Системный тактик

Макс Крынов · 2026

Системный тактик

Глава 1

Во двор я выехал почти вовремя. Солнце уже успело нагреть асфальт, подъездную дверь и металлический поручень у пандуса.

Во дворе пахло краской и сырой землей от клумб, где некто ранним утром полил аккуратненькие кусты.

Субботник, судя по объявлениям в домовой группе, должен был закрыть все проблемы разом: облезлые бордюры, заросшую дальнюю клумбу, вечный мусор возле гаражей, разбитые бутылки под сиренью, ржавую урну у второго подъезда.

У бордюра возле парковки работали трое: седой мужик из третьего подъезда, которого я постоянно видел по утрам с овчаркой, полная женщина в старой кепке (старшая дома, видимо) и парень лет двадцати, державший кисть с неохотой и страданием, будто его вытолкнули из квартиры силой и под угрозой смены замка.

Как-то маловато людей собралось. Договаривались на девять, я даже опоздал на несколько минут. Может, потом подойдут?

Рядом стояли открытые банки с черной и белой краской, стопка газет под крышкой, банка растворителя, а на испачканной каплями краски картоне лежали несколько чистых кисточек разного размера.

Я остановил коляску у края тротуара, посмотрел на руки этих троих, на их усталые лица и на пустые окна дома, за которыми наверняка сидело человек сто с больными спинами, занятыми детьми, важными делами и твердым убеждением, что именно их отсутствие ничего не поменяет.

— Дайте мне кисточку, — сказал я, подъезжая ближе и разворачивая коляску боком, чтобы не мешать проходу и не пачкать резину свежей краской.

Женщина в кепке обернулась первой, окинула меня взглядом от лица до подножек. Хотела возразить, но передумала. Не решилась обидеть человека, который приехал поработать туда, куда остальные не дошли на здоровых ногах.

— Кисточку? Конечно, держи, — она протянула мне кисть с длинной ручкой и вручила газету. — На, хоть на колени положи. Давай перила сверху покрасишь, а снизу мы пройдемся?

— Да, давайте.

Кисть шла неровно, потому что рука у меня быстро уставала от неудобного угла, зато сидеть рядом с перилами в коляске оказалось удобно. Через минуту я поймал нормальный ритм: окунуть кисть в краску, убрать лишнее о край банки, провести кистью раз пять, чтобы не пришлось переделывать, сдвинуться на ладонь вперед, снова окунуть кисть…

Седой мужик выпрямился, потер поясницу тыльной стороной ладони, посмотрел на дом и внезапно заговорил: громко, явно не собравшимся, а всем, кто прятался за окнами:

— В домовую группу писали три дня подряд! Звали людей выйти на пару часов, просили хоть как-то поучаствовать, а теперь снова вышли четыре человека. Остальные, небось вечером начнут объяснять, что краску выбрали не ту, что раскрасили неровно, и двор у нас опять выглядит запущенным!

Я мысленно согласился.

Поколение выросло осторожное, хитро выучившее слова про свои права, про комфорт, личные границы, эмоциональное выгорание и заботу о себе. Я не считал себя старым, всего тридцать пять, но иногда мне казалось, что мы все вместе подошли к краю большой проблемы. Когда сменится поколение стариков, выросших в СССР и привычных к труду, уже некому будет вздыхать, выходить и делать. Вон, уже сейчас нас здесь четверо, а потом что будет?

Я красил вертикальные столбики и думал, что позвать людей в нынешнее время можно, но делать это объявлением в домовой группе бесполезно. Нет, народ надо завлекать хитрее, а объявление не создает желания поработать, не дает повода выйти в выходной из своей уютной квартирки. Субботник надо было подавать не в виде обязанности, а как-то иначе. Игрой, спором, вызовом, чем-то живым и достаточно заразительным, чтобы человеку захотелось стать частью события.

Способ Тома Сойера пришел в голову сам, и я усмехнулся, проводя кистью по облупившейся краске: заставить людей захотеть красить забор, убедить их, что им доверяют редкое удовольствие, дать каждому ощущение допуска к чему-то особому. Жаль, в нашем дворе этот способ не сработал бы, эту историю все знают.

А что сработало бы?

Хм…

Сработало бы другое: две-три девчонки в коротких топиках и шортиках и с кисточками, подпись в чате и в местных сторис: «Мальчики, выходите, нам одним бордюры не одолеть!». Через полчаса возле подъезда появились бы те, кто месяцами не замечал облезший двор, через час кто-нибудь принес бы колонку, еще через час началось бы соревнование между подъездами, а к вечеру нашлись бы люди с мангалом, термосами, водой и мешками для мусора. Может, даже посиделки бы устроили, как устраивали их раньше, в Совете.

Я даже прикинул, как это провернуть без лишнего позора: написать старшей дома (или подойти к ней напрямую, вон она, красит бордюр), она за администратора группы, найти пару соседок из тех, кто и так выкладывает фоточки с прогулок и кофе, предложить им позвать людей на «дворовый челлендж», снять короткое видео, где люди не выглядят загнанными добровольцами. Надо было не просить выйти на труд, а дать людям повод выйти к другим людям. Участие в видимом общем действии еще могло зацепить.

— Ты чего улыбаешься? — спросила старшая дома.

— Продумываю план дворового перевоспитания, — сказал я, и описал, что стоит сделать. Парень с кистью впервые за все время оживился и даже кисточкой начал двигать быстрее.

Договорились, что ради эксперимента попробуем сделать это в воскресенье, если сегодня не докрасим.

Пару часов я поработал, потом ладонь занемела, поясница устала от долгого сидения в наклоне. Я вернул кисть женщине, пообещал спститься еще раз после обеда и медленно покатил к подъезду.

Подъем по пандусу дался нормально, лифт пришел сразу, а коридор встретил пыльной тишиной. Закрыл квартиру на замок и снова остался один.

Может, я тоже во двор выбрался, чтобы с людьми побыть, а не поработать?

Дома было тихо и тоскливо. Холодильник гудел на кухне, часы в комнате громко тикали. Надо телевизор включить, чтобы бодрый голос какого-нибудь телеведущего разогнал тоску.

Я вымыл руки, насколько позволили раковина и старая губка, отмыл пальцы от черных пятен, посмотрел на ладони с остатками краски под ногтями и почему-то испытал спокойное удовлетворение, хотя сделал смешной объем работы, за который стыдно даже считать себя участником субботника. Тело устало, плечи ныли, шея затекла, но в этой усталости было хоть какое-то доказательство, что день прошел не зря.

Поем и обратно, решил я, доставая из холодильника контейнер с курицей, хлеб, сыр, немного салата, который уже начал вянуть у краев.

Я разогрел еду, поставил тарелку на стол.

Первый кусок курицы я прожевал торопливо, потому что хотел скорее вернуться к заметкам, а третий вдруг застрял в горле.

Я попытался вдохнуть и не смог грудь дернулась, горло сжалось, но воздух не вошел. Глаза сами нашли стакан воды, хотя я уже понимал, что вода здесь не поможет. Я попробовал кашлянуть, но не вышло.

Внутри поднялась паника.

Я ударил себя кулаком в грудь, потом еще раз, попробовал наклониться вперед, оперся животом о край стола, как советовали в сети, дернулся, попытавшись надавить на низ груди, но коляска отъехала назад.

Воздуха не было.

Я знал, как делать самостоятельный прием Геймлиха, слышал советы и читал инструкции, но все они существовали для человека, который стоит, упирается в спинку стула, давит себе под ребра. Не для инвалида на коляске.

Я трижды слышал рассказы, как кто-то давился во время застолья, и каждый раз рядом были люди, шум, руки, крики, кто-то хлопал по спине, кто-то вызывал скорую, кто-то вспоминал нужный прием, и потом эту историю рассказывали другим с нервным смехом, с облегчением, с обязательным финалом о чудесном спасении. О случаях, где человеку становилось плохо дома, в одиночестве, я не слышал ни разу. Похоже, такие истории не переходят в семейный анекдот, потому что рассказчик просто умирает.

Я попытался взять телефон, но пальцы плохо слушались, экран расплывался перед глазами из-за навернувшихся слез. Я нажал боковую кнопку, хотел вызвать экстренный набор (хотя что они успеют?), но промахнулся, телефон упал на пол.

Я зацепился за край столешницы, подтянул коляску рывком, ударил животом в твердый край и получил очередной удар боли вместо воздуха.

Надо было выбираться из квартиры. Надо добраться до людей, до соседей.

Я развернул коляску неловким рывком и покатил к прихожей, хватая воздух ртом, как рыба. От кухни до коридора, от коридора до двери. Руки скользили по ободам, грудь ходила рывками, в ушах стучало.

Ключ торчал изнутри, но пальцы уже немели и плохо слушались. Я ухватил его, повернул не до конца, сорвал кожу у ногтя, повернул снова, услышал щелчок и всем корпусом навалился на дверь.

Дверь открылась. Я выехал, начал стучать кулаком в ближайшую соседскую дверь, не думая, кто там живет, не вспоминая имена.

Первый удар вышел слабым. Второй громче. Третий сорвался в скольжение костяшками по металлу. Я попытался крикнуть, но вместо голоса из горла вырвался едва слышный сдавленный хрип, после которого внутри все сжалось еще сильнее. Перед глазами поплыли темные пятна.

Я бил снова, ладонью, кулаком, предплечьем. В какой-то миг за дверью будто шевельнулась жизнь: щелкнул замок или мне очень хотелось это услышать.

Еще один удар.

Еще попытка вдохнуть.

Темнота густела. Коридор накренился, рука соскользнула с двери.

Уже ничего не видя, я повалился на пол. Щека почувствовала холод подъездной плитки.

Вот и все?

Глава 2

Я очнулся от боли. Не от глухой, глубокой, давно въевшейся в тело тяжести, к которой успел привыкнуть за жизнь и которую уже не отделяешь от себя, а от новой, яркой, жгучей боли, разлитой сразу по груди, животу, рукам и… ногам?!

Легкие втянули воздух так резко, что я едва не закашлялся. Сердце забилось быстро, горячо, слишком сильно.

Я хрипел, таращился в темноту над собой и не мог удержать ни мыслей, ни дыхания, ни расползающегося по груди дикого, неуместного счастья. Там, где в моей прежней жизни находились две сухие, холодные, мешающие конечности, которые приходилось перекладывать руками, разминать и беречь от пролежней, одевать с ненавистным терпением и таскать с собой каждый день, теперь было чувство ткани на коже.

Я не понимал, где нахожусь, почему не умер окончательно, почему воздух пахнет воском и травами, но в эту секунду мне было абсолютно плевать. Мир мог гореть, рушиться, разрываться на части, а я все равно лежал бы и думал только об одном.

Я чувствую ноги.

Они были слабые, ватные, дрожащие, но они БЫЛИ.

Я попытался согнуть колени, и они дернулись. Это получилось плохо, неровно, сопровожалось судорогой и болью, зато получилось. Я попытался сжать пальцы на ногах, хотя не помнил, как это делают, и вместе с тем тело знало это движение. Пальцы дернулись под тканью, стопы напряглись, мышцы дрогнули, а у меня перехватило дыхание.

Я могу ими двигать.

Я могу ими двигать!

Я лежал и не понимал, почему не кричу, почему не смеюсь, почему не плачу во весь голос, потому что за эту секунду я отдал бы все годы, деньги, всю свою коллекцию книг. Я столько раз представлял себе, что почувствую, если однажды смогу встать, что думал, будто готов к этому чуду, но никакая фантазия не могла вместить незнакомое ощущение ткани на ногах, слабой дрожи незнакомых мышц.

Мне было больно, страшно и плохо, но эта боль принадлежала живому телу.

Под кожей ползли колючие искры. Неприятные, частые, раздражающие, они шли тонкими дорожками от груди к плечам, от живота к бедрам, от шеи к пальцам. Это ощущение напоминало о котельной и пожарной лестнице: где-то рядом с этой стеной проходил поврежденный провод, и мы, будучи мальчишками, брались за железную лестницу, касались стены и ощущали легкое покалывание тока в ладонях.

Сейчас ток гулял по моему телу.

Я открыл глаза и наконец увидел, что нахожусь не в больнице.

Надо мной был высокий потолок с деревянными балками, между которыми висела бронзовая люстра с погасшими свечами. Воздух пах воском, лекарственными травами. Справа тихо потрескивало пламя. По стенам тянулись длинные тени, а под моей спиной находился холодный каменный пол, выложенный крупными плитами.

Да, это определенно не больница.

Вокруг находились люди.

Женщина в темно-синем платье сидела на коленях у моего плеча и сжимала мою ладонь обеими руками, прижимая ее к своей груди так крепко, что кольца на пальцах впивались мне в кожу. У нее было бледное лицо, красные глаза и сжатый рот, она держалась с тем отчаянным усилием, когда и хотелось бы заплакать, и не разрешаешь себе сделать это на чужих глазах.

— Корбин! — произнесла она дрожащим голосом, наклоняясь ближе. — Милый, посмотри на маму, пожалуйста! Не закрывай глаза и не уходи от меня, милый! Ты меня слышишь?

Корбин.

Имя оказалось странным и знакомым одновременно. Это было неправильно, я должен был испугаться, но я вернулся к самому важному, что только имело смысл. Я снова попытался пошевелить ногами. Колени откликнулись слабым дерганым движением, пальцы стоп сжались и разжались, ткань штанов скользнула по коже, а во мне поднялась такая чистая, неприличная радость, что весь зал окончательно потерял смысл.

Женщина сказала еще что-то, но я не разобрал слов.

Внизу, там, где в прежней жизни был холодный придаток, тощие до невозможности колени, ненавистный рудимент, с которым приходилось обращаться осторожно, хотя он того не заслуживал, теперь было живое тело.

— Корбин, посмотри на маму, — в очередной раз повторила женщина. И ее голос был наполнен такой тоской, что я наконец заставил себя оторваться от невозможного ощущения в ногах и посмотрел на нее.

Лицо было чужим, но внутри шевельнулось узнавание. Не мое.

Мать, — подсказала память. — Леди Мира Даллос.

Память нахлынула мягкой волной, даря мне и другие образы. Теплые руки, запах дорогого мыла, мягкий голос перед тренировками. Ладонь на плече. Настойчивые просьбы говорить о своих проблемах, сообщать, если станет тяжело, не терпеть, не геройствовать, не доказывать никому ничего.

Она была матерью Корбина. А я, получается (вот сюрприз), этот самый Корбин и есть.

За ее спиной стоял мужчина: высокий, сухой, с властным лицом и сединой у висков. Он сложил руки за спиной и держался неподвижно, с аристократической холодностью. Его веки были чуть опущены, подбородок напряжен, взгляд уходил в сторону, не смотря ни на женщину, ни на меня.

Отец, — всплыло в памяти. — Лорд Эдвин Даллос.

Вместе с именем пришло ощущение строгих кабинетов, тяжелых разговоров за закрытой дверью, коротких и равнодушных вопросов о самочувствии.

Я повернул голову туда, куда смотрел он.

У стены стоял мужчина в длинной темной одежде, подпоясанной широким ремнем с плоскими металлическими пластинами. На рукавах у него были нашиты узкие полосы с зелеными и серебристыми нитями, на груди висел кожаный футляр с инструментами, у пояса — несколько маленьких флаконов, застегнутых в отдельные петли. Руки он держал перед собой. Пальцы были чистыми, ногти короткими, на запястье виднелась тонкая цепочка с овальным знаком.

Лекарь.

Память Корбина услужливо подбросила картинку: этот человек приходил к Корбину после ушибов, перенапряжений и неудачных тренировок, прикладывал ладони к груди или животу, задавал вопросы о боли, смотрел на язык, зрачки, измеряли пульс и говорили родителям что-то, что мальчик не всегда понимал. Вспомнить его имя не удавалось.

Лицо у лекаря было хмурое. С таким не сообщают радостные новости.

В зале были еще трое.

Седой мужчина с перевязанной рукой стоял ближе к жаровне. Широкие плечи, старая тренировочная куртка, прямой взгляд. Пальцы толстые и грубые, седые волосы, собранные сзади. Усталость на лице он даже не пытался прятать. Этого знаю. Мастер Хорн, наставник. Не тот ласковый взрослый, который поглаживает по голове за любую попытку что-то сделать, а человек, привыкший требовать результата.

Рядом с колонной стояла девочка лет двенадцати. Светлые волосы сбились у висков, лицо было заплаканным, руки сжаты перед грудью так крепко, что пальцы побелели. Элина. Младшая сестра. В памяти вспыхнула ее вчерашняя болтовня у двери и просьба побыть со мной в тренировочном зале. Кажется, я ей отказал. Грубо.

У двери, чуть позади всех, стоял молодой парень в ученической форме, которая сидела свободно в плечах. Он почему-то выглядел растерянным и виноватым и держался так, словно его пустили сюда из жалости.

Рейн. Ученик дома Хорна. Друг, помощник, спарринг-партнер, который иногда объяснял упражнения после занятий и не смеялся, когда Корбин путался в стойках. А путался он постоянно.

При взгляде на Рейна внутри поднималась черная, густая зависть.

Она была не моей: тело узнало его раньше. Вместе с именем нахлынуло ощущение обиды, сравнения, странная смесь благодарности, унижения и болезненной привязанности.

Рейн был рядом, когда у Корбина не получались упражнения. Рейн показывал, как правильно выполнять что-то. Рейн не хвастался, когда его хвалили, а хвалили его часто. Рейн был ЛУЧШЕ.

Седой наставник заметил, что я смотрю уже осознанно, и его лицо изменилось. На нем не появилось радости, но он облегченно перевел дыхание.

— Он пришел в себя, госпожа Даллос, — сказал лекарь, опустившись рядом и коснувшись пальцами моего запястья. — Дыхание неровное, пульс высокий, но сознание вернулось.

Мира Даллос всхлипнула так, что ее плечи дрогнули, но ладонь мою не выпустила.

— Корбин, милый, скажи хоть что-нибудь! Ты меня слышишь? Понимаешь, где находишься? Корбин, я не вынесу молчания!

Я открыл рот, но горло все еще жгло, а язык плохо слушался.

— Слышу, — выдавил я, и голос оказался выше, тоньше, моложе, чем должен был быть.

Мой голос.

И не мой.

Мать Корбина закрыла глаза, прижала мою ладонь к губам и на несколько секунд застыла. Я чувствовал ее дыхание кожей. Это было слишком близко, слишком сильно, слишком чуждо, но вместе с тем внутри, под моим собственным страхом, шевелилась привычная детская потребность не огорчать ее.

— Слава всемилостивым, — прошептала она, а потом сразу подняла голову к лекарю. — Вы сказали, что он пришел в себя? Значит, теперь вы можете объяснить, почему проверка, которую вы все называли бережной и безопасной, закончилась тем, что мой сын упал на пол бездыханным?!

Отец за ее спиной закрыл глаза.

Хорн сжал челюсти и процедил:

— Сегодняшний провал испытания не был случайностью, госпожа Даллос. При всем уважении к вам, к лорду Эдвину и к вашему дому, я больше не могу делать вид, что мальчик всего лишь отстает от остальных и со временем догонит группу.

Женщина резко повернула голову.

— Не сейчас, мастер Хорн! — сказала она с такой неприязнью, что Элина у колонны вздрогнула. — Мой сын лежит на полу после приступа, лекарь еще не сказал мне, насколько все опасно, а вы снова начинаете разговор о занятиях!

Мастер Хорн поклонился, но не отвел взгляда и не замолчал.

— Простите, госпожа, но я слишком часто слышу «не сейчас, мастер Хорн» в этом доме. И каждый раз они означают, что неприятный разговор снова откладывается до следующей беды. Я не желаю, чтобы после очередного срыва учебной техники Корбин уже не очнулся.

— Хорн, — произнес отец.

Наставник посмотрел на него и все равно продолжил:

— Лорд Эдвин, я уважаю ваш дом и много лет работаю с вашими людьми. Скажу прямо: лучше остановить боевые тренировки сейчас, чем ждать, пока мальчик потеряет сознание в лесу, на дороге или во время учебного боя.

В зале стало очень тихо. В жаровне треснул уголек.

Я лежал на камне, сжимал пальцы ног и одновременно слушал взрослых, которые обсуждали жизнь мальчика, в чьем теле я оказался.

Память вспыхнула обрывками.

Тренировочный зал, но не этот малый зал дома Даллосов, а более широкий, с длинными окнами, рядами учеников и совершенно другим наставником, более гладким, улыбчивым и неприятно вежливым. Я стою в группе, держу руки не там, где нужно, задерживаю дыхание на середине движения, путаю перенос веса и вижу, как у остальных это выходит спокойно, привычно, без заметного усилия. Кто-то смеется, но смех быстро обрывает наставник, потому что смеяться над сыном Даллосов чревато проблемами.

Потом появляется мать.

Она входит в зал, разговаривает с наставником, держит голос ровным, просит не перегружать Корбина и давать ему задания по силам, потому что «мальчик старается, но после занятий у него дрожат руки, болит голова и он долго не может уснуть». Наставник кивает. Задания действительно становятся мягче. «Корбину на сегодня достаточно». «Корбин пока пусть повторит базу». «Корбин не участвует в парной отработке, ему рано».

Материнская ладонь ложится на плечо.

Улыбка Корбина появляется в ответ — благодарная, смущенная, облегченная. У него не получались упражнения, а теперь выходят, потому что упражнения стали легче. Мама помогла. Остальные в это время уже переходят дальше, а Корбин топчется на месте.

Другой обрывок.

Отец забирает меня после тренировки и долго говорит с наставником у выхода. «Без лишней жесткости». «Нам не нужны травмы». «Он еще выправится, главное не отбить желание». Отец сыплет деньгами, использует давние договоренности, приглашает учителей, приказывает купить артефактные мази, редкие сборы. Даже всевозможные проверки переносят в домашний зал, чтобы те прошли без зрителей, чтобы отец сам выбрал, что сообщать другим Домам и что писать в отчете.

Сегодняшняя проверка так и проходит, в малом испытательном зале дома Даллосов, за закрытыми дверьми. Только семья, мастер Хорн, лекарь и Рейн, который так часто бывает здесь, что уже практически младший член семьи. На подставке бледно светится артефактная сфера. Корбину нужно было взять ее в руки, втянуть ману, прогнать по энергоканалам и вернуть обратно в артефакт. Этим он показал бы вместительность внутреннего резерва, устойчивость каналов и реакцию на мягкое внешнее воздействие.

Корбин кладет ладони на холодную поверхность, пытается выполнить требуемое, но получает резкую вспышку. В груди растекается боль, под кожей — неуправляемый жар. Крик матери, голос Хорна, чьи-то руки, что тянутся ко мне, но не успевают меня подхватить. Удар затылком о каменный пол, темнота.

Мне следовало ужаснуться. Выходит, я умер и оказался в чужом теле. Вокруг толпятся люди, которые знали не меня, а Корбина. В голове лежат чужие обиды, чужие привычки, чужие привязанности, чужое детство и чужая семья. Меня называют сыном, и какая-то часть тела отзывается на это раньше, чем мой разум успевает сказать, что это ошибка.

Лекарь отпустил мое запястье, поднял голову и посмотрел сначала на мать, потом на отца.

— Резерв мальчика нестабилен, — он с заметной осторожностью подбирает слова. — Энергоканалы почти перестали расти, их проводимость ниже ожидаемой для его возраста и происхождения. Реакция на нагрузку чужой маной опасная, что мы сегодня увидели даже на щадящем режиме сферы.

Мать сжала мою ладонь крепче.

— Говорите яснее, — потребовала она, хотя голос у нее дрогнул. — Я не хочу слушать пространные объяснения, когда речь идет о моем ребенке!

Лекарь помолчал, подбирая слова.

— Я не стану утверждать, что боевой путь для него невозможен, потому что в таких вопросах редко бывает полная невозможность, — сказал он наконец. — При текущих данных подготовка Корбина как бойца будет… будет довольно сложной, требующей постоянного контроля. Нагрузки, которые другим его ровесникам по плечу, для него непомерны.

Хорн коротко выдохнул носом. И я вспоминаю, что он говорил об этом уже не раз, а его не слушали.

— Что вы посоветуете? — спросил отец, не открывая глаз.

— Достаточно много, — ответил лекарь. — Я бы запретил работу с внешней маной до подробного обследования, отменил любые упражнения, где нужно использовать резерв, убрал парные техники. На ближайшие недели я оставил бы только восстановление, наблюдение и мягкую физическую подготовку.

Мягкая физическая подготовка? Эти слова едва не довели меня до истерики. Смех сейчас был бы диким и неуместным. Мальчик в этом теле провалил испытание, семья получила подтверждение, что наследник не потянет боевой путь. Да все это уже случилось из-за «мягкой физической подготовки»!

Пока мать всхлипывала и шептала что-то утешающее, я принялся осторожно шевелить ногами. Мне хотелось подняться немедленно, прямо сейчас встать с этого холодного камня, даже если тело рухнет обратно через секунду, даже если все вокруг закричат, даже если лекарь запретит, потому что в моей голове не осталось ничего важнее одного вопроса.

Смогу ли я встать?

— Корбин, — тихо сказала Элина у колонны. Мать резко обернулась на голос, может, готовая скомандовать «не мешать брату», но девочка уже сделала шаг вперед. — Ты правда нас слышишь? Ты помнишь меня? Ты так страшно упал… я думала, ты больше не откроешь глаза, и никто мне ничего не объяснял, только говорили стоять дальше и не мешать…

— Элина, стой там, — сказал отец негромко. — Сейчас лекарь работает, а твоему брату нельзя волноваться.

Девочка остановилась, прикусила губу и быстро закивала.

Я посмотрел на нее и нашел в себе ответ, который принадлежал и мне, и одновременно не мне.

— Помню, — сказал я хрипло. — Ты Элина.

Рейн у двери опустил взгляд.

Я заметил это и неожиданно для себя ощутил, как внутри Корбина болезненно дернулось что-то старое. Рейн тоже переживал. Рейн был здоровым, сильным ребенком, растущим как надо, но он мне не завидовал, не смеялся и не радовался моему провалу.

Хорн повернулся к лекарю.

— Его можно перенести в комнату?

— Через несколько минут, — ответил лекарь. — Сначала я должен убедиться, что судороги не повторятся, и снять остаточное возбуждение в каналах, иначе его будет лихорадить до ночи.

— Судороги? — переспросила мать.

— Краткие, после падения, — сказал лекарь и сразу добавил, видя ее лицо: — Они уже прошли, госпожа Даллос. Однако я хочу, чтобы вы понимали серьезность реакции. Испытание проводили не на пределе, а в условиях, которые были выбраны как наиболее щадящие. И даже так…

Мать посмотрела на отца.

— Эдвин, ты слышишь? Это семейное крыло, закрытый зал. Здесь присутствовал лекарь, проверку проводили без особой нагрузки, и даже так мы едва не потеряли его.

Отец медленно кивнул, посмотрел на меня, и я впервые увидел в его лице не властность, а растерянность человека, у которого закончились привычные способы решать задачу.

— Сейчас главное, чтобы Корбин восстановился, — произнес он. — О тренировках, наставниках и дальнейшем пути мы поговорим после заключения лекаря.

Хорн не стал спорить.

Я мог сказать, что я не пятнадцатилетний ребенок, которым меня считают, я взрослый тридцатипятилетний мужик. Я многое прожил. При всей своей ситуации я нашел достойную работу, злился, терпел и мечтал столько, сколько лорду Даллосу, наверное, не снилось. Я стыдился своего тела и своей слабости, я привык к чужим жалостливым взглядам. Я ненавидел лестницы, ненавидел плохие узкие пандусы, ненавидел фразу «вам помочь?», когда ее произносили так, что отказ прозвучал бы черной неблагодарностью. Я знал, что такое рассчитывать силы до конца дня, знал, что такое — зависеть от ширины дверного проема, от лифта, от чужой занятости, от мокрого пола.

Но после этого заботливые родители точно увезли бы меня в местный аналог психбольницы.

Лекарь положил ладонь мне на грудь, вторую — на живот. Под кожей снова прошли искры, более холодные и ровные. Я напрягся, потому что ощущение чужой силы сразу вызвало память о вспышке сферы, но лекарь заметил это:

— Не сопротивляйся, Корбин. Я не вливаю энергию в тебя, только снимаю остаточную ману, чтобы выровнять сердцебиение.

Я послушался не потому, что доверял ему, а потому что аритмия все еще пугала. Я не хотел снова провалиться во тьму, даже если эта тьма могла оказаться единственным способом проснуться обратно в прежнем мире.

Нет, я не хотел обратно. Там у меня конечно была своя жизнь, какие-то дела, незаконченные планы. Моя квартира, моя коляска, мои привычки, мой мир. Здесь были чужие родители, чужое имя, чужие проблемы: проваленная проверка, слабый резерв и наставник, который уже мысленно ставил крест на боевом будущем мальчика.

Но здесь были и ноги.

— Что ты чувствуешь? — спросил лекарь.

— Ноги.

Мать побледнела.

— Что с ногами?

— Чувствую, — ответил я, с трудом подбирая слова, потому что голос дрожал, а язык казался незнакомым. — Я чувствую ноги.

Люди переглянулись.

— Онемение? — переспросил лекарь. — Жжение в стопах, потеря чувствительности, боль при движении?

— Нет, — сказал я и снова пошевелил пальцами ног под тканью. — Они двигаются.

Мира Даллос прижала мою ладонь к себе и посмотрела на лекаря так, будто требовала немедленно объяснить и это тоже.

— После перегрузки возможны странные ощущения в конечностях, — сказал он успокаивающе.

Я почти не слушал.

Мое внимание снова ушло вниз. Я осторожно напряг бедра, потом попытался подтянуть пятки ближе. Движение вышло слабым, жалким, сопровождалось болью в животе и дрожью по всему телу, но колени сдвинулись на ладонь, может больше. Зато они сдвинулись по моей воле.

Я закрыл глаза.

— Корбин? — испугалась мать.

— Я здесь, — сказал я, и эти слова были нужны ей, хотя обращены были ко мне самому. — Я здесь.

— Мальчик должен отдохнуть, — сказал лекарь. — Предлагаю перенести его в комнату, дать теплый настой. Завтра я проведу полный осмотр каналов, но боевые занятия до моего разрешения запрещены.

— До вашего разрешения? — уточнил Хорн.

Лекарь посмотрел на него с усталой прямотой.

— До моего письменного разрешения, мастер Хорн. И даже после него объем нагрузки придется пересмотреть.

Как жаль, разнеженный мальчик не оправдал ожиданий семьи.

Сегодняшний день должен был раздавить Корбина. Может, раньше и раздавил бы. Увы, я его проблемы даже за проблемы не считал.

Глава 3

Я хотел встать.

Боже, я так хотел встать! Это желание почти мешало дышать, зудело под кожей сильнее остаточной маны, давило на разум и вытесняло боль в груди, разговоры о резерве и всем остальном, что для Корбина Даллоса, наверное, было главным.

В прежней жизни я столько раз представлял этот миг, что мог бы назвать каждую деталь выдуманной сцены: ступни на полу, вес тела, напряжение бедер и ощущение равновесия. Я мечтал о том, чему другие люди не придают значения, потому что оно достается им с детства и потому не считается даром. Для меня же стоять на ногах было таким же чудом, как телекинез для обычного человека.

Я уперся свободной рукой в каменный пол и попытался приподняться.

— Корбин, нет! — наклонилась мать ко мне всем корпусом. — Ты сейчас слаб, тебе нужно оставаться в покое. Лекарь еще не закончил осмотр. После такого падения нельзя не нужно доказывать всем, что с тобой ничего не случилось, милый.

Ее голос дрожал от волнения. Она не отпустила мою ладонь, наоборот, сжала крепче, мешая опереться второй рукой, и в этом сжатии было столько любви и власти, что у меня на миг перехватило дыхание.

Лекарь (наконец вспомнил его имя — мастер Варрен) поднял руку, останавливая меня.

— Госпожа Даллос права, мальчик не должен сейчас вставать, — сказал он, глядя на меня внимательнее, чем раньше. — Испытание не только сорвалось, откат ударил по телу, из-за чего мышцы, связки и сердце несколько часов могут работать хуже обычного. Я не удивлюсь, если его характеристики: сила, ловкость и выносливость опустились до показателей семилетнего ребенка.

До показателей ребенка при подростковом теле?

Слова должны были остановить меня, но они лишь легли рядом с главным желанием. Слабое тело все равно было телом с ногами. Семилетний ребенок все равно ходил лучше, чем мужчина, которого вчера можно было остановить одной сломанной рампой.

Я сел.

Получилось плохо. Сначала рука скользнула по холодному камню, потом живот свело, где-то ниже ребер дернуло тупой болью, а перед глазами потемнело так, что лица вокруг расплылись в пятна. Меня качнуло, в ушах загудело, горло сжала тошнота, и на несколько долгих ударов сердца зал начал уходить в сторону, хотя я сидел на месте.

— Корбин! — простонала мать.

Я опустил взгляд на ноги.

Зрение стало четче не сразу, но стало. Ступни были в тонких домашних башмаках, темная ткань штанов обтягивала колени, левая нога дрожала так заметно, что носок башмака выбивал по камню частую неровную дробь. Я уставился на это движение и не мог заставить себя отвести глаза. Для остальных дрожь была слабостью, но я видел, что нога, черт возьми, движется.

Я попытался подняться.

Тело Корбина предало меня сразу. Я поджал под себя ногу, попытался перенести вес, поймал в памяти нужное движение, но силы не хватило ни в бедрах, ни в животе, ни в руках. Может быть, я сумел бы выжать себя вверх, если бы оперся обеими руками и дал телу время найти равновесие, но мать держала цепко.

После усилия ниже ребер вспыхнула злая боль, тонкая и глубокая, будто в центр груди изнутри загнали раскаленную спицу. Я задохнулся и осел назад.

Мать дернула меня к себе, усадила почти насильно, прижала мою руку к груди и заговорила громче, чем собиралась.

— Зачем ты это делаешь, милый?! Ты только что потерял сознание! Лекарь сказал не нагружаться, а ты вместо того, чтобы лежать спокойно и дать взрослым понять, как тебе помочь, пытаешься встать на ноги. Думаешь, что твой рывок что-то исправит?

В зале стало тихо.

Отец смотрел на меня внимательнее. Возможно, он ожидал истерики, отрицания, крика, плача, детского упрямства, стыда или попытки спрятаться за мать. Возможно, он видел перед собой сына, который должен был быть раздавлен провалом, а вместо этого пытался встать с пола.

Я поднял взгляд на лекаря.

— Что произошло на испытании?

Голос вышел хриплым, но достаточно ровным. Мастер Хорн чуть повернул голову, тоже оценивая меня.

Варрен посмотрел на стеклянную сферу, что лежала на низкой подставке у стены. В глубине мутного стекла плавала серебристая пыль, и я ясно ощущал, что не хочу касаться этой вещи снова.

Мать посмотрела на меня с грустью.

— Корбин…

— Мира, — тихо сказал отец.

Мать замолчала, но руку мою не отпустила.

Варрен посмотрел на меня, и я увидел, как он выбирает безопасную версию. Не ложь, нет, а ту мягкую, обтекаемую правду, которую говорят детям, старикам, отчаявшимся родственникам и людям, за которых кто-то много платит. В прежней жизни я слышал такие интонации в кабинетах, где врачи объясняли мне перспективы так, чтобы я не мог обвинить их во вранье, но и не получил всей правды сразу. «Надо наблюда-ать», «посмотрим дина-амику», «не будем зага-адывать».

Отец вмешался раньше, чем лекарь начал говорить.

— Не сглаживайте углы, Варрен. Мы все хотим знать конкретику.

Лекарь бросил на него короткий взгляд, затем снова посмотрел на меня.

— Испытание было проверкой проводимости и вместимости резерва, реакции каналов и устойчивости ядра под малой нагрузкой, — сказал он уже обычным тоном. — Это не боевой экзамен и даже не настоящее напряжение, а базовая проверка, которую ребенок с нормальной энергетикой должен выдержать без потери сознания и даже без серьезного дискомфорта. Нужно было вместить в себя небольшой внешний поток, пропустить его по основным каналам и вернуть энергию в шар без задержки и рассеивания.

Он сделал паузу, но отец быстро сказал:

— Продолжайте.

— У Корбина проявились сразу три проблемы, — сказал Варрен. — Первая: поток пошел не по основным каналам, потому что те недостаточно развиты, а разошелся по дополнительным ответвлениям в груди и голове, из-за чего нагрузка ударила туда, где ее не должно было быть. Вторая: каналы не расширились под давлением, что было бы ожидаемо для подростка его возраста, а начали спазмировать, сужаясь и перекрывая движение энергии. Третья: после прекращения испытания остаточный поток продолжал гулять по энергоканалам, нагружая их, пока он не потерял сознание.

— Простыми словами, пожалуйста.

Варрен посмотрел на мать, потом на меня, потом на Хорна, и мне стало ясно, что следующую фразу он хотел бы не произносить при Элине.

— Простыми словами, лорд Даллос? Если бы мальчик пытался провести через себя не энергию из артефакта, а создать полноценную боевую технику, он мог бы повредить сердце, мозг или центральный узел резерва. Он бы стал инвалидом.

Слово «инвалид» отозвалось неприятной дрожью. В нем было слишком много прошлого, слишком много личного. Коляска, поручни, чужие руки, сочувствие и раздражение на это сочувствие, сильные руки вместо сильных ног, необходимость заранее думать о том, сможешь ли ты добраться из точки А в точку Бэ. Здесь, в чужом мире, оно прозвучало так буднично, что меня на миг пробрало холодом.

Мать снова сжала мою руку.

— Из-за чего? — спросил я. — Болезнь, травма или меня неправильно учили?

Варрен поморщился. Ему не понравился вопрос, а может, не понравилось, что я задал его сам. Отец на этот раз не потребовал ответа, и лекарь воспользовался этим, отвечая без желания и явно не полностью.

— Нельзя точно сказать без длительного наблюдения. Часть проблем врожденная: слабая емкость резерва, узкие каналы, плохая переносимость резкого давления. Часть приобретенная. Я вижу, что вас щадили на тренировках, скажем так, а каналы развиваются не только с возрастом, но и от дозированной нагрузки через боль, восстановление и повторение упражнений. Тут принцип тот же, что с мышцами: без работы развития не будет.

Мастер Хорн посмотрел на отца.

— Я говорил, что нужно повышать нагрузку, господин.

Отец не ответил. Зато мать резко повернулась к наставнику, и в ее лице мягкость исчезла, оставив одну защиту.

— Вы говорили, что ему нельзя давать лишнюю нагрузку, потому что он хуже восстанавливается после занятий, и если теперь вы хотите представить дело так, будто все эти годы только вы один понимали правду, то я напомню вам ваши же слова после прошлой зимы!

Хорн выпрямился, но голос не повысил.

— Я говорил не так. Я говорил, что нельзя давать ему нагрузку бессистемно, госпожа Даллос. Еще я говорил, что если каждый раз сокращать занятия, отменять спарринги, просить мальчиков работать мягче, останавливать отработку при первых признаках боли и заменять тренировку настоями, то в день настоящей проверки могут быть проблемы.

Во мне поднялось чужое старое чувство Корбина: обида, стыд и желание сказать, что это несправедливо. Он старался! Он правда старался! Он приходил на занятия, терпел, слушал, повторял, падал, путался, краснел под взглядами других учеников и улыбался матери, когда она приходила за ним. Он не просил, чтобы его берегли.

Я вдохнул, переждал боль ниже ребер и задал следующий вопрос.

— Как с этим бороться? Что можно исправить, что нельзя, какие есть риски?

Лекарь посмотрел на меня уже иначе, с настоящим удивлением. Возможно, он ждал слез, отрицания, детской злости, попытки спрятаться в материнских объятиях или вопроса о том, стану ли я бойцом. Вместо этого получил вопрос о причинах, рисках и плане восстановления.

— Исправить все полностью у тебя едва ли получится, — сказал он после паузы. — Вернуть тебя на полноценный боевой путь я бы сейчас не обещал и не советовал бы семье строить надежды в этом плане. Но если ты хочешь понимать, что делать дальше, я дам рекомендации.

Варрен поднял с пола сумку, убрал инструменты в пенал и начал говорить уже почти рабочим тоном.

— Первое. Никаких попыток создать боевую технику минимум две недели, потому что спазм каналов может повториться даже от незначительной нагрузки. Даже ежедневную малую проводку энергии по телу, ту самая, которой ты занимался до десяти лет: стоишь, дышишь, прогоняешь крохи маны по основным каналам без внешнего давления, ты эти две недели не делай. Второе. Тело у тебя слабее, чем должно быть у ученика твоего возраста, поэтому его нужно укреплять отдельно, иначе каждая энергетическая нагрузка будет ложиться на слабые сердце и мышцы. Третье. Придется отказаться от резких стимуляторов, ускорителей роста и прочего, что обычно дают детям домов, когда родители хотят золотом нагнать талант и усердие.

Отец внимательно посмотрел на лекаря.

— Вы считаете, кто-то давал ему вредные составы?

— Я считаю, что последние два года мальчика пытались одновременно беречь и подталкивать алхимией. Это худшее сочетание. Нагрузку снимали, а восстановительные и тонизирующие средства давали так, будто нагрузка была полной.

Мать прошептала:

— Мы хотели помочь…

Я посмотрел на нее и ничего не сказал.

Пацана едва не задушили заботой. Накрыли теплом, убрали боль, смягчили занятия, защитили от грубости, от стыда, уберегли от сравнения себя с другими, а потом дали составы. Слишком мало настоящей нагрузки, слишком много надежды на деньги, врачей, наставников, артефакты.

Я не знал, насколько это справедливо, потому что в голове у меня были обрывки воспоминаний, а не вся жизнь Корбина.

— Мне нужен подробный план восстановления. Что делать, чего не делать, что если станет плохо, и когда можно прибавлять нагрузку.

Варрен уже успел подняться и закинуть ремень сумки на плечо, но после моих слов задержался.

— Я подготовлю рекомендации письменно и передам мастеру Хорну.

Мать быстро сказала:

— Мне нужна копия.

Я посмотрел ей в глаза и увидел там не только заботу. Там уже жила готовность проверять каждую строку, вычеркивать то, что покажется жестоким, спорить с Хорном, просить «не торопить, не давить, не перегружать нашего мальчика, потому что он и так настрадался».

— Мама, — сказал я, и слово прозвучало чуждо. Но она сразу наклонилась ко мне, будто мое слово было важнее всех врачебных заключений.

— Да, милый?

— Отпусти меня на минуту. Уверяю, я могу сидеть сам.

На ее лице появилась легкая обида. Ей было больно разжимать ладони, но она все-таки отпустила меня. Я остался сидеть сам, с прямой спиной, насколько позволяла боль.

Потом мне помогли подняться.

Я хотел бы сделать это сам, но тело не выдержало бы, а разум, проживший тридцать пять лет в других правилах, мешал не меньше слабости. Память Корбина знала, как ходить, но моя взрослая память твердила, что ходьба невозможна без поручней или страховки. Столкновение этих знаний сбивало меня с толку.

Хорн подставил плечо с одной стороны, отец — с другой.

Первый настоящий шаг получился маленьким. Каменный пол под подошвой показался слишком твердым. Нога приняла часть веса, колено дрогнуло, бедро попыталось удержать тело, а я вцепился пальцами в рукав отца и плечо Хорна. Второй шаг вышел хуже: колено едва не подогнулось, и отец удержал меня за предплечье. Третий оказался лучше, потому что память Корбина нашла движение раньше, чем я успел испугаться. На четвертом шаге я понял, что иду.

Плохо, с чужой помощью, с болью под ребрами, шумом в голове, слабостью в руках и дрожью в ногах, но иду.

Мать шла рядом, не касаясь меня, но ее рука все время висела возле моего локтя, готовая подхватить при первом же покачивании. Варрен шел следом, наблюдая за дыханием и цветом лица, а Элина осталась у колонны. Рейн у двери отступил, освобождая проход. Я почувствовал на себе его взгляд, но не повернулся.

Мы покинули малый испытательный зал, и теплый коридор дома Даллосов встретил меня коврами на стенах, узкими окнами и серым поздним днем за стеклом. Воздух здесь пах не воском и лекарственными травами, а нагретым деревом, пылью, тканью и мясным бульоном, запах которого тянулся откуда-то с нижнего этажа.

В нишах, мимо которых мы проходили, стояли статуэтки предков: строгие лица, мечи, книги, охотничьи копья, щиты, конь под всадником. Во всем этом ряду не было ни одного намека на слабое тело, долгую болезнь, осторожное воспитание. Статуи были мускулисты и широки. Даже мужчина с книгой выглядел так, будто мог поднять прошлого меня одной рукой.

Мне было плевать. Я шел мимо предков и наслаждался каждым шагом.

Отец молчал. Хорн молчал. Мать тоже молчала, но ее рука возле моего локтя говорила за нее.

У двери моей комнаты она не выдержала.

— Я посижу с тобой, милый, — сказала она, едва мы остановились. — Я не буду мешать, ты даже можешь поспать. Мама останется рядом, чтобы позвать Варрена, если тебе снова станет плохо.

Отец ответил раньше, чем я нашел слова:

— Мира, ему нужен покой, а не надзор.

Она посмотрела на него, потом на меня, и я увидел, что спор еще продолжится.

— Я зайду позже, милый, — сказала она после паузы. — Если тебе что-нибудь понадобится, позвони в колокольчик. Не вставай сам и не пытайся больше никому ничего доказывать сегодня. Ты и так многое сделал, ты молодец…

Я кивнул, сдерживая ухмылку.

Хорн задержался на пороге.

— Отдыхай, Корбин.

Я посмотрел на него и кивнул уже осознаннее.

Отец помог мне дойти до кровати, усадил на край и только потом отпустил плечо. Его рука задержалась на моей спине на один миг дольше. Вполне можно считать жестом заботы со стороны этого малоэмоционального человека.

— Сегодня ты сделал достаточно, — произнес он.

Фраза прозвучала почти похвалой, но я уже начинал понимать ее подоплеку. Не «больше, чем мог». Не «ты выдержал». Не «я видел, как тебе было трудно». Достаточно. Не больше того, чего ожидали от слабого сына.

Дверь закрылась. Я остался один в комнате Корбина Даллоса.

Первое впечатление о комнате: она была мягкой.

Именно мягкой, во всех смыслах сразу. Толстый ковер на полу почти принимал в себя ступни, низкая кровать была завалена высокими пуховыми подушками, тяжелые шторы перекрывали сквозняк и задерживали поздний свет, у камина стояли два кресла с удобными подлокотниками и стул с толстенным мягким сидением, рядом лежал плед, а на маленьком столике были засушенные фрукты, кувшин воды и серебряный колокольчик для слуги. Здесь не было места для острых углов, холода, неудобства и любой необходимости напрягаться без причины.

Комната не была похожа на жилье будущего бойца и наследника Дома. Комната принцессы, комната Шалтая-Болтая, комната человека с несовершенным остеогенезом, но не комната будущего Лорда.

Я сидел на кровати, ждал, пока уйдет темнота с краев зрения. Потом опустил ноги на ковер и осторожно пошевелил пальцами. Ковер скрадывал движение, и это мне не понравилось. На него и упасть можно, не получив никаких синяков.

Я осмотрелся внимательнее.

На стене висели два учебных меча. Оба почти новые, кожа на рукоятях даже не стерта, на деревянных лезвиях пара царапин, больше похожих на след неудачного падения, чем на тренировочную отметину. Рядом стоял посох для отработки заклинаний, но тонкий слой пыли говорил, что и его давно не брали в руки.

На письменном столе лежали аккуратные стопки тетрадей.

Я неуклюже поднялся, переждал дрожь в коленях и сделал несколько шагов к столу, держась сначала за спинку кровати, потом за край кресла, потом за сам стол. Память Корбина должна была подсказать, что в тетрадях, но там почему-то было пусто. Может, обрывки памяти возвращались только от лиц, имен и сильных чувств. Может, прежний хозяин тела избегал думать об этих записях.

Я открыл верхнюю тетрадь.

Почерк Корбина был неровный, скачущий, с разной высотой букв и резкими нажимами в конце строк. На полях было много пометок, но не рисунков от скуки, а расчетов, схем, вопросов и коротких наблюдений. В одной тетради были разобраны учебные поединки других учеников. Взгляд сам выхватил несколько строк.

«Рейн слишком рано переносит вес на правую ногу после финта».

«Делла поднимает плечо перед уколом».

«Мастер Хорн делает паузу перед замечанием, если считает, что ученик в силах сам понять ошибку. Со мной он пауз не делает».

Я перелистнул дальше и нашел схему движения в паре: стрелки, отметки углов, вопросы на полях. Корбин смотрел, замечал и думал. Не так, как думает ленивый мальчик, которому неинтересны занятия. Он не мог сделать упражнение, но видел, когда ошибаются другие. Он понимал рисунок боя. Наблюдательный мальчик.

Я открыл другую стопку.

Там были книги по основам развития резерва, и в них стояли закладки. Не там, где говорилось о силе заклинаний, мощи атак, славе родовых техник или разрушительных приемах. Закладки были в разделах про откат, проводимость, малые контуры энергосистемы, восстановление после перенапряжения и признаки опасного спазма каналов. В нескольких местах на полях стояли отметки тем же неровным почерком: «спросить Хорна, когда мамы не будет рядом», «почему после восстанавливающей настойки руки дрожат сильнее?», «если резерв малый и плохо растет, можно ли развивать контроль вместо объема?».

Я долго читал заметки.

Значит, прежний Корбин знал, что с ним что-то не так. Хотя здесь только совсем невнимательный человек мог бы не понять, а мальчик не был глупым, ленивым и слепым к собственной слабости. Он жил внутри мягкой комнаты, среди осторожных взрослых, под тяжелым одеялом заботы, но все равно пытался вырваться за пределы и жить как все.

За книгами, в глубине полки, торчал край дешевой бумаги.

Я потянул его на себя и достал потрепанный листок. Бумага была не из дорогих семейных альбомов, не из учебной коллекции и не из приличного набора иллюстраций для детей дома Даллосов. Ее могли купить на ярмарке, выпросить у слуги или обменять на какую-нибудь мелкую ценность.

На переднем плане был нарисован юноша с мечом, стоящий перед темным лесом, и рядом с ним не было ни семьи, ни учителей, ни лекарей, ни наставников, ни рук, готовых удержать локоть.

Один.

Не великий герой, не наследник рода, не ребенок под присмотром. Человек, который сам отвечает за свой следующий шаг.

Комната говорила о Корбине больше, чем знали взрослые в испытательном зале. Мягкая кровать, новые мечи, тетради с чужими поединками и тайный дешевый рисунок за книгами. Корбина берегли так основательно, что даже протест он смог выразить только здесь, спрятав его в глубине полки.

Глава 4

Я смотрел на дешевый ярмарочный рисунок еще несколько секунд. Бумага была потертая, с мягкими заломами по углам, с выцветшими пятнами краски и неровным краем, который кто-то когда-то, наверное, оторвал не слишком аккуратно. Вещь дешевая, и жалкая на фоне дорогих учебников, плотных тетрадей, тяжелых штор и мебели, которую делали люди дорогими инструментами из дорогих материалов. Но именно этот листок казался самым настоящим предметом в комнате.

Корбин был мальчиком, который хотел побыть один.

Нет, это была не моя тайна. Тайны, если уж на то пошло, принадлежат живым, а того мальчика, который прятал листок за книгами, уже не осталось… Я не знал, что случилось в миг провала испытания, куда делся Корбин и был ли он мертв окончательно или его остатки еще сидели где-то в памяти, голосе, привычках, но я не чувствовал соседа в этом теле. Не было другой души, никто не желал оттолкнуть меня от руля и вернуть себе тело. Были чужие воспоминания, вспыхивающие без порядка, и тело, которое остальные называли Корбином Даллосом.

Я спрятал рисунок в одну из книг, закрыл ее и положил на полку, как прячут чужое письмо, случайно прочитанное после смерти адресата.

Потом я добрался до кровати и сел на край.

Кровать раздражала мягкостью. Она не поддерживала, а проваливалась подо мной, принимала вес, глушила движение. У этой кровати было слишком много подушек. Здесь можно спрятать мешок с картошкой и его никогда не найдут.

Я опрокинулся на спину, уставился в полог над кроватью и попытался собрать память по кускам.

Нужно было понять, куда я попал.

Память Корбина приходила разными обрывками. Воспоминания накатывали запахами, коридорами, отдельными лицами, детскими стыдом и радостью, кусками фраз, обрывками газетных заголовков, голосами учителей, блеском лакированных дверец экипажей и холодным светом артефактных светильников. Мой разум цеплял понятия, усваивал главное, вытаскивал основу, но детали ускользали, если Корбин сам считал их фоном и не держал в памяти.

Мир, в котором я оказался, назывался Эваларм. Страна — Альбиорская Корона. Город — Лонбрайдж.

Уровень развития и память увиденного Корбином на улицах напоминали Англию викторианской эпохи, только получившую магию. В памяти вспыхивали улицы большого города с газовыми фонарями, запряженные лошадьми экипажи, клубы для господ, женские шляпы с широкими тяжелыми полями, фабричные трубы над низкими кварталами. Паровые насосы, газетные листы с неуклюжими карикатурами, черные мундиры городской стражи. Запах угля, мокрого камня, чернил и дорогого табака. В этом мире уже были машины, заводы, банки, советы, лицензии, бумажная печать.

Но главное было не в этом.

Главное было в магии и Арках.

Каждый крупный город вырос возле портала в виде нерушимой арки. Они были старше нынешних королевств, старше некоторых языков, старше родовых архивов, а может, старше человеческой истории в этом мире. Несколько раз в день Арка открывала проход в один из одиннадцати известных миров, и вокруг этих проходов строились богатство, власть, страх, наука, торговля, армия, старые Дома и новые состояния.

Некоторые миры были мертвы. В них исследователи входили отрядами с инженерами, охраной и мастерами по вскрытию замков, выносили оттуда механизмы, книги, ценные сплавы, лекарства, образцы растений, оружие, предметы искусства и даже мебель. Официальные речи называли это «спасением наследия погибших цивилизаций». Память Корбина хранила иные разговоры, не для детских ушей, где взрослые считали стоимость вывезенного по фунтам, ящикам и долям в экспедиции.

Некоторые миры были населены людьми или антропоморфными расами. С их обитателями торговали, заключали договоры, посылали послов, подкупали местных правителей, шпионили, лгали, выменивали лишнее и крали нужное, покупали учеников, возвращали заложников, спорили о пошлинах и называли всю эту работу дипломатией.

Некоторые миры считались условно живыми.

Здесь память темнела, оставляя только неприятное ощущение и несколько несвязных слов из уроков: карантины, отряд боевых магов, ментальное заражение, «существа без гражданского статуса», «запрет вывоза образцов без дозволения короны». В этих мирах явно жили те, с кем лучше не встречаться без слаженного отряда боевиков.

Магия появилась вместе с Арками. Или люди решили, что она появилась вместе с ними, потому что иного объяснения не сохранилось. Старые семьи, такие как Даллосы, называли себя богатыми и родовитыми не ради красивого звучания. Они поколениями пестовали в себе магию: браками, тренировками, семейными техниками, закрытыми методами развития резерва, учетом наследственных перекосов и холодным, «племенным» отношением к своим собственным детям.

Дом Даллосов. Отец — лорд Эдвин Даллос. Мать — леди Мира Даллос. Их брак не был романтическим союзом двух людей, которые однажды выбрали друг друга в саду под дождем. Родители договорились о будущем браке, когда Эдвин и Мира были детьми, и тогда (да и сейчас) это не считалось жестокостью. Два старых Дома, приличная сила, отсутствие опасных наследственных перекосов и уродств, политическая польза, хорошие земли, доступ к городскому совету и месту при Арке. В таком решении было все, что ценили взрослые, привыкшие думать поколениями, и почти ничего из того, о чем мечтают дети, пока еще не понимающие цену фамилии.

Память Корбина давала понять, что отец и мать не ненавидели друг друга. Их отношенияя не были несчастным браком из сериалов, где люди годами общаются через слуг и желают отметить смерть супруга с бокалом вина в руке. Эдвин и Мира прожили рядом много лет, научились быть вежливыми друг к другу, корректными и (иногда) нежными в мелочах. Мира знала, когда у Эдвина болит голова, и велела нам вести себя тише за ужином. Эдвин знал, какое вино она пьет после провалившихся переговоров, и не спрашивал о них до утра, если видел, что она уже сорвала и швырнула в угол перчатки в прихожей.

Но между ними был старый разлад. Мира вышла замуж за человека, которого ей назначили, и полюбила детей как единственную часть жизни, которую не хотела отдавать расчету. Корбин стал для нее первой и единственной безусловной любовью, доказательством, что в мире договоров и семейных обязательств у нее есть что-то свое. Не полезное дому, не выгодное совету, не правильное для будущих поколений, а свое, живое и не подлежащее обмену и учету. Именно отсюда фанатичная материнская любовь.

Эдвин, наоборот, вырос с мыслью, что Дом важнее него, важнее желаний, важнее обид и прочих эмоций. Он не был жестоким человеком, но был малоэмоциональным. Для него существовали в основном лишь проблемы и решения. Корбин слаб? Значит, нужен лучший наставник. Наставник говорит, что Корбин не тянет? Значит, надо смягчить программу, оплатить отдельные занятия, заменить шумную группу на домашнее крыло, найти составы для восстановления.

Они оба любили Корбина. Но эта любовь выросла вокруг парня мягкой клеткой.

Статус Корбина был неприятно двойственным. Он пятнадцатилетний сын лорда. Наследник (или почти наследник, здесь память давала сбой, потому что вопрос зависел от старшинства, боковых ветвей, прежних договоров и того, имеет ли слабый маг право считаться лордом Дома). Где-то в архиве есть имена двоюродных братьев, чьи лица память не хотела выдавать, и чьи матери наверняка жаждали провала Корбина.

Парня не презирали открыто. Его жалели. Под него подстраивались. Учителя говорили мягче, чем требовалось. Сверстники в лицее не донимали его, потому что трогать Даллосов опасно, а делать это публично еще и глупо. Если и шутили, то в кругу своих. Давали замечания весьма аккуратно. Поединки смягчали. Взрослые называли это деликатностью, а сам Корбин чувствовал в этой осторожности постоянное напоминание, что с ним нельзя обращаться на равных.

У Корбина была невеста (знание всплыло внезапно, сопровождаемое уколом мигрени) — девочка из другого Дома. Имя пока не вспоминалось, лицо тоже ускользало, потому что для Корбина она была не человеком, а частью будущего, о котором говорили взрослые. В памяти остались светлые перчатки, тонкий браслет на запястье и равнодушный голос, однажды произнесший: «Корбин, вам не обязательно стараться понравиться мне, я все понимаю».

Я поморщился.

Разумеется, брак договорной. Возможно, решение еще не было окончательным, но достаточно публичным, чтобы о нем знали заинтересованные лица. Если меня окончательно признают непригодным к боевому пути, вопрос помолвки поднимут снова: выгоден ли Дому невесты брак с таким сыном Дома Даллосов? Нельзя ли перевести соглашение на другого родственника?

Интересно, насколько Мира будет держаться за этот брак, если увидит в нем часть нормального будущего для своего мальчика. Мне кажется, она невесту зубами выгрызет…

Я закрыл глаза, но память продолжала копиться.

Вспомнил о лицее. Сначала дети старых Домов и богатых семей проходили домашнюю подготовку, потом шли малые проверки. Потом — поступление в лицей или подготовительные курсы при лицензированных наставниках. Потом отбор и борьба за право стать исследователем Арки. Слово «исследователь» в официальных речах звучало благородно: смелые люди расширяют горизонты человечества, ведут торговлю, несут флаг короны в иные миры, спасают знания погибших цивилизаций и заключают договоры, от которых зависит будущее городов.

В памяти Корбина было и другое слово, сказанное кем-то из старших учеников за оградой тренировочной площадки лицея. Грабари. Смысл ясен без пояснений.

Лишь люди, владеющие боевой магией и прошедшие отбор, могли входить в Арки официально. Там опасно. Живые цивилизации не всегда рады торговцам с охраной, мертвые города не всегда пусты. Исследователь Арки должен уметь не только читать карты, вести записи и садиться за стол переговоры, но и уметь выживать.

Для Домов быть исследователем престижно. Собственно, дом без исследователя перестает быть Домом.

Для короны исследователи — это престиж. Для городов — найденные ресурсы. Для мальчиков вроде Корбина — мечта.

Я снова осторожно поставил ступни на ковер.

Пальцы согнулись. Правая стопа слушалась лучше левой, та немного запаздывала, откликалась менее точно, но это не было параличом. Слабость, усталость, плохая координация после срыва испытания или после моего появления в этом теле. Я не знал точной причины.

Я встал, опираясь о край кровати. Комната чуть качнулась, сердце ускорилось, но не сорвалось в прежнюю неровную скачку.

Я выждал, пока дыхание выровняется, затем медленно присел.

Один раз… Второй…

Бедра дрожали. Поясница сразу ответила тупым напряжением. Колени расходились неуверенно, и мне приходилось держаться за кровать сильнее, чем хотелось.

Третий. Четвертый.

На пятом в груди неприятно потянуло, и я замер на нижней точке, не позволяя телу рухнуть. Варрен велел не нагружаться. Мира вообще велела не вставать. Отец сказал, что на сегодня я сделал достаточно. Все они были правы, но я должен был понять, чем владею.

Шестой… И совсем через силу — седьмой.

Я выпрямился, сел на кровать и несколько секунд дышал через нос, держа ладонь на животе. Сердце билось быстро, но ровно. Голова шумела, ноги тряслись, поясница ныла, зато тело слушалось лучше, чем в испытательном зале. Не хорошо, не надежно, не уверенно, но куда лучше.

Я рассмотрел руки.

Пальцы длинные, тонкие, без твердых мозолей. На ладонях были небольшие следы от тренировочного оружия, но слишком мелкие для пятнадцатилетнего ученика, который всерьез готовился к боевому пути. Кисти слабые. Плечи слабые. Локти задрожали, когда я сполз на ковер, уперся ладонями и попытался отжаться. Отжимания получились только с коленей, но даже так руки затряслись уже на первом повторении, на втором грудь начала неприятно стягивать, на третьем я остановился, потому что не собирался в первый же день умереть от упрямства на ковре собственной комнаты.

Я сел обратно, привалился плечом к краю кровати и посмотрел на свои ладони.

Это было неподходящее тело для боевого мага. Слабое, недотренированное, избалованное осторожностью, испорченное тонизирующими составами, с узкими каналами и скверной реакцией на внешнюю энергию.

Для ребенка Даллосов оно было проблемой.

Для меня оно было чудом.

Я медленно согнул пальцы ног, разогнул их, затем еще раз.

Мир был чужим. Семья была чужой. Имя было чужим. Впереди ждали Арки, старые Дома, помолвка с незнакомой девочкой и мать, способная превратить любовь в оружие.

Но я справлюсь. Скотт Дулан вон совершил самостоятельное восхождение на руках к базовому лагерю Эвереста, а тут всего-лишь слабость и гиперопека.

Глава 5

Хотелось пройтись.

Лекарь запретил даже вставать без нужды, мать наверняка уже отдала половине слуг приказ слушать каждый шорох в моей комнате, но я хотел понять место, в котором оказался, хотел проверить границы нового тела и хотя бы пройтись по комнате, а лучше выйти в коридор, увидеть дом Даллосов не из обрывков памяти, а своими глазами.

Я был в настоящем особняке.

Да, именно в особняке, а не в доме. Внутри семьи его называли домом, и память Корбина принимала это название без сопротивления, но аристократам, похоже, нравилось делать вид, что сорок комнат, два крыла, зимняя галерея, конюшня, сад с закрытым павильоном и отдельная комната для переговоров — это лишь семейное жилье. По сути передо мной был городской особняк Даллосов: старый, несколько раз перестроенный, с фасадом на тихую улицу верхнего квартала и садом за высокой кирпичной стеной, где чужие глаза не должны были увидеть ни детских игр, ни семейных ссор, ни проваленных испытаний.

Я поднялся с кровати, медленно перенес вес на ступни и сделал три шага до каминного кресла.

Потом еще два — до стены.

Остановился, коснулся ладонью деревянной панели и несколько секунд стоял, прислушиваясь к себе. Живот был напряжен. Спина уставала быстрее, чем хотелось признавать. Левая нога отставала, выполняя приказ позже правой, с раздражающей задержкой, из-за которой движение становилось неровным. Но я стоял. Сам.

И именно в этот момент воздух перед глазами вспыхнул.

Я не услышал звука и не почувствовал удара. Между мной и комнатой появился прямоугольник, будто тонкий лист матового стекла разделил комнату надвое. И на этом стекле возникли черные, ровные буквы, без каллиграфической витиеватости, ближе к аккуратному учебному шрифту в учебниках на полке.

Внимание!

Синхронизация системы… 1%… 12%…

В животе возникла ледяная глыба. Колени ослабли, комната ушла в сторону, я дернулся к стене, но пальцы скользнули по полированной панели. Если бы рядом не стояло кресло, я рухнул бы на ковер. Вместо этого я тяжело сел в него боком, ударился предплечьем о подлокотник и вцепился в ткань.

Сердце колотилось.

А буквы не исчезали.

Я сидел в кресле, дышал через нос и очень медленно осознавал несколько вещей.

Во-первых, это не было наследием Корбина. У него не было системы, хотя в этом мире она существовала и не считалась сказкой для детей.

Во-вторых, Корбин если и должен был получить ее, то не сейчас. Обычно выбор класса приходил к тем, кто прошел отбор, получил право исследователя и впервые официально вошел в активную Арку. Память подбросила разговоры старших учеников: после допуска система закрепляет профиль, подбирает класс, открывает первые навыки. О случаях появления системы до отбора Корбин не слышал.

А я получил ее после проваленного испытания, едва держась на ногах.

Загружаются доступные классы исследователя…

А еще система показывала не все возможные классы. Память Корбина знала, что у сильных кандидатов список шире. У наследников боевых Домов иногда открывались родовые варианты. У редких талантов появлялись специализированные ветви, о которых потом говорили шепотом в лицее.

У меня список выглядел так.

1. Полевой боец

Люди этого класса держат линию, прикрывают группу при отходе, первыми входят в опасные помещения, принимают на себя удар противника. Магия усиливает тело, оружие, реакцию, класс дарует устойчивость к боли и физическую стойкость.

Совместимость: низкая.

В памяти Корбина этот класс пах тренировочным залом, потом и завистью. Для Дома Даллосов это был бы логичный и даже почетный выбор. Для моего нынешнего тела — почти издевательство. Плюсы такого выбора были очевидны: самый высокий статус среди молодых исследователей, понятная лестница роста, уважение боевых наставников. Минусы тоже лежали на поверхности: нужен был огромный резерв, выносливость, устойчивые каналы. Вдобавок пришлось бы терпеть регулярные побои на занятиях и в реальной работе.

2. Проводник

Проводники читают местность в иных мирах, ведут отряд через опасные кварталы, зараженные леса, заминированные дороги и обрушенные тоннели. Они работают с картами, местной логикой пространства и их изменениями после открытия Арки.

Совместимость: средняя.

Этот путь не выглядел геройским, но выглядел реальным. В нем было меньше прямых столкновений, больше пользы для экспедиции, связь с наблюдательностью Корбина и моим взрослым умением подмечать детали. Минусы тоже были жесткими: необходима была выносливость, холодная голова, хороший резерв (снова).

3. Разведчик

Разведчики входят в здания до основной группы, проверяют улицы, отмечают ловушки, и (если они хорошие, даже) возвращаются обратно с описанием опасностей. Хороший разведчик не обязан быть самым сильным. Он обязан быть тихим, терпеливым, внимательным и достаточно живучим.

Магия разведчика помогает гасить след, замечать движение, дыхание, различать маскировочные контуры.

Совместимость: средне-низкая.

Плюсы были понятны: наблюдательность задействована, класс осторожный, навыки дают информацию, а недостаток физической силы не всегда критичен. Минусы: ошибка разведчика часто смертельна, мое слабое тело и плохая скорость повышают риск погибнуть, а самостоятельность, о которой мечтал Корбин, в этом варианте покупалась очень дорогой ценой.

4. Тактик

Тактики выступают командирами. Они читают бой и наблюдают за экспедицией. Они знают, кто устал, где линия развалится, какой противник опаснее, когда лучше отступить, кого надо спасать первым, а кого лучше не спасать, если попытка его спасти убьет остальных. В живых мирах тактик часто работает еще и как переговорщик.

Магия тактика обычно связана с аналитикой, распределением внимания, подсказками по вероятности событий.

Совместимость: высокая.

Самый сильный вариант для меня сейчас. Он отлично ложился на умения Корбина, его наблюдательность и мой взрослый опыт. Физическая подготовка для него была важна, но не стояла во главе угла. Главный минус был не в теле, а в доверии: отряд должен слушать тактика, а слабого командира с плохой репутацией могут не послушать в момент опасности, и промедление может убить всех.

5. Закрепитель

Класс поддержки Арочных экспедиций.

Закрепители работают с точкой выхода и маяками. Они отвечают за возвращение, ставят сигнальные печати и защитные контуры в мертвых мирах. В живых способны проверить здания, найти наведенное проклятье или обнаружить ловушку.

Совместимость: высокая.

Магия закрепителя спокойная, точная, «техническая». Плюсы серьезные: закрепителя оберегают, как самого ценного члена команды, потому что без него отряд вернуться не сможет. Меньше фронтового риска, хорошая востребованность, хорошие перспективы при слабом резерве. Минусы тоже ясны: скучная репутация, зависимость от группы, мало личной славы. Последнее меня почти не трогало, зависимость от группы заботила сильнее.

6. Извлекатель (лутер).

Специалист по добыче, разбору и первичной оценке вещей. В мертвых городах незаменимы: извлекатели определяют, что можно трогать, что нельзя, что стоит состояния, что несет проклятие и убьет носильщика через час, что выглядит как мусор, но ценнее золота. Они умеют вскрывать контейнеры, читать чужие маркировки, работать с механизмами, тканями, сплавами, герметичными комнатами, лабораториями и складскими системами.

Совместимость: средне-высокая.

Магия помогает распознавать материалы, следы агрессивных энергий, скрытые полости в предметах. Плюсы: интеллектуальный класс, ценится Домами и торговыми компаниями. Минусы: низкий боевой статус, высокая ответственность за ошибки, постоянный соблазн прикарманить какую-нибудь маленькую, невзрачную и баснословно дорогую вещь.

7. Связной

Связные держат контакт между частями группы, передают короткие сообщения через Арки, помечают союзников, зовут помощь. В больших экспедициях отряд не обходится без связного.

Совместимость: средняя.

Магия связного может связывать разумы, ставить и передавать метки, иногда — держать связь через предметы. Плюсы: полезен даже при слабой боевой подготовке; дает доступ к информации и разумам. Найдешь работу и в реальности, держать связь между городами. Минусы: колоссальная психическая нагрузка, необходимость выдерживать и справляться с чужими эмоциями, в том числе и паникой одного, а то и нескольких людей.

8. Медицинский ассистент

Полевые медицинские ассистенты умеют стабилизировать раненых до возвращения через Арку, накладывать жгуты, вводить противоядия, держать человека живым еще десять минут, которых иногда хватает. Их магия замедляет кровотечение, гасит шок, удерживает дыхание, помогает понять опасность травмы.

Совместимость: средняя.

Не медик и не целитель, скорее класс помощника для вышеперечисленных. Плюсы: постоянная нужность, низкие требования. Минусы: низкий престиж среди молодых бойцов, тяжелая нагрузка на психику. Пожалуй, самый неподходящий класс для наследника Дома.

9. Архивный аналитик

Архивные аналитики сравнивают отчеты экспедиций, ищут закономерности между мирами, переводят фрагменты, составляют карты опасностей, распознают чужие языки. Именно они могут предупредить, что «безопасный» город на самом деле напоминает три тех самых, где безвести исчезли большие группы.

Совместимость: высокая.

Самый кабинетный класс. Магия связана с памятью, сопоставлением, обработкой чужих наблюдений и сохранением точных образов в артефакты. Если ты просматриваешь чужую память через артефакт, скорее всего с этими воспоминаниями поработал архивный аналитик. Плюсы: почти идеален для слабого тела, может дать влияние и доступ к тайнам Арок, мама будет счастлива. Минусы: это та самая мягкая дорожка, где тебя будут хвалить за разумность и держать подальше от настоящего выбора. Мама будет счастлива.

ВЫБЕРИТЕ КЛАСС.

Я сидел в кресле у камина и понимал, насколько плохо выбрано время для выбора. За дверью мог пройти слуга. Мать могла заглянуть в любую минуту. Организм едва держался, и принятие класса могло ударить по нему еще сильнее.

Если рассказать кому-то о вариантах вслух, мне могут запретить выбирать что-либо или выбрать за меня. Если выбрать тайно, я могу совершить ошибку.

Я остался в кресле. Перед глазами висело сухое системное окно, а голова работала, раскладывая варианты.

Полевой боец был тем, чего хотел бы мальчик, спрятавший ярмарочный рисунок. Не лучшим выбором для него, но самым желанным, потому что он позволял сказать: я не слабый, вы ошибались. Прежний Корбин, наверное, ткнул бы именно туда. Даже с низкой совместимостью, а следовательно — с медленным развитием класса и неподходящими навыками.

Разведчик был вторым по опасности соблазном. Не такой парадный, зато с излишней самостоятельностью. Идти первым. Видеть опасность раньше других. Не быть оберегаемым, а беречь остальных. Увы, но я семь приседаний едва вытерпел, куда мне в разведчики?

Тактик выглядел самым подходящим вариантом для нынешнего меня. Наблюдательность Корбина, взрослое мышление, привычка смотреть на события со стороны, опыт жизни, где любой маршрут приходилось планировать заранее — все это тянуло туда.

Архивный аналитик был лучшим путем для выживания и, возможно, самым тяжелым психологически. Кабинет, отчеты, тайны, уважение взрослых, одобрение матери, спокойная дорожка, где меня будут хвалить за разумность и держать подальше от опасностей.

Закрепитель и извлекатель стояли рядом, оба практичные, оба нужные. Один отвечал за возвращение, второй за добычу и понимание чужих вещей. Один почти не давал славы, второй давал доступ к ценностям и технологиям. Оба мне не нравились.

Я потянулся к серебряному колокольчику на столике.

Рука дрожала меньше, чем раньше. Я позвонил один раз, не слишком громко. Звук вышел тонким и быстро угас в мягкой комнате.

Через полминуты за дверью послышались легкие быстрые шаги. Вошла молодая служанка в сером платье и белом переднике. Лет семнадцать, может, восемнадцать. Лицо я почти не разглядел из-за окна, которое продолжало висеть перед глазами, но заметил напряженные плечи и то, что она посмотрела не на кресло, а сразу на кровать, где меня уже не было.

— Господин Корбин? — она присела почти незаметно и тут же выпрямилась, увидев меня у камина. — Вам дурно? Позвать госпожу?

Первый вопрос — звать ли мать. Значит, в этом доме все дороги вели через леди Миру.

— Нет, — сказал я. — Позови мастера Хорна. Только его. Скажи, что мне нужно кое-что узнать о завтрашнем распорядке.

Служанка заколебалась. Я видел, как в ней сталкиваются приказ молодого господина и прежние установки, где любое мое движение, слово или недомогание следует нести матери, а уже мать решит, кого допустить к кровати.

— Госпожа просила сообщать ей, если вы проснетесь или если вам что-нибудь понадобится, — сказала она осторожно.

— Я проснулся и мне понадобился мастер Хорн. Позови его и можешь сообщить ей.

Служанка нервно дернула головой, снова присела в книксене и вышла.

Окно перед глазами не исчезло.

Пока шаги удалялись по коридору, я наконец вспомнил о Хорне больше. Он не жил в особняке постоянно, но у него была комната в учебном крыле — не спальня члена семьи, а наставническая комната при малом зале. Он приходил почти каждый день с утра, вел занятия у меня, у Рейна и у Элины. У сестры занятия были иными: осанка, прогон энергии по телу — самое базовое упражнение, которое я уже прошел в десятилетнем возрасте. Но чувствую, что скоро нужно будет к нему вернуться.

Иногда Хорн приходил с Рейном, когда мне нужен был партнер для спарринга. Хорн оставался до обеда, иногда задерживался до вечера, если лорду Эдвину нужен был отчет или если занятия шли хуже обычного.

Последние недели он бывал здесь чаще, потому что испытание Корбина приближалось. Сегодня после срыва Хорн вряд ли ушел. Возможно, он смотрел записи, прикидывая новый режим тренировок. В обычный день ушел бы до ужина или сразу после вечернего отчета отцу. В дни занятий мог оставаться до восьмого колокола. В дни экзаменов — ночевать в учебном крыле, чтобы не гонять экипаж туда и обратно.

Сначала за дверью прозвучал приглушенный женский голос. Не мать. Скорее старшая горничная или домоправительница. Потом — низкий ответ Хорна. Слов я не слышал, но интонацию разобрал: его пытались задержать или уточняли, следует ли предупредить леди Миру о визите.

Хорн что-то буркнул.

Дверь открылась.

Мастер Хорн вошел без спешки, одетый в дорожный сюртук, уже без перевязи на руке, но правую кисть он все равно берег. Седые волосы были убраны назад.

Он прикрыл дверь за собой, оставив щель.

— Ты попросил меня прийти, — сказал он. — Служанка была достаточно напугана. Что случилось?

Хорн не видел окна перед моими глазами.

Я сидел в кресле, чувствовал под ладонью ткань подлокотника и понимал: если сейчас сказать все, назад не заберешь.

Хорн перевел взгляд с моего лица на руки, потом на ноги.

— Болит где-то? Скажи хоть что-нибудь.

— Болит, но терпимо. Я позвал вас не для этого.

Системное окно висело перед глазами.

Я посмотрел на Хорна и выбрал не самый безопасный вопрос.

— Если я скажу нечто важное и немного опасное для себя, вы обещаете сначала выслушать или сразу позовете отца?

Хорн не ответил сразу. Он шагнул обратно к двери, посмотрел в щель, потом закрыл дверь полностью. Замок не повернул, но дверь встала плотно, отрезая коридорные звуки. Это уже можно было расценивать как ответ.

— Если это угрожает твоей жизни сегодня, я позову и лекаря и твоего отца, — сказал он. — В остальном не знаю. Не могу обещать то, чего не смогу выполнить. Но обещаю сначала выслушать, а потом сам решу, стоит ли молчать.

Он тяжело прошел по комнате и сел не в кресло у камина, а на стул напротив меня.

— И еще одно, Корбин. Если ты ищешь человека, который заранее поклянется хранить любой твой секрет, найди дурака. Я таких обещаний никогда давать не стану.

Честно. Пожалуй, именно поэтому про систему он пока не услышит.

Я перевел взгляд с него на окно, которого он не видел, затем обратно на его усталое лицо.

— Я хочу спросить о классах, — сказал я. — Расскажите о тактике, закрепителе, извлекателе, разведчике и бойце.

Глава 6

Хорн сложил руки на груди, откинулся на скрипнувшую спинку стула и некоторое время сверлил меня взглядом. А когда заговорил, стало ясно: он отличный наставник по боевой подготовке, дисциплине, выживанию, но не лучший человек, чтобы объяснять систему классов. Возможно, он знал ее достаточно хорошо на практике, видел молодых исследователей, разговаривал с теми, кто возвращался из Арки, готовил учеников к отбору. Но объяснять он не умел.

— Ценным членом команды становятся не от класса, а от характера и прочих качеств. Глупый тактик бесполезен, трусливый закрепитель опасен, самоуверенный разведчик умрет сам и подведет отряд, а полевой боец, который боится боли — пустое место.

Соглашусь с каждым словом, но мне нужно было не это.

Я сидел в кресле, видел перед глазами системное окно и ждал конкретики. Хорн, конечно, не знал, что выбор класса уже доступен, и философствовал с мальчиком, который после провала испытания вдруг заинтересовался своим будущим.

— На твоем месте я бы выбрал роль второго ряда, — продолжил он и поднял палец. — Тактик. Хороший выбор для тебя, ты умный мальчик, и у тебя есть привычка замечать чужие ошибки. Но тебя не будут слушать, пока ты не докажешь, что твои слова чего-то стоят. Командир без доверия — не командир.

Он поднял следующий палец.

— Закрепитель тоже полезен. Если закрепитель хорош, отряд возвращается из Арки, даже когда истекает время окна или маяки сбиты. Для тебя куда разумнее выбрать его, чем бойца, но не думай, что этот класс спокойно наслаждается рейдом. Да, его оберегают, но он все-таки не балласт и должен уметь сражаться. А еще в любой экспедиции закрепитель отвечает за возвращение, держит портал, пока остальные возвращаются, и уходит последним.

Третий палец.

— Связной. В больших группах полезен. В малых — роскошь, почти не встречается, потому что малый отряд лучше возьмет еще одного бойца. Требует устойчивых нервов и способности отгораживаться от чужих эмоций. Паника через ментальную связь передается отлично, и плохой связной способен заразить чужим страхом тех, кто еще держался.

Четвертый палец он не поднял сразу. Сначала посмотрел на меня внимательнее.

— Извлекатель. Ценный специалист, если с головой и золотыми руками. Класс презирают дураки и любят казначеи. Очень хороший извлекатель может сделать Дом куда богаче, чем десять молодых бойцов. Но там много грязи, Корбин. Мародерство — дело такое… Не выбирай класс на эмоциях, — добавил он неожиданно. — Лучше все взвесь. Если тебе нужна не кабинетная работа вроде какого-нибудь аналитика и не передовая, то я бы смотрел на два пути: закрепитель или тактик. В таком порядке, если говорить о выживании. Закрепитель даст тебе уважаемое и безопасное место в группе. Тактик даст больше власти, но за нее придется попотеть над результатом.

Я посмотрел на него через системное окно, удерживая лицо ровным.

— Спасибо за честную оценку, мастер Хорн.

Он махнул рукой.

— Да было бы за что… Кстати, я вижу, ты пересел с кровати на кресло. Сегодня ты уже сделал больше, чем позволял лекарь, и если я узнаю, что после моего ухода ты ходил кругами по комнате или пытался тренироваться, то завтра наша первая беседа будет намного неприятнее. Ты же помнишь, что Варрен рекомендовал отдых?

— Помню.

— Надеюсь, — ответил Хорн, поднимаясь. — Будь здоров.

Он вышел, плотно прикрыв дверь.

ВЫБЕРИТЕ КЛАСС.

Я решил добраться до кровати и сделать выбор лежа. Даже без советов Хорна я понимал, что любые новые ощущения, особенно связанные с магией и классом, могут оказаться излишне острыми, так сказать. А из кресла можно свалиться боком на ковер, и вряд ли это даст приятные ощущения.

Я поставил ладони на подлокотники, перенес вес вперед и поднялся. И тут тело напомнило, насколько же оно слабое.

Я слишком долго сидел в кресле, слишком резко встал и рано шагнул. Левая нога не послушалась. Стопа оказалась онемевшей, и легко подогнулась.

Я попытался дотянуться рукой до подлокотника, но ткань и дерево ушли из-под пальцев.

Я упал боком на ковер.

Плечо ударилось первым, грудь дернуло болью, воздух вырвался из легких, а перед глазами потемнело. На мгновение комната расплылась целиком, и только буквы системного окна не расплылись.

Несколько секунд я не мог ни выругаться, ни позвать кого-то, ни шевельнуться. Потом все-таки вдохнул.

Я лежал на ковре и понимал, насколько глупо это выглядит. Если сейчас кто-то войдет, придется объяснять, почему я снова оказался на полу, почему не позвал слугу. Может, выслушаю, что мать была права, когда не хотела оставлять меня одного.

Я медленно перекатился на спину.

Прежняя жизнь неожиданно помогла. Я знал, как перемещать безвольное, слабое тело, как тянуть вес руками, как не делать лишних движений. В прошлом это знание унижало. Сейчас именно оно позволило не звать кого-либо на помощь.

До кровати я добрался ползком.

Когда наконец удалось закинуть руку на край матраса и подтянуться, я несколько секунд лежал лицом в покрывале и тяжело дышал. Плечо горело после удара. Плечо тянуло. Левая стопа медленно возвращала себе чувствительность, отдавая в пальцы неприятным покалыванием.

Система ждала.

Я устроился на боку, подложил под спину подушку, чтобы не проваливаться в мягкий матрас, вытянул левую ногу так, чтобы бедро не сводило, и только тогда закрыл глаза.

Я выберу тактика.

Прежняя жизнь научила планировать свою жизнь на уровне выживания в быту: как добраться до ванной в чужой квартире, что делать, если лифт сломался, кому звонить, если далеко от дома проколол шину на коляске, какой путь выглядит удобным на карте, но на деле скрывает лестницу, порог, высокий бордюр или тупик. Я знал, как одна мелкая ошибка в маршруте ломает весь план на день.

Я мысленно нажал на строку, выбирая тактика.

Мир стал тише и вместе с тем глубже. Шелест дождя за окном вдруг обрел ритм. Шаги за стеной перестали быть фоном, и я понял расстояние до шагающего с поразительной точностью, даже примерный вес человека, идущего по коридору, определил по едва заметному скрипу доски и задержке между шагами.

Понял, что от двери дует. Сквозняк шел из-за нижней щели под дверной створкой. А еще из-за нее слышимость в обе стороны была чуть выше, чем если бы щели не было.

Мой собственный пульс, который разгонялся все быстрее и быстрее, стал параметром, который можно отслеживать.

КЛАСС ВЫБРАН: ТАКТИК

СИНХРОНИЗАЦИЯ: 41%… 48%… 53%…

На пятидесяти трех процентах голова заболела.

Я сжал зубы, но боль усилилась. Комната внезапно дала слишком много данных, и мозг попытался переварить их все сразу.

Кровать плохая: с нее удобно смотреть на дверь, но неудобно быстро вставать.

Кресло находится слишком близко к камину: если потерять сознание или уснуть на нем, закутавшись в уютный плед, плед может сползти к углям и согреть тебя на всю оставшуюся жизнь.

Колокольчик лежит в пределах правой руки, левая сейчас не дотянется.

Окно заперто, но шпингалет старый — можно высадить хорошим ударом по раме.

Штора тяжелая, за нее можно держаться, но карниз может не выдержать веса и рухнуть на голову.

Дверь открывается внутрь, значит, если подпереть ее креслом, можно выиграть три-четыре секунды. Если двумя — шесть-восемь, смотря кто будет открывать и насколько яро.

Я не хотел это знать, но информация не спрашивала, чего я хочу. И вместе с ней пришла тошнота.

СИНХРОНИЗАЦИЯ: 61%… 100%.

КОРБИН ДАЛЛОС

Класс: Тактик

Уровень: 1

Доступные навыки:

1. Анализ

Позволяет за короткое время проанализировать и разложить ситуацию или объект на переменные. Может предугадать угрозы, ресурсы и вероятные действия участников ситуации.

Ограничение: при слабом теле вызовет головную боль, усталость, тошноту. Чем больше людей и переменных, тем сильнее откат.

2. Метка приоритета

Позволяет мысленно обозначить человека или задачу как приоритетный объект, который ты ни за что не выпустишь из виду.

Ограничение: пока действует только для тебя. Союзники метку не видят и не чувствуют.

Характеристики

Сила: 4

Слабая мышечная база, низкая способность удерживать вес, переносить тяжести, бороться и работать оружием.

Ловкость: 5

Координация плохая.

Выносливость: 3

Быстро устаешь, плохо держишь длительную нагрузку, требуешь частого восстановления.

Интеллект: 13

Сильная сторона. Анализ, планирование, обучение, работа с фактами.

Восприятие: 12

Хорошо замечаешь детали, особенно поведение людей, маршруты, слабые места и несостыковки.

Воля: 9

Может держаться, если есть цель и ясный план, но проседает при стыде и эмоциональном давлении.

Харизма: 6

Формальный статус есть, но реальное влияние слабое. Взрослые слушают неохотно, сверстники привыкли жалеть или обходить.

Магический резерв: 6

Силы есть, но хватит их на несколько выстрелов из посоха.

Проводимость: 2

Критически слабое место. Магия проходит через каналы плохо, рывками и с риском спазма.

Фокус: 14

Ресурс класса тактика. Тратится на анализ, планы, удержание деталей и навыки.

Потом окно погасло.

Где-то на краю зрения осталось маленькое ощущение доступа к классу: понимание, что внутри есть будто бы закрытая книга, которую можно открыть в любой момент. Но сейчас тянуться к ней не стоил: голова уже гудела, желудок поднимался к горлу.

Я лежал на кровати.

Плечо болело после падения. Голова гудела, но сквозь головную боль пришла первая мысль меня-тактика.

Нельзя позволить матери понять, что я упал.

Потому что Мира, с ее потрясающей заботой, сделает вывод не о том, что нужно аккуратнее планировать нагрузку. Она скорее решит, что меня нельзя оставлять одного. Что дверь должна быть приоткрыта, или что слуга должен сидеть в коридоре. Что колокольчик должен лежать ближе. Что ковер, о который можно споткнуться, опасен, что ходить без присмотра опасно, находиться без нее опасно.

Язык лип к небу, в горле першило. Увы, на столике было пусто. Но даже если бы там стояла кружка с настоем или кувшин воды, до них все равно пришлось бы тянуться, а тело и так меня сегодня подвело.

Можно позвать слугу. Но служанка увидит бледное лицо, пот на висках, слишком напряженную позу и доложит старшей горничной. Та — леди Мире. Мать придет с лекарем, с водой, с одеялом. А еще она решит остаться до утра и попытается убедить меня, что все это ради моего блага.

Нет. Пить хотелось, но не настолько.

Через час ужин. Можно было подождать его, но от одной мысли о еде желудок поднимался выше. Вряд ли я сумею не вывернуть на ковер содержимое желудка.

Я выбрал сон. Положил колокольчик на кровать, поближе к себе. Если станет совсем плохо, дотянусь. Если войдут без стука, можно сделать вид, что сплю после рекомендаций лекаря.

Несмотря на усталость, первый в этом мире сон пришел не сразу.

Сначала я закрыл глаза и слушал дом: отдаленные шаги, скрип доски в коридоре, негромкий голос за стеной, звон посуды где-то далеко внизу. Потом звуки начали путаться. Дождь за окном потерял ритм. Шаги звучали то ближе, то дальше. Мысли о классе, матери, Хорне смешались и перепутались.

Когда я уже задремал, открылась дверь.

Я услышал это, но открывать глаза не стал.

В комнату кто-то вошел, ступая почти бесшумно. Человек подошел к кровати и остановился рядом. Долго ничего не говорил. Можно было и не гадать, кто это — в комнате запахло цветочными духами матери, но еще до этого я понял, что это она.

Потом ее пальцы осторожно коснулись моего лба.

Я почти не двинулся, но дыхание сбилось, плечо дернулось от неожиданной боли, когда она поправила край одеяла.

Мира замерла.

— Корбин? — прошептала она.

Наверное, она видела, что мне хуже, чем я хотел показать. Видела сухие губы, пот у висков, напряженную позу и бледность.

Она осторожно села на край кровати.

— Ужин ты пропустил, — сказала она едва слышно. — Варрен говорил, что это возможно после такого срыва, но ты должен пить хотя бы воду, милый… Я велела оставить кувшин рядом, но его почему-то не принесли.

В ее голосе появилась тонкая холодная нотка, адресованная уже не мне.

Даже в полусне я понял, что если мать решит, будто прислуга недосмотрела за мной, контроль усилится. Утром придется либо признать, что я сам не позвал никого, либо позволить ей сделать вывод, что меня нельзя оставлять без наблюдения, что слуги недостаточно внимательны и что никто не справится с уходом за любимым сыном лучше нее.

Мать еще немного посидела рядом. Потом сделала то, чего я ожидал и все равно не хотел: положила свою ладонь поверх моей.

— Спи, милый, — прошептала она. — Завтра я все исправлю.

Вот оно. Не «мы поможем тебе все исправить». Я все исправлю.

Теплая клетка, укрытая одеялом. Через несколько минут мама ушла. Дверь закрылась и я снова провалился в сон.

Глава 7

Я проснулся до рассвета.

Ночь прошла неплохо. Я просыпался несколько раз, но каждый раз проваливался обратно. Тело восстанавливалось медленно, без резких чудес и без нового приступа. Тошнота ушла, головная боль ослабла и исчезла, плечо после падения болело уже не остро, а терпимо, левая нога к утру не немела, хотя ощущалась тяжелой и неохотно отзывалась на движение. Жажда осталась, но не превратилась в лихорадочную слабость, от которой пришлось бы звонить в колокольчик.

Комната была серой, холодной, со слабо различимыми очертаниями мебели и темными углями в камине. За шторами еще не разгорелся день, но ночь уже отступала, и в этом промежуточном свете мягкая комната Корбина выглядела еще неуютнее, чем вечером. На столике рядом с колокольчиком стояли кувшин воды и стакан.

Значит, мать все-таки распорядилась принести.

Стакан стоял слишком далеко, чтобы взять его лежа, но достаточно близко, чтобы дотянуться, если сесть на край. На кресле был аккуратно сложен свежий плед.

А у двери стоял стул.

Плохой знак. Кто-то собирался сидеть рядом со мной ночью или уже сидел часть ночи, слушая дыхание, ожидая стона, шороха, новой судороги или нового падения. Возможно, мать. Возможно, служанка по ее приказу. Возможно, стул оставили на всякий случай.

В любом варианте это был не предмет мебели, а решение о надзоре, принятое без меня.

На маленьком подносе под салфеткой лежал кусок белого хлеба, тонко нарезанная груша и чашка с остывшим за ночь бульоном. Запах был слабым, но желудок жадно дернулся.

Я сел медленно, помня вчерашнее падение. Подушка сползла, поясница отозвалась тупым напряжением. Левая нога была слегка онемевшей. Она соскользнула с края матраса, но равновесие удалось удержать. Я налил воду в стакан и жадно выпил.

Потом я взялся за еду. Белый хлеб был суховатым, но вкусным. Груша оказалась мягкой, сладкой, и после нее металлическая горечь во рту наконец начала исчезать. Бульон я оставил почти нетронутым: после семи ложек стало ясно, что еще немного, и желудок передумает принимать что-либо вообще.

В целом мне было лучше.

Я откинулся на подушки и начал готовиться к разговору с матерью. Не лучший вариант, если честно: голова оставалась тяжелой, а внутри зудели чувства, принадлежавшие прежнему Корбину. Его любовь к матери. Его вина перед ней. Его страх ее расстроить. Его привычка уступать, потому что сопротивляться заботе сложнее, чем приказу. Как сопротивляться человеку, которого любишь? Мама готова сидеть у кровати ночью, держать ладонь на твоем лбу. Мама заботится о тебе и реагирует на любую твою попытку устаноить границы так, словно каждое твое «нет» режет ее по живому.

Решаю не обвинять ее в чем-либо, это будет глупо и к хорошему не приведет. В конце-концов, я не ребенок. Не спорить о прошлом. Зачем? Ошибки давно совершены.

Я решаю говорить о будущем.

Эта структура держится в голове отлично. Я не могу понять, где в ней мой собственный опыт, а где новые тактические способности, но примерный ход будущей беседы, который я распланировал мысленно, меня устраивал.

Кажется, я снова задремал, когда за дверью раздались шаги.

Мать стукнула один раз и вошла сразу, не дожидаясь ответа.

На ней было утреннее платье цвета темного жемчуга, волосы собраны, лицо спокойнее, чем вчера, но под глазами лежат тени. Значит, спала мало. Возможно, потому, что сидела на стуле у двери или приходила несколько раз, проверяя, дышу ли я.

В руках у нее был маленький поднос с глубокой чашкой.

— Ты проснулся, милый.

Она уже успела посмотреть на пустой стакан, на крошки от хлеба и полупустую тарелку с бульоном. Отметила, сколько выпито, сколько съедено, что осталось нетронутым.

— Хорошо, что ты попил. Варрен будет недоволен, что ты пропустил ужин, но хорошо, что тебе стало легче. Я скажу, что вчера ты не хотел нагружать желудок. После такого испытания это разумно и не заставит его думать, будто за тобой плохо присматривали.

Даже сейчас она не спросила, почему я не попросил еду или воду перед сном. Она уже решила, что сказать за меня, чем прикрыть отсутствие ужина, как убрать лишние вопросы Варрена и как защитить меня от последствий моего собственного решения.

Я поставил стакан на столик.

— Мам… Нам нужно поговорить.

Она насторожилась, но села на край кресла и поставила поднос рядом.

— Хорошо, милый. Говори.

— Я сам не позвал слугу вчера вечером. Мне хотелось пить, но решил выспаться, потому что меня мутило, и я не хотел, чтобы из-за одного стакана воды началась тревога на весь дом.

Мира медленно выдохнула.

— Корбин, если слуги не выполняют моих указаний, это неправильно. В твоем состоянии ты не должен думать о том, как защитить их от моих замечаний.

— Ты права, безусловно. Но я говорю о другом. Если бы я попросил воды, пришел бы слуга. Он наверняка увидел бы, что я бледный, и передал бы это тебе. Потом ты пришла бы и задала сотню вопросов: почему я бледный, плохо ли мне, правда ли мне не плохо, почему я не позвал раньше и почему не сказал, что бледный. Потом вызвали бы лекаря, поставили стул у двери, оставили кого-то в коридоре. В итоге я не попросил воду, потому что знал, что за этим последует.

Мать смотрела на меня с болью.

Именно здесь разговор мог сорваться. Она могла сказать, что я преувеличиваю, что она волновалась, что вчера я лежал на каменном полу без сознания, что я ребенок, а ребенок не знает, как сильно взрослые тревожатся о его здоровье. Она могла прикрыться любовью, как козырной картой.

Но что-то в моей речи ее удержало и мама промолчала.

Я использовал это. Наклонился к ней и заговорил мягче:

— Нам нужны границы, мам. Не потому, что я перестал быть твоим сыном или хочу оттолкнуть тебя. Я будущий лорд, мам. Даже если после вчерашнего это стало сложнее, даже если мне придется менять путь, я все равно должен расти, принимать решения и отвечать за себя. Но как мне становиться сильнее, как учиться самостоятельности, если каждое мое неудобство превращается в семейное событие? Мне же такими темпами захочется скрывать не только мелочи, вроде желания попить, но и что-нибудь важное.

Мира отвела покрасневшие глаза. Голос дрожал:

— Какие границы, милый?

Я говорил медленно, взвешивая слова.

— Первое. Ты не будешь править план Варрена без меня, Хорна и самого Варрена. Ты можешь получить копию, задавать вопросы, просить объяснений, но не нужно вычеркивать нагрузку только потому, что она выглядит жестокой. Пожалуйста.

— Я не собиралась…

Я молча посмотрел на нее. Она выдерживала мой взгляд несколько секунд, но затем все же отвела глаза.

— Ну, может, и собиралась исправить кое-что… Если нагрузки были бы большими…

— Второе. Если я прошу Хорна или кого-то из учителей прийти ко мне, я не думаю, что нужно сначала спрашивать у тебя разрешения. Если разговор касается тренировок, учебных материалов или моего восстановления, я имею право говорить с наставником напрямую.

— Но ты еще ребенок.! — сказала она, с мольбой.

Ага, ребенок. В пятнадцать-то лет.

— Если каждый разговор взрослые проводят через тебя, как мне учиться самостоятельности? — спросил я. Мама не ответила. В ее глазах стояли слезы, но она держалась.

— Как я понимаю, есть и третье условие?

— Да. Не стоит ставить в моей комнате стул и наблюдать за мной без моего согласия. Если лекарь скажет, что нужно наблюдение, я соглашусь. И если мне станет хуже, я обязательно позову, мам. Я держу колокольчик под рукой.

Вот тут она не выдержала.

Лицо у нее скривилось, по щекам пробежали слезки. На секунду я увидел не леди Даллос, не хозяйку городского особняка и не женщину, привыкшую держать прислугу в кулаке, а мать, которая вчера увидела сына на полу и сегодня слышит, что ей надо поумерить собственную любовь.

— Я боялась за тебя и до сих пор боюсь, — всхлипнула она. — И, наверное, буду бояться даже тогда, когда ты станешь старше и начнешь думать, что я не замечаю, как ты врешь мне ради моей же пользы… Но ты прав в одном: если ты начнешь прятать что-то от меня, мне будет куда хуже.

Она встала, подошла к двери, взяла стул и отодвинула его к стене у камина. Маленький, но значимый жест.

— Сегодня никто не будет сидеть у двери без приказа лекаря. Я не обещаю, что не буду заходить, потому что не смогу обещать такого и не хочу лгать тебе. Но и ты, Корбин, тоже обещай мне кое-что.

Я насторожился.

— Если боль в груди повторится, если у тебя пойдет кровь из носа, если случится обморок или почувствуешь себя плохо, ты позовешь меня сразу. Скрывать такое глупо, опасно и жестоко по отношению ко всем, кто вчера стоял вокруг тебя в зале. Я не требую права знать каждую твою мысль, Корбин, но я требую, чтобы ты делился со мной действительно важным. Я твоя мать.

Это было разумно.

— Согласен, — быстро сказал я. — Если мне станет плохо, я позову.

Мира взяла чашку с подноса и протянула мне.

— Это не лекарство. Мята и корень от тошноты. Можешь не пить, если не хочешь.

Редкий случай, когда мать оставила выбор.

Я взял чашку. Напиток был теплым. Я почувствовал вкус мяты, за ней — слабую горечь корня. Не тяжелая лекарственная горечь укрепляющих настоек, а бытовой вкус средства от тошноты.

Желудок не взбунтовался.

Я сделал паузу, потом еще глотнул.

Хуже не становилось. Значит, можно.

— Спасибо.

Я допил, поставил чашку на столик и почти сразу перешел к следующему вопросу.

— Еще я хотел спросить у тебя о помолвке.

Мира медленно выпрямилась, в одно движение она снова стала леди Даллос.

— О помолвке с Марикой?

Сразу после имени всплыла и фамилия Дома.

Марика. Марика Вейр.

Дом Вейров. Не самый старый, но цепкий, богатый и близкий к торговой комиссии при городской Арке. У них меньше красивой боевой славы и портретов предков с оружием, чем у Даллосов, зато они намного богаче, заключили больше договоров, держали склады по всему городу, имели отличных извлекателей и нескольких людей в городском совете. Помолвка с Даллосами давала им благородную линию, а Даллосам — лишнее влияние и доступ к торговым каналам.

Перед глазами Корбина на миг возникла девочка в светлых перчатках.

Теперь у нее было имя.

Марика.

— Да, — сказал я. — Что случится с помолвкой после вчерашнего испытания?

Мира выпрямилась еще сильнее и ответила с достоинством, отточенным годами семейных переговоров.

— Вчерашнего испытания не было, милый, — спокойно улыбнулась она. — По крайней мере, в том виде, в каком ты думаешь. Мы обставили это как семейную проверку. Ее результаты не внесут в реестр лицея и не покажут никому. Варрен составлял медицинское заключение для нас, а не для городской комиссии. Мастер Хорн даст отчет твоему отцу. Слуги знают только, что тебе стало дурно после перегрузки, и мы довели до них историю, что ты потребовал задействовать артефакт на полную мощность и перенапрягся. Да, неприятно, что все будут знать о твоем недомогании, но удара по репутации не будет.

В голове что-то щелкнуло. Я не применял навыки, не открывал окно класса и не пытался обдумать ситуацию, но тактик уже стал частью меня и полученная информация сама выстроилась в вывод: позволить семье заменить провал удобной легендой — плохая идея. История, где Корбин перенапрягся из-за СЛИШКОМ ХОРОШЕГО результата, кажется лучше только сегодня. Она защитит репутацию, зато потом мне придется соответствовать этой «удобной легенде».

Я сказал медленно:

— Не удивлюсь, если скоро разлетится слух, что я сделал все почти безупречно, но тело не выдержало сильного потока маны.

— Не безупречно, нет. Так грубо никто врать не станет.

— Как вам в голову пришла эта замечательная идея? — спросил, не удержав сарказма.

Она посмотрела на меня уже строже.

— Корбин, милый, твоя помолвка, твое положение в лицее, наши отношения с Вейрами, отношение слуг к тебе, разговоры в чужих клубах и гостиных — все это не пустяк. Потеря репутации может закрыть перед тобой двери, которые потом не откроют даже деньги твоего отца.

— А ложная репутация откроет?

— Ложная репутация даст тебе время, чтобы стать сильнее.

Ага. А потом стать сильнее не получится, мы придумаем что-то еще, и ты увязнешь во лжи. Милый.

— Понятно. А что скажут Вейрам?

Мира встала и подошла к окну. Утренний свет сделал ее лицо старше, показал тонкие морщины у глаз.

— Ничего особенного. Им скажут, что у тебя был сильный откат после частной проверки проводимости и Варрен назначил постельный режим. Ты боишься, что Марика узнает правду?

Нет. Мне все равно.

Внутри Корбина оставались мутная неловкость, память о красивых перчатках, у меня чувств к Марике не было. Для меня она чужая девочка, привязанная к моей новой жизни договором взрослых людей. И все же ее положение не пустяк: если она правда невеста Корбина, то ложь о его состоянии станет частью ее будущего.

Мира расценила мое молчание по-своему.

— Марика умна и осторожна, но она ребенок своих родителей. Ее воспитали в доме, где любая слабость сначала оценивается как риск или возможность использовать человека, а уже потом как человеческая беда. Когда-нибудь, если договоры останутся в силе, она встанет плечом к плечу с будущим мужем, но пока ты ей не муж, и ее верность принадлежит Вейрам. Не советую писать ей и делиться с ней столь личным, милый. Если ты расскажешь ей все, узнает ее мать. Если узнает ее мать, узнает и отец, а дальше они начнут торговаться с нами или попросят изменить условия будущей помолвки.

Тактик снова поднял голову без всякого вызова навыка.

Скрыть все от Марики навсегда — плохой вариант. Рассказать все сегодня — тоже плохой вариант. Позволить матери сформировать легенду без моего участия — особенно плохой вариант.

— Тогда я хочу знать формулировку письма до его отправки, — сказал я. — Если обо мне сообщат Вейрам, я хочу видеть, что именно.

Мира подняла бровь.

— Ты просишь участвовать в переговорах Дома?

— Я прошу знать, что обо мне скажут. Думаю, имею право?

Она молчала.

За окном прокатился экипаж, гремя колесами по мостовой. Где-то внизу слуга открыл ставни, и короткий скрип добрался до комнаты через коридоры и закрытые двери.

Наконец мать сказала:

— Письмо Вейрам будет писать твой отец. Я поговорю с Эдвином. Не обещаю, что ты увидишь каждую строку, потому что речь идет не только о тебе, но и о договоренностях между Домами. Но я постараюсь убедить его, что это касается тебя. Границы, верно?

Она слабо улыбнулась.

— Верно. Спасибо.

Мира кивнула, затем подняла поднос, на котором осталась пустая чашка из-под настоя.

— Хорн придет через полчаса. Варрен прибудет позже, после завтрака. Твой отец сейчас в кабинете, и я думаю, он уже весь в бумагах.

Она задержалась у двери, посмотрела на меня еще раз и впервые за утро постучала по дереву костяшками пальцев, хотя уже выходила.

— Я зайду позже, Корбин.

Она вышла, мягко прикрыв дверь.

Пожалуй, первый разговор с матерью прошел лучше, чем мог. Теперь осталось побеседовать с отцом в его кабинете.

Глава 8

Я решил идти сам.

Не ждать, пока отец закончит письмо, отдаст распоряжения и пустит по дому удобную версию случившегося, которая потом сама разойдется по нужным людям. Не хочу услышать: «Ты прав, Корбин, но теперь уже поздно что-то менять».

Сегодня двигаться было легче.

Левая ступня все еще казалась немного онемевшей, но стояла твердо. Плечо после вчерашнего падения начало болеть сильнее, когда я повернулся к краю кровати, но эта боль не пугала: синяк, возможно, потянутая мышца, ничего больше. Голова оставалась тяжелой, но не болела.

Я накинул на плечи плед. Он объяснит бледность, медленную походку и осторожные движения. Слабый сын после тяжелого отката идет к отцу — в этом нет ничего странного, если держаться уверенно и не давать слугам лишнего повода для беспокойства.

В коридоре уже было светлее, слуги уже открыли ставни, а кое-где и окна. Воздух пах свежим воском, хлебом из кухни и углем, который только разгорался в каминах снизу. Где-то звенела посуда, за закрытой дверью кто-то негромко диктовал список покупок. Внизу хлопнула створка, затем послышались быстрые шаги. Дом Даллосов просыпался не как жилой дом, а как маленькое учреждение.

Особняк оказался слишком большим для меня. Здесь было слишком много пространства, слишком много людей, слишком много дверей, за которыми кто-то работал, чтобы семья ни в чем не нуждалась.

Мне было неуютно от мысли, что мое утреннее движение по коридору уже становится частью общественного достояния: кто-то увидел меня, кто-то поклонился. Кто-то решит, докладывать ли старшей горничной, что хозяйский сынок выбрался из комнаты, кто-то передаст полусловом дальше по цепочке другим слугам.

Две служанки заметили меня у поворота и торопливо поклонились.

— Я к отцу, — спокойно сказал я, не останавливаясь. — Не нужно никого звать.

Они переглянулись, но не бросились за матерью, и я дошел до кабинета без остановки, хотя к концу коридора плечи под пледом уже вспотели, а левая нога чуть потяжелела.

У двери отца стоял лакей средних лет. Имя всплыло через секунду, не сразу, будто память Корбина лениво достала нужную карточку из дальнего ящика. Марсден.

Он служил Даллосам давно, и черный сюртук, идеально подогнанный и дорогой, сидел на нем безупречно. Казалось, мужчина родился в нем.

— Господин Корбин, — произнес он, слегка наклонив голову. — Лорд Эдвин занят письмами. Доложить о вас?

— Да. Скажи, что я хочу поговорить о письме Вейрам и о версии вчерашнего испытания.

Марсден не переспросил, не удивился. Лакей открыл дверь, вошел и закрыл ее за собой.

Я остался в коридоре.

Стоять оказалось тяжело. В движении слабость распределялась по шагам, а здесь навалилась сразу, заставляя перенести вес на правую ногу и дать левой отдых. Я облокотился плечом на стену.

Марсден вернулся через минуту.

— Лорд Эдвин примет вас.

Кабинет отца пах бумагой, табаком и пеплом из холодного камина.

В отличие от моей комнаты, здесь не было излишней мягкости. Темное дерево, тяжелый письменный стол, прямые кресла, шкафы со стеклянными дверцами, за которыми стояли книги учета, отчеты, стопки писем и футляры с печатями. На стене висела карта города (я отметил, что потом ее надо рассмотреть внимательнее). На ней были пометки: расположение Арки, склады, железнодорожная ветка, городские ворота, кварталы Домов, несколько цветных линий вдоль главных улиц и небрежные пометки у речного района. Это была не декоративная карта, не почти не нужная карта, которую любят вешать на стену в кабинетах географии и используют трижды за год, а постоянно используемый инструмент.

Отец сидел за столом. Перед ним лежали три раскрытых листа, чернильница, песочница для просушки, нож для бумаги и маленькая серебряная печать Даллосов. Когда я вошел, он что-то писал, но отложил перо и внимательно посмотрел на мое лицо, затем на плед и на руку, которой я почти незаметно придерживал край ткани у груди.

— Разве ты не должен быть в постели?

— Вероятно.

— Я был уверен, что Варрен запретил нагрузку.

— Верно, отец, он запретил боевые техники и лишнюю нагрузку. Дойти до кабинета, чтобы обсудить письмо, пока оно не ушло, — не нагрузка, а вопрос разумной срочности.

Отец смотрел на меня нечитаемо.

— Твоя мать уже говорила со мной.

— Значит, ты понимаешь, зачем я пришел?

— Понимаю, — ответил он. — Ну и что? Я не думаю, что переписка между Домами является предметом детского утверждения.

Вот она, стена привычного порядка. Отец не груб, не желает поставить меня на место одним окриком. Просто он уверен, что каждый находится в своей роли, и роль больного пятнадцатилетнего сына не включает участие в письмах Дома. Более того — даже относительно здоровому Корбину этого не разрешали.

Мне хотелось возразить, но я слишком хорошо чувствовал, что эти эмоции не мои.

Я без разрешения сел в кресло напротив стола. Не хотел, чтобы это выглядело вызовом, просто стоять дальше было неразумно, а утомиться до дрожи посреди разговора не хотелось. Отец заметил это, но никак не прокомментировал.

— Я не прошу права утверждать письма Дома. Я хочу узнать версию правды, которую ты скажешь остальным. С которой мне потом придется жить. Это разные вещи.

Эдвин посмотрел на меня внимательнее.

— Ты разговариваешь иначе. Более разумно, что ли.

— Возможно, вчерашний день дал много поводов подумать.

Он взял верхний лист.

— Вейрам не будет отправлен отчет о твоем испытании, это было бы неосмотрительно. Мы направим им короткое письмо, где сообщим, что из-за переусердствования на испытании и последующей рекомендации лекаря ты временно не будешь присутствовать на ближайших визитах, занятиях и светских встречах. Если они пожелают узнать больше, ответим, что произошел откат после перегрузки.

— А для общественности?

Он отложил лист.

— Для общественности не будет никакой версии.

Я безрадостно улыбнулся.

— У общественности всегда есть версии, отец.

На его лице впервые за сутки проступили эмоции: он скривился и раздраженно посмотрел на меня. Это даже порадовало, приятнее знать, что он не каменный.

— Ты слишком рано начал считать себя знатоком Дома!

— Меня вчера видели все, отец. Слуги знают, что мне стало плохо,. Если вы не дадите общественности версию, ее придумают. А если дадите слишком красивую, я стану заложником красивой лжи. Нужна какая-нибудь скучная версия.

— Скучная?

— Да. Не успех и не катастрофа. Что-нибудь вроде «проверка показала необходимость пересмотра нагрузки. До повторного заключения лекаря Корбин временно ограничивает занятия и визиты». Это не прозвучит как триумф или как окончательный провал. Неправильно подобранная учебная программа, легкое перенапряжение, осторожность семьи. Всем хватит материала для вежливых вопросов, но не хватит повода строить ожидания, будто я почти прошел испытание идеально и скоро всех удивлю. Вот в это, кстати, вряд ли поверят. Моя группа в лицее помнит, как я удивлял их на тренировках.

Эдвин посмотрел на письмо.

Похоже, ему не хотелось ничего переписывать. Он привык, что защита Дома — его работа. Мира защищала меня любовью, закрывали руками, обставляла комнату мягкой мебелью, а Эдвин защищал мою репутацию и репутацию фамилии, прикрывая неприятное грамотными формулировками, печатями, связями и деньгами. Мое вмешательство для него наверняка выглядело не зрелостью, а нарушением порядка.

Ну что же, пусть привыкает.

Он откинулся на спинку кресла.

Несколько секунд между нами стояло молчание. Я чувствовал, как гудит голова, как левая нога медленно тяжелеет, как плечи и спина под пледом потеют все сильнее.

Наконец Эдвин взял второй лист, размашисто написал несколько строк, затем повернул его так, чтобы я мог прочесть.

Почерк был уверенный, сухой, с безупречной светской вежливостью и надпись сообщала ровно то, что я и просил.

— И никаких формулировок заинтересованным лицам, которые можно пересказать как оглушающий успех испытания?

Отец раздраженно постучал пальцами по столу.

— Ты понимаешь, что сам просишь меня ухудшить впечатление о тебе?

— Я прошу лишь не лгать.

Эдвин встал из-за стола, раздраженно прошелся по кабинету.

Теперь он был выше меня. Кабинет был его территорией. Темная официальная обстановка давила, напоминая, что я сижу в кресле в качестве больного подростка, а не равного участника маленького семейного совета.

— Честность в Доме — роскошь, Корбин.

Я устал. Голова уже начинала гудеть от разговора, утренней нагрузки и попытки держать лицо перед отцом. Но отступить сейчас значило оставить письмо в руках Эдвина, который искренне считал, что делает правильное дело.

— Пожалуйста, не сообщай обществу ничего сверх скучной версии. Не Вейрам, не гостям, не кому-либо в лицее. Вчерашнее испытание не должно стать ни семейной победой, ни семейной трагедией. Пожалуйста.

Отец выдохнул через нос и кивнул.

Только сейчас я понял, насколько сильно устал.

Эдвин тоже заметил.

— Надеюсь, теперь ты вернешься в комнату? Марсден проводит тебя.

— Я могу сам.

— Это не вопрос самостоятельности, Корбин. Я всего лишь не хочу, чтобы ты рухнул в обморок в коридоре. Это изрядно все осложнит.

Он потянулся к колокольчику и позвонил.

Марсден вошел почти сразу.

— Проводите господина Корбина обратно, — сказал Эдвин. — И сообщите мастеру Хорну, что разговор с ним лучше провести в комнате Корбина, а не в учебном крыле.

Я не сразу понял, чем это было: заботой? Ограничением передвижения? Способом показать, что отец уступил в письме, но не уступит в контроле?

Я поднялся осторожно, не споря. До двери я дошел сам, хотя Марсден оказался рядом, на расстоянии полушага.

— Корбин, — неожиданно сказал отец.

Я обернулся.

Эдвин стоял за столом, положив ладонь на новый лист с сухой формулировкой для Вейров.

— Мы с твоей матерью вчера разговаривали о том, что произошло с тобой, и… — он сделал паузу, явно не находя слов сразу. — В общем, не требуй от нас за одно утро перестать быть теми, кем мы были все годы.

В этой фразе не было извинения, не было признания вины. Но если отец сказал это, они понимают ситуацию и желают ее исправить.

— Я постараюсь, — сказал я. — Но и вы постарайтесь понять мои попытки повзрослеть и стать самостоятельнее.

Марсден повел меня обратно. Он не держал меня под руку, пока я сам не просил, но шел достаточно близко, чтобы подхватить при необходимости. Но до комнаты я дошел сам.

Глава 9

В комнате еще пахло мятным настоем.

Я сел на кровать и не стал ложиться сразу. Думаю, стоит сейчас опрокинуться на подушки, и слабость могла накрыть так, что уже не встану. Поэтому я сидел, держал плед на плечах, смотрел на край ковра и пытался отдышаться.

Смешно запыхаться от такой маленькой нагрузки. Несколько десятков шагов по коридору, короткий разговор с отцом, обратная дорога под присмотром Марсдена — для нормального пятнадцатилетнего парня это даже не событие, а мелкая и незначительная часть утра. Для меня же это оказалось достаточно серьезной работой, чтобы ноги начали гудеть, а одежда промокла. В прежней жизни такой маршрут даже ползком я преодолел бы играючи.

Марсден стоял у двери и оценивал мое состояние с вниманием старого слуги.

— Прикажете что-нибудь еще, господин Корбин?

— Нет. Будьте добры, прикажите проводить мастера Хорна сюда, когда он придет.

— Разумеется.

Он поклонился (не так глубоко, как прочие слуги) и ушел.

Дверь закрылась.

Я не использовал систему. Даже не попытался. Где-то внутри, за закрытой дверцей, лежали новые навыки: «Анализ» и «Метка приоритета», хотелось их коснуться — как же, магия! И эта магия будто предлагала разложить Дом, Вейров и все остальное до удобной схемы, где все станет измеримым, понятным и хотя бы частично управляемым.

Но я уже понял, что за применение навыков придется платить. Не знал только, чем. Но снова испытывать такую же сильную головную боль не хотелось. Не в самом начале дня. У меня и так болело все.

Минуты шли медленно. В коридоре проходили слуги, стараясь шагать мимо моей комнаты тише обычного. Дом знал, что у Корбина что-то изменилось.

Наконец раздался стук, короткий и деловой. Хорн?

— Вхожу.

Мастер Хорн зашел с кожаной папкой под мышкой и стопкой старых тетрадей, перевязанных тонким шнурком. Вид у него был такой хмурый, будто он уже успел поспорить с кем-то и разбить пару лиц. На рукаве темного сюртука белел след мела или пыли; значит, он был в учебном крыле. Возможно, чертил на доске таблицы, составлял новый порядок нагрузки или вычеркивал из старого все, что теперь могло добить мои каналы.

Он окинул меня взглядом.

— Где успел вспотеть?

— Ходил к отцу.

— И даже дошел обратно? Уже прогресс…

Он поставил папку на столик, но не сел сразу. Сначала подошел к окну и немного отдернул штору, чтобы света стало больше. Потом передвинул кресло ближе к кровати, но не вплотную. Делал он это без спроса, однако выглядело это подготовкой рабочего места, а не самоуправством.

Хорн сел. Старые записи легли между нами.

— Начнем с неприятного. Если ты хочешь честный разбор, приготовься услышать неприятные вещи. Если хочешь, чтобы я тебя утешил, позови кого-нибудь другого.

— Пожалуй, честный разбор.

Он кивнул и развязал кожаный шнурок.

Сверху лежала тонкая тетрадь с надписью: «Корбин Даллос. Часть первая.».

Хорн открыл ее.

На страницах были аккуратные таблицы: даты, упражнения, длительность, замечания, откаты, пропущенные занятия, замены нагрузки и короткие выводы. Рядом шли другие пометки, сделанные уже рукой Хорна, более резкие, менее учебные: «Недостаточная нагрузка». «Упражнение прекращено по просьбе леди М.». «Не допущен к занятию по распоряжению семьи». «После выпитого настоя был вялым, дрожали кисти».

— В этих тетрадях история всех твоих занятий и объяснение, почему у тебя вчера случился срыв.

Он зашелестел страницами

— Пять лет назад ты отставал по силе резерва, но не катастрофически. По устойчивости был хуже, это правда. Тогда еще можно было строить медленную программу восстановления, без резких рывков, без попытки догнать сильных мальчиков за год, но с постоянным ростом. Но родители решили, что тебе сложно. Кстати, не совсем без причины, потому что сложно тебе действительно было. Но это программа, которую ты выдержал бы. Я составлял ее лично, я ручаюсь в этом.

— В одиннадцать начались серьезные уступки. Не полный отказ от работы, нет, никто ведь не отменял занятия и не держал тебя в постели. Убирали последние, самые трудные повторения, неприятные спарринги в полный контакт, утренние пробежки на холоде, длительное удержание стойки, работу после первой сильной усталости. В отчетах это выглядело бережным режимом, а на деле стало постоянным снятием той части нагрузки, ради которой тело и должно было перестраиваться.

Он долистал тетрадь до конца и взял следующую.

— В двенадцать добавились стимуляторы для восстановления. Мягкие, законные и весьма дорогие. Проблема в том, что тело получало поддержку после нагрузки, которой не было в полном объеме. Его подталкивали средствами, когда оно еще не сделало работу, ради которой эти средства вообще дают. В короткой перспективе выглядело неплохо: меньше срывов, меньше дней, когда ты перенапрягался и слабел. В долгой — показатели начали раскачиваться.

— Кто настоял?

Хорн прижал тетрадь пальцем, чтобы страница не закрылась.

— Твоя мать просила беречь тебя, а твой отец разрешал покупать. Варрен пожал плечами и назначил зелья, потому что прямого вреда от них не видел, а при хорошем доме и осторожном режиме такие составы часто считают допустимыми. Но пользы тоже не было. Поддержка заменила восстановление после настоящей работы, а не помогла.

Он открыл вторую тетрадь и передал мне.

Я не все понимал. Обозначения резерва, проводимости, малых контуров, откатов и состояния сосудов требовали знаний Корбина, которые в памяти всплывали плохо и не до конца. Но главное было видно даже мне: после одиннадцати лет показатели начали колебаться. Иногда становились лучше, затем падали после перерывов, затем вытягивались мягкими средствами, после чего снова снижались. Больше всего страдала проводимость. Физические показатели, наоборот, медленно росли, потому что тело мальчика все равно становилось старше и сильнее даже при мягкой подготовке, но энергетика дергалась, срывалась и закрепляла неправильные привычки.

— Самое важное здесь не то, что ты слаб, — сказал Хорн, забирая тетрадь. — Слабых я видел, и с ними можно работать. Самое важное в другом: ты плохо переносишь нестабильность. Резкий рост, резкое падение, резкое давление, резкая отмена нагрузки — и тебе становится плохо, тело испытывает стресс. Тебя, уж прости, научили, что если становится слишком трудно, мир вмешается и вытащит тебя из задницы. Теперь от этого придется отучаться. Если, конечно желаешь стать исследователем.

Я посмотрел на свои руки.

Внутри поднималась старая обида Корбина. Он не просил, чтобы его вытаскивали. Он не придумывал семейные настои, не отменял последние повторения, не писал распоряжения наставникам и не решал, что мама будет приходить на занятия раньше окончания. Но вместе с обидой пришло и другое: он действительно привык ждать, что в самый тяжелый момент кто-то скажет «хватит».

— Как это совместить с планом Варрена? Я не хочу, чтобы лекарь говорил одно, вы другое.

— Хороший вопрос. Я предлагаю такое: Варрен отвечает за то, чтобы ты не умер и не повредил каналы, а я в первую очередь отвечаю за твою закалку и физическую форму. Если мы не сойдемся во мнениях, запрет медика будет главнее моих тренировок. Но если ты начнешь говорить Варрену «почти не болело», мне «почти не устал», матери «все хорошо», а себе «я держусь», мы через неделю снова будем сидеть над твоим бессознательным телом. Так что постарайся быть честным с нами.

Он сказал это ровно и, к моему стыду, попал в точку. Я уже успел поймать себя на желании скрыть вчерашнее падение, утреннюю усталость, жажду, выбор класса, головную боль от системы и многое другое. Часть из этого скрывать было необходимо. Но часть — опасно.

— Хорошо… Кстати, я обдумал ваши вчерашние слова, — сказал я осторожно. — И если когда-нибудь дойду до выбора класса, я хотел бы стать тактиком. Если тренировать наблюдательность и аналитику, то именно такой класс я получу, верно?

Хорн кивнул, явно не удивившись выбору.

— С высокой вероятностью. Система не всегда слушается наших желаний, но желания без подготовки она тем более не учитывает. Если ты будешь развивать наблюдение, память, разбирать чужие действия, уметь планировать наперед и понимать людей, шансов на появление тактика среди вариантов будет больше.

— Тогда какие тренировки вы посоветуете?

Он откинулся на спинку кресла и несколько секунд думал.

— Тактик, значит… Из самого действенного — малые командные разборы. Я могу давать тебе записи старых учебных схваток или даже выходов за арку.

— Звучит отлично.

— И на будущее. Тактик в отряде работает с живыми людьми, которые боятся, ошибаются, гордятся, устают, лгут, хотят выглядеть лучше других и иногда поступают не по плану. Они — элементы отряда, бойцы, но если ты станешь смотреть на них сугубо как на элементы твоего отряда, они перестанут тебе доверять и не станут слушать. Понимай, с кем говоришь, и учись держать в уме не только их возможности, но и характеры.

Я кивнул. Мы еще поговорили о тактиках.

Хорн объяснял, что слабый тактик в молодом отряде должен быть полезен не только, как командир. Что для начала все-таки нужно завоевать репутацию, что хороший разбор действий никогда не включает унижение бойца, и если хочешь кого-то пропесочить, делай это с глазу на глаз. Говорил, что в живых мирах тактики еще и переговоры ведут, и роль переговорщика, на его взгляд, сложнее всего, потому что за тобой еще и Дом, и Альбиорская Корона, и огромный груз ответственности.

Потом он закрыл папку.

— На сегодня достаточно.

Я откинулся на подушки и осторожно размял плечо.

— Отлично. Как раз хотел дойти до сада на заднем дворе.

Хорн посмотрел на меня так, будто я предложил не прогулку, а небольшой государственный переворот.

— Не думаю, что тебе стоит.

Я растерялся.

— Я не собираюсь тренироваться. Хотел пройтись, подышать свежим воздухом, немного подвигаться. Не лежать же весь день в комнате.

— Нет.

Но сказал это коротко и жестко, но и я не стал молчать.

— Варрен не запрещал прогулку по саду.

— Варрен запретил лишнюю нагрузку, а я только что смотрел, как ты едва держишься после разговора с отцом, — перебил Хорн. — Ты вспотел от дороги до кабинета, сидишь с пледом на плечах и сгорбился, как столетний дед. Лучше полежи-ка в постели. Нам всем нужно, чтобы ты восстановился, Корвин.

Наставник вышел.

Глава 10

Я сидел на кровати, неприятно удивленный.

Хорн всерьез решил, что может приказать мне оставаться на месте? Не посоветовать, не предупредить, не выставить условия, а именно запретить? Сад находился не в другом крыле, не на улице за воротами. Сад был прямо за зимней галереей, туда вела короткая лестница и стеклянная дверь, а память Корбина без усилия поднимала маршрут: из комнаты направо, до конца коридора, вниз по малой лестнице, через галерею с лимонными деревцами в кадках, потом наружу. Весьма короткая прогулка.

Я выйду тихо. Если закружится голова, сяду на лестнице. Если левая нога начнет неметь, постою у перил. Мне нужно дойти до первой скамьи в саду, а не устраивать марш по всему особняку, не спускаться к конюшне.

Я поднялся и понял, что дойду.

Ноги уже не дрожали. Плечо почти не болело, если не поворачивать руку резко. Слабость оставалась, но была мелкой, раздражающей. Я скинул плед и оставил его на кровати.

До двери я дошел спокойно.

Коридор был пуст. Слуги занимались утренней работой, мать, вероятно, была у отца или у себя, Хорн ушел в учебное крыло, а Варрен еще не прибыл. Хорошо, что разговор с матерью удался и меня решили оставить без плотного надзора.

Я вышел. По коридору шагал ровно, без спешки. На лестнице двигался медленно, держась за перила и поочередно переставляя ноги по ступенькам. На нижней площадке остановился, досчитал минуту, восстанавливая дыхание. Сердце билось быстрее, чем мне бы хотелось, но ровно. Голова не кружилась. Значит, шаркаем дальше.

Зимняя галерея встретила растительными запахами.

Здесь была стеклянная крыша, белые рамы, кадки с лимонными деревьями, лавр, розмарин и несколько растений, которых я не знал. У одних были тонкие серебристые листья, у других темные ягоды непривычной формы, у третьих бледные цветы с сомкнутыми лепестками. Воздух был теплее, чем в коридоре, пах землей, листьями и слабой горечью удобрений.

За стеклянной дверью галереи лежал сад. Я толкнул стеклянную створку и вышел наружу.

Задний сад Даллосов не был огромным, но стены были затянуты плющом, а посадки устроены так, что если не оборачиваться на галерею, можно забыть о городском особняке за спиной. Дорожки из светлого гравия расходились от двери тремя лучами: к фонтану, к беседке и к низкой калитке в служебную часть, где должны были находиться кухонные грядки, сараи и проход к конюшне. По краям рос ягодный тис, между его кустами стояли розы, уже почти отцветшие. У стены располагались скамьи, каменные и холодные даже на вид, но одна, ближе к дому, была накрыта тонкой подушкой.

Внутри шевельнулось теплое узнавание. Память Корбина сразу подсказала: это его скамья.

Конечно. Даже сад должен быть снабжен местом, где слабый и болезненный мальчик сможет посидеть, если устанет после ужасных тренировок с требовательным и грубым наставником. Приготовьте ему место для отдыха там, где мы легко сможем видеть его из окон.

Я дошел до скамьи и сел на подушку. Отказываться от малой доли комфорта ради принципа попросту глупо.

Сад жил утренней жизнью. Здесь запахи были мягче, чем в доме: пахло землей, розами и дымом из кухонной трубы.

Где-то в листве щелкала птица. С крыши галереи часто падали капли утренней росы. За стеной шумел город: стук колес по брусчатке, выкрики уличного торговца, короткий звон металла, глухой свист парового механизма. Весьма интересные звуки, я с удовольствием бы вышел на улицу и прошелся по чудному городу, чтобы окончательно прочувствовать эпоху, но позже, сейчас я правда слишком слаб.

Я сидел один и наслаждался утренней прохладой, тем, что никто меня не допекает, не опекает, не спрашивает, не упаду ли я, не нужно ли принести плед, не лучше ли вернуться, не звать ли лекаря, не сообщить ли матери, не пересесть ли в комнату, где куда уютнее и теплее. Сидел и впервые за все время в этом мире наслаждался одиночеством.

В прежней жизни мама умерла, когда мне было девятнадцать, и я до тридцати пяти жил один. В той жизни я мечтал о заботе, чтобы рядом кто-то был, чтобы кто-то заметил, как мне больно и плохо. Чтобы кто-то прием Геймлиха сделал, наконец… В общем, я много лет злился на одиночество, но теперь заботы было слишком много. Я получил ее и в памяти Корбина, и продолжаю получать в такой полной и душной мере, что появляется усталость от самой мысли, что меня чрезмерно любят.

Я вспомнил давнюю знакомую, которая в детстве объелась сгущенным молоком, когда ее отец утащил с завода целую коробку, и после этого много лет не могла смотреть на сгущенку без отвращения. Забота, похоже, тоже могла стать такой, тоже могла приесться.

Я сидел, наблюдал и рассматривал.

То, что я стал тактиком, не позволяло раскрыть все тайны мира, сидя на этой скамейке. Я не находил скрытого хода за тисом, заговорщика в кустах роз или тайного символа на фонтане. Зато теперь я обращал внимание на кое-какие полезные вещи.

Садом пользовались редко. Дорожки были чистыми, но гравий лежал слишком ровно, будто по нему ходил в основном садовник с привычным маршрутом. Беседка в дальнем углу красива, но на ее перилах держится тонкий слой пыли, а под скамейку забились листья. К фонтану ходили: на гравии были едва заметные следы грязных ботинок. Служебная калитка была приоткрыта на палец, но похоже не от небрежности, а так, чтобы ее можно было открыть локтем, если несешь что-то в руках.

Навыки не включались, и все равно мое мышление уже понемногу менялось, удерживая сразу больше мелочей и складывая их в выводы.

И тут из-за тиса справа раздалось тихое:

— Я знала, что ты сюда придешь. Привет…

У дорожки стояла Элина, младшая сестра Корбина. На ней было простое утреннее платье, волосы без ленты спадали на плечи, в руках она держала кусок хлеба, завернутый в салфетку. Вид у нее был одновременно победоносный и испуганный: она явно гордилась, что угадала мое местонахождение, но теперь не знала, нужно ли кричать взрослым о побеге. И о побеге ли.

Она решила спросить прямо:

— Мама сказала, что у тебя постельный режим. Ты не упадешь?

Я сидел на скамье в заднем саду, уже не один, но неожиданно для себя не чувствовал недовольства от того, что мое одиночество прервали.

— Нет, я в порядке. Привет.

Элина будто ждала совсем другого ответа: шутки, раздражения, просьбы помолчать или взрослого приказа идти в дом. Может, Корбин именно так с ней и говорил, исподволь завидуя тому, что ее не опекают и не контролируют с той же силой. На ее лице мелькнуло облегчение, но тут же сменилось подозрительным прищуром.

— Правда?

— Правда.

Я попытался понять чувства Корбина к сестре и найти хорошие воспоминания, но нашел мало. Слишком мало для брата. Обрывки: Элина смеется у двери, Элина просит показать учебный посох, Элина обижается, когда ее гонят из зала, Элина приносит печенье и стоит на пороге, потому что Корбин не приглашает ее внутрь. Много раздражения, много стыда, много неловкого избегания. Братской теплоты почти не было.

Девочка смотрела на меня сверху вниз, прищурившись. Потом подошла ближе, но не села. Сначала посмотрела на скамью, потом на меня, потом на дорожку к галерее, будто уже сама прикидывала, как меня возвращать, если я начну задыхаться прямо здесь.

— Можно, — сказал я, кивая на место рядом.

Элина моргнула.

— Что можно?

— Сесть. Ты же не собираешься стоять надо мной маленьким мастером Хорном?

Она фыркнула.

— Я не маленький мастер Хорн! Я красивее.

— Бесспорно.

— И не такая злая.

Элина села рядом, но не вплотную. Между нами осталось место еще для одного человека. Она положила хлеб в салфетке на колени и некоторое время пинала носком башмачка мелкий гравий под скамьей.

— Мама плакала ночью, — сказала она вдруг.

— Вот как.

— Не сильно плакала, — тут же добавила девочка, будто защищая мать от обвинения в слабости. — Ночью она была у себя, и тетя Марго сказала, что нельзя заходить, но я все равно слышала.

Тетя Марго, подсказала память, была не настоящей тетей, а компаньонкой матери.

Элина заговорила тише:

— Ты вчера чуть не умер?

Я мог солгать и сказать «нет». Мог напугать ее правдой. Мог уйти в снисходительное «взрослые сами разберутся». Но мне было жаль этого маленького ребенка, которому, похоже, недодали братской любви. Захотелось поговорить с ней именно так, как говорят с сестрой.

— Не знаю, — солгал я, потому что Корбин все же умер, а я не имел права вываливать это на двенадцатилетнюю девочку. — Думаю, все обошлось бы. Но взрослые испугались не без причины. Испытание показало, что со мной все немного хуже, чем мне говорили раньше.

Элина долго молчала, потом шепнула.

— Получается, они врали тебе?

Я понял, что ответ важен не только для меня. Возможно, Элина сейчас впервые думала о том, могут ли хорошие родители лгать.

— Не так, как врут злые люди, — ответил я. — Возможно, они говорили мне неправду не специально. По большей части меня просто опекали сильнее, чем требовалось. Думали, что защищают, и старались вести себя как заботливые родители. Наверное, часть времени и правда защищали. Но если всегда помогать, всегда облегчать жизнь и всегда убирать тяжелое, это тоже может вредить.

Элина нахмурилась.

— Ты не хочешь, чтобы я злилась на маму за это? Я могу.

— Я не хочу решать за тебя, на кого злиться, — сказал я. — Но на маму не нужно. Мама нас любит и заботится о нас.

Иногда даже слишком сильно.

Элина покосилась на меня:

— Ты и правда стал странный.

Она развернула салфетку и протянула мне половину хлеба. Обычный кусок, с тонкой корочкой, явно стащенный с завтрака или взятый на кухне под предлогом «для себя». Я взял его не потому, что очень хотел есть, а потому что отказ сейчас мог бы обидеть ее. Для сестры это был милый и значащий жест.

Хлеб чуть подсох. Элина внимательно смотрела, как я откусываю.

— Мама сказала, тебе нельзя много ходить, но ты все равно пришел.

— Да. Мне еще мастер Хорн запретил.

Она торжествующе кивнула, будто поймала меня на преступлении.

— Тогда ты плохой ученик.

— Сегодня — да.

Это ее сбило.

— Ты не должен был соглашаться.

— Почему?

— Ну-у… Я не знаю. Я не думала, что ты согласишься. Но если они запретили, думая, что с тобой случится что-то плохое, тогда я буду сидеть здесь, пока ты не соберешься обратно, чтобы если ты упадешь снова, я могла позвать кого-нибудь.

Это трогательно.

Ребенок заботился о старшем брате и уже придумал себе настоящую задачу. Интересно, что она чувствует сейчас. Гордость? Заботу?

Некоторое время мы сидели молча. Элина пинала гравий. Я доел сухой кусок хлеба и проглотил его через силу.

Где-то за стеной снова проехал экипаж.

— Почему ты знала, что я приду сюда?

Элина посмотрела на свою салфетку.

— Ну, это вроде твое любимое место. Когда мама говорила, что тебе лучше не идти на занятия, ты сидел у окна и смотрел на сад или уже сидел на этой скамейке и опять смотрел на сад. Когда тебя отпускали с тренировки раньше остальных, ты тоже шел сюда. Я тоже люблю кладовую с вареньем не только из-за варенья. Там меня никто не учит сидеть правильно и не рассказывает, как правильно шить или писать.

— Ты очень хорошо подмечаешь детали.

— Я слушаю всех, — сказала она и дернула плечом. — Они думают, что я маленькая, но я не маленькая.

Элина смотрела на меня уже иначе, будто перед ней был новый человек. Не тот брат, к которому она подходила поговорить, а он шипел «отстань» или «отойди от меня», не тот старший мальчик, вокруг которого взрослые ходили на цыпочках, а она оставалась лишней. Теперь она осторожно проверяла, можно ли общаться с этим новым мной.

Пора было идти обратно. Не хватало еще пропустить визит Варрена и устроить новый семейный переполох из-за прогулки.

Я оперся ладонью о скамью и медленно поднялся. Элина тоже вскочила.

— Идем обратно.

— Потому что ты устал?

— Надо встретить Варрена в комнате. Целитель не такой внимательный, как ты и вряд ли догадается искать меня здесь.

Мы пошли к галерее.

На первых шагах все было нормально, потом левая нога начала тяжелеть. Не подкашивалась, но идти стало труднее. Элина шагала рядом и очень старалась выглядеть так, будто движется сама по себе, глядя совсем в другую сторону. Но я заметил расстояние: достаточно близко, чтобы попробовать подхватить меня, если я пошатнусь. Хотя хрупкая девочка с трудом удержала бы даже кота.

Хорошая у Корбина сестренка. Зря он так, конечно.

В галерее было тепло и влажно. Запах лимонных листьев после свежести утреннего сада казался особенно терпким и приятным. Внутри дома сразу стало слышно больше: шаги, двери, голоса, отдаленный звон посуды.

На малой лестнице я понял, что обратный путь придется пройти медленнее. Чертовы ступеньки.

Элина заметила это и сразу сообщила:

— Я устала в саду.

— Да?

— Да. Очень. Давай пойдем помедленнее.

Я улыбнулся.

— Ну, давай.

На верхней площадке послышались голоса. Один принадлежал молодой служанке, второй — старшей горничной. Третий, сухой и раздраженный, был голосом Хорна.

Когда мы вышли в коридор, мастер Хорн стоял у моей двери с папкой под мышкой. Рядом были та самая молодая служанка, которая вчера ходила за ним, и женщина постарше с ключами на поясе. Все трое повернулись ко мне.

На лице Хорна было раздраженное выражение. Он молча посмотрел на меня, потом на Элину. Старшая горничная сжала губы, а Элина рядом со мной вдруг выпрямилась, будто решила, что если уж я попался, то она будет стоять плечом к плечу со своим братом.

Глава 11

Элина моментально встала чуть впереди меня.

Девочка была ниже, легче, слабее, с тонкими руками, утренним платьем и салфеткой, зажатой в пальцах. В этот миг она выглядела так, будто собиралась закрыть меня собой от Хорна, старшей горничной, молодой служанки и всего взрослого мира.

— Это я устала гулять, — выпалила она. — Корбин шел медленно, потому что я не хотела быстрее.

— Замечательная попытка, леди Элина, — сказал Хорн сухо.

Элина открыла рот, чтобы добавить еще что-нибудь, возможно, еще более героическое и еще менее убедительное, но я положил ладонь на ее хрупкое детское плечо.

— Элина нашла меня в саду и пошла обратно со мной. Она не виновата.

Хорн перевел взгляд на мою руку, потом на лицо Элины.

— Я и не думал обвинять ее, господин Корбин.

Я сделал шаг к комнате, и тут тело подставило меня. Левая нога зацепила выпирающий край досточки у порога: не сильно, но достаточно, чтобы я потерял равновесие. Я не упал, только резко подался вперед и схватился за дверной косяк.

Прекрасно. Хорн это увидел. Старшая горничная видела. Молодая служанка видела. И, как апофеоз этой неловкости, из другого коридора вышла Мира.

Она еще не знала деталей, но видела сцену целиком: я у двери, бледный после прогулки, Хорн с раздраженным лицом, Элина рядом, служанки испуганы.

Мать остановилась. А Хорн за одну секунду превратился из обвинителя в защитника.

— Госпожа, ваш сын в порядке, — произнес он. — Сейчас он сядет, выпьет воды, и мы с ним побеседуем. Никаких признаков нового приступа я не вижу, так что не стоит разводить драму в коридоре.

Мира смотрела на меня.

Я видел, как тяжело ей дается новая граница. Она очень хотела подбежать, схватить меня за руку, приказать слугам помочь, задать сразу десять вопросов, выяснить, почему я вышел, где был, почему не позвал ее, ведь она же мать, она бы помогла. Но она не сделала ничего из этого. Только сжала пальцы на складках платья и ограничилась вопросом:

— Ты можешь дойти до кровати, милый?

— Да.

Я дошел.

Медленно, осторожно, спиной ощущая чужие взгляды. Сел на кровать, выпрямился и только после этого позволил себе выдохнуть. Хорн вошел следом, мать — после него. Элина впорхнула внутрь, пока никто не успел сказать, что детям лучше пойти погулять.

Старшая горничная осталась за порогом. Хорн закрыл дверь достаточно уверенно, чтобы она не попросилась войти.

Я дотянулся до стакана воды и запил сухой хлеб. Пил медленно, пока взрослые вокруг пытались решить, что именно произошло: нарушение режима или успешная прогулка.

А я мысленно отмечал, что они даже на ходьбу смотрят, как на риск. Я же видел в этом прогресс.

Для них пройти до сада означало самовольную прогулку после тяжелого отката. Для меня это было полезной нагрузкой.

В прежней жизни движение было необходимостью. Если не двигаться, тело слабеет, вылезают разные болячки. Людям часто говорят про десять тысяч шагов в день, но для колясочников нормы звучат иначе: сто пятьдесят-триста минут умеренной физической активности в неделю или по двадцать–сорок минут нагрузки ежедневно. Езда на активной коляске, ручной велосипед, плавание и занятия в воде, круговая тренировка с эспандерами. Я не был врачом, но прожил достаточно, чтобы понимать: от постельного режима люди не выздоравливают. Я не перенес тяжелую операцию, я пятнадцатилетний подросток с плохой проводимостью каналов, слабым телом и откатом после проваленного испытания. Мне НУЖНО двигаться. Ходьба для меня не баловство, а способ развивать тело, выносливость и координацию. Да, аккуратно. Да, с паузами, чтобы не дошло до боли в груди и без глупого геройства. Но двигаться, а не лежать сутками под одеялом, пока мать радуется, что я в безопасности, а Хорн и Варрен хлопают в ладоши, восхищаясь моим идеальным постельным режимом.

Они боялись, что мне станет плохо, и по-прежнему оберегали меня, даже Хорн. А я понимал, что без нагрузки, усталости и восстановления никогда не перестану быть тем, кого надо оберегать.

Пока Хорн ставил папку на стол, а мать молчала, подбирая слова, я осторожно потянулся мыслью к классу.

На этот раз система появилась сразу, без боли и давления в висках.

КОРБИН ДАЛЛОС

Класс: Тактик

Уровень: 1

Доступные навыки:

1. Анализ

Позволяет за короткое время проанализировать и разложить ситуацию или объект на переменные. Может предугадать угрозы, ресурсы и вероятные действия участников ситуации.

Ограничение: при слабом теле вызовет головную боль, усталость, тошноту. Чем больше людей и переменных, тем сильнее откат.

2. Метка приоритета

Позволяет мысленно обозначить человека или задачу как приоритетный объект, который ты ни за что не выпустишь из виду.

Ограничение: пока действует только для тебя. Союзники метку не видят и не чувствуют.

Характеристики

Сила: 4

Ловкость: 5

Выносливость: 3

Интеллект: 13

Восприятие: 12

Воля: 9

Харизма: 6

Магический резерв: 6

Проводимость: 2

Фокус: 14

Варрен говорил, что до срыва у меня было больше силы, ловкости и выносливости, а сейчас показатели соответствуют семилетнему ребенку. При таких характеристиках даже ходьба действительно могла помогать развитию. Не прибавкой в целую единицу за выход в сад, конечно, а чем-то куда меньшим, медленным и незаметным. Курица по зернышку клюет.

Я закрыл окно.

— Леди Мира, предлагаю начать с фактов, — недовольно начал Хорн. — Я запретил прогулку, но вашему сыну все равно на мои запреты. Конечно, он вышел и вернулся, и ухудшения, похоже, нет. Но вряд ли это делает его решение правильным.

Мира стояла у окна, сложив руки.

Элина сидела на самом краю кресла, изо всех сил стараясь быть незаметной. Хлебной салфетки в руках уже не было, девочка все равно теребила пальцами край платья и смотрела то на меня, то на Хорна.

Я мог объяснить, что прогулка полезна, что это та самая дозированная нагрузка, о которой мы говорили. Но я не стал перебивать.

Хорн, не дождавшись возражений, заговорил спокойнее:

— Мои претензии не относятся к прогулке как таковой. Ты получил запрет, счел его чрезмерным и сделал по-своему. Возможно, даже не без здравого смысла. Но если каждый мой запрет не будет ничего значить для тебя, мы не выстроим программу, Корбин. Я не хочу устраивать гонку между своей осторожностью и твоей изобретательностью.

Я поставил стакан на столик.

— Я понял.

Хорн чуть прищурился. Наставник явно ждал спора, хотел размазать меня фактами и своим ценным мнением.

— Я прошелся дважды за утро. До кабинета отца и обратно. Потом до сада и так же вернулся обратно. Я устал, но ни разу не упал. Голова не кружится. Боли в груди нет, онемения нет, провалов памяти нет. Чувствую себя лучше, чем вчера, и лучше, чем утром до воды и еды. Может быть, проблема в том, что мы называем нагрузкой все подряд? Для вас, мастер Хорн, прогулка — нарушение покоя. Для меня это самый понятный и измеримый способ восстановления.

Хорн слушал, но лицо у него не теплело. Не потому, что я молол чушь, как раз наоборот: мысль была хорошей. Только вот я произносил ее в момент, когда только что нарушил прямой запрет, и любой разумный довод теперь выглядел попыткой задним числом оправдать лазейку.

— Видишь? Именно это я и имел в виду. Ты уже выдаешь нарушение за новую методику восстановления.

— Я не говорю, что сделал правильно. Но я абсолютно уверен, что факт прогулки полезен. Я дважды прошелся по дому, и теперь мы знаем, что я могу сделать это без ухудшения своего состояния. Можно не обращать внимание на эти данные, потому что я нарушил приказ, и держать меня в койке и завтра, и всю неделю. А можно использовать их, чтобы завтра я прошел столько же или немного больше, но уже с разрешением и без всяких сцен, как вы сказали недавно.

Элина тихо пробормотала:

— Это звучит разумно. Да, мам?

Хорн тяжело выдохнул.

— Леди Элина, когда-нибудь вы станете серьезной проблемой для семейных советов.

— Спасибо, мастер Хорн.

— Это не была похвала.

— Пожалуй, я все равно посчитаю за похвалу.

Уголок губ Миры дрогнул, но мать тут же снова стала серьезной.

Хорн повернулся ко мне.

— Ладно, прогулки по дому я разрешаю, — сказал он неохотно. — Недалеко и без геройства. Почувствовал слабость — сел. Стало хуже — зови. И не пытайся превращать каждое послабление в новую победу над взрослыми, Корбин.

Элина торжествующе улыбнулась.

Мира подошла ближе и внимательно посмотрела на мое лицо.

— Ты правда в порядке?

— Правда. Устал немного, но все хорошо.

Мира вдохнула.

— Я рада, милый.

Хорн забрал папку (зачем вообще приходил? Узнал от слуг, что я покинул комнату?), кивнул Мире, коротко посмотрел на Элину и вышел. Мать задержалась на несколько секунд, но тоже ушла, не потребовав лечь немедленно. Элина вышла последней. У двери она обернулась и показала мне большой палец — жест совершенно неаристократичный, плебейский, явно подсмотренный у кого-то из младших слуг.

Я поднял бровь.

Элина важно надула щеки и исчезла.

До обеда оставалось время. Спать больше не хотелось, думать о письме Вейрам уже не требовалось. Хотелось заняться чем-нибудь иным, чем-нибудь созидательным.

Я начал вспоминать, какие хобби вообще есть у господ в этом доме.

У члена старого Дома с деньгами, связями и одиннадцатью мирами за аркой вариантов было много. Коллекционирование иномировых редкостей, например. В разных домах собирали стеклянные фигурки из мира с черным солнцем, керамику из мертвых городов, монеты живых цивилизаций, карты покинутых городов. Это было хобби для тех, кто хотел быть ближе к настоящим экспедициям, даже если сам не входил в Арку.

Некоторые господа собирали объемные макеты арочных зон: чудны́е вокзалы, храмы мертвых богов и даже целые кварталы. Кто-то делал это из-за красоты, а кто-то (например, в училищах), учился по таким макетам читать маршруты, проходы, точки засад и места для лагеря. Для тактика это было весьма полезное хобби.

Можно заняться гравировкой артефактных табличек. Для меня, человека из другого мира, сама идея своими руками создать настоящую магию была неприлично притягательной. Корбин относился к этому как к чему-то привычному и даже делал простенькие учебные артефакты сам. В памяти всплыло место, где этим занимались. Не полноценная мастерская артефактора (такой роскоши в доме не было, настоящие артефакторы работали при гильдии, при Арках, в мастерских Вейров или на военных складах), но у Даллосов имелась малая гравировальная комната в учебном крыле — что-то среднее между кабинетом для занятий, мастерской для печатей и безопасным местом, где изучали основы рунной культуры.

Там можно делать простые вещи. Не боевые и не те, что требуют мощного резерва. Можно взять тонкую пластину из меди, латуни, низкого серебра или арочного сплава, нанести рунную цепочку, вставить в середину пластинки накопитель и провести сквозь него слабый заряд. Если контур не испорчен, получится слабейший эффект: пластинка будет теплой, пока не исчерпается заряд, или начнет светиться, отталкивать влагу, давать вибрацию рядом с магической аномалией.

Сама идея сделать табличку была хороша.

Я вспомнил, где находится мастерская: учебное крыло, недалеко от малого зала, где вчера случился провал, рядом с комнатой Хорна и шкафами для учебного оружия. Ключ обычно у старшего слуги. Обязательно посещу это место. Прежний Корбин часто там бывал, ему нравилась гравировка. Не скажу, что он был особенно хорош, но там никто не ставил ему ограничений и не следил за каждым вздохом.

Можно заняться каллиграфией или попросить слугу принести механические головоломки из иных миров. Можно заняться ботаникой — сегодня я видел в галерее странные растения из иных миров; за ними ухаживали осторожно, в основном этим занималась мать, считавшая это изящным хобби. Можно было заняться реставрацией мелких находок из семейной коллекции, но это уже было ближе к отцовским интересам.

Я посмотрел на свои руки.

Тонкие пальцы. Слабые кисти. Не руки мастера, не руки бойца. Но удержать резец и лупу я смогу.

На столе в комнате Корбина даже был маленький набор ученических резцов. Вчера я принял его за часть письменных принадлежностей, но теперь понял: нет, это именно гравировальные резцы. Несколько тонких стальных игл, рукоять из темного дерева, лупа на складной ножке и кусочек мягкой меди с недоделанным узором.

Можно не идти в мастерскую сразу. Можно доделать пластинку здесь, в комнате, не раздражая Хорна и не рискуя столкнуться в коридоре с матерью, которая, похоже, постоянно кружит где-то рядом, как акула, готовая поделиться заботой.

Но доделывать артефакт за Корбином почему-то не хотелось, а для новой таблички понадобятся материалы: пластина, накопитель, рунный лак, зажимы, возможно, учебная схема, чтобы не полагаться на память. Все это лежит в мастерской. А значит, новая прогулка, новый спор, новый шанс выбесить Хорна.

Я выбрал создание макета. Хотелось понять, что даст новый класс, если не толкать его в бой, не проверять магией и не лезть в очередную семейную схватку. Макет был хорошей проверкой способностей. А еще такое занятие не вызовет вопросов, если кто-то войдет без стука.

Я осмотрел стол Корбина, как рабочее место. Нашел плотную бумагу, толстоватые карандаши, линейку из темного дерева, маленький циркуль, нож для бумаги. Еще увидел коробку с сургучом, несколько пустых карточек и широкую доску, которую можно положить на колени. В нижнем ящике лежала пачка тонкого картона, клей, нитки, несколько деревянных палочек и маленькие свинцовые грузики, которыми можно прижать бумагу.

Я хмыкнул. Мальчишка был талантливым и творческим.

Был.

Я перенес часть вещей на кровать и устроился так, чтобы не нагружать спину: подушка под поясницу, доска на коленях. Плечо слегка ныло, но работать можно. Руки слабые, зато пальцы достаточно точные.

Систему я все еще не задействовал, хотел поработать без костылей.

Я решил сделать не макет дома (надо бы пройти по коридорам, чтобы упорядочить воспоминания и лучше понимать расположение комнат и прочего), а макет короткого маршрута, по которому сегодня ходил.

Сначала начертил карандашом на толстом картоне схему. Вышло грубо, потому что этим я занимался впервые. Прямоугольник комнаты, дверь, коридор, лестница, обозначенная поперечными линиями. Галерея. Сад — почти квадратом, с обозначением дорожек и скамьи.

Потом начал вспоминать детали.

Коридор от комнаты до лестницы не прямой: она изгибалась, а посередине была небольшая ниша с вазой и высоким зеркалом. Тактик внутри меня сразу подсказал, что зеркало можно использовать, чтобы увидеть движение с другой стороны, не высовываясь полностью.

На лестнице верхняя ступень чуть ниже остальных. Я заметил ее только на обратном пути, когда левая нога начала тяжелеть. По незнанию там легко запнуться.

В галерее кадки стоят у левой стороны. Если идти справа, меньше риска зацепить и опрокинуть растения.

В саду скамья с подушкой удобна, но слишком заметна из галереи. Если хочешь скрыться, нужно идти дальше. А вот если хочешь, чтобы тебя быстро нашли, когда тебе станет плохо, лучше выбрать именно ее.

Я отмечал это на бумаге. Кружок — точка отдыха. Крест — риск оступиться. Точка — место, где тебя легко заметят. Тонкая стрелка — направление, откуда слышнее шаги.

Через несколько минут чертеж стал достаточно подробным.

Класс тактика откликался едва заметно. Я не включал навык, но новое мышление будто подхватывало каждую замеченную деталь и тут же спрашивало: что это меняет? Дает ли риски? Дает ресурсы? Где в таком маршруте легко устроить засаду, где носилки с раненым будет трудно пронести, где лучше оставить человека прикрытия, чтобы принес больше пользы.

Я вдруг понял, что могу тренироваться не только читая чужие записи и слушая наставника. Даже вспоминая пройденный маршрут, можно ставить и решать задачи: как пройти по нему, где ждать, куда отступить.

Идеальное занятие, чтобы ознакомиться с классом Тактика. Я учился видеть то, чего раньше не замечал.

Через четверть часа у меня был первый грубый макет на бумаге. Некрасивый и кривой местами, со скачущим масштабом. Лестница получилась слишком длинной, сад слишком маленьким. Но как рабочая схема он годился.

Система тихо вспыхнула на краю зрения.

Навык Анализ: прогресс незначительный.

Восприятие: прогресс незначительный.

Интеллект: прогресс незначительный.

Фокус: -1.

Вот оно.

Небольшое, почти незаметное развитие. Я стал чуть лучше, сильнее как тактик.

Окно погасло. Голова не заболела и я почти не устал. Лучший результат из возможных.

Я продолжил.

Теперь по плоской схеме сделал маленький объемный вариант. Не точный макет, а учебную игрушку, на большее пока не хватало опыта. Комната со стенами из картона, такой же коридор, лесенка из трех сложенных кусочков винной пробки, найденной в ящике, галерея из прозрачной промасленной бумаги, сад из зеленого картона, скамья из двух палочек.

Работать руками оказалось приятно. Пальцы уставали, клей лип к коже, нож для бумаги один раз ушел в сторону и испортил край, но это не бесило. Я просто обрезал кусок заново и продолжил, получая удовольствие от того, что передо мной постепенно возникала понятная вещь, сделанная моими руками.

К обеду на столе стоял грубый, но читаемый макет.

Если смотреть со стороны, занятие больного мальчика из хорошей семьи: бумага, картон, маленькие палочки, аккуратное времяпрепровождение, не требующее ни бега, ни маны, ни споров с наставником. Если смотреть моими глазами, это была первая тренировочная карта тактика.

Я уже видел, как сделать следующую еще лучше.

Навык Анализ: прогресс незначительный.

Восприятие: прогресс незначительный.

Фокус: -1.

О да, это может стать отличным хобби.

В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге возник Марсден.

— Господин Корбин, леди Мира просит узнать: будете ли вы обедать в комнате или спуститесь в малую столовую?

Глава 12

Я смотрел на макет, потом на руки с пятнами клея.

Тело устало, но усталость была приятной. Голова оставалась ясной. Пальцы немного дрожали от долгой работы, на ногте указательного пальца застыл тонкий след клея, подушечки пахли бумагой и слабой горечью клея.

Марсден стоял у двери, ожидая ответа.

— Я спущусь в малую столовую.

— Прикажете подать руку, господин Корбин?

С одной стороны, хотелось сказать, что помощь не нужна, выйти из комнаты без опоры и пройти так, чтобы каждая встреченная служанка, каждый лакей и каждый случайный взгляд в коридоре увидел не больного мальчика, а наследника Даллосов, который (хотя бы) сам идет к обеду.

С другой стороны, лестница оставалась самым сложным участком. Как и в прежней жизни, впрочем…

— На лестнице, если потребуется. До нее я хочу дойти сам.

Марсден поклонился.

— Как прикажете, господин Корбин.

Я перенес макет на письменный стол и поставил ближе к окну.

До малой столовой дорога оказалась тяжелой.

На первых шагах тело слушалось неплохо, затем левая нога снова начала запаздывать. Я сбавил темп, чтобы не споткнуться у всех на глазах. Марсден шел рядом, не вмешивался, не хватал под руку загодя. Хороший слуга, если подумать.

На лестнице я все-таки принял его руку, но не повис на ней, а использовал как вторые перила. Куда лучше вчерашнего, когда меня вели с двух сторон, не доверяя сделать ни шага.

Внизу пахло теплым хлебом, куриным бульоном, тушеными овощами и жареным луком. Желудок взревел так громко, что я едва не поморщился. После утреннего хлеба, груши и нескольких ложек бульона ему явно хотелось сытной еды, а не очередной чашки настоя.

Малая столовая была светлой, с двумя окнами в сад и длинным столом, рассчитанным не на большой прием, а на семейную трапезу без лишней церемонии. Белая скатерть, тонкий фарфор, графин воды, корзина хлеба, супница, тарелка с мягкими овощами и блюдо с нарезанным мясом под крышкой.

За столом уже сидели мать, отец и Элина.

Когда я вошел, все трое замолчали. Мать дернулась было встать, заметив мою неровную походку, но удержалась. Отец смотрел бесстрастно, и по его лицу нельзя было понять, считает ли он мое посещение разумным шагом или очередным нарушением режима.

Элина сияла. Сестре явно нравилось, что я пришел сам, и она с трудом удерживалась от того, чтобы сказать об этом вслух.

Я дошел до стула и попытался сесть. Нога неудачно уперлась в ножку, пришлось опереться ладонью о край стола, поправить положение ступни и опуститься на сиденье с той степенью достоинства, которую позволяли слабые мышцы.

Семья увидела, что Корбин Даллос, вчера лежавший на полу после испытания, сегодня спустился к обеду. Великолепно…

— Рад, что ты смог присоединиться, — сказал отец.

— Я тоже.

Мать чуть наклонилась ко мне.

— Тебе подадут бульон и остальное, если захочешь.

Тон был мягким. А еще она предложила, а не назначила мне рацион.

— Бульон подойдет, спасибо.

Слуга налил. Запах горячего мяса и кореньев поднялся от тарелки. Я взял ложку, сделал первый глоток и подождал. Желудок принял. Хорошо.

— Я сделал макет части дома, — сказал я после нескольких ложек. — Потом хочу сделать весь дом, с учебным крылом и садом. А после, если мастер Хорн разрешит, начну делать макеты старых арочных маршрутов из учебных отчетов. Думаю, это подойдет в качестве будущей подготовки как исследователя.

Первым отозвался отец.

— Арочные отчеты? Не рано ли?

— Поэтому я и сказал: если Хорн разрешит.

Я пожал плечами, но осторожно, чтобы не дернуть больное плечо.

А вообще, на что они рассчитывали? Что ребенок будет оставаться ребенком до восемнадцати лет, а потом за сутки каким-то образом станет бойцом, исследователем и представителем Дома? Детство нужно беречь, да. Но здесь его берегли весьма странно, считая детством отсрочку от всего трудного и неприятного.

Отец нахмурился:

— Хорн не имеет доступа к нашим архивам, а там хранятся наиболее подробные отчеты экспедиций и куда более качественные записи памяти, чем сможет достать твой наставник.

Между строк читалось: давай, попроси меня дать тебе доступ.

Я поднял ладони.

— Я не прошу тебя дать мне доступ в архив. Я говорю, что нашел занятие, которым могу заниматься в комнате, не перегружая тело. Я решил стать тактиком и думаю, что изучение макетов будет полезно.

Отец посмотрел на меня внимательнее.

— Тактик — не единственный подходящий тебе класс. Чем тебе не нравятся классы кабинетного типа? Архивный аналитик, протоколист, хранитель маршрутов. Мой класс, как ты знаешь, Распорядитель. Не исследовательский, с таким классом не входят в мертвые города, зато влияют на то, кто может туда войти и на каких условиях. Я нахожусь в безопасности, приношу пользу Дому и имею достаточную власть. Есть дорожки тише, безопаснее, ближе к кабинету и семейным бумагам, — говорил отец. — Есть роль, в которой твоя слабость не будет постоянным вызовом и не будет угрожать твоей жизни. Есть способ не опозориться и не рисковать собой.

— Я понимаю, — ответил я. — Но сейчас хочу готовиться именно как тактик.

Отец пожал плечами. А я поймал себя на неприятной мысли: может, именно поэтому семья неосознанно саботировала тренировки Корбина, чтобы система позже предложила только кабинетные классы? Если слабого наследника продолжать беречь, если нагрузки снимать, то через три года выбор сузился бы сам, и в нем не осталось бы ничего боевого. Никакого открытого запрета. Система предложит разумные и безопасные варианты, мать вздохнет с облегчением, Хорн разведет руками, и Корбин окончательно станет человеком, которому ничего не угрожает.

— Это хорошо, — сказала мать. — Я рада, если тебе нравится делать что-то руками. Гравировальная комната для тебя всегда открыта.

— Благодарю, но на сегодня, наверное, все. Макета хватило.

Элина оживилась:

— Я могу посмотреть его?

— Можешь.

— И сказать, где неправильно?

Я улыбнулся и кивнул:

— Конечно. Я буду рад, если ты укажешь, где неправильно.

Обед проходил отлично. Я съел половину тарелки бульона, кусок хлеба, немного мягких овощей. От мяса отказался, слишком жирное.

Разговор держался на безопасных темах: погода, садовник, письмо от дальних родственников, новая партия арочных тканей, купленных с помощью Вейров. Я участвовал в обсуждении наравне со всеми, задавал вопросы, уточнял, чем ткани из-за Арки отличаются от обычного шелка, почему дальние родственники пишут именно сейчас, как садовник ухаживает за серебристолистыми растениями в галерее. Мать охотно отвечала. Отец несколько раз смотрел на меня поверх бокала воды. Элина тоже объясняла, живо включаясь в разговор. Оказалось, что девочка знала названия тех бледных цветов с сомкнутыми лепестками и знала, что они распускаются ночью.

Семье и правда придется привыкать к новому поведению Корбина.

Почти в конце обеда Марсден вошел и тихо сообщил отцу:

— Лекарь Варрен прибыл, милорд.

Лекарь здесь.

Я отложил ложку, допил воду и посмотрел на родителей:

— Ничего, если он проведет осмотр в моей комнате? После обеда идти в лекарскую не хочется. Кстати, если Варрен будет говорить о режиме, лучше сразу послать за мастером Хорном, чтобы они обсудили его вместе.

Мать посмотрела на меня с заметным одобрением, хотя одобрение могло касаться того, что я не рвусь в очередной поход по дому. Отцу, похоже, понравилась именно идея собрать лекаря и наставника в одном месте, чтобы они согласовали программу восстановления и не оставили двух противоречащих друг другу мнений.

— Разумно, — сказал он.

Элина потянулась к хлебу и тихо прошептала: — Мастер Хорн будет недоволен, что его снова заставляют куда-то идти.

— Мастер Хорн часто недоволен, — так же тихо ответил я. — Это часть его работы.

Девочка улыбнулась. Марсден получил распоряжение: лекаря проводить в комнату Корбина, за Хорном послать в учебное крыло.

Я встал из-за стола, и на этот раз тело приятно удивило: силы оставались. Питательный бульон пошел на пользу, а короткое сидение за столом не выжало меня до конца.

Больше удивило то, что остальные пошли за мной. Я ожидал, что пойдет мать, но думал, что отец найдет более важные дела. Лестница все равно оказалась неприятной. На ней я снова принял руку Марсдена, опираясь и на нее, и на перила.

На письменном столе стоял макет. В ярком солнечном свете он выглядел более неказистым, чем казался во время работы: кривоватая галерея, пробковая лестница, слишком широкая дорожка к саду, неровные стены комнаты. Но мне не было стыдно. Покажите мне человека, который делает все идеально с первого раза.

Варрен пришел через несколько минут. Он выглядел хмурым и насупленным, будто заранее готовился к плохим новостям. В руках у него была кожаная сумка, из которой торчала медная трубка для прослушивания груди, узкий футляр с иглами и несколько каких-то стеклянных пластинок.

— Господин Корбин, — сказал он с порога. — Мне сообщили, что вы уже успели изрядно погулять по дому. Я правильно понимаю, что мой вчерашний совет о покое был воспринят как необязательная условность?

Я пожал плечами:

— Как вы и говорили, никаких серьезных нагрузок.

— Удивительно, как по-разному люди воспринимают одни и те же слова.

Он начал осмотр. Проверил пульс, попросил проследить глазами за пальцем. Прослушал грудь через холодную медную трубку. Потом он попросил поднять руки, удержать их, сжать пальцы, повернуть голову.

— Болит в груди?

— Нет.

— Кровь из носа?

— Не было.

— Онемение?

— Утром была тяжесть в левой ноге. Сейчас нет, только усталость.

Он осмотрел ногу, постучал пальцами по нескольким точкам, велел согнуть стопу и не нашел ничего, что подтверждало бы серьезную проблему.

— Тошнота? Головная боль?

— Скорее усталость.

Варрен кивнул и сделал запись:

— Для человека, который должен был провести утро в постели, вы выглядите неплохо. Что ж, я рад, что вы восстанавливаетесь. Хотя именно ваше неплохое состояние не дает мне удовольствия прочитать длинную лекцию о следовании врачебным рекомендациям. А я, кстати говоря, рассчитывал.

В дверь постучали. Вошел Хорн.

Наставник поздоровался с Варреном и отцом, кивнул матери, затем заметил макет на столе. Посмотрел на него чуть дольше, чем остальные, и я увидел, как на лице мелькнул интерес.

— Мастер Хорн, хорошо, что вы пришли, — официально обратился к нему лекарь. — Повторю при вас: ухудшений я сейчас не вижу. Сегодняшняя активность, к моему удивлению, пока не вызвала заметного срыва. Более того, пошла на пользу, если судить по общему тонусу.

Хорн посмотрел на меня, потом снова на лекаря:

— Значит, ему разрешены прогулки?

— Пока столь же короткие, по дому или по саду. Если появится боль в груди, головокружение, странная слабость, онемение или спутанность, прекращать сразу. Лучше сесть и отдохнуть, а при необходимости позвать на помощь, чем навернуться с лестницы.

Я решил использовать момент и указал ладонью на стол:

— А занятия руками? Макеты, гравировка?

Варрен повернул голову и наконец по-настоящему заметил макет. Подошел ближе, наклонился:

— Это вы сделали сегодня?

— Да. Маршрут до сада.

— Этим занимайтесь сколько угодно, — сказал он после короткого осмотра. — Макеты я разрешаю.

— Артефактные таблички?

— Разве что гравировку, но не заряжайте и не проводите через себя ману. Резать или травить рунным лаком учебный узор на меди можно. Заряд, проверку и любые действия с резервом — нет.

— Спасибо.

Элина, которая каким-то образом снова оказалась в комнате и теперь стояла рядом с матерью, тут же спросила: — А я могу помогать с макетами?

Мира повернулась к ней:

— Разумеется, милая. Конечно, если твой брат не будет против.

— Я не против.

Отец слушал молча, зато в конце задал поинтересовался:

— Считаются ли макеты частью подготовки исследователя или все же развлечением во время болезни?

— Если они не вредят телу, мне все равно, как вы их называете.

Хорн ответил иначе:

— Это часть подготовки, если Корбин будет делать не красивые домики, а строить их на основании учебных материалов или реальных походов за Арку. Если будет анализировать маршрут, видимость на пересеченной местности, отмечать места для отдыха, планировать, как осуществить перенос раненого, провести отступление. В таком виде это вполне учебная работа.

Отец кивнул.

— Тогда, возможно, позже я найду для тебя домашние материалы.

Это была маленькая уступка. Признание, что мое занятие может иметь смысл.

Хорн вышел, отец последовал за ним, видимо, чтобы задать свои вопросы без меня, матери и Элины. Варрен задержался у стола, сделал еще одну пометку, велел слуге принести воды и легкий настой после обеда, но без укрепляющих составов, затем тоже ушел.

В комнате остались я, мать и Элина. Мира подошла к макету и несколько секунд смотрела на кривую лестницу из пробки.

— Выглядит очень аккуратно, — сказала она.

На самом деле нет. Но для первого раза достаточно.

Элина уже тянулась к скамье из палочек, но остановилась и посмотрела на меня, ожидая разрешения. Я кивнул. Она осторожно подвинула одну палочку.

— Тут скамья стоит неправильно. Она ближе к дорожке, и если сидеть слева, видно дверь в галерею.

— И тебе спасибо. Исправим после отдыха.

Элина просияла. Мать улыбнулась уже без тревоги, хотя усталость в ее лице никуда не делась.

— Тогда я оставлю вас ненадолго. Корбин, отдых после обеда не обсуждается, но я постучу перед тем, как войти.

— Хорошо.

Элина осталась у стола, глядя на макет так, словно перед ней был не кривой картон, а вход в дело, где ей наконец нашлось место.

— Я правда могу помогать?

— Правда. Только сначала я полежу полчаса.

— А потом я покажу тебе, где в галерее скрипит рама, если ее открыть слишком широко!

Я повернул к ней голову.

— Ты и это знаешь?

Она гордо задрала подбородок.

— Я много чего знаю! Только никто раньше не спрашивал.

Похоже, у меня появился первый помощник.

Глава 13

Я устроился так удобно, что начал засыпать.

Элина сначала стояла у стола, разглядывая макет, затем несколько раз обошла его кругом, поправила скамью, показала пальцем на место, где галерея должна быть шире, и наконец все-таки ушла после второго напоминания матери, что помощник, который мешает больному отдыхать и восстанавливаться, рискует быстро лишиться должности. Мама, к слову, ушла с сестрой.

Сон вышел кратким, и разбудил меня стук в дверь.

Сперва я решил, что это Элина не выдержала и вернулась с новыми сведениями о дополнениях в макете.

— Войдите.

Дверь открылась. На пороге появился Марсден.

Лакей держал небольшую шкатулку из темного дерева, окованную серебром. Нес ее осторожно, двумя руками, и явно не из-за великого веса.

Следом вошел Хорн.

Марсден поставил шкатулку на письменный стол рядом с моим макетом и отступил на шаг.

— Лорд Эдвин велел передать вам учебный материал из домашнего собрания, господин Корбин, — произнес он. — Мастер Хорн согласился разъяснить порядок работы с ним.

Я посмотрел на него, затем на шкатулку.

— Полагаю, это не книга?

Марсден открыл крышку.

Внутри лежал кристалл. Неровный, чуть мутный осколок размером с куриное яйцо был закреплен в бронзовой оправе, где тонкие дуги удерживали его с четырех сторон. В глубине кристалла двигался сероватый свет, похожий на дым подо льдом. Он не сиял, не бросал блики и не выглядел красивой игрушкой.

Я невольно придвинулся ближе.

— Это лучше книги и хуже книги одновременно, — ответил Хорн. — Это учебный кристалл с записью памяти.

Из коридора раздались шаги, и голос Варрена:

— Хорошо, что я задержался, — лекарь вошел без приглашения, с сумкой в руке и недовольным лицом. — При первом чтении чужой памяти лекарю лучше присутствовать, особенно при таких показателях проводимости и после вчерашнего отката.

— Это опасно?

Варрен подошел к столу, не касаясь шкатулки.

— Опасно? Не так, конечно, как попытка использовать боевую технику, но и не попытка прочесть приключенческий роман перед сном, господин Корбин. Даже у здорового ученика кристалл может вызвать головокружение, тошноту, дезориентацию или перенимание чужих эмоций. У вас реакция может быть куда ярче.

В этот момент у входа в комнату возникла Мира, будто мать патрулировала коридор. А может, так и было.

Она остановилась на пороге, увидев Хорна, Варрена и шкатулку.

— Что происходит?

Марсден поклонился.

— Лорд Эдвин распорядился передать господину Корбину учебный материал, миледи.

Мира подошла ближе. Ее взгляд скользнул по шкатулке, по кристаллу, по моему лицу, задержался на руке Варрена, который уже проверял ремешок сумки, и стал холоднее.

— Что записано внутри?

Хорн ответил без украшений:

— Визит в мертвый мир Таль-Шаар. Мертвый слой, закрытый для обычных походов. Городовая зона.

За спиной матери мелькнула Элина.

Как она успела оказаться рядом с дверью, я не понял. Девочка вошла тихо, без обычного шороха платья, и осталась у стены, прижимая руки к себе. Вид у нее был невинный настолько, что любой взрослый сразу понял бы: она слушала из коридора.

Хорн продолжил, будто не заметив ее.

— Некогда там была цивилизация, погибшая страшно и быстро. Мертвые уничтожили живых. Поднятые тела, костяные каркасы, военные некроконструкты. Отряд, чья запись сохранена здесь, считал, что идет в давно зачищенный район.

Он посмотрел на меня.

— Вероятно, они ошиблись, — предположил я. — Сколько погибло?

— Девять вошли. Двое вышли.

В комнате стало тише. Когда заговорили о смертях, «учебный материал» превратился из безликого «материала» в память человека, который шел с восемью товарищами, а вышел с одним.

Мира тихо произнесла:

— Элина, тебе не стоит быть здесь Иди к себе, милая.

— Леди Мира права, — сказал Хорн. — Это не история для детей.

Элина сжала губы.

По лицу было видно, что она собирается спорить. Глаза заблестели упрямством, плечи выпрямились, подбородок поднялся. Сейчас она скажет, что не маленькая, что тоже Даллос, или спросит, почему Корбину, которого совсем недавно тоже называли ребенком, можно присутствовать, а ей — нет.

Я посмотрел на нее.

— Потом я расскажу тебе, что там было, Элина. Не сейчас.

Она перевела взгляд на меня.

Внутри у нее явно шла борьба между обидой и желанием довериться «новому» брату. Наконец девочка спросила:

— Обещаешь?

— Да.

— Не забудешь?

— Не забуду.

Элина посмотрела на взрослых с плохо скрытым недовольством, развернулась и вышла. Дверь за ней закрылась не хлопком, а аккуратно, но ручка звякнула сильнее, чем нужно.

Хорн дождался, пока шаги удалятся, затем обратился к матери:

— Если останетесь, леди Мира, вы будете смотреть не запись, а на лицо сына. И поверьте, через три минуты попросите остановить, даже если ему будет полезно досмотреть ключевой момент. Простите, но вам тоже лучше уйти.

Мира посмотрела на Хорна с нескрываемым недовольством. Она недовольно сжала губы, и собиралась сказать что-то не слишком приятное, но в дверях появился отец. Эдвин остановился рядом с женой и положил руку ей на локоть.

— Мира.

Мать повернула голову к нему, затем снова посмотрела на меня.

— Корбин, детка… если станет плохо, ты остановишься, милый? Пообещай маме, что остановишься.

— Да, остановлюсь.

— И скажешь Варрену правду, если закружится голова или начнет болеть грудь?

Господи, как же приятна и одновременно раздражающа ее опека.

— Скажу.

Отец тоже не пожелал присутствовать:

— Я буду в кабинете. Марсден будет за дверью, если понадобится помощь.

Я кивнул.

— Спасибо за материал.

Эдвин посмотрел на кристалл.

— Поблагодари меня после, если пожелаешь.

Он вышел. В комнате остались я, Хорн и Варрен.

— Сначала правила, — сказал Варрен. — При головокружении, тошноте, боли в груди, онемении или ощущении, что вы теряете себя в памяти, убираете руку с оправы и говорите мне. Не терпите ради достоинства. Кристалл не испортится и никуда не убежит.

— Хорошо.

— Бывает так, что люди не могут говорить. На этот случай я буду отслеживать вас пульс и смотреть реакцию зрачков. Если мне не понравится ваше состояние, я остановлю процесс сам.

— Это будет как сон? — спросил я.

Хорн покачал головой.

— Как чужое тело, в которое тебя впустили. Ты будешь видеть, слышать, чувствовать часть состояния носителя. Учебная запись приглушает боль и панику, иначе от нее не было бы пользы. Но часть неприятных ощущений останется.

Я посмотрел на кристалл.

Серый свет внутри двигался медленно. В нем не было ничего заманчивого, и все же я почувствовал интерес. Не любопытство ребенка к страшной истории, а рабочее желание понять, что происходит за этими Арками. Что убило семь человек? Где они ошиблись, что не увидели? Где тактик, если он был, промолчал, ошибся или не успел?

Я пересел на кресло, подложил под спину подушку. Передо мной стоял стол, на нем — кристалл памяти.

— Что делать?

Хорн пододвинул шкатулку поближе ко мне.

— Коснись оправы двумя пальцами, потянись резервом и мысленно скажи: «Начало». Кристалл сам сделает остальное.

— Варрен запретил мне проводить ману.

Варрен ответил раньше Хорна:

— Не проводить, а коснуться. Разница существенная. Вы не создаете технику, не гоните поток маны по каналам. Достаточно слабого отклика на уровне ключа. Если почувствую спазм или скачок пульса, прекращу.

Я протянул руку.

Пальцы были чистые, но под ногтем все еще держался след клея. Эта мелочь показалась смешной. Утром я делал картонный макет безопасного маршрута по дому, а теперь собирался войти в память человека, который выбрался из мертвого города после смерти отряда.

Два дня в теле Корбина Даллоса оказались насыщены событиями настолько, что прежнему мне их хватило бы на месяц.

Я коснулся бронзовой оправы двумя пальцами. Серый свет внутри кристалла сжался в точку.

Начало!

Глава 14

Через миг не осталось ни Варрена, ни Хорна, ни слабого света в комнате, ни собственного тела. Остался только воздух чужого мира. Тяжелый, влажно-горький запах песка и пепла, оседающий на языке и в горле.

Вдох. Шорох фильтра.

Выдох с хриплым свистом.

Дыхание шло через какую-то маску. Для человека, которым я стал, маска на нижней части лица была привычной частью выхода, как ремни, оружие, подсумки, защитный плащ.

Моя (не моя, не моя!) ладонь в плотной перчатке проверила ремень на груди, коснулась застежки у горла, затем короткого клинка у бедра. Пальцы двигались уверенно, без лишних пауз, пробегаясь по снаряжению привычно, будто каждый предмет висел на своем месте уже многие годы.

Тело принадлежало взрослому человеку, натренированному и привычному к нагрузке.

Перед нами стояла Арка. Не городская, украшенная флагами и гербами гильдий, которую не единожды видел Корбин. Эта была рабочей рамой из черного металла, низкой, тяжелой, без всяких украшений.

Внутри дрожала серая марь, похожая на оживший туман.

Слева кто-то сказал ровным голосом:

— Таль-Шаар. Окно стабильное, четыре часа до закрытия. Задерживаться не рекомендую, фон с той стороны тяжелый и уже давит на проход.

Рядом ответил уверенный звучный голос:

— Маловато, но сойдет, меньше будем телиться. Входим быстро, не телимся. Пиеро закрепляет первую точку сразу после перехода, Ганс проверяет воздух и фон. Никто не снимает маски без моего приказа! Никто не отходит от команды ради любопытства! И добыча берется только после моего разрешения.

Лисард Грей. Имя командира всплыло вместе с привычкой подчиняться командам и старое уважение.

Кристалл содержал не память тактика. Носитель памяти стоял третьим или четвертым, смотрел на спину Лисарда, на знак отряда у того на плече и на тонкую серебряную нить, соединявшую запястья участников группы.

Страховка для плохой видимости, если переход затянется.

Лисард махнул рукой, и первым зашел в арку.

Отряд пошел следом. Вот и носитель шагает в Арку.

Мир дернулся. Тело будто вывернуло наизнанку, а потом еще раз. Затем давление оборвалось. Память носителя сухо отметила, что переход хорош. Все стоят на ногах, обошлось без потери сознания, без судорог и без повреждения снаряжения. Бывало хуже. Бывали проходы, где переход ломал кости, выворачивал мышцы, выталкивал людей на другой стороне с кровью из носа и внутренними повреждениями.

Мы стояли в Таль-Шааре.

Небо имело цвет старой кости, город будто лежал под пепельным туманом: низкие башни без крыш, улицы, занесенные бело-серым песком, дома с узкими окнами. Вдалеке над кварталом торчали огромные ребра разрушенного сооружения, и по их форме нельзя было понять, было это мостом, храмом, городской машиной или остатком чего-то, для чего в нашем языке не было слов.

Ветер гнал песок. Пыль шуршала по ботинкам, оседала на плащах, забивалась в щели защитного снаряжения.

Отряд оказался посреди широкой улицы. Девять человек: Лисард Грей (командир), Ганс (проводник с желтой меткой на воротнике), Пиеро (закрепитель, невысокая женщина в темном плаще, с медным жезлом и кожаным футляром для маяков). Двое бойцов, извлекатель, медик и архивист.

И разумеется, носитель памяти — Наблюдатель. Не разведчик в полном смысле, но человек, чей класс позволяет подмечать детали.

Разница между его восприятием и моим ударила сразу.

Я в теле Корбина смотрел на людей: на лица, позы, подмечал интонации, паузы в разговоре, особенности походки.

Наблюдатель видел мир куда ярче и на людей не смотрел. Носитель памяти видел, что дальняя трещина на башне раскрывалась за рисунком сколов. В узком окне через пару улиц, где я бы не рассмотрел буквально ничего, Наблюдатель разглядел обломок деревянной рамы со всеми его трещинами и торчащими гвоздями, разглядел даже слой пыли на подоконнике. Ветер для него не был общим шумом; он делился на свист в пустых проемах, на шорох песка и скрип плохо закрепленного металлического наплечника у бойца слева. Я уверен, что если бы наблюдатель закрыл глаза, он бы спокойно ориентировался на слух, как пресловутый Мэтт Мердок.

Пиеро (закрепитель) опустилась на одно колено, разгребла песок и вдавила в трещину между камнями металлический штырь, коснулась шляпки. На конце штыря зажглась тусклая руна. Первый маяк поставлен.

— Первая точка закреплена, — доложила женщина. — Маяк связан с родной Аркой.

Отряд расслабился. Кто-то хмыкнул, один из бойцов поправил ремень, извлекатель предвкушающе улыбнулся и похлопал по сумке. Архивист уже смотрел в сторону стены, где чернели причудливые надписи.

Маленькая ошибка. Отряд был опытным, но первая точка стала для них не инструментом отхода, как должно, а поводом считать, что они могут вернуться домой. Маяк — невероятно сложный артефакт, он защищен от внимания всякой нечисти, и если он поставлен, его уже не извлечь.

Но путь назад не равен возможности вернуться в любой момент. До этой точки нужно дойти и удержаться здесь, пока закрепитель открывает портал обратно.

Свои выводы я оставил при себе, вынужденный наблюдать запись дальше.

Первые полчаса были спокойными. Отряд двигался по широкой улице. Ганс, проводник, проверял воздух, песок, старые следы течения энергии. Извлекатель отмечал на карте лавки, склады, мастерские — те места, которые отряд будет ограбить, набивая пространственную сумку. Архивист останавливался у табличек на домах, у надписей, шептал что-то в записывающий амулет, просил время для записей, но Лисард разрешал подолгу задерживаться: командир подгонял отряд, не давал расползаться, не разрешал задерживаться у каждой находки.

Носитель памяти смотрел по окнам, крышам, провалам, дверным проемам, уступам стен, пустым балконам и темным нишам.

Мертвый мир вел себя как мертвый. Попадались кости и целые скелеты: старые, выветренные, пустые, с песком в глазницах, с трещинами на ребрах, с истертыми суставами. На центральной площади города они лежали рядами, аккуратно, будто люди когда-то сами легли рядом или кто-то разложил их после смерти по порядку.

Медик предположил, что здесь провели ритуал. Архивист возразил, сказал, что это могло быть местом эвакуационного сбора, местом ожидания помощи или точкой, куда людям обещали открыть портал, но так и не открыли.

Я ждал третьей версии: склад материала. Но почему-то никто не предположил, что место может быть опасно.

Мне хотелось закричать. Вы в мертвом мире, и спокойно проходите мимо места, где кости лежат рядами! Але! Я видел ужастики, где все начиналось так же!

Первая атака пришла на пересечении улиц. Белый песок лежал там ровнее обычного. Потом сухая пыль пошла волнами, и из-под нее поднялись тонкие конструкции, издали похожие на людей в старых доспехах.

Вблизи человеческого в них было мало. Длинные руки из костей, сросшиеся ребра грудных клеток, которые конструкты держали вместо щитов. Черепа с синеватыми искрами в глазницах. Ремни, проволока, старое железо и каменные обломки, стянутые некроэнергией в ходячие корпуса.

Лисард приказал атаковать.

Бойцы ударили первыми. Световая техника рассекла туман. Один некроконструкт развалился, второй потерял руку, третий лишился головы и продолжил идти, замедлившись на два шага. Носитель памяти поднял короткий арбалет, прицелился в синюю искру в глазнице. Довольно удачный выстрел: болт вошел в череп, корпус опрокинулся и рассыпался, уже не собираясь заново.

Первые минуты отряд справлялся слаженно, грамотно, без паники. Бойцы ломали корпуса, наблюдатель разносил черепа, Ганс предупреждал о движении под песком, Лисард командовал.

Я отметил третью ошибку: они не отошли, не вернулись к первому маяку. Их не насторожили старые медленные конструкты, команда не признала, что первая атака могла быть разведкой. Отряд решил двигаться дальше.

А еще Извлекатель нашел поблизости большую мастерскую: целый корпус с целыми дверями из серого металла.

Пустой выход стоил бы репутации и денег: пара «пустых» выходов, и тебя посчитают неудачником, и ходить за Арку будешь куда реже. Заполненная добычей сумка с расширенным пространством оправдывала риск.

Лисард решил продолжать. Да и носитель памяти чувствовал удовлетворение. Они справляются с костяками, без труда держат строй. Они привычны к бою, характеристики каждого выше двадцати единиц, никто не устанет и за четыре часа такого вялого боя.

Я же видел другое. Улица изменилась, шум боя уже разносился по ближайшим кварталам. Песок в паре улиц от отряда двигался тонкими линиями.

Окна перестали быть пустыми, в них то и дело мелькали фигуры. И пока отряд отбивался, мертвый город получал сведения: порядок строя, тип оружия каждого бойца, поведение при атаке. Роль стрелка, положение медика, значение Пиеро и Ганса.

Запись ускорилась. Отряд взломал двери, вошел в мастерскую, заперся и начал грабить. Мимо меня проносились темные залы, металлические столы, ряды крюков на стенах. В шкафах лежали части тел, кости, высушенные связки, черепа с просверленными висками, ребра с незнакомыми рунами.

Извлекатель гребла в сумку практически все: кости были материалом, щедро напитанным некротикой. А чего можно было ожидать от мастерской в мире, который использовал некроконструкты?

Архивист нашел письмена на железном столе и потерял счет времени, лихорадочно перенося в блокнот знаки. Пиеро несколько раз просила поставить вторую точку снаружи, у входа, но Лисард отказал.

Маяки, пожалуй, самые дорогие артефакты в походе.

Каждый маяк мог дотянуться из чужого мира к родной Арке, вдобавок его защищали сотни рунных цепочек. Эти артефакты не тратили без крайней необходимости. За отказом стояла не одна жадность, была еще и дисциплина снабжения, и опыт прошлых выходов. Но результат не менялся. Они решили не ставить дополнительную точку отхода в мертвом городе, причем после того, как убедились, что в городе еще есть некроконструкты.

Четвертая ошибка. Экономия на средствах эвакуации при не идентифицированном противнике.

Долго радость отряда не продлилась.

В серый металл двери долбанули с чудовищной силой. Дверь выгнулась и в мастерскую, вырвав створку, пролезла крупная конструкция, собранная из грудных клеток, позвоночников, человеческих рук и обломков железа.

Головы как отдельной части у нее не было. Несколько черепов на плечах фигуры срослись вокруг крупной синей искры.

Первый боец погиб быстро — висящий на крюках скелет вдруг ожил и рухнул на плечи бойца, облепляя его и сковывая движения. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы гигант протянул руку, схватил его за плечо и грудь и сжал. Доспех хрустнул, оружие выпало, а тело обмякло.

Медик бросился вперед. Понятная ошибка — он рвался спасать товарища, но вместе с тем ломал строй. Лисард кричал, пытаясь вернуть порядок. Второй боец ударил по ноге великана световой техникой, но результата это не дало.

Пиеро достала новый маяк и начала ставить аварийную метку прямо внутри мастерской.

В пролом следом за великаном лезли мелкие конструкты.

Они не перли массой, как предыдущие, они старались добраться до командира, медика и проводника.

Значит, первая атака действительно была проверкой.

Я уже не хотел смотреть дальше, но кристалл не отпускал.

Закрепитель не сумела поставить маяк — не хватило времени. Отряд выбрался из мастерской, оставив двоих бойцов и часть снаряжения.

Ганс был ранен. Архивист дрожал и повторял, что нужно было остаться дома. Лисард потерял уверенность, что заметил каждый из команды.

До первой точки было далеко, а улица изменилась окончательно.

В окнах мелькали силуэты, под песком двигались кости. В тумане раздавался сухой костяной перестук: тяжелый, гулкий, приближающийся.

Пиеро твердила, что нужно уходить. Она попыталась найти место для нового маяка, но концентрация некроэнергии росла, сбивала настройки маяков. Аварийную точку нельзя было поставить в любом удобном месте.

Ганс предложил идти к площади. По его данным, там был самый низкий фон.

Я же помнил ряды костей.

Когда отряд вышел к площади, песок уже сдуло широкими полосами. Верхние кости лежали на новых и новых слоях. Ниже были еще слои. Под ними серые пустоты, куда песок уходил тонкими струйками.

Затем верхние кости начали подниматься в воздух.

Отряд не стал смотреть, как собирается исполинский конструкт. Проводник дернулся в сторону боковой улицы, едва заметной между двумя низкими домами, махнул рукой:

— Туда! Срежем путь к первой точке через канал!

Я не успел вспомнить, где этот старый канал. Впрочем, остальные тоже не думали, носитель уже бежал. Бежали все, кто остался. Пиеро, медик, архивист, Лисард и сам Наблюдатель. Ганс держался впереди, на ходу водя перед собой коротким жезлом. Даже сейчас, после потери людей, после мастерской и после увиденного на площади он двигался уверенно.

А потом с крыши низкой башни сорвался мелкий шар, собранный из зубов и длинных белых пальцев. Его держала синяя прожилка энергии, она стягивала весь этот мерзкий мусор в плотный ком.

Шар приземлился рядом с Гансом и лопнул сухо, резко. Улицу прошило облаком костяных осколков. Осколок кости вошел в стену рядом с лицом носителя. Мелкая крошка застучала по маске, наплечникам, плащу. Один длинный обломок проткнул Гансу бедро, второй разодрал бок, третий ударил в щиток на руке.

Ганс рухнул, но сразу попытался подняться.

— Прикрыть проводника! — крикнул Лисард.

Идея-то отличная, но как?

Вторая бомба упала с другого края улицы. Противник не тратил снаряды кучей, не забрасывал людей, как тупая нежить из дешевой страшилки. Он работал планомерно, накрывая маршрут. Сперва голову отряда, потом середину, потом хвост. Значит, сверху следили, а может даже, черт побери, делали поправку на ветер.

Да что ж вы там за мертвецы такие грамотные, а?

Второй шар ударил Ганса прямо в плечо и воротник. Кровь брызнула на белый песок.

Проводник дернулся, будто хотел зажать рану, а потом забился в агонии.

Третий шар ударил рядом. И носитель памяти вдруг осознал, что они мертвы.

Мысль была отвратительно спокойной, без красивого отчаяния, без крика, без желания упасть на колени и завопить «за что?!».

Пиеро вышла вперед, заменив проводника:

— За мной, если хотите жить.

Даже Лисард не возразил, он смотрел затравленно и испуганно. Как командир он, похоже, умер с очередным бойцом.

Пиеро повела их не по маршруту Ганса. Она срезала через узкий проход, потом через внутренний двор с сухим колодцем, потом вдоль стены, на которой чернели письмена. Архивист дернулся к ним взглядом, и я мысленно готов был ударить его головой о ближайший камень. Да, дружище, сейчас самое время читать! И обязательно запиши пару строчек перед смертью.

Носитель бежал следом за Пиеро и медиком.

Медик был ранен. Левая рука висела, по рукаву шла темная полоса, но ноги у него работали и он не отставал. Дыхание в маске у всех стало хриплым, грязным, фильтры шуршали так, будто в них насыпали песка. Носитель на ходу перезарядил арбалет, выстрелил в туман, где мелькнуло синее, не попал, снова взвел механизм, услышал костяной перестук справа и ударил вторым болтом на звук. Мелкая конструкция, вынырнувшая из дверного проема, получила болт в синюю искру и развалилась прямо у ног медика. Тот даже не посмотрел вниз: перепрыгнул через кости, зацепился сапогом, едва не упал, но удержался.

Очередной болт носитель достать не успел. Сзади грохнула бомба. Узкую арку между домами завалило обломками и костями. Лисард остался там.

Я не понял, прикрывал командир отход сознательно или его смело боковым ударом. Я не мог вертеть головой носителя, а тот не обернулся.

Архивист отстал первым.

Носитель слышал его отдаляющееся дыхание, слышал, как человек спотыкается, как ремни его сумки бьют по бедру, как хлопает по боку кожанная обложка блокнота. Потом раздался короткий вскрик (похоже, упал, подумал Наблюдатель). После этого шагов больше не было слышно.

Никто не остановился. Страх гнал людей вперед.

Я хотел бы сказать, что это было неправильно, но не сказал. Очень удобно сидеть в чужой памяти и раздавать моральные оценки людям, которые бегут по мертвому городу, пока над ними с крыш сыплют костяные бомбы. Но я, как Корбин, видел, что остановись они за архивистом, умерли бы все.

Пиеро вывела их к широкой улице. Сквозь пыль вдалеке тускло светилась руна первого маяка. Тридцать шагов, совсем плевое расстояние.

Пиеро кинулась к нему.

Медик бежал позади носителя.

Из песка поднялась тонкая костяная рука. Она не была сильной на вид. Детская кость, длинные пальцы, проволока вместо связок, синяя жилка между фалангами. Смешная штука, если забыть, что смешные штуки здесь убивали взрослых людей пачками.

Рука с недетской силой схватила медика за лодыжку и сжала, ломая кости. Мужчина упал.

Пиеро обернулась.

Запись растянула этот миг. Медик на земле, носитель рядом с Пиеро в шаге от точки. За спинами туман, в котором уже двигаются конструкции, полыхают синие искры.

До медика можно добежать. Секунда, может, две. Обрубить руку. Вытащить его. Протащить к маяку.

Пиеро посмотрела на медика, оценила расстояние. И активировала маяк.

Медик поднял голову, посмотрел на закрепителя и кивнул. Он не просил, не спорил и не умолял спасти его. Возможно, он успел оценить свою рану и понял, что вытащить его не успеют.

Аварийный портал раскрылся узким разрезом. Он выглядел как грязная рана в воздухе.

Пиеро схватила носителя за ремень и толкнула к проходу с силой паровоза: характеристики закрепителя были куда выше, чем у наблюдателя, и простой толчок почти зашвырнул его в портал. Тем не менее носитель дернулся в сторону, зацепился ногой за что-то под песком и удержался, изогнувшись. Маска съехала вниз. Он заорал:

— Он жив! Он жив, Пиеро! Я обрублю эту дрянь, я вытащу его, ты слышишь?! Мы успеем, черт тебя дери, мы успеем!

Пиеро потянула сильнее, но носитель держался.

— Ты не имеешь права! — рявкнул он. — Он держится! Он держится, ты видишь это!

Медик на песке обеими руками схватил вылезшего из-под песка мертвеца. Тот уже тянулся к маяку, вытягивал вторую руку, тонкую, с пальцами из заточенных костей, и рука становилась все длиннее, обрастая поднимающимися из-под песка костями.

Пиеро ударила носителя ногой в грудь. Не от злости и не от паники, как бьют дверь горящего дома.

Последним, что носитель увидел в Таль-Шааре, был медик на белом песке. Он держал мертвеца обеими руками и не давал ему добраться до точки. За его спиной из тумана уже выходили новые конструкции, и с крыш сыпалась пыль.

Переход выбросил их на нашей стороне.

Каменный пол ударил в плечо и грудь. Воздух стал другим — сухим, теплым, родным. После пепельной вони Таль-Шаара он должен был показаться благословением, но носитель ничего благословенного не почувствовал. Его вывернуло болью. Кровь хлестала из носа. В ушах стоял рев. Маска съехала набок, ремень впился в горло, руки дрожали.

Вокруг закричали встревоженно.

— Лекаря сюда!

— Закрыть окно!

— Где остальные?!

— Держите его, он рвется обратно!

Кто-то навалился на носителя, прижал к полу. Он дернулся, попытался ударить, но тело не подчинилось. Переход прошел грубо, с перекосом, мышцы не держали вес, даже дышать удавалось через силу.

Пиеро упала на колени рядом с Аркой, согнулась, и ее вырвало черным. Закрепитель оперлась ладонями о пол, ее плечи ходили ходуном. Кто-то потянулся к ней, но она оттолкнула руку.

Носитель попытался встать, чтобы ударить ее, но не смог. Тогда он заорал с пола:

— Он был жив, гребаная сука! Он был жив, и ты видела это!

Голос сорвался. Горло саднило. Каждое слово до боли напрягало связки, но он продолжал бы орать, даже если бы вместе со словами выходила кровь.

Пиеро подняла голову. Губы были испачканы черной рвотой.

— Да, — сказала она. — Он был жив.

И потеряла сознание.

Глава 15

Чужая память потемнела. Не красиво и плавно, как театральной постановке, где свет гасят ради драматического эффекта, нет. Мне будто залили глаза густой черной смолой.

Я отдернул пальцы от оправы и снова оказался в комнате, светлой и уютной.

Пальцы были холодными, будто я сунул их в ведро с талой водой. В горле пересохло, я жадно дышал и не мог надышаться. Голова казалась тяжелой, но после увиденного я не считал это проблемой. У Наблюдателя вообще семеро товарищей погибли, в сравнении с этим почти любая пролема кажется мелкой.

Варрен уже стоял рядом и держал стакан.

— Воды?

За исключением самого первого дня, когда лекарь вытащил из меня чужую ману, это было первое полезное действие от него.

Я выпил, стуча зубами по стеклу. Сейчас я бы с удовольствием навернул Хадыженского, но за неимением лучшего…

Минуту в комнате слышалось только мое дыхание. Я заставлял себя делать вдохи длиннее, а выдохи спокойнее, убеждая себя, что я куда дальше от мертвого мира, чем кажется, что рядом не шевелится песок, что поблизости нет некроконструкций и незачем куда-то бежать.

— Назови три ошибки отряда, — сказал Хорн. — Хотя бы три.

В этом весь наставник. Не «страшно ли было», не «хочешь ли ты поговорить о пережитом». Никакой рефлексии, сугубо действия. И это прекрасно. Если бы мне захотелось копаться в своих чувствах, я бы попросил у Варрена позвать мать и спрятался под пледом, изображая раненое дворянское дитятко. Хорн возвращал меня в удобную и безопасную позицию наблюдателя, напоминал, что передо мной была запись, учебный материал. Мерзкий, кровавый, очень убедительный, но материал.

Я мог ответить сразу. Ошибок там хватало, чтобы заполнить ими отдельную тетрадь с издевательскими комментариями на полях. Они приняли первую точку возврата за гарантию безопасности. После первой атаки решили, что поняли угрозу. Командир не дал поставить вторую точку у мастерской, сэкономив маяк. Они вошли в закрытое помещение после боестолкновения, не разведав район, не послав наблюдателя пробежаться по крышам, не проверив, что творится вокруг. Поздно поняли, что некроконструкты били не по случайным целям, а по наиболее важным людям. В конце-концов не насторожились на площади с костьми и даже вернулись на нее после того, как началась лютая жесть.

Можно было продолжать долго, находя все новые недочеты, но Хорн ждал.

— Не спеши. Три главных ошибки.

Кристалл лежал на столе. Серый свет внутри собрался в несколько узлов. Хорн коснулся одного узла ногтем, и внутри дрогнула тусклая искра.

— После первого просмотра можно вернуться к ключевым точкам. Запись позволяет изменить одно решение и посмотреть, как могла бы пойти экспедиция. Не как настоящая история, а как учебная модель на памяти. Иногда модель показывает очевидное. Иногда показывает, что выбранный тобой «умный» вариант убивает людей быстрее.

Варрен недовольно дернул уголком рта.

— Мне кажется, на сегодня достаточно.

Хорн даже не посмотрел на него.

— Один раз он выдержит. Давай, Корвин, назови ошибки. Потом выбери одну точку, которую хочешь изменить, и сделай это.

Я мог назвать ему три причины сразу, но неожиданно посмотрел на кристалл, как Тактик.

А ведь передо мной находится почти идеальная тренировочная среда. Не бой, не настоящая Арка и не живые люди, которых можно угробить неудачным приказом, а модель. Жестокая, страшная, местами слишком убедительная, но все же модель.

Что может быть лучше для развития Тактика, чем катастрофа, которую можно остановить, перемотать, разобрать и снова собрать?

Я мысленно скомандовал:

Анализ.

Навык сработал.

Холод прошел от висков к затылку, собрался где-то внутри черепа. Страх, отвращение и жалость никуда не исчезли, но стали тише, будто кто-то прикрыл дверь в комнату, где орали раненые. Я все еще помнил костяные пальцы, схватившие медика. Помнил, как брызнула кровь, когда чудовищная кисть сжала плечо первого бойца. Помнил тяжелый влажный запах пепла и песка.

Но поверх этого легли вопросы, на которых сосредоточился весь мой разум. Я будто стал настолько умнее и огромнее обычного человека, насколько человек умнее муравья.

Кто что знал? Кто что мог сделать? Какая ошибка выглядела разумно?

В голове возникло видение: огромный макет мертвого города, собранный из увиденного. Площадь. Улицы. Мастерская. Первый маяк. И этот макет состоял из самых разных слоев, отражающих даже то, что Наблюдатель не заметил или не обратил внимание.

— Корвин?

Голос Хорна дошел издалека.

Я поднял руку, показывая, что слышу. Варрен не вмешивался.

Навык работал. И первое, что он показал: как это ни прискорбно, командир не был идиотом.

Жаль. Куда приятнее и проще было найти в истории тупого начальника и свалить на него все проблемы похода. Сказать, что надо было заменить командира на нормального, получить благодарный отзыв Хорна остановиться на этом.

Не вышло. Легко сказать: командир должен был отступить после первой атаки. Только в тот момент отряд не знал будущего. Он видел слабого противника и действовал, исходя из этого: сохранил строй, нашел мастерскую и имел ограниченное четырехчасовое окно на рейд. Отступление выглядело бы трусостью, провалом задания и поводом для того, чтобы какой-нибудь кабинетный умник потом писал в отчете: «Командир проявил чрезмерную осторожность и не использовал благоприятную возможность». Кто знает, сколько уже такая тактика выручала команду? Может, она вообще самая оптимальная?

Значит, первая ошибка случилась раньше. Отряд вошел в Таль-Шаар с неправильной информацией. Они считали город зачищенным. Потом, уже после первой атаки, начали считать его опасным, но по-прежнему думали, что воюют с остатками некроконструктов. Вот только этот город никто не зачищал. Им либо дали неправильные вводные, либо открыли Арку не туда, куда думали. В обоих случаях экспедиция стартовала с неправильными вводными.

Я начал говорить, не открывая глаз:

— Первая ошибка в том, что они получили неправильные вводные. Вторая ошибка — они неправильно поняли первую атаку. Это была не попытка убить отряд, как они решили, это была проверка. На них вывели слабые конструкты, показали понятного врага, чтобы отряд решил, будто угрозу можно победить обычным боем, и не отступил.

Перед внутренним зрением поднялась первая атака на улице. Костяные фигуры, медленные и неуклюжие, выбирались из песка. Бойцы ломали их почти сразу и отряд успокоился. В памяти носителя все выглядело грубо и понятно: вот враг, враг слабый. Но теперь я видел то, на что он не обратил внимания.

Не все конструкции шли в атаку. Еще в самом начале две неподвижно стояли в окнах второго этажа одного из зданий. Они не бросались вниз, не гремели костьми и не пытались героически умереть от меча.

— Там были еще некроконструкты, — сказал я. — Они не участвовали в бою. Они смотрели, кто лечит, кто командует, кто ставит метки. Они определяли роли каждого в отряде.

Хорн почему-то тихо выругался себе под нос.

Я двинулся дальше, проматывая и разбирая увиденные события.

Мастерская. Опустим ошибку, когда командир не оставил снаружи наблюдателя. Я не знаю протоколы действий в мертвых мирах: вдруг это оптимальное действие, а на живого человека вне помещения мертвецы будут лететь, как мотыльки на огонек?

Я перешел к моменту, где конструкт вынес дверь.

Первый удар по бойцу нужен не столько для убийства, сколько чтобы вызвать медика. Второй удар как раз по медику, тому повезло, что он выкрутился и дотянул до конца. Мертвяки не уничтожали всех подряд, они выбивали важные фигуры отряда.

— Третья ошибка, — сказал я, — они несли инструменты открыто, были одеты по-разному и занимали одно и то же положение в строю. Было очевидно, кто чем занимается и кто за что отвечает.

Я открыл глаза. Комната немного плыла, но было терпимо. Кристалл на столе выглядел темнее, чем раньше.

Хорн смотрел уже не как наставник, поймавший ученика на интересе к страшной игрушке. Он смотрел с настоящим вниманием.

— А теперь назови точку для изменения событий. Где и что лучше переиграть?

Я уже знал.

Не мастерская, там уже поздно. И не первая атака. Там отряд все еще не обладает достаточной причиной отступить без позора и внутреннего сопротивления.

Лучше всего изменить момент после постановки первого маяка. Не дать отряду расслабиться. Заставить их остаться сосредоточенными, заметить, что город мертвого мира не так пуст, как хотелось бы.

— Я готов.

Хорн кивнул, коснулся кристалла, и меня снова потянуло внутрь.

На этот раз ощущение было иным. Я не попал в чужое тело целиком, не стал тем самым человеком, который дышит через маску и идет по мертвому городу. Я скорее стоял рядом с носителем, висел у него за плечом, как назойливый призрак.

Площадь Таль-Шаара.

Закрепитель поставила первую точку. Тусклый знак загорался на штыре, тонкая линия света прошла по металлу, дернулась и застыла. В обычной памяти отряд после этого пошел по широкой улице к мастерским. Спокойно, собранно, с внутренним облегчением людей, которые решили, что путь назад у них теперь есть.

Теперь модель ждала моего изменения.

Неприятно было еще и то, что я не мог действовать вне роли Наблюдателя. Я не могу скомандовать: «Всем вести себя внимательно, разведать сектор и не изображать героев». Учебная модель не даст мне командовать остальными. Изменить можно было что-нибудь так, чтобы решение выглядело возможным в рамках отряда и носителя памяти.

И я заставил носителя сказать:

— Думаю, перед движением надо проверить, не осталось ли здесь некров. Я отойду на десять минут, осмотрюсь?

Командир раздраженно повернул голову.

— У нас четыре часа.

Вот он, голос здравого смысла. «У нас четыре часа!». «У нас приказ, у нас окно!».

Проводник осторожно поддержал:

— Десять минут ничего не решат. К тому же он выполняет функции разведки, так что, думаю, лучше все-таки пустить его вперед.

Закрепитель подняла взгляд от маяка.

— Десять минут и мне не помешают. Я лучше настрою маяк.

Идея упала на благодатную почву. Ее поддержали двое людей, которые отвечали за выживание и возвращение. Командир мог продавить свой вариант, но теперь это выглядело бы как самодурство и непробиваемая самоуверенность.

Он неохотно кивнул.

— Десять минут, и без самодеятельности.

Отряд не покинул площадь и сделал то, на что в реальности не хватило времени, привычки или желания: начал проверять мертвый город.

Слова наблюдателя напрягли товарищей достаточно, чтобы люди снова насторожились и вели себя так, как и должны вести люди на опасной территории, а не сборщики бесхозных трофеев. Один боец бросил камешек в окно. Стекла там давно не было, камень щелкнул по темной раме и упал внутрь. Архивист подошел к стене и стал читать выцветшие надписи, тихо бормоча себе под нос.

Вот извлекатель был недоволен. Ему явно хотелось быстрее прошвырнуться по лавкам и мастерским.

Проводник прошел по краю площади и вдруг замер.

— Песок лежит странно.

Командир обернулся.

— Чего?

— Говорю, песок лежит слишком ровно. Ветер так не разгладит. У углов зданий должны быть наносы, ямы, полосы, а его здесь будто разровняли.

Хорошо. Отлично. Оказывается, наблюдатель, когда он не расслаблен, действительно что-то, да подмечает.

Носитель памяти посмотрел в окна и увидел движение.

Второй этаж дома напротив. Тонкая костяная фигура ме-едленно отступила в темноту.

Вот оно. Некр. Он не атаковал, а значит, был умнее простой твари, ведомой жаждой добраться до живого.

Наблюдатель насторожился достаточно, чтобы впервые за все время использовать навык. Головная боль нахлынула так резко, что тот покачнулся. Теперь понятно, почему он не использовал навыки раньше: либо непрофильный, либо не развитый достаточно, либо потребляющий слишком много ресурса сразу.

В воздухе перед Наблюдателем дрогнули невидимые линии. Мир распался на запахи, следы и сигнатуры. Последних было много и отдавали они мертвечиной.

В зданиях.

Под песком.

В стенах. Всюду белели кости.

— Сэр, у нас проблемы, — носитель быстро пересказал увиденное.

Командир стал жестким, собранным.

— Подтягиваемся ближе, никто не подходит к зданиям. И прекрати уже кидать камни! Пиеро, маяк работает?

Правильное решение. Но и модель изменилась, отреагировала. Песок дрогнул у края площади, будто под легким ветерком. Потом волна прошла дальше, и Наблюдатель увидел, как белые костяки движутся под песком, подтягиваются ближе.

— Маяк работает, но вторую точку я уже поставить не смогла бы. Некрофон растет.

Вот теперь отступить будет не стыдно. Не провал, не выдуманная угроза, а реальная опасность. Активный район, неизвестное количество некроконструктов, срыв постановки второй точки.

— Отходим к первому маяку, — скомандовал командир. — Строй плотнее, закрепителя в центр! — и добавил куда тише, так, что услышал только Наблюдатель. — Пусть сюда идет группа боевых магов и разбирается, что за жопа здесь творится…

Отряд начал отходить.

Первая атака все равно случилась. Костяные конструкции поднялись из песка на краю площади, но теперь их было меньше, и они еще не успели толком проснуться. Первому боец ударил по голове мечом, легко раскалывая череп и часть грудной клетки до того, как тварь встала. Вторая бросилась вперед на четырех конечностях, скребя камень длинными пальцами и развалилась, когда Наблюдатель выпустил стрелу ровно в череп.

Никто не погиб. Даже раненых не было. Отряд легко дошел до первого маяка, закрепитель поколдовала у него и открыла портал.

Команда ушла, один за другим.

Экспедиция провалена, но все девять живы.

Кристалл погас, а я вернулся в комнату.

На этот раз возращение оказалось куда мягче. Над правым глазом пульсировало, будто там поселился маленький молотобоец и решил отработать смену, шея напряглась. Пальцы мелко дрожали.

— Они вернулись.

— Достаточно, — Варрен положил ладонь мне на плечо. — Ты молодец.

Хорн кивнул мне и закрыл кристалл в шкатулке.

— Да. В этой ветке вернулись ни с чем, но остались живы. Для многих молодых дураков это кажется поражением: как же, сходили впустую. Но запомни, Корвин: это был бы их второй день рождения, поступи они так.

Варрен сухо добавил:

— Разбор был хороший. Особенно про наблюдателей в окнах и роли отряда. В записи это не каждый взрослый с первого раза замечает.

Похвала была приятной. Жаль, голова мешала наслаждаться ею в полной мере. Пульсирующий молотобоец над глазом явно тоже считал себя участником учебного процесса.

— Хватит на сегодня.

Спорить не хотелось. Действительно хватит. Когда даже жадная до пользы часть меня соглашалась с врачом и наставником, дело плохо. Обычно эта часть предлагала еще немного поработать, еще раз попробовать, еще раз заглянуть в пасть мертвого города, ведь знания сами себя не добудут.

Перед глазами вспыхнула системная строка.

Навык «Анализ» получил серьезное повышение прогресса!

Фокус: -3.

Неожиданно и приятно.

Выходит, такой кристалл — почти идеальный инструмент для Тактика. Я могу не просто читать отчеты и зубрить чужие ошибки, а менять решения, смотреть на их последствия, сравнивать ветки проектируемой реальности и проверять выводы. Без риска для настоящих людей.

Хорн, кажется, увидел мой интерес, или догадался по лицу. Но ничего не сказал. Мудрый наставник. Скажи он сейчас «тебе нельзя пока больше работать с кристаллами», и я мог бы задуматься о способе добраться до них без разрешения.

Фокус снизился всего на три единицы, и его оставалось порядочно, но голова разболелась так, что использовать новый кристалл я бы не рискнул. Возможно, проблема в том, что мозг Корвина физически не привык к такому напряжению. Система называет это Фокусом, но тело-то остается телом. Сосуды, нервы, слабость после срыва, низкие характеристики. Для взрослого Тактика трата трех единиц фокуса могла быть мелочью, но для меня сейчас она была заметной нагрузкой.

Спросить об этом нормально не выйдет, Варрен не знает о системе. Хорн, возможно, что-то подозревает, но не настолько, чтобы я сам принес ему доказательства на блюдечке. А гугла в этом мире нет. Варварство.

Я посмотрел на шкатулку.

— Кто были эти двое? Закрепитель и Наблюдатель.

Хорн уже собирался унести шкатулку, но остановился.

— Про закрепителя тебе сейчас рассказывать рано.

Тон вышел слишком резким даже для наставника. Что-то личное? Или запретное?

— Она жива?

— Носитель записи — Элрик Ваун, — проигнорировал Хорн мой вопрос. — Тогда передовой наблюдатель второго ранга, позже инструктор при тренировочном корпусе Арки. Не великий герой и не легенда, просто человек, которого настолько потряс этот поход, что он отдал эту часть своей памяти для создания кристалла.

— Он сам согласился?

— Да. Многие выжившие так и делают, чтобы не помнить всю кровь и грязь похода.

Варрен сухо добавил:

— Поэтому такие кристаллы и не дают детям.

— Я не ребенок. Пятнадцать лет все-таки.

Хорн фыркнул, но спорить не стал. Видимо, решил не рассказывать о том, как пятнадцатилетние выглядят для «настоящих взрослых», переживших десяток экспедиций и пару десятков похорон.

— Как вообще создают такие кристаллы?

— Есть два вида: первичные и учебные, — Хорн коснулся крышки шкатулки пальцем. — Первичный кристалл памяти делают с помощью живого свидетеля. Нужен сам человек, некто с классом мнемиста, чистый кристалл-носитель и согласие. Без согласия тоже можно, но это уже допрос, или пытка и уголовное дело, если этим занимались не королевские дознаватели в рамках своей деятельности.

Варрен добавил:

— И почти всегда это несет вред для разума. Не путайте с обычной записью.

Хорн кивнул.

— Свидетель заново проживает выбранный кусок памяти, а мнемист снимает связку ощущений: зрение, звук, страх, порядок внимания, обрывки мыслей. Потом это запечатывают в кристалл. Иногда над полученными данными еще работает и архивный аналитик, дополняя пробелы и пустоты.

— Значит, это не объективная запись?

Хорн посмотрел на меня с недоумением.

— Конечно нет! Это кусок чужой памяти. Носитель мог не увидеть важного. В реальности за домами, мимо которых вы прошли, мог спать дракон-лич, а свидетель смотрел в другую сторону и думал, что у него натирает ремень. Он мог неправильно понять угрозу. Мог забыть кусок. Поэтому хорошие учебные кристаллы ценны: их чистят, сверяют с отчетами, иногда соединяют с памятью других свидетелей. А еще…

— Хорн, — предупреждающе сказал Варрен. Наставник осекся.

Жаль. Очень жаль. После «а еще» я бы послушал с особенным удовольствием.

Я посмотрел на шкатулку.

— А модель с изменением решений?

Хорн слегка улыбнулся.

— Вот это уже второй вид, учебный кристалл. В него встроена не только память, но и разбор: карты, отчеты, показания, известные свойства угрозы, выводы инструкторов. Когда ты меняешь решение, кристалл не показывает, как было бы на самом деле. Он считает вероятную ветку по данным, которые вложил архивный аналитик.

— То есть, это симуляция.

— Верно. Кристалл может показать, что твое решение спасло всех. А потом другой инструктор добавит в модель забытый фактор, и окажется, что ты своим решением убил бы отряд через десять минут. Учебный кристалл полезен, но помни: это тренажер.

Я кивнул.

Голова ныла, но терпимо. Однако на сегодня меня явно собирались выключить из учебного процесса.

— А теперь отдохни. Рекомендую поспать.

— Я отдохну, — сказал я. — Но остается вопрос, что рассказать сестре…

Хорн хмыкнул.

— Расскажи ей, что в Арках опасно. Для того чтобы ваш Дом оставался Домом, хватит и одного исследователя в его составе. Не надо ей выбирать тот же путь.

— Я не буду пугать ее. Но она уже знает, что я смотрел что-то серьезное. Если я скажу «неважно», она додумает хуже.

Хорн поднял шкатулку.

— Тогда скажи правду без подробностей. Тебе уже пятнадцать лет, уже не ребенок. Придумаешь что-нибудь.

Хорн кивнул и унес шкатулку с кристаллом. Варрен тоже вышел, оставив средство от головной боли: горьковатый настой с запахом коры и мяты. На вкус — как заваренное дерево.

Потом заглянула мама, спросила, как прошло.

Я сказал без подробностей, что справился. Мама довольно улыбнулась, поправила плед и на этот раз не укутала меня как раненого котенка. Прогресс. Еще немного, и меня начнут считать условно живым человеком, а не хрупкой вазой с фамильным гербом.

Комната опустела.

Я остался один и снова решил вздремнуть.

В мыслях снова мелькали картинки. Синие искры в глазницах некроконструктов, обреченный медик. Пальцы в перчатках. Шорох фильтра маски. Вездесущий песок.

Наконец усталость взяла свое. Я провалился в сон.

Глава 16

Проснулся я постепенно. Свет в комнате стал мягче — день сдвинулся к вечеру. На столе лежали инструменты, возле макета сохли картонные стены, под окном тянулась теплая полоса света, в которой плавала пыль.

Голова болела меньше. Боль не исчезла, увы, но над правым глазом уже не давило, а неприятная тяжесть проявлялась в основном при движении. Тело, напротив, отдохнуть не успело.

У двери тихо сидела Элина.

Не на стуле у самой кровати, как сидела бы мама, в любую секунду готовая поправить плед, потрогать лоб, спросить про самочувствие и заодно незаметно укутать меня до состояния фамильного свертка. Сестра устроилась на подоконнике, поджав ноги, и вертела в руках кусок картона. Макет при этом оставался на месте, ни одна стена не была сдвинута, ни одна башенка не переехала на новый участок. Даже лестница, над которой я недавно возился, стояла чуть криво.

Когда я открыл глаза, Элина сразу выпрямилась, будто ее застали не у двери больного брата, а на месте неудачно скрытого преступления.

— Я не шумела, честно! Я даже дышать старалась тише.

— Да, я сам проснулся.

Она на секунду задумалась, что сказать дальше.

— Мама сказала, что можно зайти, но только если ты уже проснулся. Но я не знала, как понять, проснулся ты или нет, если я не зайду.

— Да, парадокс получился серьезный.

— И очень важный, — с достоинством поправила Элина, спрыгнула с подоконника и подошла ближе. — Ты обещал рассказать про кристалл!

Я медленно сел, заранее приготовившись к боли. Голова слегка кольнула у виска, но устраивать бунт не стала. Уже прогресс.

— Обещал.

Элина смотрела на меня с таким вниманием и интересом, что стало немного неловко.

Сестра знала, что на кристалле было что-то серьезное. Сказать ей «ну, там было опасно», значит ничего не сказать. Рассказать как было — подарить ей ночные кошмары.

Н-да. Воспитание детей — это та еще задачка, только если ошибешься, задачка будет помнить твою ошибку всю жизнь.

Я начал с самого простого. Сказал, что запись показывала поход отряда через Арку, что они попали в мертвый город, где все казалось пустым и зачищенным. Объяснил про первую точку возврата, про улицы, про мастерскую, про то, что ребята обнаружили опасность, но враг оказался хитрее, чем отряд решил после первой схватки. Жестокость я вырезал почти полностью, зацензурировал, так сказать. Вместо крови шли «ошибки». Вместо смертей «неудачные решения».

Получилось что-то вроде пересказа приключенческого романа, из которого выбросили все, из-за чего его стоило бы читать. Я бы даже не начал, честно.

Элина выслушала, нахмурилась и задала по-детски неудобный вопрос:

— Они что, были глупыми? Все же знают, что за Арками опасно.

Вот оно, главное искушение любого взрослого, который объясняет ребенку чужую катастрофу. Сказать «да», и мир станет простым и понятным. Глупые люди умирают, умные выживают, все так. Будь умной, Элина, и с тобой ничего не случится.

Если сказать «нет», придется объяснять, что опытные люди тоже ошибаются, сильные люди тоже погибают.

— Нет, — сказал я неохотно. — В том-то и проблема: они были опытными, сильными и уверенными. Они не полезли туда с палками и песнями, они знали свое дело, просто решили, что поняли, куда попали. Увидели понятную опасность, победили ее, потом подумали: «Ага, теперь ясно» и перестали искать другие угрозы.

Элина помолчала, переваривая сказанное.

— Значит, если место кажется пустым, это не значит, что там никого нет и никто не смотрит за тобой?

— Да, примерно так.

Она поморщилась.

— Жутко. Напоминает мне тетю Лиану.

Я не удержался и улыбнулся.

При упоминании имени Лианы всплыл образ женщины из памяти Корбина: сочный, живой голос, безупречная осанка, постоянные неудобные вопросы, подколки на грани этикета и глухое раздражение прежнего хозяина тела. Судя по воспоминаниям, тетя Лиана была максимально неудобной особой.

Элина увидела мою улыбку, прыснула и тут же зажала рот ладонью. Смешок получился короткий, звонкий и очень живой.

— Кстати, можно потрогать твой макет?

— Ага.

Элина наклонилась над макетом. Рассмотрела стены, на двор, на проходы, ту кривую лестницу.

— Лестница слишком длинная.

— Ты считала ступени?

— Нет, — честно сказала Элина, — но она точно длинная. Я завтра посчитаю и скажу точно.

В этот момент в дверь постучали.

— Корбин? — раздался голос матери. — Можно?

Элина мгновенно спрятала руки за спину, хотя ничего не успела даже потрогать. Прекрасная привычка всех шкодливых детей: если рядом неожиданно появляется взрослый, лучше сразу принять невинный вид.

— Конечно.

Мира вошла осторожно, будто резкое движение могло заставить меня забиться в корчах.

— Чем занимаетесь?

— Мы смотрели макет. Элина заметила, что лестница длиннее, чем надо.

Сестра тут же выпрямилась.

— Я сказала «возможно», но еще не считала ступени!

Мама посмотрела на нас. Взгляд у нее стал странным: теплым, осторожным и немного растерянным. Кажется, она не до конца понимала, радоваться ли тому, что ее дети обсуждают картонную лестницу, но сам факт мирного разговора ее явно устраивал.

— Это уже серьезная поправка.

Мы еще немного поговорили о макете. Я узнал, что в детстве отец тоже пытался что-то строить из дерева, но быстро бросил.

— Управлять людьми у него получается гораздо лучше, чем заниматься чем-то созидательным, — улыбнулась Мира. А потом рассказала, что однажды Эдвин сделал маленькую конюшню для игрушечных лошадей. Элина загорелась желанием увидеть ее, но игрушечное стойло уже давно куда-то пропало.

Но Элине запало в душу желание увидеть игрушечную конюшню. Ради забавы, аккуратно выстраивая разговор, подвел ее к мысли, что отец может сделать новое стойло для игрушечных лошадок. Сестра даже не осознала манипуляции. Как, впрочем, и мать.

Потом разговор перешел на сад. Узнал, что осенние яблоки в этом году обещают быть сладкими, обсудили занятия Элины вышивкой (сестра кривилась и хмурилась).

Я кивал, отвечал спокойно и старался не показывать, что мысленно занимаюсь чем-то иным.

До сна оставалось время. Голова болела умеренно, Фокус, судя по внутреннему ощущению, частично восстановился, а в памяти сидела утренняя деталь.

В кабинете отца висела большая настенная карта города. Не учебный кристалл с катастрофой за Аркой, всего лишь город. Но в этом городе мне предстояло жить, передвигаться, строить маршруты. Будет полезно знать, где безопасно, где нельзя задерживаться, где наши союзники, а где чужие территории.

Для Тактика карта куда больше, чем украшение стены. Карта — это сухая и удобная для восприятия информация. Рассмотрев ее, можно понять расстояния, узкие места, потоки, центры влияния. Если навык Анализа действительно получает опыт от таких разборов, один запуск мог дать еще одну прибавку. Может, даже хватить до повышения уровня.

А еще стоило один раз нормально посмотреть на карту, и я больше не смогу заблудиться в городе. Приятный бонус! Корбин изучал ближайшие кварталы вокруг дома не один месяц, причем изучал не системно, а зачастую методом «куда меня сегодня повезли и где я успел смотреть в окно». Земная привычка пользоваться картами, маршрутами и навигацией для Корбина отсутствовала как класс. Печально. Особенно когда ты живешь в городе, где неправильный поворот может привести не к лишним десяти минутам пути, а к тому, что тебя остановят незнакомые люди с не очень вежливыми вопросами.

Неожиданно для себя вдруг припомнил, что город поделен на зоны влияния не только Домов, но и разных мелких банд, как было в России в прошлые века, когда милиция отсутствовала, как класс, или по тем или иным причинам не могла выполнять свою роль. За границей до сих пор встречаются такие вот феномены. Чикаго исторически разделен на жесткие территории, контролируемые уличными бандами. В некоторых районах граница между территориями двух враждующих группировок проходит буквально по разным сторонам одной улицы. В британской столице полиция фиксировала влияние сотен молодежных банд. Там зоны контроля часто привязаны к конкретным жилым комплексам. Конфликты между ними ведутся как за наркотрафик, так и за статус «на районе». Слава богу, что в сегодняшней России такого нету, или выраженно не так явно.

Но вернемся к карте. Очевидно, что одного применения навыка не хватит для настоящего знания города. Это не сделает меня человеком, который ногами прошел каждый переулок, запомнил каждую лавку и знает, где мостовая разбита так, что экипаж трясет до хруста зубов. И все же польза была очевидна.

— Я хочу сходить в кабинет отца, — сказал я. — Посмотреть на настенную карту города. Как думаешь, мам, он разрешит?

Мира сразу посмотрела на меня настороженно.

— Зачем, милый? Есть карты и в архивах. Ты можешь полежать, я скажу, чтобы одну принесли сюда.

— Но в кабинете самая подробная?

— Да, у твоего отца карта подробнее обычных. Но она не для учебных занятий и вряд ли он разрешит тебе любоваться ею долго.

— Тогда я все же схожу. Я не собираюсь трогать бумаги или задавать неудобные вопросы, мне нужно только посмотреть на план города.

Элина оживиласью

— Можно мне с тобой в кабинет к папе?

— Нет, — сказала Мира.

Сестра надулась, но я не стал уговаривать мать. Превратить поход в кабинет отца в семейную экскурсию будет ошибкой. Одного-то меня, может, и пустит, а вот в компании — вряд ли.

— Давай мы потом сходим с тобой в архивы и посмотрим карты там, — предложил я. — Не отцовские рабочие, а нормальные учебные.

Элина мотнула головой, показывая, что учебные карты ее не устраивают.

— Там могут быть карты городов за Аркой, — добавил я.

Сестра встрепенулась.

Ага. Вот и найден рычаг управления любопытным ребенком.

— Настоящие?

— Насколько я понимаю, да. Учебные карты в архивах именно для того и хранят, чтобы люди расматривали места, куда им нельзя соваться без подготовки.

— Ты обещаешь?

— Обещаю. Когда я смогу нормально ходить, мы вместе сходим в архивы и посмотрим карты городов за Аркой.

— А мы сможем построить один такой город из картона?

— Ничего не обещаю.

До кабинета путь дался плохо. Отдых помог, но тело уже явно предпочло бы кровать, подушку и право не участвовать в моих образовательных планах. Одна из служанок шла рядом, готовая помочь, если меня поведет, но я не опирался на женскую руку. Не из гордости, хотя и она тоже зудела где-то в фоне. Мне нужно было понять, сколько я реально могу пройти сам за сутки.

У двери кабинета я остановился, пока Марсден, лакей отца, доложит о моем приходе. Дыхание уже стало тяжелее, лицо наверняка покраснело, а спина противно взмокла под рубашкой.

Отец сидел за столом. Перед ним лежали бумаги, письма, раскрытые папки, несколько узких полос с печатями, небольшой нож для вскрытия конвертов и та самая шкатулка, с кристаллом. Он поднял взгляд, оценил мое лицо, дыхание, осанку и то, как я держусь за край спинки ближайшего кресла, будто совершенно случайно положил руку именно туда.

— Корбин.

— Отец. Я хотел попросить разрешения посмотреть на твою карту города.

Отец перевел взгляд на стену справа от окна.

Карта занимала почти всю стену. Большой гравированный план города был закреплен на темной панели и густо покрыт цветными пометками, булавками, тонкими линиями маршрутов и чернильными кружками вокруг важных зданий. Это была не та карта, которую показывают гостям, чтобы похвастаться масштабом города. На ней было слишком много рабочих отметок. Слишком много чужих гербов. Слишком много линий, которые явно означали не только улицы.

— Зачем?

Короткий вопрос, за которым стояло нормальное отцовское «почему ты встал с кровати, хотя врач велел отдыхать» и куда менее теплое «и с какой целью ты хочешь посмотреть мои рабочие пометки».

— Я хочу посмотреть на план города. Запомнить, где Арка, где находятся Дома, мосты и рынки. Еще хочу понять, где легче двигаться слабому человеку, где экипаж потеряет время в заторе, а где отряд не сможет быстро пройти.

— А карты в архивах?

— Мама сказала, что твоя самая подробная. Но если на ней есть пометки, которые мне не положено видеть, я посмотрю на другую.

Отец колебался.

— Эта карта не для общего пользования. К тому же ты сегодня уже использовал учебный кристалл, и я не уверен, что тебе полезно получить еще одну нагрузку.

— Поэтому я и прошу карту, а не второй кристалл.

Он посмотрел на меня внимательнее. Потом взял со стола два бумажных листа. Первым закрыл участок карты у портовых складов, вторым листом прикрыл область возле административного квартала Арки. Очень интересно. Значит, там либо текущие дела Дома, либо какие-то тайны, которые я не узнаю, пока не стану полноценным участником семейной политики.

— Десять минут, — сказал отец. — Без записей. Не знаю, что ты ожидаешь увидеть, но мешать тебе обучаться я не буду.

Опять я выложил свое болезненное состояние как козырь. Человек, который едва дошел до кабинета, выглядит не шпионом, а упрямым учеником. Очень удобно.

Я подошел к карте.

Передо мной лежал город.

Сначала я просто рассмотрел его. Широкая река делила город на две части. Старый центр стоял на возвышении: правительственные здания, старые Дома, суд, соборная площадь, несколько закрытых клубов и учебных залов.

Арка находилась на восточном берегу, в отдельном укрепленном квартале. Круглая площадь, радиальные улицы, казармы, склады, карантинные дворы, гильдейские мастерские, таможня. Корбин помнил, что стены этого квартала весьма высокие и серьезные. Если из Арки полезет какая-нибудь пакость, ее надо остановить именно там, пока она не выбралась из квартала и не начала резать неготовых людей.

Я внимательно читал и запоминал метки. Что-то всплывало из памяти Корбина. Дом Даллосов располагался в западной части города, через реку от Арки, в старом жилом квартале. Вейры, судя по одной из пометок, держали дом и контору ближе к торговым линиям, между Арочным кварталом и биржей. Нормально. Одни семьи живут влиянием, другие близостью к потоку денег.

Мостов через реку было четыре. Два широких, один торговый, один старый каменный, узкий и неудобный для экипажей. Отдельные линии показывали маршруты экипажей, патрулей и, возможно, семейных курьеров. Не все обозначения я понимал, но это не мешало запоминать.

Город был огромен. В памяти всплывали правила: где можно ехать быстро, где экипаж обязан уступить, где дворянина остановит патруль, потому что квартал закрыт после сумерек, где приличный человек проедет только при необходимости, а где пеший слуга пройдет быстрее любого экипажа.

Я запустил Анализ.

Холод растекся по вискам довольно спокойно. Карта была проще чужой памяти, проще учебной модели мертвого города.

Линии стали четче.

Не физически, конечно. Глаза не превратились в магический прибор, а карта не начала светиться. Просто лишний шум в голове осел, память подхватила детали, связи между отметками начали складываться, и я понял, что теперь не забуду увиденное. Стоит закрыть глаза, и я восстановлю карту целиком: мосты, площади, кварталы, линии маршрутов, гербовые булавки, закрытые отцом участки и даже те места, куда он кинул быстрый взгляд после моей просьбы посмотреть на карту.

А потом карта разделилась на слои.

Первый слой — движение и маршруты. Люди, экипажи, товары, патрули, курьеры. Арочный квартал был связан в первую очередь с речным портом, казармами, биржей и таможней. Все логично: из Арки приходит добыча, товары, люди, иногда — болезни или твари. Все это нужно принять, проверить, оценить, продать, запереть или убить.

Второй слой — власть и влияние. Старые Дома держались возле западных улиц, суда, клубов, учебных залов и семейных резиденций. Торговые дома располагались ближе к Арке и складам. Корона держала мосты, таможню и площадь перед Аркой. Ключевые узлы были королевскими. Это стоило запомнить.

Дом Даллосов жил не торговлей и военным направлением. Наши направления были скорее влиянием: суд, клубы, учебные залы, старые семейные улицы, несколько домов союзников, два закрытых зала, возле которых отец оставил пометки, похожие на места для встреч. Влияние, репутация, связи, доступ к людям, которые принимают решения.

Третий слой — логистика. Вот тут знания Земли начали истерически орать внутри черепа. Город был построен неправильно, хаотично. Сотни лет назад улицы прокладывали там, где было удобно тогда, потом расширяли, соединяли, перегораживали, снова расширяли. Знакомая по Земле нормальная сетка кварталов, прямые проспекты, понятные развязки — всего этого здесь либо не изобрели, либо пока не осознавали полную ценность хороших дорог.

Проблема была не только в неудобстве. Память Корбина подкинула неприятный факт: за последние годы через Арку дважды что-то прорывалось в наш мир. При тревоге Арочный квартал закрывают, казармы поднимают, патрули перекрывают улицы, сильные классы бегут сражаться.

И вот тут навык Анализа говорил, что торговый мост при панике забьется повозками. Не может не забиться. Старый каменный мост станет узким горлом, где даже медленные твари, если вырвутся за пределы центрального квартала, догонят тех, кто не успеет пройти первым. Широкие мосты может и смогут справиться с потоком повозок, людей и скота, но если Корона перекроет их для движения войск и эвакуации важных людей, обычным горожанам останется только молиться и умирать.

Западные кварталы, где располагался наш Дом, будут безопасными дольше всего, потому что находятся по другую сторону реки от Арки. Это радовало. Правда, радость получалась мелочная: если из Арки снова полезет дрянь, сначала жрать начнут не нас.

Я заставил себя проанализировать то, что может понадобиться мне в будущем. Где я могу пройти со слабым телом, а где придется брать экипаж. Где есть места, чтобы сесть и передохнуть. Где можно укрыться от дождя. Где слишком много лестниц, подъемов, мостовых с тяжелым уклоном. Город для здорового человека и город для меня казались разными городами.

До Арки пешком слишком далеко, но мне туда и не надо.

До лицея, если восстановление пойдет нормально, можно будет дойти уже через неделю, но только маршрутом через две спокойные улицы и маленькую площадь, где есть лавка у фонтана.

Навык отпустил.

Голова болела с прежней силой, не больше. Странно…

Или не странно?

Может, в этот раз я использовал его правильно: не на пределе, не на чужом кристалле, не на модели с мертвыми людьми, а на статичной карте, которую мозг мог спокойно разобрать и уложить?

Отец смотрел на меня.

— И как тебе карта?

Вопрос прозвучал немного иронично. Наверное, он ожидал от меня восторга от масштаба города, пары уточнений про Арку и какого-нибудь подросткового вывода. Я мог убрать иронию из его голоса. Рассказать про мосты, про потоки влияния, про слабые места при эвакуации, про то, что старый каменный мост в день прорыва станет ловушкой. Мог, но не стоило. Не надо раскрывать умения там, где достаточно выглядеть наблюдательным.

— Я думаю, что город состоит из потоков влияния. Самые влиятельные Дома имеют активы возле Арки, но живут не обязательно там. Склады, биржа, таможня и торговые точки тянут к себе деньги, а старые улицы принадлежат старой аристократии, это мы. Еще я прикинул несколько путей, где можно присесть и восстановить силы.

Отец медленно кивнул.

— Интересно. Не ожидал от тебя это услышать.

Я не стал уточнять, какую часть он не ожидал: про город или про признание собственной слабости.

Отец посмотрел на Марсдена, который стоял у двери так тихо, что я успел почти забыть о его присутствии.

— Проводи Корбина обратно.

Обратно идти было тяжелее. Тело устало, ноги налились ватой, но голова неожиданно оставалась ясной. Я ожидал, что новый запуск навыка ударит сильнее, а вышло наоборот: карта дала полезную нагрузку.

В комнате Марсден помог открыть дверь, дождался, пока я сяду на кровать, и лишь затем коротко поклонился.

— Средство от головной боли скоро принесут и оставят на столике, господин Корбин. Леди Мира просила передать, что ужин может быть подан наверху, если вы не захотите спускаться.

— Спасибо, Марсден.

И только когда слуга ушел, открыл маячившие перед глазами окна.

Фокус: — 2.

Навык «Анализ» повышен.

Уровень навыка: 2.

Теперь навык позволяет лучше разбирать статичную сложную систему: карту, план здания, расстановку людей, маршрут, схему, отчет.

Расход Фокуса при анализе статичных систем снижен.

Риск перенапряжения при работе со статичными системами снижен. При анализе динамичной ситуации расход остается высоким.

Вот оно!

Навык действительно вырос.

Я несколько секунд смотрел на строки, пока они не исчезли. Приятное чувство. Не восторг, не желание вскочить и побежать проверять все карты в доме, скорее спокойное удовлетворение человека, который нашел рабочий инструмент.

Значит, развивать Анализ можно не только через опасные симуляции, но и через планы, отчеты, схемы, расстановки, маршруты. Это меняло многое. Читать документы теперь имело смысл не только ради информации, но и ради тренировки. Карты становились упражнениями. Макет на столе, пожалуй, тоже. Даже рассадка людей за столом на званом ужине могла оказаться полезным материалом.

До ужина оставалось немного времени, но идти вниз уже не хотелось. Да и вряд ли смогу.

Это тело нужно развивать. Собственная слабость уже начинает подбешивать.

Я посмотрел на свои руки. Худые, слабые, с тонкими запястьями, которые пока годились скорее для письма, чем для нормальной работы. Неприятно. В прежней жизни я не был героем плакатов про физическое совершенство, но и тренировками не пренебрегал, руки и плечи у меня были в порядке.

Я отодвинул плед, сел на край кровати и решил сделать несколько упражнений. Просто проверить, что могу. Если человек не знает нижней границы своих возможностей, он может обнаружить ее в самый неудобный момент.

Первое отжимание почти сразу показало, что идея была плохой. Не потому, что я упал или травмировался, все было менее драматично и потому обиднее. Руки не держали тело так, как я ожидал, даже вчерашние попытки выглядели куда лучше. Плечи Корвина были слабы, запястья неприятно тянуло, живот провисал, а при попытке опуститься контролируемо локти начинали дрожать.

Отжаться по-настоящему не вышло. Получилось медленное и не слишком достойное опускание к полу, после которого я обнаружил, что подняться обратно уже не могу.

Великолепно…

Я выдохнул, сел, поморщился и перешел к облегченному варианту. Ладони на край кровати, маленькая амплитуда, без попытки опуститься до конца. Так получилось. Плохо, криво, но без боли. Один раз. Второй. Третий. На четвертом плечо предупредило, что пора закругляться.

Я остановился.

Приседания тоже оказались корявыми и слабыми. Ноги Корбина, похоже, не любили подъем из нижней точки. Особенно после ходьбы и лестниц. Вместо обычных приседаний я сделал осторожные полуприседы у стула, держась пальцами за спинку. Пять раз. Медленно, без рывков. И даже так бедра горели, будто я провел полноценную тренировку, а не версию для младенцев.

Как же жалко я выгляжу… Зато не перегрузился.

Я позвонил в колокольчик.

Пришел молодой лакей, кажется, Томас. Его взгляд зацепился за сбившееся покрывало и мое потное лицо. После невероятных пяти полуприседов я выглядел так, будто бегал по лестницам с мешком кирпичей.

— Принеси ужин мне в комнату, пожалуйста.

— Да, господин Корбин. Передать что-нибудь леди Мире?

— Если спросит, передай, что со мной все в порядке. Если спросит.

Томас моргнул.

— Как прикажете.

Ужин принесли через некоторое время. Легкий мясной пирог маленькой порцией, теплый овощной отвар, мягкий сыр, хлеб, вода и печеное яблоко. Кухня явно уже получила указание не перегружать мне желудок.

Я ел медленно. Пирог осилил наполовину. Отвар выпил почти весь. Яблоко съел с удовольствием, потому что печеные яблоки с орехами и медом — это вкуснятина.

После ужина стало лучше. Тепло разошлось по телу, веки потяжелели. Ноги ныли после ходьбы, полуприседов и лестниц, запястья напоминали о неудачных отжиманиях, а голова все еще чуть давила у виска, но внутри не было ощущения проигранного дня.

Наоборот, сегодня я сделал больше, чем прежний Корбин, возможно, делал за многие недели. Разобрал учебный кристалл, спас отряд в модели, получил новый уровень навыка, поговорил с сестрой.

Неплохой список для человека, которому предписывали весь день проводить в постели.

Я погасил лампу и лег.

Сон не пришел сразу. В голове несколько раз всплыл Таль-Шаар, но картинки уже не затягивали.

А потом все окончательно потемнело.

Интерлюдия

Эдвин не собирался смотреть кристалл ночью. По хорошему ему нужно было дождаться утра, спокойно выслушать доклад Хорна, и только затем уже доставать кристалл. Именно так поступить было бы разумно.

К сожалению, здравый человек в эту ночь уступил место отцу, а отец хотел знать, что именно происходит с его сыном.

Кристалл лежал в шкатулке, но серый свет внутри не метался, как утром. Он стал четче, собрался в узлы, свился в линии и мелкие переплетения, будто кто-то внутри маленького камня начал корябать карту.

Хорн принес его лично, а не передал через слугу, что тоже о чем-то говорило.

— Он выдержал? — спросил Эдвин тогда.

— Выдержал. И увидел больше, чем должен был увидеть после первого просмотра. Либо ваш сын гений, либо… впрочем, не буду делать никаких выводов.

Вот после таких фраз приличные люди обычно ставили кристалл подальше и звали Варрена, потому что объяснять происходящее лучше с лекарем рядом. Эдвин поступил иначе: дождался, когда Хорн уйдет, закрыл кабинет, погасил лишние лампы и сел за стол.

Обычный человек на кристалл почти не влиял. Это знали все, кто имел дело с учебными записями на уровне приличнее, чем «посмотреть страшное перед сном и потом рассказывать сверстникам». Простые зрители оставляли в памяти кристалла слабую муть внимания, несколько незначительных смещений, случайные усиления тех деталей, которые их напугали или заинтересовали. После десятка таких просмотров хороший архивный аналитик чистил запись от мусора и возвращал кристалл в учебный оборот.

С теми, кто обладал классом, все было сложнее.

Сильный класс продавливал в запись свой порядок восприятия, оставлял отпечатки навыков, заставлял модель учитывать то, что раньше лежало мертвым грузом среди отчетов, карт и свидетельских показаний. Поэтому кристаллы любили давать мастерам: после них в записи появлялась ГЛУБИНА, отряд переставал двигаться деревянно, бойцы начинали пользоваться углами, прикрытием, работали более слаженно. По той же причине такие кристаллы давать мастерам не любили. Твари учились тоже. Не по-настоящему, конечно, но модель становилась злее, умнее и ближе к той гадости, с которой люди сталкивались в Арках. В чем удовольствие переборщить с качеством и испортить кристалл, сделав монстров куда умнее? Чтобы сопляки чаще мочили штаны и блевали?

Эдвин все-таки решился коснуться оправы.

Кабинет исчез.

Таль-Шаар встретил его белым песком и запахом старого пепла. Эдвин уже видел эту запись годы назад, когда кристалл только передали в архивы Дома. Тогда отряд шел по площади уверенно, даже слишком уверенно. Некроконструкты в самой первой ветке нападали грубо, отряд отвечал грубо, и вся катастрофа выглядела страшной, но простой и понятной, как поддельные ведомости плохого бухгалтера.

Теперь запись изменилась.

Наблюдатель теперь вел себя чуть живее и внимательнее разглядывал окна. Закрепитель при постановке маяка проверяла не только чистоту привязки, но и фон под песком, удивляясь сильным потокам некроэнергии. Проводник замечал странную ровность песка на площади не после подсказки, а сам, причем неприятно удивлялся, говоря, что должен был подметить это раньше. Даже извлекатель, обычно самый бесполезный участник в учебных моделях, держался ближе к строю и не тянул руки к каждой закрытой лавке, будто стал тем редким примером извлекателя, у которого внезапно появились мозги.

Некроконструкты изменились тоже. Они больше не лезли пачкой на мечи. Две тонкие фигуры в окнах не просто смотрели, а смотрели незаметно, при внимании наблюдателя смещаясь так, чтобы не попадать под взгляд. Костяная мелочь под песком не шевелилась хаотично, а выстраивалась ближе к тем направлениям, куда отряд мог отойти. Гаргантьюа возле мастерской ждал дольше, позволяя людям самим открыть дверь, чтобы накопить побольше некров возле себя.

Кто-то привнес в кристалл ТАКТИКУ. Не внес руками архивного мастера, не дополнил кристалл дополнительной информацией, нет. Кто-то внимательно посмотрел учебную память, кто-то ОТПЕЧАТАЛСЯ на модели. В действиях живых и мертвых появилась глубина, разум.

Эдвин достал бумаги, которые шли с кристаллом в комплекте, внимательно изучил описание и изменил первое решение. Он заставил наблюдателя настоять на дополнительной разведке сразу после постановки маяка.

Сработало, как ожидалось. Отряд остался на площади, заметил движение в окнах, обнаружил некрофон под песком и начал отходить. В старой версии этого хватило бы для почти чистой победы модели: несколько тварей, быстрый бой, возврат через точку и девять живых людей.

Теперь не хватило. Пока наблюдатель пытался обнаружить опасность, город оживал. Теперь некроконструкты появились раньше. Их было мало, зато теперь они заходили с правильных сторон. Одна группа откопалась из-под песка рядом с закрепителем, вторая связала одного из бойцов, третья перегородила проход к маяку.

Отряд вернулся, но потерял архивиста и одного бойца. Модель честно показала, что умное решение спасло большинство, но не всех.

Эдвин вышел из ветки, сжал зубы и добавил второе изменение.

Теперь он уговорил командира бросить ложный шумовой маячок у северной улицы. В старой модели подобный прием выглядел бы блестяще: костяные твари ушли бы на звук, отряд спокойно отступил бы, а инструктор довольно кивнул бы ученику. В новой ветке часть конструкций действительно поверила обманке, но наблюдатели в окнах остались на местах, и через полминуты песок у настоящего пути начал проседать. Некры не разгадали план полностью, зато отреагировали на расхождение поведения живых и ложного раздражителя.

Опять потери! На этот раз погиб медик. Он не вышел из позиции ради раненого, как в настоящей истории, а оказался целью пяти стрелков-скелетов, разом показавшихся с крыши.

Эдвин снова прогнал запись. Теперь отряд не пошел к мастерским, не остался на площади и не попытался ставить вторую точку под растущим фоном. Командир приказал отходить сразу после первого подтверждения наблюдателей, без проверки, без споров, без попытки сохранить лицо перед отчетом. Самое скучное и самое разумное действие: увидеть опасность, признать неправильные вводные, уйти.

Кристалл сопротивлялся. Модель не хотела дарить победу за один хороший приказ. Некроконструкты не становились сильнее, не получали новых костей из воздуха и не превращались в страшилку для пугливых детей. Их просто было больше, и они действовали как единое целое. Пока отряд разворачивался, две группы перекрывали края площади, третья поднималась из-под песка возле старого фонтана, четвертая оставалась в зданиях и ждала, когда люди сами откроют спины.

Эдвин вытянул ветку с трудом. Архивист сжег половину своих свитков, чтобы закрыть площать вокруг отряда огнем, но отряд уцелел и вырвался. Не красиво, не чисто, без трофеев, но спасся.

Эдвин вынырнул из кристалла с тяжелой головой и странным ощущением. Знай бы ситуацию Корбин, сказал бы что-то вроде «обеспечил себе победу донатом».

В кабинете было тихо. За стенами спал дом, где его жена, возможно, ворочалась и боролась с его желанием проверить сына.

А у его сына появился класс.

Мысль была отвратительной. Нет, не потому, что класс — это плохо. В их мире класс это и дар, и оружие. Плохо было другое: Эдвин не знал, где и как это случилось. Он видел, что Корбин изменился после срыва, видел осторожность, взрослую собранность, странную жадность к знаниям и, пожалуй, слишком правильные вопросы. Он списывал изменения на болезнь, на страх, на попытку мальчика осмыслить свою жизнь и измениться.

Идиот.

Собственный сын оставил на учебном кристалле такой отпечаток, какого не сумели бы оставить и взрослые с признанным классом. Причем отпечаток не грубой силы, не случайного таланта. Это была тактика. Холодная, равнодушная, взрослая тактика.

А еще Корбин смолчал. Не рассказал о классе отцу, матери. Мальчик либо не доверял им, либо боялся, либо считал, что имеет причины скрывать свой дар.

Может, думает, что они намеренно подводят его к нужному классу?

Эдвин медленно накрыл кристалл крышкой шкатулки.

Он хотел разозлиться, хотел швырнуть шкатулку в стену. Хотел вызвать сына утром, потребовать правды, напомнить о долге перед Домом и семьей, задавить взрослым авторитетом подростковую скрытность.

Многие отцы так и поступили бы.

Эдвин не собирался быть дураком.

Если у Корбина появился класс, значит, мир уже протянул к нему руку, обошлось даже без похода в Арку. А если мальчик молчит… что ж, значит, молчит. Значит, решил, что скрывать безопаснее. Семью не выстроить приказами. Дом тоже, как ни странно, держится не только на гербе и на праве старшего.

Глава 17

Утро пришло без материнской ладони, проверяющей мой лоб.

Я полежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к телу. Голова не болела. В бедрах, правда, сидела тяжелая усталость, особенно заметная при попытке согнуть колени. Пять смешных полуприседов дали мышцам нагрузку, которую нормальный пятнадцатилетний мальчик сделал бы сотню раз, прежде чем устал.

Желудок настойчиво требовал еды. Хорошее ощущение. Нормальный голод, появившийся после сна, а не слабость после обморока и не необходимость проглотить несколько ложек бульона под внимательным взглядом матери.

Я открыл глаза и посмотрел на дверь.

Возле нее никто не сидел, стула тоже не было. Значит, мама ночью не сорвалась, не решила, что вчерашние договоренности касались исключительно вчерашнего дня. Возможно, она несколько раз вставала и подходила к двери, возможно, расспрашивала слуг, возможно, заставила кого-нибудь пройти по коридору и проверить, не звоню ли я в колокольчик, но границу все-таки не переступила.

Это радовало.

Я сел медленно, переждал тяжесть в бедрах, опустил ноги на ковер и решил позавтракать в малой столовой. После вчерашней ходьбы и вечерних упражнений спускаться с утра вниз означало заранее потратить часть сил, которые можно было сохранить, заказав еду в комнату, только завтрак за общим столом содержал еще и разговоры, мелкие новости, планы на день — все то, что вряд ли станут специально передавать больному мальчику. В прошлой жизни мне не хватало именно такого обычного шума. Я мог заказать продукты, включить телевизор, даже погулять или позавтракать в кафе, но нормального ежедневного общения это не заменяло. Человек привыкает к одиночеству, учится не замечать его и заполнять время делами, но от этого одиночество не становится хорошим.

Здесь у меня есть семья. Чужая, слишком заботливая, плохо понимающая нового меня и сама еще не привыкшая к тому, что Корбин вдруг изменился, но семья. Отказаться от завтрака с родными из-за десятиминутной ходьбы? Пожалуй, нет.

Я позвонил в колокольчик.

Томас появился довольно быстро, уже одетый для дневной службы, аккуратный и выспавшийся.

— Доброе утро, господин Корбин. Как вы себя чувствуете после сна?

— Доброе утро, Томас. Голова почти прошла, а ноги недовольны вчерашней нагрузкой, поэтому я спущусь к завтраку в малую столовую и на лестнице, вероятно, воспользуюсь твоей помощью.

— Разумеется, господин. Я буду рядом и не стану торопить вас.

До лестницы я дошел сам. Медленно, без показного упрямства и крохотными шажками. Вчерашний день дал простой урок: если я хочу передвигаться по дому несколько раз в сутки, силы придется экономить.

На верхней ступени Томас предложил руку, и принял ее без внутреннего спора. Не повис, не переложил на лакея половину веса, а использовал его предплечье как вторые перила. Такой вариант меня устраивал. Я двигался сам, контролировал шаги и вместе с тем не рисковал скатиться вниз.

В малой столовой уже сидели отец, мать и Элина. На столе стояли овсяная каша с медом, яйца, хлеб, масло, холодная ветчина, несколько видов варенья, чай, горячее молоко и блюдо с нарезанными фруктами. Утренний свет лежал на белой скатерти, фарфор негромко звенел под руками слуг, а за окнами виднелся кусок сада с мокрыми после полива растениями.

— Доброе утро, — сказал я, входя.

Элина отозвалась первой, причем с такой радостью, будто я вернулся из долгого путешествия, а не спустился с верхнего этажа.

— Ты все-таки пришел к завтраку!

— Как и ты.

— Я вообще-то живу здесь!

— Насколько помню, я тоже здесь живу.

Элина прищурилась, пытаясь решить, издеваюсь ли я над ней, потом увидела мою улыбку и вернулась к тарелке.

Мира подняла глаза. Ее взгляд сразу прошелся по моему лицу, руке Томаса, ногам и стулу, до которого еще предстояло добраться, но вслух она ничего не сказала.

— Доброе утро, Корбин. Я рада, что ты решил присоединиться к нам… хотя ты всегда можешь попросить принести завтрак наверх.

— Сегодня мне хотелось поесть вместе со всеми.

Отец посмотрел на меня внимательно и коротко кивнул.

— Тогда садись. Еда остывает.

Я дошел до стула, оперся рукой о край стола и сел вполне нормально, хотя бедра сразу напомнили о вечерних полуприседах. Со стороны движение, наверное, выглядело чуть медленным, но не настолько, чтобы превращать посадку на стул в семейное событие.

Томас отошел к стене.

Мне положили кашу, налили чай, и завтрак продолжился без особой паузы. Это тоже было хорошо. Никто не стал спрашивать, уверен ли я, что могу есть сам, не нужно ли подвинуть чашку ближе и не слишком ли тяжелая ложка для человека, пережившего такое страшное испытание, как путь по дому.

Я добавил в кашу немного меда, взял хлеб и принялся слушать.

Отец после рассказа о каких-то документах сообщил, что письмо Вейрам отправили вчера, сразу же после нашего разговора, но ответа пока не было.

Затем разговор перешел на тетю Лиану, которая собиралась приехать после полудня. Имя царапнуло слух и я вспомнил, что об этой женщине мы беседовали вчера с сестрой.

Лиана приходилась матери старшей кузиной. Рано овдовела, жила неподалеку и поддерживала отношения с таким количеством семей, что могла бы составить отдельную карту городского влияния. Вроде и отрезанный ломоть, но мать поддерживает с ней связи.

Мира говорила о предстоящем визите спокойно. Элина же при каждом упоминании имени тети едва не кривилась.

Заодно выяснилось, что Варрен заглянет ближе к полудню, но проводить полный осмотр не собирается. Лекарь проверит мое самочувствие после сна, оценит реакцию на вчерашнюю нагрузку и, вероятно, еще раз напомнит не перенапрягаться.

У Элины сегодня были уроки музыки и каллиграфия. Кроме того, сестра объявила о намерении подсчитать ступени во всем доме, чтобы точно знать, сколько их должно быть на макетах.

Я слушал, ел кашу, отпивал чай и несколько раз пытался включиться в разговор.

Первый раз я хотел спросить, собирается ли отец лично встречать Лиану, но он уже перешел на разговор о письме Вейрам. Второй раз собирался уточнить, как часто тетя приезжает без приглашения, однако мать в этот момент повернулась к Элине и напомнила про урок музыки. В третий раз я дождался паузы, открыл рот, но слуга подошел долить отцу чай, а Элина одновременно спросила, можно ли намазать малиновое варенье поверх сливового.

В результате я почти все время молчал. Реплики родственников перетекали одна в другую, люди заранее знали привычки собеседников, перебивали, возвращались к старым темам. Я хотел включиться в разговор, только вот упустил момент, что социальная жизнь тоже является навыком.

Нельзя решить: «Так, семья, теперь я тоже участвую в диалогах» и немедленно встроиться в ритм, который формировался без тебя кучу времени. Похоже, семья привыкла, что Корбин либо не присутствует, либо отвечает на вопросы, обращенные лично к нему. Они не ждали, что я сам полезу в обсуждение семейных визитов, писем и распорядка дня. Мне, в свою очередь, предстояло научиться не только говорить с ними, но и находить моменты для слов.

Отец первым заметил, что я несколько раз переводил взгляд с него на мать.

— Ты хотел что-то сказать, Корбин?

Вот теперь все посмотрели на меня и замолчали.

Разумеется, именно в этот момент мысли, еще секунду назад толкавшиеся в голове, решили дружно разбежаться. Осталось только желание попросить передать масло.

— Я слушаю вас и пытаюсь понять, что сегодня стоит на повестке дня.

Отец кивнул.

— Если говорить кратко, то на повестке дня приезд твоей тети, несколько писем и попытки убедить Элину, что музыке регулярно требуется уделять время.

Элина подняла руку, хотя никто не объявлял голосование.

— Еще на повестке дня лестница!

Я невольно улыбнулся.

Мира заметила это и тоже едва заметно смягчилась. Ей явно нравилось, что мы с Элиной нашли общий язык.

— Лиана, скорее всего, захочет увидеть тебя, милый, — сказала мать. — Она уже знает, что тебе стало плохо во время испытания.

Вот оно.

— Она беспокоится?

— Конечно, она беспокоится, — быстро ответила Мира.

Отец отложил чашку.

— А еще ее заботят новости о твоем состоянии. Ее всегда заботят горячие новости.

Мать посмотрела на него с недовольством, но не стала спорить.

Значит, тетя Лиана была не только заботливой родственницей?

Точно. Память подсказывала, что Лиана являлась каналом распространения слухов, причем каналом весьма качественным: информация проходила через нее быстро, дополнялась оценками и попадала именно к тем людям, которым могла пригодиться. Как новостной канал, только в лице одного человека. Ну и без всякой цензуры.

Элина мрачно посмотрела в свою тарелку.

— Она всегда увозит больше, чем привозит…

Мира повернулась к ней.

— Элина, не надо говорить о родственнице в таком тоне, особенно за семейным столом.

— Но ты сама говорила, что она привозит лавандовое мыло, пудру и сладости, а увозит твои нервы! И после ее отъезда у тебя весь вечер болит голова!

Отец медленно взял чашку. Лицо у него осталось спокойным, но я почти не сомневался, что это его развеселило.

— Я сказала это один раз и не для того, чтобы ты повторяла мои слова за завтраком, — произнесла Мира.

— Тогда я больше не буду повторять их за завтраком, — серьезно пообещала Элина.

Отец сделал глоток чая.

К концу завтрака я понял, что мне действительно нравится сидеть здесь. Даже когда я не успевал вовремя вставить реплику и большую часть времени слушал, это все равно было социальной жизнью. Не обслуживанием больного в отдельной комнате, не постоянным «как ты себя чувствуешь?» и не неловким поиском темы, которая не утомит болезненного мальчика.

Если бы еще не постоянная слабость… В книгах герою на моем месте быстро нашли бы какое-нибудь «зелье здоровья». Выпил бутылочку, раны затянулись, каналы укрепились, мышцы внезапно вспомнили, как положено работать, лицо посвежело, мать перестала бояться, наставник одобрительно кивнул, набежали девчонки, признаваясь в любви.

Здесь же вместо чудесного зелья были слабые запястья, нывшие после трех жалких отжиманий от края кровати, тяжелые ноги и необходимость принимать руку Томаса на лестнице. Улучшение придет не одним ярким скачком, а сотнями маленьких нагрузок.

Меня это коробило.

Я слишком хорошо знал, как выглядит жизнь, подчиненная телесным ограничениям, и не хотел снова строить маршруты с учетом лестниц. Разница заключалась в том, что в том теле я выздороветь не мог, а это тело может стать куда сильнее, чем любой олимпийский чемпион Земли. Если я не поломаю его попытками ускорить процесс.

Кстати, за завтраком я набросал себе список неразрешенных вопросов.

Нужно было проверить сферу, которая привела Корбина к срыву. Не сейчас и не собственными руками, но понять, что именно произошло с артефактом. Если мягкая нагрузка дала такой откат, то может, дело не во мне? Может, это какая-то диверсия?

Правда, отец не выглядит глупцом. Может, такую проверку уже провели.

Еще требовалось выяснить, есть ли у меня деньги. Не у семьи Даллосов, не у отца, готового оплачивать учителей, лекарства и лучший городской лицей, а лично у Корбина. Карманные средства (или даже счет), доля от каких-нибудь семейных вложений. В пятнадцать лет земной дворянин мог владеть чем-то на бумаге и при этом не иметь возможности купить себе книгу без подписи управляющего. Желательно разобраться во всех этих нюансах раньше, чем мне понадобится оплатить какую-нибудь вещь, о которой не нужно знать родителям.

Затем мысли вернулись к лицею. Пока я сидел дома под присмотром семьи, там шли занятия. Ученики спорили, тренировались, заключали мелкие союзы, ссорились, проигрывали, побеждали и наверняка обсуждали тех, кого нет рядом. Наверняка говорили и о моем «перенапряжении».

У Корбина были приятели. Не близкие друзья, которые пересекли бы весь город, едва узнав о его болезни, но ребята, с которыми он учился, тренировался, сидел на лекциях и обменивался замечаниями. Они знали его много лет.

И никто не прислал письма. Никто не приехал.

Даже Рейн вчера не появился.

Это оказалось неприятно. Не мне, взрослому человеку, который едва помнил лица подростков, а той части памяти, где прежний Корбин терпел, наблюдал за другими и надеялся хотя бы где-то оказаться своим.

Выходит, настоящих друзей у мальчишки не было. Жаль его.

Возможно, родители никого не пустили? Нет, они бы передали, что ко мне кто-то приходил. Возможно, в лицее объявили, что мне нужен полный покой? Возможно, приятели не знают, насколько серьезным оказался срыв… А возможно, прежний Корбин сам держал дистанцию, не навещал других и теперь получил ровно ту пустоту, которую создавал вокруг себя.

Пока информации не хватало. Но с лицеем определенно нужно будет что-то делать.

Я доел кашу, отодвинул тарелку и обратился к отцу:

— Расскажите подробнее о тете Лиане, пожалуйста. Если она приедет после полудня и захочет увидеть меня, лучше заранее понимать, как с ней разговаривать.

Отец положил нож рядом с тарелкой.

— Лиана любит твою мать, пусть и выражает эту любовь своеобразно. Она не желает зла ни тебе, ни нашей семье. Однако если увидит, что ты излишне слаб, то обязательно использует эту информацию в разговорах, которые считает полезными.

Элина сосредоточенно намазывала хлеб маслом, хотя по выражению ее лица было понятно: она не пропускает ни слова.

— Она не использует нас, — тихо сказала Мира. — Она боится за семью и пытается заранее защитить от последствий.

Отец скептически хмыкнул, но спорить не стал. Видимо, эту тему они обсуждали уже не раз и каждый сохранил собственную версию правды.

— Мне стоит с ней встретиться? — спросил я.

— Если ты не выйдешь, она решит, что ты слишком слаб, чтобы увидеть родственницу, — ответил отец.

— А если я выйду и буду выглядеть неважно?

— Тогда она решит, что ты слишком слаб, но мы по какой-то причине захотели показать тебя.

— А если я встречусь с ней ненадолго, поговорю спокойно и уйду раньше, чем устану?

Отец чуть пожал плечом.

— Вопрос в том, сумеешь ли ты сделать это.

Элина не выдержала:

— Я же говорила, что она увозит больше, чем привозит!

Мира устало вздохнула.

Я обдумал варианты. Если остаться в комнате, Лиана не увидит меня и сделает из этого соответствующие выводы.

— Тогда лучше устроить короткую встречу не в моей комнате, — сказал я. — Можно здесь или в малой гостиной. Я посижу с вами, поздороваюсь, отвечу на несколько вопросов и уйду до того, как устану. Так ей не придется додумывать, что меня прячут, и она не увидит меня лежащим в постели.

Отец посмотрел на меня с выражением, которое я не смог разобрать сразу. Там были раздражение и, возможно, неохотное признание разумности сказанного.

— Ты уже решаешь, как наша семья должна принимать родственников? — спросил он жестким тоном.

Мира вмешалась мгновенно:

— Эдвин, он только предлагает прекрасный вариант, который позволит ему не переутомиться.

— Мира, мы сидим в одной комнате, и я прекрасно слышу, что именно он предлагает. Я не утверждаю, что его слова лишены смысла, но также вижу мальчика, который вчера едва держался на ногах, а сегодня уже распределяет, где и как ему лучше показаться.

Внутри разгоралось раздражение.

Меня снова пытались спрятать и огородить, причем теперь отец делал это не мягкими просьбами, а правом главы семьи решать, что должен видеть и говорить его сын. Каким бы хорошим управленцем он ни был, в роли родителя Эдвин раз за разом выбирал контроль. Он не замечал, что сыну нужно не только безопасное решение, но и право участвовать в выборе.

Я сдержал раздражение, помолчал десяток секунд, благо никто не торопился что-либо говорить.

— Я не пытаюсь указывать вам, как принимать гостей, — сказал я спокойным тоном. — Мы обсуждаем визит тети, которая едет в том числе из-за моего состояния. Мне лучше заранее понимать, как действовать, потому что последствия моего присутствия или отсутствия мы только что разбирали вместе.

Отец смотрел на меня.

Мира опустила взгляд в тарелку. Ей явно не хотелось спорить ни с мужем, ни с сыном.

Элина смотрела почти с восторгом, будто присутствовала при первом поединке, где Корбин внезапно не отступил после замечания. Ее восхищение совершенно не помогало.

Несколько секунд никто не говорил.

Затем Эдвин медленно откинулся на спинку стула и нехотя признал:

— Да, короткая встреча в малой гостиной будет разумным вариантом. Ты сядешь, поздороваешься, скажешь несколько слов и уйдешь, когда почувствуешь усталость, не дожидаясь разрешения Лианы закончить разговор.

— Хорошо.

Мира подняла глаза.

— И если тебе станет плохо, ты скажешь сразу, а не станешь терпеть, чтобы произвести лучшее впечатление.

— Я скажу сразу, если почувствую себя неважно.

Она кивнула, хотя тревога с лица не исчезла.

Завтрак продолжился.

Я пил чай и обдумывал столкновение с отцом. Эдвин готов был давать мне место, слушал разумные доводы и даже менял решение под весом аргументов, но резко реагировал, когда я говорил как взрослый. Возможно, самостоятельность сына задевала не его власть, а чувство вины, или вызывала неудобство? Пока Корбин оставался слабым, тихим и зависимым, отец пытался решать проблемы деньгами, наставниками и ограничениями. Новый Корбин задавал вопросы, оценивал последствия и требовал своего участия. Новый Корбин был неудобен, с ним привычная схема больше не работала. Есть люди, которые в незнакомой обстановке реагируют агрессией и давлением; вполне возможно, что отец — один из этих людей.

Это не делало его реакцию правильной, но хотя бы позволяла его понять.

После завтрака я не стал задерживаться. Утренний разговор уже забрал часть сил, а впереди оставались возможный визит Лианы и занятия с Хорном.

На лестнице снова пришлось двигаться медленно, по-черепашьи. Бедра неприятно горели, и на середине подъема я сильнее оперся на руку Томаса. Он не дернулся подхватывать меня всем корпусом и не произнес ничего ободряющего. Просто подстроил шаг.

До комнаты я дошел нормально, не споткнулся и не начал хватать воздух у двери. Сел на кровать тоже не рухнув, хотя облегчение оказалось таким заметным, что притворяться бодрым не имело смысла.

Томас дождался, пока дыхание выровняется.

— Прикажете сообщить мастеру Хорну, что вы готовы к занятиям, господин Корбин?

— Да… Если он уже находится в доме, пусть приходит, когда сочтет нужным.

— Я передам ваши слова.

Томас ушел.

Я остался один минут на десять, и этого времени хватило, чтобы мысли снова вернулись к лицею и Рейну.

Хорн был лучшим наставником, которого отец сумел найти для домашнего обучения. Не самым дорогим (хотя дешево его работа точно не стоила), и не самым известным в городе. Лучшим по другой причине: он действительно учил, замечал ошибки и не менял требования после первого недовольного взгляда родителей. Правда, против моей матери не выстоял, что поделать.

Когда отец предложил ему работу, у Хорна уже был личный ученик, дальний родственник по имени Рейн. Наставник не захотел бросать мальчишку ради более важного места, и деньги не поколебали его принципы. После долгих переговоров договорились, что Рейн станет тренироваться вместе со мной, учиться на тех же разборах и выступать партнером в спаррингах.

Позже, когда Хорн начал получать от семьи Даллосов весьма щедрую плату, он устроил своего ученика в лучший лицей города, где уже учился Корбин. Возможно, наставник оплатил вступительные расходы сам, возможно, отец помог с рекомендацией, а скорее всего, произошло и то и другое. Так Рейн оказался рядом со мной и дома, и на занятиях.

Через него можно было узнать, что сейчас происходит в лицее. Какие слухи ходят о моем срыве, что сообщили ученикам, кто радуется отсутствию слабого соперника, кто действительно беспокоится обо мне.

Разумеется, только если Рейн сегодня придет.

Хорн появился без слуги. Он сам постучал в дверь, почти сразу произнес:

— Можно, — утвердительным тоном, после чего открыл дверь быстрее, чем я успел ответить.

В руках у него была кожаная папка и две тонкие тетради.

— Доброе утро, мастер Хорн.

— Ага.

Он закрыл дверь, подошел к столу и положил папку рядом с макетом. Затем снял перчатки, аккуратно сложил их и только после этого сел.

Я не стал тратить время на обходные вопросы.

— А Рейн сегодня придет?

Хорн поправил край папки и лишь затем сказал:

— Должен будет зайти после лицея, чтобы забрать пару моих записей. Однако после случившегося я не уверен, что твоя мать позволит ему подняться, и не уверен, что сам Рейн решится войти.

— Почему он может не решиться?

Хорн дернул плечами.

— Парень смущен и расстроен. Он не знает, как теперь смотреть тебе в глаза, потому что ваши подставные спарринги тоже были частью ситуации, приведшей к срыву. Рейн не виноват в состоянии твоих каналов, но в его возрасте люди охотно берут на себя вину за то, чего не могли изменить. Зачем он тебе?

— Рейн ходит в лицей. Через него я могу узнать, что там происходит, ходят ли обо мне слухи и что именно сообщили остальным ученикам.

Хорн рассеянно кивнул и начал развязывать ремешок папки.

— Я не стану посылать за ним как за курьером и не позволю использовать его для сбора сплетен, учти это. Если придет, поговори с ним сам. Если не придет, можешь написать записку, и я передам, когда увижу его. Только обойдись без обвинений, будь добр.

Разумеется, я и не думал винить Рейна Даже если во время спаррингов он видел, что Корбин слабеет, решения о нагрузке принимали Хорн, отец, лекарь и мать. Забрасывать обвинениями подростка было бы подло.

Я кивнул на принесенные материалы.

— Что вы собираетесь делать сегодня?

— Учить тебя, если не начнешь изображать умирающего от одного взгляда на бумагу.

Хорн раскрыл папку и развернул на столе незнакомую карту. На плотном листе были нанесены прямоугольные блоки местности, извилистая линия маршрута, значки лагерей, источников воды, переправ и несколько участков, перечеркнутых красными чернилами. Карта выглядела гораздо проще отцовской, но отметок на ней хватало.

Рядом наставник положил первую тонкую тетрадь.

На обложке аккуратным почерком было выведено:

«Учебный разбор. Выход в мир Сольвейн-Рах. Ошибки снабжения и темпа».

Вторая тетрадь легла чуть ближе ко мне.

«Слабый участник в полевой группе».

Глава 18

«Слабый участник в полевой группе»?

Я невольно поднял взгляд.

— Не делай такое лицо, — хмыкнул Хорн. — Да, я принес именно это.

— «Слабый участник»?

— Тебя коробит слово «слабый»? — спросил Хорн, усаживаясь напротив. — Тогда разбор этого материала будет для тебя особенно полезен.

Меня коробило не слово, а направление сегодняшнего занятия. Правда, объяснять это Хорну я не стал. Он и так знал, какую реакцию вызовет название тетради, учитывая, что вывел он его на обложке особенно крупными буквами.

— Так как физические упражнения тебе в ближайшее время не светят, поработаем головой.

Наставник постучал пальцем по первой тетради.

— Сольвейн-Рах — живой мир. Никакой резни там не было, отряд не погиб, чудовища не выели участникам внутренности, а командир не сошел с ума от заражения энергиями враждебных планов. Но, — вот чудо! — они все равно едва не сорвали выход из-за плохого темпа, неправильной оценки груза и отравившегося участника, который молчал о слабости, пока не стал проблемой для всех.

Он сделал паузу, достаточно долгую, чтобы показать, что совпадение темы с моим нынешним положением не случайность.

— Вы тонко намекаете? — угрюмо спросил я.

Хорн расхохотался так громко, что окажись за дверью кто-нибудь из слуг, он наверняка поежился.

— О нет! Я грубо указываю!

Вторая тетрадь легла ближе ко мне.

— А это конспект для старших учеников. Как вести группу, если один участник слабее остальных, ранен, болен или не выдерживает общий темп. Будущему тактику такие знания нужны не для того, чтобы красиво рассуждать о взаимопомощи. Однажды тебе придется решать, способен ли конкретный человек пройти маршрут, куда его поставить, какую задачу дать и не стоит ли развернуть весь отряд, чтобы не потерять всех людей из-за одного.

— Я еще не решил, что стану тактиком, — уклончиво сказал я.

— Зря, парень, — пожал плечами Хорн. — Задатки у тебя весьма хорошие. Кроме того, если ты не решил, что станешь им, то что мы здесь вообще делаем? Давай, выбирай тетрадь.

Я посмотрел на обе обложки.

С одной стороны, выбор Хорна раздражал. После нескольких дней, в течение которых все вокруг обсуждали мою слабость, наставник мог принести историю военной кампании, основы построений или что-нибудь еще, не менее интересное.

С другой стороны, мое раздражение не делало материал бесполезным. Если слабый участник действительно появится в моей будущей группе, мне стоит знать, как грамотные люди решают такую проблему.

— Я хочу разобрать конспект про слабого участника в первую очередь. Раненые, больные, перегруженные и отставшие… В походе за Арку такое может случиться с кем угодно.

Хорн посмотрел на меня с иронией.

— Хорошая попытка сделать тему менее личной, правда?

— Я не утверждал, что она не касается меня. Но если она касается только меня, а не моего будущего класса Тактика, то что мы здесь вообще делаем?

«Не пробил». Хорн кивнул и спокойно раскрыл тетрадь.

На первой странице находилась таблица, разделенная на три части. Слева были перечислены причины, по которым участник мог не выдерживать обычную нагрузку: болезнь, ранение, истощение, повреждение каналов, отравление, последствия воздействия чужой энергии, недостаток подготовки, возраст и врожденные ограничения. В середине указывались признаки ухудшения состояния. Справа — действия командира.

Там не было таких бесполезностей, как «подбодрить», «напомнить о долге» и «взывать к мужеству» — всего того, что каким-то чудесным образом давало дополнительные силы упавшему от истощения герою дешевого сериала.

Снизить темп. Перераспределить груз. Изменить место в строю. Аккуратно назначить наблюдающего. Уточнить состояние. Сверить пройденное расстояние с планом. При необходимости отказаться от промежуточной цели.

— Запомни эти рекомендации. На них обычно стараются не обращать внимание, мол, это же и так очевидно. А еще большинству учеников интереснее изучать легитимные способы оставить слабого, выбросить его из группы, чем признать, что до этого они сами загнали его до абсолютно бесполезного состояния.

— Есть способы, как правильно бросить участника? — изумился я.

— Если человек угрожает всей группе и спасти его невозможно, командир должен уметь принять такое болезненное решение. Это в конце тетради. Там же расписаны миры и действия, как лучше это сделать. Зачастую закрепитель просто открывает внеочередной портал и перекидывает участника к Арке, но бывают ситуации, в которых сделать так невозможно. Однако до этой части ты сегодня вряд ли доберешься.

— Почему? Тетрадь не выглядит толстой.

— Да, но сперва тебе нужно научиться не доводить ситуацию до такого финала. Иначе каждый плохой план будешь заканчивать оставленным человеком, а это, ну… не слишком полезно твоей репутации, как командира, скажем так. Мало кто захочет пойти в отряд, который лицемерно попрощается с ним и оставит умирать, если он сломает ногу в месте, где поток некротики мешает поставить маяк.

Хорн перевернул страницу.

Здесь уже шли схематичные рисунки движущегося отряда: две колонны, движение по узкой тропе, переход через лес и короткий отрезок маршрута с обозначенными точками остановок.

Наставник указал на первую схему.

— Куда поставишь участника, который видит хуже остальных, быстро устает и не всегда успевает отреагировать на общий сигнал?

— В хвост его ставить нельзя, как я понимаю.

— Правильно понимаешь. Так ты потеряешь его на первом сложном участке. Человек в хвосте хуже видит сигналы, позже узнает об изменении направления и вынужден постоянно догонять остальных, что у слабого участника, как ты понимаешь, получается плохо. К тому же отряд в какой-то момент может понять, что отстающий потерялся или его что-то сожрало.

Логично.

— Впереди тоже не стоит, он не успеет среагировать на опасность.

— Верно. К тому же он будет определять темп всей группы, что тоже нехорошо. Чаще всего слабого участника ставят ближе к середине, рядом с человеком, который способен передать команду, помочь на сложном участке и вовремя заметить, что слабаку стало хуже. Однако это не универсальное правило. К примеру, если человек физически подготовлен, опытен в походах, но плохо переносит замкнутые пространства, его место при проходе через тоннель тоже придется выбирать.

Хорн говорил спокойно, двигая по карте небольшие деревянные фишки, которые достал невесть откуда. Одна обозначала командира, другая — разведчика, третья — участника с ограничениями. Еще две он поставил рядом, изображая основную часть группы.

— Ошибка начинающих тактиков заключается в желании найти одно-единственное правильное место, — увлеченно говорил Хорн. — Они узнают, что раненого нужно ставить в середину, и начинают ставить туда каждого, кто не вывозит путь. Даже если у человека повреждена нога, но он является лучшим стрелком или вовсе Наблюдателем и полезнее впереди. Даже если группа движется через болото или топи, где середина колонны и хвост проваливаются в грязь сильнее, чем голова колонны. Даже если опасность преследует группу.

— Значит, нужно учитывать не слабость вообще, а конкретное ограничение.

Хорн кивнул и перелистнул еще несколько страниц.

Следующий раздел назывался «Темп и остановки».

В нем разбирали два перехода на двадцать миль с участником, способным поддерживать скорость группы около часа, после чего его состояние резко ухудшалось. Первый командир решил, что частые остановки задержат отряд, и приказал идти без перерыва как можно дольше. Через два часа ослабевшего участника пришлось нести сразу двоим. Второй разделил переход на короткие отрезки, заранее назначил остановки и в результате пришел к цели куда раньше.

— Три короткие остановки до потери сил полезнее одной долгой после, — сказал Хорн. — Звучит элементарно, но люди не любят останавливаться, пока способны идти. Им кажется, что отдых нужно заслужить. Если группа не сработана, если командира ни во что не ставят, то остальные участники начнут давить, говорить, что надо бы идти дальше. Кстати, есть и другая крайность: если объявлять остановку после каждого вздоха слабого участника, группа начнет ненавидеть и его, и командира. Поэтому перерывы планируют заранее, а не устраивают каждый раз, когда человек поморщился. Исключение — если бедолага сознание потерял, или видно, что ему стало хуже.

— А если он говорит, что все нормально?

— Проверяешь признаки. Дыхание, координацию, цвет кожи, состояние каналов, ясность речи… Посоветуйся с Варреном, парень. Если человек хромает, путает слова и хватается за ближайшее дерево, его мнение о собственном здоровье временно перестает быть главным источником сведений.

Я ухмыльнулся. Это уже походило на политику моей матери.

Правда, кое-какая разница имелась. В тетради состояние проверяли для принятия конкретного решения, а не для того, чтобы на всякий случай запретить человеку вставать с постели до совершеннолетия.

Дальше шел раздел о распределении груза.

Земной опыт и обычная логика подсказывали мне, что слабого участника нужно полностью разгрузить. Снять рюкзак, оружие, припасы, отдать вещи остальным и позволить человеку идти налегке.

Авторы конспекта считали такой подход ошибочным. Не всегда, разумеется: если человек истекает кровью, никто не станет заставлять его нести котелок. Но при длительном походе дней на пять, когда нужно преодолеть сотни километров и при относительно стабильном состоянии участника полная разгрузка создавала другую проблему: участник начинал воспринимать себя как груз, да и остальные видели, что несут его вещи, пока он идет с пустыми руками. Возникало раздражение. Сам ослабевший человек пытался доказать полезность, хватался за случайные задачи, скрывал усталость или отказывался от помощи.

— Любопытно, — произнес я. Не ожидал увидеть такой психологически глубокий подход в тетради из дрянной желтой бумаги, которую мне принес мужик, больше похожий на злодея из фильма про ковбоев.

— А ты как думал? Командовать людьми нужно уметь. Это тебе не овцы, которых можно гнать по одному и тому же маршруту.

Я кивнул и погрузился в чтение.

В конспекте предлагалось давать слабому участнику легкую, важную и проверяемую работу. Он мог следить за картой и отмечать пройденный путь, сверять направление, передавать сигналы другим группам, поддерживать связь через переговорный артефакт, вести учет припасов, готовить еду во время стоянки, проверять снаряжение, записывать наблюдения или следить за временем.

Задача должна была соответствовать трем условиям.

— Участник должен быть способен ее выполнить.

— Группа действительно нуждается в результате задачи.

— Командир (или тот, кого он назначил) может быстро проверить качество работы.

— Почему обязательно проверяемую? — спросил я. — Если человек достаточно опытен, ему можно доверять.

— Можно, — согласился Хорн. — А если он ослаб настолько, что начал ошибаться, что у него плывет перед глазами, но он боится признаться? Если он отравлен и яд вызывает спутанность мыслей? Проверка нужна не потому, что участник может оказаться опытным или неопытным. Она нужна, если его состояние уже признано нестабильным.

— Но постоянная проверка покажет, что ему не доверяют.

— Значит, проверяй всех, — отмахнулся Хорн. — Или проверяй незаметно. Придумай, что-нибудь, короче. Кто из нас будущий тактик?

Хорн подумал, почесался и дополнил:

— Хороший командир не станет каждые десять минут подходить к одному человеку с вопросом: «Ты точно не ошибся, слабенький?» Он вводит общее правило. Карты сверяют двое. Сигнал повторяют и подтверждают. Припасы пересчитывают перед выходом и после остановки. Тогда контроль не выглядит недоверием.

Я прикинул, что это можно применить не только к походам. Еще недавно мать хотела проверять каждое мое движение, и если бы у нее получилось, я бы чувствовал себя беспомощным. А сейчас в доме появится обычный распорядок, по которому я сообщаю о состоянии и лекарь смотрит за мной каждый день. В таком случае контроль перестает быть навязчивым и излишним.

Хорн перевернул страницу.

В верхней части листа было написано:

«Скрытая слабость».

— Вот это важнее всего остального, — произнес наставник. — Если участник недостаточно доверяет командиру, боится насмешек или знает, что после признания его полностью отстранят от работы, он начинает врать, что ему не больно, не страшно и он не устал. Плохо, что командир получает неверные сведения и строит на них план. Группа рассчитывает пройти еще пять миль, допустим, до отличной стоянки, хотя слабый человек выдержит только две. Ему поручают чертить защитный контур, хотя его руки уже дрожат. На него оставляют часть припасов, а он через час падает и не может идти дальше.

— Значит, виноват участник?

— В том, что солгал, — да. Однако хороший командир либо увидит этот момент, либо не доведет до ли в группе.

Хорн провел пальцем по нескольким пунктам.

Насмешки внутри группы, угроза исключения из группы, полная потеря поручаемых задач после признания слабости, наказание за задержку, недоверие к командиру. Стыд. Предыдущий опыт, когда жалобы игнорировали.

— Если каждый раз после слов об усталости человека отправляют сидеть у костра, пока остальные работают, он быстро научится молчать, — сказал Хорн. — Если раненого называют обузой, он вряд ли будет этим доволен. Если командир требует честности, а затем использует признание против подчиненного, честности больше не будет.

Хорн подался вперед, положив предплечья на стол.

— Теперь примени это к себе. Не к раненым вообще, не к воображаемой группе и не к безымянному ученику из конспекта. К себе.

Я посмотрел на раскрытую тетрадь.

В памяти прежнего Корбина сразу возникли тренировки. Его ставили рядом с Рейном, чтобы тот незаметно снижал скорость. В спаррингах Рейн часто пропускал удары и отступал в моменты, когда мог победить. Если Корбин уставал, Хорн менял упражнение, делая вид, что так и планировал. Мать просила не говорить сыну о дополнительных ограничениях. Отец требовал результата и одновременно запрещал нагрузки, способные вызвать новый приступ от перегрузки каналов.

Все вокруг пытались помочь так, чтобы Корбин не понял, что ему помогают.

Разумеется, он понимал.

Человек может не знать точного содержания разговора, но замечает, как партнер вдруг начинает двигаться медленнее, а наставник сокращает занятие. Отсутствие объяснений не защищает от унижения, оно лишь заставляет додумывать причины.

Но я не был прежним Корбином, хотя получил его тело и память. Вопрос Хорна не задевал меня так, как задел бы мальчишку. Мне не требовалось доказывать, что я способен победить Рейна, пройти общий маршрут и выдержать упражнение. Я знал, что сейчас не способен.

— Я могу наблюдать, — сказал я. — Собирать макеты, разбирать маршруты и учиться.

— Хорошо.

— Сейчас я абсолютно бесполезен физически. Я не пройду и мили с учебной группой, не выдержу спарринг и не смогу долго работать стоя. Магией мне пользоваться тоже нельзя, пока лекарь не разберется с каналами.

— Очень хорошо.

Было странно видеть, как Хорн хвалит меня за признание полной физической бесполезности. Однако говорил наставник без жалости, поэтому раздражения его слова не вызвали.

— Мне не следует скрывать усталость, делать вид, что помощь не нужна, и брать лишнюю нагрузку, чтобы не выглядеть слабым.

— Отлично.

Следующая мысль касалась уже не меня. Вернее, не только меня.

— Окружающим не стоит делать за меня все, ограждать от любых задач, говорить обо мне вместо меня и называть это заботой.

Хорн чуть улыбнулся.

— Вот теперь я уверен, что разбор конспекта кое-чему тебя научил.

Нет, Хорн определенно не относился к наставникам, которых нанимают для поднятия самооценки ученика.

Через полчаса занятия усталость стала заметной. Напряглись плечи, захотелось откинуться на спинку стула и закрыть уставшие глаза. Буквы в тетради потеряли четкость.

— Пожалуй, хватит.

Я моргнул и поднял взгляд.

— Я могу еще.

— Можешь. Но я не хочу, чтобы ты выбился без сил и упал посреди маршрута, Корбин.

Он забрал тетрадь и закрыл ее прежде, чем я успел дочитать таблицу.

— На сегодня вывод простой: слабый участник должен быть учтен при составлении плана, нагружен подходящей задачей и за ним нужен пригляд, чтобы понять, если он начнет ошибаться в делах или врать о состоянии. Остальное разберем позже.

— Оставьте мне разбор Сольвейн-Раха для самостоятельного ознакомления позже.

Хорн посмотрел на меня с сомнением.

— Ты вчера уже успел нарушить мои указания. Твое «ознакомление позже» звучит не так надежно, как тебе кажется.

— Я действительно не стану читать его сразу.

Хорн положил ладонь на разбор Сольвейн-Раха, несколько секунд раздумывал, после чего все-таки придвинул его к макету.

— Ну да ладно. Это все-таки не прогулка по кварталу и не попытка тайком укрепить ноги за одну ночь. Оставлю. Но откроешь после отдыха.

Хорн собрал папку, убрал тетрадь с конспектом о слабом участнике и посмотрел на меня.

— Корбин.

— Да?

— Рейн придет после занятий в лицее. Если захочет поговорить с тобой, я не стану ему мешать. Но не начинай разговор с лицейских слухов. Не хочу, чтобы он начал доносить на других потому, что ты решишь использовать его чувство вины.

Глава 19

После ухода Хорна я решил дождаться Варрена и рассказать ему все как есть, включая вечерние упражнения. Скрывать подобное от лекаря бессмысленно. Да и в целом врать человеку, от решений которого в ближайшие недели зависело мое восстановление, опасно. В прошлой жизни я достаточно навидался пациентов, которые утаивали от врача половину симптомов, а потом возмущались, что лечение не помогло. Не хотелось пополнять их ряды только потому, что неловко рассказывать взрослому мужчине о трех отжиманиях от кровати.

Однако сначала стоило поесть.

Голод сам по себе был хорошим знаком. Не болезненная пустота после долгого перерыва, от которой начинает мутить, и не желание набить желудок чем-нибудь тяжелым, а нормальная потребность перехватить еду между завтраком и обедом. Организм потратил силы и теперь просил материал для восстановления.

Я позвонил в колокольчик.

Томас появился довольно быстро и остановился у двери, дожидаясь распоряжения. После разговора за завтраком и подъема по лестнице он выглядел спокойнее, чем вчера, но все равно следил за мной внимательнее, чем следовало бы обычному лакею. Видимо, в доме пока никто не верил, что наследник способен провести хотя бы несколько часов без нового происшествия.

— Принеси легкий перекус, пожалуйста: хлеб, сыр, какой-нибудь фрукт и слабый чай. Заодно узнай, пожалуйста, когда сегодня ожидают мастера Варрена.

— Разумеется, господин Корбин. Если лекарь задерживается, прикажете послать за ним?

— Не нужно, спасибо.

Томас коротко поклонился и вышел.

Вернулся он довольно быстро, неся небольшой поднос. На нем лежал тонкий ломоть свежего хлеба, мягкий сыр, несколько очищенных долек яблока, маленькая чашка слабого чая и блюдце с медом.

— Мастер Варрен ожидается ближе к полудню, господин Корбин. Леди Мира велела передать, что при необходимости за ним немедленно пошлют экипаж.

— Необходимости нет. Когда он приедет, попроси его подняться сюда.

— Да, господин.

Я ел спокойно, не торопясь и не пытаясь убедить себя, что хлеба с сыром слишком мало. После завтрака прошло не так много времени, а впереди оставался обед.

Мед я добавил в чай, яблоко оставил напоследок и поймал себя на том, что впервые за эти дни думаю о еде без лекарского подтекста, да и желудок не привередничает.

Варрен появился ближе к полудню, как и обещал. В этот раз он пришел без большого футляра с инструментами и флаконами, взяв только небольшую кожаную сумку, которая выглядела достаточно легкой, чтобы не обещать длительных процедур.

Он вошел после стука, оглядел комнату и сразу посмотрел на стол, где еще стояли чашка и пустая тарелка.

— Господин Корбин, мне сообщили, что вы сегодня завтракали внизу, занимались с мастером Хорном здесь и, к моему искреннему удивлению, не потребовали повторного доступа к учебным кристаллам вне моего отсутствия. Все это подозрительно напоминает благоразумие.

— Не торопитесь. Я успел сделать несколько вещей, которые могут уменьшить вашу радость.

— Вот теперь я узнаю своего пациента, — произнес Варрен, поставил сумку на стол и подвинул кресло ближе. — Рассказывайте все по порядку.

Я не стал приукрашивать вечернюю попытку сделать обычное отжимание, после которой оказался на полу и не смог подняться тем же способом. Упомянул три облегченных повторения от кровати, полуприседы у стула, утреннюю боль в бедрах, ноющее ощущение в запястьях. Про Анализ и системные сообщения, разумеется, промолчал, ограничившись тем, что долго работал с картой вчера, но новая головная боль после этого не появилась.

Варрен слушал, не перебивая.

— Вы действительно решили проверить силу тела на следующий день после магического срыва?

— Не силу, а границы возможностей.

— Ну разумеется, — сухо сказал Варрен.

Он взял меня за запястье, проверил пульс, затем попросил глубоко вдохнуть, задержать дыхание и медленно выдохнуть. После этого осмотрел глаза, провел пальцами вдоль шеи, надавил на мышцы плеч и предплечий, проверяя реакцию, а затем заставил меня несколько раз сжать ладони.

Запястья при движении отзывались слабой тянущей болью, но ничего острого не возникло. Бедра болели сильнее, особенно когда Варрен попросил выпрямить ногу и удержать ее над кроватью.

— Достаточно, — сказал он через несколько секунд.

Он продолжил осмотр, положил ладонь на грудь и закрыл глаза. Под кожей прошло знакомое прохладное ощущение, очень слабое, не сравнить с минутами после срыва. Варрен несколько раз переместил руку, проверяя каналы, потом убрал ее и задумался.

— Состояние лучше, чем я ожидал, — наконец сказал он. — Остаточного возбуждения почти нет, пульс после ходьбы и занятия восстановился нормально, голова реагирует спокойно. Мышечная боль обычная, запястья вы не повредили, хотя еще несколько таких «проверок границ возможностей» могут исправить эту досадную недоработку.

— Значит, упражнения вы не запрещаете?

— Не запрещаю лишь мягкие упражнения, согласованные со мной или мастером Хорном. Между этим и попыткой выполнить нагрузки, которое ваше тело сейчас не способно выдержать, есть некоторая разница, понимаете ли. Вы не должны опускаться всем весом на руки, пока не укрепите плечи, запястья и мышцы корпуса. Отжимания от стены разрешены. Полуприседы можно оставить, но не после дня, наполненного ходьбой по лестницам.

Варрен расспросил, что я ел с утра, сколько выпил воды и не появлялась ли тошнота. Узнав про кашу, хлеб, сыр, яблоко и чай, он одобрительно кивнул. Затем велел сегодня нормально пообедать, после обеда лечь и поспать хотя бы час, а любые занятия перенести на вечер или на следующий день.

— Мастер Хорн оставил мне тетрадь с задачами.

— Тетрадь никуда не убежит, а вы при достаточном упорстве вполне можете снова свалиться, поэтому сегодня после обеда выберите сон, сделайте себе приятное.

— Хорошо. После обеда я посплю.

Варрен подозрительно посмотрел на меня, видимо, не доверяя, но нудить не стал. Перед уходом он еще раз напомнил, что при возвращении сильной головной боли, тошноты, дрожи или ощущения жара в груди нужно немедленно позвать слугу.

Обед принесли в комнату. Мама, очевидно, решила не заставлять меня снова спускаться, а я не стал превращать каждый прием пищи в борьбу за самостоятельность. После утренней лестницы ноги и так ощущались тяжелыми, поэтому второе путешествие вниз могло закончиться именно тем, о чем предупреждал Варрен.

Я поел, умылся, задернул одну из штор и лег.

Мысли снова цеплялись за лицей, где сейчас продолжались занятия, разговоры и маленькие войны, которые взрослые предпочитали называть воспитанием характера. В закрытом учебном заведении, полном детей из влиятельных семей, любое происшествие становилось материалом для чужих выводов. Особенно — отсутствие на занятиях с таким нехорошим подтекстом.

Лицей представлял собой маленькую модель взрослого общества, некий «Слизерин», только его участники еще плохо умели скрывать зависть, страх и удовольствие от чужих неудач. Они боролись за внимание наставников, места в учебных группах, приглашения, будущие рекомендации и право стоять рядом с теми, чьи семьи могли пригодиться им через несколько лет. Отсутствующий ученик ничего не контролировал, поэтому его отсутствие обязательно попытаются использовать.

Неведение раздражало. Рейн мог рассказать многое, но до вечера оставалось время, и даже его посещение не было гарантировано.

Я провалился в неглубокий сон только через некоторое время, когда мысли начали повторяться, потеряли остроту и смешались с рассеянным светом, едва проникающим за плотные шторы.

Разбудил меня стук. Томас осторожно позвал через дверь:

— Господин Корбин?

Я открыл глаза.

Свет в комнате изменился. День продвинулся дальше, но до настоящего вечера оставалось еще много времени. Судя по ощущениям, я спал недолго, однако успел немного отдохнуть.

— Да, входи.

Томас открыл дверь и остановился на пороге.

— Леди Мира просила передать, что леди Лиана прибыла раньше ожидаемого. Сейчас она находится в малой гостиной. Милорд Эдвин сказал, что встреча может подождать, если вы еще отдыхаете.

Лиана приехала раньше. Ну разумеется. Она не упустила возможность появиться раньше и посмотреть, как хозяева дома отреагируют, если застать их врасплох.

Я сел медленно, потер лицо ладонями и прислушался к телу. Короткую встречу я выдержу.

— Передай, что я выйду через десять минут. Мне нужно умыться и привести себя в порядок.

— Да, господин Корбин. Прикажете помочь с одеждой?

— Я сам, спасибо.

Томас поклонился и вышел.

Изображать здорового человека будет бесполезно. Лиана знала, что случилось нечто серьезное, и наверняка сумеет отличить настоящую бодрость от натужной бравады подростка, которому затянули жилет потуже и велели держать спину. Требовалось выглядеть не здоровым, а спокойным и собранным.

Я умылся прохладной водой, пригладил волосы и сменил домашнюю рубашку на чистую. Камзол оставил в шкафу: плотная ткань скует плечи, добавит вес и заставит тратить силы только ради более официального вида. Рубашки, жилета и аккуратно завязанного платка было достаточно для визита родственницы.

В зеркале отражался бледный подросток с немного запавшими глазами. Лицо выглядело гораздо лучше вчерашнего, но следы усталости скрыть не удавалось. Да и не требовалось. Лиана приехала проверить слухи о больном наследнике, а не оценить претендента на роль героя парадного портрета.

Выгляжу, как усталый, но способный выйти к гостям наследник. Вполне приемлемо.

Я снова позвал Томаса.

— Проводи меня до малой гостиной.

— Разумеется, господин Корбин. На лестнице лучше не торопиться. После сна мышцы могут слушаться хуже.

— Сегодня все вокруг решили говорить со мной голосом Варрена?

— Нет, господин…

Томас, похоже, понял, что позволил себе лишнее. Я успокаивающе улыбнулся и направился к двери.

Идти пришлось осторожно. После сна ноги действительно ковыляли малость неуклюже, а на лестнице слабость стала еще заметнее. Я принял руку Томаса, спустился без происшествий и у двери малой гостиной остановился на несколько секунд. Взодить с заметной одышкой тоже не стоило. Лучше потратить полминуты в коридоре, чем потом десять минут убеждать ее, что состояние не настолько плохое.

Вдобавок я успел услышать доносящийся из комнаты мягкий женский голос, приятный и ровный, с привычкой выделять нужные слова так, чтобы собеседник сам решил, будто именно на них следует обратить внимание.

— …я все понимаю, дорогая, но поэтому и приехала. Все-таки мы не чужие люди, и мне тяжело сидеть дома, пока до меня доходят такие новости. Если у вас все спокойно, я успокоюсь, а если нет, мне тем более не следует оставаться в стороне и принять самое горячее участие в решении ваших проблем.

Прекрасная формулировка. Лиана заранее объявила любое состояние дел основанием для своего присутствия.

Томас открыл дверь.

Малая гостиная была светлым, но не праздничным помещением, с явной ноткой официальности. Кремовые стены, темно-зеленые кресла, круглый столик с чайным сервизом, ваза с белыми цветами у окна и небольшой камин, в котором сейчас не горел огонь.

Мира сидела ближе к окну, выпрямив спину и положив ладони на колени. Эдвин стоял у камина, хотя обычно предпочитал сидеть во время семейных разговоров.

Значит, он все-таки решил присутствовать. Наверное, если Лиана начнет давить на мать, отец решит вмешаться, а если начнет давить на меня, одним своим присутствием напомнит, что гостья разговаривает не только с больным племянником.

Лиана сидела напротив Миры. Строгая женщина среднего возраста, темные волосы собраны аккуратно, серебристые нити у висков не скрывались краской и придавали лицу дополнительную строгость. Узкие черты, прямая спина. Руки в тонких перчатках лежат на коленях. Серо-лиловое платье выглядит неброско, но стоит наверняка дороже половины гардероба обычной городской семьи. Жемчужная брошь выбрана так, чтобы казаться скромной ровно до того момента, когда знающий человек оценит размер и чистоту инкрустированных камней.

При моем появлении Лиана не вскочила, не ахнула и не бросилась обнимать, как могла бы поступить по-настоящему близкая родственница. Только повернула голову и внимательно посмотрела на меня, успев оценить лицо, осанку, одежду, скорость шага и расстояние от моей руки до ближайшей мебели.

— Корбин, дорогой! Как хорошо, что ты нашел силы выйти к нам.

Фраза прозвучала мягко, однако я уже был напряжен и искал в каждом слове лишний смысл, потому что в голове сразу пронеслись мысли: если ответить, что действительно нашел силы, получится признание, что выход из комнаты потребовал отдельного усилия. А если заявить, что со мной все хорошо, ложь будет заметна даже Элине, не говоря о Лиане.

— Добрый день, леди Лиана. Я отдохнул после обеда, поэтому короткая встреча мне вполне по силам.

Отец едва заметно кивнул, довольный и спокойным (даже малость развязным) тоном, и ответом: состояние не лучшее, но и слабость не выставлена центром разговора.

Лиана улыбнулась, показав ровные белые зубы.

— Короткая встреча, значит? Очень разумно. Твоя мать говорит, что лекарь велел тебе беречь силы и пока не возвращаться к обычному распорядку.

— Корбин занимается спокойными вещами, — быстро добавила Мира. — Он читает, делает макет, понемногу ходит по дому. Варрен разрешил короткие прогулки и легкие занятия.

Лиана перевела взгляд на нее.

— Я рада это слышать. После того, что мне передали, я боялась гораздо худшего, дорогая.

Что именно ей передали? И кто? Либо она блефует, либо кто-то поведал ей не ту версию, которую отец распустил среди слуг.

Отец молчал, поэтому я тоже не стал уточнять. Пока.

Тетя снова посмотрела на меня.

— Ты выглядишь усталым, но не таким больным, как я ожидала.

— Рад, что не оправдал ваших ожиданий.

— Хм… Ты стал говорить куда более прямо, Корбин.

Я чуть пожал плечами и направился к креслу. Томас хотел подойти, но я успел сесть сам, опершись рукой на подлокотник.

Отец сделал едва заметный жест, и Томас тихо вышел, прикрыв дверь. В комнате остались только я, Лиана, Мира и Эдвин.

Сцена началась.

Пока все шло спокойно, но Лиана еще не задала ни одного настоящего вопроса. Она осмотрела меня, сравнила увиденное с полученными сведениями и теперь наверняка выстраивала линию будущего разговора.

Я же решил не ограничиваться короткими ответами. Лиана приехала посмотреть на меня, но это не означало, что я обязан сидеть в кресле и позволять изучать себя, как редкую букашку в банке. Разговор — действие двустороннее.

Я устроился удобнее, положил руки на подлокотники и улыбнулся достаточно вежливо, чтобы прямой вопрос не прозвучал обвинением.

— Леди Лиана, раз вы уже приехали, я хотел бы понять, что именно вызвало ваше беспокойство. Какие сведения до вас дошли?

Она откинулась на спинку кресла и посмотрела на меня поверх чашки.

— Ты действительно стал заметно прямее.

— Мне пока нельзя долго ходить кругами. Мастер Варрен не одобрит лишнюю нагрузку.

Отец у камина слегка опустил взгляд. Лиана улыбнулась уже искреннее.

— Хорошо, дорогой. Мне передали, что частная проверка проводимости прошла неудачно, что после нее ты несколько часов оставался крайне слаб и что Мира не находила себе места. Кроме того, кто-то упомянул, что мастер Хорн после случившегося выглядел мрачнее обычного, да и Варрен к вам зачастил. Если смотреть на происходящее по отдельности, все выглядит обычным, но я сложила одно с другим и забеспокоилась.

Мира смотрела на кузину с возрастающим беспокойством.

— Кто тебе это передал, Лиана?

— Ох, дорогая, разве это сейчас важно? — тетя театрально всплеснула руками. — Я уже не припомню, с чего именно начался разговор. Несколько слов здесь, одно замечание там, случайный вопрос от знакомой… Как-то одно к одному…

— Значит, сведения уже вышли за пределы дома, — произнес отец.

— Ох, я бы так не сказала, Эдвин, — проворковала Лиана. — Пока еще не сложился полноценный слух, которому люди готовы верить и который готовы передавать дальше. Сейчас по городу расходится лишь беспорядочный запах дыма. Я приехала проверить, есть ли пожар и не пытаются ли мои дорогие родственники тушить его занавесками.

— Если вы назовете человека, который снабжает вас информацией, — сказал я, — обещаю, мы будем передавать ему самые свежие новости напрямую. При необходимости можно составлять ежедневный отчет, чтобы избавить несчастного от труда собирать обрывки.

Лиана посмотрела на меня внимательнее.

— Все-таки я права, ты стал гораздо интереснее, Корбин. Обычно больные мальчики либо жалуются на свое состояние, либо стараются храбриться, пока их шатает от ветра. Ты же выглядишь совершенно другим человеком. Не знаю, что именно случилось с тобой во время той проверки, но в некоторых отношениях это явно пошло тебе на пользу.

Отец наконец позволил себе едва заметную улыбку, которая исчезла раньше, чем Лиана ее заметила.

Тетя поставила чашку на блюдце.

— Хорошо, тогда расскажи сам, что с тобой произошло, дорогой.

Вот этот вопрос был уже не праздным.

Лиана хотела получить версию из первых уст, чтобы затем сравнить ее с тем, что слышала до приезда. Лгать не стоило. Излишняя подробность тоже была опасна: стоит упомянуть нестабильный резерв, почти остановившийся рост каналов и запрет боевых техник, как к вечеру половина западного квартала узнает, что наследник Даллосов окончательно непригоден к боевому пути.

— Чрезмерная реакция на чужую ману, — ответил я, слегка пожав плечами. — Ни для кого ни секрет, что проводимость моих энергоканалов и объем резерва хуже ожидаемого. Испытание это подтвердило, перегрузив энергоканалы. Теперь я восстанавливаюсь под наблюдением мастера Варрена и Хорна. Короткие прогулки, еда маленькими порциями, спокойные занятия и сон после обеда. Обычная скука.

Лиана слушала внимательно, не перебивая.

— Значит, непосредственной опасности уже нет?

— Так ее и не было.

— Тогда желаю тебе скорейшего восстановления, дорогой.

— Благодарю. А теперь расскажите, что нового происходит у вас.

Мира посмотрела на меня с возрастающим удивлением.

Прежний Корбин, скорее всего, смущался бы под вниманием Лианы, отвечал коротко и ждал, пока взрослые сменят тему. Я не только выдержал вопросы, но и вернул гостье ее основную роль. Она приехала в дом Даллосов, сидела в нашей гостиной и теперь должна была не только брать информацию, но и отдавать.

— Вот как. Получается, теперь мне придется развлекать выздоравливающего молодого господина новостями?

Я преувеличенно важно кивнул.

— Иначе визит нельзя будет считать полезным для моего восстановления. Сижу здесь без всякой возможности узнать, что происходит в городе, представляете? И лишь вы в силах мне помочь.

Тетя улыбнулась и защебетала:

— О, с удовольствием порадую тебя новостями! Во-первых, баронесса Хейл поссорилась со своей компаньонкой, причем сделала это во время приема, поэтому теперь о их ссоре знает весь западный квартал и половина знающих придумывает причины. Во-вторых, супруги Вейр на прошлой неделе принимали представителя гильдии портных и обсуждали поставки тканей из арочных миров. Насколько я понимаю, их дела идут заметно лучше, чем они показывают окружающим. В-третьих, в лицее снова обсуждают осенние испытания, потому что один из учеников старшего курса решил просить досрочного допуска к наблюдательной практике при Арке.

Последняя новость показалась интереснее прочих. Получается, кто-то с нашего курса решил, что готов для отборочного теста?

Мира впервые за встречу немного расслабилась. Разговор перешел на посторонние вещи, и теперь ей не приходилось ждать следующего вопроса о моем здоровье.

— А что нового произошло у вас лично? — спросил я.

— У меня кошмарно мало событий, достойных чужого внимания, дорогой Корбин. Крыша не течет, садовник пока выполняет обязанности, а управляющий записывает сумму расходов все более мелким почерком, хотя сама сумма от этого почему-то не уменьшается.

— Жаль. Это был бы весьма полезный навык, достойный отдельного класса.

Лиана улыбнулась.

— Если найдешь мир за Аркой, где расходы уменьшаются от размера записанных цифр, сообщи мне первой. Я немедленно переселю туда управляющего.

Разговор стал почти обычным. Я все еще оставался слабым мальчиком в кресле. Мира следила, не бледнею ли я, отец продолжал оценивать каждую реплику. Лиана, наверное, замечала гораздо больше, чем показывала.

Однако теперь я не был предметом обсуждения. Я стал полноценным участником разговора, способным спрашивать, шутить, менять тему и решать, какую информацию отдавать.

Минут через десять тело напомнило, что разговоры тоже требуют сил. Спина затекла, бедра начали ныть сильнее, а удерживать плечи расправленными становилось все труднее. Я незаметно перенес вес на подлокотник, однако Лиана заметила движение раньше матери.

— Пожалуй, тебе действительно пора отдохнуть, дорогой. Я вижу, что ты устал, и не хочу задерживать тебя только ради собственного любопытства.

— Приезжайте завтра, и тогда любопытство не придется удовлетворять за одну встречу.

Лиана рассмеялась.

— Я рада была тебя увидеть, но, прости, не могу позволить себе приезжать так часто. Дела, встречи. Слишком многое требует моего постоянного участия.

— Корвину действительно пора отдохнуть, — мягко сказала мама.

На этот раз ее слова прозвучали уместно. А еще я был благодарен, что она не прервала разговор слишком рано и не попыталась отправить меня в кровать после схлынувшего румянца.

Я поднялся, опираясь на подлокотники. Отец сделал едва заметный знак, и Томас появился у приоткрытой двери, будто все это время ждал неподалеку.

Лиана тоже встала и подошла ближе, давая полюбоваться на теплую улыбку и предельно равнодушные глаза. Обнимать меня не стала, только взяла за руку на несколько секунд. Ее ладонь была теплой, пальцы сжали мои осторожно, без проверки силы.

— Выздоравливай, Корбин. Я действительно рада видеть тебя.

— До свидания, тетя Лиана. Спасибо, что приехали. Я тоже всегда рад вас видеть.

Слово «тетя» заставило ее улыбку вспыхнуть ярче. Возможно, под связями, острым языком и привычкой собирать сведения действительно скрывалась привязанность к семье. Где-то очень, очень, очень глубоко.

Я вышел вместе с Томасом. Отец коротко раскланялся с Лианой и покинул гостиную следом за мной. Через несколько шагов он догнал меня, поравнялся и направился рядом. Томас немного отстал, давая нам возможность поговорить

— Лиана узнала слишком многое и слишком быстро, — сказал я отцу негромко. — У меня сложилось впечатление, что кто-то из слуг не удовлетворился общей версией и вынюхивал причины произошедшего.

Эдвин покосился на меня.

— Продолжай.

После долгого разговора слова давались тяжелее, а раздражение из-за разошедшихся сведений оставалось свежим. Поэтому следующая фраза получилась жестче, чем следовало.

— Если кто-то из наших слуг столь яро жаждет выведать тайны и рассказать их за пределами Дома, это уже не наш слуга.

Сзади раздался слабый шорох ткани.

Томас оказался ближе, чем я рассчитывал. Я сказал это не только отцу, я позволил себе высказать подозрения при слуге.

Лицо отца разу изменилось, стало еще жестче.

— Томас, подожди нас у поворота, — произнес он, не повышая голоса.

— Да, милорд…

Отец дождался, пока лакей отойдет достаточно далеко, затем остановился возле окна. Мне тоже пришлось остановиться, хотя ноги уже просили скорее добраться до комнаты.

— Теперь мы можем поговорить об этом, Корбин. Теперь. Не заставляя мальчика, который помогал тебе на лестнице, гадать, не собираются ли выбросить из дома именно его.

Мне стало стыдно. Румянец поднялся к щекам, уши наверняка скоро тоже загорятся.

— Я не имел в виду Томаса.

— Но сказал это при нем. Причем прозвучало так, будто в нашем доме достаточно одного подозрения, чтобы человек мгновенно перестал быть слугой Даллосов, лишился места и, вероятно, был выкинут за ворота без всяческих рекомендации.

Со стыдом смешалась досада. А Эдвин продолжал: тихо, без злости, но каждое замечание било точнее.

— В доме действительно не держат людей, которые сознательно продают семейные секреты. В этом ты прав. Однако члены Дома, начинающие искать виновного грубо и вслепую, получают репутацию опасных самодуров. От таких хозяев и хорошие слуги уходят при первой возможности.

Я промолчал. Отец посмотрел в сторону, куда ушел Томас.

— Кроме того, Лиана могла получить сведения не от наших слуг. Ее кучер мог услышать разговор от кучера Вейров. Помощник Варрена мог сказать лишнее родственнику, а тот передал знакомому. Может, кто-то видел экипаж лекаря у ворот два дня подряд. Кто-то с кухни закупил больше легких фруктов, мягкого сыра и тонизирующих трав, чем обычно, а торговец сделал вывод, что в доме готовят отдельное питание для больного. Один человек заметил, другой добавил, третий вспомнил о предстоящем испытании, и к Лиане пришла уже готовая история.

Я сам уже начал понимать это, но отец объяснял гораздо лучше, связывая случайные мелочи в нормальную картину.

Информация не всегда выходит из дома через злого предателя.

— Получается, мы не станем искать утечку?

— Мы станем искать ее правильно. Сперва я поговорю с дворецким и экономкой, потому что именно они отвечают за порядок среди слуг. Им напомнят, что состояние наследника является семейным делом, а не темой для пересказа на рынке или в служебных помещениях. Затем мы постараемся понять, откуда пошли первые сведения. Если кто-то сознательно передавал подробности наружу, его уволят без рекомендации. Если человек по глупости сказал лишнее, он получит предупреждение и будет внимательнее. Если источник находится вне дома, мы не станем бить по собственным людям только ради того, чтобы напомнить остальным про цену слов.

Я медленно кивнул.

— Я выразился слишком грубо и сделал это при Томасе.

— Да.

— Мне следует сказать, что я не имел в виду его?

— Если сейчас бросишься объясняться, то только закрепишь неприятное впечатление. Представь ситуацию его глазами: молодой господин сначала произносит угрозу, затем смущается, начинает оправдываться, а завтра снова может решить, что подозрение было справедливым. Подобные извинения не успокоят слугу, а заставлят его следить за твоим настроением. Попробуй исправить ошибку через действия. Не обращайся с ним как с подозреваемым, не выискивай страх в каждом слове и не пытайся задобрить подарком, это будет странно. Продолжай пользоваться его помощью, говори ровно и через несколько дней Томас увидит, что эта фраза не предназначалась ему.

— Хорошо.

Эдвин сделал паузу, а затем добавил уже другим тоном:

— А вот встреча с Лианой прошла лучше, чем я ожидал. Ты не позволил ей превратить разговор в расспрос, не соврал о состоянии и сам закончил встречу до того, как усталость стала слишком заметной. Ты молодец, Корбин.

Похвала прозвучала спокойно, без попытки подсластить предыдущее замечание.

Я кивнул и оперся пальцами на подоконник. После остановки ноги начали дрожать, а разговор с отцом окончательно забирал остатки сил.

— Спасибо. Честно говоря, встреча вымотала меня сильнее, чем я рассчитывал, поэтому сейчас лучше вернуться в комнату.

Отец кивнул.

— Возвращайся и отдыхай. Сегодня ты уже сделал достаточно.

Он пошел дальше по коридору быстрым ровным шагом, который пока оставался для меня недоступной роскошью. Через несколько секунд отец свернул к лестнице, а я остался у окна.

— Томас, — позвал я.

Лакей осторожно подошел. На лице сохранялась легкая тревога, которую он безуспешно пытался спрятать за обычной служебной невозмутимостью.

Я не стал оправдываться, не начал объяснять, что фраза относилась к неизвестному предателю. Отец прав: суетливые извинения сейчас не помогут.

— Проводи меня до комнаты, пожалуйста. На лестнице понадобится твоя помощь.

Плечи Томаса едва заметно расслабились.

— Разумеется, господин Корбин.

Он подошел ближе, но не пытался сразу взять меня под руку. Я сам оперся на его предплечье, когда ноги начали заплетаться.

Глава 20

Вернувшись в комнату, я передвинул (ох, и жалкое же было зрелище) кресло к окну и сел (скорее — пыхтя свалился) в него.

Кресло было нормальное, куда жестче тех чудовищно мягких сооружений у камина, в которых тело постепенно проваливалось и теряло желание вставать. Его предпочитала мама, и я ее понимаю: спина в нем сохраняла нормальное положение.

Из окна открывался вид на задний сад.

После разговора с отцом внутри оставался неприятный осадок. Не стыд в чистом виде, хотя и он присутствовал. Скорее досада от того, что мысль была правильной, только форма, в которой я ее выразил, никуда не годилась. Я действительно заметил проблему: если Лиана успела за один день собрать сведения о проваленной проверке, состоянии матери и настроении Хорна, значит, Дом протекал. Однако отец был прав: глупо махать шашкой, скаля воинственные рожи.

Дом держался не благодаря каменным стенам и гербу над воротами, его удерживала история семьи, влияние семьи и связи Эдвина. Его жизнь поддерживали люди, которые открывали двери, приносили письма, встречали экипажи, растапливали камины, меняли постельное белье, покупали продукты. Они знали, кто приехал раньше назначенного времени, кому подали отдельный обед, кто плакал ночью, сколько раз за день звонили лекарю и в каком настроении хозяин дома покидает кабинет.

Стоило запомнить это и выстроить хорошее впечатление у людей, которым ничего не стоит плюнуть в твой бокал.

Я перевел взгляд наружу.

С высоты второго этажа задний сад выглядел иначе, чем во время вчерашней прогулки. Скамья стояла ближе к зимней галерее, чем мне запомнилось, а дорожка от двери до нее шла по изгибу, немного огибая клумбу.

Зимняя галерея сверху тоже выглядела иначе. Не уютным местом с кадками, теплом и зеленой листвой, а прозрачным коридором, соединяющим дом с садом. Белые рамы делили стеклянные стены на ровные участки, свет лежал на листьях, а силуэт любого человека становился виден задолго до того, как тот выходил наружу.

Я продолжил осматривать сад и заметил еще одну деталь.

Из моего окна была видна не только скамья, но и служебная калитка у дальней стены. Нижнюю часть закрывали плющ и кусты, однако верх створки, кусок внутренней дорожки и темное пятно навеса снаружи просматривались достаточно хорошо.

Вчера калитка была приоткрыта на толщину пальца, чтобы человек с корзиной или ведром мог толкнуть ее локтем. Сейчас створку закрыли плотнее.

Никакой тайны в этом не было. После утренних работ садовник или кухонный помощник нормально прикрыл калитку, вот и все. Однако для меня деталь оказалась полезной — она навела на мысль, что служебная калитка используется куда чаще, чем официальный вход. Через нее вносили корзины, инструменты, землю, саженцы, ткань для укрытия растений. Возможно, выносили кухонные отходы для компоста. Если человек желал получить какие-то новости о доме, то подобное место представляло для него куда больший интерес, чем парадная дверь. Именно там можно перебросить вещь или записку через стену наружу.

Надо будет добавить калитку на макет, это важная деталь.

На дорожке появился садовник. Пожилой мужчина в плотной рабочей куртке и перчатках нес корзину с обрезанными ветками. Он вышел со стороны галереи, направился к служебной калитке, однако возле высокого тиса остановился, поставил корзину на землю и наклонился. Несколько секунд садовник поправлял что-то у корней, затем выпрямился и посмотрел на дом.

Не на мое окно, на фасад. И все же я невольно подумал, сколько слуг каждый день видят в этом доме разные вещи, которые не стоит выносить на общее обсуждение. Кто вошел через парадный холл, кто воспользовался боковой дверью, кому и почему понесли еду в комнату, возле чьей спальни ночью дежурила горничная, сколько времени Хорн провел у наследника и почему Варрен приезжает каждый день.

Лиана была права: новости просачиваются. Однако и отец тоже может быть прав, может, никто из наших слуг не предавал нас. Невозможно построить большое хозяйство, доверить его десяткам слуг, поставщиков, кучеров и мастеров, а затем ожидать, что наружу не выйдет ни одной детали. Осталось определиться, благодаря пустому трепу ли Лиана узнала информацию, или здесь замешан злой умысел.

Я просидел у окна еще несколько минут. Несколько раз я ловил себя на желании позвать Томаса и спросить, не появился ли Рейн, но колокольчик не тронул.

Рейн либо придет, либо нет. Постоянные вопросы не заставят его двигаться быстрее. И вряд ли Томасу понравится бегать между этажами только потому, что молодому господину трудно ждать.

По моей просьбе обед принесли в комнату: легкий суп, немного курицы, хлеб и тушеную морковь. После обеда я некоторое время сидел спокойно, определяя свое самочувствие.

Короткую прогулку тело выдержать могло. Жаль, что не прогулку по городу, не дорогу до лицея и даже не полный круг по усадьбе. А вот прогулка до скамьи в саду и возвращение в комнату станут нормальной нагрузкой.

Я попросил Томаса передать Элине, что собираюсь ненадолго выйти после еды и буду рад ее компании, если у нее нет занятий. Через несколько минут Элина постучала, дождалась разрешения и вошла с чрезмерно довольной улыбкой.

— Мне сказали, что ты собираешься в сад! Я могу пойти рядом. И даже не стану тащить тебя к дальним кустам. И не буду каждые три шага спрашивать, устал ли ты.

— Отличная идея.

Сначала я позвонил Томасу, потому что лестница и прогулка были плохими местами для демонстрации гордости. Лакей появился, помог мне подняться из кресла, после чего отступил и позволил дойти до двери самостоятельно.

До галереи он держался рядом. Элина шла с другой стороны, но не хватала меня за руку и не пыталась подставить плечо.

Воздух оказался прохладным. Легкий ветерок едва касался лица, влажный запах земли смешивался с ароматом зелени, а яркий свет заставлял щуриться. Все эти ощущения сами по себе были приятными. Определенно стоило выйти сюда.

До скамьи возле галереи я дошел без остановки.

Элина устроилась рядом, оставив между нами небольшое расстояние.

— Ты теперь смотришь на сад так же, как на макет, — заметила она.

— А ты смотришь на меня как на человека, который смотрит на сад, как на макет.

Сестра запнулась, не зная, что сказать. Я же перевел взгляд к тису, возле которого утром останавливался садовник и указал на куст.

— Утром главный садовник что-то поправлял возле корней. Из окна было видно, что он поставил корзину, наклонился, а потом посмотрел на дом.

— Мистер Гривс?

— Ага. Если хочешь, можем подойти и посмотреть, что он там поправлял.

Элина с готовностью вскочила:

— Идем! Только медленно.

Мы направились к тису. Томас, стоявший чуть поодаль, сделал несколько шагов ближе. Пока прогулка оставалась прогулкой и я не пытался перелезть через кусты, он не будет мешать. После моей жесткой фразы в коридоре он постепенно расслаблялся. Я не рассматривал его как подозреваемого, не пытался объясниться, не говорил излишне мягко и не следил за каждой реакцией. Он снова видел обычного молодого господина, который устает, просит помощи и общается с сестрой.

У корней не оказалось ничего драматичного. Ни тайного знака, ни оброненного письма, ни следов ночного посетителя. Узкая полоска земли выглядела темнее, а рядом торчала небольшая деревянная метка, воткнутая в почву. Дерево было свежим, на поверхности виднелась черная черта и две буквы, нанесенные садовым карандашом:

«ЛК».

Элина присела, однако метку не тронула.

— Луковицы? — предположила она. — Или лекарственная клумба, хотя на клумбу это место не похоже.

Я наклонился ровно настолько, чтобы не потерять равновесие, и осмотрел землю.

Между корнями и прошлогодней мульчей виднелись тонкие зеленые острия. Садовник, скорее всего, поправлял не камень и не чужой след, а метку возле молодых побегов.

— Скорее всего, новая посадка, — сказал я. — Метка нужна, чтобы побеги не затоптали и не выдернули вместе с сорняками.

— А что означает «ЛК»?

— Лиана королевская? Луковичный кошмар?

Элина фыркнула.

— Скорее уж лавандовый куст!

Я еще раз мельком посмотрел на метку и куда внимательнее осмотрелся вокруг. Само место представляло интерес не из-за растений: если сделать пару шагов за тис, то сможешь видеть часть дорожки за оградой и проход к галерее, но будешь скрыт от большинства господских окон кустами. Слуги действительно могли переговариваться здесь без особого риска привлечь внимание, особенно если хозяева не будут следить за ними специально.

Я чувствовал, что способен пройти еще немного. Можно было добраться до самой калитки, рассмотреть замок, проверить обзор. Или продолжить прогулку с сестрой: найти Гривса и спросить, что означает надпись на метке.

Но я решил закруглиться. Когда возникает желание добавить к небольшой прогулке еще несколько действий, надо бы напомнить себе, что каждое из них тоже требует сил. Так вчерашние пять полуприседов появились после решения «только проверить», а затем тело всю ночь болело.

— Возвращаемся к скамье, — сказал я. — Посидим несколько минут и пойдем в дом.

Элина не стала спорить.

На скамье мы просидели достаточно долго, чтобы дыхание выровнялось, а ноги перестали неприятно дрожать. Гривс появился на дальней дорожке уже с пустой корзиной, заметил нас, поклонился на расстоянии и пошел дальше. Он наверняка видел, что мы стояли возле тиса, однако не подошел с объяснениями.

Аббревиатура на метке быстро потеряла привлекательность. Если бы под кустом лежала записка, находился странный символ, след крови или обрывок чужой перчатки, следовало бы насторожиться. Но садовник поправлял посадочную метку, молодые побеги пробивались сквозь землю, а сад жил своей скучной садовой жизнью.

Элина снова посмотрела на тис.

— Все-таки «луковичный кошмар» звучит интереснее настоящей расшифровки.

— Мы еще не знаем настоящую. Возможно, там написано «ласковые крапивы».

Сестра улыбнулась.

Некоторое время мы сидели молча, и это было приятно. Не нужно было объяснять состояние, управлять чужим впечатлением, доказывать отцу право участвовать в семейных делах или следить за тем, какие сведения пытается получить Лиана.

Гривс где-то за тисами разговаривал с помощником, но слов разобрать не удавалось. Из зимней галереи вышла горничная с пустой корзиной и быстро направилась к служебной двери. Стеклянная крыша сверкала в дневном свете.

Элина первой нарушила молчание:

— Ты сегодня лучше разговариваешь со взрослыми.

— Лучше, чем когда?

— Лучше, чем всегда.

Вопрос мог оказаться опасным, однако сестра не искала доказательств, что брат изменился, просто высказала мнение.

— Теперь сил меньше, поэтому приходится говорить только нужное.

Элина обдумала ответ с такой серьезностью, будто речь шла о важной семейной мудрости. Важно кивнула:

— Получается, слабость иногда полезна?

— Не знаю. Но не проверяй, пожалуйста, хватит семье и одного ослабевшего ребенка… Пойдем в дом.

Элина с готовностью поднялась.

Томас подошел ближе, и мы направились через галерею к дому.

На обратном пути лестница далась легче, чем утром, возможно, благодаря отдыху на скамье и нормальному темпу. Однако возле двери комнаты я все равно ощущал, что прогулка была настоящей нагрузкой, а не перемещением по красивому месту.

В комнате я снова сел в кресло, не подходя к письменному столу.

Элина осталась возле двери.

— Мне можно будет потом зайти? Не сейчас, а позже.

— Можно. Но если придет Рейн, сначала я поговорю с ним. А потом, возможно, займемся макетом.

Элина кивнула и ускакала, а я обратился к Томасу:

— Узнай, появился ли Рейн. Если он уже ожидает, передай, что я могу принять его ненадолго.

— Да, господин Корбин.

Томас поклонился и быстро вышел.

Ожидание получилось коротким, но не пустым. Я расслабил плечи, устроился удобнее и посмотрел на стол. Тетрадь про Сольвейн-Рах лежала там же, куда ее положил Хорн. Заголовок был прекрасно виден даже из кресла.

Я снова не поднялся. Открой я сейчас первую страницу, и через десять минут захочу развернуть карту, через двадцать запущу Анализ, а вечером буду объяснять Варрену, что совершенно не понимаю, откуда взялась головная боль.

Томас вернулся минут через семь.

— Господин Корбин, Рейн прибыл и находится в нижнем холле. Он просил передать, что поднимется только в том случае, если вы действительно способны его принять. Сказал, что не желает мешать вашему восстановлению.

— Как он выглядит?

Томас на мгновение растерялся. Вероятно, господа редко просили лакеев оценивать эмоциональное состояние гостей, но он быстро собрался.

— Пожалуй, выглядит уставшим, господин Корбин. И… возможно, чувствует себя неловко. Он держит шляпу в руках, хотя мог передать ее мне. Несколько раз спрашивал, не будет ли его визит неудобен для леди Миры, и пожелал остаться в холле, пока вы сами не подтвердите приглашение.

— Он спрашивал именно про мою мать?

— Да, господин.

Понятно. Выходит, Рейн боялся не только встречи со мной. Он боялся, что я и остальные посчитают его частью произошедшего. Партнером, который поддавался во время спаррингов, молчал о слабости Корбина или видел больше, чем говорил наставнику.

Возможно, он сам успел убедить себя, что должен был заметить приближение срыва. Совестливые подростки охотно присваивают себе ответственность за решения взрослых, особенно если никто не объясняет, что это не их вина.

Рейн мог остаться в лицее. Мог передать через слугу короткое пожелание выздоровления. Мог решить, что визит будет неудобным и получить прекрасное оправдание своему отсутствию. Но он все равно пришел.

— Проводи его сюда, — сказал я. — Передай, что мама разрешила мне принимать короткие визиты. Но прежде, будь добр, попроси поставить на столик у кресел чай и подать что-нибудь к нему. Печенье, сладкие булочки, варенье, что есть на кухне.

Если бы я встретил его в кровати, это сразу отвело бы мне ненужную роль больного, принимающего визит. Но кресло — уже другое дело. Я слаб, но сижу. Мы не в тренировочном зале, не в лицее и не на равных (и по статусу, где я неизмеримо выше, и по физическим кондициям, где он смог бы скрутить троих таких, как я, еще до срыва), однако я хотя бы не лежу под пледом с видом умирающей птицы.

Я поправил жилет.

Через несколько минут пришли две служанки. Быстро, тихо, без суеты. На малом столике появились чайник, две чашки, тарелка с тонким печеньем, несколько маленьких булочек с корицей, яблочные ломтики в меду и блюдце с густым темным вареньем.

Не пир, но и не больничный поднос.

Одна из служанок бросила короткий взгляд на меня, затем на кресло и на столик. Мне понравился одобрительный взгляд. Наверное, думает, что молодой господин принимает товарища.

Хорошо. Значит, образ сработал.

Томас вернулся.

— Господин Корбин, Рейн ожидает у двери. Прикажете впустить?

— Да. И, Томас…

Он замер.

Я не стал извиняться долго. Отец был прав: сейчас это лишь усилит неловкость.

— Спасибо. Вы все сделали как надо.

Томас слегка расслабился.

— Рад служить, господин.

Рейн вошел не сразу. Сначала словно проверил, действительно ли можно переступить порог. Затем сделал шаг внутрь, окончательно снял шапку, хотя ее уже давно следовало отдать, и принялся мять край пальцами.

Он был моего возраста. Хотя поступил он с опозданием, на курс младше, сумел нагнать программу и перевестись ко мне в группу. Крепкий, жилистый, с привычкой держаться настороженно, будто бы в постоянной готовности выполнить команду Хорна. Волосы темные, коротко подстриженные, лицо простое и открытое. Но выражение на этом открытом лице выглядело так, будто Томас загнал Рейна в мою комнату метлой.

Тренировочная куртка на нем была великовата. Не настолько, чтобы выглядеть смешно, но достаточно заметно: плечи располагались чуть не там, рукава были подогнаны, пояс перешит. Чистая, аккуратная, но не новая и уж точно Рейн не первый ее хозяин.

Рейн увидел меня в кресле. Затем заметил чай и сладости.

И вот тогда на его лице расцвело облегчение. Он понял, что его не позвали к постели больного, не усадили под материнский взгляд и не заставили оправдываться перед семьей. Его приняли как человека, с которым можно выпить чай.

— Корбин… Привет. Я… я не был уверен, что мне стоит приходить.

Я смотрел на этого жилистого крепыша, на машину по отработке боевых техник и не мог не думать о том, как мировоззрение и социальные установки меняют поведение. Он же гениален в боевой стезе, он и против Хорна, если бы у того не было класса, минуту бы выстоял! Костяшки на руках сбиты, обросли плотными, едва ли не каменными мозолями. Но нет — люди придумали сословные различия, люди создали аристократию в виде Домов, люди выстроили границы между «плебсом» и «право имеющими», люди выстроили вертикаль власти и создали структуры, которые защищают эту вертикаль. Именно поэтому парень, который может ломать чужие кости, не прилагая к этому никаких усилий, стоит и мнется, не понимая, что станет величайшим Воином, Щитовиком или Бойцом, и что ему уже авансом можно сесть и не мяться.

— Если бы не стоило, я бы тебя не принял, — ответил я дружелюбно. — Садись. Чай уже принесли, и если ты откажешься от булочек, кухня решит, что они недостаточно хороши и повара растроятся.

Рейн посмотрел на столик.

— Я не хотел тебя утомлять…

— Ты не утомляешь. Садись, ешь и не стой у двери. Мы все-таки не на занятии у Хорна.

Он сел на край второго кресла. Сначала слишком прямо, затем, вероятно, понял, насколько это выглядит неестественно, и заставил себя опустить плечи. Чашку взял только после того, как я поднял свою. Булочку не тронул.

Я намеренно взял печенье и указал им на тарелку:

— Угощайся. Это не проверка выдержки.

— Я ел после занятий.

Рейн посмотрел на меня, затем все-таки взял маленькую булочку. Осторожно, как человек, который не хочет показаться жадным.

И тут я весьма ясно понял: да, он любит сладости. И да, в доме Даллосов даже тарелка булочек может напомнить о положении.

Для меня это был способ сделать визит нормальным. Для него — напоминание о том, где он находится.

Значит, не стоило давить гостеприимством.

— Как лицей? — спросил я не сразу, а лишь после пары глотков чая.

Рейн слегка напрягся. Похоже, он ждал именно этого вопроса, но нейтральная формулировка немного помогла.

— Шумно… После объявления про осенние показы все стали вести себя так, будто уже завтра выбирают людей для Арки. Старшие спорят, младшие повторяют за ними, а преподаватели делают вид, что это обычная учебная неделя.

— То есть ничего не изменилось.

Рейн наконец откусил булочку.

Разговор пошел. Между нами оставалось слишком много недоговоренного: отношение прежнего Корбина, тренировки, поддавки и недавний срыв. Но первую неловкость мы преодолели без провала.

Я не стал спрашивать, какие слухи ходят обо мне. Такой вопрос сразу поставил бы Рейна в неприятное положение: ему пришлось бы выбирать между верностью мне, честностью, защитой однокурсников и страхом сказать что-то, что я восприму как жалость или предательство.

Вместо этого я взял еще одно печенье и спросил:

— Что сегодня было на занятиях?

Вопрос оказался слишком обычным. Рейн явно ожидал чего-то другого.

— Ну… Как и говорю, все думают про осенние показы. Наставники еще ничего не объявили окончательно, но люди уже делят места. Одни хотят попасть в демонстрационные группы, другие рассчитывают, что после показов их допустят к наблюдательной практике у Арки, хотя до настоящего допуска большинству еще далеко.

Он произнес это спокойно, не пытаясь придать показам больше значения, чем они имели, но значение там и без помощи Рейна получалось немаленьким. Демонстрационная группа не означала, что ученику вручат оружие, выдадут дорожный комплект и на следующий день отправят исследовать мертвый город за Аркой. Наставники не были настолько безумны, а родители богатых учеников не позволили бы им стать безумными даже при сильном желании. Однако групп должны были сформировать несколько, и тех, кто успешно пройдет подготовку и хорошо покажет себя перед наблюдателями, станут рассматривать в первую очередь, когда появятся места на настоящей наблюдательной практике. Сначала ученик доказывает, что способен выполнять ноормативы в безопасном лицейском зале, потом ему разрешают присутствовать возле действующей Арки под присмотром взрослых, а уже после этого он получает шанс переступить границу другого мира, получить класс и стать одним из элиты.

Я вспомнил предупреждение Хорна о том, что не стоит превращать Рейна в курьера для сплетен. Да я и сам понимаю, что после двух или трех подобных разговоров я либо испортил бы отношения с единственным товарищем Корбина, либо воспитал себе послушного доносчика, что выглядело столь же неприглядно.

При этом Рейн оставался единственным человеком передо мной, который сегодня видел лицей, слышал разговоры учеников и наставников.

Рейн доел вторую булочку, собрал пальцем несколько крошек с тарелки и только после этого, словно вспомнив, что находится не на кухне собственного дома, а в гостях у сына лорда Даллоса, вытер руки салфеткой. Первую булочку он съел осторожно, отламывая небольшие кусочки и явно опасаясь, что я сочту его слишком голодным, но со второй церемониться перестал.

— Наставник Фелл объявил, что через две недели начнут предварительно собирать составы. Это еще не окончательные группы, потому что сначала хотят посмотреть, кто с кем способен работать и кто начинает мешать остальным во время первого же задания.

— Сколько групп хотят собрать? — спросил я.

— Точно не сказали, но старшие считают, что не меньше четырех. Возможно, пять, если допустят младший поток и наберется достаточно людей для замены… На самих показах могут выступить не все: сначала проведут тренировочные прогоны, потом оставят тех, кто лучше справится.

Четыре или пять групп по четыре-пять человек. От шестнадцати до двадцати пяти учеников, получивших возможность показать себя. Не слишком узкий отбор, особенно если сравнивать с количеством учеников в лицее, но и не массовое упражнение. Наставники уберут слабых (привет, Корбин), недисциплинированных и тех, кто считает себя настолько талантливым, что будет плевать на правила.

— Нашу группу тоже будут смотреть, — добавил Рейн.

Он сказал именно «нашу», а не «мою». Значит, в его представлении я по-прежнему оставался частью учебного состава, пусть и отсутствующей по болезни. Неожиданно приятная мелочь.

— Твое место пока оставили пустым, — продолжил Рейн. — Фелл сказал, что ты временно освобожден от занятий по рекомендации лекаря и что вопрос с возвращением решат позже.

Формулировка почти совпадала с той скучной версией, которую я предложил отцу. Домашняя проверка, ухудшение здоровья, решение лекаря, временное освобождение. Никакого сорванного испытания, никакого позора, никаких подробностей о том, что наследник Даллосов едва не умер в зале. Официальная часть пока держалась, однако то, что произносили наставники перед учениками, и то, что сами ученики после этого обсуждали возле шкафов с тренировочным оружием, редко совпадало.

Я подождал, пока Рейн снова возьмется за чашку, и лишь затем, будто вопрос появился у меня между делом, спросил:

— Кого сейчас считают вероятными участниками демонстрационных групп?

— Пока никого не назначили, — ответил он после недолгого раздумья. — Но почти все уверены, что из нашей группы Фелл в первую очередь возьмет Дэллу. Она хорошо выполняет одиночные упражнения и редко нарушает команды. Еще называют Бренна, если он пообещает не спорить с наставниками хотя бы во время отбора. Из старшего потока точно будет кто-нибудь из людей Кастера.

Рейн перечислял имена осторожно, не смакуя чужие недостатки и не пытаясь выдать догадки за решения наставников. Он пересказывал общее настроение учебного зала, которое невозможно не заметить, если половина учеников поглядывает на одних и тех же людей во время упражнений. Дэллу я помнил хуже, чем должен был помнить человек, несколько лет занимавшийся с ней в одном лицее. Светлые волосы, привычка дважды проверять застежки на защитном жилете и раздражение, которое появлялось на симпатичном личике, когда Корбин слишком медленно занимал позицию напротив нее.

Бренн вспоминался гораздо лучше, главным образом потому, что умудрялся спорить с наставником даже когда тот держал тренировочный клинок у горла громкоголосого ученика.

Я улыбнулся, выбрал с тарелки тонкое печенье с ореховой крошкой и постарался задать следующий вопрос тем же тоном, которым мог бы поинтересоваться погодой:

— Меня, наверное, сейчас вообще не воспринимают в качестве возможного участника показа?

Улыбка и спокойный голос сделали свое дело. Вопрос не прозвучал как требование немедленно утешить больного товарища, не заставил Рейна горячо доказывать, что весь лицей с нетерпением ждет моего возвращения. Рейн не начал говорить о фамилии Даллосов, не напомнил о прежних достижениях Корбина (таких, впрочем, оказалось удивительно мало), и не стал уверять, будто преподаватели берегут для меня особое место.

— Сейчас не воспринимают, — признал он. — После того, что с тобой случилось, никто не думает, что тебя допустят к показу этой осенью. Даже те, кто не знает подробностей, понимают, что ты давно пропускал часть парных занятий, а теперь лекарь вообще освободил тебя от посещения лицея. Некоторые…

Он замолчал и посмотрел на чашку с таким вниманием, словно на дне настоя обнаружилось послание, способное избавить его от необходимости заканчивать фразу.

Я откусил кусочек печенья, молча прожевал. Рейн провел большим пальцем по краю салфетки и все-таки продолжил:

— В общем, некоторые говорят, что твое место и раньше существовало только потому… будто, ну… наставники не хотели конфликтовать с лордом Даллосом и поэтому позволяли тебе оставаться в группе, хотя на парных занятиях ты не справлялся.

Вот и нужная часть этого разговор. По лицею не ходят громкие слухи о проваленной проверке. Все оказалось хуже именно своей обыденностью: ученики считали, что прежнее положение наследника Даллосов было куплено влиянием отца и поддерживалось наставниками из вежливости или опасения. Особенно неприятным это мнение делала его близость к правде. Корбин действительно пропускал занятия, плохо выдерживал нагрузку и оставался в составе дольше, чем позволили бы сыну торговца или мелкого чиновника. Возможно, наставники видели в нем способности, а может, надеялись на них, однако фамилия наверняка помогала им сохранять терпение.

Рейн быстро добавил:

— Так говорят не все! И при наставниках никто такого не произносит.

Он сидел напряженно, чуть втянув голову в плечи, и явно жалел, что вообще закончил фразу. Еще немного — и начнет перечислять имена, чтобы доказать, что сам к этим словам отношения не имеет. Следует этого избежать.

— Ничего страшного, пусть говорят, — произнес я, отмахнувшись свободной рукой. — В лицее было бы гораздо подозрительнее, если бы после моего исчезновения никто не попытался объяснить его по-своему.

— Ты восстановишься, — сказал он после небольшой паузы, причем прозвучало это не как обязательное утешение, а как осторожное предположение человека, который видел меня несколько дней назад и теперь пытался трезво оценить изменения. — Наверное, вернешься к занятиям, только к этому показу вряд ли успеешь. Две недели до составов и еще немного до самого выступления — слишком мало, увы.

— Посмотрим.

Я не собирался ни спорить, ни соглашаться. В нынешнем состоянии я не смог бы пройти даже разминку перед отбором, если наставники проводили ее дольше четверти часа. Однако две недели — достаточно большой срок, чтобы тело слегка изменилось и окрепло. Я пока не знал ни скорости восстановления, ни настоящих возможностей системы. Отказываться от показов заранее не имело смысла, как и объявлять Рейну, что через две недели я ворвусь в лицей и заставлю всех пересмотреть мнение о наследнике Даллосов.

Я отпил травяной настой и позволил разговору несколько секунд идти своим чередом. За окном качнулись ветви, тонкая ветка снова скользнула по стеклу, а в коридоре кто-то прокатил тележку с посудой. Колеса негромко загрохотали на стыках паркета и постепенно затихли в стороне лестницы.

Рейн выбрал третью булочку, осмотрел ее с двух сторон, словно среди одинаковых завитков корицы мог найтись особенно удачный, и осторожно надломил корочку.

Только тогда я спросил:

— Кроме моего отсутствия, обо мне что-нибудь еще обсуждают?

— Официально почти ничего не знают, — ответил он и, заметив мой взгляд, добавил увереннее: — Правда. Наставники говорят, что тебе стало плохо после домашней проверки, а Варрен запретил занятия, пока ты не восстановишься. Остальное люди додумывают сами. Например, некоторые решили, что проверка была сложнее обычной. Еще говорят, что твой отец хотел раньше времени решить вопрос с допуском и пригласил проверяющего с неоткалиброванным артефактом. Но никто не знает точно, поэтому версии меняются почти каждый раз. Сегодня вот тобой интересовались меньше, чем вчера, а завтра, может, вовсе не будут. Теперь почти все говорят о показах, составах и о том, кого Фелл поставит с Дэллой.

Полезный ответ оказался прозаичным, а потому особенно убедительным. Лицей не замер, ожидая новостей о Корбине Даллосе. Учеников волновали собственные места, будущие группы и возможность выступить перед представителями Арочного управления гораздо сильнее, чем судьба отсутствующего однокурсника.

— Тогда расскажи о самих показах, — предложил я. — Что там вообще собираются демонстрировать, кроме умения учеников красиво стоять перед родителями?

Рейн оживился настолько заметно, что даже отложил надкусанную булочку.

— Точной программы пока нет. Обычно показы открывают одиночными упражнениями: стойками, передвижением, работой с оружием и простыми техниками. Потом проводят парные схватки, хотя удары ограничивают и защиту выдают лучше учебной. В конце должны выступать группы.

— Одна группа против другой?

— Иногда делают и так, но Фелл говорил, что в этом году хотят приблизить задания к работе исследователей. Например, провести состав через зал с препятствиями, вынести условно раненого или найти опасный предмет среди безопасных. Старшие говорят, что могут использовать учебные конструкты.

— Некроконструкты в лицейском зале были бы хорошим способом проверить не только учеников, но и скорость, с которой родители доберутся до наставников, — пробормотал я.

Рейн едва не подавился чаем.

— Никаких некроконструктов не будет! Используют деревянные или глиняные оболочки с простыми ритуальными контурами. Они медленные, но могут хватать за руки, толкать и сбивать строй.

Я помнил учебные оболочки по обрывкам воспоминаний Корбина. Деревянный каркас, укрепленные дубленой кожей шарниры, тяжелые глиняные пластины защиты и простейшая управляющая схема, способная выполнить несколько заранее заданных движений. До настоящих созданий, встречавшихся за Арками, им было далеко, однако ученику без класса хватит и медленного деревянного противника.

Рейн рассказывал все увереннее. Показы устраивали не только для родителей и наставников лицея. На них приглашали представителей Арочного управления, частных школ, старых Домов и компаний, собиравших будущие экспедиционные группы. Для младших учеников происходящее оставалось учебным выступлением, после которого они возвращались к обычным занятиям, однако удачное выступление могло запомниться человеку, способному через несколько лет предложить тебе место в подготовительном составе, рекомендовать наставника или хотя бы не выбросить твое имя и фамилию из памяти сразу после завершения праздника.

Может, даже умелый Тактик привлечет к себе внимание. Только вот как за пару недель вернуться в форму, пройти в группу и заставить других уважать себя достаточно, чтобы твои приказы начали выполнять? Та еще задачка.

— За две недели до показов начнут закрытые тренировочные прогоны, — добавил Рейн. — На них посторонних не пустят, даже родителей. Фелл хочет несколько раз поменять задания, чтобы ученики не заучили один порядок действий.

— Значит, составы объявят раньше самих показов?

— Предварительные составы. Потом человека могут заменить, если он не справится, начнет пропускать занятия или станет тянуть все на себя.

— А тебя куда хотят поставить?

Рейн смутился, отвел взгляд и снова взялся за булочку, которая за время разговора успела потерять для него прежнюю привлекательность.

— Пока никуда… Фелл только велел мне поработать с Дэллой, с которой ты обычно стоял в паре. Она хорошо держит дистанцию и быстро выполняет техники, но ей не хватает силы.

Он едва заметно поправился, не произнеся слово «слабая», хотя смысл оставался тем же. Безопасная партнерша для болезненного сына лорда.

Удивительно, что Рейна еще не назначили в демонстрационную группу. Как по мне, он самый сильный и умелый с нашего потока.

Хотя, если это вопрос престижа, то Рейна могут вовсе не назначить, чтобы дать шанс показать себя кому-нибудь из более именитых учеников.

— Тебе самому какое место подходит, как думаешь?

— Не знаю, — пожал плечами Рейн. — Я лучше работаю с щитом, чем с длинным оружием, и могу удерживать проход. Только быстро двигаться в тяжелой защите у меня пока не получается. Если будет задание с условно раненым, меня, наверное, поставят впереди или оставят прикрывать того, кто его несет.

Рейн говорил о собственных возможностях без ложной скромности, но и без уверенности, что группа должна строиться вокруг него. Хороший признак. Надо будет постараться укрепить отношения с этим парнем.

Мы продолжили обсуждать возможные задания. Зал с препятствиями могли разделить перегородками, заставляя группу двигаться по узким проходам. Опасный предмет, вероятно, отметят слабым магическим следом, который придется искать при помощи простых чувствительных пластин. Условного раненого сыграет либо один из учеников, либо тяжелая кукла, причем второй вариант казался вероятнее: живой человек способен помогать тем, кто его несет, а с набитым песком мешком будет труднее.

Рейн предполагал, что в каждой группе постараются собрать бойца первой линии, человека с отточенными техниками дальнего боя, ученика, способного работать с поисковыми инструментами, и кого-нибудь достаточно подвижного для разведки.

Чем дольше Рейн рассказывал, тем яснее в моей голове складывалась схема отбора. Для участия недостаточно восстановить силу и вернуться в лицей. Потребуется доказать, что я способен выдержать тренировочный прогон, работать с людьми, быстро принимать решения и не становиться тем условно раненым, которого остальные будут таскать по залу. Система могла помочь с телом и навыками, но уважение группы не выдавалось отдельной характеристикой, куда можно вложить накопленные баллы. Прежняя репутация Корбина работала против меня.

Разговор продолжался еще некоторое время, пока чашка в моей руке не стала тяжелеть. Я поставил ее на стол и отметил тянущую боль между лопатками. Спина, все это время сохранявшая нормальное положение в жестком кресле, начала ныть, мышцы живота устали, а прохладный воздух от приоткрытого окна неприятно коснулся влажного виска.

— Спасибо, что пришел, — произнес я. — Ты рассказал очень много полезного.

Рейн тут же внимательно посмотрел на меня.

— Я тебя утомил?

— Меня сейчас утомляет почти все, — ответил я, позволив себе небольшую улыбку. — Извини за мое состояние. Пока я не способен долго принимать гостей, даже когда хочу продолжить беседу.

Рейн резко покачал головой.

— Тебе не за что извиняться. Мне следовало самому заметить раньше…

Он поднялся сразу. Посмотрел на оставшуюся половину булочки, поколебался и все-таки взял ее с тарелки. Вероятно, решил, что оставить надкусанную выпечку хуже, чем выйти с ней из комнаты.

У двери Рейн остановился и повернулся ко мне.

— Я могу прийти еще раз. Не завтра, если тебе нужно отдохнуть, и не обязательно надолго. Когда сможешь принимать гостей, передай через Хорна или отправь мне записку.

— Хорошо.

Рейн коротко попрощался и вышел.

Комната стала тихой, хотя из коридора все еще доносились шаги, а ветка продолжала скрести по стеклу. На столике остались чашки, крошки, блюдце с почти нетронутым вареньем и две булочки, которые Рейн не успел спасти от возвращения на кухню. Встреча прошла удачно: я получил сведения о показах, предварительном отборе и настроениях в лицее, не заставил Рейна превратиться в доносчика и закончил разговор до того, как слабость стала заметной.

Последнее, впрочем, получилось лишь отчасти. Стоило остаться одному, как необходимость держать спину исчезла, и я медленно опустился на спинку кресла, прикрыв глаза. Сердце билось ровно, голова не кружилась, пальцы слушались, однако тело требовало покоя с той настойчивостью, с какой мать требовала соблюдать указания Варрена. Еще недавно обычный разговор за чаем не считался нагрузкой, теперь же организм относился к нему почти как к тренировке.

Мне требовался настоящий отдых. Желательно — сон в постели.

Только вот собственная слабость на фоне новостей ощущалась еще более острой, и я решил что-то с этим сделать. Нужно провести тренировку, достаточно аккуратно, чтобы не навредить себе. Потратить все силы на упражнения — глядишь, и характеристику какую-нибудь подниму. Мне сейчас прирост и к ловкости, и к силе, и к выносливости будет в радость.

Глава 21

Вчера я проверял тело так, как проверяют найденный на свалке незнакомый механизм: нажал сюда, потянул там, несколько раз нагрузил основные детали и посмотрел, когда что-нибудь заскрипит, заклинит или отвалится. Пять полуприседов после насыщенного дня оказались плохой идеей. Отжимания — ещё худшей. Упражнения доказали, что руки и ноги действительно работают, а я не превратился в инвалида, которому до конца жизни придётся передвигаться между кроватью и средневековым инвалидным креслом на руках сердобольных слуг. Для восстановления они не дали почти ничего, если не считать боли в мышцах.

Сегодня стоило действовать иначе.

В прежнем мире мне попадались материалы о восстановлении после инсультов, повреждений спинного мозга и тяжёлых нарушений движения после черепно-мозговых травм. Не потому, что я мечтал стать врачом или однажды собирался бесплатно ставить людей на ноги, а потому, что мне всегда было интересно понимать, как работает человеческое тело. Люди учились поднимать руку, переносить вес с одной ноги на другую, ставить пятку перед носком и не падать, хотя прежде выполняли всё это без единой мысли.

Главное в подобных занятиях заключалось не в силе и тем более не в количестве повторений. Повторение, контроль, медленное движение и чёткая остановка до того, как уставшие мышцы начнут подменять правильную работу судорожными рывками, раскачиванием корпуса и другими хитростями ленивого организма. Можно сто раз поднять ногу неправильно и прекрасно закрепить ошибку, а можно выполнить движение всего двадцать раз, зато заставить работать именно то, что должно работать.

Разумеется, у меня не было инсульта. Я ходил, самостоятельно вставал с кровати и кресла, поднимался по лестнице, добирался до сада. Проблема заключалась не в забытом движении, а в общей слабости, плохой координации и левой ноге, которая иногда запаздывала, немела. При ходьбе это почти не мешало: правая сторона работала активнее, корпус немного смещался, шаг становился короче, и тело само скрывало и скрадывало ошибку. Но если оставить всё как есть, через несколько месяцев я научусь двигаться быстро, уверенно и совершенно неправильно, после чего исправлять привычку придётся гораздо дольше.

Я остался в кресле у окна. Сиденье оказалось достаточно жёстким, чтобы таз не проваливался, подлокотники находились под руками, а кровать стояла всего в нескольких шагах — на случай, если к концу занятия я устану до состояния амёбы и решу, что ползти ближе, чем идти.

Для начала я выпрямился, поставил обе ступни параллельно, проверил расстояние между коленями и несколько раз медленно вдохнул. После разговора с Рейном дыхание оставалось ровным, сердце не пыталось пробить рёбра, в груди не болело, перед глазами не появлялось тёмных пятен, так что организм не демонстрировал ни одного достаточно убедительного повода немедленно прекратить эксперимент.

Начал я со стоп, причём не потому, что не умел ими двигать. Напротив, мог поднять носок, переставить ногу и пройти через всю комнату, не задумываясь над каждым шагом. Именно это и было проблемой: во время обычной ходьбы тело скрывало мелкие ошибки. Правая нога начинала движение вовремя, левая немного запаздывала, а корпус незаметно компенсировал задержку. Пока я не смотрел на себя со стороны и не пытался двигаться медленно, всё выглядело почти нормально.

Я оставил пятки на ковре и поднял носки обеих ног. Правая стопа отозвалась сразу, левая — почти сразу, но это «почти» я заметил. Опустил их, выдержал паузу и повторил, стараясь не подгонять слабую сторону сильной. На третьем повторении обе стопы начали движение одновременно. Левая поднималась немного ниже, однако шла плавно, без рывка и дрожи, поэтому я не стал увеличивать амплитуду, ускоряться или доказывать пустой комнате, что способен поднять носок ещё на несколько миллиметров.

Тринадцати повторений хватило, чтобы я приноровился и заставил ноги двигаться синхронно.

Затем я прижал носки к полу и поднял пятки. Икры напряглись сильнее, особенно левая, но движение оставалось знакомым и простым: такое происходило при каждом шаге, только сейчас я мог заметить, как именно сокращаются мышцы и в какой момент слабая сторона начинает отставать. Я поднимал пятки, ненадолго задерживал их и опускал без удара о ковёр. К девятому повторению в левой икре появилась мелкая дрожь, и я остановился, хотя прежний я наверняка сделал бы ещё одно, круглое и красивое, а потом добавил бы пять сверху, чтобы не выглядеть слабаком перед самим собой.

Я откинулся на спинку кресла и несколько минут ничего не делал. Не открыл системный статус, не начал мысленно разбирать разговор с Рейном и не стал прикидывать, насколько жалко выглядела моя тренировка в сравнении с настоящей физической нагрузкой. Просто позволил мышцам успокоиться, после чего перешёл к разгибанию колена.

Правую ногу я выпрямил без труда, удержал пятку над ковром и вернул стопу обратно. Левая тоже поднялась, хотя бедро напряглось заметно сильнее. Во время следующего повторения я следил уже не за высотой стопы, а за коленом, и заметил, что оно немного уходит наружу. Отклонение было небольшим, всего на несколько пальцев, но этого хватало, чтобы часть нагрузки на слабую мышцы забирали другие мышцы.

Я переставил левую стопу, чуть изменил положение таза и попробовал снова. Теперь колено двигалось почти по прямой, а напряжение в передней части бедра стало отчётливее. Вот это уже походило на полезную тренировку: не поднять ногу выше, не сделать больше повторений, а найти маленькую ошибку и исправить её.

Выполнив по три разгибания каждой ногой, я осторожно поднялся из кресла. Вставать я умел и за последние дни делал это десятки раз: с кровати, со скамьи в саду, с кресла и после каждого продолжительного отдыха. Однако обычно подъём был лишь способом добраться куда-нибудь, сейчас же я превратил его в упражнение и мысленно разобрал движение на части. Ступни находятся под коленями, корпус подаётся вперёд, вес переносится на ноги, руки касаются подлокотников, но не вытягивают тело вверх, вся нагрузка на ноги.

Я поднялся, остался стоять, проверяя равновесие, а потом медленно сел обратно. Не рухнул в кресло, как делал после тяжёлой нагрузки, а опустился контролируемо, чувствуя работу бёдер. Первое повторение получилось почти чистым. На втором левая нога приняла меньше веса, и тело слегка ушло вправо. Я не упал и даже не схватился за подлокотник, но заметил, что привычно берегу слабую сторону, хотя сознательно этого не делал.

Перед третьим подъёмом я сместил левую ступню на полпальца назад, чтобы она не могла уклониться от работы, наклонился вперёд и поднялся медленнее. Бедро отозвалось напряжением, колено осталось на месте, а левая нога удержала вес. Я постоял секунду и снова сел, стараясь запомнить ощущение правильного движения. Всего выполнил семь подъёмов, хотя уже на шестом мышцы начали напоминать, что вчера я издевался над ними полуприседами.

Оставалось проверить перенос веса в положении стоя. Я встал рядом со спинкой кресла, чтобы в случае чего ухватиться за неё, а не выяснять, насколько мягко моё тело встречается с полом. Сначала немного перенёс вес вправо, затем вернулся в центр и осторожно сместился влево, не отрывая стоп и не раскачиваясь всем корпусом. Мне требовалось только позволить левой ноге принять чуть больше нагрузки, чем она принимала при обычной стойке.

В бедре и колене сразу появилось напряжение. Я вернулся в центр, повторил перенос, и на этот раз корпус попытался наклониться раньше, чем нога приняла вес. Исправившись, я начал третье движение, но левая стопа дрогнула, колено чуть подогнулось, и мне пришлось крепче ухватиться за спинку кресла.

Сердце ударило быстрее. Я выпрямился и остался стоять, пока равновесие не вернулось. Это было не падение и даже не серьёзная опасность, однако тело дало достаточно ясный ответ: на сегодня нагрузки хватит.

До кровати я дошёл самостоятельно, хотя последние шаги получились тяжелее первых. Сел, положил ладони на бёдра и некоторое время чувствовал, как в левой ноге затихает мелкая дрожь. Хорошо, что не упал. Ещё лучше, что теперь я точно знал, насколько сильно берегу левую сторону и как быстро мышцы теряют способность удерживать правильное положение.

Разумнее всего было остановиться, но меня не покидало ощущение, что я упустил нечто важное.

Немного полежав, я дождался, пока дыхание полностью выровняется. Ноги оставались тяжёлыми, зато дрожь прошла, сердце билось спокойно, а значит, организм не собирался разваливаться на части прямо сейчас. В обычной ситуации этого было бы достаточно, чтобы оставить упражнения до завтра. Я выполнил разумную нагрузку, получил от тела ясный ответ и впервые сумел остановиться до того, как усталость превратила тренировку в соревнование с собственным идиотизмом.

Однако теперь меня интересовало другое.

«Метка приоритета».

До сих пор я не активировал навык, потому что описание казалось простым и довольно узкоспециализированным: выбрать человека или задачу, которую я не выпущу из внимания. Полезно в бою, при наблюдении, во время слежки или разговора с человеком, которого нельзя упускать из виду. Навык обещал удерживать внимание на выбранной цели, но ничего не говорил о том, что произойдёт, если целью окажусь я сам.

Я сел на край кровати, поставил ступни на ковёр и мысленно потянулся к навыку, активируя его на себя.

Никакого сияющего знака на груди не появилось. Комната не изменилась, воздух не задрожал, а система не сочла нужным сообщить, что я только что совершил нечто гениальное. Просто выбранная цель приобрела особый вес, и в следующий миг я понял, что слово «внимание» в описании навыка означало совсем не то, что я предполагал.

Тело обрушилось на меня тысячами сигналов.

Я почувствовал давление ткани на плечи, разницу температуры между ладонями, биение сосудов в шее и едва заметное движение рёбер при вдохе. Ощутил, как правая стопа лежит на ковре всей поверхностью, а левая касается пола чуть иначе, сильнее прижимаясь внешним краем. Различал напряжение отдельных участков мышц, положение суставов и даже ту крохотную задержку, с которой команда доходила до левой ноги.

Это не напоминало боль или внезапно обострившиеся чувства. Скорее, до сих пор тело присылало мне смятые записки, написанные неразборчивым почерком, а теперь каждая превратилась в подробный отчёт. Я теперь точно чувствовал, какие мышцы в левой ноге перегружены, какие почти не участвуют в движении и в какой момент таз смещается, вынуждая колено уходить наружу.

Самым странным оказалось управление.

Я медленно поднял левый носок и испытал ощущение, будто впервые в жизни сел за руль идеально настроенной машины. Машину я, разумеется, никогда не водил, но предполагал, что опытный водитель чувствует нечто подобное: не размышляет отдельно о каждом движении рук и ног, не высчитывает угол поворота, а просто знает, как устройство отзовётся на малейшее усилие. Тело стало механизмом, который я одновременно видел изнутри, чувствовал каждой деталью и контролировал с невозможной точностью.

Я приказал стопе подняться — и она поднялась ровно настолько, насколько я хотел ее поднять, ни миллиметром выше и ни мгновением позже. Колено осталось неподвижным, таз не сместился, пальцы не сжались в попытке помочь движению. Силы не прибавилось, слабая нога не стала здоровой, однако исчезло всё лишнее: неверное напряжение, ненужная компенсация, запоздалая реакция и мелкие ошибки, которых я раньше даже не замечал.

Охренеть.

Я повторил движение, затем поднял пятку, разогнул колено и встал. Не стал заново проходить всю тренировку по пунктам, потому что уже после первых движений понял главное: с активной «Меткой приоритета» я действовал идеально. Не красиво, не быстро и не сильно — именно правильно. Тело выбирало лучший доступный вариант движения, а я чувствовал, почему он лучший.

При подъёме с кровати левая нога приняла ровно столько веса, сколько могла удержать без дрожи. Таз не ушёл вправо, колено не завалилось, спина сохранила нужное положение. Когда я перенёс вес влево, навык не позволил корпусу опередить движение: сперва напряглись мышцы стопы, затем голени, бедра и только после этого сместился центр тяжести. Всё произошло плавно, будто эту последовательность я отрабатывал годами под наблюдением опытного наставника.

Я сделал шаг, и левая стопа поставилась на пол правильно. Не так, как ставил её обычно, а мягче, увереннее и ближе к линии движения. Второй шаг получился таким же. На третьем я почувствовал, что мышцы начинают уставать, и ещё до появления дрожи знал, где именно нарушится движение, если продолжу.

Это и было самым волшебным.

Навык не лечил меня и не превращал слабое тело в сильное. Он показывал границу раньше, чем я её пересекал, и позволял использовать каждую крупицу возможностей без потерь. Там, где прежде одна мышца принимала лишнюю нагрузку, теперь работа распределялась правильно. Там, где левая нога запаздывала, движение начиналось одновременно. Там, где тело пыталось схитрить, я замечал попытку ещё до того, как она превращалась в действие.

Я выполнил несколько простых движений, попробовал медленно подняться на носки и снова сел на кровать. Затем повторил подъём, сделал четыре шага (четыре ИДЕАЛЬНЫХ шага, господи, я никогда не видел кого-либо, кто мог пройти их лучше), развернулся и вернулся обратно. Этого оказалось достаточно, чтобы убедиться: результат мне не мерещится. За несколько минут я понял о собственном теле больше, чем за все предыдущие дни.

Возникло соблазнительное желание продолжать до вечера. С таким контролем я мог выстроить идеальную тренировку, за несколько часов исправить походку, вернуть себе координацию и научить левую сторону нормально принимать вес. Возможно, даже восстановиться в разы быстрее, потому что каждое повторение будет правильным и ни одно движение не станет закреплять ошибки.

Система, судя по всему, выдала мне персонального лекаря, тренера и набор диагностического оборудования, только вместо полезного описания назвала всё это «удержанием цели в поле внимания». Кто составлял пояснения к навыкам? Человек, который опишет меч словами «продолговатый металлический предмет»?

Я снова встал и попробовал удержать равновесие на левой ноге, лишь слегка касаясь спинки кресла. Навык немедленно показал, что полноценная стойка пока закончится падением: мышцам бедра не хватало силы, а стопа начинала терять устойчивость. Зато я смог перенести почти весь вес, задержаться на короткое мгновение и вернуться в центр до того, как колено подогнулось. Повторил ещё дважды, и каждое движение оказалось одинаковым, будто я не выполнял его заново, а запускал одну и ту же идеально отлаженную последовательность.

Только после этого в виске появилась лёгкая боль.

Сначала я решил, что показалось, но неприятное давление усилилось, когда попытался сделать ещё один шаг. Голова не раскалывалась, перед глазами не темнело, однако предупреждение было понятным. Навык обрабатывал слишком много сигналов, и мозг, которому внезапно пришлось следить за каждой частью тела, начинал возмущаться.

Я немедленно отменил «Метку».

Тысячи давящих на мозг сигналов немедленно пропали. После пережитой точности обычное состояние казалось почти слепотой. Будто я несколько минут видел мир в мельчайших подробностях, а потом мне на глаза натянули мутную ткань.

Я осторожно сел на кровать и потёр висок. Головная боль оставалась слабой и быстро проходила, поэтому серьёзного вреда навык, похоже, не нанёс. Зато результат оказался настолько хорош, что я всерьёз задумался, не начать ли использовать способность во время каждого шага, каждого упражнения и вообще любой деятельности, где важна точность.

Перед глазами возникло системное сообщение.

Фокус: -1

Навык «Метка приоритета» повышен до второго уровня.

Точность восприятия увеличена.

Я несколько раз перечитал уведомление, после чего вызвал характеристики. Сила осталась прежней. Ловкость не выросла, выносливость тоже не изменилась. Повысился только навык.

Несколько минут правильных движений. Несколько минут, в течение которых «Метка» следила не за врагом, не за подозрительным собеседником и не за важной задачей, а за мной. Этого хватило, чтобы способность получила новый уровень и вдобавок открыла функцию, превращавшую и без того безумно полезное умение в полноценный инструмент контроля тела.

Я представил, что будет, если активировать «Метку» во время боя. Или во время работы с чем-нибудь хрупким. Или при изучении нового движения. Навык не увеличивал ловкость, но позволял использовать всю имеющуюся ловкость без ошибок. Не добавлял силы, зато не давал тратить её впустую. Не лечил тело, но показывал повреждение раньше, чем боль заставляла остановиться.

Из груди вырвался смешок.

Я попытался успокоиться, но перед глазами всё ещё висели строки о втором уровне навыка, а в памяти оставалось ощущение идеально управляемого тела.

Всё это время я считал способность полезной меткой для слежки. Едва не отложил её проверку до встречи с человеком, за которым действительно потребуется наблюдать. Возможно, продолжал бы неделями ковылять по комнате, медленно исправляя ошибки, когда у меня в голове лежал инструмент, способный превратить каждое упражнение в идеальное.

Смешок перешёл в хохот. Я согнулся, прижал ладонь ко рту, чтобы меня не услышали за дверью, но это не помогло. Чем сильнее пытался остановиться, тем яснее представлял, как вчера отжимался на дрожащих руках, гордо проверяя, на что способно мое тело, тогда как мог просто активировать навык и за несколько секунд получить ответ на все вопросы.

Головная боль слегка усилилась, ноги гудели после тренировки, а я сидел на краю кровати и отчаянно смеялся.

Я рассчитывал, что тренировки постепенно поднимут ловкость, укрепят тело, добавят выносливости и позволят хотя бы немного приблизиться к людям, которые не рисковали рухнуть после нескольких приседаний. Характеристики казались фундаментом, понятным и знакомым из земных игр: чем ты сильнее, быстрее и крепче, тем меньше проблем способно тебя убить. Всё просто, только вложи (или натренируй) очки в нужную цифру, и даже вчерашний калека начнет бегать по стенам и ломать противников пополам.

Только я почему-то упорно забывал одну маленькую подробность.

Я был Тактиком.

Не воином, которому следовало наращивать силу до тех пор, пока любой спор не начнёт решаться ударом кулака. Система предложила мне класс, построенный на навыках, анализе, выборе цели и правильном использовании доступных возможностей, а я всё это время смотрел на собственные слабые характеристики и думал, как бы сделать их хотя бы средними.

Идиот!

Я пытался исправить всё сразу: укрепить слабые ноги, добавить ловкости, повысить выносливость, строил планы, как научиться драться. Подход выглядел разумным, пока я не задумался, к чему он приведёт. Потратив месяцы, я, возможно, достиг бы характеристик прежнего Корбина.

Но Тактик должен был действовать иначе.

Мне не требовалось превращать каждую слабость в средний показатель. Следовало развивать то, что уже являлось моей сильной стороной, поднимать имеющиеся навыки до неимоверной высоты и получать новые, искать необычные способы их применения и заставлять каждую способность решать задачи, для которых она изначально будто бы не предназначалась. «Метка приоритета» должна была удерживать человека в поле внимания, но могла превратить моё тело в идеально управляемый механизм. «Анализ» не обязан был оставаться удобной подсказкой — его следовало развить до состояния, когда он будет раскладывать любую проблему на понятные части и находить уязвимости раньше, чем я успею оказаться в опасности.

Не латать слабые места, пока я не превращусь в ровную, аккуратную и совершенно бесполезную поверхность. Создавать вершины.

Если мне не хватает силы, не обязательно становиться сильным — нужно найти способ прикладывать имеющуюся силу идеально, выбирать момент, положение и цель так, чтобы большего не требовалось. Если я медленнее противника, которого преследую, мне следует заранее знать, куда он двинется, и оказаться там прежде, чем начнётся погоня. Если тело остаётся слабым, значит, навык должен позволить использовать ни каплю сил попусту.

Любую проблему следовало протаскивать через мои сильные стороны, даже если для этого придётся вывернуть применение навыков наизнанку.

Наверное, именно это и отличало класс от красивой надписи в системном окне. Воин решал проблемы силой, маг — заклинаниями, а Тактик должен был сделать так, чтобы к моменту столкновения проблема уже находилась в положении, где её можно решить. Мои характеристики могли оставаться жалкими ещё очень долго, но навыки не обязаны были ждать, пока тело догонит их. Напротив, они могли вытянуть всё остальное, если я перестану относиться к ним как к дополнительным удобствам и начну строить вокруг них собственный способ жить, сражаться и развиваться.

Я снова посмотрел на сообщение о втором уровне «Метки приоритета». Во что «Метка» способна превратиться на десятом, двадцатом или сотом уровне? Смогу ли я одновременно ощущать каждую мышцу? Отмечать повреждения до появления боли? Копировать приемы, один раз их увидев? Управлять телом с такой точностью, чтобы слабый удар попадал именно туда, где особо не требовалась сила? А если целью станет другой человек, начну ли я замечать его дыхание, напряжение пальцев, перенос веса и намерение двинуться вперед раньше самого движения?

Всё это время я завистливо смотрел на физические характеристики, прикидывал, сколько понадобится тренировок, чтобы перестать быть слабым, и совершенно не задумывался, что мне вовсе не обязательно играть по правилам людей, чья сила заключалась в теле. Черт, да у меня интеллект за десятку!

И несмотря на это, какой же я дурак…