Бывшие. Ненависть между нами

Марина Мартова

Марина Мартова

Бывшие. Ненависть между нами

Пролог

* Даша *

— Даш! Даш, погоди! — Паша, один из друзей моего парня, быстро догоняет меня и ловит за запястье, обхватывая его холодными, липкими пальцами.

Резко одёргиваю руку, но Паша не отпускает.

— Даш, — он виновато отводит глаза в сторону, когда сталкивается с моим решительным взглядом. — Не нужно тебе туда... ну, ты понимаешь…

Бам.

Бам.

Бам.

Что-то с громким треском рвётся внутри, и моё сердце стремительно катится в бездну.

Дыхание останавливается, а Паша, наконец, решается посмотреть мне в глаза дольше двух секунд.

Хмуро, виновато, исподлобья.

Пошатываюсь. Рукой опираюсь о стену.

На секунду мир меркнет в моих глазах.

Нет... Никита не мог… Паша ведь не из-за этого…

Боже, нет…

Мои пальцы сами сжимаются в кулаки, а сердце яростно отсчитывает секунды до полного краха…

— Даш, не ходи туда. Давай вместе спустимся вниз.

Даже так?

Хмыкаю, но в этом звуке лишь горечь.

Внутри боль смешивается со злостью. Адреналин шипит в крови.

Резко выдёргиваю руку из захвата.

Разворачиваюсь и уверенно иду дальше по тёмному коридору.

В красной подсветке моё чёрное платье переливается алым…

Останавливаюсь в самом конце. Здесь три двери, но я отчётливо слышу протяжные женские стоны лишь за одной из них.

— Даша... — тихо окликает меня Паша ещё раз, но я даже не оборачиваюсь.

Тук. Тук. Тук…

Рвано бьётся и плачет моё глупое влюблённое сердце, но я заставляю его замолчать.

Давай, не трусь, Даша!

Ну же, открывай!

Один тихий вдох, и я дёргаю чёрную дверь на себя.

В следующую секунду время останавливается, а мой мир разлетается на осколки, как хрупкая ёлочная игрушка…

Отчаянно хочется захлопнуть чёртову дверь и без оглядки бежать отсюда… от Него, от Его предательства и Его лживой любви… но я заставляю себя стоять и смотреть, впитывать в себя запах их страсти и громкие пошлые стоны…

Он и Она на чёрном диване.

Голые. Красивые. Голодные.

Сильные мужские руки жадно скользят вверх по её белым бёдрам, поднимаются выше, грубо сжимают молочную грудь.

Девушка сидит сверху и двигается быстро, ритмично… кра-си-во. Длинные светлые волосы рассыпаны по её спине.

Я сразу узнаю её.

Анжелика, несостоявшаяся невеста Никиты, выбранная для него его отцом.

Лица мужчины я тоже не вижу, но прекрасно узнаю единственную в своём роде татуировку, расползающуюся по его мускулистой груди, шее, спускающуюся по левой руке…

Никита.

Мой Никита.

Любимый.

Родной… а теперь совершенно чужой.

Её мужчина.

Их стоны заглушают громкую музыку, которая сейчас для меня звучит белым шумом.

Молча закрываю приоткрытую дверь.

И несколько секунд стою напротив.

Сознание ещё отказывается верить в то, что я сейчас видела, но я требую принять эту реальность... и оно с хрустом, сопротивляясь, но подчиняется.

Трусихой я никогда не была.

Увы, поверила в любовь мальчика-мажора.

Да, чёрт возьми, прокололась.

Согласна.

Что ж, жизнь дала мне смачную оплеуху и вернула в реальность, в которой богатые мальчики не влюбляются в нищих заучек.

— Даша... — осторожно скребётся позади меня Паша.

А я уже совершенно забыла про него.

Их стоны всё звучат и звучат из-за закрытой чёрной двери... за которой разбилось вдребезги моё сердце, будущее, счастье.

Чувствую, как солёные слёзы подступают к глазам, но я не позволю им пролиться.

Дома... дома буду загибаться в агонии, а сейчас...

Двигайся, Даша! Не будь истеричкой!

Шаг.

Второй.

Прочь отсюда с высоко поднятой головой.

Спину расправь, дура!

И только попробуй свалится на этих ходулях!

Кричу себе, заставлю тело слушаться мои команды и шевелиться.

Медленно, но уверенно иду по коридору на выход отсюда... подальше от этого ада...

Только как потушить тот пожар, что сжигает заживо изнутри??

— Даша, давай я отвезу тебя? — снова ловит меня за руку Паша. Его карие глаза прожигают во мне дыру... и в них я вижу одну только жалость.

"Не надо меня жалеть!" — мысленно кричу я, а вслух спрашиваю:

— Зачем? — холодно, грубо, надменно... абсолютно чужим, а не своим звонким голосом.

— Ну как... То есть, — он вглядывается в мои глаза, а они пустые, нет смысла в них смотреть, — как ты, Даш?

— Отлично. Разве не видно? — Опускаю свой взгляд на его пальцы на моей руке. — Отпусти.

— А? — Паша тоже переводит взгляд вниз и тут же разжимает свои холодные пальцы. — Да, прости.

Как только хватка на моей руке исчезает, я обхожу парня и иду дальше такой же смертельной поступью, вколачивая острые шпильки в бетонный пол.

— Блядь... — Паша идёт за мной. — Даша, ты меня пугаешь. Серьёзно.

Снова хмыкаю, а непролитые горькие слёзы стекают по моему горлу.

Подожди, Паш. Вот сейчас тебе станет по-настоящему страшно.

Подхожу к винтовой лестнице. Останавливаюсь у самого спуска.

Мой пустой, мёртвый взгляд равнодушно скользит по извивающимся на танцполе телам, по распивающим напитки парочкам у барной стойки... но самое главное, я не оглядываюсь назад.

Мама в детстве всегда учила меня: "Даже если падаешь, дочка, нужно подняться и снова идти вперёд". А ещё она говорила, что за себя нужно уметь постоять.

Спасибо тебе, мама!

Улыбаюсь сквозь готовые сорваться с ресниц слёзы и уверенно протягиваю руку к окрашенной в чёрный цвет стене, с тихим щелчком открываю защитную пластиковую крышку над большой красной кнопкой… и смело жму на неё.

Уходить так с музыкой, пусть даже это будет мат, крики и оглушающий рёв сигнализации, так ведь?

Глава 1

* Даша *

Улыбаюсь своему отражению в зеркале так широко, что щёки начинают болеть.

Настроение отличное!

Тепло, солнечно, самое главное — сегодня я увижусь с Никитой!

Класс! Класс! Класс!

Подхожу к кровати и подхватываю пальцами купленное специально для этого вечера маленькое чёрное платье. Прикладываю к себе и снова поворачиваюсь к зеркалу.

Идеально!

Мягкая приятная ткань переливается в моих руках лёгким глянцем. И длина платья — чуть выше колена — мне идёт. Я не буду выглядеть скромницей, но и вертихвосткой никто меня не назовёт.

Как говорила великолепная Коко Шанель: «Маленькое черное платье должно быть в гардеробе каждой женщины».

Вот теперь оно и у меня есть!

Быстро одеваюсь.

Наношу тушь на ресницы.

Пальцы чуть дрожат, но это приятное волнение.

Помадой не крашусь. Вместо неё веду по губам прозрачным блеском с ароматом малины.

Телефон на комоде молчит.

Мы договорились с Никитой, что он заедет ко мне к семи. До часа иск есть ещё семь минут.

Застёгиваю тонкий золотой браслет на запястье — подарок Никиты. Провожу расчёской по длинным, чуть завитым каштановым волосам, и замираю перед зеркалом.

Мне очень нравится то, что я вижу.

Мягкая улыбка касается моих губ.

Вот так, Даша, сегодня ты уже не заучка в бесцветном свитере и джинсах.

Сегодня ты девушка своего чемпиона.

Сердце предвкушающе бьётся в груди. На щеках проступает румянец.

Ещё раз обвожу взглядом комнату: косметичка лежит на туалетном столике, аккуратно сложенная джинсовка на случай прохладного вечера — на кровати, сумка с кошельком висит на стуле.

— Всё готово, — говорю себе и сильно вздрагиваю, когда звонок в дверь разрезает воздух неожиданно громко.

Сердце подпрыгивает в горло, как мяч.

А вот и Никита!

Спешу в прихожую и, не заглядывая в глазок, открываю дверь нараспашку… только на пороге стоит не Никита.

Моя широкая счастливая улыбка быстро сползает с лица.

— Даня? — растерянно шепчу, а парень, огибая меня, проходит внутрь.

— Как видишь, — он улыбается и окидывает меня липким оценивающим взглядом, — вау! Выглядишь шикарно!

Он присвистывает, а мне хочется что-нибудь накинуть на себя, чтобы укрыться от его прицельного взгляда.

— Как ты здесь оказался?

Приходится закрыть дверь, но делаю я это с большой неохотой.

Но не выставлять же друга своего парня за порог.

— Бес попросил забрать тебя, — Даня чуть наклоняет голову и небрежно облокачивается о косяк. Голос ровный, ленивый, как всегда. — Он сам немного задерживается. Попросил доставить тебя на вечеринку.

Бес.

Никита.

От этого прозвища всегда по-доброму теплеет внутри, но сейчас в моей груди непривычно холодно.

Поджимаю губы. Прячу в пол потускневший взгляд.

— Понятно, — киваю, стараясь не показать, как резко упало моё настроение. — Я готова, только возьму сумочку.

— Подожди, Даш. Напоишь кофе? — Даня наклоняет голову, и чёрные волосы спадают ему на лоб. Его взгляд обращённый на меня тяжелеет.

— Конечно. Пошли.

Киваю и прохожу на кухню… но пока иду, мне почему-то кажется, что Даня пристально разглядывает меня.

Брррр.

Отвратительное чувство.

Подхожу к кофемашине, подставляю чашку, нажимаю кнопку и стараюсь выбросить ненужные мысли из головы.

Даниил — друг Никиты!

Хватит накручивать себя, Даша!

Он тут по просьбе твоего парня и сейчас отвезёт тебя к нему!

Успокаиваю себя, и у меня даже получается поднять упавшее почти до плинтуса настроение… только вот в следующую секунду Даня хватает меня за руку и рывком разворачивает к себе.

Я вскрикиваю, а его пальцы больно сжимают мою талию... и мужские губы накрывают мои в жёстком наглом поцелуе.

Глава 2

* Даша *

— Ты сдурел?! — зло выкрикиваю, как только Даниил отрывается от меня, и впиваюсь пальцами в его плечи, отталкиваю.

Вот только парень не отходит, а дерзко улыбнувшись, подталкивает меня к подоконнику и одним движением усаживает меня на него.

Отшатываюсь назад. Спина упирается в холодное стекло.

Даня встаёт ко мне ближе и его резкий аромат — смесь цитруса, кофе и мятной жвачки — бьёт в нос, вызывая тошноту.

— Прекрати! — Упираюсь ладонями ему в грудь, сминаю его белый свитер и чувствую, как перекатываются под моими пальцами стальные, натренированные мышцы. — Что ты творишь?!

Он не отвечает. Мужские пальцы сильнее сжимают мои бёдра через ткань платья, поднимаясь всё выше. Даниил наклоняется, его лицо стремительно приближается к моему, и через секунду жёсткие губы снова накрывают мои в грубом поцелуе.

Его горький вкус оседает во рту — кофе и сигареты.

Тошнота новой волной подкатывает к горлу.

Бью Даню по плечам, со всей силы толкаю в грудь, но его пальцы уже нагло хватают меня за волосы, тянут голову назад, открывая для насильника мою шею.

Я вырываюсь сильнее. Внутри кипит злость.

Ногтями впиваюсь в его лицо, безжалостно царапаю шею, но он ловит мои руки.

Пинаюсь, но, увы, не могу попасть по его выпирающей дубинке между ног.

— Отвали! — зло рычу, но Даня будто не слышит.

Его руки скользят уже по моей груди, пальцы цепляют край декольте, и моя кожа покрывается мурашками от жуткого отвращения… а в груди вспыхивает паника.

Я поворачиваю голову в сторону, и его жёсткие губы соскальзывают на мою щёку, на шею, оставляя горячие, влажные следы, и меня от этого тошнит!

Ненавижу!

— Ты подонок! — выдыхаю резко, голос срывается.

Вырываю свою руку и снова впиваюсь ногтями в его холёное лицо.

Ненавижу!

Внутри всё горит и пылает от ярости, паники и жгучего стыда.

Даниил отрывается от меня на секунду, его глаза становятся ещё темнее.

— Бешеная! — шипит он мне в лицо.

— Извращенец! — вскипаю.

Размахиваюсь и со всей силы влепляю ему звонкую пощёчину.

Ладонь тут же начинает гореть, пульсирует болью, но я ловлю этот момент с дикой, почти истеричной радостью.

Даниил всё-таки останавливается, замирает, а потом делает шаг назад. Его грудь тяжело вздымается, на шее и лице проступают алые полосы от моих ногтей.

Но тишина между нами длится всего пару секунд. Её обрывает резкий сигнал входящего сообщения на его телефоне.

Даня будто выходит из транса. Его взгляд проясняется, но в нём явственно читается раздражение… или досада?

Как только он отходит от меня на несколько шагов, я спрыгиваю с подоконника.

Мелкая дрожь пробивает всё тело.

— Ты ненормальный!

Обхожу его стороной, а он проводит рукой по лицу, будто стирая с себя остатки дурмана.

— Я… — Даниил на несколько мгновений отводит от меня свой хмурый взгляд и достаёт телефон из кармана, что-то просматривает, а потом убирает гаджет обратно… и снова резко меняется — на его лице появляется та же дерзкая улыбка, а в глазах — превосходство. — Ну, дурак я. Переборщил немного.

В его хриплом голосе нет и намёка на настоящие извинения.

Ему весело.

Он просто «переборщил немного»!

Нет, я его убью.

— Вон из моей квартиры! — выкрикиваю и указываю ему на дверь.

— Да ладно тебе, Даша…

— Вон!!!

— Ок-ок. Понял. Уже ухожу.

Он поднимает руки, как будто сдаётся. Разворачивается и идёт к выходу.

Через несколько секунд дверь за ним с хлопком закрывается.

Я остаюсь одна. И только сейчас позволяю себе выдохнуть.

Воздух выходит из лёгких рывком. Пальцы дрожат. Сердце жалобно булькает в горле.

Что. Это. Сейчас. Было??

Глава 3

* Даша *

На негнущихся, ватных ногах я выхожу из кухни. Воздух там всё ещё горчит его мерзким парфюмом — цитрусом и мятой жвачки.

Этот запах словно прилип ко мне, покрыл тело тонкой плёнкой.

Я чувствую его везде — на коже, в волосах, на ткани моего нового платья.

Захожу в спальню и замираю посреди комнаты.

Тело дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью.

Замечаю свой телефон, оставленный на кровати, и руки сами тянутся к нему.

Пальцем провожу по экрану, и он загорается, освещая наше с Никитой фото.

Смотрю на него, а внутри меня вдруг становится пусто... холодно, гадко.

Словно я обманула Никиту.

Предала.

Но это же совершенно не так!

Набираю номер любимого и нервно провожу по губам кончиком языка, ожидая ответа… но гудки идут, а ответа всё нет и нет.

— Возьми трубку… пожалуйста, — шепчу в пустоту, прижимая аппарат к уху так сильно, что от давления начинает болеть висок. — Ну же, возьми!

Чуть не плачу, когда раздаётся громкий щелчок и включается автоответчик.

Сбрасываю и набираю снова.

И опять раздаются гудки.

Долгие, громкие, равнодушные.

Она разносят меня на куски.

Потом снова щелчок, и я обрываю звонок.

И набираю снова.

И снова.

Пять раз.

Десять.

Его молчание оглушает громче любого крика.

Опустошённая опускаюсь на край кровати.

На сердце страшная тяжесть… и чёртово плохое предчувствие царапает по нему.

Я не понимаю, почему он не отвечает?

Где Никита?!

Он сейчас мне так нужен!

Поднимаю голову и ловлю своё отражение в зеркале.

Уныло хмыкаю.

Теперь я совсем не та, что была получасом ранее.

Теперь я напоминаю себе призрака в смятом чёрном платье.

Лицо бледное. Губы, опухшие от чужих поцелуев. Грязные тени от туши под глазами… и потухший взгляд.

Хороша красавица.

Этот взгляд становится последней каплей.

Внутри поднимается жгучий протест.

Резко поднимаюсь и иду в ванную, срывая с себя по пути платье.

Ткань, которая должна была ласкать кожу, теперь кажется пропитанной ядом.

Платье с тихим шелестом падает на пол бесформенной чёрной лужей.

Включаю душ.

Сначала ледяную воду, чтобы стряхнуть оцепенение. А потом кручу кран до упора, пока из лейки не начинает хлестать почти кипяток.

Я отчаянно хочу сжечь ощущение его пальцев на бёдрах, его губ на моей шее, лице, губах.

Вода кипятком бьёт по коже, ошпаривает, но это не приносит облегчения.

Беру жёсткую мочалку, густо намыливаю её и начинаю буквально сдирать с себя его запах и прикосновения вместе с кожей.

Всё тело натираю до боли, до красноты.

Кожа начинает пылать.

Я долго ещё стою под горячими струями, пока пар не заволакивает всё вокруг.

Выхожу и обматываю себя полотенцем.

Тело горит, но внутри всё так же холодно и грязно.

Возвращаюсь в спальню.

Телефон по-прежнему лежит на кровати.

Экран тёмный.

Одним движением активирую его, и горечь растекается на языке, а слёзы подступают к глазам.

Ни одного сообщения.

Ни одного пропущенного.

— Ладно, — шепчу, стараясь взять эмоции под контроль. — Хорошо.

Дальше действую на автомате, почти как робот.

Беру фен, сушу волосы. Они пушатся, но сейчас мне всё равно.

Подводкой вывожу чёткую, острую стрелку. Подкрашиваю ресницы тушью, провожу по губам алой помадой.

Всё делаю быстро, жёстко, без обычных нежных движений.

Сегодня макияж — не украшение, а боевая раскраска, скрывающая пустоту и горечь внутри.

Снимаю с вешалки другое платье.

Похожее. Чёрное. С небольшим блеском... и без декольте.

Беру сумку, ключи, телефон.

Бросаю взгляд на брошенное на пол новое платье… и уверенно перешагиваю его.

Через несколько минут сажусь в такси.

— К «Сектору», — озвучиваю название клуба водителю, и машина плавно трогается, а я молюсь, чтобы моё предчувствие меня обмануло...

Глава 4

* Даша *

В такси пахнет хвойным ароматизатором... и чужими жизнями.

Водитель, молодой парень, искоса бросает на меня заинтересованные взгляды.

Горько хмыкаю. Уголок губ криво ползёт вверх.

Что ж, видимо выгляжу я хорошо, несмотря на неживой взгляд и пережёванную душу.

Водитель делает пару провальных попыток разговорить меня, но быстро понимает, что это бесполезно.

Я просто молчу всю дорогу, уставившись в окно.

Город проплывает мимо одним ярким живым пятном. Парочка целуется на остановке, девушка несёт шарики, по тротуару спешат куда-то прохожие.

Я вижу улыбки со всех сторон… и от этого на душе становится ещё хуже.

Сердце болезненно колотится в груди.

Смыкаю веки и удобнее откидываюсь на спинку сиденья.

Я не хочу видеть ни-че-го.

Минут через двадцать такси останавливается у «Сектора».

Быстро расплачиваюсь и выхожу на улицу.

Пауза закончилась.

Пора возвращаться в реальность, Даша.

Музыка уже у клуба взрывает пространство басами.

Нагло протискиваюсь между желающими попасть в этот пафосный клуб. Останавливаюсь около знакомых бритоголовых охранников и слышу от одного из них уже привычное:

— Проходи, Даша.

Заставляю себя улыбнуться громиле в чёрном костюме и ныряю в приоткрытую для меня дверь.

Густой от сигаретного дыма воздух сразу толкается в нос, полностью забивая рецепторы. Уши закладывает от невозможного гула и пульсирующих в воздухе музыкальных битов.

Мигающий неоновый свет режет глаза.

Несколько секунд стою у стены, привыкая к шуму и свету, а потом медленно, но уверенно пробираюсь сквозь море танцующих тел к лестнице на второй этаж.

Именно там обычно собираются друзья Никиты.

Аккуратно, придерживаясь за перила, поднимаюсь по винтовой лестнице вверх.

На площадке осматриваюсь по сторонам, но сегодня здесь почти пусто. Среди присутствующих я вижу лишь пару знакомых ребят. Не слышно обычного смеха и звона бокалов… и Никиты... нет.

Внутри всё сжимается от очень плохого предчувствия.

Киваю заметившим меня парням и девчонкам и присаживаюсь на один из мягких диванов.

Сердце щемит в груди.

Снова пробегаюсь взглядом по небольшой кампании… и замечаю Сашку.

Не то, чтобы я плотно общалась с ним, но несколько раз мы с Сашей пересекались и перекидывались парой фраз.

Заставляю себя подняться и, несмотря на небольшое смущение — всё-таки мы только шапочно знакомы — подхожу к парню, но когда сажусь рядом с ним на диван, понимаю, что он уже изрядно пьян... но может это и к лучшему — он не будет врать.

Саша поднимает голову, а его зелёные смотрят будто мимо меня.

Растягиваю губы в улыбке и, стараясь перекричать музыку, громко спрашиваю:

— Саш! А где Никита?

Парень несколько раз моргает, словно пытается вспомнить ко я.

Его взгляд наконец-то медленно ловит меня в свой фокус.

— Дашка! — Протягивает он громко, и на его лице расползается широкая улыбка — пьяная, самодовольная… гадкая. — А твой чемпион… наверху.

Он поднимает палец вверх, указывая на потолок. Туда, где скрыта приватная зона. Комнаты для тех, кто желает уединиться.

Рваный сиплый звук вырывается из моего горла, а парень, замечая мою реакцию, хмыкает и снова тянется за своим бокалом.

Я медленно поднимаюсь с дивана.

Ноги едва держат меня, но я шагаю вперёд.

Не верю… просто не верю!

Никита не мог!

Музыка ревёт, басы рвут танцпол, а у меня в ушах внезапно наступает звенящая тишина. И в этой тишине я слышу только бешеный стук собственного сердца.

Я хочу знать правду, поэтому на негнущихся ногам медленно поднимаюсь наверх.

Останавливаюсь.

Я никогда не была здесь.

Впереди оказывается узкий чёрный коридор.

Люстр нет. Только красная подсветка горит сверху и снизу.

Делаю шаг вперёд и вздрагиваю, когда слышу позади знакомый голос:

— Даш! Даш, погоди! — Паша, один из друзей моего парня, быстро догоняет меня и ловит за запястье, обхватывая его холодными, липкими пальцами.

Резко одёргиваю руку, но Паша не отпускает.

— Даш, — он виновато отводит глаза в сторону, когда сталкивается с моим решительным взглядом. — Не нужно тебе туда... ну, ты понимаешь…

Бам.

Бам.

Бам.

Что-то с громким треском рвётся внутри, и моё сердце стремительно катится в бездну.

Дыхание останавливается, а Паша, наконец, решается посмотреть мне в глаза дольше двух секунд.

Хмуро, виновато, исподлобья.

Пошатываюсь. Рукой опираюсь о стену.

На секунду мир меркнет в моих глазах.

Нет... Никита не мог… Паша ведь не из-за этого…

Боже, нет…

Мои пальцы сами сжимаются в кулаки, а сердце яростно отсчитывает секунды до полного краха…

— Даш, не ходи туда. Давай вместе спустимся вниз.

Даже так?

Хмыкаю, но в этом звуке лишь горечь.

Внутри боль смешивается со злостью. Адреналин шипит в крови.

Резко выдёргиваю руку из захвата.

Разворачиваюсь и уверенно иду дальше по тёмному коридору.

В красной подсветке моё чёрное платье переливается алым…

Останавливаюсь в самом конце. Здесь три двери, но я отчётливо слышу протяжные женские стоны лишь за одной из них.

— Даша... — тихо окликает меня Паша ещё раз, но я даже не оборачиваюсь.

Тук. Тук. Тук…

Рвано бьётся и плачет моё глупое влюблённое сердце, но я заставляю его замолчать.

Давай, не трусь, Даша!

Ну же, открывай!

Один тихий вдох, и я дёргаю чёрную дверь на себя.

В следующую секунду время останавливается, а мой мир разлетается на осколки, как хрупкая ёлочная игрушка…

Отчаянно хочется захлопнуть чёртову дверь и без оглядки бежать отсюда… от Него, от Его предательства и Его лживой любви… но я заставляю себя стоять и смотреть, впитывать в себя запах их страсти и громкие пошлые стоны…

Он и Она на чёрном диване.

Голые. Красивые. Голодные.

Сильные мужские руки жадно скользят вверх по её белым бёдрам, поднимаются выше, грубо сжимают молочную грудь.

Девушка сидит сверху и двигается быстро, ритмично… кра-си-во. Длинные светлые волосы рассыпаны по её спине.

Я сразу узнаю её.

Анжелика, несостоявшаяся невеста Никиты, выбранная для него его отцом.

Лица мужчины я тоже не вижу, но прекрасно узнаю единственную в своём роде татуировку, расползающуюся по его мускулистой груди, шее, спускающуюся по левой руке…

Никита.

Мой Никита.

Любимый.

Родной… а теперь совершенно чужой.

Её мужчина.

Их стоны заглушают громкую музыку, которая сейчас для меня звучит белым шумом.

Молча закрываю приоткрытую дверь.

И несколько секунд стою напротив.

Сознание ещё отказывается верить в то, что я сейчас видела, но я требую принять эту реальность... и оно с хрустом, сопротивляясь, но подчиняется.

Трусихой я никогда не была.

Увы, поверила в любовь мальчика-мажора.

Да, чёрт возьми, прокололась.

Согласна.

Что ж, жизнь дала мне смачную оплеуху и вернула в реальность, в которой богатые мальчики не влюбляются в нищих заучек.

— Даша... — осторожно скребётся позади меня Паша.

А я уже совершенно забыла про него.

Их стоны всё звучат и звучат из-за закрытой чёрной двери... за которой разбилось вдребезги моё сердце, будущее, счастье.

Чувствую, как солёные слёзы подступают к глазам, но я не позволю им пролиться.

Дома... дома буду загибаться в агонии, а сейчас...

Двигайся, Даша! Не будь истеричкой!

Шаг.

Второй.

Прочь отсюда с высоко поднятой головой.

Спину расправь, дура!

И только попробуй свалится на этих ходулях!

Кричу себе, заставлю тело слушаться мои команды и шевелиться.

Медленно, но уверенно иду по коридору на выход отсюда... подальше от этого ада...

Только как потушить тот пожар, что сжигает заживо изнутри??

— Даша, давай я отвезу тебя? — снова ловит меня за руку Паша. Его карие глаза прожигают во мне дыру... и в них я вижу одну только жалость.

"Не надо меня жалеть!" — мысленно кричу я, а вслух спрашиваю:

— Зачем? — холодно, грубо, надменно... абсолютно чужим, а не своим звонким голосом.

— Ну как... То есть, — он вглядывается в мои глаза, а они пустые, нет смысла в них смотреть, — как ты, Даш?

— Отлично. Разве не видно? — Опускаю свой взгляд на его пальцы на моей руке. — Отпусти.

— А? — Паша тоже переводит взгляд вниз и тут же разжимает свои холодные пальцы. — Да, прости.

Как только хватка на моей руке исчезает, я обхожу парня и иду дальше такой же смертельной поступью, вколачивая острые шпильки в бетонный пол.

— Блядь... — Паша идёт за мной. — Даша, ты меня пугаешь. Серьёзно.

Снова хмыкаю, а непролитые горькие слёзы стекают по моему горлу.

Подожди, Паш. Вот сейчас тебе станет по-настоящему страшно.

Подхожу к винтовой лестнице. Останавливаюсь у самого спуска.

Мой пустой, мёртвый взгляд равнодушно скользит по извивающимся на танцполе телам, по распивающим напитки парочкам у барной стойки... но самое главное, я не оглядываюсь назад.

Мама в детстве всегда учила меня: "Даже если падаешь, дочка, нужно подняться и снова идти вперёд". А ещё она говорила, что за себя нужно уметь постоять.

Спасибо тебе, мама!

Улыбаюсь сквозь готовые сорваться с ресниц слёзы и уверенно протягиваю руку к окрашенной в чёрный цвет стене, с тихим щелчком открываю защитную пластиковую крышку над большой красной кнопкой… и смело жму на неё.

Уходить так с музыкой, пусть даже это будет мат, крики и оглушающий рёв сигнализации, так ведь?

Глава 5

* Даша *

Безумный вой сигнализации оглушает, дезориентирует, рвёт барабанные перепонки, вытесняя собой всё: музыку, смех, гвалт голосов на танцполе.

Я прижимаюсь плечом к шершавой чёрной стене.

Дышу громко и рвано.

Через мгновение холодные капли воды из потолочных спринклеров бьют меня по лицу, по плечам, пропитывают ткань платья, и вскоре оно мокрой, прилипшей к коже тряпкой, повисает на мне.

— Беги, дура! — голос Паши прорывается сквозь вой сирены, но я не двигаюсь.

Всё. Выдохлась. Перегорела... полностью обесточена.

Начинаю медленно оседать, рукой придерживаясь за мокрую стену... и вдруг меня кто-то резко поднимает обратно.

Поднимаю голову и ловлю на себе злой Пашин взгляд.

Он быстро перехватает меня за запястье и дёргает за собой, рывком тянет вниз по винтовой лестнице.

Я не сопротивляюсь.

Каблуки скользят по мокрым ступеням, и я спотыкаюсь, но Паша удерживает меня и снова тащит вперёд, расталкивая обезумевшую толпу внизу локтями.

Запахи бьют в нос: пот, алкоголь, дым сигарет, дорогой парфюм. Вода заливает лицо, и я почти ничего не вижу. Моё тело просто по инерции двигается за Пашей.

Толпа давит со всех сторон. Кто-то орёт мне в лицо, мой сопровождающий в ответ огрызается, но все голоса тонут в вое сирены.

Наконец Паша выволакивает нас сквозь распахнутые настежь двери на улицу, но не останавливается — он быстро ведёт меня дальше, за парковку, куда-то во дворы.

Честно говоря, мне совершенно безразлично куда мы идём.

Мыслей нет. Внутри пусто и холодно.

Тёплая майская ночь быстро принимает нас в свои объятия. Лужи блестят под жёлтыми фонарями, а воздух пахнет мокрым асфальтом и цветущей сиренью.

Вскоре мы достаточно далеко отходим от здания клуба. Шум толпы и вой сирены стихают, оставаясь лишь давящим гулом в ушах.

— Чёрт! Ну ты и сумасшедшая! — Паша наконец останавливается и резко поворачивается ко мне. Его лицо совершенно бледное, по мокрым волосам стекает вода. Чёрная футболка прилипла к мускулистому телу. — Тебя же по камерам найдут! Ты что, думала, это шутки?! Врубила сигнализацию и ушла?!

Он кричит, а у меня внутри разверзается пустота.

Ледяная. Мёртвая. Звенящая.

Я словно в старом глубоком колодце, от стен которого отскакивают его слова.

Я не понимаю их смысла.

Я сейчас вообще ничего не понимаю.

— Ты дрожишь.

— Да?

Опускаю свой взгляд вниз и замечаю, что да, я действительно сильно дрожу… но внутри меня такой холод, что я совершенно не чувствую его снаружи.

Инстинктивно обнимаю себя руками, но, кажется, теплее не становится.

Мокрое платье противно липнет к покрытой ледяными мурашками коже.

— Я отвезу тебя домой. Подожди, я сейчас подгоню машину.

Машинально, как робот, киваю.

— Стой здесь, — Паша говорит громче, словно он понимает, что я не слушаю его.

Снова киваю… а в голове пустота.

Паша подходит ближе, наклоняется и вглядывается мне в глаза.

— Вот же чёрт… — бубнит себе под нос, и повторяет: — Даша, стой здесь! Я быстро!

Он уходит обратно к клубу.

Вижу, как Паша несколько раз оборачивается, наверно, чтобы удостовериться, что я всё ещё стою на месте… но, когда он заходит за угол, я разворачиваюсь и ухожу.

Сначала неуверенно делаю первый шаг. Потом второй. Третий.

Медленно иду вперёд.

Промокшее платье тяжело обвисает, холодная ткань сильно липнет к бёдрам, сковывает движения, но я не останавливаюсь.

Ледяная пустота гонит меня вперёд.

Стук каблуков раздражает, и я снимаю туфли. Подхватываю чёрные лодочки замёрзшими пальцами, босыми ступнями касаюсь мокрого шершавого асфальта… и понимаю, что так значительно лучше... словно я коснулась реальности.

Делаю один глубокий вдох и уже быстрее шагаю дальше.

Сначала я иду вдоль дороги. Мимо пролетают дорогие машины. Свет их фар выхватывает из темноты лужи, блестящие, как чёрные зеркала.

Я больше не останавливаюсь.

Просто иду.

Город вокруг живёт своей ночной жизнью, но я будто шагаю сквозь плотный туман.

Внутри меня только лёд.

Нет ни мыслей, ни чувств.

Только пустота и странный рваный гул там, где когда-то билось моё сердце...

Наконец, я вижу знакомый подъезд. Захожу в него, бегом поднимаюсь по лестнице.

Ног уже не чувствую совершенно… да и, собственно, всё своё тело уже не чувствую.

В прихожей бросаю мокрые туфли у двери, и они бьются об пол с глухим стуком.

Быстро прохожу в ванную, оставляя за собой влажные грязные следы.

С трудом отдираю от себя платье.

Оно падает на кафель с тяжёлым шлепком, и я отталкиваю его ногой в сторону.

Долго стою под горячим душем. Вода обжигает кожу, но дрожь не проходит.

Внутри по-прежнему пустота и лёд.

В спальне падаю на кровать, забираюсь под одеяло с головой… и быстро проваливаюсь в темноту, словно в чёрную холодную воду… а утром просыпаюсь от сильной режущей боли в животе…

Глава 6

* Даша *

Острая боль внизу живота вырывает меня из чёрного безликого сна и заставляет открыть глаза.

Стону, сворачиваюсь калачиком на мятой простыне и впиваюсь пальцами в подушку.

Лежу несколько минут, но легче мне не становится.

Понимаю, что нужно вставать, но как это сделать?

Переваливаюсь на другой бок и, впиваясь пальцами в край матраса, с трудом сажусь.

В ушах стоит невозможный гул, каждый мускул в моего тела ноет после вчерашней ночной прогулки.

Тяжело выдыхаю и осторожно ставлю босые, изрезанные ноги на холодный ламинат... и тут же закусываю губу от боли, но держась за стену, иду в ванную.

Опухшие ступни нещадно ноют, но я заставляю себя передвигать ноги.

Прохожу в ванную. Здесь пахнет сыростью и моим цветочным парфюмом.

Включаю свет, и он тут же бьёт по глазам.

Опускаю взгляд в пол и медленно раздеваюсь, придерживаясь рукой за выложенную кафельной плиткой холодную стену.

Бам.

Бам.

Бам.

Сердце испуганно бьётся о рёбра, когда я замечаю на трусиках яркое алое пятно.

Кровь.

Хватаю ртом воздух и сгибаюсь пополам от нового резкого спазма. Быстро хватаюсь за край раковины, чтобы совсем не упасть.

Дышу ртом. Коротко, часто.

«Никита! Надо позвонить ему!»

Эта инстинктивная мысль вспыхивает в сознании, как спасательный круг... но тут же гаснет.

Перед глазами появляется увиденная вчера картинка как из фильмов для взрослых:

Тусклый красный свет в чёрной комнате.

Его рука с чёрным узором татуировки на её бедре.

Длинные светлые волосы девушки.

Ритмичные движения.

Их стоны, низкие, гортанные, довольные.

Прикрываю глаза.

И вдруг тошнота подкатывает кислой, жгучей волной.

Быстро наклоняюсь к унитазу, падаю на колени. Тело выгибается в сильном, мучительном спазме. Меня рвёт.

Когда приступ проходит, я умываюсь.

Голова кружится. Во рту растекается ядовитый вкус желчи.

Вытираю лицо полотенцем, поднимаю голову, смотрю в своё отражение и вижу только безысходность в своих голубых глазах.

Никита больше не приедет.

Сердце сжимается и ноет от этой мысли, но я заставляю себя не думать больше о нём.

Запираю прошлое на замок.

Дальше действую на автомате.

Надеваю серый спортивный костюм. Беру из тумбочки паспорт и полис. В карман кладу ключи.

Поднимаю телефон. Пальцем снимаю блокировку с экрана... и горько улыбаюсь.

Ни одного пропущенного. Ни одного сообщения.

Тотальная тишина за последние двенадцать часов.

Это красноречивее любых слов.

Что ж, я понятливая.

В такси молчу. Водитель, пожилой мужчина, что-то бормочет про дождь, а я смотрю в окно. Город за стеклом кажется размытым пятном. Лужи отражают свинцовое небо, и вся весенняя красота будто смыта ливнем.

Приёмный покой районной больницы пахнет антисептиком и хлоркой.

Заполняю бумаги дрожащей рукой.

Оплачиваю приём.

Девушка в регистратуре, не глядя на меня, тычет пальцем в сторону нужного кабинета.

Иду по длинному, выкрашенному в зелёный цвет коридору. На пластиковых стульях у дверей сидят женщины. Кто-то держится за живот, кто-то тихо разговаривает.

Я сажусь в самый конец, прижимаюсь спиной к холодной стене. В ушах по-прежнему слышу гул собственной крови. И ноющая боль внизу живота так и не проходит.

Примерно через час меня вызывают.

Захожу в маленький, но очень светлый кабинет. Взгляд тут же падает в большое окно, за которым хлещет дождь.

— Раздевайтесь ниже пояса и ложитесь на кушетку.

Вздрагиваю, когда слышу голос врача — женщины лет сорока в зелёном брючном костюме и белой одноразовой шапочке. У неё усталое, но не злое лицо.

Делаю всё, как она сказала.

Врач быстро наносит на кожу холодный, скользкий гель.

Неприятно.

— Расслабьтесь, — монотонно говорит врач, прижимая датчик. На экране возникают серые, движущиеся тени, полосы, непонятные пульсации. Я смотрю в потолок, на трещинку в штукатурке. Стараюсь ни о чём не думать и только повторяю себе как мантру: "Всё будет хорошо. Всё будет хорошо".

Врач молча водит датчиком. Её лицо сосредоточено. Потом её рука замирает. Женщина приближает изображение. Щёлкает мышкой, ставит метки.

— Когда были последние месячные? — спрашивает она, наконец глядя на меня.

Голос у меня срывается.

Называю дату. Месяц назад. Всё было как обычно.

Она кивает, снова смотрит на экран и неожиданно разворачивает его ко мне.

— Видите? — она показывает на маленькую точку на сером экране. — Это плодное яйцо, — её голос становится чуть теплее. — Срок маленький, пять-шесть недель.

Глава 7

* Даша *

Врач продолжает говорить что-то про прогестерон, сохранение, постельный режим. Но её слова доносятся до меня глухо, словно сквозь толстое стекло.

Я ничего не понимаю.

Сейчас я слышу только одно: безумно громкое биение собственного сердца в ушах.

Тук-тук-тук-тук.

Беременность.

Ребёнок внутри меня.

Наш с Никитой малыш.

Я снова смотрю в монитор. На это крошечное пятнышко. На маленькую, одинокую капельку на сером экране, и всё внутри — весь шок, боль, ледяная пустота — схлопывается в одну точку.

Точку осознания. И невозврата.

Я беременна.

Я буду мамой.

Волнение горечей волной поднимается и накрывает меня с головой.

Слёз нет.

Вместо них внутри вдруг рождается страх. Острый, как лезвие, и раздирающий в клочья мысли о будущем:

А если я его потеряю?

Вдруг не справлюсь?

Как я буду одна с малышом?

Сердце безумно грохочет в груди.

Мысли жалят.

Но сквозь этот хаос, страх, и обиду во мне вдруг медленно и тихо пробивается другое чувство.

Щемящее. Нежное. Такое хрупкое, что я боюсь дышать — вдруг исчезнет.

Ребёнок.

Не "беременность".

Не "плодное яйцо".

А новая жизнь внутри меня.

Наш с Никитой малыш.

От этой мысли сердце сжимается в груди. Адская боль от предательства любимого сливается с новой, незнакомой, но такой живой, настоящей радостью.

Врач убирает датчик, вытирает его салфеткой.

— Всё, можете одеваться, — говорит она уже обычным голосом, деловым, но мягче, чем раньше. Протягивает мне голубую салфетку. — Гель вытрите.

Я провожу бумажной салфеткой по животу… и понимаю, что от волнения у меня слегка дрожат пальцы.

Быстро натягиваю на себя спортивные штаны, поправляю толстовку.

Внутри всё вибрирует от напряжения и накативших на меня новых, незнакомых чувств и эмоций.

— Вот ваше первое фото, — врач улыбается немного теплее и протягивает мне чёрно-белый снимок.

Я какое-то время просто смотрю на её пальцы, на этот кусочек тонкой бумаги. Потом осторожно беру его.

На снимке — серые тени и та самая крошечная точка. Её почти не видно… но я вижу.

Мой малыш.

Тепло поднимается где-то глубоко в груди.

Закусываю губу до боли, чтобы не расплакаться.

Я даже почти улыбаюсь. Уголки губ тянутся вверх, но опускаются, когда в моих мыслях вновь появляется Никита и его Анжелика.

Очень аккуратно убираю чёрно-белый снимок в сумку.

Живот по-прежнему болит, но не так сильно.

Меня не тошнит, и хотя бы это уже хорошо.

— Сейчас медсестра проводит вас в приёмный покой. Там оформят карту и отведут в палату.

Замираю и оборачиваюсь к врачу.

— В палату? — переспрашиваю, будто не понимаю слов.

— Да. У вас небольшое кровотечение. Есть угроза выкидыша. — Она смотрит на меня прямо, серьёзно. — Вас примерно на десять дней положат в больницу на сохранение.

Слово "выкидыш" бьёт, как пощёчина, и заставляет собраться.

Ребёнок, которого я только что впервые увидела… я могу его потерять…

Паника поднимается, сдавливает горло.

— Или вы против? — уточняет она уже сухим тоном.

Мир начинает вращаться вокруг меня.

— Нет! — Мотаю головой слишком резко. — Конечно, я… я лягу на сохранение. Только… — взгляд сам падает на мою маленькую, почти пустую сумочку. — У меня нет вещей. Ничего нет с собой. Я не подумала...

— Попросите кого-то из близких привезти, — врач чуть наклоняет голову и внимательно вглядывается в моё лицо. — Муж? Мама?

Я сглатываю, сжимаю ремень сумки так сильно, что костяшки белеют.

— Я не замужем, — произношу не своим, ломким, сиплым голосом. — Мама… далеко. Она живёт в другом городе. — Боже, зачем я ей это всё рассказываю?! — Я подругу попрошу.

На несколько секунд между нами повисает тяжёлое молчание, а потом женщина поднимается.

— Вот и отлично, — произносит она просто. — Сейчас медсестра вам всё объяснит. Но запомните! Главное — лежать и не нервничать, принимать препараты. Нам нужно сохранить вашу беременность. О своих проблемах вы подумаете потом.

Я киваю и выхожу вслед за доктором в больничный коридор.

— Анна Семёновна, проводите девушку!

Вскоре мне выдают постельное бельё, халат и оставляют одну в пустой палате... один на один со своими воспоминаниями и ранящими мыслями...

Глава 8

* Даша *

В палате пахнет хлоркой, старым бельём и лекарствами — неприятный, удушливый запах, мгновенно въедающийся в поры.

Останавливаюсь, пройдя внутрь несколько шагов, и машинально пересчитываю пустые пока кровати.

Их шесть. Шесть железных кроватей со сложенными пополам полосатыми матрасами.

— Выбирай любую койку, — позади меня говорит медсестра, которая привела меня сюда, — пока никого нет, но за день, думаю, вся палата будет заполнена. Так что тебе повезло — выбирай какая понравится.

Медленно киваю, хотя в моей ситуации вряд ли можно применить слово «повезло».

Скорее это небольшой бонус от судьбы — откуп за то, что вчера так грубо уложила меня лицом в асфальт и раскурочила душу.

Делаю ещё несколько шагов вперёд.

Взгляд скользит по обшарпанным зелёным стенам, по широкому окну, за которым мир растворяется в серой, дрожащей пелене дождя.

Наблюдаю, как по стеклу стекают тонкие прозрачные струи… как бесконечные слёзы.

У меня на душе сейчас точно так же.

Сыро, холодно и безнадёжно.

Наверно, я бы даже поплакала… но слёз нет. Только отвратительная горечь на языке.

Медсестра, полная женщина в зелёном брючном костюме и белой, чуть помятой шапочке, выдаёт мне стопку постельного белья и ситцевый халат, сильно пахнущий стиральным порошком.

— Располагайся, врач делает обход вечером, — говорит она мне совершенно без интонации и уходит.

Снова киваю, хотя женщина уже этого не видит.

Тяжело вздыхаю, выбираю себе кровать у самого окна и дальше действую на автомате — сумочку кладу на старую, чуть покосившуюся прикроватную тумбочку, разгибаю матрас и расстилаю простыню. Быстро натягиваю на одеяло пододеяльник и наволочку на тонкую слежавшуюся подушку.

Поверх спортивного костюма накидываю на себя выцветший больничный халат и присаживаюсь на край кровати. Металлические пружины тут же проваливаются вниз и противно скрипят.

Именно в этот момент мысли в моей голове оживают. Острые края воспоминания начинают в кровь резать меня.

Сжимаю виски пальцами и заставляю себя остановить этот безжалостный поток мыслей.

Всё, что касается Никиты — табу!

Мысленно отшвыриваю эти болезненные картинки в самый тёмный угол сознания.

Нельзя позволять негативным, мучительным мыслям и воспоминаниям захлестнуть меня… я просто не выплыву.

— Хватит раскисать, Даша! — шепчу я себе, и мой голос в тишине палаты звучит хрипло и чуждо. — Соберись. Ради ребёнка соберись!

Да, мне очень страшно.

До ломоты в костях.

До дрожи в пальцах.

В голове роятся вопросы: где жить, на какие деньги, что делать с учёбой, как сказать маме… И поверх всего этого жирным, чёрным маркером перечёркнуто: "Никита".

Его имя не ассоциируется теперь с надеждой, теплотой или любовью.

Оно связано с болью, ложью и пустотой.

Я закрываю глаза на несколько мгновений и кладу руку на живот. Под ладонью ещё ничего не чувствуется... и в то же время сейчас всё совсем по-другому — во мне растёт новая жизнь.

Ребёнок.

Маленький. Беззащитный. Мой.

— Я тебя не отдам, — шепчу одними губами, не издавая ни звука. — Не смей исчезать. Ты мне очень нужен. Я тебя люблю и жду, слышишь?

Улыбаюсь, едва приподнимая уголки губ... и в этот момент понимаю: я не могу не сказать Никите.

Не потому, что он мне что-то «должен» или «обязан».

И не из мести или от того, что я хочу сделать ему больно (это просто невозможно).

И даже не из слабой надежды, что это всё исправит (да, эта глупая, предательская надежда вспыхивает во мне, но я её растопчу).

Я хочу рассказать ему, потому, что это и его ребёнок.

Я не имею права лишать его этого знания, даже если он предал меня.

Это его кровь.

И пусть он сам сделает выбор отказаться или принять его.

Сердце начинает биться чаще. Страх снова накатывает — возможно Никита не ответит, посмеётся или сбросит звонок.

Неважно.

Я ему скажу, а дальше пусть решает сам.

Сажусь на кровати, медленно опускаю ноги на пол. Голова немного кружится, но я поднимаюсь.

В палате тихо, слышно только, как за дверью, кто-то разговаривает, но слов не разобрать.

Выхожу в коридор. Стены здесь выкрашены в тот же неприглядный зелёный цвет. Из приоткрытых дверей, которые я прохожу, доносится гул голосов, звонкий смех медсестры… где-то дальше плачет женщина.

Я останавливаюсь у высокого окна в конце коридора. Опираюсь лбом о холодное стекло. Дождь стучит по нему, капли разбегаются, сливаются, рисуя абстрактные картины… как моё будущее — мутное, расплывчатое, без чётких контуров.

Достаю телефон. Большой палец замирает над экраном. Контакт: «Никита ❤️».

Это дурацкое сердечко, поставленное в приступе безумной влюблённости, сейчас режет глаза, как осколок стекла.

Я стираю его дрожащим пальцем.

Остаётся просто имя.

«Никита».

Совершенно чужое теперь для меня имя.

— Давай, Даша. Ты справишься. — Убеждаю себя. — Это не страшнее, чем то, что ты уже пережила, — шепчу в пустоту и нажимаю на "вызов".

Глава 9

* Даша *

Дыхание останавливается.

Подношу телефон к уху.

В висках стучит кровь.

Первый гудок.

Громкий. Пронзительный. Длинный... как удар моего сердца.

Второй.

Желудок сжимается. Ледяная волна проходит по позвоночнику.

Третий… и звонок обрывается.

Резко. Грубо... и ожидаемо, но, чёрт, почему же так больно...

Хватаю ртом воздух... и чувствую… буквально слышу, как в этот момент с коротким пронзительным «брынь» лопается внутри меня сильно натянутая струна.

Медленно опускаю руку.

Несколько секунд просто смотрю на экран, пока он не тухнет.

Никита просто сбросил мой звонок.

С тихим стоном воздух выходит из лёгких.

Холодно. Очень холодно.

Какое-то время просто бесцельно пялюсь в окно.

Дождь по-прежнему хлещет каплями по стеклу.

Ветер завывает.

А во мне вдруг вскипает злость.

Отчаянная. Безумная. Впервые настолько настоящая…

И вдруг всё становится… неважно…

Его предательство.

Работа, учёба.

Моя дальнейшая жизнь.

Остаётся только маленький человек в моём животе.

Только он по-настоящему важен!

Поэтому… я же не гордая, да?

До боли закусываю губу и сжимаю телефон ледяными пальцами.

Набираю Его ещё раз.

В груди жжёт от волнения… и ожидания очередного удара и новой боли.

Мы оба словно выполняем один и тот же ритуал: звонок… два с половиной гудка — и снова обрыв.

Тихий. Безжалостный. Окончательный.

Горько усмехаюсь.

Вдох-выдох.

Вкус собственной крови разливается на языке.

Ну что, последняя попытка, Даша?

Непослушными пальцами открываю мессенджер.

Снова его имя возникает яркой вспышкой перед глазами.

Захожу в наш чат, стараясь не читать прошлую переписку… но взгляд сам жадно выхватывает последние строки:

Никита:

«Люблю, конфетка».

Вы:

«И я тебя лю...., Бесик мой».

Сглатываю вставший в горле ком.

Шумно выдыхаю и пишу, стирая пальцем лишние буквы, которые плывут перед глазами:

Вы: «Я беременна».

Вот так.

Просто и Коротко.

Без приветствия и имени.

К чему они нам сейчас, когда всё сгорело?

Ещё одна секунда и я жму «Отправить».

Сердце падает вниз, а я слишком жадно вглядываюсь в экран.

Снова прикусываю ноющую губу.

На сообщении быстро загорается одна серая галочка… и всё. Больше ничего.

Секунда. Вторая… Пять минут.

Ни-че-го.

Сообщение не доставлено.

Тихо усмехаюсь и прикрываю глаза.

Боль внутри уже не такая острая, скорее, глухая, ноющая, монотонная.

Он поставил меня в блок.

Вычеркнул. Удалил. Избавился от меня как от ненужной проблемы.

Телефон выскальзывает из моих ледяных пальцев. Глухо бьётся об подоконник.

Дышу-дышу-дышу.

Рваные вдохи, чтобы сдержать рвущиеся из груди рыдания, и тихие протяжные выдохи.

Лёд обручем сжимает кровоточащее сердце… и в этот момент что-то внутри меня, нет, не ломается.

Наоборот. Твердеет. Превращается в холодную сталь.

Смахиваю пальцами ненужные никому слёзы.

Внутри расползается лёд… и он срезает последние связывающие нас с Никитой нити.

Медленно поднимаю голову. Снова смотрю в окно, на дождь. На своё отражение.

И сейчас мои глаза больше не кажутся пустыми — в них горит холодная решимость.

Никита сделал свой выбор.

Без колебаний. Чёткий, быстрый и окончательный.

Значит, и я сделаю свой.

Поднимаю упавший телефон, уверенно беру его в руку. Провожу пальцами по экрану.

Открываю контакты и нахожу его имя.

«Никита».

Палец зависает над кнопкой «Удалить».

Глупое сердце на секунду замирает, протестуя, но я больше не слушаю его и нажимаю.

Вот и всё.

Контакт удалён.

А любовь навсегда поставлена в блок.

Выдыхаю. И вновь жадно набираю в лёгкие воздух… обжигающе чистый, пустой… в нём нет больше Его аромата, Его обещаний, Его лжи.

Он пахнет хлоркой, дождём и… свободой.

Болезненной, одинокой… моей...

Убираю телефон в карман выцветшего больничного халата. Решительно поворачиваюсь спиной к окну, к дождю… к своему прошлому. И делаю первый шаг обратно в палату.

К своей железной койке.

К новой, пугающей, но единственной реальности.

Мучительно скулящее сердце сжимается в груди, а моя рука мягко ложится на живот.

Опускаю голову вниз, и последняя одинокая слеза стекает по моей холодной щеке.

Стираю её пальцами и шепчу:

— Теперь мы только вдвоём, малыш, но мы справимся.

Глава 10

* Даша *

Прошёл месяц.

Тридцать один день.

Да, я знаю точное число. Оно рубцуется каждое утро где-то на подкорке, как шрам.

Я живу. Хожу. Дышу. Говорю. Улыбаюсь… когда надо.

А на самом деле я — запертый в собственное тело призрак.

Я не живу.

Существую в густом, звуконепроницаемом вакууме.

Он снится мне.

Каждую ночь.

И это даже не сон — это фильм высокого качества, с максимальной детализацией.

Каждую ночь я снова открываю ту чёртову дверь. Снова вижу красные блики подсветки на его теле. Скольжу взглядом по рисункам на его коже… и слышу их стоны.

Просыпаюсь от собственного крика, сжавшись в комок на мокрой от слёз подушке.

Ночью в спальне пусто и мрачно. Серые тени от уличного фонаря ползут по стенам, как призраки.

Я лежу и смотрю в потолок, пока сердце не перестанет колотиться о рёбра испуганной птицей.

Темнота за окном в такие моменты кажется живой… и опасной.

Она поглощает меня.

С каждым днём я всё отчётливее ощущаю, как сползаю в какую-то бездонную чёрную пропасть, где нет ни чувств, ни желаний. Только тяжёлая, свинцовая усталость.

Но утром я встаю. Потому что так надо.

Потому что внутри, под сердцем, где мучительно ноет пустота, теперь есть маленькая, размером с фасолинку, жизнь. И ради неё я заставляю себя жевать безвкусную овсянку, хоть каждая ложка встаёт поперёк горла, и пью витамины.

Я — робот, машина по выживанию.

Эмоции — вне закона.

Никита — табу.

Я запрещаю себе думать о Нём.

Как только в сознании всплывает его имя или воспоминание — я заставляю себя переключиться — смотрю в окно, считаю трещины на потолке в аудитории или, если я дома, то включаю детектив, чтобы не было никакой романтики!

Но моё сердце… разве можно приказать ему не болеть?

Оно стонет.

Тихо, глухо, уже только фоном, как заживающая под пластырем рана.

Вчера мне пришлось купить себе новое платье, потому что остальная одежда теперь висит на мне тряпкой. За месяц я сбросила больше четырёх килограмм.

Горько хмыкаю и, придерживаясь за перила, поднимаюсь по лестнице.

Теперь я скелет, обтянутый кожей.

— Даш, ты как? — в коридоре меня ловит Лера, моя одногруппница.

Она немного щурит глаза, внимательно осматривая меня.

Да-да, я знаю — все обо мне беспокоятся... ведь меня же бросил парень!

Боже… как это всё достало…

— Устала, — говорю я, и голос мой звучит на удивление ровно. — Диплом, знаешь ли. Ночами не сплю — готовлюсь.

Делаю попытку приподнять губы в улыбке, и видимо у меня это получается, потому что Лера перестаёт щуриться и так внимательно вглядываться в моё осунувшееся лицо.

— Понимаю… — Лера делает глоток кофе из картонного стаканчика. Я при этом стараюсь не дышать — в последние дни от кофе меня особенно сильно тошнит.

— Слушай, — начинает она, понизив голос, и мне сразу не нравится её тон, — я на днях видела Никиту. В центре.

Воздух в лёгких застывает. Я чувствую, как всё внутри сжимается в один тугой, болезненный узел… но я уже давно научилась принимать такие «новости от подруг».

Я поднимаю на неё ледяной взгляд.

— И?

— Он был с блондинкой. Анжеликой, кажется. — Лера смотрит на меня с жалостью, которую я ненавижу больше всего на свете. — Они выглядели… счастливыми. И знаешь…

В горле встаёт горький ком.

Делаю глоток холодного чая, но он не помогает потушить пожар уже полыхающий в груди.

— Лер, — прерываю я поток её «новостей», и мой голос приобретает резкие, стальные нотки. — Мы расстались. Не надо рассказывать мне о Нём.

— Но, Даш, я думала, ты хочешь знать…

— Я не хочу! — Вырывается у меня громче, чем нужно. Несколько человек, стоящих у соседнего подоконника, оборачиваются. — У меня своя жизнь. И в ней больше нет места для новостей о нём. Всё понятно? — Я понижаю голос, но сталь из него не исчезает.

Давно надо было осадить всех своих «подруг»!

Лера молча кивает, но вижу, что обижается на меня.

К чёрту!

Всех этих «доброжелательниц» к чёрту!

Я отталкиваюсь от подоконника, поправляю рюкзак на спине.

— Мне пора. Ещё слайды допилить надо, — машу Лере рукой и быстро ухожу.

Внутри всё полыхает, и каждый мой шаг отзывается в груди ноющей болью.

А дальше... этот день тянется, как жвачка.

Лекции, разговоры, улыбки — всё через силу.

После обеда выдыхаю. Собираю тетради в рюкзак и, попрощавшись со всеми, первая покидаю душную аудиторию.

Наконец, можно идти домой.

Я выхожу из университета.

Солнце слепит. Майский тёплый ветерок ласкает моё лицо.

Пахнет скошенной травой и асфальтом, прогретым за день.

Стараясь не задерживаться, спускаюсь по широким каменным ступеням, на автомате обходя людей… и тут — голос.

Знакомый и неприятный.

Тот самый, что впился в мою память вместе с запахом мятной жвачки и цитруса.

— Красотка!

Всё внутри мгновенно сковывает льдом. Все чувствительные маленькие волоски на руках приподнимаются.

Я узнаю этот голос из сотен других.

Даниил.

Глава 11

* Даша *

Я не останавливаюсь. Наоборот, я боком проскальзываю между двумя студентами и бегу дальше вниз по ступеням, мечтая как можно быстрее оказаться подальше отсюда.

Сердце часто, болезненно колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. И я уже спрыгиваю на последнюю ступень… но мне не везёт.

Мужская рука хватает меня за запястье и резко дёргает на себя.

Вскрикиваю от неожиданности и лечу назад, теряя равновесие. Свободная рука инстинктивно взмывает вверх, хватаясь за пустоту, а Даниил, не церемонясь, притягивает меня к себе.

Воздух вышибает из лёгких, когда я спиной влетаю в твёрдый торс парня. Сквозь тонкую ткань платья меня обжигает жар его напряжённого тела, его ровное дыхание слышно у моего уха. От Дани пахнет тем же свежим парфюмом с цитрусовыми нотами, сигаретным дымом и чем-то чужеродным, агрессивно-мужским.

Этот запах въедается в ноздри, спускается в лёгкие, и по пищеводу тут же поднимается знакомая, едкая горечь.

— Отпусти! — мой голос звучит громко, почти истерично, но никто не обращает на мой крик внимания.

Звонок на пары уже прозвучал, и толпа студентов быстро рассосалась и растворилась в здании университета. Мы с Даней остались практически одни на этих бесконечных ступенях. Дёргаюсь, отчаянно желая вырваться из захвата, но мужские руки, нагло обнимающие меня, словно стальные тиски.

— Да ладно тебе, куколка, — Даня ласково мурлычет мне прямо в ухо, и его губы почти касаются мочки. От этого прикосновения ледяные мурашки ненависти и отвращения рассыпаются по всему телу, а желудок сводит от страха. — Я соскучился. Тебя так давно не видно в нашей тусовке. Я специально к тебе сегодня приехал. Ждал. А ты убегаешь и даже поговорить со мной не хочешь. Где твои манеры, Даша? — ещё и журит он меня.

— Мне не о чем с тобой говорить! — зло шиплю, всё ещё пытаясь вывернуться из его рук. — Отпусти сейчас же, или я закричу.

— Кричи, — бросает он спокойно, без вызова. — Кто придёт? Сторож? — Даня неприятно смеётся, — тут все меня знают. Сын декана. Сама понимаешь. — Его смех резко обрывается. — Ты ничего не добьёшься, Даша, — снова шепчет он мне на ухо. — Давай просто поговорим. Даня как куклу разворачивает меня к себе лицом.

Его руки теперь лежат на моих плечах. Он смотрит на меня сверху вниз. Его тёмный, оценивающий взгляд скользит по моему лицу, шее, останавливается на ключице, чётко проступающей под кожей.

— Ого, — тихо присвистывает он. — Нифигась ты похудела, красавица! Неужели так скучала по мне? — Даниил проводит большим пальцем по моей тонкой ключице, и я вздрагиваю, как от удара током. Его прикосновение оставляет на коже ощущение липкой грязи. — Надо срочно тебя откормить.

Он прищуривается, внимательнее сканируя моё лицо. Его взгляд как рентген — уверена, он видит всё: тени под глазами, которые не скрыть тональным кремом, искусанные губы… пустоту в глазах, которая сейчас соседствует со злостью.

Даня проводит кончиком языка по своим губам. Медленно и похабно... омерзительно.

У меня всё внутри сжимается. Тошнота, копившаяся с момента его появления, резко и властно подкатывает к горлу. Я сглатываю, чувствуя во рту противный привкус горечи.

— Да отпусти ты меня! Меня сейчас вырвет!

Последняя фраза срабатывает.

Красивое мужское лицо на миг искажает гримаса брезгливости, и хватка на моих плечах ослабевает.

Я резко дёргаюсь, выскальзываю из-под его рук и отскакиваю назад, едва не падая.

Сердце колотится так, что темнеет в глазах.

Лишь на мгновение задерживаю свой взгляд на лице Дани, а потом резко разворачиваюсь и почти бегу по тротуарной плитке, ведущей в сторону маленького университетского сквера. Туда, где есть скамейки, деревья, люди.

Да, мне нужно дойти до людей!

— У Никиты завтра день рождения! — его громкий голос бьёт мне в спину словно сильный удар хлыста.

Спотыкаюсь, но не останавливаюсь, но в сердце снова впиваются острые осколки боли.

Даня не идёт за мной. Он как царь и бог стоит на ступенях.

Чёртов вершитель судеб!

— Вся туса будет в «Арчи». Я думал, ты пойдёшь со мной.

— С какой стати?! — отвечаю, не оборачиваясь, но парень меня слышит.

— Ну как же, — я неожиданно слышу, его тяжёлые шаги за спиной и иду ещё быстрее. — Разве ты не хочешь поздравить бывшего с днём рождения... и с помолвкой?

Глава 12

* Даша *

Последние дни лета.

Воздух в квартире густой, тёплый и неподвижный — вентилятор сломался вчера.

Открываю окно, но это не помогает.

Дышу тяжело, будто грудь сдавили тугой повязкой.

Привычно поглаживаю небольшой круглый животик… хотя, скорее, это твёрдый, упругий бугорок под тканью платья, но его уже не спрятать. Да я и не прячу.

Просто не говорю никому.

Зачем?

Придёт время — сами заметят.

Но сегодня у меня гость — мама приезжает со мной повидаться. Мы не встречались больше полугода.

И, да, сегодня я хочу ей всё рассказать.

Только ей.

Потому что у меня на свете ближе нет человека.

Надеюсь она обрадуется тому, что через несколько месяцев станет бабушкой.

Боже… я так на это надеюсь…

Потому что если нет... я не знаю, что буду делать.

— Так, ладно. Возьми себя в руки, Даша, — говорю себе уверенно, хотя совершенно не чувствую её внутри.

Разглядываю себя в зеркало — на мне моё домашнее платье — старое, хлопковое, когда-то сидевшее точно по фигуре, но теперь оно безобразно провисает на плечах и груди, но натягивается на животе.

Снова ласково провожу ладонью по животу.

— Привет, мой малыш, — улыбаюсь ему, потому что он — всё, что у меня есть. Единственная моя радость в жизни.

И хоть диплом с отличием я всё-таки получила… теперь нужно жить.

Работу по специальности я не ищу.

Кому нужен неопытный архитектор, который, к тому же, скоро уйдёт в декрет?

Правильно! Никому.

Поэтому я изучила рынок, прикинула свои возможности и нашла другой выход — за месяц прошла курсы SMM — Ведение групп… и уже взяла уже три небольших проекта.

Да, я сижу за ноутбуком даже ночами, пишу посты, создаю сторис… но небольшие деньги я уже зарабатываю. На памперсы, думаю, хватит.

Не знаю…

Боже, я почти ничего не знаю.

Пальцы непроизвольно сильнее сжимают нож, и я глубоко вдыхаю тёплый воздух, стараясь успокоиться и унять гулко стучащее сердце.

Я очень надеюсь, что мама мне поможет и подскажет то, чего я не понимаю и не могу просчитать… и это меня очень сильно пугает.

Нервничаю, но продолжаю резать салат.

Огурцы пахнут свежестью и летом. Крошу их, потом сладкие, мясистые помидоры и зелень.

Включаю телевизор для фона, чтобы заглушить тишину, которая давит. Там идёт какая-то утренняя передача. Потом реклама. Потом заставка новостей.

Я не смотрю.

Я сосредоточена на салате… и на мыслях, как начать разговор с мамой.

«Мама, у меня будет ребёнок».

Нет, это слишком прямо.

«Мама, ты скоро станешь бабушкой».

Слишком пафосно.

«Мама, мне нужна твоя помощь…»

Вот… уже ближе к истине.

И вдруг в моё сознание проникает имя.

Одно. Единственное.

От которого всё внутри замирает.

«…Никита Бессонов, наследник…»

Голос диктора, красивый, бархатный и безразличный.

Я медленно поднимаю голову.

Нож замирает в моей руке.

На экране — Он.

В идеально сидящем чёрном костюме. Волосы уложены. Лицо такое же красивое… и чужое.

Рядом с ним Анжелика. В ослепительно-белом, струящемся платье, похожем яркие брызги шампанского.

Её рука лежит на сгибе его локтя. На её пальце сверкает холодный, красивый бриллиант.

«Сегодня состоялось долгожданное событие в мире большого бизнеса — бракосочетание Никиты Бессонова и Анжелики Волжанской. Союз не только сердечный, но и стратегически важный для обеих семейных империй…»

Слова диктора доносятся обрывками, как сквозь воду.

Я не дышу.

Всё внимание сосредоточено на его руке, обнимающей её спину… на её сияющей улыбке… на их соединённых руках.

«…молодожёны отправятся в свадебное путешествие на Мальдивы…»

Диктор продолжает, а у меня что-то щёлкает внутри.

Громко. Надрывно. Больно.

Нож выскальзывает из онемевших пальцев и с глухим стуком падает на пол, подскакивает, задевает мою босую ногу.

Я не чувствую. Не чувствую ничего, кроме судороги, которая внезапно сжимает низ живота.

— Малыш... нет-нет-нет! Малыш!

Раздаётся звонок в дверь. Настойчивый, громкий.

— Мама… — шепчу и закусываю губу.

Пальцы скользят по обоям, пол качается.

Открываю дверь, и мир темнеет. Ноги подкашиваются.

— Даша!!! — Мамин голос режет тьму, и её тёплые руки ловят меня… но, кажется, уже слишком поздно…

Глава 13

* Даша *

Восемь лет.

Восемь!

Я строила новую жизнь. Кирпичик за кирпичиком, полностью похоронив прошлое под толстой бетонной плитой.

Я шла к своей цели, двигаясь вверх по карьерной лестнице — начинала девочкой на побегушках в небольшой дизайнерской фирме. Через полгода — в другой. График был адский. Спала урывками в метро и автобусе, хваталась за каждый шанс и работала-работала-работала! Получив хороший опыт, я устроилась уже по профессии в строительную фирму. Сейчас, спустя столько лет я наконец стала тем, кем хотела — начальником отдела дизайна в солидной компании.

Моя жизнь полностью налажена. У меня есть двухкомнатная квартира, половину ипотеки за которую я уже выплатила. Есть хорошая машина.

Я почти убедила себя, что дальше всё будет только лучше!

Боже... как же я ошибалась.

Сегодня всего за одну минуту вся моя идеальная жизнь рассыпалась в пыль…

— Дарья Васильевна, идите сюда! — Зовёт меня Игорь, мой зам, с первого ряда конференц-зала.

Вот же… засада.

Я бы предпочла занять место рядом с выходом, чтобы после окончания этого шоу сразу сбежать отсюда. Ну, или, на худой конец, затеряться в самом дальнем углу, среди стажёров.

Но Игорь Панкратов — человек, жаждущий зрелищ! Ему нужно видеть каждую эмоцию на лицах начальства, слышать каждое их слово, чтобы потом выдавить их в виде сплетни в курилке.

Бесит!

С протяжным тяжёлым вздохом я спускаюсь вниз, к самой сцене.

— Ты очень вовремя! — Он бесцеремонно хватает меня за рукав пиджака, усаживая рядом. — Сейчас начнётся. Новый босс, говорят, молодой, беспощадный. Настоящая акула.

Я лишь пожимаю плечами, стараясь скрыть раздражение под маской равнодушия.

Какая разница кто это будет?

Просто очередной мажор в дорогом костюме.

Сколько их уже было за те годы, что я тут работаю?

Три? Пять?

Я прекрасно знаю, что наша компания — лакомый кусок, и таких акул, желающих впиться в неё зубами и обгладать, вокруг плавает целая стая.

Через пару минут зал затихает. На сцену выходит наш нынешний, уходящий на покой директор.

Этот, кстати, не мажор, а внушительной комплекции мужчина средних лет с вечно усталым лицом и галстуком, постоянно съезжающим набок.

Он говорит о достижениях, благодарит коллектив и прочее бла-бла-бла, которое уже совершенно неважно.

Я ловлю себя на том, что считаю трещинки в паркете у сцены… и вдруг я слышу имя, от которого мой мир не просто замирает. Он мгновенно разлетается на части!

— …и позвольте представить вам нового владельца компании — Никиту Андреевича Бессонова.

Бум.

Бум-бум-бум.

Это моё сердце оторвалось сейчас и покатилось куда-то глубоко в тартар.

Воздух с шумом вырывается из лёгких. Пальцы впиваются в плотную ткань брюк так, что ногти белеют.

Я медленно, против воли, поднимаю голову.

И вижу Его.

Чёрт возьми, Его!

Никита идёт по центральному проходу, и весь зал, затаив дыхание, провожает его внимательными острыми взглядами. Конечно. Теперь это не просто мажор, за эти годы Никита превратился в мужчину, чья власть ощущается в каждом движении. Чёрный, явно сшитый на заказ, костюм идеально сидит на нём. Волосы, чуть темнее, чем я помню, коротко подстрижены. Всё в нём кричит о деньгах, статусе, холодном расчёте.

Возможно тут Игорь оказался прав — он — акула.

Когда Никита поднимается на сцену и поворачивается к нам, я вижу его глаза… Те самые, серые, как ледяная гроза над Невой. Они не изменились. В них всё та же сталь, та же бездонная глубина, которая когда-то казалась мне такой загадочной. Только теперь в них нет и искры тепла. Только лёд. И амбиции, пожирающая всё на своём пути.

Никита берёт микрофон. Говорит, и его голос — низкий, уверенный, холодный — заполняет зал. Он говорит, кажется, о новых горизонтах, эффективности, жёстких решениях… а я не слышу ни слова.

Потому что прошлое, которое я так тщательно забывала, с жутким гулом поднимается из глубин моей памяти…

Глава 14

* Даша *

Когда собрание заканчивается, я исчезаю из зала первая. Подскакиваю со своего места как ошпаренная и несусь по проходу вперёд сквозь толпу, совершенно не обращая внимания на окрики Игоря.

К чёрту его!

Сердце дребезжит где-то в горле и не успокаивается, как я ни стараюсь его унять.

Быстро вышагиваю по коридору и успеваю протолкнуться в числе первой партии в лифт.

Тут пахнет чужими духами и кофе.

Кабина забита битком. И все женщины говорят... говорят о Нём.

«…холодный, конечно, но какой видный, Боже. Ну ведь, правда, красавчик…»

«…а глаза, вы видели его глаза? Мороз по коже просто…»

«…женат, кстати, видели обручалку? Жаль, такой экземпляр…»

«…свадьба была лет десять назад. Шикарная, помню по телеку мелькало…»

Каждое слово — как удар тупым ножом в одно и то же место.

Меня мутит от этого сладковатого восторга в их голосах. От их слепоты.

Они видят дорогой костюм и красивую обёртку, но не знают, что внутри у их нового босса кромешная пустота и лёд... А я вот хорошо знаю, что Он жестокий и безжалостный подонок.

При словах «свадьба» воздух в лифте становится густым, как сироп.

Я неосознанно прижимаю похолодевшую ладонь к низу живота, к тому месту, где когда-то жила тихая, крошечная надежда. Там, где несколько лет назад громко и торопливо билось маленькое сердечко на экране аппарата УЗИ. А теперь там пустота… вечная мерзлота.

Зажмуриваюсь и затылком упираюсь в холодное зеркало лифта.

Дышу глубоко, но справиться с подкатившей к горлу тошнотой не могу.

Чувствую, как ладони потеют.

«Дзынь!»

Сигнал лифта вырывает меня из омута памяти.

Наконец-то спасение!

Мой этаж.

Я быстро открываю глаза. Двери ещё не открылись, и я встречаю в их зеркале собственное отражение — бледное, с искусанными губами.

Боже, Даша, что ты с собой творишь? Опять...

Створки лифта медленно, плавно отъезжают в бок, и я до автоматизма заученным движением растягиваю свои губы в улыбке. Маска начальника отдела намертво приклеивается к моему лицу сама.

— Пропустите, пожалуйста, — говорю я коллегам, выходя из лифта на этом этаже последней.

Весь день я работаю на износ. Как робот, запрограммированный только на эффективность. Раздаю задачи, провожу планерки, правлю макеты. Смеюсь в ответ на шутки. Киваю, когда надо. Не забываю похвалить сотрудников и произношу «отличная работа».

Внешне я такая же как прежде. Но внутри, под рёбрами, ноет и гудит старая рана, будто её неосторожно ковыряют грязным скальпелем.

Наконец наступает вечер.

Офис пустеет, погружаясь в тишину.

Я закрываюсь в своём кабинете, громко щёлкнув замком, и, наконец-то, остаюсь одна.

Опускаюсь в своё кресло, скидываю туфли на пол и утыкаюсь лицом в ладони.

Не плачу.

Я давно разучилась это делать. Но то напряжение, что стягивает мне горло и виски весь день, сейчас грозит лопнуть.

Тело дрожит мелкой, предательской дрожью.

Что делать, Даша?

Что. Теперь. Делать?

В голове, как два проклятых маятника, раскачиваются два варианта.

Первый — самый простой — уволиться.

Сегодня. Прямо сейчас написать заявление, собрать вещи в картонную коробку и уйти, не оглядываясь. Сохранить остатки нервов перед операцией. Потерять часть больничных и премию.

Но обрести… что? Видимость безопасности?

Нет. Это просто бегство.

Второй — сложный и трудно выполнимый — стратегия страуса.

На все совещания с генеральным посылать Игоря. Причину я придумаю без проблем. Тогда я смогу делать вид, что Никиты Бессонова не существует. Что сегодня в зале был просто мираж.

Я буду работать почти как раньше.

Но это — трусость. И риск.

Игорь может подставить меня, почуяв слабину. А Никита… Никита обязательно заметит, что начальник отдела его игнорирует. Он не из тех, кто прощает неповиновение.

Оба варианта — проигрышные, унизительные.

За эти годы я отвыкла пасовать.

Я научилась биться, отвоёвывать, прокладывать себе путь сжатыми кулаками, а если необходимо, то и выгрызать зубами.

Оба эти варианта претят каждой клетке моего существа.

Вот же засада!

С тихим рычанием я поднимаюсь и подхожу к окну.

Зимой темнеет быстро. За стеклом — чёрное, хмурое небо, готовое вывалить на наши головы новую порцию снега. Внизу — освещённая жёлтыми фонарями парковка перед бизнес-центром. Там одиноко стоят оставшиеся машины, похожие на заснувших металлических жуков.

Я машинально взглядом начинаю искать свою «ласточку» — два года назад купленную красную красавицу-иномарку.

И… нахожу.

Но не машину.

Мой взгляд натыкается на две фигуры, идущие от входа здания.

Дёргаюсь, словно обжигаясь.

Никита.

В длинном чёрном пальто, без головного убора. Снежинки медленно тают в его тёмных волосах. Он идёт неторопливо, уверенно к роскошной белой машине. А рядом, обнимая его за руку, шагает женщина… очаровательная блондинка в песцовой шубе.

И я узнаю её.

Это Анжелика. Его жена.

Глава 15

* Даша *

Она смеётся, запрокинув голову. Её белокурые локоны переливаются в свете фонарей, как будто каждая снежинка, упавшая на них, превращается в бриллиант.

Я не слышу её смеха, но могу представить его до мельчайших нюансов.

Он звонкий, уверенный, победный. Как будто она выиграла в лотерею, главный приз которой — Он.

Никита наклоняется к жене, говорит что-то на ей ухо, и она мягко касается его плеча, обнимает чуть сильнее, прижимается так, будто хочет стать его частью.

Это движение настолько естественное, интимное, что я чувствую, как во мне всё сжимается.

У меня появляется ощущение, будто я подглядываю за чем-то запретным.

За их жизнью.

За их идеальным миром, в котором мне нет места.

Я знаю, что должна отвести взгляд, но не могу.

Эта картинка, на которой они вдвоём… Она как обложка глянцевого журнала.

Успешный, уверенный в себе бизнесмен в идеально сидящем чёрном пальто. Рядом — его прекрасная жена, вся в мехах и драгоценностях. Вокруг зима, снег, сказка.

И всё это — воплощение успеха.

В моём горле встаёт ком.

Сначала он состоит из старой, вновь ожившей боли.

Горькой, липкой, затягивающей.

Но неожиданно на её месте рождается ярость. Она вспыхивает, словно жаркое пламя, и начинает пожирать меня изнутри.

Восемь лет назад он столкнул меня в ад, в котле которого я до сих пор варюсь.

А Никита живёт своей жизнью.

Счастливой, успешной, идеальной.

А я? Я до сих пор стою босиком на острых осколках нашего прошлого, которые больно режут не только тело, но и душу.

Мои пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу. Мышцы превращаются в камень, и я чувствую, как меня трясёт от злости.

Он получил всё, а я каждый день внутри умираю.

Буквально.

Почему я плачу непомерную цену за Его счастье??

Что за отвратительные шутки у суки-судьбы?!

Почему палач получил всё, а я лишилась самого главного??

Они подходят к машине. Белая бэха кажется безупречной, как и всё остальное в их люксовой жизни. Шофёр уже открывает перед Анжеликой дверь. Её приторная улыбка не сходит с лица. Она быстро садится внутрь... А Никита в этот момент останавливается.

Я замираю.

Шумно выдыхаю.

Мой палач поднимает голову медленно, будто чувствует что-то. Его взгляд скользит по тёмным прямоугольникам окон и вдруг останавливается на мне.

Чёрт!

Чёрт-чёрт-чёрт!

Я забыла выключить свет.

Хотя… отлично!

Хватит на сегодня трусости.

Пусть видит.

Как только я мысленно говорю себе это, сердце начинает звучать ровнее, дыхание выравнивается.

И в этот момент сквозь снежную пелену и два слоя стекла наши взгляды встречаются.

Мрачные бездушные серые глаза чудовища смотрят на меня. Они холодные, как завывающий за окном февральский ветер. В них нет ни удивления, ни раздражения, ни злости. Только ледяное равнодушие.

Значит, он всё-таки видел меня на собрании.

Я чувствую, как горечь поднимается вверх по горлу.

Никита едва заметно кивает. Не как старому знакомому. Не как кому-то, кто когда-то был ему дорог. А просто как постороннему человеку. Сухой жест, словно между нами ничего не было.

Потом он отворачивается, обходит машину и садится внутрь.

Мгновение и белая бэха плавно трогается и исчезает в вечернем потоке машин.

А я всё стою у окна, вмороженная в пол, с руками, стиснутыми в кулаки. Холодное стекло жжёт лоб. В ушах стоит невыносимый гул.

Он меня видел.

Он знает, что я его видела.

И ему всё равно.

Его равнодушие страшнее любой насмешки.

Оно говорит яснее любых слов: «Ты — ничто. Тень из прошлого. Я давно забыл тебя, Даша»

Отшатываюсь от окна, будто от огня. Сердце снова колотится так сильно, что кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.

Снова. Ему снова удалось унизить меня.

Ненависть.

Горячая, чистая, обжигающая.

Она вдруг вспыхивает внутри. И она не жжёт меня — наоборот, неожиданно даёт силы.

Увольняться?

Нет.

Бежать?

Никогда.

Есть ещё третий вариант.

И он подходит мне больше всех.

Я не буду прятаться.

Я не буду бояться.

Я — та, кто смогла выжить в аду.

Почему сейчас я должна бояться Его?

Нет, я буду работать у Никиты под носом. Буду напоминать ему о том, что не всё в этой жизни можно купить и не всё можно забыть.

Я отворачиваюсь от окна, поправляю волосы. Подхожу к своему столу и включаю ноутбук. В комнате чувствуется лёгкий аромат кофе, который уже давно остыл.

Пальцы ложатся на клавиатуру, но клавиши не двигаются… и вдруг стук в дверь.

Я вздрагиваю. Сердце опять делает болезненный кувырок.

— Даша, — голос Игоря звучит глухо. — Ты ещё здесь?

Молчу. Не хочу никого видеть.

Стук повторяется.

— Всё в порядке?

Я размыкаю губы, чтобы ответить… но вместо этого встаю, поворачиваю ключ в замке и открываю дверь.

Игорь стоит в полумраке коридора, нахмуренный, обеспокоенный.

— Ты выглядишь… — он запинается, пытаясь подобрать слово. — Усталой.

— Всё нормально, — отвечаю, заставляя себя говорить ровно, и чуть приподнимаю уголки губ в лёгкой полуулыбке. — Просто был долгий день.

Игорь кивает, но не уходит.

— Если что-то не так, ты скажешь, да?

Я киваю, не доверяя своему голосу.

— Ладно, — он проводит рукой по затылку и снова смотрит мне в глаза. — Тогда до завтра.

— До завтра.

Дверь закрывается, и я снова остаюсь одна.

Смотрю на стол, на ноутбук. Внутри всё горит, плавится, ломается.

Завтра. Завтра я посмотрю в Его лживые глаза и напомню ему — не словами, не истерикой, а каждой клеткой своего безупречного, холодного вида — что некоторые поступки не забываются. Некоторые раны не заживают… А некоторые тени из прошлого могут стать заслуженным наказанием…

Я буду твой карой, Никита Бессонов.

Глава 16

* Даша *

— Я опоздала! Чёрт возьми, я впервые опоздала на свою любимую работу! Бессонов — это всё ты виноват! — бурчу себе под нос, когда отправляю свою ласточку на эвакуаторе.

Красная иномарка жалобно стонет, пока её затягивают на платформу.

Моя красавица. Моя гордость. Два года без единой поломки, и надо же было заглохнуть именно сегодня. Именно в это утро. Именно когда Он появился в моей жизни и перевернул всё вверх дном.

Бессонов!

Как же я тебя ненавижу!

Запрыгиваю в ожидающее меня такси. Дешёвый, навязчивый запах хвойного ароматизатора въедается в ноздри.

К горлу подкатывает тошнота. Или от запаха, или от нервов, или от того, что я снова, спустя восемь лет, связываю с ним каждую чёртову неприятность в своей жизни… не знаю.

— Двойная оплата, — поворачиваюсь и говорю таксисту, молодому парню с дерзкими голубыми глазами, — если довезёте за полчаса.

Он смотрит на меня в зеркало заднего вида. И усмехается, но безрадостно.

Вот же чёрт.

— Пробки, девушка. Сами видите.

Увы, он прав. В это время даже по дворам сложно объехать вставший поток машин.

Вздыхаю и откидываюсь на спинку мягкого сиденья, а такси ныряет в плотный утренний поток.

В голове шумит от непрошеных, взвинченных мыслей.

С силой сжимаю пальцами свою чёрную кожаную сумочку, но это не помогает. Напряжение пульсирует в венах, висках, в крови.

Такси ползёт в пробке. Снег валит густо, почти вертикально, и дворники не успевают его сметать. За стеклом — сплошная белая каша.

Чёртова… чёртова зима…

Телефон нервно вибрирует в ладони.

Игорь: «Ты где? Приветственная речь почти закончилась. Сейчас начнёт нас гонять».

Смотрю на время. Чёрт. Чёрт. Чёрт!

Я: «Ещё двадцать минут. Опаздываю. Машина заглохла».

Игорь: «Ты? Опаздываешь? Даша, Бессонов уволит к херам. Он уже косится на твоё пустое место».

Бессонов косится. Бессонов заметил.

Конечно, Он заметил!

Я жмурюсь. Прижимаюсь щекой к холодному стеклу. В окне мелькает бесконечная вереница машин, красные огни стоп-сигналов и снег, снег, снег. Город задыхается в этом феврале.

Пятьдесят минут.

Я приезжаю за пятьдесят минут.

Расплатившись картой, вылетаю из такси и бегу.

Боже, когда я так бегала в последний раз? Наверно ещё в школе?

Ступени бизнес-центра скользкие, припорошенные свежим снегом. Каблуки чёрных кожаных сапог предательски скользят.

Я хватаюсь за ледяные перила и несусь наверх, не чувствуя холода.

Сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. В висках пульсирует одно и то же: опоздала-опоздала-опоздала.

В холле пахнет дорогим кофе и пластиком. Охранник кивает мне — узнаёт, улыбается и пропускает без пропуска.

Спасибо!!!

В коридоре на нашем этаже ловлю на себе непонимающие, растерянные взгляды.

Лена замирает с чашкой в руке. Костя перестаёт печатать. Даже вечно занятая Катя — наш главный дизайнер, поднимает голову от экрана.

Ну конечно! Шеф приходит на работу на полчаса позже них… Это же нонсенс.

— Доброе утро, — бросаю на ходу.

— Доброе, — раздаётся вслед мне нестройный хор голосов.

Влетаю в свой кабинет. Сбрасываю шапку и куртку на стул. Хватаю со стола папку с последними нашими проектами и быстро шагаю к Его кабинету.

Каблуки громко отстукивают по полу, когда я снова прохожу сквозь отдел.

Телефон снова оживает в кармане чёрных брюк.

Игорь: «Ну где ты?!»

Захожу в лифт. Металлические двери смыкаются, отрезая меня от взглядов подчинённых. На несколько секунд я остаюсь одна.

Тишина. Только гул двигателя и моё безумно стучащее сердце.

Я: «Две минуты».

Лифт едет слишком медленно.

Смотрю на горящие цифры этажей и считаю про себя. Пять. Шесть. Семь.

Дзынь.

Двери наконец открываются.

VIP-этаж.

Здесь всё иначе.

Дороже. Тише. Холоднее.

Стены — нейтрально-бежевые, пол — полированный гранит.

А пахнет тут кожей и деньгами. Воздух спокойный, выдержанный, как дорогое вино… Или как яд.

У дверей приёмной я притормаживаю.

Смотрю на своё отражение в тёмном стекле.

Безупречный макияж — тональный крем скрывает синяки под глазами, губы подведены… и ерунда, что они искусаны изнутри. Чёрный брючный костюм сидит идеально, но под тканью блузки по спине стекает холодный пот.

Нацепляю на лицо маску вежливости и профессионализма.

Улыбаюсь и толкаю дверь.

Приёмная встречает меня тишиной и запахом женских духов — приторно-сладких, цветочных, слишком громких для такого пространства.

Новый секретарь.

Высокая, холёная блондинка с кукольным лицом и хищным взглядом. Она сидит за своей дубовым столом и смотрит на меня так, будто я притащила на подошвах в приёмную уличную грязь.

Презрительно. Оценивающе. С превосходством.

Пошла к чёрту! — так и подмывает сказать, но произношу я, конечно, другое:

— Доброе утро, — мой голос звучит ровно и даже приветливо.

Она не отвечает. Просто кивает и продолжает сверлить меня взглядом, пока я иду мимо неё к Его дверям.

Высокие. Тёмно-коричневые. Дубовые… и тяжёлые, как врата ада.

Вдох-выдох.

Я кладу ладонь на холодную полированную поверхность.

«Он — просто босс. Просто мужчина из прошлого. Никто». — мысленно говорю себе и нажимаю на ручку.

Глава 17

* Даша *

Толкаю дверь.

Она поддаётся медленно, будто нехотя, будто сам кабинет не желает меня впускать.

Впустишь. Куда ты денешься.

Переступаю порог… и тут же двадцать пар глаз обращаются ко мне.

Двадцать.

Я считаю их автоматически, натренированным взглядом начальника отдела.

Руководители смежных направлений, заместители, главные специалисты. Все, кто имеет вес в компании.

Все они сейчас смотрят на меня с разной степенью любопытства, осуждения и злорадства.

Гул голосов стихает мгновенно. Будто кто-то нажимает на кнопку «пауза».

Воздух в кабинете плотный, тёплый, с привкусом дорогого кофе и мужского парфюма.

Здесь пахнет властью. Им.

Кабинет генерального директора.

Я довольно часто была здесь до этого момента. И раньше тут пахло по-другому — табаком, старой кожей, уютом.

Теперь всё иначе.

Теперь здесь Его запах.

Свежий, морской, глубокий.

Знакомый.

И ненавистный.

Удивительно, но Никита уже успел изменить тут обстановку — теперь большую часть кабинета занимает длинный стол из чёрного полированного дерева, вокруг которого на высоких кожаных стульях сидят люди, ближе к окну — огромный, чёрный, кожаный диван.

Прежними остались только серые стены и панорамные окна в пол, за которыми бушует белая февральская круговерть.

Во главе нового стола сидит Никита.

Белая рубашка с закатанными до локтей рукавами открывает натренированные предплечья — похоже, боксом он заниматься за эти годы не перестал. Галстука нет, верхняя пуговица расстёгнута. На спинке его высокого кожаного кресла небрежно висит тёмно-синий пиджак.

Серые глаза смотрят на меня в упор.

В них нет ни удивления, ни раздражения, ни злорадства.

Лёд.

Абсолютный, арктический лёд.

— Доброе утро, — мой голос звучит удивительно ровно, даже спокойно. — Простите за опоздание. Машина сломалась.

Ни одной лишней ноты. Ни тени смущения. Я смотрю прямо в его глаза и не отвожу взгляд.

Тишина в кабинете становится густой, напряжённой. Кто-то из сотрудников перестаёт дышать, кто-то злорадно усмехается. Вижу, как Игорь сжимает ручку так сильно, что она, кажется, вот-вот хрустнет.

Никита смотрит на меня ещё секунду. Две.

Потом его губы чуть кривятся. На его лице нет улыбки. Только тень чего-то.

Злости? Раздражения? Или насмешки?

— Доброе, Дарья Васильевна, — произносит он скупо. Голос низкий, бархатный, холодный. Он режет пространство, как острое лезвие. В нём нет ничего личного. Только деловой, официальный тон. — Мы уже начали. Присаживайтесь.

Кивает на свободное место рядом с Игорем.

Я прохожу.

Каблуки чёрных кожаных сапог мягко ступают по ковровому покрытию.

Да, переобуться я просто забыла!

Пока иду, чувствую каждый взгляд, приклеенный к моей спине… как они оценивают мою одежду, мою походку, моё лицо. Ищут слабость, трещину, уязвимость.

Всем хочется крови и зрелища.

Не получите!

Сажусь. Папку кладу на стол, руки — на папку. Спина прямая, подбородок поднят.

Знаю — чёрный брючный костюм сидит на мне безупречно, на белой шёлковой блузке — ни единой морщинки. Мои волосы собраны в идеальный пучок на макушке, ни одна тёмная прядь не выбивается.

Я — само спокойствие. Сама эффективность… и если Он — лёд, то я — сталь.

Игорь бросает на меня быстрый, облегчённый взгляд.

Он боялся, что я рассыплюсь? Что не выдержу?

Мой милый Игорь. Он не знает, что рассыпалась я восемь лет назад. И собрала себя заново — по кусочкам, по осколкам, по каплям крови.

Собрала так крепко, что теперь меня не сломать.

— Продолжим, — голос Никиты возвращает всех к реальности. — Мы остановились на бюджете дизайн-отдела.

Началось.

Он смотрит на меня.

— Дарья Васильевна, в вашей смете на первый квартал я вижу завышение по статье «расходные материалы». Прокомментируете?

Я открываю папку. Пальцы не дрожат. Шелест страниц — единственный звук в повисшей тишине.

— Это не завышение, Никита Андреевич. Мы перешли на новую бумагу для макетов — она дороже, но даёт более качественную цветопередачу. Заказчики жалуются на расхождение цветов в цифровых макетах и печатных версиях. Экономия на бумаге оборачивается потерей времени на переделку.

Он слушает, чуть наклонив голову. Его пальцы барабанят по столу — медленно, ритмично. Каждый удар проходится током по моим нервам.

— Убедительно, — кивает он. — Но мой предшественник не утверждал эту замену.

— В положении о расходных материалах есть пункт о праве начальника отдела самостоятельно принимать решения в рамках утверждённого бюджета, — холодно парирую я. — Бюджет не превышен. Я имела право.

В кабинете снова повисает тишина.

Кто-то сглатывает. Кто-то громко щёлкает ручкой.

Я смотрю Никите прямо в глаза.

Внутри всё кипит и пульсирует. Адреналин жжёт кровь, как кислота. Но моё лицо — маска.

Спокойная, безупречная, ледяная.

Ты хотел проверить? Проверяй. Я не сломаюсь.

Не дождёшься.

Из-за тебя — больше никогда.

Уголок его рта чуть дёргается.

— Хорошо, — произносит он сухо. — Принято.

Принято.

Он отводит взгляд первым.

Крошечная победа.

Я позволяю себе незаметный выдох.

— Следующий вопрос, — продолжает Никита, перелистывая страницы в своей папке. — По проекту «Северные территории». Дарья Васильевна, почему ваши дизайнеры сорвали дедлайн по предварительным эскизам?

Что??

Пульс зашкаливает. Сердце начинает отбивать чечётку в груди.

Наклоняю голову и смотрю в свои документы. Даты. Сроки. Подписи.

Выдыхаю.

— Да. Действительно. Срыв был на три дня, — отвечаю, поднимая взгляд. — По причине болезни ключевого сотрудника этого проекта. Но итоговый срок сдачи не был нарушен. Мы уложились. Заказчик претензий не предъявлял.

— Три дня — это три дня, — в голосе Никиты появляется металл. — В бизнесе время — деньги, простой по любой причине — это репутационные риски. Я не потерплю, чтобы мои сотрудники относились к срокам халатно.

Мои сотрудники.

Мои.

Его слова бьют под дых.

Я — его сотрудница.

Я в его власти.

Я должна ему отчитываться, оправдываться, прогибаться.

Никогда!

— Это была не халатность, — мой голос звучит твёрже, чем следовало бы. — Это форс-мажор. И, повторюсь, итоговый срок не пострадал.

— Итоговый срок — это ваша удача, Дарья Васильевна, а не заслуга, — он смотрит на меня в упор. В серых глазах уже не только лёд. Он плавится в кипящей злости… и ненависти? Ему нравится давить на меня. — В следующий раз форс-мажор должен быть предусмотрен. Включите кадровый резерв в план.

— У меня нет бюджета на кадровый резерв.

— Значит, найдите.

Найдите.

Какой молодец.

Он произносит это так, будто речь идёт о запасной ручке, а не о людях, которых нужно нанимать, обучать, платить им зарплату.

Внутри всё закипает. Жар поднимается откуда-то из груди, заливает щёки, шею. Я чувствую, как под блузкой выступает пот. Шёлк противно липнет к позвоночнику.

Не смей краснеть, Даша!

Не смей показывать, что он задел тебя!

Никита этого и ждёт.

Продавить, унизить, смять.

— Я проработаю этот вопрос, — говорю ровно.

— Проработайте, — кивает он. — К завтрашнему дню жду ваши предложения.

К завтрашнему.

Он даёт мне сутки на то, что требует минимум недельного анализа.

Игорь рядом со мной напрягается. Я чувствую, как он хочет вмешаться, возразить, защитить. Его рука дёргается в мою сторону.

Я незаметно качаю головой. Не надо.

— Хорошо, — отвечаю холодно, скрывая свои бушующие эмоции. — Будет.

Никита смотрит на меня долго.

Очень долго.

В его взгляде появляется что-то новое… но тут же исчезает.

Я не успеваю распознать эту эмоцию.

— Дальше, — бросает он, переводя взгляд на следующего выступающего.

Совещание тянется.

Час. Полтора. Два.

Он возвращается ко мне снова. И снова. И снова.

— По «Нефтянику» ваши дизайнеры превысили лимит правок. Почему?

— Заказчик менял техзадание пять раз. Это задокументировано.

— Надо было жёстче отстаивать позиции.

— Мы отстаивали. Но потеря заказчика обошлась бы дороже, чем лишний час работы дизайнера.

— Ваш отдел запросил новую технику. Обоснуйте срочность.

— Текущие мониторы не выдают нужной цветовой гаммы. Это влияет на качество.

— В отчёте за прошлый месяц у вас несоответствие по командировочным.

— Бухгалтерия ошиблась. Я предоставила корректировки.

— Бухгалтерия ошиблась, а подпись стоит ваша.

— Я подписываю отчёты, но не считаю командировочные. На это есть финансовый отдел.

— Значит, плохо проверяете.

— Значит, доверяю коллегам.

— Доверие — это хорошо. Но контроль — лучше.

Каждый его вопрос — удар, хлёсткий, безжалостный.

Каждый мой ответ — парирование. Спокойное и аргументированное.

Он атакует — я защищаюсь.

Он наседает — я держу оборону.

Он ищет слабину — я её не даю.

Внутри — ад.

Кровь кипит, сердце колотится так, что, кажется, его слышно во всём кабинете. Ладони под столом сжаты в кулаки, ногти впиваются в кожу. Острая боль и железная воля — единственное, что удерживает меня от того, чтобы не вскочить и не закричать.

Ты издеваешься надо мной!

Специально!

Ты хочешь сломать меня, унизить, растоптать! Как тогда...

Но я больше не та Даша!

Я не та, понял, подонок?!

Игорь рядом со мной сидит как на иголках. Он то открывает, то закрывает ручку. Барабанит пальцами по столу. Я чувствую его состояние кожей — он нервничает за меня больше, чем я сама.

К концу совещания я выдыхаюсь. Совершенно.

Не внешне — внешне я всё та же: спокойная, собранная, безупречная.

Но внутри — пустота.

Пульсирующая, звенящая, выжженная.

Я как батарейка, которая села в ноль.

— Вопросы есть? — Никита обводит взглядом присутствующих. — Вопросов нет. Все свободны.

Свободны.

Облегчение накатывает такой мощной волной, что на секунду темнеет в глазах.

Я начинаю собирать бумаги. Пальцы слегка подрагивают, но это незаметно… Я надеюсь, что незаметно.

Игорь поднимается первым. Поправляет пиджак, бросает на меня взгляд: «Ты как? Идём?»

Я киваю. Поднимаюсь.

И в этот момент, когда я уже делаю шаг к выходу, Его голос врезается мне в спину:

— Дарья Васильевна, задержитесь.

Что??

Я замираю. Резко поднимаю на Никиту свой взгляд.

— Нам нужно обговорить ещё некоторые моменты.

Глава 18

* Никита *

— Дарья Васильевна, задержитесь.

Голос звучит ровно. Спокойно. Деловито.

Внутри — ураган.

Грёбаная буря!

Даша замирает у стола. Я вижу, как напрягается её спина под тканью костюма. Как рука, сжимающая папку, чуть заметно вздрагивает.

Я. Всё. Замечаю.

Словно я зверь… хищник, а Даша — моя самая желанная добыча.

Все мои инстинкты настроены на неё, все рецепторы.

Сердце грохочет в груди.

Почему это происходит именно рядом с ней?

Почему именно она?!

Рука под столом сжимается в кулак.

Даша медленно поворачивается. Поднимает на меня взгляд.

Голубые глаза с карими крапинками… те самые, в которых я тонул восемь лет назад, сейчас смотрят на меня холодно и враждебно.

Быстрым взглядом прохожусь по её застывшему лицу и фигуре.

Она всё такая же красивая…

«Красивая. Лживая. Сука». — Вовремя напоминаю себе, пока мысли не ушли дальше.

— Нам нужно обговорить ещё некоторые моменты, — всё также спокойно проговариваю.

Игорь, её зам, мнётся рядом. Смотрит на меня волком, готовый защищать свою начальницу… и это даже смешно, потому что, исходя из того, что я увидел сегодня на совещании, Даша сама перегрызёт глотку любому.

— Я подожду, — тихо шепчет он ей, но я слышу…

Совмещают постель и работу?

Злюсь какого-то чёрта…

Ярость кипящим адреналином мгновенно впрыскивается в кровь.

И опять я себя рядом с ней перестаю контролировать!

— Не нужно, — Даша отвечает, даже не глядя на него. — Иди.

Этот удод сникает и выходит. Последним. Дверь за ним закрывается с тихим щелчком.

Мы остаёмся одни. Наконец-то.

Непривычная тишина давит.

Напряжение нарастает волнами.

Слышно только, как завывает за окном ледяной ветер.

Я продолжаю сидеть в кресле. Рукава рубашки закатаны до локтей, синий пиджак небрежно висит на спинке… Расслабленная поза — маска, за которой я прячу бешеный адреналиновый пульс.

— Присядьте, Дарья Васильевна, — киваю на стул напротив.

Она колеблется. Секунду. Две. Потом подходит ближе, занимает крайний ко мне стул.

Папку кладёт перед собой. Руки на папку. Спина прямая, подбородок вздёрнут. Белая шёлковая блузка, чёрный костюм. Ни одной морщинки, ни одной выбившейся пряди из этого дурацкого тугого пучка на макушке.

Идеальная. Собранная. Неприступная.

А раньше такой не была…

Так. Стоп.

Тихо выдыхаю.

— Я не знал, что ты работаешь в этой компании, — говорю глядя ей в глаза. — То, что я купил именно эту фирму — случайность.

Даша не отводит своего взгляда. Не смущается.

Она смотрит на меня в упор. В её взгляде ни тени удивления, ни капли доверия.

— Хорошо, — кивает. — Принято.

"Принято".

Моё же слово. Она бросает его мне в лицо, как пощёчину.

Внутри всё кипит.

Я заставляю себя сидеть неподвижно. Не показывать, как это бесит… и продолжаю смотреть на неё.

Ругаюсь мысленно, кляну себя, заставляю не пялиться… но продолжаю жадно пожирать её своим взглядом дальше.

Не могу побороть это желание.

Чёрт!

Она такая же красивая. Даже красивее, чем тогда...

Эти восемь лет только отточили её. Черты лица стали резче, острее. В голубых глазах — сталь. Губы... розовые пухлые… я помню их вкус…

Расцвела. Распустилась… и наверняка осталась такой же гнилой внутри.

Кулак под столом сжимается сам собой.

Резко отвожу взгляд.

Поднимаюсь и подхожу к окну.

За стеклом — белая мгла, накрывшая тонущий в снегу город.

— Мы не сможем работать вместе, — говорю, не оборачиваясь.

Молчание.

— Тебе лучше уволиться, — добавляю и слышу её рваный выдох за спиной. — По собственному желанию. С хорошим выходным пособием. Я подпишу.

Скрипит стул.

Оборачиваюсь.

Даша встала.

На её лице — красные пятна, в глазах — гнев.

Настоящий, живой, кипящий гнев.

Я даже чувствую его запах — острый, перчёный. Ощущаю жар, который идёт от неё яростными волнами.

— Нет, — её голос звенит, как натянутая струна. — Если это всё, о чём Вы хотели поговорить, Никита Андреевич, то я пойду на рабочее место

Она делает шаг к двери.

Второй.

Я не думаю. Тело срабатывает быстрее мысли.

Перехватываю её в два шага, преграждаю дорогу.

Мы рядом. Слишком близко.

Я чувствую её запах. Не тот цветочный, который она носила раньше.

Другой. Дорогой. Свежий. С нотками цитруса и чего-то неуловимого, тёплого.

Её запах.

Он ударяет в голову, как глоток виски.

Кружит, дурманит… и раздражает.

Смотрю в её глаза. Карие крапинки на голубом льду… близко. Так близко.

— Ты же понимаешь, что мы не сработаемся, — озвучиваю Даше в лицо приговор.

Она смотрит на меня в упор. В её глазах — ненависть.

Чистая, незамутнённая, обжигающая.

— Не сработаемся, — тихо шипит она. — Но второй раз разрушить мою жизнь я тебе не позволю.

Глава 19

* Никита *

Чего?!

Её тихие, но произнесённые с такой ненавистью слова врезаются в грудь, как пули.

Какого хрена?!

Что она имеет ввиду?

Чего я там ей разрушал?

Чёрт! Да я даже не пытался! А ведь мог тогда раскатать её в ноль!

Но я просто отпустил её, хотя это было непросто. Когда своими глазами увидел её измену, внутри было кровавое месиво...

Но я отпустил.

Она хотела быть с другим? Ок, лети на хуй, птичка.

Даша отступает на шаг, словно чувствуя, что ещё немного и я ей шею сверну... но она по-прежнему не тушуется и всё с то же кипящей ненавистью смотрит мне прямо в глаза.

В ушах отдаётся безумное биение собственного сердца.

Блядь, давно оно уже так не грохотало.

А я уже и забыл, что так бывает.

Внутри всё стягивает узлом.

Опять, сука! Снова она рядом, и я опять дохожу до срыва!

А ведь столько лет уже прошло…

Несколько секунд ещё молча пронзаем друг друга ледяными взглядами, а потом Даша огибает меня и уверенно, задрав вверх подбородок, идёт к двери.

А я продолжаю стоять, вмороженный в пол. Смотрю ей вслед.

Внутри опять всё полыхает.

"Беги, Даша. Быстрее беги", — мысленно подгоняю её, с трудом удерживая себя на месте. Пальцы с силой сжимаются, словно уже добрались до её тонкой шеи...

Ручка. Дверь. Шаг за порог.

Хлопок.

Дверь закрывается так, что, кажется, даже стены вздрагивают.

— Сука!

Слово вылетает само.

Громко. Зло. Смачно. Точно отражая все мои чувства.

— Я же уничтожу тебя. Тогда пожалел, а сейчас уничтожу, Да-ша.

Сжимаю кулаки. Челюсти сводит так, что зубы скрипят.

Провожу рукой по лицу, потом — по волосам.

Дышу. Глубоко, рвано, зло. Пытаюсь успокить зверя, которого Она снова разбудила во мне... и вдруг чувствую, как во мне рождается азарт.

Горячий и обжигающий.

Адреналин шпарит по венам так, что сердце колотится, как после тяжёлого боя.

Кровь гудит в ушах. Кулаки с силой сжимаются и медленно разжимаются.

Даша здесь. Совсем рядом.

И она ненавидит меня так же сильно, как я её.

Уголки губ сами собой ползут вверх. Но это не улыбка — оскал.

Наконец отвожу взгляд от закрытой двери, подхожу к столу, сажусь в своё кресло.

На пару мгновений прикрываю глаза, стараясь успокоить бурю, что громит сейчас всё внутри.

Восемь лет я был мёртвым внутри.

Женился на той, кого выбрал отец. Строил бизнес. Делал деньги. Играл роль идеального мужа, идеального сына, идеального начальника.

И всё это время внутри была пустота. Ни одной живой искры.

Выжженная, мёртвая, унылая пустыня.

Но стоило один раз посмотреть в глаза своему прошлому… и моя пустыня пылает.

А я впервые за восемь лет чувствую, как внутри бьётся не сердце — жизнь.

Чувствую, как кровь бежит по венам. Как мышцы напрягаются, готовые к новой драке… я чувствую всё. И это радует и одновременно пугает.

Рядом с Ней я снова теряю контроль, а ведь я думал, что давно переболел этим, остыл.

Помнится, когда-то я говорил Тёмычу, что никогда не влипну так, как он… но появилась Даша, и всё пошло к чёрту.

— Даша. Даша. Даша. — Барабаню пальцами по тёмной столешнице. — И зачем же ты снова…

Достаю телефон, сжимаю его в руке и быстро набираю сообщение своему начальнику безопасности:

«Олег, скинь мне полное досье на Дмитриеву Дарью Васильевну. Срочно».

Перечитываю и отправляю.

Откидываюсь в кресле. Смотрю в потолок.

А ведь я даже фамилию её не забыл…

Дмитриева.

Я вообще, кажется, ни хрена не забыл.

Особенно её измену.

Мрак расползается под кожей, когда снова вспоминаю, как стоял под её окнами и смотрел, как её целует другой…

Сука…

Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки.

Думал зайду и убью обоих… но Анжи отговорила. Увезла меня в клуб…

Внутри всё холодеет, когда картинки прошлого начинают словно кинолента мелькать перед глазами.

За окном — снег.

Белый, бесконечный, слепящий.

На столе телефон пиликает, сообщая о новом сообщении.

Олег.

Скачиваю присланный файл и открываю его.

— Ну что, Даша, посмотрим, как ты устроила свою жизнь.

Глава 20

* Даша *

Врываюсь в свой кабинет и с силой захлопываю дверь.

Щелчок замка отрезает меня от всего мира.

Наконец-то я одна.

Прислоняюсь спиной к холодной деревянной поверхности и закрываю глаза. Сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. В висках яростно пульсирует одна и та же мысль: «Уволиться. Чёрт, он предложил мне уволиться?!»

Злость кипит.

Отталкиваюсь от двери и делаю несколько шагов вперёд. Хожу по кабинету туда-сюда, туда-сюда. Руками обхватываю голову, пальцами впиваюсь в волосы, сбивая идеальный пучок.

— И вот хотела же поставить сюда аквариум, — шепчу самой себе, глядя на пустую серую стену. Голос звучит хрипло, чуждо. — Сейчас бы хоть немного нервы успокоила. Смотрела бы на рыбок и...

Нет. Ну каков наглец!

Останавливаюсь посреди кабинета. Руки сжимаются в крепкие кулаки. Перед глазами — его лицо. Спокойное, надменное, с этим ледяным взглядом.

Уволиться мне предложил!

Представляю, как вцепляюсь ногтями в его шею. Как сжимаю пальцы, чувствуя под ними пульсирующую жилку. Как он хрипит, задыхается, а я...

— Ладно. Ладно. — Шёпот вырывается сам, останавливая поток этих жутких мыслей. — Успокойся, Даша. Плевать на него.

Разжимаю кулаки. Смотрю на ладони — там остались красные полумесяцы от ногтей.

Подхожу к окну. За стеклом по-прежнему метёт. Снег валит густо, почти вертикально, но снежинки крупные, пушистые, красивые. Они падают на карниз, накручиваются друг на друга, создавая белоснежные шапки.

Февраль.

Так холодно и тоскливо.

Прижимаюсь лбом к ледяному стеклу… и это отрезвляет.

— Дыши, Даша. Дыши. — Закрываю глаза. — Он просто мудак. Ты это и так знала. Ничего нового.

Медленно, очень медленно, пульс выравнивается. Сердце перестаёт колотиться как бешеное и возвращается в привычный ритм.

Сажусь в кресло. Включаю компьютер. Экран загорается, и я ныряю в рабочие файлы. Отчёты, сметы, письма. Знакомый, успокаивающий мир, где всё понятно, всё по правилам, всё под контролем.

Только бы не думать о нём.

Но мысли всё равно возвращаются. Впиваются в мозг острыми иглами.

«Второй раз разрушить мою жизнь я тебе не позволю».

Сказала. А он даже не понял. Стоял и смотрел на меня своими пустыми глазами.

Встряхиваю головой.

— Работа, Даша. Работа.

Погружаюсь в цифры.

Час. Второй. Пальцы летают по клавиатуре, голова забита проектами, и это помогает. Спасает.

Ну, почти.

В дверь стучат.

— Даша, — раздаётся с той стороны голос Игоря. — Ты как? Обедать пойдёшь?

Смотрю на время. Уже час дня. Желудок противно ноет — то ли от голода, то ли от нервов. Скорее — второе. Да и есть совсем не хочется.

— Не сегодня, Игорь, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Работы много. Да и аппетита нет.

Пауза. Он мнётся за дверью.

— Точно всё в порядке? — осторожно спрашивает.

— Точно-точно. Иди.

Слышу, как вздыхает, потом шаги удаляются.

Опять остаюсь одна. Снова смотрю в окно.

Снег всё идёт. Бесконечный, завораживающий. Крупные хлопья медленно кружатся в воздухе, прежде чем лечь на землю.

Телефон на столе громко вибрирует. Подцепляю его пальцами, смотрю на экран.

«Глеб».

Приятное тепло разливается в груди.

Хорошо, что он звонит. Именно сейчас.

Глеб... Он как скала. Как огромная гранитная глыба, которую не могут сдвинуть ни штормы, ни ураганы. Рядом с ним я чувствую себя защищённой. Спокойной. Почти счастливой.

Мы вместе почти год. Он не задаёт лишних вопросов, не лезет в душу, не пытается меня переделать.

Он просто есть. И этого на данный момент достаточно.

— Привет, Глеб, — отвечаю мягко, тёпло. Даже улыбка появляется на губах. Впервые за сегодня.

— Привет, красавица. — Его низкий, чуть хрипловатый голос действует как бальзам на мою истерзанную душу. — Как день?

— Очень долгий, — отвечаю уклончиво. — А у тебя?

— Всё в рабочем режиме, — слышу, как Глеб улыбается. — Слушай, давай сегодня поужинаем вместе. Я заказал столик на семь в твоём любимом ресторане.

В моём любимом грузинском ресторане. С их обалденными хинкали, хачапури по-аджарски и тёплой, уютной атмосферой.

Ммм…

— С удовольствием, — выдыхаю. — Мне сегодня это очень нужно.

— Что-то случилось? — его голос меняется, в нём появляется беспокойство.

— Нет-нет, — слишком быстро отвечаю. — Просто устала. И соскучилась.

Глеб понимает, что настаивать дальше не нужно. За это я его тоже люблю.

Он очень хорошо меня чувствует.

— Я заеду за тобой к шести?

— Да, отлично.

Мы договариваемся, и я кладу трубку. Смотрю на погасший экран, внутри становится чуть теплее.

Работаю дальше. Время летит незаметно, когда погружаешься в задачи.

Около шести привожу себя в порядок. Поправляю волосы — идеальный утренний пучок совсем развалился, приходится переделывать. Блузка всё ещё безупречна, на костюме ни одной морщинки. Только под глазами такие тени, что тональник уже не спасает.

Спускаюсь вниз. Выхожу из стеклянных дверей бизнес-центра.

Холод обжигает лицо, февральский ветер бросает в меня пригоршни снега.

Я ёжусь, накидываю капюшон на голову.

Чёрный внедорожник Глеба припаркован прямо у входа, а сам он стоит у машины, прислонившись к двери, и смотрит на меня.

Полы его чёрного пальто распахнуты, открывая белую рубашку и чёрные брюки. Снег падает на широкие плечи. Лицо, как обычно, спокойное, уверенное. Тёмные глаза смотрят на меня с теплотой.

В руках Глеб держит большой букет. Кремовые розы. Мои любимые.

— Глеб... — подхожу ближе, и он протягивает мне цветы.

— Привет, красавица.

Наклоняется, быстро целует в губы.

— Привет.

Рядом с ним туго стянутый узел внутри меня постепенно ослабляется.

Глеб открывает передо мной дверь, и я сажусь в прогретый салон. Здесь пахнет кожей и его парфюмом — древесным, спокойным, надёжным, а ещё — кофе.

Глеб обходит машину, садится за руль.

— Замёрзла? — спрашивает, заводя двигатель.

— Немного. Ветер ледяной.

Он протягивает мне стаканчик с горячим кофе. Я обхватываю его ладонями, чувствуя, как не от кофе, а от Его заботы тепло разливается по коже.

Машина плавно трогается.

И в этот момент я ощущаю это…

Взгляд.

Он как красная точка лазерного прицела — жжёт кожу.

Я запрещаю себе оборачиваться. Запрещаю себе даже думать о том, кто это может быть... но тело не слушается.

Словно в замедленной съёмке, я поворачиваю голову и смотрю назад, через тонированное стекло.

На крыльце бизнес-центра стоит Никита и сверлит меня тяжёлым, мрачным взглядом.

Глава 21

* Даша *

И мне бы отвернуться, но я не могу отвести своего взгляда.

Смотрю, как ветер треплет края его чёрного пальто, как Никита руки убирает в карманы. Снег падает ему на плечи, на волосы. Но он не двигается, не прячется. Просто стоит и смотрит нам вслед.

Хмуро. Исподлобья. Тяжело.

Даже на расстоянии я чувствую, как его взгляд давит, прижимает меня к сиденью.

Машина выезжает с парковки, поворачивает, и Никита исчезает из поля зрения.

Я отворачиваюсь. Смотрю перед собой.

— Всё в порядке? — Глеб бросает быстрый взгляд в мою сторону.

— Да, — отвечаю, и мой голос звучит ровно, будто и не было ничего сейчас. — Просто показалось.

Глеб не спрашивает, что именно. Просто кивает и сосредотачивается на дороге.

А я сжимаю стаканчик с кофе так сильно, что горячая жидкость проливается на мои пальцы. Достаю из сумочки салфетки и быстро их вытираю.

"Не думать. Не думать. Не думать о нём!" — беззвучно кричу себе... но мысли уже не слушаются.

Он следит за мной?

Нет. Это глупо.

Просто случайность. Вышел покурить или ещё что-то.

Хотя… Никита не курит.

Чёрт! Я уже загоняюсь!

Конечно у Никиты были причины стоять на крыльце!

Может он домой поехал?!

Мысли всё жужжат и жужжат в моей голове. Не могу расслабиться.

И Глеб, словно чувствуя моё состояние, включает музыку — приятный, томный джаз.

Я благодарно смотрю на него и закрываю глаза, позволяю мелодии унести меня подальше от этого дня, от этого холода, что снова бродит в душе… и от Него.

Ресторан встречает теплом и вкуснейшими ароматами. Здесь пахнет специями, жареным мясом, свежей зеленью, лавашем. В помещении царит уютный полумрак, на стенах включена приглушённая синяя подсветка, клетчатые скатерти лежат на столах.

Нас проводят к столику в углу.

Тут удобно, тихо и никто не мешает.

— Нервничаешь? — спрашивает Глеб, внимательно глядя на меня.

— Нет. — Улыбаюсь. — Всё хорошо.

Мне на самом деле сейчас, с ним значительно лучше. Спокойнее.

— Тогда предлагаю отметить нашу маленькую годовщину, — говорит он, наливая мне в бокал домашнее вино.

— Какую? — удивляюсь, а в уме хаотично начинаю перебирать все значимые даты.

— Одиннадцать месяцев мы с тобой вместе, — усмехается Глеб, наблюдая за моими потугами. — Почти год.

Одиннадцать месяцев. Боже, неужели уже так много времени прошло?

Поднимаю бокал. Красное вино играет в свете свечей.

— За нас, — говорю тихо.

— За нас.

Мы чокаемся. Приятное сладковатое вино обволакивает горло.

Глеб смотрит на меня. И я в который уже раз ловлю себя на мысли, что его тёмные глаза — омут, в котором хочется забыться и не думать ни о чём.

— Ты сегодня особенно прекрасна, — говорит он просто, без попытки польстить.

— Спасибо.

— И очень далёкая. — добавляет.

Опускаю взгляд. Врать не хочется, но и правду сказать я не могу.

— Устала, Глеб. Правда. День был... сложный.

— Расскажешь?

— Не сейчас. — Поднимаю глаза. — Просто побудь со мной. Этого достаточно.

Он кивает. Протягивает руку через стол, накрывает мою ладонь своей. Его рука большая, тёплая, надёжная. Он чуть сжимает мои пальцы.

— Я рядом. Всегда.

Нам приносят еду. Хинкали, исходящие паром, хачапури с тянущимся сыром, салат из свежих овощей. Глеб рассказывает о своей работе, о смешном случае с коллегами, о планах на лето.

Мы смеёмся, и на некоторое время я погружаюсь в эту приятную атмосферу, полностью забываю о своём несносном боссе — моём бывшем. Мне даже кажется, что зря я так сильно волновалась.

Ну что он мне сделает в самом деле?

Сомневаюсь, что Никита будет мне специально пакостить или будет давить с увольнением.

И вечер продолжается, всё идёт хорошо… пока я не слышу знакомый голос из зала.

Он режет, как лезвие.

Замираю с вилкой в руке. Медленно, словно в кошмаре, поворачиваю голову и вижу, как Никита ведёт за руку мимо столиков свою очаровательную жену…

Глава 22

* Даша *

Воздух в лёгких мгновенно густеет. Сердце проваливается куда-то вниз, и я чувствую, как кровь отливает от лица.

Как. Такое. Возможно?!

Почему… почему, чёрт возьми, они оказались именно здесь?!

Никита ведёт Анжелику за руку между столиками. Его пальцы сжимают её тонкую кисть, и этот жест — собственнический, уверенный — бьёт под дых сильнее, чем любая насмешка… но я не даю мыслям углубиться в этом направлении.

Не хочу знать, почему меня это так цепляет.

Я не хочу!

Но не отвожу взгляда от их пары.

Анжелика улыбается. Бежевое платье-футляр облегает её идеальную фигуру, бриллиантовое колье на шее переливается в приглушённом свете, бросая на её молочную кожу холодные искры. Она что-то говорит, прикасаясь к плечу Никиты, и он чуть наклоняет голову, слушая.

Идеальная пара.

Успешные. Красивые… твари.

Шумно выдыхаю. Крылья носа гневно трепещут. Яркие языки ненависти облизывают душу… и я даже не знаю, кого я сейчас ненавижу больше — их за то, что они посмели прийти в моё место или себя за то, что мне больно Их вдвоём...

— Даша?

Голос Глеба вырывает из оцепенения.

Моргаю и резко отворачиваюсь, чувствуя, как щёки мгновенно заливает румянцем.

Опускаю руку.

— Знаешь их? — тихо спрашивает Глеб.

Поднимаю голову. Он смотрит на меня внимательно, спокойно. В его тёмных глазах — вопрос и лёгкая тревога.

Глеб знает, что у меня болезненное прошлое.

Я не рассказывала ему всё в подробностях, но он в курсе, что был парень, который раскурочил мне сердце.

И я совершенно не хочу, чтобы он сложил два плюс два и сопоставил этого неизвестного ему «некто» с моим боссом.

Заставляю себя улыбнуться и насаживаю на вилку кусочек пряного мяса, отправляю его в рот. Жую. Глотаю… совершенно не чувствуя вкуса.

— Да, — наконец отвечаю, приглушая эмоции, и мой голос звучит удивительно ровно. — Это мой новый босс и его красавица-жена.

Сарказм выплёскивается сам. Ну не могу я сдержаться. И, конечно, Глеб считывает его без усилий.

Он откидывается на спинку стула, наблюдая за мной поверх бокала с вином.

— Не сработались? Это из-за него у тебя сегодня такое… странное настроение.

Из-за него. Конечно, из-за него!

Внутри всё кипит, ненависть кислотой обжигает, но…

— Не то, чтобы мы не сработались, — говорю вслух, тщательно подбирая слова. — Но разногласия есть, да.

Откладываю приборы. Больше не могу делать вид, что ем.

Глеб смотрит на меня ещё секунду, а потом вдруг поднимается. Берёт мою руку.

— Потанцуем?

О, чёрт. Только не это!

Я бросаю быстрый взгляд в сторону столика, который только что заняли Никита с Анжеликой. Они ещё не заметили нас, но если мы выйдем на танцпол...

О, чёрт. Только не это.

Нет-нет-нет…

— Конечно, — улыбаюсь, проклиная в душе Никиту всеми известными мне нецензурными словами. — С удовольствием.

Мы здесь постоянные гости, и, конечно, музыканты узнают нас. Глеб едва заметно кивает им — и через секунду в зале звучат первые аккорды… танго.

Ё-кар-ный ба-бай...

На мгновение прикрываю глаза и протяжно выдыхаю.

Отлично, Даша. Миссия незамеченной просидеть весь вечер в углу окончательно провалена.

Поздравляю.

Танго — это же не просто танец. Это страсть, чувственность, прикосновения.

Его невозможно не заметить.

Но, может быть, это и к лучшему.

Пусть смотрят.

Оба!

Пусть знают, что я не разбили меня.

Что я живу!

Что я счастлива!

Даже если это не совсем так...

Глеб подносит мою руку к губам. Целует пальцы — медленно, чувственно. Смотрит в глаза.

— Помнишь наше первое танго? — тихо спрашивает он, уголки губ подрагивают.

— Его сложно забыть. — Губы сами растягиваются в улыбку. Настоящую, тёплую. Напряжение вмиг отпускает. — Ты наступил мне на ногу три раза.

— Я исправлялся весь год.

Тихо смеёмся.

Мы познакомились в танцевальной студии. Глеб пришёл туда, проспорив другу. А я к тому моменту уже полгода занималась, потому что только в танце переставала чувствовать пустоту. Там я отпускала всё и ощущала себя свободной. Живой.

Мы выходим в центр зала, и тёплый свет, клетчатые скатерти, запах лаваша и специй, лёгкий гул голосов, чужие взгляды — всё смазывается и становится неважным.

Адреналин приятными мурашками разлетается по коже.

Глеб кладёт ладонь мне на лопатку, вторая рука обнимает мои пальцы… и мы начинаем.

Он ведёт меня вперёд — шаг, шаг, пауза. Тело давно помнит эти чувственные движения: выдох, разворот, бедро, ещё шаг.

Мы скользим по залу, как по отработанной траектории. Его бедро касается моего, едва ощутимо подталкивает, задавая направление. Я отвечаю — корпусом, линией плеч, изгибом спины.

Томная музыка струится, как густое вино, пьянит, опоясывает, затягивает.

Танго всегда было для меня самым сексуальным танцем, во время которого кожа горит, дыхание сбивается, колени подкашиваются, но при этом ты полностью контролируешь себя.

Глеб ведёт уверенно. Это уже далеко не похоже на наш первый танец.

Мы растворяемся в ритме, в этих слитных шагах. Его ладонь на моей спине — горячая, сильная, надёжная. От его прикосновения по коже бежит ток.

Я плавлюсь в его руках, позволяя себе сегодня чуть больше женственности… и улыбаюсь.

Музыка вьётся вокруг нас шёлковой лентой.

Мы закручиваемся в повороте, Глеб резко притягивает меня к себе, наши разгорячённые тела соприкасаются, дыхание смешивается. Я слышу его ровный, глубокий вдох у своего уха.

… а ещё через несколько секунд кожа на спине начинает гореть сильнее обычного. Как будто не только ладонь Глеба касается моего позвоночника… будто кто-то ещё обжигает взглядом каждую линию моего тела.

Это отвлекает, вырывает меня из магии танца, но я мысленно приказываю себе: «Не смей оборачиваться, Даша!»

Цепляюсь глазами за Глеба — за его тёмный, с поволокой взгляд, за лёгкую улыбку в уголках губ, за знакомый узор татуировки на шее.

Есть только он. Только мы.

Гремят заключительные аккорды, и в финале Глеб делает резкое па, заставляя меня прогнуться в спине, и опускает меня к самому полу. Мы на несколько секунд замираем. Его сильная рука крепко поддерживает мою спину, моя ладонь лежит у него на плече, дыхание рваное, губы опасно близко.

Зал аплодирует, кто-то справа свистит.

Глеб помогает мне выпрямиться. Сердце всё ещё громко бьётся о рёбра.

— Ты как всегда, — шепчет Глеб, касаясь кончиком носа моей щеки, — божественно прекрасна.

Я улыбаюсь, но чувствую, как горят мои глаза и приятно кипит адреналин в венах.

— Ещё бы! С таким-то партнёром! — возвращаю Глебу комплемент, и мы, держась за руки, возвращаемся к нашему столику.

Я чувствую запах жареного мяса, вина, аджики, чьих-то духов. Меня согревает тепло ладони Глеба… а лицо горит от Их взглядов.

И, когда мы почти доходим до нашего столика, я всё-таки поворачиваю голову.

Сначала врезаюсь в тяжёлый, мрачный, до боли знакомый взгляд.

Серые глаза. Серый лёд. Серый шторм.

Никита сидит за столиком у прохода. Он смотрит на меня поверх бокала с красным вином, который держит в руке. Взгляд тяжёлый, жёсткий, прицельный.

Он скользит по мне сверху вниз — глаза, губы, шея, белая блузка, наши с Глебом сцепленные пальцы — и снова поднимается к моим глазам.

И в этот момент я, кажется, слышу, как громко хрустит в воздухе тонкий лёд.

А потом я встречаюсь глазами с Ней… и понимаю, что Анжелика тоже всё помнит.

Она узнала меня.

Глава 23

* Даша *

Её глаза прищурены, на губах — лёгкая, почти незаметная улыбка. Но в этой улыбке нет тепла. Только холодное, оценивающее любопытство… или угроза?

Наши взгляды встречаются лишь на долю секунды. Анжелика почти сразу переводит глаза на мужа, что-то говорит ему, нежно и так по собственнически касается его руки… Но Никита не реагирует.

Он всё ещё смотрит на меня.

Глеб ведёт меня дальше. Подвигает стул, помогает мне сесть.

Мои руки слегка дрожат, и я быстро прячу их под стол, но Глеб, конечно, замечает.

— Воды?

— Да, спасибо.

Он наливает и протягивает мне бокал.

Я делаю жадный глоток. Ледяная вода, обжигает горло.

— Даша, — тихо говорит Глеб, перекатывая в пальцах тонкий хрустальный бокал, наполненный красным вином. Он скользит по моему лицу внимательным медленным взглядом, кажется, заглядывая в самую мою душу. — Этот твой босс... он смотрит на тебя так, будто хочет убить или… — Он делает паузу, а я жутко напрягаюсь, ожидая продолжения, и не зря, — Вы с ним знакомы, так ведь?

Глеб серьёзен.

Лгать я ему не собираюсь, поэтому отвечаю:

— У нас с ним… сложная история, — глаза не прячу, мне стыдиться нечего, — но я не хочу говорить об этом здесь. Давай не будем портить наш вечер.

— Хорошо, — он кивает и делает глоток вина, ставит бокал на стол и снова ловит мой взгляд, — но, если он будет тебя доставать, скажи, и я вмешаюсь.

Он не просит меня рассказать о прошлом, не настаивает, словно чувствуя насколько я не хочу этого делать… что мне не только неприятно вспоминать об этом, но и больно. И я благодарна Глебу за это.

Но понимаю, что время недомолвок прошло. Пусть не сегодня, но в ближайшее время нужно будет рассказать Глебу всё.

Он — мой мужчина, и я не хочу, чтобы между нами были тайны. Тем более, что моё прошлое снова ожило.

— Не переживай за меня. — Кладу ладонь на его руку. — С такой мелочью я справлюсь сама.

Глеб смотрит на меня долго. Потом кивает.

Вижу, как расслабляются его плечи.

— Хорошо, Даша, но помни, что я всегда рядом.

Снова подношу стакан с водой к губам… и краем глаза замечаю движение.

Анжелика поднимается из-за стола. Поправляет платье, лёгким движением касается колье и идёт в сторону дамской комнаты… но перед этим бросает на меня короткий взгляд.

Так. Мне надоели игры.

Пора всё прояснить с ней.

— Глеб, — шепчу, чуть наклонившись к нему через стол. — Мне нужно в дамскую комнату.

Он кивает, отпуская мою руку.

Я быстро поднимаюсь и иду вслед за женой Никиты. Слышу, как мои каблуки отбивают ритмичную дробь по полу. В горле пересыхает, хотя не могу сказать, что я нервничаю.

Мне… никак.

Просто неприятно от такой резкой встречи с прошлым.

Я не ожидала.

Не была готова.

А теперь вполне.

Толкаю тяжёлую деревянную дверь и вхожу.

Здесь пахнет дорогой отдушкой — приторно-сладкой, цветочной.

Анжелика стоит у зеркала, поправляя свой макияж.

Она видит моё отражение и медленно поворачивается.

— Даша, — произносит Анжела, и в её голосе я не слышу ни капли удивления. — Какая неожиданная встреча. Я думала, ты давно исчезла из нашей жизни.

Её губы растягиваются в улыбке.

Ледяной. Победной. Зловещей.

— Я тоже так думала, — отвечаю ровно, бедром опираясь о тёмную деревянную столешницу, на которой установлены раковины, — но жизнь, знаешь ли, любит преподносить сюрпризы.

— О да, — она проводит пальцем по бриллиантам на шее. — Особенно неприятные.

Вот сука.

— Что тебе нужно? — спрашиваю прямо.

Анжелика смеётся.

Звонко, красиво, как колокольчик.

Но в этом смехе — смертельный яд.

— Мне? Ничего. — Она делает шаг ко мне. — Я просто хочу, чтобы ты знала: Никита мой. Он всегда был моим. И он никогда не простит тебе того, что ты сделала.

— Я ничего ему не делала, — сжимаю зубы.

— О, правда? — она иронично приподнимает бровь. — Ну да, ну да…

Она проходит мимо меня, к двери. Останавливается, оборачивается.

Ну конечно, я даже не сомневалась, что это ещё не всё.

— Танцуй дальше со своим новым кавалером, Даша. У вас это хорошо получается. Мне даже завидно, — она хмыкает, но об острые грани её ледяного голоса можно порезаться. Я скрещиваю руки на груди. — Радуйся жизни. Но если ты хоть пальцем тронешь моего мужа — я уничтожу тебя. Ты меня поняла?

Её глаза — два голубых осколка льда.

Я смотрю на неё в упор.

— Я давно всё поняла про тебя и твоего мужа, — отвечаю тихо. — А теперь поспеши к нему. Он, наверно, уже заскучал без тебя.

Анжелика снова усмехается и выходит.

Дверь закрывается.

Я остаюсь одна в этом сладко пахнущем аду. Смотрю на своё отражение в зеркале. Щёки горят, глаза блестят — от злости и унижения.

Чёрт! Она снова задела меня!

И почему она вдруг решила, я хочу Его вернуть?

Качаю головой. Смеюсь тихо.

Да ни за что!

Никогда.

Плескаю холодной водой в лицо. Выпрямляюсь. Поправляю блузку.

Выхожу в зал и резко останавливаюсь.

Чувствую, как кровь отливает от лица.

Глеб сидит за нашим столиком, смотрит на меня… с беспокойством, а рядом с ним сидят Никита и Анжелика…

Глава 24

* Даша *

Воздух в лёгких застывает.

Картинка перед глазами словно смачная оплеуха мне… от Них.

Вот же... твари.

Что им нужно?!

Вдох и медленный тихий выдох.

Натягиваю на лицо широкую пластмассовую улыбку, расправляю плечи и шагаю вперёд, хотя внутренний голос кричит: «Не приближайся!»

Но я же не тряпка!

Выстою.

Эта сладкая парочка хочет поиграть на моих нервах — не получится!

Глеб сидит за нашим столиком, его лицо повёрнуто ко мне, в глазах немного волнения, которое он хорошо маскирует… и много вопросов.

Вот же чёрт…

На соседнем стуле развалился Никита.

Синий пиджак небрежно закинут на спинку, рукава белой рубашки закатаны до локтей, пальцы правой руки барабанят по скатерти. Он откидывается на спинку и нагло рассматривает меня. Уголок его полных губ чуть ползёт вверх, когда я выше поднимаю подбородок.

Чёртов позёр!

Его приторно сладкая жёнушка пристроилась с краю. Бежевое платье красиво облегает её идеальную фигуру, бриллианты ярко переливаются на шее, светлые волосы волной спадают на спину.

Красивая кукла… но для меня она паучиха.

Гадкая. Злобная. Мерзкая.

Неужели Никита не видит какая она?!

Ладно. Чёрт. Это не моё дело.

Анжелика ловит мой взгляд, поправляет колье и смотрит на меня с той же ледяной улыбкой, что и минуту назад у раковин.

А я не понимаю — Что. Здесь. Происходит?

Мир сошёл с ума?

Никита и Глеб одновременно поднимаются, когда я подхожу к столику.

Никита — медленно, с ленивой грацией хищника, и не спуская с меня своих серых глаз.

Глеб — быстро, заботливо. Он отодвигает для меня стул.

— Даша, я только что познакомился с Никитой и Анжеликой и пригласил их за наш столик. Я подумал, ты не будешь против?

Не против? Я не против?!

Я в ахе… в ужасе!

Поднимаю голову и смотрю на Глеба не с ненавистью, нет. С величайшим недоумением.

Глеб их сам пригласил??

Зачем??

Внутри всё подгорает, но я улыбаюсь.

Широко, мило, идеально.

— Конечно, дорогой. Отличная идея.

«В следующий раз я отдавлю тебе на танцполе все ноги, м-и-л-ы-й!» — транслирую Глебу своим кровожадным взглядом, и он тихо хмыкает, уголки его губ на мгновение поднимаются вверх.

Весело ему.

— Никита так много работает, — мурлычет Анжелика, обращаясь к Глебу и совершенно не обращая внимания на меня. — Я редко вижу его в такой неформальной обстановке. Это так приятно — просто поужинать, без деловых звонков и встреч. Просто посидеть с друзьями.

С друзьями. Три раза ха-ха.

— Работа отнимает много времени, Вы правы, — соглашается Глеб, наливая мне вино.

Я смотрю в свой бокал. Оно красное, густое, как кровь… и моя злость.

Подношу к губам. Делаю глоток.

Вино обжигает горло, разливается теплом, но внутри ничего не тает. Там по-прежнему лёд и пламя одновременно.

Глеб и Никита начинают обсуждать рынок, поставки, подрядчиков. Обычный мужской разговор. Ничего особенного.

Но я чувствую.

Каждое слово Никиты — как замаскированный удар. Каждый взгляд, который он бросает на меня между фразами, — как пощёчина.

Анжелика тоже смотрит. Изучает. Оценивает.

Её взгляд скользит по моей блузке, по волосам, по рукам, сложенным на столе. Она ищет слабость, уязвимость, трещину.

Не найдёшь, сука.

Я улыбаюсь ей.

Вежливо. Спокойно. Будто вся эта ситуация абсолютно естественна и нормальна.

— Даша, ты такая бледная, — вдруг подаёт Анжи голос сладкий, как патока. — Тебе нехорошо? Может, воздуха не хватает?

— Всё прекрасно, — парирую. — Просто вечер выдался долгим.

— Ах да, ты же работаешь, — она приторно и очень фальшиво улыбается. — Никита тоже иногда работает допоздна. Но мы всегда находим время друг для друга.

Если она хотела проехаться по моим нервам, то у неё почти получилось… только почти.

Вежливо улыбаюсь ей… а под столом с силой сжимаю вилку.

Приносят десерт, и моему облегчению нет границ. Любимый «Наполеон» сегодня будет съеден в кротчайшее время.

Никите и Анжелике приносят основные блюда.

А вот они едят медленно, смакуя. Анжелика то и дело касается руки мужа, поправляет ему салфетку, улыбается.

Идеальная жена.

Идеальная пара.

Боже… меня сейчас стошнит.

Глеб продолжает разговор. Они с Никитой обсуждают какие-то цифры, контракты. Голоса звучат ровно, дружелюбно. Но я вижу. Я чувствую, как Никита смотрит на меня каждый раз, когда Глеб отворачивается.

Его взгляд — как лазер.

Жжёт, прожигает, оставляет ожоги.

Я доедаю десерт.

Анжелика замечает это, морщится, бросает на меня ещё один брезгливый взгляд.

Да пошла ты!

Глеб бросает взгляд на часы.

— Нам, пожалуй, пора, — говорит он, поднимаясь. — Спасибо за компанию.

— Было приятно познакомиться, — Никита тоже встаёт, протягивает руку Глебу. Пожимает. Потом поворачивается ко мне.

На секунду наши взгляды встречаются. В его глазах — лёд. И вызов.

— До встречи на работе, Дарья Васильевна, — произносит он с лёгкой усмешкой.

— До встречи, Никита Андреевич, — отвечаю ровно.

Мы быстро покидаем зал ресторана.

На улице холодный воздух бьёт в лицо, хоть немного остужая мои мысли и щёки.

Делаю глубокий вдох, и впервые за последние пятнадцать минут чувствую, что могу дышать.

Глеб молчит, пока мы идём к машине. Открывает дверь, помогает сесть. Сам садится за руль.

Мы молчим.

Машина трогается. За окном — снегопад, мелькают огни города, подсвечивая мокрый асфальт. В салоне тепло, вкусно пахнет кожей и Глебом. Но внутри меня — только лёд и злость.

На себя.

Я снова эмоционально реагирую на Никиту.

А ведь обещала себе — больше никогда!

— Даша, — голос Глеба громом звучит в тишине салона. — Что между вами было?

Смотрю в окно. Снежинки бьются в стекло, тают, оставляют мокрые следы.

Я не оборачиваюсь… потому что не хочу, что Глеб замети в моих глазах боль.

— Это долгая история, — отвечаю тихо, понимая, что настал момент всё ему рассказать, без утайки.

— У нас есть время.

Машина останавливается у моего дома. Дворники мерно скользят по стеклу, смахивая снег.

Мы погружены в тишину. Только двигатель тихо урчит.

Глеб поворачивается ко мне. И я впервые за несколько минут решаюсь посмотреть на него. В его глазах — ревность? Обида?

— Мне зайти? — спрашивает он. — Или лучше оставить тебя одну… сегодня?

Его лицо слишком спокойно, словно это маска, пальцы крепко сжимают руль.

Глеб был рядом весь этот год. Он ни разу не спросил меня о прошлом.

Он терпеливо ждал, когда я сама решусь рассказать.

— Я не хочу оставаться одна, — говорю тихо. — И мне многое нужно тебе объяснить.

Глава 25

* Никита *

Машина останавливается у нашего дома.

Плавно, бесшумно, как и положено такому дорогому авто.

За окном — февральская вьюга, фонари тонут в белой мгле.

Анжи всю дорогу жалась ко мне. Тёрлась плечом, гладила по руке, щебетала что-то о ресторане и этом вечере.

Я кивал.

На автомате.

А в ушах звучал не её голос, а совсем другой.

Перед мысленным взором всё ещё я видел улыбки, которые Даша дарила Ему.

Чёрт!

Помогаю жене выйти из машины, по привычке беру её за руку.

Снег хлещет по лицу, но холод не отрезвляет. Внутри бушует пожар.

И он разгорается с новой силой, как только мы заходим в подъезд.

Лифт. Зеркала. Анжи поправляет волосы, смотрит на меня с лёгкой улыбкой. В её глазах — предвкушение.

Она, конечно, планировала этот вечер иначе… а у меня из головы не идёт их огненный танец — танго и как эта чёртова стерва изгибалась в руках своего нового мужика. Как улыбалась ему. Как смотрела.

— Ты сегодня какой-то напряжённый, — мурлычет Анжи, прижимаясь ко мне в лифте. — Расслабься, милый. Мы дома.

Киваю.

Да, дома.

В холодной коробке из бетона и стекла, где нет никаких чувств... только привычка.

Двери лифта открываются.

Входим в наш пентхаус.

Бросаю ключи в хрустальную вазу у входа. Скидываю обувь. Помогаю Анжи раздеться, убираю её шубу и своё пальто в шкаф.

Все действия привычные и отработанные до автоматизма.

Восемь лет вместе.

Грёбаные восемь лет.

— Я сейчас вернусь, — игриво шепчет жена мне на ухо и исчезает в спальне.

Я знаю, она всё прекрасно понимает. Видела, как я реагировал на Дашу.

Но огромный плюс в характере Анжелики — она чувствует момент, когда нужно молчать. Никаких скандалов, никаких вопросов.

Наверно, поэтому мы всё ещё вместе. Ну, и из-за отцов, конечно.

В последнее время они насели на меня.

Требуют наследника. Внука. Продолжателя двух родов... кланов.

А я не готов. И не знаю, буду ли готов когда-нибудь вообще.

Да и Анжи после того выкидыша…

Стоит ли снова пытаться?

Мы не говорили об этом. Но чувствую пришло время обсудить наше будущее, даже если я этого не особо хочу.

Прохожу в огромную серую гостиную.

Здесь панорамные окна во всю стену, и город видно как на ладони.

Миллионы огней сияют яркими гирляндами, снег падает красиво, жизнь идёт своим чередом… но почему-то именно здесь и сейчас слишком отчётливо чувствуется одиночество…

Отвратительное чувство, от которого я устал.

Закатываю рукава белой рубашки до локтей. Пиджак скидываю в кресло.

Подхожу к бару. Достаю виски и быстро наполняю тяжёлый хрустальный бокал.

Возвращаюсь к окну и делаю один жадный глоток.

Янтарная жидкость обжигает язык, горло, желудок. Огнём проносится внутри, не успокаивая, а сильнее распаляя моего внутреннего зверя.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. За окном — снег, ветер, вьюга.

А в груди — пылающий ад.

И это не ненависть.

Я прекрасно понимаю, что это.

Чёрт! Никита, сколько уже можно врать себе самому?!

Это ревность.

Дикая, сжигающая, неконтролируемая ревность.

Я никогда не ревновал Анжи.

Ни разу за восемь лет.

Мне было плевать, с кем она разговаривает, на кого смотрит, кому улыбается.

А стоило увидеть эту темноволосую стерву в руках другого мужика — и всё!

В груди всё в хлам!

Как она танцевала...

Чёрт!!!

Закрываю глаза, но картинка не исчезает. Наоборот, становится ярче, чётче, невыносимее.

Её талия под его ладонью. Её улыбка — настоящая, тёплая, не та фальшивая, что она клеила для нас за столом. Её глаза, смотрящие только на него.

Глоток.

Ещё один.

Виски слишком быстро заканчивается, и я бы налил себе ещё, но за спиной раздаются мягкие шаги…

Анжи.

Я чувствую её запах — тот же сладкий шлейф шоколада, что и восемь лет назад.

Раньше мне казалось, что эти духи мне нравятся… а сейчас отчётливо понимаю, что они меня раздражают.

— Милый, — шепчет она.

Её руки ложатся на мой живот.

Тёплые, нежные, ласковые.

Анжи прижимается ко мне со спины, касается губами шеи.

В другое время я бы развернулся. Обнял. Ответил.

Но сейчас…

Всё моё тело напрягается. Каждый мускул каменеет.

Я чувствую её прикосновения, но отклика во мне нет.

Перед глазами — другая. В чёрном брючном костюме, с рассыпавшимися по плечам волосами… в руках другого.

Анжи что-то шепчет — я не слышу.

Её тихие слова тонут в гуле собственной крови в ушах.

Она проводит рукой ниже… и я перехватываю её запястье.

Замираем оба.

— Никита? — в её голосе слышны удивление и лёгкая обида.

Молчу. Смотрю в окно. На снег. На город.

Не могу посмотреть Анжи в глаза.

— Что случилось? — она выходит из-за моей спины и пытается заглянуть мне в лицо. — Ты сам не свой весь вечер.

Играет до последнего... как и я.

— Всё в порядке.

Враньё!!!

— Нет, не в порядке. — Анжелика обходит меня и встаёт напротив. Мой взгляд скользит по её полуобнажённой красивой фигуре, по белому ажурному белью, бриллиантовому колье переливающимися огнями на шее. Идеальная фигура, идеальная кожа, идеальная женщина. Но видимо не для меня. — Я же вижу... Ты думаешь о ней? — тихо спрашивает Анжи.

Её вопрос повисает в воздухе дамокловым мечом.

— О ком? — мой голос хриплый, чужой.

Боже, кого я дурю?

— Ты знаешь, о ком. — Она смотрит прямо в глаза. — О Даше, с которой ты не мог отвести взгляда весь вечер.

Бьёт в точку.

— Не говори ерунды.

— Никита, я не слепая. — Анжи скрещивает руки на груди. — Ты смотрел на неё так, как не смотрел на меня ни разу за восемь лет.

Молчу. Нечего сказать.

Она права.

— Она тебя не достойна! — продолжает Анжи. Голос ледяной. — Разве ты забыл её предательство?!

— Замолчи!!!

Глава 26

* Никита *

Слово вырывается само.

Резко. Зло. Хлёстко.

Анжи замирает.

В её глазах — шок… а потом там появляется обида.

Я вижу, как дрожит её нижняя губа.

Чёрт.

Чувствую себя подонком.

Протягиваю руку, чтобы коснуться жены, успокоить... но Анжи отступает назад.

Один шаг.

Второй.

Моя рука повисает в воздухе и медленно опускается вниз.

— Вот как, — тихо произносит она. Голос севший, неузнаваемый, словно чужой. — Значит, я права.

Анжелика шумно выдыхает, и я физически чувствую, как в этот момент её терпение… восьмилетнее терпение идеальной жены, лопается с противным треском.

И следующие слова Анжи подтверждают это.

— Знаешь, Никита, — её голос хрипит, срывается. — Я устала. Устала быть твоей удобной женой. Твоей ширмой. Твоим "правильным выбором". Я думала, мы сможем... что со временем всё наладится, что ты отпустишь прошлое... но ты всё ещё там. С Ней.

Молчу… потому что Анжи права. Чёрт бы её побрал, она права!

Она резко поворачивается и хватает с кресла мой пиджак, заворачивается в него и продолжает:

— Она как тень всегда стоит между нами! — голос жены вдруг взлетает, срываясь на крик. — Думаешь, я не чувствую этого?! Думаешь, я сегодня не видела, как ты смотрел на неё?!

Мы застываем напротив друг друга.

Глаза у Анжи красные. Слёзы текут по её лицу, размазывая идеальный макияж.

А я стою и молчу, как идиот. Потому что не знаю, что ей сказать.

Снова успокаивать? Убеждать, что это не так?

Анжи не дура.

Раньше, когда Даши не было рядом, это проходило. Да я и сам верил в то, что говорил.

А сейчас...

— Я знаю, что ты не собирался жениться, — тихий голос жены дрожит, и каждое её слово звучит как пощёчина. — Да, я понимаю. Моя беременность тогда не входила в твои планы.

— Анжи, мы не...

Она выставляет вперёд руку, останавливая меня.

— Нет. Дослушай. — Она сглатывает, сжимает края пиджака на груди. — Я тоже не думала, что забеременею вот так... с одного раза. И ты сам предложил мне выход — свадьбу. Хотя ты прекрасно знал, что я хотела сделать аборт! Ты сам сказал, что между вами всё кончено.

Сжимаю пузатый бокал в руке так, что, кажется, стекло вот-вот треснет. Рвано выдыхаю.

Я действительно так говорил, потому что тогда ещё во весь этот бред верил.

— Разве я была тебе плохой женой? — тихо спрашивает Анжелика.

Смотрю на неё.

Она красивая, идеальная, верная.

Восемь лет рядом со мной...

Чего мне ещё надо, а?!

— Нет, Анжи. Ты прекрасная жена, — отвечаю тихо, но в глаза жене смотреть не могу.

Самому от себя тошно.

— Так какого чёрта эта тварь всё ещё в твоей голове, Никита?! — её голос снова переходит на крик, и в нём столько боли... — Зачем ты мучаешь меня?!

Молчу.

Стою, смотрю на снег, а в голове пустота.

Я реально не знаю ответа ни на один её вопрос.

Анжи хмыкает — горько, обречённо. Разворачивается и уходит в спальню.

Дверь закрывается негромко. Без хлопка, без истерики. Просто тихий щелчок.

Но этот звук отдаётся в груди, как удар.

Глухой, тяжёлый, сокрушительный.

Я остаюсь один.

Стою у окна. В руке пустой бокал.

За стеклом — снег. Февральская вьюга заметает город.

Пора признать — Анжи права.

Во всём права.

Я думал о Даше.

Всё это время.

Восемь грёбаных лет!

Она никогда не покидала моей головы... и, кажется, моего сердца тоже.

Сжимаю бокал так, что пальцы немеют.

— Блядь. — Выдыхаю в пустоту.

Иду к бару.

К чёрту! Нажрусь в хлам! Может, тогда отпустит?

Хватаю бутылку виски, наливаю полный бокал, почти до краёв.

Делаю жадный глоток, и янтарная жидкость обжигает горло… но внутри ничего не тушит. Только разжигает сильнее.

Гадство!

Телефон на столе вибрирует.

Резко, настойчиво, требовательно.

Подхожу. Смотрю на экран.

Олег. Начальник службы безопасности.

«Никита Андреевич, по вашему запросу. Проверил Глеба Орлова. Есть кое-что интересное».

Глава 27

* Анжелика *

Вздрагиваю.

Звук захлопнувшейся входной двери сминает тишину в спальне.

Ушёл.

Ну и отлично!

Падаю спиной на синее покрывало.

Оно мягкое, шелковистое, дорогое — как всё в этом доме.

Как вся моя жизнь.

…и такое же холодное.

Закусываю губу.

До боли.

До крови.

Во рту появляется отвратительный металлический привкус.

Мысли в голове хаотично скачут, разрывая сознание в клочья.

С того самого момента, как я увидела Её в этом чёртовом ресторане, уже знала, что всё изменится. Окончательно и бесповоротно.

Никита снова уходит от меня!

И снова всё из-за неё!

Даша. Снова эта темноволосая стерва разрушает мою жизнь.

И почему сегодня я выбрала именно этот ресторан?!

— Дьявол!

Сжатым кулаком со всей силы бью по кровати.

Внутри всё кипит от эмоций.

Сегодняшний вечер должен был закончиться совсем не так!

Мы с гинекологом две недели готовили мой организм.

Я терпела головные боли, скачки давления и выполняла все эти дурацкие рекомендации!

Всё ради того, чтобы яйцеклетки созрели именно к этому дню. К сегодняшней овуляции.

Я рассчитала всё.

Идеальный ужин в ресторане. Потом — шампанское, лёгкий флирт, возвращение домой. И ночь… ночь, которая должна была подарить нам ребёнка!

Наследника. Мальчика, который навсегда скрепит не только наш брак, но и передаст в руки Никиты «бизнес» наших отцов.

А теперь все мои старания — в топку!

Резко сажусь на кровати. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Рукой смахиваю подушку на пол.

Зараза!

Снимаю с шеи бриллиантовое колье. Пальцы дрожат, застёжка не поддаётся. Дёргаю сильнее — почти срываю и бросаю ожерелье на тумбочку.

Оно глухо стучит о деревянную поверхность и замирает, переливаясь яркими гранями в приглушённом свете ночника.

Красивая вещь… и бесполезная. Как и я.

На моих плечах — его пиджак. Синий, дорогой, от которого веет его свежим, цитрусовым парфюмом.

Этот запах мне всегда нравился, но сейчас он душит меня.

— Ну и куда он ушёл? — спрашиваю пустоту.

Пальцы впиваются в волосы у корней и оттягивают их до лёгкой боли.

Хорошо. Это отрезвляет. Помогает унять жжение в груди и не разреветься от злости.

— Ненавижу! Ненавижу её!

Взгляд сам падает на телефон, лежащий рядом со мной на покрывале.

Подхватываю его дрожащими пальцами, и экран загорается.

Набираю номер. Тот самый, который помню наизусть с восемнадцати лет.

Гудок.

Ещё один.

Сердце замирает, а потом разгоняется с новой силой.

— Здравствуй, Анжела.

Этот голос.

Низкий, хрипловатый, с лёгкой усмешкой.

Только он произносит моё имя с ударением на второй слог.

Мурашки тут же рассыпаются по голым рукам, бегут вниз по позвоночнику, заставляя меня выгнуться.

Сильнее стискиваю пальцами гаджет. В горле мгновенно пересыхает.

— Добрый вечер, Андрей Николаевич, — робко мямлю, и ненавижу себя за это.

Я хотела сказать красиво. Томно. Уверенно. А получилось…

Чёрт. От этого мужчины я схожу с ума с восемнадцати лет.

Я теку даже от его голоса. От этого его «Анже́ла», сказанного с придыханием...

— Что-то случилось? — сейчас в его голосе слышна усталость, но даже этот тон меня возбуждает.

— Да, — делаю глубокий вдох, стараясь взять себя в руки. — Мы повздорили с Никитой.

— Хорошо, — спокойно отвечает он. — Я с ним поговорю.

— В этот раз это не поможет.

Пауза.

— Даже так?

Его голос меняется.

Усталость исчезает, и появляются другие нотки — стальные, властные… те самые, от которых у меня подгибаются колени.

Пальцы второй руки медленно скользят по груди. По белью. По ставшим упругими соскам…

До боли закусываю губу, когда тело прошивает острое удовольствие.

Ах, если бы он сейчас коснулся меня...

— Рассказывай, что произошло.

Слушаю его голос и представляю другое. Как он требует, чтобы я встала перед ним на колени. Как смотрит сверху вниз — холодно, властно, по-собственнически. Как берёт меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.

— Анжела, ты ещё тут?

— Да-да, — выдыхаю хрипло.

Сажусь ровнее, провожу ладонью по лицу, пытаясь унять беснующиеся внутри эмоции и разлившееся по телу жаркое желание. Оно пульсирует между ног, требует выхода и разрядки…

— Даша, — мой голос срывается, когда я произношу ненавистное имя. — Сегодня мы встретили в ресторане Дашу. И всё полетело к чертям.

Тишина.

Несколько секунд я слышу только его дыхание — ровное, спокойное, такое контрастное с моим сбитым, рваным.

— Ясно, — наконец говорит он. Тяжело выдыхает, и я слышу, как он поднимается — скрип кресла, шаги. — сын дома?

— Нет. — Прикусываю губу. — Он ушёл.

И снова несколько секунд тишины, а потом долгожданное:

— Я сейчас приеду.

Глава 28

* Никита *

Прочитав смс, не задумываюсь, просто срываюсь с места и вылетаю из квартиры, не оглядываясь на дверь спальни, за которой осталась Анжи.

Даже если сейчас там у неё истерика, мне всё равно.

Надоело.

Прогибаться, быть удобным, постоянно держать эмоции в узде надоело!

Пока спускаюсь в лифте, вызываю такси.

В голове тысяча мыслей… и ни одна из них не задерживается в сознании, не цепляет… кроме Даши.

Всё, что касается её…

Блядь.

Хмурюсь, в груди адское пекло.

Смотрю в окно и снова вспоминаю, как она с ним... как они танцевали, сколько страсти было между ними… и это рвёт меня изнутри.

Знаю, что Даша давно не моя. У нас параллельные жизни.

Мы вообще не должны были соприкоснуться снова, но чёртова судьба решила ещё немного поиздеваться.

Город тонет в снегу. Февральская вьюга и не думает заканчиваться — она воет, бросает пригоршни белой крупы в стёкла, заметает тротуары, машины, людей.

В груди нарастает странное чувство.

Не страх, не тревога — что-то другое.

Липкое, холодное, скребущее изнутри.

Какое-то поганое предчувствие, но я не верю в эту ерунду и гоню его прочь. Безжалостно сминаю.

Такси останавливается у бизнес-центра.

Расплачиваюсь, выхожу.

Снег тут же летит в лицо, мороз впивается в кожу, но я не чувствую холода.

Быстро взбегаю по ступеням. Охранник кивает мне, пропускает. На лифте поднимаюсь на свой этаж.

Прохожу в кабинет, включаю свет.

Сбрасываю пальто на диван и подхожу к бару.

Через минуту дверь открывается. Олег входит внутрь и прикрывает за собой дверь. В руках у него папка и ноутбук.

— Никита Андреевич, — кивает он, и мы обмениваемся рукопожатиями.

— Выпить хочешь? — спрашиваю, кивая на бар и поднимая вверх открытую бутылку виски.

Олег смотрит на меня с лёгким удивлением — обычно я не предлагаю подчинённым выпить в два часа ночи. Но кивает.

— Не откажусь.

Достаю стаканы. Тяжелый янтарный виски плещется о хрусталь. Протягиваю один Олегу, второй оставляю себе.

Начбез делает глоток. Я тоже.

Дорогое пойло обжигает горло, но не помогает затушить адский пожар внутри.

Сажусь в кресло.

— Рассказывай.

Олег открывает ноутбук, перелистывает страницы в папке.

— По Глебу Анатольевичу Орлову всё выглядит странно, — начинает он, а я делаю ещё один глоток, пытаясь унять волнение, что жаром расползается под кожей. — Его биография вычищена до стерильности. Родился, учился, работал. Ни судимостей, ни скандалов, ни даже штрафов за парковку.

— И что в этом странного?

— А то, что так не бывает. — Начбез смотрит мне прямо в глаза. — У любого человека есть тёмные пятна. Хотя бы мелкие. А у этого — пусто.

За грудиной ноет сильнее.

— Я пытался накопать что-нибудь в его школьном и университетском прошлом, — продолжает Олег. — Но в архиве школы был пожар пять лет назад. Все документы сгорели.

— Удобно, — хмыкаю я.

— Очень. — Олег кивает. — А в университете... там документы целы, но нет ни одной фотографии. Только ведомости с оценками. Никто из преподавателей его не помнит. Есть фото студенческих групп тех лет, но его на них нет.

Холодок пробегает по спине.

— Какие у тебя предположения? — спрашиваю, и голос звучит намного жёстче, чем я планировал. Смотрю на фото мужика Даши, горящее на экране раскрытого ноута.

Олег делает паузу. Отпивает виски. Барабанит толстыми короткими пальцами по столу.

— У меня лишь один вариант, Никита Андреевич, — он поднимает голову и смотрит на меня в упор. — Глеб Анатольевич Орлов — фигура вымышленная. Кому-то было нужно создать ему чистую биографию. Легенду.

— Спецслужбы? — выдыхаю я.

— Или криминал, — спокойно отвечает Олег.

Сжимаю бокал так, что костяшки белеют.

Во что же ты вляпалась, Даша?

— Я хочу, чтобы ты ещё покопался в прошлом Дарьи Васильевны, то, что было в твоём досье… этого слишком мало, — говорю, не сводя взгляда с Олега. — Я знал её восемь лет назад, — признаюсь, — и хочу, чтобы ты нашёл всё: с кем общалась, где училась, где работала, где лечилась. Всё за эти восемь лет, Олег.

Он кивает, записывая что-то в телефон.

— Сделаем.

— И ещё, — подаюсь вперёд, — Я хочу понять, чем она привлекла к себе внимание этого Глеба. Почему он появился именно сейчас, рядом с ней. И в его деле копай дальше. Нарой мне что-нибудь на него. Любую зацепку.

Олег закрывает ноутбук, поднимается.

— Всё сделаем, Никита Андреевич, думаю, за пару-тройку дней управимся. Буду на связи.

— Спасибо, Олег.

Он уходит, и я остаюсь один.

Сижу в кресле, ещё час просто смотрю в окно, допиваю виски.

Домой ехать нет никакого желания.

А в груди чёртово предчувствие разрастается, заполняет лёгкие, мешает дышать.

Телефон вибрирует.

Смотрю на экран.

Неизвестный номер.

Бросаю взгляд на часы — четвёртый час ночи — и принимаю звонок.

Глава 29

* Никита *

— Да.

— Никита Андреевич, — сразу узнаю голос Игоря — начальника безопасности отца. — Произошло ДТП. Андрей Николаевич...

Сердце пропускает удар. Потом разгоняется в бешеном галопе и врезается в рёбра.

— Что?! — вскакиваю, с грохотом опрокидывая кресло. — Что с ним?!

— «Скорая» увезла в Городскую клиническую номер пять. Сейчас должна начаться операция. Сейчас я вышлю вам адрес.

Чёрт!

— Как он?!

Пауза.

Секунда. Две. И в них — целая вечность.

— Плохо, — голос Игоря становится тише. — Он на скорости въехал в столб. Машина всмятку.

— А вы?! Вы где все были?! — вскипаю, хватаю пальто и быстро шагаю на выход из кабинета. Громко хлопаю дверью.

— Он после полуночи уехал один. Никого не взял. Ни водителя. Ни охрану.

Абзац.

Дышу тяжело.

— С кем и где у него была встреча известно? — говорю уже тише.

— Нет.

Блядь.

Резко нажимаю отбой. Бегу к лифтам. Яростно молочу по кнопкам.

— Ну же, давай!

Как только двери открываются, быстро шагаю внутрь и снова бью по кнопке, чтобы скорее закрылись.

Спёртый воздух в лифте, пропахший чьими-то тошнотворно-сладкими духами, не даёт нормально дышать.

Встаю к стене и бьюсь затылком об зеркальную поверхность.

Отец.

Чёрт…

Пусть мы никогда не были близки, но сейчас внутри всё горит.

Он мой отец! Чёрт бы его побрал, он мой отец!

Вылетаю на улицу. Снег хлещет по лицу, ледяной ветер пробирается под расстёгнутое пальто, но я не чувствую ничего. Только бешеный пульс отдаётся гулом в ушах.

Сажусь в подъехавшее такси и называю адрес больницы. Водитель что-то говорит про погоду, про метель, про то, что дороги замело. Я не слышу.

Смотрю в окно.

Город тонет в белой снежной мгле. Фонари едва пробиваются сквозь падающую массу снега. Впервые за несколько лет у нас настоящая зима.

В груди сквозь страх и тревогу пробирается странное чувство.

Липкое, холодное, скребущее изнутри.

То самое грёбаное предчувствие, что не отпускает меня уже несколько часов.

Оно было там, в кабинете, когда Олег рассказывал про Дашиного ухажёра. Оно не отпускало всю дорогу. А теперь...

Больница вырастает из темноты — серое высокое здание с тускло горящими окнами.

Быстро расплачиваюсь с водителем и вылетаю под снег.

Запах больницы бьёт в ноздри сразу, как только я врываюсь в приёмный покой, — смесь хлорки, лекарств, крови и чужой боли.

Тоскливый, липкий, невыносимый запах.

— Бессонов Андрей Николаевич, — севшим голосом говорю дежурной медсестре. — Где он?

Она быстро что-то печатает на компьютере и произносит:

— Уже началась операция. Вы можете подняться на третий этаж в операционный блок. Там есть диваны. Лифт налево.

Киваю и прохожу к лифту.

Он медленно поднимает меня вверх, а я лишь тихо вздыхаю.

Теперь уже некуда торопиться.

Остаётся лишь ждать.

Старые коричневые створки со скрипом открываются, и я упираюсь взглядом в зелёные стены коридора третьего этажа. Выхожу.

В тусклом свете больничных ламп замечаю двух охранников отца, начбеза и сразу шагаю к ним.

— Рассказывай, — обращаюсь к Игорю. — Что произошло?

— Выясняем. — Он хмурится. — Андрей Николаевич сегодня уехал один. Сказал, что по личному делу. Отпустил всю охрану. Сам сел за руль.

Сам за рулём. Ночью. В метель.

Это на отца не похоже.

Он даже к своим «грелкам» ездит с водителем.

— Где это случилось? Кто-то ещё пострадал?

— Нет, в машине он был один, прохожих тоже не было рядом в это время. Но место аварии... — Игорь колеблется, смотрит на меня исподлобья.

— Давай уже! Говори! — злюсь.

— Это рядом с вашим домом, Никита Андреевич. В двух кварталах.

Тревога входит под кожу острыми иглами.

Холодными, болезненными, ржавыми.

— Рядом с моим домом, — тихо повторяю, а потом приказываю, глядя в глаза Игорю. — Срочно выясните, куда он ехал. С кем встречался. Я хочу знать всё!

Он кивает, отходит к окну, начинает звонить кому-то.

Охранники — двое высоких парней в чёрных деловых костюмах садятся на пластиковые стулья у стены, а я начинаю ходить по коридору. Туда-сюда. Туда-сюда.

Руки сжимаю в замок, чтобы не дрожали.

Время тянется. Минуты превращаются в часы. В голове — каша...

Неожиданно в коридоре, позади меня раздаётся цокот каблуков.

Уверенный, громкий, знакомый.

Резко поднимаю голову.

Мать.

Она идёт по коридору, как по подиуму — красивая, статная, и пофиг, что сейчас четвёртый час ночи и мы в больнице. Длинное бежевое пальто распахнуто, под ним — идеальный брючный деловой костюм. Волосы уложены. Макияж безупречен.

Только глаза выдают. В них я ловлю панику, которую она тщетно пытается скрыть.

— Как он?! — взволнованно спрашивает она у меня, даже не поздоровавшись, а ведь мы не виделись целых два года.

Глава 30

* Никита *

— Отец в операционной. — мать вздрагивает после моих слов. Заметно бледнеет. — Давай присядем.

Подвожу её к ряду белых пластиковых сидений, помогаю снять пальто. Занимаем соседние стулья.

Мать поворачивается и смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом переводит глаза на дверь, за которой идёт борьба за жизнь моего отца, и тихо спрашивает:

— Что случилось? — её голос звенит от напряжения, но она держится.

— Авария. Отец сам был за рулём.

— Один? — в её глазах мелькает удивление. — Но... куда он ехал?

Уверен, в этот момент мать тоже подумала, что такое практически невозможно. Отец всегда передвигается в окружении охранников — всё-таки он достаточно тесно связан с криминалом, если не сказать, что он и есть "криминальная крыша" нашего города.

— Это пока неизвестно. — сжимаю челюсть, а потом зачем-то выпаливаю. — Место аварии рядом с нашим домом.

Мать замирает. В её глазах что-то вспыхивает. Нехорошее.

— Анжелика дома? — резко спрашивает она.

— Наверно. — Отвожу взгляд, но реакция матери мне не нравится. Совсем не нравится. — Мы поругались, — признаюсь.

Мать молчит. Долго.

Вижу, что она что-то обдумывает, несколько раз размыкает губы, чтобы что-то сказать, но так ничего и не произносит.

Откидываюсь назад, упираюсь затылком в холодную зелёную стену и вдруг слышу:

— Я знаю, что мы не были идеальной семьёй, Никита, — тихий голос матери хорошо слышно в тишине коридора, и я делаю знак Игорю, чтобы он с парнями ушёл. Мать дожидается пока мы остаёмся наедине и продолжает, повернувшись ко мне: — Но он твой отец. И я надеюсь, ты понимаешь, что сейчас не время для ссор и выяснения отношений.

Зачем она говорит это мне?

Чёртово предчувствие снова царапает изнутри.

— Я понимаю и ни о чём тебя не спрашиваю, — хотя мне очень хочется узнать причину, по которой мать перестала посещать меня и Анжи и запретила отцу приглашать нас к себе.

Мать молча кивает, но я чувствую недовольство, которое волнами исходит от неё.

Мой телефон вибрирует. Беру его в руку, читаю сообщение от Игоря… и мир сжимается до размеров этого проклятого экрана.

«Никита Андреевич, по камерам у вашего дома видно, что Андрей Николаевич заходил в ваш подъезд. Вышел примерно через час. Уехал один. Я запросил данные с камер в подъезде, жду».

Смотрю на дверь операционной. Потом на мать.

В груди — лёд.

Отец был у нас. Ночью. Когда меня не было.

Что он там делал?

Мерзкие мысли быстро отравляют моё сознание.

Перечитываю сообщение ещё раз. Строки плывут перед глазами.

Пальцы немеют. В ушах — гул.

Не могу сидеть. Резко поднимаюсь.

Холод пронзает каждую клетку.

— Ты куда? — голос матери режет тишину.

— Хочу кое-что проверить.

Она смотрит на меня с подозрением.

— Никита, что происходит?

— Пока не знаю, мама, — голос хриплый, чужой. — но выясню.

Иду к лифту.

За спиной остаётся дверь операционной, за которой отец борется за жизнь. А в груди у меня разрастается пустота, только адреналин кипит в горячей крови.

На лифте спускаюсь вниз.

Набираю Анжелику.

Гудок. Ещё один. Третий.

Она не берёт трубку.

Сбрасываю и набираю снова.

И опять спустя несколько гудков включается автоответчик.

— Чёрт! — выкрикиваю зло и выхожу из больницы. Холодный ветер бьёт в лицо. — Так. Ладно. Нужно ехать.

На такси быстро добираюсь до дома.

Внутри уже буря.

Когда открываю дверь квартиры, сердце уже колотится так, что, кажется, сейчас выпрыгнет.

Вхожу внутрь.

Тишина.

Гнетущая, ватная, неживая.

— Анжи? — зову в пустоту.

Никто не отвечает.

Прохожу в гостиную — пусто. Заглядываю на кухню — тоже никого.

Дверь в нашу спальню приоткрыта.

— Анжелика! — кричу и вдруг слышу какой-то приглушённый звук из ванной.

Бросаюсь туда, плечом толкаю дверь.

Жена согнувшись стоит над раковиной. Пальцы до побелевших костяшек сжимают её белый край.

Она плачет.

— Анжи...

Вздрагивает, а я медленно разворачиваю жену к себе, убираю светлые волосы с её лица… и вижу на её щеке яркий, багровый след от пощёчины…

Глава 31

* Никита *

Внутри всё обрывается.

— Что с тобой?! Кто это сделал?! — хриплю, а сердце уже молотит на максималках, разгоняя отравленную адреналином кровь по венам. Его удары словно молотом бьют в виски.

Анжи смотрит на меня, по её щекам текут слёзы.

Она громко всхлипывает и в следующее мгновение падает мне на грудь.

Сначала я теряюсь, а потом обнимаю жену, чувствуя, как её тело разбивает мелкая, неконтролируемая дрожь.

— Ну всё, всё, успокойся. Я рядом. — Поглаживаю её по спине, а у самого фейерверки перед глазами взрываются от бушующей внутри ярости.

Кто. Сука. Посмел?!

— Никита... — зовёт меня Анжи срывающимся голосом. — Он... он... а я... — и снова она ревёт, а её хрупкое тело содрогается в конвульсиях. Сквозь тонкую ткань белого пеньюара я чувствую её жар.

Спустя пару минут, когда Анжи успокаивается, и я решаюсь повторить свой вопрос.

— Скажи, кто это сделал? — говорю тише, стараясь скрыть от жены ядовитую ярость, которая заполняет сейчас каждую клетку моего организма, вытесняя все мысли и другие эмоции.

Осторожно, но настойчиво отрываю жену от себя и заглядываю ей в глаза. Но она тут же опускает голову, прячет взгляд.

Пальцами приподнимаю её подбородок и заставляю посмотреть на меня.

— Кто. Тебя. Ударил? — произношу по слогам, чеканя каждое слово. А потом добавляю тише: — Кто был здесь, Анжи? Кто посмел тронуть тебя?

Почему спрашиваю, если уже знаю, что здесь был отец?

Не знаю.

Но что-то заставляет меня задать этот вопрос. И нутро болезненно ноет, пока я ожидаю ответа.

Предчувствие, отвратительно скребущее изнутри, снова растекается за грудиной.

Мы замираем.

Слёзы ещё текут по щекам Анжи, размазывая остатки туши, но, я вижу, что она почти успокоилась. Её дыхание выравнивается, всхлипы становятся реже и тише.

Жена до крови закусывает губу — я вижу, как на прокушенной коже появляется алая капля. Анжелика протяжно выдыхает и наконец начинает связно говорить.

Вслушиваюсь в каждое её слово.

— Это... Андрей Николаевич, — шепчет она и впивается в меня почти безумным взглядом. Глаза красные, опухшие, но в них плещется что-то такое, от чего у меня холодеет спина.

Значит, всё-таки отец.

Распрямляю плечи, дышу тяжело, но ровно.

— Он был здесь. — Анжи спотыкается и на пару секунд замолкает, а потом набирается решимости и всё-таки продолжает: — я ему позвонила, сказала, что мы с тобой поругались, и он приехал... — она снова всхлипывает и опять начинает реветь, утыкаясь мне в грудь.

А я почему-то выдыхаю.

Она сказала правду. Не скрыла.

Но, блядь, что здесь произошло?!

Что заставило отца поднять руку на мою жену?!

Это просто немыслимо!

Прижимаю Анжи к груди. Она пахнет горькими слезами и привычными сладкими духами, которые теперь меня почему-то сильно раздражают…

Подхватываю её под колени и поднимаю на руки.

Анжелика, почти невесомая, сильно дрожит в моих руках.

Отношу её на кровать и опускаю на холодные белые простыни. Укрываю тёплым одеялом, сажусь рядом, и матрас прогибается под моим весом.

В голове сейчас такой бедлам, что я не знаю, за что хвататься. Мысли скачут, налетают друг на друга и разбиваются в кровь. Голова гудит.

— Зачем он приходил?

Мой вопрос повисает в воздухе.

Жена смотрит на меня, и я вижу в её глазах борьбу — она словно хочет что-то сказать, но не решается.

— Анжи, поговори со мной. — беру её за руку, а потом спохватываюсь: — подожди, я сейчас вызову врача.

Быстро достаю из кармана телефон, но не успеваю набрать номер — тонкие длинные пальчики Анжелики вытаскивают мобильник из моей ладони.

— Не нужно врача, — она тихо всхлипывает. — Он сказал, что я сама виновата. Но, Никита, не верь ему! Я ничего не сделала! И если он скажет, что я...

— Он ничего не скажет, — мрачным голосом перебиваю её. — Отец попал в аварию недалеко отсюда.

— Что?! — Анжи резко отбрасывает одеяло и садится в кровати. — Что с ним?! — почти кричит, и я вижу в её глазах ужас.

С лица Анжелики моментально сходит вся кровь, и след от отцовской ладони ещё сильнее выделяется на её коже.

— У него серьёзные травмы. Он сейчас в операционной. — слова даются тяжело. — Он на скорости въехал в столб.

— Но... Боже... — как-то задушено шипит Анжи и быстро закрывает лицо ладонями. Замечаю, как сильно дрожат её пальцы… и ни черта уже не понимаю.

Анжи так и не убирает рук от своего лица и что-то неразборчиво шепчет сквозь слёзы.

— Это всё я... — раздаётся почти беззвучно, но я слышу.

— Что? — переспрашиваю, подаваясь вперёд. — При чём здесь ты?

Внутри закручивается страшная оглушающая воронка. Что-то чёрное, густое, мерзкое пульсирует в груди.

Анжи затихает.

Медленно, очень медленно, она убирает ладони от лица и смотрит на меня.

И мне кажется, что в её взгляде я сейчас вижу безумный страх...

Глава 32

* Никита *

Больше не слышно всхлипов, и даже слёзы в глазах жены застывают, когда она смотрит на меня.

На несколько секунд мы замираем напротив друг друга. Молчим.

Но это молчание больше не похоже на привычную уютную тишину рядом друг с другом.

Нет. Сейчас оно отравлено ядом, и я чувствую, как он медленно пробирается мне под кожу.

Ложь.

Именно её я вижу сейчас в глазах жены.

Спасительную ложь, которая сейчас рождается в её милой белокурой головке… и которую она не задумываясь попытается скормить мне.

Я вижу это.

Чувствую.

И хочу услышать, что она скажет.

Потому что уже не понимаю ни черта!

— Ник... — шепчет Анжи и нервно обводит языком полные губы.

Она ловит мой взгляд, но уже в следующее мгновение её глаза начинают хаотично скакать по моему лицу, потому что Анжелика не выдерживает моего мрачного взгляда.

И я отчётливо понимаю, что услышу от неё сейчас только ложь.

— Ну это же я... я ему позвонила, — наконец она опускает взгляд вниз и тихо всхлипывает, — это я виновата, это из-за меня, — шепчет, только вот я уже ни черта не верю и не ведусь на её игру.

Я просто не понимаю — что тут, блядь, происходит?!

За что отец залепил Анжи пощёчину?

Что на него нашло?

Почему она скрывает от меня причину?!

Это знатно выводит из себя!

Пока я стараюсь хоть что-то уложить в своей голове, Анжи тихим, сиплым голосом продолжает:

— Если бы не этот звонок... Боже, ну зачем я ему позвонила?!

Ого! А вот теперь она уже плачет по-настоящему. Убивается прям.

Или это тоже актёрская игра и мне уже мерещится?

Не выдерживаю и резко поднимаюсь с кровати. Быстро расстёгиваю манжеты на рукавах и стягиваю с себя рубашку. Ткань липнет к спине — холодный пот смешался с полыхающим жаром, который разливается по телу.

— Ясно, — выдаю хрипло и, наверно, слишком грубо. Но ядовитое, мерзкое чувство, которое наконец переполнило меня, начинает вскипать в венах.

Моя жена мне лжёт!

Что это такое вообще?!

Что за хуёвый перфоманс?!

— Я в душ, потом поеду обратно к отцу, — бросаю резко, не смотря на Анжи.

Шагаю в ванную, встаю в душевую кабинку и врубаю ледяную воду на полную мощь.

Упираюсь ладонями в кафель, и чувствую, как внутри всё кипит.

Мысли обжигают, а вопросы всё множатся.

Что Анжелика скрывает?

Почему боится мне рассказать?

Что здесь такого, мать его, произошло, что отец попал в аварию?!

За что дал Анжи пощёчину?

Пар исходит от разгорячённой кожи, а холодные струи не щадя бьют по напряжённому телу, смывая с меня обман, которым пропитан воздух в нашей квартире.

Через пару минут выключаю воду и выхожу. Накидываю полотенце на бёдра, быстро вытираю волосы… и уже у самой двери слышу голос жены.

Тихий, вкрадчивый, совсем не похожий на тот, которым она совсем недавно со мной разговаривала.

— Не нужно ему ничего говорить... нет, ничего не было... не надо рушить всё... умоляю...

Сердце пропускает удар, а потом яростно бьётся в рёбра.

Мокрыми пальцами сжимаю ручку и резко открываю дверь.

Анжелика по-прежнему сидит на кровати и прижимает к уху мой телефон.

Отлично просто.

Заметив меня, она тут же меняется в лице.

Слёзы ещё блестят на её щеках, но уголки губ уже ползут вверх, расплываясь в улыбке.

Ласковой, нежной… лживой.

Теперь я хорошо это вижу.

— А вот и Ник вышел из душа, — говорит она в трубку своим идеальным мягким голосом и протягивает мне телефон.

Улыбается.

Той самой улыбкой, на которую я бы повёлся ещё вчера.

Но сегодня — я вижу в ней только фальшь.

Когда Анжи стала такой?

Или всегда была, а я просто не замечал... потому что мне было плевать?

Принимаю телефон из её рук. Не свожу с жены своего взгляда.

— Слушаю.

— Никита, приезжай в больницу. — слышу усталый, но твёрдый и даже решительный голос матери. — Операция ещё не закончена, но нам срочно нужно поговорить. Зря ты уехал. Я... я просто устала всё это скрывать.

— Ты о чём?

Вижу, как Анжелика подползает ближе к краю кровати, прислушивается к нашему разговору. Замечаю, как шальным блеском начинают сверкать её глаза...

Мать вздыхает.

— Давно нужно было рассказать, но отец запрещал, а теперь… Никита, я считаю, что... — она снова тяжело вздыхает. — Сын, тебе лучше приехать. Я не хочу говорить это по телефону.

Глава 33

* Никита *

— Я поеду с тобой!

Анжи быстро спрыгивает с кровати. Её белый пеньюар мелькает в полутьме спальни, когда она бросается к гардеробной.

Смотрю ей вслед и качаю головой.

Горечь обжигает язык.

Ощущение, что мир рухнул в одну секунд, и всё, что казалось привычным и незыблемым, теперь только причиняет боль.

Всё, бля, катастрофически не так.

Молча оборачиваюсь к шкафу. Скидываю полотенце, натягиваю нижнее бельё, джинсы. Достаю любимый белый свитер и быстро надеваю его.

— Это необязательно, — говорю не оборачиваясь. Голос звучит ровно и спокойно, хотя внутри меня кислота разъедает.

— Нет. Я поеду. — как-то слишком взбудоражено кричит Анжи из гардеробной. Слышу, как она быстро перебирает вешалки с одеждой. — Я должна быть там. — на мгновение запинается. — Ну, то есть, я хочу сказать, что вся семья должна быть рядом в такой момент.

Вся семья.

Семья.

С теми подозрениями, что крутятся сейчас в моей голове, это слово звучит как насмешка.

Выдыхаю, стараясь не сорваться.

Повторяю себе вновь и вновь, что отец на операционном столе. И это сейчас главное.

Достаю из ящика часы. Застёгиваю металлический браслет на запястье — пальцы действуют на автомате, пока голова работает совсем в другом направлении.

Меня обманывают.

Это уже ясно даже без вмешательства матери.

Анжи врёт… ну или недоговаривает.

Пальцами сжимаю край шкафа.

Сознание рвётся в клочья. Кровь бьёт по вискам.

Сука.

Она мне врёт!

Молча наблюдаю, как Анжи выходит из гардеробной, скидывает с себя на пол белую шёлковую тряпку и облачается в синий брючный костюм. Она застёгивает пуговицы пиджака быстрыми, точными движениями, не тратя на это ни одной лишней секунды.

Горько ухмыляюсь. Крылья носа нервно подрагивают.

Ни разу за восемь лет я не видел от неё такой прыти.

Обычно она полчаса выбирает только серьги.

— Дай мне пять минут! — кричит уже из ванной. — Я только приведу себя в порядок!

Не отвечаю.

Молча иду на кухню.

Смотрю в окно — небо из чёрного превратилось в тёмно-серое.

Утро почти наступило.

А вот у меня в душе расползается мрак.

Ставлю чашку в кофемашину. Нажимаю кнопку.

Под её мерный гул аромат кофе разносится по квартире.

Внутри меня ураган, но пока мне удаётся держать эмоции в узде.

Пока.

Крутящиеся в голове мысли безжалостно жалят, заставляя глотать нелицеприятную правду.

Отец был здесь ночью.

Приехал один, без охраны. Поднялся к нам. Пробыл около часа. Вышел, сел за руль и через два квартала въехал в столб на скорости.

— Твою мать! — рычу и с грохотом ставлю чашку с горячим кофе на идеально прибранный стол.

Не хочу! Не хочу верить, что отец…

Но чем больше я думаю об этом, тем сильнее мерзкое, скользкое предчувствие обвивается вокруг грудной клетки, а в ушах набатом звенит — «Это правда!»

— Я готова.

Поднимаю голову и смотрю на жену.

Она стоит в паре метров от меня.

Красивая как обычно.

Синий брючный костюм ей очень идёт. Светлые волосы рассыпаны по узким плечам, на лице макияж, скрывающий отпечаток отцовской ладони.

Рассматриваю супругу слишком долго, но Анжи выдерживает мой взгляд… почти. Только левый уголок её рта чуть дёргается.

— Поехали.

Киваю.

Поднимаюсь и ставлю чашку в мойку.

В лифте стоим рядом, но не касаемся друг друга.

Молчание между нами буквально набито громкими, беспощадными словами, которые ни один из нас не произносит вслух.

Выходим.

На улице снег скрипит под ногами. Морозный воздух обжигает лёгкие. Дышать почти больно… или это от того смрада, что расползается у меня внутри?

Такси уже ждёт у подъезда.

Едем молча.

Анжи смотрит в окно. Пальцы на коленях сцеплены в замок. Полные губы поджаты, превратившись в тонкую бледную линию.

Она боится.

И я уверен, что не того, что мой отец сейчас в операционной.

Возможно, ей даже плевать, что он умрёт.

Она боится встречи с моей матерью.

Боится слов, которые могут прозвучать.

Когда поднимаемся по ступеням больницы, тоже не произносим ни слова, а ведь обычно Анжелика постоянно что-то щебечет мне на ухо… но сегодня между нами только сухое, тяжёлое молчание.

Двери лифта открываются на нужном этаже… и жена вдруг хватает меня за руку.

Неожиданно. Резко. Цепко.

Её тонкие бледные пальцы вонзаются в моё запястье.

Чувствую мелкую дрожь, которая волной проходит по её телу — от плеч вниз, как электрический разряд.

Поворачиваю голову и смотрю в её бледное лицо.

Анжи даже не пытается улыбаться.

Ей страшно.

По-настоящему.

Шагаем вперёд.

Коридор пустой, если не считать мать, сидящую на стуле около операционной, и ребят из охраны, топчущихся у окна в самом конце.

Тихо гудит вентиляция, и свет ламп бросает жёлтые пятна на пол.

Здесь пахнет хлоркой и чужой болью — тем самым запахом, который не выветривается из больниц никогда.

Мать поднимает голову, когда слышит наши шаги.

Поднимается, и я замечаю, как меняется выражение её лица, когда её пронзительный взгляд переходит с меня на Анжи.

Что-то тёмное, страшное, горящее безумством появляется в её голубых глазах.

— Есть ново… — начинаю, как только мы останавливаемся рядом с ней.

Но мать уже делает шаг вперёд.

Быстро. Резко. Зло.

И прежде чем я успеваю среагировать, её пальцы впиваются в светлые волосы Анжелики.

Один жёсткий рывок, и мать наклоняется к лицу жены. Шипит тихо, почти беззвучно, но я слышу каждое слово:

— Зачем ты припёрлась сюда, тварь?! Что тебе ещё нужно?!

Анжи вскрикивает от боли.

Тихо, сдавленно.

Слёзы мгновенно собираются в уголках её глаз, но она не кричит.

Срываюсь с места. Хватаю мать за плечи и оттаскиваю от жены.

— Мама! Остановись!

Прошу её, а внутри уже всё горит, жжёт, пылает… потому что — вот она правда.

Мать разворачивается ко мне. Её лицо красное, перекошенное, взгляд безумный — я никогда не видел её такой.

— Зачем ты притащил её сюда?! — она бьёт меня ладонями в грудь. Слабо, но так отчаянно. — Решил унизить меня?!

— Да что происходит?! — вскипаю, голос срывается. — Что ты творишь?!

Мать замолкает.

На секунду.

А потом вдруг смеётся.

Сухо, надрывно, зло.

— Аааа! — она прикрывает рот ладонью, но этот болезненный, истерический смех всё равно прорывается наружу. — Ты же блаженный у нас! До сих пор не догадался, что твоя жена — обычная шлюха!

Глава 34

* Даша *

Пока Глеб разливает по бокалам вино — он давно уже знает, что и где находится у меня в доме, — я ставлю в высокую вазу букет кремовых роз. Несколько капель воды стекают вниз по прозрачному хрусталю, и я быстро ловлю их пальцами.

Лёгкий сладковатый аромат цветов быстро разлетается по комнате, и я жадно вдыхаю его, стараясь успокоиться и, наконец-то, забыть все тревоги эти дня.

Ни о чём не думать. Не сейчас.

На пару минут захожу в спальню, снимаю пиджак и убираю его на вешалку.

Увы, несмотря на все мои старания, сердце в груди стучит слишком сильно, а волнение острыми иглами впивается в кожу.

Закрываю шкаф и останавливаюсь у зеркала.

Смотрю на своё отражение — лицо бледное, губы искусаны, а в глазах — усталость.

Тяжело и громко вздыхаю.

Сажусь на кровать.

Мне нужна пара минут, чтобы собраться с силами... которых сейчас я внутри себя совершенно не чувствую.

Но я должна.

Давно пора было рассказать Глебу о своём прошлом.

Зря я медлила.

Сейчас бы не сидела здесь и не боялась выйти к нему и посмотреть ему в глаза.

Смыкаю на несколько секунд веки. Стараюсь выровнять дыхание.

Хочу почувствовать хотя бы толику того спокойствия, что царило во мне ещё несколько дней назад... но внутри всё трещит, а сквозь возведённые защитные стены вылезают воспоминания.

Тёмный коридор. Красный свет. Его рука на её бедре. Её стоны.

Боже...

Сердце снова, как и тогда, сжимается от боли.

Поднимаю руки и ладонями растираю лицо.

Грудная клетка тяжело вздымается.

Дыши, Даша. Просто дыши.

Несколько мгновений тишины, и я опускаю руки, резко открываю глаза.

Поднимаюсь.

Поправляю блузку. Провожу пальцами по распущенным волосам… и шагаю в гостиную, запрещая себе оглядываться назад.

Хватит прятаться.

Хватит вспоминать.

Хватит портить себе настоящее прошлым.

Глеб сидит в кресле. Бокалы с вином стоят на столике — рубиновая жидкость красиво переливается в мягком свете торшера.

Он поднимает голову, когда я вхожу, и его карие глаза внимательно скользят по моему лицу.

Улыбаюсь. Не заставлю себя, а действительно улыбаюсь — я рада, что Глеб рядом сейчас.

Подхожу к нему.

— Держи, — протягивает мне бокал.

Принимаю и сажусь на диван напротив. Пальцы смыкаются на тонкой холодной ножке бокала. Я медленно прокручиваю его, не сводя своего взгляда с мужчины.

Глеб тоже не опускает глаза.

Он ждёт. Не торопит. Не спрашивает.

Сидит, откинувшись в кресле, и смотрит на меня с терпением, которое одновременно успокаивает и пугает.

— Мы встречались, — наконец произношу, и мой голос звучит на удивление ровно, хотя внутри меня потряхивает от жуткого волнения. — Много лет назад. Не очень долго, но расстались мы... — запинаюсь, подбирая слова, — некрасиво. И достаточно болезненно, — выдыхаю. — Для меня.

Тону в его взгляде.

В карих глазах нет осуждения, гнева или жалости.

Я вижу в них только интерес ко мне и спокойствие.

Глеб ставит свой почти полный бокал на стол.

— Прости. Зря я позволил им сесть за наш столик. — говорит с лёгкой хрипотцой в голосе. — Анжелика подошла и представилась твоей подругой. — он тихо усмехается. — Не то, чтобы я сильно поверил ей, но строго не отказал. Прости.

Поджимаю губы. Качаю головой.

— Подругой. — повторяю это слово, пробую на вкус. Оно отдаёт горьким ядом.

Мы снова молчим.

Глеб медленно отпивает вино.

А я смотрю на свой бокал. Красная жидкость переливается в свете торшера — густая и тёмная, как моя память.

Не пью.

Просто медленно кручу бокал в пальцах, наблюдая, как вино стекает по его тонким прозрачным стенкам.

Не знаю почему, но в этот момент сама позволяю воскреснуть некоторым воспоминаниям.

Белый потолок больницы. Разговоры врачей. Мамино заплаканное лицо. И ощущение чёрного, бесконечного одиночества, в котором я училась дышать заново.

— Даша.

Голос Глеба возвращает меня в реальность. Он поднимается, подходит, забирает из моих пальцев бокал, ставит его на стол и сжимает мою холодную ладонь своими горячими пальцами. Смотрит мне в глаза.

— Иди ко мне, — говорит тихо.

Повинуясь, поднимаюсь.

Ноги будто ватные, но Глеб держит меня, и я чувствую, как его тепло перетекает в мои ледяные пальцы.

Приятный древесный аромат его парфюма щекочет рецепторы, пробирается внутрь, заставляя моё сердце биться быстрее.

— Эта встреча... с ним, — Глеб произносит это без злости, но я чувствую, как сильнее сжимаются его пальцы на моей руке. — Ты уверена, что всё осталось в прошлом?

— Да, — отвечаю, наверно, слишком поспешно. Смотрю мужчине в глаза. — Всё в прошлом, — говорю твёрже.

Если будет нужно, я заставлю себя сделать так, чтобы это стало правдой.

Глеб смотрит на меня секунду. Две. Потом его пальцы отпускают мою ладонь и поднимаются к лицу. Он проводит ими по моей щеке легко, почти невесомо, но это прикосновение обжигает.

— Ты дрожишь, — замечает он.

— Мне холодно.

Глеб наклоняется ближе и притягивает меня к себе. Медленно, давая время отстраниться, уйти, отказаться.

Но я не двигаюсь.

Его губы касаются моих.

Сначала нежно, будто пробуя, спрашивая разрешения.

Я чувствую терпкий вкус вина на его губах. Запах его парфюма кружит голову, застилает глаза.

И я отвечаю.

Со всей страстью, на которую способна.

Мои руки обвивают его шею, пальцы впиваются в плечи. Я прижимаюсь к нему так, будто он — единственное, что удерживает меня на этой земле. Его горячие ладони уверенно скользят по моей спине и стирают, наконец, холод, который пробирал меня до костей.

Мы целуемся жадно, исступлённо, неистово… но только я знаю, что за моей страстью скрывается отчаяние.

Это оно гонит меня к мужскому теплу и силе, толкает к Глебу, чтобы я не думала больше о другом мужчине. О том, кто так нагло снова ворвался в мою жизнь и за несколько дней перевернул её вверх дном.

Глеб целует меня, а я зажмуриваюсь — и в этой темноте, за закрытыми веками, вдруг слишком ярко вспыхивает другое лицо — серые глаза, ледяной взгляд… и я прижимаюсь к Глебу сильнее, пытаясь выжечь этот образ… но он не уходит.

Не уходит.

Глава 35

* Даша *

Наконец-то это чёртово совещание закончилось.

Поднимаюсь и бросаю взгляд на наручные часы.

Ох, ничего себе!

Уже почти полдень.

Обед через час, а мы с Игорем ещё даже работать не начинали!

Вот же... тираннозавр!

Бросаю недовольный взгляд на стоящего у окна спиной к нам Никиту... Андреевича, чтоб его!

Последние несколько дней он просто невыносим!

Мрачный. Злой. Беспощадный.

На утренних совещаниях разносит всех и каждого за любую провинность!

Ещё немного и у нас очередь на увольнение будет.

Не успеваю отвести глаз от спины босса, как он вдруг резко оборачивается, и его хмурый взгляд молниеносно находит меня.

Волна неприятной дрожи тут же проходит по телу.

Упираюсь глазами в стол, быстро подхватываю ежедневник с ворохом выданных на совещании задач и разворачиваюсь, за Игорем шагаю к двери.

И вдруг слышу спокойное и надменное:

— Дарья Васильевна, задержитесь.

Супер.

Отлично. Просто отлично.

Зажмуриваюсь на мгновение и мысленно посылаю на голову этой ледяной статуи тысячу проклятий, а вслух говорю:

— Конечно, Никита Андреевич.

И мило улыбаюсь, хотя внутри меня всю корёжит.

Игорь оборачивается, но я жестом прошу его уйти.

Сажусь обратно на своё место.

Стараюсь дышать ровно, но как бы я ни сдерживала своё волнение, сердце всё-таки ускоряет свой бег.

Когда наконец все выходят, и дверь закрывается, Никита медленно подходит к своему столу, садится в огромное кресло и смотрит на меня.

Я же опускаю взгляд в стол и не думаю оборачиваться.

Молчим. И с каждой секундой этой тягучей, вязкой тишины мне становится всё труднее сохранять спокойствие.

Чувствую, как Никита сверлит меня своим взглядом, заставляя мою кожу пылать.

— Я вас слушаю, — всё-таки не выдерживаю.

Поворачиваюсь к боссу и ловлю его хмурый взгляд.

— Дарья Васильевна, — наконец, говорит Никита… и лучше бы он молчал, — отмените все ваши планы на ближайшие две недели. Сегодня ночью вы вылетаете в Иркутск. По Байкальскому объекту ваш отдел срывает сроки.

Меня словно окатывает ледяной водой, но я держу себя в руках. Только пальцы сильнее впиваются в ежедневник.

Гнев застилает глаза.

— Я же всё объяснила только что, — мой голос выдаёт всю степень моего негодования. — Вы меня не слушали? Может быть, мне повторить?!

Да, сарказм так и прёт из меня, и я больше не сдерживаюсь.

Какого чёрта вообще?!

— Меня не устраивает такая работа, — Никита откидывается на спинку кресла, и в его позе появляется что-то расслабленное, почти ленивое. Но глаза остаются холодными. — Сроки сорваны. Ваши объяснения — не более чем оправдания.

Да он издевается!

— Для переноса сроков есть объективные причины, — цежу сквозь зубы. — Я их озвучила.

— И тем не менее, Дарья Васильевна, — Никита подаётся вперёд, и я чувствую, как воздух между нами становится плотнее, тяжелее, начинает искрить. — Вы полетите на Байкал и сами проконтролируете, чтобы согласованные сроки больше не нарушались.

Мы буравим друг друга глазами.

В его взгляде — лёд и сталь. В моём — ярость, которую я уже не пытаюсь спрятать.

— Это приказ? — тихо спрашиваю.

— И он не обсуждается.

Ах ты ж, гад!

— Зайдите в бухгалтерию за командировочными. Билеты у секретаря. — Он не отводит с моего лица своего тёмного взгляда и, я уверена, с удовольствием произносит: — Свободны.

Ненавижу.

Злость вибрирует в каждой мышце.

Сжимаю в руке свой ежедневник и встаю из-за стола.

Яростно стуча каблуками по полу, подхожу к двери.

Хватаюсь за холодную металлическую ручку... и разворачиваюсь.

Он всё ещё смотрит на меня.

— Ты это специально, да? — его правая бровь удивлённо ползёт вверх, а я продолжаю: — хочешь, чтобы я написала заявление на увольнение?

Никита скрещивает руки на груди, а уголки его губ медленно ползут вверх и складываются в презрительную ухмылку.

— Ошибаешься. Мне нет до тебя никакого дела, Даша.

Глава 36

* Даша *

— Ты уверена, что есть необходимость туда лететь?

Глеб останавливает машину на платной парковке аэропорта и хмуро смотрит на меня.

Вздыхаю.

Конечно ему тоже не нравится то, что я в такой спешке уезжаю.

Поднимаю голову и ловлю его мрачный взгляд.

— Нет, — честно отвечаю. — Но приказы начальства обсуждать не могу. Кто ж знает, что у бигбосса в голове происходит.

На самом деле я уверена, что этот вопрос с заказчиком вполне можно было решить по телефону. За пять минут… ладно, за двадцать, но кто меня послушает, да и спорить с Никитой… Андреевичем я не захотела, потому что смысла не видела.

Ему до меня дела нет, и мне до него тоже!

Сказал — лететь, значит — лечу!

Пытаюсь улыбнуться. Но выходит не очень.

Глеб смотрит на меня слишком серьёзно, внимательно.

— Я могу с ним поговорить, — говорит он ниже на полтона.

И я знаю, что Глеб не шутит.

Он вполне может это сделать, и от такой перспективы у меня перехватывает дыхание.

Накрываю его руку своей.

— Не нужно. Правда. — смотрю в его глаза и придаю голосу уверенности. — Там действительно спорная ситуация. Возможно Никита Андреевич, — заставляю себя произнести имя и отчество своего ненавистного босса без запинки, — действительно прав в том, что отправляет меня в эту… — «ссылку» — это слово крутится на языке, но я проглатываю его и произношу ровно: — командировку.

Глеб не убирает руку из-под моей и взгляда от моего лица не отпускает.

— Даш, ты начальник отдела. Не менеджер на побегушках, к тому же, для таких поездок у тебя есть зам.

И снова он прав.

Киваю, но почему-то по-прежнему продолжаю оправдывать решение Никиты.

— Там возникла проблема, в которой частично виноваты мы. Я давно просила заменить принтеры. Не заменили. — вздыхаю. — В итоге — несовпадение по цветам у заказчика и в нашем портфеле. Фактически это недосмотр моего отдела. Мне и отвечать.

Несколько секунд Глеб молчит, а потом нехотя выдыхает:

— Хорошо. Я услышал тебя.

Не согласился.

Не понял.

Услышал.

И остался при своём мнении.

Ладно.

Глеб быстро выходит из машины, обходит капот и открывает мне дверь, подаёт руку.

Мороз тут же кусает щёки, ледяной ветер пробирается под полы белого пуховика, который я наспех застегнула только до середины.

Морщусь от холода.

Увы, даже тёплый флисовый костюм не спасает… и мне даже страшно подумать, что будет в Иркутске и на Байкале…

Пока Глеб достаёт из багажника мой чемодан, делаю себе мысленную заметку — купить более тёплую одежду.

В самом аэропорту снова приходится расстегнуться. Здесь, как обычно, очень шумно. Аромат кофе из ближайших кафешек дразнит рецепторы. Табло с расписанием рейсов мигает впереди. Вокруг нас ходят люди и тянут за собой чемоданы, толкаются, кто-то разговаривает по телефону.

Мы сразу идём к стойке регистрации.

Внутри меня всё вибрирует от напряжения.

Я очень давно не летала.

Стараюсь подавить волнение. Пытаюсь представить эту поездку как небольшой отпуск. Я же давно мечтала попасть на Байкал, услышать, как трещит его многослойный прозрачный лёд… в общем, вот — мечты сбываются!

Тихо ухмыляюсь, но иррациональный страх так и не проходит.

Я вся словно на иголках.

Глеб стоит рядом, держит меня за руку.

Очередь двигается быстро.

Наконец, я предъявляю свои документы, сдаю чемодан в багаж и беру посадочный талон.

Дальше мы проходим к стойке паспортного контроля. Останавливаемся чуть в стороне.

Смотрим друг на друга.

— Две недели, — говорит Глеб.

— Две недели, — тихо повторяю.

— Я буду скучать.

Ответить не успеваю.

Глеб делает шаг вперёд и берёт моё лицо в свои ладони. Большими пальцами ласково проводит по моим щекам, а потом целует.

Долго, медленно, чувственно.

По моей коже рассыпаются мурашки, а внутри вспыхивает пожар.

Я однозначно буду скучать.

Жадно вдыхаю его аромат — древесный, успокаивающий и такой уже родной. Закрываю глаза, не думая больше ни о чём. Есть только мы двое здесь и сейчас.

Когда мы отрываемся друг от друга, Глеб долго смотрит на меня, а потом горячо шепчет мне в губы:

— Возвращайся ко мне.

— Обязательно, — отвечаю и улыбаюсь. По-настоящему, впервые за сегодня.

Несколько мгновений стоим молча, а потом я заставляю себя отвести от мужчины свой взгляд. Быстро поправляю лямку небольшого рюкзака, разворачиваюсь и не раздумывая шагаю к стойке контроля… а спиной чувствую прожигающий взгляд Глеба, и внутри всё сжимается от нахлынувших эмоций.

Ну почему мы не встретились раньше?

С этими невесёлыми мыслями вхожу в зону ожидания.

До вылета остаётся ещё полтора часа.

Нахожу небольшое кафе на несколько столиков и беру стаканчик латте, сажусь у окна.

За стеклом — лётное поле. Самолёты стоят рядами. Техники в оранжевых жилетах ходят между машинами, разговаривают, выдыхая пар.

Аромат кофе дразнит, и я делаю осторожный глоток. Знакомый вкус растекается на языке.

Прикрываю глаза.

Прислушиваюсь к шуму аэропорта — громко звучат объявления, рядом раздаются чьи-то шаги, слышно детский плач где-то вдалеке и звон посуды за барной стойкой.

Среди этого гула я ощущаю себя маленькой песчинкой на берегу океана.

Чувствую, как постепенно мои эмоции стихают и проходит волнение.

Открываю глаза и делаю ещё один спасительный глоток кофе… и в этот момент я вижу Его.

Незнакомый мужчина.

Высокий. Широкоплечий. Явно подкачанный.

Это всё угадывается даже под скрывающей его тело тёмной курткой.

Ему лет тридцать пять, может, чуть больше. Правильные черты лица, очень короткие тёмные волосы.

И он внимательно смотрит на меня.

А когда видит, что я открыла глаза, быстро отводит свой взгляд и садится за соседний столик.

Моё сердце пропускает удар и сбивается с ритма. Ледяная волна волнения сбегает вниз по спине.

Поднимаю свой стаканчик, делаю новый глоток, а сама поверх коричневой крышки наблюдаю за показавшимся мне странным мужчиной.

Он заказывает кофе и спокойно листает ленту в телефоне.

На меня больше не смотрит.

Пытаюсь убедить себя, что всё нормально. Просто это нервы, усталость... этот чёртов перелёт, к которому я морально не готова.

И я даже успокаиваюсь… ровно до того момента, как этот же мужчина занимает соседнее со мной кресло в самолёте.

Внутри всё сжимается от неприятного предчувствия. Дыхание сбивается, становится тяжёлым и рваным.

Я не поворачиваю к мужчине головы, но вижу, как он пристёгивается, потом достаёт телефон, снова начинает листать ленту.

И он не смотрит на меня.

Совсем.

И именно это — будто намеренное нежелание не замечать меня — пугает больше всего.

Я складываю руки на колени и заставляю себя смотреть прямо перед собой… но мой взгляд то и дело падает на мужчину.

Сердце бьётся всё быстрее и чаще.

Это совпадение.

Просто совпадение.

Люди летят в Иркутск. Это популярный рейс. Он просто сидит рядом, потому что так распределились места.

Да, я себя уговариваю успокоиться.

А что мне ещё делать?

Самолёт начинает движение.

Я сжимаю подлокотник и говорю себе, что всё в порядке.

И почти верю в это.

Почти.

Но когда мужчина чуть поворачивает голову, я замечаю у него в ухе крошечный, почти невидимый наушник... и всё внутри меня сжимается от ощущения надвигающейся опасности.

Глава 37

* Никита *

Когда Даша выходит из кабинета, я с шумом выдыхаю и резко встаю.

Кресло с противным скрежетом отъезжает назад и бьётся о стену.

Обхожу его и шагаю к окну.

Прислоняюсь лбом к холодному стеклу и дышу-дышу-дышу.

Маска циничного ублюдка трескается и сползает с лица.

Сердце живое, кровоточащее и безумно уставшее снова взрывается острой болью.

Кулаками упираюсь в стекло.

Смотрю на улицу, но ничего не вижу.

Перед глазами всё ещё стоит её лицо.

Голубые глаза полные гнева, поджатые губы.

Я нещадно хамил и каждой клеткой чувствовал волны кипящей ненависти, исходящие от Даши. Она ядом выжигала моё нутро.

— Даша, — прикрываю глаза и тихо произношу. Забытый звук её имени резкой болью отдаётся в раскуроченном сердце. Вина топит с головой, не даёт дышать, разносит меня изнутри.

Ночью я изучил всё, что нарыл для меня Олег…

Даша была беременна.

Тогда.

Восемь лет назад.

Она. Была. Беременна.

И это был мой ребёнок.

Нет никаких сомнений.

А. Я. Предал.

Жестоко. Цинично. Молча вычеркнул Дашу из своей жизни, сразу заменив её на другую…

Идиот... какой же я…

— Блядь.

Растираю лицо ладонями.

Потом прячу руки в карманы, чтобы не видеть, как пальцы впервые в жизни дрожат.

Имею ли я право снова вмешиваться в её жизнь?

Однозначно нет.

Но у меня нет других вариантов.

Отрываю лоб от холодного стекла, бросаю взгляд на часы на стене и даю себе пару минут на то, чтобы прийти в себя.

Больше времени нет.

И как только минутная стрелка переваливает за двенадцать, я шумно выдыхаю, подхожу к своему креслу, подхватываю пиджак и покидаю кабинет.

— Отмени все встречи на сегодня, — бросаю секретарше и выхожу из приёмной.

На лифте спускаюсь на первый этаж.

Открываю дверь, и морозный воздух улицы сразу бьёт в лицо. Снега нет, но ледяной ветер пробирает до костей.

Запрыгиваю в машину, двигатель тихо урчит, а у меня голова жутко гудит — тупая боль пульсирует в висках и отдаётся в затылке.

Сейчас я бы с удовольствием уничтожил не одну грушу в спортклубе… но вместо этого я выезжаю с парковки и направляюсь к отцу.

Вчера вечером он пришёл в себя.

И сразу потребовал привести меня, а как только я подошёл к его кровати, вцепился в меня холодными пальцами и, глядя мне в лицо мутным, ещё расфокусированным взглядом, прохрипел:

— Увози Дашу… из города... быстро…

Он хотел ещё что-то сказать, но окружающие его приборы запищали, и к отцу подбежали врачи. Мне пришлось уйти.

А потом, вечером, в квартире, которую после признания матери снял на месяц, я читал собранное Олегом досье и медленно умирал. Прошлое воскресало перед глазами и тут же сгорало, осыпаясь к моим ногам серым пеплом...

До жути хотелось напиться, потому что не вывозил... но сначала нужно было спрятать Дашу, потому что словам отца я доверял, хотя вопросов к нему было много.

Паркуюсь у больницы, быстро вхожу в здание и поднимаюсь на лифте на нужный этаж.

Сердце херачит в груди раскалённым маятником.

Как только створки открываются, и я делаю шаг вперёд, меня сразу принимают охранники отца — двое крепких парней в чёрных костюмах — и даже несмотря на то, что они знают, что я его сын, меня тщательно досматривают.

У палаты — ещё один шмон.

Стараюсь не выдавать своего волнения, хотя изнутри меня нехило потряхивает.

Стою с каменным лицом, пока меня проверяют. Но когда парни отходят, и я хватаюсь за холодную металлическую ручку, сам вижу — пальцы дрожат.

Тихо выдыхаю и толкаю дверь.

Вхожу в палату.

Отец лежит на высокой больничной койке, укрытый одеялом до пояса. На нём больничная рубашка, такая же белая, как выкрашенные стены. Лицо бледное и осунувшееся. За эти дни в реанимации он постарел лет на десять.

Вокруг него тихо пищат и мерцают зелёными огоньками какие-то приборы, к которым от отца тянутся провода. Рядом стоит штатив для капельницы.

Отец лежит с закрытыми глазами. Ресницы не дрожат, и кажется, что он спит, но, когда дверь за мной закрывается с тихим щелчком, он поднимает веки.

Смотрит на меня.

В его серых глазах уже нет прежней стали. Они словно потухли.

Подхожу ближе. Останавливаюсь у кровати.

— Здравствуй, отец.

Беру его за руку. Холодные пальцы безвольно лежат в моей ладони.

— Выйдите, — хриплым шёпотом он приказывает, не сводя с меня своего тяжёлого взгляда.

Двое охранников, дежуривших у входа, быстро покидают палату.

Дверь закрывается, и мы остаёмся вдвоём.

— Ты успел... спрятать... её? — вижу, что каждое слово даётся отцу с трудом, слышу, как воздух с хрипом проходит через его горло.

Подхватываю стоящий у стены стул и сажусь рядом с кроватью отца.

Разговор будет долгий.

Смотрю ему в глаза.

— Да, — отвечаю.

Отец кивает и на несколько мгновений прикрывает веки.

— Хорошо, — выдыхает.

Секунда. Две.

Он снова открывает глаза. Дышит тяжело, прерывисто. В его взгляде появляется тревога, напряжение... и злость.

— Где сейчас твоя жена? — спрашивает хрипло.

— У родителей.

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Потом его губы кривятся не то в усмешке, не то застывают гримасой боли.

— У родителей, значит, спряталась, сука… — повторяет он тихо. И в его голосе появляется что-то такое, от чего у меня холодеет спина. Он отводит взгляд в сторону, а через мгновение резко поднимает его на меня. — А теперь послушай меня, сын, — отец с горечью вздыхает, но я перебиваю его.

Сначала я хочу получить ответы на свои вопросы.

И первый из них:

— Откуда ты знаешь о Даше? Я не знакомил вас ни восемь лет назад, ни сейчас. — мой взгляд тяжелеет. — Кто ей угрожает?

Глава 38

* Никита *

Отец тяжело выдыхает, его тело расслабляется, голова опадает на подушку. Взгляд на несколько мгновений упирается в потолок, а потом возвращается ко мне.

— Ты мой сын. Мой наследник, — твёрдо, хоть и сиплым голосом заявляет он.

— Давай обойдёмся без патетики, — сразу осаждаю его. Нет у меня терпения в очередной раз слушать, как сильно я разочаровал отца, когда отказался перенимать его теневую империю. — Ты следил за мной и тогда, и сейчас? — спрашиваю в лоб, хотя и так уже понятно — конечно следил.

Отец хмурится.

Аппараты вокруг него начинают издавать громкий писк.

Этот звук режет уши, но мне сейчас плевать.

Я хочу правды.

— Да, я за тобой присматривал. — наконец хрипло выдаёт отец. — И слежу сейчас, даже лёжа здесь увитый этими чёртовыми проводами!

Его взгляд направленный на меня становится ясным и злым. Прежним. Тем, который я помню с детства.

— Отлично. — выдыхаю и откидываюсь на спинку стула.

Молчу, хотя внутри всё подгорает.

Жду, чем ещё решит поделиться со мной Андрей Маркович Бессонов, криминальный авторитет и, к сожалению, мой папаша.

Отец закрывает глаза. Грудь тяжело поднимается и опускается. Потом он хрипло выдыхает и начинает говорить.

— Я знал о Даше с самого начала. С того момента, как ты с ней познакомился. — Он открывает глаза. Смотрит на меня. — Я всегда знал, с кем ты общаешься. Это моя работа — знать!

Сижу и молчу. Пальцы сжимают подлокотники стула так, что костяшки белеют, но я не перебиваю.

— Она мне понравилась, — говорит он тихо, и эти слова звучат так неожиданно, что я не сразу понимаю их смысл. — Умная. Честная. Без двойного дна. Таких людей в нашем кругу не бывает.

Отец молчит пару мгновений, шумно сглатывает, а потом продолжает:

— Поэтому она должна была исчезнуть. Она не подходила тебе. Не вписывалась в твою жизнь.

Вот как.

Не вписывалась.

Смотрю на него. Жгучая ненависть ползёт вверх по венам.

— Ты подстроил всё. Ты присылал мне те фотографии. Ты нанял ублюдка, с которым я её видел. — ледяным голосом произношу.

Картинка в голове спустя столько лет наконец-то сложилась правильно.

Даша мне не изменяла.

Просто Андрей Маркович решил поиграть нашими судьбами.

— Ошибаешься, — сипло отвечает отец, — но я знал, что Дашу оболгали.

— Супер. И ты спокойно смотрел, как я...

— Да смотрел! — рявкает отец, а потом закашливается. Пальцами с силой сжимает больничную простынь.

Писк приборов становится невозможным. И в следующую секунду к нам заглядывает обеспокоенный врач, но отец смотрит на него так, что тот быстро скрывается за дверью.

— Сейчас я тебе кое-что расскажу, возможно, тогда ты хоть немного поймёшь меня.

— Ты думаешь, это можно понять?! — рявкаю и встаю со стула.

— Сядь! — кричит отец и снова закашливается.

Сцепляю зубы и опускаюсь обратно на стул.

В груди — ад.

Я чувствую, как желваки ходят на скулах, как кровь яростно стучит в висках.

Отец зло срывает с себя присоски приборов, и они наконец затыкаются.

Мы застываем в тяжёлой липкой тишине, которую вскоре нарушают тихие слова отца:

— Много лет назад, — начинает он медленно, — я тоже был молодой. Влюблённый. И глупый. Я уже по уши был повязан, но думал, что смогу разделить эти два мира. Работу и семью.

Молчу.

Исподлобья смотрю на него.

— Её звали Настя, — говорит он, а я понимаю, что никогда не слышал этого имени. — После одной из разборок... — он останавливается. Его кадык движется вверх-вниз. — Настю прислали мне… по частям. В пакетах.

Прикрываю глаза.

Твою мать.

— Я не хотел такой же участи для твоей Даши и для тебя, — продолжает отец. — Поэтому, когда заметил, как Анжелика и её папаша делают всё, чтобы вас развести, я не стал вмешиваться. Так было правильно.

Встаю. Начинаю нервно вышагивать по палате.

Шаг. Второй. Третий.

Не могу сидеть.

Не могу дышать.

— Я знал, что тебе подкидывают фотографии с Дашей и этим придурком, твоим будто бы другом, — голос отца звучит ровно, без каких-либо эмоций. — Я знал, что Анжелика вертится вокруг тебя, но ты её не замечал. И даже когда тебя накачали в клубе в тот вечер, я не стал вмешиваться.

Останавливаюсь. Смотрю на него.

— Так было правильно, да?

— Именно! — Он зло смотрит на меня. — И не смей осуждать меня! Ты бы тоже сделал всё для своего ребёнка!

— Мой ребёнок не родился, отец. — Голос срывается. — А сейчас ему могло бы быть семь лет.

Он замирает.

— Что?

— Даша была беременна. — Подхожу к его кровати, ладонями с силой сжимаю железную дужку. — Неужели ты этого не знал?

Вижу в глазах отца шок... настоящий, неподдельный.

Он действительно не знал.

Смотрю ему в глаза и решаю задать ещё один вопрос:

— А теперь скажи мне, отец. Раз уж мы говорим откровенно. — Усмехаюсь, но голос ледяной. — Анжи... тогда, восемь лет назад, она была беременна от тебя?

Глава 39

* Никита *

Отец молчит несколько секунд, которые для меня тянутся как минуты.

Я вижу, как его тело напрягается под белой больничной рубашкой. Как взгляд тяжелеет, становится давящим. Как губы вытягиваются в жёсткую тонкую нить.

А потом он начинает говорить, словно раздавать мне смачные оплеухи.

— Я никогда бы не стал спать со снохой, — его хриплый голос звучит тихо, но в нём столько силы, что воздух в палате густеет и наливается взрывоопасным напряжением, хотя здесь и до этого дышать было трудно. — Да, я ублюдок. Да, деспот. Но спать с женой сына — за кого ты меня принимаешь?!

Последнее вырывается из отца почти криком. Он резко дёргается в кровати и тут же морщится от боли, которая прокатывается по его лицу волной и уходит, оставляя за собой серую, нездоровую бледность.

Мне неприятно на всё это смотреть... но я хочу правды.

Поэтому к чёрту всё!

Пусть жалость горит нахер!

Нас никто не жалел!

— Что ты делал ночью у нас дома? — спрашиваю ровно, не отводя своего взгляда с отца.

Он тоже смотрит на меня... и вдруг начинает смеяться.

Сначала тихо, потом всё громче.

Я слушаю его хриплый, надсадный смех, который быстро переходит в кашель.

Лицо отца бледнеет ещё сильнее, скулы заостряются, на лбу появляется испарина.

Чёрт.

— Я позову врача, — нехотя отталкиваюсь от кровати.

— Не надо, — говорит отец резко. Его смех обрывается.

Мы снова схлёстываемся взглядами.

Его — тяжёлый, измотанный, но всё ещё полыхающий огнём, и мой — ледяной.

— Почти сразу после вашей свадьбы, — начинает Андрей Маркович медленно, — я заметил, что моя новоявленная сноха… неровно ко мне дышит.

Отец брезгливо, с явным презрением морщится.

— Но я никогда не поощрял её. Никогда. — он замолкает ненадолго и тяжёло выдыхает. — Я рассчитывал, что ваш брак будет таким, как у нас с твоей матерью — никаких сильных чувств, никаких скандалов. Только понимание, что это навсегда и желание дать семье наследника.

Усмехаюсь.

Горько. Коротко. Мрачно.

Вот оно. Вся моя ценность для него — возможность подержать внука в руках. Передать ему бразды правления империей, выстроенной на крови и чужих костях.

Неужели он до сих пор думает, что я позволю втянуть своего ребёнка в эти криминальные игры?

Никогда.

— Что ты делал у нас дома? — повторяю.

Снова сжимаю металлическую дужку кровати. Холодный металл жжёт ладони, но я не отпускаю.

Слышать, что был настоящим слепым ослом, что собственная жена сходила с ума по моему отцу, пока я жил рядом с ней и не замечал ничего — мерзко, унизительно… позорно.

Но это правда.

Мне всегда было плевать на чувства Анжи. И, если уж совсем честно, то и на неё саму тоже.

В том мире, где мы вращаемся, разводов не бывает. Никто не станет делить слитые воедино криминальные империи обратно. И я сам накинул на себя это ярмо, когда предложил Анжелике пожениться, потому что она носила ребёнка... а носила ли?

Но тогда я решил, что поступаю правильно… хотя в то время я вообще плохо соображал.

В груди адски болело разодранное в клочья сердце.

Мне тогда на всё было плевать. На себя — в первую очередь.

— Я приехал поговорить с ней, — тихо продолжает отец, и его голос возвращает меня в реальность.

Он прикрывает глаза на несколько секунд. Дышит медленно, с усилием.

— Она предложила чай. — он замолкает, и его губы кривятся в злой усмешке. — И я, идиот, выпил.

Молчу. Пальцами сильнее сжимаю холодную дужку кровати.

— А когда сердцебиение начало зашкаливать, а перед глазами поплыло — я понял, — его голос становится жёстче, тише, опаснее, — эта сука решила провернуть со мной тот же номер, что и с тобой восемь лет назад, и накачала меня той же дрянью.

Отец делает жадный вдох, будто задыхается. Глаза становятся тёмными, злыми, безумными.

— Я как понял — схватил её за шею, — шипит он, а я вижу, как его ладони на больничной простыне медленно сжимаются в тяжёлые кулаки, и узловатые пальцы белеют в суставах. — Убить хотел суку… но пожалел.

Его кулаки медленно разжимаются. Ладони расправляются и безвольно ложатся на простыню.

— Зря, — добавляет он опасно тихо. — Надо было.

Голова его чуть наклоняется набок.

Вижу, что сил у отца почти не осталось.

Пора уходить. Надо вызвать врача.

Понимаю это и задаю последний вопрос.

— От кого ты просил спрятать Дашу? От Анжи? Или от её папаши?

Отец долго молчит, но потом его бледные губы разлепляются.

— От обоих. — он снова вздыхает. — Тебе придётся прятать её от них обоих, сын, — говорит, и в его голосе впервые за весь этот разговор появляется что-то живое — не холод, не злость. Страх. — Если не хочешь, чтобы с ней поступили… как с Настей.

Глава 40

* Никита *

Сижу, откинувшись на спинку дивана, и таращусь в потолок.

Белый, глянцевый, с одной маленькой приплюснутой люстрой.

Временное жильё для человека, у которого больше нет дома.

Нет ничего.

Оставаться в палате отца после нашего разговора не было сил.

Нутро всё наизнанку выворачивало.

Каждое слово, каждый взгляд — будто ножом по живому.

Хорошо, что пришла мать. Я практически сразу сбежал оттуда.

Не попрощался. Просто встал и вышел.

В офис больше не возвращался.

Приехал сразу сюда, потому что больше некуда.

Квартиру, в которой мы жили с Анжи, я никогда не вернусь.

От этой мысли внутри ничего не меняется — никаких эмоций, только опустошение… может, потому что я всегда чувствовал, что это не мой дом.

Чистый, идеальный… и пустой.

«Как с Настей» — эта тихая фраза отца крутится в голове беспрестанно, врезается в грудину острым ножом, убивает.

Если с Дашей что-то произойдёт...

— Бляяяядь...

Наклоняюсь вперёд и обхватываю голову руками. Внутри всё горит.

Чёртово воображение рисует то, что сделали с другой девчонкой... с Настей... и меня разрывает на части.

Нет. Ни за что. Сдохну, а Даша будет жить!

С этой мыслью резко отодвигаю от себя подальше бутылку крепкого виски и наполненный наполовину низкий хрустальный бокал. Аромат алкоголя щекочет рецепторы.

— К чёрту! — вскакиваю с дивана и быстро подхожу к окну.

Жутко хочется выпить, но понимаю, что совершенно не время сейчас.

Нужно решить, как выбираться из облепившей меня паутины, как защитить Дашу.

Олег уже отчитался: она прилетела в Иркутск. Его люди присматривают за ней. Встретили в аэропорту, довели до гостиницы, незаметно поставили охрану.

Это хорошо. Потому что мне самому придётся здесь ещё задержаться.

Надо решить вопрос с бизнесом и нашим с Анжи разводом.

Знаю, что тесть будет категорически против — у них с отцом бизнес порушится.

Если начнётся раздел, то слитые воедино криминальные империи, годами выстроенные на крови и чужих костях, станут уязвимы.

Всё пойдёт прахом.

Этого мне никто не простит.

— Бизнес порушится... — медленно повторяю и понимаю, что просто так вырваться не получится.

Это всё может отразиться на Даше.

Отец предупредил: Анжелика и её папаша не остановятся. Если я инициирую развод, они ударят по самому больному. По Даше.

С ней вполне могут поступить, как с Настей.

— Вот же дерьмо!

Наклоняюсь вперёд и бьюсь лбом о холодное стекло.

Плевать на меня.

Самое главное — защитить Дашу.

Прокручиваю в голове варианты. Один за другим… но все ведут в тупик.

А может… оставить всё как есть?

Эта мысль кислотой обжигает нутро.

Жить и дальше с Анжелой. На публике играть роль любящего мужа, делать вид, что всё в порядке. Тогда бизнес не рухнет. Тесть не тронет Дашу. Анжи получит деньги, статус, иллюзию семьи.

А я... я отпущу Дашу.

Навсегда.

От этой мысли всё внутри замерзает.

Тошнота горьким комом подкатывает к горлу.

И я вполне заслужил такую жизнь. Знаю.

Наверное, это и есть самое правильное решение.

Рациональное. Логичное. Безопасное для Даши.

Но внутри всё противится.

Каждая клетка, каждый нерв, каждый удар сердца кричит: «Нет!»

Сжимаю кулаки и с силой опускаю их на пластиковый подоконник.

Раздаётся тихий сухой треск.

Даша — моя слабость… и они это знают.

Даже если я соглашусь оставить всё, как есть, она всегда будет под ударом.

Её уничтожат в любой момент.

Эта мысль бьёт в солнечное сплетение, вышибает весь воздух из лёгких, не даёт дышать.

Отшатываюсь от окна.

Сердце колотится так, что темнеет в глазах.

Громкая трель телефона вырывает из панических мыслей.

Резко хватаю его со стола.

— Говори, Олег, — выдыхаю.

— Никита Андреевич, мы нашли Анжелику Сергеевну.

— Где она?

— Она стоит на паспортном контроле. Рейс в Шанхай.

Несколько секунд молчу.

Шанхай.

Значит, всё-таки сбежать решила.

— Задержать сможешь?

— Нет. Рядом слишком много людей её отца. Если мы начнём действовать, боюсь, начнётся война.

Война с людьми, для которых нет правил.

— Ясно, — говорю, стараясь унять бешеное биение сердца.

Анжи испугалась того, что я узнал про отца.

Ну и пусть летит хоть к самому чёрту.

Наверно, это даже хорошо. Проблем меньше. Пока.

Или папочка её прячет, чтобы не мешалась под ногами?

— Но это не всё, — голос Олега становится жёстче. Я напрягаюсь. — Глеб Орлов и ваш тесть летят в Иркутск. Частный борт уже в воздухе, будет там через четыре часа.

Глава 41

* Даша *

Всё моё тело напряжено.

Я думала, что почитаю книгу или посплю во время полёта, но разве я могу теперь закрыть глаза?

Странный мужчина с короткими тёмными волосами и незаметным наушником в ухе так сидит рядом.

Боже, а куда он денется, Даша?! Мы же в самолёте!

Мысленно бью себя по лбу.

Тихо натужно выдыхаю и отворачиваюсь к иллюминатору.

Так. Спокойно, Даша. Хватит сходить с ума.

Он просто слушает музыку… ну или работает в службе безопасности аэропорта…

Или следит за мной!

В общем, вот в таком напряжённом и полубезумном состоянии я провожу весь полёт.

При этом мы с соседом не разговариваем. Он просто листает что-то в телефоне, наверно, читает, и пару раз заказывает воду у стюардессы.

И ни разу за весь полёт он не смотрит на меня.

Совсем.

Вот почему мне кажется, что он за мной следит? С чего я это взяла?

Сама не понимаю. Но отчего-то становится страшно. И этот страх забирается мне под кожу, пульсирует в висках, сжимает грудную клетку.

Я не могу его объяснить и вытравить из себя тоже не могу!

За иллюминатором — белые, пушистые облака. А у меня внутри — буря.

Наверно, это просто паранойя? Усталость? Нервы?

Чуть поворачиваю голову и смотрю на мужчину краем глаза — он сидит неподвижно, как статуя.

Если бы он следил за мной, он бы хоть как-то себя выдал, да?

Или нет?

В общем, хоть полёт и проходит в штатном режиме, но для меня он оказывается тем ещё испытанием. Я буквально считаю минуты до посадки.

Когда самолёт наконец идёт на снижение, я выдыхаю.

Не от облегчения.

От усталости.

«Скоро выйду. Мужчина испарится, и всё пройдёт» — мысленно успокаиваю себя, шагая к трапу.

А Иркутск встречает меня — сюрприз-сюрприз! — лютым холодом.

Морозный воздух мгновенно обжигает лицо и ползёт под одежду.

На несколько секунд я даже забываю о своём странном соседе и быстро забираюсь в автобус, теряя его из вида.

Но когда я выхожу из аэропорта, уже с водителем присланным нашей фирмой, мерзкое ощущение слежки, чужих липких взглядов на спине возвращается.

Я оборачиваюсь несколько раз, но больше никого подозрительного не замечаю.

И только в машине мне становится легче, бешеный стук сердца успокаивается.

Я откидываюсь на сиденье и смотрю в окно.

Город проплывает мимо.

Незнакомый, чужой, холодный.

Снег огромными сугробами лежит везде. Деревья в инее, как в сказке. Но дороги чистые, поэтому до отеля доезжаем мы быстро.

И он оказывается не пафосным, а очень уютным.

Я быстро заселяюсь — получаю ключ-карту и поднимаюсь на лифте на пятый этаж.

Номер просторный. В глаза сразу бросается огромная двуспальная кровать, застеленная белым покрывалом, сверху лежат две большие подушки. У окна длинный, во всю стену, стол — тёмное дерево, гладкая полированная поверхность. Справа на нём стоит электрочайник и две белые кружки, на специальной подставке аккуратно лежат ложки, сахар и пакетики с чаем и кофе.

Оставляю чемодан и рюкзак в коридоре и подхожу к окну.

За стеклом — заснеженный Иркутск.

— Красиво, — выдыхаю и любуюсь видами нового для меня города.

Потом решаю заварить себе кофе.

Его аромат быстро разносится по комнате — горький, бодрящий, спасительный.

Обхватываю кружку руками, чувствуя, как тепло проникает в ладони, поднимается выше, согревает.

Полчаса просто сижу за столом и наблюдаю за городской жизнью, пью кофе.

В какой-то момент отставляю чашку и достаю телефон. Открываю диалог с Глебом и пишу:

«Я в Иркутске. Всё хорошо. Завтра еду на объект».

Отправляю.

А уже через мгновение в моей голове появляются непрошеные мысли.

Никита.

Его серые глаза.

Холодные, злые, полные ненависти.

Они даже здесь, через тысячи километров буравят меня насквозь.

Зачем он отправил меня сюда?

Чтобы избавиться? Чтобы не видеть меня постоянно?

Уверена, так и есть.

Сжимаю кружку так, что костяшки белеют.

А потом решаю сменить обстановку.

Споласкиваю кружку и быстро, пока не раздумала, одеваюсь.

Недолго брожу по городу.

Ну потому что долго здесь ходить невозможно — околеешь.

Захожу в ближайший торговый центр и покупаю себе пуховик.

Чёрный, длинный, почти до пят.

В другом отделе беру вязаную серую шапку с помпоном и тёплые рукавицы.

Продавщица на кассе спрашивает:

— Вы к нам надолго?

— На две недели, — отвечаю и вздыхаю.

Она понимающе улыбается. Видимо, здесь было много таких, как и я, командировочных.

— Тогда удачи. У нас зимой морозы лютые.

Растягиваю в ответ улыбку.

Про морозы я уже поняла.

Подхватив пакеты с обновками, снова гуляю по городу.

Снег скрипит под ногами. Воздух такой холодный, что, кажется, если сжать его руками, то он хрустнет, как стекло.

Одиночества не ощущаю совершенно, наоборот, в какой-то момент я даже понимаю, что благодарна Никите за то, что отправил меня сюда.

Я словно в маленьком отпуске.

Новая обстановка. Новые люди. А вот работа знакомая.

Довольная возвращаюсь в гостиницу уже поздно вечером. Ноги гудят, в голове — приятная пустота. Прогулка на воздухе сделала своё дело — я жутко устала, но абсолютно спокойна.

Всякая дурь выветрилась из головы.

В номере сначала раскладываю покупки. Потом долго стою под горячим душем, смывая с себя напряжение этого дня и неуместную тревогу.

Выхожу, завернувшись в белый махровый халат. Влажные волосы пахнут нежным цветочным шампунем.

Перед сном решаю посмотреть фильм и выпить чашку чая.

Включаю телевизор — идёт какой-то старый, чёрно-белый фильм.

Завариваю себе чай с бергамотом, и по комнате тут же разливается приятный свежий аромат.

Обхватываю кружку руками и сажусь на край кровати. Делаю маленький глоток. Чай обжигает горло, но дарит живое тепло.

Делаю звук чуть громче, а в следующее мгновение подскакиваю с кровати — в дверь раздаётся резкий стук.

Замираю.

Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле.

Кто это? Обслуживание?

Ставлю кружку на стол. Замечаю, что руки чуть дрожат, ладони потеют.

Подхожу к двери.

— Кто? — голос становится хриплым.

Молчание.

— Кто там? — повторяю громче.

И в ответ слышу знакомый голос:

— Это я, Даша. Открой.

Глава 42

* Даша *

— Глеб??

Услышав знакомый голос, быстро открываю дверь и сталкиваюсь встревоженным взглядом… действительно с Глебом.

Сердце спотыкается от неожиданности и пропускает пару ударов, а потом болезненно влетает в грудину.

Шумно тяну носом воздух и застываю столбом на пороге.

— Привет, Даша, — Глеб стоит, прислонившись плечом к деревянному косяку, а уголок его губ приподнимается в дерзкой улыбке. — Успела соскучиться?

— Глеб... как... как ты здесь оказался? — говорю, но изо рта выходит лишь хриплый шёпот.

Смотрю на своего мужчину во все глаза и не верю себе.

Глеб здесь. В Иркутске. Стоит у двери моего номера.

За тысячи километров от дома…

— Пустишь? — спрашивает, и в его голосе появляется та самая знакомая хрипотца, от которой у меня горящие угли рассыпаются по коже.

— Конечно, проходи, — отхожу в сторону, пропуская Глеба в номер, — я просто растерялась.

Глеб снимает обувь и шагает вперёд, а я смотрю на его широкую прямую спину, рельефные мышцы рук, обтянутые тёмно-синей тканью тонкого свитера… и внутри всё трепещет.

Боже, Глеб здесь!

Радость солнечным теплом растекается под кожей, а на моём лице появляется самая глупая улыбка, когда я, прикрыв дверь, иду за своим мужчиной.

Глеб быстро осматривает номер и садится на край кровати. Взгляд его карих глаз гипнотизирует меня, а, когда я подхожу ближе, сильные мужские руки ловят меня и подтягивают к себе.

Поддаюсь. Делаю шаг вперёд и оказываюсь между ног Глеба.

Боже... это всё невозможно...

Он смотрит на меня снизу вверх…

Алчно. Голодно. Жадно.

И все вопросы мгновенно вылетают из головы, а в моём теле разгорается пожар.

Глеб медленно проводит ладонями по моим бёдрам. Сначала горячие мужские пальцы скользят по мягкой ткани гостиничного халата вверх, оставляя за собой огненные мурашки. Потом, также медленно, словно смакуя удовольствие, вниз — до самых коленей. И снова вверх.

Наше дыхание становится глубоким.

А ведь я совсем не таким представляла этот вечер…

Завороженно смотрю, как тяжелеет его взгляд. Как расширяются зрачки, хищной чернотой заполняя медовую радужку. Вижу, как мужская грудь под тонким свитером вздымается всё выше и чаще.

— Я соскучился, Даша, — ломаным, хриплым голосом шепчет Глеб и утыкается лицом в мой живот.

Его горячее, прерывистое дыхание обжигает меня даже через ткань халата.

Глеб глубоко, шумно, жадно вдыхает меня. Его пальцы сильнее сжимаются на моих бёдрах.

Опускаю ладони на его голову и пальцами касаюсь его густых тёмных волос, поглаживаю, сжимаю.

— Я тоже, — шепчу ему в ответ.

Глеб поднимает голову. Смотрит на меня. В его глазах горит желание.

Мужские руки скользят выше, касаются пояса халата.

— Покажи… - хрипло шепчет он, — как сильно скучала, Даша...

Не могу оторваться от его глаз. Медленно развязываю пояс халата. Длинные полы расходятся в стороны, открывая мужскому жадному взгляду моё голое тело.

Глеб медленно скользит взглядом по моей фигуре — от ключиц до бёдер — и внутри меня рассыпаются горячие искры.

— Красивая, — тихо выдыхает. — Невыносимо красивая.

Он притягивает меня ближе, губами касается живота, языком проводит по коже…

— Я схожу с ума… Дашааа… — шепчет он хрипло и ведёт дорожку из поцелуев выше, к груди.

По моей коже рассыпаются тысячи горячих мурашек…

— Глеб... — тихий стон срывается с губ, пальцами сжимаю его тёмные пряди, притягивая мужчину ближе…

Мгновение… и Глеб уже нависает надо мной, вдавливая меня в шёлк кровати.

— Ш-ш-ш, — он прижимает палец к моим губам. — Не говори ничего. Просто будь со мной…

Его алчно руки скользят по моему телу, разжигая во мне безумный огонь.

Прикрываю глаза и чувствую, как его пальцы изучают каждый изгиб, каждую линию. Как горячая ладонь ложится на талию, на мгновение замирает, потом движется ниже.

Я помогаю Глебу избавиться от свитера. Мои пальцы касаются его груди, ключиц, плеч.

— Хочу тебя, — шепчет мне в губы и целует.

Глубоко. Жадно. Голодно.

Поцелуй пьянит, и мы тяжело дышим, когда отрываемся друг от друга.

— Я принёс вино, — говорит, упираясь своим лбом в мой лоб. — Красное. Твоё любимое.

— Потом, — тяну его на себя.

— Нет. — Глеб мягко улыбается. — Сначала я угощу тебя вином. — Он ведёт костяшками пальцев по моей щеке. — Мне нужно... немного остыть.

Смотрим друг на друга… и я вижу в его карих глазах безумное желание, которое Глеб сейчас пытается обуздать.

— Хорошо.

Глеб быстро поднимается, а я сажусь на кровати.

Подтягиваю к себе покрывало, чтобы прикрыться, но тут же слышу:

— Даже не думай.

Ладно.

Улыбаюсь.

Всё-таки как хорошо, что Глеб рядом.

Смотрю, как он быстро открывает бутылку и разливает вино по стаканам — увы, бокалов здесь нет — и протягивает один мне.

— За нас.

— За нас, — отвечаю и делаю глоток.

Густое терпкое вино растекается по языку и разливается внутри теплом.

Ещё глоток.

Глеб садится рядом, обнимает меня за плечи.

Я прижимаюсь к нему и чувствую жар, исходящий от него. Вдыхаю его запах… и вдруг ощущаю лёгкое головокружение.

Прикрываю глаза.

— Ты устала, — конечно, Глеб всё замечает.

Провожу кончиком языка по горящим от его поцелуя губам и с трудом вновь открываю глаза.

— Извини. Этот полёт…

Лицо Глеба быстро расплывается перед глазами.

Опускаю голову. Тяжёлые веки смыкаются.

— Тебе нужно отдохнуть.

Глеб забирает из моих пальцев стакан и целует меня в висок.

Я чувствую, как он подхватывает меня и удобнее укладывает на кровать.

— Спи, — говорит он тихо.

— Не уходи… — уже сама не понимаю, что шепчу… и погружаюсь в темноту.

Медленно, тяжело, будто в вязкий, густой сироп.

Уплываю.

И уже совсем на краю… там, где мрак почти поглощает меня… я вдруг слышу.

Тихо. Почти беззвучно.

Его голос.

— Прости меня...

Глава 43

* Даша *

— Мммм… — едва слышный стон срывается с моих губ.

Всё болит. Голова кружится.

Я медленно перекатываюсь с боку на спину, и сразу — новый стон.

Громкий, беспомощный, будто совсем не моим голосом.

Боже, что со мной?

Голова кружится так, что я не понимаю, где верх, где низ. Будто кто-то держит меня за плечи и медленно раскручивает. Снова и снова. Без остановки.

Что… что происходит?

Дышу тяжело.

Пытаюсь открыть глаза… но не могу.

Веки будто свинцовые.

Тяжёлые, непослушные.

Я тяну их вверх, но они смыкаются обратно.

Лежу на спине, а грудь будто сдавлена железными тисками. Каждый вдох даётся с усилием и невыносимой тянущей болью.

Но я дышу, и собственное дыхание звучит сейчас как шелест сухих листьев.

Во рту стоит горький, металлический привкус.

Противный. Чужой.

Что я ела?

Или... нет?

Я пила!

Да, точно.

Вино.

Я пила красное вино. Глеб разлил его по стаканам…

Глеб…

Глеб!

Его имя вспыхивает в сознании, и сердце тут же начинает стучать чаще и яростнее.

Где он?!

Что с ним?!

И новая попытка открыть глаза. Отчаянная, почти паническая.

На этот раз мне удаётся разомкнуть веки на несколько секунд.

В глаза тут же бьёт свет.

Мягкий, рассеянный, тёплый.

Я щурюсь, привыкая к нему.

Над собой вижу высокий потолок. По краям — лепнина.

И это всё — глаза снова закрываются сами.

«Это не больница» — первая связная мысль, которую мне удаётся поймать.

Здесь нет едкого запаха хлорки и казённых обедов.

Тут пахнет сиренью.

Тонко. Нежно. Едва уловимо.

— Она очнулась, — раздаётся рядом грубый мужской голос, и я сильно вздрагиваю.

Я не узнаю его.

Я его не знаю!

Внутри всё разом обрывается. Сердце колотится так, что его бешеную пульсацию я чувствую везде: в горле, в висках, в покалывающих холодом кончиках пальцев.

Кто это? Кто здесь?

Слышу, как хлопает дверь.

Тяжёлые мужские шаги. Быстрые, уверенные.

Они приближаются.

Я хочу встать, но тело не слушается.

Хочу закричать, но изо рта вырывается лишь сиплый слабый хрип.

Мужчина останавливается совсем рядом со мной.

Я слышу его ровное дыхание, а потом тихий, спокойный голос раздаётся над самым ухом.

— Как ты себя чувствуешь?

Широкая холодная ладонь ложится на мой лоб, и я испуганно вздрагиваю всем телом.

— Тихо, — говорит этот же голос. — Тихо. Не двигайся пока. У тебя что-то болит?

Пытаюсь сформулировать мысль и ответить.

— Пить, — выдавливаю наконец сипло, едва слышно. — Пить… пожалуйста.

— Сейчас.

Ладонь исчезает с моего лба. Шаги уходят в сторону.

Слышу звон стекла, звук льющейся воды и снова шаги.

— Я помогу тебе. Не торопись.

Сильная мужская рука осторожно, но уверенно подхватывает меня за плечо и приподнимает.

Голова тут же плывёт с новой силой, и я сжимаю зубы, чтобы не застонать.

Наконец стакан касается моих губ.

Я пью жадно, торопливо, не могу остановиться.

Холодная вода обжигает пересохшее горло.

— Медленнее, — говорит мужчина. — Не спеши, Даша.

Тут же захлёбываюсь и закашливаюсь.

Он знает моё имя!

Холод разливается внутри от этой мысли.

Мужчина убирает стакан и снова осторожно опускает меня на подушку.

А я дышать не могу от ужаса.

Кто эти люди и где я?!

Что случилось и где Глеб?!

Собираю всю волю в кулак, снова заставляю себя открыть глаза и на этот раз получается продержаться чуть дольше.

Я лежу в большой светлой комнате.

Вокруг белая, с тонкими завитушками и изящными ножками мебель. Она очень похожа на антиквариат. Высокий резной шкаф у стены. Туалетный столик с овальным зеркалом. Кресло с изогнутыми подлокотниками. Всё абсолютно белое и невозможно дорогое.

Это точно не гостиница.

Осторожно перевожу взгляд на сидящего рядом со мной мужчину.

Я вижу его размыто, расфокусировано.

Различаю лишь тёмные волосы и такую же тёмную одежду. Больше ничего.

— Где… — начинаю я, но рваное дыхание мешать озвучить мысль.

— Не торопись.

— Где я? — всё-таки произношу.

Он молчит.

Слишком долго молчит.

— В гостях, — наконец отвечает.

— А Глеб… — выдыхаю. — Где Глеб?

И снова мужчина молчит.

А у меня холод несётся по венам, а в животе закручивается липкий, ледяной страх.

Что-то плохое происходит.

— Мне нужно встать, — говорю я и пытаюсь сесть.

— Даша…

— Мне нужно встать! — голос ломается, руки не слушаются, но я всё равно тяну себя вверх.

Голова тут же отзывается такой волной головокружения, что перед глазами темнеет.

Крепкая мужская рука ловит меня за плечо. Надавливает, и я падаю обратно на подушку.

— Лежи.

— Не трогайте меня! — кричу, но получается будто тихо шиплю. — Кто вы? Где я? Где Глеб?

Три вопроса.

Три самых важных вопроса в моей жизни.

Мужчина не отвечает, но я слышу, как в этот момент медленно, тяжело, с тихим скрипом открывается дверь.

Я поворачиваюсь на этот звук и щурюсь. Стараясь разглядеть хоть что-то.

Расфокусированный взгляд цепляется за высокий мужской силуэт в дверном проёме.

Тёмно-синий свитер.

Тёмные брюки.

Знакомые плечи.

Сердце бросается вперёд раньше, чем я успеваю подумать.

Глеб!

— Глеб… — выдыхаю я и делаю попытку подняться.

Но вошедший мужчина делает ещё пару шагов вперёд, и свет падает на его лицо.

Я застываю.

Потому что это не Глеб.

Это совершенно незнакомый мне человек.

Высокий. Светловолосый. С холодными глазами, в которых нет ни тепла, ни сочувствия. Только лёд.

От него волнами, как жар от раскалённого металла, исходит что-то тёмное, страшное, удушающее.

Что-то такое, от чего все мои инстинкты кричат: «Беги!!!»

Мужчина останавливается у кровати, на которой я лежу, и смотрит на меня сверху вниз.

— Ну что ж, Дарья, — говорит он ровным, почти скучающим голосом. — Хорошо, что ты наконец пришла в себя. — он даёт мне пару мгновений, чтобы сделать вдох и продолжает: — Нам есть о чём поговорить. — Незнакомец садится в кресло напротив, закидывает ногу на ногу. Расслабленно. Как хозяин. — Например, о твоём будущем. И о том, сколько оно стоит.

Глава 44

* Никита *

Я опаздываю.

Катастрофически.

Понимаю это в ту секунду, когда наш борт касается полосы, и мой телефон взрывается сообщениями от Олега, которые тот придерживал, пока я был в воздухе.

Читаю на ходу, пока иду по трапу.

Один абзац.

Второй.

Останавливаюсь на третьем.

Стою посреди лётного поля, а сибирский ветер бьёт мне в лицо — острый и ледяной, как пощёчина — но я не чувствую холода.

Не чувствую вообще ничего.

Кроме одного слова, которое пульсирует в голове громким набатом.

«Поздно. Поздно. Поздно…»

— Машина у выхода, — Олег возникает рядом, и по его мрачному лицу я понимаю всё, что ещё не успел прочитать — я опоздал.

— Она… жива? — спрашиваю, сдерживая разрывающие грудину эмоции. Голос нещадно хрипит.

— В номере её нет.

— Охрана?

— Всех положили. Ментов не вызывали ещё. Вас ждём.

Киваю.

Впереди стоят три джипа. Олег кивает на средний.

Сажусь.

Снаружи я — само спокойствие… но под этой натянутой на рожу маской трещит лёд.

Они забрали её.

Похитили.

Увезли.

«Как с Настей…».

Жуткая фраза отца снова бьёт по вискам.

Прикрываю глаза. Слежу за дыханием… а сердце рваными болезненными толчками выталкивает ледяную, наполненную ужасом кровь…

Даша в руках врагов.

Сильных. Умных. Опасных.

Крайне опасных.

Через двадцать самых долгих в моей жизни минут мы подъезжаем к гостинице.

Она встречает меня тишиной.

Неправильной тишиной. Страшной.

Той, которая застывает в пространстве, когда уже ничего невозможно изменить.

Олег что-то говорит администратору на ресепшене. Тихо, быстро.

Я не слушаю.

Иду к лифту. Олег встаёт рядом.

Поднимаемся на нужный этаж.

Двери плавно открываются.

Я выхожу в коридор… и сразу иду к номеру, из которого вели наблюдение за Дашей — узнаю его по стоящим у двери двум одетым в чёрные костюмы мужчинам.

Поравнявшись с ними киваю и прохожу внутрь.

Трое охранников лежат на полу. В разных точках небольшого номера, как будто каждый пытался сделать что-то — встать, добраться до оружия, выстрелить — и не успел.

Пулевые отверстия — аккуратные, точные — в голове у каждого.

Профессиональная работа.

Олег останавливается рядом со мной.

— Полицию не вызывали, — говорит он тихо. — У нас ещё есть время.

— Сколько?

— Час. Может, чуть больше.

Смотрю на своих людей.

Я знаю их всех.

Серёга — крайний слева. Работал со мной четыре года. У него дочка, только в школу пошла. У Макса…

Ааа… чёрт.

Что-то сжимается в груди — тупо, тяжело, больно.

Тихо сглатываю ползущую по горлу горечь и выдыхаю.

Резко поворачиваюсь к Олегу.

— Убери всё, что может привести ментов туда, куда не нужно, — говорю, и собственный голос звучит незнакомо. Ровно, холодно и слишком спокойно. — Документы, паспорта, телефоны, всё, что есть в их вещах.

— Уже занимаемся, — Олег коротко кивает, — Паша подтирает видео.

— Хорошо. — киваю и разворачиваюсь.

Выхожу в коридор.

Останавливаюсь перед соседней дверью.

Её номер.

Дашин.

Олег молча протягивает мне ключ-карту.

Прикладываю.

Замок щёлкает.

Толкаю дверь.

Внутри тишина. Горит мягкий, тёплый свет. И запах. Её запах — цитрус и что-то цветочное. Он витает в воздухе, как призрак. Как напоминание о том, что она была здесь совсем недавно.

Прохожу вперёд… и останавливаюсь.

Потому что не могу заставить себя идти дальше.

Дышать не могу.

Физически не могу.

Грудь будто стягивают железные обручи, и они сейчас медленно, методично сжимаются, вышибая весь воздух из лёгких и сворачивая нахрен все внутренности.

Стою на месте, а взгляд скользит дальше. По смятой простыни на кровати, сдвинутой к середине подушке… и двум красным пятнам на белом постельном белье.

Я смотрю на них, и внутри разверзается абсолютная, звенящая пустота.

«Это её кровь».

Мысль вонзается под рёбра, и я чувствую, как что-то внутри меня ломается. С хрустом, с болью, с ужасом, который вгрызается в сердце.

Если она мертва...

— Никита Андреевич. Это вино, — тихо говорит Олег.

— Что?

— Капли на кровати, — начбез кивает в сторону постели. — Это вино. Не кровь.

Вино.

Просто вино.

Стою и смотрю на эти тёмные капли… и внутри медленно, мучительно медленно разжимается сталь, сковавшая меня.

Делаю глубокий вдох.

Первый нормальный вдох за последние несколько минут.

Потом второй.

Она жива.

Даша жива.

Закрываю глаза на секунду.

Только одну.

А потом резко открываю и разворачиваюсь к Олегу.

— Камеры в номере и коридоре. Все записи с этого этажа за последние шесть часов. Немедленно.

Начинаю давать указания. Но Олег останавливает меня.

— Это не нужно. Он не скрывался.

— Кто? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

— Это Глеб Орлов. Он вынес Дарью Васильевну из номера. — и тише добавляет: — Она была без сознания.

Не отвечаю.

Просто смотрю на смятую подушку.

И думаю о том, что Глеб Орлов ещё жив.

Пока.

Глава 45

* Даша *

Смотрю на мужчину вальяжно развалившегося в кресле напротив меня.

Глаза медленно привыкают к свету, и я начинаю различать детали.

Ему около пятидесяти. Светлые волосы зачёсанны назад. Лицо с правильными, даже красивыми чертами, но всё впечатление о его привлекательности портят глаза — голубые, абсолютно пустые, холодные.

Он одет дорого, но не броско. На нём тёмно-синий пиджак, который я ранее приняла за свитер, белая рубашка без галстука, золотые часы на запястье, которые стоят наверно больше, чем я зарабатываю за год.

И от него волнами исходит такая опасность, что моё дребезжащее нутро медленно сбивается в ком.

— Кто вы? — спрашиваю хрипло. Горло саднит. Кажется, что каждый звук будто стеклянной крошкой его царапает изнутри. — Где я? И… почему я здесь?

На холёном лице незнакомца появляется почти незаметная улыбка — уголки губ чуть ползут вверх.

— Вопросы. Вопросы. — Он медленно качает головой. — Ты действительно нетерпеливая, Даша, как он и описывал.

— Кто… описывал? — запинаюсь. Сердце спотыкается и пропускает удар. — Глеб?

Имя вылетает раньше, чем я успеваю подумать, и я сама пугаюсь этого порыва.

Почему я спросила именно про него?

Светлая бровь незнакомца чуть приподнимается.

— Глеб? — в его голосе появляется лёгкое удивление, которое сменяется кривой ухмылкой. — Ты права. Именно он.

Что?!

Внутри всё обрывается.

— Вы знаете его?! — сиплю, хотя изнутри рвётся крик. — Где Глеб? Что вы с ним сделали?!

— Я? — привычным движением он достаёт из кармана пачку сигарет, выбивает одну и неспешно подкуривает. И всё это время ледяного… опасного взгляда с меня не спускает. — Дорогая моя, это не я что-то сделал с ним. Это он сделал кое-что для меня.

О чём он говорит?..

— Твой милый Глеб работает на меня, — поясняет мужчина, чуть растягивая слова. — Уже давно.

Мир останавливается.

Моя голова вдруг прилипает к подушке.

Я слышу, как за окном гудит ветер. Как мерно тикают часы на стене… и как моё сердце со звоном разбивается на осколки.

Рвано дышу.

Нет. Глеб не мог.

Зачем ему...

И вдруг в своей голове я снова слышу тихий голос Глеба: "Прости меня..."

— Неправда... - медленно качаю головой не в силах поверить. Снова поворачиваюсь к нему и уже совсем неуверенно, тихо произношу: — Вы лжёте...

— Это правда. Мне незачем врать. — Я ловлю в мужском взгляде жалость, и горечь ползёт вверх по моему горлу. — Ты думала, он тебя любит? Думала, это судьба свела вас в танцевальной студии? — Он замолкает н несколько секунд, а потом добивает: — Это я свёл. Дал задание и заплатил Глебу. Хорошо заплатил.

Тихо выдыхаю. Пальцы впиваются в холодную простынь и до боли сжимают её.

Мужчина затягивается сигаретой и выдыхает вверх тонкую струю горького белёсого дыма. Своих пустых глаз с меня не спускает… а я понимаю, что он просто играет со мной, как хищник с попавшей в его лапы добычей.

На несколько минут в комнате повисает тишина.

Мерзкая. Глухая. Давящая.

Я почти не дышу, а незнакомец рассматривает меня как диковинную зверушку.

— Зачем? — спрашиваю совершенно чужим голосом. По холодной щеке стекает горячая слеза.

— Чтобы держать тебя под контролем. — Он поправляет манжету рубашки. — Ты оказалась очень важным человеком, Даша. Сама того не зная.

— Кто вы? — полностью поворачиваюсь к мужчине и нахожу в себе силы посмотреть ему в глаза.

— Кузин Юрий Николаевич. — говорит он и гасит сигарету о прозрачную хрустальную пепельницу. — Отец Анжелики.

Закрываю глаза.

Боже…

Значит, всё это время... Глеб работал на отца Анжелики.

Боль бьёт с ужасной силой, выкручивает мышцы, разъедает внутренности будто кислотой.

Несколько минут лежу неподвижно и всё это время чувствую на себе его взгляд. Он словно холодное лезвие скальпеля касается моей кожи.

— Зачем я вам? — открываю глаза. Голос звенит. — Что я вам сделала?

— Ничего, — он пожимает плечами. — Ты просто существуешь. И этого достаточно, чтобы мешать.

— Мешать чему? — горько усмехаюсь.

Разбитая. Поломанная. Вывернутая наизнанку… Чему я могу помешать??

— Моему бизнесу. Моей дочери. Моим планам. — Мужчина подаётся вперёд. Его взгляд меняется — из холодного и пустого вдруг становится ярким, звериным, хищным. — Твоя жизнь мешает мне, Даша.

Нервно сглатываю.

Его голос звучит тихо, опасно… и я понимаю — всё, что он говорит правда.

Отец Анжи поднимается, поправляет пиджак.

— Я привык убирать всё, что мне мешает. — Он снова бросает на меня свой жуткий взгляд, а я крепче впиваюсь в края покрывала. — Но тебе повезло. Ты мне нужна живой. Пока.

Глава 46

* Даша *

«Пока».

Это короткое слово звучит страшнее любой угрозы. Оно словно его пальцы сжимается на моей шее.

Я смотрю на мужчину и понимаю — моя жизнь сейчас полностью в его руках. Одно слово, один жест, один щелчок — и меня не станет.

И никто не узнает об этом.

Никогда.

Чувствую, как кровь отливает от лица, а отчаянные удары моего сердца, кажется, слышит даже стоящий около меня хищник.

Да, хищник.

Именно так я буду называю его про себя.

Опасный. Хитрый. Способный в любой момент одним движением оборвать мою жизнь.

Ужас острыми иглами впивается в кожу.

Это какая-то жуткая, неправильная реальность…

Как я попала сюда??

Страх не даёт нормально дышать, а разрозненные обрывки воспоминаний вспыхивают в сознании — тогда, восемь лет назад Анжи говорила, что её отец связан с криминалом. Она никогда этого не скрывала, скорее наоборот, кичилась этим.

И вот спустя столько лет я стою у него на пути.

И мешаю.

Эта мысль обжигает сознание.

Он воротила огромного криминального бизнеса.

Я для него лишь жалкая букашка под подошвами его дорогих туфлей.

«Ты оказалась очень важным человеком, Даша», — звучит в моей голове мрачный голос хищника… но я не понимаю, о чём он говорит.

Не понимаю!

Молчу, а отец Анжелики смотрит на мои руки, сжимающие тонкое покрывало… под которым, кажется, я полностью обнажена. По крайней мере, я не ощущаю на себе ни белья, ни одежды — только холод шёлка.

Уголок губ хищника чуть дёргается — то ли в усмешке, то ли с презрением.

— Можешь не прятаться, — говорит он равнодушно. — Мне не интересно то, что у тебя под покрывалом. Ты лишь средство. Подходящий инструмент. Больше ничего.

Его слова бьют больнее пощёчины. Но я молчу.

— Никита, — продолжает он, а моё сердце пропускает удар и болезненно, яростно бьётся о рёбра, когда я слышу это имя. — Он очень дорожит тобой.

Что?!

Что он сейчас сказал?!

Хищник ловит мой шокированный взгляд и смеётся.

Тихо. Некрасиво. Жутко.

А через несколько секунд его смех резко обрывается, и на меня снова смотрят те же ледяные глаза.

— Ты не знала. А ведь он сейчас будет готов на всё, чтобы сохранить тебе жизнь. — мужчина усмехается. — Вернётся к моей дочери. Забудет её «ошибки» и будет жить с ней душа в душу. Внуков мне нарожают. И всё это он сделает ради того, чтобы ты дышала, Даша.

— Я не понимаю… Нет, это точно ошибка. — нахожу в себе силы, опираюсь на локоть и немного приподнимаюсь. Голова начинает кружиться, но обратно на подушку я не опускаюсь. — Никита ненавидит меня. Он сам отправил меня сюда, чтобы избавиться...

— Чтобы спрятать, — перебивает он. — От меня.

Никита... он хотел меня защитить?

Нет. Не верю.

Из меня вырывается нервный смешок.

— Это не может быть. Никите давно плевать на меня.

— Ошибаешься. — ледяной мрачный голос мужчины ползёт мурашками по моей холодной коже. — Он уже обыскал полгорода. Мои люди докладывают — он в ярости. А что сейчас может быть лучше? — он улыбается. — Мой зять в отчаянии.

— Я для него ничего не значу, — упрямо повторяю, ощущая, как каждое произнесённое слово царапает горло. — Он сам так сказал.

Говорю, а внутри что-то дрожит, ломается, трещит…

И надежда — глупая, безнадёжная, давно раздавленная и забытая — вдруг вспыхивает внутри… и я не могу погасить её. Она словно тонкий слабый лучик пробивает сквозь ледяной ужас в душе и согревает меня.

— Люди — лицемеры. Они говорят одно, а чувствуют другое. — Мужчина закуривает новую сигарету и теперь с каким-то непонятным интересом сытого хищника лениво рассматривает меня. — Ты — его слабость. Именно поэтому ты здесь.

«Слабость».

Это слово — приговор.

Ему. Мне. Нам.

Или хищник ошибается и всё это неправда?

Снова со вспыхнувшим в душе сомнением смотрю в голубой лёд глаз отца Анжи… и вижу там уверенность в своих словах, а ещё удовлетворение.

Он рад, что сумел заполучить меня.

Тихо сглатываю вставший в горле ком.

Застывший в нескольких шагах от меня хищник шумно выдыхает горький сигаретный дым, и он медленно поднимается к потолку и там рассеивается.

— И что будет со мной дальше? — тихо спрашиваю.

Я задерживаю дыхание. Внутри — пустота и страх, пульсирующий в венах и на огромной скорости разгоняющий ледяную кровь.

Мужчина снова затягивается сигаретой, тут же наклоняется и тушит окурок в пепельнице.

Его взгляд прикован ко мне, губы размыкаются.

Я вижу это движение словно в замедленной съёмке. И всё внутри меня замирает — даже сердце перестаёт биться.

А хищник уверенно произносит своё решение…

Глава 47

* Даша *

— Ты останешься здесь. Будешь жить. — он выделяет последнее слово голосом, даёт призрачную надежду… а потом снова бросает на дно: — пока мне это будет нужно.

Хищник с удовлетворением ловит мой испуганный взгляд, а с моих губ вдруг неосознанно срывается:

— Вы не можете...

Хотя я отлично понимаю — он может всё.

И даже больше.

— Цени то, что я даю тебе, Даша, — холодно произносит мужчина.

Он бросает на меня последний предостерегающий взгляд и уходит.

Дверь за ним закрывается.

Дёргаюсь от тихого щелчка... и остаюсь одна.

Медленно обвожу взглядом комнату.

Белая мебель с тонкими завитушками, туалетный столик с овальным зеркалом, кресло, в котором только что сидел мой тюремщик — всё здесь чужое, холодное… будто ненастоящее.

Внутри расползается пустота и страх.

Липкий, вонючий, оглушающий.

Он медленно ползёт под кожей, сжимая внутренности в один ледяной комок.

Поворачиваю голову к окну. Плотные шторы закрыты, но сквозь щель пробивается серый свет.

Наверное, сейчас раннее утро... или уже вечер?

Не понимаю. Да и время сейчас совершенно теряет для меня смысл.

Когда кто-то держит в руках твою жизнь, разве уже что-то может быть важным?

Пытаюсь сесть, но не получается. Тело не слушается. Голова кружится, руки дрожат.

— Чёрт…

Беспомощно падаю обратно на подушку.

Глаза абсолютно сухие — слёз нет, как и сил сопротивляться.

Внутри меня ломает, корёжит, кромсает от понимания, что Глеб, самый близкий мне человек, мужчина, которому я впервые за долгие годы смогла довериться, врал мне.

Почти целый год врал.

Зло рычу и закрываю лицо ладонями.

Всё, что он говорил — ложь.

Каждое слово. Каждое прикосновение. Каждый тёплый взгляд, улыбка...

Боже...

Как я могла быть такой слепой?

Почему не заметила его лжи??

Дура!

Сто раз дура!

Белое покрывало соскальзывает по плечу, и я вздрагиваю от прохлады, пробирающейся по коже. Пытаюсь вдохнуть глубже, но от запаха сигарет меня мутит.

Горло сжимает так, что я едва не давлюсь собственным дыханием… и вдруг…

«Никита. Он очень дорожит тобой».

Голос хищника звучит в голове так отчётливо, будто он всё ещё стоит рядом.

Резко отнимаю руки от лица.

Умом я понимаю, что это неправда. Очередная ложь. Манипуляция.

Но… в груди, под страхом и злостью, снова шевелится надежда.

Та самая — робкая, хлипкая, жалкая. Та, что зажглась во мне, когда мой мучитель произнёс эти слова.

Потому что если это правда…

Если Никита и правда ищет меня…

От дикого напряжения до крови закусываю губу, и её солоноватый вкус наполняет рот.

Если то, что он сказал, правда… возможно у меня ещё есть шанс выбраться отсюда... живой?

Хватаюсь за эту мысль, как утопающий за соломинку… но сомнения тут же рвут её в клочья.

Они вползают в сердце холодной ядовитой змеёй… и я снова гасну.

Опять остаюсь одна в этой ловушке.

Грудь сдавливает так сильно, что становится больно дышать.

Медленно, осторожно поворачиваюсь на бок и поджимаю колени к груди. Холодный шёлк неприятно скользит по коже.

Слёз по-прежнему нет. Внутри только выжженная пустота и страх.

Я лежу так долго, что теряю счёт минутам. Постепенно тело становится тяжёлым, будто налитым свинцом, и в какой-то момент я проваливаюсь в вязкий, чёрный сон… а просыпаюсь от звука шагов.

Тяжёлых. Уверенных. Быстро приближающихся к двери.

Сердце мгновенно подпрыгивает к горлу.

Охрана?

Резко распахиваю глаза и всматриваюсь в темноту. Сейчас только тусклый свет с улицы тонким лучом скользит по белым силуэтам мебели, делая их ещё более жуткими.

Щёлк.

Дверь открывается.

Я задерживаю дыхание, вцепляюсь пальцами в покрывало и пытаюсь хоть что-то разглядеть.

Высокая тёмная фигура останавливается у порога.

Мужчина. Не тот, что осматривал меня утром.

Этот выше, шире в плечах, и от него пахнет улицей, холодом и чем-то знакомым… но я не успеваю понять чем.

Он двигается быстро.

Слишком быстро.

Дёргаюсь назад, но его горячие пальцы сжимаются на моём запястье, и меня подбрасывает от ужаса.

— Не трогай меня! — хриплю, но звук глохнет, когда мужская тяжёлая ладонь накрывает мой рот.

Задыхаюсь.

Паника взвивается внутри, как яркое жаркое пламя. Пальцы мгновенно леденеют. Сердце бьётся так, будто сейчас разорвёт грудь.

Я пытаюсь вырваться, но незнакомец только сильнее прижимает меня к подушке.

Не грубо, нет, почти осторожно, но от этого только страшнее — всё происходит убийственно тихо.

И вдруг я чувствую, как он что-то кладёт в мою ладонь… и сразу резко отстраняется от меня.

Я успеваю только дёрнуться вслед, пытаясь рассмотреть его лицо, но мужчина уже исчезает в темноте так же бесшумно, как и появился.

Дверь закрывается.

Щелчок замка.

И снова тишина окутывает меня.

Я лежу неподвижно, не в силах нормально вдохнуть, а потом медленно опускаю взгляд на ладонь.

Это записка?

Подношу небольшой смятый клочок к лицу.

Пальцы дрожат так сильно, что у меня едва получается её развернуть.

Шёлковое покрывало сползает ниже, но мне уже всё равно. Внутри всё звенит от страха, волнения и какого-то невозможного, болезненного предчувствия.

Наконец я разворачиваю бумагу.

На ней всего несколько слов, от которых я начинаю задыхаться…

Глава 48

* Никита *

Киваю, не сразу находя в себе силы ответить, а потом сухо произношу:

— Хорошо.

Хорошая новость. Действительно хорошая.

Мои люди сели на хвост Анжелике после её приземления в Шанхае. Её ведут… вот только меня безумно беспокоит Даша…

Что с ней?! Где она?!

Ничего невидящим взглядом смотрю в панорамное окно новенького небоскрёба и сжимаю телефон в руке так, что пластик трещит.

Тесть на мои звонки не отвечает. Я уже пытался узнать, где он остановился в Иркутске, но его помощница молчит.

И этот Глеб… я и ему звонил, только известный мне номер «вне зоны обслуживания».

Дьявол!

Ладонью устало провожу по лицу.

Дышать в полную силу не могу — воздух кажется спёртым. Он будто впитывает всё: тревогу, вину, злость.

Душно.

Холодные капли пота проступают вдоль позвоночника, когда я думаю о Даше. Тонкая ткань белой футболки прилипает к спине.

Снова растираю ладонью лицо и продолжаю бесцельно всматриваться в темноту за стеклом. Сердце яростно бьётся о рёбра.

Я напряжён до предела и готов сорваться с места.

Рвануть. Выбежать. Искать... только бы жила…

Вина давит на плечи.

Это из-за меня Даша оказалась в руках этого ублюдка.

Из-за меня.

Страшно.

Боже, мне никогда не было так страшно.

Ни перед выходом на ринг, ни под дулом пистолета.

Там я был один. Сам за себя. Взрослый мужик.

А теперь на моём месте Даша.

Дашка...

Девочка моя.

Как же я допустил это…

Отхожу от окна и падаю на огромный кожаный диван рядом с Олегом. Он с кем-то переписывается по телефону. Мы больше суток не спали, но по Олегу этого не скажешь.

Он всё также бодр в отличии от меня... только спина напряжена и желваки ходят по скулам.

Вздыхаю и прикрываю веки.

Телефон не выпускаю из руки. Кажется, если я его отложу, то обязательно пропущу что-то важное. Что-то, что приведёт меня к Даше… или добьёт окончательно.

В голове набатом стучит её имя.

Даша. Даша. Даша.

Я даже не знаю, когда это случилось. Когда она стала не просто прошлым, а всем… каждым вдохом.

Как я вообще жил без неё?!

Господи, как я дышал, разговаривал, существовал в этой серой пустоте… без неё?

Сидел словно запертый в каком-то чулане, где даже свет был чужим.

Ходил. Жил. Терпел… а теперь — горю!

От страха за Дашу меня выворачивает так, будто в грудь всадили раскалённый крюк и медленно тянут наружу всё, что ещё осталось внутри живого.

От ужаса схожу с ума.

А если всё случится как с Настей? Если её...

Вплетаю пальцы в волосы, дёргаю до боли... и выдыхаю.

Уже почти сутки прошли, а Даша всё ещё не найдена.

И каждый последующий час — это безумный риск… а я до сих пор не знаю даже, жива ли она. Не ранена ли. Не напугана ли до безумия. Не…

Резко обрываю себя.

Нет.

Не думать. Не представлять.

Нельзя превращать страх в картинку!

Но он уже сжирает меня.

Медленно, с удовольствием.

— Город и пригород шерстим, — продолжает Олег. — Но обыскать всё почти невозможно. Даже со связями вашего отца.

Я открываю глаза. Пальцы от беспомощности сами сжимаются в кулаки.

Да, здесь мы не на своей территории.

— У отца Анжелики Юрьевны здесь больше подвязок, — добавляет Олег тише. — Он когда-то жил здесь. Его знают. И боятся.

Медленно выдыхаю.

Чёрт, чёрт, чёрт!

Эта беспомощность убивает.

Меня передёргивает.

Молчим.

В комнате становится слышно, как гудит холодильник и как где-то за стеной, в соседней квартире, работает телевизор.

Эти звуки раздражают.

Смешно даже — всё вокруг продолжает жить, пока у меня внутри всё разносит в клочья!

— Позвони Левашову, скажи, что я соглашусь на любые его условия, — резко поднимаюсь.

К чёрту! Всё отдам, лишь бы вернуть её!

— Никита Андреевич, не думаю, что…

Олег не договаривает.

Потому что в этот момент телефон в моей ладони вибрирует.

Едва слышно.

Но мне хватает одного короткого дрожащего импульса, чтобы сердце врезалось в рёбра с безумной силой.

Замираю.

Воздух в комнате мгновенно густеет. Становится тяжёлым, вязким, почти липким.

На экране — неизвестный номер.

Я смотрю на цифры, и меня начинает мутить от предчувствия. Не от надежды… от чего-то гораздо более тёмного.

Внутри всё напрягается.

Пальцы не слушаются, но всё-таки я открываю сообщение.

«Сегодня в полночь. Кафе “Маяк”. Будь один».

На секунду мир останавливается.

Я смотрю на экран, не моргая.

Потом медленно поднимаю глаза на Олега… и опять смотрю на экран.

Перечитываю. Снова. И снова.

«…Будь один».

— Что там? — тихо спрашивает Олег. Внимательного взгляда с меня не сводит.

Тихо выдыхаю, а потом как можно беспечнее отвечаю:

— Ерунда. С поставкой проблема.

А сам смотрю на часы.

Двенадцатый час...

Впервые за эти сутки убираю телефон в карман... и иду к двери.

— Вы куда? — в спину летит взволнованный голос Олега.

— Подышать. Душно тут. Скоро вернусь. — бросаю на ходу.

И покидаю квартиру.

Один.

Глава 49

* Никита *

Тревога не отпускает.

Наоборот, она всё сильнее разрастается внутри, распаляется, заставляя и без того рваное дыхание сбиваться. Сердце молотит в груди.

Я уже несколько минут сижу в «Маяке»… и это какая-то грёбаная клоака.

Мерзкое, отвратительное сборище выпивох всех возрастов.

Настоящий притон.

Нет, конечно, если хочется напиться до беспамятства, забыться и потеряться — это самое то. Но если ты трезв как стёклышко, если каждая клетка тела напряжена до предела — находиться здесь просто невыносимо.

От запаха дешёвых сигарет, перегара и пота тошнит.

Делаю глоток минералки и складываю руки на тяжёлом, из грубо обработанного обожжённого дерева, столе. Пальцы касаются чего-то липкого.

Морщусь.

В обычной жизни я бы никогда не зашёл сюда, но сейчас… я бы даже в адское пекло спустился, лишь бы узнать хоть что-то о Даше, поэтому гашу своё отвращение и в очередной раз обвожу тревожным взглядом большое тёмное помещение то ли кафе, то ли бара.

Красные стробоскопы тут и там режут темноту своими яркими лучами, выхватывают из мрака то чьё-то пьяное лицо, то край уродливого стола, то бутылку в чьей-то руке. Певица на сцене надрывается в микрофон. Её хриплый, надсадный голос царапает слух. Саксофон болезненно поёт рядом.

Живое пение здесь — чёртова пытка!

Каждый звук бьёт по натянутым нервам, заставляет вздрагивать… У меня отвратительное ощущение, будто кто-то водит холодным лезвием по моему позвоночнику… выбирая место, куда поглубже засадить нож.

Из угла, в котором я сижу, хорошо просматривается вход. И я вижу каждого нового посетителя.

О том, что меня заманили в ловушку, не думаю.

Я слишком нужен тестю, чтобы меня убивать. Да и мы оба понимаем, что я сам бы к нему пришёл, если бы он позвал.

Только вот он не зовёт. Выкручивает мне нервы... Ломает Дашу.

Мразь.

Задыхаюсь, когда мысль о том, что Даша нужна этому старому извращенцу, чтобы надавить на меня, снова впивается в мозг.

Моё сердце в раскуроченной грудине снова разлетается на кусочки.

Откидываюсь на спинку неудобного, такого же громоздкого, как и стол, деревянного стула. Руки сами сжимаются в кулаки. В голове стоит невыносимый гомон — пьяные голоса, звон бокалов, чей-то истеричный смех... но все эти звуки перебивает набатом бьющееся в моей голове имя:

«Даша. Даша. Даша».

Хочется просто закрыть глаза, и дать себе выдохнуть хотя бы на несколько минут, но я продолжаю внимательно сканировать каждого входящего в эту клоаку мужчину. Каждого, кто проходит мимо, провожаю взглядом, пока он не исчезнет из поля зрения.

Когда ехал сюда, у меня ещё была слабая надежда, что это тесть назначил мне встречу. Но сейчас, сидя здесь, я понимаю — Кузин никогда бы не вошёл в это жуткое место.

Это не его уровень.

И даже не уровень его людей.

Тогда кто решил встретиться со мной здесь?

В горле пересыхает.

Смотрю на часы.

Уже пять минут первого.

Кулаки медленно разжимаются, пальцы начинают нервно барабанить по столу… и вдруг краем глаза я замечаю движение.

Резко поворачиваюсь в нужную сторону.

Между столиками, пьяно раскачиваясь в такт музыке, движется мужчина.

Массивный. Широкоплечий. Высокий.

И он идёт прямо ко мне.

Сердце пропускает удар.

Ещё мгновение… и парень грузно опускается на стул напротив меня, полностью загораживая мне танцпол, надрывающуюся певицу, и красные вспышки стробоскопов.

Мои пальцы замирают и перестают отстукивать рваный ритм по грязной столешнице.

Я весь подбираюсь. Тревога за Дашу разрядами тока бьёт под кожей.

Мы молчим.

Лицо незнакомца разглядеть невозможно — его голова опущена вниз, и на неё наброшен капюшон серой толстовки.

Тихо выдыхаю, когда между нами на стол с громким стуком опускается открытая бутылка пива… и в этот же момент рядом с ней на дерево ложится смятый кусок бумаги, выпавший из левой руки мужчины.

Внутренности стягиваются узлом.

Я смотрю на бумагу, а потом обращаю внимание на его руки — на них чёрные латексные перчатки.

Никаких отпечатков.

Это профессионал.

Пальцами подцепляю смятый бумажный комок и подтягиваю его к себе. Бросаю взгляд по сторонам и только потом разворачиваю его… и забываю, как дышать. Сердце подпрыгивает в горло.

«Завтра в полночь я привезу её сюда».

Написано крупно печатными буквами.

Резко, не задумываясь, что, совершаю ошибку, подаюсь вперёд.

— Ты знаешь, где Даша?! Как она?!

Наклоняюсь ближе. Наверно слишком близко. Но мне плевать.

Я. Должен. Знать!

Он коротко кивает. Один раз.

Потом достаёт из кармана маленький блокнот и огрызок карандаша. Быстро пишет и поворачивает блокнот ко мне.

«Увези её в безопасное место. Никто не должен знать!»

Догадка простреливает моментально.

Поднимаю глаза на незнакомца, но вглядываюсь только в тени.

— Среди моих людей крыса?

Он молчит. Секунду. Две... и кивает.

Глава 50

* Даша *

«В одиннадцать вечера я приду за тобой. Будь готова».

Снова и снова повторяю про себя слова записки, пока горячая вода обжигает плечи и стекает по спине.

Голова раскалывается — тупая, давящая боль пульсирует в висках. Но безумно радует то, что тело наконец снова слушается меня.

Я могу сидеть, стоять, говорить… но по-прежнему молчу. Только повторяю про себя эту фразу, что оставил после себя незнакомец.

Пар клубится вокруг, оседает на белом кафеле мелкими каплями. Я смотрю на них и думаю о записке и том мужчине…

Кто он и почему помогает мне?

Лбом прижимаюсь к мокрому кафелю. Сердце громко, отчаянно стучит в груди. Пальцы сжимаются в кулаки под горячими струями.

Я не знаю, что мне делать.

Кому я сейчас могу доверять?

Увы, упрямо напрашивается только один ответ — никому.

Но этот мужчина... возможно, это мой единственный шанс выбраться отсюда?

Не знаю. Я ничего не знаю.

Чёрт!

Бью кулаком по стене. Злость обжигает похуже горячей воды.

Закрываю глаза и шумно выдыхаю.

Ночью, после того как незнакомец ушёл, я так и не смогла уснуть. Лежала на кровати, уставившись в белый потолок, и слушала тишину. Считала удары собственного сердца и ждала рассвета.

Когда сквозь щель между тяжёлыми шторами пробился первый холодный луч — я почти заплакала от облегчения. Жуткое напряжение в этот момент наконец отпустило меня.

Я встала. Закуталась в тонкое покрывало и, держась за стену, дошла до ванной. Там ещё раз прочла скомканную записку и быстро разорвала её на мелкие кусочки. Включила воду и смотрела, как белые клочки бумаги закручиваются в воронке и исчезают.

«В одиннадцать вечера я приду за тобой. Будь готова».

Я помню каждое слово.

Открываю глаза. Выключаю воду, и тишина в ванной становится оглушительной.

Берусь за белоснежное полотенце. Оно пахнет лавандой и чем-то приторно-сладким.

Вытираюсь и бегло оглядываюсь.

Здесь всё слишком красивое. Слишком ухоженное. Золочёные краны, большое овальное зеркало в резной раме, маленькие флаконы с дорогой косметикой на полочке.

Что ж, теперь я знаю значение выражения «золотая клетка».

Снимаю с вешалки белый махровый халат и быстро закутываюсь в него.

Возвращаюсь в спальню.

Теперь, когда зрение вернулось ко мне, я могу внимательнее рассмотреть обстановку комнаты, в которой, видимо, я буду некоторое время жить… жить, пока я буду нужна хищнику, чтобы давить на Никиту.

Сглатываю вставший в горле ком из слёз и отчаяния и абсолютно без интереса разглядываю белую антикварную мебель с тонкими завитушками, высокое изголовье кровати, изящный туалетный столик, кожаное кресло.

Всё здесь безусловно красивое… и чужое.

Я ненавижу эту комнату и очень хочу домой!

Сажусь на край кровати, и снова думаю о незнакомце.

Он действительно хочет помочь… или это ловушка?

Боже…

Эта мысль бьёт разрядом тока. Прошибает насквозь.

Резко, болезненно, до дрожи.

Вдруг это отец Анжи проверяет меня?!

Господи.

Зажимаю рот ладонью, чтобы не закричать.

Сердце больно бьётся в рёбра, дыхание снова рвётся.

Закрываю глаза и приказываю себе успокоиться.

Никаких истерик сейчас!

Мне нужна холодная голова.

Думай, Даша. Думай!

Мужчина пришёл ко мне ночью. Бесшумно открыл дверь… значит, у него есть ключ, потому что меня здесь наверняка заперли. Он не сказал ни слова. И я не видела его лица... но что-то знакомое в нём было...

Я его знаю?

Нет. Это невозможно.

— Боже… — едва слышный шёпот срывается с губ.

Устало растираю лицо ладонями.

Кто же ты?

Открываю глаза. Хочу подняться и сильно вздрагиваю, когда дверь комнаты тихо открывается.

В спальню входит молодая девушка лет двадцати, в голубой форме и белом фартуке. Голова опущена вниз, взгляд — в пол. На овальном большом подносе она несёт накрытые серебряными крышками блюда и кофейник.

Ароматы свежей выпечки, горячего кофе и чего-то сладкого мгновенно заполняют комнату.

Желудок скручивается от голода так резко, что я невольно сглатываю.

Когда я ела в последний раз? Вчера днём или утром?

— Доброе утро, — тихо произносит девушка.

— Доброе, — хриплю.

Горничная ставит поднос на небольшой круглый столик и тут же выходит, но не успеваю я встать, как она возвращается и кладёт рядом со мной на кровать аккуратно сложенную одежду — серый спортивный костюм и нижнее бельё в упаковке.

— Господин просил вам передать, — тихо говорит она, всё так же не поднимая глаз.

Я смотрю на одежду.

«Господин».

От этого обращения по коже болезненно рассыпаются мурашки.

— Спасибо, — снова хрипло выдавливаю из себя.

Горничная кивает и быстро уходит, плотно закрывая за собой дверь… и я слышу щелчок замка… тихий, но очень чёткий.

Сижу неподвижно ещё несколько секунд.

Потом встаю, подхожу к подносу, открываю крышки и смотрю на еду.

Яичница с беконом. Круассан. Тосты. Маленькая вазочка с тёмно-красным джемом.

Красиво. Как в ресторане.

«А вдруг еда отравлена?» — шепчет мне интуиция… но голод оказывается сильнее страха.

За несколько минут я сминаю весь завтрак. Ем быстро, почти не чувствуя вкуса. Запиваю крепким кофе, который обжигает язык.

Потом переодеваюсь.

Серый спортивный костюм оказывается мягким и чуть великоватым, но это не страшно. Закатываю рукава. Застёгиваю молнию на кофте до самого горла, сажусь обратно на кровать... и жду часа икс.

Я не решаюсь подойти к окну — шторы по-прежнему задёрнуты, и я не знаю, есть ли там решётки…

Не хочу знать. Пока мне это неизвестно, я могу притворяться, что шанс сбежать отсюда всё-таки существует.

Я много думаю о маме. О том, ищет ли она меня.

Иногда в моих мыслях появляется Никита.

Я гоню их, но его имя всплывает само — неожиданно, как яркая искра в потухшем костре. И когда это происходит, мне почему-то становится одновременно теплее и больнее.

Я не верю, что он ищет меня.

Восемь лет мы не виделись. Он моей жизнью не интересовался… так с чего бы ему делать это сейчас?.. Почему-то думать об этом мучительно больно...

Наконец, когда часы показывают одиннадцать вечера, я вся подбираюсь. Тело напрягается, сердце начинает безумно барабанить в груди.

Я сижу на краю кровати. Руки на коленях.

Смотрю на дверь.

Пальцы вцепляются в ткань спортивных брюк. Я заставляю себя дышать медленно, ровно, считая про себя… Раз. Два. Три.

А стрелки уже ползут дальше.

Не выдерживаю — встаю. Сажусь и снова встаю. Подхожу к двери и прислушиваюсь — за ней тишина, только где-то далеко, в глубине дома, едва слышны голоса.

Возвращаюсь к кровати.

Сижу.

Одиннадцать двадцать.

Сердце бьётся так сильно, что кажется вот-вот выпрыгнет из груди.

Неужели он не придёт?

— Боже, приди, пожалуйста, приди. — тихо-тихо шепчу.

Половина… и всё та же напряжённая холодная тишина вокруг.

Разочарованно опускаюсь на уже смятое покрывало.

Закрываю глаза… и в этот момент слышу шаги.

Негромкие. Медленные. Уверенные.

Сердце падает в пятки.

Я подскакиваю.

Шаги затихают у моей двери.

Со страхом и надеждой одновременно смотрю на дверную ручку и вижу, как она медленно начинает поворачиваться… а потом слышу мужской шёпот:

— Выходи.

Глава 51

* Никита *

Сердце грохочет в груди, яростно ударяя в рёбра и перебивая этими звуками гомон вертепа, в котором я снова сижу... опять за тем же столиком в углу, чтобы видеть вход.

Сегодня здесь я уже не чувствую отвращения. Только бешеное, нечеловеческое напряжение.

Жадно смотрю на дверь. Каждого входящего сканирую с головы до ног. Алчно ловлю своим встревоженным взглядом каждую тень, каждый силуэт.

Смотрю на часы. Секундная стрелка быстро бежит к часу икс.

Раз.

Два.

Три.

Полночь.

Сердце делает ещё один тяжёлый, отчаянный удар… и замирает на долю секунды.

Оно, как и я, тоже не верит.

Они не пришли.

Не пришли!

Горечь разочарования прокатывается по всему телу от макушки до кончиков пальцев.

Сжимаю зубы так, что скулы сводит.

Чёрт.

Чёрт!

Чёрт!!!

Кулак с силой опускается на стол, и столешница глухо вибрирует от этого удара.

Никто, конечно, на это движение не оборачивается. Здесь таких, как я — полный зал.

Опускаю голову и обхватываю её руками.

Локтями упираюсь в сальное дерево, пальцами зарываются в волосы… а внутри всё рушится, ломается, трещит… превращается в кровавое месиво...

Я жутко боюсь за Дашу.

Отдал бы всё, лишь бы она была в порядке, лишь бы дышала… только бы этот подонок не смел к ней прикоснуться…

В голове отчаянно бьётся только одна мысль, и от неё меня разносит в кровавые ошмётки.

Прикрываю глаза.

Если они не пришли — это же не значит, что…

Нет.

Нет!

НЕТ!

Даша жива!

Она жива. Я знаю это, чувствую… отчаянно бьющимся сердцем, душой… тем, что, что никогда не умело врать.

«Моя Даша жива! Я найду её, вытащу, даже если мне придётся разнести по кирпичику весь этот город!» — говорю себе… но плечи опускаются.

Ладони снова сжимаются в напряжённые кулаки.

Сердце стучит заполошным набатом.

Дыхание тяжелеет.

Вина давит сверху бетонной плитой.

Это я виноват.

Я не уберёг её.

Я позволил всему этому случиться.

«Даша-Даша-Даша» — сердце мучительно ноет и зовёт её… громко… отчаянно… глухо...

Реальность превращается в плотный белёсый туман.

Больше не слежу за временем. Не знаю, сколько продолжаю сидеть здесь.

Абсолютно трезвый, я пьянею от ужаса, боли и этих невозможных, забытых эмоций, которые я не умею называть… и не могу остановить.

Я никогда не думал, что способен на такое.

Мне казалось, что я разучился чувствовать. Давно. Ещё тогда, восемь лет назад, когда всё закончилось, едва успев начаться. Я закрылся, замуровался, выстроил внутри холодные толстые стены и жил за ними.

Работал. Принимал решения и двигался вперёд.

Я совершенно забыл, как это — летать, дышать по-настоящему.

И только сейчас, когда Она снова появилась в моей жизни, я вспомнил.

Только вернётся ли она когда-нибудь?

Пусть не ко мне. Пусть просто живёт… где-то рядом — на другой улице, в другом городе, в другой стране. Пусть я никогда больше не увижу её… мне бы только знать, что она жива… что она снова смеётся где-то… что она счастлива…

Мне бы только это.

Сердце рвётся к Ней с такой силой, что физически больно… оно, будто лютый зверь на привязи, зовёт свою хозяйку и изо всех сил, отчаянно рвётся к ней…

Нутро пылает. Горит. Превращается в серый горький пепел… пепел одиночества, пепел восьми потерянных лет… всё, что я не успел ей сказать, сейчас в агонии сгорает внутри…

Страх скользит по оголённым нервам колючей проволокой, болезненно выдирая из меня последние куски уверенности.

— Даша… — с губ срывается шёпот... который никто здесь не услышит.

Только я.

Закрываю глаза… и вдруг что-то дёргает меня изнутри.

Резко. Сильно. Как мощный удар под рёбра.

Действую на голых животных инстинктах.

Резко открываю глаза и поворачиваю голову к входу… сердце тут же срывается в безумный галоп.

Всё тело напрягается, готовое мгновенно сорваться с места.

Она стоит у входа!

В сером спортивном костюме, на голове капюшон. Лицо бледное — я это вижу даже отсюда, сквозь темноту и красные вспышки стробоскопов. Она испуганно оглядывается.

Вскакиваю. Иду к ней, расталкивая чужие плечи и спины, не замечая ничего вокруг.

— Даша! — кричу, голос ломается.

Она поворачивается на звук... и я вижу, как её глаза находят меня в толпе.

Мгновение… и в её взгляде я успеваю прочитать всё: страх, неверие, облегчение… боль.

Мир для меня перестаёт существовать.

Есть только она.

Только её испуганные глаза, бледное лицо и искусанные губы.

Быстро шагаю к Даше, не отпуская её взгляда… и вдруг чья-то тяжёлая рука ложится сзади мне на плечо.

Крепко. Предупреждающе.

Останавливает.

Инстинкты кричат развернуться и ударить мужчину, но я стопорю их, а через секунду слышу тихий напряжённый голос у своего уха:

— За тобой следят. Не оборачивайся.

Глава 52

* Никита *

Застываю.

Сошедшее с катушек сердце резко падает вниз. В ушах раздаётся только его дикий грохот: тук-тук-тук.

Даже не оборачиваясь, я знаю — это Он.

Вчерашний незнакомец. Профессионал… и мой неожиданный помощник.

Тяжесть от его присутствия быстро оседает на плечи, прибивая меня к полу.

Угроза заливает всё тело свинцом.

Ловушка. Грёбаная ловушка, в которую я всё-таки угодил, хотя предпринял всё необходимое, чтобы нас с Дашей не нашли… но я привёл сюда хвост.

С места не схожу, но взглядом снова выхватываю из обезличенной цветастой толпы Дашу, которая уже продвинулась чуть ближе к столикам.

Она тоже смотрит на меня… и сильнее бледнеет. Словно считывает опасность с моего лица и медленно, почти незаметно отодвигается назад, ближе к входу.

«Умница. Уходи! Уходи прямо сейчас!» — мысленно кричу ей, но с места так и не двигаюсь.

Слежу за ней, а мои руки закономерно сжимаются в кулаки, в любой момент ожидая нападения.

Сколько их здесь? Крыс, что следят за мной.

На несколько мгновений теряю Дашу из вида, быстро оглядываясь по сторонам.

Красные стробоскопы беспощадными вспышками разрезают темноту помещения, выхватывая из мрака незнакомые лица, чужие руки и зажатые в них бутылки с пивом. Певица на сцене знакомо надрывается, но её низкий, хриплый голос тонет в гомоне зала.

А я понимаю, что здесь не меньше ста человек… среди которых легко можно затеряться.

Снова глазами нахожу застывшую у стены Дашу. Она уже накинула серый капюшон спортивной кофты так, чтобы максимально спрятать своё лицо.

Умница. Мгновенно всё поняла.

Меня ведут. Её ищут — и это значительно хуже.

С трудом давлю в себе единственное желание — рвануть к ней и схватить в охапку, вытащить отсюда и уехать, как можно дальше.

Туда, где мы оба будем свободны!

Свободны, чёрт возьми!

Дашка…

Сердце ещё трепыхается в груди, но умом я понимаю, что нельзя идти к ней, поэтому разворачиваюсь, меняю направление и шагаю к бару. На Дашу больше не смотрю, иначе я словно стрелка компаса приведу крыс к ней.

А я это делать категорически отказываюсь.

Даже, если Даша уйдёт отсюда без меня, у неё будет шанс выбраться из города и скрыться.

Желудок сжимается от этой мысли.

Как же паршиво всё!

Это самое невыносимое — стоять от Даши в нескольких десятках метров и не двигаться, не сметь даже смотреть на неё! Знать насколько она напугана и держать себя на привязи.

Опускаю руку на столешницу, и в этот момент в мою левую сжатую в кулак ладонь утыкается что-то твёрдое, холодное.

Рядом снова возникает мощная высокая фигура в серой толстовке с надвинутым на лицо капюшоном.

Раскрываю ладонь и пальцами подцепляю плоский брелок.

— Это ключи от тачки, — мой неожиданный помощник произносит это достаточно тихо, но у меня получается разобрать. — Чёрная бэха. Стоит в тени слева от входа. Увози Дашу. Я отвлеку их.

Мягкий, но сильный толчок в плечо — и он поднимается.

Замечаю наполненный прозрачной жидкостью бокал в его правой руке… и всё — высокая фигура быстро исчезает в людском бушующем море.

Разворачиваюсь, пальцами крепко сжимают ключи. Взглядом быстро нахожу Дашу и шагаю к ней, а в голове прикидываю, как поступить дальше.

Моя машина стоит в двух кварталах отсюда.

Мы не успеем до неё добежать.

Да и раз меня нашли здесь, значит, знают и про машину.

Бэха незнакомца — тоже риск. В ней может быть маячок… но сейчас у меня нет выбора.

Лучше рискнуть, чем гарантированно попасть в ловушку.

Иду сквозь толпу быстро, но не бегом. Плечами расталкиваю чужие пьяные тела на танцполе. Чья-то выпивка льётся мне на рукав свитера, обдавая вонючим запахом пива, но я не останавливаюсь.

Не смотрю по сторонам, не оглядываюсь. Мой взволнованный взгляд нацелен только на Дашу… и она видит, что я иду к ней.

Напрягается вся, но не двигается. Ждёт. Пальцами оттягивает и сжимает края своей серой спортивной кофты.

Я не останавливаюсь, когда прошу рядом с ней, не замедляю шага — просто беру её за руку и веду за собой.

Сердце яростно бьётся в грудину, когда её ледяные пальцы касаются моих. Дыхание обрывается, а виски простреливает речитативом зашкаливающего пульса.

Сжимаю её ладонь сильнее и чувствую, как Даша вздрагивает от моего прикосновения… но не вырывается, не задаёт вопросов, а сразу подстраивает шаг под мой.

Умница.

Мы быстро идём к выходу.

Внутри нарастает волнение…

А если Он не справится?

Качаю головой и стараюсь больше не думать об этом.

Останавливаемся у гардероба. Вечер в самом разгаре, поэтому нам удаётся быстро забрать нашу одежду.

Назад в зал не оглядываемся. Кажется, что за нашими спинами ничего особенного не происходит — стоит всё тот же гул толпы, перемежаемый пением певицы, но я чувствую, как что-то меняется в воздухе… напряжение, которое я ловлю лопатками, нарастает… и вдруг раздаётся грохот опрокинутой мебели, а потом резкий визгливый крик… а дальше звуки ударов и яростного мата.

Разгорается драка.

Давлю в себе мысль о том, что нужно помочь парню — сейчас главное — увезти Дашу как можно дальше отсюда.

Выскакиваем на улицу. Дверь тихо закрывается за нами, а ночной холодный воздух бьёт в лицо. Жадно вдыхаю его. После липкой духоты «Маяка» это почти физически больно.

Щёлкаю сигнализацией, и чёрная бэха, стоящая в темноте недалеко от входа, отзывается ярким резким светом фар.

— Запрыгивай, — говорю Даше и открываю пассажирскую дверь.

Она садится молча и без вопросов.

Я огибаю машину, бросаю взгляд на охранников у входа — один из них в этот момент прижимает рацию к уху, хмурится, поворачивается и смотрит на закрытую дверь, а через пару секунду они оба исчезают за ней.

Сажусь и завожу двигатель. Педаль в пол, и чёрная бэха срывается с места с низким злым рычанием.

Внутри тревога расползается с новой силой.

На Дашу запрещаю себе смотреть. Упираюсь взглядом в пустую ночью дорогу, ловлю жёлтые пятна фонарей и холодный блеск снега. Руки на руле не дрожат. Дыхание ровное, контролируемое… но внутри грёбаный ад.

А если мы не успеем?

Если не оторвёмся?

Блядь! Думать даже об этом не хочу!

Но через пару кварталов достаю из кармана телефон.

Смотрю на него секунду, приспускаю стекло и выбрасываю его в окно.

К чёрту!

Без него спокойнее.

Внутри всё распирает от напряжения.

Я постоянно отслеживаю ситуацию с погоней по зеркалам… но пока всё спокойно — хвоста нет.

Наконец, когда мы почти выезжаем из города, я позволяю себе бросить быстрый взгляд на Дашу.

Она смотрит прямо перед собой, пальцы сцеплены на коленях.

Бледная. Напуганная. Живая.

Живая!

Боже, спасибо! Живая!

Внутри словно сжатая до предела пружина болезненно разжимается, и по моим венам растекается острое и почти невыносимое облегчение.

Поддаюсь неосознанному порыву и нахожу её руку. Сжимаю.

Дашины пальцы всё ещё холодные, но она отвечает на это прикосновение. Слабо, едва заметно, но отвечает.

— Как ты? — спрашиваю тихо, хрипло.

Внутри словно колючая проволока ползёт по горлу.

Молчание застывает между нами на несколько секунд.

— Не знаю, — говорит она наконец. Голос надломленный и почти такой же хриплый, как и мой. — Никита… я ничего не понимаю.

Звук моего имени из её уст разрывает нутро окончательно. Сердце с бешеной силой молотит в груди.

Я… молчу. Чтобы потянуть время, бросаю взгляд в зеркало заднего вида.

— Кто этот человек? — продолжает задавать правильные вопросы Даша… только вот я ни черта не знаю ответов. — Никита, что происходит? Скажи мне.

Открываю рот, чтобы ответить, и вдруг в зеркале заднего вида вспыхивают фары.

Наблюдаю за тёмным автомобилем несколько секунд. Поворачиваю на перекрёстке… он едет за нами. Новый поворот и всё повторяется.

Машина позади нас держит дистанцию. Не приближается, но и не отстаёт.

Холод прокатывается по позвоночнику.

— Никита, — Даша тоже его замечает. Её холодные пальцы судорожно сжимают мою руку. — Это за нами, да?

Я не отвечаю.

Поворачиваю к ней голову.

Секунда глаза в глаза.

Сердце замирает, когда ловлю её липкий страх.

— Всё будет хорошо, — шепчу и поворачиваюсь обратно.

Смотрю на дорогу. Сжимаю руль так, что кожаная чёрная оплётка тихо скрипит.

Ещё один быстрый взгляд в зеркало.

Фары уже ближе.

— Держись.

Жму на газ.

Глава 53

* Никита *

— Держись.

Жму на газ.

Бэха низко, злобно рычит и бросается вперёд, разрывая темноту яркими фарами. Город быстро размазывается за стеклом — жёлтые полосы фонарей, белые сугробы, машины и спящие дома смазываются в одно мутное разноцветное пятно.

В зеркале горят фары преследователей.

Ближе. Ещё ближе.

Я направляю бэху вперёд и стараюсь не думать о том, сколько их сейчас в той машине и вооружены ли они.

Сейчас главное — оторваться и не дать им вырвать у меня Дашу!

Снова — ни за что!

Выворачиваю на широкий проспект, и бэха послушно ложится в поворот. Аккуратно, плавно, почти нежно, как будто понимает, что сейчас не время для ошибок. А потом снова рвётся вперёд. Двигатель воет на высоких оборотах, а салон наполняется острым запахом опасности и адреналина.

Даша молчит.

Краем глаза вижу, как она держится за ручку двери.

Боится.

Костяшки побелели. Лицо бледное.

— Никита, — говорит она тихо. Не кричит, вроде не паникует. Но то, как она произносит моё имя… в одном этом слове столько всего, что у меня перехватывает дыхание.

Впиваюсь напряжённым взглядом в лобовое стекло.

Сердце пашет на максималках. Адреналин ярким пламенем жжёт кровь.

— Всё под контролем, — выдаю коротко и пальцами сильнее сжимаю кожаную оплётку руля.

Даше я могу это уверенно сказать, но сам знаю — это полная, абсолютная ложь.

Но мой голос не дрожит, и это главное — не хочу, чтобы она боялась.

Жму на газ и пролетаю на очередной красный. Кто-то неспящий сигналит, но мне сейчас похер на всё.

Рвусь вперёд и через несколько минут мы наконец-то выскакиваем за город. Дорога сужается, фонари почти исчезают, и теперь только наши фары режут черноту ночи… а потом появляются и фары нашего хвоста.

Крепче впиваюсь в руль.

Если у них есть оружие, то сейчас очень удобный момент его использовать.

Чувствую, как на лбу проступает испарина.

Бросаю быстрый взгляд на притихшую, вжавшуюся в сиденье Дашу и гоню вперёд, намереваясь оторваться дальше на свободной в это время трассе… только довольно быстро понимаю, что я ни хрена не учёл, что ехать нам приходится по обледеневшему горному серпантину.

Чёрт.

Так и едем дальше парой — мы на бэхе, и за нами — чёрный джип.

Радует одно — в нас до сих пор не пуляли, из чего я делаю вывод — мы этим мразям нужны живыми.

Вскоре дорога сужается ещё сильнее.

Слева — скалы. Справа — глубокий обрыв, и где-то там, внизу, в темноте, угадывается огромное белое плато Байкала.

В зеркале снова мелькают яркие фары… и они всё ближе.

За рулём явно профессионал. Так ехать по обледеневшей дороге…

У меня за плечами молодёжные гонки, и гнать по покрытой льдом трассе мне не впервой… а вот кто из моих людей владеет такими же навыками?

Эта мысль проскакивает случайно, но больше не отпускает, потому что я уверен, что за рулём той тачки кто-то из моих… и это хреново.

Горная трасса идёт вверх резко — серпантин уходит вверх крутыми петлями. Начинаются слепые повороты, где обочина превращается в пропасть, а асфальт предательски сужается до полутора полос.

Сбрасывать скорость не хочу, и бэха резво входит в первый поворот.

Внутренности стягивает узлом от выброса адреналина, когда машину заносит на долю секунды… но я выравниваю.

Даша тихо вскрикивает, но ничего не говорит.

Въезжаем во второй поворот, потом в третий. Дорога закручивается всё круче, скалы нависают над дорогой тёмными каменными громадами. Слева внизу быстро мелькает пропасть, которую больше не видно за снежными сугробами, но её чувствуешь каждым нервом.

Джип позади не отстаёт. Идёт агрессивно. Большую машину заносит на поворотах, но она сокращает дистанцию меду нами на прямых участках.

Во рту появляется горький металлический привкус адреналина, когда на узком участке трассы я замечаю знаки «Обгон запрещён», «Крутой поворот»… и топлю газ в пол, вырывая у судьбы этот шанс.

Бэха рвётся вперёд. Даша спиной вжимается в сиденье.

Преследователи ускоряются, а я считаю метры до опасного поворота… и резко жму на тормоз.

— Никита! — крик Даши.

Визг покрышек.

Время замирает.

Сейчас!

Глава 54

* Никита *

Выворачиваю руль в сторону. Бэха взвывает, протестует, её бросает сначала поперёк дороги — задние колёса уходят в занос на заледеневшем асфальте, и я чувствую, как машина перестаёт слушаться и начинает жить своей жизнью.

Даша кричит.

Громко. Отчаянно.

Но я уже не слышу — только считаю. Метры. Секунды. Градусы поворота руля.

Гонками я занимался давно, но тело ещё помнит отточенные, выверенные до миллиметра движения.

Бэха скользит боком. Держу руль, выворачиваю колёса, чтобы нас не закрутило и не выплюноло в ущелье. Снег белыми брызгами летит из-под шипованных колёс, яркий свет фар хаотично режет темноту ночи.

Выворачиваю руль снова, пальцами крепко сжимаю его. Чувствую каждую вибрацию, которая поднимается от дороги через руль в ладони.

Бешеные удары сердца грохочут в висках, и кажется, что расплавленный металл течёт сейчас по моим разбухшим от напряжения венам.

Запах палёной резины бьёт в нос. Во рту растекается кровь — я сильно прикусил щёку.

Даша всё ещё кричит.

— Держись! — рявкаю грубо, жёстко, но это единственное, чем я сейчас могу помочь ей остановить истерику.

Бэха продолжает скользить. Правый борт, как я и рассчитывал, уходит к заснеженной обочине, за которой скрывается пропасть.

У меня только одна попытка. Больше нет шансов.

Выворачиваю руль до упора.

Колёса скрипят, сопротивляются.

Двигатель воет на запредельных оборотах.

Но бэха слушается меня и выходит из заноса.

Нехотя, с усилием, будто нарочно тянет до последнего… но слушается. Передние колёса цепляются за асфальт, машину разворачивает, и правый борт с тупым тяжёлым ударом впечатывается в сугроб у обочины.

Мы останавливаемся.

В салоне повисает тишина. Только слышно, как двигатель тихо тикает, остывая, и где-то снаружи свистит ледяной ветер.

Трясу головой. В ушах звенит от перенапряжения и бахнувшего в кровь адреналина.

— Даша!

Резко поворачиваюсь к ней... гораздо раньше, чем успеваю осознать собственное движение.

Она сидит, вжавшись в сиденье, одной рукой отчаянно сжимая ремень безопасности, а второй — впиваясь пальцами в ручку двери. Серый капюшон спортивной кофты съехал набок. Лицо бледное, глаза огромные, зрачки расширены.

— Даша, — повторяю уже спокойнее. — Посмотри на меня.

И она слушается — поворачивается... и вдруг взрывается.

— Ты больной?! — её голос срывается, в нём слышны слёзы и ярость одновременно. — Что ты творил?! Зачем?! Мы чуть не улетели в пропасть! — она задыхается своими эмоциями. — Ты понимаешь?! Мы чуть не погибли!!!

— Даша. Всё было под контролем. — не совсем так конечно, но не думаю, что Дашке нужно это знать.

— Ты мог нас убить! — она почти кричит, и руки у неё трясутся, я вижу это. У меня и у самого, признаться, руки до сих пор дрожат, и дышать ещё больно — так сильно стянута волнением грудина.

— Даша. Остановись. — говорю ровно и уверенно, как учили. Давать ей пощёчину я не буду. — И посмотри на меня.

Она замолкает на полуслове.

Впивается в меня беспомощным отчаянным взглядом.

Я быстро осматриваю её на внешние повреждения: голова — цела, глаза — зрачки расширены, но одинаковые, реакция есть, руки — трясутся, но двигаются нормально, крови нигде нет. Значит, ремень удержал. Подушки не сработали — получается, удар был недостаточно сильным.

Даша физически цела. Это истерика. Нормальная реакция на то, что произошло.

— Ты в порядке, — говорю тем же тоном. — Это истерика. Она скоро пройдёт.

— Я в порядке?! — она нервно смеётся. — Ты серьёзно сейчас?

— Очень серьёзно.

Даша больше не говорит ничего, смотрит на меня ещё секунду — и что-то в её лице медленно меняется. Ярость никуда не уходит, но под ней проступает что-то другое.

Усталость. Страх, который наконец нашёл выход.

— Ты больной, — повторяет она, но уже гораздо тише. Почти шёпотом.

— Возможно, — соглашаюсь.

На самом деле наверно так и есть.

Мы вполне могли упасть в пропасть. Тут Даша права, но я не буду сейчас об этом думать.

— Посиди в машине. Я сейчас вернусь.

— Куда ты? — неожиданно резко подаётся ко мне и пальцами сжимает рукав моей куртки. Во взгляде безумная тревога.

Она боится остаться одна.

— Я сейчас вернусь, — осторожно поглаживаю её ледяные пальцы. Успокаиваю. — Нужно посмотреть, что со второй машиной.

Даша кивает и нехотя убирает свою руку.

Ещё один взгляд на притихшую Дашку, и я осторожно толкаю водительскую дверь. Выбираюсь наружу.

Острый, ледяной ветер бьёт в лицо. Запах снега и хвои мгновенно проникает в лёгкие.

Осторожно оглядываюсь.

Дорога пуста.

Не видно света их фар, не слышно урчащего двигателя… Только ветер и тишина вокруг.

Медленно, вдоль обочины иду вперёд. Оглядываюсь.

Снег скрипит под ботинками, а сибирский мороз быстро забирается под куртку, щиплет кожу, но я не останавливаюсь… и метров через двадцать нахожу пробоину в высоком сугробе.

Подхожу ближе. Встаю к рваному краю.

Плотный снег осыпался вниз, а я замечаю, как на белом снегу внизу, на глубине примерно десяти метров, что-то чернеет.

Когда глаза привыкают к темноте, я вижу очертания чёрного внедорожника. Один бок его полностью завален в снег, капот почти исчез в сугробе. Сам джип не перевёрнут. Нашим преследователям повезло — машина просто скатилась вниз по снегу, как по горке, и плавно остановилась.

Скорее всего они живы.

Стою над пропастью несколько секунд.

Внутри — странная смесь облегчения, что все живы и холодной тревоги — если живы, значит, могут позвать на помощь.

Времени у нас мало.

Эта мысль отрезвляет и отсекает все сомнения.

Разворачиваюсь и быстро иду обратно к бэхе.

Обхожу её по кругу. Правый борт смят, но не критично, краска содрана до металла. Заднему крылу тоже досталось. Но колёса целые. Стёкла все на месте.

Приседаю, смотрю под днище — почти чисто.

Если бэха заведётся, то должны выбраться.

Выпрямляюсь. Подхожу к водительской двери… и в тот же миг что-то твёрдое врезается под лопатку, чужие холодные пальцы смыкаются на шее, и я слышу злое шипение у самого уха:

— Попался, сучёныш.

Глава 55

* Даша *

Никита не возвращается.

Три минуты. Пять. Семь.

Я считаю секунды… сначала про себя, потом вслух, едва слышно, шёпотом, просто чтобы не сойти с ума в этой давящей тишине.

Несмотря на теплоту в салоне машины, мне холодно. Мелкая дрожь сотрясает всё тело, и я плотнее запахиваю чёрный пуховик, обнимаю себя руками.

Ужас всё ещё не отпускает.

Мысленно я ещё лечу в неуправляемом заносе, вжимаюсь в спинку сиденья и до боли пальцами сжимаю ручку двери.

Сердце рвано стучит где-то в горле.

Дышу глубоко, жадно, чтобы успокоить его и волнами подкатывающую истерику.

Смотрю в лобовое стекло.

За окном ночь. Пустая дорога скрывается в кромешной темноте. Лунный свет падает на белый снег и проявляет очертания огромных замёрзших сугробов.

Восемь минут.

— Никита, — говорю вслух тихо.

Знаю, глупо — он не услышит. Но от этой невозможной тишины я скоро сойду с ума.

Девять минут.

Смотрю в окно со своей стороны. Там темнота, снег и силуэты чёрных деревьев. Дёргаю ручку, пытаюсь открыть дверь… но она упирается в сугроб.

С силой толкаю. Бесполезно. Твёрдая замёрзшая корка давит снаружи плотной холодной массой, металл жалобно скрипит, но дверь не поддаётся — не открывается ни на сантиметр.

Оставляю попытку выбраться со своей стороны, разворачиваюсь… и в этот момент краем глаза вижу движение за водительским окном.

Сначала жутко пугаюсь, а потом облегчение накатывает горячей волной. Стискивающие грудь железные объятия страха разжимаются.

Никита!

Он вернулся!

Делаю первый свободный вдох. Жадно глотаю тёплый воздух салона.

Никита протягивает руку к водительской двери… и в этот момент из темноты за его спиной вырастает чёрная фигура.

Громко вскрикиваю и зажимаю рот ладонями, когда мужская рука за шею обхватывает Никиту.

Сердце яростно вбивается в рёбра, бешеный пульс отдаётся в покрывшихся испариной висках… я задыхаюсь от ужаса, а потом вижу его… холодный металлический отблеск в лунном свете.

Пистолет.

Дыхание останавливается.

Я с ужасом смотрю, как мужчина прижимает чёрный ствол к виску Никиты. Всё моё тело вытягивается тонкой звонкой струной, сердце почти перестаёт биться.

— Не дёргайся. — слышу незнакомый голос. Спокойный и холодный как лёд. — Мне нужна только девчонка. — Мужчина аккуратно подталкивает Никиту к машине. — Открой дверь.

А дальше — тишина.

Только ветер.

Только моё дыхание.

Частое, поверхностное, прерывистое.

Никита медленно поднимает голову, и его взгляд находит меня через оконное стекло.

Секунда.

Две.

Я смотрю в его тёмные глаза.

Не дышу.

Ещё мгновение.

Он не отпускает мой взгляд и едва заметно качает головой… а в следующую секунду я успеваю заметить только одно резкое движение… и слышу выстрел.

Такой громкий, что я на несколько секунд глохну. От ужаса темнеет в глазах.

Кричу и инстинктивно вжимаюсь в спинку сиденья всем телом. Уши закладывает.

— Никита! — отчаянно кричу и быстро перебираюсь на водительское сиденье, приникаю лбом к стеклу.

Сердце дико бьётся уже где-то в горле.

За окном темнота, но я улавливаю резкие быстрые движения, слышу глухие удары и громкий мат.

Он жив!

Боже! Он жив!

Мои руки трясутся, когда я хватаюсь за ручку и открываю дверь. Не задумываюсь о последствиях и вываливаюсь наружу.

Мне нужно к нему!

Бегу. Ноги скользят на обледенелом асфальте. Пытаюсь дышать, но ледяной воздух застревает в горле. Лёгкие горят.

Неотрывно слежу за мужскими фигурами.

Они смещаются, отбрасывают друг друга всё ближе к краю дороги — туда, где заканчивается обледенелая трасса и начинается полная темнота.

Ледяной воздух бьёт мне в лицо, снег хрустит под подошвами, но я быстро приближаюсь к ним.

Знаю, что нельзя… знаю. Но ничего не могу поделать с собой.

Там Никита!

Останавливаюсь в нескольких метрах от края. Мужчины стоят напротив друг друга. Дышат тяжело.

Вдруг я слышу голос Никиты:

— Зачем тебе это, Олег? За что ты продался?!

Он его знает.

Боже.

Он его знает!

Мысль вспыхивает в сознании и тут же гаснет — Олег не отвечает, он скалится, как дикое животное, и резко, с силой толкает Никиту к самому краю.

— Нет! — безумный надсадный крик вырывается из меня и громким эхом отдаётся от тёмных нависающих над дорогой скал.

В ужасе приседаю, зажимаю голову ладонями и тяжело, со всхлипом выдыхаю, когда вижу, как в последнее мгновение Никита резко разворачивается, хватает Олега за края куртки и толкает его сам.

Мужчина взмахивает руками.

Хватает воздух.

И тихо, беззвучно исчезает за краем.

Ужас холодом растекается по венам. Закрываю ладонью рот, чтобы не заорать.

Никита всё ещё стоит у края. Смотрит вниз секунду, две и оборачивается ко мне.

Его куртка разорвана на плече. Из рассечённой правой брови течёт кровь — тёмной струйкой ползёт по виску, скуле, подбородку. Дыхание белым паром вырывается из его рта.

Он смотрит на меня, а я только сейчас понимаю — он живой.

Живой!

Ноги слабеют, но я не успеваю осесть на асфальт — Никита подходит стремительно, почти бегом.

Хватает меня за руку и поднимает.

— В машину, — говорит он тихо, но жёстко. — Быстро!

И тянет за собой, не отпуская, не оглядываясь.

А я бегу следом. Ноги подкашиваются, но я улыбаюсь… безумной, какой-то совершенно сумасшедшей улыбкой… потому что его рука горячая и живая крепко держит меня, и это сейчас единственное, что для меня важно...

Глава 56

* Даша *

Несколько часов мы едем в тишине.

У меня так много вопросов в голове, но я ловлю себя на мысли, что боюсь произнести их вслух… мне страшно нарушить это шаткое равновесие наступившее после бури.

Кончики пальцев до сих пор ещё мелко подрагивают, а ноги ледяные, и я их почти не чувствую.

Мы с Никитой оба были на краю гибели.

Но выжили.

И сейчас я даже понять не могу, что чувствую.

Внутри какой-то непонятный ворох эмоций — страх, облегчение, радость, волнение и оглушающая пустота… всё смешалось в странный коктейль. Одновременно хочется прыгать, смеяться и, забившийсь в угол, плакать.

Упираюсь затылком в подголовник сиденья и отворачиваюсь к окну, смотрю вдаль, но ничего не вижу.

Столько лет я искренне ненавидела Никиту.

Строила свою жизнь заново, убеждая себя, что он — предатель… и я так старалась забыть наше болезненное прошлое.

А сейчас...

Сейчас я всем своим естеством необъяснимо тянусь к нему.

Тихо, медленно выдыхаю.

Нет, я понимаю, что это адреналин и шок так действуют на меня... и всё это пройдёт.

Сейчас я просто боюсь остаться одна… или… возможно, я так тянусь к нему, потому что Никита был рядом со мной в этом аду и не бросил?

Я не знаю.

Боже, я уже ничего не знаю и не понимаю!

Мои жизненные ориентиры за пару дней были безжалостно сбиты.

Глеб, единственный мужчина, которому я доверилась после долгих лет одиночества, оказался совсем не тем, за кого себя выдавал. Он так легко опоил меня и отправил на верную смерть…

Ах, да! Он же извинился за это!

Конечно это всё меняет.

Злость обжигает сознание и ядовитой горечью ползёт вверх по горлу.

Сглатываю её и сильнее сжимаю пальцами свой пуховик.

Подонок. Лицемер. Лжец!

Боже…

Как я могла так слепо доверять ему?!

Дура!

Ничему меня жизнь не учит!

Никита сильнее вдавливает педаль газа в пол, и машина плавно набирает скорость... а мне хочется провалиться в сон и открыть глаза в своей прежней жизни, где я одна и ползу вверх, покоряя карьерную лестницу… только так ведь не будет.

Теперь я вообще непонятно где и как надолго зависла.

А ещё, на меня, похоже, открыта охота.

Только я ни черта не понимаю почему!

Как я вообще попала в этот бандитский замес?!

Что. Вокруг. Меня. Происходит?

Снова медленно выдыхаю, но на сей раз получается слишком громко, и я замечаю, как Никита бросает на меня очередной встревоженный взгляд.

Короткий. Оценивающий.

Но тоже продолжает молчать.

Мы с ним словно в вакууме. В пузыре, где нет звуков, нет времени, нет ничего, кроме нас и этой странной, хрупкой тишины и мыслей, которые выворачивают сознание наизнанку.

Я не слышу, как воет ледяной ветер за окнами машины.

Не замечаю, как рассвет пробивается сквозь мрак туч.

И даже когда величественный Байкал появляется перед нами, я смотрю сквозь него.

Я полностью погружена в себя и те чувства, которые совсем не ожидала испытать.

Украдкой смотрю на Никиту. Чёрная куртка сильно порвана на плече. Джинсы мокрые от растаявшего снега. Пальцы до побелевших костяшек стискивают кожаную оплётку руля.

Лицо бледное, серьёзное, сосредоточенное. Кровь уже не течёт струйкой из рассечённой правой брови — она размазалась по щеке, подбородку и высохла.

Он не отвлекается — смотрит на дорогу, на горы… вперёд.

Куда он везёт меня?

Хочу спросить… но не спрашиваю, и этот вопрос тоже отправляется в копилку терзающих меня мыслей.

Когда я совершенно теряю ощущение времени и пространства, наша машина съезжает с трассы на едва приметную второстепенную дорогу. Она расчищена, но два автомобиля на ней не разъедутся — слишком узко.

Осматриваюсь по сторонам и нервный озноб проходит по телу. Сажусь на сиденье выше, будто это может как-то помочь. Всматриваюсь вперёд, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом белом безмолвии.

Примерно через пару минут мы въезжаем в деревню.

Сначала мне кажется, что она заброшена, потому что первыми идут покосившиеся и полуразрушенные бревенчатые домики. Забитые окна, провалившиеся крыши, сугробы, доходящие до карнизов. Но потом я замечаю впереди устремлённый в небо белый дым из нескольких труб. А когда оглядываюсь назад, вижу, как вспыхивает свет в окнах пары покосившихся домов.

Значит, здесь кто-то живёт.

На душе становится немного спокойнее.

Мы медленно проезжаем первый поворот, и за ним начинаются более крепкие строения, огороженные высокими заборами… а впереди угадывается Байкал.

Никита останавливает машину около двухэтажного дома.

— Приехали, — говорит он и поворачивается ко мне. Смотрит в глаза.

В его взгляде я вижу усталость и ещё что- то… надежду?

— Где мы? — спрашиваю тихо, боясь шевельнуться.

— Там, где нас не найдут, — отвечает он и отстёгивает ремень безопасности. Сначала свой, потом мой.

Бросаю взгляд в лобовое стекло. Осматриваю дом.

Он деревянный, крепкий, с широкими резными наличниками. В окнах первого этажа горит свет, и я даже здесь, в машине, чувствую какое-то странное тепло, исходящее от этого дома.

— Кто здесь живёт? — спрашиваю, когда Никита открывает мою дверь.

Он задумывается на несколько секунд, а потом коротко бросает:

— Один мой старый знакомый.

Глава 57

* Никита *

Как я нашёл это место?

Почему вообще вспомнил о нём?

Сам не понимаю.

Ехал без ориентиров, словно кто-то вёл меня — просто вперёд, в темноту, в горы… будто невидимая рука в правильном направлении поворачивала руль.

Я не думал, не выбирал… просто ехал.

А потом увидел знакомый поворот.

И понял — сюда.

Крепко держу Дашу за руку.

У неё ледяные пальцы.

Тонкие, длинные, дрожащие.

А мне жарко.

От её близости, от этого прикосновения… от того, как моё безумное сердце херачит в груди чувствуя её рядом.

Ещё пара шагов вперёд. Жму на ручку, и калитка из зелёного профнастила легко открывается.

Проходим во двор.

Чувствую, как напрягается рука Даши в моей ладони, и, не задумываясь, поглаживаю её мягко, успокаивающе большим пальцем по холодным костяшкам… и её ладонь постепенно разжимается, пальцы перестают с силой впиваться в мои.

Я словно считываю её, ощущаю на каком-то неведомом мне уровне. Инстинктивно.

Смотрю на неё, хочу поймать её взгляд, но Даша опускает голову и прячет лицо.

Ладно. Не сейчас. Потом.

Веду её вперёд, к дому.

Узкая дорожка от калитки до невысокого крыльца идеально почищена, несмотря на прошедший снегопад. Словно кто-то ждал нас в такую рань.

Он ждал.

Внутри всё стягивается в узел от волнения.

А ведь я никогда не думал, что когда-нибудь вернусь сюда вновь.

Лет пять назад отец отправил меня в эту полузаброшенную деревню на берегу Байкала, когда понял, что я не вывожу свою новую «счастливую» жизнь. Когда увидел, что я постепенно ломаюсь и никак не могу выбраться из депрессии.

Нет, конечно, я делал всё, что от меня требовалось. Управлял вверенной мне частью бизнеса, подминал под себя новые фирмы, жил с Анжи.

Всё шло идеально по отцовскому плану.

Но он всё пристальнее смотрел на меня и видел выжженного изнутри человека… Красивый фасад, оболочку, а внутри была пустота…

Серая, бесконечная, мёртвая пустота.

Тогда он и отправил меня сюда.

В отпуск. На неделю. Тайно.

Потому что великий и ужасный Бессонов старший не может верить в силу шаманов и, уж тем более, отправлять к одному из них своего сына.

Вместе с Дашей поднимаемся по деревянным ступеням крыльца.

Стучусь и медленно открываю дверь.

Я видел, что белый дым идёт из трубы, но вдруг дед Галдан не ждёт сегодня гостей?

Как только входим в дом, в нос мягко проникает запах трав — полыни, чабреца и чего-то ещё… знакомого и забытого. Тихо потрескивает огонь в печи, и тепло окутывает нас как мягкое одеяло. С потолка свисают пучки трав, на стенах — старые фотографии, свежий календарь, бубен.

Дед Галдан стоит у печи, повернувшись к нам спиной. В руках держит деревянную плошку.

— Здравствуй, дед. — говорю, и он оборачивается.

Невысокий. Жилистый. Лицо тёмное, изрезанное морщинами, как кора старого кедра, а глаза светлые. Неожиданно светлые для бурята.

Он смотрит на нас, и я вижу, что дед не удивлён. Ни капли.

Улыбается.

— Никита.

Идёт нам навстречу.

Пожимаем друг другу руки крепко, по-мужски. А потом он хлопает меня по плечу.

Дружески. Ободряюще.

— Я вас ждал. Духи сказали, что ты приедешь сегодня, Никита. И не один. — он чуть склоняет голову и взгляд переводит на застывшую за моей спиной Дашу. — Это она?

Спрашивает, но уже знает ответ. Видит всё по глазам… или чуйка у него какая…

— Она, — киваю, а у самого сердце заходится барабанной дробью — что дед скажет о ней?

— Здравствуйте, — тихо, почти шёпотом, произносит Даша.

— Здравствуй, дочка.

Шаман смотрит на неё долго, внимательно. А потом поворачивается и приглашает нас к столу:

— Прошу, проходите. Завтракать будем.

Мы садимся на старую, но ещё крепкую лавку. Даша рядом… так близко, что я чувствую тепло её тела.

Дед Галдан ставит на стол тарелки с кашей, свежий хлеб, топлёное молоко в глиняном кувшине.

Едим молча. Я почти не чувствую вкуса — только смотрю на Дашу. Как она робко отламывает кусочек хлеба, как подносит ложку ко рту, как оглядывает комнату.

Она напряжена, взволнована — я это хорошо вижу, чувствую.

Плечи приподняты, пальцы на коленях сцеплены в замок. Но в то же время ей любопытно. Она рассматривает убранство комнаты сначала украдкой, потом всё смелее.

Её взгляд скользит по стенам — по полкам, заставленным маленькими деревянными фигурками, пучками сухих трав, банками с чем-то тёмным. По бубну, висящему на стене — большому, с потёртой кожей и пёстрыми лентами по краям. По потолку, к которому подвешены связанные сухие травы, из которых я знаю только полынь и даже отсюда чувствую её горечь.

Надолго останавливается взгляд Даши на старых фотографиях.

И я замечаю, как дед Галдан смотрит на неё в этот момент. Уголки его губ ползут вверх. Медленно, почти незаметно, но я вижу.

Мы пьём травяной чай из глиняных кружек. Он согревает изнутри, удивительно успокаивает, возвращает к жизни. Горьковатый привкус трав смешивается с мёдом, и я чувствую, как напряжение последних дней понемногу меня отпускает.

Но тревога снова бьёт по хребту, когда минут через двадцать дверь открывается, и в дом входит невысокий коренастый мужчина лет сорока. Он останавливается у порога, кивает деду.

Они меньше минуты разговаривают на своём языке, а потом шаман переводит взгляд на меня.

— Отдай Валентину ключи от машины, Никита.

Не раздумывая, достаю из кармана брелок и протягиваю подошедшему ко мне мужчине. Тот забирает их, кивает и быстро выходит, не говоря ни слова.

— Он отгонит её подальше отсюда, в другую деревню, — спокойно поясняет шаман. — Чтобы вас не нашли.

Киваю.

Всё правильно говорит дед… но внутри почему-то непонятная тревога новой пружиной закручивается.

— Никита, — старый шаман смотрит на меня, — помоги мне дров занести в дом. Печь ещё подтопить надо.

Поднимаюсь и ловлю на себе взволнованный Дашин взгляд.

— Я скоро, — успокаиваю. — Не бойся. Здесь тебя никто не тронет.

Она кивает. Но её пальцы сильнее сжимают тёмную кружку.

У меня у самого сердце начинает нервно тарабанить в груди.

Не просто так дед позвал меня на улицу.

Перед тем, как закрыть дверь, оглядываюсь. Даша сидит прямо, пальцы сомкнуты вокруг кружки, смотрит на меня… и в её взгляде я вижу доверие, которого я ни черта не заслуживаю.

Отворачиваюсь, закрываю дверь, гашу внутри все эмоции и выхожу вслед за шаманом сначала в сени, потом на крыльцо.

Мороз снова бьёт в лицо. Дед Галдан стоит рядом, смотрит куда-то вдаль, туда, где за деревьями угадывается белое холодное плато Байкала.

Молчит секунду. Две.

Я жду.

Тревога огнём выжигает нутро.

— Больна она, — говорит он тихо, почти без интонации, а у меня всё внутри обрывается. — Очень больна, Никита.

Глава 58

* Никита *

— Больна она, — говорит он тихо, почти без интонации, а у меня всё внутри обрывается. — Очень больна, Никита.

Застываю.

Молчу.

Его слова бьют в грудь с такой силой, что я на несколько секунд просто перестаю дышать.

— Что… что с ней? — сипло выдыхаю. Не голосом говорю — остатками воздуха в лёгких.

В горле першит, и каждый звук ржавым лезвием царапает его изнутри.

Мы же только чудом смерти избежали, а тут...

Дед долго молчит. Смотрит вдаль. Туда, где за голыми стволами угадывается застывший Байкал. Небо над ним сегодня серое, тяжёлое, низкое.

— Я видел таких, как твоя Даша, — говорит шаман спустя пару бесконечно долгих минут. — Она слишком долго несла в себе обиду, горевала. Одна. И эта застарелая боль проросла внутри... там, где жил ваш ребёнок.

Он снова замолкает, а у меня от его слов по коже мороз ползёт, болезненно приподнимая все волоски на руках. Холод впивается в щёки, но я ничего этого не замечаю.

«Ваш ребёнок».

Смотрю на него, но не вижу. Внутри что-то рвётся... там, где я похоронил надежду восемь лет назад, вновь открывается рана.

Свежая. Кровоточащая. Живая.

— Ей можно помочь? — спрашиваю тихо, сердце в груди стучит слишком быстро, громко, ещё подгоняемое хрупкой надеждой. — Ей же можно помочь! — слова вырываются из меня хрипло, рвано.

Дед разворачивается ко мне, смотрит в глаза, словно заглядывает сейчас в душу… и бьёт по лицу безжалостными словами:

— Ты слишком поздно привёз её ко мне, Никита. А ведь я вас ждал.

Несколько слов… и у меня внутри всё рушится. Медленно, с хрустом, как старое прогнившее перекрытие, которое не выдерживает и ломается под тяжестью… и я лечу вниз, в пустоту, где нет дна.

— Что значит поздно? — мой голос становится жёстче. — Дед, говори прямо! Что с ней?!

Я бы сейчас схватил его за грудки, руки уже поднимаются, но я силой заставляю себя сжать их в кулаки. Кожа на ладонях натягивается, а душа пылает.

Дашка! Дашка! Дашка!!!

Она же девчонка совсем!

Сердце ревёт, задыхается надсадным криком. Каждый яростный удар — её имя, её дыхание, её улыбка.

Дашка…

Дед, конечно, всё чувствует. Долго смотрит на меня своими светлыми глазами, которые, кажется, видят сейчас не моё лицо, а всю душу просматривают...

— Ей нужна больница. Операция. Я уже ничем не смогу помочь. — говорит он просто и складывает руки за спиной. — Я не лекарь в белом халате, Никита. Я слышу, что духи говорят, вижу червоточину, но вылечить это не могу. Вам нужно возвращаться в город.

«Операция».

Это слово падает в тишину между нами тяжёлым камнем.

— Ты уверен? — единственное, что ещё могу выдавить из себя. Понимаю, что это звучит по-идиотски. Спрашивать шамана, уверен ли он.

Блядь, я ещё тогда, в первую нашу встречу, понял, что дед Галдан знает всё… но сейчас… я не верю… я просто не верю.

Но дед не обижается на мой вопрос. Только чуть прищуривается:

— Духи не ошибаются, Никита.

Резко отворачиваюсь. Спускаюсь с крыльца. Ноги не гнутся. Снег тихо хрустит под моими ботинками, когда я иду по тропинке вперёд.

Останавливаюсь. Пустым взглядом смотрю на деревья, на снег, на эту проклятую бледную полоску рассвета… и стискиваю зубы так, что челюсть ноет… а глаза начинает покалывать.

Резко наклоняюсь, набираю руками полную пригоршню снега и растираю им лицо.

Дышать не могу — каждый глоток воздуха будто огнём скатывается в лёгкие.

«Операция».

— Никита.

Голос деда ровный. Без жалости. Но с частичкой тепла, которую я сейчас остро улавливаю.

Поворачиваюсь и смотрю на него… наверно, впервые в жизни смотрю так беспомощно. Растаявший снег сползает с лица, и мороз режет лезвиями мокрую кожу… но разве это важно сейчас…

— Ей будет нужна твоя помощь, — говорит он тихо, но жёстко. — Реши сейчас, — продолжает дед Галдан и не сводит своего пробирающего насквозь взгляда с моего лица. — Сможешь ли ты бросить всё, что сейчас имеешь, ради неё?

Тишина.

Только ледяной ветер завывает, гуляет между домами. Жалобно скрипит где-то доска на заборе. Далеко, над Байкалом, громко кричит птица.

Бросить всё…

Да я ради неё всё… Боже.

В памяти ярко вспыхивают картинки нашего счастливого прошлого — вот Даша смеётся за столом и едва удерживает кружку ладонями, а вот она прячет лицо, у меня на груди, когда я впервые говорю, что люблю… и сегодняшняя ночь — как её ледяные пальцы постепенно разжались в моей ладони… как она снова доверилась мне.

Задыхаюсь.

Да к чёрту весь бизнес, деньги, власть эту вонючую... к чёрту ненависть, которую я столько лет взращивал в себе, идиот. Господи, какой же я идиот...

— Дед, — поднимаю голову, голос неожиданно садится. — Она... знает?

Шаман молчит секунду.

— Нет, — говорит он и качает головой.

Закрываю глаза.

Она не знает.

Дашка моя... она сидит за этой дверью... и ничего не знает…

Не думать. Не думать об этом сейчас!

Открываю глаза.

Смотрю на окно. Жёлтый свет внутри.

Спрашиваю у шамана тихо, едва слышно:

— Сколько у нас осталось времени?

Глава 59

* Даша *

Они уходят.

Я остаюсь одна с кружкой в руках, пряными ароматами трав и старыми фотографиями на стенах.

Чтобы унять тревогу, что никак не отпускает меня, я снова начинаю разглядывать чёрно-белые снимки. Взгляд медленно скользит по серьёзным, изрезанным морщинам лицам мужчин и женщин. Замечаю на одной из фотографий знакомый бубен. Перевожу взгляд на стену — а ведь этот украшенный лентами бубен очень похож на тот, с фотографии.

Интересно.

Я перепрыгиваю взглядом с одного фото на другое, а сама прислушиваюсь… но, увы, разговора мужчин не слышу. Только дерево тихо потрескивает в печи.

Проходит несколько минут, но дед и Никита так и не возвращаются.

Тревога холодом ползёт вверх по позвоночнику.

Он ведь не бросит меня здесь?

Сердце резко, болезненно сжимается в груди и стучит всё громче, яростнее.

Нет. Глупости.

Никита не уедет. Не сейчас. Не после всего, что было.

Сильнее сжимаю в холодных ладонях кружку с остывшим чаем и возвращаюсь к столу. В животе будто ядовитой змеёй сворачивается неприятный холод… хотя в доме тепло, а горячий чай только что прогрел меня изнутри.

Вздрагиваю, когда за стеной что-то хрустит.

Боже, Даша, успокойся! Это просто дерево на морозе.

Когда дверь наконец открывается, я от волнения чуть не переворачиваю свою кружку. В последний момент успеваю поймать её пальцами.

Тихо выдыхаю, чтобы хоть немного успокоиться, но, честно говоря, этот приём совершенно не помогает.

Первым в комнату заходит дед Галдан — такой же спокойный и наполненный какой-то непонятной мне внутренней энергией.

За ним порог переступает Никита.

Смотрю на него и сразу понимаю — он другой, не такой, каким вышел отсюда несколько минут назад. Я буквально чувствую это кожей.

Сейчас его потемневший тяжёлый взгляд находит меня на мгновение… и сразу уходит в сторону. Словно в нём что-то надломилось.

Я понимаю, что за эти несколько минут что-то произошло… но что? Почему Никита ничего не говорит мне?!

Неужели нас нашли?..

Эта неожиданная мысль обжигает, бьёт под дых, вышибая из меня весь воздух.

Задыхаюсь. Сижу и не двигаюсь.

Хочу спросить Никиту, но не могу. Все слова застревают где-то в горле.

Мужчины садятся за стол. Дед Галдан наливает Никите горячий чай.

А я смотрю на подрагивающие пальцы Никиты… на то, как он с силой обхватывает ими кружку и не пьёт ничего, просто держит…

Тревога ядом растекается по венам.

Густая, вязкая, невыносимая.

Неужели он всё-таки бросит меня здесь одну?

— Приготовил я вам гостевой дом, — неожиданно произносит дед Галдан и поднимается.

В этот момент я почти с облегчением отрываюсь от своих мыслей.

— Я помогу убрать, — говорю слишком быстро и тоже встаю.

Дед молча кивает.

Мы убираем со стола вместе — он приносит мне посуду на кухню, я — мою. Движения простые, знакомые. Руки знают, что делать… и главное — сейчас совершенно не нужно думать.

А Никита всё это время стоит у окна и смотрит на белое плато Байкала.

Гостевой дом идёт сразу за хозяйским. Мы втроём идём по утоптанной тропинке, и мне почему-то кажется, что снег здесь скрипит по-другому — плотнее, суше, твёрже.

Изба с виду обычная — небольшая, квадратная, с одним окном заметённым снегом по подоконник.

Дед толкает дверь, и она открывается совершенно тихо, без скрипа.

Я переступаю порог и останавливаюсь.

Внутри совсем не то, чего я ожидала.

Светлые бревенчатые стены. Не тёмные прокопчённые, а именно светлые, почти медовые. Между брёвнами аккуратно уложена толстая верёвка, так, что не видно ни пакли, ни джута, а только ровные линии рядами друг над другом. По стенам вверх к потолку ползёт белая крученная проводка, сделанная под старину. Очень красиво.

Дед Галдан входит в дом последним и сразу щёлкает выключателем. Мягкий свет тут же заливает всё. На светлом деревянном полу расстелены длинные полосатые половики, между двумя кроватями лежит толстый ковёр. В углу дверца, за которой, как объясняет дед, есть санузел.

Здесь пахнет деревом и чем-то едва уловимым — еловой хвоей, кажется, или смолой.

— Хорошо здесь, — говорю тихо.

Дед Галдан что-то поправляет на полке, рассказывает где выключатели, где лежат запасные одеяла.

Я слушаю, киваю, смотрю на стены. А сама удивляюсь тому, сколько труда вложено в эту маленькую избу, которую снаружи не отличишь от обычной старой постройки.

Никита так и стоит у двери. Молчит. Но я чувствую исходящее от него напряжение и несколько раз ловлю на себе его хмурый взгляд.

Завершив для нас небольшую экскурсию по дому, дед Галдан возвращается в прихожую, надевает свои валенки, но не уходит.

Он долго, внимательно смотрит на меня, потом переводит взгляд на Никиту… и на его серьёзном лице на мгновение, лишь только на одно мгновение, появляется лёгкая, едва заметная улыбка.

— Отдыхайте, — говорит он просто.

И уходит. Дверь тихо закрывается за ним... и наступает абсолютная тишина.

Мы с Никитой оба не двигаемся секунду. Две. Три.

А потом одновременно, не сговариваясь, поворачиваемся к друг другу.

Я замираю, а Никита быстро делает шаг, второй, и останавливается так близко ко мне, что я чувствую его запах… опять этот чёртов лайм.

Делаю глубокий вдох и, кажется, не дышу больше.

Никита не сводит своего потемневшего взгляда с меня, а потом неожиданно берёт меня за руку, и я не успеваю отдёрнуть её. Его горячие, чуть шершавые пальцы сжимают мои, и я чувствую, как бьётся его пульс… такой же бешеный, как мой.

— Даша. — хрипло выдыхает. — Нам давно нужно было поговорить.

Глава 60

* Никита *

— Даша. — голос выходит хриплым, чужим. — Нам давно нужно было поговорить.

Она замирает.

Я чувствую, как нервно сжимаются её холодные пальцы, и вижу её глаза.

Небесно-голубые с карими крапинками… я помню их.

Боже, как же часто они мне снились…

Даша инстинктивно дёргается, но я не отпускаю её руки.

Знаю, она хочет уйти.

Наверно ей до сих пор больно видеть меня.

Даша молчит, кажется, почти не дышит, и настороженно вглядывается в моё лицо… а я вдруг понимаю, что в её взгляде не вижу ненависти. Той острой, режущей ненависти, которую она выплёскивала на меня, когда мы встретились снова, восемь лет спустя. В нём нет лютого холода, которым Даша обжигала меня сидя напротив на совещаниях.

Сейчас в её глазах только тревога… и что-то ещё… хрупкое, едва уловимое. Что-то, что я не успеваю понять, потому что Даша отводит взгляд в сторону.

«Только не уходи!» — мысленно молю её и крепче сжимаю в своей ладони ей застывшие пальцы.

— Давай я помогу.

Пальцами подхватываю край её пуховика и помогаю Даше его снять.

На секунду моя рука оказывается так близко к её шее… я чувствую тепло её кожи, даже не касаясь, ловлю её запах… и быстро отхожу, потому что желание схватить Дашу в охапку и крепко прижать к себе становится нестерпимым.

А нам нужно поговорить. Объясниться.

И да. Чёрт, я понимаю, что она никогда меня не простит, но разве это сейчас так важно…

Подхватываю её пуховик и быстро возвращаюсь в прихожую, вешаю его на чёрный железный крючок, снимаю свою куртку и накидываю её на соседний.

Стою спиной к комнате.

Один рваный тяжёлый вдох.

Я чувствую, как её взгляд обжигает мои лопатки.

Шумный выдох.

Вот и всё. Пауза закончилась.

Поднимаю голову и резко разворачиваюсь на пятках. Ловлю её взгляд.

— Садись, Даш. Я задолжал тебе объяснения.

Она хмурится, но не отталкивает, не закрывается, а у меня от её близости сердце рвано херачит в груди.

Даша смотрит на меня секунду. Две. Потом медленно опускается на край кровати. Спина прямая, руки на коленях, пальцы переплетены.

Я знаю — ей тоже тяжело.

Подхватываю табуретку и сажусь напротив. Не очень близко, но и не далеко. Так, чтобы видеть её лицо… и чтобы она видела моё.

Смотрю в её глаза и не нахожу слов.

Нет, не так.

Их слишком много… но я ни черта не знаю с чего начать, чтобы не разрушить то хрупкое равновесие, что есть сейчас между нами.

— Ты можешь мне ничего не отвечать, — говорю наконец. — Просто… выслушай.

Даша смотрит на меня и едва заметно кивает. Голову опускает.

Не может смотреть на меня?

Провожу ладонью по лицу. Чувствую, как ещё саднит рассечённая бровь тупой, уже привычной болью.

Чёрт. Ладно, хватит отвлекаться. Пора начинать.

— Я сразу хочу извиниться. Во всём, что сейчас происходит, ты оказалась только из-за меня.

Даша резко вскидывает голову и впивается в меня своим внимательным взглядом.

Хорошо. Да. Пусть лучше смотрит на меня и видит, что сейчас я не изворачиваюсь и не вру. Говорю только правду.

И чёрт. Кто бы знал, как это трудно…

И с чего лучше начать?

С того грёбаного вечера? С того, как я увидел Дашку со своим другом?

Или с того, что было до — с тех анонимных сообщений и фотографий, которые я получал регулярно и тупо удалял их, потому что знал — это чушь.

Я же тогда был уверен, что это отец. Это его метод, его почерк, он всегда умел давить туда, где больнее всего.

Впрочем, хватит лирических отступлений.

— Ты же помнишь, кто мой отец, Даш?

Она горько хмыкает и отвечает:

— Да.

Киваю и продолжаю. Голос паршиво скрипит, но я не останавливаюсь, с мясом выдираю из себя всё, что так долго держал внутри.

— До того злосчастного вечера восемь лет назад мне с периодичностью пару раз в неделю присылали сообщения. Упорно и анонимно. Твою переписку с парнями. Фотографии.

— Что? — неверяще спрашивает.

Я вижу, как Даша напрягается, поэтому сразу поясняю:

— Я им не верил. Слышишь? — ловлю её взгляд и неосознанно моя рука тянется вперёд и сжимает её запястье. — Я им не верил, Даш. Любую переписку, фотографии, видео можно подделать за пару минут. Я был уверен в тебе. Думал, что это отец так развлекается и пытается развести нас.

— Ты ничего мне не говорил, — едва слышно произносит, пальцы замирают в моей ладони.

— Я не хотел, чтобы ты знала, насколько всё грязно.

Даша медленно убирает из моей ладони свои пальцы, и я отпускаю. Не хочу даже так давить на неё.

Я уже рад, что она меня слушает. Хотя бы слушает.

— В тот вечер я был в клубе и…

— Нам обязательно говорить об этом? — Даша меня тихо перебивает, всматривается в моё лицо, а я вижу в её глазах глухую боль. — Неужели те события имеют отношение к тому, что происходит сейчас?

Замечаю, как она большим пальцем медленно трёт костяшку указательного, явно сдерживая внутри свои эмоции.

Снова смотрю ей в лицо.

— Да, Даш. Я бы хотел сказать, что сейчас всё случилось спонтанно или случайно, но это не так.

Она молчит. Её взгляд становится другим, темнеет, а потом Даша резко отводит его, смотрит в окно.

— Ладно, извини, что перебила. Продолжай.

Обнимает себя руками. Мне в глаза больше не смотрит.

— Я был там с Анжеликой, — быстро проговариваю, словно сдираю с подсохшей раны пластырь, и она снова начинает кровить.

Даша не вздрагивает. После этих слов она просто перестаёт дышать на несколько мгновений. Потом медленно выдыхает через нос. Молчит. Смотрит в пол. Её пальцы сильнее сжимают предплечья. И я понимаю, что этим разговором, этим наглым, бесцеремонным капанием в прошлом причиняю ей новую боль… но она должна всё узнать.

— Там была наша компания. Я пил только сок, но уже тогда чувствовал, что голова как-то странно плыла. Я решил, что просто устал. — челюсть сводит, когда я вспоминаю всё это. — То, что мне Анжи подсыпала дрянь, я узнал совсем недавно.

Говорить об этом противно. Как будто снова оказываюсь в той ночи, когда всё в моей жизни полетело к чертям.

Даша не двигается, но я слышу её тяжёлый рваный вдох.

Она уже всё поняла, да?

— Потом мы с ней поехали в магазин и собирались забрать тебя по пути.

Тишина между нами становится другой.

Более плотной.

Даша сидит неестественно ровно и медленно поднимает голову. Смотрит на меня, но я не могу прочитать, что у неё сейчас внутри… но я могу чувствовать и могу поклясться, что там такое же кровавое месиво, что и у меня.

— Ты приезжал тогда?

Киваю и сжимаю челюсти. По горлу поднимается едкая горечь.

— Я приехал. И увидел тебя. С Ним.

Глава 61

* Даша *

Даша едва заметно дёргается, отшатывается назад, будто от удара.

И молчит.

А я хочу, чтобы говорила. Чтобы наконец поговорила со мной. Мы оба так долго хранили в себе это отравленное общими обидами прошлое.

Смотрю на Дашу и мысленно её умоляю: «Ну же, скажи что-нибудь. Просто скажи».

Но она продолжает застывшей статуей сидеть напротив меня. Пустым взглядом упирается в мою переносицу.

Тихо тяну носом воздух и продолжаю сам.

— Мне было настолько хреново, Даш. — запинаюсь и замолкаю на несколько секунд, снова окунаясь в эти горькие воспоминания и то безумное состояние безысходности. — Я толком не помню, как вернулся в клуб. А там… — Морщусь. Замолкаю, потому что говорить дальше — делать Дашке ещё больнее, словно снова ковыряться ножом в старой ране. Ведь дальше произошло то, что я до сих пор не могу себе простить. — Дальше ты знаешь.

В горле пересыхает.

Даша по-прежнему молчит. Закрылась в свою раковину, и я не понимаю — слышит ли она сейчас меня вообще.

— Слушай, я не оправдываюсь, не пытаюсь сказать, что поступил тогда правильно. Нет. Я повёл себя как трус. Теперь я понимаю — это было подло.

Не теперь конечно. Я всегда это знал. С первого же утра... с того тяжёлого, мутного, похмельного утра я уже знал, что сделал непоправимое. Что сломал то, что уже никогда не склеить.

Злость на Дашу горела внутри и успокаивала, шептала: «Ты всё сделал правильно. Мужик!»

А сердце кричало: «Верни её! Верни!».

Оно умирало.

Долго, болезненно, в жуткой агонии.

Но я не дал нам ни шанса, потому что думал — Даша предала меня. И дал себе индульгенцию — объяснил всё просто — я поступил с ней так же, как она со мной. Мы квиты.

С этим я и жил восемь лет.

А оказалось — что?

Что я до сих пор не знаю всей правды.

— Даш, — говорю тихо. Хочу взять её за руку, но прикасаться сейчас не рискую. — Что тогда произошло? Что было с Даней?

Задаю вопрос, а сердце болезненно ноет, боясь услышать ответ.

Даже спустя столько лет и безумную ненависть мне страшно услышать, что всё было правдой.

Вдруг всё окажется именно так, как и выглядело?

Наверно я тогда сдохну прямо здесь.

Даша долго смотрит на меня, и её взгляд постепенно начинает обретать осознанность. Она медленно выдыхает, и в этом выдохе я слышу жуткую усталость. Ту застарелую, накопленную годами усталость, которая возникает, когда человек давно уже не ждёт ничего хорошего.

— Он пришёл тогда сам, — говорит она негромко и крепко сцепляет на коленях свои пальцы. Усталый взгляд ползёт в сторону и останавливается на окне. — Я имею в виду… это был не мой выбор. Он… я не знаю, может, он тоже что-то выпил в тот вечер. Он схватил меня. Потащил к окну. Я пыталась вырваться…

Даша останавливается на этом.

Я смотрю на неё, и холодная ярость мгновенно разливается в высоко вздымающейся груди. Зажмуриваюсь на секунду и резко открываю глаза. В груди такая злость, что хочется крушить всё вокруг.

— Что он сделал? — спрашиваю так тихо, что сам едва слышу свой голос.

— Ничего. Только поцеловал и ушёл. — Она горько усмехается. — А ведь я ничего не поняла тогда. Не поняла, зачем он это сделал.

Внутри что-то сжимается так сильно, что становится физически больно.

Злость. Яркая и беспощадная.

Не на неё.

На себя.

Получается, мой друг был в связке с Анжеликой. И всё, что тогда произошло — это был хорошо спланированный, грязный спектакль, в котором мы с Дашей оказались обычными пешками.

В груди горит огнём.

Смотрю на бледное лицо Даши, и слова вылетают из меня сами:

— Прости меня.

Она медленно поднимает голову. Смотрит мне в глаза.

— Не надо, — говорит и качает головой. В покрасневших глазах плещется застарелая боль. — Не нужно…

— Нет. Нужно. Я должен был сказать это восемь лет назад. Я… — Останавливаюсь. Сжимаю ладони в кулаки. — Я был злым, обиженным идиотом и все эти годы думал, что прав.

Тяжёлая тишина повисает между нами на несколько мгновений. Мы смотрим на лица друг друга, но наши взгляды пусты, потому что мы снова там, в той точке восемь лет назад, после которой всё пошло прахом.

Тишина длится долго. Замечаю, как Даша опускает голову, несколько секунд смотрит на свои сцепленные на коленях пальцы. И произносит тихо, едва слышно:

— Я... я тогда была беременна.

Глава 62

* Даша *

— Я… я тогда была беременна, — горькие слова сами срываются с губ… и я сразу же порываюсь забрать их обратно.

Но они уже повисают в воздухе между нами… тяжёлые, осязаемые, как запах шкворчащей смолы и горящего дерева из печи, который пропитал всю эту маленькую избу.

Только пахнет моё признание не так приятно.

От него идёт отвратительный запах гноя, который годами копился под раной. Я этим признанием сковырнула на своей душе сухую корочку, и он вышел наружу.

Мерзкий. Вонючий. Липкий.

Произношу своё признание и замираю. Всё внутри сжимается… резко, болезненно, как будто кто-то стягивает грудную клетку металлическим обручем.

Голову не поднимаю. Сердце яростно грохочет в груди, а я отчаянно пытаюсь побороть свои эмоции… смотрю вниз на свои крепко сцепленные на коленях пальцы… и корю себя.

Зачем я это сказала?

Зачем?

Ему это совершенно не надо…

Напряжённая, тягучая, как смола тишина ложится на плечи. Отравляет, неприятно мурашит меня, бьёт разрядами тока по оголённым и натянутым до предела нервам.

И вдруг я остро чувствую, как Никита замирает напротив. Слышу, как обрывается на хриплом вдохе его дыхание, а ещё через несколько мгновений ловлю его медленный, тяжёлый выдох… который совпадает с совсем тихим моим.

Страх или стыд… не знаю, но это ужасное тошнотворное чувство сворачивает вокруг моего сердца свои щупальца… Я боюсь поднять голову и посмотреть на Никиту… но всё же делаю это… и врезаюсь в его потухшие глаза полные такой невыносимой боли, что у меня перехватывает дыхание.

Она так похожа на мою.

И это выбивает почву из-под ног.

Не могу произнести ни слова.

Тонкие чувствительные волоски приподнимаются на похолодевшей коже.

Никита на мгновение закрывает глаза, а когда открывает, я вижу, как что-то в нём медленно… необратимо ломается.

— Я недавно узнал об этом, — говорит он так тихо, что едва слышу.

Он нервно сглатывает, я вижу, как дёргается его кадык.

— Кто это был? — спрашивает он совершенно незнакомым мне голосом, в котором слышна такая боль, что моё сердце в ответ на неё мучительно сжимается. — Кто мог быть у нас?

«У нас».

Два слова — и у меня перед глазами всё плывёт. Не могу дышать.

Он говорит «у нас» как будто мы всё ещё что-то единое. Будто и не было между нами восьми лет молчания, ненависти и горькой обиды, что ядом наполняли наши души...

Что-то горячее касается щеки, и я не сразу понимаю, что это слеза… а потом быстро поднимаю руку и смахиваю её пальцами.

Злюсь на себя. Я не хотела плакать.

Не здесь, не сейчас, не при нём.

Только не при нём!

Мысленно ругаю себя… и вдруг его пальцы касаются моей сжатой в кулак ладони.

Вздрагиваю. Медленно поднимаю взгляд... и больше не могу отвести его.

Молчим.

Никита сильнее сжимает мою ладонь… и я её не отдёргиваю.

Сердце гулко стучит в груди, а я вдруг понимаю странную вещь.

С Никитой — больно. Невыносимо больно, потому что он — моё страшное прошлое, моя жизнь, сломанная восемь лет назад… Но именно сейчас, когда его тепло касается моих замёрзших пальцев, эта безумная боль внутри чуть-чуть, самую малость притупляется.

Не понимаю как… как это возможно?

Не могу больше смотреть ему в глаза.

Опускаю голову.

И только сейчас понимаю, что слёзы уже не останавливаясь бегут по моим щекам.

— Даша… — хрипло, низко, болезненно.

Качаю головой.

— Я не знаю, — шепчу. — я не знаю…

Сколько раз я задавала себе этот вопрос в те ночи, когда лежала одна и прижимала руки к животу, будто это могло что-то изменить?

Кто это был? Мальчик или девочка?

На кого наш ребёнок был бы похож? На него? На меня?

Невыносимо было думать об этом, но остановиться я не могла... как не могу и сейчас.

Рядом раздаётся тихий жалобный скрип.

Не успеваю поднять голову — Никита опускается на колени и обхватывает меня своими руками, прижимает к себе осторожно… и его тепло тут же обволакивает меня, согревает.

— Прости, — шепчет он, и его горячее дыхание касается моих волос, шеи, болезненными мурашками рассыпаясь по коже. — Прости меня…

Внутри всё горит, плавится, рушится.

Тихо всхлипываю.

Сердце в груди отчаянно бьётся… и мои руки сами обвивают его шею. Я прижимаюсь к Никите и больше не сдерживаюсь.

Плачу.

По-настоящему. Так, как не плакала, наверное, никогда.

Тихо, почти беззвучно содрогаясь всем телом… Рядом с ним, я позволяю себе впервые за долгие годы быть слабой…

Никита держит меня крепко, не отпускает. Его горячая ладонь скользит вверх-вниз по моей спине, и от этого простого движения что-то внутри меня начинает медленно, по капле оттаивать.

— Даша… Дашка… Прости…

Всхлипываю и жадно вдыхаю его запах, впитываю его тепло, ловлю его тихий отчаянный шёпот.

Я столько лет несла это одна… и вот он здесь. Единственный человек, который по-настоящему мог разделить боль от этой потери со мной. И сейчас, сжатая кольцом его горячих рук, я чувствую, как она, наконец, начинает стихать…

Минуты идут. Слёзы постепенно высыхают.

Никита что-то говорит… тихо, неразборчиво, и я почти не слышу слов, только голос.

Низкий, хриплый, тёплый.

Его ладони всё так же медленно движутся по моей спине успокаивая.

А я понимаю, что совершенно опустошена.

Но это не та пустота, которую я знала раньше… чёрная, бездонная, в которой не было ничего, кроме боли.

Она другая.

Будто что-то, что я так долго несла внутри, наконец ушло.

Эта пустота — это свобода. Дуновение свежего ветра впервые за очень долгое время.

Никита осторожно укладывает меня на кровать.

Я не сопротивляюсь. Во всём теле совершенно нет сил… только эта странная, светлая пустота и тепло его рук.

Он ложится рядом. Его горячее дыхание касается моей макушки, рука по-прежнему медленно ходит вверх-вниз вдоль позвоночника.

Я слышу биение его сердца под своей щекой.

Яростное. Громкое… и отчаянно мне нужное.

Он здесь. Со мной.

Мы не вместе. Но я словно вернулась домой.

Мои глаза медленно закрываются. Сердце бьётся мерно, тихо, без боли… будто оно давно этого ждало… засыпаю.

Глава 63

* Никита *

Когда я просыпаюсь, за окном уже темнеет, но в комнате ещё тепло.

Поворачиваюсь на спину, и нутро резко простреливает тревогой. Быстро опускаю взгляд вниз.

Выдыхаю.

Даша всё ещё рядом.

Она лежит на боку, лицом ко мне. Веки покраснели от слёз и чуть припухли. Длинные шоколадные волосы рассыпались по подушке. Серый спортивный костюм немного сбился, открыв тонкую полоску кожи на животе.

Я лежу, смотрю на неё и слушаю, как она дышит.

А в груди медленно разливается свинцовая тяжесть…

Даша такая… живая сейчас, настоящая. Без брони, которую она надевает, как только мы оказываемся в одном пространстве.

Сейчас она просто Даша.

Хрупкая. Маленькая. Тянется ко мне.

А я причинил ей столько боли…

И как я вообще смог поверить, что она меня предала?

Осторожно поднимаю руку.

Медленно. Почти не дышу.

Кончиками пальцев, едва касаясь, убираю прядь тёмных волос с её щеки.

Сердце грохочет в груди.

Какой же я всё-таки идиот.

Смотрю на спящую Дашу и вспоминаю, как она сегодня прильнула ко мне, как обвила руками шею… как плакала, прижимаясь к моей груди.

Нутро заливает вина.

Она несла в себе эту боль восемь лет. Одна.

А я злился. Восемь грёбаных лет злился на неё — и ни разу не подумал о том, что всё могло быть совершенно иначе.

Рот заполняет горечь. Противная, едкая.

Смотрю на её лицо — такое спокойное сейчас, во сне — и понимаю, что Даша никогда меня не простит.

Разве можно простить человека, который принёс тебе столько боли?

Который бросил тебя в самый страшный момент?

Я должен был быть с ней рядом. Должен был остаться и разобраться во всём, а не бежать к первой встречной, заглушая злость сексом и алкоголем.

Даша меня не простит.

И не должна.

Я всё это понимаю.

Но сегодня она сама обняла меня… и пусть это был минутный порыв.

Пусть.

Но она подпустила меня сегодня. И на эти несколько минут, когда она обнимала меня, мне показалось, что между нами не было этих восьми лет ненависти.

Только мы двое. Две сломанные обнажённые души.

Тихо выдыхаю застрявший в горле воздух. Осторожно сажусь на кровати, стараясь не скрипеть. Встаю и оборачиваюсь.

Даша не просыпается, только ложится удобнее и прячет руку под подушку.

Несколько секунд смотрю на неё… на розовую щеку, на приоткрытые губы, на волосы, рассыпанные по подушке… и всё-таки заставляю себя отойти неё.

В прихожей набрасываю на себя порванную куртку и выхожу в метель.

Холодный воздух и снег тут же бьют в лицо. Останавливаюсь на крыльце и несколько секунд просто дышу. Открыто и рвано. А потом шагаю к дому шамана.

Вижу, как со стороны за мной наблюдает заснеженный, холодный Байкал.

— Вы поговорили, — этой фразой встречает меня дед Галдан.

Он стоит на крыльце в толстом тулупе, с трубкой, которая уже не дымит.

Шаман ждал меня.

Киваю. Я уже давно не удивляюсь тому, что он знает всё.

— Да.

— Это хорошо. Теперь вам обоим станет легче.

Он разворачивается и открывает дверь. Я прохожу следом. Деревянные половицы приветливо скрипят под ногами.

— Садись. Чай пить будем. Даша проснётся — поужинаем.

В избе шамана по-прежнему пахнет еловой смолой и травами. Я сажусь на широкую лавку, а Дед Галдан уже гремит на кухне посудой и вскоре выходит ко мне с двумя кружками. Ставит одну передо мной.

Притягиваю её к себе ближе и вдыхаю в себя горячий пар с запахом чабреца и чего-то ещё, незнакомого.

Дед садится рядом… и вдруг подвигает ко мне свой телефон.

— Держи.

Поднимаю голову.

— Звони своему другу. Сейчас самое время — сегодня ночью метель уляжется, утром дорогу почистят, и вы сможете уехать.

Глава 64

* Даша *

Громкий стук резко выдёргивает меня из сна.

Сажусь на кровати, мгновенно проснувшись. Сердце встревоженно колотится где-то в горле, но я быстро понимаю — это не опасность. Это просто стук в дверь.

Оглядываюсь по сторонам.

В комнате царит полумрак. На кухне горит голубая подсветка над мойкой и разливает свой мягкий свет по деревянным стенам.

Сразу понимаю, что Никиты в избе нет.

Я одна.

Стук повторяется.

— Даша, это я, дед Галдан, — слышу знакомый голос и выдыхаю. Сердце постепенно успокаивается.

Поднимаюсь с кровати и быстро поправляю одежду. Ступаю босыми ногами по тёплому деревянному полу и открываю дверь.

Дед стоит на пороге. На нём всё тот же огромный тулуп, на голове — меховая шапка. В руках — небольшая плетёная корзинка, накрытая белой тканью.

— Зашёл проведать тебя, — говорит он, чуть улыбнувшись и входит в дом, мягко закрывает за собой дверь. — Никита у меня, с другом разговаривает по телефону. Скоро вернётся. А я подумал, что мы чаю с тобой попьём. Вот, — кивает он на корзинку в своих руках, — печенье принёс.

— Конечно. — принимаю угощенье, — проходите.

Дед Галдан снимает тулуп, вешает его у входа и проходит в комнату.

А я быстро ступаю на кухню, беру электрический чайник, наполовину наполняю его водой и щёлкаю кнопкой. Ставлю корзинку с печеньем на стол, потом завариваю чай и разливаю его по белым пузатым кружкам.

Поворачиваюсь.

Дед Галдан сидит за столом.

Замечаю, как он разглядывает меня своими светлыми, проницательными глазами. Подхожу к столу и аккуратно ставлю перед ним чашку с горячим чаем, сажусь напротив. Пропитанный травами пар плывёт над столом.

Мне не по себе, но я заставляю себя взять в руку ложку и добавить в чай сахар. Делаю маленький глоток, а дед Галдан всё так же молчит, смотрит на меня... долго, не отрываясь.

Если бы это был кто-то другой, то я бы возмутилась, но его взгляд... другой — не колючий и неприятный. Наоборот. Он тёплый и спокойный, как у дедушки, который смотрит на свою внучку. И в то же время — глубокий… словно он видит гораздо больше, чем я показываю.

Я это чувствую.

— Теперь, когда Никита рядом, тебе ничего не грозит. Не бойся. — наконец говорит дед негромко. — Будут ещё попытки навредить тебе. Но он отведёт опасность. В обиду больше не даст.

Быстро поднимаю голову и смотрю в его голубые глаза.

— Откуда вы знаете? — шепчу.

— Так духи говорят, — отвечает он просто, а у меня холод ползёт по спине.

Смотрю на деда Галдана, и мурашки растекаются по коже от его взгляда, от его слов.

Кто он такой?

— Но ты должна довериться Никите.

— Это… — начинаю говорить и останавливаюсь.

«Это сложно».

Хочу сказать это. Но почему-то не говорю…

Его Никита подговорил? Зачем?

— Духи помогают тебе, — снова говорит дед спокойно, словно не замечает моей заминки. — Но сейчас — слушай его.

Молчу.

Опускаю голову, смотрю в кружку. На тёмную поверхность чая, в которой отражается слабый голубой свет.

Боже, я же свет забыла включить…

— Ты долго копила в себе горе, — продолжает дед Галдан ровным голосом… и в нём нет привычной мне жалости, наверно именно поэтому я не останавливаю его. Жалость я бы не вынесла. — И обиду. Тело не выдерживает такого долго.

Поднимаю голову. Глаза сухие, но нос щиплет от слёз.

Откуда он всё это знает?

— Когда горе живёт внутри слишком долго — оно становится болезнью. — он берёт печенье, смотрит на него, кладёт обратно и снова поднимает взгляд на меня. — Ты это знаешь.

Знаю.

Конечно знаю.

— Врач несколько раз говорил мне об операции, — слышу собственный голос… тихий, ровный, как будто я говорю о чём-то постороннем. — Я откладывала.

Внутри всё снова шкворчит, как всегда бывает, когда я думаю об операции... Но почему я вообще об этом говорю...

— Время пришло, — произносит дед Галдан просто. — Больше откладывать нельзя, Даша.

Я смотрю на него и вижу в его голубых глазах... спокойствие... которое неожиданно передаётся и мне, гасит вспыхнувшую внутри тревогу и опускается на плечи тёплым мягким одеялом.

Тихо выдыхаю. Сглатываю.

Дальше мы сидим молча. Допиваем чай. Дед Галдан не торопится… он вообще, кажется, никогда никуда не торопится. Печенье так и лежит в блюде между нами нетронутое.

Потом он встаёт, и я тоже поднимаюсь. Иду провожать его до двери.

Произнесённые им тихие уверенные слова всё ещё звучат у меня в голове:

«Ты должна довериться Никите».

«Время пришло».

«Духи помогают тебе».

Я не знаю, верю ли я в духов.

Но деду Галдану — верю. Не разумом. Сердцем. Душой.

Мы застываем у двери.

Дед смотрит на меня несколько секунд и неожиданно поднимает руку.

Я инстинктивно хочу отступить, но останавливаю себя, а его ладонь замирает в воздухе почти вплотную к моему животу.

— Не бойся, — говорит он тихо. — Я только посмотрю.

И я стою.

Не дышу.

Его ладонь не касается меня, не двигается — просто зависает в паре сантиметров от моего живота.

Я смотрю на неё… на морщинистую обветренную кожу, на узловатые пальцы и чувствую внутри что-то странное. Не страх. Что-то тёплое, почти неуловимое. Будто слабые разряды тока бьют под кожей.

Мы стоим так несколько секунд.

Потом дед Галдан убирает руку и улыбается. Прищуривается. Его светлые глаза лучатся теплом.

— Мальчика родишь, — говорит он просто. — А после него — почти сразу дочку.

И уходит.

В злющую метель, в темноту... как будто и не было здесь его.

Дверь за ним закрывается, а я так и стою, не в силах пошевелиться.

«Мальчика родишь. А после него — почти сразу дочку».

Эти слова повисают в воздухе… тихие, светлые… невероятные.

Сердце сжимается, а потом яростно, с силой врезается в рёбра. В голове гудит... а я медленно опускаю руку на живот, туда, где только что была его ладонь. Под кожей всё ещё чувствуется странное тепло.

Не знаю, могу ли я верить во всё это… но чувствую, как внутри, там, где долго жила только боль, появляется что-то новое.

Надежда.

Глава 65

* Даша *

Надежда.

Хрупкая. Робкая… но такая живая.

Я чувствую её и отчаянно боюсь спугнуть.

Кажется, одно неосторожное движение, одна неправильная мысль — и она исчезнет.

Сама не понимаю, почему верю ему. Дед Галдан — абсолютно незнакомый мне человек, чужой... старик, которого я возможно, больше никогда не увижу.

Боже, он даже не врач...

Но он поселил во мене эту надежду — и я намерена её сохранить.

«Мальчика родишь. А после него — почти сразу дочку».

Медленно отхожу от двери. Сажусь на кровать.

Операция.

Я думаю о том, что мне предстоит и впервые за очень долгое время эти мысли не отзываются внутри паникой.

Врач говорил со мной о её необходимости трижды. И каждый раз я кивала, соглашалась… и находила причину отложить.

Я лгала себе.

Я понимаю это только сейчас. Признаюсь себе в этом здесь, в старой деревянной избе на берегу Байкала, после слов старика, которые что-то сломали во мне… или наоборот — починили.

Я боялась.

Но не самой операции. Я боялась последствий. Того, что врач скажет мне после. Что я услышу слова, которые навсегда заберут у меня надежду... то, о чём я не позволяла себе думать.

Дети.

Я хочу детей.

Простые три слова. Но я никогда не произносила их даже внутри себя. Запрещала. Прятала свою мечту глубоко. Заваливала себя работой. Копила злость. Уходила всё глубже в одиночество. Потому что думать о детях — означало думать о том, что было восемь лет назад. О том, что я потеряла. О том, что могло быть.

Но сейчас, сегодня мне почему-то кажется, что можно.

Можно хотеть.

Можно надеяться.

Можно верить.

Весь день я провожу, глубоко погрузившись в свои мысли. И иногда ловлю себя на том, что улыбаюсь.

С Никитой мы почти не разговариваем. Не из-за того, что нам не о чем говорить. Скорее потому что вчерашнее откровение ещё живёт между нами… тёплое, хрупкое, и мы оба боимся это долгожданное ощущение спокойствия потерять.

Вечером ложимся спать в разные кровати. По коже проходит острое покалывание при воспоминании о том, что вчера я уснула в его объятиях.

Тихо выдыхаю. Чувствую, как совершенно неуместное смущение горячим румянцем заливает щёки, и накрываюсь одеялом почти с головой.

Никита гасит свет. Оставляет только слабую голубую подсветку над кухонной мойкой. Я слышу, как он устраивается на своей кровати, и через несколько минут замечаю, что его дыхание выравнивается.

Опускаю одеяло ниже, переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. В избе пахнет деревом, дымом и остывающим травяным чаем.

Уснуть не могу.

Поворачиваюсь на бок.

Никита лежит на животе — руки под подушкой, лицо расслаблено. Голубая подсветка очерчивает его профиль: высокие острые скулы, твёрдый подбородок, тёмные, чуть подрагивающие во сне ресницы.

Я помню, как касалась его лица. Кончиками пальцев вела вот здесь, по скуле, потом ладонями обхватывала. И целовала. Медленно, тягуче.

Внутри неприятно тянет.

Я знаю — нельзя об этом думать, нельзя вспоминать.

Никита изменился.

Восемь лет прошло. Он уже не тот мальчишка, которым я его знала. Он взрослый мужчина. Самостоятельный. Сильный. Красивый...

Женатый.

Последняя мысль неожиданно больно бьёт под дых. Резко отворачиваюсь.

Лежу на спине. И снова смотрю в потолок.

Мыслей больше нет — есть горечь.

Тупая, привычная, почти родная.

И где-то под ней — пепел давно сгоревшего прошлого... любви, которая рассыпалась в прах.

Ничего уже не вернуть.

Я это знаю.

Я всегда это знала.

Боже, почему я думаю обо всём этом сейчас?

Моя жизнь за несколько дней превратилась в один сплошной кошмар… а я снова вспоминаю о прошлом.

Понимаю, что уснуть не смогу и тихо сажусь на кровати, старясь не разбудить Никиту.

Поднимаюсь и ступаю голыми ступнями по деревянному полу. У двери снимаю с крючка пуховик, надеваю, застёгиваюсь и выхожу на улицу.

Холод обрушивается на меня мгновенно. Стою на невысоком крыльце и стараюсь привыкнуть к нему. Через некоторое время осторожно спускаюсь со ступенек и иду по расчищенной тропинке. Останавливаюсь на середине.

Метель уже стихла. Ветер больше не воет. Вокруг тишина.

Прячу руки в карманы и поднимаю голову вверх.

Надо мной небо.

Огромное, чёрное, невозможно красивое.

Оно всё усыпано звёздами. Здесь их так много, что я на мгновение теряюсь.

Яркие и такие неожиданно близкие — кажется, протяни руку и дотронешься до них.

Стою неподвижно несколько минут. Голова запрокинута, пар от моего дыхания поднимается вверх.

Сердце колет.

Где-то там, среди звёзд, тот, кого я восемь лет назад потеряла.

Шумно протяжно выдыхаю. Грудь привычно стягивает будто тисками... а с моих губ вдруг срывается:

— Дай мне шанс. Прошу, дай мне ещё один шанс…

Горячий, отчаянный шёпот облаком белого пара улетает вверх, к звёздам, к огромному молчащему небу.

Глаза щиплет. Чувствую, как слёзы горячими дорожками стекают по щекам… и вдруг сквозь прозрачную пелену вижу, как там, высоко что-то вспыхивает.

Задерживаю дыхание, а с чёрного небосвода срывается яркая звезда. Она стремительно падает вниз, оставляя за собой светлый искрящийся след… который почти сразу гаснет.

Замираю и долго смотрю туда, где только что сияла упавшая звезда. Слёзы на моих щеках сметает ветер.

Вокруг по-прежнему тишина. Снег под ногами. Звёзды на небе.

Ничего не изменилось вокруг… и только я знаю — Он меня услышал.

Глава 66

* Никита *

Ехать обратно в Иркутск — чистое безумие.

Но Артём убедил, что на этом можно сыграть. Папаша Анжи не станет нас искать под самым своим носом. Он уже давно понял, что мы уехали из города. Значит, ищет за пределами.

Логика вообще-то железная. Чёрт, ненавижу, когда Тёмыч прав.

Ещё раз обдумываю наш план, когда плюхаюсь на переднее сиденье Тойоты, рядом с Иваном. Пристёгиваюсь. Смотрю в лобовое стекло, за которым медленно разворачивается утренняя дорога — ещё серая, прямая, по обе стороны которой стоит почти чёрный на фоне белого снега лес.

Позади тихо.

Я не рискнул садиться к Даше на заднее сиденье… хотя не могу сказать, что не хотел.

Очень хотел, но скрутил свои желания в бараний рог и дал Даше пространство свободное от меня.

Я запрещаю себе смотреть назад, но через несколько минут всё-таки оборачиваюсь.

Даша сидит у окна. Голова чуть склонена. Она смотрит на проносящийся за окном лес… а я снова отмечаю, что Даша изменилась.

Я заметил это ещё вчера. Она ушла в себя, словно сильно задумалась над чем-то.

Я молчал и весь день наблюдал за ней. Видел, как она подходила к окну и улыбалась. Я зависал на мягком, едва заметном движении её губ. Сначала прятал взгляд, а потом понял, что Даша меня не замечает — так глубоко ушла в себя.

Я всё это видел и не лез. Чувствовал — нельзя.

Вот и сейчас несколько часов дороги проходят в молчании. Иван изредка включает радио. Не музыку — он ловит новости, а потом снова его выключает. За окнами темнота постепенно сменяется серым утром, а потом солнечным днём. Снег по обочинам дороги сверкает так, что больно смотреть.

Заставляю себя не пялиться постоянно на притихшую позади Дашу.

Думаю об Артёме. О том, что нас ждёт в аэропорту. Прокручиваю варианты — что может пойти не так, как реагировать в экстренной ситуации.

Это полезно. Это держит голову занятой.

Но все мои рецепторы всё равно настроены на Неё, и я ловлю каждый Дашин вдох. Слышу, как она чуть меняет позу. Как шуршит пуховик, когда она поворачивается. Слышу и злюсь на себя за это.

Я не должен обращать на это внимания, не должен слышать, не должен замечать.

Восемь лет, Никита. Прошло восемь грёбаных лет…

Иркутск встречает нас серым небом и привычным уже сибирским морозом.

Иван останавливает машину на парковке у аэропорта.

— Удачи вам, — прощается он коротко уже на улице.

— Спасибо, — жму ему руку.

Он кивает и садится обратно в машину. Уезжает.

Мы с Дашей быстро натягиваем на головы капюшоны. Она — серый спортивный, я — чёрный, от своей порванной куртки. Идём ко входу.

Внутри аэропорта — обычный гул: чужие голоса, объявления, скрип чемоданных колёс по полу. Из ближайшего кафе пахнет кофе и хотдогами.

Я внутренне напрягаюсь — иду и сканирую пространство. Опасность до сих пор не миновала. Нас по-прежнему ищут.

В левом углу у стоек регистрации очередь, в правом — магазин сувениров с двумя посетителями. Прямо перед нами — кафе на несколько столиков, почти пустое. Замечаю в нескольких местах камеры, охрану и успокаиваю себя — всё нормально.

Пока нормально.

Даша идёт рядом, и я чувствую, как она напряжена, как её шаги становятся всё неуверенней. Она несколько раз быстро оглядывается по сторонам. Лицо совсем бледное.

Она боится.

После всего, что с ней случилось, конечно, Даша боится.

Долго не думаю. Просто делаю.

Беру её за руку.

И меня мгновенно прошибает током от макушки до пяток, будто к оголённому проводу прикасаюсь.

Выдыхаю и сжимаю своими пальцами её холодную ладонь.

Даша останавливается.

Сталкиваемся взглядами, и сердце бабахает в груди.

Я вижу, как быстро темнеют Дашины голубые глаза. Зрачки расширяются, и карие крапинки почти исчезают под ними.

Замираем на месте.

Я жду, что она сейчас выдернет из моей ладони свои пальцы и пойдёт дальше одна… но этого не происходит.

Наоборот, Дашины пальцы чуть сжимают мои, и она отводит взгляд первой.

Сглатываю вставший в горле ком и молча веду её дальше.

Иду, а внутри всё перемалывается в труху. Дыхалка работает на максималке, сердце херачит по рёбрам… просто от того, что Даша находится рядом. От того, что не отталкивает.

Заходим в кафе и занимаем крайний столик — спиной к стене, лицом к залу, как надо. Даша садится, а я быстро окидываю взглядом зал.

И в противоположном углу вижу его.

Друг поднимается, как только наши взгляды встречаются. Высокий, в тёмной куртке и с той самой фирменной усмешкой на губах, которую я помню ещё с детства.

Шагаю ему навстречу.

— Ну привет, Никита.

— Здорово, Тёмыч.

Глава 67

* Никита *

— Значит, ты облажался, — Артём не спрашивает — он выносит краткую резолюцию после того, что я ему рассказал.

Закрываю глаза. Откидываюсь на бежевую спинку сиденья. В салоне частного самолёта не жарко, но по спине уже несколько минут стекают капельки холодного пота, и я чувствую, как неприятно липнет к позвоночнику моя футболка.

Ладонями растираю лицо. Кожа горит. В висках громко и монотонно, как метроном, отбивается частая пульсация крови.

Шумно выдыхаю, открываю глаза и поворачиваюсь к Артёму.

— Чертовски облажался, Тёмыч, — голос звучит ровно, но слишком глухо. — Если бы я тогда засунул в нужное место свою уязвлённую гордость и разобрался с этой историей сразу, то подставу этой суки просёк бы сразу. А так…

Снова затылком упираюсь в мягкий кожаный подголовник. Смотрю вперёд и выдыхаю:

— А так — я восемь лет просто профукал. Ревнивый тупой идиот.

Тёмыч молчит. Он слушает меня и смотрит в иллюминатор.

Тоже бросаю взгляд на белые облака и держу рот на замке… потому что говорить больше нечего. Я всё рассказал. Впервые за восемь лет выложил другу всё. Слова закончились. Осталась только горечь воспоминаний внутри.

В салоне пахнет кофе, который мы так и не выпили. Тихий мерный гул двигателей ни хрена не успокаивает. Внутри чернота.

Через несколько минут Артём поворачивается ко мне, заглядывает в глаза.

— Думаешь, не простит?

Не отвечаю сразу.

Смотрю на закрытую дверь в конце салона. За ней — Даша. Надеюсь, спит — она жутко от всей этой истории устала.

— Я даже не буду пытаться, — слышу собственный голос и сам не верю, что это говорю. Нутро кипит и отчаянно сопротивляется этим словам… но я продолжаю: — я ей и так всю жизнь поломал.

Тёмыч не спорит. С ним вообще всегда было легко просто молчать.

— Но ты хочешь помочь ей с лечением.

Киваю.

— Да. — И это единственное, в чём я сейчас уверен на сто процентов. — У Даши будет лучшая клиника и лучшие врачи. А я буду рядом, пока вся эта история не закончится. Я обязан обеспечить ей безопасность.

Артём смотрит на меня внимательно, словно рентгеном насквозь просвечивает меня своим взглядом, но молчит… хотя явно хочет что-то спросить, но одёргивает себя. Резко отворачивается и сжимает ручку подлокотника.

Снова молчим.

К нам подходит стюардесса, и я прошу у неё свежий кофе. А когда она, прихватив с собой наши полные остывшие чашки, уходит, Артём поворачивается ко мне.

— Что планируешь дальше?

Вот на этот вопрос у меня есть ответ. Здесь только логика и никаких эмоций, поэтому проще.

— Пока Даша будет в клинике, я займусь поисками своей суки-жены. И буду копать под её папашу, — чуть съезжаю вниз по сиденью, — других вариантов слезть с их крючка у меня нет. Есть у меня знакомый детектив, я думаю через него…

— Нет.

Я замолкаю.

— Тебе нельзя сейчас светиться. Вообще нигде. — Артём наклоняется чуть вперёд. — Я дам тебе своих безопасников. Людей, которым я доверяю.

Секунду смотрю на него и киваю.

— Да. Твои люди надёжнее.

— А твой отец? Он не может помочь?

Хмурюсь. Провожу рукой по затылку.

Об этом я думал в машине, пока мы ехали в аэропорт. Крутил варианты по-разному и каждый раз упирался в одно и то же.

— Мог бы, — говорю медленно, взвешивая каждое слово. — Единственное, чем он реально мог бы помочь — наводки. Отец знает, в какую сторону нужно рыть, чтобы найти компромат на Кузина, но я не могу к нему обратиться. Не сейчас, — смотрю на Тёмыча. — Если отец узнает где я — это снова поставит под удар Дашу. Кузин следит за отцом, я уверен. Малейший контакт и всё, я снова красный маячок на радаре.

Артём кивает соглашаясь, а я продолжаю:

— И тебе рядом с моим семейством тоже появляться нельзя. Отец сразу почует, что что-то не так. У него фантастический нюх на ложь и подставы. Раскусит в момент.

Артём молчит. Смотрит перед собой. Я вижу, как он что-то обдумывает. Потом поворачивается ко мне.

— Слушай, — говорит он негромко, — у меня тут одна мысль появилась. Ты же сказал, что тебе кто-то помогал вытащить Дашу.

Смотрю на него, киваю.

— Да.

— А ты не думаешь, что это Дашин ухажёр? Как его… Глеб. Он же работает на Кузина.

Глава 68

* Даша *

Рак.

Это слово жёстко бьёт по мне каждый раз, когда я думаю о своём диагнозе. Оно звучит тяжело и горько, как приговор. Как камень, который бьёт в стеклянную стену, за которой я пытаюсь спрятаться… и тонкая хрупкая преграда вновь и вновь трескается, ломается, с оглушительным звоном разлетается вдребезги.

Рак шейки матки. Операбельный.

Я лежу в этой клинике в Израиле уже почти две недели. За это время я прошла несколько обследований. Врачи много говорили о моих шансах. О том, что этот диагноз и операция — это ещё не приговор. Что есть вариант сохранить мне не только жизнь, но и возможность иметь детей.

Верю ли я им?

Не знаю.

Каждый раз, когда я думаю о своём будущем, что-то болезненно сжимается внутри, а сердце замирает... страх пожирает меня, ползёт по коже и никогда не отпускает.

В палате привычно пахнет антисептиком и медицинскими препаратами, этот запах давно въелся мне в кожу и уже не уходит. Я привыкла к нему так же, как привыкла к тихому гулу коридора за дверью, к быстрым шагам медсестёр, к мерному шуршанию колёс каталок в коридоре.

Сегодня у меня операция.

Доктор Леви — невысокий, спокойный мужчина с внимательными карими глазами — вчера ещё раз долго и терпеливо объяснял мне, что есть шанс удалить только часть шейки матки, и в таком случае возможность иметь детей сохранится.

Если мне повезёт.

Сижу на краю кровати и сжимаю в руках край белой больничной сорочки. Мну тонкую ткань пальцами… и расправляю.

Ночь осталась позади. Я не спала ни минуты. Просто лежала и смотрела в потолок, слушала, как где-то за стеной тихо пищит чей-то монитор.

Думала о своей жизни.

Я всегда считала, что у меня есть время. Что впереди, потом, позже будет всё: работа, которую я люблю; путешествия… города и страны, в которых не была; книги, которые ещё не прочитала… и исполнение самой главной мечты — я запрещала себе, но, всё-таки, в глубине души я мечтала о детях…

А что теперь?

Я сижу в почти стерильной белой палате в Израиле и сжимаю в руках больничную сорочку — и это эфемерное «потом» вдруг стало очень конкретным вопросом — будет или нет? Повезёт ли мне?

«Мальчика родишь. А после него — почти сразу дочку».

Слова деда Галдана всплывают в памяти сами, и я тут же отчаянно цепляюсь за них, как за спасательный круг цепляется утопающий.

Глаза щиплет от подступающих слёз, а я сейчас так явственно вижу перед собой старого бурята на берегу Байкала, чувствую, как меня обдувает сибирский ветер, ловлю запах холодной воды и хвойного леса… ощущаю его спокойный взгляд на себе и снова слышу, как он уверенно произносит эти слова…

«Мальчика родишь…»

Значит, я буду жить.

Значит, это ещё не конец.

Повторяю его слова про себя. Снова и снова. Как молитву, как заклинание, как единственное своё желание.

Он не мог ошибиться. Не мог.

За окном светлеет. На меня смотрит утреннее синее небо без единого облака. Солнце поднимается медленно, словно даёт мне чуть больше времени… Его первые лучи красиво ложатся на широкий белый подоконник тонкой яркой полосой.

Я смотрю на это и думаю: «Если всё пройдёт хорошо — я запомню это утро. Это небо. Эту золотую полоску света на подоконнике».

В дверь стучат.

Сердце резко, болезненно дёргается, будто спотыкается.

Выпрямляюсь.

— Войдите, — хочу ответить уверенно, но получается тихо и хрипло.

Быстро смахиваю с ресниц не успевшие сорваться слёзы. Ожидаю увидеть врача или медсестру, но, когда дверь открывается, в палату входит Никита.

От неожиданности сильно вздрагиваю, пальцы впиваются в истерзанный край сорочки. Сердце пропускает удар, и я чувствую, как кровь быстро отливает от моего лица, а через мгновение разливается горячей волной обратно.

Никита.

Поверх синего пиджака на нём полупрозрачный одноразовый больничный халат, на голове такая же шапочка. Он держит в руках пакет и улыбается… но взгляд серьёзный, лицо бледное, под глазами тени, которых я раньше не замечала.

Воздух застревает в пересохшем от волнения горле.

Что он здесь делает?

Глава 69

* Даша *

— Привет. — Никита уверенно проходит в палату. Дверь за ним мягко закрывается. — Это тебе.

Он достаёт из пакета что-то небольшое, белое и пушистое.

Перевожу взгляд на зажатую в его руке плюшевую игрушку, и сердце сжимается в груди.

— Медведь…

Смешной — с большой круглой головой и чёрными глазами-бусинками, которые ярко блестят в утреннем свете.

— Это чтобы тебе не было одиноко, пока меня нет рядом.

Не свожу взгляда с игрушки… и слёзы, которые я только что вытерла, снова подступают к глазам...

Закусываю губу и опять, уже в который раз, спрашиваю себя: «Почему он приходит? Он ведь совершенно ничего мне не должен…»

Внутри что-то сжимается, но не от боли. От чего-то другого… какого-то тёплого, щемящего чувства в груди…

— Привет, — шепчу.

Тянусь и забираю медведя из его руки. Мои пальцы на секунду касаются его пальцев, и этот случайный контакт обжигает меня больше, чем я готова признать.

Быстро прижимаю игрушку к груди.

— Спасибо.

Голос почти не слушается, звук выходит тихим и хриплым.

Никита садится на стул у кровати. Молчит. Я вижу, как его пальцы медленно сжимаются в кулаки… а потом также медленно разжимаются.

За окном небо становится всё ярче, солнечная полоса на подоконнике ширится.

Время идёт.

Моё сердце стучит всё сильнее. Я это физически чувствую — громкие удары отдаются высоко в горле, пульс бьёт в виски и застывшие кончики пальцев, которыми я всё крепче сжимаю плюшевого медведя.

Операция приближается с каждой минутой, и страх… огромный, тёмный, мрачный… снова поднимает голову.

«Мальчика родишь…»

Прижимаю к груди плюшевую игрушку и снова повторяю эти слова про себя. Цепляюсь за них.

Никита встаёт, и я снова сильно вздрагиваю, как от удара тока.

Он подходит к кровати, останавливается напротив и берёт меня за руку. Тянет на себя, и мне приходится встать.

Застываем в шаге друг от друга.

Смотрю в его глаза — не серые сейчас, а почти чёрные… и в них есть что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Сейчас тебя заберут, — говорит Никита тихо.

— Знаю.

После моего ответа мы застываем. Моё сердце успевает сделать два отчаянных гулких удара, прежде чем Никита обнимает меня… прижимает к себе крепко, до невозможности вдохнуть. Одна его рука лежит на моей спине, другая — на затылке.

Я не сопротивляюсь. Медленно опускаю голову и утыкаюсь носом в его плечо. Ощущаю его тепло сквозь тонкий одноразовый халат и ткань пиджака, чувствую, как быстро, неровно бьётся его сердце под моей щекой.

И запах.

Я втягиваю в себя ненавистный… такой любимый лайм, от которого сжимается всё внутри, и закрываю глаза.

— Всё будет хорошо, — шепчет он, губами касаясь моего виска. — Слышишь, Даша? Всё. Будет. Хорошо.

Замираю.

От его близости, от его слов, от его уверенности в моей груди медленно разливается тепло, и страх, который не давал мне спать всю ночь, который грыз меня изнутри все эти дни… он не исчезает, но делает шаг назад. Отходит, больше не впивается мне под рёбра и не сдавливает лёгкие.

Рядом с Никитой… с человеком, который восемь лет был для меня синонимом боли, он вдруг становится меньше.

Никита осторожно отстраняется, но не отпускает меня. Смотрит мне в лицо слишком внимательно… и он так близко.

Тихо сглатываю, а Никита поднимает руку. Большим пальцем мягко, медленно проводит по моей щеке… и я только сейчас понимаю, что плачу.

— Я буду ждать тебя здесь, — говорит он твёрдо. Наклоняется, и его лоб упирается в мой… а я не отодвигаюсь. — Не сдвинусь с этого места.

— Тебя выгонят, — улыбаюсь… сквозь слёзы, но улыбаюсь.

— Пусть попытаются.

Я чувствую, что он улыбается тоже по тому, как меняется его голос. Но когда поднимаю голову и смотрю в его глаза — они красные.

И в этот момент я отчётливо понимаю, что он тоже боится.

За меня.

Хочу провести по его щеке кончиками пальцев. Поднимаю руку, тянусь, почти касаюсь… но в этот момент дверь открывается, и входят две медсестры в синей форме. Моя рука, застывшая в воздухе, быстро опускается.

Женщины говорят что-то ободряющее… я разбираю их речь через слово, но улыбаюсь в ответ и киваю, потому что иначе расплачусь по-настоящему.

Пора.

Когда я сажусь в кресло-каталку, внутри всё трясётся и вибрирует от напряжения… но немного отпускает, когда Никита встаёт рядом и берёт меня за руку.

Он вместе с нами покидает палату и идёт по коридору. Наши пальцы крепко переплетены, и я жадно впитываю его тепло, его уверенность, его силу.

Мимо проплывают белые стены, в нос бьёт запах антисептика, слышен далёкий писк медицинских приборов и чьи-то шаги за поворотом. Флуоресцентный свет горит над головой.

Я смотрю вперёд, как молитву повторяю про себя тихие, но уверенные слова деда Галдана: «Мальчика родишь. А после него — почти сразу дочку» и дышу… часто, шумно, рвано.

Мы останавливаемся у тяжёлых металлических дверей операционного блока. Медсёстры что-то говорят Никите — из-за гула в ушах я ничего не слышу — он кивает… и его рука медленно, нехотя, палец за пальцем выпускает мою.

Двери раздвигаются, и медсестра толкает каталку вперёд.

Мы с Никитой до последнего не сводим взглядов друг с друга.

— Я буду ждать тебя здесь, — говорит он громко. Лицо бледнее мела, пальцы сжаты в кулаки. И добавляет уже тише сквозь сужающуюся щель: — Я люблю тебя, Даша.

Я. Всё. Слышу.

Двери мягко закрываются. Каталка едет вперёд по белому коридору, а по моим щекам текут горячие слёзы.

Я улыбаюсь. Сердце сходит с ума... и мне сейчас уже почти не страшно.

Глава 70

* Никита *

Уже почти три часа я сижу на полу у железных дверей операционного блока. Пиджак давно снят и валяется рядом. Затылком упираюсь в холодную стену и стараюсь не замечать, как мокрая рубашка липнет к телу.

В коридоре тихо. Слышно только редкие шаги медсестёр, чьё-то перешёптывание и едва заметный гул вентиляции. Воздух пахнет лекарствами, антисептиком и… моим страхом. Он смешался с запахом больничной чистоты и за эти часы уже стал частью этого стерильного пространства.

Ненадолго прикрываю глаза. Голова невозможно гудит. Всё тело затекло, но хрен я уйду отсюда.

Несколько раз ко мне уже подходили медсёстры и предлагали пройти в комнату ожидания, сесть на удобные диваны, выпить кофе.

Каждый раз я отказывался.

Не оставлю больше Дашу одну, пусть даже между нами сейчас эти наглухо закрытые двери.

Снова смотрю на часы. Стрелки ползут медленно, и каждая минута тянется мучительно долго.

В голове только Даша.

Восемь лет я ненавидел её… вернее, думал, что ненавижу. А на самом деле — я просто пытался заглушить боль и уничтожить любовь, которая жила во мне.

Даже когда я злился.

Даже когда проклинал её.

Даже когда женился на другой.

Я всегда любил только Дашу.

Несмотря на свою глупую ненависть и ложь, которой меня кормили, я всё равно любил её и никогда не забывал. И теперь, когда вся ненужная шелуха отвалилась, и остались голые чувства, я это понимаю так ясно и отчётливо, как никогда раньше.

И когда Даша откроет глаза и снова посмотрит на меня… я скажу ей это. Не буду молчать. Не буду больше прятаться.

Пусть она знает.

Доктор Леви говорил со мной вчера… очень спокойно, с долгими паузами и подбирая слова. Он сказал — есть вероятность, что Даша не сможет иметь детей.

Я тогда сидел в кресле напротив него, слушал это всё и думал:

«Разве это важно сейчас? Мне нужно, чтобы Даша просто была, чтобы она жила, дышала, а с остальным мы справимся».

А сейчас я просто хочу, чтобы эти чёртовы двери наконец открылись, и мне вернули её!

И я больше не буду стоять в стороне. Я хочу всегда быть рядом. Пусть сначала как друг… ладно, не как друг, а просто как человек, на которого можно положиться. А потом… когда-нибудь, возможно, она перестанет видеть во мне врага.

Я буду ждать этого момента сколько нужно и не исчезну больше из её жизни.

Часы идут, а Дашу всё не вывозят.

Я начинаю считать секунды. Сто один, сто два, сто три…

Каждое мгновение — пытка.

Я думаю о том, как мы с ней встретились. Как я из-за своей глупой гордости потерял её... Как она плакала в моих руках на Байкале. Как она смотрела на меня перед операцией.

Я помню её глаза.

Опускаю голову и смотрю на свои руки.

Они лежат на коленях неподвижно. Внутри всё дрожит, а руки — не трясутся. Привычка. Я годами тренировал себя — в моём окружении нельзя показывать, что происходит внутри. Нельзя выдавать своих настоящих эмоций.

Сжимаю пальцы в кулак. Медленно разжимаю.

Вспоминаю о том, что случилось ночью.

Отец всё-таки вышел на меня через Артёма. Осторожно, в обход всех возможных прослушек. Даже боюсь предположить, что это совесть проснулась в нём. Он передал мне адреса складов, на которых мой тесть, Юрий Николаевич Кузин, хранит свой «товар».

Ребята Тёмыча быстро, аккуратно всё проверили, и, когда информация подтвердилась, я связался с его конкурентом. И в обмен на защиту Даши, слил ему эту информацию.

Этой ночью группировку Кузина смели. Кого-то убили, кто-то успел уйти.

Мой тесть уничтожен.

Наверно я должен что-то почувствовать — облегчение, торжество… но их нет.

Я молюсь лишь об одном — чтобы Даша жила.

Отталкиваюсь от пола и поднимаюсь. Мышцы гудят. Прохожу несколько шагов вперёд по коридору, потом обратно. Останавливаюсь у соседней глянцевой двери. Смотрю на своё размытое отражение в гладком металле.

Мятая рубашка. Дурацкая шапочка на голове. Тени под глазами.

Вот так выглядит человек, когда с него сползает всё лишнее.

Коридор вокруг меня живёт своей жизнью. Мимо проходит санитар с застеленной белым каталкой. Где-то тихо звонит телефон. Голос по громкой связи произносит что-то на иврите — я не понимаю ни слова, но сердце всё равно дёргается... а потом тихий металлический скрежет касается острым лезвием слуха.

Я бросаюсь к открывающимся белым дверям раньше, чем успеваю подумать.

Каталка выезжает медленно, и на ней лежит Даша.

Испуганно... жадно вглядываюсь в её бледное лицо, закрытые глаза.

Страх ледяным холодом ползёт по коже… а потом я замечаю, как чуть приподнимается её грудь, и только в этот момент что-то внутри болезненно отпускает.

Живая.

За каталкой выходит доктор Леви. Медленно, устало снимает операционную шапочку.

Бросаюсь к нему.

— Как она?!

Глава 71

* Даша *

Я должна радоваться.

Я жива.

И я радуюсь. Честно.

Каждое утро, когда открываю глаза и вижу белый больничный потолок, яркую полоску света на подоконнике. Радуюсь тому, что моё сердце бьётся, что лёгкие дышат, что я всё ещё здесь.

Но, Боже, как я хочу домой.

Хочу вернуться в свою квартиру, взять в руки свою жёлтую кружку с улыбающимся котом... и почувствовать знакомый запах — не больничный антисептик и лекарства, а аромат книг и лаванды — любимый аромат дома.

В клинике я уже три месяца. Доктор Леви обещает, что выпишет меня через две недели, если анализы будут хорошие.

Ещё четырнадцать дней. Мысленно я уже начала отсчитывать их.

Сижу на краю кровати и держу в руках стакан с водой. Пить совершенно не хочется — после химии всё имеет металлический привкус, даже вода... особенно вода. Такая горькая, будто в ней лежала горсть грязных монет.

Но губы постоянно трескаются и сохнут, и я заставляю себя делать маленькие осторожные глотки.

Тошнота — постоянный мой спутник. Я просыпаюсь и засыпаю с ней. Иногда становится хуже, иногда — чуть легче, но «чуть легче» — это просто немного другая степень «плохо». Нет никакого желания есть.

Мне назначили два курса химиотерапии.

Я знала, что будет тяжело. Мне говорили. Но одно дело — знать, и совсем другое — лежать и чувствовать, как тебя перемалывает изнутри, как собственное тело медленно предаёт тебя день за днём.

Осторожно провожу языком по нижней губе. Кожа сухая, шершавая, с едва успевшей затянуться трещиной в уголке. Морщусь от неприятных ощущений… и ярко вспыхнувших в голове воспоминаний.

Три дня назад я хотела нанести бальзам на губы. Смотрела на себя в зеркало, и что-то во мне сломалось.

Бритая голова. Никаких бровей. Никаких ресниц. Кожа бледная, почти прозрачная, с синими тенями под глазами.

Я смотрела на себя, а видела перед собой совершенно незнакомого человека.

Разве это я?

Из груди сначала вырвался сдавленный писк, который вскоре превратился в громкие некрасивые всхлипывания и крики. Всё, что копилось внутри меня эти три месяца, вырвалось наружу. Я кричала, что я чудовище. Что мне на себя страшно смотреть. Что я не хочу быть пугалом. Моя сиделка Роза обнимала меня за плечи, что-то тихо говорила, но она не справлялась со мной… я не слышала её слов, приступ не проходил.

Не знаю, в какой момент в палату вошёл Никита.

Уже позже Роза сказала мне, что он заглянул и тихо ушёл.

Сейчас мне стыдно вспоминать об этом... до пожара на щеках, до безумного желания спрятаться под одеяло и не высовываться.

Он вернулся, когда я почти успокоилась.

Я сидела на кровати, сжимая в руках влажную салфетку. Красная, опухшая, с пустой головой после долгой истерики. Роза сидела рядом.

Дверь тихо скрипнула и открылась.

Я подняла взгляд… и замерла.

Никита стоял в дверях в больничном халате и бахилах, с привычной одноразовой шапочкой… на голом черепе.

Он был без волос и бровей.

Я молчала. Только резко, громко втянула воздух и во все глаза смотрела на него.

А он улыбнулся совершенно спокойно, будто ничего особенного не произошло, и подошёл к кровати. Сел на стул рядом. Краем зрения я поймала, как Роза тихо, быстро скользнула к двери и исчезла.

— Вижу, я тебе нравлюсь, — сказал Никита с усмешкой. — Ты так долго смотришь на меня.

— Что ты сделал? — голос вышел сиплым, севшим после истерики, почти неузнаваемым.

— Новую причёску. — Он пожал плечами. — Нравится?

— Никита, зачем?

Сердце прыгнуло вверх и бешено заколотилось в горле, расталкивая по телу пожар.

Он наклонился ближе, и голос его стал тише.

— Ты не ответила. Я тебе нравлюсь?

Я сглотнула. Тихо. С трудом. Облизала пересохшие губы.

— Нравишься, — выдохнула едва слышно… но он понял и улыбнулся дерзко, довольно и наклонился ещё ближе, почти к самым губам.

— И ты мне тоже нравишься, Даша. Очень.

Когда его губы осторожно коснулись моих, из глаз потекли слёзы. Я сама обвила его шею руками, и Никита сразу притянул меня к себе. Он целовал меня медленно и нежно. Не жадно. Не страстно. Будто я была очень хрупкой, и он боялся меня сломать.

Потом его лоб лёг на мой.

— Даша… — выдохнул хрипло только одно слово.

Но в нём было всё.

Следующие дни я жутко боялась.

Не его. Себя. Того, что снова начну чувствовать, а потом опять потеряю. Сейчас согреюсь его теплом, а потом в одно мгновение сгорю. Я всё ещё слишком хорошо помню, каково это — собирать себя по кускам.

Поэтому первые дни я держалась на расстоянии. Отвечала на улыбку и принимала его присутствие, но не позволяла себе тянуться на встречу.

Я отчаянно боялась того, что он снова станет мне жизненно необходим, что снова прорастёт во мне.

Никита не торопил.

Он по-прежнему приходил каждый день. Садился на стул у кровати. Мы разговаривали, иногда молчали, но это молчание не было тягостным. Он приносил мне апельсины — я не могла их есть из-за тошноты, но запах апельсиновых долек перебивал больничный антисептик. Он читал мне вслух, когда у меня болели глаза, и держал меня за руку, пока я спала.

Он не требовал ни-че-го.

Наверно именно это сломало мою оборону.

Ни его слова, ни жесты, а присутствие. День за днём. Без условий.

Я впускала его в себя медленно. Сначала позволила себе смеяться чуть громче и говорить то, что думаю… Боже, я просто позволила себе подолгу разговаривать с ним.

Потом я разрешила себе ловить его взгляд и не отводить свой. Однажды вечером, когда за окном уже темнело и в палате было тихо, я прислонилась к его плечу… и не отодвинулась, когда он осторожно коснулся моего лба губами.

Я снова позволила себе довериться ему… и сейчас опять вдребезги разбиваюсь, когда вижу, как в палату входит Анжелика... и поглаживает свой заметно округлившийся живот…

Глава 72

* Даша *

Живот.

Она беременна.

У них. Будет. Ребёнок.

Эта мысль обжигает меня калёным железом, оставляя на моём сердце очередное клеймо. Боль накатывает волной и накрывает с головой.

У Никиты и Анжи будет ребёнок.

Пальцы разжимаются сами. Стакан выскальзывает из моих рук и с жутким звоном бьётся об пол. Осколки разлетаются в стороны.

Я открываю рот, но не могу сказать ни слова. Горло мгновенно пересыхает, голос пропадает.

Но я по-прежнему смотрю только на её живот. На её руки, которые медленно поглаживают его.

Анжелика.

Красивая. Здоровая. Статная.

И беременная его ребёнком.

Не замечаю, как она проходит в палату и закрывает за собой дверь. Перевожу на неё взгляд, только когда слышу тихий щелчок — она закрывает дверь на защёлку.

Мы остаёмся одни.

Анжи делает ещё шаг вперёд, переводит взгляд с меня на лежащие на полу осколки, а потом снова медленно поднимает его к моему лицу.

Улыбается.

Но её улыбка — это оскал, от которого у меня внутри всё замерзает.

— Ай-яй-яй, как неосторожно, Даша, — произносит она тихо, с притворным сочувствием.

Обходит осколки и останавливается в метре от меня. От сладкого запаха её духов меня начинает тошнить… или от страха?

Боже... почему я её так боюсь?

Анжи осматривает моё лицо и ухмыляется, когда касается взглядом отсутствующих бровей и синего платка на голове.

— И вот этим ты решила соблазнить чужого мужа, Даша? — она фыркает и смеётся. — Ты правда решила, что Никита поведётся на это?

Её смех становится громче, а у меня сердце захлёбывается пропитанной ядом унижения кровью.

Она права.

Как я могла подумать, что нравлюсь Никите?

Дура... Боже, ну почему я такая дура?

— Знаешь, а я всё думала, где же мой любимый муж проводит столько времени? — Анжелика перестаёт смеяться, а её взгляд становится тёмным, опасным, страшным. — А он, оказывается, проводит время с тобой. Очень любезно с его стороны помочь умирающей подружке, — шипит она.

"Умирающей".

Это слово бьёт словно пощёчина... и отрезвляет меня.

Внутри медленно поднимается холодная ярость, придавая мне сил.

Когда испытываешь слишком много боли, когда ты уже практически сроднился с ней, она становится частью тебя и превращается в оружие.

— Я не умираю, — говорю твёрдо, хоть и получается тихо. Свежая рана в уголке губ трескается, и я чувствую вкус крови на языке.

— Посмотри на себя, пугало, — продолжает она, — ты выглядишь так, будто уже умерла!

Осторожно встаю с кровати. Мышцы болят, но я заставляю себя стоять прямо и не дрожать. Только рукой придерживаюсь за пластиковую спинку.

— Уходи, — мой голос звучит негромко, но уверенно и так холодно, что им можно заморозить здесь всё.

— Не. Смей. Мне. Указывать, — Анжи делает шаг вперёд и встаёт вплотную ко мне. — Запомни, ничтожество, мы с Никитой счастливы и любим друг друга. У нас скоро родится сын. Не нужно снова вставать между нами. Я тебя предупреждала, Даша.

Каждое её слово окунает меня в раскалённый чан вины и боли, но я сильнее сжимаю пальцы вокруг спинки кровати и не сажусь. Достаточно того, что Анжи видит, как мне сейчас больно. Этого с неё хватит. Унижать себя я не позволю.

— Уходи, — повторяю.

— Обязательно уйду, только сначала немного помогу природе, — она присаживается у моих ног и поднимает с пола осколок стекла. — Знаешь, я всегда была за естественный отбор.

Нервно сглатываю, уже догадываясь, что она хочет сделать. Быстро оглядываюсь по сторонам, но понимаю, что тревожная кнопка слишком далеко от меня. И убежать я не смогу — у меня просто не хватит на это сил.

Я в ловушке.

Дышу часто и рвано, когда Анжи встаёт. Она поднимает руку с зажатым в пальцах длинным осколком, держит его между нашими лицами и улыбается.

Холодно. Хищно. Она похожа на акулу, готовую к нападению.

— Я столько лет ненавидела тебя, — тихо говорит она в нескольких сантиметрах от моего лица, прожигает своим безумным взглядом. — Ты столько лет была третьей в нашей кровати.

Я вижу, как дёргается уголок её губ, а потом она резко отводит руку назад, я поднимаю руки, закрывая своё лицо. Сердце отчаянно стучит в горле… время будто останавливается… и в этот момент дверь с грохотом открывается.

В палату влетает мужчина в чёрной экипировке:

— Руки за голову! Я буду стрелять!

Я кулём оседаю на кровать, а Анжи неловко разворачивается на каблуках. Окидывает направившего на неё пистолет мужчину презрительным взглядом и усмехается.

— И что же ты сделаешь беременной женщине? — спрашивает сначала тихо, а потом кричит: — что ты сделаешь мне?! Дочери Ку…

— Он — ничего, — раздаётся из дверей тихо, низко… опасно. И по моему телу от этого голоса неосознанно проходит волна облегчения.

Никита.

Он быстро пересекает палату. Бросает на меня короткий взгляд — секунду, не больше — но я вижу в нём всё сразу: тревогу, ярость и облегчение.

Его ноздри раздуваются. Горящий, тёмный взгляд переходит на Анжелику.

— А я не посмотрю на твою беременность, тварь.

Глава 73

* Даша *

Я вижу, как Анжи замирает. Не дышит. Не двигается.

На её лице — страх. Настоящий, животный. Не наигранный.

Страх, который появляется, когда человек понимает, что переступил последнюю черту.

— Никита... — её голос дрожит. — Я... я не хотела...

Никита не сводит горящих яростью глаз с Анжелики и делает шаг к ней. Она отступает. Осколок выпадает из её руки и снова бьётся о пол. Звон стекла режет слух.

— Я... я уйду... я просто уйду, — бормочет она и снова отступает назад.

На Никиту смотреть сейчас действительно страшно.

Сильный. Мрачный. С тёмными, горящими ненавистью глазами.

— Ты решила, что сможешь прийти сюда, угрожать ей, и я просто позволю тебе уйти? — голос Никиты становится слишком тихим. Страшным. Опасным.

Анжи бледнеет.

— Я не хотела, Ник...

— Выходи, — мгновение тишины и низкий шёпот: — сама.

— Ник, я не хотела! — голос Анжи срывается на громкий испуганный визг.

— Пошла. Вон. Отсюда.

Никита хватает застывшую в ужасе Анжи за локоть и толкает к двери.

Я почти не дышу всё это время, пальцы с силой вцепляются в плотную ткань халата… а тонкие каблучки Анжелики уже звонко стучат по полу. Она идёт вперёд, но постоянно оборачивается на Никиту и снова и снова затравлено повторяет:

— Я не хотела... Я не хотела...

Никита на пару секунд останавливается напротив меня, наклоняется, обнимает моё лицо ладонями и с тревогой заглядывает мне в глаза.

— Она ничего не успела сделать тебе?

— Нет, — качаю головой.

Слышу, как он тихо выдыхает, на мгновение прикрыв глаза.

— Хорошо. Я вернусь через пару минут, Даша.

— Ладно.

Никита целует меня в лоб и быстро уходит.

Я смотрю ему вслед, и только сейчас начинаю нормально дышать. Сердце перестаёт взволнованно стучать в горле и опускается на место… но быстро подскакивает обратно, когда мужчина, держащий на прицеле Анжелику, поднимается, снимает с себя маску и знакомым голосом произносит:

— Здравствуй, Даша.

Мой только что успокоившийся пульс резко бьёт по вискам.

— Глеб? — растерянно сиплю и обхватываю себя руками.

Горло перехватывает то ли от страха, который ещё не выветрился из моей крови, то ли от неожиданности.

Смотрю на мужчину во все глаза.

— Что ты... Как ты здесь оказался?

Он не отпускает мой взгляд и в два шага преодолевает разделяющее нас расстояние. Осколки неприятно скрипят под его грубыми подошвами.

Я хочу встать, но Глеб придерживает меня за руку, не давая подняться.

— Не вставай. Тут повсюду стекло.

Он жадно осматривает моё лицо, задерживается на отсутствующих бровях, потрескавшихся губах, прикрытой платком голове.

Мне становится так неуютно под этим взглядом. Так нехорошо... и стыдно. Когда-то он видел меня другой — красивой, весёлой, полной жизни... а сейчас...

Инстинктивно вся сжимаюсь, а Глеб вдруг опускается на корточки передо мной, кладёт голову мне на колени и утыкается лицом в мой живот.

Шепчет:

— Ты жива. Ты жива... Дашка…

Его низкий хриплый голос вибрациями проходит по моему телу, рассыпая по коже мурашки.

— Глеб... — сиплю.

Знаю, я должна ненавидеть его за то, что он сделал или, как минимум, бояться… но не получается.

Совершенно не получается.

Наоборот, я сейчас чувствую тепло… тепло, которое всегда ощущала рядом с ним… в прежней жизни.

Он крепко обнимает меня за талию и поднимает голову вверх.

— Простишь ли ты когда-нибудь меня, Даша? Скажи, что простишь, — смотрит на меня, не отпускает, а я снова тону в его взгляде. — Я много лет работал на Кузина под прикрытием. Не мог ничего рассказать тебе, — голос у него чуть садится и хрипит. — Даша, я не мог тогда поступить по-другому. Но я сразу знал, что вытащу тебя.

— Это ты помог мне бежать? — голос хрипит и совершенно не слушается меня. Пульс частит, отдаваясь в висках.

Он кивает. Ладонью поглаживает мою спину.

— Я не мог сделать это сам. Напарник действовал по моему плану. Я бы не позволил ему убить тебя, Даша.

Нервно сглатываю. Не знаю, что на это сказать. Я думала — Глеб предатель.

А он берёт мою руку и медленно, нежно целует её… бледную, холодную, с шелушащейся кожей… так, будто я всё ещё та, прежняя.

— Я так скучал по тебе, Даша, — шепчет и обнимает крепче. Ловит мой растерянный взгляд.

Молчу. Смотрю на Глеба и не понимаю, что чувствую.

Внутри меня — хаос. Мысли путаются. Я проваливаюсь то в одно воспоминание, то в другое. Глеб. Никита. Анжелика. Всё смешивается в один огромный ком, который душит меня.

Смотрю Глебу в глаза, чувствую его дыхание на своей коже, и внутри меня всё рушится… а потом я слышу шаги.

Резко поднимаю голову. Дыхание останавливается.

В дверях стоит Никита.

Глава 74

* Даша *

Спустя пять лет

В тишине танцевального зала звучат первые аккорды танго — и моё тело мгновенно откликается. Позвоночник становится гибче, плечи расправляются, дыхание углубляется. Музыка тягучей волной входит в меня, заставляя ей полностью подчиниться.

Раскрытая ладонь Глеба ложится на талию. Расстояние между телами стирается. Шаг. Ещё шаг. Поворот. Он ведёт уверенно, по-мужски властно, красиво. Чуть наклоняет корпус, задавая направление.

Резкий поворот головы. Глубокий прогиб.

Его партнёрша — молоденькая совсем девчонка — робко улыбается, а Глеб не сводит с неё своего взгляда.

Голодного. Жадного.

Да-да, я всё это вижу. И я рада за него.

Музыка чуть ускоряется, становится резче, ярче, сочнее. Моя спина распрямляется, пальцы сжимают ткань платья. Я слышу танго не ушами — оно звучит… живёт в моём сердце.

Пары на начищенном до блеска паркете двигаются синхронно, скользят рядом со мной. Иногда я ловлю на себе взгляды своих учеников и, поддерживая их, улыбаюсь — у них всё отлично получается.

Но в один момент всё меняется — моё спокойствие исчезает.

Резко. Молниеносно. Как всегда, когда появляется Он.

Поднимаю голову и вижу мужа.

Всё моё тело вытягивается струной… и оживает. Тысячи мурашек рассыпаются по коже. Сердце пропускает удар, а потом срывается — начинает стучать быстрее, громче, так, что его биение отдаётся в ушах.

Никита лишь на мгновение останавливается в дверях.

Высокий. Статный. Во всём чёрном.

Тонкие, агрессивные завитки татуировки тянутся от шеи к ключице, убегая под воротник рубашки. В правой руке — букет алых роз.

Серые глаза мужа сразу находят меня и уже не отпускают.

Он пересекает зал медленно, уверенно.

Музыка продолжает играть, а для меня сейчас существует только Он.

Никита подходит ко мне и останавливается в шаге. Протягивает мне розы, и их сладкий аромат ложится на кожу, обволакивает.

Глаза в глаза. Дыхание сбивается с ритма, как и всегда рядом с Ним.

— Потанцуем? — спрашивает и протягивает мне руку.

Улыбаюсь и кладу свою ладонь в его.

— С удовольствием.

Он выводит меня на паркет, и его рука аккуратно ложится на мою талию… чуть выше, чем обычно, учитывая мой чуть заметный живот. Жар его руки обжигает сквозь ткань платья и растекается по коже.

Короткое мгновение глаза в глаза, и музыка подхватывает нас.

Никита ведёт чуть медленнее, чем требует темп. Бережнее. Осторожнее. Без резких движений и острых углов.

Я следую за ним.

Мы не произносим ни слова.

Смотрим в глаза друг другу и двигаемся. Шаг. Поворот. Никита прижимает меня к себе крепче. Его ладонь осторожно накрывает мой живот… и в то же мгновение мы оба чувствуем лёгкий, едва ощутимый толчок — наша дочка приветствует папу.

Через час мы уходим из студии. Я оставляю всё на администратора, забираю букет, свою сумочку, и мы с Никитой, держась за руки, выходим на улицу.

Вечерний город дышит прохладой, но рядом с мужем мне тепло.

Солнце уже почти село, и небо над нами розово-сиреневое, как цветущий байкальский багульник.

Мы идём не спеша. Рука в руке. Горячие, чуть шершавые пальцы мужа несильно сжимают мои.

Внутри теплота и абсолютное спокойствие.

— Богдан остался у родителей? — спрашиваю и поворачиваю голову к Никите.

— Да, — он усмехается. — Планировал оставить его с няней, но отец сегодня сам попросил отвезти его к ним. Говорит, заскучал без внука.

Андрей Маркович после аварии так и не встал. Но он жив и это главное.

Его криминальная империя развалилась… вернее, её растащили по кускам, и он практически остался ни с чем. Но все эти испытания только закалили его и изменили.

Не сразу, но Никита сумел простить его, и теперь наш сынишка, Богдан, часто гостит в доме старших Бессоновых.

Ему сейчас уже два года. У него серые папины глаза и мои тёмные волосы. Он родился в сильную метель, очень напоминавшую мне ту, что мы застали тогда на Байкале.

А сейчас, как и говорил дед Галдан, мы ждём дочку.

Прошло уже пять лет. И я не жалею ни о чём.

Ни о том, что снова доверилась Никите, ни о том, что снова позволила себе любить.

Я… нет, мы счастливы.

Никита — моя главная опора. Не потому что я слабая, а потому что рядом с ним я знаю: если буду падать, он всегда подхватит.

Его любовь живёт в каждом утре, когда он приносит мне чай или кофе, ставит рядом и шепчет на ухо: "Просыпайся, любимая". В каждом вечере, когда его рука находит мою в темноте. В каждом его взгляде… тёплом и родном… я чувствую её.

Иногда я думаю о прошлом. О ненависти, которая сидела во мне годами. Теперь я знаю, что она разрушает не тех, на кого направлена, а того, кто её носит внутри. И я рада, что смогла освободиться от этого чувства.

Теперь я по-настоящему живу, дышу и радуюсь каждому дню.

Я люблю и любима.

У меня есть Никита, наш сын, а через несколько месяцев наша малышка появится на свет. Жизнь продолжается, и я благодарна судьбе за то, что мне… нам был дан второй шанс.

Закат ярким маревом накрывает город. Вдалеке слышны звуки джаза.

Мы с Никитой держимся за руки, шагаем вперёд.

И я знаю — дальше у нас всё будет только лучше.

P.S. Анжелика была осуждена за нападение на меня. Сейчас она отбывает наказание в тюрьме. Ребёнка она потеряла. После проведения экспертизы выяснилось, что отцом был не Никита.

Даниил, который помогал Анжелике скомпрометировать Дашу, погиб в перестрелке, когда конкуренты уничтожали империю Кузина.

♥♥♥КОНЕЦ♥♥♥