Потом — всем корпусом. Полотенце держалось небрежно, один конец свисал, придерживаемый у груди рукой. Алиса смотрела в пол, дыхание было ровное, но слишком уж контролируемое, будто она сдерживала не вздох, а крик, готовый вырваться в любую секунду.

И вот её рука — та, что держала полотенце, — опустилась. Она словно забыла о нём на секунду, отвлекшись на какую-то внутреннюю, глубокую мысль. И в этот миг сползающее полотенце открыло взгляду — а заодно и моему дыханию, которое застряло где-то в районе диафрагмы, — её грудь.

Даже моя подкорка, обычно занятая лишь базовыми командами по типу «соверши глупость и побыстрее», на секунду онемела от этого зрелища.

Передо мной была не просто грудь. Это были идеальные, скульптурные холмы из бледной, почти фарфоровой кожи, увенчанные маленькими, тугими, розово-коричневыми сосочками. Они казались дико уязвимыми на фоне всей её стальной собранности.

Сама грудь была аккуратной, безупречной формы: высокая, упругая. С едва заметной, самой что ни на есть естественной асимметрией, которая только подчёркивала, что это живая плоть, а не силиконовый макет.

Алиса глубоко и размерено дышала, её грудь слегка приподнималась, и на коже у самого основания виднелись крошечные капли пота, как роса на каком-нибудь запретном, идеально ухоженном лугу.

Господи, помилуй меня грешного… Да она… она же просто анатомический идеал! Pectoralis major, безупречное крепление… — попытался было ухватиться за соломинку профессионализма мой внутренний голос, но тут же сдался. — Да хер там! Какая анатомия! Она просто божественна, и всё тут! Так и хочется вырваться из этого дурацкого шкафа и напасть на неё с целью облизать каждый из двух этих аккуратных манящих сосочков!

Член, до этого мирно почивавший после всех передряг, игнорировал сигнал тревоги от мозга и начал медленное, но неуклонное пробуждение.

Алиса, в этот момент будто очнувшись, резко дёрнула полотенце вверх, снова прикрывшись. Её секунду назад задумчивое лицо исказила гримаса — не стыда, а глубочайшего, яростного раздражения на саму себя. Она встряхнула головой, будто сбрасывая невидимые цепи, и решительно направилась к душевым. Шаги были такими твёрдыми, будто она шла не мыться, а выносить кому-то приговор. Дверь захлопнулась, и через мгновение донёсся ровный, приглушённый ропот воды.

Похоже, шоу окончено… или только началось? — пронеслась глупая мысль в голове, когда я представил, как эти счастливые капельки воды прикасаются к ее телу. — Нет, Орлов, всё, конец. Давай выбирайся, пока живой, пока она не смыла с себя позор провала на льду и не вернулась сюда, где может поймать подглядывателя и захотеть вырвать ему глаза. И всё бы ничего, не будь подглядывателем именно я.

Я выждал, считая удары сердца. Раз, два, десять… Шум воды нарастал, превращаясь в сплошной, убаюкивающий гул.

Всё. Пора валить.

Осторожно, со скрипом каждой мышцы и совести, я отодвинул дверцу и выкатился из шкафа. Огляделся. Раздевалка была пуста. Её одежда лежала на скамейке. Тот самый чёрный спортивный лифчик — хранитель чуда — лежал поверх футболки, простой и ни о чём не говорящий.

Я потянулся к двери, но взгляд снова зацепился за её уличные кроссовки, скромно стоящие у шкафчика.

Блин, а может, глянуть? По-быстрому проверить стельки? Вдруг там реально камушек роковой завалялся? — зашептал внутренний идиот. — Хотя нет, не будь кретином, Орлов, ты что, совсем охренел? Беги!

Я выскользнул в коридор. Дверь закрылась с тихим, облегчающим щелчком. Я прислонился к холодной стене, закрыл глаза. Воздух, пахнущий хлоркой, пах теперь воздухом свободы.

Фух… выбрался жив и с бесценным багажом в виде образов груди из высшей лиги. Но… никогда больше! Никогда больше не полезу туда! — поклялся я мысленно, хоть и понимал, что увиденное стоило риска, но нервы-то были не железные. — Клянусь!

Адреналин отступал, оставляя после себя сладкую, ватную усталость. Я побрёл в свой кабинет, щёлкнул замком и рухнул на стул. Массажный стол в центре, накрытый свежей простынёй, казалось, молчаливо осуждал мои похождения.

Чёрт, ну вот, я и в безопасности. Тихо. Можно подумать.

Но думалось, само собой, не о триггерных точках. А о бледной коже, капельках пота и той идеальной, упругой форме, что мелькнула перед глазами. Я мысленно нарисовал её снова: изгиб, тень под грудью, маленький, набухший сосочек…

Член тут же выразил живой, конкретный интерес, снова зашевелившись. Я сразу же отогнал образ, посмотрел на часы. И обомлел.

— Чёрт! Мне же уже пора к Татьяне!

Паника на секунду схватила за горло, а потом… отступила. Сменившись странным, тёплым ожиданием, которое начало разливаться по животу.

А чё, собственно, «чёрт»? Это же отлично! Как раз то, что доктор прописал! Напряжение зашкаливает, член — в полной боевой готовности после того стриптиза… прям идеальный момент! Ух, надеюсь, она мне отсосёт, а не только потребует своего!

Энергия вернулась вихрем. Я вскочил, подошёл к раковине, тщательно умылся с холодной водой и мылом, проверил подмышки — норм, запах пота не пробивался. Потом, пониже, быстрым, стыдливым движением проверил собственный член — тоже свежо, пахнет мылом и… надеждой на отсос. Затем последним штрихом я причесал непослушные волосы перед зеркалом и сделал вид, что они и не вихрились от страха в шкафу.

Член был напряжен, будто предвкушая, готовясь чуть что встать по стойке смирно, он прям нагло выпирал, отчётливо очерчиваясь под тканью. Я его поправил и сделал строгое деловое лицо, мол, у меня в штанах просто архитектурный изыск, не более.

— Спокойно, дружок, — пробормотал я своему непослушному органу, глядя на отражение. — Твой звёздный час настанет совсем скоро.

И в следующую минуту выпорхнул из кабинета. Дорога до обители Татьяны вдруг показалась до безобразия длинной. Я шагал быстро, почти семеня, и по пути мозг, предатель, начинал прокручивать обрывки картинок. Не Алису — её я гнал прочь. А Татьяну и её властные руки. Её губы. Я представлял, как она опускается передо мной на колени, и её взгляд полон не привычного превосходства, а… жадного, животного желания. Я видел, как она расстёгивает мои штаны, как берёт в рот, как её язык скользит…

Шаг мой тут же ускорился, и я сглотнул комок дикого предвкушения. Коридор впереди был пуст, но я на всякий случай озирался: ни Светы с её томными намёками, ни Софьи с её историями, ни, тьфу-тьфу-тьфу, Ирины.

Отлично. Просто отлично. Никого нет. И вот же впереди её дверь, за которой решалась судьба моего удовлетворения и исполнялись мои самые потаённые и неприличные желания.

Я сделал последний глубокий вдох и постучал. Голос из-за двери был ровным, без единой эмоции, как отзвук в ледяной пещере:

— Войдите.

И я вошёл, и тут же заметил, что она снова переоделась и сидела за столом в том же светлом костюме.

— Надеюсь, не опоздал, — брякнул я, стараясь звучать нейтрально, но внутри всё ещё тряслось от адреналина после шкафа.

Мой взгляд сам собой метнулся ей за спину к окну — огромное панорамное стекло выходило прямо на каток, сейчас очень кстати пустой.

Наверное, Алиса решила завершить тренировку пораньше из-за неудач на льду, а другие девушки только-только покинули каток, — подумалось мне, и я, не дожидаясь команды, щёлкнул замком на двери, и Татьяна тут же улыбнулась не хищно, а с каким-то… живейшим интересом.

— Нет, ты пришел даже быстрее, чем я думала. — она откинулась в кресле, сложив руки. — Ну что, Алексей, чем занимался этот час? Ну, помимо того, что подглядывал…

В груди что-то ёкнуло, но я сделал вид, что не понял.

— Что? Я не…

— … за девочками, — мягко перебила она. — На льду. Что ты там делал? Просто любовался или проверял, как они себя чувствуют после массажа? И… особенно Ирина.

Она смотрела на меня, и в её глазах читалось не ревность, а снисходительное, почти весёлое любопытство. Как будто она наблюдала за котёнком, который увлёкся клубком.

— Она… она просто подкатилась поблагодарить за массаж и сказала, что ей стало лучше, что она начала увереннее себя чувствовать на льду… и всё, — проговорил я, чувствуя, как звучит это до идиотизма фальшиво.

— И всё? — она приподняла бровь, губы дрогнули в усмешке. — Неужели наша маленькая хулиганка на тебя запала? — она рассмеялась, и смех был лёгким, искренним. — Не думала, что такое случится. Хотя… почему нет? Ты симпатичный парень, внимательный… И для юной горячей головы, зацикленной на своём теле, массажист — это почти что… жрец. Это даже мило. Юношеская глупость, первые наивные порывы.

Она говорила так, будто разгадала безобидную шалость. И тут до меня дошло: она и не подозревает об утреннем «событии». Для неё Ирина — просто девочка с инфантильным увлечением. Эта мысль странно успокоила и даже позабавила. Ну да, Татьяна, конечно, всё это просто глупость, и вовсе я не кончал Ирине в рот, и вовсе я не собираюсь сделать это снова…

— Ну ладно, хватит разговоров, — она встала, и её голос стал ниже, гуще. — У нас не так много времени. — она подошла ко мне вплотную. Её рука легла мне на бедро, ладонь была горячей даже через ткань. Потом двинулась чуть выше, к промежности, едва коснувшись, и снова вниз — дразнящий, едва уловимый жест. — А то я так возбуждена, — прошептала она, и в её голосе прозвучала настоящая, нетерпеливая хрипотца. — Я, если честно, и сама не могла дождаться, весь этот час думала только о твоём язычке. Вот тут… — её пальцы на мгновение прижались к промежности, и затем она бросила быстрый взгляд на окно и сказала: — Ну всё, пойдём.

Мы вошли в гардеробную. Она закрыла дверь, повернулась ко мне, и тут случилось неожиданное. Она не начала командовать. Она сделала шаг навстречу, наклонилась и… поцеловала. Но не так, как раньше — не грубо, не захватывая, а нежно. Её губы были мягкими, тёплыми, они двигались медленно, затягивая в себя.

Это был по-настоящему глубокий, почти что… сладкий поцелуй. И в то же время её рука скользнула между нами, и её пальцы обхватили мой член через ткань. Он вздрогнул, моментально налившись, и я почувствовал, как она тут же улыбнулась прямо в мои губы.

Потом она прервала поцелуй, и медленно, не теряя со мной зрительного контакта, развернулась спиной.

— Помоги мне снять лишнее, — сказала она тихо, и в её голосе была просьба, а не приказ.

Я подошёл, прижался к ней сзади, чувствуя, как мой твёрдый член упирается в упругий шёлк её юбки. Обнял за талию, прижался губами к шее, вдыхая её запах — теперь чистый, просто женский и безумно желанный. Мои руки потянулись к пуговицам её рубашки. Расстёгивал медленно, целуя каждый освобождённый участок кожи на спине — позвонок за позвонком.

Снял рубашку, аккуратно повесил на вешалку. Вернулся к юбке. Расстегнул молнию, она сдалась с тихим шуршанием. Я стал спускать юбку, прижимаясь членом к её ягодицам, теперь уже только через тонкие трусики. Она в тоже время двигала бёдрами, едва заметно растирая мой член своей задницей, и по моей спине пробежали мурашки. А когда юбка спустилась до колен, она слегка толкнула меня попкой, приподняла ногу и сама, грациозно, стянула её до конца и бросила на полку.

Теперь на ней были только белоснежные кружевные трусики и лифчик.

— Ну что? Ты готов? — спросила она, оглянувшись на меня через плечо. В её взгляде, лишённом теперь деловой холодности, плясали знакомые, горячие искорки чистого азарта.

— Да… ещё как, — прохрипел я, и голос, предатель, сломался на самой высокой ноте, выдав всё мое нетерпение и нервное возбуждение.

Она улыбнулась — губы растянулись медленно, как будто вкушая мою реакцию. Затем она отвернулась, сделала два плавных шага к низкому пуфику для обуви, стоявшему у стены, и встала на него коленями, изогнула спину отчётливой, соблазнительной дугой и упёрлась раскрытыми ладонями в стену.

— Снимай их. Мои трусики. И делай это… — она сделала крошечную, едва уловимую паузу, — своими зубками.

Боже, какой вид, — пронеслось в голове, и я пропустил мимо ушей всё, что она сказала, пока смотрел на неё в столь откровенно соблазнительной позе.

Её спина — гибкая, сильная, с проступающими под кожей мышцами. Тонкая, почти осиная талия, резко расширяющаяся к этим двум идеальным, округлым, невероятно упругим половинкам. Ягодицы были приподняты и слегка разведены в позе, которая не оставляла никаких сомнений в её намерениях.

И я медленно, будто в трансе, подошёл и опустился, уперев колено в узкое пространство между её ног, одновременно с этим влепившись лицом в её ягодицы, и от этого первого контакта с шёлком и упругой плотью под ним у меня слегка закружилась голова. Затем я отстранился совсем чуть-чуть и прикоснулся к ним только губами, целуя каждую по отдельности, чувствуя, как под тонкой тканью кружев играет живая плоть. Потом подключил ладони — сжимая, мня, ощущая под пальцами каждую мышцу, каждый мускульный пучок.

— Хватит играться, — её голос прозвучал с внезапной резкостью, хотя в нём явно читалось то же нетерпение, что гнало кровь и по моим жилам. Она вздохнула, и её бёдра слегка подались навстречу, после чего она добавила: — Переходи к делу.

Я вздохнул, собрался с мыслями и подцепил пальцами край её трусиков, нащупав тончайшее кружево.

— Я же сказала, — её голос отсек мои действия чётким, не терпящим возражений тоном. — … зубами.

А, точно, чёрт… — промелькнуло в голове смущённое осознание.

Я послушно отпустил ткань и наклонился ниже, так близко, что её запах — смесь дорогих духов, чистого пота и чего-то глубоко женского — заполнил всё моё сознание. И теперь уже вместо пальцев мои губы нашли тот же самый край трусиков прямо по центру. Я захватил его осторожно, но твёрдо зубами, тут же почувствовав на языке вкус ткани и, чуть дальше, тёплую, живую кожу, и начал стягивать.

Это было неловко, медленно и до безумия эротично. Я исполнял задачу, чувствуя, как моё горячее дыхание обжигает её кожу там, где ткань уже отошла. Мои губы то и дело касались гладкой поверхности ягодицы, и я чувствовал, как под моим лицом мелко дрожат её мышцы от напряжения и ожидания.

Чёрт… а я ведь ещё не видел её анус… и уж тем более так близко.

Наконец, ткань, подчиняясь упорству моих зубов, сползла достаточно, и я замер, выпустив кружево изо рта. Трусики спустились совсем немного, но передо мной уже открылась душещипательная картина, от которой у меня перехватило дыхание. Между идеально круглых половинок открылся соблазнительный, невероятно сочный, тёмно-розовый анус. Он казался удивительно чистым, беззащитным и… живым.

Он слегка подрагивал в такт её учащённому дыханию. Это была самая интимная, самая запретная деталь, которую я когда-либо видел.

Мой член в тесных штанах болезненно дёрнулся, будто подавая сигнал: «Вот он, Эверест, иди штурмуй».

Это… это самое красивое, что я видел в своей жизни, — пронеслось в голове с дурацкой искренностью, и мне даже стало немного стыдно за эту мысль. — Так, надо продолжать… — подумал я и продолжил, вновь прикоснувшись к ткани зубами, и через секунду благодаря одному резкому движению головы они сползли ещё ниже, упали ей на щиколотки, и тогда открылась во всей красе её киска.

Полные, чуть приоткрытые от возбуждения, влажные и блестящие половые губы, а между ними виднелась тёмная, мокрая от желания дырочка. И в этот момент её рука резко метнулась назад. Пальцы не просто коснулись, а впились мне в волосы, с силой прижав моё лицо прямо к ней. Я не успел среагировать. Мои губы и нос буквально вжались в её промежность. Губы — в мокрые, горячие, солоноватые на вкус половые губы, а нос — прямо в тот самый маленький, трепещущий анус.

Мир сузился до вкуса, запаха и ощущений. Это было сногсшибательно. Чистый, пряный, сложный и безумно возбуждающий аромат её тела смешался в моей голове в один пьянящий коктейль, от которого кружилась голова. Я уткнулся в неё лицом, словно в источник жизни, обхватил её ягодицы руками, вдавливая пальцы в упругую кожу, и начал лизать. Не просто лизать, а жадно, с остервенением, как будто это была не пизденка, а стаканчик самого вкусного мороженого в самый жаркий день моей жизни. Я не выбирал пути, я просто погрузился.

Мой язык работал быстро, жадно, почти яростно. Широкими, плоскими движениями я вылизывал её от самой задней точки влагалища вверх, к клитору, чувствуя под языком каждую складку, каждую неровность нежных, набухших губ. Потом сосредоточился на самом входе — водил кончиком языка по самому краю, по этой горячей, мокрой щели, чувствуя, как она пульсирует и слегка приоткрывается навстречу.

Я проникал внутрь, насколько мог, в эту глубину, ощущая на языке солоноватый, насыщенный вкус её возбуждения, а потом снова выходил, чтобы описать круг вокруг её клитора. Я нашёл этот маленький твёрдый бугорок и устроился вокруг него — быстрыми мелкими кругами, затем плоскими размашистыми движениями. Я дышал её запахом, упираясь носиком в киску, захлёбывался её вкусом, и каждый её сдавленный вздох, каждый непроизвольный толчок бёдрами подливали масла в огонь.

Она застонала — низко, глубоко, сдавленно, и её бёдра сами пошли мне навстречу, начав слегка, почти неосознанно раскачиваться в такт движениям моего языка. Её пальцы в моих волосах то сжимались, то ослабляли хватку, и по её спине пробегала мелкая дрожь.

А потом мой язык, будто движимый собственной любознательностью и этой опьяняющей свободой, пополз выше. Я оставил щедро вылезанную мной киску и двинулся от низа её влажных, разгорячённых губ вверх. По узкой, гладкой, как шёлк, полоске промежности, которая вела к другой тайне.

Я водил языком по этой дорожке медленно, ощущая разницу в текстуре кожи, чувствуя, как она становится тоньше, нежнее. И вот я коснулся её ануса — не нажал, не толкнул, а просто коснулся кончиком языка, без всякого нажима, просто как исследователь, нашедший новую землю.

Она вздрогнула всем телом, как от удара током — резко, всем корпусом. И издала короткий, резкий, совершенно удивлённый звук — нечто среднее между стоном и вздохом, в котором читался чистый, неподдельный шок.

— Ух… — выдохнула она, и её пальцы в моих волосах непроизвольно сжались так, что кожа на затылке заныла. — Не там, Лёшенька… не туда…

Я замер, но, как мне показалось, в её тоне не было резкого запрета. Это было скорее сомнение и растерянность, и её пальцы, всё ещё врывающиеся в мои волосы, не отпускали и не отталкивали, они, наоборот, всё ещё прижимали меня к её заднице.

И я, будто в ответ на эту нерешительность, нарочито громко, выразительно чмокнул её прямо в эту запретную точку — мягко, но звучно. Всё её тело содрогнулось, я почувствовал, как подрагивают мышцы её ягодиц, которые я всё ещё сжимал в ладонях, мня их и раздвигая.

Затем я тут же спустился обратно к её киске, будто ничего и не произошло, и возобновил отлиз с удвоенным жаром. Мой язык снова принялся исследовать её влажные, горячие складки, проникал внутрь, вылизывал, сосредотачивался на клиторе. Но теперь я «работал», уже зная о той запретной зоне чуть выше и её реакции, и это знание придавало всему процессу новую, пикантную остроту.

Боже, какая же она… вкусная. И горячая. И вся такая… живая — бессвязно крутилось в голове, пока я утопал в ощущениях. Мой член, забытый в тесных штанах, стоял каменным колом, болезненно упираясь в ткань и требуя внимания, но сейчас это было лишь фоновое неудобство. Главное происходило здесь, на кончике моего языка.

Я почувствовал, как её рука наконец отпустила мои волосы. Она убрала её, и теперь Татьяна, судя по положению тела, упёрлась одной ладонью в стену, а другой, видимо, схватилась за край пуфика для устойчивости. Её бёдра стали двигаться активнее, уже не просто раскачиваясь, а слегка подталкиваясь навстречу каждому движению моего языка. Её стоны стали громче, менее сдержанными — низкие, хриплые выдохи, которые то и дело срывались на высокую, дрожащую ноту, когда я особенно удачно попадал языком.

— Ах… — вырвалось у неё в один из таких моментов, и в этом звуке уже не было сомнения. — Ладно… — она выдохнула, и её голос сорвался на хриплый, сдавленный шёпот, полный внутренней борьбы, которую она, похоже, только что проиграла. В нём читалась и остаточная, чисто условная брезгливость к такому откровенному животному акту, и то самое жгучее, побеждающее любопытство, которое толкает на самые рискованные эксперименты. — Разрешаю тебе… подняться выше.

Она тут же подалась бёдрами назад, ещё больше открываясь, и этот жест был красноречивее любых слов. Раздвигая её ягодицы руками, я видел, как подрагивает та самая маленькая, тёмно-розовая дырочка — будто живое, испуганное, но невероятно любопытное существо. Мой член в штанах заныл отчаянной, невыносимой болью, требуя действий, но мозг был целиком захвачен другой, более сложной и интригующей задачей.

— Но… — продолжила она, и в её голосе внезапно проскользнула странная нотка — не приказа, а… подробной, почти педантичной инструкции. Как будто она сама для себя выстраивала правила этой новой, пугающей и манящей игры. — Используй пальчики. Войди в мою дырочку. Не оставляй её без внимания.

Её слова стали прямым, возбуждающе чётким руководством. Я медлил секунду, глядя на эту крошечную, идеально сформированную точку. Потом наклонился и коснулся её языком, просто коснулся кончиком, исследуя текстуру. Кожа была невероятно гладкой, тонкой и обжигающе горячей.

Она вздрогнула, и из её губ вырвался сдавленный звук, но не протеста. Я повторил — лизнул уже увереннее, не просто касаясь, а проведя плоской частью языка по самой поверхности. Потом начал лизать её анус целенаправленно: медленными, влажными кругами, словно полируя драгоценность. Сначала она замерла, будто затаив дыхание, слушая новые, незнакомые ощущения. Потом её тело начало постепенно расслабляться, а бёдра — слегка покачиваться в такт движениям моего языка.

— М-м-м… — наконец пронесла она сквозь стиснутые зубы долгий, вибрирующий звук одобрения или удивления. Её пальцы, вцепившиеся в край пуфика, сжались так, что костяшки побелели.

Только тогда, не прекращая работать языком, я подвёл к её промежности свою правую руку. Её киска была настолько мокрой, что мои пальцы скользили по ней без малейшего усилия. Я медленно, но уверенно ввёл большой палец внутрь её влагалища, чувствуя, как горячие, бархатистые внутренности мгновенно и жадно обхватили его. Одновременно с этим, подушечкой указательного пальца той же руки я нашёл её клитор — твёрдый, набухший бугорок — и начал тереть его медленными, но настойчивыми круговыми движениями.

Язык же мой в это время не просто лизал — кончик его, острый и влажный, стал настойчивее. Я водил им по всем складкам вокруг ануса, а потом, в момент, когда её стоны стали особенно громкими, едва заметно, всего на миллиметр, нажал и вошёл кончиком внутрь того самого тугого колечка.

— А-а-ах! — она вскрикнула, и всё её тело дёрнулось, но не отпрянуло — оно зависло в этом новом, шокирующем ощущении. Её дыхание перехватило, стало частым и поверхностным.

Я замер на секунду, давая ей осознать это проникновение, ощутить кончик моего языка там, где, возможно, ничего никогда не было. Потом осторожно вынул его и снова принялся лизать, но теперь уже с новой целью — не просто ласкать, а готовить, размягчать, одновременно стимулируя её пальцами внутри и там у клитора.

Её реакция была мгновенной и буйной. Внутренности её киски, где двигались мои пальцы, судорожно сжимались в такт каждому круговому движению моего указательного пальца на клиторе. Её стоны потеряли всякий остаток контроля, превратившись в сплошной, хриплый, задыхающийся поток звуков. Она сама начала активно двигать бёдрами, уже не просто поддаваясь, а настойчиво ища большего контакта с моими руками и языком, подставляясь под каждый толчок пальцев и каждый виток языка. Её ноги дрожали, а спина выгибалась всё сильнее, демонстрируя совершенную, напряжённую дугу.

Мой собственный член был готов взорваться в штанах от одного этого зрелища и этой оглушительной симфонии стонов. Я «трахал» её пальцами, растирал клитор и в то же время вылизывал её самую запретную точку, а она, вся её обычно железная власть и контроль, казалось, полностью растворились в этом животном, всепоглощающем наслаждении. Она просто отдавалась, стонала и, судя по всему, летела куда-то очень далеко от привычного ей мира.

— Всё… я больше не могу… — её голос вырвался наконец не криком, а сдавленным, хриплым, почти бессильным выдохом, в котором чувствовалась полная, безоговорочная капитуляция перед нарастающей лавиной ощущений. — Хватит… Я хочу, чтобы ты вошёл в меня. По-настоящему. Сейчас же, доставай свой член.

Да ну? Правда можно? Неужели я наконец-то её трахну? — пронеслось в голове короткой, ясной молнией.

Её слова, прозвучавшие как последний приказ перед падением крепости, отозвались немедленной электрической дрожью в моём тазу. Мои пальцы, липкие от её соков и слюны, дрожали, когда я полез под резинку штанов. Наконец я высвободил своего «дружка» — он был твёрдым, как арматура, мокрым от собственной смазки и пульсировал в моей ладони в такт бешено колотящемуся сердцу.

Пока я возился, она, практически не меняя позы — одна рука на стене, — слегка приподняла торс, и её свободная рука скользнула к лифчику — быстрым, отработанным движением. Я не видел деталей, но через секунду она протянула её назад, не оборачиваясь. И я увидел, что в её пальцах был зажат небольшой серебристый квадратик.

— Одевай. Быстрее, — бросила она через плечо, и в её тоне снова зазвучали знакомые нотки нетерпения, но теперь уже окрашенные жадным, почти отчаянным предвкушением.

Следующие секунды я провёл в нелепой битве с крошечным пакетиком. Пальцы, скользкие и непослушные, отказывались делать точные движения. Я чуть не уронил его, потом нащупал край, вскрыл, выковырял резиновое кольцо, перевернул его, пытаясь понять, где тут верх, чертыхнулся и в конце концов, стиснув зубы, кое-как накатал его на свой вздыбленный член. Получилось немного криво, но функционально — главное, он был на месте.

Пока я занимался этим фарсом, она не теряла времени. Снова плотно упёршись рукой в стену, она завела свободную руку между своих ног. Я видел, как её пальцы, быстрые и точные, нашли её клитор и принялись натирать его — не лаская, а почти яростно, будто добивая последние искры из уже горящего костра. Зрелище её согнутой спины, её ягодиц, выставленных навстречу мне, и этой скрытой, но такой откровенной работы её пальцев едва не свело меня с ума. По спине пробежала судорога, и я едва удержался, чтобы не кончить просто от этого вида, прямо в только что натянутый презерватив.

Ну всё! Я готов! Погнали!

Я придвинулся ближе с этими мыслями и взял свой «нарядный» член в руку, затем приставил его к её влагалищу. Не засовывая внутрь, а просто положил твёрдую тёплую головку к той мокрой, горячей, широко раскрытой щели. Она замерла. Её дыхание, до этого частое и шумное, на секунду остановилось, моё тоже, и в тесном пространстве гардеробной повисла звенящая тишина.

И вот в следующую секунду я начал входить.

Медленно. Невероятно медленно. Каждый миллиметр пути давался с осознанием того, как её тело, горячее и бархатистое внутри, нехотя, но верно раздвигается, принимая меня. Оно было тесным — не болезненно, а приятным объятием — обхватывающим, живым, пульсирующим.

Когда я вошёл полностью, утопившись в ней до самого основания, она издала долгий, дрожащий, срывающийся стон — «А-а-аххх…» — в котором выплеснулось всё: и нетерпение, и облегчение, и шок от полноты ощущений. Её киска обхватила меня такой плотной, влажной, невероятно тугой хваткой, что у меня перед глазами поплыли тёмные круги.

— Не вытаскивай… — прошептала она, её голос был приглушён, будто она говорила сквозь стиснутые зубы. Её колени, стоявшие на пуфике, задрожали, но её пальцы между ног не останавливались. — Не вытаскивай…

И тут я почувствовал, как она начала кончать. Это было невозможно не почувствовать. Её внутренности, и так обхватывавшие меня плотно, внезапно сжались серией быстрых, мощных, конвульсивных спазмов. Они бились вокруг моего члена, как отдельное живое сердце. Она закричала — не стон, а короткий, сдавленный крик. Всё её тело выгнулось, затрепетало, и сквозь тонкую резину презерватива я ощутил волну жара и бешеную пульсацию.

Она кончила? Я же… млять, только-только вставил! — мысль была тупой и восхищённой одновременно. — И что теперь? Уже вытаскивать? Ну уж нет!

Я схватил её за бёдра, чувствуя под пальцами горячую, влажную кожу, и начал двигаться. Сначала медленно, вынимая почти полностью и с силой входя обратно, чувствуя, как её внутренности, ещё содрогающиеся в послеконвульсивной дрожи, сжимаются вокруг меня с новой, свежей силой.

— Да! Давай… выеби меня, — её голос донёсся до меня, хриплый, разбитый, но полный новой, ненасытной жажды. Она повернула голову, и в полумраке я увидел её профиль — разгорячённый, сияющий влагой у виска. — Трахни меня… я хочу ещё…

Эти слова стали спусковым крючком. Я сорвался. Медленные, глубокие движения сменились более быстрыми, яростными, отчаянными. Я трахал её, вгоняя член на всю длину с каждым толчком. Звук наших тел — мокрый, причмокивающий — смешался с её прерывистыми стонами и моим тяжёлым, хриплым дыханием. Я смотрел на изгиб её спины, на то, как её идеальные ягодицы отскакивают от моих бёдер, и чувствовал, как контроль ускользает.

— Я… сейчас… — успел я прохрипеть, чувствуя, как всё внутри сжимается в тугой, болезненно-сладкий узел.

— В меня… кончай в меня… — простонала она в ответ.

Последний, самый сильный толчок, с которым я вогнал член в неё до предела, был наполнен неописуемым наслаждением. Одновременно с этим я вжался в её сочные пышные ягодицы пальцами и затем прижался грудью к её потной спине.

Оргазм накрыл меня не просто волной, а настоящим цунами. Я кончал, мощно ощущая каждую пульсацию, как будто выплёскивал в неё всю накопленную напряжённость и возбуждение за этот час и это странное чувство… выполненного долга. Я выплёскивал, извергался до тех пор, пока не почувствовал себя абсолютно пустым и выжатым.

Медленно, почти нехотя, я приподнялся и вытащил свой член — он был всё ещё твёрдым, чувствительным, а презерватив, отяжелевший и наполненный, забавно свисал с головки. Татьяна же тяжело дышала, её спина вздымалась, и где-то через полминуты с видимым усилием она медленно развернулась на пуфике и опустилась передо мной на колени.

Её лицо было прекрасным — распухшие губы, раскрасневшиеся щёки. Ни тени привычной маски. Она взяла презерватив у самого основания, аккуратно стянула его, ловко завязала узелком и отложила на край пуфика. Потом её руки — тёплые, нежные — обхватили мой член, и она подняла на меня глаза. Её губы растянулись в улыбке — счастливой, усталой и довольной.

— Это было… великолепно, — сказала она тихо, голос был хриплым, сломленным, и, не отводя взгляда, она наклонилась и взяла мой член в рот полностью одним размеренным движением головы.

Это не был минет в привычном смысле, это была награда, благодарность. Она сосала его жадно, со вкусом и с таким знанием дела, что у меня снова зарябило в глазах. Её губы, язык, нёбо — всё работало в идеальной гармонии. Одна её рука в этот же момент нежно перебирала мои яйца.

И вот уже через пару минут я снова, с невероятной скоростью, почувствовал знакомый, стремительный подъём внизу живота. Я был на грани, оргазм подступал, и я застонал, запустив пальцы в её тугую косу, начав накручивать её на руку. Я не мог оторвать от неё взгляда, от её губ, полирующих член.

— Я… сейчас… — произнёс я.

Она не отстранилась. Наоборот. Она приняла это, только глубже взяв его в себя, и её глаза блестели победой. И когда вторая, яростная волна оргазма вырвалась из меня, я вогнал член ей в глотку, прижал её голову к себе и начал кончать, чувствуя, как сперма выстреливает прямо внутрь её рта и горла.

Она сглотнула. Раз. Другой. Потом ещё и ещё, и вот уже, облизывая уже мягкую головку и поцеловав её напоследок, она отстранилась, тяжело дыша и вытирая губы тыльной стороной ладони. Её глаза сияли, когда она потянулась к полке и вытащила оттуда явно заготовленную заранее упаковку влажных салфеток и протянула мне. Я молча принял их и вытер член.

Потом она сама помогла мне надеть трусы и штаны, её движения были усталыми, но заботливыми. Затем она развернулась, давая мне в последний раз полюбоваться её потрясающей, покрытой испариной задницей и подхватив с пуфика завязанный презерватив, повернулась обратно, взяла мою руку и вложила в ладонь этот тёплый неудавшийся проект несостоявшегося аэродизайнера.

— Аккуратно выброси это, — прошептала она, целуя меня в щёку. — … и обязательно за пределами «Ледовой Короны». Понял? — я кивнул, сжимая в кулаке этот «трофей», и она тут же улыбнулась усталой, глубоко удовлетворённой улыбкой. — А теперь иди, мне нужно привести себя в порядок.

Я вышел из гардеробной, дверь которой тут же закрылась с тихим щелчком, а в моей голове загудело лишь одно слово, но такое, что описывало всё происшедшее: «Охуенно…», затем, недолго потоптавшись на месте и глянув на себя в зеркало, я вышел в коридор, сунув руку с «доказательствами случившегося» в карман и пошатываясь от усталости, но с дурацкой ухмылкой на лице поплёлся в сторону комнаты персонала, чувствуя себя так, будто прошёл через ураган и вышел из него целым, невредимым и… чертовски довольным этим неожиданным «аттракционом».

Мысль в голове в этот момент была проста и ясна: теперь мне определённо нужен крепкий, очень крепкий кофе.

Зрелище было настолько мирным и обыденным, что у меня в голове на секунду щёлкнуло: «Не, не туда зашёл. Это же мир нормальных людей, и мне туда нельзя, ведь я придурок с использованным презервативом в кармане».

Увидев меня, Софья широко улыбнулась.

— Лёша! О, а ты как раз вовремя. Смотри, что мне скинули! — она протянула телефон. На экране был смешной мем с котом в коньках, который с идиотским выражением морды летел куда-то вперёд. — Прям про нашу жизнь, да?

Я хрипло рассмеялся.

После всего, что было, этот глупый мем казался глотком свежего воздуха, чистого, без примесей.

— Точно. — кивнул я, а затем из меня вырвалось то, о чём я успел пожалеть. — Особенно выражение мордочки! Прям как у Алисы сегодня… ну, когда она…

— Ой, не смеши! — фыркнула Софья, забирая телефон, её глаза смеялись. — А зачем ты тут вообще? Кофе пришёл выпить?

— Кофе, да, — кивнул я, двигаясь к кофемашине, как зомби на источник тепла. — Крепкого. Очень. Чувствую, что без него просто развалюсь на молекулы.

Я открыл шкафчик, достал банку с кофе, горький аромат ударил в нос — простой, честный, ничего общего со сложными духами, которые преследовали меня весь день. Насыпал две полные ложки в отсек, больше, чем обычно.

Идеальная доза для выживания после оргазма, выданного начальнице, а также и полученного в рабочее время, — подумал я. — Должно хватить.

Закрыл, нажал кнопку. Аппарат вздохнул, завизжал и начал выдавливать струйку чёрной, густой как смола жидкости в чашку.

Пока он работал, я обернулся и прислонился к стойке, глядя на Софью. Она снова уткнулась в телефон, время от времени тихо хихикая. Свет от экрана освещал её лицо, делая его моложе, почти детским.

Я поймал себя на мысли, что просто смотрю на неё. Не как на объект, не как на клиентку. Как на человека, который сидит и смеётся над глупостями в телефоне. После всего сегодняшнего это было каким-то невероятным, почти священным действом.

Вот она, нормальность. Сиди, Орлов, и впитывай. Это как реабилитация для падших.

— Чего так смотришь? — она подняла глаза, поймав мой взгляд. — Я что, сырок на подбородке размазала?

— Нет, нет, всё в порядке, — я махнул рукой и повернулся, чтобы взять готовый кофе, приятно обжёгший пальцы. — Просто думал… ты готова к своему сеансу?

— Конечно! Я всегда готова к твоим чудо-рукам, — она ответила весело, откладывая телефон. — А ты как, готов меня расслаблять?

— Сейчас кофе допью — и буду в полной боевой готовности, — сказал я, делая первый обжигающий глоток.

Жидкость была горькой, почти едкой, но это было именно то, что нужно. Я чувствовал, как она растекается по телу, пробуждая засыпающие от перенапряжения нейроны.

Оживаю, млять, — пронеслось в голове. — Потихоньку…

Подойдя к диванчику, я опустился на свободное место рядом с ней, оставив между нами немного расстояния. Диван скрипнул под моим весом. Софья не отодвинулась, лишь слегка повернулась ко мне, поджав ноги под себя, и снова взяла телефон, листая ленту.

— Ой, смотри, ещё один! — она снова сунула мне под нос экран. На этот раз был гиф с пингвином, который неуклюже скользил по льду и падал. — Прям как я на первых тренировках!

— Да уж, — я фыркнул, отпивая кофе. — Только ты, наверное, падала куда изящнее. И без этого вот… пингвиньего достоинства.

— Ой, не говори! — она закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица. — Я тогда так много синяков набила, что мама думала, меня избивают, а не кататься учат. А я ей: «Мам, это искусство! Так надо!»

Она потянулась к столу, взяла второй сырок, развернула упаковку, откусила, а потом толкнула ко мне третий, последний.

— На, возьми. Угощаю.

— Спасибо, — сказал я, принимая вкусность.

Вот она, валюта этого нового, хорошего мира. Глазированный сырок. Курс, наверное, один к десяти к поцелуям Татьяны.

Мы сидели в удобной тишине. Я пил обжигающий кофе, ел сырок и поглядывал на Софью, которая время от времени тихо хихикала над чем-то в телефоне.

Потом она повернула экран ко мне.

— О, смотри! Это новая программа у японки, Каори Сакамото, — на экране хрупкая фигуристка в ослепительном бирюзовом костюме выписывала на льду невероятно сложную и грациозную дорожку шагов. — Какая же она… воздушная. И красивая. Тебе нравятся такие?

Я посмотрел на экран, потом на Софью.

— Ну, с профессиональной точки зрения — техника безупречная. С эстетической — да, красиво. Но как-то… слишком идеально. Как фарфоровая кукла. Боишься, сломаешь. Ну, или как минимум поставить на полку и бояться дышать рядом.

— Ага, понимаю, — кивнула она, выключая видео. — Слишком гладко, без характера. — Она откусила ещё кусочек сырка, размышляя. Потом внезапно повернулась ко мне, и в её глазах загорелся тот самый озорной, любопытный огонёк. — А вот если не про спорт… То какие девушки тебе вообще нравятся? Ну, в жизни? Вот из нас, например, кто тебе больше… Ну, как бы это… заходит?

Вот и понеслось… вот и прозвучал вопрос, которого я подсознательно ждал, избегал и боялся одновременно.

Я отпил большой глоток кофе, чтобы выиграть время. Глазурь на сырке вдруг показалась слишком сладкой, липкой.

Какие нравятся? Татьяна, которая надо мной доминирует? Ирина, которая пытается мне отсосать, но делает это смущаясь? Алиса, на которую я подглядываю, и чья боль меня завораживает, и которую я хочу разгадать? Или ты, которая просто сидит рядом и делится сырками?

Мысленный перечень был настолько абсурден, что от него кружило голову.

Надо отвечать, не отвечая. Дипломатия, Орлов. Выкручивайся.

— Соф… — я вздохнул, делая вид, что крайне озадачен. — Это как спросить у сапёра, какая мина ему симпатичнее. Все потенциально опасны, а ошибка в выборе чревата… болезненными последствиями для моего скромного существования. Или, что хуже, концом бесплатных сырков.

— Ну я же не про опасность! — она засмеялась, ткнув меня локтем в бок. — Просто… типа, внешне кто тебе больше по душе? Или по характеру? Спрашиваю чисто из любопытства.

Я сделал глубокомысленное лицо, глядя в потолок, как будто решал сложнейшую дилемму.

— Внешне… все вы, конечно, как с обложки. А по характеру… — я сделал паузу для драматизма. — Знаешь, я, наверное, больше всего ценю тех, с кем можно вот так вот просто посидеть, сырок пожевать и над мемами посмеяться. Без подвоха. Без скрытых смыслов. Просто… по-человечески.

Я посмотрел на неё. Она в ответ, и её улыбка стала немного другой — не такой озорной, более тёплой, понимающей. Она, кажется, оценила, что я не стал перечислять остальных и сравнивать. Потом её щёки слегка порозовели, и в глазах вспыхнули знакомые озорные искорки.

— Ой… — она протянула, притворно-кокетливо наклонив голову набок. — Значит, я нравлюсь? Так получается?

Я фыркнул, чувствуя, как сам краснею.

— Ну, если ты — это «спокойная обстановка, сырки и мемы», то да, безусловно. Самый мой любимый набор. Особенно сырковая часть.

— Ага, тогда давай я тебя сырками закормлю! Раз так нравится! — она засмеялась, но в её смехе не было обиды, только лёгкость. — Ладно, ладно, не буду на тебя давить. Я понимаю. Иногда и правда хочется просто… нормального общения. Без всего этого спортивного трёпа, драм и вечного соревнования.

— Вот именно, — я допил кофе до дна и поставил чашку на стол с чувством выполненного долга. Энергия, наконец, начала пробиваться сквозь слои усталости, как первый росток через асфальт. — Ну что, сырки съедены, кофе выпит, комплименты розданы. Готов подвергнуться твоим мольбам о спасении спины?

— Ага! — она вскочила с дивана с такой энергией, что я чуть не поперхнулся. Ловко собрав все обёртки в одну липкую кучку, она метнула их в урну с профессиональной точностью баскетболиста. — Веди, о великий спаситель! Моя многострадальная спина всецело в твоих волшебных, хоть и кофе-сырковых, руках.

Мы вышли в коридор. Двигаться стало легче. По пути к кабинету она шла рядом, и её плечо изредка касалось моего — не нарочно, просто так получалось.

— Так что там у тебя конкретно болит? — спросил я, возвращаясь в профессиональную колею.

— Поясница, знаешь, как будто там камень застрял. И под правой лопаткой — прямо колет, когда руку отвожу. Наверное, опять перегрузила на этих чёртовых спиралях. — она поморщилась. — О, слушай, а ты не знаешь, что с Алисой? — вдруг спросила она, понизив голос. — Я сегодня смотрела, как она катается… Она будто не здесь. Словно забыла, как это делается. И злится на себя так, что аж страшно.

Вопрос лёг точно в цель.

Я кивнул, тоже перейдя на шёпот, хотя вокруг никого не было.

— Я тоже заметил, когда с бортика смотрел. Движения нечёткие, будто она борется не со льдом, а с собственным телом. И приземляется жёстко. Думаю, у неё что-то с техникой. Или, может, с коньками.

— С коньками? — Софья нахмурилась. — Она же их сама точит, причём фанатично. Может, что-то напортачила? Блин… жалко её. Она и так всё на себя взвалила — и тренировки, и давление матери, и эту вечную гонку с Ириной.

— Да уж, — пробормотал я, и в голове снова всплыл образ из раздевалки: её бледная кожа, идеальная грудь и лицо, искажённое чистой, беспомощной яростью.

Она и правда на грани. — пронеслось в голове. — И никто, кажется, этого не видит. Кроме меня. И, может, Софьи.

Через пару минут мы дошли до кабинета. Я открыл дверь, пропустил её вперёд.

— Ну, заходи, пациент. Сейчас посмотрим на этот камень в пояснице и колющую лопатку.

Она вошла и, как всегда, без лишней суеты, начала раздеваться, повернувшись ко мне спиной, и первым делом скинула шортики, а затем оглянулась и бросила:

— А ты… не отвернешься?

— А, да-да, конечно, просто задумался, — произнес я и тут же отвернулся.

— Задумался… или засмотрелся?

— А какая разница? — спросил я, усмехаясь.

Она хихикнула и затем стянула футболку через голову и тут же, одним отработанным движением, прикрыла обнажённую грудь сложенным полотенцем, плотно прижав его к себе, и улеглась на стол на живот.

Всё было быстро, функционально и без малейшего намёка на кокетство.

— Ну, доктор, я в ваших руках, — сказала она, уткнувшись лицом в подголовник. В её голосе слышалась улыбка.

— Не доктор, — снова автоматически поправил я, наливая в ладони масло с мягким ванильным запахом. — … а ваш личный механик по мышцам. Сегодня проверяем, не отвалилось ли чего. И если отвалилось — закрепим, не беспокойся.

— Ой, только не вставь ничего лишнего, — засмеялась она, и её спина слегка задрожала. — Ой… что-то не то сказала.

И снова она засмеялась, на этот раз смущённо и как-то по-домашнему.

Вот чёрт, Софья, ну ты даёшь, — пронеслось в голове, и я почувствовал, как сам невольно ухмыляюсь в ответ на её дурацкую, нечаянную двусмысленность.

— Не волнуйся, — сказал я, и голос прозвучал теплее, чем я ожидал. — В моей мастерской строгий учёт запчастей. Ничего лишнего не пропадает и уж тем более не вставляется куда не надо.

Она фыркнула в подголовник, и её плечи снова задрожали от сдержанного смеха.

Атмосфера, уже и так лёгкая, стала совсем домашней, почти глупой. После всех сегодняшних игр на грани её простая, неуклюжая шутка была как глоток родниковой воды после крепкого виски.

Я начал с плеч, с широких, сильных трапециевидных мышц. Под пальцами они были упругими, но податливыми, без того каменного спазма, который был у Алисы.

Здесь не было войны, которую нужно было выиграть. Здесь была просто работа — хорошая, честная, почти медитативная.

Я работал глубоко, находил мелкие узелки напряжения и мягко их разминал, ощущая, как они поддаются, тают под пальцами. Она лежала совершенно расслабленно, её дыхание было ровным и глубоким, и только изредка лёгкий вздох выдавал, что я нашёл особенно капризную точку.

— Знаешь, Лёш… — её голос донёсся приглушённо, когда я спускался к лопаткам. — Я тут на днях звонила маме. Она опять про внуков завела. Мол, «тебе уже двадцать, спортивная карьера не вечна, пора о детишках думать».

Я замер на секунду, потом продолжил, водя большими пальцами вдоль внутреннего края её лопатки.

— Ну, вроде как это обычный вопрос от родителей. — задумчиво произнёс я, и после спросил. — А что ты ответила?

— А что я могла ответить? — она слегка пожала плечами под моими руками. — Что у меня в графике нет строчки «найти парня и родить чемпиона». Только лёд, тренажёрка, физио и вот… твои волшебные руки. — Она помолчала, и тишину нарушало только дыхание. — А у тебя? Родители не достают? Типа «Когда внуков уже привезешь?»

— Мы… не особо общаемся в последнее время, — сказал я, и это была полуправда, которую легче было выдать, чем полную ложь. — Но углубляться в эту тему не очень горю желанием.

— Понятно, — тихо отозвалась она, и в её тоне не было ни жалости, ни допытывания. Просто принятие. — У всех по-разному… понимаю.

Возникла неловкая пауза, и я, пользуясь этой передышкой, перешёл к пояснице, к мощным, но гибким мышцам-разгибателям. Работа здесь требовала большего давления. Я наваливался весом, чувствуя, как под пальцами медленно, с неохотой, но поддаётся глубокий зажим.

В этот момент, двигая руками вдоль её талии, чтобы захватить косые мышцы, мои пальцы по неосторожности скользнули чуть дальше и на долю секунды коснулись не упругой мышцы, а чего-то мягкого и тёплого под краем полотенца — боковой части её груди с обеих сторон.

Я мгновенно отдёрнул руку, как от огня. Сердце ёкнуло от неловкости.

Вот, млять, Орлов, сосредоточься! Это же Софья, а не поле для лапательных экспериментов!

— Извини, — буркнул я. — Нечаянно.

Она не вздрогнула, не засмеялась смущённо. Просто тихо сказала, не меняя положения:

— Да ничего, я же знаю, что ты не специально.

Её спокойствие было обезоруживающим. После постоянных игр и провокаций других её простая, человеческая реакция казалась чем-то нереальным. Я продолжил, стараясь быть аккуратнее.

— Слушай, Лёш, а… — она снова заговорила, когда я заканчивал с поясницей. — А тебе не страшно? Ну, что вот… всё это закончится? Учёба, эта подработка… И что дальше? Ты строишь планы?

Вопрос ударил точно в цель и заставил задуматься.

Что дальше? Хм…

После сегодняшнего у меня не было никакого плана. Был только всё ещё тёплый, липкий шарик в кармане и смутное, но крепнущее ощущение, что я пересёк какую-то черту, из-за которой возврата к прежней, скучной жизни уже нет.

— Страшно, — неожиданно для себя честно ответил я. — Но когда страшно, я начинаю зубрить анатомию, и пока у меня есть конспекты и вот такой вот спазм в твоей квадратной мышце поясницы, я знаю, что делать. А дальше… видно будет. Может, буду безработным массажистом с дипломом врача. Или… наоборот, диплом повешу на стену для солидности, а сам буду разминать мышцы.

— Мне бы так, — прошептала она, и в её голосе звучало одобрение. — Я вот когда страшно или волнуюсь, просто ем. Потом корить себя начинаю за лишние калории и бегу на лёд или в спортзал ещё на два часа. Замкнутый круг, в общем.

— Ну, по крайней мере, твой круг полезный. Фигуристка должна быть лёгкой, — пошутил я, заканчивая проработку поясницы.

— Ой, не напоминай… про лёгкость эту, мне бы не мешало пару грузиков скинуть.

— А как по мне… у тебя всё в порядке с количеством этих «грузиков».

— Ой, правда? — слегка смутившись, спросила она, и я, не желая отвечать, надавил сильнее. — Ай! Ладно-ладно, молчу.

Я улыбнулся, и спустя еще несколько минут работы попросил её перевернуться. Она сделала это ловко и быстро, не выпуская полотенца из рук, так что я снова увидел лишь гладкий живот, очертания рёбер и плотно прикрытую полотенцем грудь.

Никаких сюрпризов, никакого подвоха. Только доверие и простая потребность в облегчении.

— Давай поработаем с тем, что осталось, — сказал я, меняя масло на более лёгкое. — Плечи ещё ноют?

— Ещё как, — кивнула она, закрывая глаза.

Я начал с плечевого пояса. Под полотенцем её кожа была гладкой и тёплой. Мои пальцы прощупывали знакомый рельеф дельтовидных мышц, трапеций, искали узлы напряжения, оставшиеся после спиралей и вращений.

Работал основательно, но без лишнего нажима, больше растягивая и разминая, чем продавливая. Она лежала неподвижно, лишь изредка её лицо чуть морщилось, когда я находил особенно упрямую точку.

— Блин… ты прям как бульдозер, — пробормотала она, не открывая глаз, но в углу её рта дрогнула улыбка. — Просто едешь и всё ровняешь. Самый нежный бульдозер на свете.

Я улыбнулся её этой фразе и этому странному комплименту и в следующие несколько минут проработал предплечья, размял кисти, почувствовал, как под пальцами постепенно уходит дрожь хронического перенапряжения.

Все эти хваты, поддержки, броски — они оставляют след не только на льду, — заключил я и опустился ниже.

Затем попросил её слегка согнуть ноги в коленях и перешёл к пояснице и бокам. Здесь работа была глубже, но я сознательно избегал даже намёка на скольжение под полотенце.

Мои ладони скользили по её талии, прорабатывая косые мышцы живота, затем спускались к гребням подвздошных костей. Она слегка вздохнула, когда я нашёл и размял напряжённую подвздошно-поясничную мышцу — ту самую, что стягивает в узел после неудачных приземлений.

— Ой, вот именно тут… — выдохнула она, и в её голосе прозвучало облегчение.

— Знаю, — коротко ответил я, продолжая работу. — Фигуристский крест.

Последними я прошёлся по её ногам. Не стопы — это было бы слишком интимно для этой нашей странной дружбы. Но икроножные мышцы, квадрицепсы — те самые рабочие лошадки, что носят её по льду. Я разминал их длинными, плавными движениями, чувствуя под пальцами упругую, сильную плоть.

Она полностью разомлела, дыхание стало глубоким и ровным, почти сонным. Никаких стонов, никаких провокационных вздохов. Просто тихое, почти благодарное расслабление.

В эти минуты кабинет переставал быть местом власти, игры или страха. Он становился мастерской. А я — просто мастером, чинящим сложный, прекрасный и временами очень уставший механизм.

— Всё, — наконец сказал я, вытирая руки бумажным полотенцем. — Можете вставать, маэстро. Всё настроил, струны подтянул. Должно звучать чище.

Она медленно села, по-прежнему придерживая полотенце у груди. Её глаза были ясными, безмятежными, а лицо — спокойным, как у ребёнка после долгой прогулки.

— Спасибо, Лёш. Правда. Я сейчас чувствую себя… целым человеком. Не спортсменкой, не проектом мамы, не вечным должником тренеру… а просто собой. Это бесценно.

— Это и есть моя работа, — сказал я, и в этот момент это была самая чистая правда за весь день, не запятнанная властью, страхом или похотью. — Всё остальное — побочные эффекты.

Она улыбнулась этой своей лёгкой, солнечной улыбкой, оделась и на прощанье легко, по-дружески ткнула меня кулаком в плечо.

— Ты хороший. Честно. Оставайся с нами подольше. Нам тут ещё не раз мышцы напрягать и травмы зарабатывать предстоит.

— Постараюсь, — ухмыльнулся я в ответ.

Дверь закрылась за ней, и в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и гулом вентиляции. Запах ванили постепенно вытеснял все остальные — и пряный аромат Татьяны, и холодный дух Алисы. Кратковременная передышка, островок нормальности в бурном море, закончилась.

Ну всё, приехали. Сырок усвоился, доброта испарилась. Дальше — бой.

Я взглянул на часы. До прихода Алисы оставалось минут десять. И следующая схватка на очереди предстояла именно с ней. С этой молчаливой, холодной и, как я теперь знал, отчаянно сломленной Алисой.

И это… пугало больше всего.

Время, чтобы перевести дух, умыть лицо холодной водой и снова — уже в который раз — вспомнить о липком, тёплом шарике в кармане.

Он лежал там, как трофей безумия, как материальное доказательство того, что мир «Ледовой Короны» — это не только дружеские беседы и профессиональные победы. Это многослойный, опасный и безумно притягательный тортик, где каждый следующий слой оказывался острее, слаще и страшнее предыдущего.

Но отказываться от следующего куска я, кажется, уже был не в силах. Но и желудок у меня был не резиновый… Об этом забывать тоже было нельзя.

Легла на живот, положив голову на скрещенные руки. Вся её поза, каждый мускул кричали: «Работай. И не смей касаться ничего, кроме мышц. И не задавай вопросов».

Воздух в кабинете стал гуще, тяжелее. Я взял масло — лавандовое, для глубокой работы и мнимого спокойствия, которое сейчас было нужно больше мне, чем ей.

Запах спокойствия для двоих невротиков. Отличный маркетинг.

Налил в ладони, растёр, согревая. Первое прикосновение к её спине было как прикосновение к мраморной плите, которую кто-то изнутри накалил докрасна. Мышцы под тонким топом были не просто зажаты. Они были как стальные тросы после десятибалльного шторма — тугие, перекрученные, вибрирующие от внутреннего напряжения и готовые лопнуть. Особенно левая икроножная и вся пояснично-крестцовая область.

Я начал с верхней части спины, с трапеций и широчайших, давая ей — и себе — привыкнуть к контакту. Работал медленно, глубоко, наращивая давление с каждым проходом. Она не издала ни звука. Дышала ровно, слишком ровно и поверхностно, как человек, который считает вдохи и выдохи, чтобы не закричать, не выдать себя.

Интересно, она сейчас считает про себя типа: «Раз. Два. Три. Не убей массажиста. Четыре»?

Я углублялся, ища триггерные точки, те болезненные узлы, что держали всю её конструкцию в состоянии перманентной готовности к бою или к падению.

Мой внутренний монолог сменил тему, переключившись в режим «журнала наблюдений».

'Клиентка: Захарова А. Наблюдение №2 (после оценки на льду и… инцидента в раздевалке). Диагноз: ходячая бомба из мышц и подавленной ярости. Левая сторона зажата так, будто она всю жизнь носила сумку с кирпичами. Икра — бетонный столб, поясница — стальная пружина. Молчит, но по дрожи в ноге видно: внутри орёт.

Версии: 1) сломала себя, 2) сломали коньки, 3) сломала всё сразу. План: 1) продолжать разминать, как титан; 2) ТАЙНО проверить её обувь (если хватит наглости на еще одну попытку); 3) молиться, чтобы она никогда не узнала, что я видел её голой. Риски: для неё — срыв, для меня — смерть'.

Похоже, мой мозг нашёл новый способ не сойти с ума — вести клинические записи в стиле «Идиот на грани нервного срыва пытается работать».

Моя работа над её телом превратилась в молчаливую, изнурительную битву. Я был сапёром, обезвреживающим мины, а она — минным полем, которое не хотело разминироваться, будто каждая мина была частью её защиты.

Через несколько минут я нашёл эпицентр в её пояснице — глубоко под слоем мощных разгибателей, почти у самого позвоночника, засел твёрдый, как гранит, узел. Я надавил на него подушечками обоих больших пальцев, вкладывая в давление вес всего тела.

Она не дёрнулась. Не застонала. Но её дыхание на секунду остановилось, а пальцы, лежащие под подбородком, впились в собственные ладони так, что костяшки побелели.

Вот он, болевой порог. Привет, боль, мы снова встретились. Я — Алексей, твой личный мучитель-лечитель.

Я продолжил давить, вкручиваясь в боль, чувствуя, как под моими пальцами плотная ткань мышцы отчаянно сопротивляется. Я искал тот момент, когда сопротивление сломается, когда защита падёт, чтобы дать хоть какое-то облегчение.

И он наступил. Не со стоном, не с криком. С тихим, сдавленным, почти хриплым звуком, который вырвался у неё из горла помимо воли — «кхммм-аахр…». Это был звук не физической, а волевой сдачи. Звук того, как ломается перемычка, удерживающая всё внутри. В следующее мгновение мышца под моими пальцами поплыла, размягчилась, сдалась, выпустив из своих тисков тугой пучок нервов и сосудов.

Один ноль в мою пользу, леди и джентльмены. Спасибо за тишину.

Я не стал комментировать эту маленькую победу. Просто перешёл к икре. История повторилась, но здесь битва была ещё ожесточённее. Икроножная мышца была похожа на стальной канат.

Интересно, а если бы я ударил по ней, зазвенела бы?

Я работал с ней долго, меняя техники — от глубокого статического давления до медленных, разминающих движений. На пике, когда боль, должно быть, достигла предела, её нога подрагивала мелкой, неконтролируемой дрожью, и из её сжатых губ вырвался едва слышный, сдавленный выдох. Ещё один бастион пал.

Весь сеанс прошёл в полном, гнетущем молчании, нарушаемом только хрипом, скрипом стола под её весом и нашим синхронизированным, тяжёлым дыханием. Когда я наконец закончил, вытер руки и отошёл, она не вскочила сразу. Она полежала практически неподвижно ещё несколько секунд, будто осознавая новое, непривычное состояние своего тела — состояние без той острой, сковывающей боли.

Потом медленно, с видимым усилием, как будто поднимая неподъёмный груз, она поднялась и села на край стола. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени усталости, но взгляд… взгляд был чистым, проясневшим. В нём не было благодарности в привычном, эмоциональном смысле.

Было признание. Факта. Компетенции. Её глаза, холодные и ясные, смотрели на меня, и в них читалось: «Ты сделал то, что было нужно. Ты справился».

Словно я только что успешно починил сложный механизм, а не лапал девушку. Хотя технически… да, именно этим я и занимался.

Она медленно села на краешек стола, всё ещё не глядя на меня, словно прислушиваясь к своему телу. Потом кивнула, коротко и чётко, будто ставя точку в отчёте.

— Спасибо.

Одно слово. Сухое, но полновесное. Для неё это было больше, чем пространная благодарность. Это был очередной знак: «Я признаю твою работу». Она не стала ждать ответа, быстро оделась, натянула кроссовки и вышла, прикрыв за собой дверь без единого лишнего звука.

После Алисы остался лишь лёгкий шлейф лавандового масла и тот особый, стерильный холод, что бывает в операционной после сложной, но успешной операции.

И тишина. Благословенная, пустая тишина.

Я закрыл глаза, чувствуя странную, глубокую опустошённость, смешанную с тихой профессиональной гордостью.

С Алисой я не «работал», я проводил операцию. Без скальпеля, под местной анестезией из собственного упрямства и молчания. И, кажется, операция прошла успешно. Эта мысль грела изнутри сильнее, чем любая пошлая фантазия или животное удовлетворение после Татьяны. Ну… почти сильнее. Ладно, гордость гордостью, но оргазм всё-таки приятнее. Но не намного.

И тут, прежде чем я успел перевести дух и вспомнить о презервативе в кармане, дверь снова распахнулась. Без стука, с таким размахом, что она ударилась об ограничитель, зазвенев стеклом. В кабинет, словно ураган, ворвалась Ирина.

Но ураганы хоть и разрушительны, но следуют хоть каким-то законам физики, а Ирина влетела как воплощённый хаос, одетый в спортивку и крошечные шорты, которые делали заявление громче, чем мегафон.

Её рыжие волосы были растрёпаны, щёки горели румянцем, а в зелёных глазах плясали огоньки, в которых смешались озорство, наглая уверенность и… смутное, детское смущение.

— Ну что, Лёш! — возгласила она, захлопывая дверь с такой силой, что вздрогнул шкафчик с маслами. — Я готова к… оздоровительным процедурам! — она сделала ударение на последнем слове, и её губы растянулись в хитрой, многообещающей улыбке.

Оздоровительным… Ну да, конечно.

После ледяной тишины Алисы её энергия была как удар током, отчего я вздрогнул, но тут же собрался, надев маску усталого профессионала.

Акт второй, сцена «После льда и боли». Главная роль — я. На вторых ролях — мой член, который уже и сам без меня понимает, что от него хотят.

— Вижу, что готова, — пробормотал я, делая вид, что проверяю остаток лавандового масла. — Ложись.

— Ложиться? — Она не сдвинулась к столу, вместо этого сделала два быстрых шага ко мне, сократив расстояние до нуля. Её рука легла мне на грудь, пальцы слегка вцепились в ткань футболки. — А мы… мы снова начнём с массажа или перейдём сразу к самому главному и интересному?

Она произнесла это с такой игривой наглостью, что у меня перехватило дыхание. Её зелёные глаза сверкали в полумраке кабинета, а губы были так близко, что я чувствовал её тёплое, сладковатое дыхание.

Прежде чем я успел что-то ответить — да и что, собственно, мог ответить? — она встала на цыпочки и прижалась губами к моим.

Это был не поцелуй, а заявление о намерениях. Быстрый, влажный, настойчивый. Одновременно с этим её вторая рука опустилась ниже и безошибочно нащупала твердеющий под тканью рельеф.

Вот чёрт, а она прям очень настырная и решительная! Совсем не любит ждать, ну просто совершенно нетерпеливая! И у меня такое ощущение, что из нее вскоре самая настоящая Татьяна вырастет! Ну и, судя по всему, сегодня у меня нет права на передышку.

Её губы были мягкими, чуть липкими от бальзама со вкусом клубники — неожиданно детская деталь для девушки, которая в этот момент пыталась уговорить меня на немедленный секс в рабочем кабинете. Но именно этот сладкий привкус и стал последней каплей, которая заставила мой мозг, погрязший в похоти и разврате, на секунду перезагрузиться.

Нет, стоп. Так нельзя. Точнее, можно, но тогда я окончательно превращусь в биоробота для удовлетворения чужих капризов. Или в хуев автомат, который выдаёт оргазмы по первому требованию. А у меня ещё остались крохи самоуважения. Или иллюзия, что они есть.

Я резко разжал объятия и отстранился на полшага, заставив её пошатнуться. Удивление в её зелёных глазах сменилось обидой, а потом — азартным интересом.

О, она думает, это такая игра? Ну что ж, пусть думает.

— Погоди-ка, — сказал я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидал, с нотками той же властности, что я слышал раньше только от Татьяны. Интересно, это заразно? — Сначала работа. Мой профессиональный долг — как зудящая совесть. Не выполню — всю смену чесаться буду. И твои перегруженные связки на утро спасибо не скажут. Будешь ходить, как робот из дешёвого фильма.

— Ой, да брось, Лёш! — она надула губки в преувеличенной думе, но в её взгляде промелькнуло не раздражение, а живое любопытство. Её явно заводила эта небольшая борьба. — Работу всегда можно отложить. А вот настрой… Он есть прямо сейчас!

— Настроение подождёт, — парировал я, чувствуя странный прилив уверенности. Может, это был эффект от успешной «операции» на Алисе. Или просто организм, доведённый до предела, выдал последние резервы упрямства. — Я серьёзно. На стол. На живот. Сейчас. — Я указал на массажный стол пальцем, и в жесте было что-то от начальственного приказа, от чего у меня самого ёкнуло внутри.

Блин, Орлов, да ты садист-самозванец просто!

Ирина закатила глаза так театрально, что, кажется, увидела собственный затылок. И с преувеличенно-скорбным вздохом, будто её вели на казнь, она повернулась к столу. Потом оглянулась через плечо, и в её взгляде вспыхнула та самая озорная искорка. Всё её тело изогнулось в дугу, демонстрируя каждый изгиб, каждую мышцу.

Быстрыми, отточенными движениями она скинула крошечные шорты, потом, не торопясь, стянула топ через голову. Одежда взлетела и мягко шлёпнулась на стул. На ней остались лишь вызывающе-красные кружевные трусики и лифчик того же фасона, который скорее подчёркивал, чем скрывал её упругую грудь.

Она улеглась на живот, закинув голову набок, и её рыжие волосы рассыпались по белой простыне водопадом огненных прядей. «Ну, делай свою работу, садист. И побыстрее… Я хочу сладенького», — будто говорила её поза, вся её расслабленная, но нарочито выставляющая напоказ ягодицы фигура.

Ну что ж, играем, — подумал я, чувствуя, как возбуждение, отодвинутое волей, возвращается, но теперь оно стало другим — более острым, осознанным.

Я взял масло — цитрусовое, но теперь оно пахло не просто опасностью, а вызовом, возможностью дирижировать этой бурей.

Налил в ладони, растёр, согревая, и начал с её ног. Икры были упругими, сильными, прохладными от напряжения и пота после тренировки на льду, будто она тренировалась до последнего, а потом сразу прибежала ко мне.

Я взял её правую ступню в руки, и Ирина тут же вздрогнула от неожиданности. Возможно, от удивления, ведь, наверное, никто с такой почтительностью к её ногам не относился.

Я размял каждый палец, продавил свод стопы, чувствуя, как она поначалу зажимается, а потом постепенно тает, издавая тихий, почти кошачий звук удовольствия. Потом поднялся выше, к икрам.

Работал основательно, глубоко, продавливая и разминая каждую мышцу, каждый пучок. Под пальцами постепенно появлялось живое тепло, напряжённая холодная сталь мышц превращалась в податливую тёплую плоть. Она сначала ёрзала, потом затихла, издавая лишь тихие одобрительные вздохи, когда я находил особенно упрямый узел.

Когда я закончил с правой ногой и перешёл к левой, она уже лежала полностью расслабленная. Закончив, я не удержался — легко, почти невзначай, шлёпнул её по округлой, идеальной ягодице, обтянутой кружевом. Звук был звонким, сочным.

Она вздрогнула, как от укуса, и фыркнула, приподняв голову.

— Эй! Это что, часть терапии? — спросила она, но в голосе не было обиды, только игривое негодование.

— Стимуляция кровообращения, — невозмутимо соврал я. — Наукой доказано.

— Ну что, — сказала она, пытаясь перевернуться, её глаза блестели. — С ногами покончили? Начинаем самое интересное?

— Не-а, — ответил я, кладя ладони на её поясницу. — Не будем торопиться.

Мне, чёрт побери, начинало нравиться это чувство — заставлять её ждать. Нравилось видеть, как её нетерпение борется с нарастающим, глубинным удовольствием от массажа. Это была крохотная, но сладкая крупица власти в мире, где я был в основном игрушкой. Я навалился на её спину, прорабатывая длинные мышцы, чувствуя, как подо мной она изгибается, как струна.

Массаж спины превратился для неё в испытание на прочность и для меня — в упражнение по сдерживанию. Каждый раз, когда её рука пыталась украдкой скользнуть назад, чтобы найти и погладить мой уже снова набухший член сквозь ткань штанов, я ловил её за запястье. Не грубо, а мягко, но неумолимо возвращал на место.

— Руки на стол, пациентка, — говорил я с фальшивой строгостью. — Не мешайте процессу исцеления.

— Да ты просто тиран! — ворчала она, но не особо сопротивлялась, и в её ворчании сквозила не злость, а скорее азарт, радость от этой глупой, эротичной борьбы. В голове пронеслась дурацкая мысль: «Прячу морковку от вора-кролика. А кролик — рыжий, голодный и чертовски милый в своей наглости».

Я проработал всю спину, плечи, шею. К концу она лежала, издавая тихие, блаженные стоны, полностью отдавшаяся ощущениям. Её кожа под моими ладонями стала горячей, гладкой, как шёлк, и влажной от масла и лёгкого пота.

— Всё, — наконец сказал я, вытирая руки бумажным полотенцем. Голос был хриплым от напряжения. — Переворачивайся.

Она перевернулась медленно, лениво, как кот на солнышке. Теперь она лежала на спине, и всё её тело было передо мной как на ладони. Кружево на бёдрах и груди казалось вызывающе хрупким на фоне её сильного, спортивного тела. Но тон изменился. Энергия противостояния, игривой борьбы уступила место чему-то другому — густому, томному, полному ожидания.

Я налил в ладони свежего масла, но теперь движения мои были иными. Я начал с её плеч, но это уже не был глубокий разминающий массаж. Это было медленное, чувственное скольжение. Кончиками пальцев я описывал круги на её коже, чуть касаясь, едва нажимая.

Мои большие пальцы проделали путь от ключиц к основанию её горла, заставив её сглотнуть, а затем спустились вниз, к груди. Ладони скользили по бокам, останавливаясь в сантиметре от нижнего края лифчика, ощущая под собой рёбра, упругость мышц, горячую кожу.

Я массировал её живот — плоский, с чёткими линиями пресса — мягкими, плавными движениями по часовой стрелке, чувствуя, как под пальцами дрожит каждый мускул. Спустился к бёдрам, к кружевным трусикам, и водил пальцами по самой кромке ткани, по линии таза, чувствуя, как её бёдра непроизвольно подаются навстречу.

Она лежала с закрытыми глазами, губы полуоткрыты, дыхание глубокое и неровное. Иногда она издавала тихий, сдавленный звук, когда мои пальцы находили особенно чувствительное место. Она полностью отдавалась этому новому, гипнотическому ритму, этому сладкому, растянутому во времени предвкушению.

Когда я, закончив этот странный, эротичный ритуал, отошёл к изголовью, чтобы убрать флакон с маслом, я сам был на грани. Возбуждение било во мне пульсирующими волнами, кровь гудела в ушах. Моё состояние было невозможно скрыть — штаны откровенно выпирали, образуя неприличную, чёткую выпуклость. Ирина лежала неподвижно, но её грудь высоко вздымалась.

Потом она медленно запрокинула голову, откинув рыжие волосы назад, чтобы посмотреть на меня. Её взгляд, томный и затуманенный, упал на мой пах. Он задержался там на секунду, две, а затем скользнул вверх, к моему лицу. И её губы — влажные, слегка распухшие — растянулись в медленной, понимающей, бесконечно соблазнительной улыбке. Она не сказала ни слова. Но в этой улыбке было всё: и признание, и вызов, и готовность.

И тут в мою перегретую голову ударила идея — безумная, наглая, животная и оттого идеально подходящая для этого дня.

А может, достать член и вставить… просто трахнуть её ротик прямо сейчас? Вот так, пока она лежит?

Без лишних слов, даже без мыслей, я сделал шаг вперёд, чтобы мои бёдра оказались на уровне её лица. Мой член в тесных штанах оказался в сантиметрах от её приоткрытых губ. Я видел, как в её прищуренных глазах вспыхивает не удивление, не протест, а тот самый азартный, жадный, знакомый огонёк.

И она не отпрянула. Наоборот. Её улыбка стала ещё шире, ещё более вызывающей. И она медленно, будто пробуя на вкус воздух, приоткрыла рот чуть шире, и кончик её розового языка скользнул по губе в немом, но кричаще откровенном приглашении.

Млять! Да она же не просто не против, она этого хочет!

Руки у меня слегка дрожали, когда я отдёргивал край штанов, но пальцы слушались. Это была дрожь не слабости, а дикого, концентрированного напряжения, сжатой в кулак воли. Я освободил своего уже твёрдого, болезненно напружинившегося «дружка» — он вырвался на свободу горячим, тяжёлым, будто налитым расплавленным металлом желания. Кожа натянулась до предела, и каждая пульсирующая вена отзывалась гулом в крови.

Аккуратно, почти с благоговением, я приставил головку к её влажным, приоткрытым губам — таким же липким от клубничного бальзама. Они тут же обхватили его, тёплые и податливые, и я почувствовал первое, исследующее прикосновение её языка — шершавого кончика, который лизнул чувствительную уздечку.

От этого электрического касания всё тело дёрнулось. Тогда я медленно, давая ей привыкнуть, начал входить глубже. Голова плыла от ощущений: гладкое, горячее нёбо, упругие валики щёк, каждый миллиметр её похотливого язычка, который тут же принялся работать у основания, вибрируя и обжигая.

Дальше было нечто среднее между абсолютной властью и полной одержимостью. Я стоял над ней, держась одной рукой за край стола, а другой придерживая её подбородок, вводил член ей в рот, задавая ритм. Сначала медленно, почти нежно, наблюдая, как её щёки втягиваются, а глаза становятся влажными от непривычного растяжения.

Затем — глубже, увереннее, чувствуя, как её глотка сжимается в спазматическом, но покорном рефлексе. Она принимала член полностью, без единого звука протеста, лишь слёзы выступили на ресницах от усилия. И она смотрела на меня снизу вверх — этот взгляд сквозь слёзы, полный вызова, животного восторга и полной капитуляции, сводил с ума сильнее любого стона.

Моя рука, жаждущая прикосновений, потянулась к ней. Я скользнул пальцами под хрупкие чашечки её лифчика, нашёл тёплую, упругую плоть. Грудь была полной, с большими алыми сосками, уже затвердевшими от возбуждения камешками. Я накрыл её ладонью, сжал, чувствуя, как под пальцами напрягается и пульсирует вся грудь, как сосок впивается мне в ладонь. Она издала глухой, сдавленный стон прямо вокруг моего члена, и вибрация от этого звука прокатилась по мне волной, от макушки до пяток.

Вот чёрт, а она и правда вся в этом! И глаза, и тело, и этот стон — всё кричит о том, что ей нравится. Она не просто терпит, а получает свой кайф.

Тут я заметил движение её руки. Пока я трахал её в рот, а другой рукой мял грудь, её собственная ладонь скользнула по животу, прошелестела по кружеву трусиков и нырнула под него. Я видел, как напряглись мышцы её пресса, как пальцы закопошились в рыжей, влажной щетине, искали свой собственный источник жара.

Этот жест самостимуляции, такой интимный и откровенный, пока она принимала член, был порочнее любого порно. Он показывал, что она полностью в процессе, что её заводит не только мой член во рту, но и всё это унизительно-властное действо.

Пока она потирала свой клитор быстрыми, жадными движениями, и её бёдра слегка подрагивали на столе, я выпрямился, осторожно обхватил её подбородок и макушку и уже не сдерживаясь ускорил ритм. Он стал яростным, и в этот же момент её пальцы под трусиками задвигались быстрее.

Я трахал её в рот, глубоко заходя в глотку, чувствуя, как её губы растягиваются, слюна стекает по моему стволу. Я смотрел в её слезящиеся, но сияющие глаза, видел, как её щёки втягиваются с каждым моим толчком, и это зрелище было мощнее любого наркотика.

Контроль начал ускользать. Волна удовольствия копилась где-то в глубине живота, тяжёлая, неотвратимая, как оползень. Я ускорился до предела, глубже вгоняя себя в её принимающую, работающую глотку, и с хриплым, диким стоном, который вырвался из самой глотки, кончил.

Оргазм выплеснулся сокрушительно, пульсирующими толчками, выворачивающими наизнанку. Я вогнал член в неё до самого основания, чувствуя, как сперма выстреливает прямо в горло горячими, липкими струями. Она сглотнула, раз, другой, её горло работало конвульсивно, адаптируясь, и она не пыталась отстраниться — лишь её веки дрогнули, а пальцы, впившиеся в простыню, замерли.

Когда последняя судорога отпустила меня, я медленно, почти нежно, вытащил мокрый, чувствительный член из её рта. Он блестел на свету, обтекаемый её слюной и моей спермой. Затем провёл головкой по её распухшим, влажным губам, оставляя блестящий след, будто ставя печать. Она автоматически облизнулась, поймав каплю с уголка рта, и тут же слегка закашлялась — тихо, и сдавленно.

— Тсс, нормально, — пробормотал я хрипло, проводя большим пальцем по её щеке и снова вставляя член. — Всё в порядке.

Потом, когда пульсации стихли, оставив после себя сладкую, разливающуюся по телу пустоту, она окончательно отпустила напряжение в челюсти. Я снова вытащил член, и она, уже сознательно, облизнула губы, смахивая белую каплю с уголка рта тыльной стороной руки. Движение было одновременно пошлым и удивительно человечным.

— Ого… — выдохнула она, её голос был хриплым, сорванным, словно после долгого крика. А взгляд, сияющий влагой, усталостью и чистой, дикой гордостью, встретился с моим. — Не думала, что ты вот так… — она снова кашлянула, сглотнув, и её щёки покраснели уже не от возбуждения, а от легкого смущения. — И я… что у меня получится так глубоко. О-о-ох…

Мы стояли так несколько секунд, прерывисто дыша. Воздух в кабинете был густым, как сироп, — смесь запахов секса, цитрусового масла, её духов и чего-то нового, своего, нашего. Потом она оттолкнула меня легонько, больше для виду, и сползла, чтобы сесть на краешек стола.

Её ноги свесились, всё ещё дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью после пережитого напряжения. Она сидела, полуголая, с растрёпанными волосами и размазанной по щеке слезой, и выглядела при этом не разбитой, а… торжествующей.

— Боже… — она тяжело дышала, её грудь, освобождённая из лифчика, высоко вздымалась, соски были тёмно-алыми, влажными от моих поцелуев. — Теперь я… я хочу так же.

Я, ещё не до конца придя в себя, с трудом перевёл дух. В голове гудело, тело было тяжёлым и удовлетворённым, но где-то в глубине уже шевелилось новое, тлеющее любопытство.

— Так же — это как?

— Как ты только что. Но на мне, — сказала она, и в её голосе не было просьбы, не было кокетства. Это был ультиматум. Чёткий, ясный, без вариантов.

Она раздвинула ноги шире и властным жестом подозвала меня к себе. Я подошёл, встал между её колен. Сначала просто смотрел на неё — растрёпанную, липкую от слюны и пота, с сияющими, требовательными глазами. Потом наклонился и приник губами к её шее, к тому месту, где пульс бился частой, горячей дробью.

Она закинула голову назад с длинным, томным стоном, обнажив горло. Мои губы скользили по её влажной, солоноватой коже к ключице, а руки тем временем нашли хитрую застёжку её лифчика.

Лёгкий, решающий щелчок — и последняя преграда сдалась.

Я стянул его с неё, и её грудь полностью выплеснулась наружу. Я взял одну грудь в ладонь, накрыв её, и почувствовал, как твёрдый, набухший сосок упирается точно в центр моей руки. А губами приник к другой, взяв сосок в рот целиком. Я сосал его жадно, покусывая, закручивая языком, а она выгибалась на столе дугой, её пальцы впились в мои волосы, то притягивая, то слегка отталкивая.

Потом я опустился ниже. Мои губы оставили мокрый след на её плоском, упругом животе. Я провёл языком по каждой чёткой линии пресса, чувствуя, как её мускулы вздрагивают и играют под моими губами, как кожа покрывается пупырышками.

Я целовал её, дышал её запахом — смесью её тела, цитрусового масла и чего-то глубокого, пряного, только её. И наконец я опустился перед ней на колени, чувствуя холод пола сквозь ткань штанов. Мои пальцы зацепились за тонкую, уже влажную полоску её кружевных трусиков. Я потянул их вбок, и теперь передо мной была она — вся.

Запах ударил в нос с новой, ошеломляющей силой — густой, животный, безумно возбуждающий, без каких-либо преград. Я тут же прижался лицом к её горячей, влажной киске, зажмурился и сначала просто дышал этим наркотическим ароматом, целуя внутреннюю поверхность её дрожащих бёдер, чувствуя под губами шелковистую кожу и напряжённые мышцы.

Потом провёл языком снизу вверх, по всей её щели, от самого низа до верха, найдя набухший, твёрдый, как спелая ягода, бугорок клитора. Она вздрогнула всем телом и издала глухой, сдавленный стон, её пальцы впились в край стола так, что побелели костяшки.

И я начал лизать её медленно, внимательно, как гурман, изучая вкус и реакцию каждой складочки, каждой неровности. Потом быстрее, сосредоточившись на клиторе, водя по нему жёстким, плоским кончиком языка быстрыми короткими движениями, а потом охватывая его губами и посасывая, слегка пощипывая зубами.

Она застонала, её бёдра подскакивали, пытаясь поймать нужный ритм, и она теряла остатки контроля, её дыхание стало сбивчивым, прерывистым. Я чувствовал, как она вся напрягается, как волна удовольствия где-то в её глубине нарастает.

И в этот самый момент, когда её начало трясти от нарастающего оргазма, она резко сползла со стола и накрыла мое лицо своей промежностью, затем её сильные руки схватили меня за плечи и потянули вниз, на прохладный твёрдый пол.

— Ложись. Здесь. Моя очередь быть грубой, — прохрипела она, и в её голосе звучала нетерпеливая, хищная решимость.

Я послушно лёг на спину. Пол был холодным, но контраст с пылающим телом только подстёгивал. Ирина, стоя на коленях, секунду смотрела на меня сверху вниз, как хищница на добычу, её глаза горели знакомым азартным огнём. Потом, не говоря ни слова, она развернулась ко мне задом и нависла надо моим лицом.

Запах стал ещё острее, прямее, без прикрас — чистый, влажный, пьянящий секс.

— Держись, — только и сказала она, и в этом было обещание и предупреждение одновременно. И опустилась, усаживаясь мне прямо на лицо, всем своим весом, всей своей горячей, мокрой киской.

Мир сузился до тёмно-розового, разбухшего от возбуждения кружева, давящего тепла и одуряющего, пряного аромата. Я не видел ничего, кроме смутного очертания её бёдер над собой и белого потолка за ними. Но ощущений было на целую вселенную. Сначала просто тяжесть, тепло, податливость.

Потом, инстинктивно, я поднял голову, прижался лицом сильнее, нашёл сквозь тонкую, промокшую насквозь ткань трусиков горячую, пульсирующую щель. Моё дыхание стало её дыханием — влажным, горячим, отдающимся эхом в этом замкнутом, тесном пространстве.

Я начал водить языком вверх-вниз, стирая границу между кружевом и кожей, чувствуя, как ткань тут же пропитывается насквозь, становясь ещё горячее, ещё более липкой. Она застонала — низко, глубоко, прямо над моим ухом — и начала двигаться. Сначала осторожно, едва заметно покачивая бёдрами, растирая свою киску о мой рот и нос.

Я слышал каждый шорох, каждый влажный звук. Потом смелее, размашистее, находя свой ритм, и я подстроился под него.

— Да… вот так… — выдохнула она где-то надо мной, её голос дрожал от нарастающего напряжения.

Чёрт, она и правда на коне. Буквально. И ей это нравится больше, чем просто лежать. Контроль, даже в таком виде… даёт ей кайф.

Я помогал ей, как мог. Мои руки обхватили её бёдра, чувствуя под пальцами упругие, сильные мускулы, напрягающиеся и расслабляющиеся в такт её движениям. Я водил языком, стараясь покрыть как можно больше площади, находил бугорок клитора даже сквозь ткань и сосредотачивался на нём, водя по нему быстрыми, плоскими движениями, а потом зажимая его губами и посасывая.

Она завелась. Её движения стали резче, порывистее. Она уже не просто покачивалась, а двигалась в чётком, жадно-настойчивом ритме, вжимаясь в моё лицо всё сильнее. Я чувствовал, как её трусики промокли насквозь, как влага проступает сквозь кружево и смешивается с моей слюной. Мои пальцы впились в её ягодицы, помогая, направляя, и она отозвалась на это тихим, одобрительным вскриком.

И тут её рука, которая до этого лежала на моём бедре, потянулась ко мне. Я почувствовал, как её пальцы нащупывают мой живот, скользят ниже, и в следующее мгновение её горячая, цепкая ладонь обхватила мой член. Он, оказывается, уже снова стоял колом, будто и не было недавней разрядки.

От её прикосновения он дёрнулся, будто от удара током, и затем она потянула его к себе, и я почувствовал, как её тело над моим лицом изгибается, меняет угол. Потом — влажное, тёплое, невероятно жадное прикосновение её губ к головке. Она взяла его в рот. Сначала неглубоко, просто обсасывая, играя языком, и от этих ловких, уверенных движений по спине побежали мурашки.

Я не мог видеть, только чувствовать: каждое движение её языка, каждое всасывание её щёк, каждый мелкий, похотливый звук, который она издавала.

Боже… она сосёт так, будто это её последний шанс что-то получить. С таким азартом, с такой жадной отдачей…

Так мы и оказались в этом диком, самодеятельном, абсолютно неудобном, но невероятно возбуждающем 69. Я был полностью поглощён ею — её вкусом, её стонами, вибрациями её тела под моими ладонями и губами. Я вылизывал её уже без всякой преграды, и мой язык через мгновение наконец коснулся голой, горячей, невероятно мокрой дырочки. Я водил им по всем складкам, нырял внутрь, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг кончика языка, а потом возвращался к клитору, который теперь пульсировал, как отдельное живое сердце.

И она сосала член с новой, обретённой уверенностью, с каким-то озорным, спортивным азартом. Её рот работал без устали, глубоко заглатывая, потом отпуская почти полностью, чтобы снова принять, играя языком у основания. Казалось, мы оба пытались друг друга переиграть в этой немой, взаимной гонке за удовольствием. Я стонал прямо в неё, мои звуки заглушались её вагиной, и это только добавляло порочности происходящему.

Кончила она первой. Это было неожиданно и неизбежно.

Сначала её движения стали хаотичными, сбивчивыми. Её бёдра задёргались в беспорядочном, судорожном ритме. Она на секунду выпустила мой член изо рта, чтобы выдохнуть сдавленное, хриплое: «Я… я сейчас…» — и не договорила. Её тело вдруг сжалось в тугой, трясущийся комок и обрушилось на моё лицо всей своей тяжестью. С тихим, сдавленным, почти рыдающим криком она вжалась в меня, вдавила мой рот и нос в свою киску так, что на секунду стало нечем дышать.

И тут её внутренности сжались вокруг моего языка настоящей, мощной, неконтролируемой серией спазмов. Это было как серия маленьких, влажных, горячих взрывов. Я почувствовал на языке новую волну — уже не смазки, а самого оргазма, чистый, концентрированный, солоновато-сладкий и бесконечно интимный вкус её кульминации. Я пил её, захлёбываясь этим нектаром, чувствуя, как её ноги дёргаются в конвульсиях у моих плеч, как всё её тело бьётся в мелкой дрожи.

Она просто лежала на мне, тяжело, прерывисто дыша, издавая тихие, бессвязные звуки, и её пальцы беспомощно скользили по моему животу. Постепенно спазмы стихли, дрожь улеглась. Она обмякла, превратившись в тёплую, тяжёлую, бесконечно расслабленную массу. Потом, с тихим стоном, она перекатилась с моего лица на бок, на холодный пол рядом со мной.

Я лежал на спине, глядя в потолок. Воздух, пахнущий теперь только нами, снова заполнил лёгкие. Член стоял колом, налитый кровью и всё ещё жаждущий, но в голове не было ни разочарования, ни досады. Напротив. Была странная, густая, тёплая пустота и это новое, необъяснимое чувство… товарищества по разврату. Нежная, почти дружеская близость после совместно пережитого животного, немного дурацкого, но честного безумия.

Вот так, оказывается, можно. Без гипнотизирующей власти Татьяны, без боли и тайн Алисы. Просто… взаимный, весёлый, очень человечный беспредел. Как у нормальных, немного озабоченных людей. Ну, почти.

— Блин, — выдохнула Ирина, лёжа рядом, её голос был хриплым, разбитым, но довольным. — А я… я не успела… тебя.

— Да и ладно, — хрипло сказал я, и в моём голосе прозвучала неподдельная, усталая улыбка, которой я сам не ожидал. — Кармический долг, значит, остался. На следующий сеанс переносится… с процентами.

Она фыркнула слабым, довольным звуком и ткнула меня локтем в бок, уже без сил.

— Жадный.

— А то, — легко согласился я, ловя её локоть и слегка прижимая её руку к своему боку.

Я уже начал потихоньку погружаться в эту благодушную, пост-оргазменную расслабленность, как вдруг почувствовал движение рядом. Ирина, будто черпая энергию из какого-то неистощимого внутреннего источника, приподнялась на локте. Её рыжие пряди упали мне на грудь, а затем я почувствовал тёплое, влажное прикосновение её губ к моему соску. Она взяла его в рот, нежно посасывая, кончиком языка водя по самому чувствительному краю.

— М-м-м… — прозвучало прямо у моего уха, и по моей спине побежали знакомые мурашки.

Одновременно её рука, которая только что безвольно лежала, ожила и скользнула вниз. Пальцы нашли мой член — уставший, но отзывчивый — и обхватили его у основания. Она начала медленно, лениво дрочить, её движения были неопытными, но удивительно приятными в своей небрежной непосредственности.

Ах ты ж, хитрюга рыжая, — пронеслось в голове, уже тонущей в сладкой тяжести. — Похоже, она решила, что никаких переносов не будет и что долг нужно выплачивать здесь и сейчас! И, чёрт побери, у неё есть все шансы добиться своего!

Мы лежали так ещё несколько минут в ленивой, размягчённой тишине, теперь уже нарушаемой лишь нашим дыханием и тихими, влажными звуками её ласк.

Сердца, только-только успокоившиеся, теперь снова начинали биться чаще, и понимание кристальной ясности — что этот день ещё далеко не закончен — висело в воздухе уже не мыслью, а почти осязаемой реальностью.

Где-то там, за дверью, в своём кабинете, в окружении запаха дорогих духов и абсолютной власти, вероятно, ждала своей очереди Татьяна Викторовна, но эта мысль уже не вызывала прежнего, сковывающего ужаса. Сейчас она казалась просто… следующим уровнем.

Новым, более сложным раундом в этой безумной, пошлой, опасной и бесконечно увлекательной игре под названием «Ледовая Корона».

И впервые за сегодня, чувствуя на себе пристальный взгляд зелёных глаз и настойчивые ласки, я осознал с предельной чёткостью, что у меня не просто хватит сил в неё играть, а то, что мне эта игра чертовски нравится, и я готов пройти её до конца!

Софья стояла рядом, улыбаясь своей обычной, солнечной и ничего не подозревающей улыбкой. В её глазах читалось лишь лёгкое, дружеское удивление. Она была в простых спортивных штанах и футболке, а на плечах у нее был рюкзачок.

Млять… это какой-то розыгрыш на скрытую камеру? Типа: «Поймай массажиста на неловкости»? Или стресс-тест системы «разделения ролей»? — пронеслось в голове со скоростью пули.

— О! Привет, Лёш! — раздался спокойный, солнечный голос Софьи. — Ты чего тут? Передышка?

— Да, решил… перекусить перед заключительной частью рабочего дня, — выдавил я, чувствуя, как под пристальным, знающим взглядом Ирины загораются не только щёки, но, кажется, и уши.

— Ой, а мы тебя, оказывается, совсем заработали! — с преувеличенной заботой протянула Ирина, её зелёные глаза искрились. — Софь, давай тоже подзаправимся, а то я после льда как выжатый лимон! Пойдём, выберем себе что-нибудь вредненькое для поднятия боевого духа!

Не дожидаясь ответа, она кинула сумку на пол рядом с моим столиком и живо взяла Софью под локоть и потянула к стойке, где парень с блокнотом уже поднимал на них спокойный профессиональный взгляд.

Я остался за столом, наблюдая, как они, склонившись над витриной, что-то оживлённо обсуждают. Ирина громко смеялась и жестикулировала, Софья что-то тихо говорила, кивая.

Через пару минут они вернулись, неся поднос. У Софьи — капучино и кусок яблочного пирога, у Ирины — двойной эспрессо и огромный кусок шоколадного торта.

Пока Ирина с театральным придыханием устраивалась, Софья отодвинув стул села рядом и повернулась ко мне.

— Мы на перерыв собрались, — тихо, по-свойски начала она. — И как вышли, Ира говорит: «Пойдём кофе выпьем, а то дома кроме протеиновых коктейлей ничего не допросишься». Ну и я думаю, а чего бы и не выпить, особенно когда тут такая компания… оказалась.

Она, слегка замявшись, сказала это с такой естественной, бытовой простотой, что стало ясно: она в неведении. Для неё Ирина — просто взбалмошная подруга по команде, а не девушка, которая десять минут назад вылизывала мои соски и член на полу.

Ирина, только удобно устроившись, тут же с видом гурмана отломила кусочек вилкой и, поймав мой взгляд и задержав его, медленно, с преувеличенным театральным наслаждением отправила его в рот.

— М-м-м… божественно… — протянула она, и её язык на секунду, дразняще, облизнул верхнюю губу. — Прям как… ну, в общем, очень-очень вкусно.

Я чуть не поперхнулся чаем, а Софья тем временем оживилась, будто решив разрядить моё «смущение».

— О, кстати, Лёш! — начала она, отхлебнув капучино и оставив на верхней губе милую пенку-усы. — Помнишь, я говорила, что когда-то мечтала на гитаре играть? Так вот, мама предложила мне на курсы записаться! Представляешь? Говорит: «Отвлечёшься от льда, и мало ли, может, там в музшколе какой симпатичный мальчик встретиться…»

Она сказала это с такой смесью смущения и задора, что стало ясно: её саму эта перспектива скорее забавляет, чем напрягает. И она погрузилась в рассказ о ладах и баррэ, и на пару минут атмосфера стала почти нормальной. Почти. Потому что пока Софья бормотала про «ам-ди-соль-до», Ирина под столом осторожно, но безошибочно точно провела ногой по моей голени, от щиколотки до колена.

Я дёрнулся так, что чашка звонко брякнула о блюдце. Софья прервалась, нахмурившись.

— Что такое? Уже ноги отказывают от усталости?

— Ничего, — выдавил я, чувствуя, как её носок замирает у меня под коленом, а потом начинает медленно, круговыми движениями тереться о кость. — Ногу… судорогой свело. От… неудобной позы.

— Ой, ты наш бедненький, замученный, — с фальшивым, сладким сочувствием произнесла Ирина, и её нога под столом продолжила свой тихий, похабный массаж. — Наверное, очень тяжёлый сегодня день выдался, да? Много… разной, очень разной работы. Всем помогаешь расслабиться, а сам только в напряжении находишься, да?

Её взгляд, полный хитрого, весёлого, абсолютно разделяемого нами понимания, встретился с моим. В нём читалось: «Я знаю. Ты знаешь. А она нет! И это чертовски смешно и дико возбуждает!»

— Да… разноплановая деятельность, — пробормотал я, пытаясь сохранить лицо и одновременно мысленно повторять строение почки, чтобы отвлечься от её прикосновений.

В этот момент у Ирины зазвонил телефон, спасибо всем богам и её маме. Она взглянула на экран, и её лицо на секунду стало неестественно-серьёзным, как у школьницы, пойманной за курением.

— Алло? Да, мам… ага… уже выхожу. Да, я напротив в кафе… хорошо, пару минут. — она положила трубку и с напускной, театральной грустью развела руками. — Всё, мне пора.

Она допила свой капучино одним большим жадным глотком, встала и, проходя мимо так близко, что её бедро на секунду прижалось к моему плечу, наклонилась. Её губы оказались в сантиметре от моего уха, а дыхание, тёплое и пахнущее шоколадом и кофе, обожгло кожу.

— Спасибо за… комплексное оздоровление, — прошептала она так тихо, что слова услышал только я. — До встречи, Лёш. Буду ждать продолжения.

Затем она выпрямилась, весело махнула рукой Софье, бросила на меня последний многозначительный взгляд, в котором было и «пока», и «помни», и «скучаю уже», и выпорхнула за дверь, звеня колокольчиком. Через окно я увидел, как к тротуару подкатила солидная блестящая иномарка.

Ирина открыла дверь, обернулась, помахала нам в окно двумя пальцами, сложенными в подобие пистолета, и скрылась внутри. Машина плавно тронулась, и её красные огни растворились в вечернем потоке, как последний отголосок прошедшего урагана.

Теперь за столом остались только я и Софья.

— Ну вот, — сказала она, доедая свой кусок торта с сосредоточенным видом. — Ирину забрали. Меня, наверное, тоже скоро заберут. Папа должен заехать через пару минут, если не застрянет в пробке.

Она говорила это просто, как о чём-то само собой разумеющемся, скучном и милом. О быте. О нормальной жизни, где родители забирают с тренировок.

— Софь… — начал я, но сам же себя одёрнул и умолк.

— Что, Лёш? — она подняла на меня глаза, и в них не было ничего, кроме дружеского участия.

Я хотел что-то сказать, но что-то такое, что не звучало бы как дешёвая драма и предательство по отношению ко всем остальным, включая меня самого. Я снова открыл рот, пытаясь подобрать слова, которые были бы правдой, но не признанием, добрыми, но не пафосными. И в этот самый момент у неё в рюкзаке пронзительно и деловито зазвенел телефон.

— Ой, папа, наверное, — сказала Софья, нахмурясь, и полезла в рюкзак.

Одновременно я мельком глянул в окно. К тротуару, как по заказу, бесшумно подкатила солидная серая иномарка. За рулём угадывался силуэт мужчины в очках, держащего телефон у уха.

— Алло? Да, пап, я вижу тебя! — Софья махнула рукой в сторону окна. — Сейчас, сейчас выбегу! — она быстро допила последний глоток капучино и вскочила. — Всё, Лёш, мне пора! Спасибо за компанию!

Она на ходу накинула рюкзак и уже бежала к выходу, обернувшись на ходу: «Жду следующий сеанс! Будешь меня спасать от последствий этого пирога!»

Дверь захлопнулась. Звяк. И я остался один. Снова.

Я сидел ещё пару минут, допивая уже остывший чай и механически доедая крошки от «картошки». За окном серая машина плавно тронулась и исчезла в потоке. Всё. Островок уплыл. Форточка в нормальный мир захлопнулась.

Я вздохнул, поднялся и направился к выходу, и, покинув кофеюню не спеша, почти нехотя, пошёл обратно к «Ледовой Короне».

Передышка закончилась. Антракт окончен. А впереди, как я отлично знал, меня ждал заключительный, самый сложный акт сегодняшнего безумного спектакля.

Стеклянные двери «Ледовой Короны» беззвучно расступились передо мной, впуская обратно в привычный кондиционированный ад. Светы нигде не было видно. Тишина была густой, звенящей — не живой, а законсервированной, как в музее после закрытия.

Я сделал только пару шагов по мраморному холлу, как из-за угла коридора, ведущего в административную часть, появилась она. Татьяна Викторовна.

Она шла неспешно, будто прогуливалась, а увидев меня, едва заметно замедлила шаг. Её взгляд быстрым, хищным лучом скользнул по мне, по пустому холлу, по тёмному ресепшену, будто проверяя периметр.

— Ну что, — произнесла она тихо, когда между нами осталось три шага. Голос был ровным, бытовым, но в нём чувствовалась стальная струна. — Ты… выкинул?

Вопрос повис в воздухе, прямой и безличный, как спрос о вынесенном мусоре. Я кивнул, тоже стараясь звучать нейтрально:

— Да.

Её губы тронула короткая, одобрительная чёрточка улыбки, почти невидимая в полумраке. Не «спасибо», не «умница», а скорее «молодец, что исполнил приказ».

— Хорошо, — сказала она, и это слово прозвучало как печать, скрепляющая сделку. Она поправила сумку на плечах, её взгляд на мгновение задержался на моём лице, вычитывая усталость, напряжение, всё, что угодно. — У меня срочная встреча. Вернусь… через час, полтора. Очень надеюсь, ты успеешь соскучиться.

Она произнесла это лёгким, почти игривым тоном, но в нём не было ни капли настоящей игры. Это был ультиматум, обёрнутый в шёлк. И прежде чем я успел что-то ответить, она уже развернулась и пошла к выходу, её каблуки отстукивали по мрамору чёткий, властный ритм, который медленно растворился за стеклянными дверями.

Я стоял как вкопанный, ощущая, как по спине растекается липкая волна адреналина и глухой, животной усталости.

Чёрт… она хочет ещё? Сегодня? Мля-я-я, да из меня же уже и так всё выдавили… — мысль пронеслась панической вспышкой. Тело, только начавшее остывать от чая и нормальности, снова ответило тупой, предательской тяжестью внизу живота. — Дружок, ну ты держись там… Это твой долг… обязательтсво, нет, скорее издевательство какое-то…

Я думал, что же делать, даже проскользнула мысль, что могу сходить и купить виагры, но после я решил, что нет смысла.

Не-е-е… бред.

Татьяна… она то уж справиться. Мой член наверняка как обычно встанет по стойке смирно, сколько бы я сегодня не кончал. — я еще немного постоял, но быстро понял, что выгляжу странно и, возможно, даже подозрительно. — Нужно двигаться. Что-то делать… Хм? Полотенца? Да, точно! Полотенца! Монотонная, бессмысленная работа. Идеально!

Несколько минут беготни, и вот прачечная встретила меня глухим, утробным гулом работающей машинки и едким, химически-чистым запахом порошка и кондиционера.

Я загрузил в барабан пачку использованных полотенец — белых, с едва заметными пятнами масел и… явно чего-то ещё, чего-то, принадлежащего лично мне, ведь не все капельки спермы попадают моим «клиенткам» в рот, затем насыпал порошок, запустил цикл.

Монотонный гул стиральной машинки должен был успокаивать, оглушать, вымывать мысли. Но… не вымывал. Под этот рокот в голове, как обрывки плёнки на повторе, мелькали образы:

Хитрая ухмылка Татьяны в полумраке холла. «Надеюсь, ты успеешь соскучиться». Каждое слово — крючок, заглублённый в плоть. Довольное, озорное лицо Ирины, её шёпот: «Жадный». И её носок, ползущий по голени под столом. И… бледная кожа Алисы в полутьме раздевалки. Идеальная, холодная грудь с тёмно-розовыми сосками.

И самое главное — её лицо, искажённое не болью, а чистой, яростной, беспомощной злостью. Казалось, боль от провала была для неё страшнее любой физической муки.

Я прислонился к горячему борту стиральной машины, закрыл глаза.

Эх, забей, Орлов. Просто не думай… — пронеслось в голове под гул, что проникал в самые кости, и в следующую же секунду сквозь него я услышал, как дверь в прачечную скрипнула.

Я резко открыл глаза и увидел на пороге Алису.

Она замерла, увидев меня, и её брови почти неуловимо поползли вверх. Удивление. Глубокое, неподдельное.

— Ты-ы…? — произнесла она, и её голос, всегда ровный, сейчас звучал немного скованно. — Что ты здесь делаешь?

— Эм… полотенца стираю, — брякнул я, указывая подбородком на гудящую машину. Голос прозвучал хрипло.

Она кивнула, медленно, будто обдумывая эту информацию. Её взгляд скользнул по мне, по машинам, потом снова ко мне. В её глазах читалось лёгкое замешательство и та самая отстранённость, будто я был не человек, а часть интерьера, которая внезапно заговорила.

— И ты… ждёшь, пока они постираются? — спросила она, делая шаг внутрь.

Вопрос был простой, бытовой. Но в моей перегретой голове он отозвался громким, похабным эхом.

Ага! — мгновенно пронеслось в сознании. — Она что, хочет остаться наедине со стиралкой? Чтобы… расслабиться? Как в тот раз? Оу-у… — образ её на вибрирующей машине вспыхнул перед глазами с болезненной яркостью, и следующая мысль была чёткой и ясной: — Я здесь лишний. Я — нарушитель её единственного, странного, но, видимо, эффективного ритуала успокоения.

— Нет, — сказал я, отталкиваясь от машины и стараясь, чтобы движения были спокойными, деловыми. — Как раз ухожу.

Я сделал шаг к двери, намеренно не смотря на неё прямо, и чувствовал её взгляд на своей спине — тяжёлый, изучающий.

— Ладно, — просто сказала она после недолгой паузы.

Её тон ничего не выражал. Ни облегчения, ни разочарования.

Пускай девочка расслабится, — подумал я с легкой ухмылкой на лице и вышел в коридор, не оглядываясь, и прикрыл за собой дверь.

И я даже не стал оставаться и предпринимать попытки подглядеть или подслушать, я просто развернулся и пошёл по коридору к единственному человеку, который, вероятно, ещё оставался в этом опустевшем дворце.

К Свете. На ресепшен.

Ткань натягивалась, подчёркивая каждую линию округлых, соблазнительных ягодиц, которые сейчас были приподняты из-за положения на цыпочках. Её босые ножки в тонких, почти невидимых колготках выглядели длинными и сильными, икры были напряжены, поддерживая баланс.

Силуэт был настолько… убедительным и близким, что на секунду в голове пронеслось:

Ну вот, Орлов, снова тебя настигла твоя судьба — пялиться на женские приятности.

— При…вет, тебе помочь? — спросил я, пытаясь заставить голос звучать нормально.

Она тут же вздрогнула всем телом, стул качнулся, и Света, потеряв равновесие, с тихим «Ой!» начала падать назад.

Я, действуя на автопилоте, бросился вперёд. Моя ладонь упёрлась ей в поясницу, а другая схватилась за её бедро, чтобы остановить падение и помочь ей выпрямиться.

И в тот момент, когда она обрела равновесие и потянулась вверх, моя рука со спины по инерции соскользнула ниже и на долю секунды легла плашмя на ту самую округлую, упругую поверхность её юбки.

— Ой, прости! — тут же выпалил я, чувствуя, как горят уши, и резко одёрнул руку, как от огня, перехватившись ниже, за её ногу чуть выше колена, уже теперь двумя руками для надёжности. — Ты-ы… ты порядке? Стоишь?

— Да, спасибо! Придержи ещё, Лёш, я сейчас… — её голос прозвучал сверху слегка напряжённо, и затем она снова потянулась к полке, и я, всё ещё держа её за ногу, задумался: «Придержать ещё… за задницу? Или она в целом имеет в виду?» Пока я решал эту философскую дилемму, Света уже что-то достала и затем протянула мне вниз небольшую картонную коробку. — Возьми, пожалуйста.

Я взял коробку, и она ловко спустилась со стула на пол, наконец оказавшись в безопасности. Щёки её были слегка розовыми, но в глазах не было ни злости, ни смущения — скорее, весёлое оживление.

— Спасибо, что поймал! — махнула она рукой, поправляя взъерошенную блузку. — А то бы я тут отчётность своей пятой точкой утрамбовала. — она хитро прищурилась, а потом мотнула головой на стол, где копились кучи документов и папок. — И про то… касание ты не парься, случайно ведь, — она мило улыбнулась и, подмигнув, добавила: — Тем более на том массаже ты, чего только не трогал ведь…

Я хрипло рассмеялся. После всего сегодняшнего этот бытовой, слегка похабный тон был как бальзам.

— На массаже — это по делу. А тут — чистой воды несанкционированный контакт с ценной собственностью «Ледовой Короны»… могут и уволить ведь.

— Ой, да ладно тебе, — она снова полезла на стул, но теперь осторожнее, и, встав на него, обернулась на меня и с хитрой улыбкой сказала: — Кстати, ценная собственность не против новых контактов…

— Эм… что? — не понял я, но в то же время засмущался из-за её слов.

— Придержи меня еще, — пояснила Света с улыбкой на лице, — а то снова вниз полечу, и на этот раз уже на тебя.

— Чтобы вместо документов меня утрамбовать? — пошутил я и, поставив коробку на стол, снова взялся за её ногу, но теперь только одной рукой, а второй ухватился за спинку стула, обеспечивая твёрдость.

Света, хихикнув, тут же отвернулась и вытянулась. Но на этот раз я, наученный горьким опытом, смотрел не на её юбку и зад, а куда-то мимо, в сторону плаката с графиком соревнований, однако через тонкие колготки чувствовалась тёплая упругая плоть, заставляющая моё сердце биться чаще.

Эх, дружок, — мысленно вздохнул я, обращаясь к своему вечно бдящему члену. — Успокойся, это не предложение и не какая-то игра, это просто техника безопасности.

— Так, есть! — торжествующе воскликнула Света и спрыгнула, держа в руках толстую, пыльную картонную папку с завязками. — Татьяна Викторовна еще с утра просила достать все эти старые отчёты и финансы за прошлый год. Говорит, намечается какая-то проверка.

— Проверка? — у меня внутри что-то ёкнуло от этого слова, будто оно ознаменовало нечто плохое, что-то, что может вломиться в этот хрупкий мир и всё развалить. — Серьёзная?

— Не знаю, — пожала плечами Света, ложа папку на свой стол. — Она не объяснила. Сказала: «Достань, проверь, оформи и завтра утром принеси мне». А я что-то совсем забылась, а у нас тут правило простое: что Татьяна Викторовна сказала — то и закон. Так что, чтобы не быть нарушителем, сейчас буду корпеть над всеми этими бумажками.

Ага, полностью согласен, — подумал я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Я уже не раз успел прочувствовать этот «закон» на собственной шкуре… да и на других частях тела тоже.

Света в этот момент уже села за стол и слегка нагнулась, начав обуваться, в то же время смотря на меня с лёгкой, изучающей улыбкой.

— А ты чего пришел, кстати? — спросила она, хитро прищурившись. — Что-то хотел?

— Да ничего такого, просто гуляю, — ответил я, опираясь на угол её стола и мельком посматривая в её декольте, когда она опускала взгляд вниз. — Отдыхаю… да, разгружаю голову после эээ… своих профессиональных обязанностей.

— Ох, понимаю, — кивнула она с искренним, казалось, сочувствием. — У нас тут народ требовательный. Каждому нужно особое внимание. Тяжело, наверное, со всеми угнаться.

— Да уж, — хмыкнул я. — Особенно когда от тебя ждут не просто массажа, но и… ментальной поддержки.

— Зато скучно не бывает, — она улыбнулась, и в её улыбке мелькнуло что-то слишком понимающее. — Ну ладно, — звонко произнесла она и выпрямилась, — я пойду кофе пить, а то без допинга, чувствую, не справлюсь со всем этим, — она с грустью оглядела свой стол, и затем снова посмотрела на меня. — Присоединишься? Выпьем по чашечке кофе, чтобы не развалиться к концу дня?

— Да, конечно, — начал было я, но в этот самый момент краем глаза увидел, как из-за угла появляется Алиса.

Она направлялась к дверям, видимо, собираясь выйти на улицу. На ней была лёгкая куртка, в руках — спортивная сумка. Она шла быстро, решительно, даже не оглядываясь.

Мысль пронеслась в голове не молнией, а тяжёлой, настойчивой волной: «Она уже кончила? Ой, то есть закончила, а значит… раздевалка. Её коньки. Света уйдёт. Шанс».

Я поколебался буквально секунду. Это было безумием, но образ её сломленной ярости в раздевалке, её боль на столе, которую я чувствовал под пальцами, — всё это толкало вперёд.

Если я прав, это может всё изменить. Если нет… ну, значит, я просто идиот, который лазил в чужой шкаф. Не самое страшное, что я делал сегодня, и к тому же это будет не в первый раз.

— Хотя… знаешь что, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Я сначала проверю, достирались ли полотенца, и если да, то быстро их кину на сушку и после присоединюсь к тебе.

Света пожала плечами и ответила:

— Хорошо, буду ждать. Тебе по капучино сделать? Ты же недолго?

Я кивнул, и она направилась к комнате персонала, а я, сделав вид, что иду в сторону прачечной, убедился, что Алиса вышла, и замер за углом. Сердце колотилось так, будто я готовился к ограблению банка. А услышав, как дверь в комнату персонала закрылась, я тут же рванул к раздевалке.

Понадобилась пара минут, чтобы добраться, и вот я уже втолкнулся внутрь.

Спокойно, Орлов. Ты же не маньяк. Ты-ы… эксперт по технике безопасности! Да, вот именно!

Я быстро нашёл её шкафчик и распахнул дверцу. Внутри висела форма, гель для душа, и на самой нижней полке, в специальном чехле, лежали коньки. Белые, с золотистыми крючками для шнурков, выглядящие прям как оружие высшего пилотажа.

Так-так… Софья же говорила: «Она их сама точит, причём фанатично». А значит, в первую очередь проверю лезвия.

Я достал один конёк, затем второй, и повертел их перед глазами, далее поставил перед собой на скамейку, прислонил их друг к другу, присел на корточки и затем глазами медика, механика, параноика начал сравнивать.

Затем, чтобы убедиться, я бегло осмотрел другие открытые шкафчики на наличие коньков — у Ирины и у Софьи, а также и те, которые, скорее всего, были запасными. Заточка у всех прочих коньков выглядела ровной, симметричной, лезвия стояли чётко.

И тут я понял.

Левое лезвие Алисы, внутренняя кромка, ближе к носку. Было заметно даже без специальных инструментов, просто на глаз, разница в заточке была очевидна — стойка лезвия была под углом. Не критично, но явно. Будто его затачивали не строго вертикально, а с лёгким постоянным перекосом. А вот правый конёк по неведомой мне причине выглядел нормально.

Вот оно! Не техника. Не усталость. Не что-то еще. Железо. Буквально, сраное железо.

Я представил, как она отталкивается, входит в поворот, готовится к прыжку, и весь её мощный толчок идёт через ногу, через конёк с перекошенной кромкой. Небольшой, но постоянный дисбаланс.

Мышцы голени и бедра, вынужденные компенсировать эту ошибку с каждым шагом, с каждым прыжком, просто каменели от постоянной, неправильной нагрузки. И её тело, её идеальная машина, било само себя из-за фанатично, но криво заточенного лезвия. Это было одновременно гениальное открытие и адская дилемма.

И как ей об этом сказать? «Алиса, привет! Пока тебя не было, я лазил в твой шкафчик и обнаружил, что ты — идиотка и сама себя калечишь»? Да она меня этим же коньком по голове шибанёт, и будет права… Нет уж… нужен план. Хитрый, обходной путь.

Я аккуратно положил коньки обратно, прикрыл дверцу шкафчика, оставив её чуть приоткрытой, как и было. Затем выскользнул из раздевалки, огляделся — чисто. И почти бегом направился в прачечную, чтобы не потерять алиби.

В прачечной мой взгляд машинально упал на стиральную машину, на которой я как-то… видел Алису, а сейчас стоящую спокойно и знаменующую окончание стирки через минуту.

Мля… а она правда делала это на ней или, может, я просто нафантазировал всё? Может, она и правда просто стирала что-нибудь своё? — я огляделся — нигде не было развешено её личной формы, никаких следов. — Чёрт, да хрен там плавал! Она по-любому мастурбировала тут!

Пока я механически развешивал полотенца на сушилке, мысли укладывались в чёткий, пугающий порядок:

Я прав, но она не знает, что я прав, но если я расскажу о своей находке, то она узнает, что я лазил в её шкаф, а это пиздец. А значит, нужно, чтобы она узнала, что она неправа, не узнав, что я прав…

Мля… блестяще, Орлов, ты только что сформулировал логический парадокс уровня «Это утверждение дебильно». Короче… нужно придумать, как сказать ей об этом, не вдаваясь в детали.

Через несколько минут, с осознанием выполненного долга, я притопал в комнату персонала. Света сидела на диванчике с кружкой в руке, одновременно с этим что-то листая на телефоне.

Увидев меня, она сразу спросила:

— Ну что, спасатель полотенец? Всё в порядке? — она отложила телефон и указала на вторую кружку, стоявшую рядом на столике.

— Да, в порядке, — пробормотал я, опускаясь на диван напротив. В воздухе витал лёгкий, почти домашний запах её духов — не таких дорогих и хищных, как у Татьяны, а каких-то… ягодных, сладковатых. — Спасибо за кофе, Свет.

— Не за что, — она довольно улыбнулась и затем с интересом и озорством в голосе спросила: — Так что, ты полотенца повесил, совесть чиста? Теперь можешь спокойно посидеть со мной?

— Полотенца — да, — сказал я, делая глоток. Напиток был идеальным — крепким, но не горьким, с молочной пенкой. — А вот насчёт совести… там пока идёт техобслуживание.

Она рассмеялась — тихо, с приглушённым хихиканьем, от которого её грудь под тонкой блузкой приятно колыхнулась. Я поймал себя на том, что слежу за этим движением, и быстро перевёл взгляд на свою кружку.

— Что-то мне подсказывает, что в твоей профессии чистая совесть — это непозволительная роскошь.

Её слова повисли в воздухе, нагруженная намёком, а сама Света смотрела на меня с лёгкой, испытующей улыбкой. Не так, как Татьяна — не сверху вниз, а скорее как соучастник, который тоже что-то знает, но не говорит.

— Ага, — хмыкнул я. — Иногда и вправду чувствую, что я не просто массажист, а кто-то другой…

— Мне кажется, это тяжело… — произнесла она задумчиво, и я посмотрел на неё.

В её тёмных глазах читалось не праздное любопытство, а что-то вроде профессионального интереса. Как будто она собирала материал.

Для своей тетрадки, что ли? — мелькнула мысль.

— Тяжело, когда не можешь помочь, — сказал я, и это была чистая правда, вырвавшаяся помимо моей воли. — Видишь проблему, понимаешь, в чём она, а сделать ничего не можешь. Потому что… границы.

— Границы, — повторила она задумчиво, обхватив кружку ладонями. — Да… это наше всё. С одной стороны — нельзя переступать, а с другой — иногда так и тянет посмотреть, а что там, за чертой.

Она произнесла это с такой лёгкой, игривой интонацией, что по моей спине пробежали мурашки. Это было слишком близко к тому, о чём я только что думал в раздевалке. Словно она читала мои мысли.

— А тебя не тянет? Ну… — начал я, больше из духа противоречия, чем из настоящего любопытства. — У тебя же, наверное, и своих границ хватает.

Она закатила глаза, и это движение было таким живым, таким «не-секретарским», что стало вдруг ясно: маска милой, немного рассеянной Светы — всего лишь маска.

— О, поверь, — сказала она, понизив голос до конспиративного шёпота. — Иногда, когда я смотрю на все эти отчёты, у меня возникает дикое желание взять и нарисовать на них огромный… ну, знаешь, такой мужской орган. Просто для разнообразия. Чтобы проверяющие офигели.

Я фыркнул, чуть не подавившись кофе. Образ аккуратной Светы, выводящей похабные рисунки на официальных бланках, был настолько абсурдным и обаятельным, что напряжение внутри начало потихоньку таять.

— Главное — подписать: «С уважением, Татьяна Викторовна», — добавил я.

— Точно! — она захихикала, прикрыв рот ладонью. Её глаза блестели от смеха. — Вот видишь, мы с тобой одной крови. Тоже любим пошалить… в рамках дозволенного, конечно. — она сделала паузу, её взгляд снова стал изучающим. — Кстати, о шалостях… ты там еще не надумал ко мне приехать для сеанса?

Вопрос повис в воздухе, как взведённый курок. Лёгкость мгновенно испарилась. Я почувствовал, как под её взглядом снова напрягаются все мышцы.

Вот и понеслось, — подумал я. — Прямой наводкой бьёт.

— Еще… нет, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Я… пока я ещё не знаю, как найти время и…

Улыбка Светы стала чуть хитрой.

— Найти время всегда можно, — мягко, но настойчиво парировала она. — Если очень захотеть, конечно… хотя чего это тебе хотеть-то? Хах. — она миленько усмехнулась. — Для тебя это же будет работа.

Ага, работа, — пронеслось у меня в голове. — Ну да, конечно…

Вообще, думаю, на моем месте любой другой бы согласился сразу на ее предложение помять её прелести в интимной обстановочке. Только у меня этих «интимных обстановочек» уже слишком много на очереди, как бы член не сломался от перепроизводства.

— Просто пока график… загруженный. — брякнул я, чувствуя, что ведусь на её игру, и в то же время задумался: «Хотя, с другой стороны… это ведь не за спасибо, а за деньги… а деньги мне нужны».

— Ну вот, — сказала она, как будто поймала меня на слове. — Значит, договориться можно. Может, в выходные? — предложила она, словно обсуждая поход в кино. — У меня как раз будет свободный вечер.

Она не отводила глаз. В её улыбке не было ни угрозы, ни открытого соблазна. Было любопытство. Как у учёного, который предлагает кролику добровольно залезть в клетку для интересного эксперимента.

Мозг лихорадочно соображал. С одной стороны — это ловушка. С другой — невероятно любопытно. С третьей — у меня уже есть одна властная хозяйка, одна ледяная загадка и одна огненная бестия. Добавлять в этот коктейль ещё и автора порно-романов — это уже чистое самоубийство, но отказываться было… глупо. И как-то не по-мужски.

— Дай подумать, — сказал я, что было синонимом «боюсь, но очень хочу».

— Конечно, — она кивнула, как будто и не ожидала другого ответа. — Подумай. Только недолго. А то… а то я возьму найду кого-нибудь другого. Не такого профессионального, но зато согласного.

Она подмигнула, явно дразня, и сделала глоток кофе. Разговор явно был исчерпан, но атмосфера между нами изменилась. Теперь это было не просто приятное общение коллег, а что-то вроде молчаливого договора.

Далее мы еще немного поболтали на отстраненные от работы темы, и по прошествии пяти минут, за которые я успел допить кофе, вышел в коридор.

День клонился к вечеру, и всё тело слабо гудело от усталости, но под кожей, из-за воспоминаний о недавнем прикосновении к Свете, образе Алисы в прачечной на стиралке и жаркой киске Татьяны и её тугого ануса, глубоко внутри тлел знакомый, предательский жар.

Мысль о Татьяне и о том, как она владела мной, а я ей всего несколько часов назад, заставила кровь снова побежать быстрее.

Было бы неплохо… повторить, — подумалось мне. — Но нет… где-то через час вернутся фигуристки на вечерние сеансы. И там будет Ирина, которая, кажется, уже считает меня своей личной игрушкой. Так что нужно приберечь хоть какие-то силы, а не выкладываться полностью здесь и сейчас с Татьяной. Хотя и очень бы хотелось повторить успех…

И тут меня осенило: а где, кстати, она? Татьяне же сказала: «Вернусь через час-полтора». А уже прошло больше… если я не ошибаюсь.

Мысль была одновременно тревожной и манящей. Если она ещё не вернулась — я могу быть свободен. Могу даже пойти в свой кабинет и просто… рухнуть и отдохнуть.

Я направился к двери её кабинета. Подошел вплотную и прислушался. Ни звука. Сладкое, всеобъемлющее облегчение разлилось по телу, смешанное с едва уловимой, идиотской ноткой разочарования, и я побрёл к себе.

Запах масел, лаванды и чего-то ещё, неуловимого, но знакомого, встретил меня как старый друг, и впервые за весь день я почувствовал контроль над пространством. И тогда, не раздумывая, я подошёл к массажному столу, не снимая кроссовок, забрался на него и растянулся на спине на чистой простыне и уставился в одну точку.

Тело, наконец, начало сдаваться. Мышцы ныли приятной, глубокой усталостью. В голове гудело, но уже не от паники, а от перегруза информации: образ Алисы в раздевалке, довольная ухмылка Ирины, тёплый, двусмысленный смех Светы, властная тень Татьяны… и кривое лезвие конька.

Скоро, — подумал я, закрывая глаза. — Скоро настанет время для переговоров, хитростей и, возможно, новых глупостей. Но сейчас… сейчас можно просто полежать… расслабиться.

И, кажется, я начал засыпать прямо там, на своём рабочем месте, в центре этого стеклянного лабиринта, который я уже не мог и не хотел называть адом.

Просто потому, что даже в аду, если хорошенько присмотреться, можно найти себе относительно тихий, тёплый уголок. И ненадолго в нём забыться.

Глаза, привыкшие к темноте, медленно всматривались в её образ, пока она неподвижно стояла, будто оценивая обстановку и мою лежачую позу.

— О? А что это ты тут лежишь? — её голос прозвучал тихо, с лёгкой, но отчётливой ноткой удивления, в которой тут же проскользнула знакомая, хитрая усмешка. — Спал, что ли? Или отдыхал, ожидая моего возвращения?

Она сделала шаг вперёд, и мой взгляд выхватил детали: капельки воды на ключицах, упругость груди под тонкой тканью топа, расслабленную, но, казалось, готовую в любой момент собраться в струну осанку.

От неё пахло свежестью и каким-то воодушевлением, чем-то… живым, спортивным. Это был не тот образ холодной начальницы, а скорее довольной собой женщины, вернувшейся с личной тренировки, а потом смывшей с себя пот в душе.

И почему-то… этот вид, казалось, был даже опаснее.

Я не встал и даже не пошевелился от удивления, но удивляло меня не то, что она пришла, а то, почему я вообще удивлён? Казалось бы, после всего, что было, эта женщина может ворваться куда угодно и когда угодно.

Но всё же это её внезапное появление в спортивной одежде, когда я почти отключился, сбивало с толку. Хотя, с другой стороны, разве могло быть иначе?

В то же время, пока в моих мыслях была полная каша, но мой член уже насторожился, будто почуяв знакомый, дорогой запах её духов, смешавшийся со свежим запахом её кожи и знаменующий недвусмысленное обещание новой бури.

Она прикрыла дверь, и лёгкий, но чёткий щелчок замка прозвучал в тишине кабинета как выстрел. И затем она приближаясь ко мне неспешными, властными шагами подошла к столу и остановилась прямо надо мной, заслонив собой весь потолок, весь мир.

— Чего молчишь? — спросила она, и её голос приобрёл ту самую, знакомую до дрожи, бархатистую интонацию, в которой звучала и ласка, и приказ. — Неужели не скучал по мне?

Я хотел что-то ответить. Какой-нибудь циничный вздор, отмазку, шутку — свою привычную броню. Но слова застряли где-то в горле, сдавленные её присутствием, этой новой, непривычной спортивной расслабленностью, которая была лишь другой формой её власти.

И всё, что я смог — это хрипло, почти беззвучно выдохнуть: «Я…» Но она не стала ждать. Не дала собраться с мыслями. Она наклонилась. Её пальцы, всё ещё сохранившие прохладу, коснулись моей щеки, мягко, но неумолимо властно повернули моё лицо к себе. И затем её губы — чуть прохладные, влажные, пахнущие мятой — накрыли мои, не оставляя места для вопросов, сомнений или усталости.

Поцелуй не был нежным. Он был властным, влажным, требовательным. Её язык сразу же нашел дорогу в мой рот, ведя себя как хозяйка, возвращающаяся в свои владения. Одна рука продолжала лежать на моей щеке, а вторая рука, тёплая и уверенная, легла мне на грудь.

Я замер, парализованный этой внезапной атакой. Голова гудела усталостью, но тело ниже пояса уже переключилось на автопилот, заведённый одним её запахом. Под её ладонью сердце колотилось, как бешеное. Её рука медленно поползла вниз — по моему животу, едва касаясь кожи через тонкую ткань футболки, преодолевая резинку штанов, и опустилась ниже. Пальцы нашли выпуклость в паху, уже начавшую наливаться тяжестью вопреки усталости, и обхватили её.

Чёрт, — пронеслось в голове сквозь сладострастный туман поцелуя. — Так быстро? Дружок, да ты железный, млять. Или просто прирученный на уровне рефлексов.

Она продолжала целовать меня, всё глубже, всё настойчивее, а её рука в это время работала — не дрочила, а скорее массировала, продавливала, будила через ткань, заставляя кровь приливать с пугающей, животной покорностью.

Затем, не прерывая поцелуя, её пальцы поднялсь выше на моих штанах и ловко, одним движением, пролезли под резинку. Холодок воздуха коснулся кожи, и тут же её ладонь скользнула под ткань трусов, нашла уже твёрдый, горячий ствол и вытащила его наружу.

Она наконец оторвалась от моих губ. Её дыхание было сбивчивым, губы блестели. Она скользнула взглядом вниз, на мой стояк, торчащий из-под спущенных штанов, и её губы растянулись в медленной, удовлетворённой улыбке.

— О-о-о, — протянула она с тёмной, хищной нежностью. — … вижу, скучал всё-таки. И… очень. — её пальцы обхватили член у основания, большой палец провёл по вздувшейся вене на стволе. — Ну что, — прошептала она, глядя мне прямо в глаза. — Ты уже один раз хорошо постарался. И я хочу ещё. — её голос звучал как приказ, обёрнутый в шёлк. — Ты готов?

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова, но затем, несмотря на то, что горло было пересохшим, хрипло выдавил:

— Конечно, как я могу быть не готов?

Она улыбнулась этой своей ледяной, восхитительной улыбкой, отпустила член, отошла на шаг и начала раздеваться. Медленно, с театральным, властным спокойствием. Её пальцы скользнули к поясу спортивных штанов, раздался тихий шорох эластичной ткани, и штаны, подчёркивавшие каждую линию её бёдер, упали на пол, и она ловко стряхнула их с лодыжек.

Под ними оказались всё те же кружевные трусики телесного цвета, выглядевшие невероятно роскошно на фоне простой спортивной одежды. Затем она сняла топ — одним плавным движением через голову. И вот передо мной предстала она — в том самом сложном, дорогом бюстгальтере, который казался произведением искусства и едва скрывал её пышную грудь.

Я, всё ещё сидя на краю стола с обнажённым, пульсирующим членом, начал скидывать с себя одежду. Футболка полетела в угол. Вставая, я стянул штаны вместе с трусами одним небрежным движением и отшвырнул их ногой.

Мы стояли друг напротив друга: она в изысканном нижнем белье, излучающая властную, хищную красоту, контрастирующую со спортивной простотой её только что сброшенной одежды; я — голый, возбуждённый, уставший до дрожи в коленях, чувствующий себя одновременно добычей и избранным, тем единственным, кто был допущен в её «святилище».

Она снова подошла, прижалась ко мне всей грудью, и наши губы снова встретились. Её руки скользнули по моей спине, впились в ягодицы, прижимая меня к себе. Моя рука сама потянулась к застёжке её бюстгальтера, но она поймала мою ладонь и отвела её в сторону, продолжая целовать.

Вместо этого её собственная рука снова опустилась между нами, нашла мой член и начала надрачивать — медленно, смачно, с таким знанием дела, что по спине побежали мурашки, а в животе закрутилась горячая спираль.

Затем, всё так же не прерывая поцелуя, она своей свободной рукой полезла под чашку бюстгальтера. Я услышал лёгкий шорох, и через секунду её пальцы снова коснулись головки моего члена, не обхватив, а скорее случайно.

Презерватив? — пронеслось в голове. — Она снова достала его оттуда?

В это время Татьяна и её ловкие аккуратные пальчики, отпустив член на секунду, быстрым, отточенным движением раскрыли квадратик, а затем и накатили презерватив до самого основания. Резина туго обтянула кожу, подчёркивая каждую пульсацию на моём возбуждённом до неистовства члене.

Потом она оторвалась от поцелуя, её глаза блестели в полумраке. Она огляделась по сторонам, будто выбирая место, и её взгляд упал на стул, стоящий у стены рядом с дверью.

Она подошла к нему, соблазнительно раскачивая бёдрами, и встала на него коленями. Поза была откровенной, вызывающей и напоминающей мне наш первый раз в её кабинете несколько часов назад. Затем она обернулась, бросила на меня игривый и призывающий к действию взгляд и отвернулась.

Я сглотнул и пошёл к ней, чувствуя себя как во сне.

Кружевные трусики врезались в сочную, идеальную плоть её ягодиц, очерчивая каждую выпуклость. И мои шаловливые руки сами легли на её бёдра, и я тут же почувствовал под пальцами горячую, упругую кожу. Затем я прильнул губами к её шее, вдохнул запах её духов, смешанный с её собственным, возбуждающим ароматом.

Мои губы скользили по её позвоночнику вниз, целуя каждую выступающую косточку. Затем мои пальцы зацепились за тонкую полоску кружева на её бёдрах, и я потянул вниз. Трусики, влажные от её возбуждения, легко соскользнули. Она не помогала, не мешала — просто ждала.

Я опустился перед ней на колени, и её обнажённая сладкая киска оказалась прямо перед моим лицом. Запах ударил в нос — густой, пряный, безумно знакомый и пьянящий. Я приник губами к ней без и секунды промедления, провёл языком по всей длине, до твёрдого, набухшего бугорка клитора. Она вздрогнула и издала низкий, сдавленный стон. Она была не просто влажной — она была готовой, открытой, ждущей.

— Хватит, — прохрипела она сверху, и в её голосе не было терпения. — Не задерживайся там.

Я поднялся, тяжело дыша от возбуждения, и моя рука обхватила возбуждённый, вибрирующий и пылающий член в презервативе, затем я приставил головку к её мокрому, горячему входу, и она тут же подалась назад навстречу, и я вошёл.

— Ох… — вырвалось у нас обоих в унисон — у неё томный стон, у меня хриплый выдох.

Внутри она была тесной, невероятно горячей и влажной.

Боже… как же приятно… — подумалось мне, и я начал двигаться, сначала медленно, входя до конца и почти выходя, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг члена, пытаясь удержать. Затем мои движения стали быстрее, глубже, набирая ритм.

Воздух наполнился звуками нашего безумия: громкий, настойчивый скрип стула под нашим общим весом, влажные, похотливые шлепки моего живота о её упругие ягодицы при каждом глубоком толчке, её сдавленные вскрики и моё тяжёлое дыхание.

Мои руки впились в её мясистые ягодицы, пальцы погрузились в податливую плоть, помогая ей двигаться навстречу каждому моему движению. Её спина выгнулась дугой, голова была запрокинута, и из её губ вырывались короткие, прерывистые стоны, которые она явно старалась подавить, но не могла — они становились только громче с каждым моим входом.

Млять, да это же не секс, а какой-то ритуал закрепления! И моё тело, преданное до мозга костей, отвечает ей полной, животной отдачей!

* * *

Вскоре, всего через несколько минут, я почувствовал, как волна нарастает где-то в глубине, неотвратимая, как прилив. Мои движения стали резче, хаотичнее, и она это почувствовала — её внутренние мышцы сжали мой член стальным кольцом, и она сама ускорилась, вжимаясь в меня с новой, почти отчаянной силой.

— Да… ах… сейчас… — прошипела она сквозь стиснутые зубы, её ногти вонзились мне в предплечье.

И я кончил.

С тихим, сдавленным рыком, вогнав себя в неё до предела, чувствуя, как спазмы выжимают из меня всё, прямо в резиновый колпачок.

Я не двигался, прижавшись к её спине, пока моё тело билось в конвульсиях, а её влагалище пульсировало вокруг меня частыми, сжимающими волнами — она явно тоже достигла оргазма, сдержанного, но оттого не менее мощного.

Я стоял, опираясь на неё, пока пульсации не стихли. Но она не дала мне отстраниться. Её рука потянулась назад, нащупала моё бедро.

— Ещё, — приказала она хрипло. — Не останавливайся… ммм… продолжай.

И, чёрт возьми, мой член, ещё чувствительный и пульсирующий, но всё ещё твёрдый внутри неё, послушно отозвался на её голос и столь приятные сжатия её влагалища.

Я снова начал двигаться, уже через собственную усталость и больную чувствительность, находя в этом новую, почти болезненную остроту.

Она застонала громче и глубже, её стоны теперь были открытыми, хриплыми, и она начала подыгрывать каждому моему движению, её ногти впились в мою руку так, что остались белые следы.

Второй раз я кончил быстро, почти без новых ощущений, просто выдавил из себя несколько горячих капель в уже наполненный презерватив, затем вытащил член. И, пытаясь отдышаться, увидел, как на конце презерватива образовался тугой шарик, переполненный моим «добром» и свисающий, будто тянущийся к земле.

В это время, пока я пытался прийти в себя, всё ещё ощущая приятное тепло после оргазма, Татьяна медленно сползла со стула и развернулась. Её лицо было влажным от пота, губы распухшими, глаза — тёмными, нечитаемыми, но в них плясали отблески только что пережитой бури.

Она приблизилась ко мне и снова поцеловала — долго, глубоко, устало, будто делясь остатками угасающей страсти и ставя последнюю, влажную печать на сегодняшнем акте собственности.

Потом её рука опустилась между нами, пальцы аккуратно обхватили резиновое кольцо у основания моего члена и стянули презерватив. Она ловко завязала его узлом, одним движением, и бросила этот тёплый, липкий шарик на сиденье стула, где мы только что были.

Затем, не говоря ни слова, она опустилась передо мной на колени. Её руки обхватили мои бёдра, а губы сомкнулись вокруг моего члена, всё ещё влажного.

Казалось, она не сосала, не пыталась доставить мне удовольствие, а очищала — медленно, тщательно, с каким-то хирургическим вниманием, проводя плоским языком по каждой складке, смывая с кожи остатки спермы и смазки, не пропуская ни сантиметра.

Это было невероятно, прямо безумно возбуждающе. Мой член, казалось, уже выжат досуха и не мог ничего, но под её упорными, влажными губами снова начал наполняться тяжёлой, тупой, невероятной твёрдостью, отвечая животным инстинктом на этот порочный уход.

Она вытащила его изо рта и начала рассматривать, держа у самого основания, будто изучая неодушевлённый, но очень ценный инструмент.

— Какой он твёрдый, — сказала она просто и с лёгким, искренним удивлением в голосе. — Видимо, хочет ещё… как и я…

Одной рукой она продолжала держать мой пульсирующий член, а другой скользнула под чашку своего бюстгальтера. Через секунду её пальцы вынырнули оттуда, зажимая ещё один серебристый квадратик.

«Да сколько их у неё там? — тут же с удивлением пронеслось в голове, пока она ловко разрывала упаковку зубами. — Целая пачка, что ли, распихана по бюстгальтеру?»

Она наклонилась, поцеловала налитую неугасающим возбуждением головку — быстрым, почти нежным касанием, от которого по спине пробежали мурашки, — и затем, не отпуская взгляда с моих глаз, начала натягивать новый презерватив.

Её движения были уверенными, профессиональными. Резина туго обтянула член, и этот знакомый холодок контрастировал с жаром, бушующим у меня внизу живота.

Затем она встала, всё так же держа меня за основание члена, и потянула за собой, ведя к массажному столу, и я послушно шёл за ней, как на поводке. Подойдя, она села на его край, раздвинула передо мной ноги. Взор её был прямым, выжидающим, полным того спокойного властного вызова, который сводил с ума сильнее любой мольбы.

Я встал вплотную к ней, между её колен, и мы снова поцеловались. На этот раз поцелуй был другим — не с захватом, а с взаимной жадностью. Её губы были солёными, язык — настойчивым, требовательным.

Мои руки, в свою очередь, вновь попытались найти застёжку её бюстгальтера. На этот раз она не помешала, а, наоборот, слегка выгнула спину навстречу.

Щелчок — и последняя преграда, скрывающая её сексуальное, пала. Бюстгальтер соскользнул с её плеч, и её грудь выплеснулась наружу — полная, тяжёлая, идеальной формы, с большими тёмно-розовыми, уже затвердевшими сосками.

Я, не думая, накрыл её ладонями, почувствовал под пальцами живую упругость и тепло, затем наклонился и взял сосок в рот, закручивая его языком и слегка покусывая. Он был твёрдым, как камень.

Она закинула голову с долгим, глубоким стоном, её пальцы впились в мои волосы, то притягивая, то отпуская.

Я играл с её грудью, перебирая пальцами плотную, бархатистую кожу, чувствуя, как сосок ещё больше твердеет под моим языком. Потом, достаточно насладившись, выпрямился, и увидел, как её грудь высоко вздымается в такт тяжёлому дыханию.

Моя рука сама нашла мой член, обхватила его у основания. Я приставил его к её мокрому, пульсирующему входу и, не сводя с неё глаз, вошёл в неё одним уверенным, глубоким движением. И она тут же обвила ногами мою поясницу, сцепив лодыжки у меня за спиной, руками — мою шею, втягивая меня в себя полностью. И мы снова начали двигаться, уже в новом, неспешном, но изматывающе-глубоком ритме.

Сделав несколько проникающих, до самой глубины, до самой матки, движений, я сам накрыл её губы своим поцелуем, продолжая входить в неё с той же методичной настойчивостью.

Наши языки сплетались в том же темпе, что и тела — жадно, влажно, безжалостно. Она помогала мне, встречая каждое движение мощными толчками бёдер, подтягивая меня к себе всё ближе, и я по сжатию её внутренних мышц чувствовал, как она снова приближается к краю.

И на этот раз я не хотел кончить первым и резко с остервенением начал трахать её еще активнее в этом невероятно интимном положении, одновременно впивался в её рот губами и языком, пока её ногти царапали мне спину, оставляя горячие прямо жгучие полосы.

Мля, а если Ирина заметит эти царапины? — пронеслась обрывочная мысль. — Хотя… плевать.

И тут её тело напряглось подо мной, пошла мощная, сдерживаемая дрожь. Она прервала поцелуй, откинув голову, и из её горла вырвался сдавленный, хриплый стон, который она тут же подавила, впившись зубами мне в плечо. Было не больно, а, скорее, наоборот, даже приятно.

Она кончала несколько секунд, вплоть до десяти, крепко сжимая мой член стальными тисками своих внутренних мускулов, её ноги судорожно сжались на моей спине. Затем, когда спазмы немного отступили, она отстранилась, упёрлась руками в стол, и откинулась назад, её взгляд стал мутным, но собранным. Грудь тяжело вздымалась.

— Ну, — выдохнула она хрипло, — теперь можешь и сам… Но поторопись. Скоро мне вести разминку у девочек.

Она разомкнула ноги, перестав прижимать меня к себе, и позволив двигаться свободно. И я, будучи всё ещё внутри неё, взял её за бёдра, чувствуя под пальцами горячую, влажную кожу, и начал двигаться с новой, отчаянной скоростью, уже не сдерживаясь.

Моя другая рука снова накрыла её грудь, мяла упругую плоть, большой палец терся о твёрдый сосок. Она лежала, откинувшись, с полуприкрытыми глазами и довольной, хищной полуулыбкой на распухших губах, тихонько постанывая на каждый мой толчок.

Третий оргазм накатил через несколько минут активной долбежки, и это было быстро и безрадостно — почти болезненный, сухой, выжимающий из меня последние силы и капли. И я застонал прямо у неё над лицом и обмяк, удерживаясь внутри, пока последние слабые судороги не прошли через моё тело, оставив после себя лишь гудевшую, приятную слабость во всех мышцах.

Простояв так с полминуты, где не двигался ни я, ни она, я медленно вытащил член и отступил на шаг. Затем сам снял презерватив, завязал его и оставил рядом на столе. А после, не спрашивая разрешения, опустился перед ней на колени. Мои руки обхватили её бёдра, и я притянул её к своему лицу и приник губами к её разгорячённой, влажной киске.

Она удивлённо вздрогнула и попыталась оттолкнуть меня со словами «Леш, стой», но я держал крепко, а когда мой язычок проник внутрь, она застонала и тут же схватилась за мои волосы.

Я вылизывал её медленно, методично, не как любовник, а как человек, исполняющий долг или проводящий сложную процедуру. Водил языком по всем складкам, нырял внутрь, чувствуя её солоновато-сладкий вкус, смешанный со вкусом латекса и её собственного, мощного, пьянящего возбуждения.

Затем сосредоточился на её клиторе, водя по нему быстрыми, плоскими движениями, потом зажимая его губами и посасывая. Иногда она пыталась сопротивляться, слабо толкая меня в плечо, но уже через полминуты замерла, и её пальцы с новой силой впились в мои волосы, но теперь не отталкивали, а прижимали с такой силой, что в висках застучало.

Её дыхание стало сбивчивым, прерывистым. И затем она снова кончила — тихо, сдавленно, с длинным, дрожащим выдохом, который перешёл в низкий стон. Её внутренности судорожно сжались, и на мой язык хлынула новая волна её соков.

Я пил их, пока её тело не обмякло, и она не откинулась на стол, тяжело и прерывисто дыша. Затем поднялся, вытер рот тыльной стороной руки. Мы смотрели друг на друга в полумраке — два выжатых, потных, пахнущих сексом и влажным воздухом тела.

Она первая пришла в себя. Поднялась, подошла ко мне, поцеловала снова — долго, глубоко, почти с нежностью, и я почувствовал на своих губах смешанный вкус себя и её.

Потом, прервав поцелуй, она начала одеваться молча, быстро, эффективно.

Я наблюдал, как этот сложный механизм снова собирается в броню: сначала кружевные трусики, затем спортивные штаны, ловко натянутые на длинные ноги, топ, поправляющий грудь. Каждое движение было отточенным и лишённым суеты.

— Не забудь это выкинуть, — сказала она на ходу, уже почти у двери, кивнув на два завязанных презерватива, лежащих на столе и стуле, как неприличные трофеи нашего марафона.

— Конечно, — хрипло ответил я, голос был сорванным до неузнаваемости. — Само собой, выкину…

Она, уже полностью одетая, на секунду замерла, поправила волосы перед зеркалом, будто проверяя, не осталось ли следов бури на её безупречном образе начальницы.

После она вышла, не оглядываясь, и дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, и я остался один, голый посреди кабинета, чувствуя, как по телу растекается липкая, всепоглощающая усталость и… странное, пустое удовлетворение, похожее на чувство после сдачи сложнейшего экзамена, когда сил уже нет, но ты знаешь — прошёл.

Млять, — медленно, по слогам, подумал я. — Нифига себе… это было так кайфово… — я довольно улыбался, смотря то на один презерватив, то на другой, на эти доказательства моих подвигов. — Фух… теперь у меня их два. Два, Карл. Капец…

Я начал медленно, как старик, одеваться. Каждый мускул ныл и отзывался глухой болью. Одевшись, я собрал «улики», сунул их в шкафчик с маслами для массажа и побрёл в санузел умываться.

Вода была ледяной, бодрящей, но не могла смыть ощущение, что я весь — кожа, поры, волосы — пропитан этим днём, этой «Ледовой Короной» и этими женщинами, их запахами, их властью, их болью и их похотью.

Я посмотрел на своё отражение в зеркале и думал: «Еще немного и домой, Орлов, еще немного». Затем меня осенило. «Черт, а ведь есть еще и Ирина…»

Она шла спокойно, держала осанку, смотрела прямо, а когда проходила мимо в двух шагах, лишь одарила легким кивком. Затем она свернула в сторону раздевалки и исчезла.

Я невольно следил за ней взглядом, пока её силуэт не растворился. Мысль о том, что она сейчас, наверное, пойдёт к своим конькам — тем самым хреново наточенным, — вызвала в груди странный спазм. Не вины, а скорее беспомощной досады.

Вот она, ходячая бомба замедленного действия, и я единственный, кто видит горящий фитиль…

Тишина после её ухода показалась мне громче прежней. Я тряхнул головой, стараясь отогнать эти мысли, и двинулся дальше, к главному холлу но мысли продолжали лезть в голову.

Млять… нет, нужно будет обязательно придумать, как ей рассказать.

Решив сменить обстановку, чтобы не сойти с ума от этой гнетущей ответственности, я направился к Свете, надеясь немного поболтать ни о чем. И только я собирался завернуть за угол, как послышались быстрые, лёгкие шаги и смех.

В следующие несколько секунд появилась Софья, одна, но разговаривающая по телефону.

— … да, я уже тут, всё хорошо! — весело говорила она.

Увидев меня, Софья широко улыбнулась, прикрыла трубку ладонью и шепнула: «Привет, Лёш.» Затем она помахала рукой и направилась дальше, к раздевалке, продолжая свой оживленный разговор.

От неё будто пахло теплом, яблочным соком и какой-то обычной, неспортивной жизнью, где главные проблемы — это домашнее задание или ссора с подругой. После ледяного призрака Алисы её появление было как глоток горячего чая в стужу.

Я уже собрался было продолжить путь, как за углом снова щелкнула дверь, и внутрь в холл, словно порыв грозного ветра, влетела Ирина.

Её было слышно издалека — она что-то напевала себе под нос. Затем она, как и прочие две девушки, весело бросив Свете «как дела?», появилась передо мной и сразу будто оживилась еще сильнее.

— О, а ты чего тут стоишь? Ждешь кого-то? — спросила она, подмигивая и подходя ближе.

— Да так, просто гуляю, — брякнул я в ответ.

— Скучно же одному гулять, — с хитрым прищуром сказала она. — Мы вот с Софьей сейчас в зал на силовую идем. Заходи к нам, если нечего делать. Поможешь мне с растяжкой, а то… я сама не дотягиваюсь, где надо. — она изучающе и с вызовом посмотрела на меня. — Обещаю, буду себя хорошо вести. Ну… или нет. — она подмигнула и пошла к раздевалке, на ходу поправляя сумку на плече.

Я снова уже в который раз остался в коридоре один. Тишина снова вернулась, но теперь она была другой — наполненной обещанием движения.

Я подумал пару секунд над тем стоит ли мне идти к Свете но решив что нет направился сразу к спортивному залу.

Всё-таки посмотреть, как они тренируются, — всегда полезно для массажиста, — оправдывал я себя, громко топая и уже приближаясь к массивной двери. — Профессиональный интерес, так сказать. Наблюдение за мышцами в динамике. Ничего личного или лишнего.

Заглянул внутрь. Было пусто и тихо. Свет горел лишь вполсилы, отбрасывая длинные тени от громоздких тренажёров. Воздух пах железом, резиной и чем-то еще.

Ну что ж, пока никто не пришел, можно и самому размяться, — подумал я, чувствуя, как всё тело ноет от дневного «труда». — Но сначала проветрить бы.

Я открыл пару окон, и затем направился к турнику, висевшему у стены, и начал разминаться. Сделал несколько наклонов, приседаний, размял шею и руки, и затем, повис и подтянулся. Позвонки тут же приятно хрустнули.

— Раз.

Легко.

— Два.

Тоже ничего.

— Три…

Было уже посложнее, мышцы спины напомнили, как они сегодня работали в другом, более горизонтальном виде спорта.

— Че-е-е…ты-ы-ы…р…р… — сдавленно выдавил я из себя, изо всех сил пытаясь поднять подбородок над перекладиной. В этот самый момент дверь скрипнула, и я резко смог сделать последний раз, громко выпалив: — Четырр…надд…цать! — затем почти с облегчением спрыгнул на пол, делая вид, что закончил подход. — Фух…! — я выдохнул и начал разминать кисти, крутя запястьями, одновременно с этим поглядывая на вошедшего.

В проёме стояла Алиса.

Она уже сменила куртку и штаны на синюю футболку и короткие шортики, в руках — бутылка с водой. Её взгляд скользнул по мне, по турнику, и в её глазах на долю секунды мелькнуло что-то вроде холодного, отстранённого любопытства. Но она ничего не сказала, лишь молча прошла к стойке с гантелями, будто я был частью пейзажа — незначительной, но подвижной.

Я же отошёл к скамье для жима, чувствуя себя немного глупо, так как к никаким жимам я не был готов. Но вскоре, на моё счастье, пришли и остальные девушки. Софья с весёлым «за дело!» направилась к матам для растяжки. Ирина впорхнула следом, оглядела зал, поймала мой взгляд и игриво подмигнула, прежде чем пойти к тренажёру для сведения ног.

Тишину сменил лёгкий звон железа, скрип кожаных рукояток, мягкие шлёпки кроссовок по резиновому полу и ровное, сосредоточенное дыхание. Картинка перед глазами была живой, почти уютной в своей спортивной суровости.

Я присел на лавку у стены, сделав вид, что завязываю шнурок, и стал наблюдать. Уже не как участник, а как тот самый специалист, изучающий «мышцы в динамике». Но сердце колотилось почему-то чаще, чем после тех четырёх довольно жалких подтягиваний.

У дальнего зеркала, скорчив смешную гримасу, в шпагате сидела Софья. Она пыхтела, пытаясь опуститься и прижаться всем туловищем к полу, её лицо выражало такую комичную концентрацию, что я едва сдержал улыбку.

Ну хоть кто-то тут получает удовольствие от процесса, — мелькнула мысль.

Напротив, у стойки с гантелями, работала Алиса. Она делала выпады, и каждое движение давалось ей не просто тяжело — через боль. Лицо было напряженным, губы плотно сжаты, а в глазах — та самая мёртвая, яростная сосредоточенность.

Мой взгляд почти проффесионала автоматически зафиксировал детали: левый квадрицепс при опускании дрожал мелкой, нехорошей дрожью.

Вот и компенсация… Бинго!

Теория подтверждалась на практике, и от этого стало как-то не по себе. Я наблюдал не за спортсменкой, а за человеком, который методично ломает себя, и не мог ничего сказать.

И вот пока я находился в раздумьях, мой взгляд поймала Ирина. Она стояла у римского стула для гиперэкстензии, и в её зелёных глазах вспыхнул знакомый озорной огонёк.

Ох, сейчас что-то будет, — предупредил меня внутренний голос. И он… не ошибся.

Ирина устроилась на тренажёре и начала делать упражнения. Но не просто так, а с преувеличенно-соблазнительной амплитудой, закидывая ноги так высоко, что её округлые, идеальной формы ягодицы в тончайших чёрных лосинах оказались прямо на уровне моих глаз.

А потом она ещё и выгнулась, чтобы посмотреть на меня через ноги, и тут же ухмыльнулась. Этот взгляд, полный вызова и весёлой наглости, говорил без слов: «Нравится вид? Он твой. Полностью. Но только позже».

Рядом тут же раздалось тихое фырканье. Софья, всё ещё сидящая в шпагате, покачала головой и прошептала так тихо, чтобы не слышали другие: «Она сегодня вообще не в себе. Или в себе слишком много, я уже запуталась».

Но настоящую реакцию выдала Алиса. Она закончила подход, поставила одну гантель и, прежде чем продолжить, бросила взгляд. Сначала на Ирину с её цирковым номером, потом на меня.

В её взгляде не было ни капли ревности или чего-то подобного. Только глубокое, ледяное, презрительное раздражение, будто она наблюдала за вознёй каких-то низших, неразумных существ, мешающих ей работать. Она ничего не сказала. Просто громко, со звонким, почти агрессивным «бум!» опустила вторую гантелю на резиновый пол, развернулась и вышла из зала. Её уход был красноречивее любой тирады.

Я почувствовал лёгкую неловкость, но Ирина, кажется, была в полном восторге от произведённого эффекта. Она спрыгнула со стула, и, грациозно приблизившись, спросила, играя глазками:

— Чего не занимаешься? Мышцы болят? Может, поможешь растянуться? И, не дожидаясь ответа, сделала глубокий наклон вперёд, опершись ладонями о колени.

Затем она выпрямилась, довольная собой, и, не отрывая от меня глаз, с улыбкой на лице слегка похлопала себя ладонью по груди — нежно, но звучно. «Как бы говоря: вот они, мои рабочие инструменты, что тоже требуют разминки», Её жест был дурацким, живым и откровенно пошлым, что по моей спине побежали мурашки.

— Ирина… — начал я, но других слов не нашлось.

— Ладно, не смущайся, — вполголоса произнесла она. — Я сама всё сделаю, но позже — твои руки всё равно мои. А мои… твои…

Она подмигнула и вернулась к тренажеру, оставив меня с глупой улыбкой и лёгким головокружением. И не успел я как следует переварить сцену с Ириной, как в зал вошла Татьяна. Она была в той же спортивной одежде, в которой была у меня, однако теперь она была полностью собранная и абсолютно властная.

— Девочки, хватит бездельничать! — её голос, негромкий, но режущий тишину, прозвучал как выстрел. — Заканчивайте упражнения и затем на лёд, нам предстоит серьезная работа над элементами!

Дисциплина была на уровне. Ирина тут же выпрямилась, сбросила с лица улыбку и вместе с Софьей направилась к выходу. Они двигались как отлаженный механизм.

Я же отступил к стене, став невидимым фоном, но Татьяна на секунду задержала на мне взгляд — не приказной, а оценивающий, будто удивившись наличию меня в этом месте. Я тут же невольно выпрямил спину, затем кивнул в её сторону, а она улыбнулась и мотнула головой к двери — мол, иди с нами. Затем развернулась и вышла.

Ну а мне, в общем-то, и делать больше было нечего, а приказ, даже неозвученный, игнорировать было себе дороже.

Я двинулся следом, вышел в пустой коридор и решил что девушки, по все видимости, отправились за коньками, поэтому я сразу пошел на лёд и остался у бортика, прислонившись к холодному пластику. Я чувствовал себя наблюдателем в аквариуме. За этим бортиком — их мир, странный, прекрасный и жестокий. А я снаружи.

Первой на лёд, как тень, выскользнула Алиса. Она даже не стала делать круг, а сразу принялась за элементы, будто пытаясь утопить свою злость в движении. Её лицо было каменной маской. Это была не тренировка, а борьба на уничтожение — с собой, со льдом, с физикой.

Я видел, как она попыталась сделать свой коронный прыжок — лутц, если я не путаю. Разгон был мощным, толчок — сильным, но в воздухе тело скрутило неестественно, и приземлилась она на две ноги, жёстко, с глухим стуком.

Затем она тут же рванула вперёд, не давая себе ни секунды на анализ, попробовала снова — и снова срыв. В какой-то момент она просто остановилась, опустила голову и сильно, с глухой злостью, ударила зубцом конька по льду.

Но лёд лишь жалобно скрипнул на её выходку. Казалось, это был жест абсолютного отчаяния.

В следующий миг, всего через несколько секунд, на лёд выкатились Ирина и Софья.

Ирина сразу взяла быстрый темп, её движения были широкими, размашистыми, с налётом артистичного щегольства. Она сделала несложный прыжок — тулуп, — приземлилась не идеально, но тут же превратила небольшую потерю баланса в изящный пируэт и, проезжая мимо бортика, бросила на меня взгляд, полный смеси нового вызова и обещания.

Мля… вот же она ненасытная! — тут же пронеслась мысль в голове. — Хотя это и неудивительно, мы же еще так и не трахнулись по-настоящему. И, вероятно, все эти оральные и пальчиковые ласки не могут заменить настоящий секс с проникновением.

Софья в этот момент, пока я думал о всяких пошлостях, мирно бежала свои круги, изредка делая простые вращения, и на её лице было спокойное, даже радостное выражение. Она поймала мой взгляд, улыбнулась и махнула рукой — простой, дружеский жест в этом море сложностей.

А над всем этим царила Татьяна. Она стояла у бортика, руки скрещены на груди, а её взгляд сканировал лёд как радар. «Ирина, выше колено!», «Софья, не заваливай корпус!», «Алиса…» — она на секунду замолчала, наблюдая за её мучениями, и продолжила уже другим тоном, не крича, но так, что было слышно чётко: «…Алиса, не геройствуй. Сбавь темп. Работай над шагами». Её командный голос не допускал возражений.

Её взгляд… взгляд этой женщины иногда, между указаниями, скользил по мне. Не пристально, а мимоходом. Но в нём читалось не ревность и не интерес. Это был взгляд собственника, который видит свой инструмент, отложенный на полку, и испытывает удовлетворение от того, что инструмент на месте, чист и готов к следующему использованию.

Этот взгляд грел меня и пугал одновременно. После сегодняшнего я уже не был для неё просто случайным парнем — я был её партнером… я был её… Хотя, зная Татьяну, скорее я был просто живым дилдо…

А что удобно и, главное, бесплатно! Единственное, что требуется подзарядка в виде кофе и пирожен, ну а также и периодически необходима утилизация презервативов… Но не спешите расстраиваться! С этой задачей «живой дилдо» и сам хорошо справиться.

Отбросив лишние мысли, я снова посмотрел на Алису и казалось я видел перед собой лишь прямую причинно-следственную связь между кривым лезвием и этой болью, а сделать, ничего не мог.

И осознание этого глодало изнутри, из-за чего мысли метались: «Так, Орлов, думай. Сказать ей в лоб: 'Я лазил в твой шкаф» — она меня этим же коньком прибьёт. Анонимка? Не… детский сад, да и сразу раскусят… Может, через Софью? Случайно обронить при ней фразу насчёт проверки инвентаря? Но Софья может и ляпнуть что-то…

Чёрт, надо что-то безопасное. И эффективное. Блин, а может, не усложнять и просто намекнуть Татьяне, а она пускай разбирается? Типа как с презиками сделать? Не придумывать сложную стратегию, и не разрабатывать какой-то «гениальный» план, а просто смыть в унитазе, ну, в этом случае рассказать Татьяне.

Я продолжал наблюдать, и мысль крепла.

Мля! Это же логично! Более того — это моя прямая работа как штатного почти-специалиста. Вижу проблему — докладываю руководству. Главное — не упоминать про незаконные делишки, а сказать именно про то, что именно я обнаружил. Да, чёрт возьми! Просто скажу, что увидел проблему прямо сейчас, вот прям пока она каталась передо мной, и… может, совмещу это с тем, что мне сказала Софья, а Татьяна пускай разбирается!

План казался гениально простым и единственно верным. Снять с себя ответственность за взрыв, передав детонатор в надёжные руки. Оставалось только дождаться подходящего момента и подать информацию в нужной, максимально нейтральной и профессиональной упаковке.

Теперь я знал, что делать, и лёгкое облегчение начало разливаться по телу, как тут мои размышления прервал громкий, но добродушный голос, разнёсшийся по всему катку:

— Сонька! Малышка! Руки не расслабляй! Двигай тазом!

— Ой, Сонечка, прости, родная! — женщина потянулась, чтобы погладить дочь по щеке через бортик, но та отпрянула. — Я просто волнуюсь! И не зря ведь волнуюсь! Ты свои вещи забыла в машине, — она протянула через бортик небольшую тканевую сумку. Софья, всё ещё пунцовая, взяла её, но в углу её рта уже дрожала сдерживаемая улыбка. — … глупышка ты моя.

— Спасибо… и, пожалуйста, не кричи больше. Ладно? — попросила она, продолжая улыбаться и поглядывать на меня.

— Ладно, ладно, не буду, — пообещала мама, а затем, понизив голос до конспиративного шёпота, который, впрочем, был слышен метра на три, добавила: — Кстати, звонила та школа гитарная. Говорят, если не передумали, в субботу в десять можете на первое пробное прийти. Ты только скажи, чтобы я тебя отвезла. А то опять в своих наушниках в телефон уткнёшься и проедешь мимо.

Софья закрыла лицо ладонями, но плечи её задрожали от сдержанного смеха. Было видно, что ей одновременно до ужаса стыдно и безумно смешно.

— Ма-ам… потом поговорим, хорошо? Я сейчас…

— Да-да, беги, солнышко, катайся! — женщина махнула рукой, и Софья, кивнув, откатилась назад на лёд, пытаясь снова собрать образ серьёзной спортсменки, но улыбка так и не сходила с её лица. Женщина обернулась ко мне, её взгляд был тёплым и немного извиняющимся. — Вы простите и не обращайте внимание, — сказала она с лёгкой, смущённой ухмылкой. — Все годы за ней по каткам бегала, кричала с трибун. Теперь уже рефлекс: вижу её, и голос включается сам собой. Извините, наверное, выглядело нелепо.

— Да ничего, — кивнул я, стараясь сохранить серьёзность, хотя едва сдерживался. — Сразу видно, что вы её любите и заботитесь.

— Да уж… — женщина снова повернулась к катку, её взгляд стал мягким и чуть грустным. — Думала, это чувство уйдет, когда она взрослой станет. А нет. Для меня она всё та же Сонька, которая могла в мультики уткнуться и забыть, что на горшок надо. Только теперь вместо мультиков — тройные прыжки. — она вздохнула, но в уголках глаз светилась тёплая, безграничная материнская гордость. — Ну хоть про горшок не забывает. — задумчиво произнесла она, затем посмотрела на меня. — А вы, кстати, массажист новый? Сонька дома про вас говорила, что «руки золотые и вроде не дурак».

Я почувствовал, как по щекам разливается лёгкий жар.

Ну спасибо, Софь… на добром слове…

— Эм… да, стараюсь оправдать доверие, — пробормотал я.

— Вы ей там… не давайте спуску, — вдруг серьёзно сказала она, и её взгляд стал проницательным, материнским. — Она, бывает, улыбается во все зубы, а сама до последнего терпит, лишь бы не показать слабину. Как и все они тут. — она кивнула в сторону льда, где металась в своей тихой ярости Алиса, будто тоже зная, что с ней что-то не так. — Спасибо, что помогаете держать их в строю. — она потрепала меня по плечу — легко, по-матерински — и отошла к выходу, крикнув на прощанье уже полным голосом: — Сонь! Не задерживайся сильно! И позвони, как выйдешь!

Софья, отрабатывавшая дорожку шагов, только закатила глаза, но улыбка — широкая, бессильная против этой родительской любви — всё же озарила её лицо.

Я остался у бортика, но внутренний пейзаж полностью изменился.

В голове была уже не зыбкая догадка, а уверенность, подкреплённая сомнительным, но мнением со стороны. И ещё одно, не менее важное открытие: за этими «ледяными королевами» и «рыжими бестиями» стоят самые обычные люди.

Мамы, которые видят в них не иконы стиля, а своих вечно уставших, вечно упрямых, вечно любимых «Сонек». Это знание делало весь вычурный, напряжённый мир «Ледовой Короны» чуть менее враждебным и чуть более… человечным.

Даже хрупким.

Эта мысль, как тёплый чай, ещё согревала изнутри, когда мой взгляд инстинктивно снова скользнул по льду. И сразу наткнулся на разбивающую всю эту идиллию картину.

Алиса… с каждым новым элементом её движения становились всё более жёсткими, почти отчаянными. Очередная попытка прыжка закончилась грубым падением набок, и тут раздался голос, который резал тишину, как ледоруб: «Алиса! Хватит лёд молотить! Встала и ко мне!» Татьяна, неподвижная скульптура у противоположного бортика, наконец сдвинулась с места.

Её голос был не криком, но ледяным, не терпящим возражений приказом, который был слышен через весь каток. Алиса, не глядя ни на кого, молча поднялась и, чуть прихрамывая, поехала к тренеру. Та что-то сказала ей, резко и коротко. Алиса лишь кивала головой, отвернувшись.

Вот он, момент, — подумал я, чувствуя, как сердце заколотилось чаще. Или сейчас, или никогда.

Я не стал кричать или махать руками. Я просто поймал взгляд Татьяны, когда та на секунду оторвалась от Алисы. Я слегка кивнул в сторону выхода со льда и поднял бровь — мол, есть вопрос, важный.

Её глаза, холодные и оценивающие, задержались на мне на долю секунды дольше обычного. Она что-то коротко бросила Алисе, и та, скрестив руки на груди, осталась стоять у бортика, отвернувшись ко льду.

Сама Татьяна плавно, без суеты, подкатила ко мне.

— В чём дело, Алексей? — спросила она тихо, но так, что каждое слово било точно в цель. В её тоне не было раздражения, только любопытство и лёгкая усталость.

— Татьяна Викторовна, — начал я, понизив голос до почти шёпота, чтобы не долетело до Алисы. — Я, как специалист, наблюдаю за нагрузками. У Алисы явная, прогрессирующая проблема с левой ногой. Хронический спазм, компенсаторный перекос. Я сначала думал, это техника… или ушиб, но сегодня, глядя со стороны, стал сомневаться.

Она слушала, не перебивая, её взгляд стал острым, хищным.

— И к каким выводам пришли? — спросила она с неприкрытым интересом.

— К выводу, что проблема может быть механической. В инвентаре. Я слышал… — я сделал вид, что подбираю слова, — … что она сама точит коньки. И… иногда, при всём мастерстве, глаз может «замылиться». Одна мелкая ошибка в заточке и может…

Татьяна слегка прищурилась. Не гневно, а с интересом.

— Ну, то, что некоторые девочки сами возятся со своим инвентарём — не новость. Её мать, между прочим, была в этом большим специалистом, и Алиса, видимо, переняла… даже я в своё время тоже сама точила. — она задумалась на несколько секунд, после чего продолжила. — Проверка инвентаря у нас проходит… периодически, но… — в её голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нотка сомнения. Не в моих словах, а скорее в системе. Затем взгляд Татьяны скользнул к Алисе, которая стояла, сгорбившись, будто неся на плечах невидимую тяжесть. — Ладно, — резко сказала она, принимая решение. — Сейчас разберёмся.

Она отъехала от меня и подозвала Алису жестом. Та с неохотой подкатила, и затем Татьяна что-то коротко сказала ей, и Алиса бросила на меня быстрый, непонятный взгляд, в котором было и недоумение, и что-то вроде страха, и затем они вдвоём сошли со льда и переместились к дальней скамейке запасных, почти у самой стены, за высоким бортиком.

Оттуда их практически не было видно, так как я был в другом конце у своего бортика, но всё равно пытался разглядеть что-нибудь через щели и отражения в стекле. Видел лишь, как Татьяна взяла конёк, повертела его в руках, и после поднесла к свету, что-то показывая Алисе пальцем.

Лицо Алисы, даже с этого расстояния, казалось осунувшимся, потерянным. Потом они о чем-то коротко поговорили. Татьяна что-то объясняла, а Алиса лишь мотала головой, потом опустила её.

Через несколько минут Татьяна встала, положила руку Алисе на плечо — жест неожиданно нежный, почти материнский, — и они вдвоём направились к выходу из зоны катка, унося коньки с собой.

Я выдохнул, которого, кажется, не делал все последние десять минут.

И почему-то ощущение было… неоднозначным. Не облегчение победителя, разгадавшего загадку. Скорее — тяжёлый камень на душе. Чувство, будто я настучал. Будто нарушил какое-то негласное правило этого странного мира. Предал доверие, которое Алиса, сама того не ведая, оказала мне, показав свою боль.

Вот и сделал «что нужно», но почему-то чувствую себя дерьмово, — пронеслось в голове. — Может, всё-таки стоило сказать ей лично? Мля… надеюсь, Татьяна на неё хотя бы там не орёт…

Вскоре, не дождавшись их возвращения на лед, я решил вернуться в свой кабинет. Тишина здесь была уже другой. Не пугающей пустотой, а заряженным ожиданием, как тиканье часов перед боем курантов.

Наступал вечер. А значит, начиналась последняя, третья смена. Танцы с долгами, но теперь с новым, горьким привкусом на губах.

Ну что ж, Орлов, — мысленно подводил я итоги наблюдений. — Ирина, судя по её горящим глазам на льду, явно настроена не на массаж, а на активное продолжение наших «отношений». Ей нужен ещё один раунд, и с «расслаблением» посерьёзнее. Хорошо хоть она последняя на очереди — успею передохнуть.

Алиса…

Чёрт, с Алисой теперь надо как-то особенно осторожно. Она сейчас после разговора с Татьяной либо в ярости, либо в глубочайшем ступоре. Надо брать хитростью. Как именно… пока туманно, но факт остаётся фактом: поле покрыто минами.

На автомате я начал готовиться. В первую очередь закрыл окно, затем разложил на столике свежие, пахнущие чистотой полотенца.

Подошёл к полке с маслами и, проводя пальцами по этикеткам, начал рассуждать.

Ментол — для бодрости и показной стерильности. Лаванда — для успокоения расшатанных нервов, причём скорее моих… хотя, думаю, и Алисе пригодится, да оставим это для неё. Ваниль… — я взял флакон, поставил его на видное место. — … для тех, кто хочет сладенького, а сладенького у нас хочет Ирина, значит, ваниль для неё.

Да уж… всё как в жизни — выбор зависит от аппетита и степени испорченности. — я поднял взгляд на часы. — Наверное, Софья скоро придёт. — подумал я. — Ну, с ней хотя бы можно просто работать, без этих игр на грани нервного срыва… Для неё выберу миндальное, хорошо подойдет.

И, думаю, мы с ней еще посмеемся над ситуацией с её мамой. Блин, а было действительно забавно… особенно её фраза про горшок.

Внезапно за спиной раздались шаги.

— Что? Уже? — удивился я вслух, и сердце тут же сделало один громкий, тяжёлый удар где-то в районе горла.

Я не обернулся к двери, когда послышался характерный щелчок того, как надавили на ручку, а просто сделал глубокий вдох, почувствовав, как воздух заполняет лёгкие, прохладный и освежающий.

В следующую секунду дверь приоткрылась без стука, и последняя мысль перед тем, как обернуться, была: «Ну, поехали!»

— Ну что, мастер, готов к работе? Я вот просто изнываю от нетерпения! — весёлый, игривый и до краёв наполненный самыми недвусмысленными намерениями голос заставил меня резко обернуться.

В проёме стояла Ирина в своей спортивной экипировке — облегающий топ и обтягивающие штанишки. На её лице играла знакомая хитрая ухмылка.

— Ирина? — я не смог сдержать удивлённой гримасы. — Я думал, ты… позже. А сейчас… Софья…

Она махнула рукой, как будто отмахиваясь от пустяка, и вошла, захлопывая дверь.

— За мной скоро заедут, семейные дела, и вот… чтобы не упускать шанс побыть с тобой наедине… — она сделала ударение на последнем слове, и в её глазах вспыхнули те самые «огоньки». — … мы с Софьей поменялись. — пояснила она и сделала шаг вперёд, её пальцы потянулись к пуговицам моей рубашки.

Я тут же поймал её руку. Не грубо, но твёрдо.

— Стоп. Сначала — работа. Должен же я хоть как-то оправдывать свою зарплату.

— Да ладно тебе… — она надула губки и добавила с улыбкой: — я же никому не скажу.

— Нет-нет, давай раздевайся и ложись. На живот. Сначала массаж. А там… посмотрим.

— Ну-у… я ведь тороплюсь… — произнесла она жалобно, после чего, увидев мой настойчивый взгляд, добавила: — Ладно! Уговорил! Но только если будешь стараться! Сделай так, чтобы мне было хорошо!

Не дожидаясь дальнейших приглашений, она решительно подошла к столу и начала раздеваться. Быстро, эффективно, без тени стеснения. Скинула кроссовки, затем одним плавным движением стянула штаны. Потом взялась за топ.

— Эй, полегче, — начал было я, но было уже поздно.

Топ взлетел через голову и мягко шлёпнулся на стул. На ней не оказалось лифчика. Совсем.

Блин, что она делает⁈ — пронеслось в голове, и я рванул к двери, проверяя, точно ли она закрыта на замок. — Открыта! Мля! — я тут же её закрыл, а когда обернулся, передо мной предстала она уже обнажённая, во всей своей спортивной, соблазнительной красоте.

Рыжие волосы рассыпались по плечам, кожа сияла под светом ламп, упругая грудь с тёмно-розовыми сосками, идеальный животик, тонкая талия…

Мля! Какая же она… сексуальная! — тут же пронеслось в голове. — А может, ну его нахер, этот массаж? — взмолилось во мне мужское начало, а также и мужской конец, но массажист-профессионал тут же взял вверх. — Нет! Работа превыше всего!

Пока я боролся сам с собой, она уже улеглась на стол на живот, подложив руки под голову. Её спина, ягодицы, длинные ноги — всё было выставлено напоказ с вызывающей естественностью.

— Ну что, мастер, я готова, — сказала она, и в её голосе прозвучала довольная ухмылка.

Я подошёл, чувствуя, как подступает знакомое, предательское тепло внизу живота. Мой «дружок», казалось, только-только начал приходить в себя после сегодняшних подвигов, но вид такого откровенного, роскошного предложения заставил его дрогнуть и начать медленно, но охотно наполняться тяжестью.

Совсем без сил, но всё равно что-то там пытаешься, да? — мысленно вздохнул я и взял ванильное масло.

Налил в ладони, растёр, пытаясь сосредоточиться на тактильных ощущениях, а не на визуальных. Первое прикосновение к её коже — горячее, гладкое, живое. Я начал с плеч, с трапеций. Работал глубоко, профессионально, стараясь найти реальные зажимы, а не просто скользить по поверхности этой сладкой молодой кожи.

Но это было невероятно сложно. Мои пальцы скользили по упругим мышцам её спины, спускались к пояснице, к ягодицам — округлым, идеальной формы, которые так и просились, чтобы их коснулись не как массажист… а как мужчина, желающий укусить эту сладкую упругую попку и, конечно… облизать её…

Чёрт подери, это невыносимо!!! — стонал я про себя от безумных ощущений, что без конца появлялись и обжигали меня, а Ирина лежала неподвижно, но потом начала тихо постанывать — не театрально, а по-настоящему, прям по-животному, когда я находил особенно тугой узел.

— М-м-м… вот здесь… да, — выдыхала она, и её тело слегка подавалось под моими руками.

Я перешёл к ногам. К её икрам, которые были сильными и рельефными. Потом к бёдрам. Работая с задней поверхностью бедра, мои пальцы неизбежно оказывались в опасной близости от той самой, скрытой между ног области. Она замирала, её дыхание становилось чуть глубже.

А мой взгляд, предательский, упрямо скользил туда же, куда и пальцы. Видел, как под моими ладонями играют мышцы её идеальных, округлых ягодиц — упругих, словно спелые персики, с ямочками по бокам.

В сантиметре ниже начиналась та самая запретная зона, где пряталось всё самое интересное. И чуть ниже, в самой глубине складочки, едва угадывалось другое, ещё более интимное отверстие — тугое, скрытное.

Мой член, будто получив прямое визуальное подтверждение, дёрнулся и начал наливаться тяжёлой, неумолимой твёрдостью, тесня штаны. В голове, поверх профессионального монолога о триггерных точках и фасциях, поплыли совсем другие картинки.

Я ловил себя на мысли, как пригибаюсь и вгрызаюсь губами в эту самую сладкую плоть, как мой язык прокладывает путь к горячему, пряному источнику, как я зажимаю её нежную кожу между зубами, слыша её вскрик…

«Соберись, Орлов, ты на работе, а не в порностудии», — сурово одёрнул я себя, чувствуя, как по спине пробежали мурашки от собственных же фантазий.

— Перевернись, — произнёс я, и голос прозвучал чуть хриплее, чем хотелось бы.

Когда я попросил её перевернуться, она сделала это легко, не прикрываясь, одним плавным движением, будто демонстрируя полное доверие или… полное безразличие к тому, что я там увижу.

Теперь передо мной лежало её тело — открытое, дышащее, вызывающе прекрасное. Я старался смотреть в лицо, в потолок, куда угодно, но взгляд, словно намагниченный, сам цеплялся за её грудь — полную, с тёмно-розовыми, уже затвердевшими сосками, — за плоский, рельефный живот и за тот самый желанный участок внизу.

Руки мои работали почти на автомате, следуя мышечной памяти: плечи, шея, грудь. Я аккуратно, с почти болезненным усилием воли, избегал сосков, работая только с большой грудной мышцей, а затем произошел плавный переход на живот… и ниже.

Каждый сантиметр её кожи под моими пальцами был обжигающе горячим и казался кричаще откровенным. Атмосфера в кабинете становилась густой, как мёд, как самый вкусный мёд в этом мире. Воздух пах ванилью, её кожей и чем-то острым, животным — её возбуждением. Я чувствовал его каждой клеткой.

И тут её рука — тёплая, влажная от масла — легла мне на запястье, когда я работал над её животом. Она нежно, но настойчиво повела мою руку вниз. Мимо пупка. Ниже, прямо под линию трусиков.

— Давай… — прошептала она, и её глаза, тёмные и сосредоточенные, смотрели прямо на меня. — Сюда…

В следующий миг мои пальцы коснулись чего-то горячего, влажного и невероятно возбуждающего. Её киска, она была уже мокрой насквозь, сок проступал сквозь ткань трусиков. Я замер на секунду, парализованный этим ощущением и её прямым взглядом.

— Ну же… — она слегка приподняла бёдра навстречу.

И я начал. Сначала осторожно, одним пальцем, проводя по всей её щели, находя набухший, твёрдый бугорок клитора. Она тут же вздрогнула и издала глухой, сдавленный стон. Потом я ввёл один палец внутрь. Дырочка была тесной, горячей, пульсирующей. Её внутренние мышцы тут же сжались вокруг моей фаланги.

— Да… вот так… — она закинула голову назад, её руки вцепились в края стола.

Я начал двигать пальцем, сначала медленно, потом быстрее, добавляя второй. Второй палец вошёл туже, она застонала громче, её бёдра задвигались в такт моим движениям. Я сосредоточился на её клиторе большим пальцем, водя кругами, а пальцами внутри искал ту самую точку. Её стоны стали громче, отрывистее, теряя всякую осторожность.

— Лёш… я… сейчас…

И она кончила. Резко, мощно, с тихим, сдавленным криком, впиваясь ногтями мне в предплечье. Её тело выгнулось дугой, внутренности судорожно сжались вокруг моих пальцев, выталкивая их волной тепла и влаги. Она билась в сладострастных конвульсиях несколько секунд, потом обмякла, тяжело и прерывисто дыша.

Я медленно вытащил пальцы. Они блестели на свету. А Ирина лежала с закрытыми глазами, губы полуоткрыты, грудь высоко вздымалась. А мой член в это время, окончательно пробудившись от зрелища и участия в процессе, стоял колом, туго налитый кровью, отчаянно требуя внимания.

Ирина медленно открыла глаза. Её взгляд был мутным, довольным. Он скользнул по моему лицу, по моему явно выдающемуся состоянию ниже пояса. На её губах дрогнула усталая, но торжествующая улыбка.

— Ох… вот это да… — прошептала она хрипло, но тут её взгляд переместился на большие часы на стене. Улыбка мгновенно сменилась паникой. — Ой, блин! Чёрт! Мама же убьёт! Лёш! Мне уже пора бежать! — она вскочила со стола с неожиданной для только что кончившего человека ловкостью и начала стремительно одеваться. Штаны, топ, кроссовки — всё налетало на неё со скоростью света. — Извини, Лёш! Прям очень извини! — говорила она на ходу, уже почти у двери. — Я в следующий раз обязательно… ну, ты понял! Обещаю! Ты лучший!

И она вылетела из кабинета, оставив после себя запах секса, ванили, лёгкий хаос и меня — с диким стояком, пульсирующим в такт сердцебиению, и чувством глубокой, почти комической несправедливости.

Ну конечно, — тупо подумал я, глядя на закрытую дверь. — Завела, довела до края и смылась. Прям классика жанра «использовал и бросил». Только роли поменялись. — я глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки, и с удивлением обнаружил, что смеюсь — тихо, хрипло, но смеюсь. — Ну хоть с одной девушкой закончил. Хотя и так, с перекосом в её пользу.

На автомате, пока тело ещё гудело от незавершённого напряжения, я начал прибираться. Бросил в ведро единственное использованное полотенце, протёр стол антисептиком, пытаясь стереть невидимые, но такие осязаемые следы только что случившегося. Запах ванили смешивался с едким запахом химии, создавая сюрреалистичный коктейль. Затем, уже на чистой поверхности, разложил свежие простыни, чистое полотенце.

Мысли, вопреки воле, снова поползли к Алисе.

Скоро мы узнаем, какое у неё настроение после моего вмешательства и разговора с Татьяной, — мысленно обратился я к своему ещё припухшему другу. — Либо она придёт с благодарностью, что вряд ли, либо с этим же коньком, чтобы мне череп проломить, что более вероятно.

Или третий вариант — будет молчать, как партизан на допросе, и всем видом показывать, что я для неё теперь просто воздух. Что, в общем-то, тоже не сахар.

Я присел на стул, уставившись в пустоту. В коридоре было тихо. Тишина после урагана Ирины казалась оглушительной. Я ждал. Слушал. Считал секунды в такт пульсации в висках.

И тогда услышал. Шаги. Не быстрые и лёгкие, не весёлые и прыгучие. Медленные. Тяжёлые. Каждый шаг отдавался в тишине коридора чётким, почти зловещим стуком. Не такие, как у Ирины или Софьи. Эти шаги шли не торопясь, будто неся на себе невидимый груз.

Сердце снова ёкнуло, но на этот раз по-другому — не от предвкушения и не от раздражения. От тревоги. Чистой, холодной, как лезвие конька.

Звук шагов всё нарастал, и вдруг он начал двоиться, множиться, будто там, в коридоре, к двери приближался не один человек, а двое.

Вскоре шаги остановились прямо за дверью, и последовала пауза. Длинная, мучительная.

Твою… мать, — я сглотнул. — Кто там? И почему они не заходят?

— Лёш? Можно? — тихо спросила она. — Не занят?

— Входи, — кивнул я, и она проскользнула внутрь, прикрыв дверь за собой бесшумно, почти по-кошачьи.

Затем Софья подошла ближе, внимательно вглядываясь в моё лицо. Её большие светлые глаза сейчас казались особенно тёплыми.

— Ну-у, как ты тут? — спросила она негромко. — Что там с Алисой? Я видела, как они с Татьяной Викторовной от тебя выходили, и Алиса была… явно расстроена. Как я поняла, вы что-то с коньками выясняли?

Я выдохнул, чувствуя, как под её простым, человеческим вопросом напряжение понемногу отпускает.

— Да, коньки… я Татьяне высказал предположение, она проверила… ну и вот оказалось, что левое лезвие было криво заточено. И Алису сейчас повезут на УЗИ, для подстраховки.

Софья слушала, не перебивая, и в её глазах не было ни капли осуждения или насмешки — только понимание и лёгкая грусть.

— Понятно, — сказала она просто. — … вот бедная, наверное, себя сейчас ненавидит. Она же перфекционистка до мозга костей. И вот… сама себе такой приговор выписать… как вообще умудрилась? — Софья покачала головой, затем помялась, переступила с ноги на ногу и вдруг отвела взгляд — впервые за весь разговор. — Лёш… — начала она неуверенно, и в её голосе проскользнула та редкая нотка стеснения, которой я у неё раньше не замечал. — У меня тут… спинка знатно заныла после всех этих нагрузок. Я понимаю, день тяжёлый, и вообще…

Она запнулась и посмотрела на меня с такой искренней, почти детской надеждой, что у меня внутри что-то дрогнуло.

— Да, конечно, для этого я и тут, — кивнул я. — Проходи, раздевайся, ложись.

Её лицо мгновенно озарилось благодарной улыбкой, и она быстро, без тени кокетства, отвернулась и сняла футболку, затем привычным движением прикрыла грудь полотенцем и с довольным вздохом улеглась на живот, уткнувшись щекой в подголовник.

Атмосфера в кабинете сменилась мгновенно. После ледяного напряжения Алисы и тяжёлого властного голоса Татьяны это было как глоток тёплого чая в стужу.

Я налил в ладони немного масла, растёр, согревая, и положил руки ей на спину. Под пальцами — тёплая, живая кожа, упругие мышцы, которые после всех сегодняшних кульбитов на льду были в тонусе, но без той злой, хронической зажатости, как у Алисы. У Софьи всё было по-другому — по-здоровому, по-живому.

— О-о-о… — выдохнула она блаженно, едва мои ладони коснулись её спины. — Лёш, это просто космос… твои руки… просто волшебные. Ты ведь знаешь это?

— Знаю, — усмехнулся я, начиная с трапеций. — … мне уже говорили.

Она довольно фыркнула в подголовник, расслабляясь под моими пальцами.

— Ну и денёк сегодня, — начала она интригующе, пока я продавливал большими пальцами паравертебральные мышцы вдоль позвоночника. — Сначала вроде как обычно: тренировки и тренировки, но потом… мама неожиданно обьявилась и заставила краснеть, потом этот странный случай с Алисой, и вот наконец в заключении ты со своими приятными руками. — я улыбнулся и тут же надавил сильнее. — Мммм… да вот тут… — простонала она довольно. — Ох… как приятно…

— Ну-у… с мамой-то у вас отношения вроде как… хорошие? — спросил я, при этом чувствуя себя неуверенно и не понимая, стоит ли начинать разговор на эту тему.

— Ой, это да… но я после её визита как выжатый лимон, стыдно ведь… а тут еще и Алиса новостей подкинула. Мы же только об этом и шептались с Ириной на льду. Не понимали, чего они с Татьяной Викторовной так резко ушли.

— Представляю, — кивнул я, переходя к пояснице. — Они когда от меня выходили, я думал, Алиса меня взглядом испепелит.

— Не испепелит, — уверенно сказала Софья. — Она ведь не злая, Лёш. Она просто загнанная. У неё мама такая же была, говорят. Всё сама, никому не верила. И теперь Алиса так же. Но тогда ведь времена совсем другие были… а сейчас всё проще, и можно довериться. — она замолчала. — Ей сейчас, наверное, дико стыдно. Не потому что ты оказался прав, а потому что она сама себя так подставила. Для неё это — самое страшное.

— Я… я заметил, — пробормотал я, работая над поясницей. — По взгляду. Там такие искры летели, что я удивился, как кабинет не загорелся. — Софья тихо хихикнула, но сразу ойкнула, потому что я нашёл особенно тугой узел в районе близкой к лопатке. — Терпи-терпи, — сказал я, немного ослабляя нажим. — Это надо размять.

— М-м-м… да, давай, — выдохнула она, расслабляясь снова. — Лучше потерпеть сейчас, чем завтра скрюченной ходить. У меня завтра важная тренировка, и если я не выложусь на полную, то Татьяна меня живьём съест.

— Не съест, — успокоил я. — Я тебя в порядок приведу.

— Знаю, — просто сказала она. — … потому и пришла.

Я продолжил работать. Руки сами находили проблемные зоны — намыленные за последние дни до автоматизма. Но с Софьей это было не работой сапёра, как с Алисой, и не прелюдией, как с Ириной. Это было просто… приятно. Тёплый, живой контакт без подтекста.

— А вообще, — начала она мечтательно, — … ты знаешь, мне мама недавно кое-что рассказывала. Про своё первое свидание с папой. Они на каток пошли, а он упал и штаны порвал. Прям по шву, от колена до… ну, сам понимаешь.

Я рассмеялся в голос, представив себе эту картину: неуклюжий ухажёр, расползающиеся штаны, мама Софьи, которая, судя по всему, и тогда была такой же прямой и тёплой.

— Блин… и чем дело кончилось?

— А… ну-у… она его зашивала потом у себя в общаге. Говорит, с той ночи и поняла, что это её человек. Потому что, если мужчина готов ради тебя терпеть позор с разодранными штанами и не сбежать, когда ты его иголкой случайно тыкаешь, — это судьба.

Я фыркнул, разминая её поясницу круговыми движениями.

— Романтично. Особенно про иголку.

— У нас в семье всё такое, — довольно сказала Софья. — Не гламурное, зато живое.

Я хмыкнул, продолжая работать над поясницей, а в голове само собой всплыло:

Хорошая у неё семья. Тёплая. Со своими приколами, с порванными штанами и иголками, прям живая… настоящая. У меня вот так не было. Даже завидно, блин. Хотя… чему тут завидовать? У каждого своё, но приятно, что такие вообще бывают.

— Лёш? — вывел меня из размышлений её голос. — Ты там уснул?

— А? Нет, работаю, просто думал над твоими словами, — спохватился я. — Закончил с поясницей. Сейчас ногами займусь.

— Хорошо… а… что надумал-то? — заинтересованно спросила она.

— А то, что это хорошо, что всё по-простому, что ли, по-честному… — я засмущался от своих же слов. — Прости, не знаю, какие слова подобрать, я ведь массажист, а не мастер слова. Просто приятно, что еще есть такие душевные семьи, сейчас такого… мало.

Выслушав меня, Софья замолчала, явно начав обдумывать мои слова, а я плавно перешёл к её ногам. К сильным, рельефным икрам, которые сегодня явно переработали. Привычным движением взялся за щиколотку, фиксируя, и начал аккуратно, от голеностопа вверх, вести пальцами с лёгким надавливанием, разгоняя кровь и прощупывая мышцу.

— Ох… да… вот здесь прям каменное всё, — простонала она, когда я добрался до середины икры. — Давай пожёстче, Лёш, я выдержу.

— Как скажешь.

Я усилил нажим, работая большими пальцами вдоль икроножной мышцы. Она терпела, только дыхание стало чуть глубже и иногда срывалось на тихий, сдавленный выдох, когда я добирался до особенно чувствительных мест. Потом перешёл к задней поверхности бедра. Здесь мышцы были эластичными, податливыми, но чувствовалась усталость — та самая, приятная, после хорошей тренировки.

— Перевернись, — попросил я, закончив с ногами. Она сделала это легко, привычным движением придерживая полотенце на груди. Её лицо было расслабленным, чуть раскрасневшимся, глаза блестели. — Ну как ты? — спросил я, начиная с рук. — Всё в порядке?

— Таю, — честно призналась она. — … если так дальше пойдёт, я тут и усну.

— Усыплять не входит в мои обязанности, — усмехнулся я. — Наоборот, я должен тебя взбодрить перед выходом в люди.

— А я не хочу в люди, — капризно протянула она. — Хочу тут лежать, чтоб меня гладили, и чтоб никто не дёргал.

— Хах, — я улыбнулся. — А звучит и вправду приятно.

— Именно…

Она коротко кивнула с довольной улыбкой на лице, и я продолжил разминать её предплечья, потом перешёл к плечам, к ключицам. В процессе полотенце чуть сползло, открывая ложбинку между грудей, но она даже не дёрнулась поправлять — настолько была расслаблена и доверчива.

Потом я спустился к животу. Делал лёгкие, плавные круговые движения по часовой стрелке. Она прикрыла глаза, на губах блуждала блаженная улыбка. В кабинете было тихо, только слышалось её ровное дыхание и лёгкий шорох моих ладоней по её коже.

— Лёш… — вдруг тихо сказала она, не открывая глаз.

— Мм?

Она чуть приоткрыла глаза и посмотрела на меня — прямо, без тени игры или кокетства.

— Ты такой хороший, Лёш… правда. Я когда маме про тебя рассказывала, она сказала: «Сразу видно, что парень с головой и сердцем на месте». А она у меня… людей чувствует.

Я ощутил, как по щекам разливается лёгкий жар. Похвала от мамы Софьи, которую я видел всего пять минут, казалось, грела почему-то сильнее, чем все благодарности от кого-либо до этого.

— Эмм… передавай ей спасибо, — сказал я хрипловато.

— Сам передашь, — улыбнулась она. — Она ещё придёт. Вчера вечером обещала проконтролировать, чтобы я питалась правильно. Возможно, даже будет тебя пытать про мои пищевые привычки.

— Я готов, — усмехнулся я. — Расскажу, что ты на завтрак одни сырки ешь.

— Лёша! — она возмущённо дёрнулась, но тут же рассмеялась. — Ах ты предатель!

Её смех был таким лёгким, таким настоящим, что у меня внутри что-то оттаяло. Весь сегодняшний ад с Алисой, всё напряжение, вся эта ледяная тяжесть — всё отступило куда-то далеко на задний план. Осталась только она — тёплая, живая, настоящая.

Я сам не заметил, как моя рука, вместо того чтобы продолжить массаж, просто легла на её тело поверх полотенца, почти там, где была её грудь. И Софья не отдёрнулась, не напряглась. Она только посмотрела на меня — и в её глазах было то самое, что я уже видел однажды. Только теперь отчётливее. Искреннее. Незащищённее.

— Лёш… — прошептала она, и я неожиданно даже для себя самого наклонился, и наши губы встретились.

Её губы были мягкими, а сам поцелуй был нежным и неуверенным с её стороны, да и, если признаться, с моей тоже.

Софья замерла, будто прислушиваясь к ощущениям. Потом ответила — робко, осторожно. А затем — смелее, доверчивее, отдаваясь этому новому для неё чувству. Её руки обвили мою шею.

Это не было страстью, как с Ириной — жадной, требовательной. Это не было битвой или актом служения, как с Татьяной. Это не было даже болезненной интимностью признания, как с Алисой. Это было нечто вроде исследования. Дара. Моментом чистой, непорочной, почти подростковой близости, случайно вспыхнувшим в самом неподходящем для этого месте — в кабинете массажиста, где ещё витал запах лаванды и недавнего напряжения.

Мы целовались долго, наверное, целую минуту, пока она сама не оторвалась, запыхавшаяся, с сияющими, как два озера, глазами и распухшими алыми губами.

— Спа…сибо, — прошептала она, и в её голосе звенели смех и смущение. — Это было… приятно и… неожиданно. И совсем не так, как в кино, а… лучше…

Потом она быстро приподнялась и едва успела подхватить полотенце, что начало скатываться с груди, после села на краю кушетки и отвернулась.

Я замер, глядя на её профиль, и в груди вдруг стало тесно.

Чёрт… а не сделал ли я лишнего? — мысль пришла резко, холодным душем после тёплой волны. — Хотя… она же сама хотела. И ей же вроде понравилось, да? Понравилось. Точно понравилось. У неё ведь аж глаза сияли, как два фонаря!

Но, блин… а если… если она узнает? Про Ирину. Про Татьяну. Про всё то, что было и, вероятно, будет между нами… — я нервно сглотнул. — Твою мать. Это-то ей вряд ли понравится. Чёрт… совсем не понравится. Она же другая. Она не из этого мира. Она из мира, где порванные штаны на первом свидании — это романтично, а не повод для шуток про «кармический долг с процентами».

Мля. И что теперь? Сказать? Не сказать? А если не сказать, а она сама узнает? В «Ледовой Короне» секретов не бывает, это я уже понял. Рано или поздно всё всплывёт. И тогда она на меня будет смотреть не как на «самого нормального человека», а как на…

Мысль оборвалась, потому что дальше было слишком погано.

Прошла минута, за которую не прозвучало ни единого слова. Она так и сидела на краю кушетки, теребя край полотенца свободной рукой. Я стоял рядом и смотрел на неё — на её светлые волосы, на розовые от румянца уши, на линию плеча, такую беззащитную сейчас.

Затем она развернулась. В её глазах всё ещё плескалось то самое тепло, но добавилось что-то ещё — лёгкая растерянность, будто она сама не до конца понимала, что только что произошло.

— Мы-ы… наверное, закончили? С массажем? — спросила она тихо, и в голосе скользнула неуверенность. — Я… пойду?

Единственное, что я смог сказать, это «Да», сопроводив это кивком головы, после чего она по-девичьи смущённо оделась, стоя спиной ко мне, а затем подошла, встала на цыпочки и поцеловала ещё раз — быстро, в щёку.

— Ты хороший, Лёш. Не меняйся, — сказала она и после просто пулей выбежала, оставив после себя лёгкий хаос из скомканного полотенца и ощущение какой-то детской, солнечной радости, которая не вязалась ни с чем в этом месте.

Ну… дела-а-а… — прогудело в голове. — Этот день… день, когда я поцеловал самую нормальную девушку в этом сумасшедшем доме. Интересно, это шаг вперёд или я только что придумал себе новых проблем?

— О, Лёша! — она отвлеклась от монитора. — Ты ещё здесь? А я думала, ты уже убежал.

— Собрался уже, — я подошёл ближе к её столу и добавил. — Но сначала надо с одним вопросом разобраться.

— С каким это? — она с интересом приподняла бровь.

— Да вот, Татьяна Викторовна с Алисой в больницу уехали. А я не знаю, ждать их или можно идти. Не хотелось бы впустую сидеть.

Света понимающе кивнула, но в глазах зажглось любопытство.

— Да я видела, как они уезжали. Алиса была сама не своя. А что случилось-то, ты знаешь? — она понизила голос и добавила. — У неё травма что-ли?

Я замялся и подумал: «С одной стороны — не моё дело трепаться, с другой — Света своя, и она всё равно узнает рано или поздно».

— Ну-у… скорее подозрение на травму, — ответил я уклончиво. — Но, надеюсь, обойдётся. И пусть уж лучше Татьяна Викторовна сама всё расскажет подробнее, если сочтёт нужным.

Света понимающе кивнула — не обиженно, а скорее с уважением к моей скрытности.

— А, ну да, правильно, — она улыбнулась. — Мне не стоит совать нос куда не просят. — она взглянула на меня и хитро сощурилась. — Так и… ты хочешь, чтобы я позвонила Татьяне? — я кивнул. — Ладно, сейчас позвоню. — она сняла трубку, набрала номер, подождала. — Татьяна Викторовна? Это Света. Алексей тут спрашивает, ждать ли ему?.. Да-да, поняла. Хорошо. До свидания. — она положила трубку и посмотрела на меня с обнадеживающей улыбкой на лице. — Сказала, что не нужно. Они уже по домам разъехались, так что ты свободен.

Я выдохнул с таким облегчением, что, кажется, даже плечи опустились на сантиметр.

— Света, ты чудо. Спасибо.

— Обращайся, — она улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то… но я решил не додумывать. На сегодня лимит нервотрёпки и так уже был несколько раз исчерпан.

— Ну, я тогда побрёл домой. До завтра.

— Пока, Лёша. Отдыхай.

Я кивнул и уже через минуту вышел на улицу с улыбкой на лице. Ночной воздух — прохладный, свежий — ударил в лицо, смывая остатки духоты кабинета.

Автобусная остановка была пуста. Я сел на холодную скамейку и уставился в темноту, ожидая свой автобус.

День, конечно… — мысли потекли лениво, как расплавленный пластик. — Если б мне кто-то сказал утром, что я буду лицезреть грудь ледяной принцессы, трахать пальцами рыжую бестию, получать минет от начальницы и целовать самую милую девушку в этой богадельне — я б послал этого клоуна куда подальше и еще бы смачного подсрачника влепил вдогонку. А теперь вот… живём так… и именно так.

Вскоре подъехал мой автобус, я запрыгнул, приложил карточку, плюхнулся на свободное место у окна, и за стеклом поплыли огни ночного города.

Блин… а ведь Софья… она же реально хорошая, и я её подставляю под удар самим фактом своего существования в этой системе. Если она узнает про остальных — всё. Раздавит её это. Она же не такая. Она из совершенно другого теста…

Я тряхнул головой, отгоняя мысли. Но было бесполезно. Они липли, как репьи.

Хотя… с чего я вообще решил, что такие новости и другим придутся по вкусу или же они отреагируют типа… нейтрально? Наверняка и Ирине, и, само собой, Татьяне будет неприятно узнать о других девушках, с которыми я познакомил свой член… Чёрт, даже Света, наверное, в одно мгновение отзовёт своё приглашение на дом для массажа…

Эх… ну я и вляпался же я, конечно. — пролетела мысль, и я закрыл глаза и так их и не открывал до конца пути.

Общага встретила меня привычным запахом капусты, пельменей, табака и сырости. Я поднялся на свой этаж, прошёл мимо комнаты, где вечно орала музыка у Коляна из двенадцатой, и ввалился к себе.

Ну всё, я дома! Десять квадратов моего личного счастья!

Скинул кроссовки прямо у порога — они шлёпнулись об пол с глухим звуком — и стянул через голову серую футболку. На ней, казалось, навечно въелся запах массажного масла. Тёмные плотные штаны полетели следом.

Остался в одних трусах, достал шорты, полотенце, мыло и поплёлся в душевую. Тело гудело, как трансформаторная будка. Мышцы ныли, а дружок… ну, дружок просто отключился. Устал, бедолага. Столько работы за день — хоть премию выписывай. Или отпуск за свой счёт.

Подхожу к душевой и вижу, как перед дверью стоит парень, тот самый Вадик, что утром зажопил мне косарь в долг, полотенце через плечо, в тапках, в телефон уткнулся. Стоит и не заходит.

Блин, похоже, тут очередь. Ну хоть не Колян — этот хоть не будет доставать своими историями про то, как он нажрался и проспал пары. А он ведь тот еще любитель поболтать, а я за день уже успел наговориться, и сейчас хочется просто тишины.

Подхожу, встаю рядом, киваю:

— Здоров.

— А, привет, — отрывается он от телефона, улыбается.

Стоим молча. Секунд десять. Я уже мысленно готовлюсь ждать полжизни, как вдруг он поворачивается и выдаёт:

— Слушай, Лёх, хочешь историю расскажу? У нас в общаге на днях… короче, пацан один в душ пошёл, дверь забыл закрыть. И тут заходит девушка — ну та, которая постоянно к Костику из седьмой бегает. И он ей: «Девушка, вы мыться или просто посмотреть? Потому что если просто посмотреть, то с вас 200 рублей». Та покраснела, убежала. И Костян ему после этого случая кличку придумал «Бизнесмен», как тебе? Забавно, да?

Я слушаю и думаю: блин, если б этот парень знал, какие истории я могу рассказать…

— Хах, ну да… нормально, — говорю я, и он довольно улыбается, а затем снова утыкается в телефон.

Я же стою, жду, и через минут пять до меня доходит. В душевой — тишина. Абсолютная. Вода не льётся, полотенцем никто не шуршит.

— Слушай, — спрашиваю осторожно. — А там кто-то есть?

— Не, — пожимает плечами. — Пусто.

— А че не заходишь… тогда?

— Да я жду друга, он мне шампуньку принести должен. У меня свой кончился, а с мылом я не люблю мыться.

Ну охренеть. — разозлился я. — Стою тут как дурак, и жду, пока ему шампунь подвезут.

— Блин… а я уж думал, очередь.

— А, нет-нет, ты проходи.

— Спасибо… — говорю, я и захожу.

Быстро ополаскиваюсь под тёплой водой и с удовольствием смываю с себя сегодняшний день — запах масел, запах Татьяниных духов, запах… ну, всего остального. И минут через пять выхожу — Вадик всё ещё стоит, смотрит в телефон, и ждёт друга с шампунем.

— Бывай, — киваю я и иду к себе.

— Ага, — хмыкнул он в ответ.

Через минуту я уже в комнате, включил настольную лампу и рухнул на стул перед столом прямо в полотенце. На столе — конспекты. Анатомия, физиология, фармакология… Нормальная жизнь, где самое страшное, что может случиться, — это заваленный экзамен.

Минут пять просто сидел, тупо глядя в тетрадь. Потом всё же заставил себя её открыть и начал.

Так. Вегетативная нервная система. Парасимпатический отдел. Краниальный и сакральный… и бла-бла-бла…

Слова плыли перед глазами, но я заставлял себя вчитываться. Это был якорь. Единственное, что удерживало меня в реальности, где я просто студент Алексей Орлов, а не главный герой порно-драмы с элементами фигурного катания.

Через час в коридоре раздался грохот, потом мат, потом голос Коляна:

— Паша, ты дебил? Ты картошку в моём тазу мыл, который я для стирки носков купил⁈

— Так пустой же стоял…

— Там мои носки полчаса назад лежали, Паша! Полчаса назад! — пауза, и потом голос Коляна, уже задумчивый: — Ну… нет, я это есть не буду.

— А я буду! — рявкнул Паша. — Мне пофиг, я в армии служил, мы там и не такое жрали.

— Да как хочешь! И таз теперь твой… забирай! Дарю!

— Да что ты вообще разнылся-то? Он же чистый был, я его помыл сначала!

— Да иди ты нахрен, я с тобой больше не разговариваю!

Шаги, хлопок дверью.

Я фыркнул, не отрываясь от конспекта. Соседи — отдельный вид искусства. Вечно что-то делят, вечно шумят и ругаются, но без них было бы слишком тихо и, возможно, даже скучно. Вегетативная нервная система общаги во всей красе, мать её. Тут всё предсказуемо — в отличие от того цирка, где я теперь работаю.

Прошло ещё часа два. Я выучил парасимпатику, победил симпатику и уже собирался лезть в метаболизм углеводов, когда телефон на столе ожил и зажужжал, разрывая тишину.

Я глянул на экран. Номер незнакомый.

Ну кого там несёт в девятом-то часу? — удивился.

— Да? — сказал я, и сердце почему-то сразу заколотилось.

Прям рефлекс, как у собаки Павлова. Поздний звонок — значит, проблемы.

— Алексей, — голос в трубке был низкий, чуть хрипловатый и знакомый. — Ты дома?

Это Татьяна… — понял я и тут же сглотнул, ощущения внутри были неприятные, казалось, будто мне звонят, чтобы отругать и наказать, а за что именно — было совсем не ясно.

— Э-э… да. В общаге.

— Я хочу увидеться, поговорить. — произнесла она твердо и уверенно, и затем добавила: — Через двадцать минут подъеду, позвоню.

Послышались короткие гудки, и, убрав телефон от уха, я уставился на его экранчик. Потом на конспект. Потом снова на телефон.

Млять… «Поговорить», да? С каких это пор Татьяна Викторовна, мать её, хочет просто поговорить? Она обычно не говорит — она делает или… заставляет делать.

Я посмотрел на свои руки. Те самые, которые сегодня… нащупали бомбу в Алисиной ноге, и которые… в общем-то, много чего сегодня нащупали, и, похоже, им предстоит поработать еще немного.

Двадцать минут, значит? Ну хоть успею трусы свежие надеть…

Я поднялся и заметался по комнате с мыслями: «Так, двадцать минут. Двадцать минут, мать его», затем подлетел к зеркалу — видок был тот ещё. Под глазами круги, волосы дыбом, и полотенце на поясе. «Да уж, выгляжу я явно не для встреч с женским полом…»

Направился к шкафу, на полке нашёл более-менее приличную тёмную футболку — не самую новую, но хотя бы без дырок. Джинсы вроде нормальные, нестираные пару дней, но сойдут. Кофту на всякий случай приготовил, если замёрзну. Разложил всё на стуле, и ещё раз глянул в зеркало — волосы торчат в разные стороны. Пригладил ладонью. Бесполезно.

Затем сел на кровать и уставился в стену.

Твою же мать… а если так подумать, то у неё был такой голос, будто… Мля, неужели… случилось что-то⁈ Алиса? Что-то с УЗИ? Или может, она просто хочет обсудить что-то? Или… — мысль о сексе пришла вновь, и от неё стало жарко и холодно одновременно. — Нет. Не может быть. Она сама, наверное, устала за весь день… Хотя… может, она вообще никогда не устаёт? Типа как вечный двигатель, только… работает на других видах топлива.

Что она хочет? Что я должен сказать? Как себя вести? — мысли скакали, как блохи на уличной собаке. — Может, правда про Алису? Хочет обсудить, как дальше быть? Или… она просто соскучилась? — внутренний голос произнёс это с такой интонацией, что я сам себе не поверил. — Да ну, бред. Татьяна Викторовна не скучает. Она либо командует, либо получает. Третьего не дано. Но этот её тон, голос… не даёт мне покоя.

Я сжал руки в замок, размял пальцы и потом резко встал, и полотенце тут же съехало с талии и рухнуло на пол.

Орлов, ты взрослый мальчик! — пронеслась мысль в голове, независимо от того, что я стоял посреди комнаты в чём мать родила. — Ты уже через многое прошёл! Что бы ни случилось — справишься!

Самовоодушевление не помогло ни на грамм. Внутри всё равно трясло, но хотя бы паника отступила до управляемого уровня.

Чёрт… я ведь планировал отбросить все эти думы, все мысли о «Ледовой короне» и девушках до завтрашнего дня, а тут… на тебе.

Я глубоко вздохнул и начал одеваться, а затем сел на стул и так и остался сидеть, посматривая на стрелки часов. Прошло пять, десять, пятнадцать минут, и вот телефон зажужжал.

— Выходи, — коротко сказала она и сбросила.

Я сунул ноги в кроссовки, накинул кофту и вылетел в коридор, а спустившись, поймал взгляд тёти Зины, вахтерши, которая глянула на меня подозрительно и спросила:

— Куда на ночь глядя, Орлов?

— Прогуляться, тёть Зин. Воздухом подышать.

— Воздухом он подышать собрался, — проворчала она, но дверь открыла. — Смотри, чтоб без приключений.

— Обещаю. — сказал я и вышел на улицу.

Ночь была прохладной, звёздной. На пустыре перед общагой — ни души, только фонарь тускло освещал асфальт и редкие машины у обочины. А иномарка, в которой я узнал машину Татьяны, стояла метрах в двадцати, под деревьями, почти в тени.

Я замер, вглядываясь с мыслями: «Вроде она… но мало ли…», затем я сделал шаг, второй.

Машина не двигалась.

И тут водительское окно бесшумно опустилось, и из темноты появилась рука — изящная, с идеальным маникюром, которая помахала мне, и я понял — это она, после чего потопал к ней.

— Садись, — сказала она негромко, кивнув на пассажирское.

Я обошёл машину, открыл дверцу и нырнул в тёплый кокон из запаха кожи, её духов и чего-то ещё — едва уловимого, женского, опасного.

— Привет, — выдавил я, чувствуя нарастающее волнение, и захлопнул дверь с мягким щелчком.

— Привет, — она чуть улыбнулась, и улыбка вышла не насмешливая, не хищная, а какая-то… усталая. Почти тёплая. От этого я вообще перестал что-либо понимать.

Мы помолчали несколько секунд. Она смотрела на меня, я — куда угодно: на приборку, на свои руки, на тёмный пустырь за стеклом, лишь бы не встречаться взглядом.

— Эм… как там Алиса? — спросил я. — Вы о ней… хотели поговорить?

— Об Алисе, — кивнула она. — И не только.

Татьяна откинулась на спинку кресла, чуть повернувшись ко мне боком. В этом движении не было привычной тренерской собранности — скорее усталость человека, который весь день тащил на себе неподъёмный груз и только сейчас позволил себе просто посидеть.

— УЗИ сделали, — продолжила она. — … и врач сказал — всё в пределах нормы. Лёгкое воспаление надкостницы, но никаких микротрещин или разрывов. — она помолчала, глядя в лобовое стекло, а затем продолжила. — Ещё бы месяц на этих коньках — и она бы просто сломалась. По-настоящему.

Я сглотнул, и перед глазами снова встала картинка: Алиса, жёстко падающая на лёд, её ледяной взгляд, полный ярости и боли, и этот проклятый конёк с кривым лезвием.

— А как так вышло, вы не знаете? Она же сама точила, потому что её мама научила и…

Татьяна вздохнула — глубоко, почти по-человечески устало. В этом вздохе не было ни капли начальственного характера.

— Да… я позвонила ей по дороге в больницу, думала — просто поставлю в известность, чтоб не волновалась, а потом уже выясню и всё остальное. — она покачала головой, уголок губ дёрнулся в горькой усмешке. — Но ты не представляешь, что потом началось…

— Что?..

— Вскоре после звонка она влетела в приёмный покой словно бешеная. Я даже думала, что охрану вызовут. — Татьяна усмехнулась, но без веселья — скорее с усталым пониманием. — В общем, она накинулась на меня с порога с криками: «Как ты допустила? Почему не следила? Это твоя ответственность!» Минут пятнадцать… кричала. Без остановки.

Я слушал и молчал, переваривая. Представить Татьяну, которую кто-то отчитывает — пусть даже взбешённая мать, — было почти физически невозможно. Ведь это она всегда была той, кто отчитывал. Всех. Всегда.

— Я пыталась ей объяснить, что Алиса сама всегда точила, что это её зона ответственности, но… — Татьяна пожала плечами, и в этом жесте вдруг проступило что-то почти беззащитное. — … она права… в общем-то права. Я действительно не доглядела. Я должна была проверять инвентарь чаще. Не надеяться на «авось». Хотя… странно всё это.

— Что… странно?

— Она раньше всегда точила идеально. Мать её научила, глаз был — алмаз. А тут вдруг ошибка на полтора миллиметра. Для Алисы это нонсенс. — она задумчиво посмотрела в темноту за стеклом. — Не пойму, что с ней случилось. Устала? Отвлеклась? Или… что-то ещё.

Татьяна повернулась ко мне, взгляд снова стал тем самым — глубоким, изучающим. Но теперь в нём не было привычного хищного прищура. Было что-то другое. Уважение? Благодарность? Смесь всего сразу.

— Ты, можно сказать, спас ей карьеру, Алексей, — голос её стал тише, почти интимным. — Можно сколько угодно говорить про профессиональный долг, но ты пошёл на конфликт. На неудобный разговор. Знал, что она тебя возненавидит, — и всё равно сделал.

Я сглотнул.

От этих её слов внутри разлилось тёплое чувство, но тут же следом кольнуло тревогой.

— Она… очень зла?

— Безумно, — усмехнулась Татьяна, и в этой усмешке мелькнуло что-то почти материнское. — … но это пройдёт. Она умная и, когда переварит своё унижение, поймёт, что ты прав, и будет благодарна. Если захочет показать это, конечно. Гордость у неё — как у меня в её возрасте или… скорее, как у матери. И я в ней это и ценю, и ненавижу. Потому что знаю, что это почти не лечится.

Она чуть наклонила голову, и в этом движении промелькнула тень — то ли беспокойство, то ли усталость, то ли что-то очень личное.

— А теперь про нас, — сказала она вдруг, и тон мгновенно изменился. Стал ниже, тягучее, опаснее. — Ты сегодня много работал. Я много работала. И вот я подумала…

Она протянула руку и коснулась моей щеки — легко, почти невесомо. Пальцы были чуть прохладными, но в этом прикосновении было столько неожиданной нежности, что у меня перехватило дыхание.

Потом она провела пальцами вниз — по шее, по ключице, и остановилась на вороте футболки. Не спешила. Просто держала палец на ткани, чуть поглаживая край, и смотрела мне в глаза. В полумраке салона её взгляд казался глубоким, как омут.

— Ты не против? — спросила она тихо.

— Я… — чувствовалось, что голос мой сел, и я сглотнул и добавил. — … я не против.

Она улыбнулась — медленно, довольно — и взялась за край моей футболки. Потянула вверх, не торопясь, будто смакуя каждый сантиметр открывающейся кожи.

Я поднял руки, помогая, и через секунду футболка полетела на заднее сиденье.

Она окинула взглядом мою грудь, и в её глазах мелькнуло одобрение — не хищное, а скорее оценивающее. Как у скульптора, который рассматривает свою работу и остаётся доволен. Пальцы скользнули по ключицам, по плечам, спустились к груди, задержались на секунду, ощупывая контуры мышц.

А потом — ниже. По животу, по дорожке волос, исчезающей за поясом джинсов. Её ладонь легла на ширинку, надавила, обрисовывая то, что под ней уже требовало внимания.

Я вдохнул сквозь зубы.

Она сжала — не сильно, но уверенно, проверяя. Член дёрнулся в ответ, упираясь в джинсовую ткань, и она почувствовала это — по тому, как чуть дрогнули её пальцы, как уголки губ приподнялись в довольной полуулыбке.

— Хорошо, — сказала она тихо, почти шёпотом. — … очень хорошо.

Потом, не спрашивая больше, она расстёгнула свой пиджак и скинула его на заднее сиденье. Под пиджаком была белая блузка, расстёгнутая на две верхние пуговицы.

Затем она медленно расстёгнула остальные — я слышал каждый щелчок, каждый её выдох — и откинула ткань в стороны, и перед глазами появилось чёрное полупрозрачное кружевное бельё.

Под ним угадывалось всё: высокая полная грудь, тёмные соски, уже затвердевшие от возбуждения, и эти плавные линии, от которых у любого мужчины, и особенно меня, потекли бы слюнки.

Млять, Орлов, ты когда-нибудь привыкнешь к тому, что эта женщина может делать с тобой одним лишь своим видом? — пронеслось в голове. — Ну-у… судя по тому, как реагирует мой дружочек — никогда.

Татьяна видела мою реакцию, и это её явно забавляло. В уголках её губ дрогнула довольная, почти кошачья усмешка.

— Нравится? — спросила она, чуть наклоняясь вперёд.

— Очень, — на выдохе ответил я, наблюдая за тем, как её грудь качнулась, из-за чего я едва не застонал вслух.

— Хорошо, — мелодично произнесла она и положила руку мне на колено.

Просто положила — без лишних и пошлых движений, но через ткань джинсов я будто чувствовал жар её ладони. Потом она медленно, очень медленно повела её вверх по бедру.

Каждый миллиметр её пальцев отдавался во мне электрическим разрядом, и я тут же потянулся к застёжке её блузки, предвкушая этот волшебный вид на её обнаженные груди, но она перехватила моё запястье и произнесла:

— Нет… не торопись. — её голос стал более низким, тягучим, как тёплый мёд. — Я хочу… начать с другого. — затем она наклонилась ко мне — и прежде чем я успел осознать, её губы коснулись моих.

Поцелуй был неожиданно нежным для женщины, которая ещё несколько часов назад командовала на льду жёстким, режущим голосом.

Губы — мягкие, тёплые, чуть влажные — двигались медленно, будто она пробовала меня на вкус, изучала, наслаждалась. Её пошлый язычок скользнул по моей нижней губе — дразняще, обещающе. И я ответил, сначала осторожно, потом смелее, а следом мои руки сами легли ей на талию — приятную, гибкую, спортивную.

Она чуть подалась вперёд, прижимаясь ко мне всем телом, и я почувствовал жар её кожи даже сквозь ткань. Потом она отстранилась — всего на секунду — и посмотрела мне в глаза. Её зрачки расширились, почти закрывая радужку.

— Ты сегодня хорошо постарался, — произнесла она шёпотом. — Расслабься… теперь моя очередь.

И прежде чем я успел возразить или хотя бы подумать, она расстёгнула ширинку на моих джинсах. Ловко, одним точным движением — пальцы нырнули внутрь, нащупали резинку трусов, и через секунду её тёплая ладонь уже обхватила мой член.

— М-м-м… — она прикрыла глаза и поймала мой взгляд, смотрела так, будто оценивала. А затем её пальцы сжались чуть сильнее, провели по всей длине, погладили головку, и она страстно прошептала: — Ты очень твердый… мне нравится.

Потом она наклонилась ниже и взяла член в рот, и я тут же откинул голову на подголовник, закрыл глаза и позволил себе просто чувствовать… просто наслаждаться.

Это… невероятно. — пронеслось в голове.

Она делала это умело, со знанием дела — чувствовался опыт, чувствовалось, что женщина знает, чего хочет и как это получить. Но в каждом движении была не просто техника. Было желание. Настоящее, глубокое, почти звериное желание доставить удовольствие.

Язык выписывал узоры — то кругами вокруг головки, то вдоль ствола, то глубоко вниз, к самому основанию. Губы сжимались ровно с нужной силой — не слабо, но и не больно. А рука работала в идеальном ритме, дополняя её движения ртом, сжимаясь и разжимаясь у корня.

Приятное тепло разливалось по телу — от паха к груди, к голове, и весь день — Алиса с её ледяным презрением, Ирина с её бесстыдными играми, Софья с её неожиданным поцелуем, вся эта череда тел, запахов, стонов и событий — всё уходило, вытеснялось чистым, первобытным наслаждением.

— Татьяна… — выдохнул я, не в силах сказать больше ничего, и она чуть ускорилась — и я понял, что ещё немного — и всё.

Волна удовольствия поднималась, закручивалась где-то внизу живота, готовая накрыть с головой. И она чувствовала это так же чётко, как и я. Но не останавливалась. Наоборот — ускорилась.

Её голова двигалась быстрее, ритмичнее, рука сжимала основание в такт движениям губ. Я чувствовал, как напряжение достигает пика, как всё тело превращается в один сплошной оголённый нерв, как мир сужается до точки соприкосновения — её рот, её язык, её губы.

— Татьяна… я сейчас… — выдохнул я хрипло, предупреждая, хотя она и так всё знала.

Она не остановилась, даже не замедлилась, а наоборот — взяла глубже, и этого оказалось достаточно.

Я начал кончать, мощно, с рыком, которого не мог сдержать.

Из головки члена взорвалось что-то белое, горячее, и всё моё тело свело судорогой наслаждения, пока она продолжала сосать — жадно, глубоко, принимая всё, высасывая до последней капли.

Я чувствовал, как пульсирует член в её горячем рту, как она работает языком, собирая каждую каплю. Это длилось секунд десять, а может, и все двадцать — я потерял счёт времени.

Она продолжала сосать ещё с полминуты. Медленнее, не торопясь, смакуя. Потом её губы сжались вокруг ствола, и она начала высасывать остатки — плавно, методично, будто выдавливая последнюю порцию из тюбика. Я застонал — от переизбытка ощущений, от того, что даже опустевший член отзывался на каждое движение.

Когда казалось, что вышла уже последняя капелька, она остановилась. Ещё секунду подержала головку во рту, будто не желая отпускать, после чего медленно, с явной неохотой, подняла голову и посмотрела на меня с влажными, припухшими губами, с горящими в темноте глазами и с лёгкой, почти неуловимой улыбкой в уголках рта.

— Как много, — сказала она буднично, но в этом «буднично» было столько довольной кошачьей сытости, что у меня снова всё сжалось внутри. Затем она облизнулась — медленно, демонстративно — и только потом откинулась на спинку сиденья, поправляя волосы. — А сейчас… давай, — сказала она хрипло. — … назад.

Я кивнул, и мы быстро перебрались на заднее сиденье. Там было тесновато — всё-таки не лимузин, — но это только добавляло остроты. Запах кожи, её духов, нашего возбуждения — всё смешалось в один пьянящий коктейль.

Я стянул джинсы вместе с трусами — быстро, неловко, запутавшись в штанинах и чуть не врезавшись локтем в дверцу.

Чёрт, Орлов, ну как можно так неуклюже раздеваться перед женщиной, которая только что высасывала из тебя душу через член?

В темноте салона это выглядело, наверное, комично: прыгающий на заднем сиденье парень, который никак не может справиться с собственной одеждой.

Она наблюдала — с лёгкой усмешкой в уголках губ. Просто ждала, пока я приведу себя в порядок.

Наконец джинсы полетели куда-то на пол, и я остался в одной футболке, которую не успел снять. Она в свою очередь села, откинувшись спиной к одной дверце, вытянула ноги и тоже сняла свои брюки. В полумраке салона её тело казалось вылепленным из света и теней — гибкое, сильное, совершенно не стесняющееся своей наготы.

Потом — не спрашивая, не командуя, просто беря то, что хотела, — она раздвинула бёдра, упёрлась ступнями в сиденье по бокам от меня и откинула голову назад. Волосы рассыпались по плечам, шея открылась — беззащитная, красивая.

— Лёш… а теперь, — её голос был низким и ласковым, — … и ты сделай мне приятно. Хочу почувствовать твой язычок.

Она отодвинула в сторону тонкое кружево трусиков — там уже было влажно, горячо, готово — и откинулась на сиденье, прикрыв глаза.

У меня в одно мгновение перехватило дыхание.

Вся её поза была одновременно вызовом и полной капитуляцией перед собственным желанием. И я уже не думал, я просто наклонился, и первое, что я почувствовал, — запах. Тёплый, пряный, абсолютно женский. Запах возбуждения. Запах жизни. Запах самой Татьяны — без масок, без брони, без командного голоса. Просто женщина, которая желает удовольствия.

Я провёл языком по складочкам — сначала легко, пробуя, изучая.

Она тут же вздрогнула и выдохнула: «М-м-м… да…», и я углубился, нашёл клитор — тугой, набухший, горячий — и начал водить вокруг него языком. То быстрее, то медленнее, то надавливая, то едва касаясь.

Она задышала чаще, её рука легла мне на затылок — не направляя, просто чувствуя, просто участвуя.

— Вот так… да… не останавливайся…

Я вошёл языком глубже внутрь, её дырочка была горячей, тесной и пульсирующей. Потом вернулся к клитору, чередуя ритмы, не давая ей привыкнуть. С каждым движением её стоны становились громче, отрывистее.

— Лёш… да-а… — выдохнула она, и это имя в её устах сейчас прозвучало как пощёчина и ласка одновременно. — Ммм… продолжай…

Слыша её откровенные, влажные и жаркие стоны, я снова начал возбуждаться, и в следующую же секунду ускорился, обхватил клитор губами и начал слегка посасывать, работая языком.

Она вскрикнула — негромко, сдавленно, но так, что у меня мурашки побежали по спине. Её пальцы вцепились мне в волосы, бёдра напряглись — и я почувствовал, как приближается волна, знаменующая её оргазм.

И вот в следующее мгновение она кончила… мощно. Её тело выгнулось дугой, оторвавшись от сиденья, из горла вырвался хриплый, сдавленный стон — не театральный, а настоящий, животный.

В то же время она продолжала прижимать мою голову к себе так сильно, что я едва мог дышать, и билась в сладких судорогах, выкрикивая что-то бессвязное.

Я не останавливался, продолжая активно водить языком — мягко, нежно, пока последняя волна не отпустила её, и она не обмякла на сиденье, тяжело дыша.

Где-то через минуту она открыла глаза и посмотрела на меня мутным, довольным взглядом и улыбнулась — расслабленно, по-настоящему.

— Уммм… Лёш… — выдохнула она. — … ты невероятен…

Я сел, вытирая губы тыльной стороной ладони, мой член уже во всю стоял, и она это видела. На её лице появилась довольная улыбка, и затем она приподнялась, потянулась к сумочке, порылась и достала маленькую квадратную упаковку.

— Я хочу почувствовать тебя, — сказала она полушепотом, протягивая мне презерватив. — … внутри.

Я взял квадратик и быстро разорвал упаковку, натянул презерватив и далее без лишних слов вошёл в неё. Плавно и медленно, чувствуя, как тугие, горячие стенки влагалища сжимаются вокруг меня, принимают, затягивают.

Она выдохнула, запрокинув голову, и я начал двигаться — сначала медленно, в такт, потом быстрее, задавая ритм. И всё это время я держал её за талию и чувствовал, как её тело откликается на каждое моё движение — как мышцы напрягаются и расслабляются в идеальной синхронности.

— Да… вот так… — шептала она. — Не останавливайся…

Я и не собирался! — пронеслось в голове. — Как тут остановишься… когда так приятно.

Моё дыхание сбилось, но я держал ритм. Вошёл глубже, чувствуя, как она подаётся навстречу, как её пальцы впиваются мне в предплечья. Свободной рукой я потянулся к её груди — пальцы скользнули под кружевную чашечку лифчика, нащупали твёрдый, набухший сосок. Она выдохнула резче, когда я сжал его, и чуть потянул, играясь.

— М-м-м… — вырвалось у неё.

Я продолжал двигаться, чувствуя, как она всё сильнее сжимается вокруг меня. Пальцы на её груди работали в такт толчкам — сжимали, отпускали, кружили вокруг соска, дразнили. Она закусила губу, и это было так чертовски красиво, что я едва сдерживался от того, чтобы кончить прямо сейчас.

Через пару минут я навис сверху и нашёл её губы в темноте — поцеловал жадно, глубоко, чувствуя, как она отвечает, как её язык сплетается с моим. Потом спустился ниже — к шее. Провёл губами по тонкой коже, чувствуя, как бьётся пульс под языком. Поцеловал в ямочку у ключицы, в изгиб шеи, туда, где её дыхание сбивалось чаще всего.

— Лёш… — выдохнула она, и это имя в её устах прозвучало как молитва и приказ одновременно, и я тут же вошёл снова.

Резко. Грубо. До упора. Так, что она вскрикнула мне в ухо, впиваясь ногтями в мои плечи.

— Ахх! Да-а!

Татьяна уже совершенно не сдерживалась. Она стонала, выгибалась, подавалась навстречу, её тело жило своей жизнью — сжималось внутри, требовало ещё, билось в такт моим движениям.

Я чувствовал, как её оргазм приближается — по тому, как напряглись мышцы на бёдрах, как часто забилось сердце под моими губами, как её пальцы вцепились в мои волосы.

— Сильнее… ещё… да…

Через несколько минут она кончила с тихим, сдавленным криком, сжимая меня внутри так сильно, что я едва не последовал за ней, отдавшись удовольствию.

Но, благо, я сумел сдержаться и, сделав еще несколько глубоких толчков, замер, чувствуя, как пульсирует кровь в висках и в паху, как напряжение достигает пика, как всё тело вибрирует на грани.

— Я… — выдохнул хрипло. — … я хочу кончить… тебе в рот.

Она открыла глаза и посмотрела на меня снизу вверх — мутным, затуманенным страстью взглядом, и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени.

— Ох… снова? Хорошо… скажи когда будешь готов.

Я вошёл в неё ещё раз.

Глубоко, до упора, чувствуя, как её внутренние мышцы всё ещё сжимаются в остаточных спазмах оргазма. Один толчок. Второй. На третьем — резко вышел, стащил презерватив одним движением и, сделав один единственный рывок к ней, смог приставить пульсирующий член к её губам.

Она взяла его в рот сразу. Жадно. Глубоко. Без тени колебания и брезгливости. Просто взяла — и начала работать.

Её язык — влажный, горячий — обвил головку, провёл по всей длине, дразняще скользнул под уздечку. Губы сжались с идеальной силой — не больно, но плотно, создавая тот самый вакуум, от которого мозг отключается к чёртовой матери, и я кончил через несколько секунд.

В голове взорвалось что-то яркое, горячее, и всё тело тут же свело судорогой наслаждения. Я чувствовал, как пульсирует член в её горячем рту, как она принимает каждую порцию, не отрываясь, не морщась. Наоборот — её язык продолжал двигаться, собирая, вылизывая, высасывая до последней капли.

Я двигал тазом, стараясь погрузиться глубже, и она позволяла. Брала так глубоко, как я хотел, и смотрела на меня снизу вверх — и в этом взгляде было всё: и власть, и подчинение, и какая-то древняя, первобытная магия, от которой мурашки бежали по спине даже в момент оргазма.

Она глотала сперму не морщась. Глоток за глотком, будто это был самый обычный напиток, а не результат работы моего переутомлённого за день хозяйства. Ни капли не вытекло мимо — я видел это по её аккуратно облизанным губам.

Я сделал ещё несколько ленивых толчков — уже просто потому, что не мог остановиться, потому что каждое движение её языка отдавалось во мне остаточными искрами удовольствия, потом медленно вытащил член.

Она облизнулась — медленно, смакуя, будто пробуя вино на вкус — и улыбнулась. Сытой, довольной улыбкой хищницы после удачной охоты.

— Молодец, — сказала она буднично, но в глазах плясали чёртики. — Хорошо постарался… даже во второй раз много вышло.

В её голосе слышалась лёгкая насмешка, но не злая — скорее та самая домашняя, интимная, какая бывает между людьми, которые только что побывали друг у друга внутри. Во всех смыслах.

— Д-да… — ответил я неловко.

Голос прозвучал чужим — хриплым, простуженным, будто я только что час орал на футбольном матче. И это было недалеко от истины, просто матч был другого рода.

Я слез с неё и рухнул рядом на сиденье.

Тело налилось свинцовой тяжестью, по мышцам разлилось блаженное, почти болезненное расслабление. Я чувствовал себя выжатым, опустошённым — и совершенно счастливым.

Она полежала с минуту и затем села, поправила волосы, оглядела себя. Кружево белья сбилось, на ткани тёмные влажные пятна.

— Бельё… явно придётся стирать, — констатировала она спокойно, но в голосе слышалась лёгкая усмешка.

Я фыркнул, не открывая глаз.

— Могу оплатить химчистку.

— Не нужно, лучше работай в том же духе, — она посмотрела на меня, и в её взгляде была та самая смесь власти и странной, почти нежной собственности. — Это и будет твоя плата.

В следующие несколько минут мы молча, без единого слова привели себя в порядок. В этом молчании не было неловкости — только усталое, тёплое удовлетворение двух людей, которые только что разделили что-то очень важное.

Я натянул джинсы, застегнул молнию и затем рискнул спросить:

— А-а… Алиса… — неуверенно начал я. — Она завтра придёт?

Татьяна посмотрела на меня долгим взглядом. В свете приборной панели её лицо казалось вылепленным из тёплого воска — мягкое, но с чёткими, жёсткими линиями.

— Придёт, — ответила она. — Коньки отдадим мастеру, а она будет кататься на запасных. А вот с тобой… ей придётся как-то сосуществовать. Она девушка гордая, но, думаю, как-нибудь переживёт. — она помолчала, в её глазах мелькнуло что-то — то ли беспокойство, то ли усталость, то ли что-то очень личное. — Ты только не лезь к ней с сочувствием. Она этого не выносит. Просто делай свою работу — и всё.

— Понял.

Татьяна завела двигатель — мотор заурчал тихо, радостно, будто тоже был доволен проведённым временем.

— Иди, завтра трудный день.

Я кивнул и вышел из машины, хлопнул дверцей, и её иномарка бесшумно отъехала, свернула за угол и растворилась в ночи. И я остался один на пустыре под тусклым фонарём — в мятой кофте, в джинсах с запахом её духов и с ощущением, что день закончился не конспектами, а очередной жирной отметкой в её личной книге учёта.

В общагу я шёл медленно, пошатываясь. Ветер холодил лицо, но внутри было горячо и странно спокойно.

Ну и денёк, Орлов, — подумал я, глядя на редкие звёзды над общагой. — Да и ночка тоже… выдалась интересная.

На вахте тётя Зина глянула подозрительно, но промолчала — видимо, вид у меня был такой, что связываться не хотелось. Затем я поднялся к себе, рухнул на кровать и уставился в потолок.

Конспекты по вегетативной нервной системе так и остались лежать раскрытыми на столе.

Ну ничего. Завтра будет новый день, новые тренировки, новые взгляды Алисы, новые атаки Ирины и новые приказы Татьяны, а также продолжение отношений с Софьей. А сейчас можно было просто закрыть глаза и провалиться в сон.

Что я и сделал.

— О, Лёша! — пропела она, а затем, вскинув левую бровь, продолжила: — Ты сегодня прям свежий. Выспался, чтоли?

Да ну? Я-то и свежий? — мелькнуло в голове. — Неужели те двадцать минут сна в автобусе так хорошо мне помогли?

— Ага, выспался, — буркнул я, подходя ближе.

Света хихикнула, и её смех был как колокольчик — вроде приятно, но чуешь подвох.

— Почему опаздываешь? Хотя… лишние полчасика и я бы поспать не отказалась.

— Да просто задумался в автобусе и не заметил, как проехал свою остановку, — признался я. — Пришлось пересаживаться, ждать… короче, утро не задалось.

— Бывает, — она сочувственно кивнула, но следом в глазах мелькнул непонятный огонёк. — Но ты не переживай… тут такое дело… — она чуть наклонилась вперед, как обычно без стеснения демонстрируя своё декольте. — В общем, к нам сегодня приехала мама Алисы — Елена Захарова. Слышал о такой?

Я напрягся, медленно кивнул и ответил:

— Да… слышал.

— Так вот, — Света понизила голос. — Она пришла минут десять назад. Высокая, в дорогом пальто, с таким взглядом, будто она тут главный прокурор, а все мы — подсудимые.

— И что она тут делает? Проверяет, как дочь тренируется?

— Ну да, ведь… — Света многозначительно подняла бровь. — … после вчерашней истории с коньками она, видимо, решила лично убедиться, правда ли её дочь в надёжных руках. Так что готовься, Лёш, она наверняка захочет посмотреть, и как ты работаешь.

Ну вот… этого мне ещё не хватало, — мысленно застонал я. — Мама-инспектор. Как будто у меня, млять, своих проблем мало.

— Спасибо за предупреждение, Свет, — сказал я искренне. — Хоть морально подготовлюсь.

— Да не за что. Кстати, кофе вместе выпить не хочешь? Взбодришься хоть перед ледяными пытками.

Я представил, как кофеин ударит по и без того взвинченным нервам, и отрицательно покачал головой.

— Не, спасибо. Пойду лучше кабинет подготовлю. Опоздал ведь, так что надо навёрстывать.

— Ну как знаешь, — она пожала плечами. — Удачи, Лёш. Думаю… она тебе понадобится.

— Спасибо. Я уже понял.

Я направился по коридору, но вместо того, чтобы сразу идти в кабинет, не смог побороть своё любопытство и решил сделать небольшой крюк — заглянуть на лёд.

Любопытство грызло: что же это за фурия такая, перед которой даже Татьяна пасует?

Я подошёл к бортику и осторожно огляделся.

На льду катались и выполняли движения все три девушки, я же сконцентрировал внимание на нашей льдинке, Алиса скользила по кругу, отрабатывая шаги, лицо было сосредоточенным, почти отрешённым.

А чуть поодаль от Татьяны, которая стояла с каменным лицом у бортика, возвышалась женщина. Высокая, статная, с идеальной осанкой, в пальто бежевого цвета, которое сидело на ней как влитое.

Светлые волосы, убранные в элегантную причёску, открывали породистое лицо с острыми, точеными чертами — сразу видно, в кого Алиса такая красавица. Но если в лице дочери читалась ледяная отстранённость, то у матери это было нечто иное…

Жёсткость. Контроль. Ожидание.

Она стояла, скрестив руки на груди, и её взгляд был прикован к Алисе. Не как у болельщицы, не как у любящей матери — как у инспектора, который следит за работой сложного механизма и ждёт малейшего сбоя.

Ну ни хрена себе, — подумал я. — Это не мама, это самый настоящий надзиратель из элитной тюрьмы. Бедная Алиса… Неудивительно, что она такая замкнутая.

В этот момент, словно почувствовав мой взгляд, Елена Захарова медленно повернула голову. Её глаза — холодные, светло-серые, пронзительные — встретились с моими. И по моей спине тут же пробежал самый настоящий холодок. Не метафорический — физический. Мурашки табуном понеслись от затылка к пояснице, а «дружок» испуганно сжался, будто почуяв опасность раньше меня.

Она смотрела на меня всего пару секунд, но мне показалось, что вечность. В этом взгляде было всё: оценка, подозрение, лёгкое презрение и что-то ещё — возможно, просто констатация факта, что я существую, и это её не радует.

Затем она отвернулась, видимо потеряв ко мне интерес. Я же резко выдохнул и поспешил ретироваться.

Ну всё, Орлов. Ты попал. — пронеслась в голове пугающая мысль. — Если она так смотрит на незнакомого парня у бортика, то что будет, когда она узнает, что это именно ты делаешь массаж её дочери и что это именно ты «спас» её возможную карьеру?

Ответа не было, но интуиция подсказывала: будет весело, в том самом смысле, в каком весело на минном поле. В следующее мгновение я уже быстрым шагом направлялся к своему кабинету, пытаясь собрать остатки самообладания.

День обещал быть долгим.

В кабинете было тихо и прохладно. Я поёжился, и первым делом принялся за подготовку.

Руки делали привычную работу почти на автомате: свежая простыня на стол, полотенца аккуратной стопкой, масла выстроены в ряд, как солдаты на параде. Ментол — для холодной стерильности. Лаванда — для успокоения нервов. Ваниль… ваниль я убрал подальше в шкаф, в самый дальний угол.

Сегодня, кажется, не тот день для сладкого.

Закончив с уборкой, я оглядел кабинет. Чисто, стерильно, хоть операцию делай.

Ну вот, Орлов, — подумал я. — Теперь ты во всеоружии. Жаль только, что против Елены Захаровой не помогут ни масла, ни полотенца. Тут нужна броня потолще и, желательно, поддержка с воздуха.

Я всё ещё чувствовал лёгкий мандраж после её взгляда на льду. Надо было как-то перевести дух, и я вспомнил, что Света предлагала кофе.

Тогда я отказался, но теперь подумал: «А, к чёрту. Одна чашка меня не убьёт. Зато, может, хоть немного приведу мысли в порядок перед встречей с этой фурией».

Я вышел в коридор и направился к посту Светы. Она сидела, подперев щёку рукой, и что-то лениво печатала в компьютере. Увидев меня, она оживилась.

— О, вернулся? А я уж думала, что не увижу тебя до обеда.

— Вернулся, — кивнул я. — И еще я видел маму Алисы. Это не женщина, это… надзиратель в дорогом пальто.

Света фыркнула.

— Я ж говорила. Порода. Характер. — она привстала со стула и спросила: — Ну что, раз пришел, то будешь кофе? Поболтаем за чашечкой или опять откажешься?

— Давай, — кивнул я. — И покрепче.

Света поднялась из-за стола и мотнула головой в сторону двери рядом с её постом.

— Тогда пошли.

Я поплёлся за ней, после плюхнулся на диванчик, пока Света колдовала над машиной.

— Ну, рассказывай, — сказала она, не оборачиваясь. — Как ты так остановку-то проспать умудрился?

Я вздохнул.

— Да всё потому, что ночью… — я осёкся, понимая, что чуть не сболтнул лишнего. — … короче, не выспался. Учил конспекты и… мысли всякие в голову лезли.

Света обернулась и хитро прищурилась, но допрашивать не стала. Вместо этого она нажала пару кнопок, и кофемашина заурчала, наполняя комнату густым ароматом свежесваренного эспрессо. Через минуту она протянула мне маленькую чашечку с чёрным, почти маслянистым напитком.

— Держи, если после этого не проснёшься — я уже не знаю.

Я сделал глоток, и горячая волна приятно обожгла горло. Кофе был отличный — густой, терпкий, с лёгкой горчинкой. Именно то, что нужно, чтобы взбодрить мозги и приглушить тревогу.

— Спасибо, Свет.

— Ой, да ладно тебе, — она отмахнулась, присаживаясь на кресло напротив и обхватывая ладонями свою кружку. — Просто я тут самая внимательная, добрая и хорошая, — проговорила она довольно улыбаясь, а затем добавила: — Ну, после Софьи, конечно.

При упоминании Софьи я чуть не поперхнулся кофе.

— А что Софья? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— Да ничего. Просто она сегодня какая-то… светится вся. Я её утром видела — идёт по коридору и улыбается, как будто ей премию выписали или котёнка подарили. Я её спросила, в чём дело, а она загадочно так пожала плечами и говорит: «Просто хорошее утро». — Света прищурилась и посмотрела на меня изучающе. — Лёш, колись. Это ты её вчера так зарядил?

Я почувствовал, как краска заливает щёки.

— Свет, ну что ты выдумываешь. Я же просто массажист и всего лишь делаю свою работу.

— Ага, массажист, — она хмыкнула. — … знаем мы таких массажистов. У меня, между прочим, как раз про такого написано… — она резко умолкла, поняв, что говорит лишнего, и выкрикнула: — Ой! — затем засмущалась и с неловкостью в голосе продолжила: — Ну-у… я как раз массаж и имею в виду. Мне бы такую же «подзарядку». — она глянула мне в глаза, а затем с легкой обидой спросила: — Когда ты уже возьмешься за мои усталые плечики и ножки, а?

Я на секунду застыл, переваривая услышанное. В голове щёлкнуло, как пазл сложился.

Млять… она же сейчас чуть не спалилась, чуть не ляпнула про свою бордовую тетрадь, в которой этот чёртов массажист выделывает с клиенткой такое, что у меня глаза на лоб полезли, когда я её тайком листал.

И теперь-то уж точно понятно — она не просто так улыбается и кофе предлагает. Я для неё — живая фактура. Прототип. Главный герой её порно-эпопеи, мать его. И «подзарядка», о которой она просит, — это, млять, не массаж. Это сцена из её романа, которую она, видимо, уже мысленно отрепетировала до последнего стона.

Я сглотнул, а мой дружок в штанах, до этого мирно дремавший после вчерашнего марафона, вдруг шевельнулся — то ли от страха, то ли от любопытства, хрен разберёшь.

Да тихо ты, — мысленно прикрикнул я на него. — Нам ещё с мамашей Алисы пережить встречу нужно, а ты уже на новые приключения напрашиваешься.

— Я-я… я! — вырвалось у меня какое-то нечленораздельное мычание. Мозг судорожно искал выход, но находил только один — сдаться и принять неизбежное. — Давай на выходных.

Она рассмеялась и подмигнула.

— Значит, завтра? — я задумался, вспомнил, что завтра суббота, и медленно, как в пропасть, кивнул. — Супер, тогда сегодня буду наводить порядок. — она сделала паузу, а затем спросила. — А во сколько именно?

Порядок, — пронеслось в голове. — … она будет наводить порядок перед моим визитом, словно героиня её романа, которая перед приходом массажиста разложила свечи, надела кружевное бельё и…

Млять, Орлов, ты влип. Прям по самые гланды.

И завтра тебе предстоит узнать, что именно она там дописала. А судя по тому, что я успел прочесть, там такие «расслабления», что мой бедный дружок может и не выдержать. Или, наоборот, выдержит всё и попросит добавки.

— Давай вечером, — я сделал последний глоток кофе, пытаясь придать голосу хоть какую-то уверенность. — … часов в шесть-семь.

— Отлично!

— Ладно, Свет, спасибо за кофе. Мне уже пора.

Света понимающе кивнула.

— Давай, Лёш.

Я вышел из комнаты персонала, чувствуя, как внутри всё сжалось в тугой комок.

Ну вот, Орлов. Теперь у тебя не просто гарем, который разрывает на части. У тебя ещё и персональный писатель-порнограф, который превращает твою жизнь в литературу. Интересно, какой там жанр у её романа? Эротическая драма? Триллер с элементами БДСМ? Или, может, чёрная трагикомедия, где главный герой в конце умирает от истощения?

Ответа не было, но одно я знал точно: завтрашняя суббота обещает быть… незабываемой. Если я, конечно, доживу до неё после сегодняшнего дня.

Я шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухим, тревожным эхом. Кофе немного взбодрил, но тревога никуда не делась — она сидела где-то в солнечном сплетении, холодная и липкая, словно проглоченный кусок льда.

— Алексей!

Я обернулся и увидел, как из бокового коридора выплыла Татьяна. Вид у неё был… как у главнокомандующего перед решающей битвой. Спина прямая, лицо — маска вежливого спокойствия, но в глазах — лёгкий дёргающийся огонёк, который я уже научился распознавать. Это был огонёк тихой ярости, сдерживаемой из последних сил.

А рядом с ней… шла та самая Елена Захарова.

Женщины остановились в нескольких шагах от меня, и я почувствовал себя мышью перед двумя кошками.

— Алексей, — голос Татьяны прозвучал ровно, но я уловил в нём нотку «терпи, мой мальчик, терпи». — Позволь представить: Елена Сергеевна Захарова, мама Алисы. Она хотела бы лично присутствовать на утреннем сеансе дочери.

Елена Сергеевна оглядела меня с ног до головы тем самым взглядом, который я уже испытал на льду. Она смотрела не как на мужчину, скорее как на товар на витрине. Оценила рост, комплекцию, руки, затем её взгляд на секунду задержался на моих ладонях, и я невольно сжал пальцы.

— Так это и есть тот самый массажист, который «спас» моей дочери карьеру, которую… в этих стенах чуть не угробили? — произнесла она голосом, в котором было столько же тепла, сколько в морозильной камере. — Молодой. Очень молодой.

— Эм… ну, я просто заметил небольшую асимметрию в движении и предположил, что проблема может быть механической, — начал я, чувствуя себя школьником на экзамене. — А дальше уже Татьяна Викторовна…

— Хорошо, — перебила она меня, даже не дослушав. — Я не люблю долгих предисловий. Сегодня я буду присутствовать на сеансе Алисы. Хочу лично убедиться, что вы знаете своё дело. И что не отвлекаетесь на посторонние вещи в силу… своего возраста.

Я буквально кожей почувствовал, как Татьяна за моей спиной закатила глаза. Елена же продолжала сверлить меня взглядом.

— Конечно, — кивнул я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Буду рад продемонстрировать свой подход.

— Подход? — она приподняла левую бровь, а затем хмыкнула и продолжила. — Хм… хорошо, Алиса будет через десять минут. Не опаздывайте. — сказала она и направилась в сторону моего кабинета, оставляя за собой шлейф приятных духов и ощущение надвигающейся грозы.

Татьяна в этот момент коротко выдохнула и посмотрела на меня взглядом, в котором читалось: «Видал какая стерва? А мне ведь с ней ещё целый день провести нужно».

— Держись, Лёш, — шепнула она. — Она… не злая, просто… очень боится за дочь. И не умеет это показывать иначе.

— Я понял, — прошептал я в ответ. — Это как с дикими животными: не делать резких движений и не показывать страх.

Татьяна мягко улыбнулась, чуть наклонилась ко мне и вполголоса произнесла:

— Именно. И удачи.

И она ушла, а я поплёлся в кабинет, чувствуя себя гладиатором, выходящим на арену. Только вместо львов — мамаша с ледяным взглядом.

Когда я вошёл в кабинет, Елена уже сидела на стуле у стены, скрестив ноги и достав телефон, который она держала так, будто это был пульт управления ядерным оружием.

Я начал готовиться, точнее, усердно делал вид, ведь у меня всё было готово, но просто стоять перед ней и ничего не делать казалось мне сверх неправильным и даже оскорбительным.

Всё это время взгляд её был прикован ко мне, отчего мои руки чуть подрагивали.

Так, Орлов, соберись. Ментол. Сегодня только ментол. Никакой ванили, никаких намёков. Чистая клиника. Ты — хирург, она — просто мышцы и фасции.

Я продолжал нарочито медленно перекладывать полотенца с места на место, делая вид, что занят делом, лишь бы не встречаться с ней взглядом.

Думай о мышцах, Орлов. Не думай о том, что её мать сейчас мысленно препарирует тебя, как лягушку на уроке биологии. Просто думай о мышцах.

Тишина в кабинете в этот момент начала давить на уши, а я сам уже не знал, что же мне такого еще переложить с места на место.

— Алексей, — вдруг раздался её голос — сухой, как осенний лист под ногами. — А почему вы вообще здесь работаете? Вы же студент-медик, насколько я поняла. Неужели не нашлось места по специальности?

Я замер с полотенцем в руках. Этот вопрос прозвучал не как проявление интереса, а как проверка — достоин ли я вообще находиться рядом с её дочерью.

— Ну… — я прокашлялся, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Во-первых, я ещё только на третьем курсе, до полноценной врачебной практики мне далеко. А во-вторых, мой дядя работал здесь массажистом, он меня и порекомендовал.

Она чуть приподняла бровь.

— Дядя? Это вы про Виктора?

— Да, Виктор Орлов.

Елена Сергеевна на секунду задумалась, будто что-то перебирая в памяти, потом едва заметно кивнула, произнеся:

— У него действительно были неплохие руки.

Неплохие руки, — мысленно передразнил я. — Да он, между прочим, лучший массажист в городе. И еще этот мастер своего дела предупреждал меня держаться от фигуристок подальше… Эх, дядя Витя, знал бы ты, как я твой наказ выполняю…

— А ваша специализация в медицине?.. — продолжила она, и я понял, что это только начало допроса. — Вы ведь уже выбрали основное направление?

Я открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь открылась, и вошла Алиса.

Выглядела она… по-другому. Обычная её ледяная броня, казалось, дала трещину. Она казалась бледнее обычного, под глазами залегли тени, а в осанке не было той королевской уверенности — скорее скованность загнанного зверька. Присутствие матери явно давило на неё.

— Здравствуй, Алиса, — сказал я как можно нейтральнее.

Она лишь коротко кивнула и, не глядя на мать, начала раздеваться. Быстро и деловито. Сбросила обувь, стянула штаны, оставшись в спортивных трусишках и топе, и быстро легла на живот, уткнувшись лицом в подголовник.

Елена в этот момент не сводила с нас глаз.

Я налил в ладони ментоловое масло — резкий, холодящий запах заполнил кабинет, и это немного помогло и напомнило о моей профессии.

Ну, приступим, — подумал я и начал с плеч. Работал медленно, тщательно, проговаривая про себя каждую мышцу, чтобы, не дай бог, не соскользнуть куда не надо. — Трапециевидная. Надостная. Подостная. Всё чисто, всё профессионально.

Алиса лежала неподвижно, как статуя, и только когда я дошёл до поясницы и начал прорабатывать глубокие слои, она чуть вздрогнула и едва слышно выдохнула сквозь зубы.

— Ей больно? — мгновенно раздался резкий голос Елены. — Почему ей больно? Вы уверены, что делаете всё правильно?

Я заставил себя не дёргаться и спокойно, не оборачиваясь, ответил:

— Э-э-э… это нормальная реакция на проработку глубокого спазма в квадратной мышце поясницы. Хроническое перенапряжение из-за неправильной биомеханики на льду. И если не размять сейчас, то через неделю она снова будет жаловаться на боли, и это может отразиться на технике приземлений.

Повисла пауза.

Я же продолжал работать, чувствуя спиной её строгий взгляд.

Наконец Елена произнесла:

— Хм… хорошо. Продолжайте.

Я выдохнул: «Пронесло. Пока».

Дальше был самый ответственный момент — левая нога… та самая.

Я аккуратно взял её стопу, согнул колено и начал прорабатывать икроножную. Алиса напряглась, и я почувствовал, как под пальцами мышца буквально вибрирует от перенапряжения.

— Здесь… остаточный гипертонус, — сказал я, обращаясь скорее к себе, но достаточно громко, чтобы слышала и Елена. — Но уже лучше, чем вчера.

Елена промолчала, а Алиса, когда я надавил на особенно тугой узел, не сдержала короткого, сдавленного стона — «Ммхм…» — и тут же закусила губу.

Елена резко привстала со стула, что заставило меня вздрогнуть, но затем я, не оборачиваясь, продолжил:

— Это триггерная точка в камбаловидной мышце. Если её не убрать, она будет отдавать в ахилл. Сейчас… нужно чуть потерпеть, и станет легче. — я усилил нажим, медленно продавливая узел, и Алиса тут же задышала чаще, но терпела. Через минуту мышца под моими пальцами расслабилась, стала мягче, и я убрал руки. — Всё, теперь перевернись на спину.

Алиса перевернулась, и я краем глаза заметил, как Елена снова села, но теперь её взгляд был не колючим, а скорее внимательным… оценивающим и даже любопытствующим.

Что? Экзамен сдан? — задумался я, но затем мысленно покачал головой. — Нет, рано радоваться, Орлов.

Оставшаяся часть массажа прошла практически в полной тишине. Я работал над передней поверхностью бедра и голени, избегая любых «опасных» зон.

Когда я закончил, Алиса села и, не глядя на мать, начала одеваться.

— Спасибо, — сказала она коротко, и в этом слове мне почудилась искренность.

Елена подошла к столу. Она провела рукой по икре дочери, что-то прощупала, потом посмотрела на меня.

— Неплохо, — произнесла она тоном, которым королева жалует рыцаря. — Видно, что вы знаете анатомию и не боитесь работать глубоко. Но я буду наблюдать за прогрессом. Лично. — она грозно на меня зыркнула, а затем отвернулась и, направившись к двери, произнесла: — Алиса, пойдём.

И они вышли.

Ну вот, Орлов, — задумался я, прислонившись к шкафчику, и выдохнул так, будто пробежал марафон. — Ты теперь не просто массажист, а дипломированный укротитель мамаш. Пора визитки печатать.

Прошло несколько минут.

И только-только я успел сменить простыню и проветрить кабинет от ментола, как в коридоре послышались лёгкие шаги, а затем спустя мгновение дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Софьи.

— Лёш? Привет. Можно? — спросила она тихо.

— Заходи, — улыбнулся я, и улыбка вышла сама собой. От неё веяло теплом. Как от единственной работающей батареи в холодной общаге.

Она проскользнула внутрь, прикрыла дверь.

— Я слышала, у тебя тут инспекция была, — сказала она, подходя ближе. — Мама Алисы. Это, наверное, жесть.

— Есть немного, — признался я. — Чувствовал себя как на допросе в Следственном комитете, только следователь — в бежевом пальто и с манерами английской королевы, которой не долили чаю.

Софья хихикнула.

— Ой, я её видела на льду, и она реально страшная. Но ты же справился? Она тебя не запугала?

— Пока нет, но… она обещала наблюдать. Лично. Так что я теперь под колпаком.

— Бедненький, — она посмотрела на меня с искренним сочувствием, и от этого взгляда внутри что-то дрогнуло.

— Ага, — я пожал плечами.

Повисла пауза.

Мы смотрели друг на друга, и в воздухе повисло то самое… вчерашнее воспоминание о поцелуе. У меня закололо в губах, и Софья, кажется, тоже это почувствовала, потому что её щёки чуть порозовели.

— Лёш… — начала она тихо. — Насчёт вчера… я… я не жалею. Правда.

Она не жалеет. И я, вроде как, тоже. Но где-то в глубине души уже зреет понимание: этот поцелуй — не точка, а запятая, и что будет в конце — одному Игорю богу известно.

— Я тоже не жалею, — вырвалось у меня раньше, чем мозг успел включиться.

Она просияла.

— Правда?

— Правда. Слушай… — я набрался смелости. — Давай, может, после вашей тренировки кофе попьём? В «Биноваре»? Просто… поговорим. Без массажных столов и… всего этого.

Её глаза зажглись ещё ярче.

— Давай! Это будет здорово!

Она вдруг подалась вперёд и быстро, легко чмокнула меня в щёку. Затем, красная как рак, выскочила за дверь, а я остался стоять, прижимая ладонь к щеке и думая: «Ну вот, Орлов… теперь у тебя почти свидание с самой нормальной девушкой в этом дурдоме. Надо срочно придумать, как его не испортить. И, блин, как сделать так, чтобы она никогда-никогда не узнала про остальных. А также и чтобы и остальные… не узнали про неё… Млять…»

Следующие несколько минут я простоял словно статуя, думая о предстоящей встрече с Софьей в кафе, в то же время не понимая, почему она не осталась на массаж. Однако вскоре из приятных дум меня вывели шаги — быстрые, энергичные, явно Иринины. Я узнал бы эту походку из тысячи.

В следующую секунду, оправдывая мою догадку, дверь распахнулась без стука.

— Ну привет! — с порога выпалила она, сверкая зелёными глазищами. — Я вчера весь вечер думала о тебе! И не только думала… — Ирина лукаво подмигнула и тут же соблазнительно облизала губки. — … рука даже устала… и не только она…

— Ирин, — взмолился я. — Из меня только что мама Алисы душу вытрясла. Дай хоть дух перевести.

Она сделала шаг ко мне, другой, её пальцы уже приподнимали край футболки.

— А я тебе помогу перевести дух. В горизонтальное положение. Ложись давай.

— Ирина…

— Ложись, я сказала! — в её голосе звенел смех и азарт. — Я всю ночь тренировалась… ну, в воображении. Теперь хочу попробовать по-настоящему. Ты же не против?

Капец она прямолинейная! — пронеслось в голове. — И к тому же такая настырная!

Член в штанах в это время уже был «за» обеими руками, ногами и всем остальным.

— Не против, — ответил я, вздохнув. — Но только если ты обещаешь не кричать на весь коридор.

— Обещать, Лёш, нужно только то, что сможешь выполнить! — подмигнула она и тут же стянула футболку.

Под ней был тот самый чёрный кружевной лифчик, который я уже видел. И, кажется, он стал ещё меньше, или это грудь стала больше? Ай, неважно, главное, что вид был… просто сногсшибательный.

Проследив за моим пошлым взглядом, она довольно ухмыльнулась и сделала решительный шаг к столу, затем развернулась и соблазнительно медленно стянула с себя штаны, оставшись в одном нижнем белье.

— Ну? Чего стоишь? — спросила она с ноткой недовольства в голосе, обернувшись и взглянув мне прямо в глаза. — Раздевайся. Или мне самой тебя раздеть?

Ну всё, Орлов, — пронеслось в голове, пока взгляд жадно ласкал её упругое и сексуальное молодое тело. — Долг зовёт. — я быстро стянул футболку, потом джинсы, и тут меня осенило. — Стоп-стоп-стоп! Она же сказала по-настоящему, да? А это значит… она хочет заняться сексом? Вот же чёрт!

Ирина в это время наблюдала за мной с довольной улыбкой хищницы, которая поймала добычу. А когда я остался в одних боксёрах, она провела подушечками пальцев по коже между груди и вниз к животу, описав соблазнительную дугу, и с легкой хрипотцой в голосе произнесла:

— Иди же ко мне.

Я подошёл, она приподнялась, обхватила мою шею руками и притянула к себе.

Поцелуй был жадным, требовательным, с привкусом её блеска для губ и чего-то неуловимо сладкого. Затем её руки скользнули вниз, стягивая с меня последнюю преграду.

— М-м-м… — промычала она, когда моя уже весьма заметная эрекция упёрлась ей в бедро. — А вот и он. — она прервала поцелуй и опустила взгляд вниз, окружила член своими пальчиками и сжала ствол, добавив: — Ну, здравствуй, здоровяк.

Член тут же дёрнулся в знак приветствия, а я, его хозяин, попытался взять ситуацию под контроль.

— Слушай, Ирин, давай я сначала хотя бы…

— Молчи, — она прижала палец к моим губам. — Ты вчера подарил мне удовольствие… так что теперь моя очередь. И да… сегодня я главная. — добавила она неуверенно и следом слегка толкнула вперед усадив меня на край стола. — Я всю ночь представляла, как это будет, — прошептала она, глядя мне в глаза. — Но перед этим… немного прелюдий.

Ирина подмигнула и начала опускаться на колени прямо перед моим членом, затем она взяла его в рот и, сохраняя со мной зрительный контакт, начала сосать.

Я едва не застонал в голос. Её губы были горячими, влажными, а язык — неопытным, но старательным. Она как обычно не пыталась изображать из себя порнозвезду, не насаживалась глубоко, не давилась — просто делала так, как чувствовала. И от этой искренней, почти ученической старательности меня прошибало сильнее, чем от любого профессионального минета.

Блин, Орлов, — пронеслось в голове, пока я смотрел, как её рыжие волосы рассыпаются по моим бёдрам, а зелёные глазищи горят азартом. — Она будто реально хочет научиться доставлять мне удовольствие с каждым разом всё лучше. Даже складывается ощущение, что у нас какое-то соревнование типа кто кому сделает приятнее.

Член кстати вторил моим мыслям, наливаясь каменной твёрдостью и пульсируя в такт движениям её языка. Ирина то обводила головку по кругу, то скользила вдоль ствола, то замирала, прислушиваясь к моей реакции. Её рука лежала у основания, слегка сжимая, а глаза не отпускали мои ни на секунду.

— М-м-м… — промычала она, не выпуская член изо рта, и вибрация от её голоса прошла по всему телу, заставляя меня сжать пальцами край стола.

— Ирин… — выдохнул я. — Если ты продолжишь в том же духе, я…

Она тут же остановилась и выпустила член изо рта с влажным, пошлым звуком. На губах блестела слюна, глаза сияли.

— Не-не-не, — замотала она головой. — Я не для того старалась, чтобы ты кончил мне в рот. Сегодня я хочу по-другому. — она поднялась с колен, облизнулась и толкнула меня в грудь ладонью. — Ложись теперь. Переходим к главному.

Я послушно откинулся на спину, и в голове вдруг щёлкнуло осознание.

Млять… это же будет наш первый полноценный секс. Не пальцы, не куни, не минет и не эти подростковые дрочки друг другу на столе. А настоящий секс… с проникновением. Это новая ступенька. Ступенька, с которой обратной дороги нет. После этого она точно решит, что я — её. Полностью. А я? А я, кажется, уже даже не пытаюсь сопротивляться.

Пока я зависал в своих философских дебрях, Ирина времени не теряла. Она быстро стянула с себя трусики и забралась сверху, совершенно не стесняясь своей наготы. Её бёдра обхватили мои, а горячая, влажная киска прижалась к животу, и я почувствовал, как по моей коже размазываются её соки — липкие, тёплые, пахнущие её возбуждением.

«Дружок» тут же отреагировал, наплевав на все мои внутренние терзания. Ему было плевать на «новые ступеньки» и «обратные дороги». Он стоял по стойке смирно, прижимался к её ягодицам и был готов к бою.

Пока я пытался собрать разбегающиеся мысли в кучу, Ирина уже вовсю действовала.

Она приподнялась, взяла мой член рукой и попыталась насадиться… но промахнулась. Член скользнул по мокрым складкам, но не вошёл, и Ирина тут же нахмурилась.

— Блин, в кино это так легко выглядит!

Я не смог сдержать улыбку и решил пошутить:

— В кино монтаж и дублёры. Давай помогу.

Я взял её одной рукой за бедро, чуть приподнял и направил член второй рукой прямо в её сладкую дырочку. Головка упёрлась в горячий, мокрый вход, и Ирина замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескалась смесь азарта, нетерпения и лёгкого испуга.

— Давай, — прошептал я. — Теперь сама… медленно.

Она начала опускаться неторопливо, дюйм за дюймом. Я чувствовал, как тугие горячие стенки обхватывают меня, сжимаются, пульсируют. Ирина закусила губу и тихо застонала.

— Ох… Лёш… — выдохнула она, когда я вошёл полностью. — Это… совсем не так, как пальцы…

— Я знаю, — улыбнулся я, наслаждаясь ощущением и одновременно борясь с ним. — Теперь двигайся. Как тебе нравится.

И она начала.

Сначала неуверенно, будто пытаясь поймать ритм, то слишком быстро, то слишком медленно, то замирала, прислушиваясь к ощущениям. Я же просто лежал и смотрел на неё: рыжие волосы разметались по плечам, лицо раскраснелось, глаза затуманены, грудь в чёрном кружеве подпрыгивала в такт движениям.

Господи, я теперь что, ещё и инструктор по верховой езде? Только лошадь — я сам. И, видимо… меня это вполне устраивает.

Я смотрел на неё снизу вверх и не мог оторвать взгляд. Её лицо раскраснелось, губы приоткрыты, глаза затуманены — в них плескалась та самая смесь азарта и неопытности, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

Рыжие волосы разметались по плечам, прилипая к влажной коже. А чёрный кружевной бюстгальтер, который она так и не сняла, едва сдерживал её грудь, подпрыгивающую в такт движениям. Тонкие бретельки впивались в плечи, чашечки натянулись, и я видел, как тёмные соски просвечивают сквозь кружево.

Блин, так и хочется попросить её снять его, — мелькнула мысль. — Хочется увидеть её грудь полностью, без этих чёртовых тряпок. Но… млять, Орлов, ты и так с трудом сдерживаешься, чтобы не кончить прямо сейчас. А если она ещё и сиськи освободит — всё, пиши пропало. Позорно сольюсь через три секунды, так что нет, пусть пока остаётся в лифчике. Для моей же безопасности.

Постепенно Ирина поймала волну. Её движения стали ритмичнее, глубже, и стоны — уже не сдерживаемые, громкие — заполнили кабинет. Она скакала на мне с таким упоением, будто всю жизнь только этого и ждала. Её бёдра хлопали по моим с влажным, пошлым звуком, а внутри всё сжималось и пульсировало в каком-то бешеном ритме.

— Да… да, Лёш… вот так… — приговаривала она, ускоряясь, и её голос срывался на хрип.

Я положил руки ей на талию, помогая, задавая темп, и чувствовал, как её тело вибрирует от напряжения. Видел, как приближается её оргазм — по тому, как она зажмурилась, как участилось дыхание, как её пальцы вцепились в мою грудь, оставляя на ней красные следы.

— Лёш, я… я сейчас… — выпалила она торопливо и мгновенно кончила с громким, сдавленным криком, который, я надеялся, не было слышно в коридоре. — А-ах! Да-а… Да!

Её тело выгнулось дугой, мышцы влагалища сжались в мощном спазме, и она замерла и провела в таком состоянии несколько секунд, затем, мелко подрагивая и елозя задницей по моим бёдрам — медленно, лениво, будто не в силах остановиться, но уже без той бешеной скачки, она продолжала наслаждаться моим членом.

Глаза её были закрыты, а на губах застыло выражение абсолютного, безмятежного счастья. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Раскрасневшиеся щёки, приоткрытые влажные губы, рыжие пряди, прилипшие ко лбу, ресницы, чуть подрагивающие в такт остаточным спазмам…

В этот момент она была чертовски красивой и чертовски сексуальной.

Через несколько секунд она медленно открыла глаза, и её взгляд — всё ещё мутный, затуманенный оргазмом — сфокусировался на мне и на её губах расцвела та самая довольная, почти кошачья улыбка.

— А теперь… — прошептала она хрипло, и в её глазах вспыхнул новый огонёк. — … твоя очередь.

И она начала двигаться. Быстрее. Активнее. Без той осторожной неопытности, что была вначале. Теперь она скакала на мне с азартом наездницы, которая наконец-то поняла, как управлять лошадью.

Чёрт! — пронеслось в голове. — Мы же без презерватива! Нельзя кончать внутрь! Млять, а я ведь уже почти на грани!

— Ирин… — выдохнул я, чувствуя, как напряжение в паху становится невыносимым. — Я сейчас… я близко…

Она замерла на секунду, глядя на меня горящими глазами.

— Куда хочешь? — спросила она с придыханием. — Можешь внутрь, я не против…

— В рот, — выпалил я, уже не соображая. — Давай в рот.

Она кивнула и тут же спрыгнула с меня, затем уселась на колени сбоку от стола. Я в этот же момент действую с ней почти в унисон: вскочил следом, схватил член рукой и начал дрочить, потому что момент был на волоске — ещё секунда, и всё.

В следующую секунду я попытался поднести его к её губам, но не успел.

Первая струя ударила ей прямо в лицо. Горячая белая сперма растеклась по щеке, попала на нос, на подбородок. Вторая — на волосы, запутавшись в рыжих прядях. Третья — частично в приоткрытый рот, частично на губы.

Ирина зажмурилась, но не отдёрнулась. Наоборот — она улыбалась. Той самой довольной, немного сумасшедшей улыбкой, от которой у меня мурашки по спине побежали.

Я продолжал кончать, пульсируя в своей руке, пока последние капли не стекли по пальцам. Ирина, всё ещё улыбаясь, привстала, взяла мой всё ещё пульсирующий член в рот и начала высасывать остатки — медленно, старательно, глотая всё, что ещё оставалось. Её язык скользил по головке, собирая последние капли, и я застонал от переизбытка ощущений.

Наконец она выпустила его изо рта, облизнулась и посмотрела на меня — с лицом, перемазанным моей спермой, с белыми каплями в волосах, но абсолютно счастливая.

— Охренеть, — выдохнула она. — Это было… просто невероятно! Такой сильный оргазм, и потом ты тоже сильно кончил, прям всю меня залил!

— Ага, — смог только выдавить я, всё ещё пытаясь отдышаться. — Это было… реально круто.

Она рассмеялась, и её смех был каким-то по-детски радостным, несмотря на всю пошлость ситуации.

— Пойду умоюсь, а то меня в таком виде даже мама родная не узнает. — она подмигнула, отправила мне воздушный поцелуйчик — быстро, легко — и, подхватив свою одежду, скользнула за дверь санузла, оставив меня одного.

Я стоял посреди кабинета, всё ещё держась за член, перепачканный её слюной, соками и остатками своей же спермы, и пытался осознать, что только что произошло.

Ну вот, Орлов. Первый полноценный секс с Ириной состоялся. Она кончила. Ты кончил… ей на лицо, в волосы и в рот. И она улыбалась. Млять, эта девушка — ходячий ураган. И, кажется, я начинаю к этому привыкать.

— Ты чего? — спросил я, улыбнувшись.

— Ничего, — она дёрнула плечом, но щёки чуть порозовели. — Просто непривычно как-то. Обычно ты меня в кабинете видишь, на столе… ну, на массажном.

Я усмехнулся.

— Да уж… и обычно ты голая по пояс.

Она хихикнула и легонько толкнула меня локтем.

— Дурак. Я же не это имела в виду.

— Я знаю. Но факт остаётся фактом.

Мы дошли до небольшого перекрёстка, где «Биновар» — уютная кофейня в пяти минутах ходьбы — уже виднелась в конце улицы.

На ходу Софья вдруг спросила:

— Лёш… а можно вопрос?

Я напрягся, но постарался не подать виду.

— Конечно, валяй.

Она помолчала пару шагов, а потом выпалила:

— А как ты вообще узнал, что у Алисы коньки затупились? Как так получилось? Только честно.

— Ну смотри, — начал я, чувствуя, как отпускает внутреннее напряжение. — Я же делал ей массаж ног. Икры каменные, стопы перенапряжены, причём неравномерно — типичная картина, когда спортсмен пытается компенсировать плохое скольжение работой мышц. Плюс я потом видел, как она катается. Лезвия в лёд вгрызаются неровно. Вот я и сложил два плюс два и предположил неравномерно наточенные коньки, после рассказал Татьяне, и она проверила. Итог: я оказался прав. Вот и вся магия.

Софья посмотрела на меня с лёгким прищуром. В её взгляде читалось сомнение.

— Магия, значит? А может, ты просто по раздевалке шастал и так и увидел?

Я чуть не поперхнулся воздухом.

— Чего⁈ Нет! Я в женскую раздевалку вообще не захожу!

Она остановилась и посмотрела на меня в упор.

— А сегодня?

Я замер, и в голове тут же пронеслось: «Чёрт! Точно!»

— Сегодня… я зашёл, потому что ты не пришла на массаж. Я волновался. А дверь вообще была открыта, и тем более я постучал! И даже предупредил! Так что это не считается!

Софья вдруг прыснула со смеху.

— Лёш, у тебя сейчас такое лицо было, будто я тебя за руку поймала с поличным. Ладно, верю я, верю, тем более, что ты мне с замком помог.

Я выдохнул с облегчением, но внутри засел холодный липкий комок.

Да уж… помог, но почему меня не покидает ощущение, будто я стал соучастником в преступлении? И эти её вопросы… — я задумался. — Да твою то мать! Почему мне кажется, что она спрашивала про раздевалку не просто так? Может, это был тестовый вопрос? Типа она проверяла, не видел ли я чего лишнего?

Ну капец… и почему я стал таким мнительным…

Мы зашли в «Биновар». Внутри пахло корицей, кофе и свежей выпечкой. Софья выбрала столик у окна и тут же заказала капучино с карамельным сиропом и круассан с карамелью. Я взял чёрный кофе и сэндвич с индейкой — после утреннего «марафона» желудок требовал мяса и кофеина.

Первые минуты мы молчали, наслаждаясь едой. Софья откусывала круассан, слизывала крошки с губ, и делала это так мило, что я невольно засмотрелся.

— Ты чего? — спросила она с набитым ртом.

— Ничего… просто ты очень мило кушаешь.

Она покраснела и уткнулась в чашку.

— Лёш… слушай, — начала она после паузы, вертя ложечку. — А ты в субботу вечером свободен?

Я чуть не подавился сэндвичем.

Суббота? Суббота — это день, когда я должен быть у Светы, и, если я правильно помню, мы с ней договорились на вечер, так что «до» я свободен.

— Эм… в принципе, да, — ответил я. — А что?

— Я подумала… может, сходим в кино на вечерний сеанс? Там какой-то новый ужастик вышел, знакомые говорят, страшный. А я… одна боюсь, а с тобой… — она замялась, — … с тобой будет спокойнее и веселее.

Я мысленно выругался.

Млять, это же свидание? Она приглашает меня на свидание? И главное, вечером… а значит, получается, что мне сразу после Светы идти в кино с Софьей? А если я буду никакой? А если от меня будет пахнуть… другой женщиной? А если Света задержит меня до ночи своими играми? Или вдруг Татьяна снова захочет навестить меня ночью? Ох… сколько неопределенностей…

Поток мыслей был хаотичный, но, глядя в глаза Софьи, полные надежды, я просто не мог сказать «нет».

— Конечно, — улыбнулся я. — Сходим. А во сколько? Я буду свободен где-то в девять.

— О, супер! — она просияла. — Там как раз есть сеанс на половину десятого, я билеты возьму онлайн, хорошо? А с тебя тогда попкорн, договорились?

— Договорились.

Она счастливо заулыбалась, и на душе у меня потеплело. Но уже через секунду она вдруг нахмурила бровки и посмотрела на меня с искренним любопытством:

— Ой, слушай… а чем ты вообще весь день занят будешь? Суббота же выходной. Я думала, может, у тебя какие-то дела или учеба с утра, но чтобы до девяти вечера…

Я чуть не поперхнулся кофе.

Блин, а что ответить-то? Не говорить же правду: «Да понимаешь, Софь, меня наша общая знакомая Света пригласила к себе домой для „особого массажа“, и я понятия не имею, во сколько она меня отпустит. Возможно, буду выползать от неё на четвереньках».

Я сделал новый глоток кофе, чтобы выиграть пару секунд, и состряпал максимально нейтральное выражение лица.

— Да там… — я неопределённо махнул рукой. — Учёба кое-какая накопилась, курсы повышения квалификации, и еще надо кое-что подтянуть по анатомии. Плюс родители просили помочь с кое-какими делами по дому. Семейное, не отвертишься. Вот и набирается полный день.

Софья понимающе кивнула, и её лицо смягчилось.

— А, понятно. Учёба — это святое. И родителям помогать надо, конечно. Но ты столько на себя взвалил… смотри не перегори, ладно?

— Постараюсь, — улыбнулся я, чувствуя себя последней сволочью.

Ну отлично… врёшь и не краснеешь, Орлов… молодец. Легенда про «семейные дела и курсы» — классика. Очень надеюсь, ты не подавишься этим попкорном в кинотеатре, вспоминая, как ещё пару часов назад получал удовольствие от тела Светы в её личной «комнате ужасов».

Софья тем временем снова улыбнулась и отпила свой капучино, оставив на верхней губе смешную молочную пенку.

Ладно, Орлов, — я невольно улыбнулся, глядя на неё. — Как-нибудь выкрутишься. Главное — не дать Свете себя измотать до состояния овоща своими дыньками. Будешь экономить силы.

Мы ещё немного поболтали о пустяках: о тренере, о её планах на соревнования, о том, как она ненавидит растяжку по утрам.

Я смеялся, шутил, как тут внезапно зазвонил её телефон, лежащий на столе. Софья глянула на экран, и её лицо мгновенно изменилось — стало серьёзным, даже немного виноватым.

— Прости, Лёш, это папа. Он уже за мной приехал… Я… я совсем забыла, мы же сегодня к бабушке едем. — она взяла трубку. — Да, пап, я сейчас. В кофейне с… с другом. Да, сейчас выхожу. — она быстро допила кофе, сгребла сумку и посмотрела на меня извиняющимся взглядом. — Прости, что так быстро всё. Но в субботу наверстаем обязательно! — она встала, наклонилась и быстро, почти невесомо, чмокнула меня в щеку прямо возле губ. — Спасибо за кофе, Лёш.

И упорхнула, оставив меня одного с недоеденным сэндвичем и ворохом противоречивых мыслей. Я же посидел ещё минут пять, допил свой кофе, расплатился и побрёл обратно в «Ледовую Корону».

В голове была полная неразбериха.

Проводить время с Софьей приятно, спокойно, — думал я, — … но, млять… это чувство, что она что-то скрывает, сводит меня с ума. И тот вопрос про раздевалку был не случаен. И та флешка или ключ… или что это вообще было в её руке? Ох, как же всё это бесит! Что, чёрт возьми, происходит в этой злополучной «Ледовой Короне»?

Вернувшись в кабинет, я первым делом принялся за уборку. Это помогало отвлечься.

Сменил простыню на массажном столе, протёр все поверхности антисептиком, собрал использованные полотенца в кучу. Их накопилось прилично — после утренних «процедур» с Захаровой, Ириной и Татьяной. Закинул всё в стиральную машину в подсобке, включил режим быстрой стирки.

Потом зашёл в санузел, умылся холодной водой, долго тёр лицо, глядя на своё отражение в зеркале.

— Ну и что ты творишь, Орлов? — спросил я сам себя. — Помимо веселого утра, ещё одна, а то и две в планах на вечер, плюс завтра «работа массажистом на дому» и свидание с уже, как кажется, не самой нормальной девушкой в этой богадельне. Ох… — я вздохнул. — … похоже, я вляпался не только в сексуальную историю, но еще и в какие-то шпионские игры…

Отражение ничего не ответило, только устало моргнуло.

Вернувшись в кабинет, я сел на стул, чтобы перевести дух. Но отдохнуть не дали.

Через несколько минут дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Светы.

— Не помешаю? — спросила она своим фирменным томным голосом.

— Заходи, — ответил я.

Блин, только её сейчас не хватало, — пронеслось в голове.

Света вошла, прикрыв за собой дверь. Выглядела она, как всегда, с иголочки: синяя блузка, юбка-карандаш, пышные волосы. И только лёгкая усталость в глазах выдавала, что она тоже целый день на ногах.

— Я буквально на минутку, — сказала она, подходя ближе. — Спина просто отваливается, и плечи каменные. Может, сделаешь «авансик» в счёт завтрашнего? Просто разомни немного. Очень прошу.

Ну плечи так плечи, — подумал я, усмехнувшись. — Главное, чтобы этот «авансик» не перерос в нечто большее. А то я уже и так на пределе и даже не представляю, как смогу совмещать всех этих девушек и встречи с ними в одном здании. Оно, конечно, большое… но не настолько, чтобы затеряться или спрятаться. К тому же всех их тянет сюда, в этот кабинет, кого из-за графика, а кого… из-за желания.

— Да, конечно, без проблем, — я кивнул и сразу же добавил: — Садись.

Она подошла к массажному столу, но вместо того, чтобы сесть, вдруг остановилась и, бросив на меня короткий взгляд, начала расстёгивать пуговицы блузки.

— Эм… а что ты делаешь? — насторожился я.

— Так через блузку же ты мои узлы не прочувствуешь, — она хмыкнула. — А я хочу нормальный массаж, пускай и недолгий.

— Ну да, конечно, — я сглотнул. — Знаем мы эти «нормальные массажи».

Блузка соскользнула с её плеч и отправилась на спинку стула. Под ней оказался чёрный кружевной бюстгальтер, который едва сдерживал её внушительные формы.

Чёрт… какие же они у неё сочные! — пронесло в голове. — Я, конечно, уже видел их в бюстгальтере и даже немного без, но они по-прежнему столь соблазнительны, что аж дыхание перехватывает, а это ведь я ещё успел мощно кончить благодаря Ирине.

Света мельком глянула вниз, взялась пальцами за чашечки и чуть поправила грудь, приподняв её и уложив в кружево поудобнее. Движение было быстрым, деловитым, но в тот момент, когда её ладони скользнули по ткани, она бросила на меня короткий, почти незаметный взгляд — из-под ресниц, с лёгкой усмешкой в уголках губ. Мол, «ну как тебе?» И тут же отвела глаза, словно ничего и не было.

Ох, и что же будет завтра, когда я высплюсь и проведу весь день в предвкушении этой «подработки»? Эта грудь… она же просто произведение искусства! Тяжёлые, налитые, вкусные, с ложбинкой, в которой можно и хочется утонуть!

«Дружок» в штанах немедленно подал признаки жизни, и мне пришлось мысленно на него прикрикнуть: «Тихо! Веди себя прилично!» А Света тем временем грациозно села на край стола, выпрямила спину и убрала упавшую прядь за ухо.

— Ну? Я жду.

Я встал сзади и положил ладони на её плечи. Кожа была тёплой, гладкой, а мышцы под ней — каменными. Видимо, день у неё и правда выдался тот ещё.

Начал аккуратно, с небольшим нажимом, разминать трапеции. Света тихо выдохнула и чуть подалась вперёд, давая лучший доступ к шее.

— Боже… как хорошо… — прошептала она. — У тебя такие сильные и приятные руки.

Я не отвечал, работал молча, сосредоточенно. Большие пальцы скользили вдоль позвоночника, находя узлы напряжения и методично их разбивая. Ладони двигались от шеи к плечам, захватывая область лопаток.

Ткань бюстгальтера иногда попадалась под пальцы, и я чувствовал, как напряжены даже рёбра — дыхание Светы было чуть поверхностным от стресса.

Вскоре она тихо и пошло, даже можно сказать вульгарно, застонала, когда я надавил на особо болезненную точку у основания шеи.

— Терпи, — сказал я. — Сейчас отпустит.

— М-м-м… — только и смогла выдать она.

Мои руки скользнули ниже, к лопаткам. Света чуть прогнулась в спине, и я невольно бросил взгляд на её грудь, которая теперь, в профиль, казалась ещё более внушительной. Бюстгальтер натянулся, и сквозь кружево проступили очертания сосков.

Чёрт, Орлов, не смотри! Ты же профессионал! Профессионал, чёрт возьми!

Но кое-кто в штанах был другого мнения. Он уже ощутимо упирался в джинсы, и я мысленно молился, чтобы Света не заметила, и продолжал массаж, переходя к плечевым суставам. Осторожно вращал её руки, разминал дельтовидные мышцы, чувствуя, как под пальцами уходит напряжение.

Света дышала ровнее, глубже, и иногда с её губ срывались тихие, почти интимные стоны.

— Знаешь, — вдруг заговорила она, не открывая глаз, — а ведь я правда завидую твоим клиенткам.

— Почему? — спросил я, не останавливаясь.

— Потому что они могут лежать тут часами, расслабляться под твоими руками… А я вечно на бегу, и даже эти пять минут — и то, можно сказать, выпросила.

Я усмехнулся.

— Ну, уже завтра у тебя будет возможность расслабиться по полной. И я очень постараюсь, чтобы ты забыла о времени.

Она тихо рассмеялась, и её плечи затряслись под моими ладонями.

— Ох да… завтра будет… особенный день.

Вот от этой её последней фразы у меня пошли мурашки по спине, — подумал и почувствовал я. — Что она, блин, там придумала? Что такого особенного, чёрт возьми? Ладно, не отвлекаться.

Я ещё пару минут прорабатывал её шею и верхнюю часть спины, пока не почувствовал, что мышцы стали заметно мягче. Света уже не стонала, а просто умиротворённо дышала, почти засыпая.

— Всё, хватит, — сказал я, убирая руки. — А то точно уснёшь прямо здесь.

Она нехотя выпрямилась, повела плечами и блаженно улыбнулась.

— М-м-м… как же приятно. Спасибо, Лёш. Честное слово, будто заново родилась.

Она встала, потянулась за блузкой, надела её, но пуговицы застёгивать не стала — просто накинула на плечи, и ткань свободно разошлась, продолжая открывать взгляду чёрное кружево бюстгальтера и глубокую ложбинку.

— Уфф… как хорошо, ладно, я пошла, — сказала она, и повернулась к двери.

— Эм, Свет, — окликнул я её, не в силах сдержать улыбку. — Ты это… может, застегнёшься для начала? А то у тебя там… всё видно…

Она остановилась, опустила взгляд на свою грудь, потом снова на меня, и её щёки чуть порозовели — кажется, она действительно забылась от удовольствия.

— Ой, — она прикусила губу, пытаясь скрыть смущение, но тут же хитро улыбнулась. — А может, так и пойти? Мне сейчас так хорошо, что я готова хоть голой по коридору идти.

Я усмехнулся и представил, но потом тут же отогнал пошлые картинки из воображения.

— Ну, если хочешь, чтобы у Татьяны случился инфаркт, а у девчонок — коллективный шок, то вперёд. Но я бы на твоём месте всё-таки застегнулся.

Она рассмеялась — легко, искренне, и начала неспешно застёгивать пуговицы, глядя на меня с благодарностью и всё той же загадочной искрой в глазах.

— Ладно, уговорил. Спасибо еще раз за массаж… и за заботу. — она застегнула последнюю пуговицу, поправила воротник и направилась к двери. Уже взявшись за ручку, обернулась и добавила с фирменной интригующей улыбкой: — Завтра в семь. Не опаздывай.

Дверь закрылась, и я снова остался один. Сел на стул, откинулся на спинку и прикрыл глаза.

Член всё ещё активно требовал внимания, но я его игнорировал.

В голове, словно на повторе, всплыла картинка: Софья в раздевалке, склонившаяся над сумкой Алисы. Её испуганный взгляд, когда она меня увидела.

И, конечно, этот её странный блестящий предмет в руке, а потом и её вопрос в кафе: «А как ты узнал, что у Алисы коньки затупились? Тоже в раздевалке шастал?»

Это точно не был праздный интерес. Она будто проверяла, не видел ли я чего-то… чего-то, что касается Алисы. Чёрт, что же ты скрываешь, Софья? — задумался я. — И как это связано с Ледяной Королевой?

Ответа не было, был только неприятный холодок под ложечкой и ощущение, что мой «обычный рабочий день» в этой школе действительно превращается в какой-то запутанный детектив с эротическим уклоном или… наоборот.

Я вздохнул и открыл глаза.

Ладно, Орлов. Решай проблемы по мере поступления. Сейчас — перерыв. Потом — разобрать полотенца. А вечером… будет видно.

Но покоя не было, тихий голос внутри шептал: «Будь осторожен. Здесь всё не то, чем кажется».

Я замер на пороге, и внутренний голос тут же заорал: «Беги, Орлов! Беги, пока она тебя не заметила! У неё же пунктик на тему „массажист слишком молодой и наверняка спит с фигуристками“!» Но было поздно.

Елена подняла голову, наши взгляды встретились, и я понял, что пути к отступлению отрезаны.

Да уж… свалить сейчас было бы просто непомерным свинством… — пронеслось в голове.

— Еще раз здравствуйте, Алексей, — произнесла она спокойно, закрывая блокнот. — Вы не меня ищете?

— Д-да, здравствуйте, Елена Сергеевна, — я постарался изобразить самую безобидную улыбку из моего арсенала. — Нет, я просто кофе хотел выпить. Не знал, что вы… что здесь кто-то есть.

— Мы приехали раньше, и Алиса сейчас переодевается, — она кивнула в сторону пустой кофемашины. — И вот пока я её жду, планировала выпить кофе, но Светлана сообщила, что зёрна закончились, и сразу же отправилась на склад за новой упаковкой. Так что пока кофе нет.

— А, понятно, — я по-прежнему мялся у входа, не зная, сесть или остаться стоять.

— Присаживайтесь, Алексей, — Елена чуть усмехнулась. — Я не кусаюсь. По крайней мере, не стану после того, как вы спасли карьеру моей дочери.

Я внутренне выдохнул и сел на диванчик с другого края, подумав: «„Не кусаюсь“. Ага, как же».

— Как Алиса? — спросил я, стараясь звучать профессионально. — Нога не беспокоит после утреннего?

— Нет, всё в порядке, — Елена кивнула, и я заметил, как на секунду смягчились её острые черты. — Благодаря вам. Честно говоря, я до сих пор под впечатлением от того, как быстро вы сориентировались. Одно дело — услышать от тренера, что «всё под контролем», и совсем другое — увидеть, как молодой специалист за минуту разбирается в ситуации и выдаёт чёткий вердикт.

Я невольно усмехнулся про себя.

Ого! Похвала? От старшей Захаровой? Так-так, записываем в «Красную книгу» редких событий.

— Ну-у… это же не только моя заслуга, — ответил я, стараясь не выглядеть слишком гордым. — Коньки ей уже давно пора было переточить. И вообще я сперва заметил проблему на массаже. Икры были перенапряжены неравномерно — типичная картина, когда спортсмен пытается компенсировать плохое скольжение работой мышц. А потом увидел, как она катается, и картинка сложилась окончательно.

— И вы пошли к Татьяне и всё рассказали, — Елена покачала головой с лёгким, едва заметным восхищением. — Вот так просто. Вы, Алексей, не только с мышцами хорошо работаете, но и неплохо анализируете полученные данные. А главное, не боитесь их применить. Прям настоящий детектив.

Я чуть не поперхнулся воздухом, подумав: «Детектив? Хах, если бы ты знала, Елена Сергеевна, в какие детективы я тут уже, возможно, вляпался…»

— Да какой там детектив, — отмахнулся я скромно. — Просто насмотренность и опыт. Когда работаешь с телом, со временем начинаешь замечать то, что не видно глазу. Ну и плюс я после массажа всегда пару минут смотрю, как клиент двигается. Это привычка.

— Полезная привычка, — заметила Елена. — Очень полезная.

Дверь распахнулась, и в комнату влетела запыхавшаяся Света с большой упаковкой кофейных зёрен в руках. Её щёки раскраснелись — видимо, склад оказался дальше, чем она рассчитывала.

— Уф, всё, нашла! — выпалила она и тут же заметила меня. — Ой! Лёш, и ты здесь?

— Пришёл кофе выпить, — пояснил я.

— А я думала… ты у себя отдыхаешь, — она на секунду задержала на мне взгляд, словно оценивая картину: Алексей и Елена Захарова мирно сидят на одном диванчике. — Ну, компания у вас тут отличная, я смотрю. Сейчас и тебе кофе сделаю.

Она быстро вспорола упаковку, засыпала зёрна в кофемашину и нажала кнопку. Аппарат загудел, и через минуту по комнате поплыл густой, насыщенный аромат свежемолотого кофе. Света тем временем вытащила откуда-то из шкафчика вазочку с печеньем — шоколадным, миндальным и рассыпчатым — и поставила на столик перед нами.

— Так, — она отряхнула руки. — Елена Сергеевна, вам же эспрессо с маленькой ложечкой сахара, как я помню?

— Да, спасибо, Света.

— Лёш, тебе тоже эспрессо?

— Да, только без сахара.

Света быстро поколдовала над машиной, и через пару минут перед нами стояли две маленькие чашки с густым, ароматным кофе и шапкой пенки.

— Ну вот, — она оглядела нас, и я заметил, как в её глазах мелькнула та самая искра, которая появлялась, когда она чуяла что-то интересное. Однако на этот раз она её притушила. — Ладно, вы тут… беседуйте. А мне надо к стойке возвращаться, пока Татьяна не хватилась и не устроила разбор полётов.

Она подмигнула мне так, чтобы Елена не заметила, и быстро выскользнула за дверь, оставив нас одних.

В комнате повисла тишина. Но теперь она была почти уютной. Я взял чашку, благодарно кивнув в сторону двери, за которой скрылась Света, и заодно прихватил с вазочки пару печенек. Елена в этот момент тоже взяла свою чашку и откинулась на спинку диванчика.

Мы пили кофе молча. Я хрумкал печеньем, чувствуя, как сахар и шоколад медленно возвращают меня к жизни. Елена смотрела куда-то в окно, и её лицо, ранее такое жёсткое и сосредоточенное, сейчас казалось уставшим и почти… беззащитным.

— Странное чувство, — произнесла она вдруг, не отрывая взгляда от окна. — Сидеть вот так в тишине и пить кофе. Я, кажется, даже отвыкла от этого.

Я не нашёлся, что ответить, и просто кивнул. Но через секунду, видимо, остатки мозгов, ещё не восстановившиеся после утреннего «марафона», заставили меня ляпнуть:

— А как же муж? Он не помогает вам с Алисой?

Она повернула голову, и я увидел на её губах лёгкую ироничную улыбку — ту самую, с которой она смотрела на меня утром, когда я нервничал перед ней.

— Алексей, вы всегда задаёте такие прямые вопросы?

Я почувствовал, как уши краснеют.

— Ой, простите, я это… я не хотел…

— Ничего, — она покачала головой и снова отвернулась к окну. — Мужа нет. Был когда-то, но… знаете, мужчины часто не выдерживают конкуренции. А лёд требует всего — и от фигуриста, и от его семьи. Мой бывший муж сдался. Решил, что проще уйти, чем бороться за внимание. Алисе тогда было одиннадцать, и с тех пор… — она сделала паузу и едва заметно пожала плечами, — с тех пор мы вдвоём.

Я молчал, переваривая услышанное. В голове живо нарисовалась картинка: маленькая Алиса на льду, строгая мать, требующая идеального исполнения, и мужчина, который просто устал быть на третьем месте после жены и катка.

— Сочувствую, — произнёс я тихо. — Это… Тяжело, наверное.

— Не стоит сочувствовать, — она снова посмотрела на меня, и теперь её взгляд стал твёрже. — Я сделала свой выбор. Алиса — моя жизнь, и я ни о чём не жалею. Иногда, возможно, слишком давлю, но это только потому, что хочу уберечь её от… — она осеклась. — Впрочем, это уже детали.

Я кивнул, не зная, что добавить.

«Она одна воспитывает Ледяную Королеву? Одна? Это поэтому такая жёсткая? Или всегда такой была, и муж просто сбежал? И что она не договорила — „уберечь от чего“? От ошибок? От мужчин? От своей судьбы? Или от чего-то посерьёзнее?»

— Ладно, — Елена вдруг поставила чашку на столик. — Кажется, я слишком разоткровенничалась. А вы, Алексей, слишком хорошо слушаете. Опасное сочетание. — она поднялась, взяла свой блокнот и направилась к двери. — Спасибо за компанию, — сказала она, обернувшись. — И еще раз за то, что спасли Алису. Вы… — она на секунду задержала на мне взгляд, и в её глазах снова мелькнуло что-то, чему я не мог подобрать названия, — хороший человек, Алексей. Берегите себя.

Она вышла, а я остался сидеть на диванчике с пустой чашкой и последней печенькой в руке.

«Хороший человек». Млять. Если бы ты знала, Елена Сергеевна, чем этот «хороший человек» занимался сегодня утром на массажном столе с тренером твоей дочери и её подругой.

И кто знает, с кем он будет ещё…

Я вздохнул, доел печенье, допил остывший кофе и ещё пару минут сидел в тишине, глядя в окно. Слова Елены про «конкуренцию со льдом» почему-то засели в голове.

Интересно, а меня лёд тоже когда-нибудь вытеснит? Из чьей-то жизни? — я тряхнул головой, отгоняя дурацкие мысли, и поднялся. — Ладно, Орлов. Хватит рефлексировать. У тебя ещё куча дел.

Я вышел из комнаты отдыха и направился обратно в кабинет.

До вечерней тренировки оставалось ещё немного времени, но когда я проходил мимо стекла, отделяющего коридор от ледовой арены, то увидел, что девушки уже вовсю катаются.

Ох, а может, стоит посмотреть? — задумался я и остановился, начав наблюдать.

Отсюда открывался отличный обзор, при этом я мог оставаться «в тени», незамеченным.

Ирина носилась по льду, словно выпущенный на волю щенок. Она отрабатывала какой-то сложный каскад прыжков: разгон, толчок, вращение в воздухе… падение, смех, снова подъём, снова разгон.

Её азарт был виден даже через стекло.

Она не боялась падать, не боялась пробовать снова и снова, и это вызывало странное, тёплое чувство. Она напоминала мне ребёнка, который впервые дорвался до аттракциона и не может остановиться.

После очередного падения она вскочила, отряхнула лёд с лосин и весело показала язык кому-то за кадром.

Скорее всего, Алисе.

Я перевёл взгляд на Ледяную Королеву. Та стояла у бортика, опираясь на ограждение, и, кажется, даже не заметила Ирининой выходки. Она смотрела куда-то в пустоту перед собой, и в её позе было что-то несвойственное ей — какая-то едва уловимая расслабленность.

Когда она повернула голову, я заметил, что движения её были чуть замедленными, словно она всё ещё не до конца проснулась. Она прикрыла глаза на секунду дольше, чем нужно для обычного моргания, а её губы чуть приоткрылись в беззвучном, подавленном зевке.

Я бы, наверное, даже не заметил, если бы не смотрел так пристально. Веки казались чуть тяжелее обычного, а идеальная королевская осанка — на миллиметр менее идеальной.

Ничего себе. Ледяная Королева, оказывается, тоже хочет спать. Видимо, вся эта история с коньками вымотала её сильнее, чем она показывает.

Но как только она оттолкнулась от бортика и выехала на середину катка, всё изменилось.

Её стиль был холодным и безупречным, как лезвие скальпеля. Алиса каталась совсем иначе, чем Ирина, она скользила по льду, будто не касаясь его, каждое движение выверено до миллиметра. Никаких лишних эмоций, никаких ошибок. Только музыка, которая играла где-то в динамиках, и она — одинокая фигура на белом фоне.

Софья тоже была на льду.

Она скользила одна в дальнем конце арены, отрабатывая какую-то сложную комбинацию шагов. Не прыгала, не вращалась — просто двигалась под музыку, едва слышную через стекло. В её движениях было что-то завораживающее: плавность, с которой она перетекала из одного элемента в другой, лёгкий наклон головы, разведённые в стороны руки.

Казалось, она танцевала, а не просто каталась.

На мгновение она притормозила у бортика, поправила волосы, футболку и снова оттолкнулась. Теперь она пошла по кругу, постепенно набирая скорость, и на её лице появилась та самая лёгкая полуулыбка, от которой у меня почему-то теплело в груди.

Она выглядела беззаботной и счастливой — совсем не так, как утром в раздевалке. И совсем не так, как в кафе, когда задавала свои острые вопросы.

Как ей это удаётся… — мелькнула мысль. — … переключаться так быстро?

Татьяна стояла у бортика и руководила процессом. Она была в своей обычной тренерской позе — руки скрещены на груди, взгляд цепкий, как у снайпера. Но время от времени её глаза отрывались от льда и скользили по коридору.

Выглядело это, будто она кого-то ищет, а когда она заметила меня за стеклом, её губы дрогнули в едва заметной улыбке.

Блин, она же, наверное, ждёт меня после обеда, — вспомнил я и мысленно выругался. — Чёрт, как я мог забыть? Она же сказала: «Приходи ко мне, если захочешь». И если я не приду, значит, она решит, что я не хочу, а не хотеть её, как я понимаю, нельзя…

Млять, а может, пронесёт и после обеда она будет слишком занята? Да и у меня серия массажей ведь… Оу, а потом ведь будут выходные! И ей наверняка взбредет в голову навестить меня один или два раза и так же заняться сексом в машине.

Я быстро сделал вид, что просто проходил мимо, и чуть отступил в тень коридора.

Нет уж, Татьяна, давай ты сегодня без меня. Мне ещё к завтрашнему дню силы копить и одновременно морально готовиться к «особенному дню» Светы.

Но уйти сразу я не мог, казалось, что-то удерживало меня у стекла. Может быть, то, как красиво Ирина делала очередной заход на прыжок. А может, то, как грациозно скользила Алиса в своём одиночестве. А может быть, взгляд Софьи, которая на мгновение повернула голову и посмотрела в мою сторону.

Наши глаза встретились, и она чуть заметно улыбнулась, но тут же отвела взгляд, возвращаясь к своей комбинации.

Видела меня? Точно видела! И улыбнулась! Чёрт… и как мне теперь не думать о ней весь вечер?

Я простоял за стеклом ещё минут двадцать.

Наблюдал, как Ирина наконец-то чисто приземлила свой сложный каскад и радостно вскинула руки, как Татьяна кивнула ей с одобрением, как старшая Захарова что-то резко сказала Алисе, и та сжала челюсти, но продолжила кататься с ещё большим усердием.

Наблюдал за Софьей, которая закончила серию движений и отошла к бортику попить воды. Она стояла ко мне в профиль, и я снова поймал себя на том, что любуюсь линией её шеи, тем, как поднимается и опускается грудь после нагрузки, как она убирает мокрую прядь за ухо.

Ох… Орлов, ты влип, по-настоящему влип, и это совсем не смешно.

— Привет, — сказала она, чуть улыбнувшись.

— Привет, — я отступил от стола, жестом приглашая её внутрь. — Проходи. Я как раз закончил с Алисой.

— Ага, я видела, как они с мамой уходили, — Софья прошла к столу и села на край. — Алиса была какая-то… сонная что-ли.

— Да, она уснула прямо во время массажа, — усмехнулся я. — Представляешь?

Она сделала удивленное лицо, затем довольно улыбнулась и произнесла:

— Серьёзно? Алиса и уснула?

— Крепким сном, — кивнул я. — Видимо, нагоняю скуку, ну-у… или, наоборот, слишком хорошо работаю.

— Скорее второе, — она улыбнулась уже теплее.

Я улыбнулся в ответ и, кивнув на стол, спросил:

— Ну что, давай по расписанию? Начнём со спины и плеч?

Софья кивнула, встала со стола и, повернувшись ко мне спиной, стянула футболку. Движения были привычными, но я заметил, как она чуть замешкалась — пальцы на секунду замерли, словно она вдруг вспомнила что-то.

Затем она быстро сняла футболку и шорты, аккуратно сложила вещи на стуле и, прикрывая грудь рукой, потянулась за полотенцем. Обернувшись им, она легла на стол — на живот, положив голову на скрещенные руки.

Я взял масло, растёр в ладонях и начал с шеи. Пальцы привычно нашли знакомые точки — у основания черепа, вдоль позвонков, в ямках над ключицами. Мышцы у Софьи были не такими забитыми, как у Алисы или Светы, но напряжение всё равно чувствовалось. Особенно в плечах.

— Ты сегодня много тренировалась, — заметил я.

— Есть немного, — она прикрыла глаза и добавила. — Хотела отвлечься.

— От чего?

Она помолчала, и я уже подумал, что она проигнорирует вопрос, но потом она тихо сказала:

— От мыслей… всяких.

— От каких таких мыслей? — спросил я, стараясь звучать максимально нейтрально. — Рассказывай, не стесняйся.

— Лёш… — она вздохнула. — Давай… не сейчас. Лучше завтра…

Я кивнул, хоть она и не видела, после чего сказал:

— Договорились. Завтра так завтра.

Она чуть улыбнулась, не открывая глаз, и произнесла:

— Спасибо.

Я не стал допрашивать, просто продолжал работать — ладони скользили от шеи к плечам, пальцы осторожно разминали напряжённые узлы. Софья постепенно расслаблялась, её дыхание становилось ровнее, а лёгкая морщинка между бровями, которую я заметил, когда она вошла, наконец разгладилась.

— Мне так… — вдруг заговорила она, не открывая глаз, — … так спокойно сейчас, так хорошо.

— В смысле? — не понял я.

— Ну… обычно я всё время о чём-то думаю. О тренировках, о маме, о том, что будет дальше, и что из меня выйдет после всех этих тренировок… А когда ты делаешь массаж, я просто… выдыхаю. Перестаю думать.

— Это потому что я отвлекаю твой мозг физическими ощущениями, — ответил я с умным видом. — Научный факт: когда тебе разминают плечи, думать о будущем сложнее.

Она тихо рассмеялась, а затем вполголоса произнесла:

— Наверное. Ну или просто ты… не знаю.

— Не знаешь? — я приподнял бровь, хотя она не видела.

— Ты… ты дурак, — бросила она и миленько рассмеялась. — Но с тобой… легко. Ты не притворяешься и не пытаешься казаться кем-то другим. Ты… настоящий, Лёш.

— Настоящий… дурак? Какой странный комплимент.

Она прыснула в голос, и её плечи затряслись под моими ладонями.

— Не-е-ет! — протянула она, всё ещё смеясь. — Ты чего! Я же не это имела в виду. Я хотела сказать… ну…

Она замолчала, и я увидел, как её уши, выглядывавшие из-под волос, медленно розовеют.

— Так… что ты там хотела сказать? — я продолжал разминать её поясницу, стараясь скрыть улыбку.

— Ой, ничего. Забудь.

— Ну уж нет. Ты назвала меня дураком, и теперь я требую сатисфакции, — я убрал руки с её спины и легонько ущипнул её за попку. — Вот тебе!

— Ай! — она взвизгнула, но тут же засмеялась. — Лёш! Ты что творишь!

— Это всего лишь лечебное пощипывание ягодичных мышц, — невинно ответил я. — Очень полезно для кровообращения.

— Вот же и вправду… дурак, — пробормотала она, и это прозвучало тепло и радостно.

Затем она замолчала, а я вернулся к массажу. Ладони скользили вдоль её позвоночника — медленно, с нажимом, от поясницы к лопаткам, от лопаток к плечам.

Софья полностью расслабилась и снова прикрыла глаза. Я чувствовал, как под моими пальцами её мышцы становятся мягче, податливее. Она дышала глубоко и ровно, лишь изредка издавая тихие, едва слышные стоны, когда я надавливал на особо напряжённый узел.

— Больно? — спрашивал я.

— Нет… приятно… продолжай.

Я кивнул и через несколько минут перешёл к шее.

Осторожно, едва касаясь, провёл подушечками пальцев от основания черепа вниз. Софья выдохнула и чуть подалась назад, под мои руки. Её кожа была тёплой и невероятно гладкой, а в воздухе витал едва уловимый аромат геля для душа — что-то цветочное, нежное.

— Ты сегодня пахнешь иначе, — заметил я, просто пожелав сказать что-то приятное.

— Новый гель для душа, — пробормотала она. — Иринка подарила на прошлой неделе. Сказала, что этот запах сводит мужчин с ума.

— И как? Сводит?

Она чуть приоткрыла один глаз и хитро посмотрела на меня.

— Тут тебя надо спрашивать.

Я усмехнулся и ответил:

— Передай Иринке, что её подарок работает… даже слишком хорошо. Она, похоже, знает толк в химическом оружии.

Софья тихо рассмеялась, и её плечи дрогнули под моими ладонями.

— Обязательно передам. Она будет рада, что её совет по соблазнению сработал.

— Так это был совет? — я приподнял бровь, а затем с ухмылкой спросил: — А может, вы даже какой-то план придумали?

— Нет… это был просто гель для душа. А остальное… ну-у… это уже моя импровизация.

Я хмыкнул и продолжил работать.

Мои пальцы скользнули вдоль её ключиц, спускаясь почти к верхней части груди — ровно настолько, насколько позволяла грань между «профессионально» и «уже нет». Полотенце, прикрывавшее её спину, чуть сползло, открывая линию плеч и изгиб шеи.

И в этот момент она открыла глаза и посмотрела на меня. Не в потолок, не в стену — прямо на меня. И в её взгляде было что-то, отчего у меня перехватило дыхание.

— Лёш… — прошептала она.

Я наклонился — медленно, давая ей возможность отстраниться, но она не отстранилась. И вот… наши губы встретились.

Поцелуй был нежным, почти невесомым. В нём не было той жадности, с которой на меня набрасывалась Татьяна, или того азарта, с которым экспериментировала Ирина.

Это был поцелуй… поцелуй-вопрос. И, судя по тому, как Софья чуть подалась вперёд, ответ был положительным. В следующий миг я углубил поцелуй, и моя ладонь сама собой скользнула с её плеча на щёку.

Кожа у неё была тёплой и невероятно мягкой. Я чувствовал её дыхание — чуть учащённое, с лёгкой ноткой мятной жвачки.

Пальцы погладили скулу, потом спустились на шею, задержались там на секунду… и двинулись дальше. Ладонь скользнула под полотенце и накрыла её грудь. Мягко, без нажима. Софья тут же тихо выдохнула, и я почувствовал, как под моей ладонью твердеет сосок.

— Лёш… — снова прошептала она, и в её голосе не было ни капли протеста.

Я поймал себя на мысли, что время остановилось. В кабинете не было никого и ничего лишнего — только она, я и это странное, пьянящее ощущение, что мы оба стоим на пороге чего-то большего.

— Нам, наверное, стоит остановиться, — прошептал я, хотя каждая клетка моего тела кричала обратное. — Сейчас… не время…

— Наверное, — так же тихо ответила она. Но ни один из нас не двинулся с места.

Прошло ещё несколько секунд. Тишина густела, как сироп, и я понял, что если сейчас ничего не сделаю, то либо наброшусь на неё, либо свихнусь от напряжения.

И вот, спустя мгновение, я заставил себя вернуться к работе.

Руки снова легли на её плечи, но теперь каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом где-то внизу живота. Я разминал её поясницу, стараясь смотреть куда угодно, только не на изгиб её ягодиц под тонкой тканью полотенца. Но взгляд всё равно соскальзывал, можно сказать, я просто гипнотизировал эту проклятую простыню.

Ну же! Успокойся! Думай о мерзком! Волосы в сливе душа или зубная паста, которая закончилась, а ты уже намочил щётку. Пятно от дезодоранта на чёрной футболке или стук в дверь туалета, когда ты только устроился.

Татьяна орёт за опоздание… чёрт, нет, Татьяна даже в гневе хороша! Тогда… тогда Ирина с очередной новой идеей… Чёрт, тоже не вариант, это же только раззадоривает. Млять, в этом здании вообще есть хоть одна несексуальная женщина⁈ Судя по всему — нет…

Софья лежала неподвижно, но её дыхание было чуть более частым, чем обычно.

Я слышал его — короткие, неглубокие вдохи и выдохи. Она тоже чувствовала это напряжение, и осознание того, что неловко нам обоим, странным образом немного успокаивало. По крайней мере, я не один такой идиот, который не может держать себя в руках.

Нет, ну я бы, конечно, мог, но… Нет, даже думать об этом не смей. Она не Ирина. Она не бросится на тебя с идеями связать ей руки. Она другая. С ней всё должно быть по-другому. Медленно. Правильно. Не на массажном столе, пропитанном потом бесконечных тренировок.

Я перешёл к её ногам — просто чтобы отдалиться, просто чтобы перестать пялиться на её задницу.

Икры Софьи были напряжены после тренировки, и я сосредоточился на них с почти маниакальным усердием. Размять. Пройтись большими пальцами вдоль мышц. Надавить на точки у ахилла.

Вот так! Работай руками, Орлов, и не думай о том, как она выдохнула, когда ты накрыл её грудь ладонью. Не думай о том, как её сосок твердел под твоими пальчиками. Не думай о том, что под этим полотенцем она практически голая, и ты уже…

Так! Всё! Хватит!

Через пару минут я закончил массаж скорее из чувства самосохранения, чем из профессионального долга. Убрал руки, вытер их полотенцем и отступил на шаг — подальше от стола, подальше от неё, подальше от соблазна.

— Всё, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипловато. — Готово.

Софья медленно села, придерживая полотенце у груди. Её щёки пылали, а в глазах плавала та самая дымка, от которой у меня сердце стучало где-то в горле.

— Я… пойду… — сказала она, но не двинулась.

— Ага, — глупо ответил я.

Она встала, повернулась ко мне спиной и, чуть замявшись, скинула полотенце.

Я успел увидеть ровно столько, сколько было нужно, чтобы дыхание перехватило. Изгиб талии, линию плеч, плавный переход от спины к бёдрам.

Хоть я и видел её практически обнажённой уже несколько раз до этого…

Сейчас это было совсем по-другому. Сейчас между нами нависало что-то невысказанное, что-то, что превращало каждый изгиб её тела в произведение искусства, а каждую секунду — в пытку. Ведь сейчас я смотрел не на клиентку после массажа, а на девушку, которую только что целовал. И от этого картинка перед глазами становилась болезненно, невозможно красивой.

Я, наверное, забыл, как дышать. Просто стоял и смотрел, чувствуя себя мальчишкой, который впервые увидел женское тело.

Софья в этот момент потянулась за футболкой и, повернувшись вполоборота, поймала мой взгляд и замерла. Футболка была в руке, грудь прикрыта, но недостаточно, чтобы скрыть всё — нежную кожу, приятную упругость и сосочек, который едва виднелся и всё ещё был твёрдым.

— Ну… — сказала она, чуть покраснев, и лёгкая улыбка тронула её губы — смущённая, но не испуганная. — … думаю, ты можешь немного посмотреть… после того, что было.

И прежде чем я успел что-то ответить или хотя бы вдохнуть, она убрала руку.

Футболка всё ещё была зажата в пальцах, но теперь уже ничто не скрывало её грудь. Полностью. Я видел всё — нежную кожу, аккуратные округлости, которые мягко и естественно лежали на её груди, и эти два затвердевших сосочка, которые всё ещё помнили прикосновение моей ладони.

Мир замер. Звуки исчезли. Тишина в кабинете стала такой глубокой, что я слышал только стук собственного сердца — тяжёлый, гулкий, где-то в горле.

Я смотрел и не мог оторваться. Она была красива. Не той вызывающей, кричащей красотой, как Ирина в чёрном кружеве. Не той властной, хищной красотой, как Татьяна в дорогом белье. А какой-то… настоящей. Живой. Тёплой.

Такой, какую хочется не просто трахнуть, а разглядывать часами, касаться губами, запоминать каждую линию. И от этого осознания внутри всё переворачивалось.

Прошло, наверное, не больше пары секунд, но мне они показались вечностью, после чего она медленно, без резких движений, надела футболку через голову, поправила волосы и, уже у двери, обернулась.

— Спасибо за массаж, Лёш. И за… ну, всё остальное.

— Всегда… пожалуйста, — сказал я, всё ещё стоя столбом.

Дверь закрылась, я остался один, и в голове тут же пронеслось: «Млять». Затем я сел на стул и уставился в стену.

— Млять… — слетело уже с языка.

В голове не было ни одной связной мысли — только образы. Её глаза в полумраке. Её губы, приоткрытые в беззвучном выдохе. Её грудь под моей ладонью — упругая, тёплая и с твёрдым… соском. Её спина, когда она скинула полотенце. Её улыбка — «ты можешь немного посмотреть».

Ну и дела… Она разрешила? Сказала «можешь». Сказала это так, будто… будто это только начало чего-то большего.

Член в штанах в этот самый момент уже не просто подавал признаки жизни — он восстал, как армия мертвецов в финале фэнтези-эпопеи.

Секс… мне нужен секс. Срочно! Немедленно! Или я сейчас просто лопну от напряжения. Млять, я же даже думать связно не могу — в голове только её грудь, её запах и её голос… «Ты можешь немного посмотреть». Да я теперь никогда не смогу перестать на неё смотреть!

Я вскочил со стула и начал мерить шагами кабинет, но это не помогало. Возбуждение было таким сильным, что джинсы, казалось, сейчас треснут по швам.

Так, Орлов, возьми себя в руки! Чёрт, а может, и вправду стоит взять себя в руки? В буквальном смысле, так сказать… быстренько, пока никто не…

И тут дверь с грохотом распахнулась.

— А ВОТ И Я! — прикрикнула Ирина, врываясь в кабинет с таким энтузиазмом, словно она была не фигуристкой, а десантником, штурмующим вражеский бункер.

— Надеюсь, ты готов! Потому что у меня такая идея, что ты просто… О! — она замерла, глядя на меня. На мой стояк. На моё ошарашенное лицо. На мои руки, которые я всё ещё держал перед собой, как будто собирался что-то ими сжать, и её лицо тут же озарила широченная, до ушей, ухмылка. — О-о-о… — протянула она, закрывая дверь и демонстративно щёлкая замком. — А я смотрю, ты уже полностью готов! Ну ничего. — она облизнула губы и добавила. — Сейчас я это исправлю.

— Ирин, я… это… тут просто… я…

— Чего замер? Давай раздевайся! У меня, между прочим, мало времени! Так что всё лишнее долой! Живо!

Я всё ещё стоял столбом.

Мля… она реально сейчас ворвалась и командует, как сержант на плацу. «Штаны долой, живо!» Я вообще-то только что Софью целовал, у меня тут, можно сказать, романтический момент был, а эта рыжая бестия…

Хотя-я-я… если честно, романтический момент уже плавно перетёк в дикий стояк, и Ирина, кажется, единственная, кто может с этим что-то сделать. Прямо сейчас. Без лишних слов.

— Ирин…

— Что «Ирин»? — она упёрла руки в бока. — Ты, я смотрю, совсем перегрелся, да? Ну ничего, сейчас я тебя… остужу. Или… наоборот, разогрею ещё больше! Я ещё не решила.

— Ты всегда сначала делаешь, а потом решаешь?

— Именно! — она радостно кивнула. — Это мой девиз по жизни!

Пока я думал, что ответить, она одним движением стянула через голову футболку и та полетела на стул. Под ней оказался чёрный спортивный лифчик — простой, без кружев, но обтягивающий её грудь так плотно, что я видел каждую линию.

Затем, не сводя с меня глаз — этих своих дерзких, горящих глаз с чёртиками в зрачках, — она расстегнула темные джинсы и спустила их до щиколоток.

Трусики оказались в тон лифчику — чёрные, простые, обтягивающие бёдра. Затем она перешагнула через джинсы, оставив их лежать на полу, и перехватила мой взгляд.

— Ну так что, ты сам разденешься или мне тебе помочь?

— Сам, — тут же ответил я, и её глаза скользнули вниз, к ремню, потом обратно ко мне.

— Ну тогда начинай и иди ко мне, — сказала она низким, чуть хрипловатым голосом, отступая к массажному столу. — И захвати ремень. Он нам пригодится.

— Ремень? — переспросил я, чувствуя, как «дружок» в штанах мгновенно забыл про усталость и всю эту романтическую хрень с Софьей.

— Ага, — она уже лежала на массажном столе — на животе, вытянув руки вперёд и чуть согнув ноги. Её задница, обтянутая тонкими чёрными трусиками, заманчиво круглилась в полумраке кабинета.

Млять… да она точно пересмотрела порно! Или, может, у неё просто врождённый талант? Но… кто я такой, чтобы спорить?

— Не бойся, — сказала она, повернув голову и посмотрев на меня через плечо. — Это не для тебя. Это для меня.

Я сглотнул и подошел к её джинсам, наклонился и вытянул ремень. Кожа была старой, потёртой, но крепкой — такой, каким и должен быть ремень, который носят годами.

— А теперь свяжи мне запястья, — тут же в приказном тоне выдала она.

— Эмм… чего?

— Что слышал! Свяжи меня, но только не туго, чтобы я могла освободиться, если захочу. А потом… — она чуть приподняла бёдра и добавила, — делай со мной всё, что захочешь.

Я сглотнул, пытаясь взять ситуацию под контроль. Хотя бы видимость контроля.

— А если я захочу что-то сделать… эм… ну не совсем обычное…

— Всё, что захочешь, — повторила она с нажимом. — Ну… — она на секунду задумалась. — … кроме совсем уж извращений, конечно. Хотя… если вдруг захочешь, то можешь… вдруг мне понравится.

Ну, Орлов. Кажется, вопрос «будет больно или нет» решён. Будет. Ей. И, судя по блеску в глазах, ей это понравится.

Я сложил ремень вдвое и аккуратно обернул вокруг её запястий. Кожа легко затянулась, оставляя достаточно зазора. Ирина тут же дёрнула руками, проверяя, и удовлетворённо кивнула.

— Отлично… а теперь, — она чуть приподняла бёдра и радостно улыбнулась, — приступай…