Не знаю, как я не споткнулся на ходу или не замер истуканом. Появление Борисова именно сейчас, на встрече с главарями «Чёрной кошки», можно было отнести к какому-то фантастическому чуду. Пожалуй, если бы конкретно в данную минуту прямо на одесскую брусчатку опустился с небес какой-нибудь Супермен, я бы и то охренел в меньшей степени.

Однако выдержка у меня оказалась просто феноменальная. Я продолжал идти вперёд, механически переставляя ноги. В голове со скоростью броуновского движения мелькали мысли, одна за другой. Что делать? Что, твою мать, делать? Я не могу остановиться, схватить Карася за рукав и ткнуть пальцем в сторону подполковника. Бывшего подполковника. Не могу подать Мишке знак, потому что мы уже подходим к Бибергалу и Гаркуше. Сам капитан, судя по ровной спине и безмятежному лицу, Борисова пока не признал.

Теперь вопрос на миллион — а признал ли нас Борисов? На улице темно, мы одеты по гражданке, изображаем из себя блатных. Вернее, я изображаю, а Мишка вполне соответствует своей настоящей сути. Думаю, пока что эта гнида не понимает, кто перед ним. Но он идентифицирует нас буквально через пару секунд, как только кто-то — или я, или Карась — заговорит.

Снова возвращаемся к вопросу: что делать? Развернуться и сдать назад уже невозможно. Сука!

Десять шагов до главарей. Каждый отдавался глухой пульсацией крови в висках. Больших усилий стоило не ускориться и сохранить ленивую походку блатного. Пожалуй, это была самая сложная задача на данный момент.

Я скосил глаз вправо, в сторону пакгауза. Борисов снова отвернулся в тень. Но он там. Он никуда не делся.

— Миша, — выдавил еле слышно, через зубы. — У стены. Справа. Осторожно. Борисов.

Карась не дрогнул. Только медленно, очень медленно повернул голову — будто бы поправляя кепку.

Полсекунды. Секунда.

— Ах ты ж сука…

Голос его был ровным, но капитан, как и я, узнал бывшего заместителя начальника контрразведки фронта.

При этом Мишка спокойно продолжал двигаться в сторону бандитов. Уверен, он мгновенно прикинул все возможные варианты и пришёл к тому же выводу, который сложился у меня.

План, который мы обсуждали с Курляндом, только что сдох. Как и все другие варианты развития событий. Назад нам нельзя, бандиты сразу решат, что это подстава, и расстреляют нас в спины. Подать сигнал Давиду тоже не получится. Единственный шанс — побыстрее сократить расстояние между нами и главарями «Кошки», а потом использовать их как живой щит.

У нас будет буквально пара секунд. Ровно столько понадобится, чтобы бандиты поприветствовали Артиста, а потом всё резко ускорится. Мишка ответит, и Борисов, который пока не понимает, кто явился на встречу, сдаст нас с потрохами. А самое забавное, он вообще может решить, что мы пришли по его душу. СМЕРШу нет интереса связываться с налётчиками и грабителями. Это ещё хорошо, что Борисов не знал воровского погоняла Карася. Иначе сразу всё понял бы. И тогда вместо встречи нас бы ждала засада, а потом кровавая расправа.

— Сразу берём основных, — тихо, почти не двигая губами, произнёс Карась.

— Знаю.

Главное, чтобы грёбаный подполковник не узнал нас раньше того момента, как мы окажемся рядом с Бибергалом и Гаркушей. Главное, чтобы мы имели возможность подойти к ним вплотную. Тогда у нас будет шанс заластать обоих, а Курлянд сделает всё остальное.

Три шага. И тут фигура у стены резко выпрямилась. Я это движение не услышал, не увидел. Я его почувствовал кожей.

Борисов оторвался от пакгауза, шагнул вперёд. Он смотрел прямо на нас. На Карася, на меня. Его рука медленно потянулась под пиджак.

— Гаркуша! — заорал бывший подполковник на всю площадку, чисто, без надрыва, как офицер на плацу. Он быстро всё просчитал и понял: ему достать сразу двоих будет проблематично. А вот главари находятся совсем рядом, и их тоже двое. — СМЕРШ! Это СМЕРШ! Стреляй!

И всё сломалось.

Гаркуша среагировал мгновенно. Его рука с фантастической скоростью метнулась под полу, и в ней тут же появился «вальтер». Ствол мгновенно повернулся в нашу сторону. Но Карась успел раньше. Финка прыгнула из-под брючины в ладонь капитана одним движением, и Мишка швырнул её снизу вверх, целясь Гаркуше в горло. Не достал — нож вонзился в плечо, чуть ниже ключицы. Гаркуша покачнулся, выстрел из «вальтера» ушёл в воздух.

Бибергал шарахнулся вбок, выхватывая наган.

Я уже не думал. Тело работало само. ТТ из-за пояса, два выстрела один за другим. Бибергалу — в бедро, чтоб не убежал. Лысая голова главаря дёрнулась, он рухнул на брусчатку.

И тут же — со всех сторон ударили люди Курлянда. Я мысленно поблагодарил старшего опера за быстроту реакции.

— Живьём брать! — голос Давида Михайловича разнёсся над двором, перекрывая шум начавшегося хаоса.

С крыши пакгауза слева хлопнула винтовка — один из бандитов «Кошки» у мастерской дёрнулся и сполз вниз. Из арки напротив склада выскочили двое оперов, открыли огонь по бандитам. С другой стороны — ещё двое из бокового прохода в склад. Яркие вспышки разрывали темноту складского двора, освещая искажённые в крике лица.

Мишка сорвался с места, метнулся к раненому Гаркуше, который после прилёта финки и начавшейся пальбы несколько дезориентировался. Схватил его за шиворот, затем одним рывком отпрыгнул вместе с добычей за высокую тумбу, на которой обычно вешают объявления. «Вальтер» выпал из руки бандита ещё в тот момент, когда Карась метнул нож, поэтому Гаркуша вообще ничего не мог противопоставить капитану.

А вот меня будто переклинило. Укрыться от стрельбы за массивной тумбой, сплошь оклеенной лохмотьями старых афиш, — разумное решение. Бандиты отстреливались отчаянно, палили наугад.

Но я видел, как Борисов рыбкой нырнул за угол пакгауза. Подполковник не дурак, он в этом веселье участвовать не пожелал, здраво расценил, что надо валить. Упустить гниду сейчас я просто не имел права.

Осознание этой простой и вполне очевидной истины отключило страх. Ноги сами понесли меня вперёд.

Рванул с места, согнувшись в три погибели, и, пытаясь не словить пулю, кинулся вслед за предателем.

Над головой злобно вжикнуло. Сбоку хрустнуло дерево — выстрел разнёс стоявший у стены пустой ящик. Прыжок вправо, перекат за брошенную грузовую тележку. Снова рывок.

Я добрался до угла пакгауза, завернул за него. Впереди виднелся спуск в катакомбы, возле которого в засаде сидели двое оперов. Там же маячила фигура Борисова. Шустрый гад. До чёрного провала оставалось шагов десять, когда из темноты выскочили парни Курлянда. Вскинули оружие.

Сейчас они его положат. Чёрт!

Только открыл рот, чтобы крикнуть — берите его живым! — как подполковник перехватил инициативу.

Он взмахнул руками и заорал во весь голос:

— Товарищи, я свой! Засада! Офицеров СМЕРШа убивают! Нужна подмога!

Конечно, опера угро не идиоты. Они зависли буквально на пару секунд, пытаясь сообразить, откуда взялся этот незнакомый человек, им же не было видно прибытие «Кошки», и парни не знали, что бегущий лысый тип вообще-то сам является бандитом. Однако этой заминки Борисову хватило.

Короткий ствол браунинга дёрнулся дважды. Первый милиционер осел на землю, схватившись за пробитое горло. Второму пуля вошла ровно в переносицу.

Борисов на бегу перепрыгнул через бьющихся в предсмертной агонии оперов и растворился во мраке подземелья.

Естественно, выбора у меня не было, кинулся следом. В тот момент мной двигали злость и сильное, невыносимое желание прищучить гниду. Девять месяцев я ждал этого момента. Теперь надо кровь из носа взять Борисова живым и хорошенько его тряхнуть. Я должен знать, где находятся схемы «Колокола». Успел ли он передать их немцам. Как всё это связано с завтрашним прибытием Гостя и связано ли. Короче, вопросов до хрена. А потом… Потом без зазрения совести пущу сволочи пулю в лоб. Сдавать его СМЕРШу нельзя. Неизвестно, что Борисов успел узнать от шизика.

Спуск был узкий, в три ступени, потом крутой изгиб, за ним подземная галерея. Я двинулся вниз. Хотел бы сказать, сбежал, но врать не буду. В темноте хрен разбежишься. В тоннелях царила полная, абсолютная чернота, как бывает только в одесских катакомбах. И это очень сильно усложняло задачу. Фонарика при себе у меня нет, но даже если бы и был, размахивать им при таком раскладе — всё равно что прилепить себе мишень на лоб.

Где-то впереди раздавались глухие шаги. Слишком далеко. Двигался один человек. Темп ровный, ни паники, ни нервов.

Это Борисов. И, в отличие от меня, он знает дорогу. Знает, куда идёт.

Я постоял пару секунд, привыкая к темноте. Слух обострился. Шаги уходили влево. Осторожно пошёл за ними, опираясь о стену правой рукой, чтобы в темноте не вхреначиться лбом в какой-нибудь поворот. Стенки были неприятные на ощупь, шершавые, из ракушечника, который крошился под пальцами.

Топал я вперёд около двух минут. Может, больше. В этих чёртовых тоннелях время, пространство — всё искажается. Шаги впереди звучали то ближе, то дальше — Борисов петлял в галереях, как у себя дома. Нерубайские катакомбы теперь казались мне вполне комфортным для прогулок местом. Потому как те, где я находился сейчас, городские, сильно от них отличались. Были мельче, теснее, путаннее.

И — да, подполковник явно использовал подготовленный путь отхода. Он не просто бестолково кружил по туннелям, он точно знал, как из них выбраться. А я нет. Но остановиться не мог.

Через минуту шаги стали глуше. Потом вообще пропали. Я замер, прислушиваясь к малейшему шороху. Хрен там. Не было их, шорохов, вообще никаких. Куда, твою мать, идти? Сделал ещё пару шагов вперёд и оказался на развилке. Ситуация с выбором направления усугубилась в разы.

И вдруг — далеко, очень далеко, в одном из проходов — раздался короткий звук. Не то камень упал, не то затвор клацнул. Я скользнул в проход. Тут же грохнул выстрел. Пуля цокнула о стенку на полметра выше моей головы, осыпала меня крошкой. Пришлось метнуться обратно за угол, прижаться спиной к холодному ракушечнику. Сердце колотилось так, что отдавало в виски.

Снова тишина.

Долгая.

— Соколов? — раздался из глубины глухой, искажённый эхом голос.

Я не ответил.

— Соколов, я знаю, что это ты.

Звук голоса смазывался в катакомбах, отскакивал эхом от стен, полностью дезориентировал. Где прячется эта гнида? За следующим поворотом или в нише прямо по курсу?

— Молчишь? — в интонациях подполковника появилась откровенная насмешка. — Правильно. В нашем деле лишний шум ни к чему.

— Где чертежи, Борисов? Немцам отдал?

Из темноты донёсся тихий смех.

— Чертежи «Колокола»? Мелко мыслишь, майор. Или какое у тебя там настоящее звание… в твоём времени?

А вот это было очень неожиданно.

— Удивился? — бывший подполковник словно прочитал мои мысли сквозь кромешную тьму. — Да, Соколов. Мне известно, кто ты такой на самом деле. И откуда взялся.

— Пророк? — выплюнул я в пустоту имя шизика, с трудом сдерживая рвущуюся наружу ярость.

— Именно, — довольно отозвался предатель. — Очень интересный человек. Поначалу казался обычным психом. Нёс бред про будущее, про сдвиги во времени. Но потом… потом он рассказал такие детали проекта, которые заставили меня поверить. Занимательная картина сложилась. Это он подал мне идею, что за тобой надо следить, там в Свободе. Я видел, как ты делаешь тайник и прячешь туда чертежи. Потом, правда, нашёл ещё какую-то ампулу, но она была не столь важна.

Мне стало сильно не по себе. Крестовский, ублюдок, выложил Борисову абсолютно всё. А значит, шизик был уверен, что подполковник поверит и примет правду. Это делает бывшего заместителя начальника контрразведки в разы опаснее. Крестовский мог поделиться подобной информацией только с таким же ненормальным, как он сам. Другим миньонам он ничего подобного не рассказывал.

— Раз знаешь, должен понимать: тебе не уйти, — крикнул я в темноту.

Короткий смешок снова зашуршал по галерее.

— Поздно. Процесс уже запущен. Механизм пришёл в движение, Соколов. И тебе его не остановить. Прощай.

Раздался шорох осыпающейся крошки. Быстрые, удаляющиеся шаги.

Я рванул вперёд, наплевав на осторожность. Выскочил из-за угла, вскинул ствол. Темнота. Тишина. Лишь отдалённый сквозняк гулял по лабиринтам.

Бывший подполковник Борисов ушёл. Растворился в недрах городского подземелья.

Опустил оружие и привалился спиной к стене. Пульс постепенно замедлял бешеный ритм, уступая место холодному анализу.

И тут в голове щёлкнуло. Всплыла странная, нелогичная деталь.

Выстрел. Тот самый, единственный выстрел, когда я сунулся в проход. Пуля ударила на полметра выше головы. Борисов — стрелок экстра-класса, оперативник с колоссальным опытом. С такого расстояния, заслышав шаги, он промазал бы только в одном случае: если палил с закрытыми глазами. Или… если не хотел попадать.

Он стрелял на испуг. Предупреждал.

Но почему? Предатель, хладнокровно положивший двоих милиционеров пару минут назад, мог вынести мне мозги, устранить угрозу. Однако сохранил жизнь.

Значит, я нужен ему живым? Зачем?

Я постоял у стены ещё с минуту, ждал, пока выровняется дыхание и адреналин сойдёт на нет. Потом развернулся, двинул обратно на поиски выхода. Догнать Борисова я уже не смогу. Это очевидно. Надо признать, что подполковник оказался хитрее. Шёл медленно, держась рукой за стену, чтобы не переломать себе ноги в темноте. Отсчитывал повороты в обратном порядке. Дважды чуть не свернул не туда. На третьем повороте увидел впереди тусклое серое пятно — выход. Честно говоря, даже как-то полегчало. У меня от чёртовых катакомб начала развиваться клаустрофобия.

Выбрался на улицу, жадно втянул ноздрями ночной воздух. Он показался мне неимоверно приятным, будто только что из могилы вылез. Тела убитых оперативников исчезли. Так понимаю, их забрали товарищи.

Около минуты потребовалось мне, чтобы окончательно прийти в себя. Надо было возвращаться к остальным.

На складском дворе всё было кончено.

На брусчатке валялись тела. Я насчитал пятеро — все из «Чёрной кошки». Над одним из них что-то записывал в блокнот молодой опер. Чуть в стороне лежали те самые милиционеры, которых убил Борисов.

Бибергал, перетянутый ремнём по бедру, сидел, привалившись спиной к колесу «опеля». Лысая голова блестела от пота, лицо было землистого цвета. Ничего, говорить сможет — это самое главное.

Рядышком с товарищем пристроился Гаркуша, точно в такой же позе. Финка из плеча была уже вытащена, рану заткнули каким-то лоскутом, но кровь продолжала течь. Гаркуша моргал, как пьяный, и тихо матерился по-румынски.

Курлянд стоял у ворот склада, отдавал короткие распоряжения. Заметив меня, оборвал фразу на полуслове, пошёл навстречу.

— Шо, Соколов, живой?

— Живой.

— Ты погнался за одним из этих гадов?

— Да, — кивнул я и сразу, чтобы не было лишних вопросов, добавил: — Он ушёл.

Давид Михайлович тяжело посмотрел на меня. Не стал ничего говорить. Понял, что не время.

— Двоих ваших погибли. Мне жаль, — глухо произнёс я.

Курлянд вздохнул.

— Есть такое, шо тут скажешь. Жаль, конечно. Молодые ещё. Того и гляди, немцев окончательно растопчем, а парни гибнут в тылу из-за какой-то сволоты. Ну ничего, ничего… всю гниль раздавим, всех паразитов выведем. Дайте только время.

— А этих, — я кивнул в сторону главарей «Кошки», — никто не ушёл?

— Двое, — поморщился Курлянд, — таки успели в арку шмыгнуть. Не догнали — там сразу спуск в подвалы, разветвление и сквозной выход. Эти шлимазлы место знают, как свою комнату.

Давид помолчал, а потом добавил:

— И ещё кое-что… Сходи-ка до арки.

У меня внутри похолодело. Первая мысль — что-то с Мишкой. Не задавая никаких вопросов, сразу метнулся к чёрному прогалу.

Боря сидел на том же ящике, на том же месте. Голова была опущена. На груди — два тёмных пятна, почти сливавшиеся с дешёвым пиджаком. Носового платка, которым Мишка заткнул ему рот, уже не было — кто-то вытащил. Рядом, на корточках, сидел Карась. Мрачный, злой.

Я подошёл ближе.

— В упор застрелили, — тихо сказал Мишка, не поворачивая головы. — Те двое, что прорывались через арку. По дороге увидели его, прикованного к водосточной трубе. Вспомнили, кто свёл их с Артистом.

Капитан смотрел на Борины руки — на ту, что была пристёгнута к трубе. Браслет наручника намертво держал кисть. Парень даже отшатнуться не смог.

Мишка достал из кармана «Беломор» и спички, вытряхнул папиросу, закурил.

Несколько секунд молчал. Потом негромко произнёс:

— Я обещал Лёве, что его брат останется жив.

Допрос главарей «Чёрной кошки» в кабинете Курлянда занял от силы час. Давид Михайлович выпотрошил налётчиков профессионально, без лишних сантиментов. Нам с Карасевым даже вмешиваться не потребовалось. Мы на этот раз только наблюдали за процессом со стороны.

Исключительно по нашей просьбе сыщик начал беседу с конкретного эпизода — убийства патрульных у джутового завода. Гаркушу с Бибергалом такой поворот немного сбил с толку. Бандиты явно ожидали вопросов по крупным грабежам или фабрике, а тут вдруг всплыл налет на группу комендантских.

Сначала оба главаря пытались юлить и уходили в глухую «несознанку», но Курлянд очень популярно и очень наглядно пояснил, какое будущее их ждет, если они будут строить из себя святую невинность. А потом закрепил свои слова парочкой сломанных у бандитов ребер. Затем выложил на стол весь расклад, который мы с Мишкой предварительно ему обрисовали.

Картина получилась чёткая. Заместитель коменданта Журавлёв наложил лапу на золото и драгоценности, оставленные румынами. Вывозил добро через своих же подчинённых, передавая барыге Лёве Шнобелю, который переправлял его в условленное место. И схема работала бы без сбоев, если бы Лёвин брат, Боря Картавый, не сболтнул лишнего. Он слил информацию о маршруте и сладком грузе «Кошке». Налётчики, недолго думая, убили солдат и забрали куш.

Осознав, что уголовный розыск в курсе всех деталей, а потому терпеть побои вообще нет смысла, урки запели. По крайней мере конкретно по нашей ситуации. Особенно Гаркуша. Он об убийстве советских бойцов рассказывал чуть ли не с восторгом. Для нас с Карасевым главным итогом стало то, что в официальных протоколах допроса чёрным по белому зафиксировалась организующая роль подполковника Журавлёва.

Несмотря на отличную работу Курлянда, один раз в допрос я все-таки влез. Попытался выяснить, как давно в банде появился тот мутный тип, что ушел в катакомбы, как его зовут, откуда он взялся. Но конкретно в данном вопросе и Гаркуша, и Бибергал проявили удивительную солидарность. Твердили, как заведенные одно и то же. Мол, человек это пришлый, звать его Василий, откуда взялся — никто не знает. Привел его какой-то Леший, но Лешего теперь не спросишь, он остался лежать во дворе склада.

Конечно, сволочи врали. Я считал это по их напряженным взглядам. Но более детальные разговоры о бывшем подполковнике пришлось отложить до утра. Сейчас главари банды точно не собирались ничего рассказывать о Борисове, а нам требовалось срочно завершать всю схему, которую мы замутили ради Светлова. Иначе все наши действия могли обнулиться.

Убедившись, что чистосердечное признание существует в виде официальных протоколов, мы выбрались из здания угро, запрыгнули в кузов «полуторки» и с лёгким сердцем велели Сидорчуку гнать в Управление контрразведки. Теперь нам был нужен Назаров. Когда вина Журавлёва получила весомые доказательства, разговор должен идти на другом уровне.

Не успели отъехать от уголовного розыска и пары кварталов, как Мишка завёл разговор, которого я ждал.

— Соколов, — капитан пристально смотрел на меня. — Молчал, пока мы в угро были, Курлянду тоже не стал весь расклад давать по Борисову. Сказал, один из бандитов оказался диверсантом, признал наши физиономии. Ни к чему сор из избы выносить. Но… меня сейчас просто разорвёт на части! Что ты думаешь по поводу нашего общего знакомого?

Вопрос реально был ожидаемый. Я внутренне приготовился к нему ещё в угро, пока сидели у Курлянда. Странно было бы, если бы Карась его не задал. Появление Борисова на встрече с верхушкой «Кошки» не лезло ни в какие ворота.

«Полуторка» прыгнула на очередной кочке, мы синхронно ухватились за борта. Сидорчук, что характерно, даже не оглянулся, хотя Карась матернулся громко, с выражением. Старшина, как обычно, делал вид, будто ничего не слышит, когда командиры говорят между собой. Хорошее качество.

— Думаю, Миша, — заговорил я, тщательно подбирая слова, — Борисов не просто так оказался в одной компании с Бибергалом и Гаркушей. Не такой он человек, чтобы прибиваться к одесской шпане ради куска золота. У него масштаб другой. Бывший подполковник контрразведки фронта не бегает по подвалам с урками ради награбленного.

— Согласен. Значит, у него интерес есть. Какой?

— А вот это вопрос.

Я замолчал, глядя в темноту за бортом, где смазанными силуэтами проносились спящие дома. На самом деле, картина у меня в голове начинала складываться почти сразу, ещё в тот момент, когда увидел подельника шизика. И картина эта выглядела очень паскудно.

Завтра в десять вечера на Большой Фонтан прибудет Гость. По морю. Аптекарь готовил для него инвентарь: генераторы, медный кабель, свинец. То самое, что нужно для «Колокола». Или для чего-то очень на него похожего. А теперь в Одессе всплывает Борисов, у которого, по моим прикидкам, на руках чертежи этой чёртовой приблуды. Явился Борисов на встречу в компании главарей, как равный. Но упорно старался держаться в тени. Уж не его ли Боря называл Хозяином?

Совпадений столько, что они перестают быть совпадениями. Похоже на очень даже конкретную схему. Другой вопрос — зачем Борисову банда? Просто нужны отбитые наглухо солдаты? Или за этим кроется что-то большее?

Естественно, вывалить всё это на Карася я не мог. Слишком много пришлось бы объяснять. Поэтому посмотрел Мишке в глаза и на голубом глазу уже привычно начал мешать правду с ложью.

— Думаю, Миша, Борисов здесь не случайно. У него тут какие-то свои дела. Но какие именно — пока непонятно. Будем разбираться. Сейчас нам надо комсомольца вытащить. Потом начнём готовиться к операции и попробуем по Борисову разобраться. Честное слово, башка сейчас совсем не варит. Я просто охренел, когда его увидел.

Капитан смотрел на меня тяжёлым взглядом несколько секунд, потом выдал:

— Соколов. Ты мне сейчас опять не всё говоришь. Шкурой чую, что-то утаиваешь.

— Не всё, — я не стал отпираться. — Но по большому счёту сам пока до конца в голове не сложил чёткой картинки. Только догадки, фактов никаких. Дай дух перевести, потом все свои предположения выложу, слово даю.

Карась хмыкнул, отвернулся.

— Ладно, чёрт с тобой. Потом договорим.

Я понял, что разговор не закончен — просто отложен. Карась сейчас не давит, потому что есть дела поважнее. Но рано или поздно вопрос вернётся. И тогда отделаться общими словами уже не получится.

Сергея Ильича на рабочем месте не оказалось. Не иначе как по закону подлости, майор в кои-то веки решил ночевать не на казённом диване, а отправился на служебную квартиру.

Мишка вгорячах предложил рвануть сразу в комендатуру, но я его пыл остудил. Вваливаться к коменданту Одессы с обвинениями в сторону его зама — это уровень начальства, а не рядовых оперов. Субординация. Тут должен действовать только Назаров. Он свяжется с генерал-майором Балдыновым, выложит суть дела и подробно распишет всю ситуацию. В итоге мы решили отправиться к Назарову домой. Можно было бы, конечно, связаться с Сергеем Ильичом по телефону, но капитан решил, что такие новости надо сообщать лично.

— Гони на Троицкую, Ильич! — скомандовал Карась, хлопнув ладонью по кабине. — Наше дело до утра точно не подождёт.

Минут через десять мы уже были на месте. Остановились у особняка с облупившимся фасадом и тёмными окнами. Поднялись на второй этаж, постучали в дверь без номера. Пару минут было тихо, потом звякнул засов. Створка резко распахнулась.

На пороге возник Сергей Ильич в белоснежных кальсонах на завязках и нательной рубахе. Взлохмаченные волосы торчали во все стороны. В правой руке начальник первого отдела сжимал взведённый ТТ, направленный Карасю в живот. Спросонья майор реагировал на любой ночной шум исключительно как контрразведчик.

Узнав нас, он опустил ствол. На лице появилось раздражение.

— Да твою ж мать… — майор отступил вглубь квартиры. — Почему-то не удивлён, что это вы, а никто другой… Первый раз за чёрт его знает сколько времени решил отдохнуть по-человечески.

Он развернулся, пошёл по коридору к комнате. На ходу через плечо бросил:

— Ну смотри, Карасев, если ерунда какая…

Назаров резко остановился, снова повернулся к нам. Спросонья, видимо, не сразу понял, что на дворе вообще-то ночь, и мы вообще-то сейчас должны быть заняты освобождением кое-какого комсомольца с горячей головой.

— А где Светлов? — майор подозрительно прищурился. — Или вы прибыли сообщить мне, что у вас ни хрена не вышло?

— Светлов скоро выйдет на свободу, — ответил Карась, переступая порог. — По этому поводу и приехали. У нас есть факт преступного поведения со стороны заместителя коменданта, подполковника Журавлёва.

Назаров помолчал пару секунд, потом выразительно хмыкнул и махнул рукой, в которой зажимал ТТ, в сторону комнаты.

— Проходите и расскажите нормально.

Мы с Карасевым промаршировали в зал. Я с удивлением осмотрелся по сторонам. Комната поражала своей спартанской обстановкой. Железная кровать, одинокий стол, венский стул, трёхстворчатый шкаф в углу. На окне вместо шторы криво висела офицерская шинель.

Майор бросил пистолет на стол, щёлкнул выключателем лампы с зелёным абажуром, плюхнулся на стул. Мы с капитаном замерли напротив. Мишка тут же, не затягивая, дал майору весь расклад по ситуации. С каждым словом Карасева Сергей Ильич становился всё бодрее и бодрее. К концу рассказа сон слетел с него окончательно.

— Вот же гнида тыловая… — процедил Назаров, швырнув бумаги на стол. — Спелся с одесской шушерой. Разворовывает государственное имущество… А я всё думал, почему он именно меня о помощи попросил. Теперь понятно… Так… Ладно… Значит, в угро лежат официальные бумаги, в которых бандиты подробно рассказали всё, что узнали от Бори. Ну, этого мало, товарищи оперативники. Давайте-ка, тащите этого Лёву. Хотя нет.

Майор резко вскочил со стула, метнулся к кровати, на грядушке которой висели его галифе, затем к шкафу. Вытащил оттуда китель, свежие портянки.

— Ждите на улице. Пять минут — и едем в комендатуру. Высадите меня, сами отправитесь за Лёвой. Нам нужен непосредственный участник схемы.

Карасев не сдвинулся с места. Посмотрел на меня, словно искал поддержки, затем опять вытянулся перед Назаровым.

— Погодите, товарищ майор, — голос Мишки звучал слишком серьёзно, без малейших ироничных ноток. — Есть ещё кое-что.

Сергей Ильич замер с сапогом в руке. Нахмурился.

— Что такое? Вы и тут ухитрились делов натворить? Говорите сразу. К чему мне готовиться? К каким генералам бежать и в каком ведомстве оправдываться?

— Не натворили, — Карась отрицательно качнул головой в подтверждение своих слов. — На встрече у склада Ольденбурга, где мы пасли главарей «Чёрной кошки», нарисовался один очень интересный персонаж.

Начальник отдела опустил сапог на дощатый пол. Выпрямился.

— Не тяни, Карасев.

— Подполковник Борисов, — рубанул Мишка начальству прямо в лоб.

В комнате повисла тишина. Слышно стало, как за приоткрытой форточкой шумит ночной одесский ветер. Назаров окаменел. На несколько секунд его лицо превратилось в неподвижную маску. Он даже моргать перестал.

— Кто? — переспросил майор таким тоном, будто Мишка сообщил ему, что Карл Маркс и Фридрих Энгельс — это переодетые Клара Цеткин и Роза Люксембург. — Карасев, ты случаем башкой нигде не бился? Мы эту сволочь девять месяцев по всем углам искали. Нет его нигде. Думаю, ещё в июне к немцам махнул. Откуда ему взяться в Одессе?

— Сергей Ильич, это правда, — подтвердил я Мишкины слова. — Бывший заместитель начальника контрразведки Центрального фронта действительно явился на встречу вместе с бандитами. Осунулся, обрит наголо. Но ошибка исключена. Он же нас и выдал. Узнал сразу, на подходе. Я его преследовал, но у сволочи были подготовлены лазейки. Ускользнул.

Сергей Ильич швырнул портянку на железную кровать. Отступил на шаг, машинально потянулся к карману галифе за папиросами, нащупал пустоту.

— Борисов в Одессе… — произнёс он, глядя сквозь нас. — Спелся с уголовниками.

— Там не обычные блатные, товарищ майор, — напомнил я. — Костяк банды — бывшие сигуранцисты и полицаи. Идеальная среда для перебежчика. Ему нужны люди без тормозов, готовые на любую грязную работу.

Назаров медленно прошёлся по комнате. Дошёл до окна, постоял пару секунд, глядя в темноту за криво висящей шинелью. Потом резко развернулся.

— Так. Ребятушки. Сейчас вот что. Борисов от нас уже ушёл, его сию минуту мы не догоним. А вот Журавлёв пока сидит у себя в кабинете и думает, что всё под контролем. Действовать надо по горячим следам, иначе тыловая гнида ужом вывернется. С Борисовым разберёмся позже. Доложу Ивашутину утром, поднимем всех на уши, перекроем катакомбы по выходам. Сейчас не до этого. Сейчас разбираемся с Журавлёвым и вытаскиваем Светлова. Поняли меня?

— Так точно, — вытянулся Карась.

— Тогда быстро — за Лёвой. Без него мы Журавлёва только обвиним, а с ним — припрём к стенке.

Мишка рванул к выходу, я за ним. Бегом спустились вниз, выскочили на улицу.

Сидорчук дремал за баранкой, но стоило хлопнуть дверью парадного, мгновенно встрепенулся, готовый рвать с места. Ждать пришлось недолго. Ровно через пять минут на пороге появился Назаров. В идеально сидящем кителе, бодрый — словно и не спал вовсе. Майор молча запрыгнул в кабину. Грузовик рыкнул стартером и покатил по тёмным, изрезанным тенями улицам.

У монументального здания комендатуры Сергей Ильич велел притормозить. Выбрался наружу, бросил коротко:

— Бегом за Шнобелем. И без самодеятельности.

Затем развернулся и направился ко входу в комендатуру. Тот разговор, что предстоит у Назарова с Балдыновым, нашего присутствия точно не требует. Мы до этого уровня ещё не доросли.

Сидорчук тут же развернул машину и двинул к Лёвиному дому. До знакомого двора домчали быстро.

Ильича оставили караулить транспорт, а сами нырнули в подворотню.

Капитан выглядел мрачным. Думаю, предвкушал разговор с Лёвой. А вернее, конкретную его часть, когда барыга задаст вопрос про Борю. По большому счёту, бывший марвихер ни к Шнобелю, ни уж тем более к его младшенькому брату не испытывал ни уважения, ни почитания. По блатным меркам оба эти персонажа находятся на уровне плинтуса. Тут дело в другом. Мишка дал слово и не сдержал его. Вот что парило Карася больше всего.

У железной двери в подвал капитан уже не стал разыгрывать спектакль с тайными стуками. Просто со всей силы долбанул кулаком в створку и гаркнул во весь голос:

— Лёва, открывай, пока по-хорошему просим.

Дверь распахнулась почти сразу. Такое чувство, что барыга сидел прямо под ней и ждал нашего появления.

Взгляд барыги метнулся от Карасева ко мне, потом за мою спину.

— А… где Боря? — тихо спросил Шнобель.

Карась шагнул через порог, прошёл вглубь комнаты, развернулся на месте лицом к Лёве.

— Одевайся, — ровным, неестественно спокойным голосом скомандовал Мишка. — Поедешь с нами. Разговор есть.

Барыга даже не дёрнулся. Его напряжённый взгляд остановился на рукаве пиджака Карасева. Там виднелось тёмное, ещё не до конца засохшее пятно. Чужая кровь. Лёва судорожно сглотнул, лицо его приобрело землистый оттенок. Он сразу всё понял. А может, просто почувствовал, чёрт его знает. Братья как-никак.

— Вы ж обещали… — голос Шнобеля дрогнул. — Артист… Ты ж слово давал! Сказал, вернёшь живым!

— Собирайся, кому говорят! — рявкнул Мишка, игнорируя слова барыги.

— Убили? Ты завалил? — спросил Лёва таким тоном, будто заведомо знал ответ. Затем резко вскинул голову, уставившись на Карася с нескрываемой, жгучей ненавистью. — Цена твоему слову — пятак в базарный день! Ты воровской мастью прикрылся, Артист! Сказал, ничего с ним не случится!

В подвале повисла звенящая тишина.

Карась побледнел. Его скулы заострились, лицо стало каменным.

Я осторожно выдвинулся вперёд, на всякий случай. Чтобы остановить капитана, если он вдруг решит сделать глупость. Например, пристрелить нашего важного свидетеля. Просто Лёва тоже идиот. Додумался что говорить ростовскому вору.

— Помолчал бы ты, Шнобель, — я схватил барыгу за шиворот, подтолкнул к выходу. — Твой брат сам свой путь выбрал, когда решил с «Чёрной кошкой» снюхаться. Не мы его убили, а те самые отморозки, к которым он так рвался.

Встряхнул тщедушное тело Лёвы так, что у него клацнули зубы.

— Сейчас ты поедешь с нами, расскажешь всё о делах подполковника Журавлёва. О чём вы с ним договорились, какой груз у него принимал. Куда передавал. Ясно излагаю?

Лёва вдруг резко сдулся. Из него словно вытащили стержень. Вся злость улетучилась, остался только страх за собственную жизнь.

— Пошли, — коротко бросил Карасев и направился к выходу.

Больше Мишка не проронил ни слова. До самой машины он шёл молча, глядя исключительно себе под ноги. Прошлое догнало капитана контрразведки в душном одесском подвале, и удар этот оказался куда болезненнее любой вражеской пули. Засунув барыгу в кузов, мы двинулись обратно. Впереди нас ждала долгая ночь.

К Управлению на Маразлиевской подъехали, когда небо над крышами уже начало светлеть. Не то чтобы совсем рассвело, но темнота из густой стала жиденькой, серой. Улицы понемногу оживали. Мимо прогрохотала повозка молочника, где-то за углом басом переругивались двое дворников. Что-то не поделили между собой.

Пока двигались в сторону Управления, я успел поклевать носом. Конечно, после таких насыщенных суток хотелось полноценного отдыха, но пока что придется повременить. Первым делом надо дождаться Назарова из комендатуры, вторым — заняться разработкой операции на сегодняшний вечер. Если удастся выгадать хотя бы пару часов сна — уже хорошо.

Машина въехала в ворота, остановилась у крыльца. Мы с Карасевым выпрыгнули из кузова. Мишка махнул рукой Ильичу — топай, мол, отдыхай, но недалеко. Старшина понимающе кивнул, зевнул во всю пасть и поплелся к дежурному постовому, чтобы стрельнуть папиросу.

Мы стащили с кузова Лёву Шнобеля. Тот на протяжении всей дороги молчал, как пришибленный. Даже когда «полуторка» подпрыгивала на ухабах, барыга терпеливо сжимал зубы и кривился, но не говорил ни слова. Похоже, до Шнобеля наконец-то дошло, во что он вляпался. Или он тихо оплакивал брата — черт его знает.

Единственное, когда мы оказались во дворе управления контрразведки, Лёва бросил в сторону Карася внимательный взгляд, еле заметно усмехнулся. Ухмылочка была из разряда — вот ты сука. Барыга понял, что Карась в СМЕРШе не случайный человек, и его это, мягко говоря, впечатлило. В негативном, естественно, ключе. По всем понятиям криминального мира Мишка вроде как ссучился. К счастью, у Лёвы хватило ума не задавать вопросов и не высказываться по этому поводу. Первые эмоции, связанные со смертью Бори, прошли, Шнобель стал вести себя более благоразумно.

— Миша, — я тихонько тронул Карася за плечо. — Если Лёва выйдет на свободу, он по всей Одессе разнесет, что Артист уже совсем не тот, что якшается с красноперыми. Сам понимаешь.

— Не выйдет, — коротко ответил капитан. — Ему за делишки с Журавлевым светит серьезная статья. Слушок если и пойдет, только на пересылке, и то не факт. Слово барыги против моего — слабовато будет.

Карась подумал немного, а потом добавил:

— Да и потом, рано или поздно это все равно произойдет. Просто вот так запросто уже к ворам не заявишься, авторитетом не козырнешь. А в остальном… — он пожал плечами. — Моя жизнь и так сильно изменилась.

Карась кивнул мне, типа разговор окончен, подошел к Лёве, который стоял в двух шагах от нас, и подтолкнул его в спину:

— Топай давай, некогда прохлаждаться.

Мы коллективно двинули к зданию Управления.

Внутри было на удивление спокойно, как случается только под утро. Не пустое спокойствие, а рабочее, сосредоточенное. Двое конвойных вели по коридору в сторону подвала бледного типа с перевязанной рукой. Сквозь сероватую ткань повязки проступили пятна крови, физиономия у арестованного была — краше в гроб кладут. Он еле передвигал ватные ноги, спотыкаясь на каждом шагу.

Возле приоткрытой двери караульного помещения сдавала пост ночная смена.

Рослый сержант, чье лицо от недосыпа приобрело землистый оттенок, шагнул к сколоченному из досок ящику с песком — пулеулавливателю. Отстегнул тяжелый дисковый магазин ППШ. Круглая железяка со стуком легла на стол начкара.

Боец резко передернул затвор. Направил перфорированный ствол точно в центр песочной насыпи и нажал на крючок.

Короткий металлический щелчок эхом отскочил от крашеных стен. Патронник пуст.

Загнав предохранитель на место, сержант закинул автомат на плечо и прошел в комнату отдыха. Там он со вздохом расстегнул брезентовый ремень. Стянул снаряжение, швырнул тяжелые подсумки на деревянную скамью. Однако потертую кобуру с табельным ТТ снимать не стал. Привычным жестом сдвинул ее на живот и рухнул на топчан прямо в пыльных сапогах. Расслабляться в прифронтовой Одессе контрразведчикам не полагалось даже во сне.

У приоткрытого окна в закутке между лестницами курили двое оперов. Один сидел на подоконнике, поджав ногу, второй стоял, опершись спиной о косяк. Оба грязные как черти, у обоих — усталые лица людей, которые только что вернулись с ночной работы. От опера, сидевшего на подоконнике, отчетливо тянуло порохом и чем-то еще — не то псиной, не то землей. Явно ползал где-то в подвалах или по катакомбам.

Опера быстро глянули в нашу сторону, кивнули Мишке и мне, на Леву вообще не посмотрели.

Дежурная часть располагалась на первом этаже, в конце левого крыла. Тяжелая дверь, обитая железом, глухое зарешеченное окошко в стене, за которым просматривался тесный кабинет с сейфом и длинной стойкой. За стойкой сидел дежурный по КПЗ, старший лейтенант средних лет, с пшеничными усами и лицом человека, который за ночь навидался всякого и уже ничему не удивляется.

Карась подтолкнул Лёву к стойке.

— Мой, — коротко бросил Мишка старлею. — Держи в одиночке. Никого не пускать, кроме меня или старшего лейтенанта Соколова. По его делу будем работать сами. Часа через два спустимся к камерам.

— Есть в одиночку, — старлей вытащил из ящика чистый бланк. — Ремни, шнурки, содержимое карманов — всё сюда.

Лёва трясущимися руками начал развязывать шнурки на своих ботинках. Ремень выдернул из брюк, положил на стойку. Из карманов вытащил помятую пачку папирос, коробок спичек, замусоленный носовой платок, ключи. Дежурный всё аккуратно переписал, разложил в жестяную коробку с биркой.

— Фамилия, имя, отчество.

— Ройзман Лев Абрамович.

— Год рождения.

— Тысяча девятьсот… восьмой.

— Место жительства.

— Старопортофранковская, тридцать восемь.

Старлей всё это методично записал. Не торопясь, привычно. Потом посмотрел на Карася.

— Статус — задержанный или арестованный?

— Пока задержанный. По оперативной надобности. Оформление — на мне. К вечеру определимся.

— Понял.

Дежурный вызвал конвоира, коротко распорядился:

— В четвёртую. Изолированно.

Конвоир — молодой, малорослый ефрейтор — молча взял Лёву за плечо, повёл в сторону лестницы, которая спускалась вниз. Барыга напоследок оглянулся, бросил на Карася долгий, тяжёлый взгляд. Ничего не сказал.

Мы с Мишкой остались у стойки. Карась подписал строку в журнале задержаний, отдал перо дежурному. Только после этого двинули к оперативной комнате. Правда, не дошли.

— Чёрт… — Карась остановился, поморщился, как от зубной боли. — Башка совсем не варит. Идём, Гуревича проверим. Как он там.

Двинулись обратно по коридору, свернули к двери, ведущей во внутреннюю тюрьму. Здесь коридор Управления упирался в массивную стальную решётку, за которой начиналась вотчина коменданта следственного изолятора. Дальше — короткий тамбур, ещё одна дверь, обитая полосами железа, и уже за ней — сам блок с одиночками.

Сразу за решёткой располагалась дежурка. Тесная комнатка с массивным столом, сейфом у стены, дощатой доской с латунными крючками и номерами камер. На доске — ключи, аккуратно развешенные в порядке номеров. Рядом на гвозде — прошнурованный, прошитый суровой ниткой журнал учёта арестованных, толстенный, как поповская Псалтырь.

За столом сидел старший лейтенант Рябинин, лысоватый мужик со слишком узкими для его комплекции плечами. Дежурный комендант внутренней тюрьмы. Один из тех людей, которые ходят с абсолютно одинаковым выражением лица, что бы ни творилось вокруг.

Мишка спросил про Гуревича, старлей посмотрел на нас, потянулся к журналу, полистал.

— Спит ваш Гуревич. С трёх часов ночи дрыхнет. Фельдшер его нормально обработал, с ключицей разобрался, промыл, перевязал. Пантопон вкололи для сна, чтоб не орал. К обеду будет в норме. Хоть на танцы веди.

— Ясно. Разбудите его ровно в десять, покормите. Мы часам к одиннадцати придём.

— Понял, товарищ капитан.

Рябинин черкнул отметку в журнал, поднял на нас взгляд.

— Да, кстати. Тут ночью по вашему арестанту звонили.

Мы с Мишкой переглянулись.

— Кто? — поинтересовался капитан.

— Военврач из госпиталя на Французском бульваре, — Рябинин заглянул в свои записи, пожевал губами. — Вот. Старший лейтенант медицинской службы Скворцова. Звонок поступил в три ноль восемь. Дозвонилась через коммутатор гарнизона, потребовала соединить с дежурным по внутренней тюрьме.

— Через коммутатор гарнизона, — я хмыкнул. — Настойчивая, значит.

— Настойчивая — это мягко сказано. — Согласился Рябинин. — Характер — чистый огонь. Сходу давит медициной. Мол, у арестованного серьезное ранение, острая необходимость ухода. Если не обеспечить, наступит гнойная инфекция, а следом — сепсис. Сказала, если не передам информацию, лично буду нести ответственность.

— А кому передать-то надо было? — усмехнулся Карасев.

— Дык вот, товарищу старшему лейтенанту, — Рябинин кивнул в мою сторону. — Так и сказала: «передайте Соколову».

Мишка выразительно хмыкнул, покосился на меня, поиграл бровями. Глумится, гад.

— Ага, она именно из-за арестанта и звонила, — с абсолютно серьезной интонацией, которая совсем не вязалась с его довольным лицом, прокомментировал Карасев.

— Есть такое. — Кивнул дежурный, не до конца понимая намеки капитана. — Я ей объяснил, что арестованный находится под медицинским наблюдением, его состояние стабильное, никаких дополнительных вмешательств не требуется. И положил трубку. Так она через десять минут перезвонила. Уже спокойнее. Попросила передать: если состояние ухудшится — вызывать её лично, круглосуточно. В рапорт звонок внесу, но не как инцидент — как справочное обращение. Пусть себе беспокоится, врач она, судя по всему, добросовестный.

Мишка снова по-идиотски хихикнул, как гимназистка, толкнул меня плечом.

— Ну вот, видишь, Соколов. Наш доктор ради Гуревича готова приехать лично. Или не ради Гуревича…

— Ой, все, — я отмахнулся от капитана. — Идемте, товарищ Карасев, того и гляди начальство вернется.

Карась двинулся вперед, к выходу, но всю дорогу тихо напевал себе под нос: «Я пришёл, тебе нема… пидманула, пидвила…». Еле выдержал, чтобы не нарушить прилюдно субординацию и не отвесить ему подзатыльник.

В оперативной комнате было пусто, все группы, как обычно, разбежались по своим секторам выполнять поставленные задачи. Зато дым стоял коромыслом. На столе стояла пепельница, до отказа набитая окурками. Видимо, коллеги ушли отсюда недавно.

Мишка бросил кепку на подоконник, опустился на стул. Вытащил из кармана монету, которая по-прежнему путешествовала с ним по фронту, принялся гонять ее между пальцев. Причем монету Карась вообще никогда не забывал. Если приходилось переодеваться, перекладывал ее из одних штанов в другие. Мне кажется, для капитана это какой-то талисман. Я даже пару раз спрашивал, но Мишка отшутился. Не захотел рассказывать.

Я устроился напротив.

Первые минут пять сидели молча. Мишка гонял свою монету и о чем-то думал. Я смотрел в окно, где над серыми крышами понемногу разгорался апрельский рассвет.

— Соколов, — глухо сказал наконец капитан, не поднимая головы. — Скажи-ка мне. Ты с этой сволочью ни о чем не разговаривал?

Я оглянулся на напарника, удивлённый вопросом. Сразу понял, что речь идет о Борисове, но не вкурил сути вопроса.

— В смысле?

— В прямом. Ты же за ним по катакомбам гнался. Так что, он молча ушел?

Я мысленно выматерился. Безобидное любопытство Карася таким уж безобидным не было. Хорошо его знаю. Мишка чует, что между мной и бывшим подполковником что-то произошло. А может считал по моему состоянию, как бы я не пытался его скрывать. Мишкина интуиция — штука зверская.

— Не молча, — я не стал юлить. — Но не сказал ни хрена конкретного. Чушь какую-то нес, мол, процесс запущен. Думаю, Борисов имел в виду как раз ту диверсию, о которой мы говорили.

— Думаешь? — Мишка нахмурился, монета в его пальцах замерла. — Выходит, появление Борисова и то, что готовил Аптекарь, связано между собой?

— Думаю, да.

— Вот сука… — душевно высказался Карась.

Продолжить свою мысль он не успел. Дверь распахнулась резко, без стука. На пороге возник Назаров.

Сергей Ильич прошёл к столу, стянул с головы фуражку. Плюхнулся на стул. Выглядел он донельзя довольным. Аж светился весь.

— Ну что, красавцы. Отчитываюсь. С товарищем Балдыновым разговор вышел… — майор помолчал, усмехнулся. — Скажем так, насыщенный был разговор. Сначала он не поверил. Смотрел на меня, как на дурного. Мол, Сергей Ильич, ты со сна ко мне пришёл или как? Мой первый зам — гнида? Ты в своём уме? — Назаров хмыкнул, потёр переносицу. — Пришлось связаться с угро и подключить к нашей беседе старшего оперуполномоченного Курлянда. Товарищ генерал-майор его внимательно выслушал. Только с каждой минутой становился все мрачнее и мрачнее. Я уж начал волноваться, хоть бы сердечко не подвело от таких новостей.

Майор потянулся к пачке папирос на столе, вытянул одну, прикурил от Мишкиной спички.

— Дальше дело пошло как по маслу. Балдынов вызвал начальника комендантского взвода. Приказал: подполковника Журавлёва арестовать, доставить в подвал, посадить под замок. Немедленно, без разговоров. Комендантские рванули. Взяли его прямо в кабинете. Гнида пытался в это время какие-то бумаги в печке жечь. Не успел.

— Быстро сработали, — оценил Карась.

— Балдынов сработал, — поправил капитана Сергей Ильич. — Он мужик правильный. Как понял, что за спиной у него творилось, — сам чуть не пошёл Журавлёва бить. Еле удержался. Гордость у человека офицерская, а тут получается — под носом заместитель торговал ворованным золотом.

Назаров затянулся, выдохнул дым в потолок.

— Со Светловым тоже уладилось. Балдынов лично отдал распоряжение — освободить, документы вернуть. Комсомолец наш с минуты на минуту будет здесь.

— Ох ты ж… — Мишка тяжело вздохнул. — Товарищ майор, а может мы его для профилактики под домашний арест посадим? Пусть еще денек в одиночестве побудет, обдумает свою жизнь?

— Не может, — отрезал Назаров. — Я тебе, Карасев, русским языком сказал. Светлов — твоя ответственность. Он твой оперативник, ты его командир. Учи, воспитывай, дрессируй. Но чтоб такого больше не слышал.

— Есть… — Карась тяжело вздохнул и заметно погрустнел.

Сергей Ильич помолчал секунду. Стряхнул пепел.

— Теперь по Борисову.

Мы с Карасем непроизвольно подобрались, ожидая информацию, которая в разы важнее судьбы идиота-лейтенанта.

— Генерал-майору Ивашутину отчитался о случившемся. Пришлось его поднять раньше времени. Пётр Иванович спросонья первым делом спросил, не пьян ли я. В общем, пришлось рассказать все в подробностях. Кто такой Борисов и в чем наш интерес. В общем, на данный момент есть распоряжение. Все известные выходы из катакомб взять под наблюдение. Каждый лаз, каждую штольню, каждый заброшенный подвал, которые связаны с туннелями. Наряды от Управления плюс подкрепление от одесской милиции. Выделены пятьдесят человек из резерва фронта.

— Пятьдесят человек — это серьёзно, — оценил я.

— Пётр Иванович шутить не любит, — кивнул Назаров. — Второе. По железнодорожным станциям и портам — усиленный контроль. Ориентировка на Борисова разослана по всем постам. Третье. Товарищ Ивашутин связался с погранохраной. С восьми ноль-ноль катера морских рубежей контролируют выход из Одесского залива. Двойные проверки.

Мишка присвистнул.

— Товарищ майор, это же блокада всего города.

— Ивашутин у меня и спросил на этот счёт. Мол, Сергей Ильич, ты уверен, что оно того стоит? Может, тебе просто померещилось? Я ему сказал: товарищ генерал-майор, у меня двое оперов, которые видели его в глаза. Ну и про сеть Пророка, конечно. Ввел в курс дела.

Назаров вдруг замолчал, посмотрел на меня очень пристально.

— Соколов. Пётр Иванович велел передать. Хочет тебя видеть лично. К шестнадцати ноль-ноль. Кабинет на третьем этаже, ты знаешь.

Внутри у меня что-то ёкнуло. Разговор с Ивашутиным — это серьёзно. Начальник управления контрразведки фронта не вызывает старших лейтенантов из простого любопытства. Значит, будет разговор по существу. По Борисову.

— Есть, товарищ майор.

— Не «есть», а — готовься. Пётр Иванович любит конкретику. Обдумай, что скажешь, что нет. И… — Назаров чуть понизил голос, — не пудри ему мозги. Он мозговатее нас с тобой вместе взятых. Соврёшь — вычислит.

Я молча кивнул.

Сергей Ильич затянулся в последний раз, ткнул окурок в пепельницу.

— И финальное. Ивашутин, когда я уже уходил, добавил в спину. Дословно: «Сергей, если сегодня вечером твои оперативники всё сделают чисто, — награду им выбью соответствующую. А если провалят, — сам лично за ноги подвешу. И тебя первым, рядышком с ними».

Мишка нервно хмыкнул.

— Оптимистично.

— По-другому нельзя. Ставка на Гостя — высокая. Если возьмём его грамотно, то по цепочке сможем добить всю сеть. Поняли, орлы?

Мы с Карасевым хором ответили, что все предельно понятно.

— Молодцы, — Назаров поднялся. — Значит, план на день такой. Сейчас всем троим, и вам и Сидорчуку — два часа на отдых. Не разговоры, не обсуждения — а бегом по койкам. Мне нужны оперативники со свежими мозгами, а не сонные бараны. Через два часа подъём, легко перекусить и обратно в Управление. Будем беседовать с Гуревичем. Аптекарь должен раскрыться по полной программе. Всё, что нам нужно для встречи Гостя, — из него выжать. Пароли, сигналы, приметы, схемы.

— А планирование операции? — спросил Карась.

— После допроса, — категорически заявил майор. — По итогам того, что вытянем из Аптекаря, соберёмся, распишем схему. Людей я выделю. Согласую с Ивашутиным. Сегодня все должно пройти четко без ваших обычных цирковых номеров.

Назаров подхватил фуражку со стола, встал на ноги.

— Всё. Час отдыха. Бегом отсюда, чтобы я вас через пять минут уже не видел.

Дежурная комната отдыха, закрепленная за первым отделом, выглядела как узкий пенал с тремя железными койками, сдвинутыми к стене. Матрасы плоские, ватные, застеленные казённым сукном. Над каждой койкой — гвоздь для одежды. Возле окна — тумбочка с початой пачкой махорки и надколотой эмалированной кружкой. В углу — одинокий стул. Всё.

Карась зашёл первым. С ходу стянул с плеча пиджак, повесил на гвоздь. Скинул обувь. Плюхнулся на ближайшую койку прямо в штанах и тельняшке.

— Соколов, давай-ка на бок и спать, — буркнул он, закрыв глаза. — Приказ начальника отдела, не забывай. Нужно отдохнуть. А то знаю тебя: пока я буду дрыхнуть, еще что-нибудь придумаешь. А потом мне на голову вывалишь. Как всегда, во время операции, а не до. Или вообще после.

Я в ответ промолчал. Обида Карасева, что многое от него умалчиваю, до сих пор не прошла. Он мне будет попрекать этим еще несколько дней.

Через тридцать секунд Мишка уже сопел в обе ноздри. Организм бывшего щипача умеет брать своё где угодно — в подвале, в кузове, на голой земле. Отключается по щелчку пальцев.

Мне бы так.

Я тоже стянул пиджак, повесил его на гвоздь. Опустился на среднюю койку, вытянулся. Уставился в потолок, где сквозь потрескавшуюся побелку проступало серое пятно от давней протечки.

Сон, как назло, не шёл. Пока мотались по Одессе, мечтал рухнуть на лежанку и вырубиться. Теперь же — ни в одном глазу.

В голове, как заведенные, крутились мысли. По поводу Борисова, «Черной кошки», Аптекаря и чертова Колокола. Ко всей этой карусели добавились еще размышления об Ивашутине. Пётр Иванович — не Назаров и не Карась. Такого человека запросто не обманешь. Он каждое мое предложение разберет на составные части, каждую буковку. Отследит паузы, интонации, поведение.

И вот вопрос: что говорить Ивашутину, а про что умолчать? О Пророке и Борисове — правду. Вернее, официальную версию, известную остальным. Про «Колокол» — очень осторожно. Можно упомянуть схемы, которые мы нашли в Воронеже летом. Дальше — Ивашутин сам выяснит. Та история много шума наделала, когда у целого подполковника контрразведки исчезли важные документы. Мне это на руку. Можно свалить все на немцев. Мол, они, похоже, чертежи и забрали. Судьба «желтушного», кстати, сложилась не так уж и плохо. Насколько мне известно, после случившегося его отправили на передовую. Жив или нет — не в курсе. На самом деле, это ему подфартило. Наказание могло быть более суровым.

И главная фишка — докладывать ли о нашем разговоре с Борисовым? Естественно, не о том факте, что он знает правду обо мне, а лишь о фразе, что все уже запущено?

В общем, в голове творился форменный бедлам, и я пока не мог выбрать четкую стратегию.

Потом мысли перескочили на предстоящую операцию. Принялся мысленно прокручивать возможные события, проигрывать разные варианты.

Внезапно скрипнула дверь, створка тихонько приоткрылась. В комнату просочился Светлов.

Выглядел комсомолец все так же погано. Грязная, рваная гимнастерка, ссадина на скуле, тоскливый, виноватый взгляд. При этом лейтенант старался держаться бодрячком — расправленные плечи, гордо вздернутый подбородок и все та же решительность на физиономии. Горбатого могила исправит…

— Товарищ старший лейтенант… — начал он с порога. Заметил Карася, лежащего спиной к двери, нахмурился. Видимо, не признал командира. Но громкость сбавил: — Разрешите доложить…

Стало понятно, со сном ни черта не выйдет. Я поднялся, спустил ноги.

— Присядь, — кивнул на стул.

Светлов четким строевым шагом промаршировал к табурету, уселся. Ссутулился было, но тут же выпрямился.

— Давай, товарищ лейтенант, по порядку, — решил быстро ввести Светлова в курс дела. — Пока ты сидел в комендатуре, у нас много интересного произошло.

Коротко пересказал все события, в том числе о готовящейся операции. Про Борисова — пока ни слова. Ни к чему пацану знать больше, чем требуется.

Светлов слушал, не моргая. К концу вводной вид у него стал еще бодрее, в глазах появился азарт.

— Товарищ старший лейтенант, готов иску…

— Стоп, — я резко осек парня.

Он замолчал.

— Дима. Сейчас объясню кое-что. Ты попал в комендатуру по своей глупости, подставил всю группу. Самое хреновое: смотрю на тебя и понимаю — выводы были сделаны, но не до конца. Давай-ка ты умеришь свой пыл. Никаких «искуплю». Просто работать. Молча. Выполнять приказы командира. Без импровизаций. Всё. Это единственное искупление, которое нам от тебя нужно.

Светлов нервно сглотнул, подумал буквально пару секунд, потом кивнул.

— Понял, товарищ старший лейтенант.

— Не «понял», а — «есть».

— Есть.

Со стороны Мишкиной кровати донесся характерный скрип, Карась резко крутанулся с одного бока на другой, приподнялся на локте. Вид у него был сонный и злой.

— Соколов, че ты ему «Отче наш» читаешь? — буркнул капитан, зевая. — Всё равно ни черта не поймёт, пока опыта не наберётся и дерьма по полной не хлебнёт. Заткнитесь оба, дайте поспать по-человечески.

— О… товарищ капитан, — искренне удивился Светлов.

Не знаю, что его так поразило: сам факт, что Карась спокойно спит, когда творятся такие дела, или его внешний вид.

Мишка снова попытался улечься поудобнее, минуты две возился, кряхтел и матерился, потом бросил короткое «да чтоб тебя» и резко сел на кровати.

— Все, хренушки тебе, Карасев, а не сон. Да, лейтенант? — бывший марвихер поскрёб грудь под тельняшкой, раздраженно покосился на Светлова: — Эх… не было тебя рядом почти сутки, я прямо в хорошую и спокойную жизнь поверил. Представляешь, Светлов, насколько ты у нас особенный, если по мне даже гонки за бандитами и диверсантами поприятнее твоего общества будут.

— Товарищ капитан… — начал было комсомолец.

— Отставить, — Карасев махнул рукой, пресекая любые оправдания. — Ладно, будем тебя учить уму-разуму.

Мишка ткнул пальцем в Светлова.

— Что за вид, лейтенант? Ты кто, оперативник СМЕРШа или шпана уличная? Марш к старшине Завьялову в каптёрку. Выдаст свежую форму. Дальше — умыться и привести себя в порядок. Потом займемся делом.

Светлов открыл рот, собираясь что-то сказать в ответ. Например, что сам капитан выглядит совсем не как контрразведчик. Вещи на нем старые, потертые, да еще и гражданские, физиономия заспанная, с «поёлами» на одной половине. Однако, чему-то ситуация в комендатуре комсомольца все же научила. Почти сразу рот закрылся обратно, и никаких комментариев не последовало.

— Есть, — коротко ответил в итоге Светлов.

Он вскочил со стула и, четко печатая шаг, направился к выходу.

Мишка проводил его взглядом, покачал головой.

— Ну и обормот… — затем обернулся ко мне, поморщился. — Ты, лейтенант, тоже, кстати, паршиво выглядишь. Идем, умоемся и переоденемся. Давай шустрее, догоним нашего комсомольца. Он и правда дурачок, даже не сообразил, что вот так запросто к Завьялову не заявишься, новую форму не потребуешь. Нужны документы на списание. Вот видишь, элементарная проверка, а он ни черта мышей не ловит.

— Так ты ему сказал бежать к Завьялову, он и побежал, — усмехнулся я, — Главное правило парень точно усвоил, делать то, что говорит командир и не задавать вопросов.

— Ну не настолько же, — прокряхтел Карась, поднимаясь на ноги, — Если скажу ему головой о стену биться, тоже без вопросов сделает? Эх… заставь дурака богу молиться…

Через пять минут мы уже топали рядом со Светловым по гулкому коридору цокольного этажа. Догнали его на лестнице, ведущей вниз. Сюда, в полуподвал бывшего купеческого особняка, дневной свет пробивался лишь сквозь узкие окна-бойницы под самым потолком, поэтому круглосуточно горели тусклые лампочки в проволочных сетках.

Левое крыло цоколя, где при старых хозяевах располагались людские и кухни, отдали под хозяйственные нужды управления. А вот правый коридор упирался в массивную стальную решетку с постом дежурного. За ней скрывалась крутая бетонная лестница, ведущая еще ниже — в настоящий, глухой подвал без единого окна, бывший купеческий ледник. Именно там оборудовали внутреннюю тюрьму. Оттуда, из-за тяжелой двери, не доносилось ни звука.

Нам пока требовалось в левое крыло.

Склад вещевого довольствия располагался за массивной, обитой кровельным железом дверью. Обычная, пахнущая нафталином, дегтярным мылом и новой кирзой армейская каптёрка, только разросшаяся до масштабов целого зала. Вдоль облупившихся стен тянулись сколоченные из неструганых досок стеллажи, доверху забитые тюками, стопками исподнего, скатками шинелей и рядами сапог.

Хозяин этого богатства, старшина Завьялов, устроился за конторкой прямо напротив входа. Немолодой, грузный мужик с седыми усами щеточкой и цепким, по-крестьянски недоверчивым взглядом. На носу у него криво сидели очки в проволочной оправе, перед ним лежал раскрытый амбарный гроссбух.

Завьялов, мне кажется, родился для того чтобы быть хозяйственником. Это его талант. Он помнил инвентарный номер каждой пуговицы. Про его подход к службе по управлению ходили легенды.

Рассказывали, как прошлой зимой завалился к нему целый полковник из штаба фронта. Потребовал выдать новый полушубок взамен прожженного у печки. Разнарядки на руках, ясное дело, не оказалось. Завьялов даже с табурета не поднялся. Сдвинул очки на кончик носа, ткнул желтым от курева пальцем в пустую графу ведомости и заявил, что без подписи начальника тыла казенное имущество пределов склада не покинет. Полковник орал так, что с потолка сыпалась известка. Грозил трибуналом, штрафбатом и расстрелом перед строем. Сулил стереть интенданта в пыль.

Завьялов выслушал тираду молча. Дождался, пока штабной выдохнется, аккуратно закрыл гроссбух, прихлопнул его сверху широкой ладонью и резюмировал: «Стреляйте, товарищ полковник. Только пулю в акт списания внести не забудьте. А полушубок без бумаги не дам».

В итоге краснозвездный визитер ушел ни с чем, хлопнув дверью, а старшина как сидел на своей должности, так и остался сидеть. Для него авторитет ограничивался исключительно правильно заполненной накладной.

Завьялов поднялся из-за конторки, его взгляд медленно прошелся по нашей троице. Видок у группы действительно заслуживал внимания: мы с Карасевым щеголяли в грязных воровских лапсердаках, оставшихся после вылазки на Молдаванку, а Светлов «радовал» глаз разодранной гимнастеркой.

— Товарищи офицеры… — завскладом укоризненно покачал головой. — Опять казенное имущество в негодность привели? Сроки носки-то не вышли! Расследование порчи проводили?

Мишка тратить время на пререкания не стал. Бывший марвихер за время службы прекрасно усвоил, как работает армейская бюрократия, и нахрапом брать педанта-интенданта даже не пытался. Капитан сунул руку во внутренний карман пиджака, с размаху шлепнул на конторку сложенный вдвое лист.

— Не нуди, Завьялов. Делом занимались, а не просто так по Одессе гуляли, — заявил Карасев. — Вот акт на списание. Подписан майором Назаровым. Указано четко: гибель обмундирования при выполнении боевой задачи. Я тебя, куркуля, хорошо знаю. Еще вчера нужные бумаги справил.

Я мысленно усмехнулся. Ну, Карась… ну, сукин сын. Реально подсуетился заранее. Наша с ним форма и правда поизносилась, но замена пока не светила. Мишка предварительно получил по уму оформленные документы на списание у Назарова и ждал подходящего момента.

Старшина подозрительно прищурился. поправил на носу очки, подцепил документ двумя пальцами и углубился в чтение.

— Выдавай полную смену обмундирования, — продолжал давить Карась, облокотившись на барьер. — От исподнего и портянок до шаровар. И обувку мне подбери нормальную, а не те деревянные колодки, что в прошлый раз сунул. Комсомольцу нашему, — Мишка кивнул на Светлова, — тоже новую гимнастерку сообрази.

— Вам, может, и портупеи новые выдать? — Ехидно поинтересовался старшина.

— Очень смешно, — хмыкнул капитан, — Обхохочешься просто. Нет, портупеи в порядке. Обойдемся, —он наклонился чуть вперед, понизил голос до доверительного шепота: — Давай только первую категорию. Те, что новые, из госрезерва. Мы вражескую агентуру накрыли, начальство хвалить будет. Надо выглядеть соответствующим образом. А то спросит генерал-майор Ивашутин, кто его орлов в старую форму нарядил, что тогда говорить? Старшина Завьялов пожадничал?

Хозяйственник вздохнул. Документ оказался безупречным, подпись Назарова перекрывала любые сомнения. Всем своим видом демонстрируя скорбь от расставания с казенными вещами, старшина спрятал очки в нагрудный карман и скрылся между стеллажами.

Возвращался он трижды. Методично сгружал на конторку стопки свежего белья, хрустящие фабричные гимнастерки и плотные брюки. Отдельно положил погоны — пришивать их предстояло самостоятельно.

— Расписываемся, товарищи командиры, — Завьялов развернул к нам гроссбух, придавив страницы пальцем. — Разборчиво. За каждый предмет.

Потратив еще три минуты на бюрократию, мы забрали охапки вещей и двинулись дальше по коридору.

Умывальня для оперсостава размещалась в бывшем барском санузле. Контрразведчики обошлись с роскошью прагматично: метлахскую плитку на полу и лепнину под потолком оставили, а вот изящную сантехнику выдрали с корнем. Вместо нее вдоль стены приварили длинный жестяной жёлоб, над которым торчали шесть медных кранов-сосков. Под потолком змеились толстые трубы, покрытые крупными каплями конденсата.

Скинули грязную одежду прямо на пол. Светлов тут же рванул к крайнему крану и принялся яростно растирать шею казенным мылом.

Я подошел к среднему соску, ударил ладонью по клапану. В подставленные руки плеснула струя ледяной воды. Умылся до пояса, с наслаждением избавляясь от пота, въевшейся пыли и грязи прошедших суток. Вода обжигала холодом, заставляла мышцы рефлекторно сжиматься, но вместе с тем отлично прочищала голову.

Мишка рядом шумно отфыркивался. Зачерпнул пригоршню, плеснул на лицо раз, другой. Потом тоже обмылся по пояс. Стянул с крюка вафельное полотенце, принялся ожесточенно вытираться.

— Другое дело, — капитан, бросив полотенце на трубу, повернулся ко мне. — Соколов, ты как?

— Пойдет, — я досуха вытер шею, грудь, спину, потянулся за свежей нательной рубахой.

— По физиономии видно, что на пределе, — прищурился Карасев, критично осматривая меня. — Синяки под глазами такие, будто тебя неделю пытали. Скулы вон заострились.

— Отосплюсь после допроса, — ответил я Мишке, хотя сам понимал, что говорю ерунду. После допроса мы займемся подготовкой операции. Времени и без того с гулькин хрен.

Переодевание заняло пару минут. Свежая ткань приятно холодила кожу. Новая гимнастерка, еще не потерявшая фабричную жесткость, сидела непривычно плотно, облегая плечи.

— Отлично, — довольно ухмыльнулся Карась. — Теперь в оперативную надо заскочить. Портупею забрать. Перед уходом на Молдаванку я ее в сейф сунул. И свою, и твою. Светлов…— Мишка повернулся к лейтенанту, — С нами идешь. тебя одного ни на минуту оставлять нельзя, пока не поумнеешь. Это надо же, отправился к Завьялову форму требовать…

— Товарищ капитан, я сразу не подумал…— начал оправдываться комсомолец.

— Молчи уже, — махнул рукой Карась.

Мы вышли из помывочной, поднялись в оперативную комнату. Если у Светлова портупея была на месте, нам с Мишкой требовалось окончательно привести себя в порядок.

Закончили с подготовкой к очередному рабочему дню и отправились в столовую

Пищеблок находился в самом конце цокольного этажа, там где раньше располагалась барская кухня. По расписанию завтрак давно закончился, стрелки на часах перевалили за десять. Но для оперативных групп всегда держали дежурный котел.

Выглядела столовая сурово, по-военному прагматично. Стены здесь грубо закрасили казенной краской прямо поверх старых обоев. Посередине стояли два длинных дощатых стола и грубые деревянные лавки без спинок.

За раздаточным окном, выложенным белым кафелем, маячила дородная повариха в накрахмаленном халате и косынке, надвинутой по самые брови.

— Товарищи командиры — кивнула она. — Поздновато вы. На остатках каша перловая, чай, хлеб. Селедочка со вчерашнего вечера осталась, ежели желаете.

— Селедочку отставить, тетя Паша, — Карась решительно мотнул головой. — Давай шрапнель по полной норме. И чаю плесни такого, чтоб всю сонливость в раз сняло. Спать хочется — сил нет.

Повариха молча сгрузила на жестяной поднос три алюминиевые миски. Перловка на воде выглядела не слишком аппетитно — желтая, разваристая масса, с крошечным, едва заметным глазком постного масла посередине. Следом на поднос опустились три граненых стакана в металлических подстаканниках, наполненных абсолютно черной, дымящейся жидкостью. Довершали натюрморт толстые ломти ржаного хлеба, тяжелые и влажные, словно глиняные кирпичи.

Мы забрали порции, уселись за ближайший стол. Ели молча, смотрели каждый в свою тарелку. Только стук алюминиевых ложек разносился по пустой столовой.

Карасев первым отодвинул пустую миску. Громко выдохнул, вытер губы тыльной стороной ладони. Посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Светлова, который как раз дожевывал хлеб.

— Погнали, товарищи оперативники, — Мишка поднялся из-за стола, поправляя портупею. — Рассиживаться некогда. Аптекарь заждался. Пора послушать, что он нам расскажет. Но сначала — к товарищу майору.

К Назарову поднялись по знакомой мраморной лестнице, двинули по коридору. Со стороны шифровального отделения доносился характерный треск телетайпа, где-то в глубине надрывалась пишущая машинка. Ну и народу, суетливо перебегающему от кабинета к кабинету, стало больше. Управление окончательно проснулось, пошёл активный рабочий процесс.

У двустворчатой двери Мишка одёрнул новенькую гимнастёрку, поправил ремень. Я невольно в очередной раз отметил, как он ухитряется за какие-то мгновения перевоплощаться из блатного марвихера в офицера контрразведки. Такое чувство, что в Карасеве живут две полноценные личности, и они периодически сменяют друг друга.

Мишка постучал, спросил разрешения войти. В кабинет мы просочились по одному. Капитан первым, я вторым, Светлов замыкающим. Комсомолец держался чуть в стороне, смотрел на нас с Карасевым так, будто ждал очередной подставы. Оно и понятно — после всего случившегося амбиции комсомольца подугасли, им на смену пришло тревожное понимание, что многого он пока не догоняет.

Сергей Ильич сидел за столом, перед ним громоздились горы каких-то документов. Рядом с чернильницей виднелся недоеденный ломоть чёрного хлеба и надколотый кусок сахара. Похоже, майор так и не выходил из кабинета с того момента, как вернулся от Балдынова. Только успел глотнуть чаю в перерыве между докладами и снова зарылся в бумаги.

Назаров поднял голову, оторвался от своих бумажных дел и пробежался взглядом по нашей троице.

— Явились. Рассаживайтесь, — кивнул он без долгих предисловий.

Мишка занял ближний стул, я — соседний. Светлов суетливо примостился на краю обшарпанного диванчика в дальнем углу, у трёхногой вешалки.

Сергей Ильич откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди.

— Ну. Что имеем к этому часу?

— К допросу готовы, товарищ майор, — высказался за всех Мишка.

— По будущей операции пробежались?

— Так точно, — отчеканил Карасев, — По совокупности имеется вот что. Первое: место — Большой Фонтан, старый лодочный сарай. Время — двадцать два ноль-ноль. Второе: Гостя должна была встретить группа диверсантов и препроводить к Яше на квартиру. Про то, что Хромой мёртв, никому пока не известно. Третье: под четвёртым причалом лежит немецкое оборудование, забытое при отступлении. Аптекарь через Яшу искал по Одессе медь, свинец и некоторые приборы. Что за штуку из этого добра планируется собрать — неизвестно. Также нам неизвестна роль самого Аптекаря в дальнейшем.

— Есть такое, — согласился Сергей Ильич. — Что ещё?

— Ещё — у нас много белых пятен, — вздохнул капитан. — Ни описания Гостя, ни того, для чего он вообще прибывает. Только одни догадки и версии. Не знаем, кто его прикрывает в пути — один боец, два, целая группа. Или он без сопровождения. Не знаем, куда должны были повезти после квартиры Хромого. Не знаем ни пароля, ни сигнала. Ни имени, ни звания, ни национальности. Только время и точка на карте.

Назаров помолчал. Потянулся к пачке «Казбека», вытащил папиросу, принялся перекатывать её между пальцев.

— Блаженного в курс дела ввели? — майор мотнул подбородком в сторону Светлова.

Комсомолец в углу моментально подобрался, расправил плечи и постарался придать себе бравый вид. Но густо покрасневшие щёки выдавали его настоящее состояние. Светлову было стыдно за случившееся, но ещё больше лейтенанта угнетал тот факт, что о его приключениях в комендатуре известно начальству. Кроме того, Мишка, пока мы шли к кабинету Назарова, успел отпустить несколько шуточек наподобие того, что нам пришлось гоняться по ночной Одессе за бандой, ради спасения «одного дурака».

— Ввели, товарищ майор, — ответил Карасев, как командир группы. — Но моё мнение по-прежнему остаётся таким же, как и было. Лейтенант Светлов ещё не готов к столь серьёзным операциям. Может испортить.

— Испортить… — Назаров завис на секунду, а потом на полном серьёзе выдал: — Ну так если испортит, мы его расстреляем, всего делов-то.

Со стороны диванчика раздался тихий стон. Комсомолец втянул воздух сквозь зубы и нос одновременно. Он же не в курсе, что у нашего майора есть чувство юмора. Правда, немного извращённое и сильно чёрное. Профдеформация.

— Так… второй вопрос… — Сергей Ильич уже переключился на следующую тему. — Борисов.

Вид у Назарова стал совсем мрачный. Майор сам себе не мог простить, что предатель ошивался так близко, а он, бывалый чекист, ничего не заметил. Позволил уйти.

— Соколов, — взгляд начальника отдела переместился на меня, — давай-ка тебя послушаем. Ты у нас специалист по сети Пророка. На чистую воду вывел Воронова, Борисова чуть не прижал.

— Борисов в городе — это мы уже знаем, — начал я. — Могу предположить, что бывший подполковник — куратор Аптекаря. Гуревич что-то про него знает. Пока не понимаю до конца, каким боком тут оказалась «Чёрная кошка», но можно по этому вопросу тряхнуть Гуревича. Плюс эта гнида может знать лёжки Борисова, либо какие-то ещё сведения о нём. Аптекарь работал с сигуранцей всю оккупацию. Профиль — координация ячеек. Он резидент, а не расходник. Резиденту без выхода на местного куратора не работать в принципе.

Назаров помолчал пару секунд. Наконец щёлкнул зажигалкой, прикурил. Затянулся, выдохнул сизую струю в сторону окна.

— Значит, задача такая, орлы. Выжимаем из Аптекаря всё до последней запятой. Место высадки. Пароли. Сигналы. Описание Гостя. Сопровождение. Куда его ведут после квартиры Хромого. Что должно быть в саквояже. Есть ли третья точка. И, обязательно, — связан ли он с Борисовым. Ясно?

— Ясно! — ответили мы с Мишкой хором.

Светлов тоже что-то пискнул, но очень невнятно. Он ещё не отошёл от перспективы возможного расстрела.

— Соколов, — Сергей Ильич снова посмотрел на меня. — Вести допрос будешь ты.

Мишка тихо хмыкнул, но промолчал. Карась прекрасно понимал: да, он старший по званию и командир группы, но доверительные беседы у меня выходят лучше. Бывший марвихер уже давно смирился с данным фактом. Даже если где-то в глубине души его это коробило, он никогда не возражал. Главное — результат.

— Принято, товарищ майор, — козырнул я.

— И ещё. — Майор снова затянулся. — Аптекарь — профессионал, работал ещё с сигуранцей. Расколоть его в лоб не выйдет. Соображай, как играть с этим гадом.

— Соображу, товарищ майор.

— Тогда пошли. — Сергей Ильич поднялся, взял со стола фуражку, сунул под мышку одну из папок со стола. Так понимаю, личное дело Аптекаря. — Хватит лясы точить.

Назаров направился к двери, Светлов тут же метнулся вперёд, открыл створку. Мишка снова хмыкнул, но уже громче. Взглядом показал мне на комсомольца. Типа, посмотри, наш-то как суетится. Я усмехнулся, кивнул в ответ.

— Если не в курсе, — бросил Назаров через плечо, переступая порог кабинета, — у меня со слухом, Карасев, всё нормально. Слышу твоё мычание отлично. Хватит там за спиной начальства кривляться. А ты… — Внимание майора переключилось на Светлова, который всё ещё стоял возле двери, придерживая створку. — Лучше бы с таким рвением врагов ловил.

Мы с Мишкой снова переглянулись и оба расплылись в улыбке. Всё-таки майор у нас — огонь мужик.

А вот Светлов очередной шутки не понял. Загрустил ещё больше.

Мы всей компанией дружно спустились в тюремный блок. Комсомолец топал следом. Сергей Ильич решил, что лейтенант сегодня будет выполнять роль стенографиста. Набираться опыта.

Прошли через стальную решётку, короткий тамбур, обитую полосами железа дверь. За стойкой дежурки, как и ночью, сидел Рябинин. Всё с тем же ровным, ничего не выражающим лицом. Кажется, у этого мужика мимика физически отсутствует.

— Гуревича в третью, — коротко скомандовал Назаров. — Немедленно.

Рябинин молча кивнул, снял с латунного крючка ключ и скрылся в глубине коридора.

Мы прошли в обозначенную майором допросную.

Она отличалась от двух других разве что расположением — находилась ближе к вентиляционному колодцу. В остальном — те же серые стены, несколько стульев, стол, привинченный к полу, тот же жестяной колпак лампы под потолком. Аскетизм, доведённый до совершенства. Ничего лишнего, что могло бы отвлечь допрашиваемого или послужить ему оружием.

Пока конвойные вели Аптекаря, мы разместились в комнате.

Назаров устроился за столом по центру, спиной к дальней стене — прямо напротив стула для Гуревича. Мишка занял место справа от майора. Классический вариант: арестант будет вынужден постоянно переводить глаза с одного на другого, дробить концентрацию.

Светлов примостился с краюшку, придвинул к себе чернильницу и стопку чистой бумаги. Разложил перья, поправил промокашку. Руки у комсомольца еле заметно дрожали. Оно и понятно — до сегодняшнего дня ему стенографировать доводилось разве что комсомольские собрания.

Я пока никуда не садился. Мне нужна свобода перемещения, чтобы в нужный момент либо оказаться совсем близко от диверсанта, либо на расстоянии. Посмотрим, как пойдёт.

За дверью послышались шаги конвойного. Тяжёлые, размеренные. Их разбавляло шарканье ног Аптекаря. Ранение в давало о себе знать.

Дверь скрипнула.

Конвойный ввёл Гуревича.

Аптекарь был одет в казённую рубаху. Штаны на нём остались те же, что и при задержании. Из-под рубашки виднелись бинты, наложенные на плечо. На носу — те самые круглые очки в тонкой оправе, через толстые линзы серые глаза казались непропорционально большими.

Ни следа усталости от бессонной ночи. Ни намёка на боль в раненой ключице. Ни грамма страха.

Перед нами был собранный, готовый ко всему человек. Канцелярскую крысу он больше из себя не разыгрывал.

Гуревич опустился на стул, конвойный вышел из допросной и прикрыл дверь.

Я не спешил. Подошёл к столу, взял папку, раскрыл её. Несколько секунд пялился в машинописный текст, которым была изложена биография Гуревича. Дал паузе разрастись до более весомой.

Аптекарь сидел ровно, чисто по внешнему виду оставался спокоен. Смотрел он не на меня, а куда-то в промежуток между Назаровым и Мишкой, чуть выше их голов. Взгляд человека, у которого совесть чиста, а нервы под контролем.

Назаров сунул руку в карман, вытащил зажигалку и щёлкнул ею. Звук был резкий, неожиданный. Майор проверял, насколько диверсант напряжён. Хрен там. Гнида даже бровью не повёл.

— Гуревич Семён Лазаревич, — заговорил я наконец канцелярским тоном, будто зачитывал сводку. — Тысяча девятьсот первого года рождения, Одесса. Образование — Одесское фармацевтическое училище, окончил в двадцать шестом. Работал провизором в аптеке номер шесть по улице Ришельевской…

— Простите, — перебил меня Гуревич.

Тихо, вежливо, но твёрдо. Как поправляют собеседника, допустившего невольную неточность.

— Слушаю, — с таким же умным, флегматичным выражением посмотрел ему в лицо, поверх папки, которую держал в руках.

Похоже, у нас сейчас полным ходом шла игра, кто кого переплюнет в вежливости.

— Аптека была не шестая, а четвёртая. Владельцем до национализации числился Аркадий Соломонович Штейн, он же меня и принял в двадцать восьмом. После двадцать девятого она стала государственной, но номер за помещением сохранили. Вы, пожалуйста, называйте правдивую информацию.

Он произнёс это с такой мягкой, извиняющейся интонацией, что впору было почувствовать себя конченым идиотом, поленившимся толком проверить документ.

На самом деле номер аптеки я назвал неправильно осознанно. Это была первая проба на прочность. Если биография фальшивая, он бы не заметил ошибку. Но Гуревич проверку прошёл, как отличник вступительный экзамен. Мало того, мгновенно вычленил неверные данные — так ещё снабдил уточнение фамилией и датой. Профессионал.

— Благодарю, — кивнул я. — Шестнадцатое октября сорок первого — начало румынской оккупации Одессы. Что происходило с вами дальше?

Он ждал этого вопроса. Помолчал столько, сколько положено помолчать человеку перед тяжёлой частью повествования.

— Я не эвакуировался. Мать — семьдесят два года, гипертония, лежачая после инсульта тридцать девятого. Отвезти её было некуда. — Гуревич снял очки, принялся вертеть их в руках. Типа испытывает сильные моральные терзания и душевную боль. — Восьмого ноября сорок первого была массовая облава. Я находился на дежурстве в аптеке. Пришёл домой — квартира пустая. Соседка сказала, мать увели в подвал на углу Мясоедовской. Утром девятого… утром девятого всех, кто там был, расстреляли.

Он надел очки. Поправил дужки за ушами.

— Простите. До сих пор не могу вспоминать об этом спокойно…

Слёз не было. И это, надо отдать ему должное, работало сильнее. Слёзы — театр. А сдержанность старого одессита, семь раз проглотившего своё горе, — уже не театр. Это уровень.

Я бы даже купился, если бы точно не знал, что передо мной сидит человек, годами сдававший одесских евреев сигуранце. Железно знал. И всё-таки на короткую долю секунды даже у меня мелькнуло сомнение, а вдруг ошиблись, потому что интонация звучала искренне.

Искренность эта на самом деле объяснялась очень просто. Он рассказывал свою трогательную историю сотни раз — перед соседями, перед сотрудниками комендатуры, а до того — перед немцами и румынами, когда готовился к диверсионной работе. Он в неё вжился. Как хороший актёр в роль.

Опасный экземпляр. Очень опасный.

— Дальше, — коротко велел гниде.

— Дальше я ушёл. Через два дня после расстрела меня разыскал давний знакомый — Наум Соломонович Фридман, до войны провизор второй аптеки в Пересыпи. Он был связан с группой Крыжановского в катакомбах. Наум вывел меня через свой лаз на Молдаванке. Так я оказался в группе. По решению Крыжановского был добавлен в списки в декабре сорок первого. В архивах горкома, если сохранились, моё имя должно значиться.

Гуревич замолчал. Я с умным видом снова уткнулся в бумаги. Ясен хрен никакие архивы не сохранились, диверсант это знает.

Сделал вид, будто еще раз перечитал документы, потом подошёл к столу, положил папку обратно. За это мгновение успел глянуть вопросительно на Назарова. Мол, совпадает ли рассказ Аптекаря с фактическими данными?

Сергей Ильич медленно опустил веки. Сучоныш Гуревич чётко выдал нам правильную версию. Слово в слово, дата в дату. Даже интересно, как он объяснит своё поведение в госпитале. Пока что это единственный прокол в его идеальной легенде.

— Какие у вас были задачи? — снова повернулся я к диверсанту.

— Связной. Медикаменты, продовольствие, связь между городской ячейкой и катакомбами. Легально работал провизором в аптеке Розенцвейга на Пушкинской — она сохранила статус при румынах. Так продолжалось до апреля сорок третьего. Потом случился провал ячейки. Накрыли основной состав. Погибли пятнадцать человек, включая Крыжановского. Я в тот день оказался наверху — задержался в городе. Вернулся ночью, узнал от Оганесяна, который тоже случайно уцелел.

— Фридман?

— Погиб раньше, летом сорок второго. Точной даты не назову.

— Оганесян?

— Погиб при освобождении города.

Идеальная легенда. Все свидетели либо мертвы, либо недоступны. Проверять придётся месяцами. А у нас есть от силы час.

— С апреля сорок третьего по апрель сорок четвёртого? — продолжил я допрос.

— Прятался, менял лёжки. Иногда — по знакомым, не знавшим о моих связях с подпольем. Ел раз в двое суток. — Аптекарь чуть выпрямил спину. — Простите за пафос, товарищ старший лейтенант, но этот период вспоминаю с большим трудом. Из группы никто не выжил, сами понимаете…

Он замолчал. И потом впервые за весь разговор посмотрел мне прямо в глаза. Спокойно, ровно, с тем особым выражением, которое удаётся только людям, до конца уверенным в своей правоте.

— Товарищ старший лейтенант. Я готов отвечать на любые ваши вопросы. Не готов только к одному: не понимаю, за что меня арестовали. Возможно, вы неверно расценили моё поведение возле госпитального склада. Но это было чистой воды недоразумение. Я принял вас за диверсантов. Подумал, что вы в сговоре с интендантом, который продался немцам. Поэтому принялся отстреливаться. Вы ведь не показали документы, одеты были в обычную гражданскую одежду, да и выглядели, уж простите, как босяки. Теперь на основании того досадного недоразумения вы уверены, что я предатель. Ошибки на войне случаются — понят можно.

Честно говоря, подготовка этой сволочи вызывала у меня с одной стороны злость, а с другой некоторое восхищение. Нехило они его надрючили. Легенда выстроена идеально — с датами, фамилиями, географией, психологической выкладкой на все три года. Каждый свидетель мёртв или недоступен. Каждая деталь работает на образ выжившего подпольщика. Каждая интонация — на грани сдержанного достоинства, ни грамма перебора. Реально, если не брать в расчёт, что он грохнул подполковника в госпитале и пытался прикрываться заложниками, — хрен подкопаешься.

Но тут вот в чём фишка. Это всё отлично работало до меня. Ни немецкие хозяева Аптекаря, ни он сам не учли одной вещи. Что допрашивать гниду буду именно я.

— Ну что ж… — вежливо улыбнулся Гуревичу. — Выслушал вас очень внимательно. Отлично подготовились, Семён Лазаревич. Поздравляю. А теперь давайте поговорим по-взрослому.

Я высказался и замолчал. Хотел посмотреть, как отреагирует Гуревич. Особо ничего не ждал, все-таки гниду готовили основательно. Чисто прощупывал почву перед основной частью моего сольного выступления.

Гуревич не отреагировал никак. Сидел ровно, не двигаясь, держал руки сложенными на коленях. Ждал следующего хода. Пауза после «поговорим по-взрослому» его нисколько не напрягла — он подобрал под неё нужное выражение лица и замер истуканом. Думаю, он мысленно сейчас посмеивается надо мной.

На самом деле за эти девять месяцев жизни в прошлом больше всего меня удивляла одна вещь. Упёртость таких вот фашистских недобитков. Их наивная, отчаянная надежда, что если хорошо держать легенду — как-нибудь, глядишь, и обойдётся.

Если попал в руки СМЕРШ, не обойдётся. Никогда.

Расклад для агента абвера, которого взяла контрразведка, простой, как правила арифметики. Два сценария с разными финалами.

Сценарий первый: молчишь до конца, зубами держишься за легенду. Что ждёт? Пятьдесят восьмая статья, шестая часть — шпионаж. Плюс первая часть — измена Родине. Как итог — военный трибунал фронта и расстрел. Исполнение в течение двух недель, обычно в подвале управления или на территории комендатуры. Чистосердечное признание в данном случае не требуется. СМЕРШ поработает на совесть, доказательства точно будут.

Сценарий второй: даёшь показания. Всё, что знаешь, до самой мельчайшей детали, принимаешь активное участие в радиоиграх или оказываешь любую другую помощь. Тут можно рассчитывать на ходатайство следователя, поддержанное начальником отдела и начальником УКР фронта. Если сложились звезды, заменят расстрел на двадцать пять лет ИТЛ с поражением в правах. Колыма, Норильск, Магадан. Да, жизнь совсем не радостная, но все-таки жизнь. Человек такая скотина, что привыкает ко всему.

И вот при таком раскладе — чего упираться-то? Ради каких таких идеалов? Их наивная вера в то, что если они не признаются в диверсионной деятельности, удивительным чудом сложится по-другому, для меня всегда выглядела смешной. Собственно говоря, Аптекарь, каким бы спецом он не был, от остальных предателей конкретно в этом плане не отличается вообще ни чем.

Единственный нюанс, который допускаю, гнида может молчать из-за того, что ждет помощи. Но это будет совсем полный трындец. Ни я, ни Карась, ни Назаров такого не допустим. Хватило истории с Пророком, когда в махинации шизика оказалось замешано очень до хрена людей из штаба и самого управления.

Я склонил голову к плечу, уставился немигающим взглядом на Гуревича.

Мне требовалась ровно одна минута, чтобы переключить тумблер в голове. Стать не Соколовым, старлеем контрразведки, который стоит в допросной и смотрит на предателя. А Гуревичем. Одесским фармацевтом, работавшим на румын. Человеком, чьи руки реально по локоть в крови. Без всяких образных сравнений.

Приём этот я использовал в прошлой жизни не раз. Поймал одного серийника, три месяца его мариновал на допросах, пытался вытрясти места захоронений, узнать имена или хотя бы описания жертв, — ни черта не складывалось. Гнида строил из себя психа и твердил одно и то же, мол не было такого, вот один раз тетеньку убил, так то случайно вышло.

Тогда я просто перестал думать как мент. Полностью влез в шкуру убийцы. Ел его любимую еду, ходил его маршрутами, смотрел на женщин его взглядом. Через месяц нашел первую, потом вторую, про остальных он уже рассказал сам.

Эту тактику разработали в академии ФБР в семидесятые годы двадцатого века три товарища — Тетен, Ресслер и Дуглас. В 2025 году она стала базой для любого следователя по особо тяжким. В сорок четвёртом об этом ещё никто не знает и мне такое положение вещей исключительно на руку. Хозяева Аптекаря не могли просчитать, что допрашивать их шавку будет человек с моим опытом. Потому что моего опыта еще не существует.

Гуревич не серийник, но на нём это тоже сработает. Главное — не зацикливаться, врёт он или нет. Вместо этого я должен мысленно идентифицировать себя как диверсанта. Посмотреть на все происходящее его глазами. Тогда сразу станет понятно, где сволочь брешет, где пытается обойти ловушки, где заготовил ответ, а где тупо растерялся.

Аптекарь готов к вопросам, которые ждёт. Его гоняли по ним кругами раз сто, если не больше. Значит, нельзя переть дуром. Надо найти щель, которую не мог предвидеть ни сам Гуревич, ни фрицы, которые его готовили. Он поплывет, потому что в его настоящей жизни этого просто не было.

Что бы я делал на его месте? Да всё то же самое, что он и сделал. Подготовил бы точно такую же идеальную легенду. Главное — с именами, названиями улиц и датами. Ложь выглядит правдоподобно, когда в ней есть конкретные крупицы правды. Не что-то образное, общее, а детали.

Чего бы я НЕ приготовил?

Того, о чём нормальный опер контрразведки не будет спрашивать. Какой ложкой ел суп? Где стирал простыни? Когда открывал форточку, а когда закрывал?

Я медленно обошёл стул, на котором сидел Аптекарь, оказался у него за спиной. Плечи гниды мгновенно напряглись. Совсем чуть-чуть, практически незаметно. Естественная реакция тела — враг находится сзади, он неконтролируем. А я для диверсанта настоящий враг.

— Семён Лазаревич. Расскажите про мать ещё раз, — произнёс дружелюбным тоном.

— Что именно, товарищ старший лейтенант?

— С того момента, как вы пришли с дежурства и обнаружили, что квартира пустая. По минутам.

Аптекарь чуть развернулся, пытаясь поймать меня взглядом. Я обошёл его с другой стороны. Не давал зафиксировать свой силуэт в одной точке.

— Восьмого ноября сорок первого, — принялся снова рассказывать диверсант. — Смена в аптеке заканчивалась в шесть вечера. Я вышел, добрался пешком до дома. Мы жили на Успенской, дом двадцать три. Поднялся на третий этаж. Дверь была открыта. Вошёл, позвал — тишина, внутри никого. Соседка Дементьева услышала мои шаги, вышла из своей квартиры, рассказала…

— Что именно рассказала? — перебил я Гуревича.

— О том, что случилось.

Я снова сдвинулся с места, сделал круг почета, затем встал напротив Аптекаря.

— Ваша мать, она же после инсульта, лежачая. Так вы сказали?

— Так и было, — в голосе диверсанта появилась настороженность. Он жопой чуял, что где-то прокололся, но пока не понимал где.

— Значит, мать не ходила. Ноги не держали. Правильно?

— Правильно.

— Третий этаж. Лестница узкая, старая одесская, витая. Жандармы приходят и забирают лежачую? То есть им надо взять ее, погрузить на носилки, потом тащить вниз, чтобы загрузить в машину. Скажите, не проще ли, если уж румынам поперек горла стала именно ваша матушка, убить старушку прямо в квартире?

У Гуревича еле заметно дёрнулся правый глаз.

— Я не знаю, товарищ старший лейтенант. Меня рядом с ней не было, — гнида один чёрт держался уверенно. — Не могу вам ответить на вопрос про мотивы румынской жандармерии. Возможно, у них была разнарядка — свозить всех в один подвал для группового расстрела. Возможно, был приказ. Я не свидетель. Услышал от Дементьевой и принял на веру. Прошло два с половиной года.

— Дементьева, наверное, умерла, — в моем голосе не было ни намека на вопросительную интонацию. Я просто констатировал факт.

Мишка коротко хмыкнул. Назаров сидел молча, никак больше себя не проявлял. Это, кстати, Гуревича с толку тоже сбивало. Он прекрасно видел, кто здесь старший по званию, а потому не мог понять, почему в присутствии майора и капитана допрос ведёт старлей.

Аптекарь же не в курсе, что мы эту схему используем не в первый раз. Она неплохо позволяет с самого начала сбить «клиента» с толку.

— Хорошо, — я резко переключился на другую тему, — Оставим мотивы румын в покое. Еще вопрос. Мать лежачая. Значит, кто-то за ней ухаживал. Вы работали в аптеке шесть дней в неделю по десять-двенадцать часов. Пусть Дементьева — соседка, приходила пару раз. Этого мало. Кто менял простыни? Кто мыл? Кто выносил утки?

Гуревич моргнул дважды. К такому он не готовился.

— Была сиделка, — ответ гниды звучал уже не столь уверенно. — Женщина из деревни. Приходила каждый день.

— Как звали?

— Пелагея. Отчества не помню.

— Возраст?

— Средних лет. Может быть, сорок.

— Замужем, дети, откуда родом?

Пауза чуть длиннее нужного.

— Из-под Ананьева, если я правильно помню. Вдова. Дети — не знаю.

— Куда делась в октябре сорок первого?

— Погибла в первые дни оккупации.

— Расчёт с ней вели рублями?

— Рублями.

— Платил за уход за лежачей матерью, при том что зарплата провизора перед войной составляла триста-четыреста рублей в месяц, а услуги сиделки — около двухсот? На что вы жили? На что покупали лекарства и решали бытовые вопросы?

Тут я тыкал пальцем в небо, но надеюсь, делал это близко к истине. Точных цифр не знал, просто быстро скалькулировал в голове всю информацию, которая имелась после девяти месяцев жизни в прошлом.

Тем не менее, мои «тыканья» попали в цель. У Гуревича дернулся второй глаз.

— Мне помогала родня. Тётя из Херсона — присылала переводы, — выдал он залпом.

— Как звали тётю?

— Роза Марковна Гуревич. Погибла в Херсонском гетто в сорок втором.

Ещё одна могила. Идеально.

— Семён Лазаревич, у вас в биографии за последние годы одни только трупы. Мать — расстреляна. Соседка — умерла от голода. Тётя — погибла в гетто. Управляющий аптекой погиб при обстреле. Даже сиделку и ту убили румыны. Ни одного живого человека, кого можно спросить: «Скажите, вы знали Семёна Лазаревича? Каким он был?».

Я сделал паузу.

— Знаете, что это означает в моей работе?

Гуревич молчал.

— Это означает: либо вам колоссально не повезло, и вокруг вас умерли все люди, кто мог бы подтвердить вашу личность. Либо биография построена так, чтобы её невозможно было проверить. Первое случается редко, даже при том, что сейчас идёт война. У каждого человека всё равно есть хоть какие-то знакомые. Второе мы в контрразведке видим на каждом шагу.

Гуревич снова снял очки. Его глаза без линз казались меньше. Уставшие, красные от бессонной ночи.

— Я услышал вас, товарищ старший лейтенант, — тихо произнёс он. — Что вы хотите от меня?

— Хочу сказать, Семен Лазаревич, что вы перехитрили самого себя. У вас была отлично выстроенная легенда. Вы действительно фармацевт, в этом нет сомнения. А вот остальное… Думаю, в начале войны вашей матери уже не было в живых. По какой причине — не играет роли. Важно другое. Вы сделали большую ошибку, которая для диверсанта вашего уровня недопустима. Отступили от легенды на один крошечный шажок, сходу добавили в нее немного трагичности, наделив несуществующую матушку инсультом. Хотели придать своему образу больше трагичности. Так вот… В этом и есть суть любой легенды — не добавлять в нее деталей, которые не были оговорены заранее. Можно запороть все к чертям собачьим. А теперь давайте к делу.

Снова обошёл стул с Аптекарем. Бесконечное мельтешение вокруг гниды давало мне преимущество — диверсант сидит, я двигаюсь. Он должен постоянно вертеть головой, чтобы удерживать меня в поле зрения.

— Сегодня в двадцать два ноль-ноль в Одессу прибывает человек, которого вы должны встретить. Место, пароль, сигнал. Приметы. Слушаю вас внимательно.

Гуревич молчал и пялился в одну точку.

— Семён Лазаревич, я задал четыре вопроса, — пришлось повторить.

В ответ — тишина.

Ожидаемо. Аптекарь сейчас очень быстро пытается в голове пересобрать партию. Понял, что легенда его полная чушь, что я о нём уже всё для себя решил.

Секунды тянулись. Тридцать. Шестьдесят. Девяносто.

В углу перестал скрипеть пером Светлов. Стало слышно, как в вентиляционном колодце гудит ветер.

Гуревич выдержал минуты две. Потом сделал первый самостоятельный ход.

— Товарищ старший лейтенант. Позволите вопрос? Не по существу. Та женщина… хирург. Она вам кто?

Ах ты ж, сучонок. Я мысленно усмехнулся. Он попытался сейчас зацепить меня. Интуитивно понял принцип, по которому действую, и захотел сделать то же самое. Неожиданные вопросы, резкая смена беседы в максимально неожиданную сторону.

Гуревич, Гуревич… Знал бы гнида, кто с ним в реальности разговаривает. Как будут говорить через очень много лет: где он учился, я преподавал.

А вот Мишка оказался более впечатлительным. Он повернул голову, посмотрел на Сергея Ильича. Обмен взглядами занял буквально долю секунды. Без разрешения старшего по званию капитан никак не мог вмешаться в допрос.

Майор кивнул. Карась тут же резко поднялся, в два шага оказался рядом с Аптекарем, положил руку ему на плечо, на то, которое ранено, и сжал его изо всех сил. Одновременно наклонился и заглянул диверсанту в глаза.

— Ещё раз, паскуда, не по теме вякнешь — вторую ключицу раздроблю. Понял?

Гуревич стиснул зубы, чтобы не застонать, кивнул в ответ.

— Молодчина, — Мишка хлопнул диверсанта по спине и вернулся на место.

— Семён Лазаревич, — я снова перехватил инициативу, — Вернёмся к предыдущим вопросам, на которые ответа так и не последовало. Раз молчите — говорить буду я. А вы, если захотите поправить, поправьте. Сегодня в двадцать два ноль-ноль на Большом Фонтане высадят человека. Будем его называть Гость, так проще. Место — старый лодочный сарай. Его должна была встретить группа диверсантов, работающая в тылу, отвести к Яше Хромому. Предполагалось, что вы встретитесь с этим человеком у Яши дома. Как думаете, откуда нам это известно?

Гуревич смотрел на меня спокойно. Он был готов ответить, что не в курсе, что ничего не знает, что это какая-то чудовищная ошибка. Заготовленная фраза уже сформировалась в его голове, я это считал по физиономии диверсанта. Аптекарь еле заметно приоткрыл рот, вдохнул, набирая воздух.

— Не отвечайте, Семён Лазаревич, — резко осек я его, — Пока не отвечайте. Послушайте. Группа диверсантов у нас, Яша Хромой тоже. Гостя мы однозначно возьмём. Вы это понимаете не хуже меня. У нас есть место и время, этого достаточно. Дальше самое интересное. Гость окажется в этом же подвале уже к ночи. И через сутки нам будет известно всё. Так что ваши показания относительно этого человека не имеют ценности.

Гуревич моргнул. Я только что обесценил все те сведения, которые он собирался до последнего скрывать от контрразведки.

— А теперь смотрите, что будет дальше…

Я обернулся к Назарову.

— Товарищ майор, как думаете, если Семёна Лазаревича после ареста Гостя отправить восвояси и пустить по Одессе слух, что именно он сдал всю операцию — сколько Семен Лазаревич проживет?

Сергей Ильич ухмыльнулся. Понял игру мгновенно.

— Сутки, — ответил начальник отдела без запинки.

Я снова повернулся к Гуревичу.

— Слышите, Семён Лазаревич? Мнение опытного контрразведчика. И я с ним, знаете, согласен. Не то чтобы мне вас было жалко. Просто интересен сценарий. Вас же тут в Одессе кто-то ведёт. Куратор. Человек, перед которым вы отчитываетесь. Так вот, он о вашем аресте, скорее всего, уже в курсе. Слух по городу расходится быстро. И теперь представьте: завтра, к примеру, мы вас отпускаем. Как думаете, поверит ли он, что Гостя сдал кто-то другой?

Гуревич молчал, но я видел, как лихорадочно мечутся мысли в его голове. Он просчитывал озвученный мной вариант и понимал: так и будет. Свои же возьмут его за жабры очень быстро. Потом пытки и смерть, скорее всего мучительная. Никто не поверит в невиновность диверсанта, которого вот так запросто СМЕРШ отпустил на свободу.

— Так вот, к сути, — продолжил я, — Гость нам не нужен. Его мы возьмем без вас. Нам нужен ваш куратор.

Замолчал, выдерживая паузу. Аптекарь должен проникнуться тем, что сведения о сегодняшней встрече ни черта не значат. Тогда он сам поверит, что их можно рассказать.

— Борисов, — я назвал только одну фамилию. Без каких-либо пояснений.

Гуревич не говорил ни слова. Но сейчас это была реакция застигнутого врасплох человека, который лихорадочно просчитывает, что именно я знаю и откуда. Отлично. Можно продолжать.

— Да, мы знаем, кто ваш куратор. Бывший подполковник контрразведки Центрального фронта. Заместитель начальника отдела. Ушёл в июне прошлого года. А теперь всплыл в Одессе. Так вот, Семён Лазаревич, моё предложение следующее. Взамен куратора вы получите шанс жить дальше. Не могу сказать, что долго и счастливо, Магадан не всем показан к здоровью, но это всяко лучше, не находите?

Гуревич смотрел прямо на меня. Впервые за весь допрос. Не мимо, не сквозь, а конкретно в глаза.

Потом медленно снял очки, положил их на колено.

— Почему вы решили, что Борисов — мой куратор? — спросил он тихо.

Я улыбнулся.

— Семён Лазаревич. Вы сейчас сделали еще одну ошибку. Надо было спросить: «А кто такой Борисов?».

Гуревич на несколько секунд закрыл глаза. Потом открыл. Надел очки обратно. Пальцы у него дрожали.

— Хорошо, товарищ старший лейтенант, — произнес он ровным голосом, — Задавайте вопросы, я готов сотрудничать.

Разговор с Гуревичем после того, как он согласился сотрудничать, занял около тридцати минут. Аптекарь повёлся на мою игру и решил, что для СМЕРШа главная фигура в этой истории — Борисов. Проблема у него возникла ровно одна. Рассказать о бывшем подполковнике диверсанту было нечего.

Борисов к Аптекарю, как выяснилось, относился настороженно. Секретами не делился, душу не открывал. Они и встречались-то от силы раз пять. Поэтому Гуревич сделал единственное, что мог в этой ситуации — начал перетягивать наше внимание на Гостя, надеясь хотя бы так выторговать себе помилование. Про него он знал куда больше.

Фишка в том, что гнида искренне считал, будто откупается второсортным товаром. Мол, отдам, что не так жалко, а по куратору поговорим отдельно, если вообще поговорим.

На самом деле, информация о бывшем подполковнике и правда имела для нас большую ценность. Но конкретно в этом вопросе глупо было рассчитывать на полный джекпот. Я изначально предполагал, что Аптекарь — лишь маленькая лошадка, выполняющая рабочие функции. К полноценным сведениям о кураторе он априори доступа не имел.

Мы вытряхнули из Гуревича всё, что могли, вызвали конвой и велели увести диверсанта. На прощание он ни на кого из нас даже не взглянул. Упёрся в пол мутным взглядом и покорно поплёлся за бойцом, шаркая ногами. Фашистская гнида сдулась окончательно.

Назаров сразу отправил всю группу в оперативную комнату. Сам тоже пошёл с нами. Требовалось проанализировать и переварить полученные сведения.

Пока поднимались по лестнице, я по старой привычке раскладывал информацию в голове на две условные колонки: «что имеем» и «чего не имеем». В прошлой жизни любое сложное дело после допроса прорабатывал именно так. И почти всегда второй столбик выходил длиннее первого.

Если смотреть в общем, ситуация по Борисову выглядела паршиво.

«Чего не имеем» — набралось прилично. По факту мы так и не выяснили адрес, где обитает бывший подполковник, не узнали его контакты и связи в Одессе или за её пределами. Гуревич не смог рассказать, кто ещё работает на Борисова. Не потому что не хотел — он просто этого не знал.

А вот если посмотреть на колонку «что имеем», тут ситуация двоякая. Конкретных данных — кот наплакал. Да, Гуревич подтвердил, что Борисов и есть тот самый Хозяин, его куратор. Он действительно прибрал к рукам молодую, но наглую банду, чтобы использовать их в своих целях. Еще диверсант дал нам адрес мёртвого ящика на углу Ришельевской и Пантелеймоновской. Через этот ящик шла связь. Вот, собственно, и весь улов.

Но при этом имелся ещё один пласт информации. Только эта информация была важна в первую очередь для меня.

Аптекарь рассказал, каким образом он попал под кураторство Хозяина.

Хронология вырисовывалась такая. Свели Гуревича с Борисовым немецкие и румынские хозяева. Не в один присест, а поэтапно, через несколько встреч. Первая состоялась в начале марта. Именно тогда Борисов объявился в Одессе. Формально это было знакомство, обсуждение зон ответственности. По факту — Хозяин присматривался к Аптекарю, прикидывал, годится ли тот для работы.

А вот на второй встрече Гуревич услышал кое-что интересное.

Встречались они на конспиративной квартире, которую держал куратор Аптекаря по линии Сигуранцы. Человека этого звали комисар-шеф Некулае Догару. Фигура серьёзная. Не мелкая полицейская шестёрка, а начальник одного из региональных бюро румынской тайной полиции в Одессе. Именно Догару вёл агентурную сеть в городе последний год, именно под ним ходил Аптекарь.

По словам Гуревича, на ту встречу он припёрся на четверть часа раньше срока. Сунулся во двор явочной квартиры и через приоткрытое окно услышал два голоса. Один — знакомый, самого комисар-шефа. Второй принадлежал непосредственно Хозяину. Аптекарь клялся, что вышло это случайно, но по его бегающим глазам я понял: ни чёрта подобного. Подслушивал специально. Скорее всего, решил обезопасить себя.

Разговор шёл минут десять. Гуревич простоял всё это время не шелохнувшись.

Первое, что он услышал, — фамилию Хозяина. Вот откуда диверсанту была известна настоящая личность куратора, что вообще-то по правилам конспирации недопустимо. Догару один раз обратился к собеседнику в личном контексте: «Господин Борисов, давайте без суеты. Мы в курсе, что вы были подполковником контрразведки, но это не дает вам право вести себя со мной вызывающе.».

По словам Гуревича бывший замначальника контрразведки фронта и правда позволял себе говорить с Догау слишком фамильярно. Видимо, в тот момент терпение румына закончилось и он поставил Борисова на место, дав понять, что знает о нем достаточно много.

Второе — тема разговора.

Эта парочка обсуждала устройство, которое они называли — цитирую Аптекаря дословно — «Колокол».

Услышав от него это слово в допросной, я чуть не выматерился вслух. Хотя, если честно, ничего нового гнида мне не открыл. Про «Колокол» и так всё понял ещё на Привозе, когда Фима рассказал про свинец и генераторы. Другое дело, что теперь версия обрела железобетонное подтверждение. Немцы действительно планируют собрать приблуду шизика.

Дальше Гуревич пересказал разговор своих хозяев подробно. Я слушал и параллельно достраивал в голове окончательную картинку.

Комисар-шеф расспрашивал бывшего подполковника, насколько серьёзный урон может нанести «Колокол». Исключительно в личных целях, чтобы понимать, не пора ли делать из Одессы ноги. Потому как всякое особо сильное оружие имеет ряд побочных эффектов. Например, угробит не только чужих, но и своих.

Борисов ответил в лоб — настолько, что если установка заработает, потери Красной Армии составят не меньше нескольких десятков тысяч в первую неделю. Дальше — больше.

Догару присвистнул, проникся сказанным и полез уточнять, уверены ли немцы, что аппарат будет работать. Борисов объяснил коротко: немцы несколько лет пробовали и не смогли, у них имелись чертежи, но один черт ни хрена не получалось. Теперь все иначе, они получили более усовершенствованную версию проекта.

Румын, ясное дело, зацепился, поинтересовался, как так вышло. Борисов сначала отрезал: не твоего ума дело. А следом, видимо, посчитал, что перед Догару можно и порисоваться, добавил, что лично передал проект в руки немцев.

Дальше, по пересказу Аптекаря, Хозяин расписал Догару, как встретился с немцами, в частности с неким Отто Ратцелем, создателем «Колокола». И как тот охренел, увидев свои же схемы в более совершенном виде. Ещё больше охренел, когда узнал, что принёс их советский контрразведчик. Спрашивал, откуда чертежи, кто автор и где он. Борисов, по его собственным словам, ответил: мол, нет больше автора. Пусть земля ему будет пухом.

Потом в разговоре между Борисовым и Догару речь пошла про самого Отто. Именно его и ждали в Одессе для того, чтобы собрать «Колокол». В тот момент Гуревич и узнал личность Гостя. Хотя эта информация точно не должна была к нему попасть.

Немецкий физик, доктор наук, штурмбаннфюрер СС — полный, как говорится, набор. Когда Аптекарь говорил о нём, его лицо менялось. Диверсант реально боялся фашиста до одури. При том что ещё ни разу его не видел. Репутация Ратцеля говорила сама за себя. Он работал над созданием секретной установки, которая принесёт рейху победу, и параллельно проводил опыты. Естественно, над военнопленными. Возглавлял отдельную закрытую программу СС. Проверял, как излучение магнитных полей воздействует на живой мозг.

По признанию Гуревича, именно с того момента он начал бояться прибытия Гостя. Не столько Ратцеля, которого в глаза не видел. Хотя тот — знатный маньяк, садист и извращенец, помешанный на создании супероружия. В большей мере диверсанта пугала сама ситуация. Аптекарь не был дураком и понимал — он оказался в центре очень опасной истории. Велика вероятность, что когда Гость приедет, Гуревича просто грохнут, потому что надобность в нем отпадет. Или пустят на те же опыты. Борисова Аптекарь боялся по той же причине.

Когда фармацевт всё это рассказал, реакция у присутствующих была разная.

Я в первую очередь мысленно проклинал шизика, который один чёрт ухитрился нагадить. Пусть руками Борисова, но всё-таки передал усовершенствованные схемы немцам.

Девять месяцев я гонялся за Борисовым и «Колоколом». Перебирал одну версию за другой. Всё это время не имелось ни одного твёрдого доказательства, что бывший подполковник вообще как-то связан со схемами шизика. Только чуйка и некоторые совпадения заставляли меня рыть землю носом.

Теперь же догадки превратились в стопроцентный факт. Подполковник вытащил чертежи из тайника в водонапорной башне, а потом перешёл линию фронта и отдал их немцам.

Назаров тоже отреагировал определенным образом. По лицу майора я понял — Сергей Ильич в голове быстро сопоставил события и пришёл к выводу, что бедолага Литвин на самом деле был жертвой. У него реально украли документы, и сделал это Борисов. Подполковник же тогда был замначальника контрразведки фронта и прекрасно знал о чертежах, которые Литвин вез в Москву.

А вот Мишка… Мишка сразу уставился на меня. Мрачно так уставился, многозначительно. По той версии, которую я впарил Карасю в июне 1943 года, чертежи якобы были отправлены Судоплатову. А тут вдруг они всплывают у немцев. Паранойя и подозрительность бывшего марвихера, направленные на мою персону, моментально ожили и подняли голову.

При Назарове Карась, конечно, вопросов задавать не станет, но когда останемся одни, меня ждёт очень серьёзный разговор.

Как только вошли в оперативную комнату, Мишка первым делом подскочил к окну, распахнул форточку, впуская в прокуренное помещение свежий воздух. Аскетичная атмосфера допросной выматывала морально не только арестантов, но и нас.

Карасев плюхнулся на стул, вытащил папиросы, прикурил. Откинул голову назад, выпустил сизую струю в потолок.

Обычно после удачного допроса Мишка сразу цеплялся ко мне — с шуткой, с подначкой, с фирменной ленивой ухмылкой. Сейчас — ничего. Просто сидел молча и курил.

Честно говоря, это сильно напрягало.

Бывший марвихер не просто сослуживец, он — мой напарник. По большому счёту, ближайший человек в этом сорок четвёртом году. С сорок третьего мы с ним вытаскивали друг друга из таких переделок, где по-хорошему не выживают. И сейчас Карась впервые смотрит на меня, как смотрят на предателя.

Девять месяцев назад лейтенант Соколов божился, что чертежи «Колокола» ушли по личному каналу самому Судоплатову. На Лубянку. В самое надёжное место, куда бумаги такого уровня и должны попадать. Карась поверил.

А сегодня в допросной Аптекарь на голубом глазу заявил, что Борисов привез те самые чертежи немцам.

Дальше арифметика простая. Если бумаги ушли Судоплатову — как они всплыли в руках Борисова? Вариант один — Соколов является предателем. Он ухитрился разыграть охренительно сложную схему. Потому что, если считать предателем Судоплатова — это уж совсем какая-то задница получается. Вот такая у Мишки логика.

Светлов вошёл в комнату последним. В руках комсомолец держал стопку исписанных за время допроса листов — стенограмма. Тридцать с лишним страниц, судя по толщине. Лейтенант аккуратно положил её на стол, придавил чернильницей, чтоб не разлетелась.

— Товарищ майор… — обратился он к Назарову. — Я всё записал, слово в слово. Но позвольте заметить…

— Оооо… началось, — процедил Карась. — Готовьтесь, Сергей Ильич, сейчас вы прослушаете лекцию о недопустимости применения буржуазных методов в работе настоящих контрразведчиков.

Майор, который, как и Мишка, уже сидел за столом, бросил в сторону комсомольца насмешливый взгляд. Мол, ну давай, пацан, жги.

Светлов тут же стушевался, снова пошёл красными пятнами. Его задор значительно уменьшился.

— Я просто… — начал он.

— Угомонись, лейтенант, — осёк Дмитрия Сергей Ильич. — Ты лучше смотри на своих товарищей и учись. Если ещё не понял, тебя по распоряжению генерал-майора Ивашутина определили в лучшую группу отдела. У них результативность — одна из лучших.

— Товарищ майор, — снова подал голос Мишка. — Я остаюсь при том же мнении. Лейтенант ещё не готов к серьёзной операции.

— Ты, Карасев, тоже угомонись, — сухо ответил Назаров. — Хватит из пустого в порожнее переливать. Светлов, — начальник повернулся к лейтенанту, — Приткнись уже куда-нибудь, хватит маячить перед глазами, и давайте к делу.

Комсомолец молча кивнул, отошёл к окну.

— Значит так, орлы. Что мы имеем по совокупности после допроса Аптекаря. — Сергей Ильич выдержал короткую паузу, пробежался взглядом по всем нам поочерёдно и начал загибать пальцы. — Насчет Борисова все понятно. Наши предположения подтвердились. Есть только один большой минус — искать его придется самим. Дальше… Место высадки — бухта в трёхстах двадцати метрах западнее сарая. Теперь это точная информация. Пароль — «У вас есть спички?». Ответ — «Только австрийские, они плохо горят». Прежде чем пришвартоваться к берегу, будет сигнал с моря — две вспышки, пауза, ещё одна. Ответ с берега фонарём — три короткие.

Майор помолчал немного, затем продолжил.

— Гостя должны отвести на квартиру Яши Хромого. Сутки на отлёжку, смену одежды, ассимиляцию. Стандартная процедура для агентов, приходящих морем. Потом вступает Гуревич. Его задача — забрать Гостя и отвезти его на точку, где планируется работа над этим их… — Сергей Ильич поморщился, — Над этим их «Колоколом», чем бы эта хреновина ни была. Получается, Соколов был прав, сволочи затеяли диверсию таких масштабов, что волос дыбом встаёт…

— Соколов у нас вообще много чего знает, поэтому и прав, — хмыкнул Карась, — Жаль от большого ума ни черта товарищам не рассказывает.

Это был даже не камешек в мой огород, а настоящий булыжник. Я выпад проигнорировал.

— Карасев, хватит уже! — рявкнул Сергей Ильич, — Все тебе не так и не то. Светлов —дурак. Соколов — молчун. От дела не отвлекаемся! Так…

Назаров задумчиво почесал пальцем бровь.

— Ну по крайней мере становится понятно, что под четвёртым причалом действительно часть оборудования. Вишь как вышло, они хотели успеть до прихода Красной Армии, думали, время ещё есть… Но мы попёрли фрицев знатно и Одессу взяли раньше, чем рассчитывал враг… Четвёртый причал нам не горит. Сейчас главное разобраться с Гостем. Мы должны его сегодня взять, товарищи оперативники. Должны! Слышали, о чём говорил Гуревич? Несколько десятков… Это что ж за оружие такое… Чем стреляет? Или и правда эта твоя…

Майор покосился в мою сторону, пытаясь вспомнить термин.

— Радиация, — мрачно подсказал я.

— Ага, она самая, — согласился Назаров и тут же хлопнул ладонью по столу. — Значит, действуем! Карасев, Соколов, Светлов. Дуйте на Большой Фонтан. Тихо, без шума. Осмотрите сарай, бухту, подходы. Прикиньте, где кого сажать, как перекрыть отход к морю. К пятнадцати ноль-ноль жду вас с готовой схемой. Инструктаж группы захвата — в семнадцать. Всё, времени в обрез. Работайте.

Мы поднялись, направились к выходу. Все трое.

— И еще, — окликнул нас майор уже на пороге. — Надеюсь, не надо говорить, что надо переодеться? Никакой формы. Изображайте рыбаков, случайных прохожих, местную шушеру — кого угодно.

— Сделаем, товарищ майор, — заверил Мишка.

Вышли в коридор. Светлов топал первым, я за ним. Не успел сделать и двух шагов, как сзади раздался голос Карасева.

— Погоди, Соколов. Не торопись. Нам с тобой надо кое-что обсудить.

Мишка развернулся и двинулся по коридору не к главной лестнице, а к той, что пряталась в самом углу. Она вела к чёрному входу. А тот — на задний двор Управления.

Светлов дёрнулся следом.

— Стоять, — рявкнул Карась, обернувшись. — Дуй в столовую. Попроси у тёти Паши стакан чаю. Пей медленно, пока мы не вернёмся.

Комсомолец замер, пялясь на Карася несчастным взглядом. Ему тоже хотелось вот так ходить с товарищами и говорить о чём-то важном. Не спроста же меня командир группы позвал. Точно какие-то вопросы государственной важности. Однако перечить Мишке или задавать вопросы лейтенант не стал. Развернулся и с унылым видом пошёл к центральной лестнице.

Мы с Карасем спустились вниз, через запасной выход выскользнули на улицу.

Апрельское солнце жарило вовсю. После сумрачных коридоров Управления, особенно после подвала, двор показался неимоверно светлым. У дальней стены стояла «полуторка» Сидорчука, за баранкой никого. Наш старшина где-то бегал по своим водительским делам.

В тени старой яблони, возле стены, был врыт ржавый железный бак с песком. Оперативники давно приспособили его под пепельницу. Сюда и направился Мишка.

Дошёл до бака, привалился плечом к стене, вытащил папиросы. Достал одну, размял, чиркнул спичкой. Затянулся глубоко, только после этого поднял на меня взгляд.

— Соколов. Давай коротко.

Голос ровный. Ни злости, ни сарказма. Хреново, значит, Карась закусился всерьёз. Когда бывший марвихер шумит и матерится — всё нормально. Если начинает говорить вот так, без эмоций — жди беды.

— Давай, — согласился я.

Карась ещё раз затянулся, стряхнул пепел в бак.

— Ты говорил, что отправил чертежи в Москву. А теперь они вдруг оказались у немцев. Не бьётся.

Я не стал спорить или оправдываться, так же спокойно ответил:

— Не бьётся, Миша. Правда твоя.

Карася такой ответ немного удивил. Он прищурился одним глазом, вторым пытался что-то разглядеть на моей физиономии.

— И? — спросил капитан.

— И расклад такой. В сорок третьем я тебя не обманул. Отправил, как рассказывал. То, что документы не дошли до Москвы, узнал, как и ты, в момент допроса Аптекаря. Тебе известно, как я работаю. Слепая ячейка. Куратор — на Лубянке, в глаза его не вижу. Даже позывного его настоящего не знаю. Все общение, вся связь — через закладки. Оставляю пакет в оговорённом месте. Через сутки-двое прихожу — пусто. Значит, курьер забрал. Каким маршрутом идут документы, через сколько посредников — мне знать не положено.

— Понял. Дальше, — кивнул Карась.

— Дальше — ничего. По моей линии обратная связь возможна только одним способом: через новое задание. Если куратор ставит следующую задачу «в развитие темы такой-то» — значит, материал дошёл, его посмотрели, работают. Если новых задач нет — значит, либо всё ещё лежит на столе анализа, либо у куратора руки не дошли, либо поменялись приоритеты. Молчание — норма. Тревогу поднимать не положено. Это правило слепой ячейки. Инициатива снизу означает контакт. Контакт означает риск засветить и себя, и куратора, и всю сеть. Мы работаем в изоляции ровно для того, чтобы если кто-то из нас споткнётся — остальные не попадали.

Мишка кивнул. Медленно.

— Понимаю.

— Значит, я отправил в июне. Курьер забрал. Дальше — тишина. Новых задач нет. Ну, нет и нет. Куратор занят, война идёт, у Судоплатова, кроме меня, десятки таких. Работал по общим задачам СМЕРШ. Ждал.

— Девять месяцев? — хмыкнул Мишка.

— Девять месяцев, — я небрежно пожал плечами. Мол, а что тут такого, мы же не на заводе работаем. И тут же продолжил: — Только к зиме начал сомневаться. После того как отправил чертежи, был ещё один отчёт, финальный, и я как раз тогда получил указание закрепиться в группе Котова и продолжать работу по общим задачам, доклад по мере накопления материала. То есть куратор материал получил и дал новую вводную — значит, до этого момента канал ещё был живой. А дальше — тишина. К зиме я занервничал, но пока не сильно. А вот к началу весны мои сомнения усилились. Мы передвигались вместе с фронтом, скакали с точки на точку, из города в город. Но найти меня, на самом деле, сложности никакой нет. Теперь думаю, что ситуация выглядит следующим образом. Канал, по которому отправил последние бумаги, был скомпрометирован. При этом моё начальство, если бы все девять месяцев не получало от меня весточки, тоже задалось бы вопросом, а чем вообще занят наш Соколов. Значит, что-то они получали от моего имени. Хотя бы раз-два. У нас в отчётах есть опознавательные знаки — ставит только тот, кто их знает. Так вот мои знаю я и куратор. Если кто-то перехватил пакет — могли подделывать. Долго не сработало бы, но для видимости — сойдёт. И ты сам понимаешь, что это значит.

— Курьер предатель. Или куратор предатель, — констатировал Мишка.

— Вот и ответ, — я развёл руками. — Сейчас разберёмся тут с Борисовым, а потом надо соображать, как выйти на Судоплатова. На такой случай есть отдельный порядок — аварийный, но очень нежелательный. Если что, воспользуюсь им.

Карась отвернулся, сплюнул в сторону, помолчал еще пару секунд, а потом кивнул в сторону Управления.

— Идем, старлей. Время поджимает.

И ни слова о только что состоявшемся разговоре. Будто не было ничего. Насколько я знаю Мишку, ему нужно время, чтобы выстроить в голове полученную информацию в адекватную картину. Это вовсе не означает, что он мне сейчас безоговорочно поверил. Просто, так сказать, выдал небольшой кредит доверия.

Мы двинулись обратно к запасному входу.

Эта короткая беседа нас не помирила, но, по крайней мере, воздух между нами перестал звенеть. И то хлеб.

Мишка шёл впереди, я на пару шагов сзади. Молча. Каждый переваривал произошедшее. Остается надеяться, что наспех слепленная легенда сработала. По крайней мере, до тех пор, пока не всплывёт ещё что-нибудь неудобное. А это, зная мою жизнь в сорок четвёртом году, вопрос времени.

Как только оказались в здании, сразу спустились на цокольный этаж, свернули к столовой.

Тётя Паша за раздаточным окном уже успела сменить халат на свежий. Видимо, готовилась к обеду. Увидев нас с Мишкой, она оторвалась от больших цинковых бачков и махнула черпаком в сторону дальнего стола.

— Поди лейтенантика вашего ищите. Вон он, сидит горемычный. С компотом воюет. Чаю требовал, всю кровь мне попил. Дайте, говорит, чаю и все тут. Странный он у вас, убогий какой-то.

Карась удивленно приподнял бровь.

— Теть Паш, неужто заварки было жалко для парня?

— А чаю у меня к этому часу нет, — прямо ответила повариха — Чай — с утра. К обеду снова заварю. А в перерыве — только компот из сушёных яблок. Что было, то ему и налила. Этак ежли каждый будет ходить и своё требовать, я только и буду чаи да кофеи наводить.

Логика железная, не поспоришь.

Мы посмотрели в сторону, куда до этого указывал половник тети Паши. Там, в самом дальнем углу, и правда с несчастным сидел Светлов.

Перед ним стоя стакан компота. Полный примерно на две трети. Комсомолец подносил его ко рту, делал ровно один маленький глоток и возвращал на стол. Аккуратно, на то же самое место. Потом около минуты пялился в потолок, затем опять брал стакан, делал глоток, ставил обратно. И снова замирал.

Мишка усмехнулся, направился к лейтенанту. Я двинулся следом. Капитан остановился в трёх шагах от стола и принялся изучать комсомольца с искренним, почти научным интересом.

— Соколов. Ты это видишь? — спросил Карасев через плечо. — Я просто на всякий случай уточняю. Вдруг у меня с глазами беда какая-то.

— Вижу, — стараясь не засмеяться в голос, ответил я.

— Фух…Полегчало. Тогда скажи, ты понимаешь, что происходит?

— Понимаю. Командир группы приказал пить медленно. Товарищ лейтенант приказ выполняет.

— Он его выполняет, старлей, буквально. Мы его такими темпами до конца войны не дождемся.

Светлов шустро отодвинул злосчастный стакан, попытался вскочить на ноги.

— Сидеть, — коротко бросил Мишка.

Комсомолец послушно опустился обратно.

— И долго ты так планируешь? — поинтересовался Карасев.

— Товарищ капитан… — Дмитрий взглянул Мишке в глаза честным, комсомольским взглядом. — Вы сказали — медленно. Не сказали — насколько.

Капитан секунду молчал. Думаю, он никак не мог поверить, что Светлов реально это сказал. Посмотрел на меня, потом снова на уставился на комсомольца.

— Соколов. Убеди меня, что этот парень не диверсант, засланный к нам под видом лейтенанта СМЕРШ.

— Убеждать не буду, товарищ капитан. Сам сомневаюсь.

Светлов окончательно смутился и покраснел до кончиков ушей.

— Пей, — велел Мишка. — До дна. Одним махом. У нас нет времени на твои художества.

Лейтенант беспрекословно подхватил стакан и одним долгим, отчаянным глотком осушил его. Едва не подавился. Мишка удовлетворённо кивнул.

— Молодец. Пошли.

Мы двинули к выходу. Тётя Паша проводила нашу троицу взглядом, покачала головой:

— Худой у вас лейтенант. Не кормите его, что ли, товарищи командиры? — крикнула она нам вслед.

— Кормим, тётя Паша. — Мишка обернулся у двери, широко ей улыбнулся. — Не в коня корм. Такая, видать, порода.

Повариха хмыкнула, махнула рукой и вернулась к своим бачкам.

— Куда теперь? — уточнил Светлов, суетливо одергивая гимнастерку.

— Потрошить сундуки с конфискатом. Будем из тебя, комсомолец, босяка делать, — со смехом ответил Карась.

Он явно предвкушал очередное дармовое развлечение.

Мы покинули здание Управления через черный ход, чтобы лишний раз не светить физиономиями перед другими сотрудниками нашей чудной конторы. На Маразлиевской и без нас хватало суеты, а уж в таком виде появляться перед начальством категорически не стоило. Потому что это начальство требовало результатов, но при этом сильно кривило лицо, когда видело, как оперативники своим непотребным видом «поганят светлый образ контрразведчика». Если что, это не про Назарова, конечно, и не про Ивашутина. Имеются и другие чины.

Взять хотя бы заместителя начальника Управления по политчасти, полковника Тарасова. Для этого паркетного вояки безупречный подворотничок и уставной блеск сапог значили куда больше, чем пойманный диверсант. Попадись мы ему на глаза в изгвазданных глиной галифе, Тарасов не поленился бы закатить часовую лекцию о дискредитации высокого звания чекиста. Ивашутин таких пустозвонов терпел, скрипя зубами, исключительно из-за партийной номенклатуры, но нам от этого легче не становилось. Проще смыться из Управления тайными тропами, чем выслушивать нравоучения от человека, чьим главным оружием был карандаш.

Хотя, надо признать, видок у нас и правда был тот еще. Особенно у Светлова. Тут Карась постарался от души, выбрал комсомольцу самую колоритную роль.

Выглядел лейтенант феерично. Для начала — ему достались потертые холщовые штаны размера на два больше положенного. Держалось это портняжное чудо исключительно благодаря пеньковой веревке, туго затянутой на поясе. Выцветшая тельняшка с чужого плеча висела на худощавом Светлове мешком, картину дополнял куцый пиджачок, который категорически отказывался сидеть на узких плечах комсомольца и топорщился во все стороны. Довершали композицию надвинутая по самые уши кепка-восьмиклинка и стоптанные штиблеты, из которых при каждом шаге предательски выглядывали серые портянки.

Комсомолец постоянно озирался по сторонам, нервно дергал веревку на поясе, пытаясь избежать потери штанов. Лицо у парня приобрело выражение отличника из хорошей семьи, которого хулиганы силой затащили в портовый кабак.

Карасев вышагивал впереди. Он в гражданке, экспроприированной у какого-то задержанного, чувствовал себя абсолютно органично. Мишка шел вразвалочку, засунув руки глубоко в карманы. Я топал посередине, стараясь не отставать. Светлов уныло замыкал нашу процессию. Каждые два-три шага комсомолец останавливался, проверял степень крепости веревки, пытался одернуть пиджак, чтобы он на нем не пузырился, потом бегом кидался догонять нас с Карасем.

— Слушай, лейтенант, — не выдержал Мишка, остановился и хмуро посмотрел на комсомольца, — Что ты там мечешься, как барышня в мужской бане? Расслабься уже. Тебя за одесского босяка примет разве что слепо-глухо-немой идиот. Нам надо выглядеть естественно для местного контингента. А на твоей физиономии большими буквами написано — осторожно, идет переодетый легавый. Даже не оперативник контрразведки, Светлов. На это ты не тянешь.

Лейтенант в одно мгновение густо покраснел. Попытался исправить ситуацию. Расслабился и пошел вперед. В итоге выдал слишком гипертрофированную блатную походку и стал похож на матроса во время сильной качки. Меня это проняло до печенок. Я буквально согнулся пополам от хохота. Сразу вспомнился легендарный момент из фильма, которого еще нет.

— Лейтенант Светлов, где вы набрались такой пошлости? Вы же виляете бедрами, как непристойная женщина, — выдавил я сквозь смех, попутно утирая брызнувшие из глаз слезы.

Естественно, ни Карась, ни комсомолец не могли знать, откуда эта цитата, так что никакого палева. Мишка оценил шутку и тоже, не удержавшись, расхохотался. А вот Светлов моего юмора не понял. Зыркнул на меня обиженным взглядом и насупился.

— Прости, Дима, — я подошел к парню, хлопнул его по плечу, изо всех сил стараясь снова не заржать. — На самом деле выглядит очень нелепо.

— Хреновый из тебя актер, Митя — констатировал Карасев, — Ладно, веди себя как умеешь. А то из-за твоих стараний становится только хуже. И руками меньше размахивай.

Мы снова двинулись вперед по улице. Надо было решать вопрос со средством передвижения. Пешком до нужной точки топать прилично.

— Миша, до Большого Фонтана часа два с половиной пилить, — напомнил я, поравнявшись с Карасевым. — Если своим ходом отправимся, к месту встречи прибудем впритык. Не успеем толком осмотреться.

— Товарищ капитан, а почему мы на «полуторке» не поехали? — поддержал меня Светлов.

Вернее, это он так думал, что поддержал. На самом деле — задал очередной глупый вопрос.

— Отвечаю, лейтенант, — Вздохнул Карасев, — На казенной полуторке к месту будущей засады подъезжают только идиоты. Не поверишь, но я себя таковым не считаю. Военная попутка тоже отпадает. На Молдаванке любой армейский транспорт сразу вызывает нездоровый интерес.

Мишка остановился, задумчиво огляделся по сторонам, прикидывая маршрут.

— Найдем биндюжника, — принял он решение, — Сейчас за угол свернем, на Малую Арнаутскую выйдем, там всегда несколько извозчиков стоят. Договоримся.

Мы двинулись дальше. Предложение Карасева выглядело адекватным и логичным.

Апрельское солнце припекало совсем по-летнему. С моря тянуло теплым, соленым бризом. Улицы освобожденного города шумели: вдалеке громко переругивались торговки, чуть ближе недовольный женский голос требовал, чтобы «Фима полóжил на место, то что ему не надо!», где-то из открытого окна хрипел старенький патефон.

Из подворотни навстречу вывернула пожилая одесситка с объемной плетеной корзиной. Поравнявшись с нашей троицей, она вдруг остановилась. Внимательно оглядела Светлова с ног до головы, горестно покачала головой.

— Вэйзмир… Юноша, ви, наверное, не кушали давно? — женщина сунула руку в корзину, выудила оттуда ломоть серого хлеба и протянула опешившему лейтенанту. — Возьмите кусочек хлебца. Шо ж ви такой худой? В чем только душа держится. Не то шо ваши…— Дамочка презрительно глянула на нас с Карасевым, — Не то шо ваши товарисчи. Откормились за чужой счет…

Светлов буквально подавился воздухом от неожиданности такого поворота. Его глаза округлились, лицо пошло красными пятнами. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный сип.

— Не стесняйтесь, юноша. Берите, берите, — одесситка сунула лейтенанту в руку хлеб и двинулась дальше по своим делам, продолжая что-то бубнить под нос.

Теперь Мишка не выдержал — заржал в голос, согнувшись пополам.

— Товарищ капитан… — насупился Светлов, нервно дергая край пиджака, — Я что, правда так плохо выгляжу?

Карасев просмеялся, затем похлопал комсомольца по плечу.

— Плохо? Митя, ты выглядишь как жертва оккупации. И поверь, сегодня это лучший комплимент. Именно то, что нам надо.

Мы снова двинулись по улице. Вышли к Привозу. На небольшом пятачке, раскисшем от весенних дождей, скучали несколько извозчиков. Карасев цепко оглядел «транспортный парк» и уверенно направился к самой непрезентабельной бричке. Лошаденка в оглоблях стояла тощая, с выпирающими ребрами, а на козлах дремал мужичок неопределенного возраста. Засаленная жилетка, обвислые усы, надвинутая на брови кепка.

Выбор капитана объяснялся легко. Такому работяге плевать на странный вид пассажиров, его интересует исключительно возможность заработать копейку. Лишних вопросов он точно задавать не станет.

Мишка хлопнул ладонью по скрипучему деревянному борту.

— Отец, до Большого Фонтана подкинешь?

Извозчик приоткрыл один глаз, смерил нашу троицу подозрительным взглядом.

— До Фонтана? Так это ж край света.

— Отец, не делай мене нерв, он у меня и так больной, — усмехнулся Карась. Он сунул руку в карман пиджака, сразу же вытащил обратно. В его пальцах ловко мелькнули две коричневые сторублевки с профилем Ильича и легли прямо на облучок. — Держи аванс. Довезешь до шестнадцатой станции, там еще столько же получишь.

Мужичок пожевал губами, обдумывая заманчивое предложение. Подкрутил ус. Оглядел Карася, скользнул взглядом по мне, затем уставился на комсомольца. Внимание возницы прочно зацепилось за болтающиеся холщовые штаны и обреченный вид лейтенанта.

— А это шо у вас за недоразумение? — поинтересовался мужичок, — Шо у него рожа такая красная? Не помрет, покуда ехать будем?

— Не помрет, — ответил я вместо Мишки. — Просто он у нас застенчивый очень. Чуть что, сразу парня в краску кидает.

Извозчик хмыкнул, подбирая вожжи.

— Ну в краску это ладно. Главное шобы куда похуже не кидало. Сидайте, застенчивые.

Мы дружно забрались в скрипучую повозку.

Кобыла недовольно фыркнула, телега дернулась и покатила по брусчатке.

Мужичок оказался словоохотливым. Всю дорогу он без остановки комментировал окружающую действительность, ругал прохожих, жаловался на лошадь, потом на неизвестную нам Марысю, потом снова на лошадь и на Марысю одновременно. При этом он вовсе не нуждался в том, чтобы мы ему отвечали. Просто без остановки трындел и трындел фоном.

Проехали Маразлиевскую, миновали парк Шевченко. Бричка свернула на Французский бульвар. Широкая улица утопала в цветущих акациях, раскинувших ветви над разрушенными фасадами некогда богатых домов.

Телега выкатилась за городскую черту. Потянулись разбитые дороги, покосившиеся заборы дач, следы недавних жестоких боев. В просветах между деревьями искрилось на солнце море, к которому вели крутые каменистые спуски.

Карась придвинулся к Светлову, понизил голос.

— Митя, слушай сюда, — заговорил капитан так тихо, чтобы возница точно не услышал его слов, — Прибудем на место, старайся больше помалкивать, если кого встретим. Рот открываешь, только когда спрошу. Всё. И перестань вертеть башкой, как контуженная белка. Ты гуляешь по бережку, воздухом дышишь. Усек?

Комсомолец серьезно кивнул. Беззвучно зашевелил губами. Похоже, на полном серьезе повторял только что озвученную капитаном «инструкцию».

Мишка посмотрел на меня обреченно, вздохнул. Потом кивнул в сторону лейтенанта и одними губами, практически не слышно, прошептал: «Идиот…»

Возле шестнадцатой станции Фонтана возница натянул вожжи. Кобыла остановилась.

— Молодые люди, а вы имеете себе за дорогу назад подумать? — поинтересовался мужичок, оборачиваясь к нам. — Тут же пусто, никого транспорта немáе. Может, я вас подожду? За скромную дополнительную плату.

— Не жди, отец, — отрезал Карасев, спрыгивая на землю. — Мы тут надолго.

Возница безразлично пожал плечами.

— Ну, как знаете. Только имейте в виду — вечером тут ходить не советую. Места глухие, всякая шваль лазает. Не ровен час, без портков останетесь. Хотя за ваши портки… — Он многозначительно глянул на штаны Светлова, — Только шо совсем отчаявшиеся задумаются.

Капитан отсчитал еще две сотни. Мужик шустро выхватил купюры, проворчал что-то себе под нос, развернул скрипучую бричку и покатил обратно в город. Мы молча проводили его взглядами, затем двинулись к месту будущей операции.

Спуск к сараю оказался круче, чем можно было представить сверху. Известняковые ступени, наспех вырубленные ещё до войны местными рыбаками, шли к воде под таким углом, что Светлов дважды чуть не съехал вниз прямо на заднице. Карась вовремя ловил лейтенанта за шиворот.

Сарай стоял в глубине бухты, вжатый в скалу. Дощатые стены почернели от времени и соли, крыша местами провалилась. Раньше здесь держали лодки и снасти — сейчас внутри валялись только обрывки рыбацких сетей. Ржавые причальные кольца, вмурованные в каменную стену снаружи, ещё держались.

Мишка первым делом обошёл периметр. Задержался у восточной стены, где скала образовывала естественную нишу.

— Сюда двоих можно посадить, — тихо сказал он. — Обзор на всю бухту, и с моря никто не разглядит.

Я кивнул. Позиция и правда рабочая. Прикинул сектора обстрела, отступил на десяток шагов к воде. Со стороны моря наблюдатель на лодке увидит только чёрный силуэт постройки — фигуры у стены сольются со скалой.

— Основная группа — здесь и здесь, — Карась ткнул пальцем в две точки. — Ещё двоих на верхнюю террасу, у спуска. Отсечём отход. И одну пару отдельно — вон туда, за камни. Если что-то пойдёт не так, перекроют направление к дороге.

Под «что-то пойдёт не так» Мишка подразумевал Борисова. Бывший подполковник продолжает спокойно разгуливать по Одессе. У него до хрена времени, чтобы попытаться выйти на связь с Аптекарем. Естественно, никакого Аптекаря он не найдёт и может заподозрить неладное. Тогда Борисов либо постарается предупредить Гостя, либо помешать операции контрразведки.

Есть ещё третий вариант — предатель поймёт, что запахло жареным, и смоется из города. Но мне что-то в такое развитие событий не очень верилось. Интуитивно я чувствовал — Борисов заинтересован в «Колоколе» не только ради идейных соображений. В случае с бывшим подполковником идейностью и не пахнет, там скорее голый расчёт, личные цели, основанные на информации, полученной от шизика.

Светлов маячил у сарая, крутил головой. Потом подошёл ближе.

— Товарищ капитан, разрешите предложить?

Мишка обернулся. Без привычного недовольства, скорее с любопытством — комсомолец до сих пор не открывал рот без разрешения, как ему и было велено.

— Валяй.

— Подобная бухта — идеальное место для двойной засады. Наши позиции хорошо просматриваются с той стороны, — Светлов кивнул на скалистый мыс, врезавшийся в воду метрах в ста от сарая. — Куратор Аптекаря, этот Борисов, он ведь может просчитать наши действия. Вы сами говорили с товарищем майором, что Хозяин — бывший сотрудник контрразведки. Вот там, — лейтенант махнул рукой в сторону мыса, — очень удобно можно посадить наблюдателя, особенно если с оптикой.

Карась замер. Секунду смотрел на комсомольца молча.

— А ты, Митя, соображаешь, — наконец выдал он. — Соколов, ты слышал? Наш паренёк учится.

Светлов зарумянился, как красна девица, и попытался вытянуться в струнку. Мишка беззлобно похлопал его по плечу.

— Про тот мыс думал, лейтенант. Пошлём туда пару человек ещё засветло, до захода солнца. Пусть залягут в камнях. Если явится сам Борисов или кто-то из его людей, парни сработают на опережение.

Мишка выпрямился, оглядел бухту ещё раз. Потом двинулся к скалистой террасе, откуда просматривались подходы к сараю. Я пошёл за ним. Светлов чуть отстал, продолжая крутить башкой.

Внезапно мое внимание привлекла одна очень важная деталь.

— Погодите-ка, — сказал негромко.

Мишка и Светлов замерли на месте.

Я опустился на корточки, принялся внимательно изучать галечно-песочную насыпь. Прямо перед моими глазами были два парных отпечатка — от крепкой обуви с рифлёной подошвой. Каблуки вдавлены глубже носков на треть. Значит, человек не шёл — стоял. Долго. Иначе вес распределился бы равномерно.

Правая нога смотрела в сторону моря, левая была довёрнута градусов на двадцать к сараю. Стойка не транзитная, не прогулочная. Человек развернул корпус так, чтобы одновременно контролировать два сектора и не выдать своей ориентации.

Ближе к воде — вторая пара следов. Тот же рисунок подошвы, тот же размер. Но здесь каблуки почти не отпечатались, а носки вдавлены сильно. Такое остаётся, когда человек чуть подаётся вперёд, перенося вес на переднюю часть стопы.

И ещё дальше — третья пара, самая бледная. Не отпечатки даже, а две симметричные вмятины, посаженные близко друг к другу. Человек присел на корточки.

Мишка подошёл, встал за моим плечом.

— Что тут, Соколов? — тихо спросил капитан.

— Мужик, — ответил я капитану. — Один. Роста примерно метр семьдесят пять — метр восемьдесят. Средней комплекции, но не худой. Отпечаток глубокий, при этом не размазанный, значит, вес распределяет ровно.

Указал пальцем на три точки.

— Стоял здесь. Смотрел одновременно на подход с моря и на сарай. Развёл сектора. Пробыл долго, минут двадцать-тридцать. Потом сдвинулся к воде. Что-то конкретное разглядывал в бухте. Сел на корточки — устал стоять или хотел стать ниже, чтобы не отсвечивать. Скорее второе.

— Военный? — коротко спросил Мишка.

— Тренированный. Военный, чекист, диверсант, охотник — из тех, кто умеет долго стоять без движения. Обувь не наша, кирза так не отпечатывается, рисунок другой. Скорее немецкие или румынские сапоги. Возможно, штатская обувь на подошве из твёрдой резины, но такая в Одессе большая редкость.

— Возраст?

— Не молодой. Молодой не смог бы стоять двадцать минут в одной стойке. Он бы переминался, оставил бы кучу мелких смещений. Здесь всё чисто. Человек знает, как долго держать позицию.

Мишка помолчал, потом снова спросил.

— Один?

— Один. Больше следов нет.

Светлов слушал, приоткрыв рот. Комсомолец, видимо, впервые в жизни наблюдал, как один человек по нескольким вмятинам в песке восстанавливает поведение другого. В школе контрразведки такое не преподавали.

Карась смотрел на меня внимательно. Даже слишком внимательно.

— Соколов, — тихо сказал он. — Ты меня в очередной раз удивляешь. Который раз удивляюсь, как у тебя это получается?

— Журналы, — коротко ответил я. — Потом еще до войны на охоту с товарищами ходил.

Отмаз, конечно, такое себе, но что еще сказать?

Мишка раздраженно поджал губы. Он про мои «журналы» слышал уже столько раз, что его от них уже подтрясывает.

— Когда этот наблюдатель здесь был? — вернулся к делу капитан. — Может, и это скажешь?

— Часа два-три назад, — я пожал плечами, — Возможно, чуть больше. Точнее не скажу.

— Утром, значит, — задумчиво констатировал Мишка.

— Именно.

Светлов, до сих пор молчавший, наконец не выдержал:

— Товарищ старший лейтенант… а может, это кто-то из своих? Погранохрана обходила?

— Они ходят по двое, — не оборачиваясь ответил я. — И в кирзачах. И не стоят в одной точке по двадцать минут — они патрулируют, двигаются.

Мишка кивнул, соглашаясь с моими доводами. Мы ещё раз обошли бухту, оглядели каждый сантиметр. Всего на детальное изучение ушло минут сорок. Обратно поднялись по тем же ступеням, свернули к 16-й станции.

— Сейчас время уже за обед перевалило. От моря должны рыбаки ехать, с кем-то до города в любом случае доберёмся. За поворотом станем, — скомандовал Карась. — Оттуда тракт просматривается, а нас за кустами не видно.

Дружно, без лишних разговоров двинулись к изгибу дороги. Светлов шагал позади, крутил по сторонам башкой. Мне показалось, что лейтенант прежде как будто возле моря не бывал. Когда мы осматривали бухту, он старался это скрыть, но я заметил, как на его комсомольской физиономии периодически появлялось выражение детского восторга.

— А ты откуда сам, Митя? — спросил Светлова. Стало любопытно.

— Из Москвы, — коротко ответил лейтенант.

Только хотел поинтересоваться про море, как меня отвлекли.

Метрах в двадцати впереди от зарослей боярышника отделилась фигура. За ней бесшумно возникла вторая, третья, четвёртая.

Я зафиксировал движение раньше, чем мозг выдал оценку ситуации. Это не случайные прохожие. Люди ждали именно нас.

— Миша… — тихо позвал Карася.

— Вижу.

При этом мы спокойно топали вперёд. Шаг не сбавляли.

Во главе этой группы инициативных товарищей стоял высокий мужик лет тридцати, в засаленной кожанке, с зачёсанными назад грязными волосами. В правой руке он небрежно, стволом к земле, держал обрез трёхлинейки. Из всей четвёрки явно самый активный.

За правым плечом вожака переминался с ноги на ногу приземистый тип с обветренным красным лицом. К запястью кряжистого темляком крепился увесистый обрезок водопроводной трубы. Слева маячил тощий пацан лет двадцати с бегающими глазами. Он сжимал в кулаке нож прямым хватом, лезвием вниз. Четвертый, Седоватый усач, держался чуть позади остальных. Руки пустые, но правый карман его брюк подозрительно оттопыривался.

Дистанция сократилась до пяти шагов. Мы остановились.

— Куда путь держите, ребятки? — поинтересовался Кожаный. Голос прозвучал удивительно мягко, с издевательской вежливостью.

— В город, — ровно ответил капитан. Он замер чуть впереди меня, слегка развернув корпус правым плечом назад.

— С побережья?

— Оттуда.

— И чего делали?

— Море смотрели.

Главарь криво усмехнулся.

— Море, значит. А теперь вот топаете обратно. Хорошо посмотрели?

— Вполне.

Пацан с ножом каждую секунду переступал с ноги на ногу и дёргал головой. У парня явно не в порядке с нервишками. А вот Кожаный выглядел вполне себе спокойным. Спокойно говорил, спокойно смотрел, спокойно поднял ствол обреза выше, как раз на уровень живота капитана.

— Слышь, дядя, — визгливо встрял молодой. — Вы у нас тут третьи за неделю. Все ходят море смотреть, тока у каждого при себе то пистолет, то винтовка. А ну, вынай оружие!

Судя по тому, что происходило, нас угораздило нарваться на местных контрабандистов, которые приняли меня, Карася и Светлова за конкурентов, претендующих на чужую территорию.

Взгляд пацана уперся в Светлова. Мелкий урка безошибочно вычислил слабейшее звено. Лейтенант замер в неудобной позе, руки его были напряжены, в глазах — растерянность. В общем-то, парнишка не ошибся, комсомолец к уличным стычкам и правда не готов. Как бы он тут опять чего-нибудь не отчебучил.

Карасев чисто внешне оставался спокойным, не двигался. Наверное, только я заметил, что его правое плечо опустилось на несколько миллиметров. Знакомая история. Мишка готовится вытащить финку, которая у него под брючиной. Значит, чуйка бывшего вора однозначно говорит ему, что миром нам не разойтись. У Карася феноменальная интуиция на такие вещи.

Я начал очень быстро просчитывать диспозицию.

Обрез — это один выстрел, дальше требуется перезарядка. Палец Кожаного лежит на спусковой скобе. До меня три метра. Кряжистый с трубой перекрывает левый фланг. Седой держится в стороне, значит вмешиваться не планирует. Пацан с ножом ближе всего ко мне, дистанция полтора метра.

Стрелять нельзя категорически. Звук раскатится над водой на километры, а точка высадки Гостя совсем рядом.

— Стволы, говорю, на землю! — снова рявкнул пацан.

А потом он сделал одну непростительную ошибку. Шагнул к Светлову, который стоял между мной и Карасем, выбросил руку с ножом снизу вверх. Пытался, видимо, припугнуть. Для нас с Мишкой это был сигнал к действию и точное подтверждение — придётся применить силу.

Карась резко присел. Его рука метнулась к штанине, выхватила финку. Лезвие пошло по восходящей дуге и в следующую секунду вспороло предплечье Кожаного прямо над запястьем. Главарь истошно взвыл, выронил оружие. Карась левой рукой перехватил обрез, не давая стволу упасть на землю.

Я начал действовать одновременно с капитаном. Когда пацан двинулся к Светлову, размахивая ножом, шагнул придурку наперерез, встретил его вооружённую руку жёстким блоком левого предплечья снаружи, сбивая траекторию удара. Не задерживаясь ни на долю секунды, пробил правым кулаком короткий апперкот. Костяшки впечатались точно под челюсть. Глаза урки закатились, он обмяк и кулём осел на пыльную дорогу. Нож звякнул о камни.

Кряжистый с рёвом замахнулся трубой, на полном серьёзе собираясь ударить Карася в голову. Наивный человек, уже ведь понятно, что надо остановиться, вежливо извиниться и очень быстро свалить в противоположную сторону.

Я скользнул к крепышу. Левой ладонью жёстко заблокировал его бицепс, гася инерцию удара. А потом без всяких прелюдий захреначил коленом контрабандисту прямо в пах. Прием не сильно честный, но мы и не на ринге. Широкоплечий шумно выдохнул и сложился пополам. Рубящий удар ребром ладони по основанию шеи отправил его лицом в грязь.

Схватка заняла от силы пять секунд.

Кожаный сидел на корточках, зажимая распоротую руку. Кровь густо капала сквозь пальцы. Кряжистый лежал неподвижно. Пацан валялся в глубоком нокауте.

Самым умным оказался Седой. Он даже не попытался достать оружие. Мужик медленно поднял раскрытые ладони на уровень груди и сделал шаг назад.

— Спокойно, ребятки, — произнёс бандит ровным тоном. — Вообще никаких вопросов не имею.

— На землю, — негромко приказал Мишка. Он перехватил поудобнее обрез, направив ствол прямо в правое колено Седого. — Рядом с дружками садись. Руки за голову.

Старик плавно, без резких рывков опустился на грунт. Опытный. Понимает, когда рыпаться бесполезно.

Светлов стоял столбом и таращился на всё происходящее круглыми глазами. У Мити случился очередной культурный шок. Наверное, в его понимании контрразведчики должны драться красиво, следуя всем правилам рукопашного боя. А тут — коленом да по причинному месту. Некрасиво как-то, не по-смершевски.

— Светлов, ты как? Нормально? — спросил Карасев, не сводя глаз с бандитов.

— Всё хорошо, товарищ… — начал было комсомолец, потом вспомнил, что разбрасываться званиями ему запретили, и просто замолчал.

Я подошёл к Седому, остановился напротив. Сбитые костяшки слегка саднили.

— Сейчас буду спрашивать, а ты очень быстро отвечать, — предупредил бандита. — Начнёшь юлить — я сильно расстроюсь. Поверь, от моего расстройства хреново в первую очередь будет тебе. Мне хороводы водить недосуг. Понял?

— Спрашивай, начальник, — кивнул Седой. — Я сразу понял, никакие вы не залётные, тока эти дураки меня слушать не стали.

— Кто к морю ходил до нас? Ваш пацанёнок сказал, мы третьи.

Седой нервно облизал пересохшие губы.

— Пять дён назад первый заявился. Сутулый, в очках круглых. На вид годков сорок пять. Одет справно, но неприметно. Пиджачок серый. На бричке приехал, к самому сараю спускался. Мы его срисовали, да трогать не стали. Тихий он, посмотрел хозяйство и отбыл. Решили — инспектор портовый или вроде того.

Аптекарь. Гуревич лично проверял точку высадки. Всё сходится.

— Кто второй?

— Сегодня поутру приходил. Масть совсем другая. Голова бритая, крепкий, как дубовый шкаф моей покойной тёти Софы. Мрачный, суровый. В бухте чуть больше получаса торчал. Высматривал чего-то. Мы к нему соваться не решились — больно на диверсанта смахивает. С такими рамсы путать — здоровью вредить.

Утром. Борисов был здесь сегодня утром. А то, что Седой описал бывшего подполковника, я не сомневался.

Гуревича мы брали вчера, громче, чем хотелось бы. Пальба на территории госпиталя — событие заметное, особенно в Одессе, да и грузчики там присутствовали, могли слушок пустить по городу. «Кошку» взяли ночью. Думаю, бывший подполковник прикинул одно к другому и уже в курсе, что Аптекарь в руках у контрразведки. По крайней мере, лучше сразу рассматривать все варианты, и самый поганый тоже.

И всё равно подполковник приперся на точку высадки. Наблюдал. Зачем?

Ответ напрашивался сам собой.

Отменить прибытие баркаса Борисов не в состоянии. Скорее всего, судно уже вышло из отправной точки и связи с ним нет. Экипаж идёт по координатам, выданным ещё в Констанце. В двадцать два ноль-ноль Гость ступит на берег, этого уже не избежать. Значит, Борисов рассматривает два варианта.

Первый — предупредить Гостя и не дать баркасу причалить. Но тогда летит к чертям всё задуманное с «Колоколом». Здесь, в Одессе, нет людей, способных собрать приблуду. А Борисов заинтересован, чтобы установка заработала. И что-то мне подсказывает, вовсе не ради победы сраного Рейха.

Если Крестовский рассказал бывшему подполковнику о будущем, этот, прости господи, идиот может всерьёз вознамериться попасть в будущее. Идиот, потому что не совсем понимает, в каком месте жаждет очутиться. Да ещё и непонятно, в каком теле. Шизик чисто физически не мог успеть ввести в курс дела Борисова настолько, чтобы он сделал всё чётко.

Второй вариант — дать СМЕРШу встретить Гостя, а потом отбить его по дороге. На первый взгляд идея кажется абсурдной. Бодаться с отлично подготовленным отрядом контрразведки может только клинический идиот. Но никто и не говорил, что у Борисова с башкой всё нормально. Не зря они с шизиком настолько сроднились, что тот ему даже всю правду рассказал. К тому же у Борисова есть банда. Мы взяли главарей, несколько человек убили, но остальные-то вполне себе живы и здоровы. Хозяин сейчас их единственный предводитель.

В любом случае, Борисов отирался утром у сарая не просто так. Он что-то рассчитывал и прикидывал.

Я оглянулся на Мишку. Капитан выглядел озадаченным и мрачным. Наверное, пришёл к тем же выводам.

— С моря гости были? — задал последний вопрос Седому. — Лодка, баркас чужой?

— Не видали, — мотнул головой контрабандист.

— Командир… — подал голос Кожаный, — дай руку перемотать… Кровью изойду.

— Не помрёшь. Такая шваль не дохнет, — отрезал Мишка, затем переключился на Седого. — Подвода ваша где? Вы не пешим ходом пришли.

— Вон там, за кустами, — усач дёрнул подбородком влево. — Шагов двадцать.

— Телегу забираем, — с невозмутимым видом сообщил Карасев. — В городе бросим у Пересыпи, возле трактира. Потом заберёте. А теперь слушайте сюда. — Мишка посмотрел на каждого из бандитов. — Если сегодня ночью хоть одна блатная морда нарисуется возле бухты за шестнадцатой станцией — на ближайшее время ваша жизнь сильно усложнится. Чтобы на десять вёрст даже приблатнённым духом не пахло. Уяснили?

— Уяснили, — торопливо закивал Седой. Он ответил сразу за всех четверых.

— Вот и чудно, — Карась расплылся в довольной, счастливой улыбке, будто не с местными контрабандистами разговаривает, а с родными людьми. — Так мы пойдём тогда. Если кому в голову втемяшится дурная мысль проследовать за нами, имейте в виду — стреляю я очень хорошо.

Капитан повернулся ко мне, указал подбородком в направлении кустов, за которыми должна стоять подвода. Вся наша троица медленно попятилась к боярышнику. Как только поравнялись с зарослями, мгновенно нырнули вглубь.

Там, где говорил Седой, действительно обнаружилась подвода. Тощая гнедая кобыла дремала в оглоблях. На дне телеги валялись пустые мешки и брезент — стандартная маскировка контрабандистов.

Забрались в телегу, расселись. Карасев подобрал вожжи, тронул лошадёнку с места. Телега скрипнула и покатилась по грунтовке.

Первые минуты ехали в полном молчании. Светлов снова загрустил и, отвернувшись, уставился в одну точку. Лейтенант явно о чём-то всерьёз переживал.

Мы с Мишкой обдумывали информацию, совершенно случайно полученную от бандюков. Вот же правда говорят — не было бы счастья, да несчастье помогло. Не наткнись мы на этих придурков, не узнали бы про утренний променад Борисова. А в том, что Седой описал именно бывшего подполковника, сомневаться не приходилось.

— Миш, — негромко позвал я капитана. — Выходит, надо просчитывать ещё один момент. Появление группы агрессивно настроенных товарищей, которые захотят отбить у нас Гостя.

— Думаешь, всё-таки Борисов пойдёт ва-банк? — задумчиво спросил капитан. — Я больше склоняюсь к тому, что он попытается помешать высадке. Достаточно подать с берега ещё один сигнал в момент, когда мы будем отвечать, и всё, баркас развернётся. Думаю, может морячков подключить… Пусть с воды прикроют.

Карась помолчал пару секунд, потом сплюнул через борт и махнул рукой.

— Ладно, доложим Назарову. Будем рассматривать самые хреновые варианты.

Сзади завозился Светлов. Засопел, закряхтел, а потом выдал:

— Товарищ капитан. Разрешите обратиться.

— Ну, вещай, — Мишка глянул на лейтенанта через плечо.

— Я там на дороге… Ну… я ничего не сделал не потому, что испугался. Просто… хотел коленом ему в живот пробить. Не успел. Товарищ старший лейтенант опередил.

Карасев не стал глумиться над комсомольцем, даже не хмыкнул и не посмеялся. Наоборот, с абсолютно серьёзным видом ответил:

— Митя. Ничего не сделал — и молодец. Полез бы помогать — только под ногами мешался и пострадать мог. Ты повёл себя правильно.

Светлов вытаращился на капитана с таким видом, будто тот заговорил на каком-то неизвестном языке. Парень ожидал разноса от командира, переживал, чувствовал себя чуть ли не предателем. А по факту его похвалили.

— Служу Советскому Союзу… — бестолково выдал лейтенант, наверное, не нашёл более подходящего ответа.

Мишка снова развернулся вперёд и принялся подгонять лошадку.

Бандитскую телегу оставили у трактира на Пересыпи, как и обещали Седому. Карасев ловко привязал поводья к коновязи, коротко свистнул крутившемуся во дворе пацанёнку в безразмерной кепке. Сунул мальчишке замусоленную купюру и велел до утра чужих к лошади не подпускать. Пацан, оценив важность задания, мгновенно стал серьёзным, деловым. Шустро спрятал деньги в карман широких штанов, которые точно были ему великоваты, и тут же уселся на перевёрнутое ведро. Заступил на пост.

До Управления контрразведки добирались в кузове попутного ЗИС-5 из комендантского батальона. Шофёр поначалу попытался качать права, ссылаясь на инструкцию, но короткий взмах красной книжечки с золотым тиснением мгновенно закрыл дискуссию.

Забрались под брезентовый тент, уселись вдоль борта. На перекрёстке у Привоза регулировщик службы ВАД тормознул «трёхтонку». Проверил путевой лист у водителя, заглянул в кузов, скользнул взглядом по трём подозрительным типам в штатском, рядом с которыми к тому же лежал обрез. Мишка без долгих разговоров снова показал удостоверение. Все вопросы отпали в один момент.

Пока ехали, обсудили предстоящий доклад начальству. Ну как обсудили. Перекинулись парой слов и подумали, что делать с бывшим подполковником.

— Начинай с общего контура, — посоветовал я Карасеву. — Периметр чист, точку изучили, сектора распределены. Дальше давай про Борисова. Утренний визит и следы на песке.

— Это да, — согласился Мишка. — Вопрос в другом, что нам делать с возможным появлением этой сволочи? Если он сам высунется и попробует отбить Гостя — это отличный шанс взять гниду.

— Ты прав, капитан, — ответил я после короткого размышления. — Только нельзя его недооценивать. Хитрый, опытный. Это тебе не Лёву Шнобеля за грудки трясти и даже не Аптекаря.

На самом деле волновало меня совсем другое. В башке упорно крутились слова бывшего замначальника контрразведки обо мне самом. Возьмём мы его, хорошо. А он выложит Назарову и остальным всё, что узнал от шизика. Например, о старшем лейтенанте Соколове. Не факт, что ему прямо вот так с ходу поверят. Вернее, даже наоборот. Не поверят. Сочтут сумасшедшим. Но мне это один чёрт принесёт проблем.

— Слушай, тебе же сегодня ещё с Ивашутиным встречаться… — Мишка помрачнел, искоса глянул на меня. Капитан будто прочёл мои мысли. Как раз задумался о генерал-майоре. — Странно, что только тебя одного вызывает.

— Странно, — согласился я. — Но с другой стороны, объяснимо. Думаю, дело в Борисове. Мы с предателем наедине провели несколько минут в катакомбах. И он ушёл. В этом вся проблема. Постановка вопроса может выглядеть так, что Борисову дали уйти.

— Твоя правда, — капитан хрустнул костяшками пальцев. — Ты главное Петру Ивановичу говори всё как есть. Ну… — Мишка зыркнул в сторону молчаливого Светлова и с нажимом добавил: — В рамках дозволенного.

Это был намёк на мою легенду про четвёртое отделение.

— Да понятно, Миша, — кивнул я. — Только даже если припрёт, «рамки дозволенного» у меня очень узкие. Боюсь, в них никак не впихнёшься.

Карасев замолчал, стал ещё более мрачным. В Мишкином понимании ситуация — швах полный. С одной стороны, я — сотрудник четвёртого отдела и активно ищу врагов. По крайней мере, надеюсь, Карасев в эту версию реально верит. С другой — никому не могу рассказать о своей миссии. Даже если к стенке поставят — нельзя. Вернее, можно, но потом накажут не эти, так те. За нарушение секретности и срыв задания.

Я посмотрел на задумчивого капитана, мысленно усмехнулся. Знал бы он реальный расклад, вообще офигел бы от того, в каком котле мне приходится вариться.

К зданию Управления попали в начале четвёртого. Во внутреннем дворе царило оживление. У крыльца тарахтела мотором потрёпанная чёрная «эмка» с заляпанными грязью номерами. Возле неё топтались двое парней в гражданском, но с первого взгляда становилось понятно — товарищи не случайные прохожие. От них за версту разило ментовским духом. К тому же один показался знакомым. По-моему, он принимал участие в облаве на «Черную кошку».

Двери Управления распахнулись, двое конвойных вывели Лёву Шнобеля. Выглядел он скверно: пиджак помялся и обвис, руки сковывали стальные «браслеты», бегающий взгляд выдавал крайнюю степень нервозности.

Следом за Шнобелем на крыльце появился Давид Михайлович Курлянд собственной персоной. Насколько Лёва казался несчастным, настолько же Давид фонтанировал счастьем. Физиономия подполковника буквально светилась от удовольствия. Он держал под мышкой картонную папку и смотрел на Лёву, как уличный кот, которому внезапно под нос поставили целую плошку сметаны.

Давид Михайлович кивнул парням возле «эмки», те шустро приняли у конвойных Лёву и запихнули его в машину. Один плюхнулся за руль, второй уселся рядом с барыгой. Курлянд занял место впереди.

Не успели мы удивиться происходящему, как из Управления появился Назаров. Он подошёл к Давиду, прямо через окно автомобиля что-то коротко сказал ему. Курлянд кивнул, и «эмка» тронулась с места.

Назаров покрутил головой, заметил нас, стоявших в стороне, тут же сорвался с места и двинулся навстречу.

— Сдали Лёву угро, — с ходу пояснил Сергей Ильич.

Карась удивлённо поднял брови.

— А как же дело подполковника Журавлёва? — спросил Мишка. — Замкоменданта со Шнобелем в одной упряжке шёл. Разве можно такие материалы в обычную милицию передавать?

— Разделили производство, — махнул рукой Назаров. — Журавлёв — кадровый офицер. Его предательство и махинации с интендантским имуществом остаются в нашей юрисдикции. Пойдёт под трибунал. А вот Лёва — это чистый клиент уголовного розыска. За ним помимо делишек с Журавлёвым такой хвост тянется, что мама не горюй. Сбыт краденого через городские притоны, связь с ворами, наводки на грабежи. Шнобель — уголовная епархия. Нам в этой грязи ковыряться недосуг, других задач хватает. Курлянд счастлив до одури отхватить такой жирный кусок. Контрразведке это тоже на руку. С уголовным розыском надо дружить, они товарищи полезные.

Майор высказался, потом окинул нас внимательным взглядом, посерьёзнел.

— Ну что, вернёмся к нашим баранам. По напряжённым физиономиям вижу — приехали не пустые. Идём, доложите.

Через пять минут мы уже стояли перед Сергеем Ильичом в его кабинете. Сам майор устроился за столом. Ему явно не терпелось быстрее получить отчёт.

Мишка начал по-уставному чётко, без лирических отступлений. Взял чистый лист бумаги, накидал схему бухты. Обозначил периметр, зону за рыбацким сараем, сектора контроля для основной группы захвата. Идею с размещением двойки на противоположном мысу Назаров одобрил коротким кивком. Следом пошёл доклад о стычке с контрабандистами и ценнейшей информации, полученной от них. В конце Мишка перешёл к следам.

— Свежие, товарищ майор. Оставлены сегодня утром, максимум за три часа до нашего прибытия. Судя по глубине вмятин и расположению — в бухте был профессионал.

Мишка замолчал, Сергей Ильич тоже не торопился высказывать своё мнение об услышанном. Назаров подумал немного, потом спросил:

— Что скажете, орлы? Хочу сначала вас послушать. Всё-таки, Борисов? Соколов, какие соображения? Давай-ка, ты у нас голова.

— Вероятность девяносто процентов, — ответил я. — Десять оставляем на совпадение. Полностью исключать вариант, что в бухте был всё же не он, нельзя. Моя версия такая — Борисов в курсе, что Аптекарь у нас. При этом Хозяин готовится к встрече. Только теперь по изменённому сценарию.

— Знает, что Аптекарь арестован, и всё равно пришёл изучать берег, — майор задумчиво уставился в одну точку, постукивая пальцами по столешнице. — Отменить подход лодки он не может. Значит…

Назаров снова завис, обдумывая ситуацию.

— Значит, готовится к чему-то, — закончил мысль Мишка. — Либо подаст с берега неверный световой отзыв, чтобы лодка развернулась. Но это вряд ли. Слишком важна для фрицев эта машина, которую они хотят собрать. Судя по тому, что рассказал Аптекарь, она и правда может нанести огромный урон нашей армии. Поэтому мы думаем, что Борисов попытается отбить Гостя силой, когда повезём его в Управление. «Черная кошка» сейчас полностью в руках Хозяина. Главари сидят в угро, власть у Борисова абсолютная. Его и до этой ночи слушались беспрекословно, а теперь точно сделают, что скажет. Для полноценной засады ему достаточно группы из десяти-двенадцати человек. В большинстве своём члены банды не обычные урки, их стычкой с контрразведкой не напугаешь. А некоторые даже будут рады.

Сергей Ильич хмыкнул, с силой растёр лицо ладонями.

— Вот сволочь, — процедил он. — Нет бы взял и сдох ещё в сорок третьем. Как же я надеялся, что эта гнида подорвётся на минах при переходе к немцам. Выжил, тварь. И продолжает гадить. Ваши предложения?

— Нужно переиграть его, — Карасев подошёл к стене, остановился возле большой карты города и окрестностей, ткнул пальцем в точку. — Вот она, бухта. Дорога оттуда до ближайших улиц идёт одна. И она идеальна для засады, особенно на повороте, вот здесь.

Мишкин палец переместился чуть правее. Капитан оглянулся на Сергея Ильича.

— Я предлагаю, товарищ майор, изменить маршрут. Подготовим две «эмки». Первая сработает как обманка. Она поедет по самому очевидному пути. Главное — демонстративно посадить в эту машину подставного Гостя. Переоденем кого-то из наших. Уверен, в саму бухту Борисов не сунется, но наблюдать со стороны точно будет.

— Погоди-ка, — Сергей Ильич перебил Карасева. — Загвоздка вырисовывается. Ряженого надо подобрать похожего. Ночь, темнота, это понятно, но по габаритам, по профилю ряженый должен быть похож на настоящего Гостя. А мы его в глаза не видели.

— Товарищ майор, разрешите? — вмешался я в обсуждение. — Видеть не видели, но Аптекарь назвал имя и должность в Рейхе. Птица такого полёта сто процентов состоит на оперативном учёте. Сергей Ильич, если прямо сейчас связаться с Разведупром фронта или поднять картотеки Абвера, фотография непременно отыщется. Сверим физиономию, подберём похожего бойца, наденем на него плащ, шляпу надвинем поглубже. Издалека сойдёт за оригинал.

Майор удовлетворённо кивнул, принимая расклад.

— Сделаем. Свяжусь с аналитиками немедленно, — он снова посмотрел на капитана. — Дальше что, Миша? Как саму подмену организуешь?

— С этим проблем не возникнет, — уверенно ответил Карасев. — Берег скалистый, бухта глубокая. Сверху, со стороны обрыва, ничего толком не разглядишь. Мы расставим оперативников по всему периметру, перекроем подходы. Хозяин сунется, проверит охранение, поймёт, что вниз спускаться — верное самоубийство. На рожон не полезет. Он мыслит не как обычные диверсанты, сто процентов проведёт разведку за час до прибытия Гостя, проверит, где у нас люди рассредоточены.

— Принимается, — Назаров кивнул. — А если оптика? С хорошей оптикой вы у него как на ладони будете.

— Так мы всё разыграем как по нотам. Возьмём Гостя и немного суеты создадим, чтобы фрица красиво с глаз убрать, а ряженого на его место поставить. Опера потолкутся рядом. Мы их за автоматчиков выдадим. Пусть Борисов думает, что из действующих «волкодавов» в операции принимают участие человека четыре. Остальных он должен всерьёз не брать. После завершения мы парней как раз посадим в «полуторку», они будут сопровождать «эмку» с фальшивым Гостем.

Карась вопросительно посмотрел на майора. Мол, можно дальше?

— Продолжай, — коротко велел Сергей Ильич.

— Дальше… — Капитан снова повернулся к карте. — Он подготовится, просчитает путь, по которому повезём фрица. Устроит засаду. Как раз там, где я и показывал, — палец Карасева снова указал точку на карте, — очень удобная диспозиция для того, чтобы отбить Гостя. Рисковать и нападать на всю колонну он не станет. Постарается отделить «полуторку» с бойцами от «эмки». Борисов не дурак. Если есть возможность избежать стычки с полноценным отрядом, он непременно ею воспользуется. Его в первую очередь будет волновать немец. Борисову достаточно, к примеру, создать естественную преграду на пути следования. После того, как контрольную точку проскочит первая машина. Классика жанра — упавшее дерево. «Эмка» проскакивает вперёд, грузовик отрезан. Далее — задача бандитов забрать Гостя. В легковушке от силы будут три человека, больше не впихнёшь. А на «полуторку», думаю, нападёт основная часть бандитского отряда. Только суть в том, что наши парни будут готовы к такому повороту. И они не обычные бойцы.

Мишка снова посмотрел на майора. Назаров задумчиво пялился в точку, куда указывал палец капитана, и напряжённо осмыслял услышанное.

— Рискованно, — выдал он, наконец. — Много людей потерять можем, но… — Сергей Ильич сделал паузу, покачал головой удручённо, а потом продолжил. — Но так у нас появится шанс взять и Борисова тоже. Эта гнида нам нужна — кровь из носу. Дело чести, в конце концов. Ладно, а что с настоящим фрицем?

Мишка еле заметно выдохнул и расслабился. Этот план мы с ним разрабатывали ещё по дороге, но не были уверены, что Назаров одобрит. Риск и правда немаленький. Мы прогнозируем и предполагаем, как поведёт себя Борисов, но не факт, что всё будет именно так. С другой стороны, если исключить всё-таки вариант нападения, то остальное в разы проще. Либо он всё же попытается предупредить баркас, либо смоется из города. Но это прям совсем с натяжечкой. Судя по тому, что бывший подполковник сегодня отирался возле бухты, думаю, мы правы. Он задумал полноценную операцию.

— После того, как фальшивого Гостя увезут, — продолжил Мишка. — Я и Соколов проведём фрица по тропе вдоль берега. За мысом нас будет ждать вторая «эмка». И вот ещё… Предлагаю за пару часов до операции отправить группу прикрытия на место предполагаемой засады. Они засядут в кустах. Когда бандиты нападут на машину с фальшивым Гостем и «полуторку», парни ударят в спину сволочам.

— Соколов? — Назаров повернулся ко мне. — Ты что думаешь?

— Согласен, — кивнул я. — План Карасева вполне рабочий.

— Простите… — подал голос Светлов. Не выдержал всё-таки комсомолец, решил высказать своё ценное мнение. — Товарищ майор, разрешите обратиться?

Назаров глянул на лейтенанта, еле заметно поморщился, но всё же кивнул.

— Не понимаю, зачем такие сложности, — выдал Светлов. — Ну хочет этот Борисов напасть, пусть нападает, мы будем готовы. Разве способен один диверсант с кучкой бандитов справиться с целым отрядом сотрудников СМЕРШа? Да мы его…

Он сделал рукой какой-то замысловатый жест. Видимо, это должно было объяснить, какая именно участь ждёт предателя.

Назаров тяжело вздохнул. Достал из пачки папиросу, прикурил, посмотрел на комсомольца откровенно сочувствующим взглядом. Мол, как же тебе, дурачку, тяжело жить на белом свете.

— Кучка бандитов, говоришь? — негромко переспросил Сергей Ильич. — А ты, Светлов, когда-нибудь видел, что делает одна противотанковая мина или хорошая связка гранат с машиной, набитой людьми?

Майор подался вперёд.

— На узкой лесной дороге инициатива всегда у того, кто сидит в кустах. Предатель просто повалит ствол дерева, «полуторка» встанет, а первая машина проскочит вперёд. Тогда и ударит твоя кучка бандитов. Наши доблестные оперативники, которые будут в грузовике, лягут ещё до того, как успеют снять оружие с предохранителя. Они окажутся в огневом мешке. Нравится тебе такая перспектива? Ты ведь именно это предлагаешь. Давайте не будем ничего готовить, а просто сработаем на «авось». Мы же СМЕРШ. Бессмертные. Да, Светлов?

Назаров затянулся, выпустил дым в потолок.

— Наша задача — не сражения устраивать, лейтенант. Главная цель — доставить важный объект живым. Шальная пуля, осколок от взрыва — и мы получим не Гостя, а дырку от бублика. Или Борисов просто заберёт его, положив предварительно всех, кто будет с ним в машине. Ты, наверное, ещё не понял, но для контрразведки лобовое столкновение — это полный провал. Мы должны действовать на опережение.

Сергей Ильич замолчал на пару секунд, давая комсомольцу переварить услышанное. Затем продолжил уже жёстче:

— И самое главное. Бывший подполковник советской армии Пётр Сергеевич Борисов — старый чекист с колоссальным боевым опытом. Он был заместителем начальника Управления СМЕРШ фронта. Сам писал часть инструкций, по которым ты сейчас пытаешься против него действовать. Борисов досконально знает тактику контрразведки. И вот этот момент… — Майор перевёл взгляд на Карася, потом посмотрел на меня. — Этот момент и смущает. Мы пытаемся просчитать его, а он будет просчитывать нас.

— Товарищ майор, — я ответил и за себя, и за капитана. — Понимаю, о чём вы говорите. Но тут разрешите вот что отметить. Борисов и правда чекист с опытом. Он слишком верит в свои силы. Это сыграет нам на руку. Предатель уверен, что знает наши действия наперёд, а мы поступим совсем иначе. Он уверен, что СМЕРШ не пойдёт на такой риск, не станет подставлять своих людей под пули, а мы рискнём. В операции будут участвовать только оперативники и проверенные бойцы отдельного батальона войск НКВД. Вдоль бортов «полуторки» изнутри поставим листовое железо — под первую очередь. Как только начнётся вся эта кутерьма, парни веером высыпают в лес и работают в связке с группой перехвата.

— Таким образом, мы убиваем двух зайцев… — задумчиво высказался Назаров. — Берём и Гостя, и Борисова.

— Трёх, — тихо добавил я. — Трёх зайцев, товарищ майор. Диверсию огромных масштабов предотвратим.

— Так, ладно… — Сергей Ильич затушил папиросу о пепельницу. — Думаете, клюнет?

— Думаем, да, — усмехнулся Карась. — Ему деваться некуда.

— Принято, — согласился начальник отдела. — Дальше. Что ещё надо проработать?

— Прикрытие с воды, — Мишка оторвался от карты и прошёл снова в центр комнаты, встал рядом со мной. — Если бывший подполковник решит предупредить лодку сигнальным фонарём, нам нужен погранкатер. Пусть стоит в миле от берега, с погашенными огнями. Баркас попробует уйти обратно в море — катер перекроет выход из бухты.

Назаров недовольно поморщился, продолжая выбивать пальцами нервную дробь по столешнице.

— Легко сказать — катер. Моряки нам напрямую не подчиняются, у них своя епархия. Придётся выходить на Охрану водного района или дёргать коллег из флотского СМЕРШа. — Сергей Ильич раздражённо хмыкнул. — Ладно. Сейчас свяжусь с дежурным по Одесской военно-морской базе. Выбью «морского охотника» под личную ответственность. Ещё какие уточнения имеются, товарищи оперативники?

— Важный момент по людям Борисова, — сказал я после недолгого раздумья. — У него могут быть не только остатки банды «Черная кошка», но и свои более надёжные, грамотные диверсанты. Инструкция для участников операции: если в квадрате появляются посторонние, даже в форме СМЕРШа или НКГБ — на веру не принимать. Любое нештатное движение сразу давить в зародыше.

— Доведём до личного состава на инструктаже, — Назаров откинулся на спинку кресла, окинул нас взглядом. — Молодцы, за работу хвалю. Начальную схему переверстаем к семи вечера. Надо будет доработать кое-какие моменты. И с товарищем Ивашутиным обсудить. Операция намечается масштабная, права на ошибку мы не имеем. Инструктаж в семнадцать тридцать.

Внезапно Сергей Ильич замолчал, глянул на часы и нахмурился.

— Кстати, про товарища Ивашутина… Соколов, время без пяти минут четыре, тебе пора к генерал-майору.

«Эмка» подпрыгивала на выбоинах разбитой грунтовки, двигалась от Одессы к морю. Времени до встречи Гостя оставалось три часа и весь наш оперативный отряд выдвинулся к точке сбора.

За рулём сидел молодой сержант с мрачным лицом. Молчаливый, как рыба. Мишка устроился рядом с водилой. Курил и время от времени через плечо бросал в мою сторону косые взгляды.

Где-то впереди, на приличном расстоянии, катила «полуторка» Сидорчука. Он выехал чуть раньше нас. Чтобы мы не пёрли по улицам Одессы колонной, привлекая внимание. В кузове — девять оперативников первого отдела, несколько бойцов из особого батальона и Светлов.

Назаров тоже покинул Управление заранее, во второй «эмке». Учитывая, насколько серьезная операция предстоит, Сергей Ильич решил принять личное участие. Не в самой встрече, конечно. Это уже не входит в круг его задач. Майор планировал осуществлять контроль из временного «полевого пункта», организованного неподалеку от бухты.

— Соколов, — Карась снова обернулся, посмотрел на меня внимательно. Мишка явно начал напрягаться из-за моей хмурой физиономии. — Ты чего? Как от начальства вернулся, сидишь будто пыльным мешком пристукнутый.

— Думаю, — коротко ответил я.

— О чём?

— Обо всём.

Карась усмехнулся, хмыкнул и отвернулся к окну.

Вообще, если что, ни капли капитану не соврал. Реально думал. Вспоминал встречу с Ивашутиным. Потому что она, эта встреча, вышла совсем не такой, как я ожидал. Вернее, по общему настрою как раз такой. Финал сильно удивил.

Пётр Иванович ждал меня к назначенному времени. Сидел за столом и внимательно изучал раскрытую папку с листами, заполненными машинописным текстом. Я сразу понял, что перед ним — мое личное дело.

— Товарищ генерал-майор, старший лейтенант Соколов по вашему приказанию…

— Присаживайтесь, старший лейтенант Соколов, — перебил меня начальник контрразведки Украинского фронта.

Я прошёл вперёд, опустился на стул, который стоял в двух шагах от стола. Ивашутин закрыл папку, отодвинул её к краю. Сложил пальцы в замок.

— Соколов. Разговор личного свойства. Согласны?

Можно подумать, у меня есть выбор.

— Так точно, — ответил бодро, без малейшей запинки.

— Тогда давайте без чинов. Побеседуем, так сказать, по душам.

Ивашутин высказался и замолчал. Повисла пауза. Пётр Иванович внимательно изучал мою физиономию. Рассматривал, как ветеринар рассматривает лошадь на предмет одному ему известного изъяна.

— Я к вам приглядываюсь с того дня, как ваша группа перекочевала под моё Управление, — начал он наконец. — За это время у меня накопились вопросы. Пришло время их задать. Но для начала, давайте коротко пробежимся по некоторым фактам.

Ивашутин загнул большой палец.

— Июнь сорок третьего. В Ставку Центрального фронта прибывает лейтенант Соколов Алексей Иванович. Двадцать три года. Шифровальщик Особого отдела. По дороге попадает под бомбёжку, теряет попутчиков. Один из них — капитан Воронов, впоследствии оказавшийся предателем. Соколов является в Управление с тяжёлой контузией. Всё верно излагаю?

— Так точно.

Я старался выглядеть максимально уверенным и открытым. Хотя, чего уж скрывать, все происходящее не нравилось мне категорически.

— В первые сутки, не за неделю, за сутки… — генерал-майор сделал акцент на последнем слове, — расшифровывает перехват, над которым бились криптографы на Лубянке. Молчаливый, безынициативный, склонный к аналитической работе шифровальщик. По крайней мере, так написано в характеристике. Верно?

— Верно, товарищ генерал-майор.

Ивашутин загнул указательный палец.

— За девять месяцев вы участвуете в разоблачении трёх предателей высшего уровня. Капитан Воронов — застрелен подполковником Борисовым в госпитале, чтобы не заговорил. Майор Мельников — уничтожен при попытке скрыться. Вами же уничтожен. И, наконец, сам Борисов. Заместитель начальника контрразведки Центрального фронта. Человек с огромным опытом. Гражданская, Средняя Азия. Расколоть такого профессионала — задача для того, кто в разведке лет пятнадцать. Не для контуженного лейтенанта.

Загнулся третий палец.

— Спасение генерал-лейтенанта Казакова у моста. Срыв немецкого авиаудара по эшелону. Сеть Пророка. Не сосчитать. И везде вы, Соколов. Не Карасев, не Котов, не Назаров. Они тоже. Но мыслящей единицей всякий раз оказываетесь именно вы.

Ивашутин отпустил руку, посмотрел мне в глаза.

— А теперь Одесса. Гуревича вы сломали за один допрос. Матёрого агента Сигуранцы, которого готовили к серьёзной работе. Сдаётся мне, товарищ старший лейтенант, это выглядит немного настораживающе.

Пётр Иванович чуть подался вперёд.

— В июне сорок третьего санитары нашли вас в кустах. С профессионально перебинтованной головой. Кто-то наложил индивидуальный пакет, пока вы валялись без сознания. Много думал над данным фактом. По всему выходит, что перевязать мог только Воронов. Чтобы остался свидетель его гибели. Логично. Если глянуть поверхностно. Но если копнуть глубже… Воронов тратил время, когда ему надо было срочно уходить с места своей «гибели». Значит, вы были не просто свидетелем, а неимоверно важным свидетелем. Не для Ставки Центрального фронта. Нет. Тогда для кого? Кому должна была поступить информация о гибели капитана НКГБ?

Ивашутин снова завис, продолжая изучать меня внимательным взглядом. Эти его чёртовы паузы нервировали очень сильно. Он явно подходит издалека к теме, которая мне сильно не понравится.

— Вы, старлей, не тот, за кого себя выдаёте, — сказал Ивашутин после непродолжительного молчания. — И это ясно давно. Вопрос в другом — кто же вы на самом деле? Немецкий агент? Проверил, проанализировал, покрутил эту версию со всех сторон. Не тянет она на рабочую — слишком много делаете для победы. Но на всякий случай запросил кое-какую информацию по вам. Из Москвы.

Пётр Иванович не спеша потянулся к папке, вынул один-единственный лист. Развернул его ко мне. Очевидно, это было предложение прочесть бумажку.

Я опустил взгляд, пробежался глазами по документу.

Штампы. Дата — сегодняшняя. Гриф. И короткий текст:

«На запрос по личному делу старшего лейтенанта Соколова Алексея Ивановича сообщаем: с июня 1943 года числится в оперативном ведении. Дополнительные сведения не разглашаются. Судоплатов П. А.».

Вот тут я просто охренел. По-настоящему. Не знаю, каким чудом мне удалось сохранить невозмутимое выражение лица.

Судоплатов? Реально? Тот самый?

Мысли взметались в голове, как психованные.

Легенду про Четвёртый отдел я слепил на коленке в июне сорок третьего. В сарае, под Курском, глядя в ствол Мишкиного ТТ. Прямо на месте придумал. Всё это время, если совсем уж честно, боялся, что Карась когда-нибудь начнёт копать глубже. Что задаст какой-нибудь вопрос, на который у меня не будет ответа. Что вылезет какая-нибудь несостыковка, и вся моя красивая сказка про Судоплатова треснет по швам.

А сейчас — вот, лежит на дубовом столе Ивашутина ответ из Москвы. С грифом. С печатью. С подписью Павла Анатольевича. И написано в этой бумажке чёрным по белому — «числится в оперативном ведении».

— Товарищ старший лейтенант… — позвал меня Ивашутин. — Всё в порядке?

Я спокойно оторвал взгляд от письма, посмотрел в глаза начальнику контрразведки Украинского фронта.

— Всё хорошо, товарищ генерал-майор. Ваши действия мне вполне понятны. Вы усомнились и запросили информацию.

— Вот и замечательно, — кивнул Ивашутин.

Он забрал лист бумаги, лежащий передо мной, спрятал его в папку.

— Теперь могу сказать честно и откровенно… — Петр Иванович усмехнулся, — Мне неважно, Соколов, по какой причине вы оказались сначала в Ставке Центрального фронта, а потом здесь, в Одессе. Я понимаю специфику того отдела, где вы на самом деле служите. Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сложить два и два. Но… Пока даёте результат, нужный конкретно мне — вопросов не имеется. Провалите сегодняшнюю операцию — никакой Судоплатов не спасёт. И еще… Узнаю, что копаете под моих людей в обход меня — Москва вам не поможет. Если вдруг есть то, что я, как начальник контрразведки Украинского фронта должен знать, будьте любезны, сообщите сначала мне. Ясно?

— Ясно, товарищ генерал-майор.

Ивашутин помолчал немного, глядя на меня с ожиданием. Видимо, рассчитывал, что я сразу кинусь вываливать добытые сведения.

Петр Иванович действительно сложил два и два. Он считает, что меня отправили ловить предателей среди своих же, среди высшего эшелона. Именно так он объяснил себе все заданные ранее вопросы — и про Мельникова, и про Воронова, и про Борисова. Фишка в том, что до сегодняшнего дня лично я считал это выдумкой. Моей же выдумкой. Легендой, которая оправдывала некоторые странности и несостыковки перед Карасевым и Котовым. А тут вдруг такой поворот.

— Ну что? — снова заговорил генерал-майор, — Нечего сказать?

— Никак нет, — ответил я.

— Ну что ж… — Ивашутин покачал головой и усмехнулся, — Приблизительно такого поведения от вас и ждал. Идите, Соколов. Свободны. Надеюсь, вы меня хорошо поняли.

На этом наша весьма странная беседа закончилась. Я покинул кабинет Ивашутина, вернулся к остальным. Старался не выдать свое состояние, потому как было оно, мягко говоря, максимально охреневшее.

Пару часов ушло на то, чтобы перекусить, привести себя в порядок и переодеться. На этот раз мы с Мишкой нарядились в диверсантов, которые должны встретить Гостя. Тут даже придумывать ничего не пришлось.

Тёмные штаны из грубого сукна. Тельняшки. Сверху — короткие бушлаты без знаков, снятые с румынских моряков в порту. Ботинки с высокими голенищами на твёрдой подошве, чтобы ноги не скользили.

Одежду выбирали из чисто практических соображений. Ратцель — штурмбаннфюрер СС. Он ждёт не одесских босяков, а рабочую агентурную группу. Такие люди обычно маскируются под местных: рыбаков, портовых сторожей, лодочников. Тех, кому на побережье быть привычно.

Блатной прикид, в котором мы шатались по Молдаванке, тут не годился категорически. Ратцель с первых же секунд почуял бы подставу и вся наша операция пошла бы по одному известному месту.

Оружие тоже пришлось поменять. ТТ оставили в сейфе. Советский ствол за поясом — это провал. Вместо табельных пистолетов взяли трофейные «Вальтеры». Финку Карась, как всегда, спрятал под брючину. Мне всучил узкий стилет с рукоятью, обтянутой шершавой кожей.

Когда предварительная подготовка была окончена, Назаров велел всем участникам операции ехать к нашему временному «полевому центру». Сергей Ильич счел разумным проводить финальную корректировку на месте, а не в кабинете. Собственно говоря, туда, к точке сбора мы и направлялись.

— Соколов, слышишь? Выгружаемся, — Мишкин голос выдернул меня из размышлений.

Я вскинул голову, посмотрел в окно. «Эмка» уже стояла возле покосившегося забора. Так задумался, что не заметил, как прибыли на место.

Открыл дверцу, выбрался наружу.

В качестве полевого штаба Назаров выбрал заброшенный дачный домик, соответствующего вида.

Забор осел набок, будто пьяный. Половины штакетин недоставало, оставшиеся криво торчали в разные стороны. За ними, в глубине заросшего вишенником участка, пряталась дача — одноэтажная, каменной кладки, с обвалившейся верандой.

По прямой от нашей точки сбора до старого лодочного сарая — километра полтора. Между дачей и морем — глухая балка, старый сад и полоса прошлогодней жухлой травы вдоль обрыва, местами пробитая молодой зеленью.

— Живее, старлей, — Карась сплюнул под ноги. — Ты сегодня какой-то…

— Задумчивый, знаю, — оборвал его. — Пошли.

Водила молча загнал «эмку» за развалины сарайчика, оставил ее возле «полуторки» Сидорчука. Тут же, чуть правее, стояла вторая легковушка. Все участники операции уже прибыли.

Мишка первым нырнул в дом. Я проследовал за ним.

Обстановка внутри оказалась максимально рабочая. Посреди комнаты стояли два придвинутых друг к другу стола, которые сверху накрывала подробная карта окрестностей со значками, написанными от руки. У окна, забитого листом кровельного железа, устроился старшина-связист. Возле его ног виднелся ящик с полевым аппаратом «УНА-Ф», провод уходил через отдушину во двор. Рядом — «13-Р» в брезентовом чехле. Дублирующая линия.

Вообще, кабельщики сделали практически невозможное, протянули полёвку за несколько часов. Правда, им знатно подфартило, что от маяка шла линия Наркомсвязи, к ней и подцепились.

Все оперативники столпились вокруг сдвинутых столов. Тут же замерли бойцы отдельного батальона. Похоже обсуждение шло полным ходом.

И только Светлов держался в стороне. Наверное, потому, что чувствовал себя неуютно при таком количестве опытных «волкодавов». Митя скромненько пристроился у окошка, косился оттуда на старших товарищей восторженным взглядом. Для лейтенанта это — первая серьезная операция. Он пока еще пребывает во власти романтических мечтаний, ему все видится как приключенческий фильм.

— Соколов, Карасев — подходите, — не отрываясь от карты, бросил Назаров. Он склонился над столом, опираясь о него кулаками. — До встречи Гостя осталось всего ничего. Инструктирую последний раз.

Мы с Мишкой пристроились в круг оперов, приготовились слушать.

— Значит так… Диспозиция, — майор ткнул карандашом в точку на карте, — Бухта. Сарай стоит боком к морю, вжат в скалу. Ступени к воде одни, обходы возможны с юга по расщелине и с севера через каменоломню. Отсекаем оба.

Карандаш пополз в сторону.

— Первая двойка — на противоположном мысу, вот здесь, — Назаров глянул на старшего оперуполномоченного, капитана Костенко. — Ставите ещё засветло, до захода солнца. Задача — снять наблюдателя, если Борисов или его люди явятся туда с оптикой. Вторая — на верхней террасе, у спуска. Отсекаете отход. Третья пара — за камнями, вот здесь, перекрываете направление к дороге. И ещё двое — в старом рыбацком фундаменте выше по склону. Все под твоим командованием, капитан.

— Есть, — кивнул Костенко.

— Так… группа, которая будет прикрывать в месте возможной засады, — Сергей Ильич глянул на бойцов отдельного батальона, — Уходите прямо сейчас, занимаете максимально удобную позицию. Вы свои инструкции уже получили. Выдвигайтесь.

Назаров помолчал пару секунд, а потом посмотрел на меня и на Карасева.

— У вас, орлы, самая важная роль. Как и договаривались изначально, вы встретите Гостя на берегу.

— Есть, — коротко отозвался Мишка.

— Так… теперь по поводу ряженого, — Сергей Ильич разогнулся, потёр поясницу. — Полещук, дай-ка мне папочку.

Старшина, который возился с аппаратурой, вскочил с места и метнулся к столу. В руках у него была потёртая кожаная папка. Назаров вытянул несколько плотных листов. Разложил на карте.

— Час назад получил от разведупра фронта. Наши потрошат оставленный румынами архив в Тирасполе. Знакомьтесь. Ратцель.

Мы коллективно уставились на фото, которое было приклеено к одной из бумаг.

С фотографии на нас глядел молодой мужчина лет тридцати. Худое лицо, прямой нос, тонкие губы. Волосы светлые, зачёсаны на прямой пробор. Взгляд собранный, исподлобья.

Ниже — печатный текст. «РАТЦЕЛЬ, Отто, Гельмут. Ориентировочно 1908 г.р. Инженер-физик. С 1942 года — сотрудник закрытой лаборатории, специальный отдел „S“ при штабе группенфюрера Каммлера. Привлекался к проекту, условно обозначаемому „Хроноз/Глок“…»

Дальше — приметы. «Рост — ок. 178. Телосложение сухощавое. Волосы светло-русые, прямые. Глаза серо-голубые. Особые приметы: вертикальный шрам над правой бровью, длиной около сантиметра; левое ухо оттопырено сильнее правого».

Несколько минут все присутствующие пялились на немца. Потом Мишка выпрямился. Оглянулся через плечо. Взгляд капитана был прикован к Светлову. Костенко тоже посмотрел на комсомольца. Затем на карточку. И снова на комсомольца. Удивленно хмыкнул.

Следующие секунд десять мы пристально изучали лейтенанта. Светлов занервничал.

— Твою ж мать, — высказался, наконец, Назаров, — Вылитый немец наш Митя. Приведи Ратцеля в советскую баню, обстриги под скобу — в темноте родная мать не отличит.

— Ну вот вам и ряженый, — хохотнул Костенко.

— Это не ряженый, — хмуро высказался Карасев, — Это ходячая катастрофа. Боюсь, мы с таким ряженым точно проблем хапнем.

Ветер с моря пробирал даже сквозь бушлат. Апрельский, ещё зимний по нутру, он только притворялся весенним. Ночь как по заказу выдалась безлунная. Скорее всего, из-за туч, которые подтягивались с вечера, а теперь полностью закрыли небо.

Мы с Мишкой замерли у стены сарая. Он — с правого края, я — левее. Расстояние между нами было метра три. Так удобнее перекрывать сектор от воды до ступеней.

Карась молчал. Только по еле слышному шороху можно было определить, что он на месте. Капитан гонял в пальцах монету, а значит, либо активно о чём-то думал, либо нервничал. Я тихонько кашлянул, намекая, что не мешало бы сейчас сидеть потише. Шорох прекратился.

До появления Гостя оставались считаные минуты. Надеюсь, всё пройдет без сучка, без задоринки: по идее, мы к встрече готовы. Опера Костенко распределились по позициям, как и договаривались, заранее. Каждый сидел на своём месте. Я и Карась изображали диверсантов последние минут двадцать. Пришли к сараю чуть раньше оговорённого времени, потому что настоящие встречающие так бы и сделали.

Стилет в правом рукаве лежал как надо. Проверил — просто пощупал через ткань, не вытаскивая. «Вальтер» под бушлатом, за поясом, у самого живота.

Ветер погнал волну, ударил по камням у входа в бухту. Потом снова — относительная тишина, если не считать шум прибоя. Слух приходилось напрягать до предела, чтобы не упустить чего-то более важного.

Ещё минут пять мы ждали, а потом услышал посторонний звук. Мерный, глухой, ритмичный. Кто-то грёб медленно, ровно, укладываясь в чёткий ритм. Значит, последнюю часть пути немцы идут на вёслах. Ожидаемо. Баркас к берегу не подберётся, сядет на мель.

— Началось, — выдохнул Мишка почти беззвучно.

Я кивнул в ответ. На хрена — непонятно. Всё равно капитан меня почти не видит.

Прошло минуты три. Плеск становился всё отчётливее. Затем в темноте над водой мигнуло пятно света. Раз. Два. Пауза. Ещё один.

Мишка вытащил из кармана бушлата немецкий фонарь, поднял его над плечом, коротко нажал на клавишу. Раз. Два. Три. Ответ пошёл ровно тем сигналом, о котором говорил Аптекарь.

С воды снова мигнули. Один короткий. Подтверждение.

Тёмный силуэт лодки приближался к берегу. Я уже мог разглядеть его более детально. Немцы прибыли на приземистой плоскодонке, специально приспособленной для скрытной высадки на мелководье. Двое сидели на вёслах, третий замер у румпеля. На носу маячил ещё один. Он вообще ни черта не делал. Просто присутствовал. Думаю, это наш клиент.

Лодка ткнулась носом в гальку метрах в десяти от нас, ближе к скале. Гребцы подтянули вёсла. Один из них спрыгнул в мелкую воду, ухватил носовой линь и быстрым движением накинул петлю на старую причальную тумбу — ржавый железный кнехт, вмурованный в скалу. Затянул, проверил рывком. Только после этого выпрямился, вышел на сушу и двинулся к нам.

Я внимательно разглядывал идущего фрица. Крепкий, коротко стриженный, в тёмной кожанке. За плечом короткоствольный автомат. На первый взгляд — опасный противник. В рукопашной с ним придётся сложно. Значит, рукопашная если и будет, то по нашему сценарию. Этого надо вырубить в первую очередь.

Немец пробежался взглядом по берегу, оглянулся на товарищей, махнул рукой — путь свободен.

Тут же из лодки выбрался второй гребец. Он был пониже, поплотнее.

Последним сошёл третий. Не самый рослый, поджарый. Тёмное пальто ниже колен, шляпа надвинута на лоб. Двигался он ровно, спокойно, словно приехал на курортное лечение. Даже в темноте угадывалась чёткая выправка. Плечи развёрнуты, спина прямая.

Мои предположения подтвердились. Это тот, кого мы ждём.

Рулевой у румпеля остался в лодке.

Крепкий подошёл первым. Метрах в трёх остановился, вгляделся в наши физиономии. Скользнул взглядом по бушлатам, оценил, как мы держим руки — свободно, вдоль тела.

— У вас есть спички? — коротко спросил он, глядя в основном на Мишку.

Немецкий акцент чувствовался, но не сильный. Фриц явно много практиковался.

— Только австрийские, — ответил Карась. — Они плохо горят.

Крепкий кивнул. Сделал приглашающий жест рукой пальто-и-шляпе. Типа, будьте любезны, господин Ратцель. Тот подошёл ближе, встал в шаге от меня. Второй гребец пока не двигался.

Пальто-и-шляпа посмотрел мне в лицо. При таком свете разглядеть черты было невозможно — только контур. Но взгляд из-под шляпы я ощутил кожей. Профессиональный, оценивающий, пристальный.

Немец коротко произнёс что-то. Гортанно, отрывисто. Пара слов, интонация вопросительная. Что именно спросил, я не понял — по-немецки в моём распоряжении полтора десятка слов, в основном «руки вверх», «стой» и «Гитлер капут».

Мишка не двигался, стоял расслабленно. Но я знал наверняка: он, как и я, напрягся. Потому что из нас двоих ни один не знает немецкого языка на таком уровне, чтобы ответить Ратцелю. Обдумывали ли мы данный момент заранее? Конечно, да. Это была одна из причин, по которой Назаров шел в отказ поначалу и хотел в роли диверсантов выпускать других оперов.

Однако тут Мишка упёрся намертво. Гость — наша разработка, нам его и брать. Я Карася поддержал очень активно. Но по другой причине. Ратцель связан с «Колоколом». Мне бы хотелось легонько, совсем немножко тряхнуть его до того, как немец окажется в подвале. Если для Назарова и прочих приблуда шизика — загадочное оружие, для меня — это вполне понятная машина, связанная с чёртовым перемещением во времени. В присутствии майора, к примеру, не обо всём смогу спросить фрица.

Гость прокаркал свой вопрос, затем уставился с ожиданием почему-то опять на меня. Я хмыкнул и буркнул под нос что-то невнятное. Конкретно сейчас уже стало неважно, каким будет мой ответ.

Пальто-и-шляпа замер на долю секунды. Совсем крохотную. А потом всё очень сильно ускорилось.

Карась ушёл вперёд с левой ноги, сократил расстояние до крепкого фрица одним широким шагом. Ребром рукояти «Вальтера» коротко и очень точно бахнул немца в горло, чуть выше кадыка. Крепкий хрюкнул, схватился обеими руками за шею, но не упал. Говорю же, такого одним ударом не завалишь.

Крепкий, задыхаясь от удара в горло, всё-таки уцепился за ремень автомата, потянул его на себя. Мишка оценил ситуацию за долю секунды. Стрелять не стал — лишний шум ни к чему. Финка выскользнула из-под брючины капитану в руку как родная. Последовало одно движение — снизу вверх, под рёбра, в сердце. Крепкий что-то прохрипел и окончательно обмяк. Упал на землю. Карась наклонился, выдернул лезвие, обтёр его о полу бушлата и сразу метнулся ко второму гребцу.

Этот фриц оказался не особо сообразительным. Или просто охренел от внезапности происходящего. Он развернулся и попытался рвануть обратно к лодке. Мишка догнал его в два прыжка, с ходу пробил ему кулаком в почки. Гребец сложился пополам. Тут же последовал второй удар рукоятью «Вальтера» по затылку. Немец подавился воздухом, обмяк и рухнул на гальку. Готов.

Я тоже не стоял без дела. Как только Карасёв начал действовать, в ту же секунду рванул к Гостю. Правой рукой цапнул фрица за отворот пальто, левой ногой ударил под коленку. Ратцель потерял опору, начал валиться. Я использовал его же массу, довернул за плечо и уронил мордой в гальку. Впечатал колено ему в спину, между лопаток. Немец дёрнулся раз, другой, потом затих — понял, что встреча пошла не по плану.

Рулевой в лодке кинулся к носу, сдёрнул брезент, под которым лежало оружие. Из южной расщелины сухо и коротко выстрелила винтовка. Кормчий нелепо взмахнул руками, перевалился через борт, шлёпнулся в воду плашмя.

Всё произошло не только быстро, но и максимально тихо, если не считать выстрела винтовки.

Ратцель перестал дёргаться, затих. Я резко за шиворот поднял его с земли, связал запястья. Карась одним движением сдёрнул шляпу и подсветил фонарём, коротко, на секунду.

Шрам над правой бровью, оттопыренное левое ухо. Лицо худое, скулы острые, губы поджаты. Всё верно, мы не ошиблись.

Из темноты вынырнули двое оперов группы Костенко. Капитан появился буквально через мгновение.

— Опять сами всё сделали? — вполголоса бросил старший оперуполномоченный.

Он посмотрел на немцев, которые живописно валялись рядом. Крепкий — однозначно труп, второй — просто в отключке. Затем велел операм проверить кормчего.

— Условились же: мои подтягиваются, после этого действуете, — в голосе Костенко звучало лёгкое недовольство.

Другой вопрос, что это недовольство ему придётся держать при себе. Они с Мишкой на одном уровне, и по званию, и по статусу, и по положению — особо предъявы не выкатишь.

— Не срослось, — коротко ответил Карась, пряча финку под брючину. — Гость что-то заподозрил. Пришлось начинать раньше.

Костенко хмыкнул. Ничего добавлять не стал.

Минут через пять к нам присоединились ещё трое оперов. Остальные остались на позициях, чтобы контролировать периметр.

Парни сработали быстро. Труп кормчего достали из воды и поволокли за скалы. Крепкого и второго, пока ещё живого гребца убрали так же. Потом взялись за лодку. Вытащили её на берег, пристроили возле сарая. В общем, с одной стороны, наводили порядок на «рабочем месте», с другой — создавали ту самую суету, которая нужна, чтобы отвлечь внимание от Ратцеля, если вдруг за нами всё-таки наблюдают со стороны люди Борисова или он сам.

Мы с Карасёвым были сосредоточены исключительно на Госте. Первым делом обыскали его. Мишка провёл ладонью по внутренней подкладке пальто, нащупал что-то жёсткое. Аккуратно вспорол финкой — из потайного кармашка вывалилась ампула. Тонкое стекло, тёмная жидкость. Капитан молча показал её мне, потом убрал в свой карман. Больше ничего стоящего при Ратцеле не оказалось. Оружия с собой он не брал, понадеялся на сопровождающих.

— Пошли, — кивнул Карась в сторону сарая и подтолкнул немца вперед.

Тот не сопротивлялся, шёл сам. Только один раз повёл плечом, будто разминал шею. Мишка тут же ткнул ему в поясницу стволом «Вальтера». Больше Ратцель вообще не дёргался.

Внутри сарая было темнее, чем снаружи. Зато сюда не попадал пробирающий до печёнки морской ветер.

От дальней стены отделилась фигура. Светлов.

Комсомолец пробрался в сарай заранее, часа за два до начала операции, и терпеливо ждал своего звёздного часа.

— Живо, меняемся, — коротко бросил Мишка.

Сняли с Ратцеля пальто и шляпу, нацепили их на Светлова. Потом сунули немцу кляп в рот на всякий случай и вывели лейтенанта, уже переодетого. Опера Костенко создали очередную суету перед сараем, мы с Мишкой скользнули обратно. Только после этого парни потащили фальшивого Гостя наверх.

Минут через десять издалека донёсся приглушённый гул мотора. Двух, если говорить точнее. Сначала завелась «эмка», потом «полуторка». Через полминуты моторы прибавили обороты, и звук стал уходить от бухты.

Карась привалился к стене напротив Ратцеля, вытащил папиросу, прикурил, прикрыв огонёк ладонью. Немца из поля зрения Мишка не выпускал. Даже связанного.

Я устроился с противоположной стороны. Отсюда через прогал в стене хорошо просматривалась полоса моря.

Карась курил и молчал. Я чувствовал — он хочет что-то сказать. Или спросить. Но при Госте вести какие-либо беседы неразумно. Уверен, фриц неплохо знает русский. Он наблюдал за нами, когда мы переодевали Светлова, и по взгляду было понятно: Ратцель ждет, надеется, что мы заговорим. Хочет получить хоть какую-то информацию о происходящем.

Выждали около двадцати минут, затем подняли Гостя на ноги. На голову ему натянули мешок из грубой холстины, по самые плечи. Не столько для того, чтобы ослепить, сколько, чтобы никто со стороны не мог его разглядеть. На всякий случай.

Мишка пошёл первым: держал немца за жгут на связанных руках, вёл как поводырь. Я двигался следом.

Пока шли, капитан несколько раз оглядывался на меня. Что-то никак не давало ему покоя.

За мысом, в неглубокой лощине, стояла вторая «эмка». Одна. Без водителя. Машину подогнали ещё засветло. На самом деле убедить майора в том, что шофёр нам не нужен, было чуть ли не сложнее всего. Тем более что истинную причину сказать я не мог.

Пришлось нагло врать. Дескать, после разговора с Ивашутиным есть кое-что, о чём я не должен говорить майору. Мол, Пётр Иванович расспрашивал про Борисова. Внимательно, подробно. Особо интересовало, насколько тесно Сергей Ильич был дружен с бывшим подполковником.

Естественно, ничего подобного Ивашутин мне не говорил. Но Назаров об этом никогда не узнает. А тень над майором висит с самого сорок третьего, когда Борисов сбежал к немцам. Человек, работавший бок о бок с предателем, всегда под подозрением. Сергей Ильич это понимал лучше остальных.

Дальше я аккуратно подкинул выход. Мы с Карасём везём Ратцеля вдвоём, без лишних ушей. По дороге я фрица аккуратно тряхну по Борисову. Гость как раз будет ещё в шоке, растерян. Первый час после захвата — золотой. Всё, что он выложит про подполковника — контакты, каналы передачи чертежей, роль в проекте — попадёт напрямую к майору. До протокола. До рапорта. С такими сведениями разговор с Ивашутиным пойдёт совсем в другом ключе.

Назаров долго молчал, взвешивал все «за» и «против». Потом дал добро. Но пообещал: если Ратцеля не довезём живым и говорящим, задушит меня собственными руками, без всяких трибуналов.

Мишка моего разговора с Сергеем Ильичом не слышал, мы с майором отошли в сторону. Только по факту потом узнал, что обратно будем ехать в тесной дружеской компании: он, я и Ратцель. Думаю, ещё тогда у Карасёва появились вопросы, но задавать он их не стал.

Мишка обошёл машину, проверил колёса, заглянул под днище. Открыл капот на секунду, посветил фонарём, закрыл.

— Садимся, — коротко бросил он.

Ратцеля усадили на заднее сиденье, к левой дверце. Мешок с головы стянули, кляп оставили. Немец притих и уставился на собственные колени.

Сам Мишка сел за руль. Я устроился на заднем сиденье, справа от Гостя. Отсюда контролировать удобнее.

Под моим сиденьем лежал ППШ с полным диском. Это тоже предварительная заготовочка. На всякий случай.

Карасев провернул ключ. Стартер захрипел. Мотор чихнул, тут же схватился. Первый гулкий рык в тишине лощины показался оглушительным.

— Пошла, родимая, — тихо высказался Карась.

«Эмка» покатила по грунтовке. Мишка держал вторую передачу. Минут через десять дорога вильнула вправо, обогнула невысокий бугор. Впереди тянулся прямой участок метров двести, потом снова поворот. За ним начинался узкий и очень неудобный отрезок. Слева обрыв. Справа — старая каменоломня, за ней заросли акации.

Капитан бросил через плечо:

— Соколов. Чуйка моя чего-то волнуется.

Я молча положил ладонь Мишке на плечо, сжал. Типа, не дрейфь, командир, прорвёмся. Карась от этого дружеского жеста напрягся ещё больше. Всё-таки он знает меня достаточно хорошо.

Мы въехали на тот самый неудобный участок дороги. Прошли метров пять, я внимательно всматривался в темноту, до ломоты в глазах. От моей реакции сейчас зависит всё, а главное — наши с Карасёвым жизни.

Периферийным зрением уловил движение за камнями справа. Не силуэт, только тень, которая дернулась на долю секунды. Этого хватило.

— Пригнись! — рявкнул я и тут же правой рукой схватил Мишку за рукав, левой — Ратцеля, резко дёрнул обоих вниз.

Буквально через мгновение раздался выстрел.

Лобовое стекло разлетелось веером осколков. Пуля прошла ровно там, где секунду назад была Мишкина голова.

«Эмка» по инерции проехала ещё метров пять. Капитан левой рукой уже вырубал зажигание, правой пытался удержать руль. Машина клюнула, дёрнулась и заглохла на обочине.

Из зарослей акации прилетела короткая очередь. Не автомат — что-то помельче, скорее всего, «шмайссер». Пули ушли в землю, потому что никто не собирался рисковать Ратцелем и, как бы это странно ни звучало, мной.

Я схватил Гостя за шиворот, открыл заднюю дверь с моей стороны.

— Ходу! — рявкнул Мишке.

Карась мгновенно бросил руль, извернулся ужом и удивительным образом перекатился на пассажирское сиденье. Через пару несколько секунд мы с ним уже вывалились наружу. Я крепко держал фрица, волочил его за собой.

Залегли за заднее колесо. Все трое. Ратцель между нами. Мишка — прижавшись плечом к скату, я — с другой стороны.

— Соколов. Не дури, — раздался знакомый голос Борисова, — Тебе никуда не деться. Мне нужны только ты и немец. Карасёва отпустим.

— Врёшь, — крикнул я в темноту. — Никуда ты Карасёва не отпустишь. Да он и не собирается уходить. Мы тебя ждали, Борисов. Не там, где ты думаешь, а здесь. С самого начала все поняли.

Вообще, конечно, положа руку на сердце, ждал его только я. Мишка вообще ни разу не в курсе, что происходит. Но Борисову знать об этом необязательно. Другой вопрос, когда всё закончится, Карась меня убьёт. Гадом буду, убьет.

На самом деле появление Борисова на этой дороге сюрпризом для меня не стало. Понял я всё ещё днём, в бухте. Слишком красиво Хозяин наследил. Для человека с его опытом — полнейший идиотизм.

Плюс «случайные» контрабандисты, которые с редкой любезностью описали бритую голову и суровую физиономию. Такое возможно в одном случае — если подполковник НКГБ, чекист со стажем, окончательно съехал с катушек. Или если следы и урки — заготовка. Для нас, для дебилов. Борисов ведь именно так видит своих бывших коллег.

Мои подозрения потом подтвердил Назаров. Фразой, что замначальника контрразведки Центрального фронта способен просчитать наши ходы на десять шагов вперёд. Или подтолкнуть в нужную сторону. Именно это Борисов и сделал — подсунул очевидное, чтобы мы построили операцию так, как он хочет.

Делиться догадками с Назаровым я не стал. Слишком многое пришлось бы объяснять. А главное — до того, как Хозяин попадёт в подвал Управления, нам с ним нужно побеседовать наедине.

Вместо неуместных разговоров и признаний я занялся более важным делом. Пока готовились к операции, внимательно изучил карту. Вторую дорогу, если выражаться точнее. Ту, по которой должны ехать мы с Карасем. Нашел четыре точки, где сам бы поставил засаду. Но самой идеальной была эта, в которой мы сейчас находимся. Ее рассматривал как приоритетную. Остальные три тоже держал в голове.

Расклад по силам был изначально понятен. Основной состав банды уйдёт на первую дорогу, где поедут «полуторка» и «эмка». Там будет главная кутерьма, чтобы занять делом оперов и не дать им слишком быстро попасть в Управление. Потому что, не дождавшись нас, они сразу кинутся на поиски. Туда Борисов бросит человек десять, а то и больше. Себе на второй маршрут возьмёт максимум четверых. Он рассчитывает на эффект неожиданности и внезапности, а не на полноценный бой.

Больше всего, если честно, переживал за Мишку. Борисов меня не тронет, уверен. По крайней мере, пока не получит того, что ему нужно. А нужен ему я. Живой. В катакомбах он мог всадить пулю в лоб — расстояние, темнота, выучка позволяли. Но выстрел ушел на полметра выше головы. Значит, берёг.

И тут принципиально важно понимать мотивы бывшего чекиста.

Схемы «Колокола» подполковник отдал немцам не ради победы Рейха. Плевать ему на Рейх. Ему нужна работающая приблуда. Сам он собрать её не в состоянии — не физик, не инженер. Немцы соберут. А дальше — думаю, Борисов планирует провернуть тот же фокус, что замутил Крестовский, только в другую сторону. Из сорок четвёртого переместиться в две тысячи двадцать пятый. Ради этого ему нужен я. Не знаю, в чем именно моя роль, но она точно слишком важная.

Зачем Борисову будущее — вопрос второй. Он застал тридцать седьмой год и все, что было до или после. Знает, как система жрёт своих: Ягоду съел Ежов, Ежова — Берия, дальше по кругу. Война кончится — начнутся новые чистки, и таких, как Борисов, спишут первыми. Если Крестовский шепнул ему про 2025-й хотя бы половину правды — свобода перемещения, отсутствие партийной дисциплины, деньги как эквивалент всего, — Борисов понял, что для него это настоящая сказка.

Забавно выходит. Крестовский рвался из нашего времени сюда, чтобы переписать историю. Борисов рвётся отсюда туда, чтобы от истории спрятаться.

Всё это — пока догадки, мои предположения. Правду вытрясу из бывшего подполковника, когда встретимся с ним лоб в лоб.

Вот я и организовал эту встречу, но на моих условиях. Рискованно — да. Ошибись я в одной детали, в точке или во времени, и Мишка сейчас лежал бы с пулей в голове. Меня Борисов не тронет. Мишку — сто процентов убьет.

После того как я ответил гниде, повисла тишина. Предатель переваривал сказанное мной.

— Ты совсем охренел, Соколов? — прошипел из-за Ратцеля Карась. — Это что, твоюбогадушумать, за номера? Что значит, ты ждал встречи?

— Миша, все объясню. Потом. Конкретно сейчас не до разговоров.

— Потом? Потом⁈ — У капитана аж дыхание перехватило.

Он обернулся, схватил Гостя за шею, пригнул его башку ниже, чтобы видеть мое лицо.

— Ты, Соколов, вообще берега попутал. Это что, шутки тебе? Под трибунал захотел?

— Да твою мать, Карась, я тебе клянусь: когда все закончится, расскажу в мельчайших подробностях. Все расскажу. Сейчас у нас одна задача — взять Борисова. Как только он будет в наших руках, ты услышишь много интересного.

Я реально решил допрашивать подполковника при Мишке. Причем решил в последний момент, когда мы уже стояли у сарая и ждали Ратцеля. Честно говоря, устал от всех этих кошек-мышек. Так устал, что с души воротит. Если сам расскажу Карасю о будущем, о Крестовском, о перемещении во времени — он мне не поверит. Решит, что я издеваюсь. Но если услышит все то же самое из уст Борисова, человека, которого хорошо знает, пусть даже как начальника, есть шанс, что Мишка отнесется ко всему серьезно.

В конце концов, после смерти шизика у меня была только одна цель — найти долбаные схемы «Колокола» и Борисова, уничтожить их обоих. Стереть все следы присутствия Крестовского в прошлом, убедиться, что приблуда шизика не останется у немцев, и все. Потом можно выдохнуть.

Другой вопрос, что помирать мне уже сильно не хочется. Прижился я в этом времени. Хочется дойти до Берлина, потом разыскать Синеглазку и создать с ней ячейку общества. Серьезно. Много об этом думал. Решил — пошло оно все. Раз получил второй шанс, надо им воспользоваться.

И вот я на финишной прямой. Борисов рядом, чертежи хрен его знает где, наверное, в Берлине, но через бывшего подполковника можно узнать, где именно они находятся, кто о них знает, потом добраться до схем и уничтожить. Ну и «Колокол», конечно, тоже.

Но одному мне уже не справиться. Это факт. Да и Мишка далеко не идиот. Он однозначно засомневался во мне еще после того, как узнал от Гуревича, что бумаги попали к немцам. Когда мы говорили с ним на заднем дворе управления. Потому и был немногословен. Я знаю Карася очень хорошо.

— Ну ладно, Соколов… — протянул капитан. — В последний раз поверю тебе. Взять Борисова? Не вопрос. Возьмем. Жопу порву, но эта гнида будет в наших руках. А потом, если ты хоть в одном слове соврешь или утаишь что-то, не обессудь.

Только капитан высказался, снова активизировался Борисов. Ровно две минуты ему потребовалось, чтобы переварить сказанное мной.

— Карасёв! Ты вообще в курсе, кто рядом с тобой сидит? Соколов не тот, за кого себя выдаёт. Совсем не тот.

Я напрягся. Подполковник решил действовать по старой схеме «разделяй и властвуй». Пытается вывести Карася из игры сначала морально.

Мишка на меня даже не глянул. Ответил в темноту глухо, коротко:

— С Соколовым я без тебя разберусь, гнида. Ты о себе лучше побеспокойся.

Всё. Точка.

Отлично, не ошибся я в товарище. Он меня сейчас с Борисовым обсуждать не будет — не то время, не то место. Разберёмся потом, наедине. Мишкин ответ прозвучал именно так, как требовалось. Честно говоря, даже стало как-то спокойнее.

Борисов заткнулся, ответ капитана его не порадовал. Я, не тратя времени зря, начал анализировать, какой у нас расклад вырисовывается.

Первый выстрел, тот, что был в лобовое стекло, — не Борисов. Точный, одиночный, с большой дистанции. Целились в голову Мишке. Значит, снайпер. Оптика, винтовка, верхняя точка. Где-то на склоне каменоломни сидит.

Вторая пальба — очередь автомата из зарослей. Пули ушли в землю. Стреляли для острастки. Автоматчик даже не пытался достать нас через машину. Значит, задача — прижать, отвлечь, дать снайперу перезарядить и найти новый угол. Тактика правильная. Думаю, в акациях сидят максимум двое.

Сам Борисов — за грядой, дальше по ходу дороги, метрах в сорока. По линейке засады он должен сидеть в самом конце, а не спереди своих стрелков. Так грамотнее и так безопаснее — управляй боем с тыла, забирай добычу, когда всё стихнет.

Итого максимум четверо. Снайпер сверху, двое в акациях, Борисов в глубине справа. Все три точки — на одной стороне от дороги, вытянуты в линию по ходу движения.

Я посмотрел на Гостя. Ратцель сидел между мной и Мишкой с вытаращенными глазами. Значит, точно понимает, о чем идет речь. И еще понимает, что он оказался в роли разменной монеты. Для фрица столь высокого статуса это прямо удар по эго.

Через раскрытую заднюю дверь тихонечко дотянулся до сиденья. Осторожно, чтобы не звякнуть о раму, вытащил автомат, передал его Мишке.

— Держи. Твой сектор — акации. Там, скорее всего, двое. Только не высовывайся, за несколько метров до них сидит снайпер. Сначала сниму его.

Мишка молча смотрел на меня несколько секунд. Потом кивнул, подхватил автомат, устроил приклад у плеча. Устроился у колеса так, чтобы держать правый фланг.

— Ратцель на тебе, — добавил я. — Дернется — вырубай.

— Понял.

— Миша. Ещё одно. Как только двину, начинай Борисова отвлекать. Разговаривай с ним. Про что угодно. Главное — громко.

— Ползи уже, старлей. Пока я не передумал.

Совет был дельный. Двинулся назад, вжимаясь в правый борт «эмки». Задняя часть машины стояла ближе к центру дороги — корма прикрывала меня сразу от всех, кто засел на склоне.

Тут же заговорил Карасев:

— Борисов! Товарищ бывший подполковник! Ты мне тут про Соколова впариваешь, это ладно. Лучше скажи, гнида, как по утрам на себя в зеркало смотришь? У тебя же все было. Все. Почет, уважение! И что? Фрицам продался, как последняя сука⁈

Молодец. Именно то, что нужно. Цепляет Борисова за его эго, бьет по самолюбию.

Порядок движения в голове сложился ещё до того, как я тронулся с места.

За «эмкой» в обратную сторону от того, как мы ехали, два метра открытого пространства до кустов боярышника, что растут вдоль правой обочины. Главное — проскочить этот участок. Дальше по кустам вверх, перпендикулярно дороге, набирая высоту, пока не окажусь выше уровня, на котором сидит снайпер. И только после этого — параллельно дороге, в сторону противника, вдоль склона. Очередь такая — сначала снайпер на выступе каменоломни, за ним двое в акациях, дальше по ходу движения гряда с Борисовым. Все трое смотрят вниз, на «эмку». Идти буду по тылу.

— Что молчишь⁈ Ответь мне, Пётр Сергеевич! — продолжал Карась. — Я же приказы твои выполнял. верили мы тебе как родному! А ты в это время в Абвер уже дорожку топтал! Скольких наших с потрохами сдал перед уходом⁈ Чего ты мне тогда про Соколова заливаешь? А?

Короткой перебежкой на полусогнутых преодолел открытое пространство, нырнул в кусты. Ветки хлестнули по лицу, зацепились за бушлат. Замер. Прислушался.

Автоматчики отчего-то молчали. Значит, Борисов их предупредил, что двое из тех троих, которые в машине, должны остаться живы. Велел не палить без нужды. Логично. Без Ратцеля подполковник не запустит «Колокол», без меня… Черт его знает, что без меня. С этим потом разберемся. Главное, что молчание стрелков мне на руку.

Из-за гряды камней после короткой паузы отозвался Борисов. Голос ровный, чуть усталый:

— Карасёв, ты молодой ещё. Не дорос меня судить. Давай лучше договоримся. Отдай мне Ратцеля и Соколова. Тебя, так и быть, отпущу. Соколов, чтоб ты знал, предатель похлеще моего.

Я двигался вверх по склону, через кусты. Каждый шаг — как грёбаный балет. Сначала наступал носком, потом всей стопой. Вес переносил так, чтобы травинка не шевельнулась, кустик не зашелестел. При этом надо было торопиться. Времени в запасе — с гулькин хрен. В любой момент Борисов сообразит, что меня возле машины нет и это будет очень поганый расклад.

Метров через двадцать склон стал круче. Приходилось напрягаться больше. Дышал через нос, тихо, размеренно.

— К Соколову вопросы тоже имеются! — крикнул Мишка, потом резко изменил интонацию и рявкнул: — А ты, лейтенант, заткнулся бы! Смотрю, в засаду нас завел. С тобой, сволочь, тоже будем разбираться!

Карасев все-таки молодчина. Сообразил. Сделал вид, будто я нахожусь рядом и пытаюсь что-то вякнуть в свое оправдание.

Наконец поднялся до нужной высоты — выше, чем сидел снайпер, судя по углу склона. Развернулся и пошёл параллельно дороге, в сторону противника. Ветер дул в лицо — значит, враг не почует ни запаха, ни движения воздуха.

За большим валуном темнела фигура. Локти на камне, приклад у щеки. Мужик лежал грамотно, тело вытянуто по склону, головой к «эмке». Не оборачивался.

Начал спускаться к нему сверху, с тыла. Осторожно, стараясь не пустить осыпь. Три метра. Два. Один. Прыгнул вперед, как чертов гепард. прямо на спину снайперу.

Правой ладонью зажал рот, одновременно левой вогнал стилет под ухо, снизу вверх. Мужик дёрнулся раз, обмяк. Всё. Этот готов.

Аккуратно отпустил тело, встал на ноги. Винтовку забрал с собой. Мосинка со снайперским прицелом. Забавно.

Теперь — акации. Они начинались метрах в двадцати дальше по ходу дороги, и на пяток метров ниже той точки, где я снял снайпера. Значит, двигаться буду вниз наискось, через кусты.

Снизу коротко пролаял Мишкин ППШ. Пули веером прошили заросли акации.

Молодец Мишка, сообразил. Разговоров без стрельбы становится подозрительно много — Борисов может почуять неладное. А так — короткая перестрелка, поди разбери, кто из нас двоих её ведёт.

Тут же из кустов рванула ответная очередь. Пули цокнули о корпус «эмки».

Обогнул заросли с тыла, скользнул вниз. Двое сидели за одним раскидистым кустарником метрах в трёх друг от друга. Один — на корточках, с автоматом наготове, смотрел на дорогу. Второй — чуть сзади, ближе ко мне. С него и начну.

Скользнул вперед, повторил фокус, как со снайпером.

Правой рукой зажал ему рот, левой вогнал клинок между рёбер, точно в сердце. Тело дёрнулось и обмякло.

Второй услышал шорох, развернулся.

Я рванул вперед, сократил дистанцию на какие-то секунды. Налетел, ударил стилетом снизу вверх, под подбородок. Третий готов.

Опустил тело в траву. Забрал оба автомата, добавил их к винтовке и спрятал в кустах. Все. Остался только Борисов. Надо ускоряться.

Двинулся вперёд, по склону, вдоль гряды. Метрах в двадцати впереди она обрывалась — за ней темнела прогалина, в которой сидел бывший подполковник

Двигаться приходилось в разы осторожнее. Борисов— прожженная сволочь. Малейший шорох — и он развернётся на звук.

Со стороны «эмки» снова заговорил Мишка. Уже тише, будто выдохся:

— Петр Сергеевич, ты хоть понимаешь, что тебе конец?

— Мне? Ты ошибаешься Карасев.

Голос Хозяина донёсся отчётливо — гнида совсем близко, осталось не больше семи метров.

Ещё три шага. Обогнул выступ.

Предатель лежал на животе, приклад винтовки упирался в плечо, ствол смотрел в сторону «эмки». Правая рука на спусковой скобе. Левая — свободная. Позиция стрелка, готового в любой момент перекатиться и открыть огонь по всему сектору.

Работать надо быстро.

Опустился на одно колено метрах в двух цели. Бросок.

Всем весом навалился ему на спину, коленом придавил между лопаток. Одновременно левой рукой перехватил свободную кисть гниды и заломил её к пояснице, аж плечо хрустнуло. Правда, не понял, у кого из нас. Правой прижал стилет к шее, чуть ниже уха.

Борисов дёрнулся под моим весом, но сразу же замер. С винтовкой он уже ничего сделать не мог, оружие оказалось зажато его же телом.

— Тихо, Пётр Сергеевич, — сказал ему в самое ухо, шёпотом. — Одно движение — вскрою сонную артерию. Ясно?

— Ясно, Соколов, — ответил он после короткой паузы

Голос у подполковника был спокойный, ровный. Ни страха, ни удивления в его интонациях я не услышал.

— Правую руку убирай от винтовки. Медленно.

Он послушно разжал пальцы на спусковой скобе. Я убрал стилет в рукав, быстро выдернул винтовку из-под предателя, отшвырнул ее в сторону. Потом так же быстро расстегнул кобуру у него на поясе, вытащил" браунинг". Завел его правую руку к левой, стянул запястья жгутом. Заранее приготовил его, положил в карман. Еще когда были на точке сбора.

— А теперь, Петр Сергеевич, встаем. Медленно, без резких движений. Если что-то не понравится, сделаю тебе очень больно. Ты и сам понимаешь, мне вообще на хрен не надо, чтобы ты попал в Управление.

Я слез с предателя, замер рядом. Следил за каждым его движением. Для дополнительного стимула взял «браунинг» самого подполковника и держал гниду под прицелом.

— Миша, все нормально! — крикнул Карасеву, чтобы тот снова не решил стрелять для пущей правдоподобности. А то меня ненароком заденет, — Мы с товарищем подполковником спускаемся вниз.

Борисов сел, потом с усилием поднялся на ноги. Я ему помогать не стал, сам справится.

— Долго ждал этой встречи, Волков? — тихо, почти буднично поинтересовался он.

— Долго. Девять месяцев.

— И что теперь?

— Теперь шуруй к машине. Разговаривать будем. Имей в виду, дернешься, убью тебя без малейших сомнений.

— Разговаривать? При Карасеве? — искренне удивился подполковник. — Не боишься?

Я не стал отвечать, молча толкнул его в спину, намекая, что пора заканчивать с трындежом и идти вниз.

Теперь предстояла самая серьезная часть всего мероприятия. И я реально боялся. Боялся того, как отреагирует Карась.

Мы с Борисовым спустились вниз, туда, где остались машина и Карась с немцем.

Единственное, что я сделал по дороге, — захватил трофейное оружие, которое экспроприировал у мертвых бандитов. Ну и заодно проверил, точно ли они мертвые. Мало ли. Знавали мы одного товарища, который ухитрился восстать из покойников.

«Эмка» всё так же маячила посреди дороги, как бельмо на глазу, развернутая боком. Только Ратцель уже сидел внутри. Мишка, услышав от меня новости о благополучном исходе операции, засунул фрица обратно.

Сам Карась стоял у переднего крыла. Ствол ППШ на всякий случай направил в нашу сторону, как только мы показались из зарослей. Расслабился, только когда увидел, что у меня всё под контролем.

— Ого, старлей, — усмехнулся Мишка, разглядывая оружие, которое я тащил на плече. — У нас теперь целый арсенал.

— Ага. Оно неожиданно стало бесхозным. Чего добру пропадать, — ответил я.

— Сколько? — спросил Карасев.

— Трое. Все мертвее мертвого.

Капитан тихо присвистнул. Таким образом он без слов дал понять, что впечатлен качеством моей работы.

— Миша, — попросил я товарища, — мешок верни на место.

Капитан зыркнул на меня, но вопросов задавать не стал. Понял без дополнительных пояснений. Обошёл машину, дёрнул на себя левую заднюю дверцу. Наклонился, порылся в ногах у немца. Достал холщовый мешок и надел его Ратцелю на голову.

Немец сразу заметно напрягся. Ему не понравилось, что он снова сидит, как дурак, с мешком на башке. Ну извините. У нас тут серьезный разговор намечается. Конечно, холстина не лишит фрица слуха полностью. Это понятно. Однако если мы отойдем в сторону хотя бы метра на три, разобрать суть беседы ему будет в разы сложнее.

Ратцель — штурмбаннфюрер СС, физик, доктор наук. Специалист по «Колоколу», работавший над этой чертовой приблудой несколько лет. Если он полностью услышит наш разговор, то в его голове может сложиться картинка, которую он сам не мог собрать за эти годы. Про путешествие во времени. Пока что немцы считают «Колокол» оружием. Даже это уже является проблемой. Если они узнают настоящую ценность приблуды шизика, ситуация станет совсем поганой.

Не хочу стать тем человеком, по чьей вине Гитлер перенесется в 2025 год и вселится в тело какого-нибудь чинуши. Не дай бог.

А то, что Ратцель русский понимает, — вообще не сомневаюсь. Он прямо как жеребец прядет ушами, пытаясь уловить, о чем идет речь, стоит мне или Мишке сказать хоть слово. Так что мешок на башке — это слабая, но все же попытка сохранить настоящую суть «Колокола» в тайне. Потому что сейчас, когда начнется разговор между мной, Борисовым и Карасем, приблуда там будет фигурировать в первую очередь.

— Отойдем, — кивнул я Карасю в сторону от «эмки». — Шагов на пятнадцать. Так, чтобы машина оставалась в поле зрения. И фриц тоже.

Мишка снова не стал задавать вопросов. Сразу двинулся вперед. Отдалился ровно на озвученное количество шагов, остановился. Лицом повернулся к тачке, чтобы держать фрица под контролем. Выражение физиономии у капитана было максимально сосредоточенное. Он ждал, что я выполню свое обещание. Объясню, что вообще происходит. Поэтому с его стороны не последовало дурацких «а зачем?», «А почему?»

Я повторил Мишкин маневр, только в паре с Борисовым. Велел предателю подойти к капитану и встать рядом.

Девять месяцев ждал этого разговора. Девять месяцев кружился как уж на сковородке, уходя от неудобных вопросов Карасева. Всё. Хватит. Пора облегчить себе жизнь.

— Кто находился в теле Воронова в июне сорок третьего? — сходу спросил Борисова, как только тот остановился возле Карася.

Специально подобрал именно такую формулировку. Не «кто такой Воронов на самом деле», а конкретно по факту.

Мишка втянул воздух сквозь сцепленные зубы и посмотрел на меня как на идиота. По-моему, он решил, что старая контузия снова дала о себе знать. Иначе с чего бы мне нести такую чушь.

Борисов молчал. Секунду. Две.

Потом рассмеялся, гнида. Почти минуту стоял и ржал, наслаждаясь моментом.

— Волков, — произнёс он с ленцой, как только перестал гоготать. — Ну ты и артист. Ты серьезно?

Мишкин взгляд изменился. Сомнение, не сошел ли Соколов с ума, пропало, появилось напряжение.

Меня назвали чужой фамилией, но я не поправил предателя, не одернул его. Даже бровью не повёл. Могу представить, что творится в голове у Карася сейчас.

— Ты хреново услышал вопрос? — поинтересовался я у Борисова.

— А ты сам, что ли, не знаешь ответа? — усмехнулся гнида. — Ты у нас лучший специалист по данной теме. Чего у меня-то спрашивать?

Бывший подполковник выбрал хитрожопую тактику. Он понял, чего я от него добиваюсь, и теперь наперекор и назло не говорил о Крестовском. Обходил эту тему.

— Или ты, Волков, хочешь, чтоб я при товарище капитане рассказал то, чего сам девять месяцев рассказать боишься? — продолжил Борисов. — Так и скажи. Прямо. Я, знаешь, могу помочь тебе выговориться. Только если очень хорошо попросишь.

Мишка переступил с ноги на ногу и сдвинулся в сторону. Совсем чуть-чуть, самую малость. Чтобы мог видеть одновременно и Борисова, и меня. Чтобы при необходимости успел выстрелить в нас обоих.

Хреново. Карась пока молчит, но тот факт, что Борисов упорно называет меня чужой фамилией, а я принимаю это как данность, бывшего марвихера сильно напрягает. Думаю, он сейчас больше склоняется к той мысли, что мы с товарищем подполковником в одной лодке. Немецкие прихвостни, которые что-то не поделили между собой.

Учитывая, что у Карася уже были сомнения, не связан ли я с фрицами, не являюсь ли предателем сам, ситуация складывается поганая. Как бы мой друг, напарник и командир не решил сгоряча лупануть очередью по мне и Борисову разом. Чисто для профилактики.

— Зачем тебе в будущее? — я решил пойти с козырей. Мне надо, чтобы чертов товарищ подполковник заговорил о реальной сути всей этой истории. — Ты же хочешь воспользоваться «Колоколом» с личной выгодой. Планируешь попасть в 2025 год. Верно? А я — или якорь, или компас, хрен его знает. Никогда не был силен в квантовой физике.

— Старлей… — тихо позвал меня Мишка.

— Помолчи! — рявкнул я на капитана. — Ты хотел знать правду, вот и не выеживайся. И не перебивай. Я тебя от этой правды херову тучу времени оберегал. Потому что ты, Миша Артист, ростовский вор, не готов к этому. Нет, ни черта. Тебе прям до усрачки надо было знать, кто я, откуда, зачем тут нахожусь. Мало было всего, что пережили? Не мог верить просто на слово? Стой теперь и слушай.

Надо признать, Карась такого не ожидал. Он, наверное, хотел поинтересоваться, не нужно ли мне к доктору, а я буквально нагавкал на него.

— А ты? — я резко переключился обратно на Борисова. — Что тебе Крестовский про будущее рассказал? А? Про свободу? Про то, что больше нет однопартийной системы? Что там гласность и свобода слова? Что можно бизнес свой мутить, деньги зарабатывать, и никто тебя за это к стенке не поставит? На Колыму не отправит? Что капитализм процветает и магазины ломятся от жратвы? И ты возомнил себе, будто в 2025 настоящий рай? Да хрен там. Своего дерьма хватает. Государство больше ни за кого не отвечает, никому ничего не должно. Чтобы эти сраные бабки заработать, надо жопу порвать. А еще лучше идти по головам. Прикинь, там люди живут только ради выгоды. Ни флага, ни Родины у них нет.

Я замолчал. Нужно было перевести дух. А то меня чего-то бесить вся эта ситуация начала.

— Вот и хорошо, что нет ни флага, ни родины, — выдал вдруг Борисов. Честно говоря, не ожидал, что он сдастся так рано, думал, еще придется продавливать. — А здесь что? Счастливая жизнь? За этот флаг и за эту родину в любой момент пуля в затылок прилетит. Я, Волков, тридцать седьмой хорошо помню. Знаешь, что пришлось делать, чтобы самому под каток не попасть? Каждый второй оказался вдруг предателем. Представляешь? Много лет служили на благо флага и родины, а потом вдруг выяснилось, что все они гниды и твари продажные. Как так? Кого-то расстреляли. Кого-то в лагерях сгноили. Кого-то оболгали. Знаешь, что самое паршивое? Свои же оболгали. Да, я хочу туда, где всего этого нет. И когда Воронов мне рассказал, что он не Воронов вовсе, я понял: это шанс. Настоящий шанс. Представляешь, даже не усомнился ни на мгновение, что капитан говорит правду. Что он никакой, на хрен, вообще не капитан. Я Воронова хорошо знал. Сразу понял, он так себя вести не может. Фразы, слова, манера говорить…

— Молчать! — рявкнул вдруг Карась, обрывая признания Борисова.

Бывший подполковник заткнулся, мрачно посмотрел на Мишку.

— Вы что тут, совсем пизд… — капитан осекся, сцепил зубы, втянул воздух ноздрями. — Совсем с ума сошли? Оба? Какое, к чертовой матери, будущее? Какие, к чертовой матери… — Карась посмотрел на меня, — бабки? Причем тут вообще какие-то старухи?

Думаю, Мишка еще очень много сказал бы и мне, и Борисову. Лицо у него было настолько обалдевшее и одновременно злое, что сразу становилось понятно: бывшего марвихера буквально плющит и колбасит от всего происходящего.

Фишка в том, что Борисов заговорил именно так, как мне надо. И наша беседа уже не выглядела моим личным сумасшествием. Карась не дурак, он понимает: одновременно два человека коллективно звездануться не могут. Тем более настолько резко. Каким бы мудаком ни был Борисов, предавший своих, но Карась знает прекрасно — подполковник диагноза «шизофрения» не имеет. Да и за меня такого сказать нельзя. Значит, крыша у нас если и потекла, то прямо сейчас. Одновременно. Но при этом не бывает у двух психов одинаковых глюков или фантазий. А мы с Борисовым явно говорим о чем-то одном, о фантастическом будущем, которое у нас почему-то одинаковое.

К сожалению или к счастью, высказаться до конца Мишка не смог. Издалека послышался гул двигателя и он, этот гул, достаточно быстро приближался.

Мы все трое одновременно повернули головы в сторону, откуда доносился звук. Карась сразу вскинул ППШ. Я тоже подобрался. Хрен его знает, кто там несётся среди ночи по такой глухой дороге.

Через несколько секунд из-за поворота вынырнула «эмка». Она мчалась вперед на всех парах.

Причем не какая-нибудь, а та самая. Первая. На которой уехал ряженый Светлов.

Мы с Мишкой переглянулись. Молча. Все разговоры про Крестовского, «Колокол» и 2025 год моментально утратили актуальность. Ситуация категорически изменилась.

Первая «эмка» ни при каких раскладах не должна была тут оказаться. У неё чёткий маршрут.

Значит, что-то пошло не так.

— Твою мать… — процедил Карась. Я был с ним полностью согласен.

Автомобиль затормозил в двадцати шагах от нашей разбитой машины. Все четыре дверцы хлопнули почти одновременно. Из салона выскочили опера. Первый — сам Костенко, безошибочно узнаваемый по фигуре и по манере двигаться. За ним — трое парней из группы, принимавшей участие в операции.

Мишка, признав своих, опустил ствол.

Костенко шёл к нам быстрым шагом. Не бежал, но явно торопился. При этом на ходу оценивал ситуацию: нашу разбитую «эмку», Ратцеля с мешком на голове, сидящего сзади, Борисова со связанными руками.

— Ну слава богу… — старший опер остановился возле меня, с облегчением выдохнул — Думал, всё, не успеем. Живые, значит, черти?

— Живые, — коротко ответил я.

— Ну и слава богу, — повторил Костенко, — Слава богу.

Он подошёл еще ближе, оглядел Борисова с ног до головы. Присвистнул тихо, уважительно.

— Хозяина, значит, взяли. Красавцы. Орлы, как говорит товарищ майор.

Бывший подполковник капитана Костенко проигнорировал, даже не глянул на него. Пялился куда-то в темноту, будто ему искренне плевать на все происходящее.

На самом деле, наверное, только я понимал, что сейчас творится в башке у предателя. Когда коллективный эмоциональный всплеск пошел на спад из-за появления оперативников, Борисов успокоился, и теперь пытался просчитать, лоханулся он со своими откровениями или все-таки нет.

— Что случилось? Вы почему тут? — спросил Карасев.

— Если коротко, — поморщился Костенко, — засада на первой дороге была. Ровно там, где мы предполагали. Только… — старший опер запнулся. — Знаешь, что-то мне в этой засаде сразу не понравилось. Вот прям с первой минуты. Не так работали бандюки, как должны были

— В смысле — не так? — удивился капитан

— В смысле — вяло. Понимаешь? Их там было человек восемь-девять. Мы сволочей отработали быстро, минут за десять. При том, что они в удобных позициях сидели, могли и посерьезнее встречу организовать. А тут — как будто спешили. Огрызались, когда должны зубами вцепиться. Как будто задача у них была не Гостя отбить, а задержать наши две машины. Отвлечь. Понимаешь?

Карась молча кивнул. Он теперь как раз очень хорошо понимал, о чем говорит Костенко. Однако отвечать старшему оперу не стал. И это очень хороший знак. Значит, можно не ждать что Мишка начнет тыкать в меня пальцем и орать «возьмите психа он тут какую-то чушь про будущее несет.»

— А потом один из подстреленных заговорил, — продолжал Костенко — Ротмистр бывший, из сигуранцы. Решил, сволочь, поторговаться. Сказал, что вся эта пальба на первой дороге — обманка. Что настоящая засада в другом месте. Ну я одно к другому прикинули и сразу понял, Хозяин разыграл партию как и предполагал товарищ майор. Подумал, гнида, хорошенько, вспомнил прошлый опыт работы в контрразведке и просчитал наши ходы.

Костенко скривился.

— Пришлось принимать решение самостоятельно. Времени на связь с Назаровым не было. Оставил парней разбираться в недобитками, взял троих и погнал сюда. Боялся опоздаем. Но…Вы сами справились.

Старший оперуполномоченный оглянулся на Ратцеля, потом снова посмотрел на Борисова.

— Значит так, — деловито произнес он. — Предлагаю поступить следующим образом. Хозяина сажаем к нам в машину. А фрица везите вы. Один из моих ребят сядет с вами, на всякий случай. Так будет надежнее.

Он замолчал, ожидая нашей реакции.

Ход был логичный, тут даже придраться не к чему. Разделить арестантов по разным машинам — азы конвоирования. Хозяин и Гость общаться друг с другом по дороге не должны. Мало ли, что они там нашепчут.

Мы с Карасем переглянулись.

Возразить нечего. С точки зрения оперативки — всё правильно. С точки зрения того, что творилось у нас с Мишкой внутри, — паршиво. Потому что предстояло ехать к Управлению в компании чужого опера. Значит, поговорить нам с Карасем не удастся. А поговорить, чую, надо. И чем раньше, тем лучше.

Насчет того, что Борисов поедет в компании Костенко и его людей, если честно, не переживал. Был уверен, сволочь ничего лишнего не скажет. По крайней мере пока. Да, хреново, что наш разговор так быстро прервали. Прямо очень хреново. Расчет был что у нас в запасе хотя бы полчаса имеется. Но не могу же я теперь отбивать бывшего подполковника у своих же.

И официально Борисова никак у Костенко не заберешь. Капитан — старший оперуполномоченный, ровно такой же, как Мишка. По званию и статусу — на одной ступени. Приказывать Карасю он не может, но и Карась ему приказывать не имеет права тоже. Раз предложение Костенко выглядит правильным, отказаться под каким-нибудь надуманным предлогом — значит сразу вызвать вопросы у товарищей.

— Согласен, — Мишка ответил так, как и должен ответить.

Голос у него был ровный. Ни единой лишней ноты.

— Согласен, — подтвердил я.

Костенко удовлетворенно кивнул, оглянулся на своих. Ткнул пальцем в самого младшего:

— Кузнецов, дуй в машину к товарищу капитану и старлею. Поедешь с ними, и давай там не подведи.

Опер без лишних вопросов двинулся к нашей «эмке».

Двое других парней подхватили Борисова под локти, повели к своему автомобилю. Предатель шел спокойно, не сопротивлялся. Только, прежде чем сесть на заднее сиденье, оглянулся через плечо. Пару секунд стоял и пялился исключительно на меня. Пока один из оперов не запихнул его в «эмку».

— Едем колонной, — предложил Костенко, — Я первым. Вы за мной. Держимся плотно, не отрываемся друг от друга. Мало ли что.

— Договорились, — ответил Мишка. Затем глянул на меня и коротко бросил, — Поехали, старлей. Чай не на прогулке.

Затем, не дожидаясь моего, ответа пошел к машине. Я двинулся следом.

Наш автомобиль на приличной скорости катил в сторону Одессы. Впереди маячил силуэт первой «эмки». Расстояние между машинами было не больше двадцати метров. Костенко держал дистанцию по-школьному ровно.

Кузнецов кашлянул на заднем сиденье.

— Товарищ капитан… разрешите закурить?

— Кури, — не оборачиваясь бросил Мишка.

Опер завозился, зашуршал бумагой, чиркнул спичкой. По салону поплыл папиросный дым. Ратцель несколько раз дернулся под холстиной, потом вообще отвернулся. Не понравился сволочи запах советского табачка.

При этом немец сидел ровно, с прямой спиной. Будто кол проглотил. И молчал.

Такое поведение, пожалуй, выглядело немного странным. С момента, как мы скрутили его в бухте, фриц не сказал ни слова. Не пытался возмущаться, мол он ни при делах и вообще не понимает, что происходит. Не кричал, что является военнопленным, а значит с ним нужно обращаться соответствующим образом.

Либо Гость достаточно умен, чтобы понимать — это все бесполезно. Либо задумал какую-то погань. Думаю, и то, и другое.

Дорога петляла между холмов. Слева темнела балка, справа — сгорбленные силуэты акаций.

Я сидел рядом с Мишкой, на переднем пассажирском сиденье, и думал. Очень активно думал.

Разговор с Борисовым с одной стороны не дал особо продуктивного результата, с другой — изменил практически все. Карась теперь знает правду. Не подробно, не с деталями, но главную суть — да. Что Соколов вовсе не Соколов. Что есть какой-то две тысячи двадцать пятый год, откуда родом и я, и Воронов, который тоже вроде как не Воронов. Что Борисов — сволочь, но сволочь особого сорта.

Честно говоря я даже испытал какое-то облегчение. Врать напарнику в лицо девять месяцев подряд, ссылаясь на журналы, любовь к наукам и мифическую службу в четвертом отделе — охренеть как тяжело. Не физически, а морально. Каждый раз, когда Карась смотрел на меня с прищуром и хмыкал, я ждал вопроса, на который мне нечего будет ответить. Теперь этого страха больше не будет. Теперь можно говорить в открытую. По крайней мере, с ним.

Но при этом имелся один немаловажный нюанс. Я так-то привел Карася в засаду, рисковал его жизнью. Подставил напарника, ничего не объяснив заранее. Мишка не юная гимназистка. Он не станет ронять слёзы и заламывать руки «какой Соколов подлец».

Он сейчас молча крутит руль и раскладывает по полочкам всё, что успел услышать. Пытается собрать полную картину, которая у него, ясен хрен, вообще не собирается из-за того, что в этой истории фигурирует будущее и перемещение во времени.

В то же время, даже не до конца осознавая услышанное, Карасев один черт анализирует все, что произошло за это время, через призму новых знаний. Сверяет свои наблюдения с каждым моим проколом, с каждой обмолвкой, с каждой странностью. И пока что эти сравнения не в мою пользу.

Единственный плюс — капитан теперь уже вряд ли запишет меня в немецкие агенты. Скорее в сумасшедшие. Да и то сомнительно.

В общем, нам по-любому надо продолжить разговор, но уже наедине. Значит, план на ближайшие два часа простой.

Первое. Как только окажемся в Управлении — сдать Ратцеля с рук на руки Назарову, но при этом добиться, чтобы допрашивал его я.

Второе. Поговорить с Мишкой. Ответить на вопросы, которые у него теперь преумножились раз в сто.

Третье. Разобраться с Борисовым.

Из трех пунктов второй — самый простой на самом деле. С Карасевым уж как-нибудь разберусь.

А вот Гостя и Хозяина никто мне не даст допрашивать в одно лицо. И тут кроется самая главная проблема. Я должен выяснить у немца, где сейчас находятся чертежи и придумать, как уничтожить их. А Борисов…

В принципе, если Ратцель расскажет все, что знает, Борисов становится лишней деталью в этой схеме. Даже не так. Он становится опасной деталью. Гнида может навредить мне, если очень сильно этого захочет.

Минут через пять мы въехали в город. Еще через десять оказались во дворе Управления. Судя по той суете, которая здесь царила, и по «полуторке» Сидорчука, весь состав группы, участвующей в операции, уже вернулся на базу. В том числе, Назаров.

Когда Костенко сорвался с первой дороги в сторону второй, его парни связались с полевым пунктом и коротко доложили обстановку. Ротмистр раскололся, есть вторая засада, капитан ушёл на выручку. Назаров тут же свернул полевой пункт, велел всем срочно возвращаться в Управление и по прибытии готовить резерв на выезд. Расчёт был простой — грузить машины, поднимать людей, идти следом за Костенко.

Мы въехали во двор вовремя. Помощь ещё не отправилась.

Первая «эмка» притормозила возле крыльца. Наша остановилась рядом.

Я сразу увидел Сергея Ильича. Он стоял возле «полуторки», нервно курил. Заметив два знакомых автомобиля, майор моментально сорвался с места и двинулся к машинам.

Костенко выбрался наружу, отдал приказ своим операм. Те вытащили Борисова.

Бывший подполковник выпрямился, брезгливо повел плечами.

— Отпустите. Я в состоянии идти сам.

Костенко вопросительно посмотрел на Сергея Ильича. Тот в ответ кивнул — мол, отпустите, гнида уже никуда не денется.

Борисов вздернул подбородок, обвел двор хозяйским, оценивающим взглядом. Будто он не арестованный предатель, а начальник, который вернулся из долгой командировки. Остановился на майоре.

— Здравствуй, Сергей Ильич, — голос Борисова прозвучал абсолютно спокойно. Ни тени страха. Пожалуй, даже некоторое высокомерие.

Назаров замер в двух шагах от бывшего руководителя. Просто стоял и сверлил его взглядом. Секунда, две, три. Правая рука майора сжалась в кулак. Думаю, окажись он сейчас с Борисовом наедине, точно не удержался бы и дал в морду гниде.

— В подвал, — процедил Сергей Ильич сквозь зубы, игнорируя приветствие Борисова, — Охрану удвоить. Второй где?

Мы с Мишкой вытащили Ратцеля. Немец попытался дернуться, прокаркал что-то возмущенное сквозь холстину мешка. Карась коротко, без замаха, ткнул его кулаком под ребра. Штурмбаннфюрер подавился воздухом и снова заткнулся.

— Этого тоже в камеру, — распорядился майор.

Затем посмотрел на Карасева.

— Капитан, как оформите арестованных, у вас десять минут перекура и жду в оперативной. Я пока доложу товарищу генерал-майору.

Наша процессия двинулась в здание Управления. Сразу в подвал, во внутреннюю тюрьму. Птицы такого полета как Ратцель и бывший замначальника контрразведки Центрального фронта идут по особой процедуре, их сопровождают лично опера.

Зарешеченная дверь дежурки оказалась распахнута, за столом вместо невозмутимого Рябинина обнаружился незнакомый мне парень.

— Капитан Тараканов, — сухо представился дежурный, скользнув колючим взглядом по нашей пестрой компании. — Статус доставленных?

— Особо важные, — ответил Костенко. — Оформляй в одиночки.

Тараканов молча придвинул толстый прошнурованный журнал, обмакнул перо в чернильницу.

Началась процессуальная рутина. Ремни, шнурки, срезание пуговиц. На помощь подтянулись конвойные. Ратцеля они проверили максимально дотошно. Немец только сопел, раздувая ноздри, но сопротивления не оказывал.

А вот Борисов проходил процедуру досмотра с удивительным хладнокровием. Бывший заместитель начальника контрразведки сам выложил на сукно скудный скарб из карманов. Позволил ефрейтору тщательно ощупать швы пиджака.

В момент, когда боец потянулся к воротнику, предатель повернул голову, посмотрел конкретно на меня. Злобы или паники в его взгляде не наблюдалось. Наоборот. Он без единого слова транслировал предельную ясную мысль: «Твоя тайна мне известна. Будешь себя плохо вести, Волков, — утащу за собой».

Карасев уловил наш визуальный контакт моментально. Тихо хмыкнул себе под нос, покачал головой.

— Капитан, — Борисов повернулся к Костенко. — Требую доложить генерал-майору Ивашутину, что разговаривать я намерен исключительно с ним.

— Топай в камеру! — старший оперуполномоченный с силой толкнул предателя в спину. — Требует он…Ты свое право требовать променял на немецкий шнапс, гнида.

Бывший чекист усмехнулся и в сопровождении конвоиров двинулся к камере. Ратцеля отвели в другой конец тюрьмы.

Мы, наконец, могли выйти на улицу. Назаров пообещал десять минут перекура. Мне их вполне хватит, чтобы поговорить с Мишкой.

Суета во дворе пошла на убыль, народу стало значительно меньше. Карась прошёл к железному ящику с песком, оперся плечом о стену. Достал папиросу, прикурил. Швырнул спичку под ноги.

— Рассказывай, Соколов. Очень внимательно тебя слушаю. И давай по порядку, ничего не упускай.

— По порядку, так по порядку, — пожал я плечами.

А потом вывалил на Карасева все. Вот прямо вообще все. Только в укороченной версии. Не было возможности тратить время на детали.

Про то, как в ноябре двадцать пятого штурмовал завод «Красный Луч», как Крестовский запустил приблуду, как я очнулся в теле настоящего Соколова под Курском. Про то, кем работал до этого. Про Крестовского. Про свою задачу — не позволить гниде повлиять на ход Великой Отечественной. Про Судоплатова, которого выдумал в сарае, а теперь выяснилось, что эта придуманная история стала реальностью. Выпалил всё за пять минут. В общих чертах, четко, чисто факты.

Мишка слушал молча. Курил. На меня не смотрел — пялился куда-то в стену.

Я замолчал. Карасев затянулся, стряхнул пепел.

— Значит, ты, это… — начал он.

Осекся. Пыхнул папиросой.

— Из этих, значит… — Ещё пауза. — Из будущего.

— Да.

— Соколов, ты меня уж прости, но это… — Карась усмехнулся, покачал головой. — Полный абзац.

Он отшвырнул окурок, тут же достал вторую папиросу. Прикурил.

— Значит, ты из две тысячи двадцать пятого, — повторил Мишка, — Восемьдесят лет вперёд.

— Восемьдесят один.

— Да похер.

Капитан прошёлся вдоль стены до угла, вернулся. Встал напротив меня. Потом присел на корточки. Снова встал. Его буквально разрывало на части от тех вопросов, которые роились в голове, но при этом Карасев не мог произнести их вслух, потому что тогда получается — он поверил. Поверил и признал все рассказанное правдой.

— Соколов, — снова заговорил Карась, — Одно скажу. Я в такое верить не готов. Вот не готов и все. Хотя понимаю, что не могли вы с Борисовым вместе звездануться. Так не бывает. Мне сейчас очень хочется тебе в морду дать, если честно. Просто чтобы легче стало. Но не буду. Давай так… Я должен все это переварить. Не уверен, что получится, но попробую.

— Кому-нибудь расскажешь?

— О чем⁈ — Мишка посмотрел на меня как на идиота, — Про то, как к нам майор милиции из будущего пожаловал? Я по-твоему что, совсем на голову пристукнутый? Кто в такое поверит?

— Полиции, — на автомате поправил я.

— Чего?

— Майор полиции, Миша. Там милиции больше нет.

— Тьфу ты! — Карась в сердцах сплюнул на землю. — А чего жандармерию сразу не вернули? Ты знаешь, что тебя сейчас спасает, Соколов? Те месяцы, когда мы бок о бок врага били. Понимаешь? Что ты меня прикрывал не раз. Что так же как и я по говну лазил, под пули подставлялся, лишь бы еще один шажок к Победе сделать.

Капитан резко замолчал, посмотрел на меня пристально, потом подался вперед и тихо спросил:

— Она же будет? Победа?

— Будет Мишка. Год еще подождать придется.

— Ну слава богу, успокоил, — нервно хохотнул Карась — В общем… Давай-ка мы сейчас для начала с этим «Колоколом» разберемся. Если ты не сочиняешь и с башкой у тебя все в порядке, значит штуковина эта и правда опасная. Борисов же еще… — напарник поморщился, цыкнул сквозь зубы, — Слушай, так если он все знает, если ему твой Крестовский рассказал правду, эта гнида может здорово тебе подсуропить…

— О чем и речь, — усмехнулся я, — Но есть один нюанс. Думаю, Борисову невыгодна моя смерть или даже арест. Приблуда шизика как-то завязана на мне. По крайней мере, перемещение в 2025 год. Я нужен подполковнику. А пока нужен, он очень постарается меня сберечь. Наша задача предельно четкая. Уничтожить все, что немцы подготовили для сборки «Колокола», выяснить, где находятся чертежи, найти их.

— И ликвидировать Борисова, — закончил Мишка мою мысль.

— Ну вот видишь, — я пожал плечами, ты сам все понимаешь.

Карась посмотрел на меня, смачно матернулся и пошел ко входу в Управление. Видимо, это означало, что разговор окончен. Пока окончен.

Я двинулся вслед за капитаном. Пора было появиться на глаза начальству.

Дверь в оперативную комнату была приоткрыта. Изнутри доносился громкий голос Назарова — товарищ майор кого-то от души распекал.

Мы с Мишкой переглянулись, попросили разрешения войти и просочились внутрь.

Сергей Ильич сидел за столом, напротив него замер Костенко. У окна, в уголочке скромненько переминался с ноги на ногу Светлов. Комсомолец сменил гражданский прикид на свою обычную форму и выглядел как раздутая рыба фугу. У него даже щеки стали более круглыми. Так понимаю, лейтенанта растаращивало от собственной значимости. Ничего б себе! Он принял участие в первой настоящей операции контрразведки. Да не как-нибудь, а в роли подсадной утки.

Назаров глянул на нас, кивнул на стулья у стены.

— Присаживайтесь, ждите. С капитаном не закончил.

Затем снова переключился на Костенко:

— Кто дал тебе команду срываться с первой дороги и мчаться на вторую? Кто?

— Никто, товарищ майор.

— Никто. Правильно. По плану что должны были сделать?

— Довести обманку до контрольной точки.

— А что сделали?

— Взяли троих и рванули на вторую дорогу.

— На каком основании?

Костенко смотрел исключительно в одну точку, в переносицу майора, отвечал односложно, четко, без рассуждений. Он, как человек с опытом, знает, когда начальство орет и отчитывает, главное — переждать бурю. Все пояснения потом. Если начнешь спорить сейчас, точно по шее огребешь.

— Ты у нас, вишь, какой самостоятельный, — процедил майор. — Сам решения принимаешь. Я тебя за самовольство должен под трибунал отправить.

Старший опер продолжал тупо пялиться вперед.

— Но! — Назаров поднял указательный палец. — Но… С точки зрения оперативной работы ты, капитан, поступил верно.

Костенко чуть заметно расслабил плечи.

— Служу Советскому Союзу, — коротко сказал он.

— Служу-служу… — Назаров махнул рукой, откинулся на спинку. — Что там с людьми? Кто ранен?

— Двое лёгких. Один в плечо, второй в бедро. Оба на ногах. Отправил их к фельдшеру.

— Убитых нет?

— Нет.

— Уже хорошо. Значит, слушай… Накормить всех, сорок минут на еду. Потом — сон. Через два часа поднимаешь и снова в строй. У нас так-то еще четвертый причал остался. Да и без него есть, чем заняться. Свободен.

— Есть.

Костенко козырнул, развернулся. Промаршировал к выходу. Дверь за ним закрылась.

Назаров переждал секунду, потом посмотрел на Светлова.

— Лейтенант.

Митя подскочил на месте, как ужаленный.

— Есть!

Назаров поморщился, а потом хмуро поинтересовался:

— Чего есть-то? Скачешь, как козел, хоть бы командира сначала дослушал.

Комсомолец густо покраснел и вытянулся в струнку, всем своим видом демонстрируя готовность внимать каждому слову.

— Светлов, — продолжил майор, — ты сегодня отработал сносно. Хвалю. Капитан Костенко сказал, вел себя достойно, двоих врагов положил.

— Служу Советскому Союзу! — рявкнул комсомолец с таким энтузиазмом, что Сергей Ильич не удержался и снова поморщился.

— Замечательно, — развел руками майор. — Советский Союз и не знает, как ему повезло. Сам лейтенант Светлов на его благо служит. Иди с капитаном Костенко, поешь и спать. Ясно?

— Товарищ майор, разрешите… — тут же забубнил Светлов.

— Лейтенант! — рявкнул Сергей Ильич.

— Есть спать!

Комсомолец метнулся к двери, у порога всё-таки не удержался, оглянулся на нас с Мишкой. В его взгляде отчетливо читалась зависть. Нас-то никто спать не отправляет, значит, мы особо важные товарищи.

Назаров подождал, пока Светлов закроет дверь и звук его шагов начнет удаляться. Потом медленно перевёл взгляд на меня и Карася. Лицо у майора было теперь совсем другое — серое, тяжёлое.

— Ну… вернемся к делу… — заговорил он. — Значит так, орлы. Отчитался я товарищу генерал-майору. Пётр Иванович доволен. Особо доволен по Борисову — не рассчитывал, что возьмём живьём. Расклад по допросам следующий. Первое. Ратцеля берёт наша группа. Веди ты, Соколов, у тебя с немцами особо хорошо получается. Присутствуем мы с Карасевым и стенографист. Приступим через двадцать минут.

— Есть, — коротко ответил я.

— Второе. Борисов. Тут расклад другой.

Назаров помолчал немного, затем продолжил:

— Пётр Иванович будет допрашивать предателя лично. Начнёт около трёх ночи. К этому времени поднимет его дело из архива, освежит в памяти. Ему надо подготовиться…

Майор продолжал говорить. Я слушал его с умным видом, стараясь не показывать истинных эмоций. А эмоции эти были хреновые. Потому что расклад хреновый. Борисов не просто так хотел встретиться с Ивашутиным лично, бывший подполковник точно что-то задумал. И теперь его желание исполнилось. Осталось понять, чем это чревато для меня.

Назаров сунул мне в руки тонкую картонную папку, которую я уже видел во время подготовки к операции.

— На, Соколов. Вся информация по Ратцелю. Та самая, что наши раздобыли. Изучи внимательно. Мне надо отойти минут на двадцать. К товарищу генерал-майору забежать, доложить окончательный порядок допроса. Потом приду за вами.

Майор развернулся и вышел. Дверь за ним прикрылась с тихим щелчком.

Мы с Мишкой остались одни.

Карась молча плюхнулся на стул возле окна, вытянул ноги. В его пальцах моментально забегала монета. Капитан, как и говорил, занялся глубинным осмыслением полученной информации. Не знаю, насколько его хватит, но думаю, очень скоро Мишка все-таки задаст кучу вопросов. Я бы задал.

Узнать в 1944 году, что твой напарник явился из будущего и захватил чье-то тело — это реально полный трындец для человека, который родился сразу после революции, видел гражданскую и весь тот бедлам, который чуть не разорвал страну на куски. А если учесть биографию Карася, то трындец дважды.

Но тут кроется одна очень важная деталь. Мишка — бывший вор, звезда криминального мира, а эти товарищи идейностью партии не прониклись. Они верят и в бога, и в черта, если это по понятиям. Будь на месте Карасева тот же Котов, очень сомневаюсь, что после моих признаний мы бы вот так запросто сидели в оперативной комнате и готовились к допросу предателя.

Я сел за стол, положил перед собой папку, но открывать не спешил. У нас ровно двадцать минут. Максимум двадцать пять. Мне этого времени должно хватить. Потому что сейчас, вместо того, чтобы изучать Ратцеля, я собираюсь подбить Карася на кое-что очень опасное и противоречащее его видению мира.

— Миша.

— Что?

— Разговор есть.

Он оторвался от монеты, посмотрел на меня. Взгляд у капитана был усталый, но острый.

— Только по-быстрому, старлей. Я по горло сыт откровениями, которых для одной ночи оказалось многовато. Еще с ними не разобрался. Башка пухнет.

— По-быстрому не выйдет, — усмехнулся я, — Но постараюсь коротко.

Помолчал немного, собираясь с мыслями.

— Миша, слушай. Мы сейчас пойдем допрашивать Ратцеля. Я его расколю, это однозначно. За час, максимум полтора. Соответственно, вся информация у нас будет. Где чертежи, кто еще на нашей территории вовлечен в создание приблуды, а главное — понимают ли немцы, что за штуковину они готовятся собрать и запустить. Думаю, насчет перемещения в пространстве и времени они не в курсе. Борисов никогда не дал бы им в руки такой козырь.

— Начет того, что расколешь, я не сомневаюсь, — хмыкнул Карась. — Дальше что?

— Дальше Ратцель должен умереть.

Мишка замер. Взгляд у него моментально стал напряженным. Похоже, такой откровенности он точно не ожидал. Ну, как говорится, хотели — получите. Теперь только правда и ничего кроме правды.

— Повтори, — тихо произнес Карасев.

— Ратцель должен сдохнуть, Миша. Сегодня ночью. На допросе. Только ты давай, не ори пока. Выслушай мои доводы. Буду говорить коротко, того и гляди вернется Назаров.

Карась поерзал на стуле, вытащил пачку папирос. Посмотрел на них, будто видит впервые, вытащил одну и закурил.

— Слушай, Соколов, или как там тебя…— Капитан глубоко затянулся, выпустил дым в потолок, — Я уже начинаю тосковать по тем временам, когда ты врал и выкручивался. Ладно, говори. Послушаю.

— Излагаю, — кивнул я, — «Колокол» это ведь не оружие на самом деле. Не пушка, не бомба, ни хрена. Это гораздо хуже и опаснее. Приблуда шизика пробивает время. Она отправила меня в прошлое, как и Крестовского. Но…конкретно сейчас, здесь, в 1944 году, никто не знает о возможностях механизма. И собрать его никто не может. Кроме Ратцеля. Даже если чертежи в Германии, у Каммлера, очень сомневаюсь, что они быстро заменят нашего Гостя. Найти нового ученого, дать ему возможность вникнуть в проект — это время. А время дает нам возможность добраться до Берлина и увести схемы у фрицев.

— Эвона как ты размахнулся…— Хмыкнул Карась. — Почему уверен, что Ратцель единственный, кто разбирается в «Колоколе»?

— Были бы другие, сюда приехали бы они. Немцы не стали бы рисковать жизнью создателя проекта.

— Черт… — Мишка пожевал губами, снова затянулся, — Согласен. Продолжай.

— Если Ратцель умрет, проект встанет надолго.

— Вот и хорошо, — Карась подскочил на месте, подался вперед. Взгляд его загорелся азартом, — Я тут знаешь, что подумал, старлей. Ратцель, он же ученый в первую очередь. А эти умники всегда с башкой не дружат. Для них главное — наука. Третий Рейх или Советский Союз — им без разницы. Так может договориться с Ратцелем? А? Пусть он «Колокол» для нас соберет.

Вот оно. Я ждал, что Карасев непременно до такого варианта додумается. Вполне предсказуемо.

— Хреновая идея, Миша.

— Обоснуй.

Я снова замолчал не пару секунд. Пытался сообразить, как лучше донести товарищу правду, но так, чтобы он не удумал из лучших побуждений менять историю. Например, спасти Сталина или заменить его на посту генерального. Смотря что Карась сочтет благом.

— Хорошо. Обосную, — начал издалека. Сам мысленно молился, лишь бы Назаров не явился раньше времени. — Что такое «Колокол», еще раз. Машина, которая перебрасывает человека в чужое время. Скажем, Крестовский из моего две тысячи двадцать пятого прыгнул в сорок третий. В тело Воронова, потому что Воронов подходил по параметрам. Понимаешь, о чем я? Он выбрал живое тело здесь и вселился в него. Из будущего пришел в прошлое и хотел переписать историю. Как ты пишешь черновик и переписываешь заново, если что-то не понравилось.

— Понимаю. Не дурак, — кивнул капитан.

— А теперь представь: наши получили «Колокол». Только это будем не мы с тобой, а те, кто наверху. Абакумов, Берия, сам Иосиф Виссарионович, кто угодно. Они сначала не поймут, что это. Разберутся за год-два. Потом решат: а давайте отправим кого-то в тысяча девятьсот семнадцатый. В момент, когда Ленин прячется на Финском заливе. Чтобы «предупредить» его о чем-нибудь. О троцкистах, о заговорах, о том, кому доверять, а кому нет. Или в тысяча девятьсот тридцать четвертый. Спасти Кирова. Или в двадцать девятый. Отменить коллективизацию, потому что «слишком жестко». Или, наоборот, «дожать пожестче».

Мишка молчал. Смотрел мне в глаза.

— Понимаешь, Миша? Кто-то из будущего с полной картой того, что было, начинает переписывать прошлое. Каждый раз меняется чуть-чуть. Что-то другое случается вместо того, что было. Через пять переделок наша с тобой страна перестает быть страной, которую мы знаем. Ни девятого мая не будет, ни Победы, ни знамени над Рейхстагом. А война, Миша, будет. Вот этого точно не изменить. Потому что она не в один день началась и не с одного человека. И вот представь, война грянет, а наша страна совсем не такая. Возьми тридцать седьмой. Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк. Маршал Советского Союза, замнаркома обороны, половина командования Красной армии. Военно-фашистский заговор. От ареста до расстрела — недели. Любой, кто дорвётся до «Колокола», туда полезет первым делом. Спасти командный состав перед войной — святое же дело, чего проще. А дальше? В сорок первом армией командуют другие люди. Другие приказы, другие отходы, другие котлы. Может, лучше выйдет. А может, немцы в октябре войдут в Москву, и мы с тобой в этой комнате хрен окажемся.

Карась моргнул несколько раз, почесал указательным пальцем правую бровь. Но пока молчал.

— Ежова помнишь? — спросил я.

— Ну.

— Куда он делся?

Мишка покосился на дверь, помолчал. Потом осторожно ответил:

— Сняли. Портреты убрали, имя его отовсюду вычеркнули.

— Ага. А знаешь, что с ним было на самом деле? Четвёртое февраля сорокового. Сухановская тюрьма. Приговор накануне, расстрел утром.

Капитан тихонько крякнул, его явно впечатлила моя осведомленность.

— Или сорок первый, — продолжил я. — Павлов, командующий Западным фронтом. Расстрелян в июле, вместе с начальником штаба и начальником связи. За катастрофу первых недель. И до сих пор никто толком не разберёт, где там его вина, а где мужика просто сделали крайним. Вот ещё одна дверь, куда обязательно полезут поправлять.

— Ты потише, старлей, — перебил Карась, оглянувшись на дверь. — Мы с тобой так-то не в ресторане за рюмкой водки сидим. В Управлении контрразведки. Кто услышит такие разговоры, проблем потом не оберешься.

— Знаю.

— Ни хрена ты не знаешь. — Он поднялся, дошёл до двери, приоткрыл, выглянул в коридор. Затем тихонько закрыл, вернулся и сел обратно. — Говори. Только орать не надо на всю ивановскую.

— Я не про то, что было правильно, а что нет. Мы не судьи, Миша. Я про другое. Каждая такая точка — дверь. И в неё обязательно захотят войти. Спасти Кирова. Спасти маршала. Но после каждого такого «входа» дальше пойдёт не так, как должно быть. А ты сейчас сидишь тут, с монетой своей, и ты есть только потому, что всё случилось ровно так, как случилось. Поправят, к примеру, семнадцатый — и все, не будет никакого Мишки Карасева. Ни Ростова, ни малин, ни СМЕРШа. Родится кто-то другой. Или никто.

Я пристально посмотрел капитану в глаза. Он, надо сказать, слушал очень внимательно. Не просто открыв рот, как сказочника, а вникая в суть моих слов. И пожалуй, именно сейчас он реально начал верить. Потому что я говорил не про фантастические прыжки из будущего в прошлое, а факты. Те факты, которые любой Мишкин современник знать никак не может.

— Так вот, капитан, в чем суть. К примеру, победить Гитлера мог только Сталин…черт…может только Сталин. По привычке говорю в прошедшем времени. Это я, пожалуй, знаю точно. То есть любое вмешательство может сильно все поменять не в лучшую сторону. Хотя действовать наши руководители будут из самых чистых побуждений. Ну…наверное из чистых, а там — черт его знает. И представь, нынешнего Союза нет. А есть что-то другое. Более правильное, более доброе и хорошее. Гитлер нападет, а мы — миль пардон, давайте мириться. Или вообще Союза не будет. Ничего не будет — ты и я никогда не родимся. И миллиарды других тоже. Понимаешь, о чем я? Сумбурно говорю.

— Так это если по-серьезному, — тихо сказал Карась. — А если разок, совсем чуть-чуть подправить?

— Не бывает разок, Миша. Люди на такое подсаживаются как на опиум. Один раз попробовали — потом не остановишь. И самое главное — как использовать «Колокол» будут решать не простые работяги, не мы с тобой, а партийные шишки. Люди, которые уже сейчас грызут друг другу глотки в кабинетах. Я тебе на досуге расскажу, что в реальности происходит и будет происходит, ты просто охренеешь. Но вмешиваться в это, Миша, нельзя.

Карась стряхнул пепел, отвернулся к окну. Посмотрел в темноту двора. Молчал секунд десять.

— Значит, Ратцель… — произнес он наконец задумчиво

— Ратцель.

— А потом, так понимаю, Борисов.

— И он тоже, — согласился я. — Но с ним сложнее, разберусь по ходу. Сейчас — фриц в приоритете.

— Хорошо. Пускай так. Но… на допросе. Почему? — Мишка снова повернулся ко мне. — Ты же…ну… говоришь там, в будущем убийц ловил…У которых с башкой беда. Хороший легавый не только умеет преступление раскрыть, он знает, как его совершить. Дождись, пока в камеру уведут, тихонько посреди ночи заглянешь. Можно как самоубийство оформить.

— Нельзя, — качнул я отрицательно головой, — Спросят, кто заходил в камеру после допроса. Дежурный скажет: Соколов заходил. Три минуты был. Всё, я подозреваемый, а потом сразу виноватый. Сам знаешь, как быстро такие дела решаются. Умирать мне не страшно, Миша. Уже умирал. Не хотелось бы, конечно, прикипел я к этому времени, но страха все равно нет. А вот чертежи так и останутся у немцев. Если сдохну, кто их оттуда достанет?

— Ладно, согласен… — Карась нервно дернул щекой, — А на допросе как? Там же трое свидетелей. Я, майор Назаров и стенографист.

— Вот именно. Трое свидетелей и Ратцель сдохнет на глазах у всех.

Мишка снова затянулся, помолчал. Потом задал самый важный вопрос

— Соколов, ты ведь конкретно от меня чего-то хочешь. Так?

— Хочу. Ампулу. Ту, которую ты в бухте у Ратцеля вытащил из подкладки.

Карась вытаращился на меня так будто впервые видит. И он реально вытаращился. У капитана от моей наглости аж дар речи пропал.

— Ты чего, старлей, совсем звезданулся?

— Звезданулся? — я пожал плечами, — Может и так. Поверь, ты бы на моем месте тоже не сильно адекватным был. Тут ведь что важно, Миша… Цель важна. Моя — сохранить все как есть. Готов заплатить за это любую цену.

Карась поднялся. Дошёл до окна, обратно. Встал напротив, опёрся кулаками о стол.

— Ты меня послушай сначала. Час назад выяснилось, что рядом со мной девять месяцев ходил не Лёшка Соколов. Кто ходил — до сих пор в голове не укладывается. А теперь этот кто-то просит у меня яд. Чтобы убить единственного человека, который знает, где лежат бумаги. И знаешь, что мне мешает пойти сейчас к Назарову? Ничего, старлей. Ни хрена мне не мешает.

Возразить было нечем, и спорить я не стал.

— Проверить меня ты не можешь, Миша. Только решить.

— Утешил. — Он снова отошёл к окну. — Ладно. Допустим, я дурак и отдал. Ты его на допросе убьешь. При майоре Назарове, при стенографисте. Первый вопрос, который зададут: откуда яд?

— Второй, — поправил я Карасева, — Первым спросят, от чего умер.

— Не умничай.

— А это важно. Смерть в камере — загадка. Копать начнут и будут копать, пока не докопаются. А смерть при допросе, на глазах у начальника отдела, под протокол… — я пожал плечами. — Агент раскусил ампулу. Дежурная строчка в рапорте, такое было и будет. Чем больше народу это увидит, тем меньше останется вопросов. Свидетели тут работают на нас.

Мишка молчал. Потом кивнул. Довод он оценил, это читалось по лицу.

— А стекло? — спросил вдруг.

— Что стекло?

— Ампула. Раскусил — значит, во рту осколки, губы порезаны, кровь. Фельдшер полезет смотреть и не найдёт ни черта. Дальше что?

Я завис на мгновение. Карась нащупал то место, где вся конструкция трещала.

— Не знаю, — сказал честно.

— Не знаешь⁈

— Нет. Решать буду по обстановке. Может, успею раздавить пустую ампулу и подложить осколки. Может, не успею.

Карасев выругался. Длинно, с чувством, с оборотами, которых я от него ещё не слышал. А слышал я от Карасева многое.

— Твою же мать, Соколов. Ты меня подписываешь на дело, в котором дыра на дыре.

Мишка молча смотрел мне в глаза и думал. Напряженно думал. Я буквально видел, как крутятся шестеренки в его голове. Он прикидывал одно к другому и для себя пытался сообразить, какой путь выбрать. Мне оставалось только надеяться, что он реально понял все, о чем говорил ему последние десять минут.

— Ну… — протянул он наконец, — То, что я эту ампулу вытащил, кто-то из оперов может видел, а кто-то нет. Да и потом, она, конечно, могла выпасть во время стычки с Борисовым, когда нам засаду устроили…

— Ты можешь сказать, что отдал ее мне. Там, в Бухте. А потерял ее уже я.

— Ты понимаешь, что за это тоже по головке не погладят? — хмуро поинтересовался Карасев. — Если причину смерти определят, как проглоченный яд, будут вопросы. А они определят, ты сам это понимаешь.

— Понимаю. Но тут есть хоть какая-то возможность маневров. Первую ампулу потерял, вторую недоглядели. Осталась спрятанная у Ратцеля, например. А приберег он ее, потому что рассчитывал договориться. Просто допрос пошел не в ту сторону, на какую фриц надеялся. Потому раскусил ее в самом конце.

— Версия слабенькая, — хмыкнул Карась.

— Слабенькая, но на правду похожая.

— Ага. Только нас один черт обоих тряхнут. Даже если опера не видели как я ампулу достал. Выходит, плохо обыскали.

— Да. Но Ратцеля не только мы обыскивали, Миша. Перед тем, как отвести его в камеру, конвойные тоже проверяли, дежурный опись делал.

— Сука…

Карась снова замолчал. Несколько секунд думал, потом заговорил.

— Ты вот сказал про Победу — год еще подождать. Я запомнил, старлей. Я ее видеть хочу. Понимаешь? Так, чтобы дожить до нее по-настоящему. Фрицев наказать за все, что они с нами сделали. И вот эта твоя железяка, «Колокол», у нас ее отобрать может, если немцы соберут. А если наши соберут — тоже, выходит, хреновина какая-то получается. Кто-то из начальников решит поиграться в бога, и всё пойдет наперекосяк. Так?

— Так, Миша. Именно так.

Он еще мгновение думал, потому сунул руку в карман, вытащил ампулу. Подошел к столу и двумя пальцами положил на столешницу.

— На. Держи, старлей.

Я забрал флакон, внимательно посмотрел на него. Ночью, в бухте, жидкость показалась мне темной, сейчас же, при свете, было видно, что она прозрачная. Отлично.

Спрятал себе в бушлат. В форму мы еще не переодевались, оно и к лучшему. В гражданке будет проще провернуть фокус, который я задумал.

— Спасибо, Миша.

— Ты только слово мне дай, старлей. Используешь яд в том случае, если Ратцель полный расклад выложит. Прежде, чем он умрет, надо понимать, что мы наверняка уничтожим и «Колокол», и схемы. И еще… Если все пойдёт наперекосяк и тебя возьмут за жабры, этого разговора не было. Ампулу ты подобрал сам, у машины, там, где я её потерял. Никто никому ничего не отдавал. Если будем разные версии говорить, нас сразу на этом поймают.

Я хотел было ответить, что на все согласен, но капитан поднял руку.

— Не ради моей шкуры, старлей. Просто если нас возьмут обоих, до тех чертежей никто уже не доберётся. Кто-то должен остаться жив и на свободе. Понял меня?

— Понял, Миша, — ответил я с чистой совестью. — Сначала информация, потом только яд. И в самом поганом случае все возьму на себя.

— Погоди. — Мишка прищурился. — Ты мне вот что скажи. Как Ратцеля травить собрался? В рот ему эту дрянь точно залить не получится.

— А вот этого, товарищ капитан, тебе знать не надо. Не потому что не доверяю, просто так реально лучше.

Карасев несколько секунд смотрел на меня молча. Потом хмыкнул, отвернулся.

— Ну да. Меньше знаю — крепче сплю. Слыхал такое, старлей. Обычно когда так говорят, потом непременно что-нибудь всплывает. А с Борисовым как? — Капитан снова глянул мне в лицо, — Ампула у нас одна. К тому же подполковника сам Ивашутин будет допрашивать.

— С Борисовым думать надо. Пока не знаю.

— Ясно.

Карась вернулся на место, снова уселся на стул.

— Твою мать, Соколов… на какую аферу я из-за тебя подписался…Ты давай, читай. Того и гляди Серей Ильич вернется.

Я молча кивнул и раскрыл папку. Первый лист — фотография. Худощавое, вытянутое лицо, узкие губы, светлые волосы зачесаны на пробор, шрам над правой бровью. Это мы уже видели. Дальше — отпечатанные строки биографии: год рождения, место рождения Данциг, ученая степень, партийный номер, служба в Аненербе с одна тысяча девятьсот тридцать восьмого.

Вся эта информация уже не имела значения. Для себя, в голове я выстроил схему допроса и все, что потом последует.

Не прошло и пяти минут, как дверь распахнулась, в оперативной комнате появился Назаров. Он промаршировал к столу, опустил на него потёртый кожаный саквояж с латунными застёжками.

— Это было при Госте, — пояснил майор, — Вернее, не совсем при нем. Опера из лодки вытащили, под настилом лежал. Смотрим быстро, времени в обрез.

Мишка подскочил к саквояжу, щёлкнул замками.

Сверху лежала плотная стопка бумаг под жестяным зажимом. Ниже — плоский футляр с чертёжным инструментом, логарифмическая линейка, записная книжка в клеёнчатой обложке. Там же обнаружились две пачки денег, наши червонцы и рейхсмарки, а поверх них — документы на имя Ивана Митрофановича Липова с фотографией Ратцеля.

— Подготовился гад, — хмыкнул Карасев.

Я вытянул бумаги из-под зажима, развернул верхний лист.

Цилиндры. Контуры магнитных полей. Роторы. По краям убористый немецкий текст и колонки расчётов.

Схема «Колокола», но не та, не оригинальная. Чертежи, которые мы нашли в Воронеже, были выполнены гелевой ручкой. Эти — обычным химическим карандашом. Аккуратная перерисовка.

Выходит, я прав. Оригинал остался в Берлине.

— Что там? — Назаров заглянул через плечо.

— Схемы, товарищ майор. Те самые, — ответил спокойно, уверенно.

Не думаю, что Назаров заметит разницу. Вернее, что он поймет эту разницу. Пусть думает, будто нам в руки попал оригинал.

— Ну и славно, — Сергей Ильич выпрямился, хлопнул ладонью по столешнице. — Значит, есть с чем работать. Всё, орлы. Вниз.

Мишка сгреб вещи обратно в саквояж, подхватил его и двинул к выходу. Мы с Назаровым пошли следом. Спустились в подвал.

Капитан Тараканов сидел за стойкой. Перед ним лежал раскрытый журнал и стояла кружка с остывшим чаем.

— Ратцеля в третью, — распорядился Назаров.

— Понял, товарищ майор.

Дежурный снял со специального крючка ключ, позвал конвойных.

Сергей Ильич окликнул его

— Капитан, принеси воды. И стаканы. Думаю, не меньше часа там просидим.

Потрясающая удача. Пока спускались, всю дорогу думал, как мне обеспечить наличие воды в допросной, но так, чтобы инициатива была не моя. Майор все сделал сам.

Распоряжение прозвучало от начальника отдела, при трёх свидетелях. Отлично.

Прошли в третью допросную. Тут же появился Тараканов с водой. Графин поставил на низкую тумбу у левой стены. Стаканы — рядом.

Разместились как в прошлый раз. Сергей Ильич устроился в центре. Мишка занял место справа.

Через пару минут в комнату вошел счастливый Светлов. Так понимаю, лейтенант добился разрешения отложить отдых и участвовать в допросе в качестве стенографиста. Тем более, какой-никакой, опыт у него имеется.

Комсомолец пристроился с краю, разложил письменные принадлежности и бумагу.

Я никуда не сел. Мне нужна свобода перемещения.

Прежде чем ввели немца, налил себе полстакана и выпил. Медленно, стоя у тумбы. Но так, чтобы все это видели. Даже несколько раз причмокнул — мол, какая вкусная вода.

За дверью раздались шаги. Конвойный ввёл Ратцеля.

Штурмбаннфюрер выглядел лучше, чем полагается выглядеть человеку, которого несколько часов назад взяли как вражеского диверсанта и шпиона. Казённая рубаха навыпуск, штаны те же, что при задержании. Спина прямая. Подбородок поднят. Лицо спокойное, никакой паники. Даже вид саквояжа, стоявшего на столе, его будто бы не взволновал.

Немец сел, уставился в стену над головой Назарова. Связанные руки пристроил на коленях.

Знакомая поза. Ровно так же сидел Гуревич. Все они в большинстве своем так сидят.

Только сейчас ситуация совсем другая. Аптекарь играл роль, у него имелась легенда, и её можно было расковырять на бытовых деталях, потому что легенду сочиняют, а быт проживают.

Здесь другое. Здесь легенды нет вообще. Взяли с поличным, на берегу, с чужими документами и с чертежами в саквояже. Отпираться бессмысленно, фриц это понимает лучше меня.

Значит, ломать его надо иначе, но по той же схеме — натянуть на себя шкуру Ратцеля.

И вот что я из этой шкуры вижу.

Доктор наук, штурмбаннфюрер СС. Человек, который создал «Колокол». Несколько лет провел в закрытом отделе, где о его работе знают единицы. И те — начальство, которое в физике плавает по-собачьи. Все это под грифом секретности. Ни статей в мировых изданиях, ни своей собственной кафедры, ни популярности в кругу коллег. Он гений в чулане. А для гения это страшнее всего — кануть в небытие. Все они спят и видят, как бы плюнуть в вечность своими идеями, оставить след. Желательно, при жизни, а не через полвека.

Вот куда надо бить. Не в страх. В самолюбие.

Сергей Ильич хмуро посмотрел на Ратцеля, начал по-уставному. Мы так договорились, когда спускались вниз. Первые вопросы, чисто протокольные, задает майор, потом подключаюсь я.

— Фамилия, имя, звание, должность, — спросил Назаров.

Немец молча пялился в стену и отвечать не торопился.

— Повторяю вопрос. Фамилия…

Ратцель недовольно глянул на майора и произнёс несколько слов. Гортанно, коротко, с ровной интонацией.

Светлов вопросительно уставился на Назарова, не зная, что писать.

— Ясно, — Сергей Ильич откинулся на спинку стула. — Делаем вид, что ни черта не понимаем. Соколов…

Я подошел к столу, вытащил из саквояжа чертежи, положил их на столешницу. Развернул так, чтобы Ратцель видел. Просто положил и отошёл в сторону.

Немец скользнул взглядом по бумаге.

Секунда. Две.

Ноздри у него дрогнули. Едва заметно, но дрогнули.

— Господин Ратцель, — заговорил я спокойно, будто мы продолжали давно начатую беседу. — Почему копия?

Он вообще никак не отреагировал. В принципе, ничего другого и не ожидалось.

— Поясню вопрос, — повернулся к Гостю лицом, — Удивлен, что оригинал вам не отдали. Столько лет вели проект, и в самый ответственный момент руководство отправило вас собирать ваше же детище с копией, нарисованной на коленке. Кто её делал? Чертёжник из отдела?

— Какой чертежник⁈ — высокомерно хмыкнул Ратцель, — Унтершарфюрер. Обычный писарь.

Немец говорил негромко, уверенно, с твёрдым «л» и правильными, книжными окончаниями. Так говорят те, кто учил язык по учебнику.

Мишка чуть заметно шевельнулся. Назаров подобрался. Оба отреагировали на тот факт, что Гость сразу повелся на мои манипуляции, заговорил по-нашему.

— Товарищ лейтенант, — обратился я к Светлову, не оборачиваясь. — Занесите. Подследственный русским языком владеет свободно. Дальнейший допрос будет идти именно на русском.

Перо заскрипело.

Всё. Первая дверь открыта.

Ратцель обижен на свое руководство и я зацепил его обиду.

— Действительно, крайне вопиющая ситуация, — кивнул немцу, — Мы сейчас непременно об этом поговорим, но сначала позвольте уточнить. Вас зовут Гельмут Отто Ратцель. Тысяча девятьсот восьмого года рождения. Данциг. Инженер-физик. Специальный отдел «S». Штурмбаннфюрер СС. Всё верно?

Фриц посмотрел на меня внимательно. Думаю, его сбивал с толку мой тон. Участливый, понимающий, сочувствующий. Гостя готовили к другому — если окажется в руках СМЕРШа, эти злобные садисты будут его пытать, бить, убивать.

— Молчите, значит, все правильно, — невозмутимо заявил я, — Тогда давайте по существу. Только сразу договоримся, чтобы не тратить время. Про группу диверсантов, которая должна была вас встретить, мы знаем. Про квартиру Хромого знаем. Про Гуревича, который повёз бы вас дальше, тоже. Все они у нас, все дали показания, которые записаны и подшиты. Пароль, сигнал, точка высадки, маршрут. Мне не нужно, чтобы вы это подтверждали.

Немец слушал внимательно. Соображал.

— Что вам тогда нужно? — осторожно поинтересовался он.

— Мне нужна вся информация по установке. И дело не только в диверсии, которую вы готовили. Впечатлен. Честное слово. Изучил краем глаза чертежи, поговорил с Гуревичем и знаете, — Я медленно поднял руки и несколько раз хлопнул в ладоши, — Браво, Гельмут. Просто браво! Это гениально. Или вы хотите, чтобы я называл вас по второму имени? Отто?

Ратцель моргнул. Раз, второй. Сказать, что происходящее стало для него шоком, это не сказать ничего. Впрочем, не только для него. Светлов тоже слегка прибалдел. Комсомолец после моих аплодисментов даже что-то тихо крякнул со своего места, но его быстро одернули. Не понял, кто именно, Назаров или Карась. Стоял спиной к ним, не видел.

Да и некогда было. Началась настоящая работа.

Я стал говорить с Ратцелем о деле. Не спрашивать — разговаривать.

Обошёл стул, встал слева, чтобы немцу пришлось максимально неудобно выворачивать шею, и заговорил о том, чего по мнению ученого знать не могу.

Про два свинцовых цилиндра встречного вращения. Про то, что между ними держится не абы что, а состав на ртутной основе, тяжёлый, светящийся. Про то, что нужен экран, иначе всех, кто рядом, выжжет за смену. Про перегрев, который никакой водой не снять, потому что вода закипит раньше, чем возьмёт хоть четверть тепла. В общем, вываливал все то, что успел узнать в 2025 году.

Конечно, было достаточно рискованно говорить все это при Назарове. У майора возникнет закономерный вопрос, где я взял подобные сведения. Но так нужно, чтобы раскачать Ратцеля. Перед Сергеем Ильичом как-нибудь отмажусь.

— Откуда вы это знаете? — удивленно спросил Отто, едва я замолчал.

— Мы многое знаем, — ответил туманно, с намеком на легендарный профессионализм СМЕРШа.

— Вода не годится, — согласился штурмбаннфюрер. — Совершенно верно. Мы используем эфир, в замкнутом контуре. Это единственное решение при таком градиенте. Каммлер требовал водяное охлаждение, потому что дешевле. Я объяснял ему трижды. Он все равно смотрел на смету.

— Кенотроны?

— Разумеется. Из рентгеновской аппаратуры, других такой мощности нет. Здесь, в Одессе, их предполагалось взять на медицинских складах.

— Знаете, что интересно?— сказал я. — Пробежался по чертежам… Вопрос возник. Вам, наверное, не хватало мощности для работы механизма?

— Мощности хватало всегда, — резко возразил немец. — Проблема не в мощности. Все, кому я это докладывал, видели проблему именно в мощности, и все ошибались. На самом деле главное — это проводник.

— Проводник должен быть живым, верно? — уточнил я. — Люди.

Ратцель замолчал, посмотрел мне прямо в лицо. Долго, изучающе.

— Кто вам это сказал? — спросил штурмбаннфюрер.

— Отто, перестаньте. Я же сказал, нам многое известно. Отвечайте на вопрос. Для стабильной работы нужен живой проводник?

Я не просто так прицепился к этому вопросу. Хотел, чтобы Мишка слышал, в какую цену встанет работа приблуды шизика. Не от меня слышал, а от создателя. Чтобы Карась уверился в правильности своего выбора. Машина, которая переносит в будущее или прошлое — отлично. Но для этого надо пожертвовать людьми. Вполне себе настоящими. Расплатиться их жизнью.

— Да, — Ратцель вскинул подбородок и с вызовом посмотрел на меня, — Только живой проводник и никак иначе.

— Поясните, — попросил я фрица, — Мне крайне интересно понять, как это все работает.

Он пояснил. Так пояснил, что волосы на голове зашевелились.

Излагал немец обстоятельно, размеренно, будто читал лекцию первокурсникам. Что канал не открывается на мёртвой материи. Что для устойчивой работы нужна биологическая масса в зоне поля, и чем ближе к оси, тем лучше результат. Что оптимальны взрослые мужчины от двадцати до тридцати, но серия экспериментов показала — подростки и дети дают более чистую картину. Правда, пока не понятно, почему.

Что материал портится быстро. Что после четвёртой минуты пребывания в зоне брать с него уже нечего. Сначала отказывают внутренние органы, потом начинается процесс отмирания тканей.

Что серий было девять. В каждой использовали от шести до двенадцати единиц.

Скрип пера за столом прекратился.

Светлов сидел белый как бумага, на которой писал. Мир комсомольца перевернулся с ног на голову. Фриц называл живых людей «единицами», «массой», «материалом» и очень искренне сокрушался, что они слишком быстро дохнут во время эксперимента. В том числе дети. Это была не жалось к погибшим, а досада на их слишком слабую живучесть.

Внезапно Мишка медленно поднялся со стула. Тихо, без грохота — просто встал и шагнул вперёд. По его лицу я понял — сейчас переносица доктора наук сломается о кулак Карасева. Потом, возможно, появится еще пара травм. И на этом допрос закончится.

— Товарищ капитан, — сухо произнёс Назаров. — Сядь.

— Товарищ майор…

— Сядь, капитан, — отрезал Сергей Ильич, — Ни одной царапины на нём быть не должно. Ни одной. Понял меня?

Мишка постоял секунду. Потом вернулся на место и уставился на ученого с такой ненавистью, что Ратцель даже заволновался, заерзал.

Я посмотрел на Назарова. Он в ответ кивнул — мол, продолжай старлей. Но взгляд у майора был страшный. Темный, тяжелый. Он бы сам сейчас своими собственными руками задушил фрица. За «от шести до двенадцати единиц». За тех, кто стал сырьем в опытах фашиста.

— Хорошо, все понял, — сказал я Ртцелю.

В моем голосе по-прежнему звучал легкий намек на восхищение. Типа, я не такой как мои коллеги. Я понимаю, ради науки можно и пару десятков человек угробить. Мучительной смертью? Ну что ж, так вышло. А что вы хотели? Наука требует жертв. Да и потом, кто это были? Пленные? Евреи? Подумаешь, делов-то.

Со стороны Светлова снова донесся тихий, неразличимый бубнеж. Думаю, будь у комсомольца возможность, он бы сейчас с гораздо большим удовольствием строчил рапорт о недопустимом поведении старшего лейтенанта Соколова, который во время допроса вдохновился действиями убийцы и садиста Ратцеля.

— Отто, скажите все же… Почему вам не доверили оригинал чертежей? Где он?

Немец ответил не сразу. Он уже сообразил, что говорит лишнее, и попытался немного дать заднюю.

— Я не понимаю вопроса.

— Понимаете. Копию вы везли с собой. Значит, оригинал остался в другом месте. Где?

Молчание.

— Хорошо, — я обошел Ратцеля сзади, встал справа, — Давайте объясню вам расклад, чтобы не затягивать и не мучать вас моральными терзаниями. Вы сюда прибыли, чтобы собрать установку. Собирать вы её не будете. Оборудование под четвёртым причалом мы уже изъяли. Гуревич дал показания. Человек, который передал вам усовершенствованные чертежи, сидит в камере. — Я сделал паузу. — Проект встал. Насовсем.

Про причал, конечно, соврал. Руки до него дойдут не раньше завтрашнего дня, оборудование как лежало в порту, так и лежит. Но проверить мои слова Гость не может при всём желании.

— Вы не понимаете, что остановили, — произнёс Ратцель.

— Понимаю лучше, чем вы думаете.

— Нет.

Он усмехнулся. Первый раз за всё время.

— Вы остановили не обычный эксперимент, господин офицер. Все думают, что это просто оружие. Каммлер, комиссия, сам фюрер. Они видят генератор излучения, потому что излучение можно вписать в смету, а всё остальное вписать нельзя. На самом деле механизм способен на большое. Я это вижу. Особенно теперь. Необходимо продолжать исследования.

— Все это только ваши предположения, — ответил я.

Про себя поставил галочку. Вторая моя догадка верна. Никто в Берлине не разбирается в работе чертова «Колокола». Никто кроме Ратцеля. И даже он допетрил, что изобрел нечто фантастическое, только когда увидел измененные чертежи шизика. Хорошо.

— Было бы гораздо проще, — продолжал говорить, как ни в чем не бывало, — Если бы мы увидели оригинал. Вам его передал наш перебежчик, бывший подполковник контрразведки. Я держал чертежи в руках лично. Тогда было мало времени, чтобы изучить их подробно. Предатель украл бумаги. Но точно могу сказать, копия, вот эта, — ткнул пальцем в бумаги, лежащие на столе, — Она не совсем верна. В ней чего-то не хватает. Ваш писарчук сработал слишком топорно. Где оригинал, Отто?

Немец опустил взгляд на свои связанные руки.

— К сожалению, не могу вам его показать, — произнес он с досадой — Схемы остались в институте Гейдельберга. Лежат в сейфе группенфюрера. Оригинал не покидает здания.

— Кто, кроме вас, видел бумаги, полученные от Борисова?

— Всего несколько человек, включая фюрера. Но ни один не понял, какие именно изменения внесены. Не поняли, что возможности «Колокола» безграничны. Повторяю, надо продолжать исследования, — Ратцель помолчал пару секунд а потом осторожно добавил, — И я могу их провести. Для Советского Союза.

Ну вот, пошла торговля. Опять же, ровно как я предполагал. Это уже нехорошо. Надо закругляться.

Краем глаза поймал движение за столом. Назаров подался вперёд. Самую малость, на пару сантиметров, но подался. Сергей Ильич не дурак, он мгновенно прикинул, что за птица сидит перед ним и какой навар из этой птицы можно выжать для фронта. Если фрицы способны использовать некую установку для уничтожения нескольких десятков тысяч человек, то что мешает сделать это Советскому Союзу?

— Интересное предложение, — произнёс я. И замолчал.

Ратцель ждал. Вытянулся, намертво прикипел взглядом к моему лицу.

Торопиться с ответом я не стал. Развернулся к Назарову.

— Товарищ майор, разрешите? — кивнул в сторону тумбы, — В горле пересохло.

— Разрешаю, — буркнул Сергей Ильич.

Я прошел к графину с водой, повернулся спиной к столу. Быстро прикинул обзор, который остался у Назарова, Карася и Светлова.

Никакой. Они видят только мои лопатки. Очень хорошо. Теперь надо спровоцировать Ратцеля.

Фриц говорил минут тридцать без перерыва. Над ним висела лампа в жестяном наморднике. И всё это время фашист боялся. Сидел с прямой спиной и задранным подбородком, но боялся. А страх сильно сушит слюну.

Когда-то давно на этом основывался самый древний «детектор лжи». Подозреваемому давали жевать сухой рис. Не смог выплюнуть — виновен. Никакой мистики, обычная физиология.

Вот у Ратцеля сейчас в горле все пересохло. Просто он пока этого не замечает. Нужно подтолкнуть немца к одной единственной просьбе.

Я наклонил графин. В тишине звук получился неприлично громким, будто из ведра лили. Поднес стакан к губам, начал пить, не спеша, развернувшись вполоборота к фрицу. Чтобы он видел, как влага стекает в мое горло. Закончил, провёл языком по губе, поставил стакан на тумбу.

— Позвольте и мне, — попросил Ратцель.

Есть.

Отвечать я не стал. Подошел к столу, подхватил со столешницы папку, раскрыл её и принялся неторопливо перелистывать.

— Значит, говорите, надо продолжать исследования, Отто? А как же проводники? Вы думаете, наша партия, наши руководители согласятся использовать живых людей как батарейки? Позволят убить десятки или даже сотни ради сомнительного результата?

Перевернул страницу. На немца не смотрел. Сейчас надо все повернуть так, будто затея немца выторговать себе жизнь провалилась. Нужен весомый повод для его «самоубийства».

— Давайте прикинем, что именно вы предлагаете… — говорил неторопливо, весомо, — Договор о сотрудничестве. Взамен, вы несомненно хотите сохранить себе жизнь. Не знаю, Отто… У вас ведь особо нечего предложить. Установки пока еще нет. Того, что мы подняли из-под четвёртого причала, для сборки не хватит, вы это знаете лучше меня. Схема у нас есть, но в исполнении вашего писаря. Она явно имеет некоторые расхождения с оригиналом…

— Господин офицер, — голос у Ратцеля сел. Согласные пошли с задержкой, будто язык прилипал. — Прошу, дайте воды.

— Да дай ты ему воды, старлей! — Назаров раздражённо мотнул головой. — Не хватало, чтоб он у нас тут сдох раньше времени.

— Есть, товарищ майор.

Я подошел к тумбе. Надо налить ровно столько, чтобы немец выпил залпом.

Светлов заскрипел пером, заносил распоряжение Назарова в стенограмму. Очень хорошо. Два подтверждения, что воду предлагал не я.

Ампула лежала в левом рукаве бушлата, за манжетом. Целая, запаянная.

Переложил её туда, пока спускались в подвал. Шёл третьим, за Назаровым, никто на меня не смотрел. Всего и надо было — сунуть руку в карман, а потом за обшлаг.

Тут, кстати, большое спасибо Карасю. В редкие минуты затишья, от нечего делать, он показывал мне карточные фокусы и учил перекидывать монету между пальцев. Каталой я, ясное дело, не стал, но какой-никакой опыт всё же приобрёл.

Вскрывать флакон заранее не стал. Черт его знает, какой там именно яд. Может, он при попадании на кожу вызывает паралич. Фашисты, они же те еще извращенцы, могли придумать какую-то особо поганую дрянь.

— Итак. Что мы имеем. Вы хотите сотрудничать, но предложить вам нечего. Отсюда вопрос, зачем нам с вами договариваться? — я замер возле тумбы, словно осмыслял неутешительный вывод.

— Но это чрезвычайно мощный проект! Вы увидите. Вы поймете!

В голосе фрица появились истеричные нотки. Его поведение изменилось, он был готов впасть в панику, потому что начал верить, что никому не интересен. А значит, считай уже мертв.

Назаров, Карась и Светлов максимально сосредоточились на ученом в мою сторону вообще не смотрели.

Ампула скользнула из манжета в левую ладонь. Правой наклонил графин. Звук полившейся воды снова получился громким.

Поставил графин обратно.

Ратцель принялся увлеченно расписывать майору, какую пользу принесёт советской науке. Говорил громко, все сильнее и сильнее поддаваясь панике.

Я надломил стекло. Одним коротким движением, двумя пальцами. Мысленно пообещал Боженьке, если он поможет, точно стану хорошим человеком.

Наклонил ампулу. Ничего не булькнуло, ничего не звякнуло. Жидкость ушла прямо в воду. Пустой флакон и отломанный кончик вернулись за манжет. Оба. Они мне ещё понадобятся. На все про все потратил ровно четыре секунды. По одной на каждое действие.

Вытащил, надломил, вылил, убрал.

Подошел к Ратцелю, протянул стакан.

— Берите. Выпейте и успокойтесь. Вы чего-то слишком разнервничались, Отто.

Фриц взял стакан обеими руками. Связанные запястья мешали свободно двигать конечностями.

Пару секунд смотрел на воду. Мне эти чертовы секунды стоили года жизни.

Потом штурмбаннфюрер запрокинул голову и выпил. Залпом, до последней капли. Человек, у которого сухо во рту, иначе не пьёт.

— Благодарю, — сказал он, — Очень любезно с вашей стороны…

Договорить немец не смог.

Он втянул воздух — резко, со свистом, будто вынырнул с большой глубины. Второй раз. Третий. Грудная клетка ходила ходуном, а воздуха ему не хватало.

Стакан выпал из рук полетел на пол, со звоном раскололся о бетон.

— Твою мать!.. — Назаров вскочил, опрокинув стул.

Ратцеля выгнуло дугой. Связанные руки взлетели к горлу, левая нога ударила в ножку привинченного стула. На губах вспухла пена, розоватая, мелкая. По щекам и шее пошёл ровный, яркий румянец, какой бывает у человека, вошедшего с мороза в тепло.

Вот и все. Процесс запущен.

Дальше все происходило очень быстро. События понеслись вперед, как ускоренная перемотка.

Ратцеля колотило настолько сильно, что каблуки выбивали дробь о бетонный пол. Я стоял ближе всех, поэтому среагировал первым. Все должно выглядеть максимально естественно.

Упал рядом с фрицем на колени, перевернул его на бок. Так делают, чтобы человек не захлебнулся слюной. А слюны у него было просто до хрена, она пузырилась и шла потоком, текла по подбородку.

— Врача! — заорал я в сторону двери. — Немедленно врача!

Карасев сорвался с места. Он на бегу перепрыгнул через фрица, все еще бьющегося в конвульсиях, и выскочил в коридор. Уже в следующее мгновение за дверью раздался зычный голос капитана.

— Тараканов! Капитан, твою мать! Срочно фельдшера сюда!

Назаров тоже подключился к процессу. Хотя, толку от этого особо не было. Он подбежал к Ратцелю и замер над подыхающим немцем. Лицо у майора стало белым.

У Светлова вообще приключился шок. Лейтенант с перепугу уронил перо. Оно покатилось по столу, оставляя чернильную дорожку, свалилось на пол. Комсомолец этого даже не заметил. Пялился на бьющегося в конвульсиях Ратцеля круглыми глазами и нёс какую-то чушь:

— Товарищ майор… это… припадок? Может, ложку надо? Между зубов? Я читал…

— Заткнись, лейтенант! — рявкнул Назаров через плечо, — Какая, на хрен, ложка? Это яд! Дураку понятно!

Челюсти у Ратцеля свело намертво. Я подцепил их пальцами, развел. Стандартное действие, любой так поступит, чтобы язык не запал. Осторожно покосился на Сергея Ильича. Он очень вовремя отвлекся на Светлова, который упорно продолжал бубнить про припадки, эпилепсию и ложки.

Рядом растекалась лужа, поблескивали осколки стакана. Разжал пальцы — пустая ампула и отломанный кончик упали в воду, к остальному стеклу.

Руки у фрица связаны спереди, стакан он брал обеими и подносил к лицу. Значит, можно предположить, что раздавил ампулу прямо над водой, а мы прошляпили. Я немца не касался, это все видели.

Судороги пошли на убыль. Тело обмякло, дернулось еще пару раз и затихло.

Сергей Ильич опустился на одно колено с другой стороны от трупа. Уже трупа. Наклонился близко к лицу умирающего. Потянул носом.

Замер.

Потом медленно выпрямился и произнес всего одно слово:

— Цианид.

— Что? — не понял Светлов.

— Цианид, лейтенант, — майор поднялся, отряхивая галифе. — Отравился, гнида. Раскусил ампулу. Только как?

Фельдшер влетел в допросную буквально через минуту. Молодой парень, из недавно прибывших, с брезентовой сумкой через плечо. Опоздал он безнадежно и сам это понял, едва глянул на тело.

Все равно подошел к Ратцелю, задрал веко. Послушал грудь через трубку. Потом глянул на часы над дверью.

— Два часа семнадцать минут. Констатирую смерть.

Светлов на автомате потянулся к перу, чтобы зафиксировать слова доктора в стенограмму. Не нашел его на столе. Растерянно посмотрел на свои руки.

— Тараканов! — рявкнул Назаров в коридор.

Дежурный возник на пороге через секунду. Физиономия у капитана была серого цвета. А когда он увидел Ратцеля на полу и пену на его губах, стала еще серее.

— Слушаю, товарищ майор, — вытянулся он перед Сергеем Ильичом.

— Блок закрыть. Никого не впускать. Караул удвоить. По камерам прямо сейчас провести проверку — в каком состоянии арестованные. Особенно Борисов. Его обыскать повторно. Хоть в жопу ему залазьте, но проверьте каждый миллиметр. Не дай бог и он начнет ножками сучить да пену изо рта пускать. По трибунал пойдешь. Понял?

Распоряжения майора были вполне логичны. Сергей Ильич человек опытный, ему хватило одного взгляда, чтобы понять — немец отравился. А раз отравился, значит, не доглядели. Где-то у фрица была спрятана ампула, которую при обыске не нашли ни мы, ни конвойные, ни дежурный. И раз так вышло с одним, никто не даст гарантии, что со вторым будет иначе.

Где именно Ратцель держал яд — вопрос уже к следствию. Штаны на нем остались свои, те самые, в которых брали. В двойной шов пояса такую штуку зашить — плевое дело. Или в каблук сунуть. Швы при обыске щупают, но не порют, каблуки не отрывают. Пусть до этого сами додумаются. Подсказывать я точно не стану. Мне нужно в ближайшие часы не отсвечивать.

— Есть, — козырнул Тараканов.

— Дальше, — Продолжал Сергей Ильич, — Здесь ничего не трогать. Ни стекло, ни воду, ни стул. Все оставить как есть. Унесут немца, дверь опечатать, ключ мне лично в руки. Но в первую очередь — проверка.

Дежурный еще раз козырнул, на всякий случай, и рванул к выходу.

Сергей Ильич медленно повернулся к нам. Обвел взглядом всю троицу — меня, вернувшегося Карася и Светлова, который на коленях ползал вокруг стола в поисках ручки.

— Все за мной— сказал он тихо. — Выходим в коридор.

Спорить или задавать вопросов никто не стал. Молча выполнили приказ.

Тело унесли на носилках минут через десять. Мы стояли в коридоре у стены и смотрели, как это происходит. Никто по-прежнему не проронил ни слова.

Потом двинулись наверх. Назаров шел впереди, не оглядываясь.

У дверей в оперативную комнату майор остановился, повернулся к нам, окинул всех мрачным взглядом.

— Карасев — в двадцать первый кабинет, — велел Сергей Ильич.— Светлов — в двадцать третий. Соколов — сюда.

Лейтенант растерянно моргнул, Мишка нахмурился. Он, как и я, сразу понял, что происходит. Нас разводят.

— Товарищ майор… — начал Карась

— Молчать, — оборвал его Сергей Ильич. Спокойно, без нажима. И вот это было хуже всего. Спокойный Назаров — хреновая примета, — Берёте бумагу и перо на столах. Пишете объяснительные. Подробно, по минутам. Кто где находился, кто что делал, кто что говорил. Из кабинетов не выходить, пока вам не разрешат. Ясно?

— Ясно, — ответил за всех капитан.

На меня Карасев не смотрел. Не потому, что морда моя его бесила. Он старался не спалиться. Назаров сейчас может заметить любые «переглядки». Потому что майор сам вместе с нами попал в жир ногами. Пожалуй, перед ним мне было даже немного стыдно.

Сергей Ильич дождался, пока мы рассосемся по кабинетам, и только после этого ушел.

Мне досталась оперативная комната. На столе лежала стопка чистых листов, стояла чернильница. Больше ничего и не надо.

Я сел. Придвинул бумагу.

За окном было еще темно. Время почти три.

Так. Что мы имеем?

Меня пока ни в чем не обвиняют. Никого не обвиняют. Арестованный умер во время допроса, значит, все присутствовавшие пишут объяснения. Процедура стандартная. И пишут порознь, чтобы не сговорились. В двадцать первом веке все точно так же, только бумаг приходится писать больше.

Хотя, нет. Одна разница все же есть. В 1944 году из-за неправильно составленной объяснительной можно уехать очень далеко. Или вообще никуда не уехать. Прямо тут, в подвале, и остаться.

Обмакнул перо, написал шапку.

Дальше пошло легко. Время начала допроса. Кто присутствовал. Ход беседы коротко, без подробностей — подробности в стенограмме у Светлова. Просьба подследственного о воде. Распоряжение начальника отдела. Исполнение.

И тут я уперся в стену.

Потому что в объяснительной есть один вопрос, который никак не обойти. Кто производил личный досмотр задержанного при захвате и что при нем обнаружено? Именно то, о чем мы говорили с Мишкой, и договорились, что все беру на себя. Но есть нюанс. Придуманная нами версия, будто Карась флакон потерял, а я подобрал, подразумевает, что меня конкретно обвинили в смерти Ратцеля. А такого пока нет. Что в данном случае напишет Карась? Мы по-любому должны петь одинаково.

Вариантов ровно два.

Первый — промолчать. Написать, что при личном досмотре ничего существенного не обнаружено. Красиво, чисто и держится ровно до того момента, пока кто-нибудь из парней Костенко не вспомнит, как капитан Карасев ковырялся финкой в пальто фрица. А они были рядом. Носили трупы за скалы, вытаскивали лодку на берег, суетились у сарая. Кто-то видел, кто-то нет.

Проверять будут долго. Но проверят обязательно. И тогда всё. Сокрытие вещественного доказательства, а следом вопрос — зачем скрывали?

Вариант второй — написать слегка измененную правду. Ампула обнаружена при досмотре, утрачена при нападении на дороге. Темнота, стрельба из акаций, вываливались из машины, перекатывались за колесо. Могло выпасть что угодно.

Утрата вещдока. Взыскание, выговор, разбор на партсобрании. Неприятно. Зато живые.

Взял перо, покрутил в пальцах.

Тут вот ведь какая штука.

Если написать вторую версию, это идеально объяснит случившееся

При Ратцеле нашли одну ампулу. Значит, фрица снаряжали не абы как, а по полной программе. Человека такого уровня отправляют на чужую территорию с запасом. И вторая ампула, спрятанная где-то, куда обыск не добрался, — уже не загадка, а закономерность.

Тогда смерть немца перестает быть чем-то непонятным. Она превращается в халатность конвоя.

Понимает ли это Карасев? Насколько я его знаю — должен. Мишка не дурак. Он в вопросах вранья под протокол умнее меня раз в десять. Наобум писать не станет. Сядет, просчитает все до мельчайших деталей, придет к тем же выводам, что и я.

Значит, берем второй вариант. Но добавим, что ампулу вытащил Карасев, а потом передал ее мне. И потерял ее я.

Обмакнул перо, дописал абзац до конца.

«При личном досмотре задержанного в подкладке пальто обнаружена стеклянная ампула. Ампула изъята. В ходе нападения на автомобиль на дороге между шестнадцатой станцией и городом утрачена. Об утрате своевременно не доложил, вину признаю».

Поставил точку. Дальше писал уже механически.

Закончил, откинулся на спинку стула. Все. Теперь остается ждать. Я не только убил Ратцеля, но и выиграл время с Борисовым. После случившегося Ивашутин отложит допрос бывшего подполковника, пока не разберется со смертью фрица. Хотя бы на начальном уровне. Отчеты, опять же. Не только мы сейчас объясняемся. Генерал-майору тоже придется несладко. Он по-любому уже отчитался в Москву о взятии столь важного фрица. Теперь будет докладывать о его смерти.

Почти час сидел в одиночестве, потом дверь открылась, вошел незнакомый мне подполковник. Немолодой, поджарый, с тяжелым подбородком и совершенно бесстрастной физиономией. Следом за ним — писарь с папкой. Оба сразу уселись напротив.

— Подполковник Гриценко, — представился офицер. — Объяснительную закончили?

— Так точно.

— Давайте.

Он взял листы, пробежался глазами, выхватывая ключевые моменты.

Дошел до абзаца про ампулу. Остановился. Перечитал.

Поднял на меня взгляд.

— Обнаружили и не доложили, старлей?

— Так точно.

— Почему?

— По дороге в город на нас напали, товарищ подполковник. Потом захват Борисова, потом доставка двоих арестованных. Почти сразу отправились на допрос. Вспомнил только после случившегося в допросной. Кинулся, ампулы нет. Но оправдываться не буду. Виноват.

Гриценко смотрел на меня секунд пять. Потом чуть заметно кивнул. Не одобрительно. Просто отметил для себя.

— Опишите ампулу, — велел он.

— Было темно, могу ошибаться. Длина около трех сантиметров, светло-коричневая. Либо стекло такое, либо сама жидкость.

Говорил, как по тонкому льду шел. Если скажу, что жидкость прозрачная, у подполковника возникнет вопрос — когда я успел ее разглядеть? Ночью в бухте?

— Где именно утрачена? — спросил Гриценко.

— Точно сказать не могу. Держал в кармане бушлата. Мне ее передал капитан Карасев возле сарая. Могла выпасть в машине, могла на дороге. Мы там ползали по земле под огнем.

Подполковник взял у писаря протокол, черкнул что-то на полях, потом вернул обратно. Задал еще с десяток вопросов. Про время, про поведение немца, про то, кто к нему прикасался. Все ровно, буднично, по-бытовому.

Я отвечал коротко и по существу.

— Мы закончили, — сказал он наконец. — Из расположения не отлучаться. Да… Имейте в виду. Пока что вы и капитан Карасев решением генерал-майора Ивашутина отстранены от оперативной работы до окончания проверки. Ваш пропуск в тюремный блок аннулирован. Можете быть свободны, старший лейтенант.

Подполковник кивнул писарю на дверь, поднялся из-за стола и сам пошел к выходу. Через мгновение я снова остался один. Выждал минут пять, затем двинул на поиски Карася.

Мишка обнаружился во дворе, у железного бака с песком. Там, где мы пару часов назад говорили о будущем и «Колоколе». Стоял, смотрел в одну точку и курил.

Я подошел, замер рядом.

Минуту молчали. Оба понимали, что первый вопрос будет важнее всех остальных.

— Написал? — наконец спросил Мишка, не глядя на меня.

— Написал.

— Что написал?

— Ампула была. Ты нашел при досмотре, отдал мне, я потерял во время стычки с Борисовым.

Карась медленно повернул голову. Посмотрел мне в глаза.

И вдруг усмехнулся.

— Ну слава богу, — выдохнул он. — Я то же самое написал, старлей. Слово в слово почти. — Мишка стряхнул пепел, покачал головой. — Знаешь, полчаса над этим листом сидел. Все нутро орало — молчи, дурак, не было никакой ампулы. Так меня учили с малолетства, в самой поганой ситуации идти в полный отказ. А потом подумал: опера Костенко рядом крутились. И если кто-то из них видел, как финкой пальто резал, нам обоим кранты.

— Именно.

— Вот и я про то. — Карасев затянулся. — А еще подумал, что ты обязательно возьмешь вину за утерю на себя. Вот прямо уверен был.

Карась выкинул окурок, тут же полез за новой папиросой.

— Соколов. Только вот какой у меня к тебе вопрос. Ты на хрена нашу договоренность нарушил? Ты мне что сказал? Сначала полный расклад, потом яд. А убил немца до того, как он все рассказал.

Я подумал пару секунд, прежде чем ответить, потом заговорил.

— Он предложил на нас работать. При Назарове. И Сергей Ильич повелся на эту замануху. Кроме того, сам подумай, Ратцель начал торговаться. Майор вроде бы отнесся положительно. И тут немец травится. Бред же. Его самоубийство должно было выглядеть логично. Он решил, что торг не удался, запаниковал, испугался и траванул сам себя.

Карась долго молчал. Потом сплюнул под ноги.

— Ладно. Понял. — Он мрачно посмотрел на меня. — Есть правда в твоих словах. Что дальше делать будем? Борисова у нас можно сказать забрали. Ты же в курсе, что нас вроде как отстранили?

Я не успел ответить, из Управления вышел Сидорчук. Старшина сразу заметил нас с Мишкой и шустро рванул в нашу сторону.

Подошёл, кивнул нам обоим.

— Разрешите покурить с вами, товарищи командиры? Свои кончились.

Мишка молча протянул пачку.

Сидорчук прикурил, затянулся глубоко. Покосился сначала на Карася, потом на меня.

— Говорят, вас отстранили? — голос старшины звучал искренне расстроенным.

— Есть такое, — не стал юлить Мишка.

— Ясно. — Ильич хмыкнул. — То-то я смотрю, вы на месте, курите, воздухом дышите и никуда не бежите.

— Немец в подвале сдох, — сказал Карасев. — Отравился. Мы его допрашивали, значит, с нас и спрос.

— Слыхал,— кивнул Сидорчук, — Говорят, яд проглотил.

— Ну мандец, — Карасев покачал головой, — Контрразведка, мать его так. Не СМЕРШ, а натуральный Привоз. Секретность на высшем уровне. Немец сдох, все Управление уже обсуждает, как и почему.

— Так шила в мешке не утаишь. К тому же, разговор между своих идет. Да тут и без разговоров все понятно, несколько часов начальство на ушах стоит,— Старшина стряхнул пепел. — У нас в тридцать девятом один такой в камере повесился на портянке. А его тогда от макушки до пяток обыскали. Потом месяц разбирались, виноватого так и не нашли. Оно и правильно, чего искать. Помер и слава богу. Одной гнидой на земле стало меньше. Правда, начальству по шапке прилетело знатно.

Ильич затянулся, помолчал. Потом повернулся к Карасеву.

— Товарищ капитан. Думаю, вам надо знать… Борисов бучу поднял.

— Борисов? — уточнил Карась. — Ты уверен?

— Он самый. — Сидорчук сплюнул под ноги. — Что ж я, сволочь эту с кем перепутаю? Мне Тараканов рассказал. Столкнулись с ним у крыльца, я как раз покурить вышел. Около получаса назад. Стоит серый весь, дымит одну за одной. Его тоже теперь трясут — он немца принимал, он опись составлял. Первым делом с Тараканова и спросят, как ампула в камеру попала.

Старшина оглянулся назад, убедился, что поблизости никого нет, затем продолжил.

— Вот от Тараканова и узнал. Говорит: один сдох, а второй теперь скандалит, будто ему тут санаторий. Час назад орал на весь подвал. Требовал начальника контрразведки, кричал, что имеет сообщить сведения государственной важности и готов какой-то схрон показать. Мол, там лежит то, ради чего вся возня. А сейчас мне заявку принесли. На четырнадцать тридцать. Выводка арестованного на местность. Повезут на моей «полуторке». Ну и соответственно я за рулем.

Сидорчук понизил голос.

— Только вот что, товарищ капитан. Маршрут в путевом не проставлен. Написано: следовать по указанию старшего наряда. Старший — Костенко.

— Обычное дело, — пожал плечами Карась. — Сколько раз так ездили.

— Так то мы ездили, — Ильич посмотрел на него в упор. — Опера едут по своим делам, куда — мне знать не положено, я привык. А тут арестанта везут. Государственного. Это, товарищ капитан, совсем другой коленкор.

— Секретность, сам понимаешь, — ответил Мишка, хотя сам тоже слегка озадачился.

— Ага. — Старшина усмехнулся. — Товарищ капитан, вы меня за дурака не держите. Я эти выводки ещё до войны катал. Как оно бывает: сидит урка, ничего не говорит, а потом вдруг вспоминает про схрон и просится показать. А потом по дороге его дружки тут как тут. Мы одного так потеряли, в тридцать восьмом. Оперу голову проломили, машину сожгли, арестант ушёл.

Ильич выкинул окурок в бак.

— Так что маршрут это еще половина беды. Мне другое не нравится. В сопровождении вроде как четверо. Четверо оперов на такого гуся — это не конвой. Это недоразумение.

— Согласен Ильич, — Мишка положил ему руку на плечо. — Но тут понять можно. Генерал-майор торопится. Начальству сейчас позарез результат нужен. Один арестант помер, так хоть со вторым чтоб толк вышел. Вот и гонят, пока гнида не передумала. А с народом у нас, сам знаешь, полный швах. К тому же, Костенко — тертый калач.

Карась был абсолютно прав. Смерть Ратцеля Ивашутина в такое положение поставила, что не позавидуешь. Ему доклад о фрице надо перекрыть чем-то стоящим — вскрытый схрон, изъятые материалы. Тогда разговор с Главным управлением пойдет совсем иначе.

Меня лично другое парит. Как удивительно Борисов подгадал. Думаю, это не совпадение. Бывший подполковник мог узнать о смерти Ратцеля. Как? Да черт его знает. В любом случае он рвется выехать не просто так. Задумал что-то.

— Ты главное настороже будь, —продолжал Мишка наставлять Сидорчука, — Борисов та еще гнида. У него дружки в Одессе остались, среди бандитов. Да и помощнички недобитые тоже ошиваются рядом.

— Понял, товарищ капитан. — Кивнул старшина, — Ладно пойду я, машину проверить надо.

Он козырнул и потопал через двор к гаражу.

Мы смотрели ему вслед, пока он не скрылся за углом. А потом я начал разговор, который Карасеву точно не понравится. Опять.

Прежде чем приступить к задуманному, мы с Карасем переоделись. Снова. Актеры погорелого театра, твою мать.

Гражданку взяли на складе конфиската. Всё то же самое, что и до этого — потёртые лапсердаки, кепки, разбитые штиблеты. Это добро на балансе не стоит, лежит в кладовке для оперативных надобностей, и никакой Завьялов бумаг за него не спрашивает. Оставаться в нарядах диверсантов для наших планов было не с руки.

Сделали все тихо, грамотно, не привлекая внимания. Тем более Сидорчук был прав, после убийства Ратцеля Управление стояло на ушах. Назаров вообще куда-то испарился. Думаю, его сейчас активно «нагибали». Начальник получает больше остальных. Закон субординации.

Дальше встал вопрос — как смыться из Управления, чтобы никто нас не поймал за руку. Пришлось выбираться через задний двор. Мелкими перебежками, прячась от посторонних глаз. Прекрасное занятие для двух офицеров контрразведки, которым час назад строго запретили покидать расположение.

Возле дровяника росла старая акация, ветками почти доставала до кровли. С крыши сарая до верха ограды — рукой подать. Пара обезьяньих прыжков, и мы оказались за пределами территории СМЕРШа.

Мысленно я отметил, что дерево надо бы спилить к чёртовой матери. С его помощью можно не только покинуть территорию, которая так-то охраняется, но и проникнуть на неё. Эту идею подам Сергею Ильичу потом, если сегодня все пройдет, как задумано. Что под очень большим вопросом. Может так сложиться — скоро ни меня, ни Карася не будет волновать безопасность Управления. Мертвецов вообще мало что волнует.

Мишка шагал впереди. Вразвалочку, сутулясь, надвинув кепку на брови. Он снова перестал быть капитаном Карасевым. На сцену вышел Артист. Двигались молча, каждый переваривал недавний разговор, состоявшийся возле того самого железного бака с песком.

Как только Сидорчук ушел проверять свою обожаемую «полуторку», я без предисловий вывалил напарнику на голову очередную «гениальную» мысль.

Борисова у нас забрали, в блок ходу нет. Сегодня в четырнадцать тридцать его вывезут наружу. И это единственная возможность грохнуть гниду. Другой не будет. Потом бывшего подполковника заберут в Москву, вытрясут все что можно о «Колоколе». А я контрразведку хорошо знаю. Точно вытрясут. И все. Мои метания в течение этих десяти месяцев превратятся в пшик.

Да, у СМЕРШа нет оригинала чертежей, но есть копия Ратцеля. К ней добавляем знания Борисова, который в отличие от фрица прекрасно понимает настоящую суть приблуды шизика, и все, ждем готовый «Колокол». Через годик, а может быстрее. Ради перемещения во времени наши уж точно расстараются. Сейчас для них это просто некое оружие непонятного назначения. Когда назначение вскроется — они всех ученых на уши поставят, но разберутся, как собрать механизм.

И тогда мы снова возвращаемся к тому, с чего все началось. Машина, пробивающая пространство и время, попытки изменить ход истории, личная выгода руководства страны.

Вот тут, конечно, я трижды поблагодарил судьбу за то, что со мной в одной лодке оказался именно Карась. Он, в отличие от многих, насчет партийной элиты не имел никаких заблуждений. Более того, как бывший вор, Мишка вообще с очень большим предубеждением относился ко всем чекистам, кого не знает лично. Для него они на генетическом уровне — легавые. Он на войне оказался не из любви к партии и товарищу Сталину, а потому что хотел защитить Родину.

Капитан мои доводы выслушал молча. Не перебивал, не матерился. Курил и смотрел в стену.

Потом сказал ровно то, что я от него ожидал:

— Ты понимаешь, о чем говоришь? Напасть на конвой контрразведки. Там наши парни. И Ильич за баранкой.

— Понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь. Это тебе не немца в допросной травить. Узнает начальство — окажемся возле стенки быстрее, чем ты успеешь заикнуться про настоящее назначение «Колокола». Узнают свои — мы в их глазах станем ссученными крысами.

— Понимаю, Миша, — настойчиво повторил я, глядя Карасю прямо в глаза. Сейчас никаких манипуляций, только искренняя, чистая правда. Наконец-то. — Но другой дороги у нас нет. Ты знаешь все. Никто не знает, а ты знаешь. Не можешь не понимать, насколько важно уничтожить Борисова.

Капитан сунул руку в карман, вытащил монету, почти две минуты гонял ее в пальцах. А потом выдал мысль, которую я умом понимал, но не мог сообразить, как исправить.

— Вдвоем нельзя. Мы не успеем и шага сделать в сторону Борисова, нас положат. Да и потом… — Карась подкинул монету, поймал ее и сунул обратно в карман. — Что-то тут не бьется, старлей. Ивашутин, конечно, спешит. Это понятно. Но дураком его не назовешь. Думаю, он прекрасно понимает, Борисов не просто так поднял этот кипиш со схроном. Велика вероятность, что следом за первой группой будет двигаться вторая. Как прикрытие. Думаю, генерал-майор планирует выманить помощников предателя. А нас двое. Я многое в этой жизни исполнял. Такое, на что ни один разумный человек не подпишется. Но в два рыла отбивать предателя у толпы оперов… Соколов, ляжем прямо там.

— И что тогда?

— А то, старлей, что нам нужна помощь. И взять мы ее можем только в одном месте. У блатных. Тогда всё складывается красиво. Кто отбил Хозяина? Уголовники и криминальные элементы. За кого их примут? За остатки «Черной кошки». Но вместо бандюков на самом деле мы подключим людей Фимы. Он обещал помощь. Сказал, приходи Артист, вот и приду.

Я тогда с минуту молчал, переваривая. Мишка был прав. Абсолютно прав. Один только нюанс не укладывался в моей голове.

— А зачем это блатным?

— Поверь, у меня найдутся аргументы, — усмехнулся Карасев. — Фима подпишется. Только мы ему условие поставим. Ни один человек в конвое пострадать не должен.

На том и порешили. Правда, я до сих пор не понимал, как Мишка планирует заставить одесских воров и блатных помочь нам в таком опасном деле. Но с расспросами не лез. Раз Артист говорит, что все организует, значит, так оно и будет. А это сказал именно Артист.

Мы свернули с Прохоровской, когда Мишка вдруг задал вопрос.

— Соколов. Ты понимаешь, во что мне вся эта история встанет? Просто любопытно.

— Догадываюсь, — ответил я.

— Ни черта. — Он на ходу сплюнул себе под ноги. — Смотри сюда. Сегодня я приду к Фиме и попрошу. Не в гости зайду, не за долгом — попрошу. Артист придёт с протянутой рукой. И это полбеды. Через сутки вся Одесса будет знать, что кто-то навёл блатных на конвой контрразведки. Кто навел? Артист. А зачем марвихеру диверсант, предатель и бывший заместитель начальника контрразведки Центрального фронта? Где Артист вообще был последние три года, чем занимался? Вот за это возьмутся всерьёз. Раньше не брались, некогда было и незачем. Теперь возьмутся.

Он остановился, повернулся ко мне.

— Они поймут правду не завтра, так послезавтра. А потом кто-нибудь Лёву на пересылке встретит. Все сложится.

— Миша…

— Не перебивай. Я тебе не жалуюсь, я цену называю, чтоб ты знал.

Он двинулся дальше по улице.

— К вечеру сегодняшнего дня Миша Артист закончится. Останется капитан Карасев, и всё. Не то чтобы я сильно горевал. Но… Ты когда-нибудь думал, старлей, что будет после войны? А, да, — Карась махнул рукой, — ты и так знаешь. А я вот иной раз начну кумекать и тошно становится. Это сейчас на мои прошлые грехи глаза закрыли. Победа стоит любой цены. А потом, как только фрица раздавим, сразу всё вспомнится. И дадут мне пинка под зад. Это в лучшем случае. Вот только обратная дорога к прежнему ремеслу уже будет закрыта.

Я топал рядом с напарником и молчал. Сказать мне было нечего. Тем более уж кто-кто, а я прекрасно знаю, что после войны хреново будет не только бывшему марвихеру Артисту. Полетят с пьедесталов те, кто заслужил почет и уважение кровью.

Знакомый двор встретил нас бельевыми верёвками крест-накрест. У входа в подвал на перевёрнутом ящике сидел долговязый парень в кепке. Заметив нас, сразу вскочил на ноги.

— Артист к Фиме, — коротко сказал Мишка.

Парень смерил его взглядом, скрылся за дверью. Вернулся через минуту.

— Проходите.

Мы спустились по ступеням. В подвале горела всё та же коптилка. Смотрящий сидел на топчане, накинув поверх исподнего пиджак. Босой, взлохмаченный, с помятой физиономией.

Двое шестёрок торчали по углам, сонные и оттого особенно злые.

— Артист, — произнёс Фима. — Ты знаешь, который час? Уважаемых людей будят в шесть утра только в двух случаях. Если кого-то убили, или скоро убьют. Но раз пришел, присядь, поговорим. И пусть твой молчаливый корешок тоже присядет.

Я садиться не стал. Так и остался у входа, привалившись плечом к косяку. Мишка тоже приглашение проигнорировал, сразу перешел к делу.

— Хозяина знаешь? — спросил Карась в лоб. Сегодня он явно не был настроен жонглировать словами.

Вся сонная леность с Фимы слетела разом.

— Знаю, — сказал он совсем другим голосом. — Который «Черную кошку» под себя подмял. Одесса слухами полнится. Только люди говорят, взяли его. Следом за Гаркушей и Бибергалом. Правда, если не брешут, он в отличие от корешей не в угро чалится, а на Маразлиевской.

— Верно говорят, — усмехнулся Карась. — Сегодня в четырнадцать тридцать его повезут в определенное место. Конвой не сильно большой. Две машины. В первой скорее всего водитель и два опера. Во второй сам Хозяин и тоже два опера. Думаю, расклад будет именно такой.

В подвале стало очень тихо.

Фима взял папиросу, нашарил рукой на топчане спички. Прикурил. Затянулся. Выпустил дым в потолок.

— И зачем ты мне это говоришь, Артист?

— Думаю, уважаемым людям «Кошка» та поперек горла, из-за нее в городе стало шумно. Угро суетится опять же. Хозяин контрразведку на понт берет. Добился выезда не просто так. Уверен, хочет, чтобы его свои отбили. А значит, суета потом станет еще сильнее. Сам подумай, если беспредельщики оперов СМЕРШа положат, что начнется? Особисты не станут разбираться, кто именно организовал налёт. Всем придётся туго.

— Я старый человек, не делай мене смешно, — Фима смотрел на Карася колючим, пристальным взглядом. — Что ты вокруг да около ходишь? Говори как есть. Ты хочешь, шоб я снял Хозяина с дороги? Заместо «Черной кошки»? Сам сказал только что, чем это обернется.

— Сказал, — не стал спорить Карасев. — Но тут есть разница. Беспредельщики особистов положат как одного. А мы никого из конвоя не тронем. Ни одного человека. Чтобы ни убитых, ни раненых не было. Главное — забрать Хозяина. Он мне нужен живой, имеются к нему счеты.

Смотрящий помолчал. Долго. Стряхнул пепел прямо на пол.

— Нет, — сказал он наконец.

— Фима…

— Нет, Артист. — Вор поднял ладонь. — Ты послушай, а потом будешь говорить. Хозяин мине без надобности, как и «Кошка». То, что поперек горла стоят, — верно, врать не буду. Сдохнут — люди только порадуются. Из-за той «Кошки» легавые город переворачивают. Никакие дела не дают делать. Разве ж это жизнь?

Фима поднялся с топчана. Прошёлся до стола, плюхнулся на табурет.

— Но лезть на конвой контрразведки… Я пока еще из ума не выжил. Ты вот говоришь, конвой не трогать. А они что, будут стоять и смотреть? — Смотрящий развёл руками. — Артист, они начнут стрелять первыми, и мои ответят, потому шо живые люди, а не иконы. И вся вежливость закончится через полминуты.

— Изю Бриллианта помнишь? — выдал вдруг Карась совсем не по теме.

Тут прихренел даже я. Слишком неожиданным было это имя. Изю Бриллианта капитан упоминал в связи с тем домом, где прятался Аптекарь. Но как мертвый авторитет сейчас нам поможет — ни черта не понятно.

Фима несколько секунд пялился на Мишку, потом ответил.

— Помню. Как не помнить-то. Уважаемый был человек. Земля ему пухом.

— Я знаю, где общак, — сообщил капитан таким тоном, будто речь шла о какой-то мелочи. — Вы же его так и не нашли. Верно? Так теперь найдете. Помоги забрать Хозяина и получишь общак обратно.

Вот тут я прихренел второй раз. Получается, секреты не только у меня имеются. Карась ни словом, ни полсловом не обмолвился ни про какой общак, когда мы были в доме Изи.

Вот, значит, почему блатные сигуранце денег сунули, чтобы те дом Бриллианта оставили в покое. Типа, хотели уважить погибшего авторитета. Хрен там. Изя просто не успел корешам передать информацию, где спрятан общак. Видать, его быстро загребли и так же быстро расстреляли. Поэтому воры подсуетились.

— Знает он, — насмешливо хмыкнул Фима. — Артист, ты меня за дурня не держи. Изин дом перерыли до последнего кирпича. Дважды. Первый раз румыны, когда воровские деньги искали. Потом — мы. Все проверили. Нет там ничего. А если Бриллиант общак за пределы дома вынес, так то вообще теперь не сыщешь.

— Он в доме, — так же спокойно ответил Карась. — Просто вы не то искали. Я знаю, где. Поможешь отбить Хозяина — заберешь общак.

— Шо-то мне странно это слышать, — прищурился вор. — С хрена ли Изя тебе, гастролеру, такое рассказал?

— А он не рассказывал, — усмехнулся напарник. — Случайно вышло. Изя был ювелир. У него в доме мастерская. Тигель, формы, весы. И гири к весам, свои, самодельные, как у всякого мастера. Их никто не проверял, потому что — кому нужны гири? Изя общак весь до последней копейки перевёл в золото, а золото отлил в гири. По виду они один в один как чугунные, а по весу тяжелее. Только кто на это внимание обратит. Верно? Изя их сверху омеднил, потом чернью протравил. Сроду не догадаешься.

— А ты как понял? — тихо спросил Фима.

— Я руками работаю, — просто ответил Мишка. — С Изей в мастерской были, за жизнь говорили. Я случайно сдвинул гирьку, сразу вес почуял. Изя тоже не глупый, в момент сообразил, что я заметил странность, — Карась усмехнулся. — Вот мы с ним по душам и обсудили вопросы общественных денег.

В подвале стало совсем тихо. Фима активно думал.

— Артист, — произнёс он наконец. — Ты сейчас сделал очень удивительную вещь. Рассказал за общак раньше, чем получил своё. Вот стоишь ты передо мной, а я ведь тебя запросто могу к Изе в гости отправить.

Я медленно потянулся рукой под полу пиджака, туда, где ТТ.

Фима скосил на меня глаза, чуть заметно качнул головой.

— Артист, скажи своему дружку, пусть не дергается. Беспредельщиков тут нет. Зачем нам лишний шум? К тому же ты подарок всей Одессе сделал. Вернул то, шо обществу принадлежит. Это, Артист, по всем понятиям правильно. За такое не режут. За такое, наоборот, кланяются. Только… вот что мы сделаем для начала.

Фима обернулся к шестеркам.

— А найдите-ка мне автомобиль. Да пошустрее. Мы с Артистом до Изиного дома скатаемся. Если все верно… — Вор посмотрел на Карася. — Тогда будем считать, что он нам услугу оплатил. После этого за Хозяина разговор продолжим.

Шестёрки засуетились, и уже через полчаса мы катили к дому Изи Бриллианта на потрёпанном «опеле», добытом неизвестно где и, подозреваю, не совсем честным путём. За рулём сидел молчаливый парень с перебитым носом, Фима расположился рядом, мы с Карасём — сзади.

Ехали в полной тишине. Смотрящий за всю дорогу не проронил ни слова, только смолил папиросу за папиросой, и по его физиономии совершенно невозможно было понять, что он думает.

Ещё через полчаса Фима получил своё подтверждение. Гирь оказалось десять. Стояли в мастерской, на подоконнике, в ряд по размеру. Пыльные, тёмные, с облупившейся кое-где краской. Ровно такие, какими и положено быть гирям.

Парень с перебитым носом спилил край у самой маленькой. Провозился минут десять — золото мягкое, но покрытие держалось крепко.

Когда под чёрной коркой блеснула жёлтая полоса, в мастерской стало очень тихо.

Фима взял гирьку в руки. Долго вертел, разглядывал срез, потом поднял её на ладони и пару раз качнул, будто проверяя вес. Затем велел своему сопровождающему упаковать все и унести в машину.

— Правду сказал, Артист, — усмехнулся вор, глядя на Мишку. — А потому не буду спрашивать, откуда тебе вообще за сегодняшний выезд известно.

Обратно ехали быстрее. Для нас с Карасем ситуация изменилась в лучшую сторону. Мы перестали быть просителями, теперь смотрящий был нам должен. Причем должен в размере, который в воровских понятиях измерению вообще не поддаётся.

Вернулись в подвал и занялись обсуждением предстоящей «операции». Фима позвал четверых парней, так понимаю, типа «командиров».

Тут Мишке пришлось уточнить одну немаловажную деталь. Ни он, ни я не имели ни малейшего понятия, по какой дороге и куда повезут Борисова. Фиму такая новость озадачила, но не остановила. К тому же Карась следом выложил достойное решение проблемы. Раз Хозяин рвется в город, скорее всего, он заранее подготовил своих людей, велел им организовать операцию по его спасению до того, как попал в руки СМЕРШа. Надо просто найти остатки банды. Можно даже не всех. Достаточно пары человек.

Основной костяк «Кошки» — бывшие полицаи, фашистские недобитки и прочая мразь. Но есть среди них и местная шпана, которая повелась на наглость и уверенность главарей.

Фима с доводами Карасева согласился, дал задание своим парням. Ровно через час в подвале появился парень лет двадцати трех. Причем «появился» очень верное слово. Он не ногами пришел, его почти занесли. Бедолагу так колотило от страха, что он еле мог передвигать ногами. А при виде Фимы начало колотить еще больше.

Парня звали Толиком, погоняло Шкварка. Тощий, в пиджаке с чужого плеча. До войны воровал по мелочи, месяц назад прибился к банде. Фимины парни взяли его в коммуналке на Дальницкой, у сожительницы.

Шкварку даже не пришлось допрашивать. Он заговорил раньше, чем ему задали первый вопрос. Захлёбывался, частил, из кожи вон лез, чтобы не расстроить Фиму. Твердил, что он человек маленький и вообще ни при чём.

В итоге мы получили всю нужную информацию на блюдечке.

Когда Гаркушу с Бибергалом взяли, банда раскололась. Уголовники, которые попроще, решили, что дело пахнет керосином, и разбежались. Пять или шесть человек — Толик не считал. Остались конченые отморозки: полицаи, сигуранцисты и прочая дрянь. Правой рукой Хозяина числился некий тип по кличке Кум. Про такого мы с Мишкой уже слыхали, тут Толик точно не соврал. Шкварка сказал — то ли власовец, то ли из переметнувшихся предателей.

Борисов действительно подстелил себе соломки. Прежде чем отправиться к бухте, где собирался захватить Ратцеля, оставил Куму указания. Если не вернется, значит, его повязали. Тогда не разбегаться, в город не соваться. Сидеть тихо ровно до полудня. Потом каждый день, с полудня до темноты, держать людей в условленном месте. Приготовить засаду и планировать нападение на конвой, потому как этот конвой непременно будет.

Мы с Мишкой в этом месте рассказа Шкварки молча переглянулись. Картина вырисовывалась, на самом деле, забавная. То, что Борисов все продумал заранее, теперь подтверждение имеется. Но и Ивашутин точно мутит свое с этим выездом. Получается прямо покер какой-то — кто кого обдурит. Действующий генерал-майор бывшего подполковника, или бывший подполковник генерал-майора. А тут еще мы с Карасем, между молотом и наковальней, со своим планом по спасению мира.

Место засады Толик назвал сразу, без запинки.

Старая известковая выработка за Дальними Мельницами. Дорога там одна, зажата между отвалами, и на протяжении версты с неё не свернуть никуда. А в полусотне шагов от обочины — заваленный сверху штрек, через который можно уйти под землю и вылезти хоть у железнодорожной ветки, хоть на Пересыпи.

Про то, как именно люди Кума собирались брать конвой, Шкварка знал в общих чертах, но суть была вполне простая — валить всех. Машины остановить, положить оперов и забрать Хозяина. Никаких хитростей, никаких подводных камней и тонкостей. Просто ударить с двух сторон из-за отвалов и не оставить в живых никого, кроме Хозяина.

После того как Шкварка вывалил все, что знал, его под белые ручки увели фимины ребята. Не бить, не резать — просто запереть и держать до вечера, чтобы не шлялся по городу и не трепал языком. Смотрящий пообещал, что после отпустит, и, судя по всему, даже не соврал.

Мы с Мишкой вышли перекурить на улицу.

— Слышь, Соколов, — усмехнулся Карась. — Ситуация переворачивается целиком в нашу пользу. Раньше расклад был поганый. Свербила меня мысль, что придется своими рисковать. Теперь останавливать конвой не надо. Это сделает Кум. От фиминых людей требуется только одно — ударить по «Кошке» со спины и забрать Борисова.

— Верно, Миша, это очень хорошо, — согласился я. — Отправим одного на разведку. Пусть сидит на месте и ждет появления бандитов. Не приближается. Потом подтянемся сами. Только «Кошка» нападет на конвой, ударим сволочам в спины. Думаю, Костенко и оперов это собьет с толку. Тут главное — быстро наших парней связать и обезвредить. Дальше забираем Борисова и уходим. И что по факту будет у СМЕРШа? Хозяина вытаскивали свои, недобитки из банды. А что это за непонятные граждане появились и положили недобитков — отдельный вопрос.

— Проблема одна, — нахмурился Мишка. — Нам с тобой рожи светить нельзя.

— Это не проблема, — усмехнулся я. — Имеется кое-какая идейка. Ты лучше вот что скажи. Про Изю правду Фиме рассказал? Про общак имею в виду, что случайно его обнаружил?

— Нет, конечно, — усмехнулся напарник. — Изя про общак сам рассказал, когда мы с ним в последний раз виделись. В 1938-м. Он в то время уже про войну разговор вел. Умнейший был человек. Так и сказал — Артист, к нам скоро фрицы пожалуют, будут Пересыпь и Молдаванку своими сапогами топтать. А Гитлер еще, ты представь, даже на Польшу не напал. Изя всем это говорил, но его никто не слушал. Так он сильно начал думать за наших.

Карась осекся, посмотрел на меня, потом пояснил.

— За моих. Блатные, шпана мелкая, воры. Считал, как враг придет, так со всех щелей всякая мразь полезет. Никому не верил. Говорил, сольют, суки, за три копейки. Все понятия сразу забудутся. Мне рассказал про гири, чтобы был один человек, кто знает, где искать общак, если с ним что-то случится. У нас с Изей кое-какое прошлое имелось. Он знал — я не подведу.

— Так а чего ты молчал? — искренне удивился я. — Почему не рассказал Фиме сразу?

— Война еще не кончилась, — пожал Мишка плечами. — И мразь всякая еще лезет. Как видишь, Изя был прав. Воры фрицев не приняли, как и румын. Но не все. Были и те, что ссучились.

Капитан поднял руку, посмотрел на часы.

— Идем, Соколов, пора к делу готовиться. Сам понимаешь, оно для нас может быть последним.

К двум часам дня все были на своих местах. Заранее, чтобы не суетиться в последнюю минуту.

Разведчик Фимы ушёл на выработку ещё утром и просидел в отвалах четыре часа. «Кошку» он срисовал около полудня. Те подошли двумя группами, встали за грядой отвалов по обе стороны дороги. Четверо с одной стороны, трое с другой. Итого семеро.

Ещё двое прибыли на телегах, гружённых камнем. Первая сразу перекрыла дорогу — будто бы отвалилось колесо. Вторая пока оставалась в стороне. Так понимаю, она появится после того, как конвой будет вынужден тормознуться из-за преграды, и лишит их возможности сдать назад. Всё по классике.

Мы явились на место группой из двенадцати человек. Фима выделил десяток и это был прямо царский подгон. Выслушали разведчика, рассредоточились.

Место для засады, надо признать, Борисов выбрал грамотно. не зря он озадачился этим вопросом заранее.

Дорога здесь шла по дну, зажатая двумя длинными отвалами. Отрезок начинался сразу за поворотом и потом снова уходит в поворот. Бандиты залегли на гребнях, четверо слева и трое справа. То есть держали под контролем всю колею. При таком раскладе машина внизу — не укрытие, а мишень.

Зато у отвала имелась вторая сторона, обращённая наружу, в степь. Её бандитам не видно. Оттуда мы и заходили, парами.

Шесть двоек растеклись широкой дугой, обогнули обе гряды, устроились за спинами у «Кошки». Три двойки на левый гребень, три на правый. Между каждой парой расстояние по сорок метров.

Я и Мишка заняли крайнюю справа позицию, за грудой известняка. Место я выбрал сам, не случайно. Отсюда до дороги было ближе всего, а главное — в двадцати шагах за спиной чернел провал того самого штрека, о котором говорил Шкварка.

План отхода был предельно простой. Как только заберем Хозяина, все двенадцать человек разбегаются в разные стороны. У каждой двойки свой путь: кто через балку, кто по железнодорожной насыпи, кто просто вниз, к городу. Никаких сборов, никаких общих троп. Скрылись из виду — и всё, будто не было. Прибежали, шороху навели, убежали. В теории все очень просто.

У нас с Карасем был особый путь Мы должны скрыться под землю, вместе с Борисовым. По тому самому маршруту, который предатель заботливо приготовил для себя. Молодец товарищ подполковник, решил за нас проблему логистики. Идеально продумал побег.

Заняли свою позицию, улеглись пузом на землю. Рядом положили два мешка. Мешки — это как раз и была моя задумка, которая позволит не светить лица. Хотя изначально, когда я ее озвучил, Фима вытаращился на меня как на идиота.

— Натянуть холстину на морду? — переспросил смотрящий, затем повернулся к Карасю и недовольным голосом заявил, — Артист, ты корешку-то поясни, что людям такое западло. Мы что, кловуны? Да над нами вся Одесса смеяться будет.

— Погоди-ка, Фима, — ответил Мишка, задумчиво разглядывая мою спокойную и уверенную физиономию, — А дружок мой дело говорит. Смотри. Если мы натянем мешки на голову, то ни одна падла не срисует. Одесса, может и будет смеяться, но не над тобой, а над контрразведкой. У которой из-под носа увели арестанта те самые кловуны.

На самом деле я предложил вариант, вполне рабочий в будущем. Любая группа захвата закрывает лица. Суть в том, что им нельзя их светить. И нам нельзя. Мне и Карасю. Иначе придется наблюдать за налетом со стороны. А такое Фиме точно не объяснишь. Одно дело помочь Артисту отбить Хозяина, и совсем другое — сделать всю работу за него. Под пулями СМЕРШа. Я бы на месте Фимы сразу заподозрил подвох.

В итоге вор согласился. Но без особого восторга. Его убедили доводы Карася, что так контрразведка, когда все закончится, не сможет найти Фиминых людей. Мешки взяли не мучные — те велики. Нашли поменьше, из-под крупы, из плотной серой холстины. Дырки для глаз вырезали ножом.

Правда у нас с Мишкой оставалась еще одна небольшая проблема — голоса, но мы орать на всю ивановскую не собираемся. Сделаем все молча.

— Уже скоро, — тих произнес Карась, наблюдая за дорогой.

Он растянулся рядом со мной, гонял в пальцах монету.

Мишка нервничал и я знал причину.

Во-первых, мы не рассказали Фиме о том, что за конвоем, возможно, будет двигаться ещё одна группа оперов. Узнай смотрящий об этом, думаю, даже общак показался бы ему не столь ценной находкой.

Во-вторых, Карась до последнего предлагал мне не заморачиваться. Взять у блатных винтовку и снять Борисова из засады, как только его вытащат из кузова. Чисто, издалека, без всякой возни.

Но тут я упёрся намертво. Причина была простая. Мне надо поговорить с бывшим подполковником прежде, чем он сдохнет. Я должен выяснить, как моё сознание связано с машиной шизика. А оно точно связано. По крайней мере, перемещение в будущее. Не просто так Борисова принципиально важно, чтобы я оставался живым. Когда мы беседовали на дороге, он не стал спорить с моим утверждением на эту тему. Но выяснить, в чём суть, я не успел. Появился Костенко.

Выходит, опасны не только чертежи и приблуда, но и я сам. Надо непременно понять, в чём именно моя связь с «Колоколом».

Мишка такие доводы понял, но не сказать, что вдохновился ими.

В итоге договорились так. Если Хозяина возьмём — уводим под землю. Тогда сначала разговор, потом выстрел.

Если же вторая группа реально появится и мы будем понимать, что дело поганое, просто убиваем подполковника и уходим. Мой вопрос в этом случае останется без ответа. Скорее всего, навсегда.

Смерть Борисова важнее всего остального.

Колонна вышла из-за поворота ровно так, как мы рассчитывали. Впереди ехала «эмка», следом, метрах в тридцати, двигалась «полуторка» Сидорчука.

Дорога здесь сужалась, зажатая отвалами с обеих сторон. Вынырнули и сразу уперлись в телегу, перегородившую дорогу. Машины сбросили ход.

Вокруг телеги театрально размахивая руками метался мужик. Он матерился, обзывал лошадь, и всячески демонстрировал, как его огорчает все происходящее. Из первой «эмки» выглянул Костенко.

— Эй, гражданин, в чем проблема? — крикнул старший опер.

— Ой, товарищи военные, беда! — отозвался владелец телеги, — Не могу дуру эту с места сдвинуть. Щас. Погодите немного.

Мужик ответил, а потом сразу метнулся в сторону, за отвалы.

Костенко обернулся к «полуторке» и заорал во весь голос:

— Назад! Сдавай назад!

Капитан моментально сообразил, что телега на дороге — элемент классической засады.

Только было уже поздно.

Из-за отвала, справа, вылетела вторая телега. Она стояла там за грядой, укрытая от посторонних глаз, и вылетела не поперёк, а наискось, под уклон — лошадь погнали кнутом, та вынесла её прямо в колею позади «полуторки».

Капкан захлопнулся.

В следующую минуту бандиты начали действовать.

Ударили по колёсам, с двух сторон одновременно. Оба ската «эмки» лопнули почти разом. Следом — колеса «полуторки». Кто-то в машине заорал. Дверцы распахнулись, наружу вывалились водила, Костенко и еще один опер. Последний не успел сделать и шага, схватился за бедро и рухнул в пыль, прижался к земле, попытался втиснуться под машину. Водиле тоже досталось, его ранили в момент, когда он почти спрятался за колесо.

Костенко, с автоматом в руках, выкатился, перевернулся через плечо и с земли дал очередь в сторону левого отвала. Крикнул что-то своим. Я не разобрал. Старший оперуполномоченный не паниковал и не собирался отступать. Он явно чего-то ждал. Значит, вторая группа точно есть. Костенко надеется, что они подойдут в ближайшие минуты. Его задача — продержаться.

И тут капитану оставалось только посочувствовать. Прятаться операм было решительно негде. Огонь шёл сверху, с обоих гребней, и машины от него не спасали. Всё, что оставалось контрразведчикам, — вжиматься в землю за колёсами и ждать.

Вообще, конечно, думаю, Ивашутин планировал таким маневром взять остатки сети Борисова и Аптекаря. Диверсантов, предателей, недобитков. Он никак не рассчитывал, что освобождать Борисова будет обычная уголовная шваль и что овчинка точно не стоит такой выделки.

В «полуторке» тоже что-то происходило, но пока не было понятно, что именно. Кузов сегодня закрыли брезентом. Водительская дверца открылась, Сидорчук вывалился на подножку, оттуда в пыль. Живой. По кабине тут же прошлась очередь, взбив щепу с борта.

Бандиты перешли ко второму этапу своей операции.

Четверо на левом гребне продолжали давить конвой огнем. Прижимали к машинам, не давая поднять головы. А те трое, что сидели на правой гряде, прямо под нами, скатились по осыпи вниз и залегли за старой бетонной плитой, брошенной у обочины. Метрах в двадцати от «полуторки».

Опера их видели и понимали, куда стрелять. Только сделать ничего не могли — с левого отвала по ним продолжали работать, и стоило поднять голову, как в пыль рядом ложилась очередь.

Так понимаю, троица и должна забрать Хозяина. Плита — единственное укрытие. расположенное настолько близко к дороге. Оттуда до кузова грузовика совсем не далеко. Шагов тридцать от силы.

Буквально в следующую секунду брезент дёрнулся, через задний борт, головой вперёд, вывалился Борисов. Руки у гниды были связаны, зато ноги свободны. Судя по всему, этими ногами он и ударил конвойных, каким-то образом вывел их из строя. Как говорится, опыт не пропьешь. Бывший подполковник всячески помогал самому себе в своем же спасении.

Хозяин кувыркнулся, вскочил и рванул через дорогу к плите.

Он не боялся, что его убьют, потому что знал — этого не случится. Бандиты будут стрелять по операм, опера по бандитам, но ни в коем случае не по арестанту. Ивашутину бывший подполковник нужен только живым. Смерть важного диверсанта, вторая подряд, для генерал-майора в лучшем случае означает снятые погоны. В худшем — трибунал.

Костенко подтвердил это через секунду. Заорал так, что перекрыл всю стрельбу:

— Не убивать гниду! По ногам! Только по ногам!

И вот тут началась вторая часть Марлезонского балета — наш выход.

Двенадцать человек поднялись одновременно. Шесть двоек, по три на каждый гребень. Мы знали, где засел каждый бандит, и задача у нас была простая. Убить их.

С левой грядой разобрались быстро. Четверо лежали лицом к дороге, давили конвой огнем и не видели за спиной ничего. Двоих сняли сразу. Ещё один успел развернуться, но уже через мгновение получил своё. Последний заорал дурным голосом, побежал по гребню — его срезали на десятом шаге.

Мы с Мишкой и еще одна двойка сползли по той же осыпи, по которой минуту назад спускались бандиты. Быстро, боком, придерживаясь за камни. Внизу оказались ровно у них за спинами, шагах в двадцати.

Троица лежала за плитой и лупила в сторону машин. Смотрели они только вперёд. Позади себя ждать было решительно некого — они в это свято верили.

Блатные, которые шли со мной и Мишкой, выстрелили практически в упор.

Один бандит сдох сразу. Второй попытался развернуться, но словил пулю и завалился на бок. Третий вскочил, рванул вдоль плиты, получил в спину уже на бегу.

Всё это происходило под самым носом у Костенко. Метрах в двадцати от «полуторки», на открытом месте, при свете дня.

Мешок мешал дышать и резал обзор до узкой полосы, но я старался не обращать на это внимания.

Борисов тем временем нёсся к плите, к своим, ещё уверенный, что сейчас его подхватят и уведут. Вгорячах не сразу понял — все они уже убиты. Сообразил буквально через пару мгновений. Секунду, может, полторы потребовалось Борисову, чтобы понять — люди с мешками на голове, это ни хрена не свои.

Он резко остановился, крутанулся на месте и рванул обратно. К машинам. К конвою. К тем, кто по нему только что стрелял. Потому что контрразведка его не собирается убивать. Если постараться, так и вовсе можно выторговать «Колоколом» долгую жизнь и даже не на Колыме. А вот мутные типы в мешках — явление непонятное. Борисов шкурой почуял, что ему с ними не по пути.

Однако вернуться к машинам предатель не успел. Мы с Мишкой сорвались с места. Блатные прикрывали.

Карась догнал бывшего подполковника в три шага. Сбил с ног плечом, а я подхватил уже с земли, за шиворот и за жгут на связанных руках. Действовали быстро, слаженно и молча. Ни звука, как договаривались.

Хозяин упирался всем, чем мог. Бил ногами, рвался, выгибался. Но кричать не кричал — сообразил, что бесполезно.

Двое блатных подскочили с боков, помогли поднять гниду. Мы дружно поволокли его к отвалу.

Всё заняло минуту, не больше. Ну и конечно, нам на руку сыграл эффект неожиданности. Опера не меньше Борисова прибалдели от столь фееричного появления третьей, неучтенной силы.

Мы уже почти скрылись за отвалом, когда со стороны второй телеги долетел гул мотора. Далёкий, надрывный, на пределе — так гонят машину, когда очень торопятся. Это приближалась еще одна группа оперов. Все, как и думали. Видно их пока не было — гряда закрывала дорогу за поворотом.

— Уходим! — заорал кто-то из блатных.

В одно мгновения люди Фимы рассыпались в разные стороны, как тараканы. Кто через балку, кто по насыпи, кто вниз, к городу. Никто ни за кем не пошёл, никто никого не окликнул. Все чётко.

Со стороны это, наверное, выглядело красиво. Только что была толпа — и нет никого.

Операм оставалось решать, за кем бежать. А решать тут нечего, потому что в приоритете у них один-единственный человек, и человека этого буквально увели из-под носа. К счастью, один опер и водила уже выведены из строя. Осталось три «волкодава», но и этого более, чем достаточно.

Мы с Мишкой уходили вправо, через кусты, петляя между отвалами. Борисов практически висел между нами, ноги волочатся, руки скручены. Тащить тварину было тяжело. На наше счастье, известняковые груды стоят так, что делаешь десять шагов и мгновенно исчезаешь из виду, прикрытый камнями.

Сзади хлопнул выстрел, потом ещё один. Потом раздался крик:

— Куда⁈ Где они⁈

Вот в этом и была вся суть выбранного мной пути отхода. Никто из оперов не знает про штрек.

На карте выработки его нет, сверху он завален, а от дороги вообще не разглядеть — просто чёрная щель между двумя грудами камня, каких тут два десятка.

Опера будут искать нас на поверхности, в отвалах и балке. Им и в голову не придёт, что трое человек могут провалиться под землю, буквально.

Мишка нырнул первым, я толкнул Борисова следом и полез сам.

Метров через двести ход расширился.

Мы вышли в невысокий карман — что-то вроде каменного мешка, где свод обвалился давно и вверху зияли рваные дыры. Через них падал свет. Три косых столба, с пылью и известковой крошкой.

Более чем достаточно, чтобы видеть лица.

Я толкнул Борисова к стене, стянул с головы осточертевший мешок и швырнул его под ноги.

— Не будем тратить время на любезности, товарищ бывший подполковник. Разговор короткий. Зачем я тебе нужен? Как я связан с «Колоколом»?

Хозяин выпрямился. Отдышался. И, что характерно, ни капли не выглядел испуганным.

— Я так и знал, что ты не успокоишься, Волков, — криво усмехнулся он, — Но не думал, что настолько упёртый. А ты подумай сам. Раз я тебя берегу значит, ты чего-то стоишь. Значит, у тебя есть то, чего нет у меня.

— Не юли, — рявкнул я на предателя, — Отвечай.

— Отвечу. Только сперва послушай. — Борисов посмотрел мимо меня, на Карася. — И ты, капитан, послушай, тебя тоже касается. Установку соберут. Не сегодня, так через год. И тогда можно уйти. Всем троим. Туда, где нет ни войны, ни трибуналов, ни особых отделов. Живи как хочешь, — взгляд предателя снова переместился ко мне, — Волков, ну ты-то знаешь наверняка. Мне одному не справиться, мне нужен…

Он не договорил.

С той стороны, откуда мы пришли, отчётливо хрустнула крошка под сапогом.

Я и Мишка развернулись одновременно.

В нескольких шагах от нас, в столбе пыльного света, стоял лейтенант Светлов.

Гимнастёрка порвана на плече, физиономия в известковой пыли, в правой руке ТТ. Стоял он не как обычно. Не суетился, не таращился, не пытался вытянуться в струнку. Просто стоял и смотрел. И взгляд у него…черт…это был совсем другой взгляд.

— Митя? — искренне удивился Карась. — Ты откуда, мать твою…

Борисов сорвался с места. Ему хватило одной секунды нашей заминки.

Рванул не ко мне. Не к Мишке. К Светлову. Потому что за спиной у лейтенанта был выход, и убрать с дороги одного человека проще, чем двоих.

Борисов ударил комсомольца со всей силы, как таран, плечом. Сшиб его с ног и впечатал спиной в стену. Раздался глухой, мокрый удар — Светлов приложился затылком о камень так, что даже у меня свело зубы. Ноги у лейтенанта подкосились, он сполз по стене и завалился набок.

А проход освободился.

Борисов оттолкнулся от стены и рванул в чёрный зев хода.

Три шага. Четыре.

И тут Светлов выстрелил.

С земли, лёжа на боку, не целясь толком, одной рукой.

Хлопок ударил по ушам и пошёл гулять по галерее, отражаясь от стен, множась, превращаясь в грохот.

Бывший подполковник Борисов сделал ещё полшага.

Потом остановился.

Потом медленно, будто раздумывая, опустился на колени и ткнулся лицом в известняковую крошку.

Я подскочил, перевернул тело. Даже проверять было незачем. Пуля вошла точно под левую лопатку. Сзади, чуть ниже плеча. Мгновенная смерть.

Светлов кое-как поднялся на четвереньки. ТТ он из руки не выпустил, но держал его теперь как-то безвольно, стволом в землю. Мотнул головой, его повело в сторону.

— Я в плечо целил, — сказал лейтенант.

Голос был чужой. Ровный, глухой, без единой знакомой дрожащей ноты.

Мы с Мишкой молчали.

Потому что говорить было нечего. Девять месяцев моей беготни только что закончились. Одним выстрелом, который сделал комсомолец, приложившийся башкой о стену.

А главное — Борисов так и не ответил на мой вопрос.

Не успел.

Теперь уже никогда не успеет.

Мы с Карасевым стояли возле Управления, все у того же металлического ящика с песком и курили. Нервно курили. Тут даже мне захотелось покурить, а еще лучше — хлопнуть пару рюмашек. Только взять их негде.

Двор жил обычной суетой. Мимо прошли двое оперов, кивнули. У ворот тарахтела чужая «полуторка» — Сидорчукову увезли в мастерские, кабина у неё после сегодняшнего выглядела как решето.

Сам Ильич отделался ушибами. Двое раненых из группы Костенко лежали в госпитале на Французском, оба живые.

Дверь Управления хлопнула. По ступеням спустился Светлов.

В свежей гимнастёрке, с перевязанной головой. Затылок ему Борисов разбил знатно, фельдшер велел двое суток лежать. Комсомолец, естественно, рекомендации фельдшера проигнорировал.

Мы увидели Светлова и моментально подобрались. Он последние полчаса провел в кабинете Ивашутина, и от того, что сейчас расскажет лейтенант, зависело очень многое. Я, к примеру, пока не понимал, почему мы с Карасем вообще вот так запросто стоим и курим, а не сидим в одиночках. Более того, наше отсутствие осталось незамеченным. Где мы провели половину дня на данный момент не знал никто. Кроме Светлова.

Комсомолец покрутил головой, будто искал кого-то. Потом заметил меня и капитана, двинулся в нашу сторону.

Как только оказался рядом, Карась сразу, с ходу задал вопрос, который волновал нас обоих.

— Слышь, Светлов. Хочется объяснений. Очень хочется. Ты какого рожна там, в катакомбах, велел нам уходить? Возвращайтесь, мол, в Управление и ведите себя как ни в чём не бывало?

Лейтенант молчал. Смотрел внимательно на Мишку и не произносил ни слова. Ждал чего-то.

Карась сплюнул под ноги.

— Я, конечно, не против, — продолжил он, — Это всяко лучше трибунала. Только не люблю такие подарочки, лейтенант. За них потом слишком дорого приходится платить. Ну? Объяснишься?

Светлов даже бровью не повел, вместо этого совершенно спокойным тоном сказал:

— Товарищ капитан, покурите пока. А мы с Соколовым прогуляемся.

Я думал, Мишку хватит удар.

Он даже не сразу нашёлся что ответить — просто стоял и смотрел на комсомольца, которого пару дней назад гонял, как щенка. Лейтенант сейчас разговаривал с ним таким тоном, будто это он тут командир группы.

— Ты чего сказал? — наконец выдавил Карасев.

— Покурите, товарищ капитан.

Светлов развернулся и пошёл в сторону заднего двора. Не оглядываясь. Даже не проверив, иду я за ним или нет.

Я посмотрел на Мишку, пожал плечами и двинул вслед за лейтенантом.

На заднем дворе было пусто. Светлов дождался, пока я подойду ближе. Мы остановились возле дровяника и той самой акации.

— Товарищ старший лейтенант, теперь давайте поговорим, — начал Митя. — В объяснительной я указал следующее. Находясь в составе группы прикрытия, обнаружил спуск в катакомбы. Принял решение преследовать самостоятельно, о чём доложить не успел. В подземной галерее настиг арестованного Борисова, который на тот момент находился один — лица, освободившие его, ушли другим ходом. На требование остановиться Борисов не отреагировал, руки у него уже были развязаны и он пошел в рукопашную. Мне пришлось применить оружие. Стрелял в плечо, попал под лопатку.

Я молча пялился на Светлова и пытался сообразить — а что вообще происходит? Развязанные руки вполне объяснимы. Митя снял веревку после нашего ухода. А вот в остальном? Вообще?

— Ваша фамилия в объяснительной не значится, — констатировал лейтенант, — Как и фамилия капитана Карасева. Вас там не было.

— Почему? — спросил я с искренним недоумением.

— Потому что таково моё решение. Впрочем, даже не моё. Решение Центра. У меня к вам вопрос от Павла Анатольевича. Почему вы девять месяцев не выходите на связь?

Я не сразу понял, о ком речь. А когда понял, охренел еще больше. Судоплатов. Опять. Да что, твою мать, происходит?

— Хорошо, давайте по порядку, — кивнул Светлов. — Понимаю, секретность наивысшего уровня и вы сомневаетесь, можно ли говорить со мной откровенно. Вы прибыли в Ставку Центрального фронта как шифровальщик, переведенный в СМЕРШ для укрепления. Шифровальщик Особого отдела. Молчаливый, безынициативный, склонный к аналитической работе. Так написано в характеристике. Задача: выявить утечку в командном составе Ставки. Сведения из штаба уходили к противнику, и уходили от кого-то из своих. Связь через закладки, слепая ячейка. Но за девять месяцев Москва не получила от вас ни одного отчета. Более того, я несколько раз называл пароль, по которому вы должны были понять — перед вами свой. «Психология — буржуазная лженаука». Но вы вообще никак не отреагировали.

Я молчал. Просто тихо охреневал. Моя выдуманная легенда, которую я сочинил для Мишки и Котова, обретала вполне реальные черты. Выходит, чертов Соколов по-настоящему был человеком Судоплатова. Твою мать… твою ж мать… Если бы я знал… Или знал? Может, мне не спроста в голову пришла именно такая ложь? Может, это была не ложь вовсе, а правда, которая оставалась в башке Соколова после смерти.

— В Москве вашему молчанию не обрадовались, но попытались его понять, — продолжал Светлов. — Агент под прикрытием ушел в тень — значит, есть причина. Может, канал провален. Может, рядом с ним люди, при которых любое лишнее движение равно смерти. Может, он разрабатывает кого-то из своего окружения. Мы не знаем, а он сообщить не может. Есть правило, вам оно прекрасно известно. Молчащего агента не теребят. Но ваше молчание затянулось на девять месяцев. Единственное, что давало возможность оценивать вас как преданного делу человека, — это результат. Вы давали его исправно.

Светлов замолчал на мгновение, многозначительно на меня посмотрел. Я тоже таращился на лейтенанта и очень старался, чтобы моя рожа не выглядела обалдевшей. А это было совсем нелегко.

— Воронов, Мельников, Борисов, — перечислил лейтенант, или кто он там есть, теперь не разберешь. — Лесник и предатели среди интендантов. Спасение генерал-лейтенанта Казакова у моста. Сорванный авиаудар по эшелону. Сеть Пророка. Всё это ложилось на стол Павлу Анатольевичу. Не от вас — по сводкам СМЕРШа. И картина складывалась однозначная. Агент работает. Работает как никто другой. Значит, молчит по делу. Значит, лезть к нему нельзя. Только девять месяцев — это очень много. В феврале решили проверить. Отправили человека.

— И? — спросил я с нервным смешком Наверное, смешок был очень неуместным, но я реально с трудом держал себя в руках. Мне хотелось засмеяться в голос.

— Встреча не состоялась. — Светлов помолчал. — Он прибыл к месту вашей дислокации с опозданием. Фронт ушёл вперёд, группу перебросили, а куда именно, ему сообщили не сразу. Пока вас догонял, попал под бомбёжку на узловой станции. В начале апреля отправили меня. По линии Управления запросили определить лейтенанта Светлова в оперативный состав конкретной группы. Товарищ генерал-майор Ивашутин выполнил распоряжение.

— Погоди… те… товарищ лейтенант, — перебил я Светлова, — в чем была ваша задача?

— Находиться рядом. Установить, что происходит. Если агент дееспособен и молчит вынужденно — восстановить связь. Если нет — доложить. Товарищ генерал-майор сегодня утром поставлен в известность о моих полномочиях. Мне пришлось, иначе я не попал бы в группу сопровождения. Был уверен, что-то произойдет во время выезда. Как видите, не ошибся. Разрешение на раскрытие в критической ситуации у меня имелось. Ситуация была критическая. К тому же вокруг вашей персоны начали сгущаться тучи. При этом я с чистой совестью могу доложить в Москву, что вы это вы, и что работа действительно идет.

Светлов помолчал, а потом задал главный вопрос.

— Теперь, товарищ старший лейтенант, будьте добры пояснить. Почему от вас девять месяцев не поступало донесений?

Вот и приехали.

Соображал я быстро. Пришлось.

Значит, Соколов действительно работал на Судоплатова. В такой ситуации хочется сказать — пу, пу, пу…

Легенда, которую я сочинил в сарае под Курском, оказалась правдой от первого до последнего слова. Отлично. Только теперь надо как-то объяснить свое ну очень странное с точки зрения Светлова и Москвы поведение.

И объяснение у меня было. Единственное, которое ничем не перешибёшь.

— Контузия, — сказал я.

Лейтенант слегка нахмурился, но пока не перебивал. Ждал.

— В июне сорок третьего меня нашли санитары в кустах после бомбёжки. Тяжёлая контузия, это в личном деле есть. Доктор Тимошин и тот врач, что привел меня в чувство в полевом госпитале, уж простите, не помню имени, это подтвердят. Так вот, товарищ лейтенант. Почти пять месяцев я вообще не помнил, что было до той бомбёжки. Ни задания, ни куратора, ни связи. Ничего.

— И вы это скрыли, — тихо спросил Светлов.

— Скрыл. От всех. От Назарова, от Котова, от Карасева. — Я смотрел ему прямо в лицо. — Потому что контуженного с провалами в памяти из оперативной работы убирают в тот же день. А я хотел воевать. Я это умею. Я на своём месте.

Светлов слушал очень внимательно.

— Потом память начала возвращаться. Кусками. Про то, что у меня есть задача и куратор, вспомнил недавно. И то не до конца — процедуру связи не помню до сих пор.

Врал я чисто. Потому что наполовину не врал вообще.

— Поэтому не было отчетов… — констатировал лейтенант.

— А как я их отправлю Куда закладку класть? Кому? Я даже позывного не помню. — Развёл руками. — Оставалось одно. Делать свою работу. Я её и делал. Воронов, Мельников, Борисов. Вы сами перечислили.

Комсомолец молчал. Соображал.

И вот тут я ступил на очень тонкий лед. Начал торговаться

— Только вы поймите, товарищ лейтенант. Если в Москве узнают про пять месяцев беспамятства, меня отсюда уберут. Сразу. И не посмотрят на результат.

— Вы просите не докладывать? — Митины брови поползли вверх.

— Я предлагаю смотреть на вещи трезво. Память возвращается, работа идёт, связь восстановлена. Какая разница, что было полгода назад?

Комсомолец чуть склонил голову набок, посмотрел на меня внимательно, а потом задал вопрос, который доказывает, что никакой он не дурак на самом деле.

— Что вы хотите предложить взамен, Соколов? Я успел вас понять за то время, которое мы служим вместе.

— А взамен будет первый официальный отчёт. В нём чёрным по белому я подтвержу, что применение оружия по арестованному Борисову являлось вынужденной мерой. Иного выхода у лейтенанта Светлова не было.

Повисла тишина. Мы стояли и смотрели друг на друга, оценивали. При этом оба понимали расклад.

Светлов убил особо важного арестанта. Здесь, от Ивашутина он получил выговор. Вовсе не потому, что генерал-майор так захотел. Думаю, это приказ сверху. А вот что ждет лейтенанта в Москве, от настоящего начальства — большой вопрос. И слово агента, который находится здесь, на месте, там будет весить очень даже много. Тем более, раз я такой молодец, выдавал результат лучше, чем ожидалось.

— Я вас понял, товарищ старший лейтенант, — сказал наконец Светлов. — Но тут встает проблема. Как объяснить ваше молчание?

— Все предельно просто, — пожал я плечами, — Уровень предателей оказал слишком велик. Мельников, Борисов. Я понял после бегства подполковника, что сеть Пророка может распространятся дальше и глубже. Тем более, Мельников из ГУКР. Сами понимаете, гниль могла проникнуть и в Москву. Плюс, чертежи немецкой машины исчезли у нас прямо из-под носа. Это мог быть Борисов, а мог быть и не он. Скажите, я ушел на самый глубокий уровень секретности, но знал, что на меня выйдут. Верил в разумность собственного руководства.

Светлов помолчал еще несколько минут. Затем посмотрел мне в глаза.

— Знаете, товарищ старший лейтенант, вы удивительный человек. Пожалуй, ваша работа и правда очень результативная. Вы делаете такие вещи…— комсомолец покачал головой, — За это время я несколько раз был поражен вашими методами. Думаю, вы нужны стране, нужны партии и Павлу Анатольевичу. Теперь, когда связь восстановлена, вам будет проще выдавать еще больший результат.

Он козырнул, развернулся, двинулся к углу здания. Потом резко остановился, в дав шага оказался рядом со мной.

— Знаете, товарищ старший лейтенант, мне очень интересно, что же вы тут устроили с Борисовым. И с Ратцелем. То, что немца убили именно вы, я не сомневаюсь ни минуты. Другой вопрос — стенограмма допроса уйдет в Москву. Смерть фрица вышла из-под контроля Ивашутина. Однако, я бы очень настоятельно рекомендовал вам в своем первом официальном отчете упомянуть не только о правомерности действий лейтенанта Светлова, но и максимально подробно разложить всю информацию по Борисову и Ратцелю. Самому разложить. До того, как к вам возникнут вопросы. Со своей стороны обещаю, что отчет ляжет на стол Павла Анатольевича до того, как он увидит стенограмму. Всего доброго, товарищ старший лейтенант.

Светлов крутанулся на месте и быстрым шагом ушел со двора. Я остался один.

Стоял, смотрел на пыльную акацию и подводил итоги.

Крестовский мёртв. Борисов мёртв. Воронов, Мельников, Аптекарь, Ратцель — все. Сеть Пророка развалилась целиком, до последнего человека.

Девять месяцев погони закончились сегодня, в известняковой галерее под Дальними Мельницами.

Осталось одно.

В сейфе Гейдельбергского института лежат бумаги, которых в этом мире быть не должно. Оригинал чертежей «Колокола», нарисованный гелевой ручкой в две тысячи двадцать пятом году.

И я их оттуда достану.

Чего бы это ни стоило.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.