Висок лизнула ледяная волна, судорогой передернуло от головы до пят. Невыносимо запекло в левой лопатке, а закоченевшие под сапогами ноги отозвались совершенно живой человеческой болью.

Вартислав попытался приподняться на здоровом локте, с губ его сорвался стон — так больно оказалось. Скривил в прищуре облепленную склизким илом щеку: едва расступается серостью холодное небо. Предрассветный час.

Он ведь как раз в такой час и вышел в Кольберг на старичке «Грейфе» — а все Филипп с Софией. Францу подарок, де, надо отвезти — зерна и свечей в епископство да семейные памятки, по мелочи. До конца года стужи стояли лютые, отец болен, невестка на сносях, в замке дел невпроворот — к Рождеству было не управиться. А теперь оттепель, погожие деньки, шуга сошла вместе с ледоходом — разве ж такой бывалый мореход и толмач, как Вартислав, с Одрой не договорится? Честь дома ронять нельзя, да и отец на одре смерти порадуется: братья-Грифичи наконец мирно зажили.

Когда это Грифичи-младшие величали его — бастарда — братом? Даже отец сыном так ни разу не назвал. И все равно ведь согласился, как последний дуралей. А теперь что?

До полудня проталкивались через заторы по лагуне, баграми разгребая дорогу. А теперь снова рассвет.

Грифичев сын подтянулся на левой руке, пытаясь упереться подошвами о заскорузлое дно. Первым делом — развести огонь и обогреться да обсушиться, рану осмотреть, перевязать, а уж потом гадать, чья дага ее нанесла.

Всего на вершок от сердца промахнулась. Он тогда отвлекся на крик смотрового на когге: «Пираты!». И подумать еще успел: «Что за околесица? Пираты, в лагуне, зимой?..».

А потом резкий укол со спины, дыхание вышибло вместе со светом, и кто-то перекинул подножкой за борт.

Холера — судя по состоянию макушки, он пробил льдину головой.

Но Вартислава судьба не жаловала с детства, он привык. Жив — и спасибо. Выкарабкается.

А после назло «братьям-Грифичам» построит плот и вернется в Штеттин с триумфом. Рассказать байку про пиратов на Одре в декабре.

Маша.

Конечно, светить трусами всей Одре было не комильфо, но… плащ оказался почти сухой, такой уютный и теплый, пусть и пропахший дымом и рекой, ну почти что плед. И наркоман с явно выдуманным именем «Вартислав» все же, может, был и не так плох и опасен. Если у него там еще огонь…

Да и нет никого на подмерзших льдом берегах.

Джинсы слезли невнятным комком, и стылые ноги встретили взгляд гусиной кожей. Куртка и свитер полетели на траву. Маша подумала с секунду, и ботинки тоже сняла.

Что ж… наверно, этот наркоман Варти ее и вытащил из воды. И что… утащил куда-то в чащу… понятное дело, с определенными целями… В кузове какого-нибудь камаза или багажнике легковушки, никто и не в курсе…

В горле встал комок, трясучка от переохлаждения и нервная уже сделались неразличимы друг от друга, но под плащом Варта, несмотря на абсурд, было таки немножко уютнее, чем снаружи.

Если она не согреется, то и сбежать не сможет.

Может, она его заговорит?.. Начало уже неплохое, получилось ведь отвлечь от пуговиц! Бартек не зря подначивал, будто у нее суперсила «заговорить насмерть». Может, и обратно в город даже доставить уговорит…

Ох, Машуля, голова два уха. Говорила мама: «в машины к незнакомцам не садись и с арабами не разговаривай!». Она и не садилась, и не разговаривала… А все равно…

Да что же такое. Сделалось на миг себя так жалко, что пришлось щеки вытирать и под носом. И почувствовалось, что на виске болючая рана, и волосы влипли в спекшуюся кровь. Вот от чего стреляло в затылке…

Почудилось, будто за спиной всплеснуло что-то крупное. Маша стрелой обернулась, и едва не свалилась на хрусткий лед, но ничего не увидела, кроме расходящихся по воде кругов между ломаных белых кисточек камыша. И абсолютную серость, и никаких тебе огней, только изрезанные, безнадежно пустые берега Щецинского залива. Ни дороги, ни электропроводов…

Что-то вновь хлюпнуло, и берег под босой ногой словно ушел под воду болотцем. Ее сейчас утянет куда-нибудь…

Маша схватила в охапку мокрую одежду и взлетела на холм к Варту, отчаянно поскальзываясь. Он пусть и странный, но… человеческий. Заговорит. Непременно. Это ж ее суперсила! И выберется в том самом кузове, в котором он ее сюда привез.

Варт стоял на коленях у дельно сложенного кострища — насколько Маша Ветрова, дитя большого города, могла судить — опирался на здоровую руку, и дул в самое сердце тлеющих углей. Выглядел он сейчас, вот это пусть и перевязанный, но полуобнаженный, будто немного бог. Маша не залипала на красивых парней, но залипала на красивые образы. И этот, в данный момент, был и вправду… в чем-то по-древнему прекрасен.

Но потом Варт неудачно перенес вес на раненную сторону и, охнув, припал на колено. Он тут тоже в несчастном положении, как ни крути. Кто этого не то бомжа, не то принца, не то наркомана порезал?.. Впрочем, вот и подтверждение неприглядной нарко-теории… Они вечно типы с разборками.

Варт попытался подняться, и у него не вышло сразу. Зато огонек искристо затрещал мелкими лучинами под парой увесистых дровин.

В конце концов, наркоманы тоже люди. Прости, мама.

— Дав-вайте, помогу, — протянула Маша руку, придерживая второю плащ. — Кто в-вас так?

Варт поднял на нее полный удивления взгляд, но руку принял. Ох, и тяжелый… Маша едва на него сама не свалилась. А как встал, так… ого-го, мамочки… Она ему в бинты и дышит. Такой если захочет что сделать, она…

А плечо красное сквозь перевязку…

— Я думал, вы? — неровно продышал Вартислав сверху.

Маша задрала в недоумении голову, чтобы встретиться с зелеными льдинками взгляда.

— Я⁈

— Вы же из пиратов?

Маша нервно рассмеялась, и отбойный молоток возобновил свою работу. Она охнула и обеими руками схватилась за затылок, словно так могла его остановить. Зажмурилась на секунду, медленно покачала головой.

— Вс-сегда хотела…

Он потянулся к поясу, вытащил из небольшой борсетки металлическую фляжку. Откупорил больной рукой, неловко, побледнев. И протянул.

— Вам надо согреться, Мария.

Надо — тут и спорить не о чем. Видимо, это можжевеловая настойка. Попросить его сделать глоток — вдруг опоить хочет? Но, возможно, он уже выпил. Немало. И ему будет нипочем, и эффект уже достигнут, и все проверки — детский лепет. И еще микробы, у него же наверняка СПИД или еще что похуже… Маша недоверчиво заглянула одним глазом внутрь.

— Там не отрава, — усмехнулся Варт. — Вы мне нужны, Мария.

— Д-да я уж-же поняла…

Что же делать — все так печально, а сил придумывать выход ну совсем…

— Самому плот мне не построить.

Плот⁈. Фляжка выскользнула бы из пальцев, если бы Маша так судорожно не впивалась ими в ее гравированный корпус.

Вартислав покопался в кармане, вытащил кружевной (привет крушению стеретипов!) платок, наклонил Машину руку с фляжкой и капнул пару капель на ткань, а после… приложил к ее ране на виске. Маша подобного жеста не ждала — там жутко защипало, она взвизгнула, отскочила. Не замахала руками только потому, что в них была фляжка, да и слишком высоко поднимать значило распахнуть плащ, а под ним только белье. Весьма легкомысленно с ее стороны.

— Спокойно, — сказал Варт вот именно что «спокойно», догнал одним шагом и повторил все манипуляции.

Маша зашипела, но на сей раз убегать не стала. Продезинфицировать рану было нужно, да и понятно теперь… что не отрава.

Он убрал платок, а в голове все еще свистели жестокие ветра революции. Маша стояла, боясь открыть глаза. Спаситель настырно ткнул ей в губы холодное горлышко.

— Давайте, Мария. Один глоток. Заболеете.

Один живительный глоток. Полный огня и можжевельника. Она хмыкнула, отирая запястьем губы, и открыла глаза. Прояснилось, совсем чуточку.

— А теперь вы, Вартислав.

— Я уже пил.

Но отказом это не было — потому что взял и выпил еще. И отдал.

— Поэтому вам не холодно?

Вместе с живительным теплом по крови понеслась игристая нотка безумства. Слишком быстро. А вкупе со всем пережитым… и так шатало не по-детски, что за дурында — пить в таком состоянии!

— Нет, не поэтому. Просто я закаленный.

Он тяжело доковылял до рогатин, установленных у костра — Маша только теперь их заметила — и стянул с одной из них рубаху. Проверил, попытался надеть, но повязка мешала. Вартислав закряхтел, натягивая через голову, тычась так и эдак.

Рубашка без пуговиц. Такая, что на голову надевается, и завязочки. Странно…

Она бездумно сделала еще глоточек. Как же теперь тепло и хорошо! И Варт не страшный совсем, а смешной.

А еще если подойти ближе к огню и присесть спиной в плаще к реке, вытянуть ноги, тут земля теплая…

— У вас кровь на бинтах, — сообщила Маша, салютуя фляжкой огню.

— Что предлагаете?

— Не знаю. Больницу? Если вы не в розыске, конечно. «Вартислав» — это ведь кличка, я угадала?

Мужчина не остался в долгу:

— А вас как пираты кличут?

— Да никак, — пожала Маша плечами. — А я столько раз мечтала их встретить! Блада, например, было бы неплохо. Или Джека Воробья. Вам нужна помощь?

Обернулась через плечо: бедняга, снова в черных мушках и размазанный — ох уж эти проблемы человеческого видения — все шелестел рубахой и скрипел зубами.

— Да. Построить плот.

Опять двадцать пять! Снова плот! Маша отвернулась к хрустящему огню и сунула туда очередное бревно, искры взлетели в серое небо.

А если пойдет снег?.. Будет красиво.

— Но зачем вам плот, Вартислав⁈.

— Чтобы плыть в Штеттин, — прошепелявил он название с абсолютным недоумением постановкой вопроса.

И вынырнул в поле ее зрения. Рубаху так и оставил на одном рукаве, по-кривому. Крякнул, увидев, что она в очередной раз приложилась к фляжке, и отобрал.

— А… дороги не подойдут, не?..

— Мы на острове, Мария. А дороги развезла оттепель. Вы выпили весь запас настойки!

Маша сделала извиняющийся жест. Остров так остров.

— Ну, не бухтите, Варт… Я заплачу… как доплывем на вашем плоту. Ягера вам куплю — хотите? Если меня правда на работу взяли, через месяц получу зарплату… Фабрика ж мне выправит копию договора… экземпляр… как думаете?..

И ее само собой свернуло в комочек прямо на земле, прямо у огня.

Трясогузка проснулась и давай шебуршить, но с острова ей деваться некуда. Шевелиться не хотелось: все тело закостенело, рана едва успокоилась после мучительного маянья и перевязки с мазью, в дублете с трудом угрелся, хоть и продолжало потряхивать. Ночное бдение — опять же — было неполезно в его состоянии, но как иначе.

За время бессонной ночи Вартислав пришел к выводу, что экспедиция и нападение случайностью не являлись: отец при смерти, вопрос наследства стоит остро. Конечно, род Грифичей переживает не лучшие времена, но князь Померании — это власть, и, если действовать с умом… Только где братьям ума взять? Филипп весь в искусстве, Франц — духовник, Богуслав слишком мягкотелый и медлительный. А вот ему… ему отец доверял в делах безоговорочно, пусть и как вассалу. Немудрено, что молодые Грифичи и решили устранить соперника от греха подальше. Даром, что отец никогда бы не передал княжество в руки бастарда.

Натравили ассасинов, мерзавцы. Среди прочих — вот эту Марию, что выхлестала браннвейн и свернулась в клубок в его собственном плаще, и, по иронии судьбы, была ему нужна сейчас, чтобы выбраться.

Тоже ему ассасин.

Вартислав всегда выбирался из безнадежных историй, да и за пираткою вряд ли вернется ее корабль, так что помочь — и в ее интересах тоже.

Но когда она появилась рядом уже в своей диковинной смехотворной одежке и… осторожно укутала его, малодушно притворяющегося спящим, его же собственным плащом, проверила лоб ладошкой вместо того, чтоб проткнуть дагой, это уже в картину мира Вартислава не уложилось, и он разлепил затекшие глаза.

— Guten Morgen, — сразу улыбнулась пиратка Мария. — А завтрак предполагается? Я, возможно, устроила нам плот.

И она браво ткнула в сторону берега. Выглядела какой-то возбужденной, будто надрюкалась с самого утра. Чего ждать от пиратов, у них выпивка — царь и бог. Но плот… Или это уловка? Чтобы заманить и… И что?

— Плот?..

— Да, поговорила вот… с богом. Вам ли удивляться, Вартислав. Думаю, вы и не такое видели, как зеленая голова в тине. Кстати, у вас температура, вы в курсе?

Он покачал головой:

— Вы говорите странно, Мария. Вы иностранка?

— Как вы догадались, — та ощупывала свой жалкий дублет обеими руками, пока не выудила из подкладки какой-то пакет. — Завалялся таки Грипекс, я знала! Сейчас вам заварим, давайте сюда вашу фляжку.

— Простите?..

Напор девицы раздражал, удивлял, выбивал почву из-под ног. А может, дело было в том, что в голове и вправду горело, или что она так и не попыталась его убить.

И если нет, то зачем она здесь?..

— Грипекс, говорю, — Мария нетерпеливо покачала перед его лицом небольшим красным пакетом. — Вам лихорадку снять. Сама я не доплыву с плотом, даже если этот зеленый бог не наврал. Рубить лес в вашем состоянии вы не сможете, а я не умею. Да и топора нет.

Она сама потянулась к фляжке на его поясе. Деятельная какая! Вартислав хватко поймал запястье правой рукой и прищурил глаза:

— Отравить решила?

— Ага, а еще — зарезать вашим собственным ножичком. Вы ведь жить хотите? И домой?

«Домой». Вартислав усмехнулся.

— Меня там не ждут.

— А меня ждут. И вы мне поэтому нужны.

— И кто вас ждет, Мария? — усмехнулся ей в лицо, такое близкое сейчас.

Холера, и как девица додумалась срезать волосы по уши?.. И глаза такие не то болотно-зеленые, не то карие, как огнем отблеснет — бесовские, одно слово… Будто в кухоль с пивом глядишь.

— Работа ждет. Хорошо хоть, сегодня суббота.

— Да нет, намедни вторник, вы что-то путаете, Мария.

Или крепко приложились головой, хоть он и обработал рану, и та совсем неглубокой оказалась. Может быть, однако, свои тоже от вас избавились?

Она натянуто рассмеялась, так и не смогши вырвать руки из его богатырской хватки. Хотя честно по-прежнему пыталась, сжимая в кулаке свой пакетик.

— Двадцать девятое — это суббота. Я все просчитала. На работу мне в понедельник, как раз успею вернуться. А то вышлют из страны.

Точно приложилась головой.

— Наверное, это у вас в голове что-то спуталось, — заключила Мари.

— За пиратство кара — смертная казнь. И коль я отвезу вас к князю, а я отвезу… — он в доказательство потряс ее запястьем прямо перед смятенной рожей меж растрепанных коротких волос.

— Вы… вы пугаете меня, Вартислав, — пролепетала девица, продолжая храбриться. — Но… значит, вам тоже нужно в Щецин, верно?

— Штеттин.

Вартислав отпустил руку несуразного ассасина. Она явно кроме как отравить его, ничего не сможет. Но в голове и вправду мутится.

— Так у нас одинаковые цели! И я просто хочу лекарство дать вам, Варт, чтоб получше стало… И пойдем… плот строить. Если бог-ведро мне правда привиделся…

Странная она была. И фляжку таки умудрилась схватить, и туда уже сыпала свой порошок.

— Если боитесь, что отравлю — могу сделать глоток. Мне тоже не особо хорошо, признаюсь. Но больше парацетамола у меня только в сумке было, а она пропала, понимаете ли…

Вартислав, пытаясь не кряхтеть, выровнялся и завернулся в плащ поудобнее, чтобы не трясло так сильно. А все ж холоднее. Нет, только не лихорадка, от нее сгорают слишком быстро. Надо встать…

Мария собрала пальцами немного снега то тут, то там, затолкала во флягу, раздула огонь, безнадежно пачкаясь в сажу, подбросила дров, подвесила фляжку на рогатине над костром.

А его сворачивало в загогулину, холера, какая жуткая боль.

— Сейчас сменит снег свое агрегатное и выпьете… Эй, Варт, вы ж чего!

Не стоило шевелиться. Вот, он теперь со своего пенька свалился на бок.

— Не смей касаться моей рапиры… — прорычал, когда она ринулась отцеплять.

— Да нужна она мне! — рявкнула и ассасинка, которая словно и не ассасинка. — Вы тоже не нужны, но самой мне не уплыть, и вообще… — она хлюпнула носом. — Обопритесь-ка о ствол дерева, вот сюда… — потянула его в бок. — Ну что за дела, Машуля! Куда тебя занесло⁈.

— Пустое, — пробормотал Вартислав, и Мария махом влила ему в рот свое зелье.

Сладко-пряное. Кадык дернулся.

— Это вам пустое. А мне — нет. Нет, вы серьезно собираетесь отрубиться вот сейчас⁈ Что за хлюпики эти мужчины, когда дело доходит до…

Но Вартиславу замысловатая тирада трясогузки уже тонула во мгле сознания. Он, правда, успел подумать, как это очаровательно, что они друг с другом упорно на «вы», и никто не сдается первым. Редко с ним случалось такое, обычно выкал только он, бастард без будущего.

Как качает колыбелью река, Вартислав знал с младых ногтей. И сейчас это было оно самое. Немного отпустила горячка, только таким беспомощно слабым он чувствовать себя не привык.

Река. Одра. Ранение. Странная девица-ассасин и отрава, которой она попыталась его напоить.

И подозрительное затишье, какое бывает перед белым шквалом — уж что-что, а эту тишину он знал наверняка.

Распахнул глаза, и увидел, как философски медленно на его лицо падает снежинка. А потом увидел Марию, угнездившуюся на корме. Трясогузка подтянула коленки под подбородок и что-то сосредоточенно писала в небольшой тетради.

Вартислав вывернул шею, которой упирался во что-то мягкое в носу лодки, и едва успел подумать мысль «как мы оказались в лодке?..», да увидел в прорези волны что-то зеленое и мохнатое.

Корона. Волосы. И веревка на плечах, словно упряжь на лошади. Хвост…

Схватился за плечо, облокотился локтем о дно, выглянул…

Виадрус?.. Бог Одры?.. Везет их, точно сивый… тьфу, зеленый мерин. Это же не может быть…

— Я тоже была в шоке, — донесся голос Марии. — Его зовут Виадрус. Он утверждает, будто бог.

— Я и есть бог! — вывернулся «извозчик».

И ошеломленный Вартислав встретился взглядом с… богом Одры, именно таким, каким его изображали в старинных книгах.

— Она еще твердит, что когда я с кормы толкаю, то ей брызги летят на спину, — пожаловался Виадрус на судьбу, не прекращая тащить лодку вперед.

Вартислав осторожно сел. Да, было много легче, но кто же знает, что в него влила эта чужестранка-девица, что пишет и пишет…

— А если правда? Ему, вон, душ не вреден, — ткнула трясогузка в него тупым концом карандаша.

Голос ее дрожал, оправдывая невольное прозвище.

— Что пишете? — рассеянно спросил князев отпрыск.

— А думаете, сможете прочитать? — с ехидцей прищурилась трясогузка.

С такой отвратительной ехидцей, будто издевается. Или словно сейчас взорвется тем самым белым шквалом. Вартислав устроился поровнее, радуясь, что боль в плече стала ощутимо меньше. И поучительно сообщил:

— Я за свои двадцать семь лет научился не одному языку. И в округе — лучший толмач.

Мария прыснула.

— Двадцать семь… А строит из себя… Толмач, аха-ха…

Даже за живот схватилась. И обидно донельзя сделалось.

— Это я — строю⁈

— Брат, — донесся из воды жалобный голос, — ты с ней не спорь лучше, себе дороже…

— Сама пигалица еще совсем, — не послушался бога Вартислав. — Тебе-то сколько, трясогузка? Двадцать?

Девица-ассасин расхохоталась еще пуще.

— Тридцать три. Но паспорт не покажу — он утонул. А и был бы — не показала бы.

Тридцать три⁈ В тридцать три женщины уже — старухи, а не девочки, как вот эта. А если они ассасины?.. То, наверное, и вовсе не доживают.

— Врешь! — не поверил Вартислав. — В твоей профессии такое и вовсе невозможно.

— И какая же у меня профессия, толмач Варт?

— Ассасин.

— Пха! А ты кто, в таком случае? Бедняга-переводчик?

— О чем говоришь, не ведаю. Толмач я, купец, мореход, вассал герцога…

— И пожаловал из восемнадцатого века, ага.

— Из семнадцатого. В восемнадцатом никто не бывал еще, трясогузка.

— Чего-о⁈. Ой, не заливай, я сейчас вообще не грани истерики, тебя Виадрус предупреждал…

— Не смей мне тыкать, трясогузка!

— Тыкать могу как раз я, а ты, пожалуйста, вежливый, на «вы», как полагается от младшего к старшему, со всем уважением! Что еще за трясогузка⁈

Она так разъярилась, что потрясала захлопнутой тетрадью так, будто сейчас запустит ему в голову. Неужто Мария — одержимая?.. Кто она такая, холера тебя побери?.. Ассасин, девица-барышня, блаженная?..

Вартислав честно попытался ее успокоить:

— Ты уверена, что живешь в восемнадцатом веке?..

— В двадцать первом, касатик, — издевательски ощерилась Мария. — В который мы и плывем, сейчас тебя в больничку, сразу вылечат. Ну, может, и не сразу — я не знаток…

— Лечить надо тебя — сейчас тысяча шестьсот пятый год…

— Две тысячи двадцать пятый! Мне надоело, абсурд весь этот… — она стиснула кулачки, выронив тетрадь, и зажмурилась, будто ребенок.

Тридцать три! Тогда она ведьма, а не блаженная. Блаженных ему видеть приходилось в Данциге, у тех лик…

— Дай посмотрю, что пишешь.

— Не прочтешь, — фыркнула Мария.

— А если?

— Тогда поцелую тебя, мальчик.

— Если ты из двадцать первого, то я старше тебя на пять веков, так что все равно ты младше, — склочно схватился за кожаную тетрадь. Потому что все это похоже на дурной сон.

Скривился от рывка больным плечом. Запамятовал! И не обратил внимания на стеклянную воду за борту вместо обычной ряби.

Кириллица⁈. Вот уж и действительно — поцелуя ему не видать, да и не больно хоте…

Грянул белый шквал.

Маша.

Это просто не могло быть правдой, это совсем не укладывалось ни в какую схему. Конечно, кем бы Маша Ветрова была, если бы не знала про попаданцев и невероятное количество изощренных способов попасть в другой мир/измерение/время. Да что там, она и себя считала вечной попаданкой, потому как, если ты эмигрант без якоря, то узнаешь ощущение сполна, но все же… Это было слишком, вот совсем слишком.

Тем более, что Варт, этот стремный торчок, который во второй раз спас ей жизнь, несмотря на все свои завихрения, тоже был здесь. И совсем не из двадцать первого, и не из вот этого, который наверняка девятнадцатый или от силы начало двадцатого. Он же про семнадцатый твердил, но мало ли, что он твердил?

Его дом здесь? В замке Померанских княжат?.. Князей, если по-русски, но эти польские «княжата» сделали свое дело — она вечно представляла подростков в таких боярских шапках, не до конца настоящих да серьезных, которым замок ради забавы подарили. И вот это он — один из них?.. Не смешите мои копыта!

Но… выходит, это все могло быть правдой. Она в замке была на экскурсии и на балете. Ничего особенного, честно говоря.

— Там теперь опера, — не замедлило сознание сообщить вслух. — Ну… будет однажды. Если мы правда не спим и не курили ничего, кроме трубки… Ты что ж, князь?

— Братья боялись, что стану, — усмехнулся Варт. — Но я бы не стал.

— Ага, бастард, — с пониманием припечатала Маша. Потому что любое романтическое фэнтези полно бастардов, становящихся героями. Самые подходящие для такого дела личности.

Вартислав дернулся от этого слова, как от пощечины. Тьфу ты ну-ты, в его времена это ж стыд несусветный. Маша шлепнула себя по губам досадливо:

— Прости. Я никому не скажу, не переживай. Но это же не твоя вина.

И похлопала его по плечу. Варт скривился — опс, левое ж у него больное.

— Как рана?

— Это меньшее из всех зол, — глухо усмехнулся Вартислав и взялся правой рукой за весло — править к берегу.

— Я помогу, — схватилась Маша за второе.

Если он бастард из семнадцатого века, а не торчок из двадцать первого… А их занесло не в тот, и не в этот…

Пришлось усесться рядышком, прижимаясь боком к боку. От плаща Варта шло тепло и пахло слегка табаком, и верно.

Вот только снег, что в других реалиях был бы вполне романтичен, и Маша бы ему порадовалась, теперь… означал холод, смерть, болезнь, нищету, лишения, отсутствие крова и гарантий…

Отсутствие всего, чего требовала бурлящая внутри паника.

— Береги руку, — сказала она вместо всего остального.

Потому что было реально страшно. Что теперь?..

Вартислав странно покосился на нее, но ничего не сказал, только кивнул коротко.

В сумке нашлись документы на «Гриф», но кому они нужны теперь?..

Оставалась легкая надежда, что это все еще сон. По сигналу Варта взмахнули веслами в унисон — ох и тяжелое… загребли, оттолкнулись, заскрипела уключина… Машино сорвалось.

— Прости, я плохо умею. Но я постараюсь, правда.

— Ничего. Тут недалеко. Дай я.

— Нет! — Маша истерически впилась в древко весла. — Парацетомола у меня в сумке еще только штука, а если тебе станет хуже⁈. Я не хочу тут… одна… Даже лечить чем, не знаю.

И всхлипнула.

Вартислав не стал спорить, за что честь ему и хвала.

— Не будешь одна. Разберемся, Мари. Разберемся.

Наверное, он говорил это, чтобы себя успокоить. Но становилось чуточку спокойнее и Маше.

Вартислав правил прочь от перенаселенного железного моста на лаштовню, которая пока все еще была портом. По течению и к берегу. Никто не обращал на их лодчонку внимания, и то дело. Бастард померанских князей казался безмятежным и отстраненным — ни одна жилка на профиле не вздрагивала.

Пожалуй, попадать с кем-то куда-то все же лучше, чем самому. На его фоне твоя история не кажется настолько сумасбродной, что можно в психушку записываться. Вот ведь, пожалуйста… Щецин девятнадцатого века и непризнанный князь рядышком. Из семнадцатого века, прошу заметить. Так кого удивишь тут, что она — Маша Ветрова из двадцать первого?.. Все логично и закономерно. Захотелось рассмеяться глупо-преглупо, совершенно легкомысленно.

Что Маша и сделала.

— Ты чего? — дернулся Варт.

— Да так… смешно получилось, да? Прямо в стиле Вядруса. Наверняка его хвоста дело.

Вартислав нахмурил лоб.

— Виадрус правда был, да?

— Ну, если все это — не ночной кошмар, то он тоже. А это божество — тот еще мутный тип. И смылся в самый ответственный момент!

— В самый ответственный момент он вытащил нас из белого шквала. Мари, нам нужно укрытие. Шквал и буран придут и на город.

— Да я ж не против… Только где?..

Вартислав морщил брови и явно просчитывал какую-то идею. Какие у него могут быть идеи⁈. Какие тут в принципе могут быть идеи⁈

У попаданцев они обычно есть, и понятно, что надо просто идти вперед, и на что-то да наткнешься, но Маша была голодна, замерзла, болела голова — парацетамол пришлось тратить и на себя, и ссадина на виске ныла — да и душа ныла и просилась оставить ее в покое. Снег, ветер, бурана вот он ждет…

Да что ж такое.

Телефон в спасенной Вядрусом сумке-то был, и даже работал, но связи тут не было, а батарейка обещала умереть к ночи… Да и что телефон? Спросит чат гпт про то, что делать попаданцу?.. И смех и грех положиться на его ответ.

Как и на ответ парня из семнадцатого века. Что он может придумать, если Маша из просвещенного двадцать первого сейчас — полный ноль?..

И снова шлепок воды на джинсы. А-а! Можно разрыдаться прямо здесь и сейчас, пожалуйста?..

— Оставь весло, — велел Вартислав, переместился на корму, произвел неуловимый маневр, и лодка приблизилась к берегу.

Тут не было такого движения, как в порту, но и до валов не доплыли. Маша подняла глаза и увидела белую массу замка на холме. Туда же неотрывно смотрел Вартислав.

— В замке. К реке ведет подземный ход.

По чести говоря, девица из нового века Вартислава Грифича замучала, но с ней было все же спокойнее, что ли. Ежиться, слушать забавные поучения и одергивать фырканье — и нарастающая боль в плече и голове, как и странное происшествие, не казалась столь невозможной и столь невыносимой.

Он сам не ожидал, что к ней привыкнет, станет доверять и беречь, а всего несколько часов тому ведь опасался удара дагой из-за куста. Что к кому бы то ни было привыкнет. Кому бы то ни было станет доверять и беречь.

Вартислав и доверие — вещи несовместимые всю жизнь были. А тут — прошу пана.

Вартислав даже крякнул, карабкаясь по скользкому крутому бережку к заветной тропке — изрез берега спутать он не мог бы ни с чем.

Еще и этот бог с зеленой короной… А уж как железо, уголь, толпы пугали!. Взрывы странной невероятной разрушительной силы, подчиненные людям. С пушками, с такелажем, со штормом и торговыми интригами что делать — Вартислав не сумяшеся знал, что делать. А вот с этим всем, что на голову свалилось, как снег с неба…

Снег тоже валил почем зря, все пуще застилая глаза. Мокрый и надоедливый, промозглый.

И позади кряхтела такая странная Мария, что тоже хорохорилась и пугалась, и он будто бы был впервые не один супротив всего белого света. И от того тепло где-то за грудиной делалось, аккурат будто бальзам на рану от клинка предателя. Что теперь давно умер сам, а Вартислав живет…

Выход к реке прямо из замка, минуя общую сеть подземелий, ему показал отец еще в отрочестве. На черный день. Ведали ли о нем Франц или Богуслав — одному Спасителю известно. И тем более — ведали ли те, кто взрывал крепостные валы.

Вартислав, пусть и бастард, заслужил веру старого Грифича — этим он гордился. Вера — не титул, но значит гораздо больше. Пусть после смерти никуда ее не заберешь…

И он отцу верил — что ничего из этой службы верой и правдой дому Грифичей для Вартислава не будет. Таков уж был отец. И с тем следовало смириться да жить, как умелось.

Новый взрыв заставил пригнуться и вздрогнуть обоих. Земля под ногами жалобно загудела.

— Наверное, динамит… — прошептала Мария позади. — Судя по кино, в девятнадцатом веке его уже вовсю использовали… Если мне не изменяет память, то в Щецине правда была крепость когда-то. Всюду ведь остатки стен по городу разбросаны, развалины Бисмарка и прочее… но я понятия не имела, что она разрушилась не сама по себе или не после мировой войны! Вообще не задавалась вопросом, как… А ее рвут динамитом⁈. Свои⁈.

— В мое время жили без бастионов, — поделился Вартислав. — Хотя для защиты от морского разбоя — что может быть лучше?.. Так зачем они их ровняют с землей?..

— Я даже не представляю… Варт.

Девица упорно называла его Вартом, на свой собственный манер. В отместку он сократил ее до «Мари», а трясогузка и не заметила. Перешли на «ты», и это было такое нормальное, не пренебрежительное «ты», к которому Вартислав привык. Пусть и собачились больше всех прочих.

Тропы не осталось, а рельеф на подступе к замку изменился, как гребенкой выровняли, еще и мостовая пролегла, но знакомые старые валуны Вартислав приметил. Он очень надеялся, что заветный ключик на шее еще спасет его, что тот самый «черный день», который вдруг наступил намедни, удастся пережить. И каждый следующий.

И, вообще, что это его новое начало. В жизнь, о которой он прежде не мог мечтать, в жизнь, где никто не знает о нем и не станет тыкать «бастард Грейфов».

Просто счастье, что валуны при перестройке не задели. Варт с трудом протиснулся между зубчатых выступов. Там.

— Дуплет не порви, — велел он склочной девице-трясогузке, которая лезла следом.

И правильно.

— Ты… правда уверен?..

Дверка была на месте. С замиранием сердца Вартислав поднес ключ к замочной скважине, едва видной в полумраке между снегопадом и тенью камней. Рука дрожала, как ни силился он удержать ее силой в твердости, в отвор даже не сразу попал… Заскрежетал замок упрямо, будто ногтями по залежам мела, не провернулся ключ, не скрипнула дверь.

Варт почуял, как дрогнули колени, а рана между сердцем и лопаткой холодной жилкой забилась на все тело. Подвел. Подвел не только себя — не самое большое лихо — но еще и Марию, что доверилась его обещанию.

Оперся о полный паутины валун плечом, отер вмиг взмокший лоб. Попытался ключ провернуть сызнова, и снова тщетно.

— Постой, — остановила его Мари за руку. — Так только сломаешь. Он же два века как минимум, получается, не использовался, истлел, наверно, совсем.

Протолкнулась, боком в его бок вжимаясь, как там, на лодке. Серьезная такая, будто она тут дело знает. Наклонилась, словно увидеть что можно.

— Поменяли замок, Мария.

Все кончено. Они замерзнут в буран. Он уже и шагу сделать не сможет. Падай и умирай. Вартислав повернул к себе упрямо трясущиеся ладони. А внутри все больше морозом бьет.

Но трясогузка не смутилась, вытащила из своей драгоценной сумы очередную диковинку, неожиданно вспыхнувшую голубоватым светом. Вартислав, сползший спиной по боку валуна, так и остолбенел.

Мари между тем светила маленькой дощечкой прямо в нутро замка, присела даже рядом, носом в железо тычась и щурясь.

— Не заржавел! — объявила довольно. — Просто засорился. Попало там что-то, наверное… У тебя же нож есть — почистишь? Ой, плохо тебе опять?

Что за тараторка… Вартислав молча вытащил нож, потянулся к отвору, да руки все дрожали, и попасть не мог никак. Мари посмотрела на него в своем голубом свете как призрак почти, и сказала решительно:

— Дай сюда.

И, уже ковыряясь в старинной двери его отца, бормотала едва слышно:

— Что я делаю вообще?.. А если там внутри нас схватят как воров? Или замуровали твой ход?.. Поверила парню пятьсотлетней давности… Что за дурында Марион… Хотя, а что еще было делать?.. Найти убежище — первое правило при кораблекрушении, а это почти то же самое. Последний заряд трачу… О, щелкнуло! Смотри!

Тычок в бок заставил его, млеющего в горячке, приоткрыть один глаз.

— Наверх не дотащу, — пригрозила Мари. — Еще парацетамола дам. Но… это последний, понимаешь. Потом надо будет лечиться тебе… И врача где достать, я не представляю… Ах, ты ж не знаешь такого слова. Лекаря, я имею в виду…

Губы у нее задрожали, а Вартислав усмехнулся с доселе незнакомой ему нежностью. Вспомнил вдруг, как она его у костра плащом укутала, а он думал, что ассасинка… Протянул ладонь, коснулся щеки.

— Я обещал, ты не будешь одна. Давай… свое зелье.

Пришлось глотать кисло-сладкий порошок добровольно.

Она крошила карандаш его дагой, а он смотрел. Мари приговаривала, что в некой старинной книге под названием «интернет» читала, будто графит — хорошая сухая смазка, и как хорошо, что на нее иногда находит и она читает все подряд… И еще бранила Варта, обзывая Ромео недоделанным, и что это он тут ей в лицо лезет и предсмертные обещания раздает — рано умирать!

Причитала, как обычно, о всякой забавной и милой ерунде.

И потом дверь подалась, а зелье помаленьку начало действовать.

— Мы это сделали!.. — торжественно прошептала Мари, подставила плечо и они шагнули в холодный подземный ход.

День был совершенно черен, но отчего-то Вартислав чувствовал его иначе. Будто впервые случилось что-то по-настоящему важное таким вот странным образом.

Да чтоб она, Маша Ветрова, полезла в такое клаустрофобически узкое и низкое пространство, где и развернешься что — не факт⁈. А если застрянешь?.. Да ни за какие кренделя! А тут… в этот вот глубоко сомнительный коридор, из которого так и несет плесенью и фекалиями — крысиных, наверное — полезла задарма…

Ох, Машуля, Машуля…

Еще и тащит на горбу почти что здоровенного парня, который на ладан дышит. Сбоку не присобачишь, так сзади разрешила ему навалиться, добрая душа. Но не бросать же… Какая разница, что бастард и на первый взгляд показался торчком. Зато спас ее минимум дважды, да и вообще ничего так чел. Жалко его: лихорадит беднягу: ему бы полежать, чаечков попить, бульончик.

Желудок сказал, что он, вообще-то, первый в очереди на такие роскошества. И кебаб положить не забудьте, будьте добры.

Но ключик-то подошел. Пусть и простояла дверь закрытой столько лет. Княжата ж еще вполне правят себе в девятнадцатом, да? Когда их разбили, кто и за что?.. Коммунисты? Вторая мировая?

А если это сейчас вот прям происходит, и они с Вартиком в самое пекло лезут? Не учила Машуля историю, не ее дисциплина.

Однако, по закону вероятности, невезение ведь тоже не может быть бесконечным. Пусть его примут как своего. И ее заодно. Будет тогда и чайчик, и бульон… Без кебаба, но уже что-то…

Ход все сильнее сужался и продвигаться приходилось на корточках. Страшно предположить, в какую раскладушку приходилось складываться Вартиславу. Маша подсвечивала телефоном, но там батарейка на трех процентах, скоро совсем…

А потом вдруг потолок ушел резко вверх, и она вывалилась в квадратный колодец с лестницей, роняя телефон на ровные каменные плиты. Тот потух. Не успела подняться, как сверху пришлепнуло громоздким Вартом.

— Приношу… искренние извинения, — пробормотал княжеский бастард, и тяжело засопел, заворочался очевидно, пытаясь подняться.

Ногу отдавил и дух едва не вышиб вон. Маша вывернулась ужиком, зашарила рукой по камню, мечтая, чтобы крысы, что тут духом своим пропитали воздух, не обозначились. Не сейчас хотя бы. Этого она уж не выдержит.

— Да ты пока отдохни, Ромео, — оттого не слишком вежливо осадила она спутника. — Я по сторонам осмотрюсь.

— Как осмотришься? — выдохнул заноза пятиста двадцати семи лет от роду. — Темно, хоть глаз… выколи.

— Как телефон найду, так и осмотрюсь.

Нащупала наконец гладкий корпус, включила фонарик. И будто половина уверенности вернулась.

— Что это за волшебная свеча? — не собирался молчать приободренный парацетамольчиком Вартислав.

Маша мотнула головой. Так, вот дыра хода, из которого они вывалились, а тут — вот да, тут дыры в стенах, и какашки, и мусор какой. И полуразвалившаяся узенькая лестница наверх без перил. Укрытие хоть куда. И теплее, кстати, не стало совершенно.

— Ты уверен насчет того, что ход тайный? Тогда откуда вот это все?..

Вартислав, ковыляя, добрел до кучи мусора и вытащил внушительный кусок материал на подобие пледика. Маша скептически проследила за тем, как княжич отряхнул найденный плед правой рукой, поморщился, но повторил. И протянул ей.

— Укутайся. Продрогла же. Что у людей за одежонка в будущем.

Маша брезгливо скривилась.

— С мусорки⁈. Неизвестно, кто им пользовался, микробы!

— Предпочитаешь умереть? — прозвучал в ответ убийственный довод. — Ты не пояснила насчет свечи.

А сам Грифич подперся о кривую стену, и давай головой вертеть и языком цокать.

— Да тут слишком долго сейчас пояснять. Телефон называется. Мобильный. Для связи на расстоянии и еще… куча мала функций.

Как это вообще пояснить? Плед подванивал, но не спрел. И вроде никто на него не нагадил. А внутри и правда все отмерзло. Была не была. Она ж все равно на куртку. Маша осторожно обернулась по плечам, все еще принюхиваясь. Зато мгновенно теплее стало!

— Без кресала запалить можешь?

Она даже рассмеялась.

— Могу. Но вот без электричества — не надолго. Скоро он погаснет и… — погрустнела мгновенно. — И на пару веков. Мы тут и умрем, Варт?..

Одно дело здесь и сейчас, но если подумать о будущем… Она никогда уже не увидит торговых центров⁈. И в милую ленту соцсетки не заглянет?.. Да бог с ней, с сеткой, но своя музыка, те самые пончики, горячая вода в кранах… Шоколад, опять же…

— Нет, мы собираемся жить, — оптимистично возразил в гулкой тишине Вартислав и двинул к лестнице. Мысли его явно витали далеко от Машиных безудержный волнений. — Коридор был глухой, откуда взялась влага и крысы?.. И этот…

Маша взвизгнула, потому что одна как раз пробежала в луче фонарика, блеснув лысым жирным хвостом. Варт расхохотался:

— Забоялась, трясогузка?

— Да иди ты со своими шуточками, знаешь, ку…

Стены дрогнули от глубинного землетрясения, и мелкие камешки посыпались им на головы, и Маша тут же натянула свежеобретенный плед на голову, больше не озадачиваясь его гигиеной.

Телефон погас, по плечу больно прилетело осколком побольше, а потом ее в темноте нашарил благородный Вартислав и накрыл собой, как прежде. Маша прижалась к его широкой груди, одновременно думая, что, вообще-то, ему если по плечу прилетит, то дело станет только хуже…

Наконец все стихло.

— Целая?

— Ага… — проблеяла Маша. — Это… это все еще валы рвут, наверно, да?..

Включила фонарик. И в стене напротив лаза обнаружилась осыпающаяся прореха.

Вартислав.

Трясогузка увлеченно щебетала с не менее увлеченным тощим Краузе, но накидку не снимала. Даже руки его не приняла, запахнулась покрепче. Но что-то такое витало между ними, что и рабочие, и он сам не могли не приметить.

— Влюбился наш херр Краузе, — сообщил Отто, с сокрушением качая лохматой головой.

— В первую встречную, а еще интеллигент.

— Да это только слово такое, а на деле они обычные люди, Карл. И что, что чертежи читают, а Хакен им расфортификацию доверяет? Как дети же — сам погляди. А если она табак толкает без налога?

— Или это она подстрелила шуцмана на Фалькен штрассе во время погони.

— То мужик был, не баба!

— Так у этой такие обкоцанные волосы, что за парня и сойдет издалека. А инженер растаял наш. На пустом месте!

— Потому что военного надо было брать, а не вырощенного в русской Сибири. Что там они в культуре и военном искусстве разумеют?

— Да ладно, Краузе просто во время инцидента тут не было, только сплетни слышал, а беду нашу в лицо не знает, вот и беспечный такой.

— Посмотри, трещат как. Не затыкаются!

— Но этого уж сдадим полицмейстеру! И пусть выясняет!

Вартислав набычился — говорили о нем.

— Еще посмотрим, — процедил он недовольно, многозначительно опуская руку на пояс.

Потому что никуда он сдаваться против воли не будет.

— А что ты забыл в подземельях, если не бездомный и не контрабанду толкаешь?

— А может, и бездомный.

— Одет больно хорошо.

— И не по-нашему!

— Ты тоже не на бал нарядился, Карл, — отрезал Вартислав. И поинтересовался: — А что из контрабанды толкают нынче?

— Да что… какао — шоколад моден нынче. Табак, соль, кофе, морфий…

— Ты, ему, Карл, не болтай, а то сам как дите-инженеришка. По что знаешь, что за парень, а все ему сдаешь?

— Полицмейстер разберется, что у них с документами, и никакой Краузе не спасет, — зыркнул исподлобья сверкнувший седым виском Отто. — В каталажку, коли что не так.

Вартислав ненавидел ощущать себя ходящим по лезвию кинжала. Причем босиком. Как сейчас.

Он потянул плащ, зацепившийся за стену пыльного каземата, которого не мог припомнить.

— А отчего, Отто, говоришь, рвут бастионы? — полюбопытствовал князев сын. Потому как ведать — значит держать мир в руках.

Седой рабочий хмыкнул, поравнявшись с высоким Грифичем. На пол-головы ниже, а видно, среди подрывников — старший и главный.

— А я и не говорил почему. Бургомистр приказал. Газет не читаешь?

Знать бы, что такое газеты. Может, Мари знает?

Однако, Мари была занята тем, что разглядывала казематы, краснела русским комплиментам Краузе и плела собственные кружева лжи.

— А ты читаешь?

— Каждый образованный человек читает.

Выходит, и Отто — образованный? И лазит взрывать подземелья?.. Но любой человек рад показаться умнее, чем есть.

— Так расскажи.

— Да что рассказывать… Штеттин растет, Парижи всякие османские теперь модные, площади их звезды… Сходят с ума в империи, а кайзеру что делать остается? Вот и решили стены сносить, город расширять. А мы люди маленькие. Вон… инженера прислали нам все рассчитывать. А он бранит нас только. Ценности де исторические повредили!

— А по мне, — вмешался Карл, — так это убежище контрабандистов было. Ящик видели? Я бы покопался.

— Полицию пришлем, они покопаются. А контра мы сцапали и так.

— Я честный купец, — возразил Вартислав спокойно.

Хотя, поймай он кого в казематах, тоже на дыбу бы сначала потащил. Эти еще милосердные.

— А если бы открыли ящик, — влез третий рабочий, — то могли бы поживиться табачком или что там лежит. Если бы Краузе в амуры не пустился!

Ход превратился в лестницу, и для Вартислава начался ад. В голове застучало, а едва приложился левым боком о стену, боль охватила зверская.

Париж — это ведь город на юге, где сидит король Франции и где вечные беспорядки на почве религии?..

Он стиснул зубы, несмотря на то, как опасно качнулся сумрачный мир.

— А что Париж?

— Да выставки у них там всемирную. Башню — как его? — щелкнул пальцами Отто. — Так после одной и не разобрали.

— Эйфеля, — подсказал молодой парень. — Железная… — протянул он мечтательно. — Символ настоящей инженерии! Вот бы с ним поработать!..

Железная башня?.. Вартислав схватился ладонью за стену, но не поймал. Этот век помешан на железе, он так далек от жизни… И таково будущее?..

— Не болтай ерунду, Лео. Это символ революции.

Революции?..

— А это не ерунда. Будущее — в республике, — заартачился юный Лео. — И хватит на херра Краузе нападать, вот он бы со мной согласился. Херр Краузе!

Инженер обернулся одновременно с Марией, а Вартислав тихо возрадовался, что лестница закончилась. И за подвальным окном — мостовая хорошо знакомого рынка, заметаемого метелью, синий дом, где жила Хельга Ванн со своими травами…

— Херр Краузе, скажите, — потребовал Лео, — что Эйфелева башня — шедевр? И не надо ее разбирать, и она станет символом нового времени?

Судя по лопотанию, Краузе перевел Марии вопрос молодого рабочего. И трясогузка не могла не отозваться,

— Natürlich, — с готовностью закивала своей короткой шевелюрой.

И их взгляды встретились. Во взгляде Мари промелькнуло беспокойство, складка пролегла по лбу.

— Я поддержу Марию Александровну, — согласился Фридрих Краузе, тщательно отряхивая манжеты и рукава. — Эйфель бросил вызов старым традициям. Пусть он и построил башню ради выставки, но она останется надолго.

— Просто гугенотов прикатило много, вот и модно, — пробубнил Карл. — Мануфактуру разводют. И потому Париж им всем подавай на севере Германской империи.

А он смотрел на Мари, и Мари на него, пока Краузе доказывал, что некто Эйфель с железной башней — гений. Но камень ведь крепче железа, в чем же его талант гения?..

— Это правда? — пробормотал Вартислав на польском, словно это имело значение. — Про башню?

— Он на всех открытках Парижа, — подтвердила Мари. — Варт, ты живой?..

Вспомнила таки.

— А то как же, — хмыкнул он.

И, сделав шаг к стене, споткнулся и растянулся на каменном полу.

Маша.

Вартислав Грифич — не просто заноза и эгоист, но еще и совершенный нарцисс. Вот что он себе возомнил, будто, раз она за него переживает, то и целовать можно⁈. Он, вообще, кириллицу не умеет, а они договорились тогда, так что нечего!

А еще он младше и дурак с рапирой наперевес. Одну ее бросил. Не по собственной воле, конечно, но злиться это на него не мешает! И даже не спросил, тяжело ли было! Про Париж ему рассказывай, будто это главное самое!

Краузе, конечно, просто находка. Поверил всему, что она рассказала — даже стыдно. Но выбора у нее особого не было. Скажи она правду, он бы решил, что Маша сумасшедшая и отправил бы в дом… как они их тут называли. Не терпимости, а иначе как-то, но они уже сто процентов существовали. И переживал бы при этом, и ответственность чувствовал, хотя какая его вина в том, что их бог-ведро так вот кинул?..

Это с Вартом можно поцапаться, и ничего никому за то не будет. А Фрица жалко. Он добрый и мягкий и умный, он такого не выдержит, и жаль его потерять. Варта тоже терять было страшно, но Варт теряться и сам не станет.

Он — вон — и уколы морфия пережил в здравом уме и памяти, хотя она умоляла доктора уменьшить дозу, а то побочки те еще, контролировала каждый укол и перевязку, несмотря на гадости гноя и открытого мяса… Врала, что это в России открыли. Благо, Краузе при том не было — его вызвал бургомистр по поводу казематных штук. И доктор был уступчив и сносно говорил по-польски.

Но это не отменяет факта, как ей страшно было совсем одной остаться, как жалела, что желала ему заржаветь…

И что опять желает.

— Прости, Мари, — просто сказал Вартислав и дотянулся до ее руки на коленях, легонько пожал. — Я был не прав.

Маша так и разинула рот. Вот уж чего не ожидала, так не ожидала. А Варт продолжил без всяких издевательств:

— Ты сказала, что открываешь лавку?

— Я… да… просто я должна была работать на шоколадной фабрике… там, у себя. Вот и подумала… Ляпнула, а Краузе воодушевился и предложил, говорит, дело прибыльное и много есть пустых домов у набережной, где попробовать можно… Но мне страшно очень… Где я товар доставать буду? И реклама, и документы, и все…

Она с недоумением смотрела на свою ладонь в его. И вроде надо забрать, чтоб мальчик ничего не надумал лишнего — ведь какая любовь с тем, что младше, да и еще гол как сокол — а вроде совсем не хотелось, он словно силу какую в нее вливал этим пожатием.

Говорила всякую бессвязную чепуху, и становилось легче.

И кто тут эгоист тогда. Со вздохом Маша вытянула пальцы, потихоньку, один за другим. А Варт возьми да скажи:

— Положись на лучшего в Померании купца, Мари.

И ткнул себя в грудь.

— Будет у тебя шоколад.

Потолок показался Маше незнакомым. На первый сонный взгляд, по крайней мере. Она спала так хорошо, будто наконец избавилась от ночного кошмара. Замерзающая Одра, вечно мокрая одежда, взъерошенный торчок на острове и жуткий шквал, подземелья, чужие странные люди… Луч света в виде интеллигентного инженера, его обходительное «Мария Александровна»… И неуловимая, неугасающая тревога вперемешку с мигренью до тошноты.

Которая вдруг прошла. А потолок — остался. Маша повернула голову и увидела его… того самого милого немца Краузе. Он стоял вполоборота к ней у стола и копошился в бумагах.

По щеке ее скатилась невольная слеза. Машуля… все это правда. Ты одна, совершенно одна в девятнадцатом веке на чужбине…

Нет, Варт ей обещал, что она не останется одна, что он поможет ей с шоколадной лавкой и вообще…

Ох, это же его кровать, точнехонько на ней он валялся с лихорадкой. Заснула!.. Вместо диванчика — в чужой кровати, под чужим одеялом. Вот и выспалась хорошо. А куда же подевался княжич, ее брат и сват, и поддержка, и надежда⁈..

Маша приподнялась на локте, и Фриц Краузе, застигнутый шорохом врасплох, обернулся.

— Ох, Мария Александровна, — потупил он взор, совершенно не зная куда деть его и руки, — прошу прощения, мне было необходимо найти чертеж…

Инженера с его совершенно неуместным смущением было жаль. Тем более, что Маша завалилась под одеяло как была — в блузке и юбке. Только прическа разметалась, но это же не мировая трагедия. Она села на постели, чтоб ощупать и поправить шпильки и сделала небрежный жест рукой:

— Фриц, не за что вам извиняться. Это ваша комната. Мы… с братом и так чересчур злоупотребили вашим гостеприимством. Право, я не ожидала… что засну. Это вы простите.

— Мария Александровна, вы слишком устали, — живо возразил Фриц.

Он не глядя сложил бумаги в сумку и поспешил усесться на стульчике рядом. На том самом, где сидела она, прикладывая компрессы ко лбу, шее и груди мечущегося Вартислава.

Постепенно все вспоминалось и казалось таким само собой разумеющимся, что…

— … ухаживая за братом, — продолжил их благодетель прерванную фразу. — Четыре дня не отходить от его постели! Такой преданной сестры как вы, я доселе не встречал.

И он робко взял ее ладонь. Погладил. Маша не то, чтоб оторопела… все шло к тому с самого начала, но она до сих пор совершенно не представляла, что должна сделать. И замерла с нашаренной в постели шпилькой во второй.

— Вообще, такой, как вы.

Нельзя обижать Фрица Краузе. Он ей нужен. И она сама изначально поощрила его увлечение, пусть и вынужденно. Пес его знает, чего ему приспичило в нее влюбиться. Любовь к России и дева в беде — и беднягу накрыло. Фриц правда хорош. Собой и характером, увлечениями и перспективами.

Но они друг другу чужие. Что он может знать о «такой, как она»⁈. Она вовсе его избегала эти дни, насколько возможно, чтобы только не решать эти любовь-морковные проблемы.

Машуля, не продавайся жажде комфорта! Ты всегда была за настоящесть. Ты и в Польше… в смысле, в XXI веке даже не рассматривала вариант выйти замуж ради документов, как многие иностранки.

— Вы заслужили отдых. Поэтому, Мария Александровна…

— Я… — Маша мягко, но решительно забрала ладонь, — очень вам благодарна, Фриц. То, сколько вы сделали для нас — не поддается описанию.

Фриц поднял палец и полез в сумку. Вытащил пакет в отдельном конверте.

— Я ведь принес вам документы. Все получилось оформить, представляете?.. — он протянул ей, будто Маша могла что-то соображать в немецких писульках. — Вот, временное членство торгово-ремесленной гильдии, мое ходатайство и поручительство, это документы на помещение, паспорт… Дом дают старый, заброшенный, зато на Кляйн Домштрасе, это недалеко от церкви, как идти к Длинному мосту — идеальное место. Я отправил Отто с его командой прибрать и облагородить, думаю, они уже справились. Наверху можно обустроить квартирку, фрау Фрунзе обещала поделиться предметами быта…

Маша сглотнула. Если она ему однозначно откажет… все это еще будет в силе?.. Как можно отказаться от такой великолепной взятки?.. Она задумчиво теребила листки тонкой бумаги с самой смурной миной. На чашах весов честность и благосостояние… Почему непременно они должны быть на разных?..

— Не думайте, что я тороплю вас, — мягко улыбнулся Краузе, будто читая ее мысли. — Я делаю это по доброй воле, Мария Александровна, вне зависимости от вашего решения.

Маша подняла глаза на собеседника. Сероглазый, высокий, статный. Добрый и умный. Ну, чего еще надо? Заботливый, бескорыстный. Опять же — хорошее дело ведет.

Может, она сможет его полюбить?.. Это было бы честно. Постараться… Тогда… тогда можно не только «конфеты и цветы»…

— А где… мой брат? — сменила Маша невыносимо тяжелую тему.

— Чаевничает с фрау Фрунзе, — усмехнулся Фриц. — Я все никак не могу привыкнуть к мысли, Мария Александровна, что ваш брат не говорит по-русски, хотя его зовут Варфоломей.

Плечо само дернулось в ответ.

— Это если по-русски. Но он вырос здесь как Барт и не знал… наших родителей. А имя библейское, вот я и переиначила… Хотя не думаю, что он научится языку своих предков.

Потому что в таком случае она по дурости пообещала ему поцелуй. И про предков все правда: в незапамятный дохристианские времена все славяне пользовались кириллицей, между прочим. Она выясняла.

— Да, здесь он был бы Бартоломауш, хотя у него и не имелось документов. — подтвердил Краузе. — Бедняга, вырос в богом забытом селе, еще этот пожар — чудо, что вам удалось встретиться… Так вы пустились в путь ради него?

— Надеясь его найти, — уклончиво ответила Маша. Ей не нравилось увязать в собственной лжи все глубже. Но легенда есть легенда. — И мне повезло. Но на деле я надеялась открыть свое собственное дело, — она и правда ведь мечтала частенько держать собственную кафешку. И жить на втором этаже. Мечта неожиданно так близка!

И даже можно не платить за нее замужеством. Что за благородный человек.

— Но почему вы выбрали шоколад?.. — искренне полюбопытствовал Фриц. — Он всюду становится модным, однако, по-прежнему необычайно дорог…

Потому что ляпнула, не подумав, в первом разговоре, а после открестилась усталостью, горем и занятостью при «Барте».

Наверное, потому что это будто что-то исправит — Щецин снова будет пахнуть шоколадом, как в ее прошлом… или будущем. Снова станет своим.

Запутанно все у Машули, как всегда.

— Вы же сказали, в Штеттине нет шоколадных лавок.

— Нет, но шоколадные плитки можно купить в кондитерских. Шоколадные магазины, говорят, есть в Берлине, но разве это не чванство?..

— Вы когда-нибудь пили горячее какао, Фриц? — улыбнулась Маша.

— Полно вам, Мария Александровна, это же дамский напиток для укрепления здоровья! Зачем мне?..

— Так не пили?

Фриц сдался все с той же безукоризненно доброй улыбкой:

— Не припомню.

— А я припомню. И просто хочу, чтоб и вы, и другие попробовали. Ничего он не дамский. Он еще завоюет мир, говорю вам! Если уже этого не сделал. Ну, и… вообще, — она неопределенно повела рукой, потому что это «вообще» значит и «боже, что я несу», и «отстаньте», и «сама толком не знаю». — Знаете, я бы присоединилась к фрау Фрунзе и Варту. Чай я люблю не меньше какао.

Фриц поднялся со стула и галантно отвернулся к столу, пока Маша выползала из-под одеяла и приводила в порядок волосы и одежду.

Из зеркала на нее смотрела девчонка с вечно неземными мечтами, одновременно знакомая и нет. С мечтами, которые вдруг стали возможными, и от того глаза блестят именно что звездным блеском. Столько перспектив! И такая удача! Разговоры о лавке в голове уже совершенно материализовались. Заставить Штеттин запахнуть тем самым шоколадом, который принесет лет через сто фабрика «Гриф»! Да это же идея, достойная самых великих умов и мечтателей! И Маше идет прямо в руки…

Так что, вопреки обстоятельствам, вид у Маши был цветущий: полный сил и надежд, а значит все будет хорошо. Она просто неожиданно отлично выспалась и отдохнула, самое сложное будто бы осталось позади, мир наконец повернулся своей лицевой стороной, и душа жаждет свершений. Блузка помялась и перекрутилась, однако даже это не портило впечатления. Да. Так Маша выглядела, когда обожала свою жизнь на все сто. И никакой выбившийся локон не страшен. Она влюблена в мир, в себя в нем…

Она тщательно поправила одежду, не в силах сдержать глупо разъезжающуюся улыбку. Ничего, с Краузе разберутся потом. Он же сказал — он по доброте душевной это все.

Бедняга. Она будет порхать, а он подумает, что из-за него.

— Вы тоже спуститесь на чай? — сияя, обернулась Маша к инженеру. И в ответ на его встрепенувшийся взгляд сочла нужным предупредить: — Фриц… я просто хорошо выспалась, вот и полна жизни и света. Не принимайте… на свой счет, хорошо?..

— Мария Александровна, вы всегда полны жизни и света, — подхватил ее ладонь Краузе и поцеловал. А после положил себе на локоть. — Конечно, я с вами. Обещаете, что первая чашка какао в вашей лавке — моя?.

Маша кивнула с раздовольным лицом. Ну, что она может поделать… Только оседлать эту волну хорошего настроения и нестись вперед!

Вартислав.

Штеттин вечерел. Честно — Фалькен штрассе, она же будущая улица Польской армии (ересь какая! выходит, Щецин Польше почитай и не принадлежал, а… Ягелло теперь на купюрах печатают, как родного…) — выглядела божественно. Высокие дома — не отреставрированные, а едва возведенные, еще не все. Квартирные и виллы для зажиточных семей со слугами. В такой вот комнатке слуг она и жила один месяц — снимала…

Широкая аллея, все эти пилястры и баллюстрады, витые перила балконов, цветная штукатурка пастельных тонов, которую и сгущающиеся сумерки не скрывали. Дымящие трубы каминов, теплые квадраты окон, прогуливающиеся прохожие от лавки до лавки. Дамы придерживают платья, и она тоже может так…

Маша с наслаждением приподнимала свою юбку на каждый шаг, с самой витой лестницы из квартиры Краузе. С Вартом она не разговаривала — было стыдно за брошь (она ведь заметила тогда, в подвале, что там птичья голова — грифон Грифичей как он есть, дурья Машулина башка) и стыдно за то, что этот стыд не мешал ей пьянеть от счастья. Просто Маша привыкла, что столь незамутненные моменты предугадать невозможно, а потому и профукивать несправедливо. Никогда не знаешь, пришел ли он надолго и когда повторится.

Она бы и снежком запустила или в Варта или даже в Краузе, но один дулся и вообще она как бы виновата, а другой влюблен и добр, и потому лишнее расположение, даже в виде снаряда в спину — лишнее.

Так что она никого не трогала, тихонько радовалась юбке и подставляла ладонь под кружащиеся снежинки, еле сдерживаясь, чтобы не закружиться под фонарями. Газовыми, судя по тому, что их зажигали фонарщики в цилиндрах и черных плащах. Шок. И кина не надо…

А в ее Польше только пару лет назад провели кампанию по ликвидации каминов. А ведь раньше реально такие же трубочисты ходили…

Варт и Краузе тоже шли молча. Княжич, правда, вертел головой и то и дело ронял челюсть, пусть и старательно спохватывался. Маша посмеивалась втихаря: пусть учится парень — головастый, быстро схватывает, толмач и купец. И нехорошо так, он к ней очень благородно и честно, пусть и колючка: Маша ж тоже не подарок, далеко не подарок. Подергивал бедняга плечами то ли потому, что чувствовал себя скованно, то ли свитер Фрица был маловат. Сел в облипку, аж смешно.

Вывернули к церкви, прошли в сторону реки… Брама Портова. Мир изменился до неузнаваемости, а она стоит. Все так же без стен по соседству.

Со всеми своими барельефами… Мари так завороженно и застыла внизу, разглядывая сие чудо как старого знакомого незнакомца — шведское или прусское, но, судя по застопоренной реакции Вартислава — не померанское.

— Это ворота?.. — указал он пальцем с недоумением.

Так и читалось между строк «а стены куда дели и какой тогда в них толк?..», но умный толмач понимал, что надо бы о том смолчать.

Краузе с готовностью включил экскурсовода, переводя сам себя то на русский, то на немецкий:

— Брандебургские ворота при сносе стен было решено оставить. В качестве памятки истории Штеттина.

— Брандебургские?.. — удивилась Маша.

— Да, дорога из них вела прямиком в Берлин. Мешали движению, конечно, но я отстаивал это решение. Ценности нужно беречь, что в подземельях, что на поверхности. Попомните мое слово: они еще не один век простоят!

— Еще бы! — живо закивала Маша. — Конечно, простоят, Фриц!

«И я их узнаю». Машуля, едва не спалилась.

Краузе кашлянул, улыбнулся чему-то своему, отвел взгляд и продолжил:

— Обратите внимание на изображение орла — символ империи там, вверху…

Одновременно с товарищем по несчастью Маша устремилась взором вслед за вытянутым пальцем инженера:

— Тоже мне, орел, — фыркнул Вартислав. — Пясты вон с орлом хорохорились, да угасли давно, а грифон до сих пор жив.

Ой. Он не в курсе?

— Знаешь… — прошептала Маша по-польски в ответ, — Грифичей уже нет, по ходу… Замок теперь у чиновников.

— А и верно… — Вартислав помрачнел. — Запамятовал…

— Клянусь, я буду искать твою брошку, пока не найду, — виновато пообещала Маша: это ж все, что теперь от Грифичей осталось… Не считая замка. Вглядываясь в изображения на воротах, вдруг ойкнула: — Смотри… это же Виадрус?..

Вартислав перестал дышать, из его груди вырвался присвист.

— И здесь он!

С барельефа на них и правда смотрел бог Одры с волосами из водорослей, короной и хвостом.

— А это, — заметил их интерес не понимающий польского Краузе, — согласно мифическому преданию, бог Одры, Виадрус.

— Мы знаем! — выпалила Маша одновременно с Вартом по-польски: пострадавшие от божьего хвоста, так сказать.

У княжича и вовсе на скулах быстро заходили желваки. Маше казалось, у нее тоже. Если это возможно. Заманил и бросил ведь, водоросль зеленая, мелочь пузатая, борода мохнатая!

— Пойдемте, — позвал Краузе, протягивая руку. — Становится скользко, мороз крепчает — не стоит гулять слишком долго.

Привычно перевел Варту, и тот буркнул на вечном немецком:

— Ich bin kein flaneur!

— Что ты сказал? — дернула Маша его за плащ, одновременно неудобно поскальзываясь, впиваясь покрепче в грубую ткань и удерживаясь на ногах.

— Что я не фланер. А ты — фланер. Ты шаталась по Парижу!

— Фланер?..

Это еще что за словечко?..

— Идиот, который любит гулять по городу без дела.

Маша насупилась и отпустила плащ.

— Между прочим, в этом нет ничего идиотского. Это радость жизни, вот! Во французском есть даже такое понятие «joie de vivre»!

— Долой французов. Я человек дела. Держись, а то упадешь!

Краузе в тот же момент галантно предложил ей руку: дорога шла под горку, к церкви, и скользота в тонких сапожках чувствовалась особо остро. Это тебе не угги с пенковой подошвой.

— Мария Александровна?..

«Мария Александровна» в недоумении перевела взгляд с одного мужчины на другого. И когда она так вляпалась?.. Молча вцепилась в средневековый плащ княжича.

— Брат меня поддержит, Фриц, благодарю!

Меньшее из двух зол.

— Что, женишок не угодил? — насмешливо шепнул Варт ей прямо в ухо, подхватывая под локоток в подражание Краузе.

Такого в средневековье разве было?..

— Сам ты женишок! — фыркнула Маша, но руку выдергивать не стала. Из чистого практицизма: иначе грохнется, а здоровый копчик — ценная валюта в мире морфия…

— Да нет, я младший брат.

А съязвил так, словно она еще и виноватая вышла! Что за гад и вредина!

— И потому вредный такой, ага…

Варт открыл было рот, дабы ответить достойно на подкол, но взгляду открылся собор, глядящий на Одру. Маша не сильно помнила название, но… Это был именно он, тот, что смотрит на Вышинскего, где ходит трамвай, где недалеко живут мама с папой…

Шмыгнула носом. Будут жить. А Маша не будет.

— Стоит, — выдохнул негромко Вартислав, адресуя восторг собору, и остановился. — Здесь венчались Филипп с Софией… Но все равно родила невестка мертворожденного…

— Вот и Кляйн Домштрассе, — кивнул Краузе, увлекая Машу в обход величественного готического здания. Или какое оно там. — Вы ведь православная, Мария Александровна? Тогда наш храм вам не…

— Ничего, — пресекла Маша неуместные религиозные разговоры. — Я с уважением отношусь к католикам тоже. Значит, моя лавка будет здесь?

— За углом, — улыбнулся Фриц, будто она прошла какой-то тест.

— Ага, «магазинчик за углом», прям как у Мег Райан в «Вам письмо»… — пробормотала Маша.

Не зря говорят, что в светской беседе стоит избегать тем религии и политики… Вечно подводные камни, а ты гадай.

Вартислав отстал у входа в собор, размышляя о судьбе родственников и коварной смене времен, а Фриц, не то оправдываясь, не то заговаривая зубы, завладел Машиным вниманием:

— Конечно, впритык почитай к собору, но дом пустовал, никому это не нравилось, так что духовенство благословило ходатайство, что и ускорило дело… Ну, и здесь все же безопаснее, чем у самого порта — не извольте гневаться, Мария Александровна — но как я могу не беспокоиться о вашей судьбе, хоть вы и жаждете вести дело сама… Зато здесь все равно оживленно, да и бежать укрыться есть куда…

Да, приходилось свернуть в сторону от собора, но прямо на переулке. Маленькая обшарпанная дверь, замызганное окошко, забитое крест-накрест, на стене что-то написано по-немецки, наверняка ругательство… Как-то так себе вдохновляет… Маша укуталась в свою «казематную» накидку и поежилась. Фриц Краузе осмотрел вход и окно, цокнул языком:

— Вы простите, Мария Александровна, Отто и Лео — ребята простые, декором не избалованные. Зато внутри все должно быть толково… Уже думали, как назовете лавку?

Варт подходил крупными шагами, хмурый, как грозовая туча.

— Может, «Грифон»? — предложила Маша. — В тему истории, так сказать…

— Какое оригинальное решение! — Краузе вставил ключ в скважину, повернул, и дверь открылась прямо без скрипа. — Электричества, конечно, сюда пока не провели, но, возможно…

— Кто грифон? — уловил подошедший Вартислав знакомое слово, с презрением оглядывая здание.

— Ты, — высунула Маша язык, а Краузе ответила по-русски: — Электричество было бы очень кстати, — и нырнула следом в темноту своего будущего дома.

Он бы и сам полежать был не прочь. А на единственную в комнате лежанку пришлось укладывать Фрица Краузе. Мари бледнела и краснела, заламывала руки, однако слушалась беспрекословно и больше не разводила суету. И с корпией справилась, и перевязать помогла, и уложить. Когда велел ей, что вместо того, чтоб ходить из угла в угол, пусть осмотрит свое новое жилище, что ли — тоже не стала перечить. Отыскала масляную лампу, зажгла и поднялась наверх.

И даже не жаловалась, что встретит там ассасина.

Подобное поведение, в отличие от истеричного, настораживало намного больше. Впрочем, что уж там… Варт разумел, что девица опять на пределе. Он и сам такой. Оперевшись о лежанку спиной, ноги протянув к теплому огоньку камина — задумался. Что за ассасин? Зачем?.. И как вышло, что вот почитай вчера он был лишним рисковым наследником, и семья попыталась его укокошить, а теперь Грифичи вымерли без наследника вовсе, и рядом с храмом, в которым они молились по воскресеньям, открывает лавку со сладостями трясогузка из будущего, ее нареченного едва не режут, и единственный, кто может помочь и защитить — он… Воистину неисповедимы пути Господни.

Видимо, он задремал, потому как в следующий раз полено треснуло особо громко. Вартислав вздрогнул, встрепенулся всем телом, вместе с больным плечом. И оказалось, что Мария сидит тут же рядышком на каком-то одеяле, поджав под себя ноги и разбросав юбки, и пялится в камин. Бездумно тычет в тлеющие дрова кочергой, чтобы звездами сыпались искры. И жгли подол.

— Дом сожжешь, — пожурил ее Вартислав.

Хотя трясогузкино общество его скорее порадовало. Все же, видимо, правы Писания: двоим лучше, чем одному. Есть и как согреться, и есть как подняться.

И все равно надивиться нельзя: вот просто она есть, и словно жизнь светлее становится. Даже хмыкнул думам своим.

— Может, так и было бы лучше, — проговорила трясогузка. — Тебе хоть не поплохело?

— Я, Мария, бывалый воин, — хмыкнул Варт.

— Будто бывалым воинам плохо не бывает.

— Теперь только хорошо будет. Я же говорил. Сама как? Бледная как смерть.

Мария пожала плечами.

— Странно это все… Получается, этот… «ассасин», как ты говоришь, украл мой плащ? То есть, тот — из подвала?

И вдруг закрыла рот ладошкой и выпучила на него глаза, полные отраженного огня:

— Слушай… а вдруг… ну, помнишь, все говорили про контрабандистов?.. А если это их плащ был? Я вообще сначала думала — пледик, а потом там карманы нащупала… С бумагами. Такой странный он все же плащ, пусть и с тесемочками, я их развязала, а они…

Вартислав уже собирался упрекнуть девицу в чрезмерном воображении и словоблудии, но слово «бумаги» заставило его насторожиться.

— Бумаги?..

— Ага… шелестело что-то в карманах… Я тогда заметила, в потайном ходу, после взрыва.

— И что на бумагах?

— Да откуда ж я знаю. Я не смотрела.

Не смотрела⁈ Как можно надеть чужое, обнаружить в кармане документ и не посмотреть⁈. Бумагу зря не марают! И за нее частенько убивают.

— Плащ лежал в замурованном коридоре…

— Да, но там были крысы и эта вонь — могло быть их тайное укрытие, — закивала Мари головой.

Вартислав прикинул. Так себе расстановка сил, если Мария права… То в плаще бумаг не найдут. Фрау Фрунзе во время стирки не могла не проверить карманы — бабка Ядвига тоже вечно вытряхивала все. Следовательно… Если все так, и контрабандисты придут к такому же умозаключению…

Как они, холера, поняли?.. И что было на тех бумагах?

— Я должен идти, — с сожалением пришлось подняться.

— Как⁈ — воскликнула Мари, хватаясь за край его плаща. — А я… ты оставишь меня одну?.. А если…

— Это теперь твой дом.

— А как же осада?..

Цеплялась, как утопающий за соломинку. Такая жалкая.

— Мари, — пришлось присесть на корточки, положить ей руку на плечо, заглянуть в глаза. — В плаще больше нет того, за чем наверняка охотился этот лиходей и за которые был готов убить. Ему ведь не укрыться от холода было нужно? Фрау Фрунзе его выстирала, а как думаешь — что она сделала с бумагами? И сколько времени понадобится ассасину, чтобы это понять и пойти к ней?..

— А… а если он подумает, что они у меня, а не у фрау Фрунзе? Или у Фрица или еще что…

Слезы едва не катятся. За что ему так повезло с девичьими слезами нянчиться, а?.. И вроде и бесит, а вроде и пройти мимо нельзя, и чтоб не плакала, все сделаешь. И когда плачет, и когда смеется, рядом хочется…

Странно все это. Опасно привыкать к человеку рядом. А он прикипел к ней вот… и было бы за что!

Ладно. Может, на уважаемую широкую улицу и квартирный большой дом ассасин так просто не сунется. Вартислав толкнул Марию на ее одеялке коленом в плечо.

— Подвинься. Холодно на полу сидеть. А я ранен.

Она расцвела улыбкой сквозь таки покатившиеся слезы.

А еще жаловалась, что младший. Не верьте женщинам — они изменчивы как балтийский ветер.

Лапушка-инженер очнулся очень вовремя. Потому что иногда этот младший брат смотрел на нее совсем не так, как… братьям положено. И хуже всего, что где-то там, в первозданном внутри она была не против. Но как же рассудок?.. Он младше, он бедовый, он совсем другого склада ума и покроя. На него можно положиться, с ним поворчать и поцапаться, помириться, и… больше не надо ничего. Про Париж поговорить, на Виадруса пожаловаться, в жилетку всплакнуть. Которой нету у него…

Надо связать. Свитер Фрица — это ж смех один. А рукава она не вывяжет.

Краузе был бледен и еле трепетал ресницами.

— Мария… — Фриц потянулся ладонью к ее склоненному над ней лицу и нежно завел прядку за ухо. — Машенька… Вам так идет…

Маша вздохнула. Не оклемался еще. С другой стороны — она стояла на коленях у его ложа, что еще может подумать романтичный девятнадцативековец?.. Как не вечную любовь. Сгребла осторожненько его руку в свои, потрясла слегка:

— Вы спасли мне жизнь, Фриц. Варт говорит, что рана не затронула важные органы, и это… чудесно. Вы скоро поправитесь.

— Ваш брат — доктор?..

— Нет, просто… он жил в суровых условиях. Многое повидал.

— Вы верите ему, Машенька… Так верите людям… Такая светлая… Вы — солнце моей жизни…

Ох, это уже совсем перебор… Маша закусила губу.

— Я ему помогала, и знаю, что он прав. Просто по мясу нож прошел, просто…

— Вы видели? — Краузе вмиг залился краской и потянулся руками к воротнику.

Наверное, побоялся, что его раздевали у нее на глазах. Маша едва не хрюкнула, пусть и не пристало оно ситуации. Аки барышня порой, это правда. Но жизнь ей спас именно он. Потому что где его почки, там примерно ее сердце. Бр-р…

— Ничего, Фриц, — успокаивающе похлопала его по груди Маша и, опираясь о кровать, поднялась. — Я тоже повидала куда больше, чем иногда даже хотелось бы…

Вартислав стоял напротив, хмуро заворачиваясь в плащ. Комнатка, освещаемая камином, стала уже своей, уютной, несмотря на все, что случилось, и их одеялко у камина…

— Ты куда?..

— К фрау Фрунзе. Вам вполне хорошо вдвоем. Твой защитник уже…

Маша наморщила носик. Фи, он что — ревнует?.. Так что схватила его за воротник плаща и потянула на себя, заставляя нагнуться и прошипела в лицо:

— Ты обещал не оставлять меня одну!

Варт как-то странно посмотрел ей не то в глаза, не то ниже. И прошептал в ответ:

— И держу слово. Ты не одна, — кивнул на койку с Краузе за ее спиной, отцепил пальцы один да другим и отклонился, снова становясь невыносимо выше.

Маша поджала губы.

— Это не одно и то же!.. Он ранен. И, вообще…

— Мари… Ма-шень-ка, — по слогам повторил Варт весьма насмешливо ласковое обращение Фрица, — ты взрослая женщина тридцати трех лет. Тебе не нужны няньки. А муж пригодится, засиделась в девках.

— Да чтоб ты заржавел! — топнула Маша ногой, потому что разговаривать с ним не возможно!

В следующий раз надо ему в сапог метить. Каблуком.

— Маша… — донесся голос Фрица. Мужчина попытался приподняться на локте, но скривился от боли и в бессилии упал обратно на диванчик. Отдышался, и было слышно, как тихо, но показательно Вартислав хмыкнул. — Куда ваш брат уходит?..

— А вот спросите его сами. Я тоже ему говорю, что нам нужна защита, но он же слышать ничего не хочет. Говорит, фрау Фрунзе спасать надо…

— Спасать?..

— Ну да, понимаете… — Маша размяла ладони, прошлась по комнате и, решившись, присела на стул, а на второй приказательно кивнула одетому по самое горло Вартиславу. — Нападавший украл мой плащ и сбежал. Варт предполагает, что ему было нужно содержимое карманов — мы ведь его нашли в подвале, там, в подземелье. И просто взяли укрыться. Вернее, — она с укором посмотрела на ничего не понимавшего в ее русском рассказе Вартислава, — некоторые насильно меня в него завернули. А в карманах что-то шуршало, но я не проверила, что. А фрау Фрунзе, когда стирала, наверное, вынула эти документы или бумаги, и мы теперь боимся, чтобы с ней чего не приключилось… Ну, когда контрабандист поймет, что того, что он искал, там нет. Хотя, если рассуждать логически, вряд ли он догадается, что бумаги именно у фрау. Скорее станет охотиться на меня.

Снова с нажимом зыркнула на Варта. Потому что любой читатель детективов отбросит эту версию. В первую очередь с кого надо тянуть украденное, как не с того, кто плащ носил?..

Фриц Краузе тем временем хлопал глазами. И с огромным усилием, поворачиваясь на здоровый бок, таки сел. Вдохнул глубоко и схватился за ребра сзади, там, где должно было болеть. Маша хотела бы метнуться к нему и поддержать, но побоялась… И так уже «Машенька»… Вартислав вернул ей неприязненный взгляд, похожий на стрелу, и поплелся помогать. Стащил с себя плащ, подоткнул под спину пострадавшего инженера на манер подушки, чтобы в рану не жало.

— Так они не ваши? — спросил Краузе, отдышавшись. На обоих языках по очереди.

— Was?.. — уточнил Вартислав.

Оказалось, бумаги.

— Фрау Гертруда показала мне их. Все равно она не читает кириллицу. Я… боялся, что они ваши, Машенька, потому не стал говорить полиции.

— Мои⁈. Это… правда записки контрабандистов⁈. На русском⁈.

— Насколько я могу судить. Странные сочетания слов. Вывозить в Петербург колониальные товары очень прибыльно. Я думал… вы их агент.

— И все равно решили мне помочь⁈.

Фриц развел руками и расплылся улыбкой.

— Вы знаете, Машенька, что с первого взгляда мое сердце отдано вам. Так что я сжег все, дабы не компроментировать вас и помочь вам начать новую жизнь.

Маша схватилась за голову. Встала, чтобы пройтись. И зная это все, он делал ей лавку, ходатайствовал… Чтобы у нее был легальный способ торговать контрабандой! Уму непостижимо! Что за идиот так влюбляется⁈.

Или он шпион какой?.. Неужели возможно быть таким сентиментальным идиотом?..

— Вот уж верно — вы друг друга стоите, — прокомментировал едко Вартислав. — Одна не читает, другой сжигает из большой любви.

Что она могла, кроме как убийственно глянуть исподлобья⁈. В любом случае… фрау Фрунзе вне игры. Хотя хорошо бы, чтоб контрабандисты про нее не узнали.

Вартислав.

Выскользнуть из Марииной лавки удалось уже под утро — взбудораженная своими «детективными измышлениями» и «дедуктивными методами» трясогузка даже дышать ровно не умела. Надо было видеть, насколько поражен был ее поведением возлежащий на оттоманке Краузе — так он велел называть этот диванчик с подушками, на подобие турецкого. Даже больше напуган, чем собственной пустяковой раной.

Зато Мари развила целую огромную теорию про русских контрабандистов, вспомнила все, что могла — кто б знал откуда — о подземельях, подпольях и перестрелках, поножовщине и работе под прикрытием. Она фонтанировала идеями и рассказами и не затыкалась. Пока Краузе не вспомнил про пучок сушеной мелиссы в сумке, и Варт заварил ей побольше, уговорил выпить, спел пару колыбельных, что пела ему в незапамятные времена мать, обнял и гладил по растрепавшимся из заколок волосам, пока та наконец не засопела, не размякла и не перестала пугать несчастного инженера.

Фриц Краузе уступил Марии оттоманку, накрыл одеялом, на котором так хорошо сиделось у камина, и нежданно-негаданно заявил, что раз уже может ходить, то пойдет домой. Мало ли, как там фрау Фрунзе. Да и Марию Александровну компроментировать не хочется.

Впрочем, Варт предполагал, что романтик-инженеришка просто попытался сбежать. От странного зрелища, к которому он сам уже привык и даже прикипел — трясогузки с ее заморочками. А что бы было, если б немец женился без оглядки, как зарекался?..

Вот-вот.

С глаз долой, из сердца вон. Руки прочь от его бедовой сестрицы. Она ему самому нужна. Пес пойми, зачем.

Оставлять ее, конечно, в лавке одну было не слишком безопасно, но Варт предпочел бы докопаться до контрабандистов сам. А для того — она права — следовало их найти. Звезды на поясе не звучали как довод, а вот попасть в подземелья, где все началось, стоило. И оставить им послание. Нет туда хода лучше, чем старый тайный коридор Грифичей. Вместо даги Вартислав вооружился кухонным ножом и зорким глазом.

Берег изменился до неузнаваемости. Он специально спустился прямо к реке от собора Святого Иакова. Тот самый уродливый железный мост, постройки большие и малые, и все кипят, горят, пыхтят, выдыхают черный или серый дым. Вместо костров, что они жгли, чтобы согреться. Фонари, похожие на те, что на Фалькен штрассе, ничего общего не имеют со смоляными факелами. И каменный помост, деревянные причали, сваи, нагромождение плавающих средств, название половины которых он и угадать не сможет.

Укрощенная Одра. Не о том ли они мечтали, когда прогнивали сваи, а весной берег превращался в непроходимую жижу?

Варт остановился у моста. Безликие серые люди спешили мимо, пряча носы в поднятые воротники плохоньких курток. «Рабочий класс», как их называли во вчерашней газете. «Отмечается активность агитаторов среди портовых рабочих. Власти призывают к бдительности, берегитесь брожения умов!», «штеттинские верфи продолжают укреплять значение города как опоры морской мощи Империи, кайзер выражает благодарность».

Вероятно, это про них. Один вонючий спиртовкой старик поскользнулся у входа на мост, схватился корявой рукой за обледеневшие перила и едва не угодил на ломаный лед. Вартислав дернулся было поддержать, но того выровнял товарищ, похлопал по спине, и оба продолжили путь. Только на загаженную чайками, углем и отходами мостовую выпал сложенный вчетверо листок.

— Где женщину потерял?

Сердитый голос донесся из реки, и Варта так и подбросило на месте. Сапоги поехали по льду, и он бы повторил судьбу старика, если бы не чудо. Прошибло потом и застарелой болью в заживающей лопатке.

— Второй раз вытаскивать не стану, — на льдину выполз зеленый бог Одры собственной персоной. — Куда оба сгинули? Со свету старика сведете!

Скажите пожалуйста — они еще и виноваты! Вартислав хмыкнул и подбоченился. В ночных теориях Марии была мысль привлечь Виадруса к расследованию — «контрабанда ведь — дело водное, разве нет?».

— Спит женщина. Но передала тебе задание.

Виадрус закатил глаза и откинул мерзлые водоросли со сморщенного лица.

— Кто бы сомневался… Ох уж этот двадцать первый век. Пропащие люди!

— Пропащие, — согласился Вартислав и присел на промерзший кнехт. Размял плечо. — Ей бы все контролировать. Так не может ведь. И плачет потом или трясется. Или хохочет и танцует. Бр-р!

— Они там все такие.

Виадрус вытащил на льдину хвост, ударил по шуге, любуясь, как летят мелкие льдинки в свете догорающего фонаря на мосту.

— Тебе еще не самая плохая досталась. Болеют, каждый второй. Депрессиями там, биполярными расстройствами…

Это что-то знакомое.

— Она упоминала, — кивнул Варт и потянулся к листку, который ветерком свеяло с моста прямо ему под сапоги. — Как такие болезни лечатся?

Виадрус пожал плечами.

— Жизнью, простой жизнью. Они все усложняют несусветно на пустом месте.

— Ох, как это верно…

Листок был на немецком, что-то вроде стишка:

'Рабочий!

Ты работаешь двенадцать часов без выходных. Тебе платят за десять.

Почему? Потому что ты один. Поговори с соседом.

После смены в «Черном якоре» тебя ждут товарищи!'

— Что за хрень? — вытянул шею Виадрус, подгребая на своей льдине поближе.

— Хрень?..

Этот тоже сыплет незнакомыми словами.

— А, так в мире твоей Марии говорят про всякую нелепую чепуху, — и тянет свою кожистую лапу с перепонками за листком.

— Ну, правда чепуха… Хорошо, что вообще платят. И Мария — не моя!

— Ой, — сощурился бог, — ты мне очки не втирай, ладно? В смысле, лапшу на уши не вешай, сказок не рассказывай. Я вас друг другу предопределил. «Поговори с соседом».. А, агитаторы!

— Это которые «брожение умов»?

— А ты, я смотрю, втягиваешься! — довольно оскалился Виадрус. И… сжевал листочек, аки козел. — Не храни листовки — заметут.

Варт даже простирать руку в отчаянии не стал. Все равно он запомнил «Черный якорь». А где люди идут против власти, там и контрабанда трется. А с духа что возьмешь? Капризный.

— Тебе надо познакомиться с Краузе.

— Краузе?.. Что за тип? Мне вас двоих по горло!

— Инженеришка, втюрился в МОЮ Марию, — фыркнул Вартислав. — Только он бумагу не съел, а сжег. А там было важное. Про контрабанду русских. Знаешь чего про таких?

— Ты Марию береги! — пригрозил Виадрус. — Я ее тебе доставал, старался!

Ну да — старался он. Все спустя рукава этот бог делает, а не с надлежащей тому тщательностью. С верфи, в которой скрылся дедок в поисках товарищей, раздался резкий гудок.

— Смена началась, — прокомментировал зеленый бог и постучал себя ногтем по щеке. — Русская контрабанда… Знаю, что встречаются в «Коромысле», это такой русский подпольный кабак, где трущобы. Ночью туда не суйся лучше. Да и днем без оружия не стоит.

Вартислав молча отслонил плащ, чтобы продемонстрировать нож.

— «Коромысле»?.. Кто придумал так назвать кабак?..

— Тут могут быть разные значения, — с удовольствием пояснил Виадрус, подтягиваясь хвостом о заржавевшую цепь — течением его льдину тащило дальше. — От «дыма коромыслом» — так русские говорят на буйное веселье — до пояса Ориона — петербуржцы обожают это созвездие. Считают, будто оно оберегает их покой. Кто поймет русскую загогулистую душу, да? — и гортанно хохотнул. — Река ихняя будто пояс, а храмы — как звезды…

Где-то Варт это уже слышал.

— Астрология?

— Именно. А в этом веке, брат, она и вовсе всюду популярная. Так что бери во внимание.

— Хрень всякая… — ввернул Варт новое словечко и поднялся с кнехта.

Фонарщик в длинном плаще, зевая, брел с лестницей под мышкой по набережной.

— Я пошел, — булькнул бог, опасаясь быть замеченным.

На каменный откос выпрыгнул звенящий денежный мешочек. Варт нагнулся и поднял, взвесил на ладони. Усовестился кто-то. Не бог весть какой подарок, но дельный.

Маша.

«Твоя Мария», как сказал Виадрус. В общем… да, его и пусть кто попробует поспорить.

Рассказывала она такие сказки, что Вартислав чувствовал себя таким же ребенком, как этот, что сидит на табуретке и болтает ногами по воздуху, а рядом мама. И ничего не холодно, не страшно, и таинственный шоколад прямо с дерева может сойти прямо в расставленные пригоршней ладони…

Он проснулся еще когда она громыхнула ведром в первый раз, бежала открывать дверь, а коленки так и сверкали из повязанной узлом юбки. Обмотанные… странными портянками, где ни конца, ни начала не видно. И такие тоненькие, ажурные.

Такая смешная его трясогузка, которая знает тысячу сказок про Париж, про шоколадные деревья и людей за океаном…

Из дремотной мечты его вывел «Черный Якорь». Эта Дарья — тоже агитатор?.. И ее малыш?..

И бурчащий живот стал громче детской мечты. Пора поесть, а как же хорошо дремалось…

Мари-Машенька так обворожительно засуетилась, что он бы сейчас схватил ее в охапку, прокружил по всей комнате и расцеловал в обе щеки, если бы не гости.

Что это происходит с ним такое?.. Он даже будто услышал ее смех при этом…

— Нет, я просто воин, — ответил он мальчонке, стащившему с головешки шапку и трепетно ожидающему ответа.

— А какао вы пьете?

— Еще нет. Но моя чашка — третья. Вместе пить будем. Да?

Мерзавец Краузе, у него будет первая.

— Да! — закивал довольный Михась. — Пани Маша Алье-кса-дроу-на, если ваш брат сейчас такой большой и сильный, то после шоколада он поместится в дверь?

Мари хрюкнула и пальцы ее сорвались с сала, которое она пыталась порвать руками. Наивная.

— Смотря сколько будет его есть… От сладкого толстеют, Варт.

Он вынул нож с пояса и протянул ей, такой веселой и своей.

— Я принесу чашки, — предложила Дарья.

Зачем бы Михась сопровождал мать в «Черный якорь», где бродят умы и листовки для товарищей?..

Конечно, Варт мог пойти устроиться на верфь, пусть его и пугало это чрево, полное угля и дыма. Но две-три марки в день, когда наверняка есть способы получать побольше?.. Двенадцать часов без выходных, не видя света и дня?

Он был уверен, что встреча с Бородой может многое дать. Не ради безопасности. Контрабанда работает по принципу «заказчик — покупатель». Борода или первый, или второй, или посредник меж оными. В любом случае, отсутствие списка помешало осуществить сделку. И кто-то бесится, потому что что? Потому что не может продать привезенный и не зарегистрированный товар. Или потому, что не может купить то, зачем приплыл.

В «Коромысло» соваться без ножа и информации нельзя.

Так что княжев сын ссудил Отто и Карлу по полмарки, велев глаз с Машеньки не спускать, помогать во всем, а если кто навредить попытается — ноги оторвать и руки, предъявить и будет герою тогда пять марок. Такая награда кого хочешь смотивирует, а ребятам семьи кормить. Сам же вассал Грифичев отправился в вонючий и шумный порт — на людей посмотреть да себя при оказии показать.

Оказия нашлась на втором часу дозора.

— А что, любезный, — одернул в конце концов он потертого матроса, что тащил на горбу мешок, кивнул: — много ли платят?

Парень оценил плащ княжича презрительным взглядом и сплюнул.

— Так кто сколько стоит, тому столько и платят, фраер.

Вартислав достал из заветного мешочка марку и покрутил меж пальцев, проследив, чтобы в пасмурном свете блеснул металлический край.

— Может, кто купца на товар ищет?..

Матрос прищурил один глаз и сбросил с плеча мешок себе под ноги. Ссыпалась черная пыль: уголь.

— А что за товар тебе нужен, фраер? Деньжонок хватит?..

— А какой есть, на такой и погляжу. Товар то мне иль не товар.

— Кишка тонка, — осклабился матрос, но загрубевшую ладонь протянул.

Вартислав опустил на нее монетку, а сам глянул на подернутую шугой Одру и молвил:

— Морозы впереди. Тонкой кишке сделка сорвется, и поминай как звали.

— Спросить надобно, — сообщил осторожно матрос, проверив монетку на зубок и спрятав в карман.

— Спрашивай, — пожал Вартислав плечами. — Коль шибко обернешься, может, и застанешь меня в «Черном якоре».

— Такой фраер, а в «Черный якорь» захаживаешь?..

Вартислав ухмыльнулся.

— Будет у тебя плащ, и ты будешь фраер, — добродушно похлопал по плечу и добавил: — Только ты до конца смены управься, а то сам знаешь… товарищ. Каков купец, такова и награда.

Сказав это, он развернулся на пятках и отправился восвояси. Не первый год чай в торговле.

Маша.

Добиться аудиенции у главы русских контрабандистов оказалось непросто. В «Черном якоре» пришлось спустить почитай марку на пиво, шницель и квашеную капусту, пока не появился тот самый грузчик. После они квасили уже втроем — с его информатором, что и вправду оказался русским, которых «кинул» покупатель, а они везли ему «шоколадных бобов». То есть — «черных Робертов», коли верить памяти благородного инженера.

В общем, до того, как местные товарищи-агитаторы начали собираться бродить умами, Вартислав уже, покачиваясь, шел за русским в трактир «Коромысло». Где не то дым коромыслом, не то пояс Ориона в чести.

Борода не пировал в общем зале, полном портовой матросни. Пришлось отдаваться на милость провидения и богов торговли, собственный расчет и удачу — с завязанными глазами лезть в подвал, дабы с ним встретиться. И предложить свою цену.

Рассказать историю о нападении и раненном инженере, и что дело уже взято под следствие, потому как Краузе слишком уж правильный — вам ли не ведать.

А что влюблен в Марию и все сжег — Бороде, который вполне мог бы стать пиратом на Балтике и повергать большинство ганзейцев в ужас одним своим видом, знать не обязательно.

Предложение дикое и наглое — забрать товар до того, как нагрянет полиция, найдет его у Бороды с его командой и упечет за решетку. Приплатить пару марок сверху — больше у него сейчас нет. Зато есть возможность облегчить их души от груза. Полицаям ведь всего-то и осталось, что вычислить, кто Борода такой и где прячется. Он вот в один день справился.

И вот, когда они уже в двух словах от решающего рукопожатия и закрытия сделки за остатки мешочка Виадруса — дозорный докладывает, будто бы воет в зале второй заказчик с «кралей», и плащ со склада на нем. Орет, что ищет Бороду, что без него не уйдет, и что полиция ему в затылок дышет.

Вартислава сдержанно любезно приглашают наверх, вслед за дородным Бородой, и в крале, старательно задирающей подбородок к потолку, избегающей смотреть на выкрикивающих недвусмысленные выражения посетителей меж аккордов плохеньких скрипок он узнает… Машеньку.

Он взялся за плечо Бороды. Знал, что в таких ситуациях кто первый — тот и прав.

— Потолкуем с ними наперво, — предложил сухо.

А у самого в зобу дыханье сперло. Потому что все пошло наперекосяк. Заказчик продолжал держать Мари за локоть и орать, как оглашенный, что подавайте ему Бороду, да поскорее. У него и так хвост.

— «Потолкуем»? — усмехнулся удивленный Борода, а сам щелкнул пальцами подручным.

Дескать, «заткнуть и привести».

Что медведь с Сибири. Огромный, борода черная с проседью, глаза маленькие, бездонные и умные.

— А то. Почем знаешь — вдруг засланцы полицейские и трогать их нельзя? И так твои недавно одного порешили, вот и охота началась.

В «Черном якоре» он про полицию за день наслушался и начитался. Примерно представлял, что это такое. И чем чревато.

Но Борода возразил:

— «Засланцы полицейские» сразу бы облаву устроили, без экивоков. Боюсь, брат, это ты меня надул, да крепко. На нем плащ — знак, что свой человек. А на тебе — кустарный выпендреж. Хочешь узнать, что бывает за шашни с Бородой?..

— Не хочу и не узнаю, — как можно увереннее заявил Вартислав и широким шагом двинул к трясогузке, которая его все еще не заметила, а лишь озиралась по сторонам, как загнанный олень. — А вот ты узнаешь, что такое облава, коли меня упустишь.

На сцене играли что-то цыганское, быстро, авантюрное. Кто-то был пьян и ругался, а кто-то приставал к портовой девахе: вполне успешно. Бардак был всем на руку.

Борода не мог упустить его — тут и гадать было не о чем. Не после таких речей. Последствия входили в расчет. Да бросился за ним главарь банды не сам, а за воротник рванули двое подручных и метко дали под дых.

Душа едва не улетела в небеса и рана отозвалась недовольной болью, а трясогузка узрела его наконец. И вспыхнула ужасом от головы до пят, даже короткие волосы будто зашевелились, но сдержалась — не показала, что знакомы. Молодец.

— Больно ты шустер, — хмыкнул русский медведь. — Не угонишься.

— На «кралю» засмотрелся, прости, — повинился Варт, отдышавшись да выровнявшись.

Что она здесь, холера, делает⁈..

— А краля ничего так, мне по вкусу, — причмокнул и Борода. — Щас поближе поглядим.

Подручные вели уже обоих, орущего дурака в плаще из каземата заткнули тем же нехитрым способом: кулаком в живот. Пусть они только попробуют Мари лихо задумать… А что он сделать может-то?

— Краузе знает про вас так или иначе, — Варт пожал плечами с напускным безразличием и заявил: — Мне с тобой торчать не интерес. Разве что поставишь водки. Говорят, хороша она у вас больно.

— А то как не хороша. Чай ты тоже славянин.

— Тоже, тоже.

Конечно, водки ему не поставили. Теперь придется шибко постараться, чтобы вернуть себе статус кво. Себе и ей — как-нибудь исхитриться.

Маша.

— Итак, вы утверждаете, — не поверил тот, кого следовало называть комиссаром, — что отправились один в русский трактир «Ко-ро-мы-сло», чтобы самостоятельно накрыть шайку контрабандистов?

Как в дурном рыночном представлении. София непременно искала повод отправиться на рынок и хоть издалека поглазеть на всяких Тристана и Изольду да повздыхать, а Хелен торчала в первых рядах. И при случае рассказывала ему, что привезли бродячие артисты на сей раз, и они оба смеялись над их болезными выдумками.

А теперь — поди ж. Встретил Марию, и вся жизнь — сплошной Тристан и Изольда. Курам на смех.

А вышло как: Отто и Карл стерегли дверь лавки на Кляйн Домштрассе до глубокой ночи. Никто не собирался уходить — пять марок на кону. Но и никто никак не нападал, и оба немца уже почти потеряли надежду, прыгая с одной ноги на другую. И вот — после визита безобидного гостя, которого они были готовы отметелить за приближение, но тот дальше порога, увы, не зашел — егоза Мари выскользнула из дома и крадучись да оглядываясь отправилась на рыночную площадь. Разумеется, краузевские холопы отправились следом.

Убьет трясогузку, как только увидит. Вот на месте! По ночам шататься по опасным улицам после вчерашнего — совсем с ума сошла⁈. Сказал: жди дома. Ни капли доверия, уважения или послушания!

В итога она в обществе «мутного типа» отправилась в бандитский притон. Часового у двери здоровяк Карл уложил, едва тот попытался воспрепятствовать его награде в пять марок. В окошко немцы увидали, что дело плохо — барышню схватили под локти против воли, еще и заказчика — тоже. Вот и полетели наперегонки в ближайшую караулку за помощью.

А полиция — нечто вроде городской стражи — давно мечтала иметь повод накрыть «Коромысло». Теперь им лишь следовало понять, кто же в этом русском сброде главный. Лопочут на своем — и возьми пойми что и кому.

Варта взяли вместе с Бородой. Отто и Карл на него указали — мол, вот этот заказал помощь звать. И давай, дядя, по пять марок. Каждому. Мы не только барышне зад спасли, но и тебе тоже. И замерзли как собаки.

Да, комиссар, мы его знаем. Русский по рождению, а вырос в селе полян, по-немецки шпрехает вольно, но субъект странный, в подземелье нашли на днях. Были подозрения, не контра ли, да вроде инженер поручился — не знакомый его как бы. Вернее, знакомая та барышня, что они следили. А это ее брат вроде. Не то знакомая, не то невеста — свататься скоро будет, небось. Да-да, он самый — инженер Фридрих Краузе. А барышню Мария Ветрова зовут. А этот Бартоломеуш дал им работенку за сестрой присматривать и приплатил. И еще должен, херр Ветров.

Обобрали, в общем, как липку, и сдали всех.

А Варт без угрызений совести сдал Бороду. Главаря уволокли на допрос — контрабандного товара в трактире не нашли. В другие покои — Василия, чтобы узнать, кто ему про плащ с подсказками поведал.

Накрыть-то накрыли шайку, да что толку, коли не всех, коли так сгоряча.

После первого допроса Вартислава в тюрьму к остальным не бросили. Наоборот — развязали, дали обмыть разбитое лицо, перевязать бок и плечо. Чем-то вонючим, но приятно прохладным велели смазать сломанные ребра и синяки, и пригласили в другой кабинет.

Где сидел этот вот комиссар с шикарными совершенно белыми усищами и роскошной трубкой на не менее роскошном мундштуке. Напомнил чем-то Варту отца.

Вартислав кивнул и поправил плащ. В камине кабинета разгорался огонь, но было все еще прохладно. Комиссар выглядел чуть сонным, явно из постели вытащили.

— Сигару?

— Спасибо, предпочитаю трубку.

— Простите, второй нет, херр Ветров, — комиссар побарабанил пальцами по столу и посмотрел на арестанта выжидающе.

Господи, как же он устал от этой дурацкой бессонной ночи. И прошлой тоже. И вовсе от всего этого.

— Беда в том, комиссар, — устало откинулся на спинку стула Варт, — что вы взяли человека, но не взяли товар. Полагаю, там должно быть какао. Я намеревался до него добраться.

— Зачем вам какао?

— Моя сестра открывает шоколадную лавку.

— Шоколадную лавку?.. В Штеттине? На кой-ляд…

Вартислав сделал неопределенный жест рукой.

— Ей мечтается, чтобы Штеттин пах шоколадом, знаете ли. Не спрашивайте, зачем — у женщин часто странные мечты.

Дымок из трубки комиссара завораживал. Эх, затянуться бы сейчас… Он редко курил — вредная привычка. Но иногда это казалось совершенно необходимым. Чтобы не заснуть хотя бы.

— Да… — хмыкнул комиссар. — Париж им всем подавай.

— И не говорите.

Комиссар повторил позу Варта — откинулся в кресле, куда более удобном, чем гостевое, сложил руки на груди. Осталось распить что-нибудь на брудершафт.

— Выходит, херр Ветров, вы намеревались добыть контрабандное какао для вашей сестры?

— Скажем так: я рассматривал такой оборот событий как возможный. Моей главной целью было избавить сестру от риска повторного нападения.

— Вам не удалось.

Комиссар пустил облачко дыма ему прямо в лицо, ноздри против воли затрепетали.

— Не все в жизни удается, комиссар. Вы тоже крупно напортачили — признайте.

— У нас Борода, как вы его называете, его люди и свидетели, что указывают на его деятельность. Чего вам не хватает?

Варт пожал плечами и поморщился: недавняя рана, еще и ребра теперь перебиты.

— Товара нет — он может быть где угодно и кто угодно может им воспользоваться. Вещественных доказательств тоже нет. И я более, чем уверен: Борода вам ничего не скажет, еще и на волю выкрутится, и нам уж житья теперь не будет.

— Думаете, он бы сказал вам, думая, что вы — покупатель? — усмехнулся комиссар в усы и зевнул.

— Мог бы показать. Да и Мария для него почитай своя — русская.

— Хотите сказать, вы планировали, что ваша сестра придет в таверну?

— Надеялся, что у нее хватит ума этого не делать. Но она вечно творит, что хочет.

— Моя жена такая же, сочувствую.

— Взаимно.

— Херр Ветров… — сделал очередную затяжку комиссар, — хотите кофе?

— Простите?..

Популярный напиток из Османской империи, здесь упоминался как контрабанда. Венецианские купцы нахваливали, но чтоб прусский комиссар держал у себя, будто настойку?.. Он купил Марии попробовать утром, но заснул, а потом было некогда…

Бог мой. Кажется, что это было в прошлом веке, как и вся его прежняя жизнь.

— А я выпью. Простите, иначе я засну.

Он тоже вот-вот. Однако, раз ему предлагают диковинный напиток, развязали, обсуждают… Это сделка.

— Чего вы хотите, комиссар Адлер?

Герман Адлер. Так его звали, судя по гравировке на чернильнице.

Комиссар снова усмехнулся, отнял мундштук от губ и выпустил очередное облачко дыма, что поползло к потолку. За восточным окном небо готовилось к рассвету.

— Вы отчаянны и и у вас острый ум, херр Ветров. Таких людей нам не хватает. Не хотите служить у нас?

саундтрек к героям и локациям последних глав на тг канале keitandersenn_kitchen

Кто б знал, откуда у брюнетки оказался нож. Она и ударить не успела — ей руку вывернули, и нож упал на каменный пол, вспугнув очередную крысу из угла. А Маша успела — Анку по голове своим кулаком. Но та обернулась так грозно и совсем не пострадав, что Маша так и шлепнулась на пол от страха и попыталась — что уж греха таить — завалить громадину за лодыжки.

А та схватила ее за волосы, намотав больно на руку, и тут они кончились, у самых корней, и рвануло так больно, что Маша была вынуждена закусить губы, чтоб не заорать.

— Барыня, — прошипела Анка, наклоняясь к ее разукрашенному лицу, — думаешь, сможешь тягаться с нами?

Маша покачала головой.

— Конечно… не смогу.

— Отдавай, — протянула мучительница руку, пока ее подружки разбирались с французской брюнеткой. Стоны и крики были тоже приглушенными.

Брошка… Нет… Брызнули слезы.

— Я не…

— Тебе мало, барыня? — дунула Анка ей в разбитый нос. — Я могу и добавить…

Она размахнулась кулаком… Маша зажмурилась. Это конец.

— Aufhören, sofort! — донеслось вдруг мужское откуда-то.

Что бы оно ни значило, вкупе с лязгом замка, оно остановило Анку. С топотом в камеру ворвались охранники, что-то громко приказывая, ворча, сокрушаясь. Анка и ее подруги, которым ничего не сделалось, отшучивались и открыто заигрывали. И все кивали на Машу и бедную девушку, что и подняться могла с трудом. Кошмар, что с ней теперь будет?..

Но поймала почти веселый взгляд: француженка перепуганной Маше на полу подмигнула сквозь заплывшую щеку.

— Жаклин.

— Ма…ри. Мари.

А потом их обеих грубо подняли с пола, встряхнули, прижали к стене и начали… возмутительно… якобы обыскивать, но на деле — усач-охранник с масляной ухмылочкой взялся за пуговицы Машиного пальто, ничуть не стесняясь.

— Поделишься своим богатством, барыня, никуда не денешься, — захихикала злорадно Анка. — Ну, и заодно развлечешь ребяток, а то скукота тут зеленая.

Что-о⁈. Маша дернулась в сильных руках, отчаянно попыталась лягнуться коленом…

Стражник отступил, что-то раздраженно выплюнул, раздраженно потирая то место, куда она таки достала. Да неужели⁈ Ура! Она никогда не думала, что сможет, что попадет в критической ситуации!

Маша едва в ладоши не захлопала. Но там была брошка, намертво…

И тут резко получила в живот, так, что звездочки посыпались из глаз. Даже странно, что из больного — тоже…

Согнулась пополам, пытаясь вздохнуть… О, девятнадцатый век… Кажется, упала на колени…

— Не дергайся, красотка, — прокомментировала одна из девиц.

И ее снова схватили за волосы. За рваную юбку…

— Halt! — крикнули где-то, лязгнул замок…

И резко отпустили. Позвал с акцентом безэмоциональный голос:

— Мария Ветрова! Мария Ветрова!

Так вызывали, например, к врачу или когда сдавала вид на жительство… Улыбка сама собой поехала по лицу. Какой вид на жительство, Машенька?..

Крики, топот, кто-то оправдывается, кто-то ругается и кто-то орет, и визжит, и…

Кто-то вихрем падает рядом. Ее трясут за плечи. Ох.

— Мари⁈.

Спасена…

— Господи, Машенька!

Краузе?.. Краузе! Как бы он ни узнал. Она спасена. Краузе с самого своего появления был ее богом из машины… Она выйдет за него замуж, раз уж так надо — хорошо…

— Мари, ты слышишь меня⁈.

И снова трясет… Когда Фриц научился польскому?..

Она спасена. Но это не главное, что надо сделать.

— Фриц, нет, постой… — забормотала Маша, цепляясь за лацканы его пиджака или что там. Перевела дух, ответила: — Варт… ты его видел? Он жив?

— Да жив я, жив! Холера, голодом их уморю!

Кому-то что-то приказал на немецком.

И легко подхватил ее на руки. Здоровый глаз наконец проморгался от слез и узрел лицо спасителя.

— Варти⁈. — выдохнула Маша. — Ты… это ты⁈.

Ну что за сцена из романа. Она обняла его за шею и горько разрыдалась в ключицу. Это невозможно, но вот — он все же здесь, как она и мечтала. Больше никогда… никогда не станет смеяться над ним и обзывать младшим!..

Вартислав.

Очень повезло, что Адлер научил его варить кофе и разрешил пользоваться как зернами, так и чудом прогресса «спиртовка». Иначе с ворохом полученных вместе с мундиром задач Вартислав бы не справился.

А еще он познакомился с волшебными пилюлями, что обладали невероятным свойством снимать боль и зачатки лихорадки.

Когда вытащил девицу неопределенного рода занятий по имени Жаклин, за которую просила Мария. Сказал Адлеру, что для допроса. Фигурально выражаясь, так оно и было, и допрос действительно внес в дело интересные детали.

Она что-то вытащила из коробочки в кармана и деловито зашвырнула в рот.

— Водички не дадите? Мне б лицо обмыть. Чтобы ваше сиятельство не мучать дурным видом.

По-немецки говорила как на родном.

Варт дал. И поинтересовался, пока черноволосая пленная терла лицо и шею тряпкой у зеркала:

— Что это вы проглотили?

— Антипирин, — пожала широкими плечами во всем остальном худощавая Жаклин. — Новейшее средство от боли — при нашей профессии без него никак. Не слыхали?

Конечно, нет.

— Похоже, и вам пригодится, — Жаклин высыпала на грязную влажную ладонь две штуки и протянула. — Вам тоже крепко досталось, как я погляжу.

Варт принял два белых шарика, подозрительно перекатывая между пальцами и отложил на стол, в железную пепельницу.

— Без ножа в вашей профессии тоже никак?

Жаклин промокнула каким-то тканевым приспособлением рассеченный лоб и цокнула языком. Прикрыла буйными волосами. И обернулась, почитай что свежая и цветущая.

— А какая, по-вашему, у меня профессия, ваше сиятельство?

— Я не сиятельство. «Инспектор» — будет достаточно. Так что у вас за профессия?

— Я, конечно, выдала себя за одну из ночных бабочек, но это все прикрытие — как и у вас, верно? Ради статьи. Я работаю в Le Figaro.

— В Le Figaro?

Жаклин тихо прыснула.

— Это парижская газета.

— Газета… — Вартислав слегка озадачился.

Газеты в целом вошли в его жизнь вчера, а тут еще женщина, которая… там работает.

— А вы что, заядлый консерватор? — Жаклин загадочно улыбнулась. — Ретроград? Выступаете против эмансипации?

Если бы он знал, что это такое. Варт почесал висок и поморщился: в него приложил прикладом кто-то из шуцманов во время ареста.

— Возьмите пилюлю, легче станет, — снова посоветовала несносная девица.

А он был уверен, что Мари несносна. Да Мари — ангельский цветок по сравнению с этой… господи прости, француженкой из Парижа с его железной башней. Мир и вправду сошел с ума, если производит таких женщин. Уже в девятнадцатом веке. Чему удивляться в двадцать первом?

— Что вы расследовали под прикрытием?

— Преступную жизнь русских в Европе, конечно. Вы не представляете, как много можно услышать от мужика навеселе. Но прочтете об этом в официальном издании, я ничего вам не скажу.

Вот тебе и на. И как с ней говорить?

— Что ж… — Варт ударил ладонями по столу и пустым листкам бумаги и встал, — собственно, я вытаскиваю вас по просьбе моей сестры, Мари. Но если вам есть что сообщить по поводу контрабанды, касающейся груза какао, и личности «Борода» с его шайкой — буду признателен.

— Какао, — деловито кивнула Жаклин. — Дело святое. Дайте-ка подумать… Тот парень, Василий, с которым появилась ваша сестра, — щелкнула она пальцами. — Я его знаю. Он пообещал какао-порошок в аптеку моего отца, якобы без примеси крахмала. В Штеттине нормального какао и не укупить, это вам не Париж. Сомневаюсь, что кто-то вообще здесь знает, каково оно на вкус.

— Мария знает, — не сдержался Вартислав.

Потому что нечего заявлять, будто эта газетчица умнее всех.

— Ничего удивительного, что он пообещал — он планировал получить контрабандный товар, но не вышло.

— Осечка? — прищурилась француженка красноречиво.

— Можно и так это назвать, — как де надоела эта головная боль и их незнакомые слова. Варт схватил пилюли из пепельницы и закинул в рот. С усилием проглотил. Гадко царапнуло по горлу. — Значит, ваш дядя держит аптеку?

— Да, — пожала Жаклин плечом. — А дед был кондитером, и что?

— Кондитером?

— Шоколадником, если хотите. В Париже. Но после свержения Наполеона бежал, как отъявленный бонапартист. Так в Штеттине и появилось семейство Дюссолье.

— Почему же он не открыл шоколадной лавки? — невольно вырвался вопрос.

— Потому что не хотел демонстрировать свое происхождение, — отрезала Жаклин. — и открыть аптеку было безопаснее. Хотя дед и научил меня всему, надеясь, что его внучка вернется в Париж, когда волнения утихнут, и продолжит дело… — голос девицы смягчился. — Но вышло иначе. Гидравлический пресс так и пылится на чердаке, но все же я отличу настоящий какао-порошок от разбавленного без труда и замешу из него голландский шоколад, если потребуется. — Жаклин вдруг осеклась, со смешком спросила: — Вы меня сейчас исповедуете, инспектор?.. — и игриво покрутила локон вьющихся волос.

Варт тряхнул головой — все же, он заслушался. Опустил глаза на до сих пор пустые бумаги и сделал пометку: «Жаклин Дюссолье, парижская газета Ле Фигаро».

— Кто еще из посетителей «Коромысла» вам знаком? Что скажете о главаре, Бороде?

Жаклин пожевала губы, щурясь. Щелкнула пальцами.

— Анка и ее девчонки — знают всех. И использовали это слово — «борода». Тот человек с бородой, который был с вами?

Варт кивнул.

— Я хожу в «Коромысло» уже месяц, прежде его не встречала. Но вот один из подручных — такой незаметный, плюгавый со шрамом через висок — это Дмитрий Лемешев, он сын мясника. Часто возит товары отца на рынок. Падок на хорошеньких женщин, разумеется.

— Значит, вы с Дмитрием… — Варт попытался выбрать подходящее слово, — задружились?

Жаклин рассмеялась и намеренно повторила его личную фразу:

— Можно и так сказать.

— Что-нибудь вам рассказывал?

— Инспектор, много чего — и мне хватит для статьи, но не настолько падок, чтоб рассказывать то, что интересует вас. Если он — правая рука главаря, нет у него такого права говорить о какао и прочем.

— Но что-то он вам о себе говорил?

Жаклин подумала пару секунд.

— Говорил, как одобряет политику кайзера. Ложь, конечно. Лемешев толкает агитационные речи в «Черном якоре» по пятницам. Просто не в курсе, что я и там бываю, под другой личиной. Только зачем тогда ему помогать добровольцем на расфортификации — ума не приложу, — поделилась газетчица. А у Варта аж поджилки потеплели. Расфортификация — это доступ к подземельям. — Так-то он лентяй, пил бы и жрал и… — поглядела на инспектора и явно съязвила: — и задруживался бы со всякими. Ну, вы понимаете.

Вот как. Варт сделал пометки. Значит, Дмитрий Лемешев. Если говорить откажется, есть его отец-мясник. И знакомые на рынке.

— Я освобожу вас, — захлопнул он папку. — Но вы подпишете документ, в котором обязуетесь не покидать Штеттин в течение месяца, мадам Дюссолье. И оказать моей сестре услугу.

— Мадемуазель, не мадам, — поправила его Жаклин кокетливо.

— Это не имеет значения.

Потому что после всего — какая она мадемуазель? Что за век, что за нравы.

— А какого рода услуга?

— Передадите ей шоколадное наследие семьи Дюссолье.

Фрау Фрунзе — конечно, золотой человек. Без лишних слов — вернее, она, конечно, что-то ворчала и причитала, но по-немецки, так что для Маши большого смысла сказанное не имело — поставила кипятить воду.

Краузе их оставил одних, как и обещал. Убрел к приятелю, бедняга, как его ни жаль. Маша мечтала под одеяло и спрятаться, но фрау не разрешила — приказала всю одежду снять прям сейчас — жестов, не терпящих возражений, было достаточно — до сорочки, и ту стыдно задрала да давай проверять кости одну за другой.

Маша пыталась брыкаться, да куда там! Ей сунули в рот кусок сдобного хлеба и велели не дергаться. Хлеб неожиданно оказался теплым и добрым, и слезы солоно поползли по опухшим щекам. Где-то фрау Фрунзе надавила, где-то Маша подпрыгнула, и немка поцокала языком неодобрительно. Затем отвела ее в ванную комнату, открыла кран набирать воды, влила горячей, велела залезть и скребла ее, доливала горячей воды, скребла еще. Волосы полоскала до белого каления, в чем-то, что пахло не то розмарином, не то полем… Мыльный корень?.. И снова доливала, и снова скребла, до тех пор, пока Машу уже почти не развезло совсем, а холод из-за грудины не сдался.

Тогда и лицо посмотрела, и тряпочкой попромакивала, и мазью легонько покасалась, и ребра перебинтовала, дала новую сорочку — большую безразмерно — и какой-то пахучий халат завернуться, волосы замотала в полотенце…

Маша никогда бы не согласилась дать кому-то ее мыть. Это унизительно, это неприлично, так нельзя, но сейчас… почему-то она себя так не чувствовала.

Фоау Фрунзе состряпала между делом кашу вариться на чугунной квадратной печке и усадила за стол. Поставила пить чай и есть кашу.

И второй глаз неожиданно увидел лучик света. Даже раньше, чем предрекал Вартислав. Маша зачерпнула ложку вкуснющей горячей пшенной каши на сливках, проглотила и… расплакалась.

Фрау ее обняла, погладила по спине… Что-то приговаривая и напевая, как делал Варт в лавке… Маша обняла фрау в ответ.

— Danke, frau Frunze… danke… schon…

Она говорила неправильно, ужасно неправильно. И непростительно мало. Но фрау не обиделась. Отстранила ее легонько, взяла щеки в ладони. У нее была сморщенная обветренная кожа, некрасивые черты лица — слишком броские, и глазки маленькие, с выцветшими ресницами, а нос картошкой. Редкие почти совсем седые волосы скручены в узел на затылке, так туго, что виски перекашиваюся. Да и все сама по себе — нескладная, прямо-таки квадратно-круглая. Но во взгляде ее лучилось тепло, добро, и этого внутреннего света души было достаточно, чтобы посчитать ее самой красивой на свете фрау Фрунзе.

— Alles wird gut, Marie, — сказала женщина ласково. — Alles wird gut.

И легонько поцеловала ее в лоб, как дочку. А после показала на кровать за приоткрытой дверью — не Краузе, а ее собственную, как мило! — и вернулась в ванную, прибирать.

Вартислав.

Она была права. Вода немного восстановила силы, заставила обратить взор на испещренное синяками и кровоподтеками тело и заняться им. А эта чудесно теплая вода тяжелой струей, и как она мило отворачивалась, когда приносила… И слегка краснела, но делала вид, что все в порядке, взрослая и старшая. Тридцать три ей.

Смешно.

Одежду притащила, кто знает откуда. Штаны, льняной спальный кафтан.

— Это халат, — пояснила, будто извиняясь. — У Краузе рубашки все узкие совсем. Но он короткий — почти как рубашка тебе будет.

И сбежала. Вот правда — смешная.

Усталость не сняло рукой, как пилюлями антипирина, но смазало незнакомое и куда более настояще ощущение дома и безопасности. Обработать раны оказалось не все просто — парочку ссадин на спине он еле выгнулся, чтобы добраться. Мазь, которую всучила трясогузка — и велела использовать только на лицо, потому что ее мало — оказалась почти без запаха и прозрачной, в странном податливом тубе, на который следовало давить.

Чудеса. Становилось легче сразу.

Из кухни в щель приоткрытой двери тянулся топленый запах молока и крупы. А еще — он еще на лестнице услышал что-то такое, но решил, что бред от усталости. А теперь… она что-то мурлыкала себе под нос, и в гостиной звучала музыка — определенно.

Вартислав высунул лицо из ванной комнаты, накидывая рукава шлафрока:

— Что это?

Мария с деревянной ложкой вместо свирели танцевала в своей сорочке, просвечивающей до силуэта, едва девица оказывалась между ним и лампой, и выглядела совершенно умиротворенной и счастливой. Даже хотелось сморгнуть — не сон ли это? С ним не бывало такого никогда.

— А? Ой, ты уже все? — спросила она легко и подлетела на босых ногах к двери. Осмотрела лицо критически, пробежалась пальцами по ссадинам…

Он их перехватил. Дух тоже перехватило. Этот домашний запах, невидимый хор и диковинные незнакомые слова, треск огня в печурке, такая неземная Мари… Адский день и вся несуразица нового века будто растворились в ощущении тепла, которое несло ее присутствие.

Сжал эти пальцы, не отрывая взгляда. А она смутилась, но не сбежала, только сказала, как всегда, невпопад:

— Это… это испанские песни, бачата. Ты знаешь… что такое бачата?

— Не знаю.

— Такой танец… Хочешь, покажу?

Она отступила назад, будто приглашая его за собой, на нагретый дощатый пол, чуть неловко улыбаясь, словно увлекаемая нотами. Вартислав замешкался, и Мари осеклась, отпуская его руку:

— Хотя тебя накормить надо, напоить, спать уложить… И мне — извиниться… Я так виновата перед тобой, я не должна была выходить — знаю, я просто хотела… ну, найти твою брошь. И боялась сидеть одна там. Легче пойти и делать, и пострадать, чем не делать ничего… Я слишком… неусидчива. Прости, Варт. Я даже не могу обещать, что исправлюсь, так привыкла… сама.

Но он поддался магии, сделал шаг следом. И снова взял ее руку в свою. Потому что это правильное место — он знал откуда-то.

— Покажи. Что такое бачата.

Маша.

Трясогузка помахала ему из конного трамвая, едва не свалилась на рабочего, увлеченного чтением газеты, едва кони по заледенелому тракту тронули. Скорчила изумленную рожу, засмеялась. И постепенно исчезла из виду, хмуря лоб и что-то замышляя.

Мда. Не было печали тащить в свою избу такую девицу, что без якоря несется за ветром. Но он любит ветер.

Варт наподдал камушек носком ботфорта и едва не свалился на льду. Ночной мороз спадал, но все ж не до конца. И от Брандебургских ворот во все стороны до горизонта лежал снег, слегка прикрывая гололед. И серое небо. И никаких баррикад. Ха. Барон Осман был не промах.

Варт оставил плащ в гостиной фрау Гертруды. Вместе с запиской, которую его заставила писать Маша. О том, что будет снимать комнату и о том, как благодарны они за гостеприимство на одну ночь и какую кашу она ей сготовила, и еще много всего восторженного и доброго. Хорошая женщина порадуется, ему не жалко. И Маша — это имя шло ей больше, чем «Мария» — была счастлива. В дублете было прохладно, но — увы — приходилось от него избавиться. Вартислав зашел к портному и предложил обмен. Дублет был отличный, кожаный с мехом черного лиса. А полученная куртка — простой, пусть и домотканой да хитроумно стеганой. И неожиданно теплой. В нагрузку удалось сторговать шарф и кепку за пару пфеннигов сверху. И выглядел Вартислав уже почти как местный работяга или контрабандист. Что и нужно, чтобы сойти за своего при встрече с Петром.

И все ж — попросил портного дублет слишком быстро не продавать. Если свезет, к середине месяца обратно выкупит. Таки память.

До трамвайного депо идти недалече — он еще вчера по карте проверил. По Фалькен Штрассе прочь от Брандебургских ворот, за бывшие крепостные стены и еще верста. Там западный край города, не ошибешься. Так и написано на трамвае: Вест Энд.

Жаклин была уже там. Вместе с Михасем. Что за картина. Мальчишка стоял на верхней ступеньке лестницы и придерживал деревянную вывеску «Грифон» аккурат над дверью, а брюнетка, на две ступеньки ниже, с гвоздями в зубах, прибивала ее молотком уголок за уголком.

Никакой техники безопасности! Да Дарья Машу прибьет, если увидит, и прикопает в дворовом нужнике, если малец навернется!..

Маша с разгону подбежала, поскользнулась, едва не сметая лестницу, и вцепилась в нее намертво, страхуя.

— О? Доброе утро, Мари! — весело поздоровалась Жаклин сквозь гвозди и зубы. — Как спалося?

— Пани Маша Алье-кса-дроу-на! — счастливо помахал и Михась сверху своей ручонкой. — Нам еще три гвоздика!

— Бамс, бамс, бамс! — лупила по гвоздям Жаклин.

— А мы сегодня чай будем продавать? Вас вчера не было почему-то…

А за спиной собирались зеваки, пытаясь прочесть Машину накорябанную кириллицу «Грифонъ» кто по слогам, кто выдумывая на ходу. По-немецки. Михась кричал ей по-польски, Жаклин — по-русски со своим нелепым легким акцентом. И приехала сюда она на трамвае, запряженном конями, на деньги, которые ее фальшивому брату дал речной бог. Просто театр абсурда. Может, пора перестать удивляться?..

Наверное, это правильная политика.

— «Грифон», — поправила прохожих Маша и вернулась к тому, чтобы держать содрогающуюся от молотобойных работ лестницу. Надпись на стене затерли — вот повезло ей с добрыми людьми, не меньше, чем с лихими. Даже больше. — Как вы вошли, Жаклин?

— Инспектор Барт предупредил, что ключ за притолокой, и я позволила себе вольность. Надеюсь, вы простите!

— Бамс!

— Вуаля! — повернулась к народу довольная Жаклин, салютуя молотком.

Народ зааплодировал, как в театре, что-то там выкрикивая и подбрасывая шапки. Грациозно придерживая юбку и сверкая чулками, француженка начала спуск, будто на подиуме. Наслаждаясь каждым шагом и возгласом фурора. Маша уже поймала Михася, ловкого, как обезьянка.

— Больше не забирайся на последнюю ступеньку, — попросила она, целуя мальчишку в макушку. — Маму удар хватит.

— Мама сегодня с папой на смене. Я один дома, — гордо заявил Михась.

Вот оно как.

Жаклин тащила с каким-то мужиком лестницу прочь. Обернулась лукаво:

— Я мигом!

Нет слов.

— Пойдемте, пани Маша Алье-кса-дроу-на, мы ж там такое приготовили! — заявил Михась. — Жаклина — просто огонь-девка, правда?

Машу аж перевернуло на пороге.

— Михась! Что за выражения?

— А что? Папа говорит так про всяких красоток… Правда, маме не нравится, но вы ж не ханжа, Машалексанна?

Нет, она, конечно, не ханжа.

— Просто, Михась, — сказала она осторожно, присев рядышком и заглядывая в глаза: ох, уже испачкался где-то… Оттерла щеку манжетом, аж скрести пришлось: — Жаклин тебя старше и заслуживает уважения. А слово «девка» — совсем не об этом. Других можно за все хорошее уважать, а можно это хорошее пользовать. Ты же хочешь, чтоб тебя уважали?

— Ну, хочу, конечно…

— Тогда и сам уважай, и говори так, чтоб никто не засомневался в этом. Это не ханжество, это уважение.

— А нельзя и пользовать, и уважать?

— Уважать — значит помнить чужие границы. А пользовать — на них плевать.

Михась задумался, морща лоб. Да, хардкор… Но, может, полезный. А то после из малышей, повторяющих за отцами всякую ересь, вырастают такие же мужчины и отцы, и поколение вырождается. И потом такие, как Варт, остаются в дремучем прошлом. Без фанатизма, конечно, но…

Маша вошла внутрь лавки и обомлела. Прилавок и полки — да, они были, их сделали Карл с Отто. Но на полках появились совершенно замечательные стеклянные баночки. Даже пустые — совершенно атмосферные. Кастрюли и кружки и даже пара чашек с блюдцами! На прилавке же стояла и мерцала зажженная керосиновая лампа. И, пусть на улице и позднее утро, все же пасмурно, серо и холодно, а тут, внутри… Тепло и уютно от этого света.

Два сундука по внутреннюю сторону прилавка, будто с корабля. Грубых, с печатями и надписями, но совершенно в Машином стиле! На таком и сидеть удобно, и вместо стола…

Обеденный стол сдвинули к окну, что выходит на собор. На нем Машина салфетка-макраме, простенькая старая ваза и пыльный сухоцвет. И тоже лампа. Оттоманка с одной стороны, два старых стула — с другой. Камин весело грызет уголь, и на нем стоят две сковородки и две статуэтки фарфоровых собак.

На статуэтках челюсть Машу и вовсе покинула.

— Нравится?

Дрожью прошило от головы до пят. Жаклин обошла ее со спины и вышла на середину комнаты, подбоченилась.

— Я в дома не живу, решила поделиться.

— Это… так правда можно?

— А pourquoi pas? — рассмеялась Жаклин.

— Почему бы нет… — автоматически перевела Маша. — Варт сказал, что ты умеешь варить шоколад?

— Bien sur, я все вас научу. Но мне должна помочь.

— Помочь?

— Надо много… тащить. Больше главное — пресс.

Михась прыгал рядом, уже оставив все экзистенциальные мысли, но он не понимал ничего.

— Что? Что мы будем делать, Машалексанна?..

Маша взяла ребятенка за руку, потрясла, а сама спросила:

— Жаклин, зачем вам это?

Жаклин пожала плечами, будто все очень просто.

— Если ты делаешь хорошую лавку, будет где есть шоколад, когда я приезжаю к отца. Это инвестиция для родного город.

Слов нет. Как в мультике «а за что? Просто так!».

— Мы, Михась, будем таскать всякие вещи для лавки.

— Ура! Как вчера! Дядя Карл тоже нам помогал! — запрыгал мальчик.

— Постой, это вы все вчера…

— Да, Жаклин пришла после обеда и дала всем задания! Вы еще посмотрите, мы начали делать кухню, там, под лестницей… — потащил мальчик ее за руку внутрь.

На «кухне» — чуланчике с узким окном вверху — гордо стояла чугунная печка. В которую она совсем недавно собиралась вкладываться!

— И что твоя мама сказала?

— Ну, ей не понравилось, что вам так помогают. Но я же говорю — она ханжа.

Конь Петра промчался прямо мимо собора и «Грифона», но Варту было, в общем-то, без разницы. Только слетевшей кепки жаль — она удачно скрывала часть лица и грела макушку. Может, трясогузка приметила и подняла — он узрел ее удивленную мордашку в знакомом окошке, как и вывеску над дверьми. Работа идет, Мари не сидит на месте.

Невольно выпрямил корпус несмотря на нытье ребер и колена, взбил гриву, приударил ботфортами по бокам застоявшейся лошади. Та явно изголодался по хорошему галопу, по ветру в легкие — как и Варт.

Юный конюх оказался неплохим наездником: гнал по голому льду, прижавшись к шее взмыленного животного, поскальзывался то и дело, особенно на поворотах, но и коня удерживал, и себя. И все же не хватало ему сноровки Грифичева вассала, не умел он лошадь обвести по навозу или грязи, взять барьер, придержать, где следует, и слиться с нею в одно целое, когда потребуется, в дыхание вихря. Инспектор Ветров неумолимо нагонял беглеца несмотря на отчаянные петли по старому городу и ямы призамковых улочек.

Можно понять барона Османа из Машиной сказки про Париж — в новом городе, где депо и ворота, улицы просматриваются до горизонта, и беглецу деваться просто некуда. Но возле Сенного рынка узко и полно тупиков, дворов и тайных лазов. Только Варт родился здесь, пусть и три сотни лет назад, и знает каждый ход.

Вот и Сенная улица, и дом Хелен — Петр, резко соскочил с коня, проехался по льду и бросился в узкий проулок за ее стеной… Там черный ход — не счесть, сколько раз Варт пользовался заветной дверкой со стороны проходного двора. Что ж — он вынырнет на Хмельную. Коня пришлось поставить на дыбы, чтобы не задавить мальчишку, как зайца, выскочившего ему прямо под копыта. Петр перекатился боком и протиснулся в лаз, где верхом не пройти.

Вартислав спешился тоже, хлопнул довольного коня по крупу и нырнул следом. Проулок выходил к Одре.

И здесь те самые лодки, склады, портовая толчея и галдеж, железо и уголь и дым — Варта снова будто оглушили, но мелькнула белобрысая макушка Петра в толпе, и он бросился следом. Конюх мышкой юркнул в приоткрытую дверь некого склада, и Варт потер ладони. Он тоже не лыком шит. Теперь не уйдешь. Скрипнул дверью, чтобы протиснуться во внутренний полумрак, сделал осторожный шаг и… получил по затылку чем-то тяжелым. Успел обернуться, увидеть размытое удивленное лицо парня, а потом отчаянный злой крик:

— Nichego ti ne poluchish, faraon!

Попытался уклониться, но колено подвело: поскользнулся и получил дубинкой в лоб. И на этом все.

Маша.

Похоже, он дежурил не зря. Потому что наконец появился княжич — снова весь в своих делах. Крадется, ищет кого-то… Не того ли белобрысого трясущегося парня, что схватил железный крюк и юркнул в приоткрытую дверь склада? Ох, не нравится Виадрусу, как это выглядит…

А княжич, как вол на убой — следом! Ну, вот где у парня мозги⁈.

Бум! Размазались по устланному соломой полу?..

И как ужасно быть прикованному к реке, и не мочь подсобить, когда растяпа, может, умирает там!

Парниша-убивец тихо выскользнул наружу, притворил дверь, воровато оглядываясь по сторонам. Но зеленую голову Виадруса от подкильной зелени на барже не отличить — все уже давно заметано.

Тронул навесной замок с ключом, гулко защелкнул, а ключик — подумал и бросил прямо в него, Виадруса. Уверенный, что надежно избавился, и пару дней никто на склад пролезть не сможет.

Удалился с веселым свистом. Виадрус покрутил ключ перед носом. Он бы и полез отпереть — да не выбраться ему из реки. И было б кого спасать и зачем — но дуралей-то к сердцу прикипел.

Беда! Где Мария гуляет, спящая женщина? Ее парня зарубили крюком на складе, а девица и в ус не дует⁈. Ей он к сердцу не прикипел разве?

Стрелой метался Виадрус вдоль Одры, прижимая к голой груди холодный ключ, не заботясь, что короной лед дробит, что лодочники в недоумении и моряки показывают рукой на «странную рыбину огромную», сети даже кто-то забросить попытался. Он все их на раз…

Помрет парень!

Но наконец повезло ему. Девчонка из двадцать первого века брела над водой, кутаясь в платок, в сторону пыхтящего дымом и паром вокзала. Мерзла, кашляла, била себя то в грудь, то по щекам, бормотала под нос что-то недовольное.

— Эй, Маша Ветрова! — высунулся едва ли не по пояс бог Одры, помахал рукой, устремился поближе.

Она едва не поскользнулась в реку. Ну, почему с людьми вечно так⁈. А он их спасай да вылавливай! Злость просто берет. И ведь не может иначе никак.

— Ведро?.. — удивилась девчонка, поймав равновесие. И давай бровки хмурить: — Не прошло и полгода!

— Вот именно. Могли бы почаще крестного отца навещать, родственнички.

— Мы тебе — родственнички⁈

— А то как же. Дети почитай. Водой моей реки крещеные, — ухмыльнулся Виадрус. — Ты Вартислава своего не потеряла?

Девчонка встрепенулась.

— А ты знаешь, где он? Его весь отдел ищет, оказывается. Пошел брать преступника утром, а тот с крючка сорвался, Варт верхом за ним бросился — я видела, как мчался — и… будто в воду канул.

— Не в воду, — и протянул ключ. — А на склад. Стараниями того, кого преследовал.

Маша Ветрова присела взять ключ.

— Ты имеешь в виду… с ним все же стряслось что-то? — и аж побледнела вся.

Ага! Виадрус потер руки. Удается эксперимент. Влюбились таки! Он знал — стоит поместить в определенную ситуацию существо пола мужского и женского да связать покрепче узами незримыми — и готово все. А болтают про любови да истинные пары глупости несусветные.

— Стукнули его и заперли. А ключик выбросили — думали, шито-крыто. Пошли, покажу.

— Да как же… как же так случилось⁈ — она так и заметалась вдоль берега, да только уткнулась в складские помещения, и не обойти никак.

— А я почем знаю⁈ Ладно, залезай, что ли… постой, лодку сейчас найду какую. По вашей суше вечно дольше все получается, а парень, может, дух небесам отдает!

— Mon Dieu!.. Мари, это кто⁈.

Виадрус крякнул и ушел под воду возле лодки по самый нос — в своем энтузиазме совсем позабыл про конспирацию! На берегу рядом с Машенькой Ветровой застыла невысокая брюнетка в шляпке и все при ней, даже зонтик, который она, подобно мечу, выставила вперед. И рассыпанные горячие булочки на обледеневшей земле, на которые с криками кинулись прибрежные чайки.

Маша.

Он бы и сам прекрасно дошел. Ну, медленнее, конечно, но все же… Не на тяжело дышащем Фрице, который с веником в корзине пришел и с белым шарфиком, хитро на шее завязанном.

«Машенька». Он ему даст «Машеньку»!

Кучер не церемонился. Свалил его побитую тушу на кровать, и обернулся:

— Ну, я пошел, господа.

Потопал сапожищами вниз, где Маша, судя по звукам, растапливала камин и ругалась. Не зажигался. Фриц остался, поджимая губы.

— Подушку подоткни, — велел угрюмо Варт. — И ноги положи ровно.

— Тебя перевязать надо.

— А я говорил, Краузе. Просто с ней не будет.

Фридрих выдохнул через зубы.

— Не тебе судить. Ты вообще, оказывается, агент полиции. А она знает? Волнуется. Может, Мария Александровна тебе вовсе не сестра?

— Да. Вовсе не сестра. И она знает. Так что руки от нее прочь. И. Мне. Нужна. Подушка.

Потому что так он смотрит в потолок, а не на врага. Который точно будет протекать при первом ливне, если не застелить чердачные перекрытия. Зато у каминной трубы тепло. И на бюро — зачем-то зеркало стоит, отражает бедолагу, который притащил камелии.

Розовые камелии символизируют любовное счастье. Пф. Жестокая Мари приняла, ничего не сказав, кроме тихого «спасибо» и сразу давай нюхать и закрывать глаза от удовольствия.

Фриц со вздохом исполнил его приказ. А потом скрестил руки на груди и поинтересовался:

— Так лучше?

— Лучше, — буркнул Варт.

— Фельдшера позвать не надо? Кровью истечешь.

— Кровью истекал ты. У меня запеклась.

— Ха! От того рана не заживет. А ты все хорошо сделал. Почти не болит.

Зубы сводит от его благородства. И неудобно даже, что Варт с ним грубо так. С трудом на своей подушке попытался приподняться, сесть. Фридрих помог даже.

— Spasibo, — выдавил. — Так они говорят?

Краузе улыбался. Стоял, привалившись к низкой балке, смотрел на него сверху вниз и улыбался. Если он думает, что коли камелии принес, то…

— Так. Ты говорил, русский учить хочешь?

Почему он так свысока смотрит? Будто заранее уверен, что выиграет?.. Она ему сказала, что ей Краузе не нужен, она… Почему так бьется в виске боль.

— У тебя есть антипирин? — спросил, морщась.

Краузе покачал головой, присел на край кровати. Потрогал его лоб, потом свой. Заключил:

— Антипирином не увлекайся. Любое лекарство имеет не только хорошую сторону. Я вызову тебе фельдшера, Барт. Ты же весь в ранах. Тебе лежать теперь надо долго. О деньгах не волнуйся: я заплачу.

— Я… сам справлюсь.

— Не перечь. Я делаю это не ради тебя. Ради Марии Александровны.

— Она не будет с тобой, Фриц. Оставь ее в покое. Она моя.

— Твоя кто? Не сестра. Не жена. Не невеста, я полагаю.

— Я…

— Тогда пусть Машенька выбирает сама. Да, я не знаю порой, что с нею делать такой, но сдаваться не хочу. Такие девушки рождаются раз на сотню лет. Честный бой. По рукам?

Варт с недоумением смотрел на протянутую ладонь. Перевел взгляд на честное лицо инженера.

— Ты почему такой добрый?

— Я убежденный гуманист. Ну, — сам взял его руку, пожал. — А теперь я пойду пить чай с Марией Александровной — она обещала. Пошлю Михася за доктором — Дарья не откажется от лишней марки.

Гуманист — значит «богач»?..

— Я тоже не всегда знаю, что с ней делать такой…

Но Краузе уже встал и спускался вниз. Варт услышал его безукоризненно учтивое «Машенька, davaite ya vam pomogu!» и что-то ее нежное в ответ… У нее все нежное выходит, даже ругается когда.

Но тоже не сдаюсь.

Он застонал, возя ботфортами по кровати. За что его постигла кара небесная влюбиться, еще и в самую неподходящую для того женщину⁈.

Пропустил шаги на лесенке.

— Ты чего? — ринулась к нему холодной ладошкой Мари. — Совсем плохо?..

Вартислав малодушно прикрыл глаза.

— Споешь колыбельную? — прошептал он.

Только бы не уходила. А Мари возмутилась и оттаскала его за нос. Пришлось даже разжмуриться, вытаращиться с полнейшим удивлением. Девица сидела подбоченившись, даже пальто не сняла. Румяная от мороза, пусть и с синяками, а глаза сияют вот этим ее колдовским огнем.

— Шут гороховый! Почему сапоги не снял?

— Я… я ранен! — растерялся Варт. — Почему теперь шут, я серьезно⁈

— Тебе надо помыться, надо обработать раны, переодеться в чистое… И, — она свела брови, будто нянька-кормилица, — не мешало бы тебе рассказать, что случилось и не ждать ли нам в «Грифоне» очередной осады. Вчера сказал, что тайна следствия, а сегодня — пожалуйста. Едва не умер. И в грязной обуви мне на одеяло! Единственное, между прочим! И колыбельных требует!

Вартислав застонал.

— Почему ты такая строгая?..

— Давай, — велела Маша и взялась за застежки его куртки. — Снимай… одежу.

И хихикнула в кулак.

— Помнишь, да?

— Конечно, помню, — пробухтел Варт, взял ее за руку, чтобы подняться. — «А ты отвернешься?» — продекламировал писклявым голоском.

Маша засмеялась и встала.

— Раздевайся, я уже грею воду. И заворачивайся в одеяло. К сожалению, так скоро, как у фрау Фрунзе, ванны не выйдет. Водопровода нет, вечно теплой печи тоже. Я провела сегодня пол-дня в участке. Но хотя бы голову тебе обмою. И пирожков поешь. Голодный, наверно.

— А что ты там делала? — спросил Варт, стаскивая куртку. — В участке?

Маша ответила уже с лестницы:

— Мне подельница Петра предложила купить какао. И, — ее голова появилась на уровне пола, и Варт даже схватился за пояс штанов, которые собирался стащить. Лукавые глаза смеялись. Так и запустить подушкой! — теперь оно у меня есть.

Пошла вниз. Трясогузка! В голове даже прояснилось. Варт подскочил к перилам лесенки, припадая по дороге на колено так тяжело, что думал, снесет их. Перевел дух и крикнул вниз:

— Тебя задержали?

— Нет, — донесся Машин веселый голос. — Поблагодарили. Арину забрали за незаконную торговлю, а в доме проводят обыск. Или уже провели.

Он проспал на складе все самое интересное⁈.

— Как ты так спокойно говоришь о подобном, Мари? Это же бандиты!

— Я ведь говорила, — безмятежно рассмеялась она в ответ, — что дамы-сыщики очень даже недооценены в твоем времени. Мы много чего можем. Теперь, Варт Грифич, ты мне расскажешь все! Что ты там застрял — я уже с миской жду!

Подозрительно веселая она… Но в груди махало крылышками совсем глупое сердце, или что там бьется от любви. Фи!..

Хлопнула дверь, и с топотом маленьких ножек влетел крик Михася:

— Пани Маша Алье-ксан-дроу-на, пан воин Вартислав что, умер⁈.

Да умрешь тут… В одеяло заставляют заворачиваться. И топать по лестнице вниз — зачем тогда было заставлять других вести наверх? Варт сделал шаг и понял, что не спустится. Разве что присесть и спустить ноги…

— Ну что ты, Михась, какое «умер»⁈

— Тогда что это за привидение на лестнице? Видите, с ногами⁈.

— У привидений не бывает ног, — отозвался Вартислав.

Да, мир идет кругом, но каким-то хорошим кругом. Может, это круг девятнадцатого века, а может… Кто знает.

Варт пыхтел, очень пытался дотянуться до корыта, одеяла или просто в воздух, только тело служить отказывало. Клинило болью в боку, болью в груди и… все. В глазах плыло.

А Краузе ей рассказывал стихи! Он… он тоже помнить что-то должен. Клара Мария перед замужеством вечно читала что-то такое, да прятала томик под подушкой, он совсем отроком был, любопытствовал…

Да только не помнит ни черта.

Зато Краузе и Мари перешли на повышенные тона. Как же до одеяла дотянуться, срам прикрыть хотя бы… Застонал — шлепнулся совсем неудачно, ребра хрустят, в груди будто штырь, и пригвоздило…

Ввалился инженер, скрипя дверью, прикрыл осторожно, да плотно. Прислонился спиной к двери, будто его только что побили. Хм, а жизнь не так уж и плоха. Варт злорадно хмыкнул. И тогда Фриц про него наконец вспомнил.

— Барт! — всплеснул руками, будто он ему тут валяется враскорячку и встать не может — как дитя малое.

Чувствовать себя беспомощным младенцем — то еще удовольствие.

— А что ты сонеты ей поешь, — пробурчал Вартислав Грифичев. — Подняться помоги, — потянул руки в воздух — только они его сейчас и слушались. Все остальное — совершенно вышло из-под контроля.

— Не сонеты. Это поэзия Серебряного века.

— И что, понравилось трясогузке?

— Я начал, она закончила.

О небо. Как он безбожно опоздал. С Клариными сонетами.

— Научи меня читать кириллицу.

— Что, прямо сейчас? — расхохотался Краузе, схватил за руки и одним рывком поднял его на ноги.

Вартислав так и рыкнул — от боли и от злости. Впрочем, Краузе тоже схватился за спину, где укол кинжала пока не затянулся. Поднял мокрое покрывало. И ткнул прямо в след от копыта.

Ох вырвался сам собой.

— На, в одеялко завернись.

— Беру… ох, слова назад. Ты — не добрый, Фриц.

— Ты тоже так себе. Совесть не мучает жить на горбу девушки? Впутывать в свои истории и компроментировать⁈ — даже кулаки хлюпик сжал, а в глазах вся мировая скорбь.

— Для народа мы — примерные брат с сестрой. Даже посуду моем вместе. А ты не болтай. Я ножом колоть умею куда точнее.

— Брат с сестрой, — вздохнул инженер, но плечо подставил. Иначе уже на первом шаге Варт снова бы шлепнулся в лужу. — Еще и моими стараниями, черт ты полосатый.

— Я — гусь хрустальный, — выпятил Варт грудь гордо и снова охнул: ребра.

Он, кстати, тут не старался особо. Но не говорить же, что все трясогузка со своими талантами болтовни женской.

— Хрустальный?.. Скорее, чугунный! Такой же тяжелый, непробиваемый и непроходимый…

Вартислав свел брови, Фриц свел брови…

— Эй, — постучала Маша в дверь костяшками пальцев. — Вы как там?.. Живые?

Поняли оба: кто знает, на каком эта ведьма-колдунья говорила — русском или польском. Успели отшатнуться, кашлянуть в сжатые кулаки. И крикнуть одновременно:

— Живы!

— Входзу.

Дверь скрипнула и медленно отворилась. Варт так и потянул по чреслам одеяло повыше, а Фриц поспешил ему помочь, задевая больно ребра. Вот кто черт полосатый⁈. А!

Но зоркий глаз Мари, сунувшей свой длинный нос в открывшуюся щель, таки углядел что-то непотребное:

— Варт⁈

Он покраснел, Фриц покраснел, продолжил его драпировать безжалостно и туго, и вправду, аки младенца.

— Хватит! — воскликнул, отнимая одеяло.

Но Мари подошла, сузив глаза, отодвинула с грудной клетки края одеяла, ткнула пальцем в след подковы.

— Это еще что такое⁈

Дернулся, проследил за ее пальчиком, зарывшимся в волосы на груди. Попустило. Все ж негоже, чтобы девица, пусть и такая, как трясогузка, видела его без… облачения вот так.

— А, так это… с конем столкнулся.

Семь потов сошло!

Маша прикрыла глаза рукой. И топнула ногой:

— Я с вами с ума сойду! С обоими! А ну марш на оттоманку и не вставать! Сейчас врач придет! Доктор то бишь. Идите, ну⁈. Fritz, tebia tozhe kasaetsa! А я пол вытирать за вами буду…

Сама тоже мокрая, как курица. И дышит тяжело, и, кажется, истерика близко. Напуганный Фриц потащил его прочь.

— Помоги, — велел Варт немцу вполголоса. — Я не могу — видишь.

Маша.

Утром вставать не хотелось. Совсем. Только нежиться под срочно одолженным пледом от Дарьи, потягиваться в собственной кровати на чердаке, делать звезду и счастливо поглощать тишину каждой клеточкой тела.

Какой вчера вечер получился душевный… Какао удалось, игра удалась… Они в школе в такую играли на уроках… И хихикали. А ребятам из прошлых веков — в новинку. Даже доктор Шпик хохотал до слез, когда расшифровали русско-польско-немецкую чепуху… Маша пошарила рукой и нашла на поднятом наверх вместо тумбочки сундуке:

«Один несчастный инженер с тетей, которая не ханжа, на трамвайной остановке перевязывали раненому ребра. А потом вместе цитировали Жуковского».

Расхохоталась тихонько. Надо было видеть лицо Варта, когда прочитали кириллицу! А это?

«Гусь хрустальный с барышней в парусиновых штанах в лавке шоколада учился вязать носки. А потом они пробовали русское какао и говорили 'harasho!».

Собрала все записки, как величайшее сокровище, в стопку и положила обратно. Привстала на локте. Слышно, как похрапывает Вартислав внизу на оттоманке. Краузе вчера ушел, поцеловав ей руку, покосившись на заснувшего княжича и неуловимо вздохнув. А камелии и легкость на душе остались. Неужели можно сказать, что жизнь налаживается, несмотря на все бандитские приключения, что выпали на их долю?..

Тихонько выскользнула из-под одеяла, босиком на остывшие доски пола. Подхватила платок, что сох у все еще теплой каминной трубы. Хорошо как накинуть на плечи! Протянула пятки к трубе. Угли, должно быть, еще не слишком остыли, можно расшевелить. И сварганить завтрак…

Представь себе, Машуля, ты в девятнадцатом веке, у тебя есть своя лавка, ты умеешь растапливать очаг и уже вдруг представляешь, с чего начать свой день! А еще… у тебя в доме спит мужчина, о котором ты бы побоялась мечтать. Хотя и гусь хрустальный, да… тот еще, но какой же милый и лапочка…

В дверь немилосердно застучали. Ах! Разбудят ведь Варта, а он раненый! Стрелой рванула по лестнице и вот уже спрашивает:

— Кто там?

— Журналистка учить шоколаду пришла!

— Кто? — сонно донеслось с оттоманки: разбитый Варт пытался сесть, но получалось плохо.

Ой, он ведь не одет до конца… Точнее, совсем. Одежду она стирала и сушила наверху, а он все еще в одеялке…

— Подожди, — крикнула в щель Маша и понеслась обратно наверх, шипя ему по дороге: — Тебе одеться надо! Жаклин пришла. Встать сможешь?

Варт выпучил глаза, подорвался, как здоровый, полез за нею следом.

— Впусти ее, я сам… управлюсь.

По дороге поймал ее за талию каким-то чудом, пусть и едва не упал на колено. Чмокнул в щеку, будто это обычный жест. Посмотрел долго-долго и тепло-тепло. Куда-то в почки.

— Guten Morgen.

Улыбнулся.

Маша расцвела на месте, и время куда-то выпало из кармана.

— Мне так не хватает этого «доброе утро» в польском. По-русски мы тоже так говорим: «Доброе утро».

И тоже привстала на цыпочки, поцеловала его, хихикнула и отбежала в сторону двери. Зашептала:

— Одевайся, завтракать будем… Ромео.

Виадрус.

Он спустился с лестницы почитай что на руках. За поручни держась. Колено сделалось, что деревянное. Это он на радостях наверх забрался, а вниз — совсем дело другое. Пока отлежался, перевязал раны, намазался мазью, вчерашние записки перечитал, кириллицу повторил, одежу натянул… Слышал, что Жаклин и Маша что-то там громыхали и переговаривались на кухне, да не вмешивался. Трещало в дымоходе, теплело.

Но нельзя вечно сидеть на чердаке. Пора и честь знать.

— Bonjour, — наконец догремел он вниз и поздоровался с француженкой, выглянувшей из кухни.

— Привет, — тут же отозвалась Жаклин, и очи свои в сторону Мари повернула: — Du und Bart schlaft zusamme, Marie?

Ему сделалось неловко. Он хотел Мари избавить от этого, как же так вышло, что… Хорошо, что она не понимает немецкий.

— Nein! — замахнулась грязной лопаткой на брюнетку Мария. И вдруг рассмеялась, поясняя ему на польском: — Запомнила, представляешь? Jaqueline, tvoi metod rabotaet!

— Bien sur, — пожала плечом та,

Жаклин многозначительным взглядом пробежалась по его босым ногам — портянки накрутить не умудрился. Подошла лениво, потянулась поправить ему воротничок, потрепала по щеке. Изумленный такой вольностью, Варт отступил, оступился больной ногой, приложился о косяк.

— Жаклин! — вынырнула из кухни злая Маша и подставила ему плечо. — Je tu dire, ça suffit!

Ого, она говорит по-французски? Он и не знал.

— Мы делаем шоколад, — сунула ему к лицу ложку. — Хочешь попробовать?

Вот всегда она так… Варт немного размяк, лизнул предложенное варево. О майн готт! Вчера было открытием, но это…

Жаклин покачала головой и вернулась к кастрюле.

— Вкусно? — спросила Маша.

— Ты не представляешь, как! Ты будешь это продавать⁈.

— Это смесь на конфеты. Представь себе: главные ингредиенты — это какао-масло и какао-порошок, которые получаются, если жареные бобы пропустить через пресс… А потом соединяешь — и есть шоколад! Только надо еще коншировать, чтобы нежно получилось — то есть, уваривать, помешивая, несколько часов… Варт, давай, я помогу тебе дойти до оттоманки. Тебе надо прилечь.

— Нет, мне на службу, — заартачился Вартислав.

Належался, хватит.

— Какая служба, я тебе дам службу! — Маша погрозила ложкой ему перед носом, а потом качнула, и шлепок шоколада остался на кончике носа. Она шаловливо засмеялась.

Вот же ведьма! Варт попытался достать языком, так и эдак, порождая очередные взрывы смеха с ее стороны, да не достал. Пришлось стереть ладонью, а затем облизать это неземное непотребство. До чего же вкусно, аж внутренности переворачиваются. Священник сказал бы, что это искушение и христианину вредно…

Но Варт не слишком его слушал, честно говоря. Маша, которая встряхивала в нем жизнь, уже тянула его к старой доброй оттоманке.

— Я тебе говорила вчера — запрошу больничный. Комиссар получил известие, что он найдет тебя в «Грифоне», если понадобится, но на службу я тебя, как старшая сестра, не отпускаю по состоянию здоровья.

Строгая какая. Адлеру ставит условия? Он даже рассмеялся.

Оба добрели до лежанки, и Варт с облегчением вытянул колено.

— Болит? — Маша отложила свою лопатку на стол, присела, дотронулась руками, хмуря лобик.

Он положил ладонь ей на голову. И взгляды встретились. Губы пересыхают, когда она на него смотрит вот так.

— Я еще не выучил кириллицу, Мари…

Ее уста приоткрылись, а платок сполз с плеча вместе с сорочкой, но смотрела Мари неотрывно все равно на него. Он не сдержался, чуть наклонился вперед — так манили его эти глаза.

Спасло их деликатное покашливание Жаклин.

— Ich entschuldige, aber… шоколад, — подмигнула она.

Варт кашлянул и отвернулся к корзине камелий.

— Да. Мари, шоколад ждать не будет. Надо сделать… как ты сказала?

— Ко…нширование…

Почесал лоб. Он должен переехать к фрау Фрунзе сегодня же — кто знает, чем им грозит очередной ночлег в лавке «Грифон».

Маша.

— Комиссар?..

Варт искренне удивился. Мари говорила, что передала ему, где его, Варта, искать, но он не думал, что тот… и правда решит прийти. Отчитать, что упустил Петра? Вряд ли. Объективно — это не он сорвал операцию, а появившиеся шуцманы. Которых он просил не выставлять вокруг депо, как пугала на огороде.

Поспешно перевернул на столе газету с русскими буквами и «люблю», сел ровно на оттоманке. Предложил жестом свободный стул:

— Желаете чаю? Какао? Кофе?

Инженер Краузе с интересом воззрился на них обоих, пересел на стул в углу, кивая на тот, что ближе к Вартиславу, но уходить не стал. Комиссар поиграл седыми бровями, словно сомневаясь, но сел.

— Чай. Покрепче.

— Мари! — позвал Вартислав, не отводя от начальника взгляда.

Ее мордашка с ушками на макушке выглянула из благоухающей ароматами кухни. В руках трясогузки болталось диковинное рукоделие, белое, большое, похожее чем-то на узкий колючий свитер Краузе.

— Да?.. — увидела комиссара, напряглась: — Комиссар Адлер⁈. Ви. вилькоммен!

— Сделаешь комиссару чай, душа моя? — попросил Вартислав, пользуясь тем, что присутствующие не понимают польского. — Крепкий.

Маша покраснела, но игру поняла. Ровным голосом и вежливым тоном ответила, втыкая спицы в камин:

— Как дам подзатыльник, милый, так и узнаешь, какая я тебе душа на людях.

И пошла на кухню греметь кастрюлями. Гроза. Его женщина.

— Машенька, — поспешил Краузе помогать.

Варт прикрыл отяжелевшие веки и, казалось, резко отозвались все раны разом.

— Чем обязан, комиссар? Хотите ткнуть меня носом в мою неудачу?

— Хочу ткнуть тебя носом в факт, что упущенный тобой свидетель, Ветров, явился вчера поздно вечером сам. С повинной.

— Что⁈.

Это в голове никак не укладывалось.

— Что⁈. — выглянула чуткая Мари на его вскрик.

— Chto?. — влез и Фридрих Краузе из-за ее плеча.

В каждой дырке гвоздь.

— Со? — высунулся Михась.

Такой же. Только менее вредный.

— Was? — фрау Фрунзе завершала парад любопытных.

Адлер пожал плечами и откинулся на спинку стула, раскурил трубку не спеша. Пустил колечко дыма. Наслаждаясь всеобщим смятением.

И соблаговолил пояснить:

— Петр пришел сдаться в полицию.

— А это кто⁈.

Теперь заинтересовался и Краузе, но Маша поспешила к столу и плюхнулась на опустевший стул, облокачиваясь о стол, наклоняясь вперед, горя всем своим существом: И попыталась изъясниться на немецком:

— Комиссар… как… это есть? Что Петр? Fritz, sdelaete chai?.. Pozhaluysta!

Адлер перевел взгляд с нее на Вартислава.

— Ваша сестра тоже желает работать в полиции?

— Нет, она… Просто волнуется.

— Видел я вчера, как она волнуется. На блюдечке преподнесла нам мелкую пешку, свидетеля и товар. А в лавке командует, как бюргер… Хорошо. Это касается вас обоих. Чует мое сердце, не все с вами так просто, Ветровы. Прямо как с посылкой какао.

Маша.

На захлопнувшуюся дверь Маша смотрела, до сих пор ничего не понимая. Как вышло, что ее в течение десяти минут впервые в жизни поцеловали, сделали предложение — даже не спрашивая ответа — поставили в известность, что идут защищать родовой замок, а соседи у нее бунтовщики, а их малолетний сын… Ох, где же он, бедняжка?..

— Михась! — позвала Маша и подбежала к мальчику, так и оставшемуся стоять в углу.

Мальчик держался очень мужественно, старался не плакать, только кулаки сжимал, да глазами блестел, да губы закусывал.

— Михась… — она присела рядышком и его обняла. Тот обнял ее за шею и разрыдался громко.

— Почему… за что они так!

— Ну, мама хорошего хотела, наверное… Не понимала…

Гладила его по голове, а тот и захлебывался в слезах и соплях на ее плече.

— Она говорила, что надо денег больше… И что никто не слушает рабочих… И когда они… принесли эти… ампулы, то были счастливые такие! И говорили… что жизнь изменится наконец, и наконец услышат, что они хотят, и тогда заживем… А-а!..

Фрау Фрунзе подошла тихо, обняла их обоих. И тоже плакала, только тихо.

У фрау в это дело с нитроглицерином вмешалась внучка… Вот так люди стремятся к идеалам, борются за свое счастье, но грубо топчут счастье другого, и что в этом идеального?..

Маша гладила по спине обоих и вспоминала его слова. «Позаботься». «Я вернусь». «И женюсь на тебе, трясогузка».

Это… это так естественно, что она даже не обиделась, что он не спросил, что она на этот счет думает.

— Ладно… — пробормотала Маша, — Михась, давай… давай высморкаемся, ладно? Умоемся… Поможешь мне воды принести? Фрау Фрунзе… alles wird gut… Варт позаботится о том, чтобы все справедливо было… Хотя какая тут справедливость… Вставайте. Надо дальше… жить.

Очень повезло, что приближалось время обеда. И кто-то заглянул в лавку, а потом еще и еще, толпами, яростно и оживленно что-то обсуждая, будто в городе происходит революция или еще чего такого. Между делом надо было и отскрести печку, которая Kochofen, и вытащить запекшиеся первые шоколадки, и предлагать к чаю, и выслать Михася за новой партией яиц, шпика, лука, картофеля, моркови, молока, масла… И припахать совсем растерянную фрау Фрунзе мыть посуду.

Позже зашла Жаклин, и все как в тумане, и Маша рассказала ей все, кроме того, что она выходит замуж… И та, конечно, всем нашла слово поддержки, прислала еще партию всяких мелочей с квартиры своего деда на плечах друзей Карла — того никто сегодня не видел, разумеется — и упорхнула.

Собирать материал для статьи у замка, наверное…

Не только родители Михася, но и его дядя участвует в этом безобразии и безрассудстве! Их заберут на какую-нибудь каторгу, а ребенок что? Конечно, ребенок останется у них с Вартом. Даже обсуждать нечего. Только вот… как-то слишком быстро она обрастает…

И Маша расставляла очаровательнейший французский сервис Дюссолье по полкам, и натирала до блеска венецианское зеркало, и жарила оладьи на ужин, и рассыпала по банкам какао, чай и кофе, и улыбалась посетителям, и даже рассказывала сказки о Париже, Китае и Азорских островах…

А вечером заперла дверь, уложила Михася в кровати наверху, сделала какао для фрау Фрунзе и постелила бедной женщине на оттоманке, поняла, что напрочь забыла про ночной горшок, ругнулась себе под нос злостным ругательством «гадство» и поплелась варить шоколад для конфет на завтра. Сегодняшние-то все расхватали…

А на улицу холодно переться. Перетерпит до утра. Варт выходить не велел.

Уснула, свернувшись калачиком на полу прямо у потрескивающей безопасным теплом печки.

Теперь Вартислав отлично понимал, отчего в в первую встречу Краузе на первое его движение крикнул «не стреляйте». Ружья для того не нужно. В девятнадцатом веке люди используют короткоствольные многозарядные револьверы, легко помещающиеся в карман.

И даже ему такой по форме полагался.

Безумные черноякорцы, подобно полчищу крыс, незаметно пробрались подземельями на замковые конюшни, проникли во двор, разоружили немногочисленный караул и заперли ворота. Проклятая расфортификация.

Проклятые нравы будущего — они даже не умеют замок защитить от взятия. Кто ставит десять человек на охрану такого замка, как Штеттинский⁈.

И теперь мятежники размахивали такими же многозарядными револьверами, как у него — всеми десятью и еще парой ружей — и требовали повышения заработной платы до трех марок в день и отмены расширения верфи. Или замок взлетит на воздух. Вместе с имперским комиссаром, бургомистром и всеми, кто имеет несчастье находиться внутри.

В толпе мелькнула светлая голова Лины Фрунзе, среди зевак вытягивала шею Жаклин Дюссолье с блокнотом в руке. Женщин не меньше, чем мужчин. Вон там и Дарья, мать несчастного Михеля. Взывать к ее материнской совести сейчас жалко и глупо. Чувство толпы всегда оказывается сильнее личного, если ты стал ее частью. И коли уж пытаться переубеждать — то толпу, не человека.

Хотя и это — в данной ситуации — дело гиблое.

Однако, комиссар Адлер так не считал и предпринимал попытки переговоров одну за другой, но бунтовщики не позволяли даже приближаться к воротам — просто беспорядочно палили не то в воздух, не то в чаек, не то в стены. Вартиславу даже удалось взять на мушку одного из зачинщиков — с лопатой на плече — но комиссар стрелять запретил.

— Если мы их разозлим, они и вправду взорвут свою бомбу. Мы знаем, что она у них есть. Нужен другой путь.

А Варт с содроганием увидел, как Дарья берет мужика с лопатой под локоть и что-то шепчет на ухо. Он едва не пристрелил отца Михася. Так что заткнул револьвер от греха подальше за пояс под плащ, рядом с дагой. Клинок — он благороднее пули, он говорит честно в честном бою. Но что может сделать клинок с обезумевшей толпой?

Она должна пережить свое безумие, переболеть, понять, что это тщетно. Вмешательство только спровоцирует никому не нужную резню. Говорить можно через какое-то время. Пока что отрезать бунтовщиков от взрывчатки было бы достаточно.

— Она у них с собой или в подземелье, под замком? — деловито поинтересовался Фриц, перекрикивая шум толпы и зевак.

— Херр Краузе, если бы я знал — я владел бы миром. Ветров, не желаете проверить?

— Очень желаю, — отвечал Варт. — Дайте мне десять человек. Повстанцы наверняка оставили часовых или засаду.

Или связного хотя бы.

— У меня нет десяти человек. Я жду подкрепления, и все оно понадобится мне здесь, если ситуация выйдет из-под контроля. Рабочих не меньше сотни. Берите Краузе — это все, что я могу вам предложить.

Так он печется о своем городе. Посылает ненадежного раненного незнакомца обезвреживать бомбу. Варт усмехнулся.

— Фриц, ты со мной?

— Даже не спрашивай. В подземельях без меня не разберешься, — инженер похлопал по полной бумаг и чертежей сумке. — Хотя я и не ваш человек, комиссар, чтобы вам решать. Я иду из доброй воли.

Ха. Знал бы Краузе, как он разбирается в подземельях. С закрытыми глазами и без всяких карт. Но в бомбах — немец соображает больше. Да и стоит на ногах лучше.

— Хорошо. Комиссар. Удерживайте людей, отвлекайте. Мы вытащим людей из замка и обезвредим бомбу, если найдем.

— Вытащите людей⁈ — поразился Адлер его плану.

Фридрих поддержал комиссара:

— В замок подземелья не ведут. Не выйде…

— Выйдет. Достаточно вернуться туда, где мы впервые встретились, Краузе. Хотя вы почти полностью развалили мой тайный коридор своей идиотской расфортификацией.

Маша.

— Да что вы говорите, мадемуазель! Взятие замка⁈

Жаклин Дюссолье, репортерка, принесла ему горячих пирожков, завернутых в бумагу. Виадрус совершенно не ожидал такого поворота истории. Более того — никто и никогда его не угощал человеческой едой. Странно было отказаться. Странно было попробовать.

Немного тянутся, маслят все перепонки и пальцы, истекают соком и вываливаются на распростертый на льдине хвост. Сладковато-соленые, с нежной картошкой. Которую совсем не так давно считали дьявольским яблоком. Всего-то пару веков назад. А теперь вот — пирожки уплетают и ничего.

Пирожок кончился быстро. А Жаклин, устроившись на краю высокой набережной, рассказывала ему, что последователи Петруши-конюха сотворили бомбу, принесли под замок и требуют не строить никаких бронированных крейсеров. Или взорвут.

— Людишки всегда были забавны, — прокомментировал бог. — Никаких войн или убью. Ха.

Мадемуазель Дюссолье рассмеялась. Сделала пометки в блокноте.

— Что-то в этом есть, Виадрус. Такие вот мы есть, противоречивые. А боги какие?

Виадрус подумал про Перкунаса, про Юрате с ее любовью к смертному, про их вечные терки в узком кругу балтийской мифологии… И был вынужден признать, проглотив бумажку от пирожка и полоща пустые масляные ладони в мелких ледышках Одры:

— Да такие же.

— Я думаю написать книгу, Виадрус. Она бы называлась «Город с запахом шоколада». Про все… это, — Жаклин обвела рукой Одру, его, башню замка за излучиной. — Я не хочу всегда быть репортером. А это… был бы шедевр.

— Про меня не забудьте рассказать. Про меня теперь все забыли, никто не верит.

— Как же без вас — конечно. Хотите еще пирожок?

В данный момент он хотел бы ноги. И пройтись с ней по этому городу, где пахнет шоколадом, и угостить чашкой этого самого шоколада в лавке «Грифон». Но бог просто сказал:

— Хочу.

Вартислав.

Дверь тайного хода оказалась открыта!

Мелкий Лемешев добрался до выхода намного быстрее широкоплечего Варта. Но Лемешев был ранен, в лодыжку. С такой раной не побегаешь. А у Варта — двойная доза антипирина в животе.

Над Одрой светила луна. Ясная ночь. Лемешев удирал к реке, оставляя кровавый след. Обернулся, споткнулся, вскинул револьвер… Варт вовремя бросился на жестко неприятный наст. Нашарил револьвер. Теперь можно. Прицелился, лежа, но мишень слишком уж была далека и нестабильна — и стрелком он хорошим не был. Выругался, побежал следом, припадая на свое колено и хватаясь за ребра.

В какой-то момент поскользнулся и покатился кубарем. Когда сел — в глазах кружилась пространствами земля и луна, и непонятно, что сверху, где берег и кто он такой. И зачем, собственно, гонится за беглым контрабандистом. Поднялся, шатаясь, озираясь и понимая, что, кажется, это все, на что способен антипирин.

— Варт! — раздался крик наверху, крик, которого тут явно быть не должно.

Но к нему со всех ног — вернее, заложив подол плаща и юбки между ног вместо саней — мчалась несносная Мари Ветрова. Подкатилась, перевернулась, вскочила, тоже шатаясь, и схватила за плечи, ощупывая:

— Живой?

Снова раздался выстрел, и он хотел инстинктивно ее прикрыть, но Мари просто смела его в снег.

— Мари! — зашипел. Сразу сознание вернулось — вот же безумица! — Я приказал дома сидеть!

— А ты пока на мне не женился, чтобы приказывать, — зашептала она горячо, переваливаясь на живот, напряженно высматривая Лемешева на берегу. — А и женишься — не позволю. Только со-ве-то-вать-ся! Понял?

Ну вот как с ней такой быть?

Она почти смеялась, тряся этим указательным пальцем перед его носом. Несмотря на то, что дыхание рвалось наружу со свистом, он тоже тихо рассмеялся, поймал и поцеловал этот своенравный пальчик.

— Сумасшедшая… Мне его не догнать, Мари. Я и встать не знаю, смогу ли.

Они лежали на снегу, прижавшись друг к другу, и видели, как Дмитрий Лемешев скачет прямо над рекой.

— Может, и наплюем? Фриц бомбу обезвредил, Борода забрал нитроглицерин с глаз долой…

— Борода⁈

— Да, это он метнул нож в Лемешева и спас нас всех. Он решил исчезнуть.

— Ты снюхалась с контрабандистом⁈

— Ты же меня не арестуешь? Он ушел и больше не вернется. Жалко чертежей, конечно, но война все равно случится. Через двадцать пять лет — помешаем мы ему или нет…

Варт больше не мог чувствовать плечо трясогузки и ничего не предпринять — прижал ее к себе, и вышло, что они как-то уютно перевернулись, и теперь смотрели не на реку, а на луну и звезды. И созвездие с поясом Ориона висело прямо над горизонтом.

— Через двадцать пять лет… Это еще четверть столетия. Наши дети успеют вырасти и даже, может быть, родить нам внуков.

— Дети⁈ Внуки⁈ — отчего-то ужаснулась и дернулась трясогузка.

— Конечно. А как иначе?

— Ну… — она вытянула пятерню к небу, разжала, сжала. — Один ребенок у нас уже есть, Варт. Михась. Теперь его родители отправятся в тюрьму за то, что сделали. Мы ведь не можем его оставить?

Он потянулся и поцеловал ее в висок.

— Тогда точно внуки будут через двадцать пять лет.

— Надо будет уехать в Швейцарию. Там будет спокойно.

— А как же лавка?.. «Грифон» ведь…

— С собой заберем.

Но мирную беседу о прошлом прервал отчаянный крик. И… съезжающий по склону на крышке ящика Краузе.

Маша.