Несмотря на все мои поползновения в сторону контроля за обучением войск, старые обязанности никто с меня снимать не собирался. А они были многообразны и не менее важны. Пришла пора вновь вплотную заняться авиационными двигателями.

Первым делом я отправился в Пермь. Конечно, можно было взывать конструкторов сюда, в Москву. Но мне хотелось посмотреть все в живую. КБ Швецова, усиленное запорожцами, благополучно поставило производство М-25 и теперь работало над усиленными версиями «Райта». Но меня больше всего интересовала «двойная звезда» — сдвоенный 18-ти цилиндровый мотор, обещавший показать выдающиеся характеристики.

Увы, когда морозным январским утром нового, 1936 года я оказался в КБ, перспективный мотор демонстрировал лишь норовистый характер и слабость отечественного двигателестроения.

В испытательном боксе пермского завода номер девятнадцать стоял оглушающий, рев. Опытный образец «двойной звезды» — двухрядного звездообразного мотора, на который я делал основную ставку на ближайшие годы, бился в массивной стальной раме стенда, выплевывая из коротких патрубков яркое пламя. Воздух в помещении насквозь пропитался едкой гарью перекаленного металла и горелого масла. Сквозь толстое стекло наблюдательной кабины было отлично видно, как стрелки приборов на пульте мелко дрожат, неумолимо подбираясь к красным отметкам.

Рядом со мной напряженно замер Аркадий Дмитриевич Швецов. Главный конструктор, казалось, постарел со времени нашей последней встречи лет на десять. За его спиной хмуро переминались заместители — Сергей Туманский и Александр Урмин.

Внезапно тональность рева изменилась. Двигатель захлебнулся, внутри что-то утробно лязгнуло, и из-под капота густо повалил едкий черный дым.

— Глуши! — хрипло гаркнул Швецов, и техники бросились к пульту управления.

Топливный вентиль перекрыли. Тяжелый ротор дернулся и с мерзким металлическим скрежетом остановился. В наступившей звенящей тишине было слышно только, как шипит остывающий металл да тяжело дышат инженеры.

Очередной провал.

— Снова задний ряд, Леонид Ильич, — мрачно констатировал главный конструктор, яростно вытирая руки куском промасленной ветоши. — Греются головки цилиндров у второго ряда, хоть ты тресни! Они сидят в аэродинамической тени переднего ряда, вот оно так и выходит. Воздух ленив, обтекает мотор по пути наименьшего сопротивления, а внутрь, к задним «горшкам», не идет. Плывет геометрия, клинят поршни. Особенно страдает задняя стенка второго ряда цилиндров!

Выслушав, я с досадой отвернулса от стенда. В современном авиастроении сложилась простая математика: чтобы просто оставаться на месте, надо бежать изо всех сил. А чтобы обогнать немцев — надо бежать вдвое быстрее. Нам позарез требовались сверхмощные двигатели для новых истребителей.

Покинув наблюдательную кабину, мы спустились прямо в бокс, к дымящемуся железу. От раскаленного мотора несло таким жаром, что слезились глаза.

— Воздух «ленив», Аркадий Дмитриевич, ровно до тех пор, пока вы ему это позволяете, — жестко произнес, критически оглядывая закопченные цилиндры.

Взяв с верстака кусок мела, подошел вплотную к горячему кожуху.

— Во-первых, просто увеличьте расстояние между двумя рядами цилиндров. Уже это улучшит дело. Прогоните мотор через аэродинамические трубы, посмотрите, как ведет себя воздух на высоких скоростях обтекания. Ну и, кроме того, если поток не идет сам, куда надо, его нужно загнать пинками. Ставьте дефлекторы!

Мел заскрипел по металлу, вычерчивая направляющие пластины.

— Вот здесь и здесь. Принудительно направляем набегающий поток точно на задние стенки второго ряда. Создаем искусственный канал, берем воздух в жесткие рамки, как в аэродинамической трубе. И одновременно увеличиваем площадь оребрения на самих цилиндрах. Больше ребер — выше теплоотдача.

Туманский скептически прищурился, разглядывая мои художества.

— Дефлекторы — это сложная выштамповка, товарищ инспектор. Плюс вес неизбежно вырастет… К тому же, саму камеру сгорания переделывать придется, детонация идет страшная.

— Значит, переделаем, — отрезал я, восстанавливая в памяти схемы двигателей современных мне легких самолетов и тяжелых беспилотников. Там этот вопрос решили давно и предельно изящно. — Но как подстраховочный вариант, давайте проработаем еще и схему с принудительным охлаждением второго ряда. Ставим скоростной вентилятор, от него направляем воздух, куда надо. Да, он отъест часть полезной мощности, но зато за второй ряд можно быть спокойным.

— Отрабатывать две разных схемы? — с сомнением произнес главный конструктор.

— А что вы хотели? Работа над двойной звездой — абсолютный приоритет! Вам не зря дали целый завод в подчинение, наделив полномочиями генерального директора. Пользуйтесь этим!

Швецов зафиксировал мои указания.

— Что с проектом М-62?

— Работаем. Но сложности велики. Очень напряженный температурный режим, требуются новые спецстали. Мощность до плановых показателей пока не добирается.

— Так, а какой формы у вас сейчас дно головки цилиндра?

Оказалось, плоские.

— Делайте полусферу. Купол — идеальная геометрическая форма для фронта пламени. Смесь сгорает равномерно, без детонационных скачков. А чтобы металл не «плыл» от температурных перегрузок, применяйте азотирование или графитирование. Насыщайте поверхностный слой деталей углеродом.

Инженеры хмуро переглянулись. Идеи ломали устоявшиеся производственные схемы. Заводу придется осваивать новые технологии — значит, плановый выпуск опять будет лихорадить.

— Хорошо, дефлекторы и полусферу мы просчитаем и отольем, — сдался Швецов, делая быстрые пометки в блокноте. — Тепло отведем. Но возникает другой вопрос, Леонид Ильич: высотность. На пяти тысячах метрах мотор задыхается от нехватки кислорода. Нужен мощный нагнетатель. Разрешите начать работы над турбокомпрессором?

Я невольно поморщился. А турбокомпрессор у меня были другие планы — я хотел поставить на проектирование Александра Микулина, сделав это своеобразной тренировкой перед его переводом на тему турбореактивных двигателей. К тому же турбокомпрессор — это целая история. Распылять силы не хотелось.

— Ставьте механический, привод от коленвала. В чем проблема?

— Ставим, — Урмин устало нахмурился. — Но вы же знаете связанные с этим проблемы! Во-первых, отбор модности у двигателя. Во-вторых, он ступенчатый. Пилот переключает передачу нагнетателя, происходит резкий рывок, провал в мощности. В маневренном бою истребитель на этих переключениях потеряет темп, станет мишенью для врага. Турбокомпрессор дал бы нам плавную подачу…

— Ничего, товарищи. Нет таких вершин, которые не взяли бы большевики! — полусерьезно, полушутя заявил я. Основание моего оптимизма лежало на поверхности — по крайней мере, для человека из двадцать первого века, привыкшего к автоматическим коробкам передач на обычных автомобилях.

— Делайте бесступенчатый привод, — уверенно выдал я. — Отработайте две схемы: клиноременный вариатор и гидромуфту. Про вариатор вам, я думаю, не надо объяснять, а гидромуфта выглядит так… И я тем же мелом набросал принципиальную схему. — Загоняете масло между турбинными колесами, и обороты нагнетателя будут меняться плавно, без рывков. Когда я был в Америке мне показывали опытные автомобили с автоматической трансмиссией на таком принципе. Советую приглядеться к гидромуфте, она надежна на высоких оборотах.

В испытательном боксе повисла тяжелая тишина. Швецов смотрел на меня так, словно я только что потребовал к завтрашнему утру построить лунный трактор.

— Гидромуфту… — убитым голосом повторил главный конструктор. — Леонид Ильич, побойтесь бога. Мы тут с оребрением цилиндров разобраться не можем, ночуем прямо в цехах. Кто мне принципиально новую гидромуфту спроектирует? У меня люди у кульманов в обморок от недосыпа падают. Физически нет кадров на такие прорывы!

— Товарищ Швецов, это еще не всё! Надо готовить варианты двигателя под непосредственный впрыск, готовить систему впрыска водо-метаноловой смеси, и облегченный экономичный двигатель для транспортной авиации.

Конструктор схватился за голову.

— Когда же нам всё успеть!

— Ну, знаете, мы и так передали вам в полном составе запорожское КБ. Можно, конечно, поискать еще варианты усиления вас кадрами… но я ничего не обещаю. Увы!

Сразу из морозной Перми я отправился в не менее морозный Рыбинск. Вагон СВ мягко покачивался на стыках, мимо проплывали искрящиеся инеем елки, а я сидел и размышлял. Сейчас двигателисты буквально воют от конского объема работ. Им приходится делать сразу по 3–4 варианта одного и того же двигателя, безо всякой надежды на успех. А почему? Да все просто: они движутся методом научного тыка. Нет пока возможности рассчитать ДВС, нет ни теории, ни математического инструментария, ни ЭВМ.

А со всеми этими прибамбасами было бы много проще и лучше.

Двадцать шестой моторный завод встретил меня привычным еще по первой жизни индустриальным гулом, характерным запахом горелого металла. Главный конструктор Владимир Климов встретил меня, как родного: ведь мы были знакомы еще по МВТУ им. Баумана.

Тяжелейший этап копирования и адаптации французской «Испано-Сюизы» остался позади. Капризный мотор поддался, М-100 пошел в массовую серию, обеспечив бомбардировщики СБ надежным сердцем. Теперь на повестке дня стоял вопрос форсирования и, главное, высотности. Загнать самолет туда, где его не достанут зенитки, а истребители потеряют маневренность — вот задача, над которой сейчас ломали головы во всем мире.

Склонившись над чертежами в просторном кабинете главного конструктора, пришлось сразу переходить к делу.

— Мощность нужно наращивать, Владимир Яковлевич, — произнес, очерчивая карандашом контур нагнетателя на схеме. — Приводной центробежный нагнетатель — это хорошо, но на больших высотах он отжирает у мотора слишком много сил. Механика крутит крыльчатку, забирая лошадиные силы с вала. Нам нужен турбокомпрессор. Ваше КБ должно стать флагманом разработки турбокомпрессоров. Пусть мотор дышит за счет энергии выхлопных газов, которая сейчас просто вылетает в трубу.

Климов тяжело вздохнул, потирая переносицу.

— Турбокомпрессор пока не выходит, Леонид Ильич. На практике мы упираемся в тупик. Как вы знаете, температура выхлопных газов бензинового мотора на форсаже переваливает за тысячу градусов. Обычная сталь при таком нагреве начинает светиться желтым светом и течет, как свечной воск. Лопатки турбины, вращающиеся на бешеных оборотах, просто отрывает центробежной силой. Сплавов, способных держать такую нагрузку в адском пекле, у нас нет.

Конструктор помолчал, собираясь с мыслями, и добавил с явной иронией:

— Андрей Николаевич Туполев для своих новых тяжелых машин предлагает Центральную станцию наддува. Пятый двигатель прямо в фюзеляж ставить, чтобы он крутил огромный компрессор и гнал воздух по трубам к крыльевым моторам.

— Глупость несусветная, — резко оборвав Климова, я отбросил карандаш на стол. — Если ТБ-7 нагрузить пятым двигателем и топливом для него, его бомбовая нагрузка превратится в тыкву. Возить тонны мертвого груза, сжигать лишнее топливо и усложнять конструкцию самолета ради наддува — это тупик. Распылять на это ресурсы мы не будем. По возвращении в Москву я приму меры, чтобы эту тему с АЦН закрыли. К тому же истребителю или скоростному бомбардировщику пятый мотор в кабину не засунешь. Нет. Магистральный путь — все-таки турбокомпрессор. И поручить эту тему я хочу товарищу Микулину. Кстати, где он? Партия направляла его к вам, в помощь на освоение М-100.

Климов тяжело вздохнул.

— Как говорится, бог дал, бог взял.

— То есть?

— Товарищ Микулин перенаправлен на работу по доводке М-34 в рекордную версию. Вы же знаете, как у нас любят всякие красивые достижения?

Не скрою, это был удар. Двигателисты не спят, напрягают все силы, пытаясь обеспечить паритет с Западом. Я даю им заманчивые, перспективные направления, обещающие твердый успех. И именно в этот критический момент Москва преподнесла мне шикарный сюрприз! Товарищ Сталин и партийная верхушка, действуя через мою голову, выдернули из объединенного КБ гениального Александра Микулина.

И ладно бы ради чего-то прорывного! Нет, Микулина бросили на экстренную доводку мотора М-34РД для рекордного перелета АНТ-25 через Северный полюс. Ну как же, политика, международный престиж, рекорды, от которых в реальной жизни совершенно никакого толку. А ведь я планировал в самое ближайшее время нацелить Микулина на принципиально новую задачу — турбореактивные двигатели!

Теперь об этом можно было забыть, проект откладывался на неопределенный срок. Моё стратегическое планирование в очередной раз разбилось о жажду политических сенсаций.

Жаловаться, впрочем, было некому. Приходилось работать с тем, что есть, и затыкать дыры наличными силами.

— Ничего. Кадры мы вам найдем, Владимир Яковлевич. Вспомнил я тут одного толкового парня, мы с ним в Харьковском институте вместе учились. Архип Люлька. Хлопец молодой, упрямый как черт, и идеями фонтанирует. Вот ему турбокомпрессор будет в самый раз.

«На разминку — мысленно добавил я. А потом — на реактивные двигатели».

— Тем не менее, не дожидаясь его, прошу взяться за дело уже сейчас. Через Амторг нужно немедленно выйти на американцев, конкретно на «Дженерал Электрик». У них в этой сфере богатейший опыт, они уже ставят эксперименты с жаропрочными сплавами на основе никеля и молибдена. Добыть образцы турбин, патенты, техническую документацию — любыми путями. Деньги выделим.

Подумав, я добавил:

— А еще, Владимир Яковлевич, прорабатывайте промежуточные решения. Если лопатки плавятся — делайте их полыми, организуйте принудительное охлаждение воздухом изнутри. Продумайте систему промежуточного охлаждения самого выхлопа перед подачей на турбину. Применяйте графитирование поверхностей. Экспериментируйте с формой. Пусть Люлька приедет не в чистое поле, дайте ему наработки!

Затем мы обсудили водо-метанол и прямой впрыск. По первой теме Климов уже работал — ему эту идею транслировал Туполев. Прямым впрыском обещал заняться, заодно поэкспериментировав с перевернутым V- образным двигателем.

Под конец, озадачив Климова всем многообразием вопросов и задач, я осторожно спросил:

— Владимир Яковлевич. Вот вы давно уже занимаетесь вопросами двигателестроения. А не возникало у вас идеи проработать теорию ДВС?

— Собственно, тут и без меня уже немало сделано, — усмехнулся конструктор. — Франк-Каменецкий давно уже расписал всю кинетику горения. Формулы есть, термодинамика давно понятна. Тот же Зельдович — теоретик мирового, нобелевского уровня!

— Тогда почему наши главные конструкторы продолжают лить горшки наугад, как средневековые алхимики? Сделали железяку, сожгли, почесали затылок, сделали новую. Метод тыка нас разорит!

Климов тяжело вздохнул и, подойдя к приоткрытой двери, он кивнул в сторону машбюро, откуда несся непрерывный лязг арифмометра.

— Вот поэтому и льют горшки, Леонид Ильич. Теория есть, спору нет. Только товарищ Зельдович выдает формулу с тремя интегралами. Чтобы ее прогнать для разных режимов работы мотора через вот этот самый «Феликс», — он указал на арифмометр — девчата неделю ручку крутят до кровавых мозолей. А токарю выточить на станке новый купол по чертежу — полдня работы. Вот они металл на стендах и жгут. Получается, эмпирический путь банально быстрее математики!

Всё понятно. Инженерам банально не на чем считать.

А ведь мы уже можем сделать ЭВМ. Понятно, что ламповую, громадную, размером с машинный зал. Но все равно она одна заменит сотни девушек-расчетчиц, и на месяцы ускорит нам работы по конструированию авиадвигателей! И товарищ Швецов перестанет считать меня рабовладельцем-волюнтаристом, угнетающим техническую интеллигенцию…

И что самое забавное, прообразы ЭВМ уже есть.

— И сколько людей у вас считает термодинамику? — спросил я.

Климов поморщился.

— Смотря что. Основные режимы — группа за месяц справляется. На полный пересчёт варианта — хоть отдел сажай. А если ещё компрессоры менять, радиаторы, топливную аппаратуру… Сами понимаете.

— И это только моторы, — сказал я.

Климов поднял глаза.

— Что?

— Ничего. Думаю вслух.

А думал я уже не о моторе. Много где нужны вычисления: баллистика, зенитный огонь, радиаторы, статистика испытаний, радиоимпульсы, снабжение… криптография, наконец! Везде одна и та же основа: считать, считать, считать. И везде — люди, арифмометры, таблицы, бумага, усталость. Двигателистам еще повезло: могут сделать мотор в натуре.

А между тем у артиллеристов есть ПУАЗО: счётно-решающий прибор. Это почти прото-ЭВМ. Конечно, для очень узкого применения, но все же корни одни. ПУАЗО принимает от человека внешние данные: дальность, скорость цели, курс, высоту. Внутри крутятся валы, кулачки, шестерни. На выходе — углы наведения. То есть человек загружает исходные сведения, машина выполняет математику. Зенитный огонь без этого прибора почти бесполезен. Жаль только, что вне сферы зенитной артиллерии этот прибор бесполезен от слова «совсем».

А ЭВМ — штука более широкого спектра. Ей можно менять задачи: сегодня она считает баллистику, завтра — мотор, послезавтра — аэродинамику, а потом — какую-нибудт турбину для крейсера «Киров».

Но Климова, понятно, я этим грузить не буду. Ему своих бед хватало.

— Ладно, давайте так. Турбокомпрессорами мы займемся отдельно. Есть у меня один перспективный товарищ, вот ему и надо будет поручить!

— Очень на вас надеюсь, Леонид Ильич. Вы всех в отрасли знаете. А кто он такой?

— Некий Архип Люлька. Вряд ли вы про него слышали. Молодой специалист, мы с ним учились в Харькове.

На лице Климова отобразилась сложная гамма чувств. Понятно, никому неизвестный однокурсник 30-ти летнего представителя ЦК выглядел куда менее привлекательно, чем опытный, уже зарекомендовавший себя Микулин. Я по глазам видел сомнения Климова: а вдруг не потянет? А вдруг это просто пустышка, любимчик, институтский приятель высокопоставленного партийного куратора?

Но вслух он свои сомнения не озвучил.

— Ну что же, Владимир Яковлевич, раз мы все решили — по рукам, и беремся за дело.

Итак, мне пришлось вернуться к малоперспективным, но, все равно нужным заседаниям Особой комиссии.

Первое открылось совсем буднично: в зале заседаний стоял манекен. На нём висело всё, что Наркомат обороны считал снаряжением бойца будущей войны: шинель, ремни, подсумки, противогазная сумка, фляга, лопатка, сухарная сумка, скатка плащ-палатки, ранец. На отдельном столе рядом лежали каска с широкими полями и гребнем, будёновка, пилотка, винтовка Мосина с длинным игольчатым штыком, автоматическая винтовка Симонова и несколько образцов ножей.

Я с грустью рассматривал все предложенные образцы снаряжения, в тайне мечтая, что однажды мы перейдем от этих мелочей к тактическим схемам и структуре мехкорпусов. Впрочем, остальные товарищи не разделяли моего уныния, увлеченно рассматривая амуницию.

От промышленности привели Симонова — нервного, худощавого, с тёмными кругами под глазами. Рядом сидел представитель вещевого управления, толстоватый интендант второго ранга с аккуратными «гитлеровскими» усиками. За каску отвечал инженер из опытного производства — молодой, с усталым, но внимательным лицом.

Ворошилов первым нарушил тишину.

— Ну что, товарищи, начнём с самого простого, и вместе с тем, важного. С красноармейца. А то мы всё привыкли: танки, штабы, большие стрелы на карте. А воюет всё-таки человек. Победа достигается пехотой, товарищи. Давайте помнить об этом! Товарищ Брежнев, есть что сказать перед началом работы комиссии?

В самом скверном настроении я поднялся и обличающим перстом ткнул в манекен.

— Товарищи! Раз начали с человека — будем говорить о человеке. Сразу договоримся: манекен не воюет. Сражается живой боец. Он падает, ползёт, мёрзнет, боится, теряет патроны, матерится, пытается достать противогаз — и при этом ещё должен выполнять приказ. Вот его и будем иметь в виду.

Будённый хмыкнул.

— Верно. Только живой боец ещё и в атаку ходит. Не только ползает.

— Если доживёт до атаки — пойдёт, Семён Михайлович. Куда он денется!

Усы Будённого чуть дрогнули. То ли усмешка, то ли предупреждение. Ему, наверно, и невдомек, что до переднего края еще надо дойти, под бомбами «Штук» и артналетами.

Рыбалко, выполнявший роль секретаря заседания, поднял карандаш.

— Повестка, товарищи. Первый вопрос — стальной шлем нового образца. Второй — полевой головной убор. Третий — стрелковое вооружение, включая автоматическую винтовку Симонова. Четвёртый — штык и нож. Пятый — носимое имущество красноармейца.

Всё чинно. Всё по плану. По чужому плану.

— Слушаем по каске, — кивнул я.

Инженер поднялся, откашлялся и взял со стола шлем — новый, ещё пахнущий маслом и металлом. Широкие поля, небольшой гребень сверху. На манекене смотрелось бодро, по-заграничному. Только я слишком хорошо знал, что красота не равна функциональности.

— Товарищи, — начал инженер, — представленный образец предназначен для защиты от осколков, шрапнели, ударов холодным оружием и обломков. Поля увеличенной ширины прикрывают височную часть, затылок и плечевой пояс. Верхний гребень повышает жёсткость конструкции и прикрывает вентиляционный клапан…

Говорил грамотно, не хуже заводского отчёта. На каждое слово — причина, на каждую деталь — обоснование.

Будённый одобрительно кивнул.

— Голова у бойца одна. В конной свалке сверху прилетает всякое: шашка, приклад, осколок. Без каски плохо. Я сам видел, как человеку полчерепа снимало.

— Что каска нужна — никто не спорит, — сказал я. — Вопрос в форме.

Интендант тут же оживился.

— Форма утверждалась с учётом опыта мировой и гражданской войн. Защитные качества признаны удовлетворительными.

— Кем?

— Комиссией.

— Комиссия в ней лежала под пулемётом?

В комнате стало тихо. Ворошилов чуть прищурился.

— Хорошо. Резко спросил, снимаю. Переформулирую вопрос. Комиссия проверяла шлем на живом бойце в полном снаряжении? Лёжа? При переползании? При стрельбе из винтовки, надевании противогаза, посадке в машину, движении через кустарник, проволоку, развалины? То есть в условиях, приближенных к боевым.

Инженер замялся.

— Проводились баллистические испытания. Удары. Осколочная имитация. Проверка прочности.

— То есть солдата с каской на голове никто не проверял.

Жуков впервые поднял глаза.

— Правильно, — буркнул он. — Пусть ляжет.

Будённый повернулся к нему:

— Что?

— Пусть человек в этой каске ляжет, товарищ маршал. И попробует стрелять.

Будённый нахмурился, но промолчал.

Я посмотрел на Рыбалко.

— Павел Семёнович, найдите живого красноармейца. Не манекен.

Пока искали «подопытного кролика», я вспоминал, как во время СВО (как же давно это было? А ведь помню, как сейчас) бойцы сами покупали себе удобное снаряжение, бронники, обвес на АК. Потому что казенное часто или вообще отсутствовало, или оказывалось изрядным барахлом.

Рыбалко вышел и через пару минут привёл молодого бойца из комендантской охраны. Тот вошёл осторожно — как человек, которого внезапно вызвали то ли награждать, то ли расстреливать. На лице — ужас перед скопищем больших начальников.

— Фамилия? — спросил Ворошилов.

— Красноармеец Седых, товарищ нарком!

— Не бойся, Седых, — сказал я. — Сегодня на тебе продукцию Наркомата обороны проверять будем.

Боец не понял, но постепенно перестал робеть.

На него надели каску, ремни, подсумки, противогазную сумку, ранец, дали винтовку. Седых сразу стал похож на передвижной склад. Всё висело правильно, по нормам. Образцовый красноармеец с плаката.

— Ложись, — сказал Жуков.

Седых глянул на меня.

— Выполняйте.

Он лёг на расстеленную плащ-палатку. Каска сразу упёрлась задним краем в скатку и ворот. Боец попытался приподнять голову, чтобы прицелиться — поля шлема сели на воротник и ремни, голова пошла не вверх, а вместе со всем корпусом. Приклад лёг неудобно. Седых засопел.

— Прицелься, — сказал Жуков.

Седых попробовал. Каска съехала на глаза. Он дёрнул подбородком, поправил, снова приложился. Теперь край каски мешал щеке лечь на приклад.

Уборевич слегка подался вперёд.

— Любопытно.

Будённый нахмурился.

— Непривычно ему. Натренировать надо.

— Натренируем, — сказал я. — Теперь перекатись вправо.

Седых перекатился. Поле каски зацепило ремень противогазной сумки, шлем повернулся, ремешок врезался под подбородок. Боец, краснея, попытался выправиться.

— В бою он сейчас получил бы сапогом от командира, — заметил Конев. — Или осколком.

— В бою командир сам бы лежал рядом и матерился, — не согласился Жуков.

Инженер побледнел. Видно было: он честно делал свою работу Просто никто не заставил его посмотреть, как это железо будет сидеть на человеке. Наука «эргономика» пока не в чести.

— Противогаз! — скомандовал я.

Седых потянулся к сумке. Висела вроде бы правильно, по схеме. На живом человеке оказалась прижатой ремнём и частично ушла под локоть. Боец задрал плечо, перевернулся набок, рукавом задел подсумок, винтовка ушла в сторону.

Жуков тихо выругался.

Будённый услышал.

— Георгий Константинович, ты словами не бросайся. На войне всякое бывает. И задирается, ицепляется, и чешется, и жмет. Нельзя сделать бойца голым, как банный лист.

— Голым не надо, — ответил Жуков. — Надо, чтобы он противогаз достал раньше, чем надышится фосгена.

Седых наконец вытащил противогаз и, сбившись, все же надел его. Долго. Слишком долго.

Я посмотрел на часы.

— Сколько?

— Сорок две секунды с момента команды, — ответил Рыбалко.

— Это в комнате. Без газа. Без артиллерии. Без паники, без товарища рядом, который орёт с обожжённым лицом.

Интендант заворочался.

— Товарищ Брежнев, нормы размещения имущества составлялись не произвольно. Боец должен иметь при себе боекомплект, средство защиты, сухой паёк, флягу, лопатку, плащ-палатку…

— Я не предлагаю отправить его в бой в трусах, — сказал я. — Я предлагаю разобраться, что нужно бойцу в первую секунду, что в первую минуту, а что можно достать на привале. Если предмет нужен под огнём — он не должен быть похоронен под ремнями.

Будённый взял каску со стола, повертел в руках. Большие пальцы прошлись по полям.

— Вы, Леонид Ильич, складно говорите. Только я вам вот что скажу. В Гражданскую многие рады были бы и такой. Хоть с полями, хоть с гребнем, хоть с чёртом лысым сверху. Когда шрапнель свистит, человек не об удобстве думает.

— Все верно. Когда идет бой, тут небо с овчинку покажется. Только мы здесь зачем? Давайте сделаем все от нас зависящее. Чтобы все-таки было удобно. С каской я вижу, что надо ее испытать всесторонне, на живом человеке. Наверно, лучше всего сделать ьопытную партию и сдать в Московскую Пролетарскую дивизию. Пусть ройдут войсковые испытания. Но я уже сейчас, видя мучения товарища Седых, могу сказать что надо уменьшить поля, убрать гребень, который ничего не даёт, и проверить посадку с противогазом, шинелью, скаткой, ранцем.

Будённый хмыкнул — без прежней насмешки.

— Так бы сразу и говорил!

— Я сразу и говорю. Просто иногда для этого приходится класть человека на пол.

Седых всё ещё лежал, не понимая, можно ли вставать.

— Встать, товарищ Седых, — сказал Ворошилов. — Молодец.

Боец вскочил так, будто его помиловали.

Рыбалко уже писал.

— По первому вопросу предлагается: производство текущего образца не останавливать; провести срочные сравнительные испытания вариантов формы в полном снаряжении; включить лёжку, переползание, стрельбу, надевание противогаза, посадку и высадку из машины, движение через препятствия.

— И окоп, — добавил Жуков. — Пусть в окопе башкой покрутит. Там быстро поймёт.

— И окоп, — записал Рыбалко.

Ворошилов кивнул — нехотя.

— Ладно. Испытания — дело разумное.

Дальше на стол положили будёновку.

Особый предмет, прямо скажем. Красная звезда, сукно, высокий верх, весь этот героический силуэт с плакатов Гражданской. Для меня — неудобная тряпичная башня. Для половины присутствующих — молодость, кровь, погибшие товарищи, Первая Конная, походы, песни. Практически фетиш.

А надо его развенчивать.

— Будёновка — начал интендант — является установленным зимним головным убором…

— Под каску она надевается? — спросил я.

— В отдельных случаях…

— Седых.

Боец вздрогнул.

— Надень будёновку. Теперь каску.

Он попытался. Высокий верх сминался, лез, топорщился. Каска садилась плохо, ремешок не ложился.

Жуков не стал комментировать. Только посмотрел на Ворошилова.

Тот поморщился.

— Не для того она.

— Вот именно, — сказал я. — Для каски нужен простой подшлемник. А самое лучшее — шапка с ушами, хорошо защищает от холода и позволяет одеть сверху шлем. Для лета — пилотка, которую можно сунуть за пазуху. Будёновку можно оставить до износа запасов — в частях, где она уже есть, на парадах, в училищах. Но как боевой головной убор она не годится.

Будённый нахмурился.

— Парадная, значит?

— Почётная, — поправил я.

Уборевич впервые заговорил:

— Вопрос, кстати, не только в каске. Давно известно: высокий головной убор демаскирует. В окопе, в складке местности, у гребня. Всё лишнее, что торчит, — помогает противнику.

Будённый перевёл взгляд на него.

— И вы туда же?

— Я не против традиции. Я против того, чтобы традиция торчала над бруствером. Немцы не зря от своего пикельхаубе отказались. Хватили с ним горя в четырнадцатом году!

Кто-то тихо фыркнул. Ворошилов решил не упираться.

— Записывайте: подготовить предложения по комплекту головных уборов с учётом каски, зимних условий и полевой службы. Будёновку немедленно не отменять.

— Никто и не предлагал немедленно, — сказал я.

Рыбалко записал.

Будёновка ушла в сторону. На стол легла винтовка Мосина.

Старая знакомая. Трёхлинейка. Простая, длинная, надёжная, как лом с прицелом. Из неё можно было стрелять, колоть, бить прикладом, сушить портянки, подпирать дверь. Хорошее оружие своей эпохи. Только эпоха менялась.

Рядом Симонов осторожно положил свою автоматическую винтовку.

Интендант счёл это своей территорией.

— Винтовка образца 1891/30 года освоена промышленностью, надёжна, войсками изучена. Боеприпас единый. Ремонтная база имеется. Автоматическая винтовка товарища Симонова перспективна, но сложна в производстве и требует повышенной культуры ухода.

Симонов побледнел, но промолчал.

Будённый поддержал:

— На войне солдат оружие в грязь уронит, в снег сунет, потом рукавом протрёт — и должен стрелять. Слишком нежная винтовка — беда.

— Согласен, — сказал я.

Симонов побледнел еще сильнее, взглянул на меня с упреком.

— Но это не значит, что нужно держаться за магазинную винтовку как за икону. Трёхлинейка остаётся массовым оружием — страна не перевооружит армию за год. И не будем себе врать: средний красноармеец автоматическую винтовку угробит очень быстро. Но и хоронить самозарядное оружие — преступление.

Симонов немного расслабился.

Я взял его винтовку. Тяжелее, сложнее, капризнее трёхлинейки. Но в ней угадывался облик будущего.

— Автоматическая винтовка должна идти не всем подряд, а туда, где её преимущество окупится. Лучшие стрелки отделений. Части повышенной подготовки. И вместе с винтовкой — программа обучения. Чистка, магазины, запасные части, учёт отказов, настрел, грязь, мороз.

Симонов не выдержал:

— Товарищ Брежнев, винтовка выдерживает нормальные испытания. При правильном уходе…

— Вот именно — при правильном. А нам надо знать, что с ней будет при неправильном, но обычном. Когда боец трое суток не спал, магазин потерял, песка набрал, затвор не смазал, а командир требует огня. Оружие, которое стреляет только в руках инженера, армии не нужно. Оружие, которое после обучения даёт лучшему стрелку отделения вдвое больше огня, — нужно очень. Предлагаю провести всесторонние испытания в Московской пролетарской дивизии. Рекомендовать постановку оптического прицела, и применять как вооружение «полевых снайперов».

Жуков взял трёхлинейку, приложился, потом взял винтовку Симонова.

— Тяжеловата, — сказал он.

Симонов дёрнулся.

— Вес обусловлен автоматикой…

— Я не ругаю. Говорю. В отделении такую дать не каждому. Дурак патроны высадит и останется с железкой.

— Поэтому не каждому, а лучшим стрелкам— сказал я. — И не без учёта расхода боеприпасов.

Уборевич кивнул:

— Это уже вопрос организации отделения. Автоматическая винтовка у сильного стрелка меняет плотность огня. У неподготовленного — только расход патронов.

— А зачем вообще снайперу автоматический огонь? — спросил Ворошилов. — Он одиночными стреляет.

— Мы говорим не про специализированного снайпера, а про стрелка отделения. На дальней дистанции ему, конечно, надо бить одиночным. А в ближнем бою, на ста метрах и ближе, пригодится автоматический огонь.

В итоге, Рыбалко записал решение: ограниченная опытно-войсковая эксплуатация АВС в отобранных подразделениях; отдельная программа обучения; обязательный учёт отказов, расхода патронов, работы в грязи и на морозе; доклады не по бумажной кучности, а по живой службе.

Симонов выглядел так, будто его не наградили, а вытащили из-под поезда.

Потом на стол положили штык.

Длинный, игольчатый, сверкающий. Прекрасная штука, если надо пугать крестьян на плакате или изображать атаку времён царя Гороха. На винтовке он превращал оружие в шест. В окопе, грузовике, лесу, развалинах — в обузу.

Будённый оживился первым.

— А вот штык не трогайте. Штык — это дух пехоты. Солдат должен знать: если патрон кончился, он всё равно до врага дойдёт.

— Штык нужен, — сказал я.

Он насторожился. Похоже, моё согласие раздражало его сильнее спора.

— Но не такой.

Я взял длинную иглу, приложил к винтовке.

— Сверкающий штык хорош на картине. В бою он чаще мешает пролезть в щель, выпрыгнуть из машины, не зацепиться в кустах и не выдать себя на солнце. В ближнем бою нужен не символ, а инструмент. Короткий нож-штык. Им можно колоть, резать, открыть ящик, нарезать хлеб, перерезать ремень, снять часового. А эта игла полезна в основном для красивой атаки, после которой половина роты ляжет от пулемёта.

Будённый стукнул ладонью по столу.

— Вы всё к пулемёту сводите! А моральный дух? Я так скажу: нужен штык длинный, клинковый, белого металла. Чтобы, когда наши цепи пойдут в атаку, штыки на солнце блистали. В Гражданскую знаете как на беляков это действовало? Они еще до рукопашной серились и разбегались!

Конев тихо сказал:

— В лесу с длинным штыком намучаются.

Жуков добавил:

— И в машине. И в траншее.

Будённый зыркнул на них обоих.

— Молодые все умные стали.

Уборевич, неожиданно мягко:

— Семён Михайлович, речь не о том, чтобы убрать ближний бой. Речь о том, чтобы не заставлять бойца всё время носить пику там, где ему нужен нож.

— Времена меняются — добавил я. — Если враг сейчас увидит, что его атакуют с примкнутым штыком — он не испугается, а обрадуется. Как будто его с копьями атакуют.

В итоговом решении записали: для новых систем закладывать короткий нож-штык; по старым винтовкам проверить бой со штыком и без; пересмотреть практику постоянного ношения; рукопашную подготовку сохранить, но увязать с реальными условиями — окоп, лес, населённый пункт, машина.

Оставался ранец.

К этому моменту Седых перестал бояться. Может, впервые в жизни он видел, как большие начальники спорят о том, удобно ли ему, красноармейцу Седых, доставать патроны. Интендант разложил имущество с гордостью фокусника перед лучшим номером.

— Согласно норме, боец несёт боекомплект, вещевой запас, продовольствие, средство индивидуальной защиты, шанцевый инструмент, флягу, плащ-палатку…

— Надевайте, — сказал я.

Седых вздохнул и снова стал превращаться в передвижной склад. Ремни крест-накрест, подсумки на животе, сумка противогаза сбоку, ранец сзади, лопатка, фляга, скатка. Всё нужное. Всё обоснованное. Всё вместе — кошмар.

— Патроны достать, лёжа, — сказал Жуков.

Седых лёг. Достал. Медленно, цепляясь локтем за ремень.

— Противогаз.

Опять возня.

— Лопатку.

Тут он вообще повернулся так, что винтовка ушла в сторону.

Будённый недовольно сказал:

— Вы его как цирковую собаку гоняете.

— Нет, — ответил я. — Я пытаюсь понять, как он проживёт первые десять минут боя.

— В бою он половину лишнего сбросит, — бросил Жуков.

Интендант оскорбился:

— Бросать имущество запрещено.

Жуков посмотрел на него так, что тот сразу пожалел о своей фразе.

— Под огнём он не у вас разрешения спросит.

Будённый снова вмешался — и не глупо:

— В отрыве от обозов боец должен иметь своё. Патроны, хлеб, плащ, лопатку. Облегчите слишком — потом сами будете кричать, что ему нечем окопаться и нечего жрать.

— Именно, — сказал я. — Поэтому вопрос не только в весе. В развесовке и доступности. То, что нужно под огнём, должно доставаться сразу: патроны, противогаз, граната, лопатка. То, что нужно на привале, не должно висеть поверх боевых предметов. Если для противогаза боец сначала должен победить собственные ремни, толку не будет.

Ворошилов не согласился:

— Вы всё в крайность доводите!

— Война сама доведёт. Я предлагаю сделать это раньше — на полигоне.

Уборевич поправил пенсне и с холодным видом (за что его так не любили командиры ворошиловской школы) начал сыпать учеными терминами:

— Здесь вопрос снаряжения переходит в вопрос темпа отделения. Если боец не может лечь, сменить позицию, перезарядиться и надеть противогаз — отделение теряет темп. Если отделение теряет темп, батальонный замысел начинает рассыпаться снизу. Это надо проверять не в вещевом управлении, а на тактическом упражнении.

Будённый на этот раз не стал спорить. Только проворчал:

— Умно говорите. Главное, чтобы солдат без сухарей не остался.

— Для этого и проверка, — заметил Конев. — Марш, полоса, стрельба, противогаз, окоп, ночёвка. С полной выкладкой и разными схемами размещения.

— И с нормальными строевыми командирами, — добавил Жуков. — А не только с интендантами.

Интендант покраснел.

Ворошилов посмотрел на Жукова:

— Вы, Георгий Константинович, тоже поосторожнее.

— Так точно, товарищ нарком, — сказал Жуков таким тоном, что стало ясно: осторожности в нём не прибавилось ни на грамм.

К концу заседания на столе лежала уже не выставка снабжения, а груда проблем.

Каска — не просто каска, а вопрос о том, сможет ли боец стрелять лёжа.

Будёновка — не просто символ, а целеуказатель, торчащий над бруствером.

АВС — не чудо-оружие, но та еще задача для культуры производства и обучения.

Штык — не дух пехоты, а спор между идеей штыковых атак и реальностью жестоких окопных схваток в ограниченном пространстве.

Рыбалко зачитал решения. Голос ровный, деловой.

— Первое. По стальному шлему: производство текущего образца не приостанавливать, провести сравнительные испытания с вариантами изменённой формы. Проверять в полном снаряжении — стрельба лёжа, переползание, противогаз, окоп, посадка и высадка из машины.

Инженер кивнул. Мрачно, но без протеста.

— Второе. По головному убору: подготовить комплект — подшлемник под каску, зимний тёплый головной убор, летняя полевая пилотка. Будёновку немедленно не отменять, использовать до износа запасов и там, где каска не нужна. Перспективным боевым головным убором не считать.

Будённый вздохнул, но промолчал.

— Третье. По автоматической винтовке Симонова: ограниченная опытно-войсковая эксплуатация в отобранных подразделениях. Отдельно — обучение, уход, расход боеприпасов, отказы, грязь, мороз, запасные части.

Симонов сидел неподвижно. Но глаза у него уже не были мёртвыми.

— Четвёртое. По штыку: для перспективных систем — короткий нож-штык. По винтовке Мосина проверить бой со штыком и без, удобство в окопе, лесу, машине, населённом пункте. Возможно, надо переходит на карабин. Рукопашную подготовку сохранить и уточнить.

Будённый буркнул:

— Сохранить — это правильно.

— Пятое. По носимому имуществу: полевые испытания нескольких схем размещения с замером времени доставания патронов, противогаза, лопатки, гранат, фляги. Попробовать варианты нагрудных разгрузок. Марш, переползание, стрельба, окоп, ночёвка, действия в противогазе. С участием строевых командиров.

Рыбалко поднял глаза.

— Срок?

Я посмотрел на Ворошилова.

Тот ответил не сразу.

— Месяц.

Жуков усмехнулся.

— За месяц можно дивизию в грязи утопить и обратно вытащить.

— Две недели на первые выводы, — сказал я. — Месяц на полный доклад.

Интендант вздрогнул:

— Товарищ Брежнев, фонды расписаны, люди загружены. Мне одни докладные писать две недели надо…

— Придется поторопиться. Иначе заменим вас на стенографистку. Толку столько же, зато пишет быстрее.

Ворошилов резко посмотрел на меня.

Тонкий край. Ещё шаг — и снова скандал. Но отступить тоже было нельзя.

Будённый вдруг сказал:

— Две недели на первые выводы можно. Если без болтовни. И чтобы бойцов не мучили ради красивых бумажек.

— Будем мучить ради их выживания на поле боя.

Он помолчал, потом кивнул.

— Ладно.

Ворошилов понял, что спорить дальше невыгодно.

— Хорошо. Две недели на предварительные выводы. Месяц на полный доклад. Без самодеятельности. Через Наркомат.

— Через Особую группу и Наркомат, — поправил я.

Он усмехнулся.

— Уже цепляетесь за формулировки?

— С них начинаются полномочия.

Люди поднялись. Зашуршали бумаги, заскрипели стулья. Инженер о чём-то тихо заговорил с Рыбалко. Симонов осторожно убирал свою винтовку, товарищ интендант с усиками выглядел так, словно ему только что сообщили о переводе в район вечной мерзлоты. Уборевич задержался у манекена, посмотрел на ремни, на противогазную сумку, на каску.

— Забавная вещь, — сказал он негромко.

— Что именно?

— Начали с каски, а спор всё равно ушёл к темпу отделения.

— В военном деле все взаимосвязанно!

— Знаю. Поэтому, возможно, и получилось полезное заседание.

Он ушёл, оставив меня с этой фразой. И тут я вспомнил слова Сталина «Вам еще многому предстоит научиться».

Если подумать, сегодня я увидел, как из мелочей вырастают большие проблемы, как можно их купировать в корне, еще до начала войны избежав многих неприятностей.

Так что каски и скатки — это не просто так. Это тоже про тактику.

Следующее совещание посветили вооружению кавалерии и пулеметам. На демонстрационном столе выставили ДП с плоским диском, запасные магазины в брезентовых сумках, разложенный на сукне затворный узел, сошки, запасные пружины. Рядом стоял «Максим» на станке Соколова, приземистый, даже внешне тяжёлый.

У стены поставили седло, вьюк, кавалерийский карабин, шашку, несколько схем. На одной карте красным карандашом была отмечена условная дорога через лес, болото и две речки. Грузовик там, по-хорошему, умер бы уже на первом овраге. Лошадь — прошла бы.

То, что пулеметы — вопрос мегаважный, понимали, наверное, все присутствующие. Пулемёт — позвоночник отделения и становой хребет роты. Если аккуратно потянуть за эту нитку, можно вытащить всю тактику уровня отделение-рота.

Климент Ефремович задерживался. Пока ждали Ворошилова, я пристал к Уборевичу.

— Иероним Петрович, — громко, на весь зал, спросил я, не столько для себя, сколько для присутствующих. — Вот вы у нас считаетесь первым знатоком тактики немецкой армии. Расскажите, какую роль они отводят огню пулеметов?

Уборевич важно окинул присутствующих взглядом сквозь круглые стекла пенсне.

— Исключительную! Можно сказать, вся тактика штурмовых групп, прославившая немцев в Империалистическую войну, была построена на пулеметах!

— Расскажите подробнее!

Командарм пару секунд собирался с мыслями.

— Товарищи, про важность пулемета в обороне нечего и говорить — она общеизвестна. Но в наступлении он тоже играет огромную роль. Немцы применяли свои пулеметы прежде всего как средство подавления пехотного огня, буквально заливая свинцом брустверы вражеских окопов. Когда они шли в наступление, то сосредотачивали огонь пулеметов на узком участке, подавляя и ружейный, и пулеметный огонь обороняющихся. Под этим прикрытием штурмовые группы, навьюченные гранатами, ползком пробирались во вражеские траншеи, кидали гранаты, чтобы зачистить ближайший участок, затем переваливались через бруствер, и начинали двигаться уже в системе вражеских траншей и окопов.

— Так может, не надо делать эти «траншеи и ходы сообщения»? — спросил кто-то. — Тогда и переваливаться им будет некуда!

Услышав такое, я тут же засыпал Уборевича новыми вопросами, чтобы чины из нашей Группы не ухватились за эту вредную идею.

— Так значит, на низовом уровне пехотного боя у немцев главную роль играет связка «пулеметы — ручные гранаты»? И как этому противостоять?

Присутствующие тут же начали развивать идеи:

— Больше пулеметов с нашей стороны, — предложил Буденный. — Тяжелых, скорострельных, таких как «Максим». У него и охлаждение водяное, ствол не перегреется. И точность отменная. И в войсках он проверен и любим.

— Скорострельные винтовки каждому бойцу, — предложил Иероним Петрович. — Тогда эффективный огонь будет распределен по всей траншее, а не сосредоточен только в пулеметных гнездах. Немцы огнем своих пулеметов смогут подавить наши пулеметные точки, уцелевшие после артобстрела. А вот заставить замолчать всю траншею, где у каждого солдата будет скорострельное оружие, — это им не по силам.

— А я думаю, надо давить пулеметы более серьезным оружием — высказался Иван Степанович Конев. — Артиллерия, танки. Современная оборона — прежде всего, артиллерийская.

Тут, наконец, пришел нарком обороны, и дискуссия свернулась в расписанное регламентом русло. По плану, первым мы обсуждали ручной пулемет.

Пришел март тридцать шестого — нервный, слякотный, тревожный. Седьмого марта немцы вошли в Рейнскую область.

По Версалю и Локарно там не должно было быть немецких войск. Левый берег Рейна, полоса на правом — демилитаризованная зона. Бумажный замок, построенный победителями прошлой войны, чтобы Германия больше не могла просто так двинуться на Францию.

Гитлер этот замок пнул сапогом.

На рассвете девятнадцать пехотных батальонов и несколько самолётов перебросили в регион. Часть войск ушла на западный берег Рейна. В газетах это подавали через привычную дипломатическую вату: Германия ссылается на франко-советский пакт, заявляет об угрозе, требует равноправия, Европа выражает озабоченность.

А по сути всё было проще.

Немцы сделали силовой ход, французы с их перманентными политическими кризисами ничего не предприняли в ответ.

Я-то знал, насколько тонкой была эта игра. В тот момент у Гитлера ещё не было сил для настоящей драки. Если бы французы двинули войска, нескольким немецким батальонам, вломившимся в прирейнские провинции, пришлось бы откатываться назад, глотая пыль и позор. Но Париж промолчал, двуличный Лондон начал считать запятые в договорах. Европа снова решила, что если не смотреть на хищника, он, может быть, успокоится сам.

В то же время в Абиссинии итальянцы добивали войска Негуса. Мир больше не сползал к большой драке, а бежал к ней со всех ног.

В один из этих весенних дней я выбрал, наконец, время для посещения Центрального института авиационных моторов. Здесь трудился над авиадизелями конструктор Чаромский. По уже сложившейся традиции моих посещений двигателестроителей он ждал меня у испытательного корпуса.

Алексей Дмитриевич выглядел, как обычно выглядят люди, которые давно уже спят меньше нормы. Молод, нет и 40 лет. Лицо усталое, но глаза живые. Окинув нас с Устиновым взглядом, пожал протянутые руки.

— Леонид Ильич, давно о вас наслышан. Сейчас покажем вам вещь, ради которой стоило работать долгие годы!

— Показывайте, — сказал я. — Только как есть, без елея и лака. Меня интересует не доклад к юбилею, а реалии.

Он быстро кивнул.

— Тогда сразу на стенд.

Тут, за бронестеклом, стоял первый советский авиадизель — АН-1.

Двенадцать цилиндров, V-образная туша, водяное охлаждение, непосредственный впрыск. Мотор даже выглядел очень тяжелым.

— Масса? — спросил Устинов.

Чаромский бросил на него короткий взгляд.

— Тысяча сто шестьдесят килограммов в текущем исполнении.

— Текущем, — повторил Устинов. — Хорошее слово. В нём всегда прячется ещё центнер. При переходе на валовое производство это неизбежно!

— Зато мощность тысяча двести пятьдесят лошадиных сил, — резко ответил конструктор. — Расход — около двухсот килограммов топлива в час. Для дальнего самолёта это не прихоть, а жизнь. Бензиновый мотор с такой задачей тратит много больше.

— А топливная аппаратура? — спросил я.

Чаромский поморщился. Вот это мне понравилось. Не стал делать вид, что проблемы нет.

— Капризная. Насосы высокого давления, форсунки, плунжерные пары. Тут нужна точность, которой наша промышленность пока не любит баловать. Малый газ тоже мучаем. Холодный запуск — отдельная история. Но мотор работает, Леонид Ильич!

— Посмотрим.

Механик у пульта поднял руку. Чаромский кивнул.

Сначала АН-1 кашлянул, потом бокс заполнил тяжёлый, низкий рёв. Пол под ногами мелко задрожал. Стекло перед нами пошло едва заметной дрожью. Стрелки на щите поползли вверх. В воздухе сразу стало больше солярки, дыма и железа.

Чаромский весь подался вперёд.

— Видите? Давление держит. Температура в норме. Обороты стабилизировались.

Он говорил громко, почти кричал сквозь шлемофон, но в голосе всё равно слышалась гордость. Так человек смотрит на сына, который всё-таки встал после тяжёлой болезни.

Устинов, однако, явно не разделял его оптимизма.

— Очень тяжелый он у вас получился. Харьковчане добились лучшего соотношения мощности к массе!

Чаромский резко повернул голову.

— Ваш харьковский мотор слабее больше чем вдвое.

— Зато легче и ближе к серии.

— Для танка — возможно. Для дальнего самолёта пятьсот сил — это разговор ни о чём.

— Посмотрим. Если и дальше так пойдет, проще будет удвоить харьковский мотор, чем возиться вот с этим…

— Хватит, — сказал я, не повышая голоса.

Оба замолчали. А у меня появилась пища для размышлений.

Тяжёлый? Да. Слишком тяжёлый! Даже мотор Микулина был легче. Но для дальнего самолёта топливная экономичность перекрывала даже немыслимый вест в тонну с лишним. В конце концов, дизели на разведывательных самолетах — не редкость даже в 21 веке.

— Дайте длительный экономичный режим, — сказал я.

Чаромский чуть задержал взгляд на мне.

— Малый газ сейчас как раз в доводке.

— Вот его и дайте.

Он понял, что отступать некуда. Кивнул механику.

Тот плавно перевёл сектор. Рёв изменился.

Сначала всё шло терпимо. Мотор сбросил голос, стал глуше, ниже. Потом в ровном тоне появилась неприятная рваная нота. Стрелка оборотов дрогнула, из выхлопа пошёл сизый дым. АН-1 несколько секунд будто искал, на чём ему держаться, потом начал трястись сильнее.

Чаромский застыл.

Механик что-то крикнул второму. Тот наклонился к приборам. Дым стал гуще. Рёв провалился, мотор захлебнулся, дал несколько тяжёлых ударов и сорвался с режима.

Механик успел снять подачу. Тишина в боксе ударила хуже шума. Осталось только потрескивание горячего металла и запах несгоревшего топлива.

Чаромский снял шлемофон. Он явно очень болезненно переживал неудачу.

— Это тот режим, который мы сейчас отрабатываем, — хрипло сказал он. — На полной мощности держит. На малом газу начинается… вот такое свинство.

— Вижу.

— Аппаратура, скорее всего. Подача гуляет. Форсунка могла дать не тот факел. Плунжерная пара заедает при малейшем перекосе. Мы это исправляем, но…

— И давно над этим работаете?

Он ответил не сразу.

— Дольше, чем хотелось бы.

— Ну идемте, потолкуем.

Выйдя из наблюдательной кабины к стенду, я подошел к мотору. Жар от блока бил в лицо, на полу под мотором темнели пятна.

Один из механиков уже снимал кожух с топливного насоса. Чаромский подошёл рядом и молча показал на соединение. У гайки висела маслянистая капля.

Провёл пальцем. Керосин.

Устинов подошёл следом, посмотрел, неодобрительно хмыкнул

— Давление скачет?

— На отдельных режимах, — сказал Чаромский. — Не всегда. В этом и проблема: один прогон держит, на втором начинает плясать.

— Что с качеством исполнения? Форсунки? Плунжеры?

Он вытащил из лотка маленькую стальную деталь и положил на ладонь.

— Вот. Можете полюбоваться. Микронная штука, а ведёт себя как черти-что! Чуть перекос, чуть грязь, чуть температура ушла — и всё летит в тартарары.

Устинов всё-таки не выдержал.

— В Харькове с аппаратурой уже лучше. БД-2А свои часы на стенде даёт.

Чаромский резко повернулся.

— Харьков делает мотор на пятьсот сил. Не надо мне рассказывать, что их агрегат равен авиационному дизелю в тысячу двести пятьдесят лошадей!

— Не равна, — сказал Устинов. — Но насосы и форсунки у них не из поэзии сделаны.

— А у нас, по-вашему, что?

— Пока похоже на драму.

Чаромский побагровел.

Оба замолчали, но воздух между ними остался горячее блока.

Вот оно. Тут схлестнулись не просто два инженера по вопросам техники. Гордость, честь ведомства, будущие премии, право называться первыми. Москва смотрит на Харьков как на трактористов. Харьков смотрит на Москву как на мечтателей. А страна между ними ждёт мотор, который будет работать, а не приносить кому-то премии и чины.

— Меня сейчас не интересует, чей дизель правильнее, — сказал я. — И кто из вас больше похож на авиацию. Мотор на стенде сорвался с режима. Это факт номер раз! Топливная аппаратура нестабильна. Это факт номер два… Масса велика — и это тоже несомненно. А самое неприятное — «малый газ» неизлечимо болен. А вы даже диагноза не знаете. Чаромский сжал плунжер в кулаке.

— Леодин Ильич, мы проделали огромную работу… Ни у кого нет скоростного дизеля такой мощности!

— У нас его тоже нет. Алексей Дмитриевич, — продолжил я, — мне нужен полный список отказов. Без лака. Малый газ. Холодный запуск. Топливная аппаратура. Масса, ресурс, течи, разброс деталей, и ваши предложения: что надо переделать, какие станки вам нужны…. И так далее.

— Вы хотите похоронить АН-1?

— Нет. Провал я бы похоронил сразу. С провалом легко: закрыл папку, снял людей, забыл. Ваш мотор хуже.

— Хуже?

— Он перспективный. Значит, его придётся доводить. Дорого, долго и неприятно.

Чаромский смотрел на меня несколько секунд.

— Журнал испытаний сюда! — бросил он механику. — И папку по отказам в режиме малого газа.

Механик убежал.

Устинов поправил очки. На лице у него было выражение человека, который хотел сказать «ну наконец-то», но вовремя вспомнил о дисциплине.

Через минуту на верстак легли исписанные цифрами журналы. Таак. Что у нас тут интересного? Сбои малого газа, нестабильная подача, проблемыс холодным запуском, течи по соединениям….Ну и, конечно же, разброс плунжерных пар, дымность, рост массы после доводки.

Листая записи, я одновременно размышлял. Товарищ Чаромский, в принципе, прав: он делает беспрецедентный двигатель. Сложность немыслимая, и, соответственно, в его работе возникает масса проблем.

Вот, скажем, эти плунжерные пары. Наверняка их делают здесь, в ЦИАМе, на том оборудовании, что есть в наличии. То есть на универсальных станках. А прецизионное американское оборудование, поставленное харьковчанам, для Чаромского недоступно. Вот и результат: будущий В-2 показывает отличные результаты, и скоро, видимо, будет доведен, а у Алексея Дмитриевича дела так себе.

Наконец, я закрыл журнал.

— Хорошо, Алексей Дмитриевич. Теперь давайте разбираться, почему именно он срывается на малом газу.

Мы перешли в комнату при стенде. Это не кабинет — скорее подсобка для техников. На столе лежали графики температур, листы с режимами, форсунка, плунжерная пара, кружки с остывшим чаем и такая ветхая ветошь, которую даже тряпкой было назвать нельзя.

За стеной еще потрескивал остывающий АН-1.

Чаромский стоял у стола, опершись кулаками о край, Устинов устроился рядом с папкой и карандашом. Механики топтались у двери, готовые в любой момент сбегать за новой деталью, журналом или назначаемым в виноватые.

— Давайте уточним, когда обороты срываются?

Чаромский открыл журнал, нашёл закладку.

— После длительного малого режима. Иногда держит двадцать минут, иногда через семь-восемь начинает дымить. Здесь — провал оборотов. Вот тут зафиксирован скачок давления в магистрали. Здесь — факел форсунки ушёл. На полной мощности держится лучше.

— Температура?

— На стенде в пределах допустимого.

— На стенде, — повторил я.

Он понял, куда я клоню, и нахмурился.

— Леонид Ильич, мы не дети. Учитываем высоту!

— Учитываете в цифрах. А мотор потом будет жить не в цифрах. Он будет висеть на пяти тысячах метров, в холодном потоке, на экономичном режиме. Не пять минут. Часами.

Чаромский молчал.

Взял карандаш и на обороте одного графика набросал простую схему: мотор, радиатор, поток воздуха, магистрали.

— На взлёте он у вас зверь. Тепла много, подача большая, блок горячий. А потом самолёт вышел на высоту. Мороз. Поток ледяной. Режим малый, экономичный. Тепловыделение упало, масло и блок — выхолаживаются. Топливо холодное, значит распыл хуже. Температура конца сжатия пляшет, воспламенение становится неровным. Получаете дым, тряску, провалы.

— Вы хотите сказать, он мёрзнет? — глухо спросил Чаромский.

— Да. И ведь если это проявляется уже на стенде — что будет в полете?

— На дизеле? — удивился один из техников. — На этой печке?

— На полной мощности — да, печка. На малом газу, да в набегающем морозе — задохлик. И чем дольше летит, тем ему холоднее!

Устинов тихо хмыкнул.

— Значит, мотору нужен тулуп.

— Ну, нее тулуп, — сказал я. — Авиационные решения.

Чаромский уже не спорил. Смотрел на схему. Злость с лица уходила, оставалась работа.

— Какие?

— Управляемые жалюзи. Пилот должен иметь возможность прикрыть поток, когда вышел на высоту и сбросил режим Возможно — до нуля!

— Сопротивление возрастёт.

— Меньше, чем от мёртвого мотора.

Он поморщился, но кивнул.

— Дальше: нужен термостат. Пока мотор не вышел на рабочую температуру, жидкость и масло гонять по малому кругу, в обход большого радиатора. Потом открывать.

— Надёжный термостат ещё сделать надо.

— Вот и сделаете. Вы же проектируете авиационный дизель, а не самовар!

Устинов записал, не поднимая головы:

— Жалюзи. Малый круг. Термостат.

— Подогрев масла и топлива перед запуском, — продолжил я. — Особенно зимой. Для этого нужен подогреватель. Плюс — теплоизоляция критических магистралей, и режимная карта для пилота.

Чаромский поднял глаза.

— Для пилота?

— Да. Лётчик должен знать, как вести дизель. Не бросать его сразу на длительный малый газ после набора. Следить за температурой. При необходимости прогревать режимом. Сложный мотор требует не только механика, но и грамотного эксплуатанта.

Чаромский впервые за всё время коротко усмехнулся. Потом снова взял плунжерную пару и положил её передо мной.

— Тепло — это хорошо. Но вот это — термостатом не вылечишь. У нас допуски гуляют, от этого — скачет давление, форсунки дают разный факел, а плунжер при малейшем перекосе начинает заедать. И каждый раз всё чуть иначе!

— Правильно, — сказал я. — У вас две болезни: тепловая и производственная, причем они друг друга усиливают. Мотор остыл — аппаратуре стало хуже. Аппаратура дала плохой распыл — сгорание ухудшилось. Сгорание стало хуже — мотор ещё сильнее ушёл с режима. Классический замкнутый круг!

Чаромский развел руками.

— Нужны станки и доводка плунжерных пар

— Нужны. И они уже есть в Харькове. Почему бы вам не скооперироваться с ними?

Устинов тут же подхватил тему:

— В Харькове с аппаратурой уже лучше. Поставили туда американские хонинговальные станки, да и ЭНИМС кое-что начал выдавать. БД-2А свои часы вытягивает. Там тоже не ангелы работают, но насосы и форсунки у них получше.

Чаромский сразу налился кровью.

— Дмитрий Фёдорович, сколько можно! Их мотор — пятьсот сил. Наш — тысяча двести пятьдесят. У нас высота, дальность, другой тепловой режим, другая нагрузка. Не надо ставить рядом телегу и дирижабль!

— Алексей Дмитриевич, — сказал я, — вы правы. Моторы разные. Но, — продолжил я, — топливная аппаратура, допуски, материалы, форсунки, методика доводки — это родственная болезнь. И лечить её каждый в своём углу — роскошь, которую государство оплачивать не будет.

Чаромский сжал губы.

— У вас с харьковчанами какое-то нездоровое соревнование. Одни прячут отказы, другие укрывают технику, купленную за народные деньги. В итоге страна дважды платит за одни и те же грабли.

Устинов тихо сказал:

— Иногда трижды.

— Вот сейчас и перестанет, — отрезал я.

Комната притихла.

— Разделим акции. Харьков — двигатели для танков и тяжёлых артиллерийских тягачей. Массовость, компактность, ресурс, ремонт. ЦИАМ — небо и флот. Дальняя авиация, торпедные катера, мощные дизели большой размерности, высотность, экономичность. Никто друг друга не подсиживает, ошибки и решения не прячет, оборудованием делится.

Чаромский медленно выдохнул.

— Харьков даст нам аппаратуру?

— Непременно. Выполнит подряды на изготовление плунжерных пар. Передаст документацию по решениям, касающихся общих узлов. Вы покажете свои данные. Будет закрытый государственный фонд решений.

— Фонд? — переспросил Устинов.

— Да. Через Специнспекцию. Не базарная конференция, где все хвалятся и врут. И вот что — готовьтесь к закрытому совещанию дизелистов. Через месяц.

Устинов уже писал.

— Участники?

— ЦИАМ. Харьков. Коломна. Ленинградцы по флотской линии. Станкостроители. Топливная аппаратура. Ну и, конечно, — материаловеды, испытатели, технологи. Обсуждаем причины отказов, решения по насосам и форсункам, технологические карты критических деталей, требования к станкам, данные по материалам. Где можно — внедряем унификацию. Где нельзя — честно объясняем, почему.

Устинов поднял глаза.

— Добровольно?

— Добровольно-принудительно.

Чаромский смотрел на стол. Видно было, как внутри него дерутся гордость и здравый смысл. Гордость хотела послать Харьков куда подальше. Здравый смысл видел плунжер на ладони и понимал, что без чужого опыта эта маленькая штукенция ещё долго будет держать за горло его коллектив.

— Если Харьков даст свои решения по насосам, — сказал он наконец, — я готов показать все наши данные. Конечно, с их ресурсом работа над нашим дизелем резко ускорится!

Теперь можно было превращать разговор в приказ.

— Дмитрий Фёдорович, записывайте поручения.

Устинов приготовился.

— Первое. По АН-1 — отдельная группа теплового режима малого газа. Жалюзи, термостат, малый круг, подогрев масла и топлива, защита магистралей. Всесторонние испытания с имитацией высотного холода! Нужна подробная режимная карта для лётчика!

— Есть.

— Второе. Топливная аппаратура. Срочная справка по станкам для ЦИАМ. Что есть, что купить, что можем сделать сами. Целевая закупка шлифовального и доводочного оборудования. Институт станкостроения — подключить по опорам и точности. До приведения материальной базы ЦИАМа в соответствие с потребностями поручить ХПЗ. Контроль плунжерных пар и форсунок — отдельной строкой.

— Есть.

— Третье. Закрытое совещание дизелистов через месяц. Список участников — за неделю мне на стол.

Устинов все записал и захлопнул папку.

— Хорошо, — сказал я. — С болезнями начали разбираться. Теперь о скрытых достоинствах дизеля…

Чаромский насторожился.

— О каких?

Тут я кивнул в сторону выхлопных патрубков.

— Алексей Дмитриевич, почему вы до сих пор выбрасываете это в воздух?

Чаромский посмотрел туда, куда я кивнул: на выхлопные патрубки АН-1.

— Выхлоп? — переспросил он. — А что с ним делать? В чайник заваривать?

— Заставить работать! Турбокомпрессор! — многозначительно сказал я.

— Леонид Ильич, — Чаромский устало провёл ладонью по лицу, — мы только что выяснили, что у меня мотор на малом газу кашляет, насосы текут, плунжеры клинит, а вы предлагаете повесить на него газовую турбину. И вот в дополнение ко всем проблемам вы предлагаете нам начать новую опытную работу!

Чаромский обличающее ткнул пальцем в сторону стенда.

— Вы представляете обороты? Балансировку? Подшипники? Лопатки? У нас маленькую плунжерную пару с повторяемостью точить не умеют, а вы хотите колесо турбины, которое будет крутиться как бешеное. Его же разнесёт к чёртовой матери.

— Если делать как на бензиновом моторе — разнесёт. У бензинового мотора на форсаже выхлоп горячий, и без жаропрочных сплавов турбина быстро превращается в дорогой фейерверк.

Чаромский молчал.

— А у вас дизель. Какая температура на выхлопе в тяжёлом режиме?

Он не ответил сразу. Видно было, как в голове у него пошли цифры.

— Шестьсот… семьсот градусов. Зависит от режима.

— Вот. Не тысяча с лишним. Не адская печь, как у бензинщиков. Ваш выхлоп холоднее. Качественная хромоникелевая сталь, нормальная балансировка, хороший подшипник, охлаждение корпуса — и можно пробовать.

Конструктор с сомнением покачал головой.

— Вы понимаете, в чем дело. Страна ждет от вас комплексного решения. Вы делаете двигатель для дальних бомбардировщиков и разведчиков. Это по определению — высотный мотор. Значит, надо обеспечить высотность! А турбокомпрессор — это идеальный вариант. Если удержать подачу воздуха на высоте, АН-1 перестаёт быть просто экономичным мотором. Он становится высотным!

Чаромский резко поднял голову.

— Идея хорошая, но где мне взять людей? Их нет. Все заняты блоками, поршневой, насосами, форсунками, охлаждением. Если я сниму с доводки хотя бы одну сильную группу, мы провалим основной мотор.

— Не снимете.

— А кто будет делать турбину?

— Отдельная группа. Дмитрий Федорович, записывай: создаем при ЦИАМ группу по конструированию турбокомпрессоров. Официальная задача — опытный турбокомпрессор для АН-1. Малый стенд. Материалы. Лопатки. Подшипники. Балансировка. Испытания на дизельном выхлопе. Никаких обещаний к ноябрю, никаких газет, никаких речей про победу советской мысли над природой.

— Кто старший? — спросил Устинов.

— Микулин.

Чаромский даже отступил на шаг.

— Александр Александрович? Он занят М-34 и рекордной машиной.

— Рекордная тема заканчивается. Перелёт подготовят, газеты покричат, страна порадуется. После этого Микулина надо возвращать к войне.

— Его не отпустят просто так.

— Это моя забота.

Устинов посмотрел на меня поверх очков. Вид у него был такой, будто он уже видел перед собой новую папку, новый конфликт и новую головную боль.

— Куратором? Или вы хотите выдернуть его полностью?

— Куратором и старшим моторным руководителем. Не надо ломать его текущую работу. Но без зубра молодые превратят газотурбинную группу в кружок рисования.

— Какие молодые? — насторожился Чаромский.

Я достал записную книжку.

Они оба уже знали этот жест. Обычно после него чья-то спокойная жизнь заканчивалась.

— Записывайте, Дмитрий Фёдорович. Архип Люлька. Сейчас на Харьковском тракторном, паротурбинная тема. Выдернуть. Срочно. Его — в газотурбинную группу.

Устинов быстро записал.

— Люлька… Вы же хотели его направить в Рыбинск?

— Хотел. Но тут дело сулит верный успех, так что начнем с турбокомпрессора на дизель.

— Хорошо. Кто еще?

— Михаил Янгель. Московский авиационный. Проверить, где сейчас, и подтянуть на расчётную работу.

— Кто это?

— Молодой специалист.

Устинов нахмурился.

— Насколько молодой?

— Достаточно, чтобы ещё не успеть испортиться.

— Прекрасный критерий, — буркнул он.

— И еще — Владимир Челомей. Студент, Киевский авиационный. Пока привлекаем через спецпрактику или закрытую студенческую группу. Расчёты, вибрации, чертежи. Самостоятельной работы ему без проверки не давать.

Чаромский уставился на меня.

— Студенты? Леонид Ильич, вы предлагаете доверить сложнейший агрегат студентам?

— Ну, я не зря выбиваю на эту тему Микулина. Этот зубр вырастит нам этих молодых телят. Через пять лет нам понадобятся люди, которые будут понимать тему газовой турбины не по переводной статье, а на собственном опыте.

— Через пять лет, — повторил Чаромский. — Вы далеко смотрите.

Дальше, чем он думал.

Утро следующего дня я встретил прямым нарушением заветов доктора Преображенского: за чтением советских газет. Новости были так себе. Итальянцы приближались к Аддис-Абебе. Европейская армия перемалывала плохо вооружённую армию африканской страны авиацией, горной артиллерией, нормальным снабжением и химией. Всё это подавалось как далёкая колониальная история. Мол, где мы, а где горы Негуса.

А зря.

Абиссиния была проверкой на безнаказанность. Муссолини выяснял, что можно делать у всех на глазах. Лига Наций — проверяла, насколько долго можно «грозно молчать». Англичане с французами проверяли, можно ли одновременно осуждать фашистов и ни в чем не мешать им.

Ответ получался скверный.

Можно.

Перевернул страницу. Тут и того не легче: Испания.

Народный фронт победил на выборах, левые получили большинство в Кортесах. Социалист Асанья формировал правительство, объявлялась амнистия, республиканцы говорили о продолжении реформ. Правые — клерикалы, монархисты, генералы, владельцы земли — вся привычная компания людей, которые очень любят порядок, пока он стоит у них на страже, — разумеется, бились в падучей.

Ну что же, все идет по плану. Через несколько месяцев у нас будет «Над всей Испанией безоблачное небо» и вот это вот все. Без вариантов! Если в одной стране одновременно есть расколотая армия, вооружённые партии, слабое правительство, испуганные собственники, обозленные бедняки и соседи-фашисты, которым нужен полигон, — это уже не политика, а заложенная мина.

Испания станет школой будущей войны. Испания могла стать нашей школой.

Но школу легко превратить в показуху. Отправить туда храбрецов, получить красивые реляции, героические портреты и гору бесполезных баек. А потом в сорок первом удивляться, почему немцы нас сбивают, как сидячих.

Пора мне уже этим заняться.

На этйо мысли вдруг зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Брежнев.

— Леонид Ильич? Яковлев. Удобно говорить?

Голос у Александра Сергеевича был бодрый, но какой-то принужденный. Так говорят люди, которые уже придумали просьбу и теперь подбирают безопасный заход.

— Говорите.

— Тут недавно мне позвонили из НИИ ВВС. К ним переводится очень перспективный лётчик с Дальнего Востока. Просят посмотреть: может, взять его в качестве лётчика-испытателя. Для И-17 и других новых машин.

— Чкалов?

— Валерий Павлович занят подготовкой к рекордному перелёту, — быстро сказал Яковлев. — И, откровенно говоря, не всегда удобен для методичной доводки. Чкалов, конечно, машину чувствует гениально, но замечания иногда формулирует так, что их можно печатать только в закрытом приложении с матом.

— Ну хорошо. Мы уж об этом говорили, я согласен. Фамилия?

— Серов. Анатолий Константинович.

В голове тут же возникло воспоминание. Серов… кажется, тоже знаменитый летчик. Прославится как раз в Испании, как истребитель. Не газетная пустышка: толковый, боевой. Человек, который умел не только лезть в небо, но и понимать, что там происходит.

Я посмотрел на раскрытую страницу с Испанией.

Вот же, сука, как всё складывается!

— Откуда именно? — спросил я.

— С Дальнего Востока. Учился, служил, сейчас переводится в НИИ ВВС. Отзывы хорошие. Дисциплинирован, летает уверенно. Без чкаловской славы и фанфаронства, зато, говорят, голова холодная.

— А вам он зачем?

Яковлев помолчал.

— Мы продолжаем доработку И-17. Машина скоростная, есть свои нюансы. Нам нужен человек, который не будет только давить ручку и потом рассказывать, что «ласточка поёт». Мне нужны нормальные замечания. Управление, обзор, посадка, пикирование, мотор, приборы. Что плохо — сказать сразу, пока не убились.

— Разумно.

— Я подумал, что без вашего одобрения лучше не трогать. НИИ ВВС тоже не хочет отпускать перспективного лётчика просто так.

Конечно, не хочет. В нашей стране перспективного человека все хотели держать у себя, желательно в шкафу, под инвентарным номером. А потом удивлялись, почему он не растёт.

Я снова посмотрел на газетную Испанию.

— Александр Сергеевич, — сказал я, — зовите его.

— На испытания?

— Для начала — на разговор. Приведите его ко мне. Хочу понять, что у него в голове. Если это тот Серов, которого стоит брать, одного И-17 ему будет мало.

В трубке повисла короткая пауза.

— Вы имеете в виду тактическую работу?

— И её тоже.

— Когда?

— Завтра. Чем раньше, тем лучше.

— Сделаю.

— И подготовьте по И-17 краткую сводку: что уже выявлено, что боитесь проверять, где нужен не артист, а методичный убийца самолётных недостатков.

— Методичный убийца недостатков, — повторил Яковлев. — Записал.

— В приказ так не пишите.

— Разумеется.

Я положил трубку. Если Серов действительно был тем самым Серовым, его надо было брать сразу. Если Испания неизбежна, туда нельзя будет отправлять одних героев: нужны люди, которые вернутся не только с медалями и шрамами, но и с новыми методами войны. Скорость. Вертикаль. Пара. Радио. Удар и отход. Дисциплина ведомого. Все, что определит облик будущей воздушно войны.

Подумав, решил заодно вызвать и Поликарпова. Пора было добивать (в хорошем смысле) тяжелый штурмовик для ВВС РККА.

На следующий день мне сообщили, что прибыл Серов Анатолий Константинович.

Красивый молодой военный в синей летной форме вошёл, остановился у стола и чётко отдал честь.

— Товарищ армейский комиссар 2 ранга. Старший лейтенант Серов по вашему приказанию прибыл!

С первого взгляда кандитат в шеф-пилоты Яковлева производил хорошее впечатлеине. Голос спокойный, форма сидит без столичного лоска, но подтянуто. Лицо собранное, взгляд внимательный. Не чкаловская разухабистость и вольница, не газетная улыбка героя, и никакого желания сразу понравиться начальству.

Хороший признак. Люди, которые слишком быстро нравятся, часто потом слишком дорого обходятся.

— Садитесь, товарищ Серов, — сказал я. — Разговор будет не для коридора.

Серов Держался скованно. Понятно. Еще вчера — Дальний Восток, академия, НИИ ВВС. Сегодня — кабинет кандидата в члены ЦК, Специнспекция, особая комиссия, Яковлев рядом, и неизвестно, то ли тебя хотят повысить, то ли что…

— Александр Сергеевич говорит, что вы подходите для испытаний И-17, — начал я.

Серов посмотрел на Яковлева, потом снова на меня.

— Если командование сочтёт возможным, готов.

Уставной ответ. Надёжный, сухой, бесполезный.

— Готовы умирать за Родину все, — сказал я. — Меня интересует, готовы ли вы досконально все изучить и написать после полёта правду.

Серов недоуменно моргнул.

— Правду, товарищ Брежнев?

— Да. Не «машина в целом хорошая, отдельные недостатки устранимы». Не «лётчик освоился». Не «в процессе испытаний выявлены особенности». А честно: на такой скорости ручка тяжёлая, обзор плохой, мотор дурит, при посадке машина норовит убить, стрелять неудобно, радиостанция мешает, приборы читаются плохо. Сможете?

Серов ответил не сразу.

— Смогу, товарищ Брежнев. Если от меня требуется испытательная работа, а не одобрение заранее принятого решения.

— Прекрасно. Тогда проверим вашу теоретическую базу. Что важнее для истребителя: скорость или манёвр?

Он замер на долю секунды. Вопрос был с подвохом, и он это понял.

— Зависит от характера боя.

— Не годится. Это ответ для экзаменатора, чтобы он не придрался. Представьте: ваш самолёт быстрее противника, но хуже крутится в горизонтали. Что делаете?

Серов впервые позволил себе посмотреть прямо, без уставной шторки.

— Не лезу в горизонтальную карусель.

— Почему?

— Потеряю своё преимущество. Если у меня скорость, я выбираю момент атаки. Захожу с превышения, удар, выход. Потом снова набор. Не висеть у него на хвосте до потери скорости.

— А если хочется добить?

— Хочется — не значит надо. Если закрутился в виражах и потерял скорость, — сам стал целью.

Я откинулся на спинку кресла.

— Уже лучше. Пара или одиночка?

— Пара.

— Почему не звено?

— Звено тоже нужно. Но пара — основа. Ведущий атакует, ведомый прикрывает. Если ведомый просто летит хвостом и любуется, это не пара, а похоронная процессия.

— А тройка, как сейчас летают?

— Тяжеловато выдержать такое построение.

— Радио нужно? — спросил я.

— Нужно.

— Многие считают, что в истребителе оно лишнее. Вес, помехи, ломается, пилот и так все видит…

Серов сдержался, но по лицу было видно, что вопрос ему не нравится.

— Пилот видит только то, что успел заметить. В бою это мало. Без радио ведущий машет крыльями, ведомый угадывает, командир эскадрильи чуть ли не молится, чтобы его поняли. Для парада можно и флажками. В бою — нет.

Хорошо.

— А если радиостанция тяжёлая, капризная и половину времени шипит?

— Значит, надо делать лучше. Но отказываться нельзя. Иначе каждый лётчик воюет в собственной голове.

Я сделал пометку на листе: понимает важность радиосвязи.

— Теперь другое. Представьте, где-нибудь в Европе начинается война. Не большая, официальная, с красивыми декларациями. Добровольцы, старые самолёты, новые самолёты, плохая связь, разные школы, политические начальники над душой. Что должен привезти оттуда хороший лётчик?

Серов уже не стал отвечать сразу. Подумал. И это было лучше любого мгновенного рапорта.

— Опыт, — наконец, сказал он.

— Слишком широко берете!

— Тогда так. Не только сколько сбил — это последнее, чем можно гордиться. Надо привезти: как действует противник, как атакует, как выходит из боя, на каких высотах работает, как держит строй. Что происходит с машиной после повреждений. Как ведёт себя новичок в первом бою. Где теряют ведомых. Какие манёвры проходят на деле, а какие хороши только на занятиях…

Он помолчал, потом добавил уже увереннее:

— И писать надо сразу. После боя. Пока не успел приврать самому себе.

Тут я посмотрел на него с особым интересом.

— А вы привираете себе после полёта, товарищ Серов?

— Все привирают, Леонид Ильич. Кто-то от страха, кто-то от гордости. Поэтому лучше сначала записать приборы, высоту, скорость, режим, поведение машины. А потом уже рассказывать, как ты красиво воевал.

Я отметил ещё: не романтик.

— А что должен писать после полёта летчик-испытатель? — спросил я.

— Что делал. Что ожидал, и что машина сделала вместо этого. Что повторить. Что запретить. Что проверить другому лётчику. И где я сам мог ошибиться.

Вопросов у меня больше не было. Красивый юноша, а при этом — вдумчивый. Редкий случай!

— По И-17 задача такая, — сказал я. — Вы подключаетесь к испытаниям армейского варианта, с вооружением и рацией. Никаких «показать удаль»! После каждого полёта — письменный разбор. Управление на больших скоростях, пикирование. Выход из пике, отрицательная перегрузка, обзор, посадка, вооружение, радио.

Серов кивнул.

— Понял.

— Если машина плоха, вы скажете это Яковлеву в лицо. Если Яковлев начнёт обижаться, скажете мне. Если вы ошиблись — напишете, что ошиблись. Мне нужны не красивые доклады, а правда.

Затем я взял газету, лежавшую на краю стола, и повернул её так, чтобы была видна заметка об Испании.

— Теперь второе. Международная обстановка ухудшается, — сказал я. — Абиссиния, Рейнская область… Где-то обязательно вспыхнет так, что туда поедут добровольцы, советники, специалисты. Может, завтра. Может, через несколько месяцев. И если наши лётчики окажутся в такой войне, там понадобятся не одни герои.

— А кто будет нужен? — спросил Серов.

— Люди, которые умеют воевать и думать одновременно. И привезти назад не только ордена и шрамы, но и новую тактику.

Серов посмотрел на газетный заголовок.

— Испания?

— Как я уже сказал: где-то в Европе.

— Понял.

Не знаю, что именно он понял, но лишних вопросов задавать не стал. Ещё один плюс.

— Что, по-вашему, надо менять в нашей истребительной подготовке? — спросил я.

Теперь он уже не прятался за осторожность.

— Меньше одиночного геройства. Больше командной работы. Ведомый должен прикрывать, а не просто держаться рядом. Больше работы на вертикали. Сейчас многие любят горизонтальный вираж: красиво, понятно, начальству видно. Но если противник быстрее, он сам решит, входить в этот вираж или нет.

— Ещё.

— Радиосвязь. Не как игрушка, а как часть боя. Командир должен управлять, а не надеяться, что его поняли по покачиванию крыла. Тщательная стрелковая подготовка, стрельба с короткой дистанции. Многие палят рано, потому что страшно сближаться.

— Это вы по себе знаете?

Серов не обиделся.

— Страшно всем. Просто одни потом учатся, а другие делают вид, что так и было задумано.

— Значит, так, — подвёл я итог. — Включаем вас в испытательную программу И-17 через НИИ ВВС и Особую комиссию. Формально — как лётчика для специальных испытаний. Александр Сергеевич даёт машину, программу и доступ к материалам. Но все замечания идут не только в КБ, но и ко мне.

Серов хотел что-то сказать, но передумал.

— Далее, — продолжил я. — Подготовьте записку: что нужно современному истребителю и современному лётчику. Пара, звено, вертикаль, связь, атака, отход, ведомый, отчёт после боя. Через неделю — первый черновик.

Серов выпрямился.

— Так точно.

— Не «так точно». Это не караульная служба. Думаете — пишете. Спорите — обосновываете. Не знаете — так и пишете: не знаю, надо проверить.

— Понял.

— И ещё. Если международная обстановка потребует отправки наших людей за рубеж, туда пойдут не только самые храбрые. Но и те, кто умеет вернуться с пользой для страны. Вы меня поняли?

Серов пристально посмотрел на меня своими светло-голубыми пронзительными глазами.

— Понял, Леонид Ильич.

— Хорошо. Можете идти!

У двери он остановился.

— Разрешите вопрос, Леонид Ильич?

— Спрашивайте.

— Вы правда считаете, что скоро будет где проверять всё это?

Я посмотрел на газету.

Испания ещё спорила о министрах, амнистиях и парламентских мандатах. Правые ещё не подняли мятеж, левые — ещё верили, что выигранные выборы означают выигранную страну. Но я-то знал, чем все кончится.

— Я считаю, товарищ Серов, что лучше быть готовым до того, как об этом напишут в «Правде».

Он коротко кивнул.

— Понял.

Стоило ему уйти, как в кабинет заглянул Дмитрий Федорович.

— Леонид Ильич, там к вам товарищ Поликарпов.

— Зови. И сам заходи, обсудим, как у нас дела.

Устинов исчез. Через полминуты вернувшись с Николаем Николаевичем.

Завязался разговор. Дела у Поликарпова шли неплохо: штурмовик прошел первые испытания. Я осмотрел протоколы. В глаза сразу бросились как прекрасные показатели бомбовой нагрузки (в перегруз — до 2-х тонн) так и крайне скверные скоростные характеристики.

— Что с горизонтальной скоростью полета? Сколько недобрали?

Поликарпов положил на стол лист с результатами облёта так, будто это была не бумага, а больной зуб, который он, наконец, решился показать врачу.

— Достаточно, чтобы неприятность нельзя было списать на прибор, погоду и настроение лётчика.

Устинов, сидевший сбоку с блокнотом, перестал крутить карандаш.

— В цифрах, Николай Николаевич.

Поликарпов коротко глянул на него.

— По расчёту ждали больше. Получили меньше примерно на три десятка километров в час. На отдельных режимах — хуже. Триста сорок- триста пятьдесят. И больше — никак.

Плохо!

Штурмовик Поликарпова, конечно, и не должен был ставить рекорды скорости. Два лобастых «Райт-Циклона», броня, вооружение, запас прочности, нормальная живучесть, возможность тащить бомбы и работать у земли — всё это не делало машину воздушной борзой. Я прекрасно понимал цену схемы. Двухдвигательный штурмовик, еще и с моторами воздушного охлаждения — это не истребитель, а летающий утюг моторами.

Но все равно, показатели были слишком малы. С такими скоростями их, чего доброго, начнут сбивать на острых курсах, а сопровождение наших скоростных истребителей будет крайне затруднено.

— Ну а как облёт в целом? — спросил я.

Поликарпов вздохнул.

— Машина летает, управляемость приемлемая. На взлёте тяжеловата, но без сюрпризов. Посадка нормальная. Полет на одном моторе возможен, вибрации — в пределах терпимого. Вооружение доводим, получили первые образцы пушки ШВАК. Главная проблема — скорость.

— Моторы?

— 'Райт-Циклоны дают приемлемую тягу. Не идеально, но жаловаться на них сейчас было бы нечестно.

— Винты?

— Регулируемого шага. Подбор ещё будем уточнять. Но винтом тридцать километров не выцарапаешь!

Устинов сделал пометку.

— Масса?

— Выросла, — признал Поликарпов. — Броня бесплатной не бывает. Вооружение тоже. Но рост массы учтён. В опытной машине всегда вылезает лишнее. Однако здесь не только масса…

— Ну что же. Давайте попробуем поработать с аэродинамикой. Показывайте подозреваемых! — сказал я.

Поликарпов сразу заметно оживился. Конструктору всегда легче говорить, когда перед ним не чиновник с «давай-давай», а инженер.

— Первое — капоты моторов. Мы их обжали насколько могли, но поток вокруг мотогондол ведёт себя не так чисто, как хотелось бы. Второе — маслорадиаторы. Их пришлось ставить с оглядкой на живучесть и обслуживание, а не только на лобовое сопротивление. Третье — сопряжение крыла с фюзеляжем. Вот здесь, — он ткнул карандашом, — может быть сильная турбулентность потока.

— Бронекоробка?

— Разумеется. Она хороша для лётчика, но аэродинамика её не любит. Четвёртое — подвески и узлы вооружения. Пятое — фонарь и гаргрот. Все стекла — прямые, вдь это прозрачная броня, она гнутой не бывает. Ну и качество внешней поверхности!

Устинов хмыкнул.

— Воздух у нас пока недостаточно политически воспитан.

— Воздух, Дмитрий Фёдорович, вообще форменный контрреволюционер, — сухо сказал Поликарпов. — И особенно на скорости.

Становилось понятно — дело обстоит примерно так же, как и у проекта И-17.

— Тридцать километров могут сидеть в сумме. Пять здесь, десять там, ещё семь на радиаторе, ещё сколько-то на подвесках.

— Именно, — сказал Поликарпов. — И если бы у нас была нормальная продувка, я бы сейчас говорил не «может быть», а «вот здесь плохо, вот это убрать, вот это оставить». А так мы занимаемся гаданием с карандашом.

Вот теперь стало по-настоящему неприятно.

— В трубе весь самолет продували?

Поликарпов невесело усмехнулся.

— В какой, Леонид Ильич? В той, которая должна была быть построена? Или в той, которая хорошо смотрится в отчётах?

Устинов поднял голову.

— Большая труба ЦАГИ?

— Она самая. Малая труба кое-что даёт. Но для такой машины этого мало. Штурмовик тяжёлый, с бронёй, радиаторами, мотогондолами, подвесками. Маленькая модель не отвечает на все вопросы. Она только подсказывает, где смотреть. А искать потом приходится лётчику собственной шкурой.

Вот значит как.

— Дмитрий Федорович, а что со стройкой комплекса труб ЦАГИ?

Поликарпов развёл руками.

— То, что и всегда! Должны. Обещают, согласовывают, жалуются на нехватку бетона, арматуры, оборудования, людей, электрики. То одно, то другое! ЦАГИ пишет бумаги, строители пишут бумаги, Москва пишет бумаги. Бумаги уже можно продувать вместо модели — настолько их много.

— По срокам насколько срыв?

— Достаточно, чтобы новые машины опять доводились по старой методе: выпустили в небо, посмотрели, кто вернулся, внесли поправки.

Поликарпов сказал это ровно. Но на донце слов я услышал сдерживаемую злость.

Нда… Нам с Яковлевым еще повезло с И-17 — смогли продуть в американской трубе. А вот у Поликарпова такой возможности не было.

— Николай Николаевич, — сказал я, — штурмовик закрывать никто не собирается.

Он посмотрел настороженно.

— Я не за себя боюсь, а за дело, Леонид Ильич. Нам нужна такая машина. Войскам нужен самолёт, который может висеть над передним краем, бить по батарее, по колонне, по переправе. И возвращаться, даже если по нему стреляли не только из винтовок. Но если скорость будет ниже допустимого, его начнут снимать даже старые истребители.

— Не надо делать из штурмовика истребитель, — сказал я. — Но летающий сарай мне тоже не нужен.

— Вот поэтому мне нужна труба.

Устинов аккуратно вставил:

— И сколько, по-вашему, даст продувка? Сразу вернёт тридцать километров?

Поликарпов повернулся к нему.

— Нет. Труба сама скорость не даёт — она лишь показывает, где мы её потеряли. А дальше уже работа: капоты, радиаторы, зализы, подвески, щели, поверхность. Может, вернём пятнадцать. Может, двадцать. Может, выясним, что надо перекомпоновывать узел. Но без продувки мы даже не знаем, где копать.

— То есть сейчас вы ищете в темноте, — сказал Устинов.

— Именно.

Я снова посмотрел на схему двухмоторной машины.

Инновационная двухбалочная схема, обещавшая отменную защиту задней полусферы, подкинула проблему: нужно было тщательнее обычного отработать аэродинамику. А у нас трубы нет.

— Давайте так, — сказал я. — Первое. Штурмовик продолжаете: никаких истерик и похорон. Второе. Готовите список аэродинамических проблем и возможности их решения по каждому пункту: что можно проверить в малой трубе, что — проверить натурно, ну и — что потребует большой трубы.

Поликарпов кивнул.

— Сделаю.

— Третье. Отдельно программа срочного снижения сопротивления. Капоты, радиаторы, сопряжения, подвески, поверхность. Но броню без отдельного решения не режете.

— Я и не собирался.

— Знаю. Но бумага должна это сказать. Иначе найдётся умник, который предложит снять броню и объявить победу над сопротивлением.

Устинов записал:

— Броню не трогать без решения комиссии.

— Четвёртое, — продолжил я. — Нужны данные по ЦАГИ. Кто ведет стройку, чего не хватает, какие сроки сорваны, сколько бетона, сколько арматуры, какое оборудование, кто конкретно отвечает. Не общие слова «строительство задерживается», а фамилии и цифры.

Устинов поднял взгляд.

— Москва?

— Москва.

Поликарпов устало сказал:

— Там сейчас всё Москва. Метро, Дворец Советов, улицы, жильё, набережные. До трубы в подмосковном городке у них руки в последнюю очередь доходят.

— Значит, пойдём к тому, у кого две руки и вся Москва на шее.

Устинов понял раньше Поликарпова.

— Бочаров?

Я кивнул.

— Позвони, запиши меня на прием к Николаю Пахомовичу. Надо разобраться, что у них там не выходит. А вы, товарищ Поликарпов, можете быть свободны!

Но у авиаконструктора, кажется, был ко мне еще один вопрос.

— Товарищ Брежнев. У военных, как я знаю, появилось требование на постройку ового самолета- истребителя танков…

— Знаю. Но давайте все же доведем до ума штурмовик!

— Да, я понимаю. Но если можно, я бы представил вам первые наброски…

— Хорошо. Наброски давайте. Но штурмовик — в первую очередь!

На другой день я отправился на аудиенцию к руководителю московской парторганизации, Николаю Пахомовичу Бочарову.

Смешно иногда складывается жизнь. Когда-то я сам вытащил его из Харькова, протащил наверх и посадил в Москву вместо суетливого Никиты Сергеевича, которого удалось сплавить на целину до того, как он начал превращать столицу в личный трамплин. Хрущёв, конечно, и на целине мог накопать неприятностей — человек с такой энергией без неприятностей не живёт. Но это были уже не московские неприятности.

Бочаров был другим. Хозяйственник. Жёсткий, въедливый, не без хитрости. Не трибун, не балагур, в нездоровой страсти к кукурузе не замечен. Зато он, как никто иной, умел вести стройку, выбивать фонды, давить на подрядчиков и при этом не забывать, кто завтра будет писать на него докладную.

Мой человек? Ну, до известной степени.

В советской системе «мой человек» заканчивался там, где у него просили бетон, грузовики, рабочих и вписаться в чужие проблемы. После этого он становился хозяином своего участка и начинал считать, кого придётся ограбить ради твоей просьбы.

Когда мы вошли в просторный кабинет Николая Пахомовича, он даже не поднялся из-за стола, просто махнул нам с Устиновым на стулья и сдвинул в сторону раскрытую карту Москвы. Мы присели, невольно оглядываясь по сторонам. На стенах висели карты реконструкции Москвы: красные линии новых магистралей, пятна сноса, схемы метро, будущие площади. На отдельной тумбе стоял макет Дворца Советов — здоровенная ступенчатая мечта из гипса, которая одним своим видом буквально пожирала бетон, сталь и чужие нервы. Рядом лежали папки по Метрострою, по жилью, по мостам, по расширению улиц. Телефоны стояли в два ряда и то и дело трезвонили так, будто каждый хотел первым сообщить о новой катастрофе.

Сам Бочаров выглядел под стать кабинету: плотный, усталый, с красными веками и лицом человека, который уже утром успел поругаться с тремя наркоматами, двумя подрядчиками и погодой.

— Если вы за бетоном, Леонид Ильич, становитесь в очередь.

— Ну как же так? — полушутя, полувсерьез воскликнул я. — Вот ничего еще не сказал, а меня уже в очередь отправляют!

— Да тоже мне, секрет Полишинеля! Небось не хватило бетона для аэродинамической трубы? Ну так считайте: перед вами метро, Дворец Советов, мосты, жильё, набережные, коммунальщики и половина столицы с лопатами наперевес. А вторая половина пишет жалобы, что первая слишком шумит.

— Николай Пахомович, — сказал я, садясь поудобнее, — вы как-то неправильно расставляете приоритеты. У нас оборонный объект. Вот нет у нас трубы, значит истребители будут плохими. А ну как прилетят самолеты фюрера и дуче, да и разбомбят все эти ваши Дворцы Советов и прочие прожекты?

Бочаров нахмурился.

— Это хуже. Против обороны попробуй возрази — сразу станешь пособником Гитлера, Муссолини, врагом народа и шпионом польской Дефензивы!

Для наглядности я разложил перед ним схему штурмовика Поликарпова и справку по ЦАГИ.

— Вот смотрите. Машина облетана. Двухдвигательная, два «Райт-Циклона», броня, вооружение. Рекордов скорости никто не ждал, но недобор неприятный. Всю аэродинамику надо проверять! А делать это негде.

Бочаров взял лист, прищурился.

— Большая труба?

— Она самая.

— Строится!

— Ага. Как самолет Поликарпова. Он тоже летает. Только медленнее, чем надо.

Он положил схему обратно.

— Леонид Ильич, вы ведь не хуже меня знаете: у меня нет под столом склада с цементом. Первая очередь метро только открылась, город уже требует больше поездов. Вторая очередь разворачивается, проходчики не справляются, грузовики половину времени стоят: то топлива нет, то резины. Малые машины вообще как инвалиды — шин нет, колёса берегут, будто это золотой запас. На Дворце Советов фундамент жрёт материалы, как не в себя, да его еще и заливает: насосы воду гонят день и ночь. Улицы расширяем — под снос уйма зданий попадает, а всем надо жилье дать, и всем- внутри Садового кольца.

Он ткнул пальцем в карту.

— Здесь жильё. Тут — мост. Здесь — коллектор. Это — метро. Вот тут этот проклятый Дворец, чтоб ему сто лет в макете стоять. И все приходят с одной и той же песней: «Николай Пахомович, дай людей, дай бетон, дай грузовики, дай срок». А мне что, людей из гипса лепить?

— Гипс у вас уже занят Дворцом, — сказал я.

Бочаров устало усмехнулся.

— Вот именно.

Устинов открыл блокнот.

— По нашим данным, на критическом участке ЦАГИ не хватает не всего объёма сразу. Нужен первоочередной наряд на цемент, часть арматуры, бригада бетонщиков и согласование по электрике. Если пустить ночные рейсы, можно не лезть в дневной график Метростроя.

Бочаров посмотрел на него с интересом.

— Молодой, а уже умеете говорить неприятные вещи спокойно. Это Леонид Ильич научил?

— Жизнь, — сказал Дмитрий Федорович.

— Тогда жизнь у вас тоже вредная.

Он поднялся и подошёл к большой карте метро. Провёл толстым пальцем по линии.

— Вот смотрите. Первая очередь пошла, и сразу выяснилось, что Москва хочет ездить под землёй больше, чем начальство предполагало. Составы удлиняем. Пассажир идёт валом. Теперь вторая очередь. Глубже, сложнее, дороже. А сверху товарищ Каганович меня каждый день спрашивает: почему так медленно? Потому что под Москвой не газетная бумага, товарищи. Там грунт, вода, старые трубы, кабели, подвалы, чужие фундаменты и рабочий, которому надо платить, кормить и не убить его под обвалом.

— Ну, метро надо делать глубоким! — сказал я.

Бочаров обернулся.

— Вот вы сразу туда, где больнее.

— А вот Дворец Советов… Тут торопиться не надо.

Разумеется, я знал из будущего, что никакого Дворца так и не построят. А значит, все эти кубометры бетона сейчас льются зря. Но как бы это так пояснить Бочарову?

— Дворец Советов вещь конечно хорошая, — осторожно пояснил я. — Символы нужны, народ должен видеть, что страна строит не бараки, а красивое, грандиозное будущее. Но Дворец не возит рабочих, не связывает заводские районы, не разгружает улицы и не упрячет наших людей, когда по Москве начнут бить с воздуха.

Бочаров медленно потер лицо ладонью.

— Вы это товарищу Сталину так и скажете?

— Нет. Товарищу Сталину я скажу, что Дворец Советов как символ не должен душить стройки, которые обеспечивают устойчивость столицы, оборону и транспорт. Смысл тот же, зато безопаснее.

Бочаров посмотрел на макет Дворца. Гипсовая громадина торчала над тумбой, как памятник будущему, которому сильно не хватило средств.

— Понимаете, Леонид Ильич, — сказал он уже без шуток, — если я сниму материалы с декоративных работ, меня обвинят в непонимании политического значения столицы. Если сниму с метро — город встанет. Если с жилья — рабочие начнут жить в коридорах и писать во все инстанции. Если с труб ЦАГИ — вы придёте и скажете, что Бочаров тормозит самолёты.

— Уже пришёл.

— Вот именно. Куда ни кинь — везде чужая докладная. Прочем, гм, подрасстрельная!

— Значит, надо сделать свою бумагу сильнее чужой.

Устинов тут же подхватил:

— Можно оформить как первоочередное оборонное обеспечение испытательной базы авиации. Не «изъять у Москвы», а «перераспределить внутри строительных фондов столицы по оборонному назначению». С отдельным графиком поставок и ответственным от Моссовета.

Бочаров уважительно посмотрел на него.

— Красиво излагаете, молодой человек. Далеко пойдете!

Бочаров встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна. За стеклом Москва гудела, копала, пылила и ругалась. Город перестраивали так, будто старую Москву можно было просто стереть ластиком и начертить новую красным карандашом.

— Полностью я вам бетона не дам, — сказал он наконец. — У меня фонды не резиновые.

— Я и не ждал.

— Не перебивайте. Полностью не дам. Метро не трону. С Дворца тоже прямо снимать не буду — себе дороже. Но можно иначе. Есть резерв по ночным перевозкам. Есть бригада бетонщиков, которую держали под один участок набережной, — их можно сдвинуть на две недели. Есть цемент, который завис из-за ведомственной разборки. Если вашу бумагу дать сверху, его можно перекинуть на ЦАГИ. Арматуру — частично. По электрике поговорю с городскими. Но мне нужны точные объёмы.

— Будут.

— Не «сколько дадите», а точные. ЦАГИ любит писать, будто строит египетскую пирамиду и всё надо вчера. Пусть дадут критический участок. Сколько кубов, сколько тонн, сроки и фамилия ответственного. И чтобы потом не выяснилось, что бетон ушёл в какую-нибудь подсобную стенку, потому что главный инженер решил «заодно».

Устинов быстро записывал за Бочаровым.

— Контроль через Специнспекцию, — сказал он. — Ответственные от ЦАГИ, Моссовета и комиссии.

Бочаров вернулся к столу.

— Хорошо. По ЦАГИ завтра дам предварительный наряд. Через три дня — график. Ваш Устинов пусть свяжется с моим замом по строительству. Но вы, Леонид Ильич, мне должны будете!

Он потянулся за папкой, но я задержался.

— Николай Пахомович, есть ещё мелочь.

Бочаров медленно поднял глаза.

— Вот этого я и боялся. После вопросов обороны всегда начинается «мелочь», что вылезет дороже линкора!

Устинов опустил взгляд в блокнот, улыбаясь одними глазами. Предатель!

— Какой линкор, что вы! Вопрос-то мелкий, и на катер не потянет! На даче надо крышу покрыть железом, — сказал я. — Не дворец строить. Крыша толевая течёт. Нужны два-три толковых кровельщика и шестьдесят квадратов оцинковки. Оплата по расценкам. Людей с серьезных объектов не снимать: лучше из городской ремонтной конторы или проверенной артели. Чтобы сделали быстро и не украли половину.

Бочаров смотрел на меня секунд пять.

Потом откинулся на спинку кресла и засмеялся. Тихо, хрипло, почти без радости.

— Значит так. ЦАГИ — бетон и политическая крыша. А Брежневу, значит, — железная крыша? Хорошо устроились, Леонид Ильич!

— Вообще-то, я там иной раз работаю. Если мои бумаги по авиации зальёт дождём, ущерб обороне будет больше, чем от одной крыши.

— Умеете вы личное дело поставить на государственную высоту.

— Учился у лучших!

Бочаров покачал головой, но уже записал что-то на отдельном листке.

— Дам бригаду кровельщиков. Через ремонтную контору. Договаривайтесь на выходные дни, неофициально. Всё оплатите. Железо — по накладной!

— Согласен.

Устинов всё-таки не выдержал и кашлянул, пряча улыбку.

Я понимал, как это выглядит. Сегодня это смешная просьба между старыми знакомыми. Завтра — пункт в справке: «используя служебное положение». Послезавтра — вопрос на комиссии. В нашей стране быт никогда не был просто бытом. Он был сырьём для аппаратной войны.

Но крыша, зараза, действительно текла. Год простояла нормально, а в марте понеслось… А живем мы, между прочим, здесь и сейчас, и семья у меня не казенная. Лида и так меня почти не видит, для нее эта дача в Барвихе — можно сказать, свет в окошке. Да и бумаги по авиации я действительно не хотел сушить над печкой.

Бочаров подписал короткую записку, отложил её в сторону и поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Вы меня из Харькова в Москву привезли, — сказал он, пожимая мне руку. — Иногда думаю: лучше бы сразу в ссылку отправили. Там, говорят, хотя бы бетона не просят.

— Места были заняты. Никита Сергеевич в Казахстан уехал первым.

— Вот смотрите, вернётся ещё.

— Не каркайте, Николай Пахомович. У нас и без этого проблем хватает.

На лестнице Устинов догнал меня и тихо сказал:

— Бетон мы, кажется, получили.

— Получили.

— Но теперь вы должны товарищу Сталину объяснить, почему метро важнее Дворца Советов.

— Не важнее, — поправил я. — Срочнее. Как-нибудь объясню.

На следующий день мне позвонил Поскребышев. Как оказалось, в Москве нельзя было передвинуть кубометр цемента так, чтобы через час об этом не знали три секретаря, два наркома и один усатый человек с трубкой.

Взяв папки, я поехал.

В Кремле было тихо. Поскрёбышев встретил меня без лишних слов, провёл, открыл дверь.

Сталин стоял у стола и смотрел на разложенные бумаги. На верхнем листе я сразу узнал схему Поликарповского штурмовика. Значит, докладывали быстро.

— Пришли, товарищ Брэжнев, — сказал он, не оборачиваясь. — Хорошо.

Я остановился у стола.

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

Он кивнул, взял трубку, набил табак не спеша.

— Говорят, вы уже и московским бетоном распоряжаэтесь!

Вот оно.

Оправдываться было нельзя. Оправдание сразу ставит человека ниже обвинения.

— Не распоряжаюсь, товарищ Сталин. Пытаюсь не дать сорвать авиационные испытания.

Сталин повернулся.

— Бетон теперь — тоже авиацыя?

— Если из него строят аэродинамическую трубу — да. Вы давали на посройку новых труб ЦАГИ два года. Срок вышел, они не готовы. И что делать?

Он усмехнулся краем рта.

— Смело. Ну, докладывайте.

Я открыл лист со штурмовиком.

— Поликарпов облетал новую машину. Двухдвигательная, два «Райт-Циклона», неплохая броня, отличное вооружение, способен работать по переднему краю. Не набирает скорости!

— Самолёт плохой?

— Рано говорить. Машина нужная, но сопротивление выше расчётного. Капоты, радиаторы, сопряжения, бронекоробка, подвески. Всё это надо продувать. Без большой трубы ЦАГИ конструктор гадает, а лётчик потом проверяет догадку собственной шкурой.

Сталин слушал, постукивая мундштуком о край пепельницы.

— Малых труб мало?

— Для отдельных решений — хватает. Для такой машины — нет. И это касается не только штурмовика. И-17, скоростные бомбардировщики, капоты моторов, радиаторы, будущие высотные машины. На глазок можно только сарай строить. Скоростной самолёт так не получится.

Сталин поднял глаза.

— Вы любите резкие слова. Почему пошли к Бочарову, а не через наркомат?

— Потому что наркомат пришлет грозную бумагу, ЦАГИ — напишет ответ. Строители попросят уточнить фонды. Москва скажет, что всё распределено. Через месяц мы получим три папки бумаг и ни одного куба бетона. А Бочаров держит московские стройки за горло. Без него труба будет стоять в очереди за метро, Дворцом Советов, набережными, мостами и жильём.

— И вы рэшили очередь изменить.

— Я решил показать, что оборонная испытательная база не должна стоять после декоративных работ.

Сталин слегка прищурился.

— Декоративных?

Слово получилось опаснее, чем следовало. Я сам это понял, едва произнёс.

— Не в смысле ненужных, товарищ Сталин. Но, скажем, тот же Дворец Советов. Он нужен, как символ. Но после того, как мы построим действительно первоочередные объекты. Мы же не в Древнем Египте, пирамиды строить!

Сталин выпустил клуб сизого дыма.

— Значит, Дворец Совэтов вам не нравится!

— Нравится. Красивейший объект, самый лучший. Сразу после труб ЦАГИ.

— Дворец — это не просто дом, — сказал он наконец. — Это знак. Для своих и для чужих. Страна должна видеть, что строит большое.

— Согласен.

— А вы приходите и говорите: подземка и трубы важнее.

— Срочнее, — поправил я. — Не важнее. Срочнее. Дворец должен венчать сильную Москву, а не вытягивать из неё последние жилы. Если город задыхается без транспорта, если оборонные стройки стоят, если ЦАГИ не может дать трубу авиации, то символ получится дорогой, но плохо подкреплённый.

Сталин остановился у карты.

— Бочаров так же думает?

— Бочаров думает, как человек, у которого все требуют бетон и никто не спрашивает, откуда его взять.

— Он ваш человек.

— Был моим харьковским человеком. Теперь он — московский хозяин. Это две разные породы Бочаровых.

Сталин усмехнулся.

— Бочаров даст ЦАГИ бетон?

— Частично. Не всё, что надо, однако достаточно, чтобы критический участок сдвинулся.

— И крышу на даче вам тоже даст?

Вот теперь внутри стало холодно. Прослушивают кабинет Николай Пахомыча. Сто процентов!

— Товарищ Сталин, если считаете неправильным — откажусь.

Сталин смотрел на меня несколько секунд, потом неожиданно хмыкнул.

— Нэ надо. Бумаги по авиации должны быть сухими.

Я промолчал.

Смысл был понятен: знаю. Не только про бетон, но и аро крышу тоже. Про любую мелочь, которая завтра может стать большим делом.

Сталин сел, отодвинул справку по Бочарову.

— Я, собствэнно, вот о чем хотел поговорить: вы на Семнадцатом съезде стали кандидатом в члены ЦК.

Переход был такой резкий, что я сначала не понял, куда он ведёт.

— Так точно.

— Ждать Восемнадцатого долго. Работа у вас уже не кандидатская. Специнспекция. Особая комиссия. Армия. Моторы. Авиация. Теперь Москва и бетон. Нельзя давать человеку работу члена ЦК и оставлять его с правами кандидата.

— Надо будет перевести вас в члены Центрального Комитета. Оформим как положено. Ждать съезда не будем.

Он сказал это почти буднично, но меня охватила волна радости, сами собой расправились плечи.

— Это большая честь, товарищ Сталин.

Большая честь. И большой прицел на спине.

Кандидат в члены ЦК ещё мог иногда притворяться полезным специалистом при вожде. Член ЦК становился политической фигурой. А политических фигур в нашей стране сначала поднимали повыше, чтобы потом всем было видно, как они падают.

Но отказаться было невозможно, да и глупо. Новый статус давал рычаги. Наркоматы, парторганизации, директора заводов, военные управления — все они гораздо лучше понимали печать ЦК, чем умные доводы.

Просто за каждый рычаг приходилось платить.

Сталин, кажется, прочёл часть мыслей по лицу.

— Не радуетесь.

— Думаю, как соответствовать.

— Я за вас ужэ подумал. Вот, возьмите!

И протянул мне красную папку. На ней не было ни самолётов, ни метро. Только сухая надпись: Конституция.

— И ещё одно дело. Новая Конституция. Вам надо включиться. Страна изменилась. Классы изменились. Надо закрепить победы социализма. Надо дать миру понятный текст. Враги говорят, что у нас диктатура без прав. Мы покажем права. Они говорят, что рабочие и крестьяне у нас ничего не решают. Мы покажем советскую демократию! Народ должен понять, враг — подавиться.

— Что именно требуется от меня?

— Предложения по образованию, науке и технике. Ну и оборона.

Я посмотрел на папку.

Конституция тридцать шестого года.

В моей памяти она стояла странным памятником. Самая демократическая бумага в самой недемократической реальности. Витрина, отполированная до блеска, за которой шли аресты, страх, показательные процессы и аппаратная мясорубка. Я мог сколько угодно знать будущее, но сказать это вслух было нельзя. Да и не в этом была задача.

Меня только что повысили и тут же отправили красить фасад.

Но иногда в фасад можно заложить арматуру.

Несмотря на новое задание, я все еще чувствовал, что по теме аэродинамической трубы мною сделано далеко не все.

Нет, на бумаге всё уже выглядело прилично: Бочаров дал предварительный наряд, цемент обещали, арматуру частично нашли, бригаду должны были перебросить. Но я-то знал, что пока не посмотришь, что происходит «на земле», все равно не поймешь, что там реально твориться. Поэтому следующим утром я огорошил Устинова заявлением:

— Дмитрий Федорович, я думаю, надо бы нам съездить на место. Что-то на душе тревожно!

— В ЦАГИ? — уточнил тот

— На стройку.

Ехали без лишней свиты. Мой Студебекер летел через весеннюю Москву, наконец-то почти полностью покрытую асфальтом. Мимо проплывали кучи грязного снега у тротуаров, доски над весенними канавами, грузовики с кирпичом, лошади, рабочие в ватниках, трамваи, люди с портфелями и многочисленные московские стройки.

У ворот стройки ЦАГИ нас встретил инженер Селиванов, надзиравший за строительством: молодой, худой, с красными глазами и папкой под мышкой.

— Ну, как тут у вас дела? — вместо приветствия сразу спросил я. — Сдвинулось ли с мертвой точки?

Он начал докладывать прямо на ходу:

— После решения по выделению дополнительных фондов подвижки есть, Леонид Ильич. Наряд на цемент предварительно согласован. По арматуре обещают частично закрыть критический участок. Бетонщики должны прийти со следующей недели. Если подвоз не сорвут, можно будет…

— «Если подвоз не сорвут», — повторил я.

Селиванов споткнулся на слове, Устинов посмотрел на меня и достал блокнот.

Мы прошли за ворота. Труба была частично отлита, но контуры еще не определились: со всех сторон ее окружала дощатая опалубка и леса. Наверх опалубки вела грандиозная дощатая эстакада. Рядом возвышалась вторая опалубка — для исследования восходящих потоков, парашютирования и штопора. Чуть дальше виднелся фундамент третьей трубы — винтовой.

Кругом стояли связанные вручную арматурные каркасы, настилы, лебёдки, штабеля досок, тачки, мокрые следы колёс. Где-то стучали молотки, орали рабочие, скрипела лебёдка, поднимая бадейку с цементом.

В общем, будущая аэродинамическая труба пока выглядело крайне ненаучно. Какой-то деревянный скелет в грязи.

— Вот здесь пойдёт основной фундаментный участок, — торопливо говорил Селиванов. — Если успеем принять бетон по графику…

Договорить он не успел.

За спиной взревел мотор. К опалубке, дёргаясь на колеях, подполз грузовик. В кузове плескалась серая масса, с бортов уже тянулись подсохшие светло-серые корки. Из заднего угла тонкой струйкой стекало цементное молоко, оставляя на досках грязный след.

Рабочие сразу кинулись к борту. Один полез на колесо, второй дёрнул запор, третий уже матерился на застрявший ком у задней стенки. Бетон нехотя пополз вниз по деревянному желобу.

Я смотрел на кузов и первые несколько секунд не понимал, что это вообще такое. Потом дошло. Они возят бетон не миксерами, и даже не самосвалами. Тут применять обычные грузовики! Привозят, вручную вываливают его в яму, а оттуда рабочие лопатами закидывают бетон в тачки и по эстакаде возят наверх, сваливая в опалубку. Капец! Да так фараоны, наверно, еще строили!

— Почему возите бетон в кузове? — спросил я. — Это же крайне неудобно, и потери большие!

Инженер Селиванов удивился так искренне, что сразу стало ясно: вопрос для него звучит странно.

— А в чём же ещё, Леонид Ильич?

Ндааа… Вот так и выглядела настоящая техническая отсталость. Да тут и вредителей не надо! Грамотный, умный инженер смотрит на тебя и не понимает, какой ещё способ ты имеешь в виду.

— В барабане, — сказал я. — Вращающемся. На автомобиле. Называется автобетоносмеситель, или «миксер».

Инженер недоуменно моргнул, прораб рядом хмыкнул и сплюнул в сторону.

— В жизни этаких барабанов не видел. Бетон у нас видит кузов, лопату и нас. Больше ему пока партия ничего не дала.

Между тем рабочие уже закидывали бетон в тачки. Мне страшно стало от мысли, что будет с поясницами этих людей к концу смены.

— Быстрее! Он уже схватывается!

Кто-то потянулся к ведру с водой.

Селиванов резко повернулся:

— Не лить! Я сказал — не лить!

— Так он колом встанет! — огрызнулся рабочий.

— Лучше колом, чем потом вместо бетона — каша!

Откуда везёте? — уточнил я.

Инженер поморщился.

— Часть — мешаем здесь. Но наши мешалки малые, на такие объёмы не тянут. Часть возим с бетонного узла на окраине Москвы. Когда машины идут ровно, то еще терпимо. Когда задержка, пробка, поломка, лошадь поперёк, милиционер с проверкой — смесь начинает схватываться еще в дороге.

Он кивнул на кузов.

— Вот смотрите. Сначала расслаивается, бетонное молоко уходит сквозь щели, у борта все подсыхает. В жару еще хуже: он приходит уже наполовину схватившийся. Сейчас ещё не лето, а уже ругаемся. Если подлить воды — уложить легче, но прочность гуляет. Не подлить — люди не успевают принять. Потом кузов чистят ломами. И все делают вид, что потери нормальные, потому что другого способа нет.

— Сколько теряете? — спросил Устинов.

Селиванов вопросительно посмотрел на прораба. Кравцов вернулся от рабочих, вытер руки о ватник.

— Как считать, Дмитрий Фёдорович. Что пролили — видно. Что к бортам пристало — видно. Что водой испортили — в бумаге не видно, зато потом бетон крепость не покажет. Если честно писать, нам всем жить сильно труднее станет.

— Пишите честно, — сказал я.

Кравцов прищурился.

— Тогда начальству в отчетности поплохеет.

— Ничего. Ему полезно.

Прораб посмотрел на меня, потом на Устинова. Видимо, решил, что перед ним люди опасные, но не совсем бесполезные.

— Нам бы людей добавить. Или, еще лучше, толковый РБУ поставить рядом. Да куда там — все на Москву идет, Метрострой и все такое!

— Автобетоносмеситель нужен, — сказал я.

Слово прозвучало слишком современно. Селиванов даже чуть наклонил голову.

— Авто… что?

— Машина для перевозки бетонной смеси с перемешиванием, — поправился я. — Барабан на шасси, внутри — лопасти. Привод от коробки отбора мощности или отдельный двигатель. Пока едет — смесь равномерно промешивается. На месте — выгрузка через лоток. И автомобильную эстакаду бы построить, чтобы сразу из миксера в опалубку лить.

Устинов быстро записывал, а Селиванов делал круглые глаза.

— Такую машину можно сделать?

— Конечно. И эстакаду — тоже.

Пока шла выгрузка, я прошёл поближе к грузовику. Рабочие уже почти выгрузили смесь. На дне кузова оставалась серая корка. Один бил по ней лопатой, второй скрёб железным скребком. Машина, которая должна была возить, теперь стояла и превращалась в таз для строительной грязи.

А ведь несложный миксер мог бы сильно поправить дело!

Всего-то: цилиндр или груша, винтовые лопасти, редуктор, водяной бак. Отдельный привод, чтобы груша вращалась, даже если мотор машины заглохнет. Реверс или хотя бы режим выгрузки. Всё это можно было нарисовать, посчитать, собрать, сломать, усилить и снова собрать.

Но беда в том, что бетон — не мешки с ватой. Это очень тяжёлая живая масса, которая болтается, меняет центр тяжести, колышется на ухабах и требует от шасси огромной грузоподъёмности.

ГАЗ-АА для этого был слаб. ЗИС-5 уже лучше, но нормальный строительный объём быстро поставит его на колени. ЗИС-6 интереснее: три оси, больше грузоподъёмность, запас по раме. Но и там вопросы — привод, проходимость, ресурс, тормоза, грязь стройки.

— Дмитрий, запиши! Срочно делать миксер, поручив конструкцию НАМИ. Не красивую машину для выставки — рабочую штуку, чтобы пахала и не жужжала. Первый вариант на ЗИС-5 или ЗИС-6, что быстрее. Пусть считают объём, привод, устойчивость, разгрузку, очистку. Испытания — здесь и на Метрострое.

И вот тут меня догнало прошлое. Моё собственное, двухлетней давности.

Америка, тридцать четвёртый. Телефонный голос Грачёва из Индианаполиса, звенящий от плохо скрытого торжества. Он заключил договор с Мармон-Херрингтон, умеющей делать передние ведущие мосты, раздаточные коробки, шарниры равных угловых скоростей. Фирме заказали чертежи для переоборудования «Фордов», которые были почти нашими ГАЗами. Доллары. Пушнина через Амторг. Соболь, чернобурка, чья-то богатая американская жена, которая любила меха.

И заказ на Студебеккер.

Тогда я думал прежде всего о войне, и тягаче, который вытащит любую пушку. Мы тогда заказали Студебеккеру проектирование мощного 10-тонного грузовика. Где он, что с ним?

— Дмитрий Фёдорович, — сказал я, — поднимите материалы по полному приводу. ГАЗ, ЗИС, всё, что шло по линии Мармон-Херрингтон. Что освоено, что лежит, кто тормозит, какие опытные машины есть. Мне думается, Грачев там уже развернулся.

Устинов кивнул.

— Грачёва вызвать?

— Обязательно.

Устинов записал и сказал:

— Куйбышев поддержит?

— Думаю, да. Мы с ним всегда находили общий язык. Да и полноприводные машины стране нужны!

— Значит, готовим проект постановления? В каких формулировках?

— «О создании автомобильной машины для перевозки и перемешивания бетонной смеси для крупных оборонных и транспортных строек». Первые потребители: ЦАГИ, Метрострой, Дворец Советов, гидростройки.

Селиванов оживился:

— Дворец тоже включить?

— Конечно. Иначе нам скажут, что мы тянем одеяло только на себя. А так машина нужна всем, не одной лишь армии.

Кравцов хмыкнул:

— Ну, если Дворцу понадобится, тогда, может, и нам дадут.

— Правильно рассуждаете, товарищ прораб. Поэтому он и в списке.

Устинов наконец дописал название постановления.

— Сроки для НАМИ?

— Эскиз — две недели. Макет узлов — месяц. Опытный образец — как только найдут шасси и мастерскую. Без обычного «требуется всестороннее изучение зарубежного опыта». Зарубежный опыт у нас в голове и частично в папках. Пусть рисуют.

— А если скажут, что нет такого класса машин?

— Тем лучше. Значит, никто не будет доказывать, что он главный специалист и всё знает.

Селиванов тихо спросил:

— Леонид Ильич, а до этой машины нам как быть?

— До этой машины — временные меры. Первое: ближний замес максимально на месте, даже если малые мешалки. Второе: график подвоза не «когда машина нашлась», а по окнам приёмки. Третье: контроль времени от замеса до укладки. На каждый рейс. Четвёртое: запрет подливать воду без отметки инженера. Пятое: кузова подготовить — в деревянные не лить, обшить металлом, покрыть смазкой, чтобы меньше прилипало. Шестое: отдельная бригада на приём смеси, чтобы грузовик не стоял, пока все ищут лопаты. Экскаватор есть?

Кравцов кивнул.

— Наладьте слив прямо в ковш экскаватора и подачу в опалубку. Производительность резко вырастет.

Закончив фонтанировать идеями, я ещё раз прошёлся взглядом по опалубке.

Будущая аэродинамическая труба пока выглядела крайне неприглядно. Но когда-нибудь здесь пойдут потоки воздуха, будут продувать в разных режимах модели самолётов, применять хитрые датчики, сложные таблицы и расчёты. Поликарпов перестанет гадать, что у него получается с аэродинамикой, Яковлев — ездить в Америку на продувки. Новая авиация получит не только таланты, но и измерение.

А сейчас вся эта будущая точность зависела от того, как быстро рабочий соскребёт бетон с кузова.

Мы пошли обратно к машине, а за спиной снова закричали у опалубки. Подошёл следующий грузовик.

Вернувшись в рабочий кабинет, я сразу стал наводить справки по автопрому. Через час на столе уже лежали первые папки: американская документация, переводы, фотографии узлов, справки по ГАЗу и ЗИСу, испытательные листы с пометками карандашом.

Грачёв, как оказалось, находился в Москве. Вскоре он оказался в моем кабинете. Когда Виталий Андреевич вошел, я невольно улыбнулся, встал и крепко пожал ему руку. Ещё с прошлой жизни мне очень нравились такие энтузиасты своего дела. Не надо признать, что при Советской власти они явно чувствовали себя лучше, чем в моем времени.

— Добрый день, Виталий Андреевич. Вы какими судьбами в Москве?

— Добрый, Леонид Ильич. Ловко вы меня перехватили! Ведь я уже послезавтра уезжаю в Среднюю Азию: будем проводить Каракумско-Памирский автопробег! Поеду на полноприводной ГАЗ — АААА!

— Вот об этом, Виталий Андреевич, я и хотел с вами поговорить. Два года назад мы закупили в Америке технологии полного привода. И где эти полноприводные машины?

Несмотря на некоторую резкость вопроса, Грачёв не обиделся. Молча раскрыл папку, вынул несколько листов, фотографии, кальку с узлом переднего моста и положил всё передо мной.

— В металле есть, Леонид Ильич. В войсках — пока нет.

Устинов, сидевший сбоку, сразу насторожился.

— Вот с этого места подробнее.

— Да, докладывайте, — добавил я. — Что сделано по Мармон- Херрингтон?

Грачёв подвинул первый лист.

— Документация переведена, по основным узлам разобрана. Передний ведущий мост, раздаточная коробка, шарниры, переделка рулевого, усиление рамы, изменения в подвеске. По ГАЗу проще: база понятная, родство с «Фордом» помогает. Есть опытные переделки, одну из которых я и поведу по горам. По ГАЗ-ААА — тоже работали. По ЗИС-6 сложнее, но проработка есть.

— Ездят?

— Ездят. На хорошем грунте — как всякая другая машина. На плохом — начинают отличаться от обычных так, что даже самый тупой наблюдатель перестаёт иронично улыбаться.

— Поломки?

— Есть, конечно. Раздатка требует точности, а передний мост капризнее обычного. Шарниры любят хорошую сталь и нормальную термообработку. Смазка, пыльники, обслуживание — всё важно. Водитель, привыкший к полуторке, такую машину может убить быстрее, чем враг. Но это решаемые вещи.

— То есть технология есть, опытные машины имеются. Тогда почему я после стройки ЦАГИ смотрю на бетон в обычном кузове?

Грачёв чуть поморщился.

— Ну во-первых опытные экземпляры пока ещё до конца не обкатаны. А во-вторых, полный привод все хвалят, пока за него не надо платить планом. Заводы говорят: стране обычных машин не хватает, план горит, новую номенклатуру не тянем. Снабженцы поддакивают: полный привод, это лишние подшипники, сталь, резина, термообработка, точные станки. Ремонтники говорят: сложнее чинить. Военные на показах кивают, хвалят проходимость, потом дают заявки такие, будто полный привод для армии и вовсе не нужен. Они ведь не столько на штатные армейские грузовики рассчитывают сколько на мобилизацию из народного хозяйства! А в народном хозяйстве их не очень пока заказывают: давайте, мол, лучше новые дороги построим, это проще чем с полным приводом возиться. В общем, смотрят на него как на хорошую, но дорогую игрушку.

— Выходит, армия пока не дала твёрдого заказа?

— Нет такого заказа, чтобы завод почувствовал: не сделаешь — спросят. Есть интерес, оь одобрение, разговоры о перспективности. А большой заявки, под которую можно ставить план, нет.

На минуту я задумался. Сейчас проблема в том, что Высокие армейские чины прибывают в иллюзиях о том что мобилизация грузовиков из народного хозяйства решит все их транспортные проблемы. А это не так. Армии нужны специальные машины повышенной проходимости. В народном хозяйстве такие, конечно. тоже будут. Но их кратно меньше, чем потребность РККА.

Тем временем Устинов записал:

— ЗИС-6 — первая база. ГАЗ — учебный малый. Полный привод — отдельная серия.

— Не серия, а программа, — сказал я. — Надо пробивать большой оборонный заказ! Будущая война будет решаться не только тем, что едет быстро по шоссе, а в первую очередь — теми, кто не встанет по брюхо в грязи в трёх километрах от шоссе.

Устинов, не поднимая головы, спросил:

— Как будем доказывать это армии?

— Сделаем сравнительные испытания. Обычный ГАЗ, обычный ЗИС, ваши полноприводные варианты. Груз, подъём, снег, грязь, разбитая дорога. Для артиллерии — пушка на крюке. Для связи — кузов с аппаратурой. Для строительства — имитация груза, а потом автобетоносмеситель, если НАМИ успеет. Пригласить автобронетанковых, артиллерию, связь, инженерных, строителей. Пусть смотрят не на доклад, а на застрявшую машину.

— Обычная застрянет, — сказал Грачёв.

— Вот это и должно быть видно.

Устинов поднял глаза.

— А если полноприводная сломается?

— Тоже должно быть видно. Нам нужна не победная песня, а правда. Если сломается — узнаем, что ломается. Раздатка, мост, шарнир, полуось, рама, резина. Лучше сломать на полигоне, чем под Вязьмой. Или где-нибудь ещё.

Я осёкся.

Иногда будущее лезло в язык быстрее, чем надо.

Впрочем, никто не заметил. Или сделали вид.

Со всеми этими хлопотами я как-то совсем забыл про сталинское поручение. А вот Иосиф Виссарионович, как оказалось, ничего не забывает. И на следующее утро в моем кабинете коротко и неприятно звякнул телефон ВЧ.

— Леонид Ильич? — раздался в трубке голос Поскрёбышева. — Иосиф Виссарионович просил узнать, когда будут ваши соображения по Конституции.

Несколько секунд я смотрел на трубку.

Вот черт. Да у меня там конь не валялся!

Слова «просил узнать» меня нисколько не обманули. У Сталина такие просьбы иногда весили больше прямого приказа.

— Работаю, Александр Николаевич. Уже есть первые наброски, — соврал я в трубку.

— Хорошо. Иосиф Виссарионович сказал, что формального доклада от вас пока не требуется. Просто личные предложения. Но затягивать не стоит.

— Понимаю.

— Это правильно. Так что передать по срокам?

— Еще два дня. В понедельник представлю, — максимально честным тоном ответил я.

— Так и запишу! — пообещал Александр Николаевич и повесил трубку.

Я ещё некоторое время держал свою у уха, будто там могло прозвучать что-то еще. Почему-то вспомнилось бессмертное «врать не надо по телефону». Нда…

Взял папку, переданную мне Сталиным. Полистал ее: там были наброски разделов Конституции и перечень занимавшихся ими членов подкомиссий. Встал, прошёлся по кабинету и снова сел. В голове вертелся один и тот же вопрос: зачем?

Юристов в ЦК хватало, партийных теоретиков — тоже. Людей, готовых красиво расписать, что новая Конституция — самая демократическая в мире, и прочие высокопарные слова — вообще пруд пруди, можно было набрать целый отдел и разбить на три смены.

Поначалу я никак не мог понять — а я-то зачем тут нужен? Не юрист, не философ, не теоретик. Вообще-то я технарь, и пока успел себя зарекомендовать лишь на этой стезе.

Конечно, с моей стороны было немало толковых предложений и даже побед (например, И-17), но вот зачем я был нужен в этой работе, мне было не вполне понятно.

Хоть я уже не первый год работаю со Сталиным, иногда его решения ставили меня в тупик. Можно только предполагать, и первое мое предположение было простым: товарищ Сталин действительно увлёкся новой Конституцией. Он явно хотел зафиксировать победу своего курса.

Конституция 24-го года писалась в других условиях. Был разгар НЭПа, ВКП (б) еще совсем нетвердо держалась на ногах, ее сотрясали внутриполитические кризисы. Теперь все было по-другому. НЭП ушёл, коллективизация проведена, индустриализация изменила страну, дала заводы, металл, машины, новые города, новые кадры. Теперь Союз должен был выглядеть не временным революционным лагерем, а зрелым государством, которое построило свой порядок и гордится им.

Другое предположение было более серьезным. Перед Партией и Советским Союзом открывались новые горизонты. Мы вступали на незнакомую почву, пытались построить нечто такое, чего в истории не было.

Если бы Сталину нужна была только витрина, меня бы не трогали. Витрины делают оформители. Но, судя по всему, его действительно волновал вопрос: «А как это будет работать?» Поэтому меня и привлекали к этому совершенно непривычному мне делу.

А третий ответ был еще интереснее. Кажется, Сталин проверял не только текст Конституции.

Он проверял меня.

Сталин уже видел, как я разруливаю технические вопросы. Не мог он не заметить и того, что мне интересно выйти за рамки чисто научно-конструкторской тематики. Видимо, он решил посмотреть, есть ли у меня эрудиция и кругозор для выхода в большую политику. Все-таки такой пост, как член ЦК — это обязывает!

Теперь я с некоторой опаской смотрел на папку. Казавшееся синекурой задание теперь представлялось крайне опасным квестом. Шаг влево, шаг вправо — и Сталин или будет разочарован, или заподозрит во мне опасного либерала.

Вариантов ответа было три, и все плохие.

Можно было написать Конституцию из будущего: настоящий независимый суд, реальная политическая конкуренция, свободная печать, ограничения власти партии. Очень правильная бумага. Короткий надежный путь к тому, чтобы уже не писать вообще ничего, кроме показаний следователю.

Другой подход — написать безопасную агитку. Много-много красивых слов про величие Октября, завоевания трудящихся, счастливых советских граждан, мудрость партии и лично товарища Сталина… Таких текстов он получит еще пачку. И сделает вывод: Брежнев неплохо рубит в моторах и самолетах, но в остальном ничем не выделяется из толпы номенклатурщиков.

Третий вариант — перечислить очевидные вещи: техника, школы, инженеры, наука, оборона. Можно. Но узко. Это зарекомендовало бы меня как толкового партийца. Одного из полутора или двух десятков, кто напишет нечто подобное.

Нужен был четвёртый путь. Написать нечто действительно уникальное и полезное. Чтобы товарищи в Политбюро ахнули: ну и Брежнев, ну и голова! Попытаться дать социалистическому государству то, без чего не работает ни одна система: обратную связь, материальный интерес и право на ошибку.

Короче, найти ответы на вопросы, над которыми столетиями бились лучшие умы человечества. И все это за два дня.

Встав, я прошелся по кабинету, остановился у окна.

Москва за стеклом жила своей обычной нервной жизнью: машины, лошади, люди с папками, мокрые улицы, стройки, трамвайный звон. Все эти люди надеются на меня. Все верят в то, что где-то за кремлевскими стенами мудрые руководители изо всех сил думают о них.

Надо попытаться. Да, экзамен оказался неожиданным, времени на подготовку не оказалось. Значит, буду действовать как тот студент в анекдоте: «За какое время выучишь китайский?» " Методичка есть?" «Есть» «Тогда сейчас докурю, и пойду сдавать».

Вздохнув, я сел за стол и подтянул к себе чистый лист.

Мне не довелось в сознательном возрасте жить в Советском Союзе. Я не помнил ни очередей, ни пустых позднесоветских универсамов, не знал про сапоги «достала по знакомству» и телевизор, который чинили всей семьёй. У меня были лишь обрывки сведений: рассказы старших, старые вещи на дачах, анекдоты, фильмы, книги, кухонные воспоминания людей, для которых слово «выбросили» не всегда имело отношение к мусору.

Зато у меня был другой опыт.

Мне довелось немало поработать в больших фирмах. Не знаю, насколько это похоже на СССР, но бюрократии там хватало. Отдел писал отчёт для другого отдела, начальники не думали о результате, а «закрывали показатели», следование процедуре было важнее ее смысла, а про клиента вспоминали лишь тогда, когда он мог уйти, хлопнув дверью.

При социализме все было еще хуже. Там покупатель уйти не мог. Некуда было.

Вот где сидел корень зла.

Я взял новый лист и написал сбоку: «потребление».

Слово в советской реальности выглядело почти неприлично. Но, черт побери, тут как у Раневской: жопа есть, а слова нет. Какими бы бескорыстными ни были советские люди (а в массе они совсем таковыми не были), но потребление было важной частью их жизни. И тут у нас намечался грандиозный провал. Нам с Лидой уже довелось познакомиться и с ботинками, которые невозможно носить, и с одеждой, выглядевшей как привет из прошлого века, и с кастрюлями, с которых сходила эмаль.

В промышленности, между прочим, наблюдалось то же самое.

Плохой кабель. Плохой насос. Плохой подшипник. Плохая резина. Станок, который по документам сдан, а на заводе-потребителе его потом месяц доводят напильником и матами. Грузовик, едва выезжающий за ворота завода. Таковы реалии социалистического хозяйствования.

Конечно, в тридцать шестом нельзя требовать изобилия. Страна тащила на себе непосильный груз индустриализации, оборону, новые заводы, новые города. Перекос с вложениями в тяжелую промышленность сейчас был не капризом, а провидением. Без этого нас бы просто растоптали.

Но, черт побери, в семидесятые положение не исправилось. Это системный баг советского строя!

Если весь завод получает премию за вал, он будет гнать вал, невзирая на жалобы покупателей и статьи в «Крокодиле». Если план считается штуками, тоннами и метрами, эти самые штуки, тонны и метры начинают вытеснять смысл хозяйственной деятельности. Директору надо было закрыть строку. Мастеру — смену. Наркомату — квартал. ОТК сидел при том же заводе и слишком хорошо понимал, что лишняя строгость может превратить его в виновника срыва и лишить премии.

А главное — зачем? Всё равно схавают!

Торговля брала товар, потому что другого не было. Дефицит! Все вокруг — дефицит. Покупатель ругался, но покупал. Куда он денется? В другой магазин, где лежит такая же кастрюля? На другой завод, которого для него не существует?

В нормальной рыночной системе плохая вещь оставалась на полке, а производитель терял деньги. Здесь она уходила в народ и превращалась в статистику выполнения плана.

Конечно, рыночная система не была идеалом. Мне была известна масса примеров того, как частные компании впаривали покупателям брак и ГМО, экономили на безопасности, подкупали чиновников, давили конкурентов. Но у рыночной системы был один грубый инструмент: человек мог уйти и унести свои деньги другому продавцу. Не всегда, не везде, но мог.

Советской системе этот инструмент не был свойствен. Именно его и надо было чем-то заменить.

Причем не лозунгами. На заводе плакаты с красивыми лозунгами быстро покрываются пылью, а премия всё равно приходит за план. Поэтому план имеет значение, а лозунги — нет.

И не инспектором. Проверяющие всех мастей тоже писали отчёты, зависели от начальства, боялись сорвать выпуск и постепенно становились частью той же машины. Один контролёр порождал второго контролёра, а качество всё равно уходило между ними, как вода через плохую прокладку.

Нужен был совсем другой подход.

Дефект должен был возвращаться к производителю. Не как ругань бабушки в очереди. Не как анекдот на кухне. А как документ, деньги, снижение премии, потеря фонда, вопрос к мастеру, технологу и директору.

Покупатель не мог отказаться от плохого товара. Отлично. Значит, плохой товар должен был сам вернуться производителю в виде квитанции на ремонт, акта торговой организации, рекламации смежника и, в итоге, счета за гарантийный ремонт.

Я написал медленно, чтобы не сорваться в слишком современный язык:

«Права потребителя. Производитель должен заменять непригодный товар. План засчитывать по годной и принятой продукции, за вычетом возврата. Расходы на гарантийный ремонт вычитать из премиального фонда».

Подумал и добавил ниже:

«Рекламация потребителя и смежника — плановый документ. Брак не должен растворяться в торговле и ремонте. Качество должно влиять на премии предприятия».

Немного помедлив, приписал:

«Обеспечение высокого качества продукции должно давать коллективу — всему коллективу — прямой материальный выигрыш».

Вот это уже было похоже на дело!

Надо обеспечить рабочим долю в результате работы. В сэкономленном металле, в уменьшенном браке, в не сломавшейся машине. Эта идея вполне могла стать социалистической, если правильно ее назвать.

Социализм не должен был производить отчёты вместо вещей. Если покупатель не имел выбора, надо создать систему, где производителя материально наказывают за брак. Качество должно влиять на премии всех работников предприятия. Хотите гнать вал — пожалуйста! Но если вал «так себе» по качеству, премии все равно не будет.

Конечно, тут есть нюансы. Если возвратом занимается сам производитель, он сможет всячески открещиваться от него, правдами и неправдами отказывая покупателю. Поэтому нужна отдельная структура, сравнительно беспристрастная. В ее ведении будут ремонтные мастерские, экспертиза причин поломки и статистика: если машина ломалась, ремонтная мастерская не должна была просто поставить новую деталь. Она обязана была заполнить карточку дефекта (что сломалось, когда, при какой эксплуатации), указать завод, партию, номер узла и отметить, повторяется ли дефект.

Ремонтно-сервисная сеть должна была стать не кладбищем чужого брака, а показателем, детектором качества.

Конечно, в торговле тоже не ангелы сидят. Ей нельзя дать право списывать собственные огрехи на производителя. Значит, нужен арбитраж: не суд в полном смысле, а техническая развязка хозяйственного спора.

Комиссия: производитель, потребитель, отраслевой специалист, представитель контроля. Срок самый короткий. Образцы сохраняются. Решение выносится письменно, ложная рекламация уголовно наказуема. Сокрытие подтверждённого дефекта — наказуемо еще сильнее.

Главное — отделить брак от клеветы, а ошибку — от вредительства.

Я добавил новый блок:

«Технический арбитраж по спорным рекламациям. Повторный внешний дефект является основанием проверки работы ОТК».

Закончив этот раздел, я перечитал и ухмыльнулся. Конечно, для Конституции это странный текст. Но ничего, непосредственно в Конституцию пойдёт сам принцип: качество — часть социалистической обязанности производителя. Основной закон не должен объяснять, как заполнять карточку ремонта. А подробный механизм будет содержаться в законах, постановлениях, инструкциях, приказах.

Еще раз перечитав написанное, я задумался. Предлагаемая мною система возвращала плохую вещь к заводу и при этом вела трудовой коллектив к лишению премии. Но тогда будет справедливо, если рабочий у станка тоже сможет влиять на качество продукции и получать за это вполне реальные, ощутимые деньги.

Другими словами, надо было к кнуту добавить пряник. Тот, кто нашёл причину брака раньше, чем бракованная вещь вернулась с гарантии, должен был получить не благодарность на собрании, а вполне конкретное материальное вознаграждение. Бригада, мастер, технолог, кружок, цех — кто исправил, тот и получает долю результата.

Бывая на разных производствах, я слышал про японскую систему «кружков качества». В моём времени это давно успели описать, обругать, внедрить, извратить и снова переоткрыть под новым названием. Наверное, в нашей системе нужно нечто подобное. Если рабочие тоже рискуют потерять деньги при неудачной деятельности предприятия, они должны иметь голос в управлении им.

Рабочему не нужна собственность на завод. Ему нужно видеть четкую взаимосвязь между собственной внимательностью и полученной премией.

Если бригада снизила брак — она должна получить часть эффекта. Если кружок нашёл причину гарантийных возвратов — деньги. Если цех сэкономил металл без ухудшения качества — деньги. Если рационализатор придумал приспособление, которое убрало повторяющийся дефект, — он должен получить не только благодарность и портрет, а долю от сбережённого.

Написал новый заголовок:

'Фонд качества, экономии и рационализации трудового коллектива. Премирование за: снижение брака, снижение гарантийных возвратов, экономию материала без ухудшения качества, сокращение простоев, внедрённые рационализаторские предложения, сверхплановую годную продукцию.

Цеховые кружки качества и рационализации'.

Состав: квалифицированные рабочие, мастер, технолог, ОТК, рационализатор, при необходимости — ремонтник и молодой инженер.

Не рабочие против директора. Не говорильня профсоюза. Не клуб жалоб на столовую.

Рабочие, мастер и инженер против брака.

Задачи я выписал коротко: разбирать рекламации, искать повторяющиеся дефекты, предлагать оснастку, проверять плохие материалы, выявлять нормы, которые гонят халтуру, смотреть, где теряется время, металл и точность.

Закончив с этим вопросом, я вновь начал вспоминать, чем знакомая мне система предпринимательства отличается от существующей советской. Есть один важный момент, в котором плановая экономика проигрывает вчистую: это предпринимательский риск.

Помню, на заре карьеры я, еще молодым инженером, пришел на одно быстро растущее предприятие. Цех, в котором я должен был работать, еще только строился. Каково же было мое изумление, когда я узнал, что этот цех строится незаконно, на государственной земле!

Оказалось, что им светил крупный госзаказ. И чтобы выполнить его в срок, надо было в самые кратчайшие сроки построить новое производство. Хозяева рискнули, и в итоге — выиграли. Конечно, там не обошлось без взяток чиновникам Управления федерального имущества, но в итоге все кончилось благополучно.

Другой пример — небезызвестный Илон Маск. Не раз и не два он принимал решения, граничащие с техническим авантюризмом. Но в итоге оказывался в плюсе. Весь мой опыт предыдущей жизни говорил о том, что, если ты хочешь преуспеть — надо рисковать. Иначе — никак.

Конечно, в будущем, из которого меня сюда занесло, тоже хватало запретов. Особенно в военной технике. Сертификаты, разрешения, требования, испытания, бумага на бумаге, согласования, люди в погонах и без погон, которые смотрят на тебя как на врага народа.

Но даже там мы смогли поднять предприятие по беспилотникам: собрать людей, сделать опытные образцы. Много раз ошибаться, переделывать. Привезти на испытания, услышать, что всё плохо, вернуться, переделать ещё раз.

Подозреваю, что в условном 1936 году меня за такие ошибки как минимум посадили бы. Там, в XXI веке, ошибка стоила денег, времени, нервов и репутации. Но если риск оказывался оправдан, как в той истории с цехом, — это с лихвой окупало всё.

Страна требовала нового. Новых моторов, новых станков, новых сплавов, методов учёта, грузовиков, приборов, самолётов. Но всякое новое сначала ломалось — так уж устроен технический прогресс. Опытный мотор клинил, новая шестерня крошилась, детали после термообработки давали трещины.

Инженер видел слабое место и говорил: надо пробовать по-другому.

А сверху ему говорили: отклонение от утверждённой технологии запрещено! И инженер отступался, потому что иначе следователь скажет: вредительство.

Нужно право на инициативу. Причем очень правильно сформулированное, иначе на нее будут списывать всякий брак, халтуру и недобросовестность. Настоящий враг тоже не будет стоять в стороне, если ему дадут удобную возможность.

Но нельзя и оставить всё по-старому. Тогда умные люди перестанут рисковать. Они будут делать то, что уже одобрено, уже освоено, уже не страшно. А потом страна получит отставание. Потому что новое — это всегда риск.

Подумав, я написал:

«Добросовестная неудача утверждённого производственного опыта не является вредительством. Хозяйственники и местные советские органы имеют право на эксперимент. Закон должен отличать добросовестный технический опыт от халатности, подлога и умышленного вреда».

Если цех хочет изменить приспособление — пусть пишет, зачем. Если завод хочет попробовать новый режим — пусть объявляет «режим эксперимента», где укажет, какой эффект возможен в случае удачи и сколько деталей можно испортить при неудаче. Если конструктор ставит опытный узел на машину — пусть заранее будет ясно, что его поломка на испытании не равна саботажу.

Право на риск! Если вредителем объявлять каждого инженера, у которого сломался опытный механизм, настоящий вредитель спрячется в шуме, а честные кадры перестанут делать что-то новое.

Уже лучше.

Дальше возник вопрос: кто разрешает эксперимент? Наверно, порядок будет такой: если инициатор эксперимента уже имеет положительные результаты, разрешения не требуется. Если нет — пусть сначала представит «советский бизнес-план» с обоснованием и получит добро от одной из вышестоящих инстанций.

Мелкий цеховой опыт — утверждает директор и главный инженер, регистрирует партком. Копия в районный комитет для контроля, но без права превращать каждый болт в политическое совещание.

Крупный опыт — наркомат или отраслевой технический орган. Если местные зарубили, должна быть апелляция выше: в наркомат, Госплан, мою Специнспекцию, наконец. Не так, чтобы любой мечтатель пробивал глупость через голову начальника. А чтобы местный страх не становился последним словом государства.

Немного поразмыслив, я дописал:

«При запрете опыта — право обжалования в вышестоящий технический орган».

Следом прибавил:

«По сложным производственным авариям обвинение во вредительстве — после технического заключения Специнспекции».

В общем, всю систему я замыкал на себя. В сущности, идею Специнспекции, проверяющей факты вредительства, я создавал частично для того, чтобы легализовать хозяйственный риск. Далеко не все хозяйственники, не соблюдающие инструкции, являются вредителями. Надо разбираться в каждом случае отдельно.

Нужна низовая комиссия: технический специалист, представитель контроля, отраслевой орган, при необходимости — военные или потребитель. Акт с указанием причин, документы, образцы, режимы, показания свидетелей. И только потом — политические выводы.

«Право на творческий труд и рационализаторскую инициативу означает право заявить утверждённый опыт, провести его под контролем и честно отчитаться о результате».

Советская власть любила говорить о творческой инициативе масс, но реальная система всячески ее пресекала. Бюрократия и инициатива — это антиподы. Производственные совещания, соцсоревнование, рационализаторские предложения, доски почёта, переходящие знамёна, грамоты — всё это могло работать, пока опиралось на реальный интерес. Без него собрание превращалось в обязанность, протокол соцсоревнований — в филькину грамоту, а почетные дипломы и грамоты — в бумажки, которыми дома закрывали пятно на обоях.

Окинув взглядом результат, я удовлетворенно кивнул. Да. Именно это и нужно было социалистической системе. Хотя в глубине души я понимал, что для потребительских товаров, скорее всего, все равно придется допускать широкое присутствие производственных кооперативов.

Но это уже лучше, чем ничего.

Теперь все это предстояло изложить более коротко, чтобы написанное хоть немного походило на конституционные статьи. Подумав, я вывел следующее:

'Качество социалистической продукции является частью плановой дисциплины. Выполнением плана должна считаться не всякая отгрузка, а годная продукция. Подтверждённые рекламации потребителей и предприятий-потребителей учитываются при оценке плана. Производитель отвечает за заводской дефект.

Государство поощряет производственный риск, направленный на развитие народного хозяйства и обороны. Порядок социалистической законности должен обеспечивать точное различение добросовестного технического опыта, халатности, подлога и умышленного вреда'.

Следом дописал приложение: гарантийная ответственность производителя; паспорт изделия и партии; технический арбитраж по рекламациям; учёт дефектов через ремонт и торговлю; цеховые кружки качества; фонд качества; паспорт производственного опыта; техническая комиссия по авариям до политического вывода.

Получился не просто проект предложений в Конституцию, а настоящая система обратной связи для государства, которое привыкло слушать начальника громче, чем рабочего и инженера.

Докладная по Конституции ушла в аппарат ЦК, а меня ждало новое заседание Особой группы модернизации РККА, посвященное артиллерии и тяжелому оружию пехоты.

За столом сидели Рыбалко, Жуков, Грабин, ещё несколько конструкторов, представители ГАУ, пехоты и боеприпасников. Устинов раскрыл тетрадь протокола. На отдельной подставке стояли образцы боеприпасов — мины, снаряды, патроны.

— Товарищи, — начал я. — В настоящее время основная сила пехоты заключается не в стрелковом оружии, а в ее тяжелом вооружении. Особенно важную роль играет противотанковое вооружение. Давайте обсудим, что у нас уже есть и что необходимо добавить.

Рыбалко кивнул.

— Начнём с того, что уже есть, — сказал он. — Сорокапятка.

О сорокапятке я был наслышан и считал ее удачным образцом вооружения. Для тридцать шестого года это действительно была нормальная противотанковая пушка. Несложная в производстве, достаточно легкая, чтобы перекатывать ее по полю боя силами расчета. И, самое главное — с приличным бронепробитием. Завод в Подлипках мог выпускать её тысячами, особенно если ему не мешать вечными улучшениями ради улучшений.

Но будущая броня немецких танков требовала более серьезных средств. Кроме того, модификация 32-го года имела ряд недостатков: она не имела подрессоренного хода, а стрельба осколочно-фугасными снарядами была затруднена. Требовалась модернизация.

— Товарищи, пушка 19-К вполне адекватна как массовое противотанковое средство ближней зоны, — сказал я. — Но нужно устранить ее недостатки, облегчить, упростить производство. Также не следует превращать её в маленькую полевую пушку на все случаи. Сорокапятка должна делать главное: быстро выйти на прямую наводку и ударить по танку.

Представитель ГАУ насторожился.

— Вы к чему, товарищ Брежнев?

— К панораме.

За столом стало чуть тише.

Грабин усмехнулся краем рта. Ему было интересно, к чему я придерусь в панораме Герца — обычному прицельному приспособлению современной артиллерии.

— Предлагаю убрать штатную панораму, — сказал я. — Это слишком дорогая вещь для легкого орудия. Оставить хороший прицел прямой наводки и простой запасной механический прицел.

Артиллерист из ГАУ нахмурился.

— Но это сужение возможностей орудия. Артиллерия должна уметь стрелять не только прямой наводкой.

— Полковая и дивизионная — должна. Сорокапятка — прежде всего противотанковый нож. Стрельба с закрытых позиций ей не нужна. Ножом, знаете ли, брёвна не пилят.

— Но почему вы отрицаете стрельбу с закрытых позиций?

— Таким мизерным калибром? Зачем? Сколько сорокапяток реально будет стрелять с закрытых позиций по нормальным данным? И сколько панорам мы ради этого поставим на каждое орудие? Оптика, точная механика, обучение — всё это не из воздуха. Дайте ей хороший прямой прицел, защиту прицела от грязи и ударов, удобные маховики, нормальный спуск. А панораму оставьте тем, кто действительно в ней нуждается.

— Панорама пригодилась бы и для стрельбы по танкам!

— Особой необходимости в ней нет. Грубая наводка по механическому прицелу, потом — оптика.

Жуков поддержал:

— Против танка некогда философствовать. Расчёт или первым видит и бьёт, или его давят. И таскать меньше.

— Вот именно, — сказал я. — Массовость тут важнее мало востребованных режимов огня. Вместо панорамы лучше бы сосредоточиться на хороших бронебойных снарядах!

Представитель ГАУ насторожился:

— А что не так с нашими бронебойными снарядами?

— Мы провели выборочную проверку, и оказалось, что большая часть выпускаемых промышленностью бронебойных снарядов не показывает заявленных характеристик, — пояснил я.

— Позвольте, но они же пробивают броню любых современных танков, не так ли?

— Да, вполне возможно, они дождутся на складах появления тех танков, броню которых они уже не будут пробивать! Нам нужно работать с опережением. Необходимый минимум бронепробития — 50 мм цементированной брони на дальности 500 м. Пока без обещаний и победных цифр. Просто начать. И еще одно: опытно проверить снаряд с локализаторами.

— Что это?

— Ну, по сути, это снаряд немножко уменьшенного диаметра. За счёт этого повышается поперечная нагрузка при ударе по броне.

— Ну как же тогда таким снарядом стрелять? Он что, меньше диаметра ствола?

— Придётся увеличить толщину поясков. При попадании в броню пояски будут срезаться. А пробитие обеспечит уже корпус снаряда уменьшенного, скажем до 37 мм, диаметра.

Представитель ГАУ усмехнулся.

— Ваше описание немножко похоже на подкалиберные снаряды, которые испытывались на флоте! — Именно. Поэтому третье: начать работы по бронебойным подкалиберным снарядам.

Боеприпасник быстро писал, стараясь не смотреть на меня слишком обречённо.

— И осколочно-фугасный надо довести до ума, — добавил я.

— Для противотанковой пушки? — спросил кто-то. — Именно. Танки у противника будут не всегда. А с пулемётом нашей пехоте придется столкнуться в полный рост. Немецкая пехота строится вокруг пулемёта. MG-34 у них не приложение к отделению, а его становой хребет. Если сорокапятка сможет быстро выбивать пулемётное гнездо, расчёт ПТО, открытую точку, лёгкое укрытие — она будет работать каждый день, а не ждать танка, как редкого праздника.

Грабин кивнул.

— Снаряд маленький.

— Поэтому и надо сделать его настолько хорошим, насколько позволяет калибр. Не обещаем разрушить дом. Обещаем убить пулемёт и людей вокруг него. Возможно, придется снаряжать его гексогеном… Ладно, что там у нас дальше?

После сорокапятки перешли к «бобику».

76-мм полковая пушка выглядела как старый заслуженный пёс: ещё кусается, но бегает плохо. Фугас у неё был настоящий, пехота её хорошо знала, расчёты были обучены. По пулемётам, окопам, амбразурам, домам, лёгким укреплениям она давала то, чего сорокапятка дать не могла.

Но лафет образца 26-го года был крайне неудачен.

— Полковая пушка нам крайне нужна, — сказал я, пока ГАУшник ещё не успел уйти в глухую оборону. — Пехоте нужен ее 76-мм снаряд. Но лафет ниже всякой критики.

— Войска и производство её освоили, — сухо заметил представитель пехоты. — Лошадь тоже освоена производством и войсками. Но мы всё равно говорим о грузовиках. У «бобика» неподрессоренный ход, ограниченная скорость буксировки, малый сектор горизонтального обстрела.

Грабин осторожно спросил:

— Вы предлагаете новый лафет?

— Да. Облегчённый раздвижной лафет. С максимальной унификацией с сорокапяткой там, где это возможно: колёса, подрессоривание, часть ходовой, щитовые элементы, сцепка, технология изготовления станин. Но не надо тупо ставить 76-мм ствол на лафет сорокапятки. Нам такая экономия потом аукнется.

— Отдача у нее больше, — понимающе заметил Грабин.

— Да. Значит, усилить лафет 45-мм пушки там, где надо.

Артиллерист из ГАУ уточнил:

— Панораму на полковой сохранить?

— Обязательно. Здесь другая работа. Полковушка стреляет не только прямой наводкой. Окопы, складки местности, полузакрытые позиции, корректировка от пехоты.

Про себя я подумал, что надо поручить специалистам ГАУ начать работу по 76-мм кумулятивному снаряду. Конечно, эта работа повлечет за собой много проблем: в частности, необходимость наладить производство гексогена. Но рано или поздно этим всё равно придётся заняться.

— Следующий вопрос, — сказал Рыбалко, перелистывая справку. — Противотанковые ружья.

Грабин поморщился. Для артиллериста ПТР было неприятным существом: уже не винтовка, ещё не пушка. Тяжёлое, громкое, злое, но без нормального фугаса. По дому не ударит, пулемётное гнездо не разворотит, окоп не накроет. Если броню не возьмёт — останется железной палкой с дурной отдачей.

— По постановлению этого года работы над ПТР начаты в нескольких КБ, — доложил Рыбалко. — Ориентир — 20–25 миллиметров, масса не более 35 килограммов. Работают конструкторы Коровин, Блюм, Владимиров. У Блюма с Владимировым есть 20-миллиметровые варианты: один на колёсном лафетике, другой на сошках. Пока много вопросов к конструкции патрона, кучности. Не хватает прочности деталей, слишком велика сила отдачи. Дульный тормоз на некоторых образцах бьёт газами по расчёту.

— То есть пушка, которую стесняются назвать пушкой, — сказал Грабин.

Кто-то из ГАУ негромко усмехнулся.

— Не вижу смысла плодить слабые средства, — продолжил Грабин. — У пушки есть бронебойный снаряд и осколочный. Она работает по танку, пулемёту, дому, расчёту, повозке. Противотанковое ружьё стреляет только по броне, и делает это плохо. Завтра толщина брони вырастет — и всё. Получим тяжёлую железяку, которую солдат будет тащить и проклинать.

— Есть мнение, — добавил представитель пехоты, — что это оружие слабых армий. У кого нет артиллерии, тот и хватается за ружьё против танка.

Пришлось взять слово.

— Товарищ Грабин прав в главном: ПТР не заменяет пушку. И не должно ее заменять. У него нет фугасного действия, против лобовой брони будущих танков оно быстро ослабеет. Тяжёлое ружьё на станке может превратиться в плохую малокалиберную пушку. А без нормального патрона вся тема вообще мертва.

Грабин чуть поднял бровь. Видимо, пытался понять, что я сейчас выкину.

— Но есть одна неприятность, которая разом перечеркивает все эти аргументы, — сказал я. — Пушки иногда нет рядом с пехотой.

Все сразу насторожились.

— Батарею может накрыть авиация. На марше или на позиции. Сорокапятки могут отстать в грязи. При форсировании водной преграды пехота может переправиться на тот берег, а артиллерия — нет. Представьте морской десант, бои на сильно пересеченной местности, в лесу, зимой на глубоком снегу. Бывает также, что танки атакуют внезапно, и у артиллерии нет времени на развертывание и подготовку позиций. И солдат остаётся с гранатой.

Жуков резко кивнул.

— Товарищи, уже в наше время танки — это основное наступательное средство. И нельзя пренебрегать никакими способами борьбы с ними! ПТР не надо ставить вместо артиллерии, его место там, где артиллерии нет, где она отстала, уничтожена или не успела развернуться. Это последний шанс пехоты.

Грабин скривился, но промолчал.

— А какие цели будут у ПТР? — спросил он. — Вы сами много раз говорили, что толщина брони современных танков неминуемо будет расти.

— Несомненно. Но на поле боя всё равно останутся танкетки, бронеавтомобили, лёгкие танки. У новых толстобронных танков также будут борта и корма с ослабленным бронированием. Есть и другие уязвимые места: траки, приборы наблюдения, пулемётные установки, щели, моторные жалюзи, если повезёт. Тягачи, штабные машины, мотоциклы, вражеские пулеметные гнезда. Наконец, ПТР не обязано сжигать каждый попавшийся в прицел танк. Иногда его достаточно ослепить, остановить, сбить гусеницу, заставить экипаж уклоняться от огня и потерять темп. Пять минут для пехоты иногда стоят жизни.

Представитель ГАУ спросил: — Что вы предлагаете практически, товарищ Брежнев?

— Развивать ПТР, причём делать это в две линии. Первое — продолжать тяжёлое 20–25-миллиметровое направление. Здесь мы стараемся добиться максимальной бронепробиваемости.

— Второе? — не поднимая головы от тетради, спросил Устинов.

— Более лёгкое крупнокалиберное ружьё с хорошей кучностью. Не обязательно гнаться сразу за самым большим калибром. Нужен патрон, который можно производить стабильно, и оружие, которое расчёт реально несёт. Часть опытных образцов — с оптикой. Такое ПТР не будет пробивать толстой брони, зато будет удобно для работы по уязвимым местам: щели, приборы, траки, борта лёгкой брони.

В голове мелькнуло из будущего воспоминание о винтовке «Барретт», но я о нем, конечно, не сказал.

— Оптика на ружьё? — недоверчиво спросил кто-то. — На часть. Для испытаний и для лучших расчётов, не каждому стрелку в роту. Оптика тоже не растёт на берёзе.

Грабин наконец не выдержал:

— Вы сами сказали: без патрона тема мертва. Промышленность перегружена. Может, лучше вложить силы в пушки?

— В пушки — обязательно. Больше, а не меньше. Но пушки не отменяют последнего шанса. Связка гранат — плохой вариант.

Жуков поддержал:

— Пехота не любит зависеть от того, чего рядом нет. Если средство при ней, солдат хотя бы знает, за что отвечает. Только наставление нужно будет составить, — добавил он. — Обязательно. Засады, фланговый огонь, смена позиции, маскировка, огонь по тракам и приборам. Кто стреляет в лоб там, где можно ударить в борт, тот не герой, а поставщик металлолома противнику.

Устинов вслух зачитал протокол:

— Признать ПТР необходимым дополнительным средством пехоты против бронецелей. Не рассматривать как замену 45-мм ПТО. Продолжить 20–25-миллиметровое направление. Отдельно проработать более лёгкое ружьё повышенной точности. Патрон считать главным вопросом. Часть опытных образцов — с оптическим прицелом. Провести всестороннее испытание и составить Наставление по тактическому применению.

Грабин молча постучал пальцами по столу.

— Всё равно войну решит не ружьё, — сказал он, — а нормальная пушка.

— Согласен, — ответил я. — Поэтому сейчас перейдём к вашей тематике.

На стол легли чертежи Ф-26, таблицы стрельбы, расчёты веса, записки по буксировке и несколько листов с замечаниями военных. Бумага была аккуратная, цифры — правильные, пушка — хорошая. Это раздражало сильнее всего. Плохую вещь легко ругать. Хорошую приходится ругать осторожно, чтобы не сломать вместе с недостатками то, что уже получилось.

— Скажу прямо, — начал я. — Василий Гаврилович, по сравнению с тем, что могло родиться при старом подходе, это серьёзный шаг вперёд. Ваша дивизионка — несомненный шаг вперед. Без раздельного наведения, без попытки сделать одну пушку сразу и полевой, и противотанковой, и зенитной. Расчёт работает нормально. Конструкция разумнее. Технологичность лучше.

Грабин посмотрел на меня с подозрением. Такая похвала на совещании часто означала, что сейчас последует «но», и после этого его любимый образец будут больно бить.

Он не ошибся.

— Но вес.

Жуков коротко хмыкнул. Рыбалко перелистнул справку.

— Буксируемый вес — около тысячи шестисот килограммов, — сказал он. — Для конной тяги — слишком много. Для ручной перекатки на позиции — тем более.

Грабин сразу перешел в защиту:

— Товарищи, надо сравнивать не только килограммы. На новой пушке нормальные подшипники качения, ход лучше, усилие при перевозке меньше, чем у старых систем. Нельзя смотреть на массу как на единственный показатель.

— Василий Гаврилович, кого вы пытаетесь обмануть? — вспылил я. — Нас или себя?

Он нахмурился.

— Я никого не пытаюсь обманывать.

— Тогда не надо продавать нам подшипник как отмену притяжения земли. На ровной дороге он помогает. Но на подъёме лошадь тащит не подшипник, а полторы тонны железа. В грязи, в снегу — то же самое. Когда расчёт руками доворачивает пушку на поле боя, вытаскивает из воронки или перекатывает на сотни метров под огнём, через овраги и буераки, ему всё равно, какие прекрасные подшипники у нее в ступицах.

Жуков добавил, не глядя в бумаги:

— На поле боя пушку часто надо двигать руками. Если расчёт не может сдвинуть орудие, оно становится неподвижной целью.

Грабин сжал губы. — Баллистика требует прочности. Прочность даёт вес. Я могу облегчить лафет, но тогда надо или применять легированные стали, или снижать отдачу.

— Дульный тормоз? — спросил представитель ГАУ. — Именно, — сказал Грабин. — С дульным тормозом можно снять часть нагрузки с лафета. Значит, уменьшить вес.

Военные хором принялись возражать.

— Демаскировка.

— Пыль, снег поднимет. По расчёту газами ударит.

— В противотанковой засаде после первого выстрела покажет позицию противнику.

Я поднял руку, прекращая бардак.

— Вы правы. Но, к сожалению, иногда приходится идти на компромисс. Для облегчённой дивизионной пушки дульный тормоз можно рассматривать как вариант. Дивизионка не всегда сидит в засаде и ждёт танка на двести метров. Она работает батареей, с подготовленных позиций, по разным целям. Её всё равно выдают звук, вспышка, движение расчёта. Если дульный тормоз даст реальное снижение веса и улучшит подвижность — надо пробовать.

Грабин понятливо кивнул.

— Но, — сказал я, — для специализированной противотанковой пушки дульный тормоз в норму не закладывать. ПТО живёт скрытностью. Первый выстрел должен быть неожиданным. Если после него облако пыли покажет танкисту, куда бить, и в то же время перекроет поле зрения для нашего расчёта — это очень плохая практика.

Рыбалко записал себе что-то на полях.

— Значит, по Ф-26 два направления, — подвёл я итог. — Базовую пушку продолжать. Не пускать как противотанковую. Отдельно сконструировать упрощённый и облегчённый вариант с дульным тормозом. Но проверять не в заводском дворе перед комиссией, а в полевых условиях.

Грабин молчал. Он был недоволен, но уже не спорил.

— Теперь о перспективе, — сказал я.

Устинов поднял голову.

— О восемьдесят пятой?

— О ней.

Два года назад, в тридцать четвёртом, я в присутствии Дмитрия Фёдоровича высказал мысль увеличить калибр существующей 76-мм зенитной пушки. Переделка под более мощную 85-мм баллистику уже шла и была успешной. И если такая баллистика рождалась для неба, глупо было не спросить, что она даст против брони.

— По работам над новой зенитной системой, — сказал я, — подготовить расчёт противотанкового применения. Не вместо зенитки. Параллельно. Длинный прямой выстрел, бронепробитие, лафет, масса, тягач, маскировка.

Представитель пехоты мрачно спросил: — А кто её будет по полю катать? Расчёт? Там масса явно выйдет за две с половиной тонны!

— Никто не будет катать её как сорокапятку, — ответил я. — Это тяжёлая противотанковая пушка для дальнего огня и подготовленной позиции. Мехтяга обязательна.

— А на поле боя? Получается, непосредственно на поле боя она будет неподвижна?

Тут я вспомнил такую оригинальную вещь из будущего, как мотоблок.

— Нам надо проработать опытную тему: вспомогательный моторный перекатчик. Небольшой мотоциклетный двигатель, редуктор, малый ход. Этакий железный мул для последних пятидесяти метров. Установить его можно прямо в станину.

В зале посыпались вопросы.

— Бензин? Обслуживание? Поломки? Шум? Лишний вес?

— Да, вопросов много. Поэтому это — опытная тема, — сказал я. — Не украшение каждого орудия. Проверить на тяжёлых противотанковых и зенитных системах. Если окажется дурью — закроем. Если даст расчёту шанс убрать пушку с пристрелянного места — будем думать дальше.

Устинов начал читать решения: Ф-26 признать перспективной дивизионной пушкой, продолжить работу. Подготовить облегчённый вариант с дульным тормозом. Испытания вести по подвижности, а не только по стрельбе. Подшипники не считать оправданием массы без проверки на подъёме, в грязи и при ручной перекатке. Для специализированных противотанковых пушек дульный тормоз в ТЗ не закладывать. Начать работу над перспективной противотанковой пушкой калибра 85 мм. Вспомогательный моторный перекатчик — в опытную тему.

Следующая тема, наоборот, казалась многим слишком лёгкой и слишком странной, чтобы быть серьёзной.

Рыбалко перелистнул папку.

— Товарищи, есть такая новая разработка, как автоматический гранатомёт конструктора Таубина.

Грабин посмотрел на потолок так, будто просил ниспослать ему терпения.

После пушек, лафетов, подшипников, дульных тормозов и 85-мм баллистики новая тема выглядела несерьёзно. Перед нами оказалась фотография странной машины на станке. Не пушка. Не миномёт. Не пулемёт. Что-то среднее, а среднее в армии обычно не любят.

Таубин сидел у края стола. Молодой, нервный, с лицом человека, который уже привык, что его детище называют баловством, но всё равно не научился этого не слышать.

— Система около сорока миллиметров, — доложил Рыбалко. — Автоматическая стрельба гранатами. Назначение заявлено: поражение живой силы и огневых точек. Образец сырой. Замечания: питание, задержки, прочность станка, выстрел, взрыватель, безопасность обращения.

— То есть пулемёт, который стреляет маленькими минами, — сказал Грабин.

Несколько человек усмехнулись.

Боеприпасник не усмехнулся. Он уже понимал, что если тема выживет, страдать придётся ему.

— Автоматическая стрельба гранатами, — сказал представитель ГАУ. — Звучит красиво. А на практике? Грязь, пыль, слабая подготовка расчёта. Задержки. Опасность преждевременного срабатывания. Расход боеприпасов. Станок. Ящики. Вес. Если нужна мина — есть миномёт. Если нужна прямая наводка — есть пушка. Если нужна граната из винтовки — есть гранатомёты Дьяконова.

Таубин дёрнулся, но промолчал.

— И дальность? — добавил кто-то из пехоты. — Мина дальше летит. Снаряд сильнее. А это куда ставить? В роту? В батальон? В музей странных вещей?

Слушая их, я понимал, что по большей части они были правы. Такое оружие действительно выглядело экзотичным и невольно вызывало к себе недоверие. Но, в отличие от всех присутствующих, я знал, что автоматический гранатомёт — это действительно годная тема, прекрасно работающая против пехоты противника.

Я еще раз внимательно осмотрел фотографию гранатомёта.

В моём времени такая машинка, доведённая до ума, запинала бы любой MG-34. Не красиво, одним богатырским попаданием, а большим количеством маленьких гранат: осколками, разрывами, страхом, необходимостью менять позицию, прижиматься, молчать.

Поэтому я взял со стола схему немецкого отделения и развернул к ним.

— Давайте ещё раз рассмотрим боевые порядки вероятного противника.

На схеме прямо выделена пулемётная группа. Не случайно. Как я уже много раз повторял, немецкое отделение держалось вокруг пулемёта. MG-34 был для них становым хребтом отделения. Пулемёт давил огнем пехоту противника, заставлял прижиматься к земле, а остальные в это время подбирались на дистанцию броска гранаты. Пулемёт молчал — значит, наши окопы оживали, вражеское отделение теряло темп, ложилось или отступало.

— Немецкий пулемёт нужно любой ценой принудить к молчанию, и гранатомёт товарища Таубина может оказаться очень полезен для этого.

Жуков одобрительно хмыкнул.

— Ну послушайте, товарищ Брежнев, — возмутился представитель ГАУ, — у нас уже есть много средств борьбы с вражескими пулемётами. Это и пушка сорокапятимиллиметрового калибра, и полковая артиллерия, и разрабатываемые товарищем Шавыриным миномёты.

— Согласен. Сорокапятка может выбить пулемёт, если не будет занята борьбой с танками, — продолжил я. — Полковая пушка может разворотить укрытие, если не будет в это время бить по пехоте врага шрапнелью. Миномёт может накрыть пулемётную огневую точку, если получит целеуказание. Добавлю, что ПТР с оптикой тоже сможет неплохо работать против пулемётчиков. Но здесь, как и с танками, вражеский пулемёт — слишком серьезная цель, чтобы игнорировать годные средства борьбы с ним. А главное — гранатомёт Таубина будет находиться прямо в рядах пехоты. Значит, вражеский пулемёт только начнет работать, а по нему уже пошла серия гранат. Не одна винтовочная граната. Не мина через три минуты, не трехдюймовый фугас через полчаса. А сразу, и серия.

Таубин впервые поднял глаза.

— Значит, продолжать работы?

— Продолжать. И побыстрее.

Он нервно сглотнул.

— Понимаю.

— Вот и хорошо. Главный вопрос — выстрел. Плохой взрыватель закроет тему быстрее любого противника. Второе — автоматика. Тут не нужна рекордная скорострельность, зато крайне важна нетребовательность и надёжность. Ещё один момент — станок. Устойчивый, но переносимый силами расчёта. Тут важны быстрая наводка и быстрая смена позиции.

Я повернулся к Устинову.

— Запишите для гранатомёта Таубина отдельное испытание: окоп с пулемётной точкой, расчёт за бруствером, цель за складкой, ход сообщения, расчёт ПТО за щитом. Сравнить: автоматический гранатомёт, ротный миномёт, винтовочные гранаты, сорокапятка с осколочным, пулемётный огонь. Считать время подавления, расход боеприпасов, задержки, переноску, смену позиции, демаскировку, обучение расчёта и прочие важные обстоятельства.

Боеприпасник тихо выругался себе под нос.

— Выстрелы кто делать будет? — спросил он уже вслух.

— Вы, — сказал я. — Поэтому и будете сидеть рядом с конструктором с самого начала, а не потом, когда он принесёт красивую железку под несуществующую гранату.

Грабин всё ещё был недоволен: — Слишком сложный механизм при слабом фугасном воздействии боеприпаса. — Возможно. Тогда честные испытания это покажут, и тему закроем. Но если он подавит пулемёт быстрее других средств, мы получим оружие, которого пехоте будет не хватать в каждом наступлении.

Устинов зачитал протокол:

— Тему автоматического гранатомёта Таубина не закрывать. Заменой миномётам, 45-мм ПТО и полковой пушке не считать. Основная ниша — подавление пулемётных точек, окопов, расчётов ПТО и живой силы за складками местности. Работы оформить как утверждённый производственный опыт.

Представитель пехоты перелистнул следующую папку. — Если уж говорить о навесном огне рядом с пехотой, может, проще миномёты?

Рыбалко кивнул.

— Следующий вопрос. Миномёты. 37, 50, 82, 107, 120 миллиметров. И гранатомёт Дьяконова.

После автоматического гранатомёта Таубина миномётная папка выглядела, можно сказать, консервативно. Что там сложного? Труба, плита, двунога, мина. Никакой автоматики, капризного питания, даже противооткатных устройств нет. Но почему-то, несмотря на всю кажущуюся простоту, миномёты в РККА до сих пор не начали поступать. КБ Шавырина только-только представляло первые образцы.

— В целом направление правильное, — сказал я. — Пехоте нужен навесной огонь рядом. Пушка не всегда видит цель, передовые наступающие части не всегда могут обеспечить связь с артиллерией. Пулемёт спрятался за складкой, в окопе, за домом, на обратном скате — и пехота легла. Миномёт в таких случаях не роскошь, а, гм, средство продвижения вперед.

Представитель пехоты усмехнулся.

— Начнём с 37-мм миномёта-лопаты, — предложил Рыбалко.

На стол положили схему. Я посмотрел на неё и почувствовал почти физическое раздражение. Вот оно, вечное желание сделать одну вещь сразу всем: и копать, и стрелять. Ладно хоть любить и колотить одновременно не предлагают.

— Тему закрыть, — сказал я.

Кто-то из ГАУ аж поперхнулся.

— Товарищ Брежнев, но лёгкость… — Солдатская лопата должна копать. Миномёт должен стрелять. Если вещь плохо делает и то, и другое, это не универсальность, а издевательство над пехотой.

— Один боец несёт…

— Один боец несёт и проклинает. Мина слабая, дальность смешная, точность сомнительная, огневой задачи почти не решает. Командиру кажется, что у него появился навесной огонь. На деле — лишний предмет в снаряжении.

Жуков усмехнулся:

— Лопату, которая плохо копает, солдат особенно быстро потеряет. — Вот именно. 37 миллиметров — не развивать как штатное оружие. Хотите оставить несколько штук для опытов — оставьте. В войска не тащить.

Следующим шёл дульный гранатомёт Дьяконова.

— Винтовочный гранатомёт как временный костыль, в целом, полезен. Но только для специальных войск. Скажем, для воздушного десанта или для штурмовых сил, действующих в городе. В остальном — одни недостатки. Одиночный выстрел, подготовка стрелка, возня с винтовкой, слабое действие, низкий темп. Пулемётную точку он точно не подавит.

Представитель ГАУ возразил: — Зато дёшево. Используется штатная винтовка. — Дёшево и бесполезно. Давайте перейдём к следующему пункту!

Следующим пунктом в папке лежал миномёт калибра 50 миллиметров.

Вот здесь спор начался по-настоящему.

— Удачный миномёт поддержки пехоты, — сказал пехотинец. — Лёгкий, дешёвый, можно дать в каждую роту. Проще 82-миллиметрового. — И слабее, — сказал я. — Но зато рота получит своё средство поддержки. — Рота получит иллюзию средства. 50 миллиметров — это калибр начальственного самоуспокоения. В ведомости миномёт есть. В бою его почти нет.

В своё время я читал про 50-мм миномёты: их сильно ругали за слабое действие мины. В то же время на СВО я слышал отзывы про польские 60-мм миномёты. Они считались очень опасными: прилетали бесшумно, и у бойцов не было времени укрыться. Я слишком хорошо помнил, как такие маленькие «шестидесятки» могли досаждать людям, считавшим их несерьёзными. Мелкая труба, несколько мин, расчёт, который быстро пришёл, быстро отстрелялся и исчез. Не бог войны, но очень толковый помощник царицы полей.

Поэтому я пояснил:

— Идея ротного миномёта правильная. Но калибр 50 мм — слабый. Мина мала, действие по укрытой цели плохое, дальность заставляет расчёт лезть слишком близко. Командир роты будет рассчитывать на поддержку, а получит хлопушку с таблицами.

— Тогда что? — спросил Рыбалко. — 60 миллиметров.

Устинов быстро записал.

— Ротный миномёт. Достаточно лёгкий, чтобы использоваться непосредственно в окопах. Но мина в два раза тяжелее. Он должен быстро подавлять пулемёт, окоп, группу за бугром, посадку, обстрелять обратный скат высоты. Это «длинная рука» командира роты.

С 82-миллиметровым калибром вопросов было меньше.

— Батальонный, — сказал я. — Одобрить и развивать. Это уже настоящий кулак батальона. Массовое производство, нормальные прицелы, плиты, двуноги, ящики, таблицы стрельбы. Учить расчёты быстро менять позицию. Миномёт, который стоит на месте после пристрелки, долго не живёт.

— Сто семь? — спросил Рыбалко.

— Специальный. Горные, вьючные, трудная местность. Там, где сто двадцать тяжёл, а восемьдесят два слабоват. Но не плодить везде. Снабжение нас потом проклянёт.

— Сто двадцать?

— Развивать. Отменное полковое средство борьбы с вражескими окопами, опорными пунктами, узлами сопротивления, скоплениями пехоты. Очень недорогое и эффективное. Дешевле и подвижнее гаубицы в своей нише. И обязательно смонтировать на все минометы предохранитель от повторного заряжания.

Командиры и конструкторы переглянулись. О таком они явно не слышали.

— На всех миномётах, где технически возможно, — сказал я. — Это отдельная тема. В пылу боя всякое возможно. Второй номер ошибся — и в стволе уже две мины. А это, сами понимаете, смертельный номер.

Жуков кивнул.

— Дельное требование.

Устинов зачитал протокол.

Рыбалко молча перелистнул следующую папку. На обложке стояло: «Динамореактивные системы. Курчевский».

Я невольно поморщился.

— По Курчевскому, — начал Рыбалко, — перечень тем очень широк: батальонные, полковые, авиационные, танковые, корабельные установки. По ряду образцов проведены показы. Устойчивого войскового образца, удовлетворяющего требованиям, нет. Повторяющиеся замечания: демаскировка, опасная зона сзади, низкая практическая точность, неудобство расчёта, ненадёжность, нестабильность боеприпасов.

Он перевернул лист. — Два года назад товарищем Брежневым было дано указание: не распыляться по темам, довести хотя бы один образец до ума.

В зале стало очень тихо.

Я хорошо помнил тот разговор. Тогда ещё можно было списать часть дурости на увлечение. Новая техника, новый принцип, обещания лёгкой артиллерии без тяжёлого лафета. Хотелось верить. Иногда государство обязано давать рискованной мысли шанс.

Но шанс — не разрешение бесконечно кормить армию выставочными железками.

— Не довёл, значит, — сказал я.

Рыбалко сухо кивнул. — Нет.

Грабин сидел с таким видом, будто ему наконец принесли доказательство давно известной истины. — Безоткатные системы никогда не заменят классических артсистем. Не знаю, чего Михаил Николаевич с ними так носится!

Тут я не согласился:

— Безоткатка нужна. Курчевщина — нет.

Кто-то из ГАУ осторожно спросил:

— Решение по Курчевскому?

— Все его темы остановить до ревизии. Материалы, чертежи, отчёты испытаний — изъять и передать технической комиссии. От руководства динамореактивной тематикой отстранить. По факту невыполнения прямого указания, распыления сил, срыва работ и возможного искажения отчётности — материалы в военную прокуратуру. Дальше трибунал разберётся.

Слова прозвучали как-то мрачно. Я сам недавно писал, что хозяйственная неудача не должна приравниваться к вредительству. Но здесь была другая история. Неудача — это когда человек честно взял задачу, проверил, получил отрицательный результат и записал его. Здесь после приказа сосредоточиться расплодили десяток недоделок и продолжали заниматься полной ерундой.

Представитель ГАУ буркнул:

— Много вы сегодня тем закрываете.

— Это не оружие, а самообман, — сказал я. — Неудачный опыт — не преступление. А вот подлог — уже тема для разбирательства следователей.

— Не убьём ли направление? — спросил представитель ГАУ. — После такого конструкторы к безоткаткам и близко не подойдут.

— Подойдут те, кто готов серьёзно работать по задаче, а не показывать фокусы. Пора окончательно похоронить привычку выдавать недоведённую железку за систему вооружения.

— Кому передать? — спросил Устинов.

— Пехотную тему — Шавырину. Пусть сделает две гладкоствольные безоткатки. 82 миллиметра — как основное направление. Стрелять можно будет обычными миномётными минами. Позже сделаем специальный безоткатный выстрел с использованием миномётной школы. Еще одна безоткатка, тоже под миномётный калибр — 120 миллиметров, только опытно. Тяжёлая система для особых случаев. Не обещать войскам до испытаний.

— Против танков пригодится? — спросил Жуков.

— Пока не обещаю. Возможно.

Сам я при этом подумал, что крайне нужно развивать кумулятивную тему. 76 миллиметров — для полковой пушки. 82 — для лёгкой безоткатки. 120 — для будущих «Тигров». Отрабатывать форму воронки, облицовку, взрыватель, устойчивость гранаты, безопасное обращение. Правда, у нас ещё нет толкового производства гексогена. Но начинать уже надо. Причём немедленно.

Усталые члены комиссии расходились. Глядя на них, я думал, что с гексогеном тоже надо срочно решать. Подготовить закрытую справку по промышленному производству гексогена. Ликвидировать узкие места: сырьё, кислоты, растворители, оборудование, безопасность, стабильность партий. Отдельно поднять вопрос с ацетоном и вообще химической базой. Через внешнюю торговлю выяснить, какие технологии можно купить в Америке. Оформлять как развитие химической промышленности, специальных материалов и взрывчатых веществ. Без красивых слов про чудо-снаряды.

Я сам слышал, как странно это звучит после пушек и миномётов. Противотанковая оборона внезапно упиралась не только в стволы, но и в ацетон и химзаводы.

Заканчивалась весна, наступало лето, а ситуация в Испании становилась всё острее и напряжённее. Народный фронт победил на выборах, но законное правительство оказалось крайне слабым. Анархисты тянули в одну сторону, социалисты — в другую, коммунисты ещё набирали вес, а правые уже вели пропаганду среди офицеров и одновременно подсчитывали патроны. Плюс к тому все на нервах: землевладельцы боятся конфискации земельных угодий, рабочие требуют национализации и нормальных условий, церковь проклинает республику, республика обещает реформы, которые уже настолько перезрели, что никто не хочет ждать их спокойно.

Не страна, а пороховой склад.

Из послезнания мне было хорошо известно, что СССР примет самое деятельное участие в этом конфликте, и я хотел как можно больше подготовить заранее. И начал я с консультаций с Судоплатовым.

Павел Анатольевич вошёл тихо, как и полагалось человеку его ремесла. Ещё молодой, собранный, с внимательными глазами. Уже три года прошло, как я перетащил его к себе в спецотдел Коминтерна, на вывеске которого — международная партийная работа, а в действительности — экономическая разведка.

Судоплатов остановился у стола, скользнул взглядом по расстеленной на моём столе карте.

— Испания?

— Она самая. Садитесь, Павел Анатольевич.

Он сел, весь обратившись во внимание. Слушать Павел Анатольевич умел получше многих говорунов из аппарата, и этим был особенно ценен.

— Есть мнение, — начал я осторожно, — что испанский политический кризис может перейти в вооружённый конфликт. И уже скоро!

Он чуть заметно кивнул.

— По нашим материалам, положение там действительно тяжёлое. Но прямых данных о близком военном выступлении пока нет.

Вот за это он мне и нравился. Не пытался подлизываться к начальству, угадать желаемый ответ.

— Прямые данные появляются обычно тогда, когда уже всё для всех очевидно и, честно говоря, поздно. Знаете такую фразу — «поздно пить боржоми, когда почки отвалились»? Ну вот, как раз наш случай. Нам нельзя ждать, пока стрельба начнётся официально. Если законное правительство Испании обратится за помощью, Советский Союз не должен начинать с чистого листа.

Павел Анатольевич достал блокнот. Не тот, что для обычных поручений, — отдельный, маленький, в серой обложке.

— Задачи?

— Первое. Проработать тайные маршруты поставок. Морем, сушей, через третьи страны, через торговые фирмы, через тех, кто сегодня продаёт апельсины, а завтра повезёт ящики с совсем иным содержанием.

Он записал несколько слов.

— Порты?

— Все пригодные. Валенсия, Картахена, Барселона, Бильбао. Отдельно — какие можно использовать сразу, какие опасны, какие зависят от местной власти, какие легко перекрываются флотом. Не забывайте французов. Они будут делать вид, что соблюдают приличия, и одновременно гадить по-мелкому. Англичане — тем более.

— Суда под советским флагом исключить?

— По возможности. Нам нужны нейтральные флаги, подставные фирмы-прокладки. Ну и, конечно, брокеры и капитаны, которые любят наличные больше политики. Один провал не должен рушить всю сеть. Разбивать грузы, менять легенды, не возить всё одним караваном. Сегодня станки, завтра медикаменты, послезавтра сельскохозяйственное оборудование. А в документах пусть всё будет так скучно, что таможенник уснёт над первой страницей.

Судоплатов понимающе покачал головой.

— Оружие?

— И оружие тоже. Но не только. Связь, автомобили, запчасти, инструменты, горючее, ремонтное оборудование, инструкторы, переводчики, врачи. Войну выигрывают не одними винтовками.

Судоплатов ничего не сказал, только карандаш быстрее заскрипел по бумаге.

— Второе, — продолжил я. — Люди. Надо понять, с кем в Испании можно иметь дело. Не кто громче всех кричит «да здравствует революция», а кто реально контролирует ситуацию, может найти склады, порты, помочь с банками, железнодорожными перевозками и держит слово.

— Республиканцы, социалисты, коммунисты?

— Все. И анархисты тоже, как бы мы от этого ни морщились. Среди них найдутся люди дела. Идеологическая близость не равна надёжности. И у коммунистов найдутся болтуны, которые продадут нас при первой возможности. Короче, нам нужны не самые красные, а самые дельные.

— Проверять на связи с иностранцами?

— Обязательно. Немцы, итальянцы, англичане, французы, поляки — все там будут. Так вот… наши цели.

Взяв отдельный лист, я подвинул его к нему. На листе было всего два слова: «золото» и «вольфрам».

Судоплатов прочитал и поднял брови.

— Это третье. Помощь законному правительству — дело политически правильное. Но правильное дело тоже должно быть щедро оплачено. Мы не богадельня имени мировой революции. У нас тут свои проблемы и своя будущая большая война. За помощь надо платить, и вам предстоит обеспечить эту оплату.

— Испанское золото?

— Именно. Надо понять, где оно хранится, кто имеет право распоряжаться, кто способен принять решение о перевозке, какие банки и какие лица будут участвовать. В перспективе — способствовать перевозке золота в СССР. Всё должно выглядеть законно настолько, насколько это возможно в стране, где завтра могут стрелять из окон.

Судоплатов аккуратно записал: «золото — доступ — лица — каналы».

— А вольфрам?

— Это ценный стратегический материал. Нам надо забрать его себе и в то же время препятствовать попаданию его в руки противника. Меня интересуют не только рудники. Рудники мы можем потерять. Завтра какой-нибудь генерал перекроет дорогу, послезавтра туда войдут фалангисты, через неделю появятся немцы со своими торговыми советниками. Но мы по крайней мере можем вывезти в приморские порты тот концентрат, который уже добыт. Всё, что можно купить и вывезти до того, как каждый мешок руды станет политическим вопросом.

— Через прокладки?

— Через кого угодно. Испанские фирмы, французские, швейцарские, португальские. Только без советских ушей, торчащих из каждой бумажки. Вольфрам нам понадобится. В снарядах, инструментах, приборах. И если есть возможность вытащить сейчас хотя бы часть — вытаскивайте. А что касается шахт на территории Испании… неплохо было бы, чтобы они не достались врагу в целом виде. Если вы понимаете, о чём я.

Павел Анатольевич на секунду задумался.

— Это уже не просто помощь Испании.

— Разумеется, не просто.

Пока Судоплатов дописывал поручение, я откинулся на спинку кресла, собираясь с мыслями. За окном шумела Москва: трамваи, машины, голоса во дворе. Нормальная мирная суета. Такая суета особенно обманчива: кажется, что история ещё где-то далеко и можно всё успеть.

Увы. Время несётся вскачь, каждая секунда на счету.

— Каковы сроки, Леонид Ильич? — словно услышав мои мысли, спросил Павел Анатольевич.

Готово. Правки внесены, стиль сохранён.

— Первичный доклад — через десять дней. Роман в трёх томах мне не нужен, только конкретика: карта маршрутов, список фирм, людей, намётки по золоту и особенно по вольфраму и базам. Отдельно — перечень того, какие ресурсы и решения от нас понадобятся.

Судоплатов закрыл блокнот.

— Понял, Леонид Ильич. Подготовим.

— И ещё одно. Это важно.

Он снова поднял карандаш.

— Испания будет полигоном. Конечно, массовые поставки новой техники мы туда осуществлять не будем, но отдельные машины, образцы, инструкторов, ремонтников, наблюдателей — непременно. Готовьте к такой возможности. И надо будет позаботиться о секретности и организации тайных операций прикрытия.

Судоплатов внимательно посмотрел на меня, затем кивнул.

Когда Судоплатов ушёл, я некоторое время сидел неподвижно, размышляя над тем, какие задачи мне предстоят в ближайшем будущем. Было очевидно, что война в Испании поглотит огромную часть моего времени, а значит, перед её началом стоило «почистить хвосты». Другими словами — провести ревизию своих начинаний и ещё раз подтолкнуть зависшие проекты.

А таковых у меня ещё с американской поездки было много.

Убрав лист с золотом и вольфрамом в отдельную папку, я запер её в сейфе и нажал кнопку вызова секретаря.

— Поднимите мне материалы по фирме Дугласа. Все последние. Амторг, заводские отчёты, переписка, расчёты по роялти. И отдельно — по американским автомобильным заказам.

Секретарь кивнул и исчез. Через двадцать минут на стол легла толстая синяя папка с грифом Амторга.

Раскрыв завязки, я сразу увидел на верхнем листе краткую справку по самолёту фирмы «Дуглас», индекс DC-3.

Несколько секунд я просто смотрел на эти три буквы и одну цифру.

Вот и дождались.

Два года назад, в Калифорнии, на западном берегу Америки, я фактически заплатил за самолёт, которого ещё не существовало. Тогда у Дугласа был прекрасный DC-1, готовился DC-2, и все вокруг довольно улыбались: мол, вот он, прогресс, вот он, воздушный лайнер будущего. А мне нужен был воздушный грузовик огромной страны — машина, способная возить не только господ в шляпах и дам с чемоданчиками, но и ящики, запчасти, радиостанции, инструкторов, раненых, авиадвигатели, боеприпасы — всё то, что на войне внезапно оказывается дороже золота.

Дуглас тогда смотрел на меня как на русского чудака с деньгами.

Интересно, что он думает обо мне сейчас…

Беглый осмотр документов показал, что у мистера Дугласа всё прекрасно получилось. «Испытания прошли удовлетворительно… расчётные характеристики подтверждены… конструкция признана перспективной для серийного производства… фирма подтверждает готовность передать советской стороне полный комплект конструкторской и технологической документации согласно соглашению…»

Ниже шла финансовая часть. Вот она меня порадовала особенно.

По условиям давней сделки Амторг получал отчисления с каждого построенного серийного самолёта данной модификации. Американцы, конечно, выкручивали формулировки, считали какие-то расходы, издержки, маркетинговую дребедень, но главное было ясно: машина пошла. И западная техника впервые не только высасывала из нас валюту, но и начинала возвращать её обратно.

Мелочь? Вовсе нет. Валюта — это станки, инструмент, специалисты, подшипники, приборы, алюминиевые полуфабрикаты, топливная аппаратура. В нашей стране любая лишняя тысяча долларов превращалась в конкретную возможность снять с горла очередную удавку.

Не откладывая дело в долгий ящик, я тут же вызвал Устинова.

Я нажал кнопку.

— Дмитрия Фёдоровича ко мне. Срочно.

Устинов появился быстро. Похоже, у него уже выработалось особое чутьё на мои вызовы: если зову без пояснений, значит, день испорчен, вечер украден, ночь отменена.

Он вошёл с блокнотом и сразу посмотрел на папку.

— Америка?

— Дуглас.

Устинов подобрался.

— DC-3?

— Он самый. Машина состоялась. Испытания подтверждены. Документацию готовы передавать. Отчисления Амторгу подтверждены. То есть у нас появилась редкая роскошь, Дмитрий Фёдорович: западная машина, которая не только требует валюту, но и сама её приносит.

Устинов быстро перелистнул первые листы, задержался на финансовом приложении, потом на техническом перечне.

— Хорошая новость.

Во всей нашей автомобилестроительной программе меня больше всего беспокоил последний пункт — о тяжёлом тягаче и самосвале. Если по остальным позициям уже имелись хоть какие-то наработки, то здесь приходилось начинать с нуля. Пришлось взять вопрос под особый контроль: по заведённому порядку Устинов раз в неделю приносил доклад, где подробно пояснял, что сделано, что нет, и что вообще сейчас происходит.

На исходе второй недели Дмитрий Фёдорович принёс чешскую папку обратно. По его лицу сразу стало видно: новость не провальная, но и радоваться особо нечему.

— Чехи из «Татры» готовы продать нам всё что угодно, — произнёс Устинов, кладя справку на стол. — Готовы передать нам образцы тяжёлх шасси со всей документацией, оказать помощь в освоении технологии. Даже вариант постановки производства обсуждают.

— Отлично! А почему такой похоронный вид, Дмитрий Фёдорович?

— Да всё было бы хорошо, будь у нас валюта!

Я взял лист. Цифры действительно оказались серьёзными. Чехи не дураки: они прекрасно понимали, что продают уникальное оборудование и опыт создания карьерных и армейских тягачей, идеально подходящих для наших дорог. Хребтовая рама в наших условиях пришлась бы очень кстати.

— Дорого!

— Очень дорого. И главное — платить надо сейчас. А сейчас платить нечем. Вы, Леонид Ильич, сами выгребли почти всё, что можно и нельзя!

— На что?

Устинов красноречиво развёл руками:

— На ваши же автомобили. В один только Ярославль — пятьсот восемьдесят единиц нового оборудования, из них половина импортного! На усиление станочного парка ГАЗа тоже ушло немало, не говоря уже о планах на новый завод в Новосибирске. Плюс авиация: и «Дуглас», и штамповое оборудование для новых авиазаводов, чтобы работать по-американски. А валютные фонды не резиновые. В Наркомвнешторге на новые заявки уже смотрят так, будто мы предлагаем им печатать доллары в подвале. Скоро жаловаться в Политбюро начнут.

Отложив справку, я некоторое время молчал.

— Значит, за деньги не возьмём?

— Сейчас — вряд ли. Разве что резать уже утверждённые поставки.

— Резать нельзя. Хоть что-то начало налаживаться!

Устинов кивнул: он и сам это прекрасно понимал.

Я ещё раз раскрыл чешскую справку. «Татра» была хороша. Но цепляться за одну марку было глупо.

— Ладно, попробуем поискать другое решение. Что у тебя ещё?

Устинов тут же протянул мне другую папку.

— Из Харькова сообщили: КБ Немана провело первый полёт нового разведчика ХАИ-5.

Приняв папку, я быстро пролистал отчёты. Опытный будущий Р-10 поднялся в воздух. Лётчик Кудрин машину хвалит: скорость лучше ожидаемой, управляемость удовлетворительная. Конструктор Неман просит ускорить дальнейшие испытания и вынести решение по серии.

Судя по характеристикам, самолёт получился в общем неплохим. Разведчик и лёгкий бомбардировщик, при необходимости — штурмовик. Конструктор применил свою излюбленную цельнодеревянную схему. Для нашей промышленности это был не недостаток, а почти подарок: меньше дефицитного металла, проще разворачивать производство, легче подключать заводы, где с дюралем и точной обработкой, несмотря на все мои усилия, дела всё ещё обстояли не лучшим образом.

Дочитав, я задумался. Что ж, первый полёт — это всегда праздник. Неман своё дело сделал, сработал чётко по заказу военных. Машина получилась лучше безнадёжно устаревшего поликарповского Р-5 — и уже одно это было немало. Глупо корчить кислую мину при такой новости!

Только я-то знал, что в сорок первом этот самолёт «не сыграет». Одномоторный, слабо защищённый, с хилым оборонительным вооружением. Да и скорость в триста шестьдесят километров в час для сорок первого года — уже не то.

Деревянная конструкция — тоже решение так себе. Нет, дерево само по себе не беда: хороший деревянный самолёт при нормальном уходе служит исправно. Беда в том, что в наших условиях, где машина годами стоит под открытым небом на полевом аэродроме, большая часть Р-10 к сорок первому году попросту сгниёт.

А главное — ущербность самой концепции. Одномоторный самолёт, нагруженный бомбами, фото- и радиоаппаратурой, оборонительной пулемётной точкой и прочей полезной нагрузкой, не может тягаться с истребителем, у которого на тот же мотор из нагрузки приходится лишь несколько пулемётов.

Короче, Р-10 был лучше Р-5. Но превосходство над Р-5 ещё не означало победы над «Мессершмиттом». Немцы будут сбивать эти Р-10 пачками.

Закрыв папку, я прошёлся по кабинету и остановился у окна. За стеклом шумела летняя Москва. И никто там, внизу, не знал, что через несколько лет над столицей будут летать «Юнкерсы» и «Дорнье». И если мы не выстроим систему — именно систему — разведывательной авиации, то всё так и случится.

Повернувшись, я задумчиво посмотрел на Устинова.

— Дмитрий Фёдорович, мне думается, разведывательной авиацией надо заняться вплотную. Здесь не всё так просто. Давай так: я составлю план структуры проектирования перспективных машин, а ты вызови-ка мне конструктора Архангельского.

Устинов остро взглянул мне в глаза:

— Хотите применить для разведки СБ?

— Да. Всё-таки это самый скоростной наш самолёт на сегодня. Не чета Р-10.

Кивнув, Устинов вышел. А я сел за стол и вывел первые строки:

Разведывательная авиация РККА.

Ниже — три графы:

Ближняя. Скоростная. Дальняя высотная.

В чём проблема разведывательной авиации? Разведчик, в отличие от бомбардировщика, чаще всего летит один-одинёшенек. А значит — он дико, невероятно, чудовищно уязвим! Бомбардировщики могут выстроить плотный строй и встречать атакующие истребители врага сосредоточенным огнём оборонительных точек. Плюс истребительное прикрытие. Штурмовики могут прижаться к земле, уйти на бреющем — там их трудно не то что сбить, а даже обнаружить на фоне земли. Истребители, в крайнем случае, встанут в оборонительный круг.

А вот разведчику ни первое, ни второе, ни третье не светит. Он летит один, как перст.

Конечно, и для него можно запросить истребительное прикрытие. Но радиусы действия истребителя и разведчика сильно разнятся: разведчик должен летать долго, истребители так не смогут. А главное — выделять целое звено истребителей на охрану одного разведчика слишком уж роскошно. Прикрытие можно пообещать на совещании, вписать в план — а потом погода, нехватка горючего, чужой налёт на аэродром, или просто разведчик с истребителями не нашли друг друга в небе — и вот он уже идёт без прикрытия.

Нет, разведчику надо рассчитывать прежде всего на себя.

Как ему избежать неприятностей в небе? Первое, что приходит в голову, — скорость. Чтобы противник его увидел, взвыл мотором, пошёл на перехват — и не догнал. Тут у нас есть СБ. Но завтра понадобится совсем другой, куда более скоростной самолёт.

Второе — высота. Чтобы лететь там, куда фронтовой истребитель ещё может кое-как задрать нос, но уже не сумеет нормально забраться и воевать.

Третье — уход в облака. Старый и ненадёжный союзник лётчика: высунулся, снял, передал — и снова нырнул в серую муть.

Что ещё? Манёвренность? Можно, но лишь как последний шанс: уворачиваться от трасс «Мессершмитта» — так себе защита. Броня? Для разведчика не вариант. Нельзя превращать лёгкую машину в летающий сейф — получится ни разведчик, ни штурмовик.

Что ж, с этим разобрались. Теперь попробуем проанализировать потребности наземных войск в разведке и сформулировать требования к конкретным машинам. Что нужно? Ближний разведчик-корректировщик — для переднего края и ближних тылов. Скоростной разведчик среднего радиуса. И, наконец, стратегический дальний разведчик.

Ближний должен работать у линии фронта: артиллерия, корпуса, штабы, дороги, переправы, батареи, колонны. Ему нужны хороший обзор, приличное радио, фотоаппаратура, короткий взлёт с плохого аэродрома и возможность уйти в облачность. Вот здесь Р-10 мог пригодиться: он лучше Р-5, и возить артиллерийского наблюдателя под защитой истребителей или по нижней кромке облаков ему вполне по силам. Неплохо бы дополнить его малым лёгким разведчиком типа «Шторьха», способным взлетать с лесной поляны, но тут есть У-2. Пока в эту нишу трудно выбить финансы — её, более-менее, закрывает биплан Поликарпова. Есть куда более срочные вопросы…

Разведчик среднего радиуса. Тут, очевидно, нужна скоростная машина, способная убегать от вражеских истребителей. На наше истребительное прикрытие надежды мало: после двух-трёх боёв с «мессерами» у него кончится боезапас, и всё прикрытие превратится в тыкву. Так что скорость — наше всё. Следовательно, нужны обтекаемые формы, хорошая дальность, нормальная фотоаппаратура и приличная тяговооружённость, чтобы была возможность уйти от перехвата набором высоты. Значит — два мотора. Этакий «советский Москито»: прежде всего разведчик, но с вариантами тяжёлого истребителя и, возможно, ближнего бомбардировщика.

Дальний стратегический разведчик, несомненно, должен быть высотным. Хорошо подойдёт дизельный двигатель с турбонаддувом; понадобятся отапливаемая гермокабина, сильная оптика, приличная система навигации.

И везде — радио. Без него разведка превращается в воспоминания лётчика после посадки. Пока он сел, пока доехал, пока доложил, пока донесение прошло по инстанциям — всё, противник уже успел изменить решение.

Теперь следовало подумать, кому поручить проектирование.

Первым я вспомнил фамилию «Поликарпов». Он уже задавал вопрос о «воздушном истребителе танков», и я ему кое-что обещал. В далёком будущем я видел проект этого красивого самолёта и очень сожалел, что он не нашёл реализации. Теперь у меня появился шанс исправить эту историческую несправедливость. Правда, в концепцию «противотанкового» самолёта, истребляющего бронетехнику мощными скорострельными орудиями, я не верил.

Но раз военные заказывают такую машину — почему бы не сделать под её видом скоростной разведчик? А пушки, собственно, могут быть и съёмными.

Дело в том, что на чистый скоростной разведчик средства могут и не выделить. А вот многоцелевые машины военные любят: чтобы и разведчик, и перехватчик бомбардировщиков, и ударный самолёт. Конечно, тут надо соблюсти баланс: я уже не раз видел, как военные умеют губить хорошую идею. Сначала попросят привесить к разведчику бомбы, затем ракеты, пушки, броню, повысить дальность… а потом будут удивляться, что машина не летит.

Итак, решено. Поликарпов делает ВИТ — в вариантах разведчика, ближнего бомбардировщика, истребителя-перехватчика и пушечного истребителя танков. Причём модификацию разведчика будем вылепливать всеми силами, а остальные — как карта ляжет. А на ближайшую перспективу нам подойдёт разведывательная версия СБ.

С дальним высотным разведчиком всё было сложнее. Дизель ещё не стал настоящим авиационным мотором, турбонаддув на него пока не поставили. Слабым местом оставалось и высотное оборудование — гермокабину ещё только предстояло спроектировать. Плюс нужны отличная оптика, прекрасная радиосвязь, отменная навигация — каждый пункт сам просился в отдельную папку. Короче, проект очень и очень сложный и дорогостоящий.

Но мы уже делаем нечто подобное: Бартини проектирует дальний двухмоторный бомбардировщик. Требования к нему очень близки к тому, что ожидается от дальнего разведчика: и большая высота полёта, и огромная дальность, и необходимость гермокабины с хорошим обзором.

Подумав, я записал:

Бартини. Дальний высотный разведчик на базе дальнего бомбардировщика. Программа особой сложности.

Оставался ближний разведчик. Что ж, пока у нас есть Р-10, вряд ли мне дадут возможность разрабатывать другую машину. Ничего. Пусть пока летает — как временная замена старого авиапарка. Кстати, надо будет обязательно отправить его в Испанию: там разведка ещё как понадобится. Заодно проверим машину в деле, отработаем тактику применения, выявим достоинства и недостатки. Причём что-то мне подсказывало, что недостатков окажется больше.

И если Р-10 покажет себя в Испании «средне», это может оказаться полезнее восторженных отчётов. Тогда можно будет спокойно свернуть войсковую серию, оставить машину в её настоящей нише — и настанет время для лучшего решения. Возможно, чего-то вроде «рамы», «Фокке-Вульфа-189».

Зазвенел внутренний телефон. Секретарь сообщил:

— Прибыл товарищ Архангельский.

— Проси, — приказал я, возвращаясь мыслями к СБ.

На сегодняшний день скоростной бомбардировщик был настоящей удачей. Пока истребители противника ещё только подтягивались к новым скоростям, СБ мог пользоваться своим главным козырем: пришёл, сделал дело, ушёл.

Только для бомбардировщика этого скоро станет мало. Нужен новый вариант — хорошо защищённый и скоростной. А вот в роли разведчика СБ ещё может послужить, как минимум до сорок первого года. Если вместо части бомб поставить дополнительный бак, дальность выйдет приличная. Фотоаппаратуру разместить есть где. Штурман есть. Поработать над аэродинамикой, поставить форсированные двигатели — и скорость приблизится к пятистам километрам в час. Конечно, «Мессершмитт» догонит, но всё равно — не без труда.

Вошёл Архангельский и, повинуясь моему жесту, присел к столу.

— Александр Александрович, — сказал я, не тратя времени на долгие вступления. — Мне нужен разведывательный вариант СБ.

Архангельский моргнул:

— Разведывательный?

— Да.

— Леонид Ильич, машина создавалась как скоростной бомбардировщик.

— Именно поэтому она сейчас и годится в разведчики.

Он помолчал, подбирая ответ. Видно было: ожидал разговора о запуске в серию, о моторах, о замечаниях военных — но не о том, что бомбардировщик вдруг отправят в разведку.

Я подвинул к нему лист.

— Смотрите. У нас сейчас очень плохо с разведчиками. Р-5 уже никуда не годен. Р-10 только взлетел, да и скорость у него на восемьдесят километров в час ниже, чем у СБ. Так что на ближайшие годы другого скоростного разведчика просто нет!

Архангельский взял лист:

— С дополнительным баком вместо бомбовой нагрузки?

— Да. Плюс фотоаппаратура. Не кустарно, не «поставим ящик в люк», а заводской вариант: крепления, обзор, доступ к аппаратам, обогрев где надо, место штурмана-наблюдателя, нормальная радиостанция. Проверить центровку, дальность, взлётную массу. Мне нужен самолёт, который сможет быстро войти, снять район, уйти и передать сведения, пока они не протухли.

— Военные ждут бомбардировщик, — осторожно сказал Архангельский. — Серия только разворачивается. К тому же вы потребовали делать СБ-2 в варианте пикирующего бомбардировщика. Если сейчас начать плодить варианты…

— Никто не предлагает ломать серию, — перебил я. — Текущий СБ должен идти в части. Но параллельно надо создать разведывательный вариант. Быстро, на той же базе, с минимальным вмешательством в производство. Кстати, как идут работы над пикирующим вариантом? Уже через год-полтора нам понадобится смена существующему СБ!

Он осторожно сказал:

— Леонид Ильич, может быть, не спешить с СБ-2? Самолёт всё-таки одобрен, товарищ Сталин очень хвалил, военные довольны скоростью. Иностранцы тоже присматриваются: французы осматривали, чехи проявляют серьёзный интерес.

— Тем лучше, — сказал я. — Если самолёт интересен иностранцам, значит, он действительно силён сейчас. Но сильный сейчас самолёт надо развивать, а не консервировать. Поэтому о пикирующем СБ не забывайте. И передайте товарищу Туполеву: по ТБ-7 надо ускоряться. С тридцать третьего года работа идёт, а результата всё нет!

— Андрей Николаевич обещает до конца года поднять опытный самолёт в воздух!

Когда он ушёл, я некоторое время смотрел на закрытую папку «СБ». Казалось, я упустил что-то важное — и никак не мог понять, что именно.

Так, давай вспоминать по порядку. Разведка… СБ-2… нет, не то. Французы… Чехи? Точно, чехи!

Чехи хотят изучить СБ — очевидно, на предмет покупки лицензии. А я как раз хотел приобрести чешскую лицензию на тяжёлый грузовик. Отлично, это же то, что надо!

Через несколько дней Устинов навёл необходимые справки. Оказалось, представители «Шкоды» как раз находились в Москве, и ему удалось переговорить с ними тет-а-тет. В итоге он снова оказался у меня в кабинете.

— Леонид Ильич, разрешите доложить. «Шкода» заинтересована в приобретении бомбардировщика СБ с лицензионным производством в пределах сотни экземпляров.

— Отлично. А что они могут предложить взамен?

Тут Устинов сделал круглые глаза и заговорил интимным шёпотом:

— Мне удалось потолковать в частном порядке с их инженерами. Говорят, у них сейчас начинается разработка сверхмощного тягача. Колёсная формула шесть на шесть, двигатель сто семьдесят пять лошадиных сил, грузоподъёмность кузова одиннадцать тонн — и ещё столько же в прицепе.

— Отлично. А что с ходовой?

— Рама у них обычная, не как у «Татры». Зато независимая подвеска колёс и трансмиссия на планетарных передачах. Машина под артиллерию и бронетехнику. По их планам, должна перевозить по два их основных танка LT-35: один в кузове, другой в прицепе.

От услышанного у меня разгорелись глаза. Двадцать две тонны! Это покруче «Татры» будет! Таким можно возить что угодно, вплоть до «сталинской кувалды»!

Заметив мой энтузиазм, Дмитрий Фёдорович осторожно заметил:

— Но он ведь ещё в проекте. Как покупать?

— Так же, как мы влезли в «Дуглас» или заказывали «Студебеккер». Готовая машина стоит дорого, а проект иногда можно взять дешевле — и получить право на чертежи по мере рождения машины. Ещё и в техническом задании можно будет поучаствовать! Запускайте переговоры: другого такого случая уже не будет!

Он поднял глаза:

— Леонид Ильич, СБ — серьёзная машина. Не опасно ли отдавать лицензию?

— Опасно. Но не отдавать — тоже опасно.

Я встал и прошёлся по кабинету. За окном уже темнело. Москва жила обычным вечером, не подозревая, что скоростной бомбардировщик лёгким движением руки только что превратился в артиллерийский тягач.

— СБ силён сейчас, — пояснил я. — Но к большой войне нынешний вариант без переделки устареет: истребители догонят его по скорости, баки будут гореть, оборона окажется слабой. Поэтому мы запускаем модернизацию, разведывательный вариант, работу по пикирующему применению. А чехам можно отдать базовый вариант — без новых баков, без наших работ по нейтральному газу, без тормозных решёток. Ну и радио тоже экспортное.

В ответ нужно вытянуть из них максимум. Право на опытные образцы, доступ наших инженеров на завод, чертежи двигателя, коробки, раздатки, подвески, мостов, прицепа. Технологические карты, материалы, допуски — всё, что нужно для постановки машины в серию.

Устинов записывал почти дословно.

— А если они скажут: сначала самолёты, а тягач — потом, когда-нибудь?

— Делаем поэтапный договор. Первый пакет — сразу: текущее состояние проекта, компоновка, расчёты, узлы, мотор. Второй — после завершения опытной документации. Третий — опытные машины. Четвёртый — помощь в освоении. Наши поставки СБ — тоже этапами. Они получают не всё сразу, но и мы не ждём милости. И на всё про всё — два года, не более!

— Через Наркомвнешторг?

— Да. Но не отдавать это им одним. Подготовьте группу: представители авиапрома, Наркомвнешторг, ваши промышленники, люди по автомобилям. И отдельно — кто будет говорить с «Авией», а кто со «Шкодой». Интересы у них могут быть разные, но нам нужна связка.

Устинов всё записал и вышел, а я остался наедине со своими мыслями.

Конечно, сделка с чехами была опасной — по сути, на грани фола. Был шанс не успеть до поглощения этой страны Гитлером. Но другого выхода не оставалось. Аналогичные машины пока имелись только у англичан и итальянцев, а те делиться с нами не станут. Работы вели и французы, но их автопрому я не доверял ещё с двадцать первого века.

Так что придётся рисковать. Опять.

На следующий день ко мне с докладом явился Яковлев. Александр Сергеевич был бодр, собран и подозрительно доволен собой.

— Леонид Ильич, докладываю: И-17 запущен в серию. Машину приспособили под требования ВВС, установили вооружение и радиостанцию. Сейчас начали войсковые испытания.

— Как летает?

— Хорошо. Лётчики отмечают отменную управляемость, особенно хвалят взлетно-посадочные характеристики.

Эта новость меня порадовала. Одной из главных опасностей для советских ВВС была высокая аварийность при переходе с медлительных бипланов на монопланы. Наш самолет благодаря хорошим взлетно-посадочным данным мог бы смягчить этот болезненный процесс. Заложены эти характеристики были заранее: за счет формы крыла «обратная чайка» под центропланом образуется нечто вроде воздушно подушки. Это теперь очень облегчает освоение скоростной машины летчиками строевых частей, привыкших к бипланам Поликарпова.

— Очень хорошо. А что со скоростью? Не упала с установкой вооружения и радиоантенны?

Александр Сергеевич слегка замялся.

— По скорости ещё уточняем, но расчётные данные в основном подтверждаются. Доработка аэродинамики пошла машине на пользу.

— Не юлите. Сколько?

— Четыреста семьдесят пять у земли, пятьсот десять — на 5000 метров.

Цифры были ожидаемы. Что ж, с доведением нового климовского мотора М-103 до 1000 лошадиных сил скорость должна будет повыситься до 560 км/ч. А после появления М-105 мощностью 1200–1300 лошадиных сил, да еще и с добавлением нового основанного на эффекте Мередита радиатора она, несомненно, дойдет до 580–600 километров в час. Вполне на уровне Ме-109, а то и получше.

— Хорошо. Скорость приличная.

Александр Сергеевич неожиданно со мною не согласился.

— Вы знаете, Леонид Ильич, в последнюю свою поездку за границу я видел в Милане французский моноплан «Кодрон» С680. Он цельнодеревянный, двигатель всего 220 лошадиных сил, неубирающееся в полете шасси, и при этом дает почти 600 километров в час!

Мысленно погоняв эту новость в голове, я так и не смог припомнить знаменитого французского истребителя под маркой «Кодрон». На момент столкновения с Германией у Франции были более-менее приличные «Девуатины», но никаких «Кодронов» не было. Решив на досуге навести справки, я продолжил допрос:

— Ничего, догоним и перегоним. А теперь рассказывайте, что у нас сейчас не работает.

Яковлев поморщился. Очевидно, эту часть доклада он рассчитывал подать позже, между успехами и просьбой о новой теме.

— При стрельбах возникли задержки у ШКАСов.

— У всех?

— Нет, только у крыльевых. Но причину уже нашли: неправильно установили направляющие, нарушили подачу ленты. Кроме того, крепления дали лишнюю вибрацию. Переделываем.

— Кто принимал установку?

— Заводская комиссия.

— Значит, комиссия приняла пулемёты, которые не стреляют?

Яковлев промолчал.

— Ладно. Молодцы, что разобрались. Оружие поставили криво, оно и не работало. Устраняйте недостатки, и не забывайте про перспективную установку авиапушек. Что еще?

Он перевернул лист.

— С радиосвязью дела обстоят хуже. На земле при заглушённом моторе связь удовлетворительная, а после запуска двигателя начинаются помехи. В полёте летчики фиксируют сильное шипение, треск, иногда голос совсем пропадает.

— От оборотов мотора это зависит?

— Да. На больших оборотах помехи сильнее. Подозреваем систему зажигания или генератор. Радиомастера предлагают усилить экранировку.

— Радиостанция какая?

Яковлев назвал модель. Я её знал. Аппарат разрабатывали в том самом радиотехническом центре, где работала Лида. Станция была лучшим, что может выдать отечественная радиопромышленность на сегодняшний день, и ранее на испытаниях она работала вполне устойчиво.

Значит, дело могло быть не в самой станции, а в самолёте.

— Срочно займитесь изучением причин. Радиостанцию проверить отдельно на земле и в полёте, на всех режимах двигателя. Зафиксировать зависимость помех от оборотов, нагрузки генератора и работы системы зажигания. К испытаниям привлечь специалистов радиотехнического центра.

Яковлев быстро записал.

— Завтра утром, — добавил я, — хочу видеть машину, радиостанцию, инженера по зажиганию и радиста. Серов тоже пусть будет.

— Понял, Леонид Ильич, — произнес Яковлев, но не торопился уходить.

— Леоид Ильич, до меня дошли сведения, что вы поручаете Поликарпову разработку воздушного истребителя танков… — смущаясь, произнес он.

— Да, есть такие планы, — уже предчувствуя недоброе, подтвердил я.

— Но почему же ему? — взорвался Яковлев. — Наш коллектив успешно закончил разработку скоростного истребителя, машина выходит в серию. Отчего же они, а не мы будем разрабатывать этот самолет?

Ну, начинается.

Наверно, мое отношение к происходящему слишком явно отразилось на лице, потому что Александр Сергеевич снизил тон и уже осторожнее продолжал:

— И-17 уже фактически доведён. Коллектив не должен простаивать. Мы могли бы начать предварительную проработку…

— Нет, Александр Сергеевич. Нет, и еще раз — нет. Я вам уже много раз говорил: скоростной истребитель — слишком важный проект, чтобы отвлекаться от него на другие цели. Армии нужен полностью готовый боеспособный экземпляр, а не то, что сейчас! Истребитель, у которого пулемёты дают задержки, а лётчик вместо приказа слышит треск, — не доведён.

— Недостатки мы устраним…

— Вот сначала и устраните. У вас ещё истребитель не стал толком на крыло, а вы уже бомбардировщики просите.

Конструктор покраснел от досады, но спорить не стал.

Когда Яковлев ушёл, я ещё раз просмотрел акт испытаний. Больше всего меня беспокоили не пулеметы, а именно радиосвязь.

На земле связь была, и вполне качественная. В воздухе её буквально пожирал треск помех.

Значит, начинать следовало не с новой радиостанции, а с вопроса: что именно превращало исправный аппарат в бесполезный ящик, стоило самолёту подняться в небо?

На следующий день с утра мы собрались на аэродроме.

Серийный И-17 стоял у ангара. Это был уже не тот цельнометаллический прототип, с которого всё начиналось. По требованию Сталина машину переделали под смешанную конструкцию: алюминия не хватало, и Яковлев обещал обойтись деревом там, где это возможно. Теперь металлический капот переходил в деревянный фюзеляж, консоли крыла оставались металлическими, хвост был смешанным. Также, у его была доработана аэродинамика: улучшен фонарь кабины, воздухозаборники, внешняя отделка. Самолёт выглядел ладно, но вблизи становилось заметно, сколько в нём компромиссов.

У стремянки уже стояли Яковлев, новый летчик-испытатель Анатолий Серов, инженер из КБ Климова и двое заводских электриков. Лида приехала со своими людьми из радиотехнического центра — инженером, радистом и двумя ящиками аппаратуры.

— Это станция с самолёта? — уточнил я.

— Одна с самолёта, вторая контрольная, — ответила супруга. — Обе проверены на стенде.

— И обе работают?

— На стенде — да. Поэтому давай сначала выясним, кто виноват: станция или ее монтаж на самолете.

Яковлев недовольно посмотрел в сторону ангара.

— Установка выполнена по проекту.

— Тогда проект и проверим, — сказала Лида. — Радиостанция не в вакууме существует, на нее работу влияет множество внешних факторов.

Разговаривала она спокойно, но я хорошо знал этот тон. Спорить сейчас было бесполезно.

Техники бросились к самолету, развернули его носом в поле. Под колёса забили тяжёлые деревянные колодки, от стоек шасси и хвостового костыля к врытым в землю анкерам протянули толстые тросы.

Серов проверил крепления, забрался в кабину, установил шаг винта на минимум и поставил машину на тормоза. Людей отвели за плоскость крыла: на полном газу винт мог поднять с земли не только пыль, но и любой забытый механиками инструмент.

Подготовили средства связи. Контрольную станцию поставили на стол у ангара, протянули антенну. Радист надел наушники, Лида взяла журнал испытаний.

— Бортовое питание включить.

Анатолий щёлкнул выключателем.

— Приём есть, — сказал радист. — Слабый фон.

— Передача?

Из контрольной станции донёсся голос Серова, немного глухой, но вполне разборчивый.

— Теперь запускайте мотор!

Механик провернул винт. Двигатель схватил не сразу, потом взревел, выбросив вдоль земли облако пыли и сизого дыма.

Радист поморщился и отодвинул одно ухо: в наушниках затрещало.

— Сильно шумит?

— Пока слышно, но плохо.

Яковлев махнул Серову, привлекая его внимание, поднял вверх два пальца:

— Две тысячи оборотов.

Мотор взвыл тоном выше. Самолёт подался вперёд, натянул удерживающие тросы и крепче вдавил колёса в колодки. Радист вновь поморщился. Не утерпев, я взял наушники. Действительно: треск стал чаще и почти слился в один сплошной хрип.

— Три тысячи.

Голос Серова исчез совсем. Остались только сухие удары, будто кто-то сыпал песок в жестяное ведро.

Полное дерьмо, а не связь. Неудивительно, что строевые летчики ее игнорируют.

— Снижайте.

Когда обороты упали, речь снова проступила сквозь помехи.

— Зависимость помех с работой двигателя прямая, — резюмировала Лида. — Прежде всего — зажигание. Возможно, ещё генератор.

Двигатель заглушили, инженер- моторист полез под капот. Подошли и мы с Яковлевым.

Проверка быстро показала, что экранирование было выполнено скорее для отчетности, чем для реальной защиты рации от искр магнето. На части высоковольтных проводов оплётка сидела неплотно, в двух местах экран соединялся с корпусом через краску. В рчде мест радиокабель шёл рядом с силовой проводкой, а один из фильтров оказался установлен так, будто его поставили чисто для красоты.

— Кто это принимал? — спросил я.

Яковлев нахмурился.

— Заводские специалисты.

— Значит, заводские специалисты решили, что краска проводит ток?

Никто не ответил.

Лида зачистила один из контактов и показала результат — на надфиле осталась зелёная грунтовка.

— Вот вам и экранировка. Не там, где надо…

— Машину переделывали в большой спешке, — защищался Яковлев. — После перехода на смешанную конструкцию пришлось менять и прокладку проводки.

— Тем более надо было проверять заново, — ответил я. — Серийную машину нельзя собирать абы как. Она в войска уйдет, строевым летчикам, а не специально подготовленным ко всем сюрпризам испытателям!

Электрики принялись снимать кожухи и распутывать проводку. Один полез под капот, второй потащил из ангара инструмент. Делалось это небыстро, а стоять над душой у людей, которые и без того чувствовали себя виноватыми, смысла не было.

Мы с Лидой отошли к столу с контрольной станцией.

— Знаешь, Лидочка, я возлагаю большие надежды на радиосвязь. Хочу, чтобы в бою танки, авиация, пехота и артиллерия могли разговаривать друг с другом. Танкисты увидели батарею — вызвали самолёты. Пехота залегла — сразу передала артиллеристам координаты. Лётчик заметил обход противника — предупредил командира на земле. И все это сразу же, в реальном времени, безо всякой задержки!

Супруга посмотрела на меня так, словно я потребовал поставить на И-17 телефонный коммутатор.

— Что ты, Лёня! Все со всеми разговаривать не смогут.

— Почему же?

— Ну так у них у всех будут разные радиостанции! Совсем другие диапазоны частот. Авиационная станция рассчитана на одно, танковая — на другое, пехотная — на третье. Они могут стоять рядом и не услышать друг друга.

Вот это стало для меня просто оглушающей новостью.

— И зачем это сделано?

— Так, Лёня, получилось не случайно, — пояснила Лида. — Военные сами давали нам требование об использовании разных частот. Именно для того, чтобы не мешать друг другу в эфире!

— И что? Теперь каждый получит исправную радиостанцию, которая не умеет разговаривать с соседями? Прекрасно, просто прекрасно!

— К сожалению, все именно так.

В досаде я посмотрел на И-17, в котором еще копались техники. Пока мы пытались заставить один самолёт услышать землю, выяснялось, что даже исправная связь мало что решит. Допустим, условный летчик Серов увидит впереди противотанковые орудия. Кому он сообщит? Своему аэродрому. Оттуда донесение уйдёт авиационному начальству, потом в общевойсковой штаб, затем к танкистам. Пока сведения пройдут по цепочке, батарея уже перебьёт танки и сменит позицию.

С другой стороны, те же летчики могут устроить в эфире такой гвалт, что танкисты, оставайся они на тех же частотах, проклянут все на свете.

— Всем одна станция действительно не нужна, — сказал я. — Пехотный взвод не должен вызывать бомбардировщики, а каждый танк — связываться со штабом армии. Но командиры взаимодействующих частей обязаны слышать друг друга. Тут вы здорово недоработали!

Лида явно обиделась.

— Что нам заказали военные, то мы и сделали — ехидно ответила она. — А если создавать связь так, как ты говоришь — тогда нужны пересекающиеся диапазоны, или даже по две станции на командных пунктах. Одна работает в своей сети, вторая — на общем канале взаимодействия. Там может быть и танковый командир, и артиллерийский наблюдатель, авиационный представитель, общевойсковой штаб — все, что угодно!

Вот это уже другое дело! В порыве радости я притянул жену к себе, поцеловал в лоб.

— Ой ты моя умница! Да, точно, именно так и надо сделать. И начать с вопроса, какие диапазоны надо совместить!

Лида улыбнулась, но тут из-под капота донеслось крепкое ругательство. Электрик обнаружил ещё один контакт, посаженный прямо на окрашенный металл.

— Похоже, начинать придётся всё-таки с проводов, — заметила она.

Работа по доэкранировке самолета заняла почти два часа. Сняли часть проводов, заменили оплётку, зачистили контакты, разнесли силовую и радиопроводку. Поставили другой фильтр, заново закрепили станцию, проверили антенный ввод.

Затем Серов снова запустил мотор. Вскоре выяснилось: треск остался, но стал заметно слабее. На двух тысячах оборотов голос летчика был уже разборчив, на трех тысячах помехи усилились, однако не забивали передачу полностью.

Яковлев впервые за утро улыбнулся.

— Значит, нашли.

— Пока нет, — сказала Лида. — Мы нашли только одно.

Она потребовала прогнать всё снова: работа генератора под нагрузкой, передача на разных оборотах, руление, вибрация, включение бортового оборудования. На одном режиме помеха вдруг изменилась: вместо частого треска появились редкие, резкие щелчки. Потом снова началось шипение, но не вполне связанное с оборотами.

Лида сняла наушники.

— Зажигание мы экранировали. Но в самолёте есть ещё источник.

— Генератор? — предположил инженер.

— Возможно. А может, и нет. Надо проверить все это в полете!

На смешанном И-17 снова заменили фильтры, проверили генератор, переставили другую радиостанцию, ещё раз экранировали зажигание. Разбежавшись, самолет поднялся в воздух.

Помехи уменьшились, но не исчезли.

И тут мне пришла в голову интересная мысль. Когда мы испытывали радиосвязь на первых, цельнометаллических прототипах, жалоб на сильные помехи от летчиков не было. Возможно, конечно, это результат лучше выполненной на опытном самолете экранировки… Но возможно, дело не только в ней!

— Товарищи! Давайте проведем еще один опыт. Поставим эту же радиостанцию на цельнометаллический И-17. У нас ведь есть экземпляр с антенной?

Тот, испытательный самолет вскоре нашелся в ангаре. Его выкатили, поставили рядом на аэродроме оба И-17: старый, опытный, цельнометаллический, и новый, войсковой серии, переделанный под смешанную конструкцию.

Издали оба самолёта казались почти одинаковыми.

— Условия опыта одни и те же, — сказал я. — Станцию не менять, гарнитуру не менять. Серова — тоже не менять.

— Меня — особенно, — отозвался Анатолий. — Мне это треск — как музыка сфер!

Лида проверила журнал.

— Одна контрольная станция на земле. Один маршрут. Одинаковая высота. Режимы мотора фиксируем по времени. Сначала запускаем цельнометаллическую модель.

Радиостанцию поставили на старый самолёт. Электрики ещё раз проверили контакты, антенну и питание, и Анатолий Серов забрался в кабину.

На земле все замерли в ожидании, наблюдая за тем, как серебристый истребитель взмывает в небо. Удивительно, но голос Серова в динамике был чистым! После запуска появился слабый фон, но прежнего треска не было, и даже на повышенных оборотах речь оставалась разборчивой.

Мы стояли у контрольной станции и слушали его доклады.

— Высота пятьсот. Обороты две тысячи двести. Приём нормальный.

Потом:

— Тысяча метров. Скорость триста двадцать. Слышу хорошо.

На максимальном режиме в голосе появился шум, но слов он не забивал.

— Для серийной станции сойдёт, — сказал радист.

— Пока не хвалите, — ответила Лида. — Переставляем на комбинированный!

Тот же аппарат, те же кабели и гарнитуру перенесли на И-17 смешанной конструкции. Яковлев приказал использовать даже прежние винты крепления, чтобы потом никто не списывал разницу на лишнюю шайбу.

На земле машина тоже вела себя прилично. После доработки системы зажигания сильные помехи исчезли. На средних оборотах голос Серова был почти таким же чистым, как на первом самолёте.

Яковлев заметно успокоился.

— Возможно, в прошлый раз был плохой контакт.

Лида ничего не ответила.

Затем Серов поднял машину в небо. Первые минуты связь держалась.

— Высота четыреста, скорость — двести пятьдесят. Слышу нормально.

Затем в наушниках начались какие-то щелчки, пошло неровное, не похожее на прежний моторный треск шипение.

— Обороты? — спросила Лида.

— Две тысячи триста.

— Уменьшить до двух тысяч.

Обороты упали, но помеха почти не изменилась.

— Дать полный газ.

Двигатель взревел, однако частота помех вслед за ним не выросла.

Инженер-моторист развёл руками:

— Могу одно сказать: это не магнето.

— Пока не торопитесь, — сказала Лида. — Прикажите Серову разогнать машину.

Скорость выросла, шипение стало заметнее. Между словами появились короткие сухие удары, будто в цепь кто-то тыкал оголённым проводом.

— Теперь уберите газ, но скорость держите на снижении.

Серов набрал высоту, потом перевёл самолёт в пологое пике. Обороты упали, но машина продолжала разгоняться.

Треск не исчез.

Наоборот, несколько раз голос Серова пропал почти полностью.

Лида посмотрела на меня.

— От оборотов двигателя помехи не зависят, зато, похоже, есть прямая зависимость от скорости!

— Прикажите погасить скорость! — крикнул Яковлеву.

Он не без труда довел до летчика новый приказ, и самолёт вышел из снижения. Скорость упала, и помехи стали реже.

После посадки Серов выбрался из кабины распаренный и злой.

— Летит хорошо. А вот что с рацией — убейте, не понимаю!

Оба самолёта загнали в ангар и поставили рядом.

— Снова проверим проводку? — спросил Яковлев.

— Теперь не проводку, — ответила Лида. — Сам планер.

Она велела принести омметр, контрольную лампу и длинные провода. Начали с цельнометаллического прототипа.

Моторная рама, капот, фюзеляж, крыло, хвостовое оперение — почти везде был надёжный электрический контакт: не идеальный, конечно — краска и соединения давали сопротивление, но в целом машина представляла собой одно проводящее тело.

На смешанном И-17 всё оказалось иначе.

Моторная рама и капот жили сами по себе. Металлические консоли крыла отделялись от них деревянными участками. Хвостовое оперение сидело на деревянном хвосте. Через одни шарниры контакт проходил, через другие — нет. Где-то мешала краска, где-то смазка, где-то соединение появлялось только при определённом положении руля.

Лида приложила щуп к консоли, второй — к моторной раме.

Стрелка почти не шевельнулась.

— Связи нет.

Перешла к оперению.

— Здесь тоже.

— Корпус радиостанции на что заземлён? — спросил я.

Электрик показал ближайший металлический узел.

— На раму центроплана.

— А с остальным самолётом она соединена? Я имею в виду, электрическим проводиком?

Он проверил и помрачнел.

— Напрямую — нет, контакт ненадёжный.

Получалось любопытная шутка. На силовом чертеже это была одна машина, но с точки зрения электромагнитных полей это было несколько отдельных кусков металла, разделённых деревом, лаком, и краской.

Тут я припомнил школьную линейку, натёртую шерстью, искру от дверной ручки и сухой треск в старом радиоприёмнике. А ведь я уже сталкивался с этой проблемой, когда занимался БПЛА!

Но теперь надо было легитимировать это знание в глазах остальных.

— Лида, воздушный поток ведь может заряжать обшивку?

Она посмотрела на металлическую консоль.

— Запросто! Трение о воздух, пыль, мелкие капли влаги приводит к появлению статического электричества.

— Так вот в чем дело! На цельнометаллическом самолёте заряд распределяется по всему корпусу и стекает более равномерно. А здесь каждая металлическая часть копит своё. Потом заряд находит случайный путь — через шарнир, тягу, трос, влажный участок, плохой контакт… и проскакивает импульсом.

Лида буквально просияла улыбкой.

— Именно! Для радиоприёмника такой импульс — треск сразу по широкому диапазону! Нашли! Молодец, Лёня!

Яковлев нахмурился.

— Вернуться к цельнометаллическому планеру мы сейчас не можем. Вы сами знаете решение товарища Сталина. Алюминия на серию нет.

— Пока нет, — поправил его я. — И не надо возвращаться, дерево оставим. Но электрически самолёт должен стать цельным.

Лида уже поняла.

— Точно! Сделать гибкие медные перемычки между моторной рамой, консолями, хвостом, рулями. И таким образом всё свести в общий контур!

— И корпус радиостанции туда же и заземлить.

— Да. Контактные места зачистить, сопротивление промерить. Можно попробовать отводить заряд с задних кромок, но это отдельная тема…

Бросившись к телефону, Яковлев вызвал мастеров. Те принесли медную плетёнку, наконечники, инструмент. На металлических деталях начали зачищать небольшие площадки от краски.

В смешанных чувствах я наблюдал, как изолированные части самолёта одну за другой готовят к соединению.

Ирония судьбы: ради экономии алюминия мы сделали планер смешанным. Вышло, в общем-то, неплохо. Только никто не подумал, что дерево разделит не только металл, но и электрический контур. Теперь надо было срочно все исправлять!

На смешанном И-17 моторную раму соединили с металлическими частями крыла, консоли — между собой, хвостовое оперение — с общим контуром, в обход шарниров рулей пустили гибкую медную плетёнку. Корпус радиостанции заземлили уже не на ближайшую железку, а на всю эту вновь собранную электрическую сеть.

Лида лично прошла с омметром от носа до хвоста.

— Ещё раз консоль.

Электрик приложил щупы.

— Ноль целых три десятых.

— Записать.

— Хвостовое оперение?

— Ноль целых пять.

— Много, — сказала Лида. — Контакт надо зачистить!

Мастер снял наконечник, прошёлся напильником по площадке, снова затянул болт. Сопротивление упало.

Яковлев наблюдал за всем с выражением человека, которому чинят самолёт способом, не предусмотренным ни одной аэродинамической формулой.

— Если бы мне раньше сказали, что боеспособность истребителя будет зависеть от медной тесьмы…

— Боеспособность не зависит, — ответила Лида. — Только связь.

— Для боевого самолёта это почти одно и то же, — заметил я.

Наконец, все было готово. Вновь запустили двигатели, прогнали на разных оборотах. Остался обычный слабый фон, но резких щелчков не было.

Впрочем, это ещё ничего не доказывало. В прошлый раз настоящий треск начинался в воздухе.

Серов вновь забрался в кабину.

— Маршрут тот же? — спросил он.

— Да. И не жалейте машину. Нужны скорость, снижение с убранным газом и работа рулей.

— Как прикажете!

И вот, самолёт разбежался и поднялся над полем.

Мы собрались вокруг контрольной станции. Радист надел наушники, но Лида включила внешний громкоговоритель, чтобы слышали все.

— Высота триста. Скорость двести сорок. Приём нормальный.

Голос Серова звучал чисто, лишь с лёгким металлическим оттенком.

— Давайте разгон.

— Начинаю!

Мотор взвыл. И-17 прошёл над аэродромом быстрее.

— Триста десять. Триста сорок.

Мы ждали щелчка.

Его не было.

— Полный газ, — приказала Лида.

— Даю полный!

Шум двигателя прорвался в передачу слабым фоном, но слова оставались отчётливыми.

Лида не улыбалась. Она вообще не любила радоваться раньше времени.

— Наберите высоту. Потом снижение с убранным газом.

Через несколько минут Серов снова вышел на связь.

— Высота тысяча двести. Газ убираю. Скорость растёт.

Раньше именно здесь приёмник начинал захлёбываться треском.

Теперь между словами Серова была тишина. Самая обычная тишина, которой никто не замечает, пока она не исчезнет.

— Триста шестьдесят. Триста восемьдесят. Приём как?

Радист посмотрел на Лиду.

— Чисто.

Она выдержала ещё несколько секунд.

— Поработайте рулями.

— Работаю.

И-17 лёг на крыло, выровнялся, покачал хвостом. Никаких ударов в эфире.

— Генератор отключить.

Слабый фон изменился.

— Включить.

Вернулась прежняя наводка, но треска не возникло.

Серов сделал ещё один круг и сел.

Едва он вылез из кабины, Яковлев спросил:

— Ну?

— Слышал вас лучше, чем по телефону, — ответил Серов. — В сравнении с утренними полетами — совсем другое дело.

Радиостанцию ещё раз осмотрели, проверили контакты, потом Серов выполнил второй короткий полёт. Результат повторился.

Итак, наша гипотеза подтвердилась.

Сильные помехи от системы зажигания мы убрали экранировкой. Остаточный треск давали изолированные металлические части смешанного планера. Они заряжались в полёте и разряжались через случайные контакты. А медные перемычки превратили их в единый контур.

— Товарищ Яковлев, внести перемычки в рабочие чертежи И-17, — распорядился я. — Не в виде примечания, а как обязательные детали. Указать сечение, места крепления, способ зачистки контактов, защиту от коррозии. После окраски и окончательной сборки — проверка сопротивления.

— И после ремонта, — добавила Лида. — В части перемычку могут снять вместе с рулём, а потом решить, что эта медная полоска вообще ни к чему.

— Правильно. В ремонтную инструкцию тоже включить. И в приёмку самолёта: радиопроверка не только на земле, но и в скоростном полёте.

Яковлев записывал.

— Только И-17?

— Нет. Все машины смешанной конструкции! Везде, где у нас деревянный фюзеляж, металлическое крыло, отдельный капот, металлический хвост — всё проверить. И там где металл разбит на изолированные части, свести в общий контур.

К вечеру мы все подписали акт. В нём значилось: после установки электрических перемычек помехи, связанные со скоростью полёта, не обнаружены.

Несколько строчек. Несколько полосок медной плетёнки. И проблема, из-за которой исправная радиостанция превращалась в бесполезный ящик, исчезла.

И-17 наконец услышал землю, и теперь мне предстояло добиться, чтобы друг друга услышали танки, артиллерия, пехота и авиация.

По сравнению с этим электрически соединить один самолёт казалось самым простым делом на свете.

Между тем прошел июнь, и я с тревогой ожидал развития событий на Иберийском полуострове.

В начале июля я с разрывом в неделю направил в Политбюро две докладные записки, где, ссылаясь на данные разведки Коминтерна, предрекал скорое начало мятежа. Конечно, я не питал иллюзий насчет возможности хоть как-то это предотвратить: позиции СССР в Испании пока были довольно-таки слабы. Меня привлекало другое.

Придёт время, когда мне придётся сказать Сталину нечто куда более страшное: Германия ударит на рассвете двадцать второго июня сорок первого года. И было бы очень полезно заявить это прямо, без «вероятно», «возможно» и прочего тумана в формулировках. И для этого мне нужна была репутация прозорливого человека, чьи прогнозы сбываются. Того, кто заранее называет событие, срок и способ — и оказывается прав.

Правда, был один нехороший момент: я плохо помнил развитие событий в Испании и понятия не имел о точной дате мятежа. Поэтому каждый день, открывая «Правду», я с тревогой всматривался в заголовки.

Наконец, девятнадцатого июля случилось то, что должно было случиться. Мятеж начался в Испанском Марокко и сразу же перекинулся на полуостров. Армия раскололась, часть гарнизонов выступила на стороне мятежников, часть осталась верна правительству. Флот, судя по первым сведениям, в основном удерживали республиканцы. Самые боеспособные части мятежников — Африканская армия, Иностранный легион и марокканские подразделения — пока оставались по ту сторону Гибралтарского пролива.

Не успел я всё прочитать, как последовал звонок Поскребышева: меня вызывали на срочное совещание к Сталину.

У Сталина уже сидел Ворошилов и нарком иностранных дел Литвинов. На столе была разложена карта Испании. На ней красным карандашом кто-то обвёл Мадрид, Барселону, Севилью, побережье Марокко и узкую полоску Гибралтарского пролива. Докладывал Литвинов. К моему удивлению, оказалось, что мятеж возглавляет вовсе не генерал Франко. Путчисты создали хунту во главе с генералом Санхурхо. Основную роль в самой Испании играл генерал Мола, а Франсиско Франко находился, можно сказать, на периферии событий: в Испанском Марокко, так что в структуре власти мятежников он занимал почётную третью позицию.

В целом доклад министра иностранных дел не внушал особого оптимизма. Литвинов предсказывал, что ведущие мировые державы займут позицию невмешательства: Франция будет чуть более благосклонна республиканскому правительству, Англия чуть менее, но по большому счёту все они будут делать вид, что всё нормально.

Когда он закончил, Сталин обернулся ко мне:

— Ну, что у вас? Ви уже дважды писали по Испании. Какие будут соображэния в свете нового развития собитий?

— Мятеж не останется внутренним испанским делом, товарищ Сталин. Германия и Италия вмешаются. Причём быстро.

Ворошилов нахмурился:

— Откуда такая уверенность?

— Из положения сторон. Мятежникам нужна Африканская армия. Республиканский флот перекрыл пролив. Если в ближайшее время они не перебросят подкрепление из Марокко на материковую Испанию, мятежников ждёт крах. Значит, им понадобится внешний способ переброски. Наверняка идеологически близкие им итальянские и немецкие фашисты протянут руку помощи испанской новорожденной гадине.

Сталин постучал трубкой по краю пепельницы.

— Ви предлагаэте уже сейчас влезть туда?

— Нам как минимум надо начать подготовку. Направить наблюдателей, вступить в контакт с республиканцами, составить перечень вооружения, продумать доставку. Со стороны военных — подобрать людей. Решение об отправке можно принять позже.

— Майский и Розенберг выясняют позицию французов и англичан, — пояснил Литвинов. — Судя по всему, Париж и Лондон боятся, что испанская драка разрастётся в европейскую войну. Есть мысль добиться общего невмешательства, когда никто не помогает ни одной стороне.

— Тогда мы заранее поможем мятежникам.

Ворошилов бросил на меня быстрый взгляд.

— Это почему это?

— Потому что стороны уже изначально не равны. У мятежников — значительная часть офицеров, кадровые части, армейские склады, закаленная в боях Африканская армия. У республики есть флот, часть авиации и территория, но сухопутных сил почти нет. Если запретить поставки всем одинаково, мятежники останутся с готовыми частями, а республика — со слабо вооружённой толпой.

Сталин прищурился.

— Ви считаете, что невмешательство будет работать только в одну сторону?

— Именно так. Формально равный запрет ударит по тому, кто слабее организован. Да и нет никакой надежды, что фашисты не начнут снабжать «своих» через границу Португалии.

Ворошилов склонился над картой.

— Африканская армия пока заперта. Вот здесь.

Он ткнул пальцем в Марокко.

— Основная часть флота у правительства. Если моряки не предадут, крупные транспорты через пролив не пройдут. Без марокканцев у генералов не хватит ударной силы. Так что скорее всего мятеж будет разгромлен без вмешательства с нашей стороны.

Я ждал именно этого возражения.

— Для кораблей пролив закрыт, — сказал я. — Для самолётов — нет.

Ворошилов изумлённо поднял голову.

— Вы о чем? Самолётами армию не перебросишь!

— Сразу всю — нет. А по нескольку сотен человек в сутки — можно. Немцы дадут им транспортные «Юнкерсы», итальянцы добавят свои трёхмоторные «Савойя-Маркетти». Между Тетуаном и южной Испанией расстояние небольшое. Десятки рейсов в день — и через неделю на полуострове уже будет несколько тысяч лучших солдат мятежников.

— С пулемётами ещё ладно, — сказал Ворошилов. — А пушки, лошади, машины, боеприпасы, наконец?

— Тяжёлое оружие они возьмут со складов в захваченных районах. Им не надо перевозить всю армию вместе с обозом. Достаточно перебросить кадровое ядро — офицеров, легионеров, марокканские части, пулемёты, лёгкие орудия. Именно они превратят разрозненный мятеж в наступление.

Иосиф Виссарионович молча выслушал, затем спросил:

— Зачем Гитлеру вмешиваться в это дело? Испания далеко, а скандал выйдет знатный.

— А почему бы и нет? Цена небольшая — несколько десятков самолётов и группа лётчиков. Взамен — дружественный режим на юге Европы, удар по коммунистам, испытание авиации, выучка войск и штабов, давление на Францию, доступ к испанскому сырью. У них там добывают немало ртути и вольфрама, о значении которых мы с вами не раз говорили.

— Карбид вольфрама, — вспомнил Сталин. — Да, это важнейшая вещь!

— И не забудьте о внутриполитических причинах. И фюреру, и дуче крайне хочется укрепить своё положение среди соратников и населения. А для Италии дружественный режим в Испании — это ещё и усиление в Средиземном море.

— И когда, по-вашему, это начнётся?

Вот теперь надо было говорить точно. Не «скоро», «вероятно» или «при определённых условиях».

— Думаю не ошибусь, если скажу, что первые «Юнкерсы» уже летят в Марокко. До конца июля в Испании совершенно точно появятся крупные группы германских и итальянских транспортных самолётов. После этого начнётся переброска Африканской армии через пролив.

Сталин медленно переспросил:

— Уже до конца этого месяца? Именно самолётами?

Ворошилов покачал головой.

— Смело. Воздушных перебросок такого масштаба ещё никто не делал.

— Значит, сделают впервые. Покажут всем пример, так сказать.

Он хотел ответить, но Сталин жестом остановил его. — Допустим, вы правы, товарищ Брэжнев. Что предлагаете делать сейчас? — Готовиться начинать поставки. Составить список техники и вооружения, которое можно выделить, подготовить к отправке истребители, бомбардировщики, танки, артиллерию, радиосредства. Подобрать кадры — советников, лётчиков, механиков, танкистов. Найти маршруты доставки всего этого добра — тут у меня есть некоторые наработки. Но самое главное — послать туда авиацию.

Сталин так и замер с поднятой трубкой.

— Ви что это говорите? Какую авиацию?

— Как я уже пояснял, Африканскую армию будут перевозить через пролив самолётами, — пояснил я, положив на карту линейку между Тетуаном и южным берегом. — Значит, и противодействовать этому надо именно в воздухе. Если быстро перебросить на юг Испании хотя бы десяток И-15, они смогут сорвать воздушный мост ещё до того, как марокканцы накопятся на полуострове. Это резко изменит соотношение сил ещё в самом начале конфликта.

Ворошилов посмотрел на карту, потом на меня.

— Быстро — это как? Истребители до Испании своим ходом не долетят.

— На ТС-22.

— Истребитель в транспортный самолёт не влезет, — возразил он.

— Целиком — нет, а в разобранном виде — совершенно свободно. У ТС-22 большой грузовой люк, так что полная разборка даже не понадобится. Достаточно будет снять верхнее крыло, консоли нижнего, оперение, винт и вооружение. Фюзеляж с мотором надо будет везти одним транспортом, плоскости, оборудование и механиков — вторым. Для каждого И-15 потребуется не меньше двух транспортников, но они реально в течение суток долетят до района Гибралтарского пролива.

Сталин прищурился. Кажется, смелость этой операции ему понравилась. — Двадцать транспортных самолётов ради десяти истребителей?

— Не обязательно отдавать их Испании насовсем. Машины высаживают груз, сборочная команда работает прямо на аэродроме. После этого ТС-22 возвращаются. Если заранее сделать ложементы, крепления, комплект инструмента и расписать сборку по операциям, первый истребитель можно поднять через сутки после прибытия.

Литвинов, до этого молча листавший свои бумаги, снял очки.

— А каким путём ваши ТС-22 попадут в Малагу?

— Через Грецию и французскую Африку.

— Французы не дадут воздушного коридора для советских военных самолётов.

— Дадут транзит гражданским транспортным машинам с техническим грузом.

— С разобранными истребителями и советскими лётчиками внутри?

— В накладных будут авиационные моторы и оборудование, закупленные испанским правительством. В крайнем случае можно оформить как дипломатический груз.

Литвинов покачал головой.

— Это не торговая операция, Леонид Ильич. Больше похоже на прямое вмешательство. Французское правительство и без того колеблется, англичане требуют не допустить расширения войны. Если мы первыми начнём перебрасывать боевую авиацию, Германия и Италия получат прекрасное оправдание своим действиям. Вы же знаете их политику! Когда мы заключили оборонительный договор с Францией, они использовали это как предлог, чтобы вступить в Рейнскую область. Теперь будет то же самое.

— Они не ждут оправдания, Максим Максимович. Они уже готовят самолёты для Франко.

— Вы слишком верите в свою теорию, Леонид Ильич. Но я не вижу доказательств её верности!

— Когда у вас появятся доказательства, марокканцы уже будут под Севильей и Мадридом.

Сталин прервал наш спор.

— Сколько истребителей нужно, чтобы действительно помешать переброске?

— Для постоянного дежурства — не меньше двух эскадрилий. Но первые восемь-десять машин уже заставят транспортники летать с прикрытием, менять время рейсов, перейти на ночные полёты. Пока воздушный мост только разворачивается, даже небольшой отряд может его сорвать.

— А если французы дэйствительно не пропустят?

— Тогда грузим морем. Но при перевозке пароходами мы потеряем недели. Предлагаю одновременно готовить оба варианта.

Литвинов снова надел очки.

— Я настаиваю, чтобы до решения по невмешательству никаких перелётов через Францию не предпринималось. Иначе мы сами разрушим линию, которую сейчас пытаемся провести.

— Линия невмешательства имеет смысл только в том случае, если не вмешиваются все, — ответил я. — Если немцы перевозят Франко войска, а мы соблюдаем приличия, это уже не нейтралитет. Это помощь мятежникам.

Сталин выслушал нас и покачал головой.

— Испанское правительство хоть и левое, не может считаться в полной мере дружественным нам. Эти «левые республиканцы» — они даже не социалисты! К тому же там полно анархистов и троцкистов. Я не удивлюсь, если в какой-то момент они вступят на путь социал-предательства, как многие социал-демократические правительства до них. Так что, думаю, пока нам надо воздержаться, постоять в стороне.

Поднявшись, он прошёлся по кабинету, остановился у окна.

— Немедленно самолёты не отправлять. Войска и вооружэние тоже пока не посылать. Литвинов пусть продолжает разговор с французами и англичанами.

Он посмотрел на Ворошилова.

— Проверите военные расчёты товарища Брэжнева. Что можно выделить, сколько времени займёт подготовка, чем доставлять.

Потом повернулся ко мне:

— А вы напишите ваши предложения по помощи. И отдельно — прогноз по дэйствиям немцев и итальянцев. Когда будут данные, явитесь на доклад!

Через два дня мой кабинет превратился в складскую контору.

На одном столе громоздились ведомости по авиации, на другом — танки и артиллерия, на подоконнике высились стопки справок и данных по стрелковому оружию.

Собрав военных снабженцев, мы начали с самого простого.

— Можно выделить значительные запасы нештатного вооружения, — доложил представитель Управления снабжения. — У нас со времён царя-батюшки и интервенции скопилось на складах немало всякого барахла. Есть в значительных количествах японские винтовки «Арисака», французские винтовки Бертье, пулемёты «Льюис», «Мадсен», «Шоша». Всё равно в РККА они сняты с вооружения.

— Патроны есть?

— Есть. Не по всем образцам одинаково много, но в целом запасы приличные.

— Запчасти?

Докладчик замялся.

— Ну, тут по-разному.

— Инструкции на испанском?

— Этого, понятно, нет. Как и к нашим трехлинейкам.

Я посмотрел на длинный перечень «неликвидов». Получалось удобно: помочь республике и одновременно почистить склады от старого барахла.

Однако по новым образцам вооружения мы неликвидами обойтись бы не смогли. Танки и самолёты придётся посылать наши, советские.

— Авиация, — продолжил я. — И-15, СБ, Р-5.

Представитель ВВС кивнул:

— И-15 можем подготовить быстро. Посмотрим, чего стоит наш основной истребитель!

По Р-5 возражений тоже не было. Машина устаревшая, но для разведки, связи и ночной работы ещё годилась. Военным не терпелось проверить в деле последнюю модификацию Р-5 ССС, снабженную мотором повышенной мощности и ШКАСами. К тому же их имелось много, а ремонтировать можно было почти в поле.

Гораздо сложнее оказалось утрясти отправку И-17 и СБ. Услышав о них, представитель Управления Воздушных сил РККА замахал руками:

— Что вы, что вы! Это новейшие самолёты!

— Вот и проверим их в боевых условиях.

— Но если попадёт противнику?

— Ничего страшного. Вряд ли немцы увидят там хоть что-то такое, чего нет у них. А если и увидят, побрезгуют копировать: мы же для них «унтерменши». Прикажем нашим летчикам на И-17 не летать за линию фронта, а самые секретные вещи лучше демонтировать. Но самолёт, предназначенный на роль основного истребителя, должен пройти настоящий бой!

— Сколько машин планируете направить?

— Не меньше трех эскадрилий. С опытными лётчиками, заводскими механиками и запасными частями, и только после устранения уже известных недостатков. В испанские части не передавать, составить отдельное испытательное подразделение под нашим контролем.

Рядом с И-17 я записал ДШК.

— Тоже крайне нужная вещь, — пояснил я. — Тут нужно проверить их работу против самолётов, лёгкой бронетехники и укреплений.

Затем пришло время бронетехники.

— Т-26 — основная машина, — сказал я. — Её и посылаем.

Представитель АБТУ РККА уточнил:

— Сколько?

— Сколько можно выделить без разоружения собственных частей. Но считать батальонами, а не штуками.

— Танковый батальон — это уже серьёзно.

— Война вообще серьёзное занятие. Один танк ничего не решит.

— А Т-37А, Т-27?

— Тоже можно. Т-37А вряд ли будет полезен, а вот Т-27 можно применить.

Затем дошли до Т-28М. Тут танкисты сразу напряглись.

— Таких машин мало, и они секретные!

— Поэтому-то их и надо проверить. Нужна хотя бы небольшая однородная группа, с собственным ремонтом, тягачами, механиками и запасными узлами. Если такого количества нет — пока не трогаем.

— Там дороги плохие, и мосты слабые.

— Вот и проверим. Но не ценой того, что первая поломка оставит машину посреди дороги.

Я вписал туда же новую артиллерию и радиостанции.

— Для каждого опытного образца отдельный журнал. Кто применял, сколько выстрелов или часов работы, какие поломки, что ремонтировали, что пришлось менять. Повреждённую технику эвакуировать. При угрозе захвата секретные узлы уничтожать.

Один из военных заметил:

— Получается, мы не только помогаем республике, но и устраиваем большой полигон.

— Именно. Большая война всё равно проверит нашу технику. Лучше узнать правду сейчас.

На следующий день приехал Судоплатов с картой Средиземного моря и папкой с закладками.

— Через Францию тяжёлый груз не провести, — начал он. — Танки, артиллерия, автомобили и разобранные самолёты — только морем.

Он провёл карандашом от Одессы через Босфор.

— Под советским флагом?

— Можно. Но тогда в Берлине узнают о грузе раньше, чем судно дойдёт до Дарданелл. Нужны нейтральные перевозчики. Лучше всего — греки: у них большой торговый флот, и заход в Одессу никого не удивит.

— Хорошо. Кто конкретно?

Судоплатов раскрыл справочник.

— В Лондоне работает контора «Ретимнис и Кулукундис». Они подбирают суда, находят брокеров, страхуют груз и ведут расчёты. Через их управляющую фирму можно поставить между нами и судовладельцем несколько посредников.

— Надёжные?

— Торгаш надёжен, пока ему выгодно исполнять договор.

Он перевернул страницу.

— Есть ещё Аристотель Онассис. Молодой, хваткий, уже владеет двумя грузовыми пароходами — «Онассис-Пенелопа» и «Онассис-Сократес». Старые, но вместительные. Ему нужны выгодные фрахты и новые связи, поэтому согласится охотнее старых судовладельцев.

Имя «Онассис» мне очень понравилось.

— Отлично. Что будет значиться в накладных?

— Машинное оборудование, сельскохозяйственные машины, запасные части для горных предприятий. Но если груз досмотрят, танк за трактор не выдашь. Поэтому технику надо разделить: танки с запасными частями — на одном судне, самолёты — на другом, боеприпасы — отдельно.

— Мы сможем утрясти проход Проливов с турками?

— Вполне. Через турецкие фирмы можно обеспечить уголь, воду, ремонт и смену документов. «Турецкое акционерное пароходство» слишком близко к властям, но годится как прикрытие. Частное пароходство «Кырзаде» можно использовать для мелких партий — радиостанций, инструмента, моторов, медикаментов.

Я еще раз внимательно посмотрел на карту.

— Оплата?

— Испанцы могут платить золотом, валютой и сырьём. Триста тонн вольфрамового концентрата готово к вывозу в порту Барселоны. Часть фрахта проведём через торговые фирмы, часть — из специального кредита. Страховка будет дорогой, поэтому конечный порт в документах лучше указывать французский или алжирский. Настоящее распоряжение капитан получит уже в море.

— С кем договариваться в Испании?

— Политические решения принимает премьер-министр Ларго Кабальеро. Через него надо закрепить получателя, порядок оплаты и полномочия нашего представителя в порту.

— Замечательно. Вижу, у вас все на мази.

Судоплатов кивнул.

— Перевозчиков найти можно. Деньги есть. Испанцы готовы. Теперь требуется только решение товарища Сталина.

Но к Сталину надо было идти не просто так, а с подтверждением своей правоты. И я получил его. Двадцать девятого июля мне принесли телеграмму: в Андалусии появились итальянские транспортные самолёты. На следующий день военная разведка сообщила о германских «Юнкерсах». Машины перебрасывали к аэродромам у пролива, часть уже выполняла рейсы между Испанским Марокко и южным берегом полуострова.

Для надежности я потребовал тщательной проверки.

Коминтерн подтвердил применение итальянских самолетов, наши люди во Франции — немецких. Военный атташе сообщал, что на самолётах спешно меняют опознавательные знаки, а лётчиков переодевают в испанскую форму.

К вечеру сомнений не осталось. Теперь можно было вынуть из сейфа копию записки от девятнадцатого июля. Все случилось, как я и предсказывал: германские и итальянские транспортные самолёты производили воздушную переброску Африканской армии через Гибралтарский пролив.

Именно этого я и добивался. Несколько таких прогнозов подряд создадут репутацию. Через пять лет мне придётся назвать Сталину день и час германского удара, и к тому времени он уже должен будет привыкнуть: я не бросаю даты наугад.

Уже ночью в кабинете Сталина состоялось короткое совещание. Кроме Ворошилова, присутствовали Литвинов и Молотов.

Сразу же я положил перед Сталиным документы.

— Товарищ Сталин, германские и итальянские самолёты прибыли. Переброска войск из Марокко началась.

Он сначала взял свежую сводку, прочитал, подвинул к Ворошилову. Затем открыл мою записку. В комнате стало тихо.

Сталин медленно провёл пальцем по строкам.

— Немецкие и итальянские транспортные самолёты, — прочитал он вслух. — Через Гибралтарский пролив…

Поднял глаза:

— Всё так?

— Всё.

— Уже перевозят солдат?

— Первые рейсы начались. Пока небольшими партиями. Но машины прибывают, число полётов растёт.

Сталин хмуро взглянул в сторону насупившегося Литвинова. Теперь разговор шёл уже не о том, помогать Испании или нет, а о том, чем именно помогать и насколько глубоко в это дело влезать.

Решив ковать, пока горячо, я бросился в наступление:

— У нас все готово. Каналы доставки подготовлены, суда подобраны, посредники найдены, испанские получатели известны. Оплату они обеспечат золотом и стратегическим сырьём: в Барселоне уже собирают вольфрамовый концентрат. Людей можно отправлять отдельно, технику — морем. Осталось политическое решение!

Сталин открыл первую папку, пролистал таблицы и передал Ворошилову.

— Серийные машины отправляйте. И-15, СБ, Т-26, артиллерию, грузовики, тягачи, связь.

Затем добрался до отдельного перечня и остановился.

— И-17 не пойдёт.

Повисло молчание. Сталин перевернул страницу.

— Т-28М тоже вычеркиваем!

— Товарищ Сталин, именно новые образцы и нужно проверять в настоящем бою.

— На испытаниях проверяйте!

— Испытания не дают главного. На полигоне танк едет по подготовленной дороге, стреляет по известным целям и возвращается в мастерскую. В бою он получит снаряд в борт, порвёт гусеницу на камнях, застрянет в канаве, останется без тягача и связи. Только тогда выяснится, что в конструкции действительно работает.

Сталин покачал головой.

— Это новейшая секретная техника. Немцы получат танк, разберут его, измерят броню, все данные, и сделают выводы.

— Если мы не проверим его сейчас, выводы придётся делать в большой войне. Только расплачиваться тогда будем уже не одной машиной, а дивизиями.

Ворошилов нахмурился.

— Леонид Ильич, опытный танк на чужой территории — это не только техника. Нужна целая служба.

— Я именно её и предлагаю отправить. Не раздавать Т-28М испанцам поштучно, а создать отдельную опытную роту под нашим командованием. Машины, экипажи, ремонтники, тягачи, связь — все наше, из добровольцев, отличников службы. И применять ее надо только на заранее выбранном участке и там, где можно обеспечить эвакуацию.

Сталин покачал головой.

— А если фронт побежит?

— Тогда повреждённую машину уничтожат.

— Чем?

— В каждый танк заранее заложим подрывные заряды. Отдельно — на мотор, трансмиссию, радиостанцию и орудийную установку. Если эвакуация невозможна, экипаж снимает документы и приборы, после чего подрывает машину.

Ворошилов с Молотовым переглянулись, Сталин с нескрываемым скепсисом посмотрел на меня.

— Хорошо рассуждаете… в тэории. А экипаж под огнём тоже хорошо рассуждать будет? На войне такое бывает, что свое имя забудешь, а не то что танк подорвать.

Тут я понял, что мой аргумент действительно слаб. И правда, слабо верилось, что танкисты будут ездить на заминированном танке и сумеют в нужный момент сохранить присутствие духа, чтобы его взорвать.

Секунды летели, члены Политбюро все ироничнее смотрели на меня. Еще полминуты — и я прослыву опасным фантазером.

И тут мне пришла в голову отличная мысль.

— Для этого нужна специальная группа прикрытия. Прошу выделить мне спецотряд товарища Старинова!

Ворошилов повернулся ко мне.

— Илью Григорьевича?

— Да. Он умеет работать за линией фронта, минировать, выводить людей, возвращать технику. Его группа должна сопровождать новые образцы. Сбитый самолёт — найти пилота, снять приборы, уничтожить машину. Подбитый танк — вывести экипаж, попытаться отбуксировать. Нельзя отбуксировать — подорвать.

Сталин снова вернулся к списку.

— А И-17 тожэ будете взрывать?

— Новейший истребитель на первом этапе не должен пересекать линию фронта. Использовать его только для перехвата над территорией республики — прикрытие аэродромов, портов, железнодорожных узлов. Лётчикам запретить преследование противника в глубину его территории.

— В воздушном бою запреты плохо соблюдают.

— Поставим самых дисциплинированных. Серова, Якушина, людей Смушкевича. Кроме того, на каждой машине — заряд для уничтожения приборной доски, радиостанции и оружия. Если самолёт совершит вынужденную посадку в опасном районе, группа Старинова должна добраться туда первой!

Литвинов неодобрительно поджал губы.

— Вы предлагаете создать на территории Испании собственную диверсионную службу только ради того, чтобы испытать несколько самолётов и танков.

— Не только ради них. Та же группа будет спасать наших лётчиков, выводить специалистов, уничтожать оставленные склады и мешать противнику получать трофеи. И не только наши.

Сталин отложил трубку.

— Вы хотите слишком многого сразу. Новые самолёты, новые танки, особую группу, право дэйствовать самостоятельно.

— Только так испытание в бою не превратится в бесплатную выставку для немецких инженеров. Некоторые проблемы надо решать комплексно, иначе — никак!

Хозяин долго молчал. Когда вновь заговорил, грузинский акцент стал резче — у Сталина это признак волнения.

— Ви гарантируете, что ни один И-17 и ни один Т-28М не попадёт противнику исправным?

Черт. Ну и вопрос.

На войне нельзя было гарантировать даже собственное возвращение, не говоря уже о каждой машине. Но без этой гарантии Сталин не разрешил бы отправить ничего нового. А без настоящего боя мы ещё несколько лет могли убеждать себя, что создали отличное оружие.

— Гарантирую, — ответил я.

— Лично?

— Лично.

Сталин посмотрел на Ворошилова.

— Запишите этот факт.

Тот сделал пометку.

— Хорошо. Политбюро даст разрешэние на отправку сэкретной техники.

Он снова взял трубку.

— Старинова получите. Через Берзина. Но группа подчиняется Разведупру, а не вам лично.

— Разумеется.

— Задачи по защите техники и людей согласовываете вы. Боевые операции — через Берзина и военного советника в Испании.

— Понял.

Сталин прищурился.

— И помните, товарищ Брежнев: если немцы получат целый И-17 или ваш новый танк, отвечать будете не Старинов и не экипаж.

— Понимаю.

— Хорошо, что понимаете. Теперь посмотрим, умеете ли выполнять собственные гарантии!

Так у меня появились опытные машины, право испытать их в настоящей войне и группа, которой предстояло вытаскивать из-под носа у противника людей, приборы и многотонные танки.

А заодно — личное обещание Сталину, нарушить которое можно было только один раз.

Вскоре первые грузы пошли на Иберийский полуостров. На бумаге всё выглядело чинно-благородно: танки шли по накладным сельскохозяйственными машинами, разобранные истребители — оборудованием для горной промышленности, и далее в том же духе. Греческие пароходы исправно принимали фрахт, а люди Судоплатова подменяли документы быстрее, чем портовый бухгалтер успевал шлёпнуть печать.

Хлопот, впрочем, хватало. Ворошилов торопил погрузку, Литвинов чуть не ежедневно напоминал, что Советский Союз всё ещё числится среди сторонников невмешательства. И всё же дело шло — не быстро, не по прямой, с привычным нашим размахом «от Волги до Енисея», но шло.

Первыми, как и рассчитывали, отправились образцы, давно освоенные армией и промышленностью: Т-26, разобранные И-15, полевые орудия, грузовики, радиостанции. Отдельно, под красной чертой, значились И-17 и Т-28М. Эти готовились тихо: пломбы, расписки, никаких лишних глаз.

В эти дела я и был закопан с головой, когда зазвонил кремлёвский телефон. Поскрёбышев:

— Товарищ Сталин просит явиться немедленно. Документы по Испании возьмите с собой.

«Просит немедленно» в переводе с поскрёбышевского означало «уже ждёт и уже сердится». Испания за последние недели стала тем новорождённым, который головы ещё не держит, а семи нянек уже требует. Что там стряслось на этот раз?

Гадать было без толку. Я торопливо сгрёб бумаги и поехал в Кремль.

У Сталина уже шло совещание.

Карту Европы развернули так, что Испания лежала почти в центре стола. Рядом — карта Бискайского залива, исчерченная карандашом. У стены стоял Владимир Митрофанович Орлов, начальник Морских сил РККА, флагман флота первого ранга. Ворошилов сидел боком к столу, уткнувшись в карту. Тут же был Литвинов — с видом человека, который заранее знает, чем всё кончится, и заранее же ни одного исхода не одобряет.

Сесть мне не предложили. Сталин пошёл в атаку с порога:

— Вы знаете, что происходит? Вот. Почитайте, что сообщает товарищ Майский.

Он подтолкнул ко мне телеграмму.

Я пробежал глазами строки. В Лондоне начал работать комитет по невмешательству. Великие державы уговаривались перекрыть поставки оружия обеим воюющим сторонам, а поскольку следить предстояло не только за сухопутной границей, но и за морем, испанское побережье предлагали разрезать на участки и к каждому приставить морской патруль. От Советского Союза желали заранее узнать: какие корабли выделит и какой кусок берега возьмёт под надзор.

— Пока это предварительный разговор, — сказал Литвинов. — Окончательного соглашения нет. Но вопрос поставлен. И поставлен не без умысла.

— Какого именно?

— Мы громче всех кричим о германских и итальянских поставках. Теперь нас спрашивают: а сами вы готовы стеречь побережье?

Хорош сторож, подумал я, — с «сеялками» в греческих трюмах.

Сталин повернулся к Орлову.

— А вот товарищ начальник Морских сил утверждает, что у нас нэт кораблей, пригодных для этой цэли. Вот так. Столько флотов — а кораблэй нэт!

— Как же так? — недовольно протянул Ворошилов. — На одной Балтике два линкора. Владимир Митрофанович, отчего бы им не сходить к Испании?

Орлов ответил не сразу и без всякой охоты — как человек, которому уже приходилось хоронить красивые чужие затеи.

— Дойти они дойдут. Но оба корабля низкобортные, мореходность для осенней Атлантики недостаточная… Да и для досмотра торговых судов линкор избыточен: экипаж за тысячу человек, расход топлива соответствующий. А главное — механизмы изношены, а при серьёзной поломке ремонтировать его в тех водах негде.

Сталин постучал трубкой по столу, выбивая табачный пепел.

— Значит, нэльзя…

— Можно, товарищ Сталин. Только это будет не патрулирование, а просто демонстрация флага — ценой износа одного из двух балтийских линкоров.

Сталин кивнул мне на стул у длинного стола — гроза, стало быть, откладывалась — и снова повернулся к Орлову.

— А что «Парижская коммуна»?

— Единственный линкор Черноморского флота. Выводить его надолго из Севастополя считаю неправильным.

— Что крейсера?

— Новых нет. «Киров» и «Ворошилов» флотом ещё не приняты.

— А старые?

— «Красный Кавказ» можно подготовить. «Червону Украину» тоже. «Профинтерн» — с оговорками. Но все три нужны на Чёрном море, там у нас и без того не густо. Машины изношены: перед походом ремонт, после похода — ещё один.

— Эсминцы?

— Старые «новики» не годятся, автономность мала. В Атлантике без постоянного снабжения повиснут на крейсере камнем на шее.

Сталин досадливо прищурил волчьи глаза.

— Так есть у Советского Союза корабли или их нэт?

Орлов помолчал, глядя на карту Бискайского залива, словно пересчитывал там что-то в последний раз.

— Один крейсер отправить могу.

В кабинете будто приоткрыли форточку.

— Вот и отправьте, — сказал Ворошилов.

Орлов повернулся к нему.

— На сколько времени?

— На сколько потребуется по политическим соображениям, — отозвался Литвинов.

— Тогда нужен второй крейсер на смену. И не крейсер даже — целая эскадра: танкер, транспорт снабжения, ремонтная база, да ещё разрешение французов на их порты. Иначе корабль дойдёт, походит несколько недель и вернётся с разбитыми котлами.

Сталин нахмурился.

— Англичане собираются держать свои корабли месяцами.

— У англичан Гибралтар, Плимут, Портсмут и базы по всему свету. У французов — собственные атлантические порты. У нас в Бискайском заливе нет совершенно ничего.

Орлов отвечал ровно, без жалоб и оправданий. Но грузинский акцент в сталинских вопросах проступал всё гуще — верный признак, что эта ровность дорого обойдётся. Наконец Сталин поднялся.

— Выходит, товарищ начальник флота, что флот у нас существует только до Босфора? Ни боэвых кораблей толком нет, ни транспортов?

— Флот существует, товарищ Сталин. Экспедиционной службы у нас нет.

— Можно зафрахтовать гражданский танкер, — вставил я. — Поставить военную команду, о ремонте договориться с французами. Связь даст торгпредство.

Орлов смерил меня взглядом, каким моряки встречают сухопутные советы.

— Гражданский танкер не умеет заправлять корабли в море.

— Переоборудуем!

— За неделю телёнок быком не станет, сколько его ни корми.

Ворошилов хмыкнул.

— А если заправлять в порту? Французы всё-таки наши союзники.

— Тогда мы целиком зависим от французов. Сегодня разрешат, завтра сменится министр — и наш отряд останется у чужого причала с пустыми цистернами. А сложный ремонт всё равно потребует деталей и специалистов из Союза.

— Один крейсер всё же можно отправить, — напомнил я.

— Можно, — согласился Орлов. — Один раз. Показать, что мы тоже умеем ходить по морю. Но повторяю: новые крейсера не готовы, старые нужны для обороны побережья.

Сталин прошёлся вдоль карты.

— Англичане имеют Гибралтар. Французы — Марокко и Алжир. Итальянцы сидят посреди Средиземного моря. Немцы баз там нэ имеют, однако корабли отправляют. А нашему флоту нэ на что опереться. Да и кораблей подходящих нэт. Как так?

Никто не ответил.

— Харашо, — сказал он наконец. — Что нужно, чтобы в следующий раз море нэ оказалось для нас слишком широким?

Орлов, казалось, только этого и ждал.

— Нам нужно резко, не откладывая, перевооружить надводный флот. Современные крейсера, дальние эсминцы, быстроходные танкеры, плавучие мастерские, транспорты снабжения. Линкоры, наконец, — современные линкоры. Но прежде всего — кораблестроительная база.

Слушая его, я холодел. Вот оно что. Вот откуда выросла программа Большого флота — чудовищно несвоевременная, разорительная, бесплодно поглотившая перед самой войной гигантские ресурсы.

— Заводы у вас есть, — сказал я, уже понимая, что отбояриться не выйдет.

— Ленинград и Николаев перегружены. Новый завод на Белом море ещё только строится.

— Значит, надо строить его быстрее.

— Для расширения программы нужны дополнительные мощности.

Сталин остановился.

— Какие?

Орлов ответил не сразу:

— Сормово.

Я сперва решил, что ослышался.

— Что — Сормово?

— Этот завод пора вернуть кораблестроению. Выход к Волге, недосягаем для ударов с моря и с воздуха, цеха тяжёлого машиностроения на месте. Там надо возобновить производство подводных лодок, механизмов и секций крупных кораблей.

Сталин медленно повернулся ко мне.

— Кажэтся, товарищ Бэжнев, это вы убеждали Политбюро отдать Сормово танкам? Значит, объясняйте.

Да, убеждал. В Сормове уже шли серией Т-26, осваивался Т-28М — и готовились цеха под машину, о которой в этом кабинете пока не знал никто. Теперь всё это предстояло отстаивать заново.

— Объяснять тут особенно нечего. Завод перестроен: стапельные места переделаны, цеха перепланированы, станки расставлены под танковое производство, люди переучены. Два конвейера: на малом серией идут Т-26, на большом осваивается Т-28М.

Орлов качнул головой.

— Сормово строило суда задолго до ваших танков.

— А теперь строит танки. Если снова всё ломать, за перестройку мы заплатим второй раз.

— Зато получим защищённую внутреннюю верфь.

— После демонтажа линий, переноса станков, восстановления стапелей и нового обучения рабочих?

Орлов повернулся ко мне всем корпусом.

— Вы говорите так, будто завод вырастили в кадке специально под Т-26. Сормово — изначально корабельное предприятие. Ленинград и Николаев будут под ударом в первый же день войны. На Белом море — пока одни котлованы. Нам нужна верфь в глубине страны.

— Почему танки нэльзя делать на другом заводе? — спросил Сталин.

— Можно, — ответил я. — Только не сразу и не бесплатно.

— Государство большое. У нас много заводов.

— Заводов много — свободных нет. Харьков занят, Ленинград — тоже завален заказами и опытными работами. Сталинград ещё не готов. Т-26 перенести можно, только потеряв выпуск. Т-28М только встаёт на ноги. Отделить машину от завода сейчас — всё равно, что вынуть ребёнка из матери на пятом месяце и велеть ему расти дальше самостоятельно.

Ворошилов поморщился, Сталин же одобрительно улыбнулся.

— Красивое сравнение. А когда вы отдавали завод танкам, о подводных лодках думали?

— Думал. Поэтому и настаивал на Судострое. Опять же, под лодки остаются Ленинград, Николаев, другие площадки.

Орлов сухо усмехнулся.

— В Ленинграде свободного стапеля днём с огнём не найдёшь. Николаев забит надводными заказами. Судострой пока не готов. Вы отдали флоту завтрашний завод, а сегодняшний забрали себе.

— Не себе. Рабоче-крестьянской Красной армии!

— Флот тоже Красный.

— Танки важнее!

Сталин поднял ладонь.

— Хватит. Товарищ Орлов, что вам нужно? Нэ вообще — конкретно, по порядку.

Орлов раскрыл папку.

— Немедленно — достроить «Киров» и «Ворошилов». Ускорить новые эсминцы и лидеры. Заказать танкеры, плавучие мастерские, транспорты снабжения. Расширить строительство подводных лодок. Создать запас корабельных механизмов и ремонтных комплектов.

С этим спорить нечего. И слепому было ясно: без танкера крейсер далеко не уйдёт, а без мастерской встанет у чужой стенки с протянутой рукой.

— Дальше, — сказал Сталин.

— Нужна серия современных лёгких крейсеров. Эсминцы с большей дальностью, тральщики, заградители, сторожевики. Расширение баз в Севастополе, Кронштадте, Владивостоке. Новые мощности в Николаеве и Ленинграде. И возврат Сормова военному кораблестроению.

— А крупные корабли?

Орлов на секунду задержался.

— Тоже нужны. Без тяжёлых кораблей нам не выстоять против флота великой державы.

Ну вот. Дверь приоткрылась, и из-за неё уже тянуло сквозняком Большого флота.

Сталин подошёл к карте мира.

— У англичан линкоры есть, у французов — тоже. Италия строит, Германия, как говорит развэдка, тоже строит. Япония имеет сильный флот на Востоке. А Советский Союз должен плавать на кораблях, которые ещё царь заложил?

— Нет, товарищ Сталин, — ответил Орлов. — Но начинать придётся с промышленной базы.

— «Фрунзе» можно восстановить?

Орлов замолчал.

«Фрунзе» был старым царским линкором типа «Севастополь», прежде носившим имя «Полтава». В ноябре девятнадцатого года он сгорел у заводской стенки, после чего так и остался стоять полумёртвым корпусом. С тех пор его то порывались восстановить, то собирались переделать в плавучую батарею или линейный крейсер, то предлагали разрезать на металл. За семнадцать лет чего только не предлагали, а окончательного решения так и не приняли.

— Технически можно, — осторожно сказал Орлов. — Но корабль много лет стоял без ухода. Обследование корпуса, замена механизмов, усиление противоминной защиты, новые зенитки, связь, приборы управления огнём. Расходы будут огромные.

— Значит, можно.

— Технически — да.

— А как быстро можно сделать новый линкор?

— Сначала проект. Потом потребовать от нашей промышленности броню, мощные турбины, артиллерию, доки…

— Так займитэсь немедленно!

Сталин вернулся к столу.

— Подготовьте предложения. «Фрунзе», новые линкоры, крейсера, эсминцы. И потребные ресурсы.

Ворошилов нахмурился.

— Иосиф Виссарионович, армия тоже просит броню и моторы.

— Армия всегда просит. А флоту, по-вашему, вообще ничего нэ давать?

Вот такие дела. Линкоры ещё даже в эскизах не существуют, а уже тянут на себяресурсы, причем самые ценные! Броневой прокат — тот самый, что должен идти на танковые корпуса. Никель и хром — броневая сталь, трансмиссии, авиамоторы. Медь — электрика и связь. Расточные станки, зуборезные, прессы, оборудование под башенные погоны. Конструкторы, металлурги, сварщики, прибористы.

Линкор мог годами лежать на стапеле, не сделав по врагу ни единого выстрела. Но промышленность он начинал жрать с первого постановления.

— Товарищ Сталин, — сказал я. — Танкеры нужны, новые крейсера и дальние эсминцы — тоже. Но если одновременно начать строить линкоры, расширять все верфи и возвращать в судостроение Сормово — промышленность лопнет от напряжения!

Орлов глянул исподлобья.

— Флот всегда получал остатки. А теперь, когда понадобилось выйти за собственный берег, выяснилось, что остатков мало.

— Пока строить большие корабли у нас рано!.

— А когда же их строить?

— Когда научимся спускать со стапеля крейсера без пятилетней доводки. Когда будут танкеры, ремонтные суда, приличные зенитки, связь и морская авиация. Линкор — это вершина эволюции, крыша. Как можно класть крышу, когда у нас ещё стен нет!

— Если учиться всему по очереди, — возразил Орлов, — линкор мы получим через пятнадцать лет.

— Если начать сейчас, без базы и опыта, — тоже через пятнадцать. Только по дороге он успеет сожрать три завода и половину станочного импорта.

Сталин медленно повернул голову.

— Вы против линкоров, товарищ Брэжнев?

— Я против линкоров, которые не успеют войти в строй до войны.

В кабинете стало тихо.

— До какой войны?

— До большой. До той, к которой мы готовимся.

Сталин не стал уточнять.

— А Сормово?

— Оставить танкам.

— Что флот получает взамен?

Вот на этот вопрос готового ответа у меня не было. Пришлось собирать его на ходу.

— Ускорить Судострой. Расширить Николаев. Часть механизмов и корпусных секций размещать на внутренних машиностроительных заводах, не превращая их в верфи целиком. Подводные лодки распределить между несколькими площадками.

— Всё это время и деньги, — сказал Орлов.

— Возврат Сормова — тоже время и деньги.

— Сормово уже есть!

— Танковое — уже есть. Судостроительное придётся создавать заново.

— Один раз перестроили — перестроите и второй.

— Тогда мы дважды заплатим за один и тот же завод, а вовремя не получим ни танков, ни подводных лодок. Это вредительство какое-то!

Получилось резче, чем следовало бы.

Сталин тяжело посмотрел на меня.

— Вы считаете, товарищ Брэжнев, что Политбюро нэ умеет считать?

— Считаю, что нам показывают цену кораблей, умалчивая о цене остановленного танкового производства.

— Какого именно производства? Т-26 можно делать в другом месте. Т-28М много нэ нужно.

Пришлось выкладывать последнюю карту.

— В Сормове готовят к выпуску Т-32.

— Что за Т-32?

— Новый средний танк. Противоснарядная броня, мощная пушка, хорошая проходимость. Проект ведёт Устинов с конструкторами и технологами. Сормово выбрано будущей производственной базой.

Сталин приподнял бровь.

— Танк уже есть?

— Есть проект, расчёты, отдельные агрегаты и опытные узлы. Готовой машины пока нет.

Орлов тут же вцепился в это «пока нет»:

— Значит, флот должен отказаться от существующего завода ради танка, которого тоже пока нет.

Он и прочая адмиральская братия отступать не собирались. До сих пор ударной силой флота считались подводные лодки — теперь, почуяв конъюнктуру, военморы захотели большего.

— Танк можно довести за два-три года, — сказал я. — Линкор за это время вы только выведете из эллинга.

— Подводную лодку выведем раньше.

— Танки, — повторил я, — важнее.

— Хватит, — оборвал Сталин.

Он сел и придвинул к себе чистый лист.

— Товарищ Орлов готовит программу флота. Вы, товарищ Брэжнев, подготовите другой вариант: как построить боеспособный флот, нэ отдавая ему Сормово. Новые работы на сто двенадцатом заводе пока приостановить. Текущий выпуск нэ трогать. Станки под новую машину до решения нэ заказывать. Срок — десять дней.

Вот и всё. Конвейер ещё двигался, но топор уже вонзили в колоду рядом с ним.

— Через десять дней посмотрим, — закончил Сталин, — кто из вас строит флот, а кто защищает свою лавочку.

Совещание закончилось.

В коридоре Орлов догнал меня у окна.

— Поймите, Леонид Ильич, я не собираюсь хоронить ваши танки. Просто нам действительно пришло время усилить флот!

— А у Сталина выглядели очень убедительно. Вы хоть понимаете, что делаете? Вы строите флот для войны, которая начнётся раньше, чем ваши линкоры сойдут со стапелей.

Адмирал покачал головой.

— Мне говорили, что вы упрямы. К сожалению, убеждаюсь в верности этой характеристики.

На том и расстались.

Три дня мы считали флот. Пригласили специалистов, и по всем расчетам выходило, что к 41 году мы ничего не успеем. Ни линкоров, ни тяжелых крейсеров.

Когда я прямо спросил судостроителей, сколько времени понадобится на постройку крупных боевых кораблей, они лишь качали головами:

— Это зависит от проекта, водоизмещения, главного калибра…

— Не ходите вокруг да около. Давайте конкретнее!

То что я услышал, мне категорически не понравилось.

— Если проект начинать сейчас, закладка — самое раннее в тридцать восьмом. Корпус спустим к сорок первому или сорок второму. Дальше достройка, артиллерия, испытания… При особом приоритете сроки можно сократить.

Устинов фыркнул.

— Скорее я поверю в то, что сроки увеличатся!

Дальше пошло по накатанной. Металлург доложил, что толстую броневую плиту мы серийно не катаем — нужны новые станы, печи, термообработка, ну и конечно легирующие добавки — хром, никель, молибден. А тот же никель уже ждали танковые коробки передач, авиамоторы и броневые корпуса: каждая тонна была поделена между пятью просителями. И вот к столу подсаживался шестой — самый прожорливый. С крупными орудиями выходило ещё веселее: ствол выковать можно, но за ним тянулись затвор, башня, подача снарядов, приводы, дальномеры — как мокрая сеть тянет со дна ил, коряги и старые сапоги.

— А опыт? — спросил я. — Опыт постройки крупных кораблей у нас есть?

Судостроитель замялся.

— Был. До революции. Часть специалистов сохранилась. Заводы и кооперация — частично.

Смешно. С царских времен кораблестроение ушло далеко вперед. Практически это значит, что компетенции утрачены напрочь.

— Запишите, — сказал я Устинову. — Начинать с того, на чём можно набрать опыт: крейсера, эсминцы, вспомогательные суда. Потом полезем выше.

— Орлов скажет, что на сторожевике линкор не выучишь.

— На сторожевике — нет. А на серии крейсеров выучишь больше, чем на одном линкоре, который семь лет пролежит брюхом на стапеле.

Чем дальше я думал над этой историей, тем больше понимал, что какую-то кость кинуть флоту придется. Да, Орлов был прав — ВМФ стребовал срочных вложений. Просто он не знал, как несвоевременны его требования.

Что можно было сделать? Мне пришло несколько идей.

Во-первых, вместо флота я могу предложить усилить морскую авиацию. Авиация, все-таки, вещь универсальная — можно применять на море, а можно и бросить на сухопутный театр боевых действий. Под соусом морской авиации можно резко повысить выпуск пикировщиков — они хороши и для ударов по вражеским кораблям, и для бомбежки сухопутных целей. Во-вторых, можно попробовать развивать десантное кораблестроение и производство БЭКов — они пригодятся не только на море… Ну и в сторону авианосцев тоже можно посмотреть. Одна дискуссия по поводу того, что полезнее — авианосцы или линкоры — может задержать реализацию программы Большого флота на несколько лет.

А там уже будет не до этого

Ровнёхонько через десять дней Сталин собрал нас снова.

Орлов сидел у стены, разложив перед собой эскизы кораблей — красивые и гладкие, как надгробия ещё живой промышленности. Орджоникидзе перелистывал расчёты. Ворошилов курил, щурясь в сизый дым.

Сталин посмотрел на мою папку.

— Ну что, товарищ Брэжнев, подготовили прэдложения?

— Подготовил. Только давайте сначала послушаем Владимира Митрофановича — чтобы мне было от чего отталкиваться.

Сталин кивнул, и Орлов поднялся.

Доклад он выстроил толково, от малого к большому. Завершить «Киров» и «Ворошилов». Заложить крейсера улучшенного типа — «Максим Горький» уже стоит в плане Балтийского завода. Продолжить серию эсминцев проекта семь, корпуса которых растут на стапелях Ленинграда и Николаева. Лидеры, танкеры, плавучие мастерские, транспорты снабжения. Расширить строительство подводных лодок.

— Разумно, — вставил Орджоникидзе, не отрываясь от расчётов.

— Теперь поп поводу наших основных кораблей, — произнес Орлов и сменил лист на подставке. — Тип «А» — сорок пять тысяч тонн, девять орудий в четыреста шесть миллиметров, броневой пояс триста миллиметров. Тип «Б» — поменьше, для закрытых морей, шесть орудий того же калибра. Без тяжёлых кораблей флот навсегда останется заперт у своих берегов! Школа кораблестроения не рождается в канцелярии: чтобы научиться строить линкоры, надо строить линкоры.

— Смело, — хмыкнул Ворошилов. — А воевать этой красотой когда собираетесь?

— Головной корабль — к сорок третьему году.

Сталин вынул трубку изо рта.

— А что «Фрунзе»? Вы прэдлагали восстановить.

Орлов ответил не сразу — и ответил неожиданно.

— Мы ещё раз обследовали корпус. Я снимаю это предложение, товарищ Сталин. Восстановление съест десятки миллионов и три года, а получим корабль прошлой войны. Если программа будет принята, «Фрунзе» надо разбирать. Стволы и броня пригодятся береговой обороне.

Вот это было сильно. Начальник морских сил без колебаний жертвовал старьем, расчищая стапеля под эскадру мечты.

Сталин прищурился.

— В прошлый раз вы говорили — «Фрунзе» восстановить можно.

— Если мы построим новый флот — в старом корпусе не будет необходимости!

— Харашо, — сказал Сталин, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на уважение. — Товарищ Брэжнев, теперь вы. Только нэ говорите нам, что линкоры нэ нужны. Это мы уже слышали.

— Не скажу. Наоборот: я согласен с товарищем Орловым.

Орлов, не успевший сесть, так и замер.

— С чем именно?

— С тем, что школа появляется только в работе. Вот только вы предлагаете начать обучение сразу с выпускного экзамена.

— Вы опять хотите отложить линкоры!

— Минимум до сорок первого года. К тому времени достроим крейсера и эсминцы, получим опыт их службы, освоим турбины и большие редукторы, подготовим Судострой. Тогда станет ясно, какой линкор нам нужен и где его строить.

Про себя же я добавил: в сорок первом нам будет не до линкоров.

Сталин скептически посмотрел на меня сквозь табачный дым.

— Удобный срок, товарищ Брэжнев. Далеко стоит. Рукой нэ достать.

Орлов тут же ожил:

— И чем флот будет воевать до сорок первого? Танкерами? Учтите: цикл постройки линкора — не крейсерский. Если мы хотим в сороковых годах иметь современные тяжёлые корабли — начинать надо уже сейчас!

— Начинать надо с того, что мы сумеем закончить, — ответил я, раскрывая папку. — Товарищи, прежде всего скажу о том, что изменилось на море: решающим оружием становится не ствольная артиллерия, а авиация! Ещё пятнадцать лет назад американец Митчелл утопил бомбами трофейный линкор «Остфрисланд». Целый линкор, товарищи. С воздуха!

— На полигоне! — отмахнулся Орлов. — Корабль стоял на якоре. Без хода, зенитного огня, без борьбы за живучесть.

— Верно. Потому американцы и не успокоились — десять лет гоняют авианосцы на манёврах. В двадцать девятом «Саратога» условным ударом вывела из строя Панамский канал: её самолёты пришли, откуда их не ждали, и ушли безнаказанными. Отчёты публиковались, могу принести переводы.

— На манёврах всё условно.

— А тоннаж безусловен. Авианосцы уже имеют Англия, Америка, Япония, Франция. Германия в этом году заложила «Граф Цеппелин». Все ошибаются, один Советский Союз прав?

Сталин слушал молча, только дым из трубки пошёл чаще.

— Флот надо прикрыть сверху, — продолжал я. — Один самолёт с бомбой перечёркивает семь лет стройки за несколько минут. Значит, новым крейсерам и эсминцам — сильное зенитное вооружение и настоящее управление огнём, старые — переделывать. А эскадре нужен собственный аэродром.

— Флот прикроют истребители с береговых аэродромов, — сказал Орлов.

— Не успеют. Пикировщик замечают за десять минут до удара, а истребителю с берега лететь полчаса. Постоянное дежурство над эскадрой? Никакого моторесурса не хватит, лётчики сожгут машины впустую. Аэродром должен ходить вместе с флотом. И вот ещё что, Владимир Митрофанович. Авианосец нужен и вашим линкорам: разведка за горизонтом, корректировка огня на предельных дистанциях. Без воздушных глаз ваш тип «А» — слепой богатырь с дубиной.

Орлов хотел было возразить — и не стал. Этот довод был в пользу флотуа.

— Только не рисуйте нам чудо-оружие, — проворчал Орджоникидзе. — Палубная авиация — тот еще цирк на проволоке.

— Не буду. Сложностей тут хватает, согласен. Но именно поэтому нужно начинать прямо сейчас!

Сталин вынул трубку.

— Что ви прэдлагаете конкретно?

— Первое. Достраиваем крейсера и эсминцы, к ним — два малых авианосца на небронированных торговых корпусах. Спроектировать их надо предельно просто и функционально, чтобы промышленность справилась. На них учимся. Кое-что можно заказать в Америке — крейсер ПВО, а лучше и авианосец: наши верфи заняты, а американцы деньги любят. Второе — морская авиация берегового базирования. Пикирующий вариант СБ уже поручен Архангельскому. Дальний морской разведчик можно сделать на базе бартиниевской «Стали-7», машина для этого будто рождена. И еще — купить у американцев летающую лодку «Консолидейтед» вместе с лицензией: она только становится на серию, лучше её сейчас нет ни у кого. Третье — торпедные катера и десантные средства. А когда изучим, насколько авиация опасна современному линкору, и подтянем школу — заложим свои линкоры, по последнему слову. Но не сразу в пятьдесят тысяч тонн!

Сталин прошелся по кабинету, раздумывая над моими словами.

— Позиция товарища Брэжнева кажется взвешенной. — наконец изрек он, весь окутавшись при этом сизым табачным дымом. — Дэйствительно, воэнно-морские новинки не следует забывать. Давайте решим так: в СССР реализуем пока крейсера и эсминцы, а авианосцы и линкоры попробуэм заказать в Амэрике. Там у Молотова есть какие-то подвязки, пусть попробуэт…

Орлов, кажется, таким решением вполне удовлетворился. Заказ линкоров в США мог бы даже ускорить дело. Но отступать он не собирался:

— А Сормово? Вы обещали объяснить, что флот получит вместо завода.

— Да, — поддержал Иосиф Виссарионович. — К чему придем по заводу 112 — танки или флот?

— Есть предложение, которое закрывает оба вопроса разом, — сказал я. — Танковую программу Сормово сохраняет, но и флотские задачи на себя берёт.

Орлов вздернул бровь.

— Поясните?

— Полностью возвращать завод судостроению не нужно. Там целы старые стапельные места, корпусные мастерские и люди, которые ещё помнят корабельную работу. Выделяем их в отдельное производство — со своим начальником, своим планом и фондами. Танковые цеха оно не затронет.

— Что строить будете? — спросил Сталин.

— Самоходные десантные паромы.

Орлов поморщился.

— Баржи?

— Именно. Дешевле корабля, быстрее понтона и полезнее обоих.

Тут же я выложил эскиз, который накануне набросал собственноручно. Два длинных стальных поплавка, соединённые поперечными балками; сверху грузовая палуба, на корме моторные отделения, в носу съёмные сходни. Никаких изящных обводов, броневых поясов и адмиральских салонов — в профиль сооружение напоминало две галоши, на которые положили дверь. Про себя я звал его «зибелем», по фамилии немца, которому в этой истории уже не суждено его придумать.

— В открытом море вашу дверь перевернёт первой же волной, — возразил Орлов.

— Поэтому первый вариант — для рек, лиманов и прибрежной воды. Морской получит понтоны выше, закрытый нос и усиленные связи.

— Скорость?

— Шесть-семь узлов у дешёвого варианта. До девяти — у морского.

— Сколько везёт?

— Шесть Т-26 или два Т-28М с запасом плавучести. Или, вместо танков — батарею с тягачами, грузовики, роту пехоты.

Ворошилов оторвался от чертежа.

— Выгрузка прямо на берег?

— Подходит носом, выбрасывает сходни, танки уходят сами.

— А если берег топкий?

— Сначала высаживаются сапёры.

Орлов провёл пальцем по понтону.

— Из Сормово вы её на Чёрное море не проведёте.

— И не собираюсь. Паром разбирается на секции: балки, настил, моторные блоки — всё грузится на железнодорожные платформы и собирается на месте силами экипажа и ремонтной роты. Двигатели у речного — серийные автомобильные, по два на вал через общий редуктор. Морскому понадобятся судовые дизели.

— Сколько времени займет сборка?

— Первый образец соберут за неделю. Отработаем крепления — уложимся в два дня.

— На бумаге, — заметил Орлов.

— Поэтому начинаем с трёх опытных: один гоняем на Волге, второй на Балтике, третий в Севастополе. После зимних испытаний решим, что от чертежа оставить, а что выкинуть вслед за автором.

Сталин усмехнулся в усы.

— Харашо. Что ещё?

Под пытливыми взглядами собравшихся я вытащил второй лист. Низкий катер без рубки; вместо рулевого — сервоприводы, радиоприёмник и гироскопический указатель курса, в носу — заряд.

— Экипаж где? — поднял брови Орлов.

— На берегу или в самолете.

— Катер сам поплывёт?

— Да, с управлением по радио.

Сталин взял лист.

— И сам найдёт вражеский корабль?

— Нет, думать он не умеет. Оператор ведёт его с берегового поста, самолёта или другого катера: руль вправо, руль влево, больше газа. В носу — до полутонны взрывчатки.

Ворошилов присвистнул.

— И этим — в борт линкору?

— Такая штука разнесёт что угодно: порт, мост, транспорт на якоре, боновое заграждение. А в мирное время это движущаяся мишень для учёбной стрельбы флота.

— И чем это отличается от того, что делают у товарища Бекаури?

— Остехбюро проектирует дорогостоящие скоростные катера для открытой атаки. А мы создадим дешевое средство для скрытного нанесения ударов, преимущественно — в темное время суток.

Орлов накрыл чертёж ладонью.

— Вы же понимаете, что это не замена настоящему флоту. И успехи Остехбюро с катерами волнового управления сильно… хм… преувеличены. Оборвётся связь — катер уйдёт неизвестно куда. Поставят помеху — повернёт обратно. Оператор потеряет цель в дыму. Волна зальёт аппаратуру.

— Всё так. Только неудачный катер — это сильно дешевле неудачного линкора.

Сталин снова посмотрел на рисунок.

— Катер с бомбой, но без моряка. Удобная вэщь. А танковое производство нэ встанет?

— Нет, мы считали. Мастерские отдельно, свои люди, свой план. Танковые станки и сборочные площади брать запрещаем.

— Где возьмёте металл?

— Понтоны — из некондиционного листа. Корпуса катеров — дерево и фанера. Начнём с трёх паромов и шести катеров: от такого заказа завод не надорвётся.

Сталин выслушал и отложил трубку.

— Значит, так и запишем. Сормово остаётся танковым заводом, программу Т-32 продолжать. Для флота — отдельная судостроительная мастерская: опытные паромы и радиокатера. Работайтэ вместе, нэ ссортесь!

Итак, вопрос о Большом флоте пока подвис. Вопрос с линкорами удалось замотать до сорок первого, а вместо них пробить действительно нужные вещи. Сормово осталось за танками, но от моря окончательно не ушло: в старых корабельных мастерских начали собирать стальные понтоны, редукторы и первые неуклюжие БЭКи.

Так или иначе, завод № 112 мне удалось отстоять. Правда, в нагрузку я получил собственную кораблестроительную программу.

Как будто других задач было мало…

Пока мы возились с внезапно распухшим и зачесавшимся флотом, из Испании пришли тревожные вести.

Первые суда разгрузились благополучно. Но дальше начался типично испанский бардак.

Правительство требовало отправить танки под Мадрид. Каталонцы заявляли, что часть техники оплачена провинциальным правительством и должна остаться у них. Анархисты доказывали, что оружие полагается тем, кто уже держит фронт, — и порывались отбить военные грузы силой. Портовый комитет не выпускал грузы без своей печати, военное министерство не признавало печати портового комитета. Коммунисты пытались навести хоть какой-то порядок — и только наживали себе врагов.

И-15 испанцы хотели поднять в воздух сразу после сборки. Их не интересовало, что пилоты не успели освоить самолёт, а механики ещё проверяли проводку и топливную систему. На юге не хватало истребителей — значит, всякая машина с крыльями обязана лететь и стрелять.

Только-только поступившие танки уже успели поделить, причём поштучно. Двадцать машин требовали под Мадрид, пятнадцать — в Арагон, роту собирались оставить для обороны Картахены. Идея массировать бронетехнику казалась испанцам странной прихотью русских.

Обо всём этом ровным телеграфным слогом докладывала длинная шифровка из Картахены. Последняя её строка была от Ильи Старинова:

«Приказ на уничтожение техники имеется. Полномочий на доступ к технике нет. Испанская охрана советских распоряжений не исполняет».

Выходило складно. В Москве мы предусмотрели заряды, инструкции и специальные команды — а на месте никто не был обязан подпустить наших людей к собственному танку.

Тревога поднялась нешуточная. Вскоре вышло постановление ЦК с заголовком длинным, как железнодорожный состав: «О назначении особоуполномоченного ЦК ВКП(б) и Совета труда и обороны по вопросам военно-технической помощи Испанской республике».

В постановлении стояла моя фамилия. Срок выезда — три дня.

Свалилось это как снег на голову. Я рассчитывал подготовиться обстоятельно: раздать поручения, проверить исполнение начатых дел, увязать хвосты. Теперь всё выходило скомканно, на бегу.

Впрочем, выбора у меня не было. Личная гарантия хороша тем, что избавляет от лишних раздумий: пообещал головой — ногам остаётся только идти.

Три дня съело хозяйство. Помощникам достались текущие поставки, шифровки и ежедневные сводки по заводам.

— Решений без меня не ждать, — сказал я напоследок. — Если вопрос можно решить за день — действуйте, мои взгляды вам известны. Если требует подписи Политбюро — готовьте проект постановления, я приеду, протолкну. Конструкторские работы держать под контролем, новости с фронта читать внимательно: возможно, появятся новые вводные. И если стрясётся что-то неожиданное — сразу пишите мне. В крайнем случае — приеду досрочто.

Домой я приехал поздно. Лида уже все знала: на кровати лежал раскрытый чемодан. Галочка складывала в него деревянные кубики, тряпичную куклу и ложку — видимо, собралась ехать со мной и предусмотрела всё необходимое.

— Надолго? — спросила Лида.

— Не знаю. Месяц. Может, больше.

— Куда?

— Сначала Франция. Потом Испания.

Она молча вынула из чемодана ложку и положила на стол.

— Возьми меня.

Я не сразу понял, что это всерьёз.

— Лида…

— Выслушай. В Испанию идут наши радиостанции — авиационные, танковые, штабные. Испанцы начнут переставлять блоки как попало, а потом объявят, что советская связь никуда не годится. Я знаю эту аппаратуру лучше всех. Знаю, что мы переделывали и где у неё слабые места.

— Поэтому ты и нужна здесь! Из Испании пойдут донесения о неисправностях — а заводы останутся в Москве, Рыбинске и Ленинграде. Кто-то должен разбирать замечания и заставлять конструкторов исправлять машины до следующей партии.

— Это может делать другой инженер.

— Может. Но хуже.

— Лёня, ну пожалуйста!.

— Лида, там война. Аэродромы бомбят, штабы переезжают, связисты работают у самого фронта.

— Ты же едешь туда!

— Я обещал Сталину. Головой. — Я кивнул на дочь: — И у тебя Галочка.

Галочка как раз пыталась запихнуть куклу в мой сапог.

— У неё есть бабушка. Няня есть.

— Это не вариант. Ребенку нужна мать.

— А отец?

— Хорошо, скажу как есть. В Испании я буду мотаться по портам и фронтовым штабам и отвечать за людей, танки и самолёты. Если рядом будешь ты — я начну отвечать только за тебя. Стану выбирать маршруты побезопаснее, находить поводы отослать тебя в тыл… и командовать не делом, а собственным страхом.

— Я не прошу за меня волноваться!

— А я не умею иначе.

Лида отвернулась к шкафу и долго складывала мои рубашки. Ровно, угол к углу — будто от этого зависел порядок на всём Пиренейском полуострове.

К утру чемодан был собран. Документы легли в отдельную кожаную папку, наградной револьвер я убрал под одежду — подальше от Галочки.

Перед самым выходом дочь подняла руки и потребовала:

— Папа, на.

Пришлось взять. Она ухватила меня за воротник и стала объяснять что-то важное на своём языке; я понял только «кукла» и «ехать».

— Кукла остаётся охранять маму, — предложил я. Галочка не согласилась. В итоге кукла оказалась у меня в кармане. Лида заметила — и ничего не сказала.

Утром мы коротко простились в дверях: за окном уже грел мотор водитель, на длинные слова времени не оставалось, да и толку от них было немного.

— Пиши чаще, — попросила Лида.

— Буду.

— Не только о погоде!

— Конечно!

— И вернись.

На это я отвечать не стал. Одной гарантии, данной головой, с меня было достаточно.

В дипломатическом паспорте значилось, что я направляюсь во Францию для проверки поставок промышленного оборудования. В чемодане лежали шифры, карты и списки секретных машин.

А в кармане — тряпичная кукла с одним глазом.

В Испанию мы улетали с Ходынки

Пассажирский «Фоккер» немецкой компании «Дерлюфт», задрав нос, уныло стоял на поле, будто устал ещё до взлёта. К двери приставили короткую стремянку для пассажиров, а носильщики принимали чемоданы и швыряли их в брюхо машины без всякого почтения к дипломатическим паспортам, государственным тайнам и хрупкости человеческого имущества.

— На этом летим? — спросил Рыбалко.

— Видно, на этом.

— До Парижа?

— До Берлина через Каунас.

Павел Семёнович обошёл машину, постучал согнутым пальцем по перкалевой обшивке и сокрушенно покачал головой.

— Хорошо, что я не завтракал!

В салоне помещалось десять кресел, между ними — узкий проход, низкий потолок. Двигатель запустили, по корпусу пошла мелкая дрожь, стёкла задребезжали, и наш разговор сразу превратился в упражнение по чтению губ.

Эх, как же нужен ДС-3! В пассажирской авиации у нас до сих пор одно старье. Здесь же чемоданы кидали руками, пассажиры сидели скрючившись, все тряслось, а моторы ревели так, будто самолёт волок невесть какой груз.

Рыбалко занял место у окна, я сел за ним и только тогда разглядел двух мужчин в штатском через проход. Хоть товарищи были в гражданском, я срауз понял что костюмы и шляпы дляч них — совершенно непривычная форма одежды.

Один из них показался мне смутно знаком. Где-то я его видел… то ли на белорусских манёврах, то ли на совещании по механизированным частям.

Он сам решил загадку.

— Леонид Ильич?

Я приподнялся, насколько позволял потолок.

— Мы знакомы?

— Мерецков. Встречались под Бобруйском!

Теперь вспомнил — действительно, видел его там. Спутник представился Николаем Николаевичем Вороновым.

После рукопожатий выяснилось, что летим мы одним маршрутом и в одну страну, хотя числимся по разным линиям и приказы получили в разных кабинетах.

— Хорошо у нас поставлена секретность, — перекрывая гул, прокричал Рыбалко. — Каждый уверен, что едет один, пока не сядет в самолёт.

Машина оторвалась от земли. Москва качнулась, медленно ушла вбок и спряталась под облаком.

До Великих Лук говорили мало. Мотор не располагал к беседе, а болтанка быстро объяснила каждому, зачем к спинке кресла пришит бумажный пакет. После пограничной проверки полетели дальше. В Каунасе пассажиров выпустили в буфет, пока заправляли баки. На стойке лежали апельсины, виноград, связка бананов. Мерецков долго их разглядывал, потом взял один и вернулся к столу.

— Как его едят?

— С кожуры не советую.

Он надрезал банан ножом, попробовал, подумал.

— Так себе. Мыло с сахаром.

Постепенно привыкнув к воздушным ямам и шуму, мы разговорились. Воронов ехал в Испанию разбираться с артиллерией. Мерецкову предстояло смотреть штабы и лепить регулярные части из колонн народной милиции. Рыбалко ехал со мною, но вообще я собирался сосватать его военным советником к танкистам. Сам я планировал вплотную пройтись по авиации и курировать испытания в боевых условиях новейшей техники. Но подробно распространяться о своих полномочиях не стал: все-таки секретность. Сказал только, что отвечаю за поставки, новую технику, связь и взаимодействие родов войск.

— То есть за всё, что обычно не работает одновременно, — подытожил Воронов.

— За это самое. Оно и есть самое трудное.

— А вот когда я был в Италии… — начал Воронов, и мы навострили уши.

Оказалось, в Италии он успел побывать дважды, в 32 и 33 годах, в качестве наблюдателя на маневрах. Итальянцы удивили его числом радиостанций и скоростью работы штаба.

— Очень у них все оперативно поставлено. Приказ ещё писался, а короткие распоряжения уже уходили в части. Адъютанты работали разом, карту заполняли рядом с командиром, бумаги множили без хождений по кабинетам. — пояснил Николай Николаевич.

— Полезно, — признал Мерецков. — У нас иной штаб сутки рожает приказ. Пока суть да дело, противник и позицию сменит.

— Скорость принятия решений у них отменная, — продолжал Воронов, — а качество матчасти похуже. Артиллерия старьё, исходные данные считают медленно. Один офицер так наврал на планшете, что батарея при настоящей стрельбе положила бы снаряды в свой же полк. А показное форсирование реки кончилось тем, что понтоны унесло течением.

— Значит, быстро отдали неправильный приказ, — сказал Рыбалко.

— Именно.

Мерецков покачал головой:

— Плохое орудие заменить можно. Штаб, который шевелится только после третьей печати, заменить труднее.

— Мы с Павлом Семёновичем постоянно об этом думаем: — пояснил я. — О том что надо увеличивать скорость принятия решения на открытие огня.

— Это интересно. И к чему же вы пришли? — встрепенулся Воронов

— Нужна самостоятельность внизу. Старший ставит цель и рамки, младший — выбирает способ исполнения. Может даже не исполнять приказ, если обстановка поменялась.

Мерецков хмыкнул.

— Это идет в разрез со всеми уставами и армейскими правилами!

— Вы, верно, удивитесь, но немцы сейчас внедряют нечто подобное. Если не давать младшим командирам самостоятельности — как они вырастут в старших?

— Ну а в разрезе артиллерии что это означает? — не отступал Николай Николаевич.

— Полномочия на открытии огня должны иметься и у самых младших полевых командиров. Если комроты видит что у него двигаются действительно крупные силы он имеет право немедленно, минуя вышестоящие штабы связаться с артиллеристами и запросить артиллерийскую поддержку.

— Ну это вы хватили! Если артиллерией будут командовать все кому не лень — никаких снарядов не напасёшься!

— Не все. Младшим командирам надо пройти отдельное обучение на курсах артиллерийских наводчиков. Одним из предметов будет правильное определение приоритетности целей — чтобы общевойсковые командиры не вызывали зря огонь и не тратили боеприпасов на избушки лесника. Кто сдаст такой экзамен — тому дадут рацию с частотами позволяющими связаться с артиллеристами и код-допуск на вызов артналета. Кто не сдаст — тому не дадут.

Эта идея пришла мне в голову, ещё когда я бывал на фронтах на Донбассе. Там от скорости принятия решения на открытие огня зависело очень многое. Конечно сейчас в 1936 году мы не могли дать бойцам беспилотники с хорошими видеокамерами и программой определения координат цели, — не было технической возможности — зато могли хотя бы организационными методами повысить быстродействие нашей артиллерии.

Командирам моя идея понравилась. Воронов сразу загорелся:

— А давайте проверим вашу мысль на практике, в боях!

— Разумеется, проверим. Для этого я туда и еду! я

Мерецков помолчал.

— Испания для этого не подойдёт. Там, говорят, каждый второй уже мнит себя великим стратегом.

— Вот и разберёмся, как это работает в самых суровых условиях. Как говорят классики марксизма, практика — критерий истины. Кстати, это что там впереди? Берлин?

Действительно мы подлетали к столице нацистской Германии. Облака разошлись, и город ровными кварталами раскинулся под нами внизу. Поезда входили на станции точно по минутам. Автомобили катили по размеченным улицам. Заводские трубы дымили деловито, без всякой торжественности.

Вскоре мы приземлились в нарядном аэропорту Темпельгоф. Олимпиаду закрыли больше месяца назад, но следы праздника ещё держались: временные павильоны на площадях, флаги на фасадах. На летном поле полотнища со свастикой перемежались с олимпийскими флагами.

Тут нас пригласили в ресторан. Багаж укатили, и Рыбалко проводил тележку взглядом, пока она не скрылась за дверью.

— Поздно, — сказал Мерецков. — Захотят досмотреть — досмотрят.

Он повёл подбородком в сторону женщины в сером дорожном костюме. Я приметил её ещё в Каунасе. Теперь она сидела у стены с чашкой кофе и слишком часто косилась в нашу сторону.

— Немцы? — спросил Рыбалко.

— Для немецкой службы грубовато работает, — сказал я. — Или хочет, чтобы мы её видели.

За соседними столами сидели офицеры, лётчики, хорошо одетые штатские. Пахло кофе, жареным мясом, дорогим табаком. Немецкий пилот показывал соседу рукой крутое пике.

Воронов проследил за его ладонью.

— Через месяц, глядишь, будет бомбить Мадрид.

— А через пять лет — Великие Луки, — в тон ему ответил я.

Никто не ответил.

Женщина в сером поднялась в тот же «юнкерс» — через ряд от нас, к окну. Трёхмоторная машина разбежалась по бетону. Под крылом остался освещённый, вычищенный Берлин. Впереди был Париж, а за ним — Испания, где каждый командир считал себя свободным, а понятия «приказ» порой не было вовсе.

Париж встретил нас бескрайним заревом огней.

После Берлина он казался менее опрятным и куда более оживленным. Гудели клаксоны, толкались прохожие, вывески спорили друг с другом, кафе выплёскивали столики прямо на тротуар. Ле-Бурже сиял, будто рядом и не было страны, где города уже учились гасить окна.

Недолго вам осталось, ребята…

У трапа нас ждали люди из посольства. Женщина в сером подошла к одному из них, отдала папку и что-то коротко сказала по-русски.

Мерецков остановился.

— Так это ваша?

— Наша, — ответил посольский. — Отвечала за ваш благополучный проезд через Германию.

— Могли бы предупредить.

— Тогда вы стали бы ей помогать. И сразу бы провалились.

В посольстве нам выдали новые бумаги, адреса связи, короткие инструкции на случай задержания. Испанской визы в Москве взять было негде: отношения с республикой только-только восстановили, посольство в Москве ещё не развернули. Отметки в паспорта поставили здесь, а в карман каждому сунули листок с именем, под которым следовало представляться посторонним.

Мои полномочия лежали в отдельном пакете. Французским чиновникам его нельзя было показывать ни при каких Обстоятельствах.

Само собой, мы сразу купили газеты. Французского я не знал, обошёлся английскими и американскими листками, что выходили в Париже — Лондон пайпер, Париж геральд трибьюн.

Сводка по Испании выглядела как лоскутное одеяло. Правительство уверяло, что держит положение в руках, но обе Газеты в Редакционных колонках в один голос пророчили скорое падение Мадрида.

Из прочитанного я понял что в Испании действительно царит бардак. Коммунисты требовали оружия и единого командования. Анархисты требовали оружия и отсутствия командования. Столицу уже готовили к обороне, хотя фронт стоял далеко. Самолёты франкистов время от времени приходили к городу — бросали бомбы, бросали листовки. Сейчас силы мятежников уверенно наступали на север, атакуя город Ирун. Стало понятно Мадрид на очереди.

До вылета оставалось несколько часов. Мы вышли купить крепкую обувь, фонари, лекарства и десяток вещей, о которых человек всегда вспоминает уже после того, как уехал из дома.

Мерецков долго вертел в лавке небольшой шёлковый платок.

— Писать домой нельзя, — пояснил он, не глядя на меня. — Пусть хоть по платку поймёт, что жив.

У газетного киоска я задержался. Испанские издания лежали на хорошей бумаге, с чёткими снимками, кое-где с цветной вкладкой. Тут и там изображение героических испанских милицианос перемежались портретами товарища Троцкого

Посольский проследил за моим взглядом.

— Троцкисты.

— Богато живут!

— Да уж. У некоторых партий денег больше, чем сторонников.

— Откуда?

— Вот это все и хотят знать.

До Барселоны шли через юг Франции. Под крылом тянулись зелёные поля, ровные дороги, городки под красной черепицей. Потом земля поднялась, потемнела, пошла складками: мы приближались к горному хребту, отделявшему Испанию от Франции… За хребтами всё переменилось: склоны выгорели, дороги побелели, местность из зеленой стала рыжей. Поначалу внизу мелькали редкие деревни и каменные осыпи, но затем местность стала более живой. Наконец, впереди в закатном солнце засеребрилось море, и я увидел Барселону.

В той жизни я прилетал сюда с чемоданом на колёсиках — отдыхать. Готические переулки, велосипеды, апельсиновые деревья вдоль набережной, официант, приносящий счёт с леденцом на блюдце…

Различия стали видны уже на земле. Тот город и этот стояли на одном месте и были разными планетами.

на домах и на автомобилях висели Красно-чёрные флаги. Тут и там ходили вооружённые рабочие. У одних винтовки болтались без ремней, у других из-за пояса торчали пистолеты рядом с отвёрткой или столовым ножом. Часовой у авиационного склада разговаривал с тремя приятелями и на ворота не смотрел.

Тут же толпилась стайка девушек: все, как одна, в рабочих комбинезонах, с цветами в волосах и с карабинами на плечах. Все обнимались, спорили, кричали и куда-то друг друга звали.

До следующего рейса оставался час. Мы с Рыбалко зашли в кафе у аэродрома. За соседним столом сидели пятеро молодых людей в одинаковых светлых костюмах и чёрных беретах, сидевших как-то нелепо. Перед ними стояло блюдо с рисом, ракушками, кусочками мяса и чем-то усатым.

Один осторожно ткнул ложкой в креветку.

— Ты глянь, Паш, она на меня смотрит!

— Да брось, — возразил сосед. — Она же вареная.

— Такую пакость я есть не стану.

Официант стоял рядом и улыбался, не понимая ни слова.

Парень отодвинул блюдо и объяснил ему по-русски:

— Браток, вот это вот — но пасаран. Не пройдёт оно в нас.

Официант заулыбался ещё шире и поклонился, решив, видно, что его благодарят.

Не выдержав, я рассмеялся. Эти пятеро обернулись.

— Товарищи, паэлья вполне съедобна. И даже вкусная!

— Вы, что ли, пробовали? — недоверчиво спросил первый.

— Много раз.

Познакомились. Пумпур. Копец. Рычагов. Захаров. Ерлыкин. Лётчики. Прибыли сушей на пару недель раньше нас, ждали матчасть.

Ничего себе имена. Молодые, весёлые, ещё никому толком не известные. А в моей памяти за каждым уже тянулись полки, дивизии, воздушные бои, ордена, должности — и даты смерти. Рычагов через несколько лет станет командовать всеми ВВС и погибнет в сорок первом, навсегда оставшись молодым. Копец застрелится вечером двадцать второго июня, узнав, сколько его самолётов сгорело на аэродромах, так и не поднявшись в воздух. Захаров пройдёт эту войну и ту, доберётся до генеральских звёзд. Сейчас они спорили, можно ли считать ракушку мясом, и поправляли береты, сидевшие на них как будёновки.

Подсел к ним, разговорились. Оказалось, кое-кто уже успел поучаствовать в боях на испанских машинах.

— На чём летал? — спросил я у Копеца.

— На «ньюпоре».

— На чём⁈ — Рычагов аж ложку опустил. Я и сам перестал есть.

На «ньюпоре», самолете Первой Мировой, из которого по дряхлости больше ста двадцати не выжмешь, — против «фиатов». С ручным пулемётом против крупного калибра. Да эту фанеру пальцем проткнуть можно!

— Дела-а, — протянул Рычагов.

— Куда направляетесь? — уточнил Рыбалко.

— Пока сами не знаем, — ответил Копец, не отрываясь от еды. — Велено ждать. Будут машины — полетим. Но вернее всего — под Мадрид

— Связь знаете? Радио, наземное наведение, работа с пехотой?

Лётчики переглянулись.

— В воздухе разберёмся.

Наконец им принесли более привычную еду. Паэлья осталась на столе — побеждённая без боя.

Расставшись с летчиками, пошли к нашему самолету. Мы должны были лететь рейсом французской авиакомпании, обслуживавшей маршрут Барселона-Мадрид.

Летели высоко. Под крылом тянулись дороги, станции, мосты, голые холмы. Воронов высматривал позиции для батарей. Мерецков прикидывал направления возможного удара. Рыбалко искал глазами дороги, по которым пройдёт танк. Я смотрел на них: три человека у трёх окон видели три разные войны.

К вечеру впереди показался Мадрид. Часть города уже утонула во тьме. На окраине поднимался дым. Над аэродромом медленно шарили лучи прожекторов. В стороне вспыхнуло несколько разрывов.

Приземлились в сумерках. К трапу подкатил «бьюик», и из него вышел человек в светлом костюме, слишком чистом для этого поля.

— Марсель Розенберг, — представился он и пожал каждому руку. — Полпред СССР. Добро пожаловать!

Марсель Розенберг приехал в Мадрид ещё в конце августа, едва Москва и республика восстановили отношения, и с тех пор, кажется, ни разу толком не спал. Мне он выделил машину с шофёром — «бьюик», едва ли не единственную приличную легковушку в посольском автохозяйстве, — и всю дорогу до гостиницы вводил в обстановку.

— Ситуация сложная, все висит на волоске. Каталония и Баскония требуют автономии, центральное правительство признают только на словах. Местные комитеты делят оружие, формируют свои военные части. Анархисты считают дисциплину контрреволюцией. Поумовцы — это местная троцкистская партия — строят свою власть. Иные группы получают деньги и документы через Париж.

— От кого?

— Пока не знаю. Здесь многие называют себя стихией. Только уж больно хорошо эта стихия снабжена.

Отвернувшись к окну, я стал смотреть, как Мадрид живетвечерней жизнью. У лотков чем-то торговали, в кафе горел приглушённый свет, старик выгуливал собаку. И тут же, поперёк всего этого, зияла воронка — свежая, с рваными краями, обложенная битым кирпичом. Шофёр молча взял левее, объезжая её по тротуару, привычно, как объезжают лужу.

Тут же в памяти всплыли другие картины. Донбасс, весна двадцать второго. Такая же воронка на такой же мирной улице, женщина с сумкой, обходящая её по краю, потому что в магазин всё равно надо, дети всё равно хотят есть, и жизнь не спрашивает разрешения продолжаться рядом со смертью. Такие же блокпосты на дорогах, такие же сцены мирной жизни, перемешанные со следами войны.

Я думал, что оставил это там, в прошлой жизни. Оказалось, нет: вожу с собой.

— Привыкнете, — сказал Розенберг, перехватив мой взгляд. — Здесь все привыкают.

— Ничего-ничего, — очнувшись от воспоминаний, ответил я. _ Мы сейчас в посольство или в испанский штаб?

— В отель. Отдохните с дороги, а уж утром отправляйтесь в штаб. Отель для вас мы подобрали самый лучший, что есть в Мадриде. И, вот еще что: тут у нас все ходят под иностранными псевдонимами. Какой себе выберете?

Вопрос застал меня врасплох. Но, поразмыслив, решил что не стоит заморачиваться из-за такой ерунды как временное имя и выбрал, что первое пришло в голову. Как там называли Сталина во время войны? Иванов? Вот и отлично.

— Джонсон. Давайте так.

— Хорошо. Вот ваш отель. Спокойной ночи, товарищ Джонсон!

Гостиница «Палас», куда нас привезли, когда-то была рассчитана на состоятельного путешественника. В холле ещё стояли мягкие кресла, висели зеркала в золочёных рамах, ковровая дорожка всходила по широкой лестнице. Только окна заклеили бумажными крестами, за стойкой портье лежала винтовка, а у пальмы в кадке громоздились ящики с радиодеталями. Постояльцев в прежнем смысле здесь не осталось — гостиница была набита военными со всех концов света.

Устав с дороги, я. не раздеваясь, завалился спать. Утром первым делом отправился в посольство. Впрочем, у Розенберга я задержался недолго. Он разложил на столе список фамилий и коротко объяснил, кто есть кто. Генерал Миаха возглавит оборону — осторожный, беспартийный старый служака. Начальник его штаба полковник Рохо — голова, но связан по рукам и ногам нерешительным шефом. Премьер Ларго Кабальеро — левый социалист, самолюбив, упрям, спать ложится по часам; разбудить его труднее, чем сдвинуть линию фронта.

Розенберг представил мне переводчицу — Марию Фортус. Невысокая, спокойная, она прекрасно говорила по-испански и знала местные реалии.

Из посольства я сразу отправился в испанский штаб. На стенах висели старые карты. Телефоны звонили без ответа. По коридорам ходили офицеры, милиционеры и партийные представители. Войти в кабинет без доклада мог всякий, кто говорил достаточно громко и держал в руке бумагу с печатью.

Генерал Хосе Миаха принял нас настороженно. Немолодой, грузный, в круглых очках, за которыми пряталось выражение человека, привыкшего никого не подпускать близко. Кадровый военный в нём чувствовался сразу: он знал старую испанскую армию, служил в Марокко, хорошо представлял, на что способны марокканские части Франко. Но каждое слово он словно взвешивал: не свяжет ли оно его с одной политической силой против другой. Инициативы от него ждать не стоило. Он предпочитал слушать.

Висенте Рохо оказался иного склада. Быстро читал карту, отвечал по существу и сразу показал направления, с которых противник рано или поздно выйдет к городу.

— Фронт ещё далеко, — обронил Миаха.

— Пока далеко, — ответил Рохо.

На карте расходились дороги с юга и юго-запада. Узлы, мосты, окраины, высотки.

Фортус переводила очень хорошо, не прибавляя от себя ни слова, — и разговор шёл так, будто мы обходились без переводчика.

Мерецков заговорил о смешанных бригадах: из милиционных колонн надо лепить части с постоянным штабом, снабжением, резервом. Воронов потребовал свести артиллерию в систему — единый штаб, общие карты, разведка целей, связь с наблюдателями, одни таблицы стрельбы на всех.

Затем мы предложили организовать курсы командиров. Силы Республики быстро растут, прибывают иностранные добровольцы — ими должен кто-то командовать. Кандидатов надо проверять на умение читать карту, поставить задачу, распорядиться резервом, действовать при потере связи, обозначить свои войска, запросить артиллерию.

И, главное — инициативность и желание учиться.

Некоторые идеи вызвали у наших испанских коллег оторопь. Когда я заговорил о вызове по рации артиллерийского огня, у генерала Миахи округлились глаза. Ну а когда речь зашла об авиаподдержке, он окончательно решил, что русские камрадос сбрендили.

— Авиацию каждому батальону не дадут!

— И не надо. Командир должен получить право попросить поддержку. Наводить будет офицер с рацией. Прошёл дополнительный экзамен — наводи сам.

Воронов добавил:

— Допуск — только после практического зачёта. Ошибка на карте кончается пересдачей. Ошибка при настоящем ударе кончается могилой.

Миаха нахмурился.

— Вы создадите особую касту командиров. Это неприемлемо по политическим причинам!

Мы продолжали наседать:

_ Ми лицию надо преобразовывать в регулярную армию. Сейчас у вас командиром становится тот, кого громче поддержала площадь. Мы предлагаем проверить, умеет ли он вести людей в бой! А то при встрече с ветеранами Франко исход боя будет немного предсказуем!

Рохо поддержал нас — быстро, будто ждал этих слов давно.

Сошлись на малом: начнём с нескольких надёжных батальонов. Создадим при советской миссии курсы. Мы даём преподавателей, испанский штаб — людей и полигоны.

В конце разговора Рохо задержал нас у двери.

— Есть ещё одна вещь, — сказал он и вынул из папки сложенный вчетверо листок. — Сегодня нашли в двух батальонах. Вчера такие же раздавали у казарм на другой стороне города.

Бумага плотная, печать чёткая. Заголовок кричал, что советские советники собираются превратить народную армию в послушное орудие Москвы. Ниже требовали не отдавать оружие «старым генералам», не допускать единого командования и выбирать начальников только волей самих бойцов.

— Кто подписал? — спросил Мерецков.

— Комитет революционных солдат, — ответил Рохо. — Такого комитета никто не знает.

Воронов прочитал несколько строк и поморщился:

— Написано ловко. Человек понимает, куда бить.

— И печатают быстро, — добавил Рохо. — Сегодня листовка здесь. Почти такая же пришла из Барселоны. Слова те же, только подпись другая.

Я сложил листок и вернул ему.

— Выясняли, откуда бумага?

— Пытались. Типография будто бы подпольная. Разносчики каждый раз новые. Одного задержали — через час за него пришли сразу три партийных представителя.

Миаха недовольно пошевелился за столом.

— Не стоит превращать каждый клочок бумаги в заговор.

— Один клочок — нет, — ответил Рохо. — Несколько тысяч одинаковых клочков уже требуют объяснения.

Мы договорились вернуться к вопросу о командирских курсах на следующий день и разошлись. До гостиницы ехали молча. Мерецков продолжал просматривать записи Рохо, Воронов что-то чертил на обороте карты, Рыбалко сердито разглядывал колонну грузовиков, застрявшую перед перекрёстком из-за очередного вооружённого патруля.

В гостиничном номере меня ждал Илья Старинов. Он сидел у окна, положив фуражку на колени.

Мы крепко пожали друг другу руки.

— Прекрасно, что нашли меня. Вы-то мне и нужны! Вас сколько приехало?

— Двое.

Я не сразу понял.

— Двое вместе с вами?

— Нет. Я и переводчица. Остальных надо подобрать здесь.

Тут настроение у меня испортилось окончательно.

— Что за…. Я просил группу специалистов! Подрывников, радистов, людей, умеющих работать за линией фронта! А теперь что мы, на подножном корму, получается?

— Я тоже просил, — подтвердил Старинов. — В Москве решили, что сначала надо посмотреть, кому всё это можно поручать здесь. Испанцев много, есть очень толковые товарищи. Можно набрать людей на месте!

— Понятно. Чем вас снабдили?

— Карабины, пистолеты, ручные гранаты. Немного взрывчатки.

— Пистолетов-пулемётов нет?

— Нет.

Скверно. Для диверсионной работы — налёта на штаб, захвата машины или короткой перестрелки у железной дороги — требовалось оружие, которое можно спрятать под плащом и которое за несколько секунд выбрасывает достаточно свинца, чтобы противник не успел опомниться.

— Запрошу из Союза ППД-34, — сказал я. — Сколько смогут дать. Автоматы Фёдорова тоже выгребем со складов. Они, конечно, тяжёлые, патрон неудобный, но для диверсионных групп лучше карабина. Если своих не хватит — найдём старые германские МП-18. Через французов, чехов… кого угодно.

Старинов покачал головой:

— Разные системы, разные патроны. Снабжение проклянёт.

— Снабжение здесь и без нас уже всё прокляло. Сначала дайте людям оружие, потом будем добиваться единообразия. По патронам — к ППД должен подойти выстрел от испанского Маузера.

Старинов кивнул.

— Что со взрывчаткой?

— Динамит.

— Только динамит?

— Увы. Испанцы используют его на шахтах, поэтому достать проще всего.

Это было плохо. Старый динамит капризничал от хранения, жары, ударов. Из него мог выделяться нитроглицерин. Ящики, которые спокойно лежали на складе, после тряски на грузовике превращались в лотерею. Под огнём такая взрывчатка была особенно опасна: попадание пул или сильный удар могли уничтожить группу раньше, чем она доберётся до цели.

— Для первых опытов сойдёт, — сказал Старинов. — Но возить его в тыл, таскать по горам и хранить в тайниках я бы не хотел.

— Запрошу тротил. Шашки, капсюли, детонирующий шнур, взрыватели замедленного действия. Всё, что есть. Пусть лучше снимут часть запасов с инженерных складов, чем мы начнём отправлять людей на железную дорогу с потеющими палками динамита. Ладно, с этим понятно. Скажите, есть ли, кого послать на задание? На фронте уже сейчас работы хватает. Железные дороги, мосты, склады, аэродромы. Наступающие войска тянут снабжение по нескольким дорогам. Если ударить по ним…

— Кем? — перебил Старинов. — Отправить первого храброго анархиста, который умеет зажечь папиросу от костра? Он положит заряд на рельс, воткнёт детонатор зубами и приведёт к нам жандармов.

Он поднялся и подошёл к разложенной на столе карте.

— Леонид Ильич, я уже все продумал. Сначала нам нужна небольшая школа. Отбирать людей не по партийным билетам, а по выдержке, грамотности и способности выполнять приказ, и учить нашему делу. Рбращению со взрывчаткой, наблюдению, маскировке, переходу линии фронта, работе малыми группами. Потом из лучших создавать партизанско-диверсионные отряды.

— Сколько на это уйдет времени?

— Первых можно подготовить за две-три недели. Не мастеров подрывного дела, конечно, но людей, которые хотя бы не подорвутся на собственном заряде.

— Поздно. Франкисты ждать не станут.

— Поэтому часть задач возьму на себя. Проведу несколько выходов с самыми надёжными. Заодно станет понятно, чему здесь надо учить в первую очередь.

С тяжелым сердцем пришлось признать, что он прав. Конечно, я запрошу еще людей, но одобрил ли Москва расширение списка специалистов — большой вопрос.

— Хорошо, организуйте школу Имейте в виду, диверсии, — не единственная наша забота. Сбитых пилотов надо будет вытаскивать. Новую технику, поврежденную за линией фронта — возвращать или уничтожать. Мы направим сюда свои секретные машины. Они не должны попасть в чужие руки! Место для школы найдёте?

— Старик обещал помочь. Он, кстати, просил вас встретиться.

Услышав это, я встрепенулся. «Старик» — была давняя кличка Яна Берзина.

— Старик? Здесь, в Испании? Где он?

— На западной окраине, в парке Каса-де-Кампо. Смотрит, как роют укрепления. Просил привезти вас без звонков и записок. И просил поддерживать конспирацию: в этой гостинице у стен есть уши!

Договорившись о порядке связи со Стариновым, я сел в приписанный за мной «бьюик». Вскоре моя машина появилась в парке Каса Дель Кампо.

Каменные дома поредели, улицы перешли в пустыри, а дальше открылась рыжая земля под низким сентябрьским солнцем, тёплым, почти летним, — вся изрезанная свежими траншеями. Люди работали кирками и лопатами, девочки носили им воду в кувшинах, над ходами сообщения висели красные и красно-чёрные флаги.

Берзина мы нашли у края недокопанного хода сообщения. Он стоял без фуражки, держа в руке такой же листок, какой показал нам Рохо.

— Быстро дошло, — сказал он вместо приветствия.

— Полковник Рохо сообщил, что нашёл это в двух батальонах.

— Я — в четырёх. Ещё один экземпляр лежал возле склада, где должны принимать советские радиостанции.

Берзин сложил листовку и убрал в карман.

— Пройдёмся, Леонид Ильич. Разговор будет долгий, а стоящие люди здесь привлекают больше внимания, чем работающие.

— Для начала скажите. как вы оказались здесь. Ведь вы исполняли обязанности наркома внутренних дел!

— Ну, я сразу сказал, что долго там сидеть не собирался, — сказал Берзин. — На Лубянке свои дела. В разведке хоть понятно, где чужой.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что после чистки его вернули в Разведупр и отправили сюда.

— Здесь понятнее? — спросил я.

— Тут своих проблем хватает

Мимо прошла ватага анархистов. Один тащил две винтовки, другой на ходу спорил с командиром, третий увидел знакомого и покинув товарищей с радостными криками бросился с ним обниматься.

Берзин кивнул им вслед.

— Эти хоть честно предупреждают, что никому не подчиняются.

— А остальные?

— ПОУМовцы строят свою партию. Туда активно лезут троцкисты, хотя настоящих людей Троцкого тут пока раз-два и обчёлся. Анархисты — их вообще не поймешь.

Он тронул карман, куда убрал листовку.

— Меня беспокоят другие приметы.

— Что именно?

— Много крайне тревожных признаков. Мелкие группы при деньгах. Хорошая полиграфия — вроде этой — разом всплывает в Барселоне, Мадриде и Париже. Иностранцы легко получают документы и транспорт, плюс кто-то методично собирает сведения о советских специалистах и новых поставках. А самое главное — очень последовательная антисоветская пропаганда. В разных организациях повторяют одно и то же, слово в слово: Москва хочет задушить революцию, советники заберут власть, регулярная армия станет орудием новой диктатуры.

— И что это может быть? Троцкий сидит в Норвегии. Большой организации у него нет, да и денег быть не должно.

Берзин посмотрел на меня.

— Вот и я так думал. А они есть.

В памяти медленно всплыла физиономия товарища Троцкого, всего один раз виденная мною в Москве. Изгнанник, которого я привык считать крикливым стариком с пишущей машинкой, вдруг стал играть необычно заметную роль в испанских событиях. Странно. Очень странно.

— Надо наблюдать, — наконец, произнес я. — Установить, кто собирает сведения о нашей технике. Пройти по деньгам, документам, типографиям. Рано или поздно мы выйдем на истину.

— Непременно, — усмехнулмя Берзин. — Только лучше бы рано, а не поздно!

Наш разговор прервал стрекот мотора.

Сначала никто не поднял головы — самолёты ходили часто. Потом кто-то закричал. Люди побросали инструменты — одни полезли в траншею, другие остались стоять и глядели в небо.

С земли я не разобрал, итальянский самолёт или немецкий. Да это и не важно. Намного важнеедругое: посты не предупредили, сирены не завыли, зенитчики били вразнобой, наших истребителей в небе не было.

Полный бардак.

— Ложись! — крикнул Берзин, и мы прыгнули в недорытую траншею.

Сверху донёсся короткий тяжёлый вой. Свист нарастал, стягивая воздух в одну точку. Потом оборвался так внезапно, будто над нами захлопнули дверь.

Земля поднялась навстречу.

Грохот взрыва будто вытолкнул из мира весь прочий звук.

Несколько секунд я ничего не слышал. Только тонкий, нестерпимый звон, от которого сводило зубы. В лицо пахнуло сухой землёй, пороховой гарью и чем-то сладковатым, тошнотворным. Сверху ещё сыпались мелкие камешки. Один больно ударил меня по скуле.

Я лежал, уткнувшись лицом в дно траншеи, и пытался понять, целы ли руки и ноги. Пальцы шевелились. Ноги тоже. Значит, жить буду.

Рядом кто-то кашлял, захлёбываясь пылью.

— Ян Карлович!

Берзин приподнялся из-под осыпавшейся земли. На сером от пыли лице белели только глаза, фуражка валялась у противоположной стенки траншеи.

— Жив, — хрипло отозвался он. — Кажется…

Я помог ему подняться. В нескольких шагах от нас часть бруствера обвалилась внутрь. Из-под комьев земли торчал сапог. Двое испанцев уже отбрасывали грунт руками, третий, прижимая ладонь к рассечённой щеке, орал куда-то наверх.

Мы с Берзиным тоже принялись разгребать завал. Через минуту откопали рабочего — оглушённого, с разбитой головой, но живого. Второго зацепило осколком в бедро. Кровь быстро пропитывала серые штаны. Кто-то притащил носилки.

Звон в ушах понемногу стихал. Сквозь него начали пробиваться крики, треск пожара, далёкая пулемётная стрельба. Над краем траншеи тянуло жирным чёрным дымом. Где-то неподалёку горел грузовик.

И только теперь над Мадридом завыла сирена. Её запоздалый вой разносился над окраинами, то усиливаясь, то проваливаясь, словно город наконец догадался, что его бомбят. Итальянские самолёты тем временем уже уходили. Высоко в голубом небе виднелись лишь несколько тёмных точек. По ним запоздало палила единственная зенитка.

Меня охватила такая ярость, что на несколько секунд даже перестала болеть ушибленная скула.

— Вовремя спохватились!

Берзин отряхнулся от пыли и тоже посмотрел наверх.

— Испанцы… Знали бы вы, какой тут бардак! Приказы не выполняют, а нередко делают прямо противоположное. Иногда хочется вытащить какого-нибудь «команданте» из-за стола, поставить к стенке и прямо здесь же расстрелять.

— Да, немного познакомился. Но не валите всё на испанцев. Наших аэродромов это тоже касается.

Выбравшись из траншеи, осмотрелся. Бомба легла метрах в тридцати. Воронка получилась неглубокой, но широкой — судя по всему, от «сотки». Кирпичную стену соседнего строения разворотило, во дворе валялись обломки черепицы. Если бы итальянец довернул чуть левее, разговаривать было бы уже некому.

К нам подбежал молодой испанский офицер. На ходу он пытался застегнуть расстёгнутую кобуру и сбивчиво объяснял, что самолёты появились внезапно, со стороны гор, а сообщение с передового наблюдательного поста якобы не поступило.

Берзин резко перебил его по-испански. Офицер замялся, начал оправдываться.

— Что он говорит? — спросил я.

— Самолёты заметили, — коротко ответил Берзин. — Донесение передали в штаб сектора. Оттуда — в городской штаб. Потом его должны были передать начальнику противовоздушной обороны. Где-то на этом пути сообщение и застряло.

— Сколько времени прошло?

Берзин задал вопрос офицеру.

— Минут пятнадцать. Может, двадцать.

Я невольно выругался.

Двадцать минут! За это время можно было поднять истребители, рассредоточить машины на аэродроме, увести людей в укрытия. Вместо этого бумага или телефонный звонок путешествовали по штабной цепочке, пока бомбардировщики спокойно выходили на цель.

Внезапный налёт на передовую ещё можно было объяснить войной. Там всё менялось быстро, наблюдательные посты смещались, связь рвалась. Но позволить противнику без предупреждения ударить по столице — это уже не война. Это бардак.

Сегодня бомбили людей, строивших оборонительную линию на окраине Мадрида. Чисто террористическая атака — запугать строителей, сорвать работы. Но завтра итальянцы могут выйти на наш аэродром в предместье Мадрида, в Сото.

И вот это стало бы катастрофой.

Несколько удачно положенных бомб — и от всей нашей авиационной группы останутся обломки и горящий бензин. А нам с Берзиным придётся строчить длинную объяснительную в Москву.

— Ян Карлович, кто у нас здесь отвечает за связь?

— У меня есть несколько своих связистов. Но они заняты нашей сетью.

— Придётся оторвать. Хотя бы на несколько дней.

Берзин нахмурился.

— Что вы задумали?

Я поднял с земли обломок доски и кончиком сапога расчистил на пыльной земле место.

— Нам не нужна вся испанская противовоздушная оборона. Мы её сейчас всё равно не построим. Нужны несколько постов на основных направлениях. Здесь, здесь и здесь.

На земле появились расходящиеся от Мадрида линии.

— Поставить посты воздушного наблюдения на удобных позициях — высоты, колокольни, фабричные трубы, и так далее. Пусть смотрят в небо. Увидели самолёты — передают не в штаб дивизии, не в министерство и не чёрту на рога. Сразу в один пункт.

— Телефонов не хватает, — заметил Берзин. — Да и подготовленных наблюдателей нет.

— Чтобы отличить самолёт от осла, академия не нужна. Количество, курс, примерная высота. Всё. Если не знают тип — пусть не выдумывают. Номер сектора и куда летят.

— Испанцы начнут путать сектора.

— Тогда дадим секторам названия ближайших городов или дорог. Главное, чтобы на Сото висела такая же карта. Один дежурный принимает сообщение и сразу звонит на аэродром. Без промежуточных штабов и всей этой бюрократии.

Берзин посмотрел на нарисованную в пыли схему.

— Связистов я вам дам. Но люди на постах должны кому-то подчиняться. Иначе через день половина разбежится, а вторая половина будет спать на посту.

— Поставьте над ними одного своего человека. Не начальником мадридской ПВО, а ответственным за работу линии.

— Хорошо. Официальное согласование я выбью.

— У кого?

— У всех сразу. Если начнём ходить по кабинетам по очереди, следующий налёт встретим здесь же.

— А по-человечески нельзя? Приказом, через штаб обороны Мадрида.

Ян Карлович криво усмехнулся.

— В Испании так дела не делаются.

— Поэтому у них и сирена воет после того, как самолёты улетели.

— Да, именно поэтому, Леонид Ильич. Тут всё надо брать в свои руки и просто действовать, не оглядываясь на испанцев. Они любое дело замотают!

— Понятно. А я уж хотел приятно удивиться… Ну а кто отвечает за авиацию с нашей стороны?

— Смушкевич, — сказал Берзин. — Яков Владимирович. Старший советник по авиации, над всеми нашими лётчиками здесь. Испанцам он известен как генерал Дуглас.

— И где он сейчас?

— В Сото. Перебрался туда позавчера, разбирается с новой партией машин. — Берзин снова снял очки и принялся их протирать, хотя протирать было уже нечего. — Вот ему вашу линию и передайте. Связистов я дам, столбы мы поставим, а держать её должен тот, кому она нужнее всех. Мне посты нужны как одно дело из сорока. Ему — как воздух.

Я не стал спорить. Он был прав, и был прав дважды.

Про Смушкевича я знал больше, чем мог сейчас сказать вслух. Знал, что через полгода он вернётся в Москву Героем Советского Союза, а после Халхин-Гола получит вторую звезду и всю советскую авиацию в придачу. Знал и то, чем это кончится: ссора с Берией и расстрельный список без суда. Я смотрел на пыльную схему у себя под ногами и думал, что менять придётся не только порядок передачи донесений.

— Согласен, — сказал я вслух. — Тогда так: посты ваши, линия ваша, а хозяин линии — Смушкевич. Сегодня же с ним и поговорю.

— Вот и славно. Заодно посмотрите, что у нас там за авиация.

Я ещё раз посмотрел в небо. Тёмные точки в небе уже исчезли, а над городом поднимались столбы дыма.

Мы дошли до машины. Шофёр осматривал посечённое осколками крыло. К счастью, ни двигатель, ни шины не зацепило, и можно было ехать.

Я уже открыл дверцу, когда вспомнил ещё об одном деле.

— Ян Карлович, нам бы автоматы купить.

Берзин удивлённо вскинул глаза.

— Автоматы?

— Пистолеты-пулемёты. Короткие, под пистолетный патрон.

— Зачем вам полицейское оружие, позвольте узнать?

— Хочу оснастить группу Старинова. Для коротких стычек и диверсий — самое то.

Ян Карлович немного поразмыслил.

— Из Москвы, вероятно, можно привезти.

— Из Москвы долго. И лишние вопросы начнутся. Нет ли человека, который сможет купить здесь или в Европе? Небольшую партию, для начала.

— Поспрашиваю. Найдётся кто-нибудь.

— Вот и хорошо. А где вас самого искать?

— Отель «Метрополь». Спросите генерала Доницетти.

Я сел в машину. Вопрос был отложен, но не забыт. Сейчас важнее было добраться до Сото и понять, чем мы вообще собираемся защищать аэродром.

Пока автомобиль выбирался из разбитого квартала, сирена всё ещё выла.

Сегодня она опоздала на защиту Мадрида. Завтра могла опоздать к нашим самолётам.

До аэродрома Сото мы добрались как раз когда над полем уже заходил на посадку истребитель.

И-15 шёл неровно, с заметным креном на левое крыло. У самой земли его качнуло, колёса ударили по сухой полосе, машина подпрыгнула и снова тяжело плюхнулась на грунт. Лётчик кое-как удержал направление, но в конце пробега самолёт всё же развернуло. Он остановился у самого края поля, подняв облако серой пыли.

К машине со всех сторон бросились механики.

Я велел шофёру ехать прямо туда. Пока автомобиль подпрыгивал на колдобинах, успел разглядеть несколько крупных дыр в верхнем крыле и свисающую полосу полотна. Один из расчалочных тросов лопнул и теперь бился на ветру. На борту и капоте темнели масляные брызги.

Лётчик выбрался из кабины сам. Спрыгнув на землю, он покачнулся, но от помощи отмахнулся. Левый рукав комбинезона был разрезан, ткань пропиталась кровью.

— Царапина, — зло сказал он подбежавшему врачу. — Самолёт смотрите.

Его уже окружили остальные пилоты. Докладом происходящее назвать было трудно. Все говорили одновременно, перебивали друг друга и размахивали руками, будто бой ещё продолжался здесь, на земле.

— Крупняк у него, понимаешь? — возбуждённо доказывал один. — Одну очередь дал, и крыло как ножницами срезало. Ещё одна очередь — и сложился бы к чёртовой матери.

— Зато в вираж он за мной не пошёл, — возразил другой. — Не может. Тяжёлый!

— Не пошёл, потому что Степанов тебя сверху прикрывал. Ты его вообще видел?

— Видел я всё.

— Ни черта ты не видел!

У повреждённого И-15 уже стоял Павел Рычагов. Молодой, коренастый, с резкими движениями и обветренным лицом, он ещё не успел снять шлем. Подняв голову, быстро осмотрел пробоины и ткнул пальцем в развороченное полотняное крыло.

— Пуля прошла здесь, потом зацепила тягу. Повезло, что не перебила. А вы говорите — ФИАТ дрянь. Ни хрена! Два крупнокалиберных пулемёта — не шутка.

— Ну и что? — горячо ответил раненый лётчик. — Пусть сначала попадёт. Я ему на хвост сел, он сразу наружу из виража полез.

— Вот именно, — Рычагов повернулся к остальным. — У него масса залпа больше. Зато у нас машина лучше вертится в вираже.

— Значит, не надо подставляться под первую очередь. Втянули в вираж, прижали — и всё, никуда он не денется. — продолжил уже знакомый мне Георгий Захаров.

— После первого захода строй рассыпался, — продолжил он. — Ведущих потеряли двое. Один вообще дрался неизвестно с кем километрах в пяти от остальных. Сейчас нас послушать — мы половину итальянской авиации сбили. А кто видел падение?

Все притихли.

— Я видел один, — сказал Рычагов.

— Я тоже. Тот же самый.

— А дымящий к югу?

— Ушёл со снижением. Это ещё не сбитый.

Пришло мое время вмешаться. Хоть я никогда не участвовал в воздушном бою, и учить мне этих людей летать было бы странно, но… Но и именно ради этого разговора и приехал.

— Когда заметили противника? — спросил я.

Рычагов обернулся.

— Уже над передовой. Нам дали ракету — и пошли на взлет.

— Сколько времени ушло, пока поднимали эскадрилью?

— Минут пять. Может, шесть.

— Кто управлял группой после встречи?

На этот раз ответил Захаров:

— Командует нами Павел, но реально — никто. В воздухе радио нет. До взлёта задачу поставили, после первой атаки каждый действовал по обстановке.

— Ведомые ведущих видели?

— Пока строй не разорвали.

Вот и весь ответ. Самолёты у нас были, лётчики тоже. Авиации пока не было.

Я прошёл вдоль полосы. На краю аэродрома под маскировочными сетями стояли собранные И-15. Ещё несколько машин техники вытаскивали из транспортных ящиков. Повсюду лежали крылья, капоты, стойки шасси, деревянные козлы, бочки с бензином. Люди работали быстро, но весь этот драгоценный парк находился практически под открытым небом. Противнику достаточно было один раз узнать координаты Сото.

— Где командный пункт?

Рычагов показал на низкий домик у края поля.

— Там Яков Владимирович, как раз знакомится с обстановкой.

Внутри было полутемно и накурено. На стене висела карта Центрального фронта с обтрёпанными краями, на столе стояли два телефонных аппарата и жестяная кружка, доверху набитая окурками. У карты, заложив руки за спину, стоял невысокий плотный человек в кожаной куртке без знаков различия.

Он обернулся, и кажется, узнал меня.

— Смушкевич, — представился он. — Яков Владимирович.

— Брежнев, Леонид Ильич.

— Мне о вас сообщили из Москвы, — продолжал он, — но не сообщили, чем именно вы здесь занимаетесь.

— Да я и сам иногда не знаю, чем в следующую минуту буду занят. Сегодня, например, формирую противовоздушной обороной Мадрида.

Затем я коротко рассказал про утренний налёт, про двадцать минут, которые донесение блуждало по штабам, и про то, что мы с Берзиным затеяли: полтора десятка постов воздушного наблюдения на главных направлениях, каждый с телефоном, все — на один пункт в Сото. Ни штаба сектора, ни министерства, ни промежуточных инстанций.

Смушкевич выслушал до конца, не перебив ни разу.

— Я и сам уже об этом думал, — сказал он наконец. — Но, допустим, посты работают. Дежурный у меня знает, что через двенадцать минут над Карабанчелем будет девять бомбардировщиков на четырёх тысячах. Что он с этим сделает?

— Поднимет дежурное звено!

— Поднимет. И пока звено наберёт эти четыре тысячи, итальянцы отбомбятся и уйдут. Мы будем взлетать вовремя и всё равно опаздывать.

Он был прав, и возразить по существу было нечего. Радары еще только изготавливались в Москве, в ближайшее время рассчитывать на них не придется.

— Давайте хоть на обратном пути их бить. Пару раз накроем их на отходе, и желание бомбить Мадрид у них поубавится. А для этого их надо вести от начала и до конца! Лётчики уже в воздухе, а посты продолжают докладывать. У дежурного на карте и цель, и свои. Он говорит ведущему: доверни на двадцать вправо, цель выше на тысячу, солнце слева.

Смушкевич медленно повернулся ко мне всем корпусом.

— Говорит — как?

— По радио.

В командном пункте стало тихо. Рычагов, привалившийся к дверному косяку, коротко хмыкнул.

— На И-15 радио нет.

— На И-17 оно есть, — пояснил я. — На всех шести. Приёмник и передатчик на каждой машине, а не одна коробка на весь отряд.

— Шесть, — повторил Смушкевич без всякого выражения. — Обещанных.

Я не стал распространяться, что вытащил машину из секретного состояния почти силой. Что две первые цельнометаллические — по сути, опытные экземпляры, а их отправку в Испанию Сталин разрешил под мою личную гарантию.

— В ближайшее время они будут здесь, с летчиками-испытателями и техперсоналом — лишь коротко сообщил я.

— Шестью самолётами Мадрид не прикроешь, — сказал Смушкевич.

— Шестью — нет. Но шесть истребителей, которых с земли ведут прямо на цель, — это уже кое-что. А когда придут радиостанции на командирские И-15, тем же способом будем водить и группы.

Это впечатлило Якова Владимировича. Подойдя к карте, он несколько секунд молча смотрел на неё.

— В этом есть смысл, — наконец, сказал он. — Только с одним условием: никаких длинных команд. Мои лётчики впервые услышат в наушниках человеческий голос. Если он начнёт диктовать им диспозицию, они выключат приёмник.

— Согласен. Нужна дисциплина в эфире, минимум сведений: сектор, курс, высота, число целей, и все. Остальное решает ведущий.

— Тогда мы сработаемся.

— Есть ещё одно. Берзин предлагает передать всю линию постов вам.

Смушкевич поднял брови.

— Мне? У меня своих забот хватает. Три площадки, машины в ящиках и лётчики.

— Поэтому и вам. Берзину эта линия — одно дело из ста сорока. Вам она нужна каждое утро. У хозяина, сами знаете, всегда все работает лучше!

— Хорошо. Дайте связистов и одного ответственного, с которого можно спросить головой. Остальное сделаю сам.

Через полчаса разговора мне стало окончательно ясно: командовать здесь боевой работой будет именно он. И слава богу. Мне хватало забот и без попыток изображать авиационного начальника.

В тот же вечер я диктовал телеграмму в Москву. Просил ускорить отправку шести разрешённых И-17, радиостанций для командирских И-15, связистов и имущества для пункта наведения. Отдельно потребовал зенитные пулемёты и автоматы для прикрытия Сото.

— Автоматы быстро не дадут, — заметил Смушкевич. — Двадцатипятимиллиметровые, я слышал, только-только пошли в серию. Их сейчас просят все и отовсюду.

— Тогда пусть присылают хотя бы ДШК. А до этого рассредоточьте самолёты. Ни одной ровной линейки вдоль полосы. Каждому звену — своя стоянка, капонир, маскировочная сеть и запасной выезд.

— Укрытия надо строить.

— Вот и стройте. Земли здесь хватает. Рабочих наберём в Мадриде, через профсоюзы и за плату. Люди сидят без работы, а копать умеют все.

Телефонист протянул мне ещё один бланк. Первый пост новой сети уже вышел на связь, но сообщал пока только о собственной готовности. Два других искали кабель, четвёртый не мог договориться с хозяином фабричной трубы.

Линия строилась совсем не так, как это описывают в наставлениях.

Первый пост поставили на колокольне в Вильяверде, у самой Толедской дороги. Настоятеля к тому времени в приходе уже не было — куда он делся, я предпочёл не выяснять, — зато нашёлся церковный сторож, который знал, где лежит ключ от лестницы, и за две недели вперёд оплаченного жалованья согласился считать самолёты. Телефон туда протянули к вечеру, сняв провод с линии, которая всё равно уходила на занятую противником сторону.

Со второй точкой, фабричной трубой в Карабанчеле, вышло хуже. Хозяин фабрики оказался жив, находился в Мадриде и категорически возражал против того, чтобы посторонние лазили по его трубе с телефонным аппаратом. Никитин, тот самый связист, которого Берзин отдал мне в ответственные, потратил на переговоры полтора дня, а потом просто привёл на фабрику двоих из профсоюзного комитета. Хозяин перестал возражать через четыре минуты. Никитин сказал мне об этом с таким лицом, будто извинялся за неаккуратно решённый вопрос. Я ответил, что «война».

Дальше пошло полегче. Устроили пост на водонапорной башне в Хетафе, затем — на господствующей высотке у Эстремадурской дороги, где наблюдателям пришлось выкопать себе щель, потому что позиция простреливалась. И пошло-поехало: пост в Алькала-де-Энарес, затем у Колменар-Вьехо, прикрывавший северное направление и ещё два поставили ближе к Сото — на случай, если противник обойдёт основные направления.

Секторы я запретил нумеровать. Испанский наблюдатель, взволнованный и по-южному быстрый, путал цифры на второй же минуте разговора. Вместо номеров дали названия дорог: Толедская, Эстремадурская, Валенсийская, Ла-Корунья, Сарагосская. Дорогу человек видит из окна и знает с детства. Спутать её нельзя.

Наблюдателей учили три дня. Учили немногому. Считать самолёты — не «много», а именно считать, до двадцати, а если больше, говорить «больше двадцати». Определять курс по тем же дорогам: «идут на Толедскую», «идут от Ла-Коруньи на город». Оценивать высоту грубо, в тысячах, и не стесняться ошибиться. Про типы машин я сразу приказал не спрашивать. Пусть говорят «двухмоторные» и «одномоторные» — этого хватит, а угадывание превращает донесение в художественную литературу.

В домике командного пункта в Сото поставили большой стол, накрыли его картой под стеклом и посадили рядом двух испанок-телефонисток из мадридской телефонной компании — обе прекрасно говорили по-французски, и это оказалось важнее всякой подготовки. Донесения ложились на карту цветными фишками. Через минуту после звонка любой человек, вошедший в комнату, видел, где противник, сколько его и куда он идёт.

Первые двое суток система работала отвратительно. Пост в Хетафе трижды объявил тревогу по нашим же машинам, возвращавшимся с передовой. Колменар-Вьехо доложил о восемнадцати бомбардировщиках, которых не подтвердил никто. На Эстремадурской дороге наблюдатель уснул, а сменщик его не разбудил, и оба потом божились, что не спали, а «наблюдали за горизонтом лёжа».

Смушкевич смотрел на это молча и не вмешивался. Только на третий день сказал:

— Начинает походить на полноценную службу наблюдения!

На четвёртый день пост в Вильяверде дал первое настоящее донесение. Одиннадцать минут до подхода. Пока телефонистка втыкала фишки, дежурное звено уже разбегалось по полосе, а два И-15 с южной стоянки успели набрать три тысячи и встретили итальянцев не снизу, задирая нос, а сверху и со стороны солнца.

Сбили одного. Может быть, и не сбили — он ушёл со снижением, дымя, и Захаров, разумеется, отказался засчитывать. Но впервые за всё время нас не застали врасплох, и это стоило дороже любого сбитого.

А ещё через два дня в Сото пришли И-17.

Их перегнали из Картахены, где машины собирали в закрытом ангаре под охраной, и заходили они на посадку по одной, с интервалом, как на смотру. Всё поле бросило работу. Механики стояли и смотрели, задрав головы, лётчики — тоже, и никто не сделал ни одного замечания насчёт дисциплины, включая меня.

Первым зарулил и спрыгнул на землю успевший загореть под андалузским солнцем красавец Серов.

— Здравствуйте, Леонид Ильич. Вот, как обещал, привёз вам шесть штук. Целых, новеньких. Муха не сидела!

— Целых — это хорошо, — сказал я. — Теперь надо, чтобы они такими и остались.

Псле первых знакомств и осмотра новой матчастимы прошли в здание КП, где устроили совещание.

Первым делом я огласил правила секретности. Для И-17 отводилась отдельная стоянка на дальнем краю поля, за оврагом, с собственными капонирами и собственной маскировочной сетью. Охрана — своя, из надежных бойцов, испанцев в оцепление не ставить.

— К самолётам не допускать никого, кроме шести пилотов и назначенных механиков; список — на бумаге, у начальника охраны, и всякий, кого в списке нет, разворачивается независимо от количества звёздочек и красных ромбов. Испанских авиационных начальников, если приедут смотреть, вежливо принимать на КП. Самолеты держать под брезентом, никого к машинам не подводить! — сообщил я.

— Мы что, прокажённые? — поинтересовался Серов.

— Вы секретные, — ответил я. — Придется соответствовать.

Дальше пришлось огласить самую неприятную часть правил.

— Вынужденная посадка на своей территории — остаётесь при машине и вызываете помощь. Вынужденная на нейтральной полосе или за линией фронта — машину поджигаете. Не пытаетесь спасти, не ждёте темноты, не надеетесь на эвакуацию. Поджигаете и уходите. Для этого на каждой машине будет всё необходимое, и обращаться с этим вас научат.

В комнате стало очень тихо.

— А если самолёт целый? — спросил кто-то из шестёрки.

— Тем более. И самое главное: эти самолёты нельзя терять над территорией противника. Преследование за линией фронта запрещено.

Когда с этим покончили, начали обдумывать тактику применения. Серов и Рычагов тут же начали спорить.

— В вираж их тянуть нельзя, — Анатолий чертил карандашом на полях карты вытянутые петли. — Потеряем скорость — станем такими же, как все. Наше преимущество — высота и повторный заход.

— А И-15 у тебя что, приманкой пойдут? — огрызнулся Рычагов. — Свяжут боем ФИАТы, пока вы сверху выберете себе, кого удобнее сбить?

— Не приманкой. Каждый делает то, для чего его машина лучше приспособлена.

— Моя машина тоже умеет сбивать.

— Вот и сбивай истребители. А бомбардировщикам не давай себя увести.

Рычагов снова указал на нижнюю часть нарисованной Серовым схемы.

— И-15 должны идти первыми. Они свяжут прикрытие. Но задачу им надо ставить до взлёта. В воздухе командовать всё равно нечем.

Захаров, всё это время молча изучавший карту, подвинул к себе лист с донесениями наблюдателей.

— Посты дают слишком грязные сведения. Вот здесь записали девять бомбардировщиков, через три минуты — пятнадцать. Высота сначала две тысячи, потом пять.

— Высоту они и будут врать, — сказал я. — На глаз её никто не берёт. Важно, что раньше мы не знали даже направления.

— Поэтому сложных команд с земли не будет, — вмешался Смушкевич. — Сектор, курс, примерная высота, число целей. Всё остальное ведущий решает после контакта.

— Три пары, — Серов поставил на карте шесть точек. — Первая выше предполагаемого строя бомбардировщиков. Вторая ещё выше и сбоку, чтобы видеть прикрытие. Третья — резерв.

— Слишком много держишь наверху, — возразил Рычагов. — Пока вы будете выбирать высоту, итальянцы разгонят нас первой атакой.

— Если все полезут сразу, через минуту снова получится свалка, — сказал Захаров. — Резерв нужен. Иначе первый же ложный манёвр вытянет всю группу.

Я слушал их и, честно говоря, радовался.

Наконец-то говорили не о том, чья машина лучше. Впервые за все эти недели у нас складывался порядок, в котором сильные стороны одного истребителя закрывали слабости другого — а именно из этого и вырастает то, что потом назовут тактикой.

К вечеру схема была на бумаге.

Нижним эшелоном шли И-15 и принимали на себя истребительное прикрытие, связывая его маневренным боем — тем единственным, в котором биплан по-прежнему был сильнее всех. Две пары И-17 держались выше, на разных высотах, и в затяжной бой на виражах не ввязывались вовсе: их целью были бомбардировщики. Третья пара оставалась в стороне, в резерве, и наводилась с земли — по обстановке и с самого выгодного ракурса.

— Заходить со стороны солнца, — добавил Серов. — После атаки не крутиться. Проскочили строй, разогнались на снижении, снова набрали высоту.

Всё это держалось на радио.

Пусть и не самое совершенное — тяжёлое, капризное, с треском и провалами, — оно позволяло командовать самолётами прямо в бою, давать указания с земли, наводить на противника. С бипланами было сложнее: раций на них не стояло, поэтому им заранее назначали район и задачу и надеялись, что ведущий не потеряет голову.

— Ведомый не отрывается от ведущего, — сказал Смушкевич. — Ни ради повреждённого противника, ни ради удобной цели. И никаких одиночных атак, иначе пары хватит на один-единственный бой.

Тут зазвонил телефон, и все разом замолчали.

Это была линия постов.

Дежурный снял трубку. Сначала слушал молча, потом торопливо записал несколько слов.

— Пост «Толедская дорога». Самолёты. Курс на северо-восток. Высота около трёх тысяч.

— Сколько? — спросил Смушкевич.

Дежурный повторил вопрос в трубку и нахмурился.

— Говорят, много.

— Прекрасное число, — пробормотал Захаров.

Почти сразу ожил второй аппарат.

Следующий пост насчитал девять бомбардировщиков и не меньше шести истребителей. Высоту дал четыре тысячи. Телефонистка передвинула фишки, и на стекле карты впервые сложилась картина, которую мы получили не после налёта, а до него.

Смушкевич свернул карту.

— Ну что же, товарищи. Обсудили. Теперь проверим.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.