Ной Мышковский Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 Несколько слов о моей автобиографии Ной Мышковский Сообщая публике о своём счастье, я хотел бы сделать несколько замечаний. Мне было очень сложно написать и издать свою книгу в двух томах. Но сильное желание напечатать свою книгу не позволило мне остановиться, несмотря на все трудности, и я продолжал работать. Я также чувствую, что моя автобиографическая работа предоставит будущим историкам ценный материал, например, нашу историю последних пятидесяти роковых лет еврейской жизни. И это придало мне смелости и энергии, чтобы продолжать заниматься своей работой в течение последних десяти лет. Многие главы книги были опубликованы в различных газетах и журналах по всему еврейскому миру за последние тридцать лет. Я никогда не был из тех, кто выдвигает себя на передний план еврейской общественной жизни, я почти никогда не говорил о себе как об общественном деятеле, культурном деятеле, борце за интересы еврейских рабочих или знамени еврейских национальных интересов. Но в этой книге речь идёт о моих исканиях; в своей жизни, своих путешествиях я, ни при каких обстоятельствах не мог избежать «крайностей», но старался писать обо всем, через что я прошёл, видел, в чём участвовал и что испытал как человек и еврей, стремясь быть максимально объективным. В описании своих кругосветных путешествий я многое упустил и не включил все побочные поездки. Я сделал это в целях экономии. Надеюсь вернуться к ним со временем. Я также не включил в книгу описания различных интересных персонажей, с которыми мне довелось соприкасаться в Китае, Японии, Йемене, Израиле и Америке. Очень скоро я опубликую об этом отдельную книгу. Я также считаю своим долгом поблагодарить всех, кто помог мне материально в издании двух книг. Наибольший вклад внесли: Еврейский рабочий комитет, Бен Гендель, Ф. Кан, моя сестра Берта Брагинская (Лос-Анджелес), общество друзей Мира, доктор Фокс, Борух Антонов, Х. Айзданский (Сан-Антонио), Джозеф Кляйн (Кантон, Огайо), Б. Зарецкий (Виннипег), Фрида Хаузер, Уиллис Беллман, Альхар Коэн (Монреаль), Идишский культурный совет (Рочестер), Сэм Оконевеский, Эльза Сударская, Regal Art Novelty, Co, и те, кто подписался на мои книги. И, наконец, моя самая тёплая благодарность моему родственнику Элиашеву за его самоотверженный труд кассира и сборщика денег, за его личный и прекрасный вклад, а также моему дорогому другу М. Бергеру из Мехико-Сити, который больше, чем кто-либо другой, посвятил себя моей книге, занимаясь корректурой и печатью. Я никогда не забуду его работу. Ной Мышковский 1469, Фултон Авеню, Нью-Йорк, штат Нью-Йорк. Несколько слов от переводчика на русский Я познакомился с книгой Ноя Мышковского (1878–1950) семь лет назад. Тогда я изучал историю своей семьи и в архиве ФСБ из следственного дела своего деда узнал, что у его жены, моей бабушки, был в Москве родственник Вениамин Мышковский, которого при Сталине, как и деда расстреляли. Я предположил, что Ной может оказаться родственником Вениамина и попытался, не зная идиша, прочитать эту книгу с помощью Гугл-переводчика. Оказалось, что Ной — старший брат Вениамина, а кроме того в книге, пусть мельком, упоминаются мой прадед Арон, его жена Анна, а также её родители и оба деда. Книга показалась мне интересной, и я надеялся, что в ближайшие годы её переведут на какой-либо европейский язык, но этого не произошло. Тогда я решил заняться этим сам. Я понимаю, что результат моей работы далёк от совершенства, но считаю, что эта книга заслуживает внимания русских читателей, и лучше такой слабый и местами ошибочный перевод, чем никакого. Я также снабдил перевод своими комментариями. В заключение добавлю, что в главу, в которой упоминаются мой прадед и прабабушка, я добавил их фотографию из семейного архива. Антон Авдеев, 2024 год, Москва. Мой штетл Мир Хоть я и родился в Копыле, но до сих пор считаю своим родным городом Мир, так как мои родители переехали со мной из Копыля, когда мне было полтора года. Хотя Копыль с тех лет так и остался мне совершенно неизвестен, в Мире я провёл всё своё детство, пока мне не исполнилось семнадцать лет. Все мои воспоминания о детстве и первых годах моей юности связаны с городом Миром, который и по сей день близок моему сердцу. Я помню свой город таким, каким он выглядел шестьдесят лет назад, то есть таким, каким он был, когда мне было шесть или семь лет. Я хорошо помню главные улицы: Виленскую, Жуховичскую и Мирскую. Я также помню синагогальный двор с холодной синагогой, Бейт-Мидраш[0] и другие маленькие школы и училища и все переулки, идущие от синагогального двора и немного дальше до нового города, где наша городская беднота жила в неописуемых лишениях. Я помню также части города Подол и Юрздике, а также улицы, где жили городские мещане и татары, которых мы называли, по выражению из Пятикнижия, кедаримами[1]. В частности, я хорошо помню нашу крепость, которая в былые времена защищала наш город от нападений иностранных захватчиков. Наполеон разрушил всё вокруг этого военного замка во время своего похода на Москву, и с тех пор от него остались только руины. Но время от времени в нем жили графы и дворяне, которым принадлежал наш городок. Замок представлял собой настоящую крепость, приспособленную для войн Средневековья. Большая крепостная стена с очень толстыми стенами, высотой три или четыре метра, с башнями со всех сторон, построенная широкой рукой и стратегической головой. Внизу, как говорили, идёт подземная дорога, по которой можно доехать на карете, запряжённой четвёркой лошадей, до Несвижа, лежащего в двадцати восьми вёрстах от нашего города. Вокруг крепости тянулись тенистые холмы, а чуть дальше текла наша река — Миранка. В замок мы, дети, приходили каждую субботу после ужина погулять. Мы заходили внутрь, бродили по огромным разрушенным залам, карабкались по этажам, шли по широким длинным коридорам, поднимались по «головокружительной лестнице», а затем взбирались наверх по разрушенным стенам, хотя это было очень рискованно. О руинах дети рассказывали друг другу разные истории о «нехороших парнях», которые каждую ночь проводят там свои оргии, о прекрасных ведьмах, о том, как они там соблазняют невинных мужчин и о том какое горе выпадает тому, кто попадётся в их лапы. Они играют с ним, целуют и держат его, пока он не умрёт у них на руках. И с большим страхом дети рассказывали, как недавно они поймали охранника и в ту же ночь он умер на руках прекрасных девушек из руин. Мы никогда не ходили там в одиночку, а всегда группами, чтобы ведьмы не имели над нами никакой власти. Примерно в полумиле от города находился двор князей, которым принадлежал город. В моё время городским священником был старый поляк Фусиато. Он жил там со своим большим домашним хозяйством и десятками слуг. Затем этот двор перешёл к новому владельцу города — князю Святополку Мирскому. Этот двор был для нас, детей, очень странным и даже, враждебным царством. Мы боялись туда ходить, потому что, во-первых, боялись смотрителя (охранника), который любил, чтобы мы снимали шапки, во-вторых, мы боялись его больших собак. В городе ходили слухи, что у входа во двор стоит страшный волк с оскаленными зубами и, как только он увидит кого-нибудь вошедшего во двор, набрасывается на него и разрывает на части… На другом конце села, по дороге к «кедаримовским могилкам» (татарскому кладбищу), находился ещё один княжеский двор. Он долго пустовал, а теперь городской судья там, во втором дворе, вершил «правосудие». Когда мне было шестнадцать лет, я имел «привилегию» работать у него неофициальным секретарём, потому что, как еврей, я не имел права занимать столь высокую правительственную должность. Штетл, как мы его называли, принадлежал Минской губернии. Недалеко от нас находился наш районный город Новогрудок, а в пятнадцати милях от города находилась железнодорожная станция Городея, или Гарадзея, как мы её называли. В городе проживало пять тысяч человек, большинство из которых были евреи. Евреи в основном занимали центр города с рынком, но были распределены и в других частях города, хотя и не в таком плотном количестве, как в центре. Пятитысячное население делилось на три расы: семитскую — евреи, европеоидную — белорусов и монгольскую — татары. Но не все имели равные права. Татары имели много привилегий. Они имели права «благородных» (дворянства), тогда как белорусы имели права мещан, а мы, евреи, не имели никаких прав вообще. Нас только терпели. По вероисповеданию население также делилось на три отдельные группы: татары были магометанами, белорусы были православными, а евреи, естественно верили в Тору Моисееву. В то время существовало три отдельных мира, которые не имели почти ничего общего, если не считать того, что они поддерживали торговые отношения между собой. Самой оживлённой частью города была рыночная площадь. Здесь были красивейшие здания, здесь были два монастыря, здесь жили самые богатые евреи, здесь были все лавки и магазины, а по ночам рынок освещался керосиновыми фонарями. В еврейских районах улицы были заасфальтированы. Однако это не мешало тому, что весной и осенью листьев было так много, что пройти по улицам было невозможно. Среди самых красивых зданий города были два монастыря и холодная синагога, в которой зимой не молились, потому что она не отапливалась. Также Бейт-Мидраш во дворе синагоги, здания русской начальной школы и католической шестилетней учебной школы, а также дома Каменецких и Левиных. Самым интересным зданием в городе была синагога. Снаружи она производила величественное впечатление огромного здания с высокими и низкими крышами. Окна были высокие и широкие, необычайно красиво украшенные разноцветными стёклами. Над окнами были широкие резные карнизы. Во дворе синагоги с одной стороны располагалась доска для омовения покойных, а с противоположной стороны помещалась шкатулка со старыми порванными книгами. Всё это — внешний вид и лоск — производило на меня, как и на всех еврейских детей, сильное впечатление, от которого я до сих пор пытаюсь освободиться. Как только вы входили в синагогу, вас охватывало святое религиозное чувство. Одного взгляда на необычайно высокий и чудесно вырезанный Ковчег Завета, Биму[2] и на резьбу на двери, ведущей в синагогу, было достаточно, чтобы их запомнили навсегда. Картины и резьба на стенах снизу доверху — в то время они полностью захватывали моё воображение: картинки из Танаха[3], изображения животных, различных птиц, рыб, даже слона, все в свою натуральную величину. Существовали также различные библейские и фантастические изображения Левиафана, называемого Шур-Хебр, огнедышащего змея. Теперь я могу сказать правду, что ещё мальчиком, я всё время смотрел на эти картинки и не мог от них оторваться… Очень долгое время они питали моё юношеское воображение. (Мой соотечественник — покойный художник и писатель Гецель Чарни — в своём воспоминании о сгоревшей Мирской синагоге очень талантливо описал эту историческую синагогу, ныне разрушенную, как и тысячи других синагог). Недалеко от синагогального двора находилась всемирно известная Мирская иешива[4], основанная в 1817 году нашим тогдашним раввином, Ха-Гаоном Давидом Эйзенштадтом. Первым Рош-иешивой стал его сын раввин Моше Абрахам[5]. В моё время главой иешивы был раввин Хаим Лейб[6], племянник Моше Абрахама. Я до сих пор очень хорошо помню раввина Хаима Лейба. Он был самым уважаемым и видным евреем в городе. Я его инстинктивно опасался, так как мои родители не были набожными, не имели кошерной кухни, и я всегда боялся, как бы он не проклял нас как «святой». И в городе, и в окрестностях на него обращали гораздо большее внимание, чем на нашего раввина Липеля, который тоже имел репутацию в тогдашней Белоруссии. Раввин Хаим Лейб не вмешивался в дела штетла, и полностью посвятил себя управлению иешивой. Он был евреем не этого мира, а совсем другого мира, мира более высокого, благородного и нравственного. Он парил в небесах и двигался только в мире высшей еврейской морали. Он не уходил в себя, и большую часть времени проводил с мальчиками иешивы, которых всегда было у него немало. Они приезжали со всех концов мира: из России, Польши, Галиции, Австрии и даже из Сибири, Африки и Америки. Иешива представляла собой величественное здание с окнами на все стороны. Внутри было полно скамеек и трибун, на которых были открытые сиденья, а из здания иешивы всегда было слышно пение молодых учеников иешивы. Они звучали победоносно и по мелодии и звуку люди могли узнать, кто откуда приехал, из Литвы или Польши, или из Украины, или с Кавказа. Различной была и одежда мальчиков иешивы, длинные капоты[7] галичан смешивались с короткими куртками литовских и других мальчиков иешивы. Летним днём было чрезвычайно интересно прогуляться по аллеям Мира. Все окна иешивы и частных домов, где пели мальчики иешивы, были открыты, и по всему городу их песни были слышны до самого неба. Складывалось впечатление, что весь этот маленький городок учится и побеждает. Мальчиков иешивы никогда не называли по именам, а называли по городу, из которого они родом: слонимчанин или волковычанин, краковчанин, люблянин, кобринчанин и так далее. Но если шестьдесят лет назад еврейская жизнь была погружена в средневековье частично, то наши соседи, татары и белорусы, всё ещё застряли в глубоком средневековье. Редко татарин мог прочитать или понять язык своего Корана или написать что-нибудь на своём языке. Ещё реже белорусская женщина умела читать или писать. Но все «наши» жители Мира могли молиться и понимать Псалмы. Даже женщины могли заглянуть в книгу переводов на иврит и посмеяться над возвышенными мыслями и красивыми историями. В нашем городе уже были еврейские учителя, врачи, аптекарь, два юриста. Часть нашей молодёжи посвятила себя чтению светских книг. Из тех времён я помню братьев Зельдовичей, которые самостоятельно учились не только русскому и немецкому, но и английскому языку. Я помню еврейских студентов Якоба Халферна, Соломона и Фаддея Левиных, Шмуэля Ледера, профессора мнемоники Файнштейна и учёнейшую Веру Левину, подругу А. Лесина[8] в его минский период. Продвинутые русские интеллигенты вроде учителя, судьи и священников получали больше удовольствия от общения с интеллигентными евреями, чем со своими единоверцами. У нас в штетле уже была библиотека, состоявшая из большого набора книг на русском, идише и иврите, сначала в доме Шаи Розовского, а затем в доме Исаака Шварца. Помимо библиотеки, в нашем городке была девушка по имени мисс Федер, которая выписывала еврейские книги, романы, буклеты с рассказами и давала их напрокат своим постоянным клиентам. Потом, когда стали появляться еврейские литературные сборники, она скупала их и давала читать напрокат. Так она распространяла свет и знания в нашем городке. Также к нам домой приходили русские газеты и журналы, у моего отца была прекрасная библиотека русской классики и переводов европейской литературы. Тем не менее я должен добавить, что читателей книг на русском, идише и иврите в моем штетле в то время было немного, около сорока — пятидесяти человек. Читали в основном женщины, и их любимыми книгами были «интереснейшие» романы Шомера[9]. В общем, прославлялась еврейская жизнь, в которой мы находились в то время. Подавляющее большинство еврейского населения было очень набожным, и все жили по старым еврейским традициям. У нас в штетле евреи ценились не по богатству, а по учёности. «Богатство» человека отошло на второе место. Синагога была основным местом, где евреи говорили о политике, о том, что хорошо и что плохо для евреев. В таких разговорах жители прислушивались к мнению «учёных евреев», особенно тех, кто знал русский язык. В нашем районе евреи женились, рожали и отдавали своих детей обучаться частным учителям, а те, кто жил рядом, в городскую Талмуд-Тору[10]. Многие хорошие учащиеся стали руководителями иешив. Уже этим они много выигрывали в глазах остальных. Экономическое положение евреев штетла было ужасным. Почти восемьдесят процентов еврейского населения не имела достаточного количества хлеба. Христиане заставляли их заниматься сельским хозяйством, но евреи не соглашались на это. Правительство отняло все источники дохода у евреев, и я до сих пор не могу понять, как бедные евреи просто не умерли с голода. У нас были только шинкари, несколько богатых лавочников, несколько ростовщиков, лесные торговцы, лесные служащие и различные еврейские специалисты. В то время как подавляющее большинство лавочников, ремесленников и мелких торговцев зерном могли заработать себе на жизнь, фермеры, крестьяне и евреи с похожими бедственными условиями жили «полноценной» жизнью и никогда не получали полноценной еды. К счастью, царское правительство не препятствовало базарным дням, которые в те времена проводились регулярно. Ярмарки в городе проводились по воскресеньям и два раза в год. Евреи считали их манной небесной. Тысячи фермеров приезжали из окрестных деревень. Они продавали свою продукцию и на вырученные деньги покупали табак, керосиновые лампы, белье, различные материалы, сельскохозяйственный инвентарь и подарки для женщин и детей. После каждой покупки и продажи фермеры шли в шинки. Евреи готовились к ярмарке за несколько недель до её начала. И все становились купцами. Они занимали несколько рублей и торговали. Купили-продали яйца, сено, зерно, бушель яблок и в кармане что-то осталось. Более богатые люди покупали овец, телят, лошадей и в течение полугода имели доход от этой торговли. Евреи тоже целый год с нетерпением ждали того времени, когда «чужаки» приедут в город со всех окрестностей, потому что тогда у шинкарей и лавочников дела шли очень хорошо. Правда, очень часто появление приезжих заканчивались драками между собой или между христианами и евреями. В таких случаях приходили еврейские крепкие парни и мясники и отгоняли пьяных нападавших. От всех соседних еврейских городков евреи моего штетла отличались благородством и учёностью. И этим евреи всегда хвастались, когда в Мир приходили жители Клёцка, Столбцов, Несвижа или Лашевичей. И мы все действительно гордились тем, что мы миране. Мой прадед Гирш Мышковский Моя семья Со стороны матери я никого не знал. Моя бабушка умерла ещё до моего рождения. Дедушка когда-то был у нас, но я тогда был ещё совсем маленьким ребёнком, поэтому даже не помню, как он выглядел, и какой он был еврей. Со стороны матери я знал только её племянников и племянницу, детей её сестры Тойбе: Ефима (Хаима) Хисина — известного билуйца[11] доктора Хисина[12], умершего несколько лет назад в Тель-Авиве, его брата Осипа Хисина, известного московского фабриканта, и их сестру Лизу, вышедшую замуж за Мирского студента Шмуэля Ледера и уехавшую с мужем в Америку сразу после свадьбы. её муж был известным радикалом здесь, в Нью-Йорке, работал в «Арбетер цайтунг»[13], имел офис в Бруклине и, между прочим, умер пятнадцать лет назад. Зато я хорошо знал семью отца. Я отлично помню своего прадеда Гирша, писаря из Лашевичей. Это был высокий, широкоплечий еврей, очень красивый. Его прозвали Гирш-писарь, потому что, будучи старостой штетла он записывал все рождения, браки и смерти. В то время он был представителем еврейского населения Лашевичей, и о нем в наших краях ходила следующая история: Восемьдесят лет назад священник Лашевичей сильно притеснял там еврейское население. Жители Лашевичей собрали большую группу для рассмотрения средств, которыми можно было бы смягчить сердце священника по отношению к евреям, и было решено послать его, моего прадеда, заступиться за них. Когда мой прадед пришёл к нему, он сказал священнику: — Вам платят всякие налоги, берут Ваши расписки, и вот Вы снова хотите ввести новый платёж. Мои евреи находятся в ужасном положении, а вы ещё держите их в страхе. На это священник с улыбкой ответил: — Что вы имеете в виду? Почему я должен с ними лучше ладить, когда они распяли Сына Божия Иисуса. — Господин священник, — ответил мой прадедушка, — интересно, почему Вы так говорите. Вы видно шутите, Вы должны знать, что не мы, евреи Лашевичей, его распяли, а евреи Копыля. Услышав это, священнику стало стыдно, потому что он сам этого не знал, и сердце его стало несколько мягче. Сорок семь лет назад, когда я был в Лашевичах на выпускном вечере, его внук Меир отвёл меня в синагогу и показал мне живопись, которую его дедушка, а мой прадед нарисовал на стенах. Это были сцены из еврейской жизни в библейскую эпоху. Тогда эти картины произвели на меня сильное впечатление. И это действительно удивительно: провинциальный еврей, который, кроме картинок из Агады и Торы, никогда в жизни не видел других картин, никогда не учился искусству живописи, вдруг становится художником и расписывает стены синагоги картинами, которые производят нужное впечатление. Не знаю, соответствовали ли его картины художественным правилам, но евреи Лашевичей гордились ими, потому что в них на первый план выходили интересные эпизоды библейской эпохи. Когда мне было шесть или семь лет, мой прадед Гирш-писарь решил поехать в Израиль и приехал к нам, своим внукам и правнукам, в Мир, чтобы попрощаться с нами. Тогда он провёл с нами неделю. Из того времени я помню только, что он был очень высокого роста, у него были еврейские грустные глаза и длинная белая борода. Ещё я помню, что он меня слушал и был со мной счастлив. Перед отъездом он подарил мне на память драгоценную медную монету, которую я много лет хранил как зеницу ока. Мой дед Рафаил Мышковский Он умер в Иерусалиме. Лишь в 1922 году я посетил его могилу, которая находится на Елеонской горе. Уходя оттуда, я подумал, что это был необыкновенно красивый, богатый, интересный человек из былых времён. Из его детей хорошо я знал только двоих: моего дедушку Рафаила и его брата Израиля. Мой дедушка был самым старшим в Копыле, а Израиль был самым старшим в Лашевичах. Мой дедушка Рафаил всегда был очень скромным человеком, всегда заботившимся об общем благе. Помимо своей официальной должности старосты, он был габбаем[14] в городской Талмуд-Торе, смотрителем сирот и всегда был занят обеспечением бедных детей едой и одеждой. Он разбогател в молодом возрасте, покупая государственные расписки, освобождающие их владельцев от военной службы. Кроме того, у моей бабушки были трактир и гостиница. Он совершенно не вмешивался в дела жены, поскольку был слишком занят общественными делами и не имел времени заниматься даже собственными одиннадцатью детьми. Когда мне было двенадцать лет, я приехал в гости к дедушке. Первые два дня он даже не успел на меня взглянуть. Только на третий день он заметил меня и спросил у бабушки, кто я. Теперь, пока я говорю о дедушке, я вспоминаю ещё одну любопытную историю, которую я должен вам рассказать. Мне тогда было двадцать, а ему шестьдесят пять лет. В это время я оказался в Варшаве. Однажды его дочь, Ханна Хисин, рассказала мне, что дедушка приехал в Варшаву, и она хочет, чтобы я показал ему город. Конечно, я согласился. Я взял извозчика. Мы проехали по окраинам Кракова, по Уяздовской аллее, были с ним в Мокотово, гуляли с ним по паркам, вместе ели молочную еду в еврейском ресторане, а вечером я повёл его в большой театр, где исполнялась опера «Богема». Театр его удивил. Ничего подобного он не видел. Но как только молодые ребята и девушки начали показывать свои номера, я разозлился на себя, зачем я привёл сюда дедушку. Я был совершенно уверен, что он должен быть в полном недоумении, зачем я его привёл на такой спектакль, где видишь полуодетых мальчиков и девочек. Мне было стыдно перед ним. Я даже боялся смотреть на него. Сцены в опере становились всё хуже и хуже, и я от стыда сидел, опустив голову. Вдруг, дедушка даёт мне толчок в бок и шепчет мне на ухо: Ной, ты видишь, здесь играют красивые девушки. Тогда на душе у меня стало легче. И мы сидели спокойно до конца оперы. Он умер два года спустя. Я уже был частью революции. Однажды я путешествовал со своими коллегами и молодыми еврейскими писателями. После того как мы отсутствовали некоторое время, зашёл мой лучший друг Авраам Кастелянский, который работал бухгалтером в бизнесе моей тёти, и сказал мне, что дедушка умер. Будучи изрядно пьяным, я ответил ему: «Раз так, приятель, давай ещё выпьем!» Видимо, Кастелянский был очень шокирован моей реакцией на смерть деда, потому что он рассказал об этом моей тёте, а она передала это в письме моей матери. Через год я приехал в Несвиж, потому что дедовский дом перешёл к моему дяде Бируше, а мои родители переехали в Несвиж, где стали жить вместе с бабушкой, и заметил, что бабушка несколько сердится на меня. Честно говоря, меня это не сильно беспокоило. Но за несколько часов до моего возвращения в Варшаву она зовёт меня в свою комнату, закрывает дверь и спрашивает надломленным голосом и со слезами на глазах: «Правда ли, что я устроил праздник после смерти дедушки?» Я, конечно, отрицал это изо всех сил. Я осчастливил её своим ответом, а тогда она рассказала мне, какой почётной была похоронная процессия дедушки. Все магазины в городе были закрыты, в доме не осталось ни одного еврея, даже многие гои шли за гробом. Весь город был в трауре. Среди дедушкиных детей только мой отец обладал многими качествами, унаследованными от него. Мои родители, Маркус и Сара Мышковские Будучи бывшим учащимся иешивы, он мог хорошо учиться и очень любил светское образование. Он был в полном смысле этого слова современным человеком с горячим еврейским сердцем. Будучи адвокатом, он принципиально никогда не защищал преступника и никогда не признавал суда христианина над евреем. Мой отец говорил и читал на нескольких языках и был большим любителем прекрасной литературы. Он также много писал на идише. Большая работа: «Палестинская эмигрантка» навсегда осталась в моей памяти. Насколько я помню, это было литературное произведение с сильным патриотическим содержанием, в котором он выдвигал идеи Ховевей Циона («Любящих Сион»)[15]. Он также писал драмы, комедии и рассказы. Очень часто он читал что-нибудь из своих сочинений матери, нам, детям, и гостям дома. Однако в то время не было идишских периодических изданий и издателей, поэтому он не мог их печатать. Лишь после его смерти, когда моя мать, которой в то время было уже восемьдесят лет, осталась одна, она, не желая, чтобы все сочинения попали неизвестно куда, сама всё уничтожила. (См. статью моей матери: «Из старого Копыля. Воспоминания Сары Мышковской», Jiwobleter, март-апрель 1937 г.) Из того времени я также почти не помню первую эпоху движения «Любящих Сион» восьмидесятых годов. Помню, как мой отец возился с «кампанией». Он был председателем и секретарём организации в Мире. В нашем доме часто проводились собрания, на которых выступал мой отец. Помню, как в день моего рождения живший в нашем доме «любящий» покинул наш город и вместе со своей семьёй отправился в Землю Израиля. Из-за этого в нашем доме стоял гул, все разговаривали и наутро все «любящие» провожали его из города. Тогда я потерял соседа по комнате. Это был странный мальчик, который отправился со своим отцом в Землю Израиля и в своих детских фантазиях я представлял, как мой друг станет пастухом на горах Сиона, и я очень ему завидовал… В последующие годы отец часто просил у меня нелегальную литературу революционного движения, и когда я давал её ему, это было для него очень важно, и, довольный, он заходил в кабинет, закрывал дверь и внимательно читал. Иногда он делился со мной своими впечатлениями и мнениями. По натуре он был мягким, добросердечным и умным евреем. Моя мать была совершенно другим человеком. Она была очень способной и необычайно умной. В практических жизненных вопросах она понимала гораздо больше, чем её муж. У неё была железная память. Она часто рассказывала нам свои воспоминания о том времени, когда она ещё была двухлетним или трёхлетним ребёнком. Она была первой женщиной в Мире, носившей собственные волосы, и первой в городе, у которой на кухне не так строго соблюдалась кошерность (не забывайте, что это было более семидесяти лет назад). Хотя у неё был более твёрдый характер, чем у моего отца, и она лучше понимала различные ситуации, и была более практичной, чем он, она всегда уважала моего отца и считала его выше себя. Моя мама много читала, любила петь еврейские и русские песни и никогда не могла забыть то впечатление, которое на неё однажды, когда она была невестой, произвёл спектакль в еврейском театре Минска. Она была заметной фигурой в Мире, а затем в Несвиже. Женщины приходили к ней со своими тайнами и просьбами, как к хорошей еврейке. Многие мужчины приходили к ней за советом, а самые умные женщины приходили провести с ней время. У неё было одиннадцать детей, двое из которых умерли в младенчестве, осталось девять: трое мальчиков и шесть девочек. Я был третьим ребёнком. Моя мать пережила много трагедий. Но самое страшное для неё было то, что почти все дети рано покинули её, в шестнадцать-семнадцать лет они уже не хотели оставаться в городе. Какая-то тайная сила гнала их оттуда. Начало положила старшая сестра Тойбеле, уехавшая из штетла в Америку в семнадцать лет. Я и мой старший брат Моше уехали из города через несколько лет. Мы провели некоторое время в Варшаве, а потом также уехали в Америку. Все остальные дети уехали после нас, они тоже уехали в Америку. До свадьбы с ней осталась только наша младшая сестра. Но сразу после замужества она тоже ушла от родителей и поселилась в Минске. Так мать и осталась одна с отцом до старости. После его смерти она оставалась одна более пятнадцати лет. Много лет назад, когда Россия заняла Несвиж, к ней из Минска приехала её младшая дочь Юдит и увезла её в Минск. Она была уже стара, больна и слепа. Недавно, после Второй мировой войны, я узнал, что она умерла в Минске одна, брошенная, потому что моя сестра с детьми были эвакуированы вглубь России, не имея возможности взять с собой 93-летнюю мать… Моё детство Я точно не знаю, в каком месяце и в каком году я родился. Но официально я родился 18 ноября 1878 года, а это значит, что мне сейчас 69 с половиной лет. Первые четыре года я был больным ребёнком. Я страдал от слабых костей. Мою болезнь называли рахитом. Все эти четыре года я не мог ни стоять, ни ходить. В то время я сидел весь день и просто смотрел на мир. Моя мать буквально отдала свою жизнь, чтобы вылечить меня от рахита. Когда местные врачи не смогли меня вылечить, она поехала со мной к известным врачам в другие города. Врачи посоветовали ей сажать меня всем телом на горячий песок. Каждый день в летние недели она несла меня на окраину города и закапывала по шею в песок. Ей также пришлось часто противостоять гойским пастухам и их злым собакам. Тем не менее она не оставляла свой тяжкий труд до тех пор, пока я полностью не вылечился и не смог встать на ноги. Следующий случай произвёл на меня самое сильное впечатление в те ранние детские годы: Прекрасным и тёплым утром я впервые вышел один на улицу, светило солнце и дома тонули в лучах солнца, люди спешили и играли дети. Мне это очень понравилось, и я остановился посмотреть, как играют дети. Они спросили меня, не хочу ли я с ними поиграть. Я, конечно, согласился. Меня отвели во двор дома, и там мы зашли в конюшню, где и играли. Я получил огромное удовольствие от этой игры, потому что впервые в жизни играл с другими детьми. Год спустя мама отвела меня к моему первому учителю Киве Кугелю. Я также занимался с двумя другими учителями. Я ходил к ним почти четыре года. За это время я узнал об Иисусе Навине, Судьях, Самуиле, и на этом моё старое еврейское образование было почти закончено. В то время мы жили у Доджена (Давида) — еврея, который писал прошения к российским чиновникам. Он был вдовцом и любил горькие напитки. Он всегда приходил домой очень поздно. Его сын Берл, тринадцатилетний мальчик, уже посещавший русскую окружную школу, стал моим первым учителем русского языка. Вскоре мои родители отдали меня в русскую начальную школу. Во время учёбы в государственной школе я учился у двух частных учителей. У учителя Вайнера я учился ивриту и зашёл так далеко, что перевёл историю «Робинзона Крузо»[16] с русского на иврит. Я также изучал и немецкий язык у немки, фройляйн Тец. Наш дом был самым интересным и продвинутым домом в нашем штетле. Часто к нам приходили судья Борзов[17], городские врачи, аптекарь, студенты, когда приезжали домой на каникулы. В нашем доме часто говорили о политике, о литературе и о еврейской ситуации в России. Однажды я подслушал горячую новость об убийстве Александра II[18] и потом целую ночь не мог заснуть. Передо мной проплывали образы отважных народовольцев Желябова[19], Перовской[20] и других. Но больше всего я любил вечера, когда отец читал свои рассказы или слушал роман о жизни в Мире, написанный в то время часовщиком Менделем Циринским. Насколько я помню, он был написан с большим талантом. Его приход и чтение были для меня большой радостью. Моим родителям пришлось расстроиться из-за этого романа. В середине написания романа он уехал в Америку и более того: больше мы о нем ничего не слышали. В детстве я был набожным и часто ходил в синагогу. Однажды, когда я молился, кто-то принёс новость, что в каких-то двух городах Украины случились погромы евреев. Хотя мне тогда было шесть-семь лет, я прекрасно понял, какое тяжёлое впечатление произвела эта новость на молящихся евреев. Я никогда не видел такого горя в общине, состоящей из нескольких сотен евреев, даже в своей дальнейшей жизни. Их душераздирающая скорбь навсегда запечатлелась в моей детской душе, и даже теперь я вижу в своём воображении ужаснейшие картины того, как украинские погромщики убивают евреев, женщин и детей. В то время мой отец был очень занят созданием образовательных курсов для нашей бедной молодёжи. Он утверждал в одной из речей, что вся проблема евреев состоит в том, что мы занимаемся только непроизводительным трудом, а лавочников, трактирщиков, шинкарей и коробейников у нас больше, чем нам нужно. Один соперничает с другим, и вырывает у него последний кусок изо рта. Антисемитизм, — утверждал он, — также проистекает из того факта, что мы черпаем своё счастье из запаха на рынке, из ветра. Мы должны открыть в нашем городе ремесленную школу, где нашу молодёжь следует учить обрабатывать землю или готовить из неё хороших портных, сапожников, слесарей. Пусть наша ремесленная школа — заканчивал он свои частые проповеди, — послужит примером для соседних городов и поселков, как можно перейти от загрязнения воздуха[21] к производительному труду. Но он не только агитировал, но и с железной решимостью шагнул вперёд к осуществлению своей мечты. Через Еврейское Общество[22] ремесленного труда, находившееся тогда в Петербурге, он добыл для этой цели деньги и также после долгих переговоров в высоких правительственных сферах согласился построить дом для такого учреждения. Однако, когда всё было почти закончено, случился крупный экономический кризис, из-за которого все работы были остановлены. Но ещё до остановки работ минчане были очень расстроены тем, что такое заведение строится в таком маленьком городке, как Мир, а не у них. Они собрали ещё большие суммы, отправили в Санкт-Петербург ещё более крупных лоббистов и убедили правительство и Санкт-Петербургское еврейское общество открыть такое же профессиональное училище и в Минске. И вскоре такое ПТУ все-таки открылось в Минске. Можно смело сказать, что открытие в Минске в то время первой ремесленной школы было вдохновлено моим отцом, но мечта отца основать такую школу в штетле не была реализована. Когда мне было девять лет, в нашем доме произошло событие, которое так на меня подействовало, что в течение нескольких месяцев я ощущал себя взрослым. У нас тогда даже своего дома не было, мы жили в арендованном доме. В, том же доме жил ещё один сосед, презираемый еврей из кантонистов[23] — Босс, как он себя называл, — со своей женой-христианкой и тремя взрослыми сыновьями. Вход в наши квартиры был через общий коридор. Однажды на Рош ха-Шана[24], когда мои родители ушли в синагогу, я остался дома, чтобы присматривать за младшими детьми. Около двенадцати часов дня мать пришла из синагоги домой, чтобы посмотреть, чем занимаются маленькие дети. Но как только она вошла в коридор, христианка и трое её взрослых сыновей набросились на неё с палками и начали избивать. Мать издала ужасный крик, мы, дети, перепуганные до смерти, открыли окно на улицу и начали громко кричать: Они бьют нашу мать». Христианка, услышав крик матери и наши голоса, тут же вместе с сыновьями вбежала в дом, заперев за собой дверь. Тем временем прибежали евреи из общины, уложили мою мать на кровать, затем открыли дверь гойки и выразили ей должное осуждение… Через несколько минут прибежал мой отец в сопровождении двух крепких молодых людей: Хершеля Кажея (дяди Моше Йоны Хаймовича[25]) и Муния Мате Ривса, и вы можете сами себе представить, что произошло дальше. Кантониста в это время не было дома, он как фельдшер разъезжал по деревням вокруг нашего штетла. Но как только он вернулся домой, он снял другую квартиру и уехал из нашего дома вместе с семьёй. Потом был суд. Но судья действовал так, чтобы мы могли помириться, и ни одна из сторон не понесла никакого наказания. И другое событие оказало на меня сильное влияние в юности. Когда мне было одиннадцать лет, к нам приехал особый гость, которого звали «Ефим». Он не смел выйти из дома. Он видимо от кого-то прятался, а нам, детям, велели никому не рассказывать о госте. Он называл мою маму тётей, а папу отцом. Мы, дети, не знали, кто он такой и почему скрывается. Мы заметили, однако, что наши родители относятся к нему с большим уважением и любовью и что все вечера до поздней ночи он пишет на русском языке. Со временем мы узнали, что он был сыном сестры моей матери, что он учился в Москве, что после еврейских погромов в 1882 году он присоединился к движению Билу, покинул Россию и свою богатую жизнь и уехал в Эрец-Исраэль. Там он обрабатывал землю, копал колодцы, прокладывал дороги, был земледельцем, даже приобрёл виноградник в семнадцать тысяч лоз, привёз туда свою невесту, женился на ней, воспитал детей. Но я не знал, почему он вернулся оттуда. Однако он весьма вырос в моих глазах, когда я понял, что он переписывается с еврейским историком Ш. Дубновым[26] и идиш-русским поэтом Ш. Фругом[27], чьи творения я пожирал буквально как голодный. Его величие в моих глазах ещё больше возросло, когда я понял, что по ночам он пишет книгу «Записки палестинского эмигранта». Позже я также узнал, что он в это время написал ещё одну книгу «Заиорданье». Обе книги впоследствии были напечатаны частями в идиш-русском журнале «Восход»[28]. Когда он проводил время в нашем доме, он очень часто рассказывал нам странные истории, и мне очень нравились его рассказы о народе Израиля и арабской жизни. И он говорил о Земле Израиля с такой теплотой и любовью, что у меня тогда возникла мысль, что если бы у меня был шанс в жизни, то первое, что я сделал бы, это перебрался бы в Землю Израиля. Самое сильное впечатление на меня произвела история о том, как он путешествовал по Земле Израиля: вместе с другими студентами и завершил рассказ, словами: «Когда мы сошли с корабля в Яффе, которая представляет собой порт из камней, мы со слезами на глазах пали на каменные плиты, целовали камни и поливали их своими горючими слезами…». Чуть позже у нас был ещё один гость, брат Ефима Хисина Осип (Иосиф), приехавший из Москвы и проживший у нас больше года. В нашем доме он женился на моей тёте — тёте Ханне. Осип Хисин был совсем другим человеком, уже очень далёким от своего старшего брата. В своей речи, в восприятии жизни, в мыслях, в пении, танцах и выступлениях он был типичным русским, пижоном, а не кацапом. В политическом плане для него ничто не имело значения, даже еврейский вопрос. Самодовольный, вечно весёлый. Я держался от него на расстоянии и временами даже избегал. Ефим уехал от нас в Швейцарию, изучал там медицину и, получив диплом врача, вернулся в Израиль, чтобы практиковать там среди еврейской и арабской бедноты. В то же время его младший брат Осип отправился в Москву, где он открыл шёлковую фабрику и с помощью своего дяди Генделя Хисина, тогда известного человека и филантропа, добился успеха. Его фабрика работала на всю Россию и Польшу и на этой фабрике он очень разбогател. Я сразу вспоминаю третьего гостя, который очень долго пробыл в нашем доме. Он сказал, что приходится мне двоюродным братом со стороны моей матери, Шмуэлем Шмураком, и в то же время он был племянником нашего широко известного знакомого Р. Менделя. Поначалу Шмуэль жил в доме своего дяди рабби Менделя в Одессе и прямо из его дома приехал к нам в гости 21-летним юношей. Мендель хотел сделать из него полезного еврея и записал его в профессиональное училище «Труд»[29], в котором был директором. Шмуэль всегда любил похвастаться своим старшим братом и всегда рассказывал истории о доме своего дяди. Но лично его никакие вопросы не интересовали, он говорил только по-русски, одевался как тирский немец. Он также женился на второй сестре моего отца, Рошке. Некоторое время он был учителем в нашем городе. А затем преподавал в Барановичах, оттуда уехал в Варшаву, где стал представителем мануфактур Осипа Хисина по всей Польше. Тем не менее серьёзность моего дома почти не мешала мне в играх. У меня было достаточно друзей, с которыми я ходил в лес собирать ягоды, ходил в замок и карабкался там по головокружительным лестницам, ходил на речку купаться и показывать, как далеко я умею плавать. Ещё больше мне нравилось сидеть со своими друзья где-нибудь в укромном месте и слушать их истории о демонах, привидениях, духах и… святых евреях. Дорогие мне детские годы, проведённые в моем штетле Мир, евреи и город, запечатлелись в моем сердце, и эта огромная любовь к моему городу остаётся со мной и по сей день. Я начинаю читать Мой отец всю свою жизнь много читал и, если ему что-то очень нравилось, он любил читать это жене и детям. Я до сих пор помню, как мать звала нас в спальню с объявлением: дети приходите к отцу, он почитает: мы шли прямо к нему в спальню. Отец уже лежал в постели, завернувшись в тёплое одеяло и держа в руке книгу. Мы тихо входили, садились вокруг его кровати, и литературное образование начиналось. Он читал нам на идише «Чёрного мальчика» Динезона[30], «Идиш на Песах»[31] Шацкеса[32], «Ножик», «Иоселе-Соловей» и «Стемпеню» Шолом-Алейхема[33]. На русском языке он читал нам Гоголя[34], Пушкина[35], Лермонтова[36] и Фруга. Из всех книг наибольшее впечатление на меня произвела «Стемпеню» Шолом-Алейхема, хотя ещё мне очень понравился «Нос» Гоголя. Когда мне было десять лет, я уже начал читать самостоятельно. Каждое воскресенье в базарный день приходил русский разносчик со всякими духовными и священными вещами: изображениями святых, иконами, статуэтками, фотографиями, а также сборниками русских светских рассказов и стихов. Моя мама давала мне каждое утро в школу три копейки, я не тратил их на перекусы, а копил все три. За неделю я собирал восемнадцать копеек и каждое воскресенье тратил деньги на буклеты, пока не собрал свою собственную библиотеку буклетов с рассказами. Книг на идише у меня не было, потому что не было таких книг на идише, которые бы подошли мальчику десяти-одиннадцати лет. Через несколько лет я начал читать более серьёзные книги и периодику, как на идише, так и на русском языке. Особо я обращал внимание на русские издания на идише такие как старый «Рассвет»[37], «Восход», «Сион»[38], «День»[39], «Вестник русских евреев»[40] и «Еврейская библиотека»[41]. Позже я перешёл к «Дому друзей»[42], «Еврейской народной библиотеке»[43], и «Кол мевасеру»[44] (Голос глашатая). Так я познакомился с произведениями Шолом-Алейхема, Фруга, Бен-Ами[45], Равницкого[46] и других. В то время я уже прочитал «Дэниэля Деронду» Джорджа Элиота[47], а также произведения Фрэнцоза[48], Вассермана[49], а также книги Леванды[50]. Вообще мне нравилось читать книги еврейского содержания. А когда я перешёл к русской классике, меня очень раздражало, что, когда изображается еврейский типаж, он всегда негативный, по большей части карикатурный, и это сильно охладило мой энтузиазм по поводу создателей и продолжателей русской литературы. Но наибольший интерес у меня вызывали книги, в которых описаны путешествия, народы и страны. Первым журналом, на который я подписался, был русский «Вокруг Света»[51], который распространялся по всему миру, и с огромным нетерпением я каждую неделю ждал его еженедельных выпусков и каждое первое число — ежемесячных выпусков. Журнал был специально посвящён репортажам о путешествиях и содержал необычайно красивые и яркие изображения всех стран всего мира. Книги я читал со святым упоением и не уставал целыми днями рассматривать иллюстрации. Ещё я каждый день с большим удовольствием читал русскую газету «Новости»[52], которую мой отец получал из Петербурга. В то время в России еврейские газеты ещё не издавались. Помню также, что у нас дома были две рукописи, переплетённые как книги, и обе рукописи были на идише, одна, с чудесным почерком, — роман о еврейской жизни в Новогрудке — была написана новогрудским нотариусом Иоселевским[53] — отцом моего дяди. В рукописи должно быть было страниц триста. Вторая рукопись — жемчужным почерком Менделе[54] «Сплетня». Я играл с этими книгами и подражал их почерку. Я их часто читал, только не очень хорошо понимал. И ещё меньше понимал ценность культурно-исторического значения рукописей. Только когда я узнал, что обе книги сгорели во время великого пожара, уничтожившего наш штетл, я очень разозлился. Дома мы говорили на идише, хотя и называли этот язык жаргоном. Мы никогда не стыдились своего идиша и никогда не гордились знанием русского языка. В нашем доме оба языка были равноправными. Для моего отца русский язык был языком средств к существованию. Официальные документы он писал на русском языке, защищал своих клиентов на русском языке, и подавляющее большинство его клиентов были белорусами. Но когда он попадал в домашнюю атмосферу, он никогда не говорил с нами по-русски, а всегда на идише. Также и в чтении в нашем доме были приемлемы оба языка. Идиш в то время был очень беден, идишская литература ещё беднее и, если мы хотели прочитать научную книгу по серьёзному вопросу, нам приходилось использовать русский язык и русскую литературу. И именно поэтому я обнаружил, что читаю на русском гораздо больше, чем на идише. На немецком я перечитал в начале несколько книг и все, больше не читал. С Гёте[55], Гейне[56] и другими немецкими писателями я познакомился по переводам на русский язык. Великий пожар Наш штетл часто горел, но прибегали евреи, христиане, татары и своими совместными силами не давали огню распространиться далеко. Раньше сгорали дом или два, и пожар уже потушен. Но когда мне было двенадцать-тринадцать лет, почти весь наш город сгорел, и я хорошо помню этот «великий пожар». Был летний день. Затем я зашёл к своему дяде Иоселевскому[57], который, как и мой отец, был юристом. Внезапно зазвонили церковные колокола. Мы поняли, что где-то горит дом. Я сразу побежал к месту, где горело, помогал качать воду и доставлять её к горящим домам. Я бегал от дома к дому и помогал. Тогда мне пришло в голову, что лучше было бы спасти бедные еврейские семьи от их неряшливости и разгильдяйства. Потом я отправился в горящие дома, чтобы спасти мебель и постельное белье внутри. Я трудился так около часа. Потом я услышал, как кто-то сказал, что у холодной синагоги загорелся верх и некому спасти книги Торы. Я сразу побежал в холодную синагогу. Там было несколько евреев, но они боялись войти внутрь. Я вошёл в синагогу и услышал позади себя голос: «Мальчик, сначала возьми книги Торы». Я смело пробрался к Ковчегу Завета. В этот момент пришло около шести евреев и вместе с необычайной быстротой мы спасли все книги Торы. Но огонь становился всё сильнее и сильнее. Пламя уже начало охватывать красивые картины на стенах, и от дальнейших спасательных работ пришлось отказаться. Тут меня останавливает какой-то еврей и говорит: — Ты счастливый молодой человек, ты выполнил много мицвот[58]. Чей ты? — Юриста Мышковского. — Вы только посмотрите, как согревает тёплая еврейская душа. Здесь ты ничего не можешь поделать. Ваша крыша тоже горит. Беги прямо домой и спасай там, что сможешь. Я сразу побежал домой и подумал про себя, что уже получил бы нагоняй от отца и кто его знает, думаю, что случилось с моим щенком, с моей книгой, с лампой, которую отец недавно купил у Фрица. Я бежал по сгоревшим местам. Повсюду — отчаяние, крики, плач, люди рвут на себе волосы, ломают руки. Повсюду огонь, повсюду разрушения. Бегут евреи с мешками на плечах. Вещи, которые вынесли из домов и оставили на улицах, уже горят. Я прибежал к нашему дому. Сначала никого нет. Каким-то образом им удалось убежать! Никаких столов и стульев. Но многое, очень многое осталось в доме. Я быстро приступил к работе. Сохранить то, что ещё можно, и отнести в сад Левина. И я спасал наше достояние до тех пор, пока уже ничего нельзя было спасти, потому что весь дом был охвачен огнём. Я убежал искать своих родителей, братьев и сестёр. И мне удалось пробраться только по одной тропе — через реку, то есть через берег нашей реки. И хотя тропа была слишком длинной, но поэтому же она была и самой безопасной. Там кто-то мне сообщил радостную новость, что вся моя семья находится в доме нашего судьи Борзова. Мне уже пришлось бежать оттуда к району Подол и от Подола по улицам к дому судьи. По пути я видел картины, которые никогда не сотрутся из моей памяти. Евреи в страхе смерти, в величайшем отчаянии. Свободные места за городом были уставлены столами, скамейками, кроватями, мешками, корзинами, сундуками. Предметы еврейского быта были повсюду. Обширная территория в задней части города захламлена и усеяна еврейским имуществом и товарами, вынесенными только для того, чтобы спасти их от огня. На мешках и сумках сидят евреи. Евреи, которые наблюдают за спасённым. Дети плачут, они все теперь бездомные и все оплакивают великое несчастье. Из последних сил я побежал к дому судьи. Сначала я встретил там не только свою семью, но и семьи двух своих дядей — Иоселевского и Сахаровича, и тогда я впервые понял, что не ел с самого начала. Но как можно кого-то спрашивать о еде в такой беде. И тогда он подходит к отцу и сердито спрашивает меня: — Где ты провёл всё это время, моё сокровище? Но когда я рассказал ему, что спасал вещи в новом городе, в том числе и книги Торы из холодной синагоги, он немного успокоился, а затем сказал мне тоном лёгкой укоризны: — Тем не менее, тебе следовало зайти домой пораньше и сказать, что ты бежишь спасать холодную синагогу. Ведь мать чуть не сошла с ума, думая о тебе. — Что ты пристал к ребёнку, — вмешалась мать. — Он не ел весь день, а от тебя у него болит голова. Пойдём, Ной, я тебе кое-что дам. И, взяв меня за руку, повела на кухню. Теперь вы можете себе представить, с каким аппетитом я ел в тот вечер… Но она не смогла удержаться и посреди трапезы сказала мне: — Ну, гость в доме… где ты был во время большого пожара? Я снова рассказал ей, что сделал за день, и она больше ни о чём меня не спросила. В то время, как мы жили у судьи, я близко познакомился с садом судьи. Там были хорошие яблоки, ягоды, сливы, вишни и виноград. Судьиха (жена судьи) сказала мне, что, когда я захочу фруктов, я могу пойти в сад и взять что угодно и сколько захочу. Я действительно хорошо использовал эту возможность. Каждый вечер я ходил в сад, срывал кучу фруктов и делился ими со всеми остальными детьми. В те дни я был самым счастливым мальчиком на свете. Пустячок — у меня «свой сад», и я уважаем всеми своими товарищами и друзьями. На следующий день после большого пожара я пошёл посмотреть, как мой город стал выглядеть после пожара. Я шёл по проходам, которые уже не были улицами. От самых маленьких домов остались только печные трубы, а у некоторых домов и вовсе не осталось печных труб. Пожар ещё не был полностью потушен, и от сгоревших домов всё ещё поднимался дым от пепла и углей. Возле каждого дома кто-то стоял, как будто возле покойника, заламывал руки и горько плакал. И немало других передвигали угли и пепел железной палкой, ища там что-то. А вдруг, что-то осталось от того, что они любили. На широком поле у реки я увидел много знакомых евреев, женщин и детей, и все они были грустными, голодными, не выспавшимися и отчаявшимися. Но вскоре помощь стала поступать из соседних еврейских городков и поселков — из Слуцка, Новогрудка, Городеи, Несвижа, Клецка, Копыля, Турца, Кореличей и даже из таких далёких городов, как Барановичи и Минск. Она приходила с хлебом, мясом, сыром, маслом и даже одеждой. В различных соседних штетлах были организованы комитеты помощи жертвам Мирского пожара, а через несколько лет наш город вновь возродился, но уже обновлённый и современный… Только наша старая синагога с чудесной резьбой, карнизами, картинами действительно сгорела навсегда, и это причиняет мне боль по сей день. Я начинаю становиться мужчиной У меня был очень красивый почерк и на иврите, и на русском, и на немецком. Мои родители часто обращали на это внимание. Мой отец говорил, что я пишу каллиграфически. И это привело к тому, что к моему тринадцатому году он уже усадил меня за свой стол, переписывать разные бумаги, прошения, запросы к местному судье и в различные вышестоящие инстанции, такие как обращения в районный суд, в государственные учреждения и даже в Санкт-Петербург. Мой труд стал известен, когда я впервые написал челобитную (прошение) ему одному — царю русскому. Я вложил все свои каллиграфические навыки в это прошение. Отец гордился моей маленькой работой, и после этого в городе меня признали великим писарем. После этого великого события я стал позволять себе некоторые вольности. Перестал ходить в синагогу, перестал молиться по утрам, общался в основном с мальчиками-христианами, с которыми ходил в городскую районную школу. Даже был знаком с несколькими христианскими девушками. Из-за скудости литературы на идише я сосредоточился только на русском языке. Никакой бар-мицвы[59] для меня не устраивали, так что совершеннолетие прошло для меня совершенно незаметно. В то время мы строили свой дом, двухэтажное деревянное здание, и со мной произошёл странный случай. Я уже перешёл в пятый класс. Я уже изучал физику, алгебру, геометрию. Я также умел хорошо рисовать карты и планы. Я не знал, что мой отец время от времени заглядывал в мои ходатайства. Вообще отец почти всегда был ко мне холоден, и я всегда его боялся. Он всё время держался со мной насмешливо и вообще не ласкал. Он никогда не относился ко мне как отец к ребёнку, с мягкостью и добротой. Он никогда не проявлял ко мне никакой дружбы, и я никогда не игнорировал этого. Я всегда избегал оставаться с ним наедине в одной комнате. (Сорок лет спустя я изобразил отношение отца к нам, его детям, в пьесе для детей «Детская забастовка».) Однажды я сидел в своей комнате, и он вошёл. Наверное, я уже сошёл с ума, подумал я, и он пришёл меня наказать. Со страхом смерти я уже ожидал порции морали. Он уселся напротив меня, задумался, посмотрел мне в глаза и сказал: — Сынок, это план дома, который я собираюсь построить. Это — нижнего этажа, а это — верхнего. Тебе ни кажется, что мы здесь что-то упустили, и как тебе планировка комнат в целом? Как ты думаешь, нужно ли что-то добавить или изменить? Ко мне пришёл отец, назвал меня сыном и советуется со мной. Я не был к этому готов, тёплая волна захлестнула меня. Сердце моё начало рваться, меня начало разрывать на части, я не смог сдержаться и горько заплакал. И вот консультация не состоялась. Я думаю, что у него тоже заболело сердце, и он вышел. Но в глубине своей детской души я гордился первым появлением отца. Пустячок — он уже думает обо мне как о взрослом. В пятнадцать лет я стал учителем русского языка в состоятельных домах моего штетла и получал очень хорошую для того времени цену — целых три рубля в месяц за часовые занятия. Я стал более независимым. Из отцовских десяти копеек за переписывание я не мог одеваться сам, не мог покупать себе книг и выписывать журналы. Теперь я стал свободнее в деньгах. А когда я закончил пятый класс, то на короткое время получил очень высокую должность. На тот момент княжеским управляющим нашего города был человек, дом которого находился в Вильно, но он стоял пустой в связи с должностью у нас в Мире. Так что он взял отпуск на месяц. Но ему некого было оставить вместо себя в конторе. Нужно было вовремя собирать налоги, деньги за аренду, выдавать квитанции и заносить их в бухгалтерские книги. Короче говоря, я стал его представителем на месяц, с зарплатой в пятьдесят рублей. Теперь вы можете себе представить мою радость, когда мне вдруг удалось сохранить все пятьдесят рублей! За деньги я нарядился графом и так стал «лжекавалером». Вскоре наш судья остался без секретаря, а в записях ему была важна точность. Не найдя подходящих людей среди русского населения, он неофициально назначил меня временно исполнять эту должность, поскольку официально, ему не было разрешено принять меня на работу, как еврея. Работа была несложной и времени у меня стало достаточно. Жена судьи Акулина Петровна, преданный друг нашего дома, очень хорошо обо мне заботилась, два раза в день приносила мне чай с печеньем, а иногда угощала тортом и собственной выпечкой. Но я благодарен ей и по сей день, за то, что она открыла мне необычайно богатую библиотеку своего мужа. Она даже дала мне пропуск в библиотеку и во все книжные магазины. Там я ознакомился с переводами английской, польской, французской и скандинавской классики. Особенно много я читал в те десять дней, когда судья каждый двадцатый день уезжал в Новогрудок на собрание всех судей нашего округа. Тогда я даже не заходил в контору. Я сидел в библиотеке целый день, а часто даже поздно вечером. И я читал, как жаждущий в пустыне черпает воду из родника… Но в этой должности я пробыл недолго, в общей сложности четыре месяца. Пришёл официальный секретарь, заядлый пьяница, занял моё место, и я вернулся к преподаванию. В то время я читал «Записки из мёртвого дома» Достоевского[60] и там мне так понравилось описание спектакля, который разыгрывали заключённые в тюрьме, что я решил поставить такой же спектакль у нас дома. Я рассказал об этом плане своим братьям и сёстрам, и он им очень понравился. Я прочитал им всю комедию, и они приняли её с энтузиазмом. Мы разделили роли и занялись репетициями. Мы договорились, что в первую очередь об этом не должны знать родители, что игра будет проходить у нас на кухне, внизу, в детской части дома и что мы будем играть в такой вечер, когда родителей дома не будет. И действительно, все дети стали ждать. Наши родители об этом не знали. Репетиции проходили ночью, когда родители спали наверху. Сцена находилась между большой печью и стеной. После многих репетиций мы пришли к выводу, что все играют роли хорошо, и теперь решили, что при первой же возможности поставим спектакль. И возможность появилась скоро. Мы узнали, что в субботу вечером наши родители собираются на свадьбу. Так оно и вышло. Как только родители уехали, мы все разошлись по городу звать к нам друзей и товарищей, потому что мы начинаем давать театральную пьесу. Через полчаса все уже пришли смотреть наше представление. Мы перенесли стулья из всех остальных комнат на кухню, повесили перед «сценой» занавес (занавеску). Когда раздался звонок, началась «игра». Мы играли с «огоньком», кричали с «огнём», смело представляли комические эпизоды. Публика смеялась и аплодировала нам, а мы, «актёры», радовались нашему успеху. Публика покинула «театр» очень счастливая. Разумеется, о театре и спектакле в тот же вечер узнала вся наша интеллигенция и мои родители. Прошло несколько недель после «исторической» игры. Как-то приходит мой отец с письмом в руке и даёт мне его прочитать. Я вижу, что письмо пришло из Петербурга. От Еврейского колонизационного общества[61] («ЕКО») с просьбой: поскольку они хотят издать книгу об экономическом положении евреев России, то просят моего отца помочь им в работе. К этому письму прилагалось много вопросов. Они просили просто зайти в каждый еврейский дом в городе и заполнить анкету о том, сколько членов семьи проживает в доме. Из скольких человек состоит каждая семья? Откуда они берут еду? Сколько работающих, и кем работают? Какие услуги оказывают? Если работы нет, из каких источников они черпают средства к существованию? Сколько человек живёт в одной комнате. Каковы их доходы и расходы и так далее. А так как у моего отца не было на это времени, он попросил меня не отказываться от этого дела. Я согласился и сразу отправился на работу. И какая это была работа. Заползать в подвалы, втискиваться в землянки, ходить изо дня в день и слушать жалобы на голод, боль и страдания, видеть голодающих и истощённых детей, видеть слезы стольких еврейских матерей, видеть великое отчаяние людей, которые понимают, что выхода из их ужасного положения нет. Две недели, которые я провёл, осматривая дома и заполняя бланки, сказались на моём здоровье. Трудно описать этот голод, это страдание, это отчаяние. Всё это видели мои глаза, моё юное сердце сочувствовало им так, что я сам был в отчаянии от своего положения. В целом работа для «ЕКО» была непростой. Сначала евреи пугались. Они по своему неудачному опыту знали, что после того как их запишут и опросят, будут неприятности. Мне пришлось заверять их, что я делаю это не для правительства, а для еврейского общества, и что общество действительно хочет улучшить положение евреев, и для того, чтобы улучшить его, они должны знать детали. Я приходил к еврейской бедноте. Большая часть ничего не делала и вообще не зарабатывала. Ох, так они и жили, но я почему-то не мог этого понять. Более удачливые, которые уже что-то сделали и что-то заработали, зарабатывали так мало, что им не хватало, чтобы прокормить всю семью. Большая часть моего штетла жила в постоянном голоде: на хлебе и «питье». Владение целым гульденом[62] (семь с половиной центов) было большим богатством. Я видел много больных, лечить которых было нечем, я видел дома, которые стояли так, что к ним никогда не могло добраться солнце, и там жили целые семьи из восьми — десяти человек. Они ощущали постоянную сырость, там не было даже полов, и люди спали на сырой влажной земле. Потом я узнал, что только у рынка и в трёх-четырёх переулках евреи жили сносно, а во всех остальных местах они жили в постоянной нищете и в ужасных условиях. Те несколько недель, которые я проработал над статистикой, произвели на меня такое глубокое впечатление, что я вдруг на годы постарел, стал видеть окружающее иначе, чем раньше, и наметил для себя продолжение своего пути в интересах еврейской бедноты. Уже тогда я винил в этом антисемитское российское правительство, потому что оно отняло у нас, евреев, все человеческие и гражданские права и загнало нас в гетто — гетто в нескольких губерниях, где евреям разрешили жить. Правительство отняло у нас все возможности достойной жизни, не позволило нам владеть и работать, не позволило нам занимать какие-либо общественные или государственные должности и именно тогда родилась моя ненависть к российскому правительству. Мой первый протест против русского правительства произошёл, когда умер Александр III[63] и его место занял Николай II[64]. Нам, еврейским ученикам городской казённой школы, пришлось присягать новому царю России в синагоге, в присутствии нашего директора, наших учителей и еврейских святых сосудов. Я пришёл в синагогу вместе с остальными еврейскими учениками младших классов. Директор произнёс нам патриотическую речь и в конце произнёс нам слова присяги, которую мы должны были произнести с поднятыми руками. Я поднял руку, но не повторил слов. И поэтому, я считал, что свободен от своей клятвы… Во второй раз я «протестовал» весьма уникальным способом. моё благочестие давно исчезло. Тогда мы ходили на занятия и по субботам, и по праздникам. Просто представьте, что экзамен по математике пришёлся на Шавуот[65]. Представьте я, единственный еврей в классе выразил протест Совету по образованию и заявил, что так как экзамен приходится на день еврейского праздника, я на экзамен не приду. В это время между мной и педагогами произошёл такой разговор: — На экзамен не придёшь, не получишь аттестат, — сказал мне директор. — Он мне не нужен, — ответил я. — А зачем ты тогда учился шесть лет? — спросил меня один из учителей. — Я учился, чтобы пройти школьный курс. — Зачем тебе проходить весь курс, и остаться без свидетельства? — спросил меня другой учитель. — Я пошёл в школу из-за тех знаний, которые она даёт. — Но свидетельство открывает перед человеком большие возможности в дальнейшей жизни, — заметил мне преподаватель. — Для русских учащихся — да, а для меня, как еврея ничего, — ответил я. — Для чего она мне нужна? Нам, как евреям, запрещено становиться офицерами, почтовыми служащими, учителями, занимать какую-либо государственную должность. Для меня ваша справка — всего лишь бумажка, свидетельствующая о моём бесправии. Для чего мне это нужно? Как с ней, так и без неё. Это не имеет значения. И после этих слов я покинул педсовет. Через несколько дней, когда я полностью отказался от мысли о предстоящем экзамене или о получении аттестата, мои родители получили письмо из школы, в котором говорилось, что они отложили мой экзамен на несколько дней и что я должен приходить в школу время от времени. Я сдал все экзамены и получил аттестат. Прожив в моём штетле ещё полгода, я уехал в Варшаву, чтобы начать там новую страницу своей жизни… Мечта и реальность Но прежде чем описать своё путешествие в Варшаву, я хочу рассказать вам, как я с детства мечтал поехать далеко и что со мной произошло, когда я был ещё робким ребёнком. Уже с самого раннего возраста я очень интересовался рассказами о путешествиях. Я стал страстным читателем книг, в которых описаны кругосветные путешествия, истории жизни различных путешественников, открывателей новых земель, новых времён и новых дорог. К десяти-одиннадцати годам у меня уже была довольно значительная библиотека книг Жуля Верна[66], книг об Аргонавтах[67], Ливингстоне[68], Стенли[69], Колумбе[70], Васко да Гаме[71], Кортесе[72] и других. Помню, с каким интересом я покупал каждую новую книгу и с каким энтузиазмом читал её. Тогда люди не могли оторвать меня от книги, чтобы пойти поесть, или отправиться на прогулку с матерью. Мать относилась ко мне очень хорошо, и часто я «выкупал» у неё то, что заслуживал, хотя она и говорила мне, что отец всё равно меня накажет. Довольно часто я жил в чужом мире, в мире своих детских фантазий. Я не в маленьком городке Мире, а брожу по древним лесам Африки. Во время недавних прогулок я вижу, как дикие черные африканцы в лесу у моря устраивают пир, поют свои песни, и все вместе танцуют свои дикие танцы. Посреди хоровода горит огонь — гадает жертва —военнопленный из другого племени… Я иду дальше и встречаю на своём пути леопардов, львов, тигров и других диких животных. Но я не боюсь. Имея с собой негаснущий огонь, а также ружьё и острый меч, я быстро покончу с ними. Я часто бываю на корабле. Дикие пираты нападают на наш корабль. Между нами и ними идёт борьба не на жизнь, а на смерть. Но они храбро сражаются с ружьями и мечами, а мы убиваем их и идём дальше. Мои книги оказали на меня сильное влияние, и у меня возникло сильное желание самому побывать во всех странах и временах, жить среди диких людей, участвовать во всех их церемониях, поклоняться им, изучать их языки и быть одним из них. Мне хотелось увидеть тропические и экваториальные растения, животных, змей и птиц, увидеть древние леса. У меня был друг, его звали Нахум Сельцовский, он тоже много читал, но читал идишские и еврейские исторические книги. Я мечтал много путешествовать по миру с ним. В то время его вдохновляли мои рассказы о чудесах, которыми обладает наш мир. Мы, двое молодых мирских мальчишек, строили планы, как ускользнуть из дома, чтобы совершить путешествие по далёким диким местам. Мы уже даже начали собирать на это деньги. Разумеется, это пока было только детскими мечтами. Впервые я увидел поезд, когда мне было одиннадцать лет, и, хотя с тех пор прошло более пятидесяти лет, я помню это так, как будто это произошло сегодня. Затем я поехал из своего родного города в Несвиж. Это также был мой первый выход в мир. Само собой разумеется, что мне не позволили ехать так далеко в одиночестве. Меня сопровождала моя старшая сестра Таня. Она уже побывала не только в Несвиже, но даже в Минске. Поэтому я питал к ней большое уважение. Под её защитой я чувствовал себя как за железным щитом. Нам пришлось доехать до Городеи, станции Московско-Брянской железной дороги. Кучер остановился на станции в ожидании поезда, может быть, Бог пошлёт ему ещё пару седоков. Сестра вышла со мной на платформу, наблюдая за прибытием поезда. Когда я увидел дым от паровоза и услышал свисток, шум, хлопок, и увидел, как многочисленные железные дома быстро несутся ко мне, я так испугался, что ухватился за сестру и спрятал голову в её платье. Я чувствовал, что побоюсь ехать в одном из этих железных домов. Но с другой стороны, мне понравилось, что находящиеся внутри могли удобно и спокойно сидеть и смотреть в окно. «Наверное, призрак очень опасен», — подумал я, и гордился тем, что видел поезд своими глазами. Через несколько лет, когда мне пришлось провести отпуск у своих родственников Маршаков[73], недалеко от Койданово в лесу графа Чапского[74], и мне пришлось проехать на поезде три-четыре станции, поездка мне очень понравилась. «Ничего страшного», — подумал я, садясь в машину. Паровоз несколько раз свистнул, трижды прозвучал гудок, и поезд двинулся с места сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее. Но одно меня очень пугало: я боялся, что поезд соскочит с рельсов. Если поезд хоть немного сойдёт с рельсов, подумал я, мы все обречены. Только когда я посмотрел на своих попутчиков и увидел, что они все спокойно сидят, некоторые разговаривают между собой, другие едят, а ещё некоторые играют в карты, я успокоился. Я даже подошёл к окну, чтобы посмотреть на поля, леса и деревни, мимо которых мы проезжали. В то время мне очень нравилось смотреть, как навстречу нам бегут телеграфные столбы, дома железнодорожной охраны, постройки, леса и поля. Казалось, что мы вообще не двигаемся, стоим на одном месте, а окружающее пространство бежит к нам. Мне также понравилось, что вначале я видел что-то маленькое, вроде облака на краю земли. Но по мере того, как я подъезжал ближе к этому пятну, оно становилось всё больше и больше, шире и шире, пока я не начал понимать, что это небольшой лесок. Лес становится всё больше и больше, и мы вот-вот въедем в него. Это большой лес, поезд проезжает по нему, и конца ему не видно. Вот мы проезжаем мимо деревенских крестьянских домов, расположенных довольно далеко друг от друга, и по широким песчаным полям. На полях видны работающие фермеры. Когда я вышел из поезда я был совершенно разбит. Пустячок, раз уж путешествие было проделано. На этой летней даче, которая находилась в большом лесу, я впервые не чувствовал себя таким одиноким. Я боялся леса и редко ходил по нему один. Я всегда брал с собой детей моего двоюродного брата. Я брал посох и звал с собой большую чёрную собаку — Жука. Но после того, как однажды раввин, обучавший детей Маршака, рассказал мне, что в лесу водятся волки, лисы и даже медведи, у меня сердце ушло в пятки… Я начал бояться каждой мелочи, каждого лёгкого прикосновения, каждого шороха. Помню, однажды я решил зайти в сторожку и посмотреть, как проходит поезд. Это был состав из трёх вагонов. Но идти мне было не с кем, поэтому я просто взял с собой посох и собаку. Я прошёл весь лес. Но я, как и раньше боялся: от каждого шороха у меня волосы вставали дыбом и кровь кипела. Как я обрадовался, когда увидел сторожку. Теперь я боялся, что на обратном пути меня застигнет буря. В лесу стало очень темно, и каждую секунду воздух сотрясался от сильного грома, а весь лес освещался яркими молниями, а ещё шёл проливной дождь. Я начал бежать, напуганный до смерти. Я бежал так быстро, как только мог. Я напрягал все силы в страхе смерти и летел как стрела. Я чувствовал, что все волки, лисы и медведи гонятся за мной и теперь меня поймают. Из последних сил я подбежал к дому двоюродного брата и когда вошёл в дом, моя мокрая одежда образовала там целую лужу. Все очень испугалась, глядя на меня. Они расспрашивали меня, но мне было стыдно сказать им правду. Ну а теперь я вернусь к своей первой поездке в Варшаву. Я еду в Варшаву Когда я окончил школу в семнадцать лет, я начал мечтать о поездке в большой город. Полгода я продолжал преподавать, работал за столом отца и собрал немного денег для своего первого большого предприятия. Тогда я решил поехать в Варшаву. Почему именно в Варшаву, я и сам не знал. Почему-то Варшава мне понравилась больше всех остальных городов. На вопрос отца, что я буду делать в Варшаве, я ответил: «Там все живут и зарабатывают. Думаю, я не хуже других. Проживу как-нибудь.» Я сделал себе сундучок с замком. В этом сундучке я сделал из тонких досок небольшие отделения для разных частей своего багажа, купил немного белья, хороший костюм, обувь для ходьбы и другие хорошие вещи, и у меня ещё остался капитал в пятнадцать рублей, и с этим багажом я предпринял свою первую удачную попытку. Что благословение вещь великая и важная, я понял по приготовлениям и по прощанию со мной. Дом был переполнен, и прощание и проводы меня совершались как целая процессия. В последний день в Мире я чувствовал себя таким несчастным. Было жаль расставаться с родителями, братьями и сёстрами, друзьями и родственниками, покидать город, реку, замок, горы и лес. Ведь с ними связано столько сладких детских воспоминаний. Всё вокруг мне вдруг стало так дорого… и в душу закралось сомнение: может, я делаю какую-то глупость, уезжая из города. Но я понимал: все знают о моей поездке, вещи уже собраны. Пути назад нет. И с разбитым сердцем я покинул родной штетл. До поезда надо было ехать пятнадцать минут, и всё это время я просидел, беспокойный, подавленный и погруженный в грустные мысли. Я вдруг изменился — из домашнего ребёнка стал зрелым человеком, который должен сам полностью заботиться о себе. Я покидаю тёплый дом, комфортную жизнь и уезжаю в чужой город, к неизвестным людям. Как встретит меня эта новая жизнь? Я очень боялся за своё будущее и у меня болело сердце. Действительно, это было предвидение, что в моей новой жизни будет много дней без еды и много ночей без сна, и что мне предстоит до конца испить горькую чашу моей бедной, беспокойной жизни… Когда я приехал на железнодорожную станцию Городея, я уже был похож на человека, который знает, что делать. Я тут же подошёл к стойке, купил билет третьего класса до Варшавы, поднялся на платформу, чтобы дождаться поезда, который действительно скоро пришёл, подхватил меня и понёс всё дальше и дальше от тепла моего дома из моего города. Поезд останавливался на каждой станции: Негорелое, Погорельцы, Барановичи. Первые две маленькие станции, но Барановичи — уже большая станция. Здесь сходятся поезда разных направлений и часть пассажиров переходят здесь из одного поезда в другой. В то время было два поселения— старые и новые Барановичи. Новые считались штетлом, и евреям разрешалось там жить, а старые считались деревней, и евреям там жить не разрешалось. Это наносило большой ущерб евреям Барановичей, и они обращались с просьбой в Петербург, чтобы правительство разрешило им жить и молиться там, но оно отказало. Правительство всегда отказывает. Я некоторое время сидел в поезде один. Я боялся уйти со своего места, чтобы его не занял кто-то другой. Я постоянно охранял свой багаж, чтобы его никто не украл. Каждую секунду я постукивал по карману, где находился мой капитал, чтобы убедиться, что всё в порядке. А поезд бежит и бежит. Мне уже надоело рассматривать телеграфные столбы, будки железнодорожных смотрителей, станции и даже сельскую местность, которая была слишком велика, чтобы я мог её рассмотреть. Везде та же равнина, та же песчаная почва и та же нищета. Старые глиняные или деревянные избы бедных крестьян, старые почти развалившиеся амбары, бесплодные поля, бедные лошади и животные, пасущиеся на почти сухих пастбищах. Густые леса и редколесья уже не отгоняли тот ужас, который навевала на меня панорама нашей местности. На больших станциях можно увидеть много евреев. Они разговаривают, кричат, что-то несут, прощаются, и возникает переполох. Я обращаю внимание на своих попутчиков, они почти все евреи, которые хорошо говорят на идише, и я начинаю чувствовать себя немного как дома. Люди беспрестанно спрашивает меня, кто я, куда иду, чем занимаюсь. Мы приближаемся к Бресту. Здесь мне придётся пересесть на другой поезд, который доставит меня в Варшаву. Я опасаюсь, что расписание изменилось, и я уеду, черт знает куда. Люди в поезде сейчас очень заняты приведением своих вещей в порядок. Все собирают и завязывают свои сумки, и вот мы подъезжаем к Бресту. «Станция Брест-Литовск» — кричат во весь голос кондукторы. Многие гои стоят с тележками со значками наверху и номерами спереди. Слово «носильщик» начертано на пластинах русским шрифтом. Пассажиры отдают им свои тяжёлые чемоданы, и они увозят их. Я вышел со своим коробом и меня тут же окружила толпа. Множество жандармов, полиции, солдат образовали море людей. Это неописуемый беспорядок. Я совершенно растерялся. Когда на меня смотрит жандарм или полицейский, мне становится страшно. Я боюсь, что меня арестуют, хотя у меня есть деньги в нагрудном кармане, и я не чувствую себя ни в чем виноватым. Я захожу на станцию в зал третьего класса, смотрю на его размеры и высоту и поражаюсь. Здание не только больше нашей сгоревшей синагоги, но и не короче половины улицы в Мире. Я не только никогда не видел такого большого дома, но даже в своём воображении мне никогда не представлялся такой большой зал. И что меня ещё больше поражает, так это то, что весь зал битком набит, бедняки лежат на полу со своими сумками и одеялами под головами. Есть также много бедных евреев, женщин и детей, сидящих со своими сумками. Часть огромной массы находится в движении, одни бегут туда, другие сюда. И какие странные люди здесь есть. Они выглядят такими непохожими на других, они так шикарно одеты. Очень часто раздаётся звонок и чей-то голос сообщает, куда сейчас уходит поезд или откуда он прибывает. Я набираюсь смелости, иду к кондуктору и спрашиваю его, когда отправляется мой поезд до Варшавы. Он говорит мне, что мне нужно подождать ещё сорок минут. Что мне могут сделать, подумал я, если я зайду во второй класс или даже в первый? Решившись, беру свой короб и иду во второй класс. Зал здесь немного меньше. Но здесь всё совсем другое. Зал прибранный, чистый и красивый. Никто не лежит на полу, люди сидят в мягких креслах вокруг столов, покрытых белыми скатертями. Публика богато одета. Люди едят и пьют. Официанты ходят вокруг столов, предлагая самое лучшее и красивое, а люди позволяют себе расслабиться. Я снова решился и зашёл в первый класс. Тут меня просто ослепило: всё красиво и блестяще. Красивые столы, со вкусом приготовленные и сервированные. Здесь сидят офицеры, полковники, генералы и люди очень богатые и со вкусом одетые, и женщины в богатых нарядах, покрытых золотом и драгоценными камнями. Здесь сидел и какой-то жандарм, не из рядовых, а из начальников. Он посмотрел на меня так, что я счёл необходимым поскорее удалиться и пошёл обратно в третий класс. Теперь моё долгое ожидание наконец-то закончилось. Вскоре люди закричали, что прибыл поезд, направлявшийся в Варшаву. Я вошёл в поезд и сел возле окна. Поезд тронулся, и мы поехали прямо в Варшаву. Мой вагон снова набит евреями, но какими-то другими. Это были евреи в длинных и очень длинных капотах, евреи в накидках с четырьмя кистями поверх штанов, они носят ботинки, в которые заправляют штаны, а другие ходят в сапогах и длинных белых носках. За исключением некоторых хасидов[75], я не видел таких евреев в своём штетле. Они смешно разговаривают. Кажется, они говорят на идише, но это такой идиш, что я с трудом его понимаю. Некоторых я не понимаю совершенно. Они как-то выкрикивают слова, которые я вообще не понимаю. Первые были из района Бреста, вторые — польские евреи. Для них, для польских евреев, я был литовцем и для меня это было очень интересным открытием. Я всегда думал, что я белорус. (Позже я узнал, что для польских евреев все не польские евреи — литваки). Польский еврей предложил мне стакан чая. Этим он приобрёл огромную мицву. Я взял чай, но побоялся сойти с места. Я с удовольствием пил чай и чувствовал, что каждый глоток для меня лекарство. Еврей заговорил со мной. Но мне было очень трудно его понять. Он начал говорить более чётко, пытаясь имитировать литовский акцент, и я начал понимать его немного лучше. Он сказал мне, что хорошо знает Литву и уже несколько раз был в Вильно, а также в Минске и Сморгони. — Странные люди эти литваки, — сказал он мне, — мастард они называют горчицей. Но есть среди них и очень приятные люди. Литваки все учёные. Лучшие меламеды[76] и учителя — литваки. Он спрашивает меня, учусь ли я тоже, где я учился и какие курсы закончил. Я ему ответил, что недавно окончил классическую школу. Затем он предложил мне стать учителем для его четверых детей. Он хочет, чтобы они читали и писали по-русски. Ему это нужно для его бизнеса. Более того, он предложил мне пойти к нему и остановиться в его доме, пока я не найду себе комнату. «Русский, — говорит он мне, — прекрасный язык. Он читал рассказы (басни) Крылова, они буквально пальчики оближешь. Странная вещь в русских — дикие люди и они так красиво пишут. Его дети образованы: умеют читать и писать по-польски и на немецком, но совершенно не знают русского, а для бизнеса нужен русский. Он торгует прекрасной кожей, ведёт бизнес с литовцами, с русскими евреями и даже с настоящими знаменитостями из глубины России. Надо знать русский язык, чтобы иметь возможность прочитать их письма и ответить на них. Короче говоря, как только я приеду в Варшаву, я должен начать учить его детей русскому языку, и он будет платить мне три рубля в месяц за один час занятий с его детьми. Кроме того, у него в Варшаве много друзей, он меня им порекомендует, и у меня скоро будет несколько занятий, а потом я устроюсь учителем». План мне понравился, и я согласился. А поезд занят своим делом. Он уже приближается к Варшаве. Многие пассажиры уже сменились. Я смотрю в окно и вижу, что здесь совсем не так, как у нас, в минской губернии. Тут богаче, красивее, чище. Деревенские дома построены из камня, некоторые даже из кирпича. Крестьяне одеты красивее или богаче. Лица не такие обеспокоенные, не злые. Зерно лучше и растёт богаче. Вокруг чувствуется, что жизнь здесь лучше, чем у нас. Мы уже очень близко к Варшаве. В вагоне становится всё теснее и теснее, а на последних станциях было настолько тесно, что невозможно было развернуться. «Ещё двадцать минут, и мы будем в Праге, пригороде Варшавы», — объясняет мне мой варшавский еврей. Все на ногах. Сумки, чемоданы и сундуки связаны вместе. Остальные уже идут к выходу, чтобы сойти первыми. Локомотив гудит, скрежещет и свистит. Он замедляет темп, пока полностью не останавливается. Мы подъехали к вокзалу. Это была наша конечная остановка. Я знакомлюсь с польской столицей После вокзала Бреста варшавский вокзал, который тогда назывался станцией Тересполь[77], не произвёл на меня такого подавляющего впечатления, хотя суматоха, крики, спешка, были такими же, как в Бресте, а может быть, и больше. Но станция оказалась гораздо меньше и беднее Бреста, и я был очень разочарован. Однако я увидел там гораздо больше извозчиков и носильщиков, чем в Бресте, и они были гораздо более наглыми, чем жители Бреста. Они вставали перед пассажирами и выхватывали сумки из их рук. Тем временем мой варшавский знакомый взял бричку, и я сел в неё вместе с ним. Очень сложно передать то, что испытывал я, семнадцатилетний мальчик из маленького литовского штетла, путешествуя по улицам больших городов Праги[78] и Варшавы. Всё было для меня ново, всё было для меня великим чудом и всё привлекало моё внимание. Вся моя сущность, кажется, тогда состояла из глаз и ушей. Первое, что меня удивило, это большие четырёхэтажные или пятиэтажные стены, в которых столько окон. И в каждом доме есть большие ворота. Посреди улиц гладкая мостовая, по которой ездит множество машин с каким-то грузом, а по бокам проложен широкий тротуар, по которому ходит множество людей. И газоны острижены, и их поливают такими длинными водяными шлангами. А вот ещё большее чудо: кто-то входит в дом с большой тележкой, набитой товаром, через большие ворота, которые настежь открыты. Дворы, как я замечаю, очень длинные и со всех сторон окружены высокими многоэтажными домами. В таком доме, думаю я, должно жить столько же людей, сколько во всем моем штетле… И каждая улица имеет название, и на каждом углу улицы названия улиц написаны на русском и польском языках… у каждых ворот висит табличка с надписью, на которой указан номер дома и название улицы, а также кому принадлежит дом и в каком полицейском округе он находится. И вот я впервые вижу трамвай, запряжённый двумя лошадьми, и внутри сидит, может быть, человек тридцать. Трамвай останавливается, пассажиры выходят, а остальные входят. А на улицах столько магазинов, складов предприятий. На вывесках видно, что почти все владельцы магазинов — евреи. А вывески над магазинами такие большие, что я, хотя плохо вижу вдаль, отчётливо их читаю. А полиция… зачем они им в таком количестве? Почти на каждом углу улицы полицейский, а остальные ходят туда-сюда посередине улицы. Мой спутник сразу указывает на несколько больших, роскошных домов и объясняет мне, кому они принадлежат, и почти всегда заканчивает одной и той же фразой: «Он транжира, ярый хасид, и богат, как я». И вот напротив нас проходит похоронная процессия. Покойника везут в открытом гробу на похоронной карете, лошади одеты в чёрное. К месту его последнего упокоения его провожает совсем немного людей. И на всех остальных евреев шествие не производит никакого впечатления. Кажется, они, как обычно, заняты своими обычными делами. Даже не важно, кем был покойный. Вид процессии нарушил моё счастливое настроение. «Нехорошо умирать в большом городе», — подумал я. А вот и переброшенный через Вислу мост. Мост соединяет Прагу с Варшавой. Много лет назад мост был построен и ему дали имя — мост Александра Второго. Поляки, однако, не хотели мириться с тем, что мост будет носить имя русского царя. Они упорно боролись с этим, но это им не помогло. Когда мост открыли, один поляк крикнул: «Капуста» (капуста, жаргонное слово русских) и тут же в знак протеста бросился с моста. Едем по мосту, мост целиком железный. Он очень широкий и длинный. В то время мост был известен во всём мире, как последнее слово мостостроения, и Варшава этим гордилась. Издалека я вижу мост через Вислу и, хотя он гораздо меньше, я понимаю, что он должен быть прочнее, потому что все варшавские поезда, которые должны прибывать на Венский вокзал, идут по этому мосту. Висла — большая и широкая река. Вода чистая и довольно глубокая. По ней плывут разные корабли и лодки. Мне нравится, как спокойно и тихо пересекают реку корабли… Мне бы очень хотелось путешествовать на таком корабле. Двое полицейских регулируют движение на мосту. И движение здесь имеет огромное значение. Все пешеходы, экипажи, кареты, автомобили, которые направляются из Варшавы в Прагу или наоборот, должны пересечь мост. А ещё по этому же мосту ходит трамвай. Проезжаем через мост, и мы уже в Варшаве. Передо мной развернулась чудесная панорама города. Большая площадь, «Замковая площадь», с одной стороны гимназия, а с другой стороны — замок — старинная крепость бывших польских королей. Сегодня там живёт генерал-губернатор. Посреди площади большой красивый памятник польскому королю Сигизмунду. Король в рыцарском облачении гордо стоит с мечом в руке. Он стоит на высоком постаменте, таком высоком, что выше всех соседних домов. Улицы отходят от площади в разные стороны города. И мой варшавянин мне объясняет: Это Краковское предместье, за ним идёт улица Новый Свят, а дальше начинаются переулки. Это место, самое опасное и грязное место в городе. Через узкий переулок, по которому ходит трамвай, мы въезжаем в еврейский район, к улицам: Налевки, Дзика, Новолипки, Францисканская. Наш водитель едет по улицам, заполненным людьми, с колясками, каретами и трамваями, и никого не пропускает. Ему плевать на всех, и для меня остаётся загадкой, как он это показывает… Он едет с нами по узкому переулку, по которому ходит трамвай. Я прочитал его название «Schwente Krzyske» (Святая келья) и подумал: такое название и должна носить еврейская улица… Дома большие, широкие и высокие. И почти все, кого я вижу на улице, евреи, польские евреи в длинных капотах, с длинными вьющимися волосами, в штанах, в сапогах и многие другие, которые мне нравятся. Чистые, аккуратные, благородные и так далее, похожие на Баруха Спинозу[79] или Уриэля Акосту[80]. Из переулка мы сворачиваем в бедную еврейскую улицу под названием «Новинярская улица», где евреи торгуют старыми, бывшими в употреблении вещами. Здесь можно приобрести все: от старых брюк до старого пианино. Небольшая улица с магазинами, палатками и столами, заставленными товарами. Все кричат, зовут покупателей, выкрикивают свой товар и на седьмом небе от счастья. Везде грязно, запущенно. Дома, старые, времён короля Яна Собеского[81], и мне кажется, что дома с тех пор стоят без ремонта и покраски. Там мы разворачиваемся и въезжаем на Францисканскую улицу. Типичная еврейская улица. Но здесь уже живут крупные еврейские купцы, у них есть свои большие мануфактурные, кожевенные цеха, в нижних этажах расположены магазины, а в верхних живут люди. Я попал на место изготовления еврейских бизнесменов Варшавы. Всё шумит, кипит, ревёт. Тротуары полны людей. Все говорят. Большие повозки везут товары. На улице товар упакован в коробки, а магазины забиты людьми. В основном это торговцы из провинции, приехавшие в Варшаву за товарами. Евреи действуют, бегают, смеются, говорят, убеждают. И вот я вижу паб, рядом ресторан. Напротив я замечаю кофейню. Все они заполнены. Евреи едят и пьют, а тем временем ведут переговоры о делах. Небо и земля и бизнес. Мы останавливаемся возле большого дома. Платим извозчику и заходим во двор. Ну и двор! Это длинная площадь, окружённая со всех сторон стенами высотой в пять футов. В апартаменты ведут множество дверей с лестницами. А квартир здесь должно быть, наверное, двести, а может быть, и больше. Кто знает? И в каждой квартире живёт целая семья. Я мысленно шучу и предполагаю, что количество жильцов этого дома составляет почти треть всех людей моего штетла. Кто мне в моем городе поверит, что я видел такой дом своими глазами! Заходим в одну из дверей и начинаем подниматься по лестнице наверх, на четвёртом этаже сворачиваем налево и звоним в звонок. Я замечаю на двери карточку, на которой на польском языке напечатано «Семья Данциг». Представляете, за всё время, что мы были вместе, мы ни разу не представились и не знали имён друг друга. Мы вошли в дом, где, как только люди увидели его, возникла радость, шум: «Папочка приехал», «Папочка здесь!» И все целуются и обнимают друг друга. Он представляет меня. «Я привёл вам учителя — литвака». Для меня это звучит странно: вместо литвака «лутвак», а вместо учителя «учетель». А ещё чуднее для меня, что вместо «я» он говорит «яч». Все с любопытством осматривают меня со всех сторон. А старшая дочь уже настолько знакома с сегодняшним миром, что улыбается мне издалека. «Должно быть, это девушка невеста», — подумал я. Тем временем подали шнапс, селёдку, печенье и кофе. А через час был обед. Люди сели вокруг большого стола. Пока я пытаюсь что-то понять, сердце готово выскочить… Рядом со мной сидит мать Данцига, очень старая женщина. Она ведёт со мной разговор, и это умный, учёный разговор. Она рассказывает о франко-российской войне. Она видела великую французскую армию. А однажды в Краковском предместье видела даже самого Наполеона[82]. — Как Вы могли его увидеть? — задаю я глупый и бестактный вопрос. Это история 87-летней давности. — Да, я видела его. Мне было тогда восемь лет, и я помню это так, как будто это произошло сегодня. За столом тихо. Хозяин дома подробно рассказывает о своём путешествии и своём деле. Дети смотрят на меня подозрительно, следя за каждым моим движением. И чувствуя на себе все их взгляды, я совершенно теряюсь. Еда становится мне безразлична. Когда я уже вышел из дома, со двора и прогуливался по улице Францисканцев, ко мне подошёл старший сын Данцига и сказал, что они живут на улице Францисканцев, номер 11, квартира 56. «Ты провинциал!» — сказал я себе. Я осматриваю Варшаву Излишне говорить, что Варшава это уже большой город. Целый день я ходил, переходя из переулка в переулок, и так и не увидел Варшаву, не вышел на улицы. Мне ещё многое предстояло обойти и осмотреть. Я впервые добрался до Налевки. Широкая, красивая улица, но не длинная. Очень красивые высокие дома, все они разного цвета и построены по-разному, и разнообразие бросается в глаза. Почти вся улица состоит из магазинов, причём не только внизу, но и на верхних этажах и чердаках. На Налевке раскинулся мир товаров и большинство мануфактур. Толпа здесь смешанная: и в длинных капотах, и в коротких куртках, и в еврейско-польских шляпах, и в современных шапках. И литовский идиш смешивается с польским. Улица переполнена. Трудно идти по тротуарам. Люди трутся плечами. Сразу можно заметить, что большая часть предприятий принадлежит российским евреям. Русское правительство изгнало из Москвы многих еврейских купцов, а высланные нашли широкое поле для своего бизнеса в Варшаве и сделали Налевку и Генше известными во всём еврейском мире. Недалеко от Налевки находится Тломацкая улица, где расположена «Большая синагога»[83], очень красивый храм с колоннами и высокими ступенями, ведущими к двум большим массивным дверям, через которые вы входите в храм. Над сияющим на солнце куполом, по бокам видны другие здания, в одном здании находится знаменитая храмовая библиотека с множеством польских и еврейских книг, периодических изданий и рукописей. Я поднялся на улицу Белянскую — пограничный разрыв между польской и еврейской Варшавой. Улица также полна магазинами, торгующими золотом, драгоценными камнями, серебром, ювелирными изделиями, марочными часами и дорогой женской одеждой. Здесь тише, спокойнее, люди не задерживаются в магазинах, хотя нетрудно заметить, что все владельцы магазинов — евреи. Театральная площадь. Вот оперный театр с коллажами, стены украшены фигурками и резьбой. Рядом с ними расположены богатейшие рестораны и кофейни, магазины антиквариата. Напротив оперного театра — магистрат: городская администрация. Много дворов и в каждом дворе множество домов и в каждом доме расположено много ведомств и чиновников. Вот отдел охраны, вот тюрьма, главное управление полиции с полицмейстером, жандармское отделение, пожарные, адресная стойка, паспортный отдел. Здесь всегда много солдат, полиции и жандармов. Здание усиленно охраняется солдатами и полицией. Посредине расположена площадка, на которой расположено множество фонтанов, вода из которых льётся постоянно. И великолепным местом когда-то было еврейское гетто под городом, где евреи могли бродить, если им было позволено, потому что польское правительство много раз выгоняло их из гетто. И поляки много раз нападали здесь на евреев с камнями и ножами и уничтожали их имущество. Улица графа Коцебу. Улица, наполненная красивейшими дворцами, с газонами перед широкими резными воротами. Дворцы окружены более простыми постройками. Здесь находится великолепное отделение почты и телеграфа. Судя по всему, реквизированное очень богатым польским графом. После перехода плавно попадаем в Саксонский сад, куда не пускают ни собак, ни евреев в длинных пальто. На входе стоит полиция и проверяет каждую деталь одежды. Очень красивый парк в центре «Саксонской оси». Много дорог, банки. статуи. По парку проходят различные знаменитые улицы сегодняшней Варшавы. Я только что вышел на улицу Маршалковскую, самую длинную и одну из самых красивых улиц Варшавы. Она тянется через парк на всю длину города вплоть до знаменитых аллей. Поляки гордятся этой улицей, но я нахожу там много еврейских предприятий. Возможно, больше еврейских, чем польских. И очень часто я встречаю здесь евреев с длинными капотами и вьющимися волосами. Улица очень широкая и в застройке домов можно заметить хорошие вкус, стиль и архитектуру. Каждый дом оригинален, выглядит свежо, почти новым. Я пересекаю несколько улиц и вхожу в Краковское предместье, любимую улицу польской интеллигенции. Здесь представлено сочетание польских культурных учреждений, предприятий и жилых домов. Я нахожу очень широкие, красивые дворцы, часто с двумя львами у входа, а некоторые богатые дома совершенно ухожены. Оттуда вы подниметесь в новый мир. Здесь живёт польская аристократия, помещики и даже богатые и видные поляки. Улицу часто посещают польские поэты, она часто фигурирует в немецко-польских романах. И все люди, идущие по центральным улицам, очень красиво и опрятно одеты. Прекрасная нация, поляки. Красивые, гибкие, красивые женщины и мужчины, и все такие живые и такие весёлые. Меня беспокоит только одно: я вижу большой монастырь. И все прохожие снимают шляпы, женщины кланяются и почти все молятся. Некоторые идут в костёл и несколько раз очень низко кланяются. Ещё я заметил, как красивые женщины подходят и целуют камни лестницы. Меня поражает, что интеллигентные и образованные поляки настолько суеверны. Вот оно влияние католицизма. Я уже на Иерусалимских аллеях — проспекте, по которому любит гулять бедная Варшава, а богатые проезжать по нему верхом или в экипажах. С обеих сторон стоят оливковые деревья. Богатые дома расположены далеко от тротуаров и утопают в деревьях и цветах. В переулках часто находишь скамейки для отдыха и можно представить, что это удивительно красивое место посреди леса. Здесь очень тихо, но тишина часто прерывается ржанием лошадей или смехом весёлой компании в карете. И я вспоминаю, что когда-то читал, что первые евреи в четырнадцатом веке поселились под Варшавой, основали свой город-гетто, которому дали имя Иерусалим. Пусть это будет то самое место, и если это действительно так, то за шесть сотен лет оно претерпело чудесные метаморфозы… В этом районе много разных аллей, из которых мне больше всего нравится аллея Роз. Здесь, в переулках, прохожие и гуляющие одеты ещё красивее: мужчины — в наряды принца Альберта[84] с цилиндрами, а женщины в шёлке и бархате шествуют в своих праздничных платьях… В аллеях встречаются странные рестораны. Они не в домах, а в садах. За густыми деревьями, в тени, стоят столы и стулья. Играет оркестр или поёт хор. Официанты элегантно одеты, кланяются посетителям и так общаются. Все места заняты, люди здесь едят, пьют и хорошо проводят время. Ну, это здорово… Оттуда я прошёл в «Лазенки». Замечательный парк с разнообразными статуями. Вот королевский дворец на воде. Здесь жил последний король — Понятовский[85]. Перед входом во дворец множество статуй в греческом стиле и по реке величественно плавают грациозные лебеди. Они любят подплывать к фонтанам, которые поливают их водой. Лебеди отряхиваются и уплывают. Приятно видеть, как красиво они двигаются. Повсюду на скамейках сидят люди и созерцают парк, дворец, статуи, реку с лебедями. Они любуются красивыми пагодами и относятся к ним с большим уважением. Я вижу, как люди входят во дворец. Я знаю, что польских королей больше нет, что все дома накормлены. Почему бы мне тоже не войти, что мне за это могут сделать? «Меня не пустят, — подумал я, — но надо постараться». Я решаюсь и захожу внутрь. Мне ничего не говорят. Отлично. Какой-то инвалид велит мне написать своё имя и адрес в толстой книге. Я согласился. Я уже могу идти осматривать дворец. Со мной идёт много поляков. Другой инвалид нас ведёт, он нас просвещает. Вот кабинет короля, его письменный стол, его стул, его ручка, его писчая бумага и его книги. Вот его спальня, белые кровати, лампы, часы, столы, стулья, а инвалид нам всё объясняет. Комната в том виде, в котором король покинул её в последний раз. А это приёмная короля. Здесь он принимал иностранных представителей. А вот его библиотека, его игровая комната и его личные покои и комнаты для свиты. Вот очень большой зал, где собирались царские министры, а здесь монастырь, здесь больница, а здесь помещения для охраны и полиции. Комнаты, комнаты, комнаты, кто их может сосчитать. И во всех комнатах дорогие картины, статуи, чудесные скульптуры и повсюду куски золота, серебра и слоновой кости. Целый мир подарков польским королям. Инвалид рассказывает нам, от кого и для кого были вручены подарки. Одна вещь запомнилась мне. Это стол из маленьких кубических кусочков яркого мрамора. Стол настолько искусно сработан, что люди не могут от него оторваться. Вот как папство одарило польского короля. Мне кажется, подарков было больше, чем вещей, которые король купил сам… Вот комнаты, где когда-то жил Наполеон. Его позолоченная постель украшена балдахином. Здесь всё сделано из золота и серебра. И всё осталось так, как оставил Наполеон. Помимо комнат, сильное впечатление на меня произвели подземные и верхние переходы, прогулочные переходы, даже на стенах над колоннами. А поляки интересуются каждой мелочью. Обо всём расспрашивают инвалида и вздыхают, и стонут по всякому поводу. Да полякам есть о чём вздыхать и стонать, столько богатств попало в «панские» руки. Отнимая у них землю, их богатства, их лишают свободы, независимости и доводят до состояния рабства. Я им сильно сочувствую. Вот я уже иду по лесу и вижу перед собой чудо за чудом. Греческий амфитеатр. Шумит лес, журчит река и поют птицы. Под открытой крышей находится театр, и, что ещё более удивительно, большой театр находится на одном берегу реки, а круглый театр на сотни мест — на другом. Здесь часто играют лёгкие польские оперетты. Наверное, вечером в таком театре будет очень интересно. Выйдя из Королевского парка, сразу замечаешь дворец Бельведер с большой статуей Аполлона. Это тоже королевский дворец, но он уже не так интересен, и я прошёл его быстро. На обратном пути я остановился возле Варшавского университета. Проходя мимо, я заметил гимназию, музей и библиотеку. Я спустился к входу и почувствовал себя так, словно попал из Европы в Азию. Мне открылся новый мир. Мир, полный бед, страданий, невзгод, голода, пьянства. Маленькие узкие, извилистые переулки с очень старыми домами, которые выглядят так, словно разваливаются. Я видел дыры и трещины во многих стенах. Дыры вместо дверей, камни вместо лестниц. Окна маленькие и часто разбитые, чем-то заколоченные. Странные гравийные дороги, старые деревянные лестницы. Все комнаты забиты. Люди здесь живут очень тесно. В коридорах сыро и грязно, воняет. Люди здесь одеты в обноски и часто бывают пьяными. В подвалах расположено множество грязных магазинов, старых темных комнат, а также ресторанов и кофеен… Здесь процветает варшавская бедность. Преступный мир Варшавы. Оттуда я перешёл в еврейскую нищету, на улицу Смоча. Десятки переулков в нищете, тесноте, грязи, спёртом воздухе, голоде, нужде, депрессии. Евреи в трансе, женщинам нечем кормить детей, а дети на улице бледные, злые и с такими странными глазами. Я думаю, что у большого города есть свои хорошие стороны, но есть и тёмные места. А вопиющая бедность — это самое страшное. Самое чёрное пятно на ткани великого города. Только в большом городе можно рисовать в одном районе — красивые Иерусалимские аллеи, а в другом — бедную и грязную улицу Смоча. Еврейская Варшава пятьдесят лет назад Когда я приехал в Варшаву в 1895 году, среди евреев и особенно среди еврейских рабочих не было ни национального, ни социалистического движения. Были социалистические польские группы, в которых были и евреи, но на общей еврейской улице о них не было слышно. Евреи были организованы только в общине (гмине) и частично вокруг хасидских раввинов. Варшавские евреи были разделены на немцев (реформаторов), хасидов и литваков. У первых была своя синагога, свой проповедник, своя библиотека и свои отдельные религиозные школы. В то время они получали современное европейское образование в частных или государственных школах. Они считали польский своим родным языком, Польшу своим отечеством, а себя считали поляками «веры Моисеевой» … Одевались они совершенно по-европейски. Их главной целью было вести себя таким образом, чтобы евреев в них ни при каких обстоятельствах не узнавали. И хотя по численности они представляли незначительное меньшинство, ни в коем случае не более пяти процентов, тем не менее, благодаря своей «европейскости» и образованности, для широкой публики они фактически были официальными представителями всех евреев в Варшаве, а значит, и во всей Польше. Подавляющее большинство варшавских евреев составляли хасиды, они группировались вокруг различных раввинов. У них были свои отдельные синагоги. Их образование было чисто религиозным, язык — идиш с польским акцентом, они считали себя именно евреями. Они были очень набожны, даже фанатичны, и в общем смысле очень отсталые — хотя в те времена современные ветры уже начали дуть. На горизонте еврейской Варшавы начали работать Слонимский[86], Чоколов, Перец[87]. Все они поставили себя на службу простым людям. Глубоко в душе они ненавидели «поляков веры Моисеевой» из-за их ассимиляционистских и, внутренне, антиеврейских взглядов. В это время прибыл новый «еврейский элемент», который сразу начал играть важную культурную и экономическую роль в еврейской жизни Варшавы. Это были изгнанные из Москвы евреи, которые привезли с собой в Варшаву свои связи и имущество и открыли широкие возможности для польской промышленности и торговли, отвоевав для них обширные земли России, Кавказа и Сибири. Оживление произошло во всей польской жизни. Здесь русские евреи стояли на более высоком уровне, чем местные евреи, как хасиды, так и «немцы». Они уже были испытанными евреями, пострадали за своё еврейство, принесли жертвы. Они внесли в варшавскую жизнь новые понятия, понятия о большой ответственности евреев перед евреями, о широкой благотворительности, о современных и в то же время хороших евреях. Также некоторые из них были в полном смысле слова меценатами искусства, литературы и образования. Среди польских евреев было много богатых людей, были среди них даже миллионеры. В то время, когда среди очень богатых евреев-реформаторов наблюдалась тенденция ещё дальше отойти от еврейского народа и, возможно, опозорить себя и всю семью в глазах соплеменников, среди очень богатых хасидов наблюдалась противоположная тенденция: объединяться в более тесном контакте с Израилем в целом, более благосклонно относясь к бедным братьям, протягивая щедрую руку обществу. Хасидизм привил им широкую демократию. Они не отделяли себя от бедноты, а, наоборот, вошли с ней в близкий контакт. На все их торжества, гулянки и праздники к ним приходили бедные братья — хасиды того же раввина, и миллионеры вместе с нищими бедняками, пели, танцевали, радовались, а хозяин дома приветствовал всех с щедростью и уважением. Если кому-то удалось принять раввина (да будет он жив), это — счастье. Кроме того, было само собой разумеющимся, что богатый хасид должен помочь своим бедным братьям, попавшим в беду. Бедному человеку надо выдать дочь замуж, а денег нет или у него нет врача, или надо избавить сына от военной службы или нужны товары для дела — все обращались к своему богатому брату, и редко богатый хасид им отказывал. Средний класс состоял из лавочников, различных мелких предпринимателей, мелких торговцев и домовладельцев. Они жили гораздо лучше, чем средний класс у нас в России. Кроме того, евреи в Польше имели больше прав, чем евреи во всех других частях тогдашней царской России. Тогда здесь правил не российский «Свод Законов», а более либеральный «Кодекс Наполеона». Евреи имели право жить везде, даже в деревнях, имели право покупать землю на своё имя, и в больших деревнях было много евреев-землевладельцев, лавочников и купцов. Это, безусловно, также во многом способствовало тому, что польский еврейский средний класс жил намного лучше. Я уже встречался с большим количеством еврейских рабочих в Варшаве. Их жизнь была ужасна. Они работали в маленьких, тускло освещённых мастерских по восемнадцать часов в день, а часто и всю ночь за смешное жалованье в два-три рубля в неделю. Тот, кто получал пять рублей в неделю, должен был быть прекрасно квалифицированным работником. Еврейские рабочие были заняты в основном изготовлением обуви и пошивом одежды, обработкой различных вещей из бронзы, стали и железа. А также обработкой кожи и ремней для изготовителей сумок и перчаток, изготовлением шляп, кепок, грубого льна, ткани и войлока. Девушки, которых наиболее эксплуатировали, состояли в основном из модисток и горничных. Они также занимались изготовлением ковров, пошивом и стиркой одежды. Рабочих называли товарищами. Приказчики, называвшиеся подданными, были гораздо более высокооплачиваемыми работниками. Зарплата у них доходила до ста рублей в месяц, но средняя зарплата была где-то пять-семь рублей в неделю, и работали они с утра и до одиннадцати, а иногда и двенадцати ночи. Все рабочие подвергались эксплуатации и угнетению в высшей степени. Никаких рабочих организаций, как я уже говорил, тогда ещё не было. Они знали, что помощь может исходить только от самого владельца. Рабочие делали всё, чтобы порадовать хозяина. Помимо всех работающих, было много евреев, не имевших специального занятия. Их положение было ещё хуже, чем у рабочих. Это были евреи, которые работали на улице или, как говорили в Варшаве, с улицы. Это были различные маклеры, уличные торговцы с корзинами в руках, продавцы мелочей в гостиницах, кофейнях или ресторанах, носильщики, люди «для разовых поручений», мусорщики, охотники за выгодными покупками и те, кто живёт тем, что подлизывается здесь и разнюхивает там. С образованием молодёжи здесь был бардак, евреи-реформаторы не давали своим детям еврейского образования. Их дети ничего не знали об иудаизме. В лучшем случае они черпали информацию из скудных источников отечественной ассимилированной атмосферы или из польской литературы. Более богатые хасиды давали своим сыновьям еврейское религиозное образование у независимых фанатичных учителей, но дочерям давали современное польское образование, которое они хотели гармонировать со своей фанатичной религиозной жизнью. Такое воспитание детей: мальчиков по-одному, девочек по-другому, являлось причиной многих трагедий в семейной жизни польских евреев. Бедные отдавали своих мальчиков в хедер[88] или Талмуд-Тору, а девочек вообще не учили. Мы, вновь прибывшие юноши и девушки из Литвы или России, сыграли большую роль в культурной жизни польских евреев. Мы, в основном социалисты, стали их учителями, воспитателями, ориентирами, и когда современная еврейская пресса, литература и движения находились на подъёме, мы были теми, кто наиболее авторитетно работал на ниве польского еврейства. Варшава была наводнена преподавателями, экстернами, студентами, курсистками и вообще нашей новой интеллигенцией, что оказало большое влияние на подрастающую хасидскую молодёжь. Но нам пришлось пережить огромную борьбу со старшим поколением. Тем не менее лучшую хасидскую молодёжь, как магнитом, тянуло к нам, и спустя годы мы объединились в этой общей борьбе. Первый Песах на чужбине Поначалу я зарабатывал преподаванием очень мало — около 12 рублей в месяц. За свою квартиру я платил три рубля в месяц, а на оставшиеся девять рублей мне приходилось питаться и покрывать все остальные расходы. Я не мог быть таким бережливым ни при каких обстоятельствах… и влез в большие долги. Своему хозяину за первые пять месяцев я задолжал 10 рублей, и это был для меня непосильный долг, и тогда я решил, что никогда не отдам его, и долг давил на меня как тяжелейшее бремя. За несколько дней до Песаха мой хозяин предложил мне провести праздник с ним — всего это обойдётся мне не более шести рублей за восемь дней. Шесть рублей были для меня слишком большой суммой, да и к тому же мой долг хозяину стал бы уже не десять, а шестнадцать рублей, а это означало для меня, что я наверняка останусь в долгу перед ним на всю оставшуюся жизнь, и предложение не было принято. Правда, родители моих учеников тоже были должны мне денег, но кто знает, заплатят ли они мне. Когда я рассказал им, что со мной случилось, они надо мной посмеялись: «У кого есть деньги на Песах?» Короче говоря, накануне Песаха у меня не осталось ни копейки денег. К тому же я весь день ничего не ел. Я вообще не ожидал такой беды. Я даже не мог думать о займе денег. Я не мог пойти к другу, соседу или родственнику и попросить одолжить мне несколько рублей… Ну, я в большом отчаянии думаю, что мне придётся умирать от голода в эту Пасху. На свой первый седер[89], я отправился в Саксонский сад. Я сел на скамейку, и потекли бесконечные, болезненные мысли. В парке никого не было. Молодёжи, которая каждый вечер наполняла парк пением, криками и смехом, там не было. Все они в своих тёплых домах. Они счастливые, добрые и весёлые. В домах «Порядок», всё накрыто, на столах вино и маца и все хорошие блюда. Отец возлежит в кителе на диван-кровати, мать сидит рядом с ним, и стоят ряды сыновей, дочерей, двоюродных братьев, зятьёв и даже друзей. Читается Агада[90] и едят священную пищу. И я представляю свой дом. В гостиной за большим круглым столом сидят отец и мать с моими братьями и сёстрами. На седер сегодня, как и всегда, приехали дядя Хаим и тётя Дебора[91] с двумя детьми, Лёвкой[92] и Анютой[93], которую я так люблю до сих пор. Как бы мне хотелось сейчас посидеть с ней за одним столом! По крайней мере, смотреть на неё дома с нами так хорошо и приятно. Горит лампа-вспышка, а также наша старинная бронзовая лампа, постамент которой представляет собой лодку на воде, в лодке стоят три красивые девушки, характеризующие собой веру, надежду и любовь. На самом деле мы не произносим Агаду, но мой отец рассказывает замечательные эпизоды из еврейской истории, и все очень внимательно слушают. Отец — «гой» так тепло говорит о еврейском народе, его радостях и страданиях, о великих людях, которых породили евреи, и он всё ещё лелеет великую мечту о том, что евреи будут освобождены ещё раз, и тогда они покажут миру, кем они являются. Горничная вносит и подаёт к столу дорогую еду и лучшие напитки, и все мои братья и сестры едят с редким аппетитом. А я сижу здесь один в парке на скамейке, пришло время Песаха, я смертельно голоден, и из моих глаз текут горькие слезы. Я неохотно встал со скамейки и быстро пошёл, чтобы прогнать мрачные мысли. Я долго так ходил, пока не понял, что должно быть уже достаточно поздно, и можно уже идти домой, моя хозяйка не поймёт, что я был совсем не на седере, как я ей сказал. И я думаю про себя, приду к ней весёлый, живой, с широкой доброй улыбкой и расскажу ей, Саре, какой чудесный седер у меня был. Вышел из парка и направился домой по улицам. Через окна я вижу, что повсюду люди пытаются приготовить седер. После звона колоколов я вспоминаю, что у меня есть кнедлики. Пусть полпорции, но лучше, чем ничего. Думаю, ещё рано идти домой, они поймут, что никакого седера у меня не было. Мне придётся гулять по улицам ещё не менее часа. Не знаю, сколько времени я провёл на улице, но, когда я добрался до своего дома, ворота были уже закрыты. Новая беда — надо будить сторожа. А у меня нет ничего, чтобы дать охраннику, а он уже давно на меня злится — я часто ему звоню и редко даю ему мелочь. Я убит горем. Ворота открываются. Я пробираюсь и издалека слышу его бурчание. Я подхожу к своей двери. Я слышу, как хозяин поёт что-то из Агады. Я не хочу вмешиваться в это. Я лучше подожду здесь, на лестнице, в темноте. Но я не мог дождаться, пока он закончит. И с весёлым приветствием я вошёл в дом. Меня хотели почтить праздничными блюдами и бокалом вина. «Да что ты говоришь, я надут как барабан, спасибо тебе большое», — сказал я. Они быстро закончили седер, и все пошли спать. В этот раз я заснул, как после тяжёлого рабочего дня. Когда я проснулся, было уже темно и дома я никого не застал, всем пришлось идти молиться. Поднимаю голову, она тяжёлая, как будто налита свинцом. Когда я встаю с кровати, я чувствую себя настолько слабым, что едва могу стоять на ногах. И есть хочется. Я чувствую, что сердце может выскочить у меня из груди. Быстро умываюсь и выхожу на улицу. До свидания. Магазины закрыты. Измученные евреи, их жены и дети идут в синагогу. Они знакомятся с другими евреями, поздравляют друг друга с праздником и идут вместе. Гуляя по улицам, я встретил своего лучшего друга Волфкина. «Мне сейчас хочется грешить», — говорит он мне. «Давай, зайдём и выпьем по стаканчику пива в честь Песаха». Я принял приглашение, и мы пошли в пивную, выпили две кружки пива и закусили тонкими сухими крекерами, посыпанными солью. И так как я и раньше ощущал себя отяжелевшим, то теперь, после двух стаканов пива, мне стало в тысячу раз тяжелее. Я не мог двигать ни руками, ни ногами. Я почувствовал, что мой мозг перестал работать. Он как-то со мной разговаривает, что-то говорит, но я не знаю, что. С величайшими усилиями я поднялся с места, сказал другу, что мне надо куда-то идти, извинился перед ним и вышел. Наверное, я провёл целый день, бродя по улицам Варшавы. Больше всего в тот день меня расстроили две незначительные мелочи. Мимо проехала богатая карета с двумя лошадьми. Одна лошадь сильно ударилась ногой о водосток и обрызгала меня сверху донизу. Мне было так обидно, что, если бы у меня была возможность, я бы убил обеих лошадей. И вот через полдня бесцельного блуждания меня остановил запах вкусного мяса. Я увидел, что стою рядом с богатым рестораном. И вижу через окно, что внутри сидит много людей, и все едят. Но тут я замечаю, как кто-то подходит к кассе, предъявляет ассигнацию, а ему дают сдачу в виде нескольких мелких купюр. Это был мой знакомый. Жадная душа наелась досыта, а ему ещё дали массу ассигнаций на хорошую еду и прочее. «Мерзкий мир, противный мир!» Пока я иду и думаю о нашем испорченном мире, девушка останавливает меня радостным восклицанием: «Ной, как твои дела?» Мне очень нравится эта девушка. Я понимаю, что она из того же штетла, что и я. Но я её не узнаю, а она не хочет мне говорить, кто она. Затем, когда я нажимаю на неё посильней, она говорит мне, что она дочь Берла, перевозчика песка. Совсем не хорошая родословная. Я хорошо помню её отца. Маленький еврей с очень длинной бородой, всегда ходил, склонив голову до земли. Потому что, кроме перевозки песка, у него была ещё одна подработка: воровство лошадей у гоев. Однажды они поймали его и так сильно избили, что сломали ему позвоночник, и с тех пор он ходил сгорбленным. Я ей говорю, что я уже полгода в Варшаве, успешно даю уроки. Я счастлив, что нахожусь здесь, в Варшаве. Красивый, интересный город. Она рассказывает мне, что работает у банкира Кроненфельда, получает хорошее жалованье, имеет свою отдельную комнату и у неё всё хорошо. Я так понимаю, она там горничная. Она очень уговаривает меня пойти с ней. Я сильно сомневаюсь. «Нет, — думаю, — не надо. Мне, сыну адвоката из Мира, идти к дочке Берла, перевозчика песка. Когда люди это обо мне узнают, город заплачет, ой, моим родителям будет стыдно, их глазам будет стыдно. А, может, зайти. Я так голоден, что протяну ноги, и она даст мне поесть всё, что я захочу съесть». Я долго боролся с этой идеей, пока голод не победил, и я не пошёл с ней. Это моё место. Весь дом наш. И дом похож на старинный дворец. С колоннами, с двумя львами у входа и красивыми карнизами на дверях и окнах. Мы вошли в её комнату через кухню. Она выложила хорошие вещи: бисквиты, кнедлики, жевательную резинку, вино, видимо от её хозяина. Но боже мой, зачем мне это нужно, она бы лучше подарила мне мацы, или тарелку картошки, немного мяса. Я всё равно не выпью это вино. Боюсь, я до сих пор помню утреннее пиво. Располагаюсь, перекусываю, раскалываю орехи, пью чай с консервами и аппетит всё больше возбуждается. Если бы у меня сейчас был бык, я бы съел его целиком, даже шкуры с волосами не оставил бы. Она рассказывает мне о доме, о его хозяевах и о своей «хорошей жизни», а я — беру ещё печенье, ещё кренделёк. Вдруг я слышу, как кто-то вошёл на кухню, и что-то зашуршало. Наверное, хозяйка в шёлковом платье. Наверняка она скоро зайдёт сюда, увидит свою горничную с каким-то парнем, и заподозрит нас черт знает в чём и… Я хватаю шляпу и убегаю. Странно то, что после небольшого перекуса мне сразу становится хуже. Как и прежде, такое чувство, будто я умираю. Тем не менее я волочу ноги и тащусь с улицы на улицу. Я не знаю, куда я иду. Я не знаю, как долго я здесь, и мне всё равно, где я нахожусь. И я даже не понимаю, как я попал к студенту Хиндзелевичу — сыну сапожника из нашего Мира, посещающего Варшавский университет Я, наверное, выглядел очень странно, потому что как только я вошёл к нему, он крикнул: «Что с тобой, тебе нехорошо?» И сколько я себя ни сдерживал, и сколько я себя ни контролировал, я всё равно не выдержал и разразился громким истерическим криком. Он сразу понял, что со мной что-то не так. Он ничего не сказал, надел кепку, побежал вниз и вернулся с чаем, булочками, колбасой, сыром, маслом. «Со мной много чего происходило, могу посоветовать: двух буханок хлеба с маслом пока хватит, через пару часов у нас будет настоящий ужин». Мы поели. Я молчал. А он рассказывал мне истории о том, как он голодал в Питере: «Сколько дней ты не ел, два дня, может, три, это ерунда. Я постился четыре или пять дней. Это означает голод. Если я всё ещё жив, то спасибо, помнишь такую, Чеботаревич. Она работала медсестрой в больнице. И когда я чувствовал, что уже расстаюсь со своей грешной душой, я заходил к ней в больницу. Визит длился иногда целый день, а иногда и больше. И она кормила меня всем самым лучшее и изысканным, даже с вином и шампанским. Там, в больнице, всего было более, чем достаточно. Да, если я ещё буду жив и буду ещё находиться в этом прекрасном мире, я должен буду её отблагодарить. Что ты знаешь о голоде? Я искал еду среди мусора». В двенадцать часов ночи мы впервые поужинали. Я даже не знал, что там. Я не стал разглядывать, а бросил кусок в рот. Мне было всё равно, что я туда брошу, мне хотелось набить желудок. В ту ночь я спал у него: он не отпустил меня домой. Следующим утром мы очень хорошо перекусили и в полдень пошли на студенческую кухню. Своих денег у моего «филантропа», видимо, не было. Он бегал от соседа к соседу, чтобы одолжить рубль, и меня так раздосадовало то, что он хочет дать мне денег в долг, что я быстро схватил шапку и выбежал в прихожую. Довольно далеко ото всех он подошёл ко мне и сунул мне в руки пять рублей. Я расстроился ещё больше. Оставил его посреди улицы и пошёл домой. Я, конечно, пошёл пешком и расстояние было очень большое. Из одного конца города в другой. Больше часа ходьбы. Когда я пришёл домой, хозяйка сказала мне, что студент Хиндзелевич уже был здесь и принёс пять рублей, потому что он мне был должен. — И где ты был всё это время? Даже не ночевал. — Всё с друзьями. Вчера у нас был счастливый день. Гостей было много, и мы хорошо провели время до позднего вечера. Наши товарищи оставили нас на ночь. А пять рублей, они мне не нужны. Возьмите их в счёт моего долга. Первые годы в Варшаве Моими первыми знакомыми и друзьями были мои соотечественники из Мира. Больше всего я подружился с двумя из них: Вулфом Эпштейном — приказчиком в суконном магазине на улице Генше, сердечным, сильным и чувствующим человеком исключительно доброй и красивой натуры и с Рафаэлем Лейбом Исааксоном, отец которого был в то время раввином Койданово. Рафаэль Лейба получил раввинское образование, был одним из лучших учащихся Мирской иешивы и любимым учеником рава Хаима Лейба — главы иешивы. Но он «сошёл» с прямого пути. Он отверг Талмуд и начал изучать языки и математику. В Варшаве он работал бухгалтером в крупной и известной часовой компании. В то время он готовился поступить в зарубежный университет. Они познакомили меня со своим другом, который был племянником Вулфа Эпштейна — Авраамом Кастелянским. Мы вчетвером поддерживали нашу дружбу долгие годы, пока наши политические интересы не разлучили нас. Исааксон и я стали сионистами, а Эпштейн и Кастелянский стали бундовцами[94] и, союз был разрушен. Первые три-четыре года мы были неразлучны: четверо друзей с одной душой и одним сердцем. И это было хорошо для нас. Мы вместе читали, вместе танцевали, всегда вместе проводили время, вместе ходили в театр, вместе навещали наших подруг и часто, очень часто, вместе ели. Но больше всего я любил Исааксона. Я просто скучал по нему. И действительно, он был необыкновенной личностью — человеком не от мира сего. Если есть святые люди, то он был одним из них. В жизни он был кристально чист, оставлял себе минимум и делился со всеми своим последним кусочком. Большую часть своего бюджета он тратил на книги. Он любил изучать философские и социально-экономические книги. Был влюблён в Шолом-Алейхема и Фруга. У него была прекрасная идишская библиотека — мне кажется, там было все, что до недавнего времени издавалось на идише. У него также была прекрасная библиотека на иврите и множество серьёзных книг на других языках. Никаких других удовольствий, кроме духовных, он не искал. Он всегда жил принципами милосердия, доброты, красоты и добра и с гордостью подчёркивал, что всё это всего лишь еврейские принципы. Такая жизнь и стрессы продолжались почти целый год, пока однажды утром, когда я ещё спал, меня не разбудил мой друг Вулф Эпштейн и не спросил меня: — Ной, ты хочешь занять хорошую должность? — С величайшим удовольствием, — ответил я. — Так что вставай, одевайся, я хочу взять тебя с собой. Я быстро оделся, и мы вышли из комнаты. По дороге он мне говорит: «Здесь, на Налевке, есть большая гостиница «Отель Север». Там нужен молодой человек, который будет вести книги на русском языке. Ты подойдёшь для этой работы. Владелец отеля заболел. Он находится за границей, на курорте, и его место занимает жена. Она умная и современная женщина. Тебе будет легко с ней сговориться. Я рассказал ей о тебе, и она сказала мне привести тебя». Мы вошли в отель, он меня представил. Прошло немного времени, и я стал управляющим гостиницы. Моя первая зарплата была пятьдесят рублей в месяц плюс номер в гостинице и ночлег с завтраком. Вот так я был вознесён и возвышен одновременно. На своей должности я зарабатывал намного больше пятидесяти рублей в месяц. Я писал для гостей разные бумаги, за что тогда неплохо платили. Я писал просьбы о выдаче иностранных паспортов, для тех, кому приходилось ездить за границу по делам или лечиться. Ещё я писал в вышестоящие инстанции прошения для гостей, для тех из них, кто хотел получить разрешение остаться в Варшаве на более длительный срок, и мне за всё платили. Я жил просто в достатке. Обедал в богатых ресторанах, очень часто посещал польский театр, ещё больше посещал оперу. В то время я также нанял двух учителей: поляка, чтобы он обучал меня латыни, греческому и высшей математикой, и француза — он должен был обучить меня своему языку. Я купил много книг. Много времени я посвятил «Капиталу» Карла Маркса[95], а также Зомбарту[96], Плеханову[97], Каутскому[98], Михайловскому[99]. Прочитал немало книг по социологии. Меня также очень интересовала захватывающая идишская литература. Я потерял рассудок. Тогда я покупал все новые идишские издания. Меня особенно интересовала еврейская история и жизнь евреев всего мира, и я читал книги как пьяный. Но всё это не мешало мне одновременно наслаждаться жизнью, но не в пошлом смысле этого слова. В то время я привёз в Варшаву свою дорогую сестру Хани, чтобы она тоже смогла ощутить вкус жизни большого города. Дома она была сдержанной, замкнутой. Кроме книг, её ничего не интересовало. «Пусть она немного очеловечится», — подумал я. Однажды я еду по Налевке и встречаю своего земляка (нынешнего великого поэта Иосифа Рольника[100]). Разговорились. Я спрашиваю его, как он живёт, и он говорит мне, что работает на комиссионера. Он должен таскать тяжёлые посылки, ему приходится обслуживать всех приезжающих из предместий, ему приходится покупать мануфактуры для своего начальника. Он много работает и мало зарабатывает. Я пригласил его пожить со мной в отеле, где я работаю. Он принял приглашение. Я отдал ему свою вторую комнату, и мы прожили вместе несколько месяцев. Моя гостиничная жизнь была очень беспокойной. Туда обычно приезжали люди со всего мира, в основном евреи из Литвы, Польши, России, Галиции, Австрии, Германии, даже из Сибири. Я всех знал и полюбил слушать, как они рассказывают о своих городах, своих странах, как там живут евреи. Со многими гостями, с теми, кто уже часто приезжал раньше, я близко сошёлся и принимал их как своих любимых гостей. Мы вместе ели и проводили вечера вместе. Моего любимца Лейба Исааксона в это время не было в Варшаве. Он уехал в Женеву, в Швейцарию, и стал там студентом философского факультета, но мы часто переписывались. Он много писал мне о Теодоре Герцле[101], о сионизме, причём писал возвышенно и с энтузиазмом. Так что его мысли прочно вошли в мою голову, и я ими очень заинтересовался. Я начал думать, как было бы хорошо, если бы все евреи мира поселились в Земле Израиля, где они могли бы вести свою независимую жизнь, новую жизнь, на принципах свободы, братства, справедливости и красоты. В одном из писем он писал мне об одном из «наших» евреев — докторе Хаиме Житловском[102], который читал в Женеве лекцию о том, что мы — нация, со всеми атрибутами нации, со своей историей, уникальной культурой, уникальным духовным миром и особым языком. Наша главная проблема — это наша деклассированность. Мы, евреи, должны перейти к полезному производительному труду и, прежде всего, к деревенскому труду. Мы должны бороться не только за равные гражданские права, но и за свои национальные культурные права. Письма Исааксона ко мне внесли порядок, понимание, ясность в мои смутные мысли и обозначили, так сказать, мою будущую цель в жизни. Я стал читать ещё больше книг о еврейской жизни, о национальном вопросе, о борьбе евреев в странах их расселения, об их борьбе за собственное «Я», о великих заслугах моего народа перед человечеством, о нашем великом нравственном вкладе в общечеловеческие ценности. И чем больше я читал и думал, тем более сознательным националистом я становился. Моим самым больным местом стало положение евреев в мире. У меня не могло быть лучшего примера, чем ситуация с евреями в России того времени: голод и лишения, лишение всех возможностей человеческой жизни, лишение всех прав человека и гражданина. Циничное отношение к нам со стороны русских и поляков, издёвки, льющиеся ежедневно на нас через прессу, принижение всего самого известного и лучшего из того, что у нас есть, задевало меня в высшей степени. Тогда в России и Польше не было социалистического движения в том смысле, как мы его понимаем сегодня. Как-то я слышал о социалистах, о Народной Воле, о Желябове, Перовской. Как-то в моем родном городе Копыле арестовали каких-то социалистов, но я так и не понял, чего они хотят. Я знал одно: им не нужен император. Что ж, будучи в шестом классе нашей городской школы, я тоже не хотел присягать Николаю Второму, когда он взошёл на престол. Я что, тоже социалист? Правда, моя мать однажды рассказала мне о некой Кляйнбарт, её коллеге, которую отправили в Сибирь, и о Жене Гурвич (сестре Ицхака-Айзика Гурвича[103]). И она рассказывала мне о них, как о чем-то священном, как о сверхлюдях, но социалистом я стал не из-за этой истории… В то время на поверхность еврейской жизни всплыла фигура Теодора Герцля, и вместе с ней сионистская идея стала очень популярной. Об этом писали в еврейской прессе, об этом говорили повсюду, проводили собрания, читали лекции. Меня пригласили на некие лекции. Я посетил их, хотя они были нелегальными. В это время я слышал речи Яшунского[104], Членова[105], Моцкина[106] и Подлишевского[107]. Я побывал однажды в богатом доме, на тайном собрании сионистов и с тех пор считаю себя сионистом. В один прекрасный день в нашем отеле появились странные гости. Один — раввин Соловейчик, доктор Брук[108], какой-то великий бунтовщик Зиф, другой раввин из Лиды — Рейнес[109] и многие другие. Все они наполнены какими-то тайнами, проводят консультации, и к ним приходят Яшунский, Членов и Подлишевский. Они вызывают меня и признаются, что у некоторых из них нет загранпаспорта, а им нужно ехать в Женеву в Швейцарию. Они хотят, чтобы я достал для них паспорта. По поводу денег, говорят, «не о чем беспокоиться», но паспорта им нужно получить как можно скорее, в течение пяти дней. Я узнал, что они собираются на первый Сионистский конгресс[110] в Женеве. Но я сказал в паспортном столе, что некоторые из них едут за покупками, другие к светилам медицины, а остальные на воды. В назначенное время они получили паспорта, и я был счастлив, что позаботился о них, потому что смотрел на них как на святых, как на сверхлюдей, как на спасителей моего народа. Через несколько дней я с величайшим вниманием прочитал отчёты Конгресса и был точно проинформирован обо всем, что там происходило. С первого конгресса Теодор Герцль стал самым популярным евреем во всём мире, и у угнетённых еврейских масс появилась очень светлая надежда на национальное спасение. В то время мы почувствовали, что в еврейской жизни наступила новая эпоха — эпоха возрождения еврейского народа. И меня охватило прекрасное настроение. Вокруг большой яркой звезды — вокруг доктора Герцля — сияли и другие звезды — имена Макса Нордау[111], Израэля Зангвилла[112] и многих других. Собралась еврейская интеллигенция, даже много ассимилированной интеллигенции, и все рассказали о еврейских страданиях, о нашей ненормальной жизни, и показали путь к свободному, нормальному еврейскому существованию, при котором мы сами будем себе хозяевами, и только мы будем определять своё место в жизни. Мне стало ясно, что пути свободного еврейского национального развития ведут через Землю Израиля. Лучшие сыны нашего народа взяли на себя задачу осуществить самую прекрасную мечту еврейского народа за последние 2000 лет — вернуть еврейскую землю еврейскому народу и еврейский народ еврейской земле. Эта идея пробудила широкие еврейские массы, призвала их к национальной свободе, зажгла великим идеалом, дала им цель в жизни, дала им утешение в их горестях, дала им смелость и надежду на решение. Съезд завершил свою работу, делегаты разъехались по своим местам проживания, а делегаты, уехавшие на него несколько недель назад, вернулись в мою гостиницу. Они приехали счастливые, полные энтузиазма, наполненные новыми ощущениями и впечатлениями. Они не переставали говорить о съезде ни на одну минуту, и их речи также наполняли меня величайшим энтузиазмом. Из моих друзей среди молодёжи в Варшаве я был единственным, кто с таким энтузиазмом относился к сионизму. У моего друга Рафаэля Лейба Исааксона тоже было такое же отношение, но его в то время не было в Варшаве. Оказавшись в Швейцарии, он написал мне оттуда восторженное письмо о съезде, на котором присутствовал с большим удовольствием. Все остальные мои друзья были не согласны с сионизмом. И мы с ними часто спорили и ссорились. У них был другой идеал. Они говорили о всем человечестве и очень восхищались Карлом Марксом, который показал путь к освобождению всего человечества и средства создания нового общества трудящихся — социалистического общества, — которое будет включать в себя евреев, и сделает всех счастливыми. Я, конечно, тоже был за это, но мне совсем не нравилось, что они не включили еврейский национальный вопрос в свою программу, ведь они считали еврейский вопрос частью общечеловеческих проблем и полагали, что нам не нужно выделять наш вопрос из других требований. «Нам нужно вести только классовую борьбу, — утверждали они, — а не национальную борьбу». В целом национализм не был у них популярен. Кроме того, они отрицательно относились ко всем ценностям еврейской жизни. Их космополитизм оттолкнул меня от них. Они — друзья моей юности — несли в себе тайны. У меня завязались новые знакомства с молодёжью из Брянска, Белостока, Гомеля, Минска и Вильно. Все они делали какую-то работу, о которой я ничего не знал. Правда, меня это интриговало, но спрашивать их об этом с моей стороны было бы бестактно. Наши отношения стали очень близкими, и мы чувствовали, что становимся друзьями. В это время в Варшаву приехал Ш. Закс, мальчик лет восемнадцати или девятнадцати, и вселился в мою комнату. Поскольку кровати для него не было, и платили ему очень мало, он спал на большом ящике. Он прекрасно разбирался в еврейских знаниях. Наверное, набрался в иешиве. Он хорошо знал русский и немецкий и уже был светским человеком. Изучал Карла Маркса и начал переводить политическую экономию Богданова[113] на идиш. В свободное время он изучал политическую экономию с еврейскими рабочими. В то время знание политической экономии было необходимой предпосылкой для более способных и проницательных интеллектуалов и рабочих. Это дало им возможность выйти на передовые позиции борьбы за социализм. Вскоре к нам присоединился и мой друг Кастелянский, потому что мы уже спали в одной комнате. Через них я познакомился с первыми еврейскими социалистами, основавшими организацию Бунд в Варшаве. Тогда я впервые столкнулся с нелегальной брошюрой. Должно быть, это было в 1898 году. Я зашёл к одному интеллигентному молодому человеку из их кружка по фамилии Шерешевский из Брянска. В его комнате я никого не застал. На кровати я увидел стопку русских Библий и журнал на идише. Мне стало очень интересно. Впервые я увидел еврейский журнал, а я и понятия не имел, что еврейские журналы где-либо издаются. Раньше я даже никогда не видел газеты на идише. В России царское правительство этого не допускало. С внутренней дрожью я разглядывал журнал. Он назывался «Ди цукунфт» («Будущее»)[114]. Его выпустили в Нью-Йорке, в Америке. А на обложке стоял большой штамп красного цвета, а посередине — две рабочие руки, пожимающие друг друга, и вокруг рук надпись: «Русские соц. дем. Женева». Всё это стало для меня одним из самых прекрасных событий в моей жизни. Я начал читать журнал. Ничего «страшного» там не было. Я и раньше знал много вещей, которые там печатались, из моего изучения географии и всеобщей истории. Я также был знаком с русскими писателями, о которых они писали. Но красный штамп «Русские соц. дем. Женева» и свободный тон издания запечатлелись в моей памяти на всю жизнь. После этого мне много раз приходило в голову почитать нелегальную литературу, но ни одно нелегальное издание не произвело на меня такого впечатления, как «Будущее» из Америки, которое я читал в комнате у моего друга Шерешевского. Я возвращаюсь в Мир Я пробыл в чужой стране три года и решил вернуться домой. Мой дом сиял предо мной семью солнцами. Там всё так красиво и так приятно. У меня есть отец и мать, мои братья и сестры, мои двоюродные брат и сестра Лёва и Анюта, все мои друзья и такие же дорогие люди. Ох, я тосковал по ним всем, ужасно тосковал, до слез. Я тосковал по всем, по всем жителям Мира. Казалось, они запали мне в сердце. И вот перед Песахом я получил письмо от родителей они просили меня приехать на Песах к ним. И я ответил им, что приеду за день до Песаха. С большим энтузиазмом и величайшей радостью я купил билет и сел в вагон. Что ж, моё путешествие на поезде длилось вечность. О чём я говорю?! Каждая минута была вечностью. И мне кажется, что поезд не движется, а еле-еле волочится. Я настолько нетерпелив, что не могу сидеть на своём месте. То хожу, то смотрю в окно, то ложусь, чуть передохну и снова начинаю крутиться. Не спал всю ночь. Перед глазами проносились родные образы, словно в кинофильме. Я прибыл на свою конечную станцию — Городею. Здесь я осмелился выйти, чтобы взять небольшую повозку в свой штетл — в пятнадцати вёрстах отсюда. Я вышел из вокзала и тогда к своей огромной радости заметил, что меня ждёт Меир. Житель Мира, которого я люблю с ранней юности. Он сказал мне, что мои родители послали его забрать меня домой. Мы оба перекусили и сели в его телегу — я на место кучера, а он впереди, на лошадь. Ура! Мы уже едем. Я засыпаю его вопросами обо всем и обо всех. И он даёт ответы один за другим. Он сообщает мне новости Мира, и я получаю огромное удовольствие. За последние три года он первый человек, с которым мне удаётся поговорить о своих мечтах. И он рассказывает мне обо всех тех, кто женился, кто родил детей, кого отдали в солдаты и кого больше нет в нашем мире. Когда мы закончили с евреями, он мне рассказывает о белорусах и татарах, кто сгорел за последние несколько лет, и сколько домов разрушено, и кто новый секретарь судьи, и кто сейчас пристав, и что он за человек. И тогда я увидел наш Мир. Это говорит о многом, ведь это частичка моей души, которая с любовью поселилась в моем сердце. Здесь я провёл столько чудесных суббот, праздников и даже чудесных дней и очаровательных вечеров. Я больше не могу усидеть, выскакиваю из повозки и начинаю бежать, как сумасшедший по «медвежьей дороге», которая проходит по опушке леса. Мейер, глядя на меня пинает лошадей, чтобы они тоже могли бежать. После леса я вижу замок. Тот же замок с взорванными стенами, с руинами вокруг, с теми же «горами» и «реками» в окружении. Я бегу, а Меир на лошади скачет за мной, я перебегаю один мост, другой, и вот дом хасида Берла, вот дом Майера Бергера, а вот дом Мотла. Напротив — церковный сад и монастырь. Здесь начинается настоящий «город». Здесь не побежишь. Я сажусь в повозку, и через две минуты она останавливается перед нашим домом. Отец, мать и восемь моих братьев и сестёр с большой радостью выбегают ко мне навстречу. Мы целуемся, обнимаемся, и меня с большим парадом ведут в дом. Флора, наша служанка ставит самовар, мать ставит на стол вкусную еду, и я чувствую, что я дома. Мы разговариваем, рассказываем, расспрашиваем друг друга, и я снова в семье, той, по которой так скучал три года. И мне так хорошо! Так хорошо! И родители довольны: я привёз им подарки. Я и сам купался в блаженстве. Впервые я гость в своём доме. И все так счастливы, так счастливы! Пришли дядя и тётя со своими двумя детьми Лёвой и Анютой поприветствовать гостя, а меня похвалили, что я стал полноценным мужчиной, «взрослым» человеком. К тому же приходили мои друзья детства, и мама держала на столе поднос с чаем и вкусностями. Но я ужасно устал и хотел спать, поэтому просто не мог сесть и поговорить со всеми. А моя умная мама уже устроила так, что толпа разошлась, а я тут же бросился в постель и погрузился в глубокий сон. Мои друзья детства не забыли меня. Ещё у меня появились друзья прекрасного пола. Они пришли посмотреть на варшавского «кавалера». Дверь дома не закрывалась. Люди приглашали меня в разные дома. И мы гуляли весь вечер до поздней ночи. Я рассказывал им истории из Варшавы. Я пел им новые песни. Все копировали их себе, а я учил их, как надо их петь. Но через несколько дней, когда я освоился в своём штетле, и первый восторг поутих, я начал замечать недостатки в своих земляках. Они не умеют себя вести. Мало читали, мало образованы, мало видели, даже в театрах не бывали, не говоря уже об опере. И через несколько дней они мне становятся совершенно неинтересны. И тогда я почувствовал себя чужим. Ведь это было не то, что я себе воображал. Город серый, старомодный, обжитой. Это не то, чего я ожидал, и мне всё стало настолько скучно… Я уже злился на себя, зачем я сюда приехал, хотя и никому об этом не сказал. Некоторые из тех, кто симпатизировал сионизму, зная, что я интересуюсь этим движением, однажды вечером организовали встречу, во время которой я читал лекцию о сионизме. Я поработал несколько дней и подготовился к докладу. Когда я пришёл вечером, «зал» уже был забит «интеллигенцией». Насколько я помню лекция была не самый блеск. Я начал с эпохи, когда евреи жили свободно, самостоятельно на Земле Израиля, затем перешёл к тому, что евреи уже внесли в общую цивилизацию своим монотеизмом, своим высоким учением о нравственности, о социальной справедливости, сострадании ко всем угнетённым, даже иностранного происхождения. Потом я перешёл к нашим великим евреям, уже находившимся в изгнании. Какой вклад они внесли в развитие всего человечества во всех областях науки и социального сосуществования. Я описал нынешнее положение евреев во всем мире, особенно в Восточной Европе. Говорил об историческом союзе еврейского народа с еврейской общиной, о том, что этот союз в последнее время укрепился и современные евреи всерьёз мечтают теперь о великом возвращении из изгнания в Землю Израиля, и это стремление уже выражается в действиях. Я рассказал им о сверхчеловеческих усилиях билуйцев, о «Автоэмансипации» Леона Пинскера[115], о «Альтнойланд»[116] Герцля, о первом всемирном сионистском конгрессе, наконец, о моем убеждении, что мы все сейчас переживаем период массовой иммиграции в Израиль, свободной независимой еврейской жизни там, и что со временем у нас там будет подавляющее большинство евреев. Лекция была шаблонной, и я не сказал ничего нового. Тем не менее она произвела сильное впечатление на публику, и я был встречен аплодисментами. Мои родители были на седьмом небе от счастья, что их Ной смог прочитать такую лекцию, и в городе я внезапно стал «большим человеком». Вечером мои здешние друзья пригласили меня в мотель в «номера», где, помимо них, я встретился с некоторыми друзьями, с которыми вместе окончил городскую школу и которые тоже приехали в Мир на Песах. Люди ели, пили и произносили речи. Сразу после праздника я покинул свой штетл. Я снова отправился в Варшаву. Я завожу новые знакомства в Варшаве На этот раз я приехал в Варшаву не как иностранец, а как отчасти житель. Я сразу поехал в отель «Север» и приступил к работе официальным менеджером. Прежде всего мне пришлось посетить своих варшавских знакомых, друзей и земляков, и среди прочих я встретил молодого человека — Гальперина, работавшего на Налевке в мануфактурном бизнесе своего отца. Я знал, что он бундовец, активный деятель, но это не мешало нашей дружбе. Мы говорили, конечно, о Бунде и сионизме. Понятно также, что он скептически относился к сионизму и с энтузиазмом говорил о социализме. В ходе беседы я высказал мысль, что сионизм и социализм не являются противоречащими понятиями. Можно быть хорошим бундовцем и в то же время требовать самостоятельности и независимости еврейского народа. Он странно на меня посмотрел, как будто я говорил не о том… но он, к сожалению, не знал, как мне объяснить, что это нелогично. После этого он подошёл к двери, запер её изнутри, а затем подошёл к длинному столу, вытащил из-под него кусок красной ткани и загадочно сказал: «Дней через десять первого мая наступит праздник всех рабочих мира, и в этом году трудящиеся евреи Варшавы впервые будут праздновать его одновременно со всеми рабочими, и мы сменим наш флаг на красное знамя, под которым мы пройдём по улицам Варшавы». В тот год я завёл много новых знакомств со студентами, студентками, сионистами, бундовцами, социал-демократами и эсерами. Почти каждый вечер мы дискутировали, часто ссорились, даже подружились и приобрели новых друзей и коллег. Я близко подружился с тремя очень интересными студентками: Таней Цейтлин, Женей Эпштейн, ставшей впоследствии владелицей частной еврейской средней школы, и немецкой еврейкой Амалией Шудсон, которая спустя годы стала врачом в Америке, в Калифорнии, на острове Ангела — сан-францисском острове Эллис. И вот однажды ко мне приходит Авраам Симха Закс с черным высоким молодым человеком, которого он представляет мне Шоломом Ашем[117] из Кутны. Имя было мне совершенно неизвестно. И это неудивительно. Моя хозяйка предложила чай и закуски, и мы прекрасно провели время. В середине разговора он заметил хозяйку, молодую и красивую девушку, которую я называл «козой» из-за её дикости и молодости, и не мог оторвать от неё глаз. C тех пор он был у меня частым гостем. Он приходил ко мне, чтобы повидаться с девушкой. Однажды он приходит ко мне утром в Йом-кипур[118], он был уставшим и ему нечего было делать. Я говорю ему: «Я иду к двум своим знакомым девушкам: одна — Хинде Гольдберг, учительница иврита в Иегудии (современной сионистской школе), а другая — Мина Цейтлин, которая посещает курсы стоматологии. Если вы хотите пойдём вместе». Он принял приглашение, и мы пошли на улицу Елены, где обе девушки жили в одной комнате. Девушки отлично провели время, а я развлекался за их счёт. Они хвастались, что они совсем не голодны и ничего не хотят есть, и обыкновенно чувствуют себя сытыми каждый день в году. Внезапно я задаю им вопрос: — Не хотите ли прогуляться? — Также, как вы, — отвечают они. В результате оказалось, что все мы хотим пойти в парк Лазенки. И мы отправились на долгую прогулку. На окраине Кракова Аш останавливает человека в шубе, с острыми глазами, с большими усами, со странным серьёзным выражением лица и знакомит нас всех: «И.Л. Перец». Услышав имя Перец — кровь прилила к моему сердцу. Я растерялся, как маленький. — Куда ты идёшь? — спрашивает он. — В Лазенки. — Хорошо — говорит он. — Я буду вас сопровождать. И получилось, что наша компания раскололась на две группы: Аш и девушки отдельно, а я, о Боже, с Перецем. Вы должны понимать, что писатель был для меня богом. Я в высшей степени презирал русских писателей. Из еврейских писателей я на тот момент знал Менделе, Шолом-Алейхема и многих других. Шолом Аш ещё не был для меня писателем. Он написал рассказ и принёс его Перецу — тот должен вынести свой приговор. Но Перец? Вот это да! Я ставил его в один ряд с величайшими европейскими писателями. И мне придётся идти с ним и провести с ним время. О чём я буду с ним говорить? — Ты уже читал, — спрашивает он меня, — великий рассказ[119] «Люди четвёртого измерения»? В то время история произвела фурор в польских литературных кругах Варшавы. О ней много писали, и ещё больше обсуждали. Критика отнеслась к ней восторженно. Я прочитал, но мне стыдно отвечать. Он повторяет мне тот же вопрос. Я выжимаю из себя слово «читал» и смотрю в землю. — Ну и как он тебе? — спрашивает он меня. Я молчу. — Действительно, — говорит он мне, — как он тебе нравится? Я подумал, — он, Перец, уже делает меня сильнее. Он спрашивает моё мнение. Поэтому я собираюсь с силой и говорю ему: — Я прочитал это с большим интересом. История захватила меня. Это было нехорошо с его стороны. Но ей не нужно было так его оскорблять и называть «зверем». Он не более чем человек, а она не более чем человек… и их отношения обычно были человеческими. Она виновата, а не он. И я думаю про себя: «Как он относится к моему возрасту?» Думаю, что он предпочёл бы провести время с девушками. Хинде очень застенчивая, но она бы не испугалась, как я. — Ты читал что-нибудь моё? Он стоит слишком близко ко мне. — Да, — отвечаю я, как ответил бы матери. — Что же ты прочитал? — спрашивает он. — Большую часть Ваших произведений. — А какие истории тебе нравятся больше всего? — Он, Перец, спрашивает у меня мнения о его произведениях. Мне нравится всё. Он смотрит на меня. И я не знаю, как и что ответить, — с горечью думаю я. — Ну, действительно, какое произведение тебе больше всего нравится. — Из хасидской жизни, — ответил я. — Чего тебе там так нравится? — Душевность, преданность друг другу, демократический дух, который царит среди них. Хасидская жизнь мне совершенно неизвестна, а вы подарили мне самую прекрасную жемчужину хасидской жизни. (Сборника его произведений в то время ещё не было. Они были разбросаны по разным непериодическим изданиям, по сборникам и приложениям к сборникам. Только через год вышел сборник его произведений на идише — юбилейная книга: «Юбилейная книга»). Весёлый, живой, с блестящими, восторженными глазами, он закричал Ашу: «Шолом, Шолом, литвак в деле разбирается». И когда Аш и девушки подошли к нам, он сообщил нам своё решение: «Я поеду с вами в Лазенки, и там мы зайдём в Млетчарню (молочный дом) и я вам всем почитаю». Затем у нас был замечательный Йом-кипур… Йом-кипур, который никогда не забудется. Позднее, мне удавалось часто с ним встречаться. Я даже однажды получил от него подарок — жестяную трубку. За это время я познакомился и подружился с очень отзывчивой Верой Беленькой. В её доме поселился Авраам Рейзен[120], недавно приехавший из Минска. Я о нем ещё не знал и не слышал. Это имя было мне совершенно незнакомо. Вера представила меня ему, и когда мы остались одни в комнате, он рассказал мне, что он из Койданово, служил в армии и почти всё время находился в команде музыкантов. Он рассказал мне о Каунасе, где он служил, и о том, что он еврейский поэт. — Вы читали моё стихотворение «a gezint zalbe akht»? — спрашивает он меня. — Нет. — отвечаю я. — А моё «Ка означает лён»? — Нет. — Он удивился, — и мне стало стыдно. Но это не повредило. Он мне понравился, и мы подружились. В доме Беленькой я познакомился с целым рядом начинающих еврейских писателей с Номбергом[121], Гофштейном, Гнесиным[122], Быховским, Яковом Левиным[123] (впоследствии он стал постоянным сотрудником «Друга»[124]). Я помню вечер Шавуота. Мы все встретились в Саксонском саду. Мы долго гуляли и умирали от голода. Нас было десять или двенадцать человек. Мы остановились поесть и выпить в довольно известном польском ресторане для лучшего общества. Каждый знал, что у него мало денег, но все думали, что деньги есть у других. И мы пустились в загул. И мы расслабились. Заказывали различные шнапсы. Полноценный обед для всех. Переулок был слегка засыпан снегом. Поздно вечером нам выставили счёт. А когда все вытащили все свои деньги и собрали вместе, оказалось, что нам не хватает рублей десяти, чтобы заплатить полностью. Нам оставалось только послать к знакомым, чтобы они одолжили нам десять рублей и выручили нас из ресторана. Прошёл почти час, пока десять рублей принесли. К этому времени мы прочитали все газеты. Официанты пронзали нас своими хищными глазами. Наше прежнее радостное настроение совершенно исчезло, и мы были настолько подавлены, что не могли сказать друг другу ни слова. Наконец пришёл наш посыльный (кажется, Гнесин). Он безуспешно побывал в нескольких местах, поэтому решил пойти к Раковской, владелице еврейского учебного заведения. Он разбудил её и получил десять рублей, которые освободили нас от ареста в дорогом ресторане. В то время мы любили поиграть. Люди клали человека, закрывали ему глаза и давали ему пощёчину, и несчастный должен был узнать, кто её дал, и, пока он не угадывал, его продолжали бить. И однажды, помню, в субботу утром после многих жертв пришла очередь Номберга, и он категорически отказался ложиться. Все пришли в крайнее возмущение. Как так? Почти всем дали пощёчины, он сам принимал участие в битье других, а когда настаёт его черёд, он не хочет. Подобная несправедливость произошла у нас впервые. И кто-то дал команду: «Положить его!» Номберг ни за что не хотел ложиться и защищался изо всех сил, пока не схватил бутылку пива и не швырнул её в кого-то. Само собой разумеется, что он никому не причинил вреда, но один этот поступок настолько расстроил всех, что мы со злостью схватили его и так пинали и тащили, что просто удивительно, что ему удалось выбраться. Мне кажется, на той вечеринке я познакомился с Залманом Шнеуром[125]. Нам также нравилось играть с мнениями и характеристиками. Вскоре из Швейцарии приехал мой лучший друг Рафаэль Лейб Исааксон, и я проводил с ним всё свободное время. Мы вместе ходили в театр, на концерты, на лекции, в гости, часто путешествовали с ним. Я познакомил его со всеми своими новыми знакомыми и друзьями, и со временем его комната стала местом, где мы все встречались. Мы всегда читали одни и те же книги и, прочитав, проводили время, разговаривая о них. В дискуссиях мы всегда вместе выступали против бундовцев, т.е. против бундовцев и социал-демократов. Нас звали Бобчинским и Добчинским[126]. И однажды среди бела дня произошёл первый арест бундовцев в Варшаве. Были арестованы Закс, Кастелянский и мой старший брат Моше. Утром, когда я узнал об этом, они ещё находились в отделении полиции. Я немедленно пошёл туда и был принят в участке. Я провёл с ними десять минут. Моего брата быстро освободили, Кастелянского продержали немного дольше, а Закса ещё дольше. Они сидели в Варшавской крепости. Закс быстро установил со мной связь на свободе и при каждой возможности давал мне задания. Некоторые деньги, поступающие к нему из мест, где он преподавал, я посылал ему на стирку, табак и взятки охране. После освобождения Закс пришёл прямо ко мне, грязный, заброшенный, взрослый мужчина с длинной жёлтой бородой. Пришлось сразу привести его в порядок. Готовить ванну, стирать белье и вести к парикмахеру… И тут мне объявляют, что мне нужно ехать в Лашевичи, чтобы поступить на военную службу. Как-то, сидя в большой компании, я говорю им, что мне скоро пора ехать в свой штетл по призыву. Одна студентка, жившая вместе с двумя другими курсистками, сёстрами Кисиными, кричит: «Вот вы уезжаете, и на кого вы нас оставляете? Мы все трое остаёмся без рыцаря». — Знаете, что, — отвечаю я, — недавно из крепости выпустили моего друга Закса, если хотите, я вас с ним познакомлю и оставлю его вместо себя. — Почему бы и нет? Приведите его к нам. И действительно, следующим вечером я привёл его к ним, представил его и уехал в Лашевичи на призыв. А через год Закс женился на Кисиной старшей, и они уехали с ней учиться в Германию. Первая идишская светская школа в мире Я провёл пару дней в Лашевичах. Меня поставили на учёт и перевели в запас. Из Лашевичей я поехал обратно в свой штетл Мир. По моим симпатиям, я в то время был и социалистом, и сионистом, но как совместить их обоих я не знал. Для мира, думал я, социализм хорош, перестраивая мир на социалистических основах, а для нас, евреев, на первом месте стоит реализация сионистского идеала, т.е. сосредоточение евреев в Земле Израиля и создание там еврейского государства, а уже затем построение нашего общества на социалистических принципах. Но, прежде всего, я был сионистом. Помню, что, когда я говорил в этом смысле в своём кругу в Варшаве, это вызывало смех среди моих друзей. — О чём Вы? — сказал мне однажды киевский студент, очень видный и активный социалист. — Национализм и социализм находятся в совершенно разных плоскостях и не имеют друг с другом ничего общего. Другая партийная интеллигенция была убеждена, что национализм и социализм — понятия противоположные, они не могут жить вместе, не могут дополнять друг друга. Я никогда с этим не соглашался и придерживался мнения, что можно быть одновременно националистом и социалистом. Затем, в 1898 году, я решил по просьбе родителей остаться в городе подольше. Я помогал своему отцу в его адвокатской работе, получил несколько учеников за хорошую плату, а с некоторыми бедными детьми занимался бесплатно. Но вскоре мне пришлось отказать в просьбах многих бедных родителей учить их детей. Я не мог этого сделать, у меня просто не было на это времени. Именно тогда у меня возникла идея основать школу (или классы, как это у нас называлось) для бедных детей города. В Мире уже в то время была очень хорошая интеллигенция. Кто-то учился в Мирской иешиве, некоторые посещали гимназию, а кое-кто даже университеты или политехнические институты. Первые тайно читали еврейские книги и газеты, вторые — русскую классику или бульварную прессу, а те, кто не знал ни иврита, ни русского, читали идишские буклеты. Состояние идиша было плачевным, у нашего языка не было даже названия. Люди называли его жаргоном. И никто не знал другого названия. Кроме того, в городе для читавших на идише ничего не было. Умным человеком считался тот, кто читал на иврите или на латыни, но ни в коем случае не тот, кто читал на идише. Идишских читателей пленили Шомер, Зейферт и им подобные своими «интереснейшими романами». Интеллигенция читала Спектора[127], Шацкеса, Динезона, чуть позже появились Шолом-Алейхем, Перец затем Рейзен. В моде у лучших читателей разных типов были Смоленский[128], Писарев[129], Берлинский[130], русские журналы, русская классики, русско-еврейский «Восход», а среди иностранцев изучались Липперт[131], Дрейпер[132], Спенсер[133], Дарвин[134] и другие. Это было началом еврейского социального и национального пробуждения. После этого вопрос об идише не стоял. Из еврейского населения в 2300 человек у нас было пятьдесят читателей. С одной стороны, все говорили на идиш, а с другой, интеллектуалы относились к нему как к низшему языку, который вообще не является языком. О нашем языке у меня тогда тоже не было определённого мнения, но одно я уже понимал, что на этом языке говорит подавляющее большинство нашего народа, что этот язык любим нашим народом, что он наиболее лёгок для нашего народа, что легче всего воспитывать и просвещать наших бедных братьев именно на этом на языке. И когда передо мной встал вопрос об обучении нашей молодёжи, лично для меня не стоял вопрос, на каком языке преподавать. Конечно, на том языке, на котором говорит народ — на идише. Мои коллеги — другие учителя, которых я привлёк в школу, — смотрели на это совсем по-другому. Арон Левин и Анна Иоселевская Моя сестра Шифра, целиком воспитанная на современной русской культуре, гимназист Левин[135] (во время гражданской войны он был убит деникинцами[136], когда Левин, уже доктор, во время погрома против евреев произносил перед деникинцами речь, что не следует этого делать), и юная леди — Анюта Иоселевская, учащаяся Минской гимназии, не могли себе представить, как можно воспитывать молодое поколение без использования русского языка. В результате решили, что люди будут изучать и идиш, и русский язык. Они будут учителями русского языка, а я буду преподавать идиш, а также другие предметы, такие как арифметика, еврейская история, география, тоже на идише. Что касается духа нашей школы, мы понимали, что наша школа должна быть светской, умеренной, исключающей религию. Школа должна быть прогрессивной, мы все были прогрессивными и в этом духе хотели дать образование нашей еврейской бедноте. Тогда у нас не было продуманной программы. Предполагалось, что мы пройдём с детьми основной курс русской начальной школы (народного училища): чтение и письмо на идише и русском языках, начальное знание арифметики, географии, еврейской истории, беседы с детьми на научные темы… Затем последовало изучение пения. Для этого мы пригласили специального преподавателя. Вместе с детьми пели еврейские национальные и народные песни. Что касается учебников… это для меня было самой сложной проблемой. У них, учителей русского языка, были свои учебники, множество других русских вводных книг и грамматик. Какие книги мне нужны для обучения еврейских детей идишу? У нас не было учебников по идишу и общеобразовательным предметам на идише. Я тогда нашёл почти все, что было напечатано на идише, но совершенно не знал, что из этого подходит для еврейских детей в еврейской школе. Как-то я нашёл басни Крылова в плохом переводе на идиш, но я не смог с этим далеко продвинуться, и мне оставалось использовать старый и в то же время особый метод учить детей идишу: показать им, как читать на идиш, а затем перейти к рассказам. И, конечно, мне придётся много искать. И я отдался работе. У нас уже были некоторые литературные сборники на идише, собрания сочинений некоторых идишских писателей. Для того чтобы научить детей учить песни наизусть, у нас уже были песни Переца, Фруга и других. Для обучения письму, для диктанта и домашних заданий нам пришлось прибегнуть к старинным письмовникам[137]. Арифметику я изучал по Евтушевскому[138], географию по Смирнову[139] и еврейскую историю по Дубнову. Все эти книги были на русском языке. У меня было много работы каждый день. Переводил уроки на идиш и теперь учил детей всем предметам на идише. В конце концов, мы решили принять некоторых бедняков, и для каждого ребёнка, которого мы принимали, требовалась небольшая дешёвая грифельная доска с грифелем, а также буклет на русском языке. Когда мы, четверо учителей, закончили все приготовления, мы приступили к практической работе. Мы сняли большую комнату у перевозчика песка, жившего в одном из штетлов, повесили у синагоги и у входа в Бейт-Мидраш таблички о том, что мы открываем школу для детей, в которой будут преподаваться идиш и русский язык, и в назначенный день мы начали регистрировать детей. Как уже было сказано, мы приняли бедных детей, родители которых уехали в Америку или куда-либо ещё, сирот или тех, чьи родители были совсем бедны. Такие, кто не мог заплатить за урок и десяти копеек в неделю. Мы не приняли в школу десятки детей, потому что сказали им, что их родители могут платить. Родители умоляли нас, дети плакали, чтобы мы пустили их учиться, но им мы не помогли. Пусть учатся где-нибудь в другом месте. Мы включились в работу. Помещение, в котором одновременно могли учиться пятнадцать детей, никак не подходило для школьной комнаты. Хозяин использовал её как спальню, гостиную и столовую. Весь дом, состоял из этой комнаты с занавеской, и что мы могли бы получить лучше за два золотых в неделю? В комнате стоял стол, пара длинных скамеек, пара табуреток и пара кроватей. Мы даже не думали о приобретении школьной мебели. Разумеется, нашим учащимся этого было недостаточно. У нас были ящики, на которых дети могли сидеть и писать, и они часто читали у окна или вообще стоя. Разумеется, плата за обучение не взималась. Учителя содержали школу, платили арендную плату, покупали необходимые вещи и между нами говоря, часто даже приобретали одежду, обувь для детей, которые были в большой нужде и не могли ходить в школу. В этом преуспела педагог Анюта Иоселевская. Она доставала вещи из-под земли и незаметно отдавала или приносила ребёнку в дом. У этих трёх учителей были свои занятия и время, чтобы научить детей читать и писать по-русски. Я преподавал идишские предметы всем детям. А поскольку комната не могла вместить всех детей одновременно, я разделил детей на группы и занимался с каждой группой отдельно. Остальные учителя преподавали всего пару часов в день, мне приходилось заниматься с детьми с девяти утра до трёх часов дня, давая им полчаса на еду. Отношения между педагогами и детьми были самыми тёплыми и дружескими, а дети и их родители проявляли к нам самое большое уважение и любовь. Дети нам проходу не давали. И удивительно: за те девять месяцев, что я был занят в школе, дети добились несравненно больших успехов по всем предметам, которые я преподавал на идише, чем у трёх других учителей, которые преподавали русский язык. Мои дети научились хорошо читать и писать, немного разбирались в еврейской истории, немного разбирались в географии, разбирались в арифметике до дробей, могли спеть десять — пятнадцать народных песен, в то время, как они плохо читали и писали по-русски. Тогда я понял из чисто практических соображений, что еврейским детям лучше всего давать начальное образование на языке идиш (правда, я называл наш язык, как и все еврейские интеллектуалы того времени, «жаргоном», не понимая того, как я унижаю этим наш национальный язык). Я понятия не имел о том, что на русском люди называют наш язык — «идиш». Я также понятия не имел, что школа в Мире была первой школой в мире, где идиш был основным языком. Я никогда не думал об этом раньше. В то время, поскольку я хотел основать такие школы в соседних штетлах, таких как Городея, Барановичи и Столбцы, я говорил об этом Ашу и разговаривал с местной еврейской интеллигенцией. Но я не знаю, открылись ли там такие школы. Я даже не помню, сколько детей посещало нашу школу. Должно быть около пятидесяти. После девяти месяцев преподавания и управления школой я уехал из города и больше не вернулся. После того как я уехал из города, школа была передана группе девушек-сионисток и, насколько я помню, учителями были Хинде Шмеркович, Ципка Ракова, Сара Слонимская и Алте Аснес. Через несколько лет школа была передана бундовцам, а сионисты организовали другую школу — еврейскую. Школа научила меня многому о важности нашего языка для образования наших детей. Тогда мне стало ясно, что наш язык подобен всем языкам и имеет характеристики всех языков, и что на нем можно изучать все предметы. Тогда же получила распространение идея изучения русского языка или иврита. О том, чтобы выучить наш родной язык, идиш, не было даже слова. На самом деле, в наших городах большое количество наших детей обучались идишу учителями и раввинами, и раввины полностью посвятили себя обучению девочек читать и писать на идише. Но еврейская интеллигенция, относящаяся к идишу свысока, никогда до конца не признавала этот фактор и предпочитала русский язык, а националисты предпочитали иврит. Чем дольше я учил детей читать, писать, идишу, истории, географии, еврейским народным песням, чем больше еврейских рассказов и песен я им читал, тем больше приходил к убеждению, что надо обучать еврейский народ на идише, и предметы должны быть чисто еврейскими. И когда я говорил об этом с нашими интеллигентами, они смотрели на меня как на дикаря. Я не знал тогда о значении основания мной первой идишской школы. Я не мог предвидеть, что пятнадцать — двадцать лет спустя идишская школа станет таким разветвлённым, важным и живым фактором еврейской культурной жизни России, Польши, Америки и даже Африки, с таким количеством школьных организаций, с таким количеством учебников, детских журналов, с таким количеством школ, в которых наши лучшие интеллигенты играют столь важную роль. И сегодня школа Мира — моя гордость, моё самое большое достижение в жизни. Взрослый Мы, молодые, современные, пережили тогда чудесное время. Это было время переоценки всех ценностей еврейского образа жизни, имевшего за собой многовековую историю. Доминирующим фактором нашей еврейской жизни до тех пор была еврейская религия. Каждый ребёнок должен был пройти еврейское религиозное воспитание, и религиозная атмосфера вокруг него укрепляла его в том, чтобы стать по-настоящему религиозным и вести свою дальнейшую жизнь согласно предписаниям нашей религии. Еврейская религиозная жизнь была настолько глубоко укоренена, что, казалось, никакие бури не смогут её поколебать. Евреи в наших штетлах вели совсем иную жизнь, чем соседи не евреи. Они даже не соприкасались с окружающим нееврейским миром, они были изолированными тысячью племён. Все, что не было еврейским, было для них табу. И в это время всё начало разваливаться. Часть нашей молодёжи, воспитывавшаяся ещё в иешиве, начала вести очень подрывную деятельность — тайно изучать немецкий или русский, читать иностранные книги, а также еретические издания, и в результате этого они стали критиковать еврейский образ жизни. Это привело религиозных евреев в величайший конфликт с ними, и началась битва между отцами и детьми, причём битва была трудной, горькой и чрезвычайно трагичной. Я не был в бою. Вместо меня через бой прошёл мой отец, побывав в Крыму, в Одессе, в Варшаве и в Новом Дворе. Он уже прибыл в штетл законченным еретиком. Но вокруг себя я видел много таких жертв желания быть «цивилизованным человеком» и «идти в ногу со временем». Мой отец уже в то время вёл сильную агитацию за то, чтобы отказаться от старых еврейских средств к существованию, связанных с ветром и воздухом, и перейти к продуктивному физическому труду. Это устранит антисемитизм и в то же время улучшит экономическое положение евреев. Он мечтал, что повсюду, где в большом количестве проживают евреи, откроются еврейские кооперативные школы, «ремесленные училища», как он их называл. Мальчиков иешивы, пытавшихся перейти к общему образованию, раньше исключали из иешивы, но это не могло ослабить большого интереса ряда этих мальчиков к общему образованию, и число жертв общего образования возросло. А годы спустя я встретил некоторых жертв в Нью-Йорке, выдающихся еврейских писателей, социальных работников и лидеров социалистического движения. С появлением сионистского движения и Бунда потребность в чтении и знаниях стала ещё сильнее, критика старого еврейского образа жизни стала ещё острее, а недовольство положением еврейского народа и еврейских рабочих стало ещё более сильным и выразительным. В еврейских штетлах люди читали лекции, устраивали презентации и дебаты по этому поводу, и были группы людей, которых всё больше и больше интересовала еврейская бедность. Организованные полулегальные профсоюзные объединения, подпольные организации. Авторитет раввина, учёных, священных сосудов падает, а на их месте поднимается и поднимается авторитет еврейской интеллигенции. Светские знания ценятся выше, чем религиозные знания. Гимназист занимает более высокое положение, чем мальчик из иешивы. Успешный рабочий и товарищ становится более агрессивным, более самоуверенным, и он не только считает представителей других классов равными себе, но также считает себя воплощением мечты общества, считает, что роль, которая ему выпала — освободить всё общество от его зла, бед, катастроф и нужды, а на его месте построить новое общество на принципах труда, справедливости, правды и свободы. Эти идеи захватывали и вдохновляли нашу лучшую молодёжь, и они стремились бороться со всем злом и высокомерием российского правления. Гдаль, сын Киршнера, своим интеллектом понимает, что еврейская религия стоит на нашем пути, мешает нам в борьбе за лучшую жизнь и становится борцом с нашей религией, и проповедует, что евреи должны отказаться от своей религии. Мейрим Берл, сын хасида, который ходил в иешиву, но тайно читал книги, где-то прочитал, что Бога нет. Он счёл необходимым прийти в синагогу на Йом-кипур, и заявить, что все евреи дураки, так как молятся и просят милости Бога, которого вообще нет… Можно себе представить горе его родителей, братьев и сестёр, и всех евреев в синагоге… Годы спустя, здесь, в Америке, он занял должность директора Талмуд-Торы в маленьком городке в Пенсильвании и стал воистину верующим, почти таким же благочестивым как его отец в Мире. Для молодёжи была создана новая библиотека русских, идишских, немецких и еврейских книг. Молодёжь очень хорошо её использовала. В это время библиотечный комитет написал письмо великому русскому писателю Горькому[140] с просьбой помочь им и отправить в библиотеку его произведения, и он отправил им не только свои произведения, но и издания «Знания»[141] и «Просвещения»[142] и кроме того, очень любезное письмо. И этим мои соотечественники очень гордились. В то время Йосиф Рольник начал писать свои первые стихи, а Моше Йона Хаймович — роман о нашей городской жизни. А когда к нам в городок приехало ещё четыре-пять человек, отправленных из Бобруйска социалистов, которые и здесь наладили свою социалистическую деятельность, они привлекли к себе почти всю нашу еврейскую интеллигенцию, за исключением немногочисленных молодёжных активистов-затворников… Влияние нового времени и новых идей на поколение наших родителей было очень слабым и для большинства из них не было эффективным; они стали врагами новых идей и их носителей, сторонились их. Дети превысили уровень жизни родителей, а родители считали детей злейшими еретиками, и между детьми и родителями началась ужасная борьба, во многих случаях с печальными результатами… Старый уклад жизни разорван, старая стена, не позволявшая видеть, что происходит на другой стороне, сломана. Люди заботились об образовании, о знаниях, девочки свободно встречались с мальчиками и вместе обсуждали все вопросы нового, а также будущего общества. Мы вместе читали, критиковали прочитанное, вместе ходили на собрания, на уроки, в библиотеку. Каждый мечтал переехать в большой город, стать полезным элементом общества, продолжить там учёбу или стать рабочим и «бороться за человечество», и все это делали. В основном, наивные местечковые интеллектуалы, которые читают предложения одно за другим, серьёзно размышляя, но не осознавая, что это всего лишь предложения, которые, соприкоснувшись с реальной жизнью, разлетятся, как мыльные пузыри. Тем не менее они были прекрасны в своей наивности и искренней вере в свои идеалы, в свои далёкие призрачные мечты. Это всё было в нашу молодость, когда люди были совсем молодые, наивные и непрактичные. А в молодости всё так красиво! В минских казармах В это время я сдал экзамен на преподавателя для студентов «еврейской веры». Но я не мог воспользоваться своими правами, потому что мне пришлось пойти на военную службу, и начальство считало меня солдатом. На военном сборном пункте в Слуцке, откуда призывники отправлялись в разные точки огромной российской земли, по моей просьбе меня направили служить в Минск. Из-за образования моя служба была легче, я был «привилегированным солдатом». Тем не менее я пошёл вместе со всеми призывниками из Слуцка в Минск пешком, и мы шли четыре долгих, изнурительных дня с утра до вечера, а ночью спали в деревнях, в крестьянских домах, на печи, на скамье. Было очень некомфортно: на печи было слишком жарко и жёстко, а на лавке было жёстко и холодно. Только в Старой Дороге один богатый еврей оттуда пригласил меня погостить у него. У него была лесопилка, большой и уютный дом. Там у меня была хорошая еврейская еда и хорошая кровать для сна. Хозяин и его жена оставались со мной до поздней ночи. Они знали о моем деде, старосте Несвижа, и моем отце, адвокате в Мире, они знали также моего прадеда и многих его детей, и они задавались вопросом, что же мог сделать Мышковский, чтобы идти пешком из Слуцка в Минск. На следующее утро они приготовили мне хорошую еду. Я быстро поел и побежал к своим рекрутам, и мы пошли дальше. Слава богу, мы добрались до Минска и нас загнали в большой двор ждать «Начальство». Голодные, ужасно уставшие, с тюками на плечах мы стояли долгие часы в ожидании офицеров, которые должны были решить, в какой должности и звании должен служить каждый из нас. Тем временем во двор вошёл солдат, очень красиво одетый, и подбежал ко мне с криком: «Кого я это вижу — я никак не ожидал, что ты будешь служить. Подожди, я позабочусь, чтобы ты попал в хорошую компанию и к хорошему офицеру». Так меня встретил мой друг Жилицкий, окончивший городскую школу на год позже меня. Он мне сказал, что лучшим полком для меня будет одиннадцатый, потому что командир там пьяница и из-за своего пьянства он больше в госпитале, чем в полку, и он позаботится о том, чтобы меня взяли, и там мне будет хорошо. Вскоре прибыло много офицеров, и люди приступили к работе. Тем временем я заметил, как Жилицкий разговаривает с офицером и показывает на меня. И действительно, вскоре офицер подошёл ко мне и сказал: — Будь в моей роте в одиннадцатом Серпуховском полку и, если офицер спросит тебя, почему, скажи ему, что у тебя там много земляков. Так и произошло, и они нарисовали мелом на моем пальто цифру одиннадцать. Я, хоть убей, никогда не забуду приём, который мне оказал унтер-офицер Баранович, когда я впервые вошёл в казарму, уставший и голодный. — Серый (Новичок)? — спрашивает он меня. — Да, — отвечаю. — Как тебя зовут? — Ной Мышковский. — Еврей? — Да. — Лавочник? — Нет. — Конокрад? — Нет. — Выкармливаешь свиней? — Я никогда не был мужиком, — ответил я сердито. — Ты весьма мудр. — Какой смысл в моей мудрости? — говорю я ему, — я устал и голоден, мне нужно где-то отдохнуть и что-нибудь поесть. — Ты умный еврей. Сейчас не время есть. Около половины шестого вы получите еду и отдохнёте, располагайся здесь. Это будет твоё место для сна, а под кровать ты можешь убрать коробку с вещами. Я лёг на жёсткую кровать и с огромным удовольствием почувствовал, как боль в плечах, в ногах и во всем теле начала проходить. Утром я услышал приказ фельдфебеля, что Мышковский на особых правах — его нельзя будить по утрам и гонять на работу. После этого он подошёл ко мне и объяснил, что никакой солдатской работы в роте я выполнять не буду, потому что буду её неофициальным писарем. Во времена Николая Последнего евреям официально не разрешалось быть писарями даже в роте. Однако неофициально большинство писарей там были евреями, потому что в большинстве рот евреи были единственными грамотными. Без евреев нельзя было вести бухгалтерию, нельзя было зачитывать и исполнять приказы, нельзя было вести учёт продовольствия и учёт всех приходов и расходов… Евреи были писарями даже в полках и батальонах, хотя официально эту должность они не занимали. И было много случаев, когда на работу устраивались христиане, но её им не давали, потому что офицеры были уверены, что еврей справится с работой лучше, чем христианин. Мой старший офицер со смешной фамилией «Дураковский Второй» вообще-то почти всегда находился в госпитале, он страдал алкогольным отравлением. Молодые офицеры мало интересовались ротой, солдатами и хозяйством. Фельдфебель замирал с ручкой в руке и просто не мог написать ни одного слова, как положено. Унтер-офицеры знали ещё меньше, едва могли прочитать что-либо напечатанное. Все они были чрезвычайно счастливы, что к ним пришёл человек, который «читает как вода течёт и пишет так быстро, что едва уловишь это глазами». А работы у меня было достаточно: читать и писать все письма, которые солдаты получают и отсылают, целыми днями вести учёт того, что выдавалось солдатам и на кухню, читать приказы начальства роте и следить за их исполнением. Со второго дня меня назначили главным по роте, я с помощью полевого командира подбирал солдат на различные работы, вёл денежные счета. Поэтому меня одели в самые лучшие вещи, кормили специально и действительно хорошо, выделили особое место для сна и при этом меня даже освободили от занятий, от гимнастики, от маршировки на плацу и изучения солдатского устава. Моя работа никогда не длилась более четырёх часов в день. В остальное время я мог делать все, что хотел. Я ходил в город каждый день. Так совпало, что почти все мои знакомые, юноши и девушки, были бундовцами. По тогдашнему моему настроению я сам был и сионистом, и социалистом, а известные бундовцы считали меня чем-то вроде дикаря, и между нами шли дебаты почти каждый день до поздней ночи. Чем больше я узнавал еврейскую молодёжь Минска, тем больше восхищался её интеллектом и глубоким пониманием различных социально-экономических и политических вопросов. Все они читали много и по-настоящему серьёзные книги, все очень интересовались общей политикой страны. Были молодые люди с прекрасным образованием. Ничего подобного в Варшаве я не видел. Кроме того, юноши были евреями в полном смысле этого слова. Думаю, там я встретил самую интересную еврейскую молодёжь во всей Литве и Польше. Лучшая молодёжь была партийная. В целом демократическое движение было наполнено молодёжью. Даже великие были молоды. Тридцатилетний парень был уже стариком, и люди относились к нему с большим уважением. Еврейские рабочие начали организовываться по своим профессиям. Бунд и сионисты уже имели свои сильные организации. Русское правительство взяло на себя задачу искоренить крамолу в Минске и послало туда для этой цели жандармского полковника Васильева, одного из самых способных своих слуг. Он был учеником знаменитого полковника жандармерии Зубатова[143]. Они оба пытались убедить всех арестованных ими, что тем следует вести только экономическую борьбу, не смешивая её с политикой. Русское правительство поможет в этом рабочим и легализует таких рабочих, и они увидят, что рабочая ситуация может быть намного лучше, чем до сих пор. Некоторые рабочие приняли это предложение и начали создавать независимые трудовые организации для экономической борьбы, с целью улучшения материального положения рабочих. Политические партии боролись с «независимыми» как могли. Тем не менее в моё время в Минске значительно выросло число «независимых» рабочих. В то же время значительно возросло и число организованных бундовцев и сионистов. Они тогда были активны в Минске… Я был свидетелем первой демонстрации бундовцев в Минске. Многих тогда избили, покалечили, арестовали. Мы помним протесты после демонстрации. Я встретился с Альтером Винером (одним из тогдашних лидеров минского Бунда. Он умер несколько лет назад в Нью-Йорке, будучи официальным членом Коммунистической партии). В доме, куда мы зашли было шесть-семь протестующих. Они с величайшим гневом рассказали о жестокости минской милиции. Кто-то прибежал оттуда без куртки. Его хотели арестовать, но полицейский схватил его за куртку, он вырвался на свободу и убежал, оставив куртку в руках полицейского. Григорий Гершуни[144] тогда жил в Минске и вёл невинные уроки для еврейских рабочих на русском языке. Он говорил о законах физики и химии. Я часто бывал на его лекциях. В первый раз я приходил в солдатской одежде. Потом, когда я заметил, как все поражаются единственному солдату в зале, я стал приходить в штатском. Кто мог подумать тогда, что нежный благородный юноша Григорий Гершуни через несколько лет станет грозой официальной царской России? Я выполнял свою работу в ротной канцелярии, даже провёл некоторые реформы. Я соблюдал очень старательно порядок отправки солдат на работы: рубка дров, расчистка снега, уборка казарм, туалетов и т. д. Я очень заботился о том, чтобы чёрная работа не легла слишком тяжёлым бременем на одних, в то время как другие спокойно прогуливались по казармам. С разрешения вышестоящего начальства я основал в роте школу: я, еврей, учил русских их собственному языку, русскому. Это очень трудная работа, но я научил некоторых из них, более способных, читать и писать. Вечером, после третьего приёма пищи, перед сном, я учил их петь русские народные песни. Я завоевал души солдат. Я ещё раз поразил офицеров тем, что каждый день читал русскую газету и, кроме того, читал серьёзные книги неизвестных им писателей: Георга Брандеса[145], Макса Нордау, Жан-Жака Руссо[146]. Кроме того, я отпечатал от руки на твёрдом картоне имена и звания членов царской семьи, наших офицеров, полковников и генералов. И в офицерском клубе мои офицеры хвастались, что в их роте служит очень умный еврейский солдат. И когда я к Новому году представил своим офицерам полный отчёт об одежде, о кухне, где что числится, что было выдано, использовано и распределено в течение года, какие в настоящее время доходы и когда и что было израсходовано, я очень высоко вырос в их глазах. К счастью, они не знали, что у меня в казарме много книг и брошюр, ценных и вредных для существующих порядков, что я читаю литературу совершенно открыто, ни от кого не скрываясь, и что учу солдат петь народные песни. Как раз одну такую песню, про нагайку, танцевавшую на спинах демонстрантов 8 февраля, солдаты очень любили… Вместе с нами в роте служили русские, латыши, татары и евреи. Солдаты любили рассказывать истории о своих деревнях, родственниках, друзьях, близких. Я также каждый день приходил читать им письма из дома. Из всего этого я узнал, как тяжело живут в деревнях, насколько они угнетены. Все письма были криком голода, беды и нужды. Вся Россия, подумалось мне, — это большая казарма, находящаяся под кнутом Николаевских слуг. И есть только одно лекарство, подумал я тогда, — это объединение всех угнетённых, которое разорвало бы цепи социального и национального рабства. Пока я был в казармах, умер мой дедушка, оставив отцу свой большой и красивый дом в Несвиже, и мои родители переехали в Несвиж, продав свой дом в Мире. А когда меня освободили от военной службы, по приглашению родителей я приехал прямо из казармы в Несвиж, в город знаменитых Радзивиллов[147], правивших сотни и сотни лет. О польских графах Радзивиллах в городе ходило множество легенд и сказаний. В этих легендах и рассказах отразился безумный дух ненормальной графской семьи, их стремление к ненормальным развлечениям, диким оргиям, странным приключениям, их садизм и скотство. В моей памяти запечатлена история о том, как одному из графов удалось проехать посреди лета по снегу. Город покрыли толстым слоем соли, и он ехал по соли на своём четверике[148]. Другой имел величайшее удовольствие приглашать к себе во двор евреев и, когда они приходили, натравливал на них самых кровожадных собак. Великий еврейский философ Шломо Маймон[149] также родился в городе в 1743 году. Уже в детстве он проявил незаурядные способности и стал великим учёным и мудрецом. Женился в четырнадцать лет. Вскоре после этого он покинул родной город и уехал в Берлин, где посвятил себя немецкой науке, особенно философии. Он написал много книг, в том числе на иврите. В своё время он был лучшим и самым резким критиком философии Иммануила Канта[150]. Он умер в возрасте сорока семи лет. Когда мне довелось быть в своём городе Мире, я прочитал его автобиографию, опубликованную в российском журнале. Я не помню каком. Я до сих пор помню только своё чудесное впечатление и большой интерес к его воспоминаниям. Его автобиография считается одним из лучших его произведений. Но берлинская еврейская община похоронила его рядом с отхожим местом, потому что считала его великим богохульником … Создание второй еврейской школы в России Приехав в Несвиж, я сразу познакомился с Товией Бабушкиным, приезжим революционером, с дантисткой Ханей Богатиной, с Яковом Махтеем из ППС[151] из Варшавы и другими социалистами. В воздухе запахло революцией. Познакомился я также с Яковом Авинавицким, учителем Беккером, с Фальком[152] и Борисом Гальпериными — представителями сионистской мысли. В то время мои социалистические симпатии усилились, а сионистские симпатии ослабели. И в самом деле, почему мы должны так усердно стремиться к осуществлению сионистской идеи, когда социализм должен быть реализован и он разрешит первый и второй национальный вопрос… Мы должны теперь посвятить всю свою энергию реализации наших социалистических целей. Сионизм и бундизм произвели революцию в нашей молодёжи и части нашего старшего еврейского населения. Люди стали ещё сильнее интересоваться образованием и чтением. Тогда в Несвиже была основана прекрасная библиотека, которая работала целый день и всегда была наполнена книгами. Вечера и собрания стали в Несвиже обычным явлением жизни. Люди часто спорили о различных еврейских и общих вопросах. Социалисты стали включать в движение еврейских рабочих, создавать рабочие кружки, приобретать нелегальную литературу, призывать к забастовкам. Литература стала разрастаться, как губка после дождя. В это время появилась еврейская пресса. Вначале появился «Друг». Появились новые еврейские писатели, стали появляться новые еврейские книги, брошюры самого разнообразного содержания. Некто Яков Махтей организовал группу рабочих портных, сапожников, кузнецов и некоторых портних, которых научил читать и писать по-русски, надеясь привлечь их к рабочему движению. Он пригласил меня на одно из своих занятий. Они, еврейские рабочие, усердно работали на уроке. Шутили, но ни за что не могли произнести русские слова: «мать баюкает дитя». Он также не смог научить их арифметике, так как учил их на русском, понимание которого и без того было для них тяжёлым трудом. Когда жертвы обучения ушли, у нас завязалась дискуссия. Я сказал ему, что работа по обучению их русскому языку совершенно напрасна. Большинство из них уедет в Америку и Африку, и зачем он их мучает. Эти, рабочие и так усердно трудятся, у портного Соломона и кузнеца Иткина. Русскому они, наверное, никогда не научатся, в то время как развивать и просвещать их на идише было бы совсем лёгким делом. Во-первых, они почти умеют читать на идише, а то, чего они не понимают, ему придётся только объяснять им на идише. Он странно посмотрел на меня, как будто перед ним стоял самый преступный еретик. Идея о том, что можно создавать социальные тексты на языке идиш, была для него совершенно новой. Вскоре он ушёл, и я взял на себя управление группой, провёл первый урок и начал обучать их развитию навыков на идише. Я читал с ними на идише «Историю четырёх братьев», «Чем люди живы»[153], брошюры и периодические издания Бунда, американские и зарубежные идишские издания. Я пел с ними песни из сборника «Свобода». Я дал им элементарные знания политической экономии, социалистической мысли. Рабочие были очень хорошо знакомы с социалистическими идеями, и им было легко. При этом меня просто заставили вновь открыть школу для бедных детей. Мне просто отказали в идишской школе. Только русскоязычную! Меня просто засыпали просьбами. Опять та же история, что и в моей первой школе в Мире. Они, многие родители, мне жаловались: «Я же учу бедных детей, почему я должен учить тех детей, а не этих, таких же бедных, и почему мне не завести в Несвиже такую же школу, как в Мире?» За последние два года ситуация с созданием современной еврейской школы стала намного лучше. У нас уже была современная еврейская ежедневная газета с интересными приложениями, у нас было несколько писателей, были открыты некоторые издательства, которые выпускали полезные для народа книги, а также у нас были гораздо лучшие учителя, чем я — учителя с педагогическим опытом. И я решил открыть в Несвиже, как и в Мире, школу для бедных. Они должны учиться бесплатно, а мы, учителя, должны покрыть все расходы, связанные с этим предприятием. И я начал искать преподавателей для школы. Однако, когда я начал общаться с учителями по поводу школы, мы снова столкнулись с языковым вопросом, а здесь в Несвиже была интеллигенция. Она писала на иврите и говорила на нём же. Демократическая интеллигенция поглощала русскую литературу, гордилась русским языком и хотела, чтобы школьный язык был исключительно русским, и не более чем незначительная часть интеллигенции допускала, что все знания можно преподать на идише. Не считая того, что они были в восторге от Менделе Сфорима, Переца, Шолом-Алейхема и других. Среди выдающейся интеллигенции были братья Гальперины Борис и Фальк (известный еврейский писатель и педагог, умерший много лет назад в Земле Израиля), братья Беккер (один из них позже публиковал на русском языке «Молодой Израиль» и, как я слышал, сейчас он редактор официальной газеты в Советском Союзе). Все они были убеждёнными сионистами. А многие другие были слишком русскими. Я один стоял за идиш сталью и железом. Я считал, что практически и педагогически преподавание должно вестись на нашем языке. Я был также за идиш, потому что был тогда убеждён, что на родном языке мы за короткое время достигнем гораздо больших результатов, чем на иврите или русском. Я знал, что за моей спиной, по крайней мере бессознательно, стояли мастера, рабочие. А если детям ещё предстоит учить русский язык, то лучше идти не в еврейскую школу, а в российскую государственную школу. Наша еврейская школа отличается от русской тем, что она еврейская. Частые ссоры по поводу языка в школе привели к тому, что мы решили провести публичную дискуссию с Фальком Гальпериным по вопросу, на каком языке следует обучать детей в нашей школе. Конечно, он был за иврит, а я за идиш. Он обосновывал свою приверженность к ивриту теоретически и исторически, а я был за идиш из-за практичности. Несмотря на то, что дебаты длились два дня, две субботы, к единогласному решению мы не пришли. Он остался — за иврит, а я — за идиш. В итоге мы, все учителя, сошлись на том, что в нашей школе должны преподаваться все три языка — идиш, русский и иврит. В первый педагогический состав вошли: Исидор Магиленский (покойный доктор Исидор Мэгилл), Лейб Слонимский (ныне доктор Л. Слонимский в Нью-Йорке), Ребекка Лисицкая (ныне Ребекка Винер — многолетний преподаватель в нью-йоркских школах и интернациональных рабочих объединениях), Ива Липшиц (ныне врач), Моше Израэль (ныне врач в Ливанской больнице) и я. Мы включились в работу. Мы сняли квартиру с большой комнатой и поменьше, развесили объявления на паре синагог, через которые дали знать, что открываем еврейскую школу, указали адрес, а также, что принимаем только бедных, и дадим им знать, в какой день дети должны прийти с родителями на регистрацию. Мы договорились, что мы будем пускать только тех детей, родители которых не могут заплатить учителю или репетитору. Была назначена специальная комиссия, которая рассортировала детей и подтвердила, что они очень бедны. Мы совсем не хотели, чтобы учителя и репетиторы обвиняли нас в конкуренции с ними. Мы уже заказали большой деревянный стол и скамью, позаботились о книгах, брошюрах, грифельных досках с грифелем для детей, бумаге, чернилах, классных журналах и начали учить детей. Записалось очень много детей, у нас их было около шестидесяти, которых обучали шесть педагогов. И как ни странно, все, кто пришёл и был принят в детскую школу, были девочками. Видимо, родители не хотели отдавать своих мальчиков в нашу школу. Для меня вновь встал вопрос о еврейских книгах для наших детей. Мне было очень сложно найти детские сказки, рассказы, песни, басни на идише. Учебников у детей не было, потому что тогда этого не было. А как был рад ребёнок, получив такую книгу! Авраам Рейзен и Варшавский[154] оказали мне большую услугу, издав небольшие сборники своих песен. Старшие дети очень любили петь их на улице или декламировать песни Рейзена, хотя им также нравилось декламировать и петь проникновенные народные песни Варшавского. Я научил их петь песни из «Лягушек и лягушатников». Насколько это нравилось детям, видно из того, что они учили этому своих родителей. В Несвиже почти не было бедного дома, где бы не пели песни Варшавского. Помню, я часто гулял по аллеям вокруг школьного двора или по улицам штетла и видел, как женщина ставит хлеб в печь, напевая глубоким еврейским причитанием: Где вы берете силы, дети? Нет силы, Зима пришла, Зима уже здесь… И хор слышен из другого дома. Здесь поют «Ойфн припечек»[155]. О программе и духе школы: Хотя было решено, что школа должна быть трёхъязычной, на самом деле она была одноязычной — идишской. Русский и иврит были лишь противоположностями, но языком школы был идиш. Даже русский и иврит приходилось учить на идише. Во-первых, дети не понимали никакого другого языка и ничего не могли объяснить без идиша, а во-вторых, не было теории иврита на иврите или русском языке. Все остальные предметы, такие как еврейская история, география и арифметика, преподавались на идише. Диктанты, сочинения, лекции, беседы были на идише, рассказы на идише, песни на идише, литература на идише. Школа была светская, прогрессивная, она не была дополнением к чему-то другому. Школа, очень хорошая школа, где люди учились с 9 утра до 15 часов дня всем предметам, преподаваемым в европейских начальных школах. Точно не помню, но мне кажется, что детям нужно было что-то заплатить. Но большинство не смогло заплатить даже небольшую сумму. У нас, учителей и одновременно администраторов, были огромные расходы: оплата аренды, покупка необходимых материалов, инструментов, досок, ручек, бумаги, книг. Правда, детям требовалось нам платить, но редко кто так делал. Они просто не могли достать денег. Мы, учителя были отнюдь не богаты, и очень быстро пришло время, когда мы оказались на грани банкротства. Мы решили провести мероприятие, на котором вся программа должна была быть прекрасно выполнена детьми нашей школы. Мы начали готовить детей к вечеру, когда они предстанут перед зрителями и покажут, на что они способны. К затее мы готовились несколько месяцев, всё это время преподаватели были заняты работой. Помимо времени, когда они преподавали, учителя каждый день приглашали детей к себе домой и репетировали с ними их роли. Дети готовились к вечеру, как к своему самому большому празднику. Вечер должен был иметь полностью еврейский и даже идишский характер. Все чтения, декламации, персонификации и песни были исключительно на идише. Целых два месяца у воспитателей и детей была только одна тема — вечер. И это была действительно работа. Детям приходилось читать целые куски произведений Переца и Шолом-Алейхема, декламировать поэмы Фруга, стихи Рейзена и басни Крылова, спеть пять-шесть песен Варшавского и другие народные песни. Учителя также занялись приобретением подходящей одежды для детей, которые были этому рады. Наконец настал счастливый день. Дети наряжались, как могли, в праздничную одежду, обувь у них была нарядная, волосы были аккуратно причёсаны, в волосах у всех были палочки. Вечно замкнутых, скучающих детей было невозможно узнать. Трудно передать ту огромную радость, огромное счастье, которое тогда испытали дети: их первый большой праздник. (Само собой разумеется, что учителя и особенно учительницы обошлись нам в кругленькую сумму). Мы заняли самый большой зал в городе, зал Белинского посреди рынка, и пригласили всех евреев, весь город. Мы знали, что симпатии на нашей стороне, и действительно не колебались. Вечером большой зал уже был полон, и ровно в 8 часов мы пришли выполнять программу. За последние сорок лет я пережил много вечеров, когда собравшиеся люди были очень близки друг к другу. Просто такой энтузиазм. Я ни разу не испытывал такое же блаженство. Я точно не помню программу вечера, но помню, что публика абсолютно всё время находилась на высочайшем уровне энтузиазма, экстаза. Аплодисменты после каждого номера были просто бурными, а детей просто хватали, прижимали к сердцу, целовали и дарили множество подарков. Можете ли вы понять счастье Богом забытых детей и их униженных и оскорблённых матерей и отцов? Которые, конечно, были впущены бесплатно, как почётные гости. Впервые в истории города Несвижа все еврейские общины собрались в большом русском зале на современное еврейское мероприятие, на котором все говорили, пели, декламировали, читали и представляли на нашем родном языке — красивом, литературном идише. И кем, беднейшими детьми, которых они сами знают и знают, как забытых Богом, отвергнутых Богом. Само собой, мы как педагоги были на седьмом небе от неописуемых успехов и достижений детей, которые тогда, несомненно, пережили самый счастливый момент своей жизни. И наша школа тогда стала популярной в нашем городе и получила название одного из важнейших учреждений города, а признание было настолько велико, что даже представитель сионистов Яков Авинавицкий пришёл в нашу школу и написал свои похвалы в нашем журнале. И тогда я понял, какую важную роль играет язык идиш в нашей жизни, какое счастье, если не говорить о пользе, может дать нам образование на идише, и я стал ещё больше гордиться своим языком. (Не забывайте, что это было сорок семь лет назад, когда об этом никто даже не думал). И это придало мне смелости на первом учредительном собрании Социалистической территориальной организации в Бостоне в 1906 году. Мою речь о создании еврейских светских государственных школ здесь, в Америке, делегаты восприняли как большую фантазию. После вечера школа стала настолько известной в городе, что наши противники, те, кто был бы рад обучать наших детей на русском или иврите, не осмелились бороться с идишской школой. Даже набожные евреи, которые были против школы из-за её светскости и из-за того, что детям не преподают еврейскую религию, сами увидели, что она насквозь национально-еврейская, и перестали роптать на «Классы». Многие из нашей русско-еврейской интеллигенции приходили к нам на работу и очень нам помогли. Отношения детей к учителю и учителя к детям были исключительно тёплыми и дружескими. Дети смотрели на учителей как на богов. Они, еврейские молодые мужчины и женщины, являются их учителями и многое им дают. И учителя с ними разговаривают, проводят с ними время на равных. Более того учителя понимают, что у них должны быть чистые вещи и, если им чего-то не хватает, учителя им это достают. Учителя очень любили детей. Помню, после уроков мы, учителя, часто оставались в классе, когда все дети уходили, и говорили о своих детях, каждый учитель о детях своего класса. И люди говорили с такой любовью, теплотой, что меня тогда это очень трогало. И за всё время, что я был в школе, не было ни одного случая, чтобы ребёнка выгнали из школы за невыполнение домашних заданий или за плохое поведение. Учителя работали с редкой любовью и самоотдачей, и дети действительно прекрасно проводили время. Занимаясь с детьми, я часто проводил время не в школе, а в большом частном доме, доме, в котором могло разместиться пятьдесят — шестьдесят детей, а затем вёл с детьми дискуссии по научным и социальным вопросам. Суббота была у нас выходным. Я проводил день, напевая или разговаривая. Я разговаривал с детьми о богатых и бедных, рабочих и капиталистах, об учителях идиша, об огне, воде, молнии, громе, животных, птицах, змеях, рыбах, о других странах и других мирах, о живых и неживых существах и так далее. Удивительно, но многие дети слушали с огромным интересом. Я до сих пор помню картину: суббота в два часа дня. На этот раз наш разговор пойдёт о внешнем виде Земли. Мы договорились встретиться у плотника. Дом полностью забит. Шаббат ощущается во всех уголках. Стол и стулья за большим столом, освещённым догоравшими со вчерашнего дня свечами, были покрыты чехлами и скатертью. Для меня уже приготовлен стул, для некоторых детей — скамейки, а другим придётся сидеть на полу. Это жаркий летний день. Дома тесно. Люди потеют. Я предлагаю провести этот разговор во дворе. Дети приветствуют это с удовлетворением. Люди выносят прямо передо мной стол со стулом. Мне подали стакан чая с куском бабки. Я уже сижу, а дети располагаются на брусьях, на досках, на голой земле. И под открытым небом я рассказываю им об округлости нашей земли, о пяти её частях, о горах, долинах, реках, океанах. Святое молчание. Здесь есть папы и мамы, евреи и еврейки. Все взгляды обратились на меня. Каждый боится пошевелиться, чтобы не нарушить священную тишину. И то, что я говорю, это пустяки. Но когда я закончил, все проснулись как будто ото сна. Я проработал в школе восемь месяцев. К этому времени сменились некоторые учителя. Некоторые из учителей также были политическими активистами. Несмотря на то, что о школе знали все, включая полицию, школа по-прежнему оставалась незаконной, поскольку мы не получили разрешения от властей на её открытие. В то время в городе произошло несколько забастовок, в казарме был арестован солдат-еврей за чтение клеветнической литературы. Власти выяснили, что в беспорядках виноват я. И стало настолько плохо, что мне пришлось бежать из города. В одно прекрасное утро я узнал, что в Городею (ближайшую к нам железнодорожную станцию) прибыли жандармы из Минска, которые едут в Несвиж, чтобы забрать меня. Прощание с детьми было очень трогательным. Я никогда не забуду этого до конца своей жизни. Как только я получил телеграмму, я попросил пару детей из школы созвать всех «моих» детей вместе, так как я хочу с ними попрощаться. Через полчаса там уже собрались все дети, и когда я им объяснил, что мне надо уехать из Несвижа очень скоро, раздался такой крик, что у меня на глазах выступили слезы, и я не мог говорить… Дети обнимали меня с плачущей мольбой: «Отец, не оставляй нас». Они держали меня за куртку и брюки. Как будто хотели меня удержать, чтобы я не мог вести машину. Я больше не мог этого терпеть. У меня началась истерика. Сердце начало сильно биться, горло начало опухать, и из последних сил и со слезами на глазах я крикнул: «Будьте здоровы дети. Станьте хорошими людьми». Я выбежал из школы и сел в машину, которая уже ждала меня и велел отвезти меня в Столбцы, небольшой городок в нескольких десятках миль от моего города. По дороге я вспомнил, что не попрощался со своими родителями, братьями и сёстрами. Я больше никогда в жизни не видел своих родителей. Через несколько месяцев, уже находясь в Варшаве, я получил письмо от одного из учителей — Моше Израэля о том, что полиция закрыла школу и конфисковала всё школьное оборудование. От школы ничего не осталось, и это большая потеря для истории еврейской светской школьной системы. У меня есть только выцветшая фотография учителей с детьми, сделанная незадолго до моего отъезда из Несвижа. После закрытия школы интеллигенция Несвижа предпринимала попытки вновь открыть такую же школу, но безуспешно. Полиция их вынюхивала и закрывала. И только после Первой мировой войны там открыли еврейскую государственную школу, которую уничтожили гитлеровские бандиты, когда они захватили город и убили всех несвижских евреев. Позже я узнал, что евреи Несвижа без особо сильного сопротивления выгнали Гитлеровских садистов. Несвижская идишская школа, открытая в 1900 году Моя общественная социалистическая работа в Несвиже Моему другу из ППС Якобу Махтею, основавшему рабочие группы с целью познакомить их с элементарными понятиями политической экономии, коллективной борьбы, социализма, а также просто научить их читать и писать, пришлось покинуть свой родной город вскоре после моего приезда в Несвиж. Он передал мне свою группу, и я с большим удовольствием взялся за эту работу. В Несвиже всегда было много солдат и среди них было несколько десятков евреев. Я дружил с некоторыми из них, а также основал военную группу еврейских солдат, чтобы они могли изучить основные принципы марксизма. Однажды, помню, я провёл встречу для обеих групп субботним утром в лесу. Тема была: «Французская революция». Я тогда ещё недостаточно владел идишем. Всё своё современное образование я получил исключительно на русском языке. В то время я читал почти исключительно русские книги, романы и газеты. В своей речи я много раз использовал русские слова и термины. И на такой серьёзной лекции я использовал ещё больше русских слов. Результат был печальным, ни я, ни рабочие не были довольны, и, уходя с лекции, я подумал: «Мне нужно привыкать к идишу и лучше уметь говорить и “объевреивать” возвышенные русские слова». В своей социалистической работе я не был ни с кем связан. Не вступал ни в какую партию и ни от кого не получал никаких указаний. У меня были хорошие знакомства только с еврейскими светскими людьми в соседних штетлах. И мы встречались в тех городах, о которых заранее договаривались. Вот так я побывал в Копыле. Там были Драгунский[156] из Гомеля, его земляк Брахис, мой соотечественник Альтер Винер, важная еврейская социалистическая организация и несколько христиан-социалистов, имена которых я уже не помню. Шафранович — дедушка социалистического движения в нашем крае — находился тогда на станции Городее. Он ещё работал во времена Народной Воли[157], сидел в различных тюрьмах России, и мы, молодые, смотрели на него как на святого. Он уже имел связи с российскими социалистическими партиями и с еврейским Бундом, и каждый раз после наших встреч я приезжал в Несвиж с большими пачками листовок, журналов и брошюр. И среди моих рабочих была великая радость. Каждому было что почитать. Мои солдаты тоже брали, но брали исключительно русские издания. Хоть я и говорил всем, чтобы читали тайно, чтобы никто не видел, и никто не узнал об этом, однако мало кто соблюдал конспирацию, а однажды с нами случилось большое несчастье. Мой любимый солдат Шломо (Соломон) Беркович, сам откуда-то из Могилёвской губернии, лежал, растянувшись, на своей кровати и читал «Искру» (социал-демократический журнал Плеханова и Ленина того времени), и, надо думать, что к нему в комнату в обычное время вошёл офицер и, увидев, что солдат лежит и читает газету, подошёл к нему и взял газету, чтобы посмотреть, что читают солдаты. Офицеру не приходило в голову, что сержант может читать иностранное издание. Офицер начал читать и был потрясён первыми же прочитанными строками. Когда же он увидел, что газета является изданием Российской социал-демократической партии, в его глазах потемнело, и он арестовал солдата. Мне немедленно сообщили об этом другие солдаты. Для меня это было одним из сильнейших ударов. Просто катастрофа. Кроме того, я чувствовал себя очень виноватым из-за этого ареста. Если бы я не дал ему «Искру», он бы все-таки не попался. А потом поползли слухи, что его отдадут под военный трибунал и, возможно, приговорят к смертной казни. Я полностью растерялся. Тем не менее я начал работать над планами, как его освободить. Через десять дней после его ареста я узнал, что арестовавший его офицер очень любил дочь акцизника[158]. Я решил через неё начать работать над освобождением Соломона. Хотя я не был знаком с ней лично, я попросил её письмом встретиться со мной в определённое время в определённом месте. Я знал про неё, что она либеральная девушка, учится на высших курсах и, что на неё можно положиться. Как только мы встретились, я сказал ей всю правду, что он вообще не виноват. Виноват тот, кто привёз ему литературу из другого города и дал её прочитать. Я, как его самый близкий друг, больше всего заинтересован в его освобождении из военной тюрьмы. Я слышал, что она дружит с его офицером и, возможно, через него сможет добиться его освобождения. Она пообещала мне сделать всё возможное в правильном направлении, но перед этим ей нужно выяснить подробности ареста и о чём уже проинформированы вышестоящие инстанции. Мы договорились встретиться через несколько дней, и она расскажет мне, как идёт процесс. Итак, мы встретились в назначенное время, и она мне передала, что наш солдат находится в тюрьме, а в вышестоящую инстанцию это пока не дошло. Офицер, которого раздражает вся история с беднягой, пообещал работать в том направлении, чтобы против арестованного солдата не было суда и его освободили. Через несколько дней я узнал, что солдат хотел повеситься. Эта новость свела меня с ума, и я провёл несколько дней в страхе смерти. Я снова побежал к девушке, которая сказала мне, что через несколько дней его отпустят. Тогда мне пришло в голову, что один из солдат, охраняющих пленных, должен передать ему от меня записку, что всё не так уж и страшно, что мы работаем над его освобождением и ожидаем в ближайшее время хороших результатов. Кончилось тем, что командиры полка сами замяли дело из страха перед вышестоящими чиновниками, которые, узнав об аресте, будут косо смотреть на полк, в котором из-за неосмотрительности стало возможным нахождение среди солдат «политического преступника». Они освободили его и отправили в другой полк, в другой город. У меня даже не было возможности увидеться с ним до его отъезда. Я решил продолжить свою общественную работу. Я организовал группу работников. Я научил их писать, а других даже читать на идише. Я читал им рассказы социального содержания, а затем рассказывал о прочитанном. Более развитым и понимающим я раздавал брошюры домой, объясняя публично об опасностях, которые их подстерегают, если их поймают за чтением дома. Историю о первом аресте в Несвиже знали все в городе и обвиняли в ней меня, а многие родители советовали своим детям не встречаться со мной и не разговаривать со мной, потому что их немедленно арестуют. Это оказало сильное воздействие на многих детей, но не на рабочих, которых магнетически притягивало ко мне. И тут как громом грянуло известие, что у Залмана Шнайдера произошла «забастовка». Рабочие ушли с работы и требуют более высокой зарплаты и меньшего количества рабочих часов. Потом была плохая новость, что Залман набрал других рабочих из другого города, что забастовщики встретили вновь прибывших рабочих за городом, много с ними разговаривали, и новые тут же ушли обратно. А когда Шнайдер вышел к ним, ругаясь и угрожая «забастовщикам», рабочие хорошенько его избили и в резких словах заявили, что если он обратится в полицию, то может распрощаться с жизнью. В итоге вскоре Залман-капиталист согласился на все условия, и рабочие вернулись к работе. На этот раз я был счастлив, что провёл первую забастовку в нашем городе и забастовка была выиграна. Рабочая организация окрепла, она завоевала уважение бедняков, маленьких домов и узких улочек нашего «нового штетла». В моей старшей группе, из «классово сознательных» был портной. Я уже не помню его имени. Он был худым, невысоким, слабым и часто плевался кровью. Сегодня я понимаю, что он болел туберкулёзом. Он погас, как свеча, и умер. Мы решили провести для него рабочие похороны. И мы выполнили своё решение. Сразу после того, как священный сосуд закончил[159] со своей работой, и все разошлись, мы, группа молодёжи двадцати с лишним лет, остались возле свежезарытой могилы, и я рассказал о жертве капиталистического строя и общества, а затем мы спели подходящие рабочие песни. Похороны произвели на рабочих такое сильное впечатление, что ещё долгое время после этого почти на каждом собрании говорили о ней. А годы спустя, уже в Америке, один из группы, участвовавший в этих похоронах, с восторгом передавал то впечатление, которое они на него произвели. Работа была для меня дорога и священна, и чем больше я был активен, тем больше и больше до меня доходило, что это как-то не то. И чем больше я читал о рабочем движении в Германии, Франции, Англии, тем больше начинал понимать, что еврейские рабочие не такие, как английские, что еврейские мастерские нельзя сравнивать с английскими большими фабриками. Что еврейские «капиталисты», которые сами никогда не бывали «на шабате», очень далеки от английских магнатов, что наш еврейский рабочий класс не является рабочим классом в европейском смысле этого слова, что наша классовая борьба незначительна, неэффективна и не приведёт мир к социальной революции. В моей голове начали сплетаться апокалипсические идеи, которые я не имел возможности систематизировать. И у меня не хватило смелости говорить об этом, и мне не с кем было поделиться своими новыми идеями. И тут мне в руки попал первый номер «Возрождения» со статьями Бен-Йехуды[160], Базена, Бен-Адира[161] и других. Номер горел любовью к еврейскому народу, высоко поднимал знамя еврейского национализма и стремился доказать, что между социализмом и национализмом нет противоречия и что еврейские национальные и социальные вопросы не могут быть решены территориально. Даже в изгнании мы можем делать то же самое, создав органы национального культурного развития. Для меня это было откровением. Я столько раз читал «Возрождение», что знал его вдоль и поперёк. Ни одна рабочая брошюра, ни одна социалистическая книга не произвели на меня такого глубокого впечатления, как «Возрождение». Я любил читать Каутского, Отто Бауэра[162], но никогда не был так увлечён их книгами, как еврейским журналом. И это впечатление остаётся у меня до сих пор, хотя я ни разу в жизни даже мысленно не идентифицировал себя с группой, издававшей журнал. В это время состоялся Минский съезд русских сионистов. И хотя я уже не был членом общины, мне очень хотелось присутствовать на собраниях, пусть даже в качестве гостя, поэтому я сдерживал себя изо всех сил, чтобы не пойти туда. А с каким интересом я тогда читал в русско-еврейских изданиях обо всем, что происходило на съезде, и слышал отчёты тех, кто там был. В глубине души я симпатизировал сионизму, хотя и не верил, что это осуществимо. В таком состоянии я покинул Несвиж и прибыл в Столбцы, где у меня было много друзей и знакомых. В моем родном городе Копыле За время, проведённое в Несвиже, у меня часто была возможность путешествовать по соседним штетлам. Мы часто делились нелегальной литературой, или люди приглашали меня в «Лаймс», или на светскую вечеринку, или просто приглашали в гости. Примерно в это время я был в Тимковичах, Клёцке, Городее, Столбцах и в моем родном штетле Копыле, который интересовал меня больше других городов, возможно потому, что мои отец и мать всегда говорили о штетле и его жителях, о копыльских евреях, о своих копыльских родственниках, друзьях и знакомых. У нашей мамы было прекрасное чувство юмора, и нередко случалось, что мы громко смеялись над её забавными историями из жизни. И я помню, как сегодня, свою первую поездку туда. Ездил я туда по поручению своих групп рабочих и солдат, чтобы взять там нелегальную литературу для Несвижа. Поездка туда была не очень приятной. Вся дорога заполнена горными долинами, рытвинами и глубокими песками, обычные дороги нашей страны. Поезда в этом районе не ходят. Мне пришлось тащиться на повозке, набитой множеством пассажиров-евреев. Мы ночевали в Тимковичах и на следующий день к полудню приехали в Копыль. Из конспирации я не поехал к родственникам и даже не сказал им, что был там, и фактически не видел их за всё время своего визита, а остановился я в гостинице. Копыль расположен на горе, населённой снизу и по бокам белорусами и татарами, а на вершине горы — евреями. Весь город покрыт деревьями и кустарниками. На расстоянии Копыль производит чудесное впечатление. Всё впечатление меняется к худшему, когда видишь население, одетое в лохмотья, тёмные домишки, покрытые соломой, или старые сараи, магазины почти без товаров, улицы не мощёные, и всё кажется пропитанным грязью. Мне сказали, что в Копыле проживает несколько тысяч человек. Как только я вошёл в гостиницу, я сообщил им, что я «Босяк», и они приветствовали меня как «Босяка». Всю ночь мы пили в комнате заброшенного дома, от рюмки к рюмке произносили яркие речи, пели социалистические песни и целовали друг друга. Среди пьющих и даже говорящих были обнаружены некоторые христиане. Для меня это было чудом. В наших штетлах христиане в то время не принимали участия в движении, которое не было христианским. Мои новые коллеги рассказали мне о своих переживаниях, о своих радостях и горестях. И в какой-то степени социалисты Копыля тогда переживали ужасное событие. Между сионистами и социалистами разгорелась острая борьба. У сионистов основным спорщиком был Бергер, кажется, он был учителем иврита. В разгар борьбы были арестованы несколько социалистов. В городе пошли слухи, что Бергер выдал их, но это была неправда. Однако некоторые верили в это, а другие были в этом убеждены. Один копыльский белорус убил Бергера и сразу сбежал в Америку. Полиция заподозрила в этом лидера социал-демократов Копыля —учителя Драгунского, арестовала его и отвезла в минскую тюрьму по обвинению в убийстве граждан. Он провёл в тюрьме длительное время. Копыльские социалисты затем различными способами собрали крупные суммы денег, наняли хорошего адвоката, и суд закончился освобождением Драгунского. Но, когда я был в Копыле, я заметил, что мои братья-копыльцы не могут освободиться от кошмара убийства. Это мучило их до самой глубины души… Они ужасно страдали от этого. Я посетил их школу и, хотя это была еврейско-социалистическая школа, меня очень расстроило то, что всё обучение велось на русском языке, а не на идише. И когда я обратил на это их внимание, они посмотрели на меня как на человека, который сбился с правильного пути и не знает, о чём говорит… Мои новые коллеги отвезли меня в их библиотеку, одну из самых богатых, которые я мог видеть в нашем районе. Опять то же самое — обилие русских книг, даже третьеразрядных русских писателей, и очень мало еврейских книг. За те три-четыре дня, что я там провёл, я познакомился с большей частью еврейского и христианского населения и был просто поражён тем, насколько высококультурны в современном понимании копыльские интеллектуалы. Мне было очень приятно провести с ними время, поговорить с ними. Копыль породил хороших социалистов, а также хороших раввинов, хороших писателей на идише и русском. Достаточно сказать, что Менделе — из Копыля, и даже в давнее время Копыль обладал прекрасными еврейскими интеллектуалами. И тогда, находясь в Копыле, у меня сформировалось убеждение, что из всех еврейских городов моего района Мир и Копыль самые интеллигентные. И забавно, что нам, евреям, правительство ничем не помогало в культурном плане. Нам приходилось использовать собственные средства для управления и содержания наших культурных учреждений, которые также были частично или полностью незаконными. Правительство различными способами препятствовало нам в нашем культурном развитии. И всё же копыльские евреи были в культурном отношении на сто голов выше окружающего нееврейского населения. Мне было очень приятно познакомиться с некоторыми пожилыми жителями. Они до сих пор помнили моего прадеда и моего деда — старосту Копыля. Они также помнили моих отца и мать, о которых были очень высокого мнения. И там я впервые узнал, что моего отца в детстве звали Мотл. А я знал только, что его зовут Маркус. Некоторые из них даже рассказывали мне истории из юности Менделе и с гордостью рассказывали о своём знаменитом земляке, дедушке еврейской литературы. Я провёл в Копыле три-четыре интересных дня. В конце концов я получил то, за чем приехал, — нелегальную литературу от Бунда, социал-демократов, эсеров и в придачу сто рублей из фонда защиты Драгунского. Я должен был передать их адвокату в Минске по дороге домой со своим странным пакетом. С самим Драгунским я познакомился двадцать два года спустя, будучи учителем рабочей школы. Но я никогда не говорил с ним о «деле Бергера». Я снова еду в Варшаву В Столбцах я пробыл недолго. Потом я совершил экскурсию по нашим маленьким штетлам. Перед возвращением в Несвиж, в котором я опасался ареста, я побывал в Городее, Барановичах, Лашевичах, познакомился с местной интеллигенцией, общественными деятелями, учителями, уговаривая их открыть там еврейские средние школы, и в конце концов снова уехал в Варшаву. Всю ночь я спокойно проспал в вагоне. В Брянске я купил в торговом центре русскую газету «Новости», сел обратно на поезд и начал её читать. Рядом со мной сел красивый еврей с интеллигентной внешностью и спросил, есть ли в газете что-нибудь о погроме евреев в Кишинёве. У меня закружилась голова, но просмотрев все заголовки газеты, я сказал ему, что об этом нигде не сообщают и, как оказывается, никакого погрома в Кишинёве не было вообще. — Откуда вы знаете, что был погром? — спросил я его, — откуда Вы об этом услышали? — Откуда я услышал? Весь поезд занят этим. В Брянске сохранились некоторые телеграммы об этом на замаскированном языке. Если газеты не говорят об этой теме, это признак того, что правительство не позволяет обнародовать этот факт. Печальная новость передавалась из уст в уста. Новость произвела на всех ужасное впечатление. Внезапно почти всё стихло, все были грустны и подавлены. Люди перестали разговаривать, лишь небольшие группы перешёптывались так тихо, что никто их не слышал. Лично меня эта новость поразила как удар молнии. В дальнейшей жизни я получил достаточно ударов, встретил достаточно несчастий на своём жизненном пути, но ни одно из них, кроме уничтожения трети нашего народа, я не переживал так сильно и глубоко, как этот погром в Кишинёве. моё воображение болезненно заиграло и стало рисовать одну картину страшнее другой. Более того, уже в Варшаве, когда газеты с описаниями погрома уже появились, особенно в «Друге» и «Восходе», подробно описывавших погром, я, читая это, чувствовал себя так, словно моего отца, мою мать, моих дедушку и бабушку, моих братьев и сестёр убили. Я никак не мог успокоиться. Дошло до того, что я перестал есть и спать. Я просто лез на стенку. И я чувствовал себя оскорблённым в своих лучших чувствах. Люди впервые меня предали. Человечество потеряло для меня своё положительное значение. Мне было стыдно смотреть людям в глаза, как будто я преступник. Мне было стыдно за то, что я не был в Кишинёве и не защищал еврейские массы. Мы задавались вопросом, почему мы не видели этого раньше. Мы могли ожидать этого каждый день от убийственного российского правительства. И это ведь только начало. Какова наша задача на будущее, как мы, евреи, должны реагировать сейчас и как нам следует организоваться на ближайшее будущее, и эти вопросы не давали мне покоя. Моя голова работала очень усердно, мысли головокружительно неслись одна за другой и усиливали друг друга. Тогда я начал понимать одно: путь, по которому я шёл до сих пор, не подходит нам, евреям. Что будущий мой путь будет другой, более трудный, тернистый, но я пойду новым путём, более трудным… И я помню, что тогда, во время моих ужасных переживаний после кишинёвского погрома, один из бундовцев вручил мне прокламацию Бунда, которая будет распространяться к первому мая. Внимательно прочитав прокламацию, я взволнованно сказал ему, что после погрома прокламация кажется слишком мягкой. Это преступление, что евреи-рабочие должны почти молчать о такой кровавой бойне евреев. Демонстрация еврейских рабочих должна была иметь иной характер. Прокламации должны были быть написаны по-другому, и главным образом, они должны выражать нашу скорбь и гнев, наш пламенный протест против правительства за кишинёвский погром. Я не помню, что он сказал, но мы не поняли друг друга и расстались как чужие люди… Через несколько недель меня пригласили на нелегальное собрание, на котором еврейский студент из Киева с псевдонимом Соломон собирался рассказать о кишинёвском погроме. Я знал, что встреча созывалась Бундом, но всё равно чувствовал необходимость приехать. Вместо того, чтобы рассказывать о погроме, он взял в руки прокламацию о погроме, которую выпустила группа сионистских студентов из Киева. В прокламации студенты призывали еврейские массы к самообороне, к борьбе с хулиганами и призывали еврейских рабочих организоваться с этой целью. Он превратил прокламацию в бумажку, обзывая авторов самыми постыдными именами и каждую секунду называя прокламацию «проклятой бумагой». Он закончил свою речь. Я взял слово. Я обратил его внимание на то, что нельзя унижать противника ругательствами. Прокламация очень серьёзная, и к ней следует серьёзно отнестись. Она объясняет еврейским массам их положение во всем мире и особенно в России. Она указывает на меры, которые мы должны принять, чтобы не могли состояться погромы против евреев, в то же время она протестует против преступного царского правительства, в интересах которого происходят погромы, и обвиняет правительство в организации погромов. Словами и руганью мы не сможем исцелить наши раненые тела и наши исстрадавшиеся души. Надо искать средства, чтобы реагировать на погромы таким образом, чтобы у хулиганов пропало желание громить евреев. В этом смысле я приветствую заявление группы киевских студентов. Собравшиеся были недовольны моей речью, лектор смотрел на меня злыми глазами. Со мной согласились не более двух-трёх студенток. Через некоторое время меня пригласил мой друг, бундовец, на встречу, на которой обсуждался кишинёвский погром. Я пришёл на встречу. Нас было шесть человек, двоих из которых я хорошо знал. Один меня пригласил, другой — мой соотечественник — студент. Один произнёс речь о погромах и пришёл к выводу, что пока существует самодержавие в России, погромы неизбежны. Поэтому наша цель — всеми силами бороться против самодержавия. Затем я выступил с речью. Я полностью согласился, что мы должны всеми силами бороться против самодержавия, но в нынешней ситуации мы должны действовать с оружием в руках против погромов и, где это возможно, обеспечить, чтобы погромы не происходили. Лучший способ — быть вооружёнными. Потом я объяснил, какой ущерб приносят погромы не только материальный, но и людям, а также как ужасно они влияют на наше моральное состояние. Один из собравшихся тогда сказал, что я слишком чувствителен к еврейскому вопросу, что говорю не как марксист, а как сионист. Меня это настолько расстроило, что я устроил там скандал, и встреча была прервана. На самом деле еврейская самооборона в Варшаве была создана быстро. В неё вошли еврейские студенты, старшеклассники, экстерны, рабочие и служащие торговли. Мы начали собирать деньги среди еврейской буржуазии, среди наших знакомых, среди лавочников на улицах Налевка и Генше. На эти деньги мы купили оружие, в основном старые револьверы. Польская молодёжь в то время была более антисемитской, чем когда-либо. Пощёчины, оскорбления, избиения евреев были тогда обычным явлением, и их сильно шокировало то, что евреи приходят в Лазенки, гуляют по переулкам, даже входят во дворец Понятовского и оскверняют своими шагами святыню королевской резиденции. Большая часть из них организовалась, чтобы не допустить такого богохульства. И каждую субботу нам рассказывали о массовом избиении евреев, женщин, молодёжи и девушек, пока не дошло до того, что мы решили раз и навсегда проучить их. Однажды вечером мы решили пойти куда-нибудь. Мы пришли с тяжёлыми палками и железками, решив использовать их только в случае крайней необходимости. Наш резерв сидел на скамейках у дворца группами по три-четыре человека, а некоторые гуляли в парке. Я был одним из гулявших. У каждой группы был свисток, чтобы оповестить резерв в случае чрезвычайной ситуации. К моей группе присоединились две студентки. Мы долгое время бездействовали и тратили время. Прогуливаясь так, нам пришлось пройти мимо скамейки, на которой сидело шесть или семь учеников гимназий, техникумов и реальных училищ. Вдруг один из них встаёт и подходит ко мне с требованием: «Жид, дай мне свою палку». На что я ему ответил: «Цацкедикер[163] поляк, чья это палка, моя или твоя?» Тогда он ударил меня своей тростью. Мои коллеги бросились на него, а затем в бой вступили оставшиеся пятеро польских патриотов. Я потерял контроль над собой и помню, что ударил поляка палкой по шее так, что он упал на землю. Я попросил девушек уйти, и в середине драки начал свистеть, и шестеро или семеро наших побежали к нам. Тем временем по нашему свистку прибежала полиция, и нас всех арестовали. Нас отвезли в двенадцатый участок полиции на трёх каретах. В середине поездки поляк обращается ко мне и говорит: «Я пришёл не бить евреев, совсем наоборот — я пришёл их защищать, а ты принял меня не за того». Его наглость меня в высшей степени разозлила, и я нанёс ему несколько ударов. Полицейским пришлось развести нас и сесть посередине. Нас привезли в участок. Пристава в это время там не было. Нас всех отвели в большую отдельную комнату и заперли там. Как только нас заперли, между евреями и поляками снова началась драка, и полиция была вынуждена поместить нас в отдельные камеры. Через несколько часов пришёл пристав и нас провели в его комнату. Пристав был русский, поляконенавистник. Перед этим он выслушал нашу сторону, которая рассказала ему всю правду о нападении на нас поляков и о произошедшей драке. Польской стороне было совершенно нечего предъявить, чтобы защититься. Пристав задержал всех поляков, чтобы передать их директорам институтов, где они учатся, а нас, евреев, только записывал в своих книгах и отпускал на волю. Короче говоря, у нас получилась очень хорошая работа. Как-то мы узнали, что в небольшом городке недалеко от Варшавы готовится погром евреев в то время, когда там будет проходить базар. Мы отправили туда пятнадцать хорошо вооружённых парней, чьей задачей было не допустить реализации погрома. Меня там не было. Только от находившихся там друзей я узнал, что в ту минуту, когда начались беспорядки, они, находясь посреди рынка, выстрелили в воздух в толпе евреев и поляков. Еврейские защитники бежали и, воспользовавшись паникой, один за другим и с разных сторон добрались до вокзала и уехали с первым поездом обратно в Варшаву. Евреи приехали счастливые: без каких-либо жертв им удалось не допустить там погрома. Мы подождали пару недель, может, там будет опасность и нам придётся снова отправить туда наших людей. Но мы ждали напрасно. Хулиганы были настолько напуганы стрельбой, что они отказались нападать на евреев, и мы спрятали оружие в безопасном месте. Я становлюсь партийным человеком Ужасное оскорбление кишинёвским погромом меня не оставляло. Моя голова работала день и ночь, и новые идеи начали кристаллизоваться. Я начал понимать, что вся наша еврейская жизнь ненормальна. А ненормальность происходит от того, что мы разбросаны по всему земному шару и везде считаем себя ничтожным меньшинством. В отсталых странах мы лишены всех человеческих, гражданских и социальных прав, в демократических странах нам приходится приспосабливаться к жизни подавляющего большинства, и наша национальная жизнь искалечена. Люди ненавидят нас повсюду и хотят от нас избавиться. Даже в такой развитой демократической стране, как Франция, возможен процесс Дрейфуса[164], разделивший страну на два лагеря — антисемитов и либералов. В такой ситуации мы оказываемся всегда и везде. Мы сидим на вулкане, который в любой момент может уничтожить нас своей лавой. Во имя наших национальных и социальных интересов мы должны осуществить революцию в еврейской жизни с тем, чтобы создать где-нибудь еврейский территориальный центр, в который должны войти все евреи, изгнанные из различных стран мира. Уже тогда произошла огромная эмиграция из России, Польши, Галиции, Румынии, и эмиграция отняла у нас большую часть наших евреев молодого и среднего возраста. Эмиграция отняла у нас самых сильных, лучших и красивых, не принося никакой пользы ни еврейскому народу, ни нормализации нашей еврейской жизни. Мы должны регулировать эмиграцию таким образом, чтобы через неё образовался еврейский территориальный центр, где мы будем большинством, с еврейской жизнью, с еврейским самоуправлением, с различными еврейскими учреждениями, с еврейской политикой, экономикой и культурой… Я оставался социалистом, но уже другим, чем прежде. Мой социализм наполнился моей плотью и кровью, моими еврейскими национальными чувствами, стремлением к созданию условий для свободного национального развития еврейского народа. Несомненно, еврейские рабочие должны руководить классовой борьбой. Еврейским рабочим, конечно, придётся бороться за реализацию социалистического идеала, но мой социализм стал целиком еврейским, построенным на еврейской действительности, на печальной еврейской ситуации. Это был интернациональный, а не просто космополитический социализм. Территориализм создаст также нормальный еврейский рабочий класс, облегчит еврейским рабочим их классовую борьбу и борьбу за еврейское социалистическое сосуществование, и поэтому территориализм находится в гармонии с интересами еврейских рабочих, с еврейским социализмом. И поэтому еврейские рабочие должны быть лучшими борцами за территориализм. Делиться этими новыми идеями я начал ещё раньше в узком кругу своих знакомых, а затем нашёл место для своей агитации и пропаганды — книжный магазин Вайнера на Гжибовской улице. В книжный магазин я приходил после преподавательской работы. Там я всегда находил группу интеллектуалов, с которыми можно было пообщаться и с которыми можно было вести дискуссии. К моему величайшему сожалению, большинство еврейских интеллектуалов того времени голосовали за ассимиляцию, и разрыв с еврейским народом был для них преимуществом, а значит, вёл к прогрессу. Им было мало дела до интересов еврейства. В то время молодому хасиду достаточно было остричься, сменить длинное пальто на короткое, сапоги на туфли и тем самым стать «человеком, равным мужчинам». И он уже насмехался над всеми евреями, которые до сих пор носят старомодную одежду, над всеми еврейскими ценностями, всеми еврейскими устремлениями и идеями. Польско-еврейская интеллигенция даже слышать не хотела о еврейских национальных проблемах. Они, высший класс, уже побывавший в польских учебных заведениях, стали более поляками, чем сами поляки, и в своих рассуждениях я натыкался на глухие стены. Мои «литваки» либо были полностью погружены в жизнь евреев трёх тысяч лет назад, либо были социалистами по крови и плоти и не могли согласиться со мной ни при каких обстоятельствах. Вся моя работа с ними была напрасной. И однажды мне очень повезло. Когда я зашёл в библиотеку, библиотекарша — мисс Пепперберг — рассказала мне, что туда заходил студент из Краковского университета, и он говорил то же самое, что и я, и когда она сказала ему, что сюда заходит некто, кто проповедует те же мысли, что и он, он попросил её предложить мне зайти к нему, к Борису Фрумкину на улицу Капуцинов, 13. С величайшим энтузиазмом я тут же побежал к нему. Зайдя к нему, я был поражён богатством и красотой дома его отца. Такого богатства я никогда в жизни не видел. Слуга впустил меня в дом, и я сказал ему, что хочу увидеться с Борисом. Он тотчас же пришёл и представился мне. Потом в нашем разговоре он рассказал мне, что родился в Москве. Российское правительство выслало его родителей и семью из Москвы, поскольку они, как евреи, не имели права там жить. На мой вопрос, чем занимается его отец здесь, в Варшаве, он ответил мне, что отец взял у правительства огромный подряд на строительство государственных магазинов в Польше для продажи спиртных напитков. Конечно, его отец очень богат. Он сам, Борис, закончил среднюю школу в России и учится в Краковском политехническом институте, где изучает инженерное дело. Мы говорили о сионизме, еврейском движении, о социализме, бундизме, об особом положении евреев, о еврейской рабочей борьбе, и на удивление я во всем согласился с ним. Он показал мне несколько своих статей в «Еврейской жизни»[165]. В основном статистика еврейской экономики и положения, статистические данные о доле евреев в промышленности и производстве, профессиональное сравнение еврейской и нееврейской работы в России и положение русского и еврейского рабочего класса. Он также прочитал мне свою статью, наполненную статистикой о положении евреев в России. Цензор статью не пропустил, печатать её запретили, но он решил, что напечатает статью нелегальным тиражом за рубежом. Его статьи были на русском языке, и весь наш разговор был на русском языке. Я, и он тоже, сами того не осознавая, были очень рады нашей встрече, и тогда мы оба решили, что оба начнём работать в направлении наших идей. Но очень скоро та же библиотекарша открыла для меня нового друга, это был Исаак Берлин[166] (ныне известный журналист в Америке и Аргентине доктор Регальский). От него я узнал, что здесь, в Варшаве, уже существует такое движение. Рабочие, которые ранее долгое время были организованы в «Поалей Цион»[167] и покинули организацию по принципиальным соображениям, образовали новую группу — «рабочие-сионисты». Потом и я присоединился к группе. И там я познакомился c Залманом Буржоем (впоследствии Залманом Мейснером — редактором «Друга»), со Шломо Зусманом, с Исааком Рабиновичем, с братьями Лещинскими[168], с Гителем Шерманом из Пинска, с Авраамелем Приказчиком, — кажется, это был сегодняшний Ш. Нигер[169] — и со многими другими. моё присоединение к группе было большим событием в моей жизни. Я взялся за работу со всем рвением своей юной души. Агитировал, пропагандировал, проводил уроки политической экономии и вёл текущую работу. Короче говоря, участвовал в партийной работе. К нашей организации присоединился и Борис Фрумкин, который также посвятил себя партийной работе. Нам удалось осуществить пару успешных проектов, чтобы заработать деньги на свою работу. Мы выпустили две прокламации, кто их написал и напечатал и где они были напечатаны, я не знаю, но я знал, что Борис Фрумкин был этим очень занят. Спустя годы я узнал, что в некоем месте, недалеко от Отвоцка, у нас была типография, куда организация поместила своего человека (Овадия из Пинска), который не решался покинуть его и показаться на свет. Ему пришлось сидеть там, ждать работы и выполнять её. О тайном месте знал только другой член организации, и он фактически был посредником между организацией и её членом в типографии. Я хорошо знал их обоих, но не знал, какую роль они играли в партии. Спустя годы я встретился с Овадием в Нью-Йорке, и он рассказал мне о своих переживаниях в тайнике, где он голодал целыми днями, потому что посредник не мог доставлять ему еду по конспиративным причинам чаще, чем раз в три дня. Вскоре мы узнали, что в некоторых городах созданы такие же организации, как наша в Варшаве. Говорили, что наш главный комитет хранил сведения о Пинском, Брянском, Минском и Киевском союзе, и все они просят литературу, наши прокламации, и чтобы к ним прислали наших представителей для поднятия настроения. Мы были охвачены радостью. Означает ли это, что мы собираемся стать партией с отделениями в разных городах? Но что нас обеспокоило, так это то, что руководитель работы Залман Буржой нам ничего об этом не говорил. Я сам держал это на сердце. И однажды мне пришло в голову, что две недели совместной работы с Залманом, утомили меня в высшей степени. Пустячок — бегать с раннего утра до позднего вечера за разными вещами, даже письмами для печати организации, покупать бумагу, копировальную бумагу, желатин для издания прокламаций в сотнях экземпляров, искать квартиры для собраний, встречаться с разными коллегами, передавать им инструкции и всё прочее. Он мне не сказал, что есть такая важная новость, даже слова не сказал, и это меня очень разозлило. У меня не хватило смелости спросить его, да и смысла не было. Они ведут такую важную конспиративную работу, а я что-то хочу выяснить. Возможно, он всё ещё подозревает меня… Тем временем доктор Герцль умер, и наша организация решила устроить демонстрацию на Налевке. Наши ребята просили всех купцов с Налевки, Генше, Францисканской, Новолипки, закрыть дело в печальный день после смерти Герцля. Одни это сделали, другие не захотели закрывать свои магазины. Тогда их заставили это сделать. Демонстрация началась с Налевки, и люди толком ещё не шли, когда подбежала полиция и казаки на лошадях. И они начали нападать на демонстрантов и бить тех, кто попадал к ним в руки. Некоторых арестовали, и полицейские избили их до смерти. Но всё же мы провели небольшую демонстрацию и гордились этим. Помню тогда лекцию Якова Лещинского в доме Залмана Буржоя. Меня пригласили на лекцию. Сначала меня удивил отец Залмана, который ходил вокруг дома, следя за тем, чтобы вовремя предупредить о приезде полиции. Я с гордостью вошёл в дом, где друг показал мне, в какой комнате он собирается читать лекцию. Комната была битком набита студентами и интеллигентными рабочими. Мне указали на Якова, его брата Йосифа и Моше Лещинских. Яков произвёл на меня впечатление брошенного мальчика из иешивы. Его темой были отношения между социализмом и национализмом. Его задачей было продемонстрировать, что коллективная борьба ведётся за средства производства, а национальная борьба — это борьба за окружающую среду, за условия производства. Лекцию он вёл на русском языке. Что меня удивило, так это его глубокое знакомство почти со всей литературой по социализму и национализму. По моему мнению, он прекрасно знал капитал Карла Маркса. Он цитировал целые страницы книги и указывал в какой части и на какой странице Карл Маркс высказал ту или иную мысль. Он говорил почти час, и всё ещё не завершил лекцию. И было решено, что он закончит лекцию через несколько дней, прямо здесь, в этой комнате. И я пришёл, чтобы дослушать. На всех присутствующих лекция произвела колоссальное впечатление. Все восхищались его всесторонними знаниями, его умом, его огромной эрудицией и его памятью даже на случайные числа. Когда я вступил в рабочую сионистскую организацию, меня больше всего порадовало то, что организация состоит большей частью из классово сознательных и национально сознательных рабочих. Очень развитые работники. Они покинули социалистов, потому что считали, что они не отвечают на национальный вопрос, и ушли из сионистской партии, потому что она не отвечала для них на рабочий вопрос. Они вступили в организацию ССРП[170], потому что у нас, рабочих сионистов, социализм не конкурировал с прогрессивным национализмом, а последний конкурировал с социализмом, с нами не было противоречия. Они очень хорошо уживались в одной партии. Организация была социал-демократической по всем вопросам, и на национальный вопрос ответ также был дан в марксистском духе. Несмотря на то, что в своей жизни я никогда не был марксистом, мне очень понравилась эта организация. Я отнёсся к ней с большим энтузиазмом и много отдал ей. Более года спустя, когда я был в Лондоне, я получил письмо от Гителя Шермана, пинского члена нашей партии, о том, что в Польше и России состоялось собрание почти всех подобных организаций и что наша партия была основана под названием партии социалистов-сионистов, которая тогда была известна под названием ССРП. Партия, сыгравшая столь большую роль во время революции 1905 года. Правда, я не знаю, почему они назвали себя сионистами-социалистами, в то время, когда все лидеры партии не были сионистами, наоборот: они всегда боролись с сионизмом. Они не верили, что Земля Израиля сможет решить еврейский национальный вопрос. Они были территориалистами, они верили в то, что концентрация евреев на незанятой территории, будь то в Африке, Азии или Америке, должна была стать подходящей для большой еврейской иммиграции и широкой еврейской колонизации, которая дала бы возможность создать там еврейское большинство, что могло бы решить еврейский вопрос. И партия ССРП приобрела множество последователей в России и быстро стала крупной мощной партией с организациями почти в каждом городе, густонаселённом евреями. Оригинальная затея Наша организация остро нуждалась в деньгах на текущие расходы, и коллеги попросили меня осуществить большое мероприятие, на что я согласился. Я знал, что наибольший материальный успех у нас имеют студенческие вечера, на которых присутствует много студенток, много друзей из ассимилированной еврейской молодёжи и много молодых людей, которые считают за честь быть частью такого студенческого вечера. Однажды вечером я пригласил шесть или семь известных студентов, рассказал им о том, как мы зарабатываем деньги, и предложил им помочь мне организовать студенческий бал с подходящей программой. Они, студенты, наши сочувствующие, согласились провести вечер и предложили привлечь на мероприятие несколько студентов, которые принесут большую пользу. Я, конечно, согласился на это. Теперь встал вопрос, как нам получить разрешение властей на такой вечер. Один из студентов предложил своему другу и моему хорошему знакомому Шору (Шохеру), музыканту, завершившему обучение в Варшавской консерватории, которому профессора рекомендовали поехать за границу для продолжения музыкальной карьеры, обратиться к властям, чтобы они разрешили ему устроить такой вечер. К концу вечера он должен выехать за границу и иметь достаточно денег, чтобы прокормить себя там. Так мы и сделали. Я встретился с Шором и передал ему план и в то же время пообещал ему определённый процент от чистой прибыли. Он сразу согласился. Мы сразу заняли большой зал на Налевке, определили дату вечера, стоимость билетов, кто будет участвовать в концерте, и понеслось. За короткое время билеты были распроданы, и мы поняли, что уверены в блестящем успехе. Студенты выбрали самых симпатичных девушек для работы в буфете, а также официантками. Тогда мы все согласились, что вечером студенты должны говорить только на идише. Наступил вечер. Кроме тех, у кого были билеты, многие пришли без билетов, они были готовы заплатить сколько просят, но хотели попасть на концерт и бал. Пришли музыканты, концерт начался, и мы, устроители, были на седьмом небе от счастья. Такой успех. Зал настолько переполнен, что невозможно протиснуться. Публика — мешанина из всего еврейского общества Варшавы. Артистов тепло встречают, и они получают горячие аплодисменты по окончании выступлений. Тут заходит полицейский проверить, всё ли в порядке. Они вызывают меня к нему. Он сидел во второй комнате недалеко от буфета. Я ищу Шора, для которого якобы устроен вечер, и мы идём к полисмену. Шор говорит ему, что вечер для него, потому что ему надо уехать за границу, чтобы завершить свою музыкальную карьеру. А мы тем временем все трое выпиваем и закусываем, выпиваем ещё и снова закусываем. Мы даём ему в руки несколько рублей, и он уходит от нас со словами: «Я вижу, что всё в порядке. Спокойной ночи и веселья». Камень упал с моего сердца. Концерт был более чем блестящим. И скоро должны были начаться танцы. И здесь произошло немало курьёзов. В то время было не принято говорить на идише на таких вечерах. На студенческих вечерах люди говорили только по-польски и небольшое меньшинство — по-русски. И тут встречаются двое хороших знакомых: студент с девушкой из Варшавы. Девушка спрашивает: «Як ше Маш, Метек»? — Я чувствую себя очень хорошо, — отвечает он ей на идише. Девушка сильно обижается и думает, что он насмехается над ней. Тем не менее она задаёт ему вопрос по-польски, и он снова отвечает ей на идише. Возможно, он сошёл с ума. Она извиняется и уходит. Ещё один студент. Она что-то спрашивает у него по-польски, а он ей тоже отвечает на идише. Такие случаи повторялись, пожалуй, сотни раз, пока вся публика не поняла, что студенты договорились в тот вечер говорить не по-польски или по-русски, а на идише. Возможно, традиция откровенно стыдиться языка идиша нарушена. Вечер принёс очень большую сумму. Мой друг Шор получил свою долю, горячо поблагодарил меня и счастливый отправился домой. Наша организация тоже была довольна начинанием. Но эти курьёзы, несмотря на то, что со времени затеи прошло около сорока лет, я помню так, словно они произошли совсем недавно. И эти курьёзы не были единичными. Это происходило из-за психоза еврейской интеллигенции того времени, которой было плевать на еврейский народ, на еврейский язык, на еврейскую культуру, на нашу уникальность, на работу на благо нашего народа. Еврейская интеллигенция оказала влияние на русский язык, русскую литературу и русскую культуру, а в Польше — на польскую. И если занималась общественной работой, то не для еврейского народа, а для интересов русского или польского народа. И идеалом для так называемой еврейской интеллигенции было хорошо говорить по-русски или по-польски, хорошо знать литературу на этих языках и подражать ей. В 1903 году я поехал в Минск на пару недель. И мне слишком часто приходилось находиться в компании старшеклассников, которые должны были закончить среднюю школу в этом году, и часто они говорили о том, что они будут делать после того, как они закончат среднюю школу. Одна станет фельдшером, другая — медсестрой, третий будет учиться на врача, четвёртый пойдёт в народ, и все они имели в виду, что будут работать в русских деревнях, которые находятся в такой острой нужде в них… и когда я говорил им, что наши еврейские нужды больше, нам нужно больше нашего интеллекта, и что еврейский интеллигент должен работать на еврейский народ, они смотрели на меня как на сумасшедшего. Затем из-за засухи в некоторых российских губерниях случился голод. Еврейские интеллигенты и интеллигентки были очень озабочены обеспечением крестьян продовольствием. Я им говорил, что мы, евреи, в маленьких городках Польши, Белоруссии, Литвы всегда страдаем от хронического голода. У них, у крестьян, есть хоть клочок земли, у них недостаточно хлеба в неурожайный год, но у нас, евреев, и этого нет. Кусок хлеба с луком-пореем — полный идеал. Целую неделю люди голодают, а когда наступает суббота, они изо всех сил стараются найти что-нибудь для субботы. Мы, евреи, никогда не уверены, будем ли мы что-нибудь есть завтра. У нас в закромах нет хлеба и овощей. У нас в конюшнях нет телят, лошадей, животных, за исключением, в редком случае, козла. У нас нет своего молока, масла, сыра. Приходится всё покупать за деньги, а денег нет. Если среди крестьян год голода, это редкость, мы всегда голодны. Вечный голод. Мы должны революционизировать всю нашу жизнь, всё наше существование. В этой огромной работе нам очень нужен наш интеллект. А наша интеллигенция занята только тем, что помогает тем, кто не так остро нуждается, и у кого есть правительство, большая самоотверженная интеллигенция и тем, кто по сравнению с нами очень богат. Они смотрели на меня как на дикаря. Какой ужасный реакционер! Это правда, что современная еврейская национальная идея привлекла в нашем народе всё самое лучшее и прекрасное, чем мы тогда обладали. Но наше число было очень мало, и она привлекла к нам евреев из высших классов и немногих рабочих, а среди тех, кто считал себя радикалами, националист был тем же, что и свинья для набожного еврея. Для них националист был то же самое, что и реакционер или контрреволюционер. До сих пор Бунд не отказался от своего ложного мнения. Для Бунда сионист и по сей день является вредным, работающим против интересов широких еврейских масс в землях изгнания, которые они, бундовцы, держат в своих руках. Тогда, сорок лет назад, борьба была гораздо острее и ожесточённее. Люди боролись не на жизнь, а на смерть. После этого Бунд даже не принял свою национальную программу, они всё ещё остаются без своей «культурной автономии». Они не были настоящими евреями. Людям не разрешалось говорить о тяжёлом положении евреев, о еврейских страданиях, о еврейской исключительности… и о том, как радикально решить еврейский вопрос. И когда их прижимали к стенке всеми этими вопросами, у них был один ответ: революция сделает положение евреев таким же нормальным, как и положение всех других наций. Евреи получат полное равенство. При коммунистах в Советском Союзе еврейский вопрос уже полностью решён: евреи имеют равные права, антисемитизм наказывается, правительство открывает еврейский театр, издаёт еврейские книги… Они боятся сказать правду, что в Советском Союзе еврейский вопрос существует, так же как и во всех других странах мира. Нас там меньшинство, и как меньшинство мы не можем там нормально развиваться… Мои последние недели в Варшаве Моя работа преподавателя русского языка в классах мне была не по душе. Я ненавидел эту работу и стыдился её. Я тогда думал, что, выполняя работу, помогаю русскому царскому правительству в его политике русификации в Польше и во всех оккупированных странах. Поляки этот язык ненавидят. Русские евреи тоже. Только мы, литваки, гордимся этим языком и распространяем его. Местное население смотрит на нас криво и с ненавистью. Я не симпатизировал шовинистической Польше. Тем не менее я сочувствовал польскому народу, находящемуся под пятой русского правительства, которое проводило насквозь антипольскую политику. Во всех школах должен был преподаваться русский язык, а польский язык подавлялся в высшей степени. В экономической жизни Россия в Польше заботилась только о своих российских интересах. Польша разорвана и разбита, не имеет собственной жизни, а вынуждена приспосабливаться к политике России, Австрии, Германии, которые смотрят на неё свысока и смеются над её самыми священными святынями. А я, сын угнетённой нации, до сих пор помогаю России в её грязной работе. Я был занят партийной работой, как пчела в улье. Нам приходилось посещать различные вечера и собрания, целые вечера на нашей «бирже», агитируя, дискутируя, привлекая новых активных членов, распространяя наши прокламации. И борьба наша была трудной: кругом сильно организованные враги с большими партиями: Бунд, ППС (Польская социалистическая партия), которые боролись с нами самым позорным образом. У них были разные периодические издания, а у нас не было ни грана литературы, кроме нескольких прокламаций. Нам пришлось отражать все их атаки силой нашего интеллекта и знаний. Более того, согласно нашей теории, еврейский рабочий класс был чуждым и слишком сложным для еврейского рабочего класса того времени. Пустячок: теория «не пролетаризировать себя» за счёт нашей эмиграции и иммиграции, колонизации территорий и всего остального Карла Маркса. Более того, мы — еврейские революционные социалисты. И когда я оглядываюсь примерно на сорок лет назад, я удивляюсь своим бывшим товарищам: откуда у них взялось столько мужества, столько сил, столько веры, столько решимости возглавить эту отчаянную борьбу?! Раз случилось, что жандармерия арестовала группу русских социал-демократов (еврейских мальчиков, неосторожных, которых я хорошо знал). Мне было известно, что у них много опасных письменных и других материалов. Я обратился к тем, кто ещё оставался на свободе, что я мог бы взять всё и спасти их от ещё большей опасности. Они приняли моё предложение и на следующий день привезли мне то, что у них было. Несколько дней я хранил «товар» у невинной девушки, недавно приехавшей из Брянска, а затем передал его своему другу Залману Буржою (Мейснеру). И больше его я в глаза не видел. Ещё до этого я заметил, что за мной ходят шпионы, что за каждым моим шагом следят. Я научился ловко исчезать с их горизонта. Я также хорошо научился скрывать свои действия, чтобы не оставалось никаких следов. Я начал внимательно следить за ними дома и на улице во время своих визитов. Но это не помогло. Я быстро заметил, что за мной следит новый шпион, молодой человек, и не спускает с меня глаз. Он не только следовал за мной по улицам, но уже знал, где я живу. Так что, когда я спускаюсь по лестнице, я нахожу его в своём переулке, ожидающего меня, а если я на улице улизну от него, я нахожу его у моей лестницы. Я знал, что всё катится к чёрту, и что мой арест неминуем. Я поменял квартиру. Но это мне не помогло. Несколько недель спустя я снова увидел позади себя своего друга. И именно в это время я получил сообщение от отца с предложением поехать в Лондон, где мне предстояло выполнить для него важное задание. Я принял предложение и дал ему знать, что выезжаю немедленно. Мои родители предоставили мне сопровождающего, который должен был провести меня через границу. Я думал, что ненадолго покидаю пределы России и почти ни с кем не попрощался. Я купил билет до Кутны и должен был встретиться там со своим агентом. Меня сопровождали только двое моих самых доверенных и близких друзей. Студент Исааксон и мой партийный друг Ной Маленький (меня знали под именем Ной Большой). Я приехал в Кутну, и мой агент сказал мне, что завтра он перевезёт меня через границу, а до тех пор я должен быть его гостем. Вечером я пару раз прогулялся по городу. Я хотел зайти к Шолому Ашу, но агент посоветовал мне этого не делать. «Новый человек не должен здесь застревать», — посоветовал он. Но польский еврейский городок произвёл на меня лучшее впечатление, чем наш белорусский штетл. Как-то чище, богаче, красивее. Евреи лучше одеты, выглядят лучше наших. На следующее утро меня отвезли на вокзал, посадили в поезд, и я поехал на пограничную станцию — Нешаву. Там меня арестовали, отвезли в полицейский участок, где без всякой причины избили до полусмерти. Меня ударили кулаками по лицу, в сердце, а потом бросили на пол и били ногами, ботинками куда попало. Четверым мучителям этого всё равно было недостаточно. Они быстро раздели меня, ударили по лицу собственным стулом и, наконец, бросили в комнату рядом со зданием полиции. Утром меня отвезли на допрос и снова избили. В обеих драках отличился милиционер по фамилии Зимин, садист в полном смысле этого слова. Оттуда меня отвезли в тюрьму. Мне указали место на нарах, заперли дверь и ушли. Тюрьма была переполнена. Я завёл знакомства. Заключённые отнеслись ко мне вполне хорошо. Мне давали хлеб и воду и папиросы с махоркой, а я слушал их рассказы. Все гордились своими преступлениями. Рассказывали совершенно неправдоподобные истории. Короче говоря, все они были крупнейшими преступниками, убийцами, ловкими ворами, которые легко обманывают полицию, на которой стоит мир. У каждого есть своя девушка или девушки, и девушки делают для них всё возможное: «Не сойти мне с этого места». Только самые серьёзные и настоящие преступники молчали, не рассказывали никаких историй, и из них трудно было вытянуть слово. Моего соседа по нарам звали Ян Кронштадтский. Большой лжец, который весь день трепал языком. Соседом с другой стороны был арестованный солдат, который охранял российскую границу, и со своим ружьём перешёл границу с Германией, продал там все, что имел, поголодал несколько недель, вернулся обратно к русской границе и сдался русской власти. Против него был проведён военный процесс. Он рассказал мне, как он голодал в Германии, не мог вписаться в тамошнюю жизнь и всё потому, что не понимал их языка. Ян Кронштадтский ему не поверил и в ту же ночь обыскал солдатские карманы, а утром солдат пожаловался, что его кто-то обокрал. Прошло два дня, прежде чем полиция решила вернуть меня в Варшаву в качестве заключённого. Тогда я решил, что ни при каких обстоятельствах не позволю полицейским надевать мне на руки цепи, как они делали это со всеми остальными, когда полиция сопровождает их из одного города в другой. Так оно и вышло. Рано утром всех нас, в отношении которых расследование уже было закончено, разбудили и велели выйти прямо в большой коридор. Я тоже встал. Там было несколько полицейских. Всех вызывали и сковывали цепями. Когда подошла моя очередь надеть цепи, я объяснил, что я, как дипломированный учитель с аттестатом Варшавского учебного округа, не должен носить цепи. Когда они проигнорировали это, я объяснил им, что не позволю надеть на меня цепи ни при каких обстоятельствах. Это их расстроило, и они рассердились на меня. «Смотри, — сказал один из них, — здесь и священник не остаётся без цепей». И они принялись за работу. Я сопротивлялся изо всех сил, и меня снова начали избивать, но я не сдавался ни при каких обстоятельствах. Борьба длилась минут пять, и я начал очень громко кричать. Я разбудил всех в здании. Внезапно кто-то вошёл в широких погонах и спросил полицейских, что происходит. Полицейские сказали ему, что я не позволяю надеть на себя цепи. Тогда он обратился ко мне с вопросом, почему я это делаю. — Потому что они не имеют права. Я квалифицированный учитель, и не должен надевать цепей. — Отставить. И приказал вернуть меня в тюрьму. Остальные заключённые посчитали меня героем, и все в тюрьме меня приветствовали. Я оставался там примерно до четырёх часов дня, когда вошёл полицейский и позвал меня пойти с ним. Он немедленно отвёл меня к начальнику тюрьмы. Последний немного поговорил со мной и в конце концов объяснил мне, что отпускает меня в Варшаву одного, без сопровождения полиции, и попросил подписать согласие. Я этого не захотел, объясняя это тем, что меня трижды жестоко избивали его полицейские, и я хочу пожаловаться на них, особенно на Зимина. Потом он обратился ко мне по-отечески: «Послушайте молодой человек. Я советую вам не делать этого. Когда Вы пожалуетесь, будет проведено полное расследование, и Вам придётся остаться здесь на время расследования. Я не знаю, как долго оно продлится. Иногда это может занять много времени. Гораздо лучше для Вас подписать сейчас, и я сразу же Вас выпущу». Я согласился и подписал, что не имею претензий к руководству тюрьмы, и меня фактически немедленно отпустили. Выйдя из тюрьмы, я сразу же встретил своего агента, ожидавшего моего освобождения по ту сторону тюремной стены. А потом он рассказал мне, почему старец был так добр ко мне. Всего часом раньше он получил от него двадцатипятирублёвую. И в ту же ночь я покинул Нешаву и тихо и спокойно пересёк границу России и Германии. Я ещё не знал тогда, что никогда больше не увижу моих любимых городов и поселков, в которых я так глубоко укоренился; что я никогда больше не увижу своих родителей, своего штетла, своих юных друзей и всего того, что было мне так дорого, и где я трудился на общественной работе всем сердцем и душой, с высочайшим энтузиазмом; где я жил всеми фибрами души. Меня тогда вырвали из всех мест, где я провёл свою юность, где я так много испытал, так много фантазировал, так много сделал… Я уже в Европе Мне повезло, и я уже не в России, а в Европе. До сих пор у меня было странное детское восприятие Европы. Мы, дети России, Литвы и Польши, не считали себя европейцами. Мы отсталые, мы тёмные, мы под деспотией. Но там, в Европе, всё по-другому. Они могут быть прогрессивными, образованными, отсюда и цивилизация, культурная жизнь, интересы народа. Сколько дифирамбов в адрес Европы я слышал в молодости? Сколько песен было спето о правде, справедливости и красоте, царящей в Европе, и сколько статей я с увлечением читал, описывающих Европу как рай на земле? И что меня больше всего привлекало, так это положение евреев в Европе. Пустячок. Евреи равноправны, против евреев не существует никаких ограничений, евреи занимают там высокие посты, евреи там очень богаты. Крупнейшие банкиры, бизнесмены и даже профессора — евреи. Евреи не знают ничего о погромах. Это результат европейской цивилизации, культуры… Наши первые просвещённые евреи получили свои знания через немецкий язык. Каждый просвещённый еврей стремился выучить немецкий язык и через него войти в семью цивилизованных людей. Всё это тянуло меня относиться к немцам и их отечеству с большой добротой. Россию, за её отстранённость и отношение к моему народу, я никогда по-настоящему не любил. Там я сталкивался с антисемитизмом на каждом шагу своей юности. Коллеги-христиане смеялись над моим еврейством, над моим народом. Мои учителя рассказывали глупые истории о евреях, выставляя их скупыми, жадными и трусами. Священник однажды в моем присутствии изобразил евреев проклятыми Богом за то, что они распяли Сына Божия. И наказание Божие было весьма сурово: Он приговорил их никогда не иметь родины, скитаться, как цыгане, по чужим землям и нигде не находить дома. Они должны быть чужаками, неспособными поселиться нигде. И везде они должны быть тяжким бременем для местного населения. Когда я окончил школу, меня не пустили ни на одну должность, в то время как все мои одноклассники-христиане преуспевали. Я всегда читал русско-еврейскую прессу, и каждая страница «Восхода» или «Еврейской жизни» была наполнена ненавистью и злобой по отношению к правителям России. А кроме того, гонения на евреев так на меня действовали, что я подолгу ходил как пьяный и не мог успокоиться. Я так и не смог полюбить страну, в которой родился. Даже когда Россия, ко времени моего отъезда из неё, вступила в войну с Японией, она не смогла заслужить мои симпатии. Наоборот, я от всей души радовался её поражениям. Надеясь, что разбитая Россия уступит требованиям либералов, демократических и передовых слоёв бедноты, населяющих огромную Российскую империю, и от этого мы, евреи, только выиграем. Нельзя сказать, что, проезжая через Германию, я столкнулся с другим отношением к пассажирам-евреям. Слово «юде» я часто слышал произносимым с пренебрежением. Часто кондукторы отклоняли мой «немецкий». Даже отношение к нам со стороны немецких пассажиров было откровенно антисемитским, что вызывало во мне горькое чувство к высококультурной и цивилизованной Германии и её христианскому населению. Правда, во время моего путешествия по Германии я заметил, что крестьяне и рабочие живут здесь гораздо лучше, чем в России. Их жилища более человечны, их пища намного лучше, их одежда богаче. Однако я уже тогда заметил, что русские гораздо более приятные люди, чем немцы. Тем не менее я получил массу удовольствия от чистоты и красоты немецких деревень и городов, мимо которых мы проезжали, а также от интеллекта населения. И вот мы в Торне (Торуне) первом большом немецком городе. Заходит немецкий полицейский, задаёт мне несколько вопросов и просит выйти вместе с ним из поезда. Он уводит меня в здание дезинфекции — в «мойку», как называют этот дом еврейские иммигранты. Он объясняет мне, что в России сейчас свирепствует холера и поэтому приходится дезинфицировать меня и мои вещи. Всё моё «Я» протестует против этого, но терпит неудачу, мне нужно идти. Он показывает мне дом, куда ведёт меня. Огромное старое здание, почерневшее от времени. Я вхожу. Всё помещение наполнено паром, так что я не вижу людей, находящихся в доме. Мы все чувствуем себя заключёнными. Двери массивные и заперты, окна выкованы из железа, за нами наблюдают. Мои глаза привыкают к пару, и я уже замечаю своих товарищей по заключению: евреев, христиан, татар, все они из России, и едут в Англию, Америку и Африку. Но большинство из них — евреи, которых гонит голод и лишения в дальние страны, может быть, им там будет чем питаться, и они смогут спать спокойно и не быть такими притесняемыми, как в России. Ужасающая картина: все они измотаны до смерти, унижены, оскорблены, и все с кульками. Сидеть негде, в основном сидят на багаже. Уныние, или, вернее, печаль, охватила всех. Все растеряны и одолеваемы ужасными мыслями. Первое прощание с самыми родными и близкими, и при первом шаге в чужие страны, такая унизительная встреча. Нас разводят группами по разным комнатам дома, заставляют принимать домашнюю ванну, обливаться горячей водой, натираться мылом, и всё это под присмотром ответственных лиц. Вещи у нас забрали, их тоже надо продезинфицировать. После дезинфекции вещи нам вернули в виде влажных, не отжатых тряпок. Публика в высшей степени раздражена. Но люди молчат. Мы одеваем эти вещи — они стали узкими, короткими и тесными. Мы все похожи на ряженых в Пурим[171]. Это трогает сердце каждого. Но никто не говорит ни слова. Юные девушки и женщины переживали больше всех. У них не было головных уборов, а вместо одежды им приходилось носить тряпки. И их ужасу, не было границ. После банной процедуры нас всех вызвали в кабинет. У всех время от времени спрашивали, куда он направляется, и всех заставляли покупать билеты на корабли здесь, в Торне, и плыть на немецких кораблях из немецких портов Гамбурга или Бремена. И тогда я понял, что «мойка» происходит не из-за холеры или других болезней, что правительство Германии заботится не столько о нашем благосостоянии, о нашем здоровье, а делает всё это в интересах немецкого пароходства, в интересах немецкого капитала. Нас выпустили из «мойки», и мы пошли дальше — мы идём уже большой толпой в сотни человек. Нам дают самые старые вагоны. Тут очень многолюдно, поэтому мы не можем повернуть назад. И иногда за нами наблюдают. Они присматривают за нами, чтобы не случилось ничего плохого. Все знакомятся, люди дружатся, создаются особые группы. Развивается, если это можно так назвать, иммигрантское сознание, иммигрантская солидарность. Все несут ответственность за каждого, и каждый за всех. Вы делитесь каждым кусочком, уважаете друг друга, и каждый хочет чем-то помочь своим попутчикам. И вот мы прибыли в Берлин, но не на главный вокзал, а на боковой вокзал. Мы можем спуститься, умыться, перекусить, взять стаканчик пива. Среди прочего я купил две книги Льва Толстого: «Моя исповедь» и «В чём моя вера». Ко мне подходит жандарм, берет книги из моих рук, рассматривает их и, заметив, что они Толстого, спрашивает меня, зачем я читаю произведения Толстого, они плохие. Тем не менее он в гневе вернул мне книги. Испугавшись, я очень обрадовался, что он меня не арестовал. Жандарм не сводил с меня глаз. Он предупредил меня, что мне следует сесть на поезд, который отвезёт меня на другую сторону немецкой границы, чтобы я, «Der Ostude» (восточный еврей), не выскользнул из его рук и не остался в его чистой, красивой, цивилизованной Германии, которую я обязательно оскверню своим присутствием… Несмотря на то, что массовая еврейская эмиграция просто обогатила Германию, оставив там миллионы долларов, они обращались с нами, как с самыми низкими из существ. Нас оседлали и взнуздали, держали хуже, чем в тюрьме, угрожали за неподчинение или выражение собственного мнения высылкой обратно в Россию. Карантин и баня оставили глубокий след в психике эмигрантов. Карантин длится всего несколько дней, но остаётся в памяти на всю жизнь. Мой маршрут был из Турина в Берлин и из Берлина в Бремен, откуда мне нужно было отправиться на корабле в Лондон. И до Бремена мы полностью находились под надзором немецкой полиции и проводников поездов. Нас втиснули с тюками и сумками в вагоны, предназначенные для лошадей и животных. Как будто задыхаешься внутри: люди разговаривают, люди кричат, дети плачут, приходят служащие поезда, оскорбляют пассажиров, просто запирают их и угрожают смертью. Люди в шоке, и все молчат. Наш поезд перемещается по всей Германии, мы проезжаем через ряд деревень, небольших городков и крупных городов. Когда я проезжал мимо деревень, мне очень понравилось, что крестьяне работают интенсивнее и лучше используют каждый клочок земли. Дома чище, уютнее, в основном свежевыкрашенные, на окнах занавески и вазы, вокруг домов — сады и кедры. Города тоже производят очень хорошее впечатление: чисто, красиво, улицы прямые, дома показывают хороший вкус строителей. Здесь всё имеет причину, план. Многие заводские трубы поднимаются высоко в небо. Рабочие ходят красиво и хорошо одетые, вид смелее, взгляд прямее, лица простодушные. Не то что у нас в царской России… Я узнаю своих попутчиков, в основном евреев из России. Почти все они едут в Америку. Некоторые едут в Африку, другие, как я, в Лондон. Им приходится ждать там транспортные карты и деньги. Туда едут старики, молодые и дети, женщины — к мужьям, дети — к родителям, а девушки — к своим возлюбленным. Их нищета, их беды, их беспомощность распространились на всех. Все в стрессе, все волнуются, все переживают трудную ситуацию, люди сидят, сложа руки, и жалуются. Я разговариваю с некоторыми из них, и они рассказывают мне истории о нищенской жизни. Работы нет, ни копейки заработать не можешь, выхватывают изо рта последний кусок. Дошло до того, что хоть в воду бросайся. Есть только родственники, приславшие транспортные карты и несколько долларов. Они не знают, что будет дальше. Но они надеются на лучшее, ведь хуже, чем в их маленьком штетле, быть не может. Может быть, Бог поможет. Мне их всех жаль, моё сердце разбито. И над всеми живёт один большой страх: пустят ли их в Америку, и этот страх не оставляет их до конца. Ужасную картину представляет наш набитый вагон с таким количеством несчастных, сломленных, напуганных евреев, обречённых на проклятую эмиграцию из России в Америку. Мы путешествуем по всей Германии с востока на запад. Мы пересекаем всю Северную Европу на пути к Северному морю, омывающему берега Западной Германии и Восточной Англии. Поезд идёт до города Бремен, где мне придётся сесть на корабль, который отвезёт меня в Лондон. И всё время это давит на моё настроение. Все названия городов и поселков, мостов через реки, по которым проходит наш поезд, мне хорошо знакомы по еврейской общине Европы. Здесь повсюду на протяжении сотен лет лилась еврейская кровь, здесь немцы совершали самые жестокие преступления по отношению к моим братьям-евреям. Здесь вырезали и сжигали евреев. Здесь в погромы попали массы евреев. Отсюда евреев выгоняли бесчисленное количество раз, отбирая у них имущество и товары. И бедные евреи, которым нечем было прокормиться даже в течение дня, были вынуждены взять посохи в руки и искать новый приют, где можно было хотя бы ненадолго отдохнуть, отогнать страх ужасной смерти. Вот я проезжаю по городам, где целые еврейские общины когда-то стояли перед ультиматумом: принять христианство или быть истреблёнными. И евреи предпочли выбрать смерть. А вот я проезжаю через город, где евреи сотни лет назад, опасаясь, что их убьют, решили в гневе свести счёты с жизнью и собрались в синагоге все, все без исключения. Мужчины, женщины, старики, даже маленькие дети и друг друга зарезали, а последний зарезал самого старика раввина. С этими мыслями я проехал старые немецкие города Бранденбург, Магдебург, Брауншвейг, вольный город Ганновер, Линден, Нюрнберг и сотни других. И мне казалось, что я вижу повсюду еврейскую кровь, что я слышу отовсюду отчаянные крики гонимых евреев. Ни одна нация в мире не была столь убийственной и хищнической по отношению к нам как немцы. Но и тогда, около сорока лет назад, мы не могли себе представить, что Гитлер придёт и убьёт почти всех немецких евреев. Я думаю о Бремене, куда нас везёт поезд. Бремен также был в прежние годы «свободным городом» со своим самоуправлением, но почти всегда был закрыт для евреев, которым не разрешался въезд. Евреи не имели права оставаться там более чем на одну ночь и почему-то им приходилось платить «свободному городу» грабительские проценты. Только в определённые дни в году им разрешалось находиться в Бремене, в те дни, когда проходил рынок или ярмарка, и жители Бремена разрешали им торговать — покупать и продавать, но за это им приходилось платить определённую цену, так что они получали совсем немного от полученных льгот. А когда в начале восемнадцатого века группа из нескольких сотен евреев добровольно вызвалась платить очень хорошую цену за право жить в Бремене, они в 1808 году были изгнаны самым жестоким образом. Когда Наполеон со своей армией занял Бремен, там поселилось тридцать еврейских семей, которых изгнали бременцы, как только освободились от оккупантов. Лишь в революционном 1848 году здесь поселилась небольшая группа евреев. Но они не получили никаких гражданских, национальных и религиозных прав, а положение евреев было настолько плачевным, что евреи не спешили там селиться. Лишь в 1876 году евреи получили возможность официально открыть синагогу. Но по всей Германии, в несвободных городах, ситуация была в тысячи раз хуже. Царский режим тогда показался бы раем немецким евреям. Сегодняшняя Германия была тогда разорвана на мелкие княжества, которыми правили различные князья, которые посвятили себя убийствам евреев. Они контролировали еврейскую жизнь, издавали позорные законы против евреев, контролирующие еврейские браки, даже сколько детей могут иметь евреи. Лишили их всех рабочих мест, на которых евреи могли бы зарабатывать себе на жизнь. Евреи жили в гетто в ужасающей нищете, грязи и постоянном голоде. Эти запреты… я не могу понять, как евреи могли терпеть это сотни лет. С нами обращались в тысячи раз хуже, чем с рабами. А они были нашими надсмотрщиками. Немцы, полудикие, умевшие только есть, умываться, почти никто из них не умел ни читать, ни писать. Даже их прихожане не знали, что было написано или напечатано в их священных книгах. У них не было понятия о морали, человечности. А евреи, как люди, были на тысячу голов выше их. Каждый ребёнок ходил в классы, учился, евреи владели множеством иешив, где посвящали себя высшему еврейскому религиозному образованию, обладая высшими моральными понятиями, высоко ценили жизнь человека, кроме того, они изучали математику, медицину, астрономию. А они, грубые недоросли, правили нами, смотрели на нас свысока, проводили политику нашего искоренения. И это было не только в Германии. Но и по всей ширине и длине Европы, где хуже, а где — чуть лучше. Европа — часть мировой цивилизации! И мне хотелось смеяться. Ни Азия, ни Африка не были такими жестокими, кровожадными и враждебными по отношению к нам, евреям как Европа. По человечности Европа всегда была ниже других частей света. История христианской Европы — это история войн, страшных кровопролитий, разрушений и убийств самого широкого масштаба. История об уничтожения миллионов, уничтожения и истребления почти целых стран и народов. И первыми от всех этих катастроф пострадали мы, слабейшие из слабых. В наши вагоны заходят кондукторы и меня очень обижает их отношение к нам, как будто они везут животных, говорят с нами повелительно, как работорговцы со своими рабами, и смотрят на нас, как надзиратели в тюрьме на своих заключённых. А как люди наблюдают за нами, когда мы выходим на вокзалы или гуляем по городам, где наш поезд подолгу стоит… Нет, я думаю, наше будущее не в Европе, не в Европе мы найдём дом, где сможем жить так, как хотим. В первую очередь мы должны покинуть христианский мир. Нам предстоит строить свою жизнь на новой территории, и начинать действительно с самого начала. Создавать класс крестьян, обрабатывать поля, сады, огороды, копать колодцы, строить дороги, строить деревни, колонии, создавать свои политические, экономические и культурные учреждения, и тогда мы сможем бороться за свою независимость, за свою упорядоченную жизнь. И ни в коем случае не возвращаться в ненавистную ссылку. Мы уже прибыли в Бремен. Для нас это было очень приятным сюрпризом: нас встретил комитет благотворительной организации «Эзра» (Помощь). Посетители носили шляпы с отворотом спереди, на котором была надпись на иврите: «Эзра». Они объяснили нам, что их задача — помогать советом и делом еврейским эмигрантам, которые едут в Америку. Ещё нам объяснили, что наш багаж ждёт пара их водителей. — Давайте все положим свои сумки в тележку. У нас забрали багаж, пометили, чей он, и положили в машину. — А сейчас, — говорит один из них, — мы все вместе пойдём в эмигрантскую гостиницу. И мы пошли, маршируя, как солдаты, по городу. Мы были глубоко благодарны компании «Эзра». Она избавила нас от стольких усилий и неудобств. Найдите чужой большой город, где можно есть, пить, спать и многое другое и при этом с сумкой на плечах. Я, хоть и не еду в Америку, прохожу ту же процедуру, что и все остальные, и иду с огромной толпой эмигрантов по коридорам Бремена к эмигрантскому дому. У которого уже было очень солидное название «Отель». В этом «Отеле» было не так много гостиничных номеров, но были некоторые исключительно большие помещения с трёхъярусными кроватями, и в каждом номере, должно быть, было по сотне спальных мест. «Отель» производил первое впечатление огромного святилища. Три или четыре сотни бедняков, женщин, молодых людей, девушек и детей. Ужасная неразбериха. Все говорят, рассказывают о своём путешествии, о своих близких в Америке и чудесах больших городов, мимо которых они проезжали. Все напуганы. У этого слабые глаза, у этого — трахома[172], другие плохо себя чувствуют, у многих нет денег, и все они до смерти беспокоятся, пустят ли их в Америку. Многие волнуются, что, даже если всё будет в порядке, приедут ли американские родственники в «Кестель гарден» их встретить. И все обеспокоены, отчаялись, полны душевной боли. В гостинице есть буфет для эмигрантов. Там можно найти все блюда, которые любят литовские, польские и русские евреи. Но там редко едят — он предназначен не для этого. Если только у кого-то нет лишних долларов, или кавалер чествует свою девушку, или ребёнок заплакал, потому что ему захотелось чего-нибудь хорошего из буфета. Остальные идут на дешёвую кухню фирмы «Эзра». Хотя в Бремене проживает более тысячи евреев, мы не видели там ни одного из них. Очевидно, они не имеют ничего общего с евреями с востока, это их враги. Заходят только люди «Эзры» и бременский раввин, очень приятный молодой человек. Я немного подружился с ним. Мы часто встречались. Думаю, его звали доктор Розенак. Он очень много даёт еврейским эмигрантам и помогает им, чем может. И это была одна из самых благодарных работ. С другой стороны, нетрудно понять, как редко эмигрантам удавалось найти доброе, утешительное слово, информацию, немного помощи, чтобы успокоить нервы, придать смелости… В этом смысле его деятельность была священна. Обеспечение большинства из них дешёвым питанием, а некоторых даже бесплатным, уже было большим подспорьем для эмигрантов. У большинства из них деньги были рассчитаны только на дорогу, а если не хватит нескольких долларов, можно застрять посреди дороги, а этого эмигранты боятся больше всего на свете. Мне пришлось несколько дней ждать своего корабля, который отвезёт меня в Англию, поэтому я сошёлся почти со всеми. Не нужно представляться один другому. Для знакомства не существует этикета, все разговаривают друг с другом без каких-либо претензий. Это говорит само за себя. Вы вместе ходите осматривать город, ходите вместе по магазинам, ходите большими группами, чтобы вместе пообедать или поужинать. Вы вместе встаёте, вместе моетесь и постоянно разговариваете друг с другом. И каждый любит рассказывать о своих бедах, о пересечении границы, о своём путешествии по Европе, о своих встречах. Каждый рад помочь своему брату-эмигранту, послужить ему чем-нибудь и поделиться с ним последним куском. Большинство мужчин путешествуют без жён и детей, и они переживают больше всего. Оставив женщин и детей дома без гроша в самых худших обстоятельствах. Правда, они обязательно найдут работу в Америке, будут копить грош за грошом и в конце концов накопят достаточно для того, чтобы привезти своих близких в Америку, но чем до тех пор будут жить их близкие? Есть также женихи и невесты, а также невесты, чьи женихи везут их в Америку, чтобы жениться на них. Но большинство из них — еврейские молодые парни и девушки, почти не имеющие представления об Америке. Но они мечтают об Америке, которая спасёт их от несчастной жизни в Европе. Эмиграция случайна и хаотична, и поэтому она такая трагичная и душераздирающая. И мы удивляемся, почему лучшие представители евреев в странах, откуда идут эмиграционные потоки не организовались, не связались с евреями тех стран, куда приезжают эмигранты, чтобы облегчить несчастным эмигрантам путь, а затем и расселение в странах иммиграции. Это было бы одно из самых правильных направлений работы в то время… Каждый из эмигрантов из иного города, из иной страны. Но все бегут от нужды, беды, притеснений, от жизни, которая ничего не обещает в будущем. Русская еврейская молодёжь бежит из царской России, где её положение безнадёжно: она бежит от войны, не хочет воевать на стороне царской русской армии, а небольшая часть бежит по политическим соображениям. Они не хотят сидеть в царских тюрьмах. Ужасно с детьми. Они как-то всегда чем-то обеспокоены, нервничают от неправильного питания и неправильного сна. Одни хнычут, а другие заливаются слезами. Они напуганы, полные страха глаза разбегаются во все стороны. Дорога их ужасно изматывает. Матерям всё время приходится поддерживать жизнь детей, и они зачастую изнурены в высшей степени. Матери шлёпают детей, дети кричат ещё больше. И каждый чего-то ожидает. Этот ждёт корабля, тот, письма, почти все — денег из Америки. Пишут письма, отправляют телеграммы, что им надо помочь небольшими деньгами, иначе у них нет возможности продолжить путь. И каждый лишний день ожидания — это вечность. И новые иммигранты приезжают каждый день. Каждый со своим пакетом и каждый день счастливые покидают город Бремен, а новоприбывшие провожают их на корабль. А в эмигрантском доме вечно «ха-ха». Постоянный шум, движение, крик, поиск. Евреи молятся с болью в сердце, евреи жалуются, евреи плачут. Разговаривают, кричат, прощаются, просят уезжающих поискать своих родственников и рассказать, в каком они положении, объяснить, что надо немедленно прислать ещё денег. Я часто встаю и гуляю по городу. Бремен — типичный немецкий город. Чисто, улицы широкие, часто видишь парки, скверы, по улицам ходят трамваи, немцы спокойные, занятые. Пивные и кафетерии переполнены. Бросаются в глаза большие, тяжёлые лошади с толстыми ногами, которые везут куда-то бочонки с пивом. Я зашёл в синагогу. Я не нашёл там ничего необычного. Раввин рассказал мне, что в Бремене есть старые еврейские рукописи, которые уже являются большой редкостью, и их ценность невозможно переоценить. Но они, рукописи, тоже находятся в ссылке. Не помню где — в церкви или в монастыре. В Бремене с населением в триста тысяч человек проживает всего тысяча евреев, к чести которых можно отнести их большой вклад в помощь еврейским эмигрантам. Бременские евреи ассимилировались. Их очень сложно узнать на улице, они похожи на чистокровных немцев и ведут себя соответственно. Перенимая немецкую культуру, одежду, образ жизни. Они хорошие патриоты, и кайзер для них является главным приоритетом… но такими являются почти все евреи в Германии. Они платят высокую цену за своё временное право жить в Германии и пользоваться так называемыми правами. Сам Бремен — старинный немецкий город на обоих берегах реки Везер. К городу могут подойти самые большие корабли из океана. И благодаря этому Бремен может вести свою внешнюю торговлю со всеми частями света. Город состоит из четырёх частей: Старый город, Пригород, Новый город и Зид-штадт. Старый город был перестроен, но здесь ещё много старых домов, таких как старая ратуша, построенная в 15-м веке, собор Святого Петра 12-го века и другие. Корабли отправляются отсюда с европейскими товарами по всему миру. Бремен — крупный торговый город, откуда вывозится много табака, сигар, текстиля, сахара. В год проходит до 4000 судов. Первый раз в море Я видел деревянные плоты на реке Неман, я видел лодки на реке Висле, но в Бремене я впервые увидел суда, плавающие по морю. Тогда они выглядели огромными. Бремен расположен далеко на востоке на реке Везер, впадающей в Северное море. Но река настолько широка и глубока, что по ней могут проходить большие корабли. А чтобы попасть в Лондон, мне нужно отправиться туда на корабле. Самым интересным для меня в Бремене было услышать о путешествии по морю. Там были евреи, которые уже побывали в Америке или Африке, и они любили рассказывать о своих путешествиях через океан. И чем больше я слышал этих историй, тем больше мне становилось страшно. Пустячок, волны в море, даже маленькие, как высокие стены. Они бьют по стенам корабля, как топор. Морская болезнь мучает всех, и люди настолько болеют, что уже не могут поднять головы. И всегда мутит так, что не можешь есть. А вокруг корабля охотятся большие рыбы, может быть, размером с левиафана. А когда они открывают рот, то легко могут проглотить большое количество людей. И мне предстоит отправиться в столь опасное путешествие, которое должно продлиться четыре дня и четыре ночи. Вот и моё время тоже пришло. Я упаковал свой багаж и, с необходимыми бумагами на руках, отправился к месту, откуда должен был отойти мой корабль. Когда я приблизился к месту, корабль удивил меня своей шириной и длиной. А вокруг корабля кипела жизнь. Сотни пассажиров с сумками на плечах. Кричат, командуют, везут, тащат, водители работают как пчёлки, пассажиры сдают багаж, оставляя при себе только самое необходимое. Я отправляюсь на корабль. Они смотрят мои бумаги и показывают мне место в третьем классе. Здесь сыро, темно, неприятно пахнет. Моя койка находится между двумя другими: одна подо мной, другая надо мной. И обе занимают христиане, немцы. Наш корабль отходит от берега, и я впервые в жизни оказываюсь на корабле. Можно сказать, что первое путешествие по морю было приятным. Со мной было несколько сотен эмигрантов, и было очень тесно, все койки были заняты. Раздеваться и одеваться было трудно, потому что мне мешала верхняя койка, и как только я поднимал голову, я ударялся головой. Пол всегда был мокрым и скользким. Корабль раскачивало во все стороны и ходить по нему было опасно. Но на нашей верхней палубе было светло и свежо. И мы почти всегда были там. Скоро я познакомился с нашими попутчиками. Большинство эмигрантов были христианами, по-видимому, из всех европейских стран. Но наиболее распространённым языком был идиш. Почти все, кроме евреев, были крестьянами. Там я впервые услышал разные славянские языки — болгарский, чешский, словенский, сербский и другие. Путешествовали и мои соотечественники — россияне и поляки. Кормили нас плохо, почти как в русской казарме. Бедные евреи отказывались есть, брали только селёдку, хлеб, чай и иногда яйца. Мы вышли из Везера и уже плывём через Северное море. Волны поднимаются выше и врезаются в наш корабль. Мы чувствуем запах моря, от которого многих из нас тошнит, и появляются первые жертвы морской болезни. Панорама тоже совершенно другая: мы не видим земли, только вода под нами и небо над нами. И чем дальше мы заходим в море, тем больше пассажиров заболевает. Общество распадается, люди стонут, большинство лежит на кроватях и даже не ест. Но я чувствую себя хорошо, имею хороший аппетит и не пропускаю ни одного приёма пищи. Большую часть времени я нахожусь на палубе, мне нравится видеть, как наш корабль плывёт по воде, нравится смотреть на море, мне нравятся большие рыбы, которых мы встречаем по пути. И когда я смотрю назад, мне нравится видеть, как корабль уходит с белой дорожки, мне нравится видеть след в волнах. Для меня всё просто и интересно. А двигатели в брюхе корабля такие большие, такие отвратительные и работают с такой силой и инерцией, что я едва могу оторвать от них взгляд. А там, на самом верху, сидит капитан и отдаёт приказы. А матросы мне кажутся чудесными людьми. Третий день путешествия был наихудшим. Небывалый шторм. Волны были настолько высокими, что заливали палубу. Корабль поднимается и опускается, и плывёт, как кроха в бушующем море, и закрадывается страх — вдруг корабль не сможет выдержать бой с бушующими волнами. А корабль кренится в разные стороны и проваливается так глубоко, что тебе кажется, что корабль тонет. Корабль свистит, стонет, но движется из последних сил. Я единственный пассажир на верхней палубе. Здесь никого нет, кроме меня. Матросы больше не проходят мимо в плащах и не карабкаются по плетёным лестницам. Я хочу вернуться, но это очень сложно Верхняя палуба затоплена, и дикий шторм гонит воду с невероятной скоростью. Я держусь за поручни и иду осторожно и очень медленно, и каждую секунду волны обливают меня сверху донизу. Слава Богу, я добрался до своей двери внизу. Я вхожу в свою каюту. Все лежат на койках и крепко держат полотенца, их нельзя выбрасывать. Большинство из них больны и не могут ходить. Люди стонут, люди плачут, люди зовут Бога, мать-отца… Я становлюсь братом милосердия. Даю больным сильно пахнущие капли из бутылочки, а другим воду прополоскать рот. «Почему, — думаю я, — я чувствую себя хорошо, нормально?» Чем дальше, тем сильнее становится морской шторм. Тарелки, стаканы, кастрюли, чайники падают и тут же разбиваются. Сумки, мешки с вещами, шляпы, шапки, корсеты, одежда перекатываются с одного борта корабля на другой. Пассажиры кричат, плачут, евреи поют псалмы, христиане останавливаются и читают молитвы… И мне стало стыдно, что я не болен и что больные люди считают меня каким-то необыкновенным человеком… Я проснулся посреди ночи. Стало спокойнее. Корабль больше не швыряет во все стороны. Я чувствую, что погода становится намного лучше. Тем не менее я часто слышу стук оставшихся на ветру вещей по стенам. Все крепко спят. Раздаются свист и похрапывание. Я иду к тем, кому вчера было хуже всего, рассматриваю их — они спят. Довольно тихо. Очевидно, они не страдают от морской болезни, пока спят. С облегчением я бросился обратно на койку и тут же уснул. А когда я проснулся на следующее утро, море уже совсем успокоилось. Я заметил, как ночные пациенты улыбались, другие смеялись и радовались различным ночным курьёзам. Все чувствовали себя комфортно и подходили друг к другу, подбадривая друг друга хорошим настроением и полезными советами. Почти все пошли в столовую. Очень небольшая часть осталась внизу. Поев, почти все пошли на верхнюю палубу. Шторм прошёл, небо прояснилось, засияло солнце, и наш корабль замедлил ход. Мы приближались к крупнейшему городу Европы — Лондону. Стоим на палубе и всматриваемся вдаль, возможно, нам удастся увидеть берег Англии. Но всё, что можно увидеть, это море и небо. По крайней мере, матросы сказали нам, что мы сегодня прибудем в Лондон. Несколько раз мы даже слышали крики пассажиров: «Лондон, Лондон!», но они были преждевременными. Все это поняли. Мы пообедали на корабле, затем провели там ещё три часа и около четырёх часов впервые увидели землю — английскую землю. Мы начали приближаться к английскому побережью, и прошёл ещё добрый час, прежде чем мы оказались на материке. Мы сошли в Лондоне. Прошло совсем немного времени, пока все документы и багаж были проверены и нам разрешили въехать в город. Лондон У корабля нас встретили сотрудники Еврейского комитета помощи, который занимался помощью эмигрантам. Нас разделили на группы в зависимости от материального положения приезжих. Тех, у кого здесь были родственники, передавали родственникам, тех, у кого не было денег, отправляли в «приют», который обеспечивал их едой и предлагал койку для ночлега у еврейского жителя Лондона, который был рад получить несколько фунтов за ночь за то, что отдал свою постель незнакомцу. И почти каждую ночь «незнакомца» отправляли спать в другой дом. Других, тех кто мог позволить себе комнату, отправляли в места, в которых, как они знали, были дешёвые комнаты, а ещё более богатых отправляли в пансионат, который представлял собой сочетание отеля, ресторана, паба, кофейни, игорного зала и чего-то ещё хуже… Меня отвезли в такой пансионат. Но я не мог находиться там больше двух дней. Мне было стыдно жить одному в таком позорном месте. Я нашёл себе комнату в очень хорошей семье, где и оставался всё время, пока был в Лондоне. Это было у родителей известного американского врача и журналиста Бенджамина Дубовского. Здорово то, что в Лондоне было заведено, что утром в номер всем дают завтрак, состоящий из кофе и булочек с маслом. А были времена, когда весь мой ежедневный рацион состоял из закуски, которую я получал от своей квартирной хозяйки. Лондон произвёл на меня ужасное впечатление. В Лондоне есть два основных района: Вест-Энд и Ист-Энд. С одной стороны — бедность, с другой — средний класс и сверхбогатые. Конечно, я не снял свою комнату в богатом районе, а всё время проводил в бедном районе. Это заставило меня задуматься, как это возможно. Ведь в то время Англия была самой богатой страной в мире, Англия эксплуатировала почти половину мира, Лондон был самым богатым городом в Англии и наконец, Англия — свободная демократическая страна. Почему рабочие, искренние демократы, фермеры, истинные либералы допускают это? Я часто ходил по рабочим кварталам и всегда страшно удивлялся внешнему виду женщин и мужчин. Их тела несли на себе печать их работы. Худые, высохшие, непропорционально развитые в высоту. Их родители сидели на работе по восемнадцать часов в сутки, их дедушки, родители дедушек и они тоже, и поэтому у них такой взгляд. Молодые девушки выглядели как старухи, их лица были покрыты преждевременными морщинами от беспокойства и горя. Я видел ещё большую, более вопиющую бедность среди евреев в лондонском гетто в районе Коммершиэл-роуд и Уайтчепела; даже евреи Лондона едва могли выжить на свои заработки. В то время у их хозяев преобладала потогонная система. Еврейским рабочим приходилось работать в невыносимых условиях только ради сухого хлеба. Но самое большое давление я видел на еврейских иммигрантов: движимые голодом, исключительными законами и преследованиями со стороны царской России, они тысячами, десятками тысяч приезжали в Лондон, а затем эмигрировали в другие места. Они сидели в Лондоне и ждали возможности поехать в Америку, Африку, где этого нет, а пока им нечего было есть и негде ночевать. Новоприбывшим было запрещено работать, и английские евреи устроили для них «приют». Там иммигранты получали еду трижды в день: утром хлеб с чаем или кофе, днём тарелку супа с хлебом, а вечером хлеб с чем-то ещё. После ужина сюда приходили еврейские квартирные хозяйки, которые имели пустую кровать или диван и принимали иммигрантов на ночь. И каждую ночь к ним приходили новые постояльцы. А иногда целая семья иммигрантов спала на кровати, диване или даже на полу. И несчастные так проводили месяцы… Помню, как-то я проходил мимо переулка, где располагался приют, — Леман-стрит. Переулок был полон иммигрантов — старых евреев и женщин, евреев средних лет, молодых мужчин. Девочки, мальчики и дети. Было около полудня, и толпа ждала сигнала, когда люди смогут войти в «приют», чтобы поесть. Люди сидели на камнях тротуара или даже на мосту. Многие стояли группами посреди улицы и болтали, рассказывали истории или жаловались на английских евреев, которые не помогли им выбраться из горького положения. Сколько денег нужно иметь для билета на корабль из Лондона в Америку? Общая стоимость пять долларов. В то время была конкуренция между судоходными компаниями, и цена билета на корабль упала до пяти долларов, а через полтора года я заплатил за билет на корабль десять долларов. Тысячи евреев и их семьи тогда осаждали еврейские благотворительные организации, чтобы те помогли им с транспортными документами, и очень немногие просьбы были выполнены. Пока я шёл, внезапно зазвонил колокольчик, и все побежали к приюту. Слабых отталкивали локтями, самых слабых бросали на землю, толпа просто обезумела. Люди бежали, как звери, за хлебом и супом. Ещё помню, как я обедал в Народном доме[173] на Принцесс-стрит — месте, где собиралась радикальная толпа, анархисты и социал-демократы. (Там около полудня подавали дешёвый и скудный обед, стоивший от двенадцати до пятнадцати центов). Подавали мясо, суп и компот. Я заметил, что в ресторане было около трёхсот человек. Но едят его не более сорока счастливцев. Остальные обсуждают, спорят и смотрят на еду жадными глазами. После ужина, когда я вышел со своего места, пришли двое парней и с криками разошлись. Я был так впечатлён, что больше там не ел. Однажды я сидел в своей комнате с другом из Пинска Хаимом Ципориным, который уже очень давно пользовался приютом. Он был очень энергичным и имел хорошую работу изготовителя шляп. Но иммигранту было практически невозможно устроиться на работу, и, хотя он работал сутками, он обнаружил, что работа и труд вообще не оплачиваются. Мы говорили о положении русских и польских евреев в Лондоне. И он рассказал мне о восьми «приютах»: «Если бы у меня было больше таланта и пера, мои путевые заметки были бы в тысячу раз более интересными, сложными и душераздирающими, чем твои, потому что я пережил иммигрантскую жизнь в Лондоне и спал у сотен лондонских хозяев-евреев. Я слышал тысячи историй, от которых волосы встают дыбом, и своими глазами я видел нищету, которой не было видно даже на самых бедных улицах Пинска». И я, и мои новые друзья из Лондона тоже имели большие проблемы и страдали от того, что почти постоянно недоедали, а зачастую и от хронического голода. И мы были счастливы, когда кто-нибудь из работавших в пекарне приносил нам запечённую рыбу с куском хлеба. И мы не позволяли себе съесть его в одиночку. Мы всегда приглашали нескольких голодных евреев и устраивали пир. С пением и танцами и получением удовольствия от общения. В России вопрос эмиграции был для меня теорией. Но в Лондоне я познакомился с ней и увидел, какую огромную роль она играет в нашей еврейской жизни. В одном только Лондоне я встретил десятки тысяч еврейских иммигрантов, и почти все они находились в тяжёлом положении; брошенные и голодающие, без гроша на самое необходимое, и почти все они в расцвете лет. Все хотят работать, что-то зарабатывать, а устроиться на работу в любом случае не могут. Их единственная надежда — выбраться отсюда, отправиться снова куда-нибудь через океан, но денег нет. Английских евреев мало интересовало положение иммигрантов, и они не занимались этим вопросом. Русско-польские евреи, находившиеся там уже давно и кое-как обосновавшиеся, интересовались еврейскими переселенцами, но мало чем могли им помочь, самое большее — иногда едой или местом для ночлега. Они сами были в беде и могли помочь иммигрантам только через сострадание и жалобы на еврейские проблемы. Но еврейские интеллектуалы страдали больше, чем кто-либо другой, так как они не позволяли себе просить, умолять и бегать в различные учреждения по оказанию помощи или обивать пороги тех, кто был в состоянии это делать. Они буквально голодали всё то время, что провели в Лондоне. В еврейском районе тогда, сорок три года назад, легко можно было заметить уникальность гетто: еврейскую синагогу, Микву[174], Талмуд-Тору, на магазинах часто можно было увидеть большие вывески на идише. Выходила даже ежедневная еврейская газета «Дер Экспресс», а также было два еврейских театра — «Павильон»[175] и «Стрэнд». Я иду по улицам Уайтчепел и Коммершиэл-роуд, густонаселённым нашими восточными евреями. Ужасная нищета. Люди работают на потогонных фабриках от темноты до темноты за нищенскую зарплату. Старые, молодые и даже дети работают. Фабрики представляют собой маленькие, тёмные и душные помещения, обычно являющиеся частью дома владельца. Рабочие ходят с кислыми лицами. Сами улицы какие-то нищие, грязные и запущенные. Солнце светит редко, большую часть дня туманно, и часто туман настолько густой, что ничего не видно — «фог», как его называют лондонцы. Так темно, что идти не хочется, и цепляешься за стены, чтобы не уйти с тротуара. Фонари не могут осветить улицы, они горят, но все, что вы видите, — это слабый, не освещающий путь огонь. Даже окна, в которых горят фонари, могут осветить путь, опять же лишь тускло, а на улице слышно, как лошади, стуча огромными копытами, что-то тянут, слышно, как бегут лошади — они явно везут пассажиров, но вы ничего не можете видеть. Слышите шаги рядом с собой и никого не видите, пока кто-нибудь не приблизится к вам. И всё это посреди дня. Однажды, гуляя по улицам Лондона, я встретил хорошего друга из Варшавы. Он в Лондоне третий год и уже «вкалывает». Он работает в отеле, отвечает всем звонящим и ходит по коридорам. Когда постояльцы выходят из гостиницы, он несёт их багаж, и ему дают за это несколько монет. Там же у него есть еда и кров. Короче говоря, с ним всё в порядке. Он был довольно умным молодым человеком, но необходимость заставила его принять эту должность. Он стал моим учителем и наставником, когда был свободен от работы. Он рассказал мне об огромных библиотеках, о еврейском театре, который в то время гастролировал в этом городе, о лондонских музеях, и мы часто встречались и посещали все эти учреждения. Он часто брал меня с собой, чтобы показать мне богатые районы Лондона, различные памятники, исторические места и разнообразные выставки. Он уже стал универсалом, говорил по-английски как вода течёт, модно, хорошо одевался и считал себя лондонцем. Собственно, благодаря ему я и побывал однажды в Еврейском театре. Я не помню, кто там играл и даже что играли, но на меня это не произвело особого впечатления. Я дважды ходил с ним в театр Орленева[176], где играла Назимова[177] и другие известные российские артисты, и театр мне очень понравился. В английском театре ему тоже нравилось, но я почти ничего не понимал и даже не догадывался, о чем речь. Он понимал, что я постоянно голоден, и часто приглашал меня поесть в ресторан, и его визиты были для меня развлечением и освежением… Лондон произвёл на меня странное впечатление. Самый большой город Европы, но дома здесь не широкие и не высокие. В основном двухэтажные и трёхэтажные жилые дома, расположенные в той или иной компоновке. Внизу находится кухня, выше — гостиные, а ещё выше — спальни. Конечно, есть большие дома, высотные здания и дворцы, но они в подавляющем меньшинстве. Кроме того, планировка Лондона не прямая, в ней нет симметрии. Очень легко заблудиться. И я часто так и делал. Так как лондонцы настоящие проводники, они с гордостью указывают вам правильный путь, а другие настолько благородны, что сами ведут вас к нужному дому. Лондонские евреи прежних лет также пережили шокирующее изгнание из Англии. Впервые они упоминаются в истории Англии в 12-м веке. Англия, как и все европейские христианские королевства, лишила евреев их человеческих, гражданских и национальных прав. К евреям применялись особые, исключительные законы и на них налагались различные специальные поборы, налоги и другие выплаты. У евреев отбирали последний кусок изо рта. Евреям было разрешено жить и в других городах Англии, не только в Лондоне, но за пределами Лондона им не разрешалось иметь кладбищ, и все евреи со всей Англии должны были привозить своих умерших на лондонское кладбище. В сентябре 1189 года во время коронации Ричарда I, в Лондоне произошёл первый еврейский погром. Разъярённая большая толпа ворвалась в еврейские кварталы и разрушила две еврейские синагоги, ворвалась в еврейские богадельни и уничтожила еврейскую собственность, убила многих евреев и осквернила еврейское кладбище. Во втором погроме 1262 года в Лондоне было убито семьсот евреев. В 1274 году англичане устроили кровавую резню евреев, и евреям пришлось заплатить штраф в размере сорока тысяч фунтов стерлингов. И с тех пор для евреев началась ещё одна ужасная эпоха. Ни один еврей не был в безопасности. А в 1290 году Англия изгнала всех евреев из страны и отобрала все, что у них было. Тем не менее некоторые евреи сумели тайно остаться в стране. Христианская Англия не могла этого терпеть. В 1542 году двести восемьдесят человек были арестованы и депортированы. Это были люди, подозреваемые в том, что они евреи. Во времена испанской инквизиции многие марраны[178] приехали в Англию и организовали свою еврейскую жизнь во всех областях. Многие из них впоследствии стали очень богатыми. Они очень помогли Англии в её материальном и промышленном развитии. Многим из них было стыдно, когда английское правительство разрешило евреям въезд в Англию, но многие евреи-ашкеназы воспользовались этим разрешением и со временем стали авангардом еврейской общественной жизни в Англии. В то время, когда я был в Англии, там проживало более двухсот тысяч евреев, более половины из которых проживало в Лондоне. Евреи играли большую роль в жизни Англии. Многие евреи занимали большие и важные позиции в политической, экономической и культурной жизни страны. Антисемитизм здесь был почти незаметен. Я живу в Лондоне Мне было нелегко обнаружить лондонскую организацию социалистов-территориалистов. Я был знаком с молодыми демократическими сионистами, симпатизировавшими рабочим: Кальманом Мармером, Брегером и более радикальным Р. Кенджерским, но они были противниками работы на другой территории. Я также познакомился с различными представителями еврейских и русских рабочих партий. Но своих настоящих друзей я так и не нашёл, хоть и искал их как свет. Только через несколько недель я узнал, что существует такая группа, известная под странным названием «Поалей Цион 1», у которой нет фиксированного места встречи, и то, что она собирается почти каждый вечер в доме Баркана. Я узнал адрес, сразу пошёл туда и познакомился почти со всей организацией: пять братьев и сестёр Баркан, Вольф Гольдштейн (позднее редактор нашего журнала «Дос фолк» («Народ») в Нью-Йорке, а затем редактор «Kenneder Adler» в Монреале), Мотл Дольник, ныне известный доктор Дольник в Чикаго, Хаим Ципорин, Натан Бернштейн, Бекки Мейз, жена Дж. Л. Коуэна со своими сёстрами и другие. Все они произвели на меня прекрасное впечатление. Я сразу заметил, что фаворитом группы был Мотл Дольник, тёплый, весёлый и умный друг, который очень интересовался нашей программой и мероприятиями, а наши вновь прибывшие из Парижа друзья нашли в его доме самое тёплое гостеприимство и даже помощь. Они рассказали мне, что Израэл Зангвилл относится к группе почти как её участник, а к участникам — как к настоящим друзьям, с большой любовью, энтузиазмом и искренностью. Они нетерпеливо рассказали мне о докторе Нахмане Сыркине[179], который недавно был в Лондоне и прочитал там несколько лекций, и своими лекциями очень вдохновил наших коллег и повысил нашу репутацию. Все участники, кроме пятерых Барканов, недавно приехали в качестве эмигрантов из России и Польши и ждали денег и корабельных билетов из Америки, чтобы оставить за собой ужасный лондонский вокзал и добраться до Америки. Они рассказали мне о трудностях нашей партийной работы. Рабочих захватили анархисты, у которых есть такие интеллигенты, как Кропоткин[180], Черкезов[181], Рокер[182], их штаб — знаменитый «Народный дом», они издают два журнала — «Друг рабочего» и «Жерминаль», и они наводнили еврейские улицы брошюрами и буклетами. Российские социал-демократы с Тепловым, Аладьиным[183] и доктором Беком имеют свой еврейский журнал. Цеирей-сионисты[184] и фракционеры с горячими и ропщущими головами имеют своё издание «Мерб» («Запад»). У нас ничего нет, и у нас даже нет места. Из литературы у нас почти ничего нет, но мы пользуемся время от времени случайными брошюрами или публикациями, такими как «Свобода» и «Толпа» доктора Сыркина, изданными в Берлине за год до этого, русским «Возрождением» и переводом его на идиш, «Еврейской свободой». Также впервые была опубликована брошюра доктора Золотарёва[185] «Серьёзные вопросы». Хотя мы не были марксистами, мы широко пользовались этими публикациями, не в последнюю очередь ввиду того, что никто из них не был марксистом. Товарищи жаловались, что они не могут заработать денег, чтобы опубликовать даже одну прокламацию, но твёрдая вера в истинность наших идеалов дала нам смелость агитировать за наши идеи повсюду. А наши товарищи участвовали в различных дебатах после лекций анархистов, социал-демократов, эсеров и видных сионистов. И действительно, на таком мероприятии мы впервые решили организовать массовый митинг, созванный нашей группой, и самая важная наша демонстрация прошла в анархистском «Народном доме». Лекторами была выбрана наша группа: Дольник, Натан Бернштейн и я. Лучшим оратором среди нас был Дольник, я был очень слабым оратором, Бернштейн тоже. Когда мы приехали на встречу, то обнаружили, что зал уже полон, даже стоять негде. Первым выступил Дольник с основными объяснениями и интерпретациями, Бернштейн рассказал о нашей тактике, а я взялся на себя задачу показать (просто смех, угадайте что. Вспомните, это было в Лондоне 44 года назад), что мы, евреи — отдельный народ, что можно быть хорошим евреем и хорошим социалистом. Что нам, еврейским рабочим, предстоит решить множество проблем на пути к полному освобождению еврейского рабочего класса, как в национальном, так и в социальном плане, что идиш — это такой же язык, как и все другие языки, и что нас ждёт великое будущее с развитием классовой борьбы и освободительного движения. И что у нас богатая культура. Я выступил против языковой ассимиляции в местах проживания и против иврита как языка нашей будущей нации, к чему призывали сионисты. После наших выступлений подошли оппоненты, представители различных партий и еврейских союзов. Ну, они нас и крыли, ну, они нас и отделали. И когда я услышал их глупые, ассимиляционистские речи, я подумал: «Горе нам, что у нас есть такие представители». Возможно ли вообразить, чтобы здесь, в Лондоне, представители английского рабочего класса смеялись над английской культурой, над английским народом, изображали народ неживым, умирающим и решали английский вопрос, говоря, что они, англичане, должны стать людьми, а не дикарями, не «не по годам развитыми животными». Здесь особенно выделились анархисты, для которых у евреев вообще нет культуры. — Что такое еврейская культура? — спрашивали они, — что мы создали в культурном плане? Ермолка[186], кугель[187] и заплесневелые книги, прославляющие тьму? Еврейская экономика, как ясно после небольшого размышления, такая же, как и у «не евреев», и территориальное решение еврейского вопроса невозможно и нежелательно. Более того, сионизм — мелкобуржуазное движение, оно притупляет сознание рабочих и отвечает интересам класса капиталистов. И что мы за народ? Нация мелких торговцев, нация исследователей? — Чужие люди, — думал я, — не имеют никакой связи со своим народом, совершенно отделены от нас. А еврейские рабочие, эмигранты, члены их партий аплодируют им, призывая к солидарности с анархистскими и социалистическими ораторами. Они действительно привлекли моё внимание и причинили мне много горя. Я не мог себе представить, что они опустятся так низко. Их безответственные речи, высмеивающие все, что нам, евреям, так дорого и свято, меня просто поразили. Они, знающие еврейскую историю, борьбу евреев и римлян, унижают всё еврейское и смеются надо всем, что у нас есть, и в своей заключительной речи я выразил всё это. Я был так взволнован нашей лондонской рабочей «интеллигенцией», что просто прокричал свою речь. Им прекрасно ответил наш Мотл Дольник, а мой друг Натан Бернштейн ответил достойно. В конце концов нам предложили продолжить дебаты в следующую субботу. Мы согласились. А в следующую субботу повторилось то же самое: наши оппоненты, представители еврейских рабочих, отрицали свою национальную независимость, пятнали собственную культуру, боролись против национального освобождения своего народа, смеялись над еврейским языком. Отказавшись от идиша, они публично и с лёгким сердцем заявили, что он скоро уйдёт. Мне было просто больно их слышать. Почти два раза я сходил со сцены, но тут же на месте находил и небольшое удовлетворение. Ко мне подошёл еврейский художник из Одессы, пожал мне руку и выразил солидарность со мной, затем подошёл ещё один, очень молодой человек, высокий и худой, который больше говорил руками и пальцами, чем ртом, и сказал: «Эти вопросы для меня новы. Нам нужно подумать об этом. Да, идиш — наш язык, и, как и на любом другом языке, на нем можно многому научиться». Первого имени не помню, вторым был поэт, на тот момент начинающий, Мани Лейб[188]. Что интересно, на следующий день я приехал к Бренеру[189], который в то время жил у Мармаров. Миссис Мармар рассказала мне, что Бренеру всю ночь было плохо. Я хотел уйти, но Бренер позвал меня. Я захожу к нему в комнату, и сразу после приветствия он мне тихо и горячо говорит: — Знаете, почему меня вчера вечером тошнило от вашего выступления. Как молодой человек берет на себя задачу выступить перед такой большой аудиторией с таким упрощённым отношением к ивриту и поднимать жаргон до уровня нашего народного и национального языка? И вместо сионизма вы проповедуете территориализм. Скажите мне, Вы — еврей, у Вас еврейское сердце и еврейский ум? Если так, то как можно так говорить об иврите и Земле Израиля, с которой связана вся наша историческая жизнь и культурное развитие. Я бы так не акцентировал внимание на Вашем отношении к языковому вопросу, если бы не был убеждён, что Вы один из первых, за Вами придут другие, и тогда люди полностью заполонят и засорят иврит, которым мы гордимся перед всем миром и который имеет перед нами столько заслуг. (Разговор состоялся в конце 1904 года — за два года до Черновицкой конференции[190]). Мне действительно было жаль деликатного, волевого Бренера. Через некоторое время я получил письмо от моего варшавского друга Гителя Шермана с известием о том, что все наши организации в России и Польше объединились в одну партию, давшую себе название «Еврейская социал-демократическая партия». Сионистские социалисты. Партия выпускает декларацию, которая ещё находится в печати и как только она появится, её отправят мне. С письмом я прибежал к Баркинсам, и тут же состоялся импровизированный пир с селёдкой, рыбой, хлебом, луком и мы до поздней ночи праздновали основание нашей партии. Лично моя жизнь была ужасна — я просто страдал от хронического голода. Раз в день две булочки с кофе, которые я получал каждое утро от квартирной хозяйки, редко, очень редко второй приём пищи. Получаю письмо из Варшавы — мне не следует возвращаться. Полиция действительно меня ищет. Найти работу в Лондоне для меня невозможно, и я уже начинаю думать об Америке. Я не хотел туда ехать, но видел, что другого выхода для меня нет. Я просто вынужден поехать туда. В Америке у меня две сестры и брат. И я попросил мою сестру Хелен, у которой положение было немного лучше, чем у других, прислать мне транспортную карту и немного денег. И получил ответ, что мне пришлют транспортную карту как можно скорее, а пока посылают два фунта, 10 долларов. Письмо было очень тёплым и сердечным. Письмо придало мне мужества, деньги меня просто спасли. После выплаты всех долгов у меня остался ещё целый фунт. Пустячок — этого хватит мне на целый месяц, и я не буду голодать какое-то время. Я уже всем сердцем решил поехать в Америку. Тем временем я провожу дни в библиотеках, посещаю лондонские музеи и провожу вечера с друзьями. Очень часто я прихожу в зал миссии, где находятся все еврейские газеты России и Америки, различные русские газеты и журналы, и я часто встречаю там Бренера, и мы проводим время в тишине. Там я также встречаюсь с нашей российской интеллигенцией. Люди делятся известиями с русско-японской войны. Иногда мы остаёмся подольше, слушая речь миссионера Лихтенштейна[191]. Кажется, это было ему по вкусу. Мы с ним вообще ничего не обсуждали. Мы его просто оскорбляли, называли ублюдком, предателем, продажной душой, возникали скандалы и даже пощёчины, пока не приедет полиция и нас не заберёт. Помню, однажды случился большой скандал, и полиция арестовала группу бундовцев. Он не ушёл и укусил полицейского за руку, так что тот его отпустил, потому что был занят перевязкой руки. Около четырёх часов дня там подавали чай с ромом. И здесь я хочу подтвердить тот факт, что мы никогда этим не пользовались, какими бы голодными мы не были. На это время мы выходили, но надо добавить, что пить чай и есть хлеб среди читателей не считалось уместным. Возможно, именно это помогло им выжить. У нас не было никаких контактов с английскими евреями, и они не интересовались нами, а мы не интересовались ими. Я несколько раз встречался с раввином Адлером, который произвёл на меня очень хорошее впечатление, и Зангвиллом, который для меня был слишком англичанином. Я очень часто встречал наших русско-польских евреев, замечательный элемент. Они тепло и сердечно хотели помочь нам всеми возможными способами в нашей отчаянной ситуации, но мы не принимали их помощи. Мне также рассказали, что отношение членов и администрации «Шелтера» («Приюта») к страждущим иммигрантам было далеко не хорошим и не благородным. В это время редактор ежедневной еврейской газеты в Лондоне «Прогресс» Х. Майер приехал с сионистского конгресса[192], где обсуждался вопрос об Уганде, и в огромном зале сделал доклад о конгрессе. Наша группа была в Уганде. После репортажа мы подняли такой скандал, что приехала полиция, чтобы нас арестовать. Но им это не пришло в голову… Приближалось первое мая. Мы решили впервые выступить в Гайд-парке со своими громкоговорителями и со своим «стендом». Мы решаем маршировать вместе со всеми организованными рабочими Лондона. Нам нужен флаг, но мы не знаем, как должен выглядеть наш флаг, как его нести, где взять деньги, и кто должен быть у нас главным. Мы провели несколько встреч. Предлагается вызвать Сыркина, нашего друга из Парижа. Все коллеги с энтузиазмом относятся к этому. Но где взять деньги для Сыркина, который и сам нищий? Остаётся только отправить делегацию к Зангвиллу, который должен собрать на это деньги, а тем временем его коллеги и друзья должны собрать как можно больше со своих друзей и знакомых, а также на их собраниях и заседаниях. Через несколько дней делегация приехала воодушевлённая: Зангвилл пожертвовал довольно крупную сумму и пообещал дать ещё больше. Коллеги и товарищи также принесли немного денег и телеграфировали Сыркину, чтобы тот приехал в Лондон первого мая, а сами взялись за изготовление флага. Вскоре мы получили ответ от Сыркина, что он приедет. Наша группа на удивление маленькая. В нашем особом месте в Гайд-парке, с нашими любимым Сыркиным, под нашим собственным знаменем и вместе с организованными рабочими всего мира мы будем праздновать самый важный рабочий праздник — Первое мая. Незадолго до Первого мая в Лондоне произошла интересная дискуссия между Зангвиллом и его женой, гойкой Коуэн, о всеобъемлющей колонизации восточноевропейских евреев, и она отстаивала свой принцип, согласно которому только Земля Израиля может решить еврейский вопрос. Дебаты проходили в одном из крупнейших залов Лондона. Оба спорщика относились друг к другу с большим уважением, а публика была чрезвычайно джентльменской. Обоим громко аплодировали… Я не присутствовал на первомайских торжествах в Гайд-парке. Не судьба мне была побывать на большом фестивале и даже увидеть Гайд-парк. В начале апреля 1905 года я покинул Лондон и отправился в Америку. Но я принимал самое активное участие в подготовке Первомайского праздника. Сколько радости я испытал тогда; сколько духовных радостей я от этого получил: это вообще невозможно передать. Каждый вечер я сидел в доме Баркинсов и помогал с приготовлениями. И флагу мы уделили самое пристальное внимание. Мы договорились о материале флага, его длине и ширине, его внешнем виде и даже отражаемых его рисунком друзьях. Какие цвета нам следует использовать для этого, какие надписи использовать, чтобы они идентифицировали нашу партию и нашу солидарность со всеми организованными рабочими мира? Когда мы согласовали все детали флага, наши товарищи начали воплощать нашу мечту в жизнь, и после долгой и упорной работы наших товарищей флаг был готов. Мы уже сообщили в полицию о своём участии в первомайской демонстрации и попросили место для нас в Гайд-парке. Мы часто получали письма от Сыркина, в которых говорилось, что он приедет, чтобы вместе с нами праздновать великий праздник. Все участники были в восторге от первого крупного публичного выступления наших представителей на улицах Лондона и перед всей лондонской рабочей массой в Гайд-парке. И все агитировали друзей и знакомых, чтобы они пришли на наш великий праздник. И посреди всего этого я уехал… Легко сказать, что я уехал из Лондона в Америку, но для эмигранта это было не так просто. Сначала мне нужно было поехать в Ливерпуль, а оттуда на корабле в Америку, а, чтобы поехать из Лондона в Ливерпуль, мне нужно было заплатить за билет, а у меня не было на это ни цента, потому что за несколько недель до этого я встретил своего друга, который просто кричал мне, что он в такой ситуации, что не может пойти домой, появиться перед своей квартирной хозяйкой, которой он должен целый фунт. Его хозяева — бедные люди, которым не на что жить, и они с нетерпением ждут его денег. И вот уже почти месяц он изо дня в день изворачивается, ожидая денег от родителей. Будучи всегда непрактичным и прекрасно зная, что он скоро получит деньги, я вынул фунт и дал ему с условием, что он отдаст его мне самое позднее, когда мне придётся покинуть Лондон. За несколько дней до поездки я пошёл к нему за деньгами, он пообещал мне достать деньги к завтрашнему дню. Но денег он не получил. Мы оба побежали к знакомым и друзьям: такого богатства ни у кого при себе не было. Увидев, что дело плохо, я схватил домашнюю подушку, положил в чемодан и отправился за билетом на поезд. И в тот же вечер я приехал в Ливерпуль. Я приехал туда около пяти утра. Там я узнал, что гавань далеко и что туда идёт поезд, который должен стоить около десяти пенсов, а у меня всего семь пенсов. Я оказался в ужасной ситуации. Что ты тут сделаешь? «Попробую попросить у транспортной компании, — думаю, — может они мне денег дадут». Я прихожу туда голодный, невыспавшийся, уставший. Сначала мне говорят, что офис открывается в восемь утра. Получается — надо ждать. Я сидел на ступеньках и ждал. Я видел, как рабочие идут на работу с сумками под мышками, открываются какие-то магазины. Напротив есть ресторан, он открыт. Заходят мужчины и женщины, быстро едят и бегут дальше. Я бы зашёл туда, просто выпил бы стакан кофе с куском хлеба с маслом и почувствовал бы, что ожил. Слава богу, ожидание кончилось. Офис уже открыт. Я захожу и рассказываю им о своих проблемах. Один из них, Его Превосходительство, сказал мне, что, к сожалению, ничем не может мне помочь. Что мне теперь остаётся делать? У меня была целая пачка чёрного лондонского табака, и я решил продать его на улице. Я предлагал свой табак почти всем прохожим. Но никто не хотел его покупать. Часы уже бьют десять, и мне нужно быть на корабле не позднее двенадцати часов, иначе, как я боялся, мой билет на корабль пропадёт, и мне придётся скитаться по Англии ещё несколько месяцев. К счастью для меня, я заметил еврейскую семью с тремя сыновьями. Я сразу понял, что они тоже эмигранты. Я подошёл к ним и предложил свой табак в обмен на билет до корабля. Старший сын забрал у меня табак и велел идти с ним. Они тоже туда едут, и он заплатит за мой билет. Моя радость была неописуемой. Бог послал мне пророка Илию, чтобы помочь мне в такой критический момент. Я подошёл к кораблю и увидел толпу эмигрантов, наводнившую гавань. Тысячи пассажиров поднимались на корабль. Выполняется целая процедура. Регистрация за регистрацией. Освободившись от этого, мне предстоит пройти медицинское обследование. Многие люди плачут и причитают, врачи их не пропускают. У этого слабое сердце, у другого высокий пульс, у третьего глаза, у четвёртого непорядок с волосами. Некоторым вообще не разрешают уезжать, другим приходится остаться здесь и выздоравливать. Меня осмотрели и приняли. Я могу ехать в Америку на корабле, и через час корабль действительно отправился. Один фунт, который я одолжил своему другу в Лондоне, я получил уже в Америке, когда он мне уже не был так нужен. Однако он доставил мне много хлопот… С еврейскими эмигрантами из Ливерпуля в Бостон В моем билете на корабль было написано, что я направляюсь из Ливерпуля в Бостон, страну грёз, на корабле «Вестернлэнд» («Западная Земля»). Но, был ли это корабль! Был ли это рейс! Эмиграция была беспрецедентно велика, настолько велика, что различным пароходствам Европы не хватало кораблей, чтобы обеспечить ими всех эмигрантов в Америку. Многие корабли, давно вышедшие из строя, были превращены в суда для эмигрантов. Моя «Западная Земля» когда-то была грузовым судном, но несколько лет назад её списали по старости, а теперь о ней вспомнили, её немного отремонтировали и превратили в пассажирское судно для эмигрантов, курсирующее между Англией и Америкой. Был ли это корабль? Он был очень большим и обладал всеми достоинствами эмигрантских кораблей того времени. Там было темно, грязно и вонюче, хоть нос затыкай. Люди в корабле были набиты как сельди в бочку. Ступить было просто некуда. Большую часть пассажиров составляли евреи из Литвы, Польши, России, Галиции и Румынии. Но не было недостатка и в христианах из России, Польши, Франции, Ирландии, Испании, Италии, и, откуда только не было, у нас даже были представители чёрной расы, которых я впервые увидел здесь на корабле и которые вызвали моё огромнейшее внимание. Пассажиры представляли собой интернациональную группу беднейших, изгоев, оскорблённых, угнетённых, и все они отправились на поиски счастья в далёкие чужие края. Они слышали, что в Америке можно устроиться в деревне или на заводах в городах. А пищу нам на корабле давали такую, что многие называли её отравой. Даже итальянцы не хотели прикасаться к еде. Большинство евреев не хотели есть корабельную еду, потому что она была некошерной. Кроме того, большая часть пассажиров страдала от тяжёлой морской болезни. Тем не менее пассажиры-евреи не хотели голодать и призвали к забастовке. Итальянские эмигранты произвели на меня совершенно иное впечатление. Я читал много переводов итальянских писателей дома и в Варшаве. Д’Аннунцио[193] когда-то даже был моим любимцем. Я представлял себе, как итальянцы едут в гондолах, пахнущих вином и мёдом, едут к любимым всем сердцем сеньоритам, играя и распевая свои серенады. Прекрасные сеньориты, слушая серенады своих любимых юношей, смотрят в окно и умиротворённо гадают. А серенады так чудесны, песня о любви в них так гармонична, так проникновенна, так романтична, что надо быть очень осторожной, чтобы не взглянуть сверху на исполнителя серенады и не одарить его такой девичьей улыбкой, от которой любимый почувствовал бы себя самым счастливым человеком на свете. И вот я вижу униженных, злых итальянских эмигрантов, одетых в грязные камзолы, прикрывающие их лохмотья. И они не думают о гондолах, серенадах и сеньоритах. Они прекрасны даже в грязных вещах, но мне совершенно не нравятся их сеньориты: жадные, слишком загоревшие, грубые и небрежно одетые. Мне просто приходилось верить Д’Аннунцио на слово. Славянские эмигранты понравились мне больше. Я мог без проблем разговаривать с русскими, белорусами и поляками, мы могли понимать друг друга с украинцами и балканскими славянами. И очень быстро я стал среди них очень заметным. Пустячок: я умею читать и писать на их языках. И я становлюсь автором писем. И меня загрузили работой. Почти все подходят ко мне и просят написать письмо домой. У меня есть время, и мне трудно отказать, и некоторые платят мне за это. Цена уже установлена — около пяти американских центов за письмо, вместе с моей бумагой и конвертом. И поверьте, в моем финансовом положении это очень пригодилось. Что касается евреев, то я подружился с некоторыми молодыми людьми и двумя сёстрами с корабля, и мы были вместе почти всё время плавания. Одна была из Борисова, другая из Румынии. Три дня мы плыли на север вдоль Ирландского моря, пока не достигли побережья Шотландии, где нас ждали несколько сотен шотландских мужчин и женщин, недавно иммигрировавших в Америку. Впервые я увидел лёгкие платья со складками, кружевные блузки и шляпки. Для меня они были похожи на ряженых в Пурим. Посмотрите-ка, даже полицейские и военные носят шикарные юбки. И чем богаче человек, тем дороже у него платье. А мужчины в юбках носят погоны, сабли… Мне они кажутся очень странными. Я не могу оторвать от них глаз. Поэтому девушки, которые одеты как девушки в Варшаве и Берлине, производят на меня хорошее впечатление, и они гораздо красивее. Почти все они блондинки, ростом выше среднего, стройные, ловкие и грациозные, поэтому на них приятно смотреть. Я хотел бы с ними познакомиться, поговорить с ними, если бы не мысль, что я не знаю их языка, а они, к сожалению, совсем не знают нашего еврейского языка. У шотландцев был свой оркестр странных шотландских инструментов, и как только они начинали играть на палубе свои шотландские напевы, я оказывался рядом с ними и не уходил, пока они не заканчивали своё выступление. Хотя я не в восторге от их музыки. Мне показалось, что никакой мелодии нет, просто что-то похожее на декламацию. Был у них и хор, но он пел всего три раза в сопровождении оркестра. На четвёртый день мы вышли в море. Из идиллии. Пассажиры чувствовали себя не очень хорошо. Многие люди лежали на своих койках, а те, кто чувствовал себя комфортно, обычно ложатся внизу, а затем поднимаются на верхнюю палубу. Я не могу находиться внизу, там воняет, запахи разные, вентиляции нет, и просто душно. Плюс там грязно, темно… Я всегда бодр и думаю, почему я не болею. Я чувствую себя нормально, даже хорошо. Я ел корабельную еду три раза в день, ни от чего не отказываясь, и имел невероятный аппетит. На корабле евреи потребовали, чтобы им дали то, что они могут есть — селёдку с хлебом и чай. Капитан согласился, и евреи стали есть одну и ту же пищу три раза в день. Экипаж корабля был совершенно кошмарен. Пассажиры претерпели с ним немало хлопот, особенно доставалось молодым красивым девушкам. Обычно матросы обращались с нами, как если бы они были нашими господами. И отчаявшиеся пассажиры воспринимали это как небесную кару. Во время нашей поездки море было штормовым. Временами мы опасались за целостность нашего корабля. Однажды нас разбудили посреди ночи, попросили надеть спасательные круги, отправили на верхнюю палубу и сказали быть готовыми. Тем временем матросы расположились около спасательных шлюпок. Все мы сидели на верхней палубе в страхе смерти, опираясь друг на друга. Иудеи читали псалмы, гои произносили свои молитвы. Тем временем мы узнали, что возникла проблема с топкой, но конец ужаса оказался хорошим: нам сказали спуститься вниз и лечь спать — опасность миновала. Топка оказалась в порядке. На одиннадцатый день плавания море ужасно разозлилось и начало метаться, как в лихорадке, направляя всю свою ярость на наш корабль. Оно атаковало нас волнами выше нашего корабля и просто хотело уничтожить наш экипаж со всеми эмигрантами и всем, что на нем находилось. Волна за волной захлёстывали верхнюю палубу. Наш корабль сражался из последних сил за своё существование. Я поднялся посмотреть, как выглядит море во время шторма. И это стоило увидеть. Всё море, до самого горизонта, кипело и бурлило со всех сторон как котёл. Волны, одна больше другой, мчались в дикой гонке. Море было покрыто глубокими впадинами и высокими горами воды. На протяжении всей поездки я встречался и разговаривал почти со всеми пассажирами третьего класса. Но меня особенно интересовали евреи. Все рассказывали мне о своей жизни и о том, что заставило их эмигрировать. Передо мной открылось море человеческих бед, страданий, голода. Изгнание раскрылось передо мной во всей своей широте, глубине и трагизме. Есть евреи, бегущие из царской России, из варварской Румынии, из антисемитской Польши и Галиции, где им на каждом шагу ясно дают понять, что они нежелательные иностранцы, у них вырывают изо рта последний кусок хлеба и бойкотируют в обществе. Они там культурно и политически унижены и с ними обращаются самым худшим образом. Евреи бегут из этих земель, как от чумы: молодые, старые, мужчины, женщины. Эмиграция приняла национальный характер. Еврейские солдаты сбегают из казарм, где с ними жестоко обращаются. Молодые люди бегут, потому что не видят для себя будущего в своей стране. Они используют любую возможность, чтобы заработать на достойную жизнь. Чем сильнее, здоровее и энергичнее, тем скорее вы бежите. Эмигрируют более сознательные люди, которые не хотят жить, как их отцы и деды, в постоянном голоде, нужде, в постоянном страхе перед полицией. Они не хотят жить в странах, где они лишены всех человеческих, гражданских и национальных прав. Это про бундовцев, сионистов, ассимиляционистах, националистах… Да, во время поездки я заметил, что есть, так сказать, эмигрантская психология. У эмигрантов присутствует чувство неполноценности, порабощённости, вины — особый вид комплекса неполноценности. Кроме того, они страдают от беспокойства на протяжении всего пути, вдруг их по каким-то причинам не пустят в Америку, и родственники не приедут на корабль, чтобы их забрать, и их отправят обратно, так сказать, домой. И тогда останется только броситься в море. С «там» уже свели все счёты и сожгли все мосты. У них есть только одна надежда в жизни — найти в Америке новую жизнь, лучшую, более красивую, более человечную. А женщины моются часто, моют волосы очень крепкими жидкостями, поэтому там вообще ничего не заводится. Они не плачут, глаза не должны покраснеть, лица держат так, чтобы не забрызгать, и не спускают глаз с детей. Но никто не уверен, позволят ли им войти в благословенную землю, землю их новой жизни. И чем ближе мы подходим к американским берегам, тем сильнее страх, что они пропадут, если им откажут во въезде. Создаётся ощущение, что страх накрывает всех эмигрантов, как одеяло, и в последние дни путешествия среди них нельзя заметить ни одного радостного лица. На восемнадцатый день мы прибыли в Америку. Мы прибыли в Бостон в первый день Песаха 1905 года. Сообщество Бостона предоставило нам вкусные пасхальные блюда. Мы опробовали первый седер на корабле. К нашему седеру пришли какие-то бостонские евреи — какие-то очень крупные люди, которые говорили друг с другом по-английски, а с нами — на ломаном идише, они утешали нас, подбадривали и обещали, что всё будет «all right» и что завтра утром все мы будем выпущены и сможем идти куда захотим. Так и было на самом деле. Утром нас вызвали в большой дом, полный иммигрантов. В другой большой комнате сидели представители правительства, которым предстояло допросить иммигрантов. Полицейский охранял нас и называл имена тех, кого нужно было допросить первым. Мы были удивлены тем, насколько добры и благородны полицейские к нам, иностранным беднякам. Пришла моя очередь. Ещё одно чудо: со мной хорошо говорят на идише. Люди задают мне несколько вопросов, и я отвечаю так, чтобы они считали меня будущим хорошим гражданином Соединённых Штатов Америки. Из Бостона мне нужно было ехать в Нью-Йорк, и полицейский отвёл меня и многих других на поезд, посадил в вагоны и выдал нам билеты. Первый раз в Нью-Йорке Я прибыл в Нью-Йорк на второй день Песаха. Суматоха в Нью-Йорке удивила меня, и по пути к дому сестры я решил немного прогуляться и попал в наш еврейский квартал: Кэнал-стрит, Восточный Бродвей, Мэдисон, Генри-стрит. Одно удовольствие: все магазины еврейские, на каждом шагу говорят на нашем идише. А вот бежит мальчик, держа в руках стопку газет и кричит: «Тагеблат («Ежедневный листок»)[194], Тагеблат». Читать. Я не читал газет сорок дней, и набросился на эту как жаждущий. Я жадно читаю новости и узнаю, что Россия продолжает проигрывать в войне с Японией, замечаю, что в России пахнет политической весной. Я хорошо провёл время. Но, что действительно поразило меня, так это то, что на многих магазинах есть еврейские вывески. Вот вижу двухэтажный дом «Форвертс»[195], вот редакция «Тагеблата», а вот прохожу «Образовательный канал». Вдоль улицы я вижу множество синагог, очень близко друг к другу, с объявлениями, что здесь будет выступать известный раввин, а там — другой известный раввин и есть Талмуд-Тора и классы. Старомодный раввин выкрикивает слова Пятикнижия со своими учениками, а на другой улице я вижу еврейский книжный магазин, где продают сидуры[196], Тору вместе с антирелигиозной литературой, анархическими и социалистическими газетами и журналами. Ещё дальше я вижу Бауэри, наш еврейский театр в Нью-Йорке, с огромными афишами, на которых я могу прочитать даже издалека разные имена, начиная от известных актрис Калиш[197] и Лицин[198] до звёзд: Якова Адлера[199] и Бориса Томашевского[200]. Ну, а такого я нигде не видел: еврейская свадьба… Я всё ещё думаю, как дойти до дома 100. Это на 99-й улице, и люди советуют мне сесть на метро и доехать до 99-й улицы. Один еврей, поняв, что я вчера сошёл с корабля, зарабатывает большую мицву и отводит меня за руку к эскалатору, объяснив, что я должен купить билет, бросить его в автомат, чтобы пройти, и добавил, что, когда я увижу на станции номер 99, мне следует сразу выйти. И вот я попал в дом сестры. Меня приняли очень тепло, а мой зять Джо Райсман принял меня даже дружелюбнее, чем моя родная сестра. Ещё один сюрприз: я не вижу в доме никаких признаков Песаха. Ужинают хорошо, но не пасхальной едой, а с хлебом, с булочками. Потом я узнал, что мой зять и сестра Елена не «тёмные люди», а «передовые», привычные ходить на анархические и социалистические митинги и массовые мероприятия. Они читают анархистский «Фрайя арбайтер штимме» («Голос свободного рабочего»)[201] и социалистическую «Форвертс», а он — мой зять — несколько лет назад даже недолго участвовал в «Союзе красильщиков» и даже знает Фейгенбаума[202] (видный антирелигиозный проповедник того времени) лучше всех, но теперь он «босс» — нанимает собственных работников. Рано утром он повёл меня в несколько магазинов, купил мне костюм, пару рубашек, шляпу, носки и ботинки и превратил меня из новичка в янки. Весть о моем приезде молниеносно разнеслась среди моих соотечественников, и родственники и гости в большом количестве пришли увидеть вновь прибывшего. Многие привозили нам подарки, многие брали меня с собой, чтобы показать Америку. Они показали мне Бруклинский мост, Кони-Айленд и Центральный парк и напоили «хорошим чаем». Самым добрым человеком для меня был Сэм — мой дядя Шломо — человек с золотым сердцем. Тогда он был фармацевтом (сейчас он дантист в Боро-парке, из Шломо Мышковского он стал доктором Сэмом Мишкиным). Все приняли во мне участие. Родственники устраивали мне вечера, двоюродный брат учил английскому, сестра думала о месте назначения, дяди и тёти знакомили меня со своими друзьями и знакомыми и очень интересными девушками. И все хотели обо мне позаботиться. Думали о том, какую работу мне выбрать. Она должна быть приличной и хорошо оплачиваемой, а о куске хлеба я должен всегда беспокоиться. Лично мне хотелось как можно быстрее начать трудиться, как можно быстрее что-то заработать и не зависеть от сестры и зятя, но мне категорически заявили, что после такой поездки мне придётся отдохнуть хотя бы две недели. У меня здесь большая семья: дяди, тёти, двоюродные дяди и двоюродные бабушки, бесчисленные двоюродные братья и сестры. Только моя старшая сестра Таня и старший брат Моше были не в Нью-Йорке, а в Сент-Луисе. И все рады гостю, приглашая его раз в неделю на ужин и на обед по воскресеньям. Родственники приглашают на ужин своих друзей и знакомых, и я за короткое время узнаю много нового. Больше всего я общаюсь с моим дядей Сэмом. Мы едим вместе, и он впервые отводит меня в еврейские театры — я в восторге от игры актёров. Пьесы тоже были неплохие — тогда начиналась эпоха Якоба Гордина[203] в еврейском театре, и лучшие театры ставили его пьесы, и звезды нашего театра получили возможность развивать свои таланты и привлекать в еврейский театр лучших интеллектуалов мира. Я раньше видел лучший русский и польский театр и определённо понял, что наш еврейский театр им не уступает. Более того: идишский театр тронул меня больше, чем польский и русский театры. Он мне ближе, уютнее, понятнее и мне больше нравится. Я также посетил несколько социалистических и анархистских лекций. Мне там было неинтересно. Даже лекции таких великих людей, как покойный Яновский[204], Фейгенбаум, Розенцвейг[205], доктор Раевский[206] и другие были мне отвратительны: плоские, дешёвые, глупые шутки, надуманные теории, неоригинальные, часто нерешительные, безрассудные, безответственные. И своими теориями они старались привлечь публику. Когда я выходил с лекции, мне было стыдно, что я слышал всё это своими ушами. Я был просто в восторге только от одного. Это от доктора Хаима Житловского. Потом он пришёл с бабушкой Брежковской[207] и оказался делегатом от партии эсеров, что меня немного раздражало в нём. Он, сам проповедующий, что еврейская интеллигенция должна работать в интересах еврейского народа, выступает от русской партии, а не от имени еврейской партии. Тем не менее мне очень понравились его лекции, и я не пропустил ни одну. Он имел обширное образование и знания, хорошо знал свой предмет, хорошо работал, был оратором по-еврейски, лучшим на еврейской улице. И его лекции действительно выявляли лучшее из того, что у нас было. Он превратил Клинтон-Холл в университет, где был самым популярным профессором… Мой двухнедельный отпуск закончился. Мой семейный совет решил, что мне следует освоить профессию портного (закройщика женской одежды), а фактически, один из семейного совета, мой дядя Авраам Гордон, самый богатый из нашей семьи, который был владельцем магазина женской одежды, взялся обучить меня работе. И он сразу же будет платить мне три доллара в неделю. Город Нью-Йорк Для меня Нью-Йорк был самым замечательным городом, который я когда-либо видел. Каждый день приносил мне новые сюрпризы от Нью-Йорка и нью-йоркской жизни. Меня очень удивила свобода, которой наслаждаются жители Нью-Йорка. После Лондона я был удивлён яркостью и солнечным светом Нью-Йорка, парками, площадями, широкими красивыми улицами, зданиями и кондиционерами. Для меня всё — чудо за пределами чудес. Самым удивительным для меня была космополитическая природа города. Мне кажется, в мире нет ни одной нации, сыновья и дочери которой не были бы представлены здесь. Некоторые страны посылали сюда целые массы. Различные народы образовывали здесь свои гетто без вмешательства правительства и остального населения, и никто не вмешивался в их автономию в месте жительства или в их религиозные потребности. С большим интересом гулял я по кварталам, густо населённым итальянцами, евреями, ирландцами, поляками, греками, французами, неграми, китайцами, и никто не мешал друг другу. Точно так же, как мы, евреи, имели свои школы, синагоги, учреждения культуры, еврейские театры, еврейские газеты, благотворительные организации, политические клубы и организации, так и другие народы также имели свои собственные национальные учреждения. Мы, евреи, могли гораздо лучше общаться с русскими, румынами и поляками, чем в наших старых домах в Европе. Да, — подумал я, — Нью-Йорк не космополитический город, как его обычно называют, а интернациональный город, и Нью-Йорк может быть примером гармоничного сосуществования разных обществ. Мне рассказали о столкновениях между евреями, ирландцами и итальянцами. Особенно с ирландцами, которые нападали на бородатых евреев или еврейских детей. Еврейская молодёжная организация проучила их так, что они зареклись делать это снова. Нью-Йорк тогда был не таким, как сегодня. Я не знал ничего дальше 125-й улицы. Никакого Бронкса тогда ещё не было. Метро тоже не было. В Бруклине ещё не было Бронзвиля. Евреи собирались в центре города, главными улицами которых были Восточный Бродвей и Гранд-стрит. В центре города были сотни улиц, и все они были густо населены. Дома имели четыре или пять этажей. Лифтов не было, люди поднимались наверх собственными ногами. Бедняки жили на верхних этажах, а богатые — на нижних. На улицах всегда было полно людей, особенно детей. Самыми оживлёнными улицами были еврейские. Еврейское гетто представляло собой скопление различных групп евреев, таких как русские, поляки, румыны, венгры, галичане, и почти каждая группа имела свою территорию со своими школами, синагогами, ресторанами, развлекательными заведениями, и каждая группа продолжала жить на своей собственной территории как на своей старой родине. Самым шикарным районом был китайский городок Чайна Таун, и всё там нам казалось чудесным: его жёлтые люди, их рестораны, театры, магазины, бакалейные лавки. Нам также нравилось посещать Итальянский квартал во время итальянских праздников, видеть, как они украшают свои дома и улицы, и слушать, как итальянские оркестры играют свои замечательные национальные мелодии. Нам нравилось наблюдать, как ирландцы празднуют на улицах День святого Патрика. В то время на улицах центра города очень мало говорили по-английски. Это была мешанина из всех языков мира. Самыми распространёнными языками в Старом городе были ирландский, идиш и итальянский. И меня очень впечатлил тот факт, что правительство Нью-Йорка часто использовало идиш для распространения своей информации, что на Деланси-стрит внизу, где ездят машины в Нью-Йорк и Бруклин, указатели тоже напечатаны на идише, хотя и со многими орфографическими ошибками. Самыми известными еврейскими улицами для прогулок и встреч были Восточный Бродвей и Гранд-стрит. Так называемые «интеллектуалы» встречались на Восточном Бродвее и в своей пешеходной зоне в основном говорили по-русски, поэтому улицу в шутку называли Восточно-Бродвейская «улица»[208]. Кроме того, наши лекторы любили говорить с рабочими на русском языке, который еврейские рабочие почти не понимали (не говоря уже о галицких и польских евреях). Тем временем мы, сторонники идиша, начали вести войну против русского языка еврейской общины. Мы просто подходили к русскоязычным и указывали им, что им следует лучше говорить на идише. Кроме того, мы часто выступали против русскоязычных преподавателей и просто заставляли их вести уроки на идише. Новоприбывшее еврейское население жило в материально плохих условиях. Подавляющее большинство зарабатывало около пяти — шести долларов в неделю за десятичасовой рабочий день. Самый высококвалифицированный работник зарабатывал 15 долларов в неделю. Сильные профсоюзы всё ещё не существовали, а рабочие были порабощены. Квартиры были крайне неуютными. В те времена приходилось обогреваться самостоятельно, не было ни ванн, ни отдельных туалетов. Комнаты были маленькие, и почти у всех были квартиранты. В то время люди спали в гостиных, спальнях и даже на кухне. Было невыносимо жить в такой тесноте. Редко, очень редко, у кого-то была своя комната. За номер приходилось платить от трёх до пяти долларов в месяц, и в данных обстоятельствах это была слишком высокая цена, учитывая, что большинству из них всё ещё приходилось расплачиваться за билеты на корабль, а женатым людям приходилось отправлять «домой» в «старую страну» то, что предназначалось для их жён и детей. Большинство так и делали, не позволяя себе есть как следует. Центр города был еврейским. Там редко можно было услышать английское слово. Редко кто читал английскую газету. Подавляющее большинство состояло из зелёных новоприбывших. Еврей, проживший в Америке десять лет, был редкостью, а евреи, прожившие здесь меньше, тоже были зелёными. Америка не имела на них никакого влияния — они по-прежнему жили своими внутренними местечковыми интересами и им было плевать на Америку — им было трудно приспосабливаться к новой жизни. И обстановка была такая, что они продолжали здесь свою местечковую жизнь. Большинство жителей там были евреями; лишь изредка там работал гой. А итальянцам и полякам, работавшим с евреями, пришлось учить идиш, потому что другого языка там не было слышно, и они не могли общаться на другом языке. Еврейские массы были почти полностью отрезаны от реального американского мира. Единственной американкой в магазине была бухгалтерша, которой при общении с рабочими тоже приходилось говорить на идише. И почти девяноста девяти процентам всех вновь прибывших пришлось пройти период обучения, потому что другого способа выжить не было. Это правда, что большинство евреев Нью-Йорка состояло из рабочих. Культурный уровень наших евреев был очень низким, хотя по сравнению со всеми другими иммигрантами он, должно быть, был выше. Еврей все-таки ходил в хедер и даже мог писать письма на идише. До 1905 года сюда приезжали самые низшие слои нашей нации, самые бедные дети России, Польши, Галиции, Румынии. Они были почти бескультурными. Только в 1905 году начали прибывать другие евреи с гораздо большим культурным багажом. Появились бундовцы, рабочие-сионисты, сионисты-социалисты, есть евреи с образованием, евреи с выдающимся прошлым, молодые люди с навыками и талантами к письму, сочинению, организации, строительству, и в еврейской общественной жизни начинается новая эра. Существуют еврейские политические партии, издаются журналы. Собираются книги, произведения различных писателей, поэтов, люди объединяются в «союзы». Жизнь становится интереснее, оживлённее, содержательнее… Евреи начинают создавать себе ещё одно гетто в Гарлеме, где улицы красивее, квартиры комфортнее, недалеко от «Центрального парка», заменяющего Бродвей и Гранд-стрит. Туда переезжают американские иммигранты, работающие подрядчиками, высокооплачиваемые рабочие, и со временем центр Гарлема становится густонаселённым еврейским центром Нью-Йорка. Центральный парк тоже становится еврейским, люди ходят туда подышать свежим воздухом. Люди там гуляют. Там все встречаются, идут дебаты, дискуссии продолжаются до полуночи. С другой стороны от нас, парк ещё красивее. Здесь больше красивых улиц и домов, очень большой музей, прекрасные отели, замечательные кафе и рестораны, великолепные памятники и ещё много улиц, ведущих к берегам Гудзона, но мы туда никогда не ходим. Там живут христиане, настоящие американцы, они очень богато одеваются, они тихие, благородные, воспитанные, но смотрят на нас так, что мы содрогаемся. Здесь мы чувствуем себя неуютно, и мы возвращаемся на другую сторону Центрального парка, в еврейский квартал Гарлема. Мы редко встречаем других евреев — евреев из Западной Европы, которые устроены неплохо. Они занимают гораздо более высокое положение в политической, экономической и культурной жизни страны. Они живут в Америке гораздо дольше, чем мы, и уже давно адаптировались к американской жизни. Они являются создателями или владельцами крупных компаний и занимают большое место в крупных отраслях. Беднейшие из них — служащие, государственные чиновники или учителя. Немецкие евреи не имеют с нами никаких контактов. В лучшем случае они создают организации, которые причиняют нам, ещё больше страданий. Там учили детей как себя вести, как одеваться чисто, как есть. Обучали держать нож и вилку, пользоваться носовым платком, и тому как научиться читать, писать и говорить по-английски. Как мы можем рассредоточиться по всей стране, чтобы не попадаться так часто на глаза друг другу. Они были нашими благодетелями. Они создали для нас благотворительные организации, чтобы помочь нам в трудную минуту. Но их благосклонность была нам неприятна. Всей своей деятельностью они постоянно хотели стереть в нас малейшее еврейство и превратить в 100-процентных американцев. Конечно, были исключения. Были и те, кто понимал нас, русских и польских евреев, ценил наш идеализм, нашу общественную работу, наш национализм и время от времени поддерживал нас в нашей деятельности. С ними считались. Я помню свою первую встречу с доктором Иегудой Магнесом[209], который тогда, примерно в 1905 году, был самым известным раввином Америки, главным раввином синагоги «Храм Эммануэля». В своём воображении я представлял его пожилым евреем с длинной седой бородой, широкими плечами и патриархальным взглядом. Затем он вернулся с сионистского съезда, где был одним из американских делегатов. В это время в Гомеле произошёл погром, в котором был убит наш друг Каганович. На заседании нашего комитета было решено, что нам следует организовать митинг протеста против погромов в России и заодно произнести панегирик нашему павшему другу из Гомеля, который был членом отряда самообороны в борьбе с погромщиками. Было также решено, что рабби Магнес также выступит с речью вместе с «нашими товарищами по партии», и меня назначили человеком, который пригласит его выступить на массовом митинге. Я узнал его адрес и в воскресенье, в выходной, поехал к нему куда-то в Бруклин. Когда я позвонил в дверь, очень молодая женщина открыла мне дверь, и, поняв, что мне нужен доктор Магнес, попросила немного подождать. Через несколько минут ко мне подошёл молодой человек, брюнет очень симпатичной внешности, и спросил, чем он может мне помочь. Думая, что он слуга Магнеса, я сказал ему, что мне нужен доктор Магнес. Он улыбнулся и сообщил, что это он и есть. Я был в оцепенении. Он сразу же пригласил меня в свою приёмную. Когда я объяснил ему, зачем приехал, он принял приглашение. Он пообещал мне, что обязательно будет в зале в оговорённое время. Потом он поговорил со мной. Он ясно дал мне понять, что не думает ни о какой другой территории, которая могла бы занять место Израиля. Само собой разумеется, что он против Уганды. Он много рассказал мне о конгрессе, о выступлениях ключевых лидеров, о борьбе за и против Уганды. Затем он рассказал мне о моих товарищах-территориалистах, которые сражались как львы за Уганду. — Ну, — говорит он мне, — ваши территориалисты так разошлись, настаивая, чтобы угандийский проект состоялся. Они кричали, не давали сионистам выступать против, забросали зал своими прокламациями, саботировали … И я помню массовый митинг. Пришло много народа. Доктор Магнес приехавший одним из первых, стоял возле двери и явно не хотел садиться за стол выступающего. И действительно он простоял у входа всё время, пока говорили председатель и Гольдберг[210], после которого была его очередь выступать. Тогда он впервые занял своё место за столом оратора и произнёс красивую, сильную речь, отличавшуюся тем, что в ней в погромах обвинялось русское царское правительство, и всеми фибрами души выразил свой могучий протест против преступного кровожадного российского правительства. В сионистских кругах были члены и даже ведущие члены — «местные евреи», но число их было очень мало, незначительно. В общем, они относились к нам, чисто европейским евреям, очень снобистски и не хотели с нами общаться. Мы были полностью изолированы от них… Мы никогда не встречали испанских евреев. Мы о них часто слышали, нам с восхищением рассказывали, что в Нью-Йорке есть ещё евреи из Испании, чьи прадеды и прабабушки приехали сюда сотни лет назад. На данный момент они настолько американизированы, что их невозможно узнать, хотя они и набожные евреи. Многие из них были настолько ассимилированы на протяжении поколений, что сами не знали, что они произошли от евреев. Наши восточноевропейские евреи тяжело и упорно трудились. Мы работали в угольной и табачной промышленности, на различных бумажных производствах, занимались термообработкой, мы работали котельщиками, красильщиками, наборщиками. Вся наша жизнь — жизнь рабочих, наши интересы — интересы рабочих. Люди говорят о творчестве, достижениях, профсоюзах, занятости, безработице, трудовом вопросе, анархии, социализме и забастовках. В цехе, где я работал, работало сорок человек. Мой начальник переехал в Америку двадцать лет назад, прошёл через все невзгоды того времени, времена потогонной системы и ужасных лишений, и наконец стал боссом. Несмотря на то, что он пробыл в Америке столь долгое время, он ужасно говорил по-английски. Все рабочие, за небольшим исключением, были моими земляками, и для них было большим удивлением то, что мне, Мышковскому, сыну адвоката, пришлось работать в магазине. Двое рабочих были христианами: один на самом деле был моим соотечественником, русским, а другой итальянцем. Возникает вопрос: как итальянец пришёл в магазин Гордона, где работает так много жителей Мира? Ответ: он женился на нашей девушке, чистокровной еврейке, и она устроила его работать здесь. Он и его жена не знали английского, она не знала итальянского, а он едва знал идиш, они оба не могли говорить друг с другом. Они разговаривали жестами, гримасами, подмигиваниями. Однажды в разговоре со мной о том, что ей трудно общаться с мужем, она мне пожаловалась: — Видел такую гойскую голову? Здесь, в магазине, он целыми днями слушает идиш. Все рабочие говорят с ним на идише. Я постоянно учу его нашему языку, а он никак не может его выучить. Зато, другой христианин, мой соотечественник, немного говорил на идише, и слушать его было одно удовольствие. Для всех идиом эквивалентами могли быть проклятия, благословения, оскорбления и грубые выражения, не хуже, чем у жулика, у которого в голове только куча мусора. Ещё у нас в магазине было два галичанина, один был оператором, а другой — нашим дизайнером, который получал самую высокую зарплату, возможно, до двадцати долларов в неделю. Он был аристократом в нашем магазине. Я тоже был привилегированным человеком: во-первых, племянником начальника, а во-вторых, закройщиком, распределявшим работу среди девушек. В обучении меня специальности портного принимал участие сам хозяин — мастер, модельер и настоящий закройщик. Но никаких особых успехов по специальности я не проявил. Во-первых, я не мог различать многие цвета, а во-вторых, работа не шла мне в голову. У меня были другие интересы, более важные, а работа мне мешала и меня не устраивала. Я работал за три доллара в неделю в течение трёх месяцев. После этого я получал четыре доллара, на шестом месяце — пять, а когда я уже проработал девять месяцев — получил шесть долларов. А когда в конце года начальник не дал мне прибавку в доллар, о которой я просил, я покинул насовсем моего дядю и его магазин. С «Поалей Цион» в начале 1905 На следующий день после прибытия в Нью-Йорк я присутствовал на собрании рабочих, проходившем по адресу Восточный Бродвей, 206. Как попасть на встречу прямо с корабля? Я узнал об этом из небольшой заметки в «Форвертсе», которую прочитал слово за словом от начала до конца, и, к своему удовольствию, наткнулся на заметку «Встреча на Восточном Бродвее». Ещё в Лондоне я знал, что мы, социалисты-территориалисты, в настоящее время вместе с рабочими-сионистами состоим в партии под названием «Поалей Цион». Моя сестра объяснила дорогу туда, и я отправился в назначенное время. Я был «зеленее огурца», и ходил по Бродвею, а не по Восточному Бродвею, и искал номер 206. Весь Бродвей тёмен. Вы не видите живых людей — как и мёртвых. Все двери заперты, все окна закрыты, в домах темно. Я подумал, что они выбрали странное место для встречи. Проверив номер, я вижу, что дверь тоже заперта. Я стучу — может быть, кто-нибудь мне поможет. Как оказалось, там никого не было. Дом был заперт на семь замков и до сих пор заперт. Пытаюсь позвонить, ещё раз стучать — он мёртв… и тут ко мне подходит полицейский и спрашивает, для чего мне это нужно и из его действий я понимаю, что совершил какое-то преступление. Используя несколько английских слов, которые я привёз с собой из Англии, я объяснил ему, что здесь должно быть собрание рабочих, и что я иду на это собрание. Он смотрит на меня как на сумасшедшего. — Откуда Вы знаете, что встреча должна состояться здесь? — спрашивает он меня. — Из заметки в еврейской газете. — Покажите мне газету, — говорит он. Я достаю «Форвертс» и показываю ему. Он просит меня прочитать заметку. Я читаю и объясняю ему содержание на английском языке. Сначала он смеётся и объясняет, что встреча будет на другой улице, далеко отсюда. Он ведёт меня в переулок и говорит идти по нему до Восточного Бродвея, где я найду зал для собраний. После долгих поисков я прибыл на встречу около десяти вечера. И как только я вошёл в помещение, ко мне тут же подбежал мой друг из Варшавы Ижи Мейер Пепперберг, сердечно поцеловал меня и с большой помпой представил всем своим товарищам. Они слышали обо мне, знали о моей деятельности в Варшаве и Лондоне и тепло меня приняли. Тут были также знакомые по Варшаве, где они ненадолго останавливались, чтобы купить себе вещи или встретиться с агентами, которые перевезут их через границу. Некоторые из них даже ночевали у меня в Варшаве. Мои товарищи — социалисты-территориалисты были особенно довольны встречей со мной. Всего там было человек сорок. Из тех, кто был на этой встрече я помню товарищей: Эйба Гольдберга, Лейба Рыжего, Йоэля Слонима[211], братьев Рейнс, Йерахмиэля Айербаха, братьев Пайпмахер, Баруха Цукермана[212], Залкинда, брата и сестру Берман, Авраама Бейзера и других. Прерванное заседание продолжилось, и я стал следить за его ходом с величайшим вниманием. Я был очень зол, что так мало моих товарищей было на встрече. Ещё находясь в Варшаве, мой друг Борис Фрумкин с большой радостью рассказал мне, что получил информацию о том, что партия «Поалей Цион» в Америке насчитывает тридцать тысяч членов, что это массовая партия со своим журналом. И вот я нахожу всего сорок товарищей в крупнейшем еврейском городе Америки. Правда, мы печатали журнал под редакцией Эйба Гольдберга, но журнал «Дос науе ланд» («Новая земля») имел небольшой тираж и ещё меньшее влияние. На самом деле по всей стране его читали не более 150 — 200 евреев. Я не могу вспомнить, какие темы обсуждались в то время, но ясно помню, что каждый выступавший участник обсуждал эти темы под разным углом. Я заметил анархистские, социал-революционные и марксистские тенденции. Были и те, кто имел мало общего с социализмом вообще. Некоторые были демократическими и т. д. Демократические и либеральные территориалисты питали большие симпатии к рабочему классу. Все соглашались не более чем в одном: еврейский вопрос может быть решён только территориально, с территориальным центром еврейского народа, в котором евреи смогут свободно развиваться. И решить эту проблему можно путём эмиграции и колонизации, в которой еврейские рабочие будут играть очень большую роль и, следовательно, будут строить страну в духе еврейского рабочего класса. Я сидел и смотрел на собравшихся. Молодой, полный энтузиазма, глубоко верующий и крайне идеалистический элемент. Никто не был старше двадцати пяти — двадцати шести лет. Все родом из Литвы, Польши, Украины, не более двух — из Галиции. Большинство товарищей уже прошли борьбу на старой родине, они пришли к поалей-сионизму из критики бундизма и общего сионизма. Это была умная компания — с головой на плечах. И сейчас, когда с того времени прошло сорок три года, я часто думаю об этой организации и восхищаюсь ею. Откуда взялось столько смелости, столько веры и убеждённости, чтобы такая небольшая группа могла объявить войну и храбро сражаться против старых устоявшихся партий, против сильных институтов, у которых были ораторы, лекторы, периодические издания, профессиональные партии и даже организованное рабочее движение. Нам пришлось бороться с теорией ассимиляции, которая явно доминировала среди сознательных еврейских рабочих. Продвигать для них теорию прогрессивного национализма. Мы всегда были заняты, вступая в дебаты или дискуссии с известными людьми из старой, заплесневевшей социалистической гвардии, когда они выступали против нашего языка, против наших национальных ценностей, против наших национальных устремлений. Для них идиш был жаргоном, а национализм, даже прогрессивный, — вредным движением. Мы должны стремиться быть «людьми». У наций и народов нет будущего — они все погибнут, все растворятся во всеобщем «человечестве». И тогда не будет национального вопроса, не будет борьбы между угнетёнными и правящими народами. И вот появилась молодёжь, для которой еврейский язык имеет большое значение. Она с уважением и любовью относится к языку, мечтает о богатой еврейской литературе и культуре; о возрождении нашей нации на новой основе из трудового народа, на основах свободной еврейской жизни на свободной еврейской территории, о социалистическом сосуществовании, мечтает о «социализме во всем мире, дружбе всех народов мира». Наши идеи были новыми и неизвестными еврейскому рабочему классу. Я помню небольшой эпизод, который может проиллюстрировать нашу борьбу. На массовом собрании я встретил двух знакомых. Один из них был моим двоюродным братом и бывшим учителем, а другой — врачом и сотрудником «Арбетер Цайтунг». Они пригласили меня в дом моего кузена в Бруклине. Мы приехали туда около одиннадцати вечера и всю ночь обсуждали задачи еврейского рабочего движения. Я рассказал им о ненормальном положении еврейского народа и еврейских пролетариев в странах, где они живут, о ненормальной культурной и экономической борьбе еврейских рабочих. Что классовая борьба еврейских рабочих неестественна и менее успешна. То же самое и с нашей политической и культурной борьбой. Мои оппоненты во многом согласились со мной. Я развивал перед ними идею, что только на конкретной территории, в которой мы сможем сконцентрировать нашу иммиграцию, где большинство будет евреями и администрация будет находиться в еврейских руках, а еврейские рабочие будут представлены во всех отраслях сельского хозяйства и промышленности, мы сможем свободно и нормально развиваться, свободно участвовать в нашей политической жизни, полностью развить нашу культуру и через еврейские государственные школы передавать наши культурные ценности нашим детям и внукам, и тогда мы будем признаны равноправным членом семьи всех народов. Мои оппоненты переглянулись, а мой бывший преподаватель, окончивший политехникум в России, заметил: «Умный молодой человек, но я думаю, что его верхний этаж не функционирует нормально». Наша борьба за прогрессивный еврейский национализм, за решение еврейского вопроса на территориальной основе была очень трудной, длительной и крайне напряжённой. И сейчас, спустя около сорока лет с того времени, когда я думаю об этой организации, я восхищаюсь ею, когда на каждом шагу вижу плоды нашей исторической борьбы, нашей храбрости и мужества. Наиболее сознательные еврейские рабочие по всей стране в большом количестве помогают в строительных работах в Земле Израиля. Будьте солидарны и гордитесь еврейскими рабочими в Израиле. Есть ли у вас связь с нашим народом, понимание специфических интересов еврейского рабочего класса и симпатия к еврейскому языку, литературе и еврейским культурным ценностям? Кооперация стала самым любимым институтом американских еврейских рабочих, все еврейские школы (синагоги) содержатся еврейскими рабочими, и тысячи еврейских рабочих посвятили себя еврейскому образованию нашей молодёжи. И это именно то, чего добилась эта небольшая группа социалистов-территориалистов и «Поалей Циона» за последние сорок лет. С «Поалей Цион» и социалистами-территориалистами Насколько я знал, незадолго до моего приезда в Америку там состоялся съезд групп «Поалей Цион», на котором было представлено двадцать три делегата, из которых восемнадцать были территориалистами и только пять были палестинскими сионистами. И поалей-сионисты, и социалисты-территориалисты не имели желания формировать две отдельные партии, потому что они были слишком слабы по сравнению с сильным организованным обществом, чтобы сражаться по отдельности. Они чувствовали, что вместе окажут большее давление и влияние, и съезд решил объединиться. Но что, по вашему мнению, можно сделать, чтобы в союзах не возникало трений и споров? Союзы должны быть либо только из палестинцев, либо только из территориалистов. И как у тех, так и у других должны быть свои центральные комитеты, а над центральными комитетами должен быть высший орган — Комитет Действия. Само собой разумеется, что такое сотрудничество между территориалистами и сионистами не могло существовать долгое время, что затрудняло работу обоих. Кроме того, к этому времени в России и Польше уже образовались «Поалей Цион» и СС[213]. Две совершенно независимые партии, ведшие между собой ожесточённую борьбу. Год спустя, после моего приезда в Америку, в «Поалей Цион» произошёл раскол. Мне кажется, что меньшинство — палестинцы — вызвали и поддержали раскол. И вскоре были созваны два учредительных конгресса: один конгресс сионистов-палестинцев в Филадельфии и другой социалистов-территориалистов в Бостоне. Естественно я был согласен с территориалистами, подавляющее большинство предыдущей партии было с нами солидарно. Помню свою поездку в Бостон в качестве делегата Варшавского обкома. Мы все были молоды, но одни в мире, нищие. За исключением, может быть, пары человек, никто из нас не поехал на поезде, мы путешествовали на корабле, а затем на водном трамвае, что было намного дешевле. У меня было всего несколько долларов, и я потратил все их на поездку туда. Но это не мешало нам шутить, рассказывать смешные истории, подшучивать друг над другом, создавать сатиру и петь песни в баре. Я до сих пор помню одну песню: iual, iual, iualslоnim, slоnim, slоnim,tsen iunim, iunim, iunim…deyn fnim, fnim, fnimЙоэль, Йоэль, ЙоэльСлоним, Слоним, Слоним.Десятое июня, июня, июняТвоё лицо, лицо, лицо.Такую сатиру наш друг Дорошинский, провожавший нас на корабль, сочинил на стихи Слонима, потому что Слоним любил в своих песнях повторять по нескольку раз одни и те же слова, а сам Слоним подпевал с добродушной улыбкой и был в восторге от песенки. Я с гордостью ехал в Бостон. Пустячок, я первый раз в жизни окажусь на собрании, и что там ещё?! Основание Независимой социалистической территориальной еврейской рабочей партии Америки. И моё воображение уже представляло величайшую перспективу новой партии. Из Нью-Йорка прибыла большая делегация, в том числе сильные фигуры: Барух Цукерман, Йоэль Слоним, Аб. Гольдберг, Йерахмиэль Авербах, братья Пайпер, Разумовский, доктор Глобус, Александр Брахман, рано скончавшийся Шнайер, Товия Кремер, Луис, а также делегаты от провинции: доктор Надлер и доктор Дольник из Чикаго, Черняк из Виннипега, приехавший на водном трамвае из Ред-Ривера в Бостон. Со мной произошёл странный случай: я вышел на платформу, чтобы освежиться, а там стоял мужчина, пил шнапс из большой бутылки и ел хлеб и колбасу. Как только он меня увидел, он сразу предложил мне выпить и поесть, а когда я поблагодарил его и отказался, он очень рассердился и снова сердитым тоном повторил своё предложение, и мне пришлось пить и есть. Признаться, поначалу я ненавидел пить с ним из одной бутылки и брать еду из его грязных рук, но после первой выпивки и закуски мой аппетит проснулся, да так, что я был очень рад тому, что он предложил мне. И через короткое время мы опорожнили бутылку и съели колбасу с хлебом, и я вернулся обратно в трамвай сытый и запыхавшийся, а мои коллеги нашли новую тему для сплетен и пересудов… Наши коллеги из Бостона встретили нас и отвезли в комнаты для ночлега. Нам шестерым выделили комнату с двумя кроватями — то есть нам пришлось спать втроём на одной кровати. Ещё одна тема для смеха — выбор спутников в постель. И именно в этой комнате мы встретились. Гольдберг, Шнайер, Йоэль Слоним, братья Пайпер и я. Как только мы умылись, хозяйка пригласила нас в комнату, где на столе на тарелке, как князь, возлежала большая, широкая, толстая селёдка с несколькими ломтиками хлеба. Это было самым приятным сюрпризом для голодной толпы. Потом нам подали чай, и мы были счастливы, что что-то съели. Вечером мы вместе отпраздновали торжественное открытие. Зал был полон, и некоторые из наших коллег выступили с речами. Бостонские еврейские рабочие и радикальная интеллигенция очень интересовались нами. Некоторые из них присутствовали почти на всех наших встречах. Особый интерес к нам проявляли врачи г-н и г-жа Каниковы, видные анархисты, игравшие важную роль в Бостоне. Первая встреча была следующим утром. Наш друг из Бостона Альберт открыл заседание и передал председательство товарищу из Нью-Йорка. На этом заседании была разработана повестка собрания и избраны различные комиссии, и я вошёл в секретариат, который состоял из трёх коллег, но фактически именно я записывал весь процесс собрания. Мы работали четыре дня и почти четыре ночи подряд. И всё время в крайнем напряжении. Мы боролись за каждое заявление, за каждое слово резолюций. Кроме того, шли споры о направлении и духе резолюций. Были социалисты-территориалисты, сочувствовавшие марксистам, а также анархисты. И не было конца их спорам и объяснениям. Более того, существовало смешанное направление… Нам удавалось поспать только три-четыре часа в сутки. Среди прочего, я выступил на съезде с пространной речью о нашей культурной работе. В своей речи я решительно выступал за современные еврейские дошкольные учреждения, средние школы и курсы высшего образования. Насколько я знаю, это было первое предложение отказаться от еврейского воспитания. Делегаты Учредительного съезда социалистов-территориалистов. Бостон 1906 год. Однажды я поспал немного больше. Наши бостонские товарищи устроили массовый митинг, на который пришли трое-четверо наших коллег. Зал был полон, произносились речи. Около половины одиннадцатого мы освободились, и оттуда я отправился в сопровождении своего двоюродного брата Дэвиса (близкого родственника Менделе Мойхер-Сфорима) к нему домой, где меня ждал прекрасный ужин и мягкая постель — целая кровать для меня одного и уютная атмосфера. Ночь освежила и придала мне сил. Ещё один день мы усердно работали. Выбрали ЦК. Секретарь партии произнёс горячую речь о нашей вновь созданной партии. И встреча окончена. Мы попрощались с нашими коллегами из Бостона и провинции. И нас покинули полные энтузиазма люди, каждый с твёрдой верой в светлое будущее нами основанной партии, которая сыграет столь важную революционную роль в еврейской жизни вообще и в жизни еврейских рабочих в частности. И каждый из нас решил отдать новой партии все свои силы, все свои способности и все, что в нас есть прекрасного, хорошего и ценного. В Нью-Йорке отчёт Эйба Гольдберга с его исправлениями был опубликован в виде брошюры под названием «Учредительный съезд Социалистическо-территориальной рабочей партии в Бостоне в 1906 году». После съезда наша партия впервые изменилась и выросла в более сильную и влиятельную партию. Мы начали издавать еженедельный партийный орган «Дос фолк» («Народ») под редакцией доктора Житловского, доктора Золотарёва и Моше Каца[214]. От наших прежних товарищей по «Поалей Цион» мы полностью отошли и даже вели с ними борьбу. В партии было три тысячи организованных членов — колоссальная цифра для еврейской политической партии того времени. В последующих съездах я не принимал участия, так как всегда находился далеко от Нью-Йорка, но до 1914 года поддерживал постоянную связь с партией. Принимал участие в партийных изданиях под редакцией нашего тогдашнего друга Аарона Гланца[215]. Моя первая статья в прессе То, что я прочитал в еврейской прессе за год до этого о выступлении известного филантропа и мецената Якоба Фиша, в котором он утверждал, что российские и польские евреи не происходят, как все западные евреи, из семитской расы, и будучи потомками хазар, монгольского народа, эти евреи пришли не с Запада, а из Крыма и Кавказа, где жили хазары, меня смутило и обидело — не знаю почему. Меня очень заинтересовал этот вопрос, и я начал его изучать. Неделями и месяцами я сидел в читальных залах Образовательного Альянса и крупнейшей публичной библиотеки, располагавшейся тогда на Астор-плейс (сейчас она на 42-й улице) и, чем больше я изучал вопрос, тем больше убеждался, что утверждения Фиша не имеют под собой никакого основания. Тогдашний заведующий семитским отделом Фрайдес очень помогал мне в работе. Он знал, над чем я работаю, и предоставил мне множество книг на разных языках, посвящённых этому вопросу. И удивительно: немецкие, русские, польские и еврейские историки не упоминают, что первые евреи в России и Польше были выходцами из хазарских областей, но все они утверждают, что евреи пришли из Западной Европы. Собрав достаточно исторического материала, я написал на эту тему статью. Статья долго лежала у меня в столе, и у меня не хватало смелости показать её кому-нибудь или отправить в печать. Только тогда случилось так, что я часто встречался с Моше Кацем (впоследствии редактором филадельфийской еврейской газеты «Еврейский мир»). Он был одним из самых активных авторов журнала «Ди Вархайт» («Правда»), издаваемого и редактируемого знаменитым в то время Луи Миллером[216]. Я рассказал ему о статье, и он попросил меня передать её ему. Через несколько дней я передал ему статью в редакцию. Не прошло и десяти дней, как я узнал, что моя статья появится в завтрашней «Правде». Я сам не мог поверить своим ушам. Я был более чем уверен, что моя статья не будет опубликована. У меня уже был опыт общения с еврейской прессой, и он закончился очень печально. Я написал статью о нашем языке идише, который превозносил до небес. Я принёс статью Винчевскому[217], тогдашнему редактору «Ди цукунфт» («Будущее») он её отверг, и я тогда принял это как должное. — Чтобы напечатать такую статью в «Будущем», они должны быть сумасшедшими. Спустя годы статья была напечатана в журнале доктора Житловского «Новая жизнь»[218]. Имея опыт работы с «Будущим», я не считал, что мою статью удастся напечатать в «Правде». И вдруг такая радость, такая радость. «А может быть, — я думаю, — это воображаемая вещь. И не надо никому об этом говорить». «И всё же, — думаю я, — не может быть, чтобы это было ложью. Зачем ему выдумывать такое?» И всё же я сомневаюсь. В тот день я ночевал у своей сестры Хелен. И хотя я всегда отлично сплю, в ту ночь я не смог заснуть. Статья лишила меня сна. Как только начало светать, я встал. Я знал, что в этот день в Америке праздник, День труда, и что газеты можно получить очень рано. Я побежал к газетным киоскам и не смог найти ни в одном из киосков еврейских газет. Моя сестра уже жила в Бронксе, а тридцать семь лет назад Бронкс не был известен среди евреев. Я сам впервые был в Бронксе, и поскольку там проживало небольшое количество евреев, которые покупали газеты в Гарлеме или магазинах в нижней части города, то в газетных киосках Бронкса не было еврейских газет. И моя нетерпеливая беготня от киоска к киоску оказалась напрасной. Поэтому я побежал на 125-ю улицу, где, к своему удовольствию, увидел еврейские газеты, купил пять экземпляров «Правды» и побежал обратно в Бронкс. Но так как я очень устал, я сел в парке недалеко от киоска и стал искать свою статью. И вот она здесь, и, чтоб я так жил, подписана замечательными словами: «Ной Мышковский». И смотрите, чудо за чудом, она напечатана на главной странице. Моя статья посередине. На одной стороне статья Якова Гордина, на другой — рассказ Максима Горького. Вот величие, вот гордость. А я смотрю на свою статью, смотрю и не могу нарадоваться. Я счастлив, как никто на свете. Прочитал и поразился: напечатано так, как я написал, ни одного слова не пропущено. Ни одно слово не было изменено и ничего не добавлено. Это чудесно! И с радостью бегу обратно в Бронкс и показываю эту статью сестре, её мужу и всем, кто туда заходит. Весь день я был в приподнятом настроении. Это был один из самых счастливых дней в моей жизни. Встречаю сестру и пихаю свою печатную статью прямо ей в лицо. её муж тоже бежит посмотреть на чудо. На меня и на статью смотрят так, как будто кто-то говорит: «Неужели это он, приезжий, проживший в стране всего год, напечатал статью?» Они все счастливы и радуются вместе со мной. Вечер я провёл с друзьями и устроил праздник в честь своей первой статьи. О, может быть, это стоило мне полдоллара. Итак, статья обошлась мне в пятьдесят центов. Я не получил никакого гонорара. Я даже не думал, что мне за это должны заплатить. Забастовка изготовителей одежды 1910 года Забастовки рабочих были обычным и, возможно, даже слишком распространённым явлением в то время. Никаких союзов, в том виде в котором они существуют сегодня, не было. Босс был настоящим диктатором на своём предприятии. Рабочие работали 14–16 часов в день, и получали за это в среднем около девяти долларов в неделю. Им приходилось приносить на работу свои собственные инструменты. Производители оставались без санитарно-гигиенических условий. Условия были ещё хуже у подрядчиков, которые выполняли работу на дому, в своих домах, которые превратились в потогонные мастерские. Здесь рабочие эксплуатировались подрядчиками ещё сильнее. Это была самая позорная форма эксплуатации человеческого труда. У рабочих даже не было времени нормально поспать, правильно отдохнуть. Тогда люди работали по 102 часа в неделю за мизерную плату, в сезон, а зачастую даже ночевали в квартире подрядчика. Разумеется, при таком закабалении часто случались забастовки. Когда овцы «бунтовали», «бунтовщики» создавали «профсоюз», а «профсоюз» возглавлял забастовку, и как только забастовка прекращалась, профсоюз распадался. Рабочие проигрывали большую часть забастовок, а затем ситуация становилась ещё хуже. Ещё одна забастовка снова возрождала профсоюз. Социалистически и анархически настроенные рабочие посвящали свою жизнь помощи лидерам забастовки: агитация, выступления на улицах, сбор пожертвований, обеспечение бастующих едой. А если жалкие требования рабочих выполнялись, друзья рабочих с большим удовлетворением праздновали это событие: «Великая победа рабочих». И профсоюз снова засыпал. Никто им больше не интересовался. Владельцы возвращались к прежнему порядку, а рабочие снова несли свои «Катеринки» (новые машины) на плечах. Каждый день рабочие обивали пороги, чтобы найти место, где можно было бы продать свой труд всего лишь за кусок сухого хлеба. Вообще, забастовок у нас тогда было много — больше, чем когда-либо. Во-первых, ужасное положение еврейских рабочих, во-вторых, огромная еврейская иммиграция, начиная с 1905 года, принесла сюда новый еврейский рабочий элемент. Более революционный, более классово-сознательный элемент, элемент, готовый идти на жертвы, и этот элемент был в среднем интеллигентнее тех, кто прибыл раньше. Среди вновь прибывших были энтузиасты еврейского революционного движения в России, такие как члены «Поалей Циона», Бунда, и социалисты-сионисты, которые были хорошими организаторами, ораторами и агитаторами и имели значительное влияние на еврейских рабочих. В 1904 году около тридцати тысяч портных и изготовителей шляп объявили забастовку против открытия мастерских и выставили свои требования. В 1907 году произошла крупная забастовка рабочих детской одежды. А два года спустя произошла известная забастовка[219] мастериц дамских платьев, подавляющее большинство которых составляли молодые девушки. Забастовка была тяжёлой, длинной и очень жёсткой. Она началась с нескольких крупных фирм, владельцы которых по каким-то причинам хотели отказаться от рабочих. Тогда была созвана конференция всех еврейских профсоюзов, и на конференции было решено объявить всеобщую забастовку всей профессиональной группы, насчитывавшей около 20000 рабочих. Эта забастовка потрясла всё общественное мнение Америки и привлекла полную симпатию лучших слоёв американских либералов. Две последние забастовки ясно показали, во-первых, что рабочие должны всегда сохранять свой профсоюз и всеми силами стремиться к тому, чтобы в профсоюз вошли все рабочие соответствующей профессии, что профсоюз силен и должен иметь большой фонд на случай забастовки, и что рабочие должны быть постоянными членами своего профсоюза. Однако крупнейшей забастовкой этого периода стала историческая всеобщая забастовка 1910 года. Я помню её как сегодня. 8 июля 1910 года. Я встаю очень рано и бегу вниз покупать еврейские газеты, каждая из которых тогда стоила пенни. Я покупаю их и сразу замечаю, два больших заголовка о большой всеобщей забастовке производителей одежды, которая началась вчера днём. Бастуют около шестидесяти тысяч человек. Рабочие, все как единое целое, с точностью до минуты. Мы восприняли это с величайшим энтузиазмом. Мы побежали в производственный район. Необыкновенная картина —производители избавились от своих работников. Пикеты обходили каждый цех, чтобы не допустить туда рабочих, штрейкбрехеров или даже просто «сильных». На улицах было тихо и спокойно. Все новые машины остановились. Идём в холл на рабочее собрание. Там всё забито, переполнено людьми. Произносятся сильные смелые речи. Рабочие приветствуют каждого выступающего овацией, слушают выступающих с величайшим интересом и бурно аплодируют. Рабочие сделали холл своим домом. Здесь они едят, здесь встречаются, здесь слушают новости о забастовке, здесь они проводят демонстрации. Еврейский Нью-Йорк с большим энтузиазмом отнёсся к забастовке. Я говорю «весь Нью-Йорк», потому что почти все признали, что забастовка была справедливой, и все хотели, чтобы забастовка была выиграна. Сочувствие нерабочих к забастовке выражалось в том, что владельцы магазинов не только не требовали долги и вообще не требовали от бастующих денег, но часто приносили продукты в дома бастующих. На общую бесплатную кухню бастующих целый день приходили люди с едой, и множество сочувствующих давали всё, что могли. За всё время забастовки не было ни одного случая, чтобы арендодатель выселил бастующего из квартиры за неуплату аренды. В моей партии (социалистов-территориалистов) всё время кипело, как в котле. Всю ночь уличные митинги со сбором денег для бастующих. Наши коллеги целыми днями бегали по улицам, произнося речи перед бастующими, подбадривая их, принося материальную помощь. Некоторые коллеги, к примеру Макс Разумовский, Шнайер, Барух Цукерман, отправились в провинцию собирать деньги. Мы все были с головой погружены в работу и днём и ночью. И каждый день приносил новости. В первую неделю уже 300 боссов сдались, и рабочие приступили к работе на своих предприятиях на новых условиях. Большинство руководителей, однако, решили подавить забастовку. Они сформировали ассоциацию владельцев, пригласили штрейкбрехеров, тяжеловесов и полицию, и началась настоящая битва. Интерес к «бунту рабов» через идишские газеты перешёл в английскую прессу, которая также предоставила статьям о забастовке много места. Забастовкой заинтересовались и представители «немецких» евреев, такие как Брандис[220], Якоб Шифф[221], Луис Маршалл[222] и другие. И они многое сделали, чтобы помочь бастующим одержать победу в их справедливой борьбе. Во главе забастовки стояли наиболее популярные профсоюзные лидеры Барондесс[223], Хилквит[224], Лондон[225], Пенкин, Луи Миллер, Шлезингер[226] и Розенберг[227]. Демонстрация бастующих, в которой приняли участие более десяти тысяч рабочих, произвела прекрасное впечатление на жителей Нью-Йорка. Аресты рабочих, судебные действия, штрейкбрехеры и избиения начальству не помогли. Напротив, забастовщики набрались смелости и стали более конкурентоспособными. Сами боссы уже начали просить о договоре с рабочими и организаторами. Начались переговоры с новой ассоциацией боссов, которые продолжались пока не были согласованы условия бастующих. Первая всеобщая забастовка производителей одежды длилась восемь недель, а в конце восьмой недели они добились пятидесятичасовой рабочей недели, повышение оплаты на два-три доллара в неделю, комитета по ценообразованию в каждом магазине, введение на всех предприятиях санитарных норм, введение десяти установленных законом льгот по заработной плате, упразднение независимого подрядчика и введения правила, что хозяева должны обеспечивать рабочих новыми машинами. Луис Брандис, тогда юрист, а затем член Верховного суда, помог разработать договор между рабочими и боссами. А второго сентября соглашение было подписано обеими сторонами, и рабочие вернулись к своим хозяевам как бы с победой, и с забастовкой началась новая эра в условиях жизни и труда не только швей, но и всех рабочих швейной промышленности. С этого момента в Америке начинается история настоящего профсоюзного движения, поскольку новый профсоюз швейников заложил основу современного профсоюзного движения. Великая забастовка швейников не только поддержала еврейское профсоюзное движение, но и оказала сильное влияние на всё профсоюзное движение по всей Америке. И это был первый урок, который зелёные еврейские рабочие преподали американским рабочим. В Сент-Луисе, штат Миссури В Америке у меня была ещё одна сестра Таня, которая была на четыре или пять лет старше меня. Я не видел её пятнадцать лет. В течение многих лет она жила в Сент-Луисе, штат Миссури. Во всех своих письмах она просила меня приехать к ней, ей очень хотелось меня увидеть. Я решил поехать в Сент-Луис. Подумав и сделав, я отправился из Нью-Йорка в своё первое путешествие. Я хотел, приехав, сделать ей сюрприз, и поэтому не написал ей, что приеду. Приехал в Сент-Луис. Я пошёл с адресом в руках искать её дом. Отыскал её квартиру — стучу, сначала никто не отвечает. Я стучу ещё раз, никакого ответа. Я пытаюсь открыть дверь, но она открывается сама. Я захожу, обхожу все четыре комнаты и никого там не нахожу. На столе на кухне булочки, хлеб, масло, сыр, а на столе стоит чайник с холодным кофе. Тем временем я перекусил и сел читать книгу. В полдень с шумом и суматохой вбегают два мальчика, подходят к ящику со льдом, достают несколько кастрюль, печенья, баночек с едой, едят и убегают. Они не спросили меня, кто я, и я не задал им тот же вопрос. Чуть позже я вышел на улицу, купил газеты, вернулся и несколько часов читал их. Уже четыре часа, а моя сестра всё ещё не пришла. Надо подумать: может быть, я нахожусь в чужом доме, а не в доме моей сестры. Я осматриваюсь. Я не могу найти ни конвертов, ни счетов на её имя. Наконец, я вхожу в её спальню и с радостью вижу, что над её кроватью висит две фотографии — моих матери и отца. Не означает ли это, что это её дом? Я сажусь и жду её. И около шести часов она наконец пришла. Видит, что я сижу за столом, и здоровается со мной. Я ей отвечаю. Не говоря больше ни слова, она убежала в другую комнату, чтобы переодеться. Приведя себя в порядок, она подходит ко мне, смотрит на меня и спрашивает: — Кто вам нужен, молодой человек? И по голосу я узнал её — это её повседневный голос. И я ей ответил: — Что, Таня, ты меня не узнаешь, я твой брат Ной. Она вскрикнула, покачнулась и упала, потеряв сознание. Ну, что ж мне предстояло немного работы. Позже, когда она пришла в себя, я ужинал с ней и двумя её сыновьями. Вечером у нас уже были гости и мы были счастливы. Один из моих новых знакомых, бывавший в гостях у моей сестры, завоевал мою симпатию и даже любовь. Это был бывший социалист-революционер Пинхас Кан. Он мне понравился как энергичный, умный молодой человек, полный странных идей, всегда остроумный и невозмутимый. Он был женат и имел маленького сына. Он работал в цехе, где делали галстуки. Через неделю после моего «гостевого вечера» я попросил его узнать, не смогу ли я найти где-нибудь работу. Он знал, что я работал в Нью-Йорке закройщиком. Он мне сразу ответил, что я могу устроиться на предприятие, где он работает, но буду закройщиком не женской одежды, а мужских костюмов. Мне нужно было подождать неделю, после чего я действительно начал там работать. К моему приходу в магазин он подготовил перспективную программу с музыкальным и литературным содержанием. И какими силами? Силами сотрудников, там работавших. Гои пели и декламировали идишские песни, и я до сих пор хорошо помню, как прекрасно декламировал Франк, немец, тоже портной, И. Л. Переца — про странное платье с капюшоном: «Это была девочка, девочка, красавица». В то время в Сент-Луисе существовала небольшая группа социалистов-территориалистов, лидером которой я стал. Мы проводили встречи в Еврейском центре, который предоставил нам помещение бесплатно. Мы также провели большой митинг протеста в большом зале против румынского правительства за преследование евреев, и я совершенно забыл привлечь к акции румынских евреев Сент-Луиса, у которых была своя большая организация и своя синагога. Только посреди организации митинга, придя домой, я увидел там пять или шесть румынских евреев. Моя сестра познакомила меня с ними. Мне сообщили, что их раввин тоже был здесь в делегации и он мне сказал: — Было бы более уместно, если бы румынские евреи Америки также были представлены на протесте против румынского правительства. Я полностью согласился, и мы решили, что их представитель должен выступить. Этот случай произвёл на меня сильное впечатление. Во-первых, я впервые встретил румынских евреев. Во-вторых, раввин — в делегации ко мне. Кто я тогда? Мы также организовали несколько митингов против царского правительства, которое тайно поддерживало погромы евреев. Мы критиковали нашего друга Гольдберга, а также нашего гостя из России из партии СС (нашей сестринской партии) Даниэли который недавно был арестован вместе с Залманом Рейзеным[228] в Вильно, когда туда вторглась Красная Армия. (Его настоящим именем было доктор Чернихов). В Сент-Луисе я встретил самых разных евреев, участвовавших в еврейской общественной жизни, включая немецких евреев, которые жили здесь, в Америке, на протяжении нескольких поколений, полностью ассимилировались и, тем не менее, у них осталась связь с нами, и они работали с нами ради общего блага. Как и в Нью-Йорке, они в основном занимались «благотворительностью» и учили нас быть «людьми». Я написал статью об отношениях между немецкими евреями и нашими евреями, спрятал её в стол и со временем совсем забыл о ней. Перед отъездом Дэниэли попросил у меня статью для «Unzer Weg» («Наш путь») — периодического издания нашей партии в Вильно. Я порылся в своём столе и дал ему статью. Спустя несколько месяцев я увидел «Наш путь» с этой статьёй. Я прочитал её. Автор не указан; и это не из Сент-Луиса. Я совершенно забыл, что сам написал это, хотя прекрасно знал то, что читал. Я всю ночь не мог заснуть, думая о том, где я раньше читал эту статью и из какой газеты её перепечатали. Лишь утром я встретил своего друга Авраама Бейзера, и он спросил меня, видел ли я свою статью в «Нашем пути». Только тогда я вспомнил, что статью написал сам. Я рассказал ему о своей бессонной ночи, и мы оба от души рассмеялись. Всё время, что я провёл в Сент-Луисе, я работал в местной еврейской ежедневной газете «Представитель» под редакцией Вольфсона. В основном я писал о национализме правящих и угнетённых народов, о социалистических проблемах и вёл агитацию и пропаганду нашей партии. Я вспоминаю, как местные анархисты, чтобы ослабить нашу агитацию и пропаганду, привезли в Сент-Луис известную анархистку и редактора анархистского журнала на английском языке «Mother Earth» («Мать-Земля»). Она выступила с речью, тема которой была о евреях. Национализм, социализм, территориализм. Она была не очень знакома с вопросом и поэтому сильно волновалась. Из нашей группы вышли четыре оратора, которые превратили её речь в пепел и грязь. И её лекция закончилась скандально. Она растерялась и впала в истерику. Митинг был прерван, и анархисты на нём потерпели ужасное фиаско. Вообще, как социалист, я относился к еврейским социалистам того времени враждебно. Я ненавидел еврейских анархистов ещё больше из-за их оппозиции нашим прогрессивным национальным идеям и из-за их оппозиции нашим еврейским идеалам освобождения. Я видел в этом предательство социализма и животрепещущих вопросов о будущем еврейского народа. Их пресса и литература всегда боролись против нас — национал-социалистов. Я ненавидел их атеизм, их незнание еврейской истории, всех наших культурных ценностей, нашей морали и наших идеалов. Я ненавидел анархистов ещё больше из-за их запрета Йом-кипура. Однажды они даже напали на синагогу в Йом-кипур, в результате чего возникла драка, потребовавшая вмешательства полиции. Это привело к тому, что набожные евреи также напали на радикальный клуб на Генри-стрит, где в Йом-кипур устроили бал. Я был хорошо знаком с анархистской литературой, прессой и деятельностью и ни при каких обстоятельствах не мог понять, почему наши еврейские анархисты выступают против нашего еврейского национального освобождения в то время, когда, по их теории, они должны быть на сто процентов с нами и помогать нам в нашей битве. Я даже напечатал об этом статью. Вспоминается случай из того времени. У нас в Нью-Йорке была группа социал-революционеров — территориалистов, которую возглавлял наш тогдашний любимец доктор Житловский, и мы договорились, что он прочитает серию лекций в Клинтон-холле. Пришлось позаботиться о «рекламе». Я разместил объявления и приглашения во всех еврейских газетах. Но когда я обратился по этому поводу в офис «Форвертс», они отказались печатать объявления и уведомления. Когда я резко протестовал, мне объяснили, что это приказ сверху. А когда я снова стал протестовать, кто-то из офиса поднялся наверх и позвал Кахана[229], который с гневным лицом спустился вниз и объяснил мне, что в «Форвертс» не место для продвижения Житловского. Я указал ему, что доктор Житловский — ведущий социалист, он будет выступать с социалистической платформы и по социалистическим вопросам, и что во имя наших общих идеалов он должен принять эти объявления. Он категорически отказался их печатать. Луи Миллер, доктор Каплан и другие убежали его, но конца этой истории я не знаю. Единственное, что я знаю точно, это то, что никаких объявлений о лекциях в «Форвертсе» напечатано не было. Когда я был в Сент-Луисе, у меня были приятные гости из Нью-Йорка, например, Лиза Пасвянская, которую я хорошо знал по Варшаве, когда она училась в старшей школе. Она была лингвистом и работала в российской прессе переводчицей с французского, немецкого, итальянского и английского языков. Приезжал мой друг Саша Брахман, видный член нашей партии в России (впоследствии член Наркомата просвещения Белорусской Республики). Мой друг Макс Разумовский провёл у нас долгое время. Также доктор Лео Блес приехал из Германии, и мы стали близкими друзьями. В Сент-Луисе была интересная группа из «Поалей Цион», высокоинтеллектуальная группа истинных идеалистов, из которых я очень уважал доктора Неемию Полищука (фамилию не помню, но знаю, что уже несколько десятков лет, как он в земле Израиля), а также брата и сестру Шапиро. Итак, я поселился в Сент-Луисе и чувствовал себя как рыба в воде, пока однажды не получил письмо от нашего Центрального Комитета с просьбой поехать в Чикаго, где существовали две наши организации: одна под руководством доктора Дольника, а другая во главе с доктором Надлером. Я не помню, о чём говорилось, но ЦК мне написал, что между двумя организациями существует напряжение и существует опасность, что они обе развалятся. Центральный Комитет попросил меня поехать туда посмотреть на них, и либо примирить, либо сформировать одну организацию из них обеих, и через неделю, после большого банкета, который моя организация устроила для меня в Сент-Луисе, я покинул Сент-Луис и поехал в Чикаго. Чикаго Как только я приехал в Чикаго, со мной произошла чикагская история, которую я хотел бы вам рассказать. Я приехал около семи утра. Я зашёл в кафе, чтобы что-нибудь перекусить. Спросив о том, где находится еврейский квартал, я пошёл по Двенадцатой улице, ныне Рузвельт-роуд, и впервые увидел еврейский книжный магазин с газетами, выставленными на витрине, выходящей на улицу. Захожу и сразу вижу наш новый номер «Дос фолк» («Народ»). Я покупаю его и прямо на месте сажусь в кресло и читаю газету. Я читал где-то полчаса, потом заметил, что на меня смотрит молодой человек, его глаза меня просто пожирают. Потом он подходит ко мне и между нами завязывается разговор. — Вы читатель «Народа»? — спрашивает он меня. — Да, — отвечаю. — Вы друг социалистов-территориалистов? — Да. — Откуда Вы? — Из Кливленда, — отвечаю я. — Как Вас зовут? — Хайкин. Тогда он говорит мне: — Знаете, товарищ Хайкин, сюда приезжает товарищ Ной Мышковский. Он будет здесь в пятницу на нашей встрече. — А кто это? — Вы не слышали о товарище Мышковском? — он один из наших самых видных коллег. — О товарище Мышковском мы ничего не знаем. Очевидно, что он никогда не был в Кливленде, поэтому я о нём не слышал, — ответил я. Он смотрит на меня пренебрежительно и начинает рассказывать истории о Ное Мышковском, о его смелости, о его успехах, о его преданности партии, истории, которых не только не было, но которые даже не были слухами, а просто продуктом его воображения. Он показывает мне город, разные здания, учреждения, парки. Рассказывает мне о докторе Сыркине, о Гольдберге, Шнайере, чикагской организации, Дольнике, Надлере и говорит и говорит. Сообщает мне точно, сколько подписчиков у «Народа» в Чикаго, сколько ларьков его продают. Его зовут товарищ Зильберштейн. Он работает в ателье, живёт с родителями и приглашает меня пообедать вместе. Я с радостью принял его приглашение. Утром я пошёл к своим знакомым, но пообещал ему, что заночую у него. Помимо коллег, у меня в Чикаго было ещё несколько личных друзей, которых мне очень хотелось увидеть. Я был у них до десяти вечера, а затем отправился к Зильберштейну. Он уже ждал меня с хорошими вещами, которые купил для меня. И всю ночь он не давал мне спать, рассказывая истории о наших товарищах по партии, посетивших Чикаго. Меня он тоже не забыл, выражая огромное желание, чтобы Ной Мышковский приехал как можно быстрее — он хотел с ним познакомиться. Ну, поди скажи ему, что я лежу на соседней кровати напротив него и разговариваю с ним… На следующий день я устроился на работу закройщиком, переехал в помещение недалеко от места работы, и не видел его до собрания. И при встрече он очень обрадовался, когда меня увидел. — Как поживаете, товарищ Хайкин? Как продвигается работа? Заседание открывается, председатель объявляет, что у организации здесь гость, присланный ЦК, Ной Мышковский, и приглашает меня на сцену. Я выхожу на сцену и смотрю на своего друга Зильберштейна. Всё лицо его выражало величайшее изумление, от которого он долго не мог оправиться. К этому времени в Чикаго уже проживало большое еврейское население, большая часть которого проживала в двух гетто. Еврейское население отличалось от нью-йоркского тем, что здесь большую часть составляли евреи, приехавшие в Америку уже давным-давно. Они уже путешествовали по Америке с Востока на Запад, и приехали сюда другими. После этого они попытали счастья в различных крупных и мелких городах Америки. Они уже были более американизированы. Здесь было относительно больше еврейских рабочих и деловых людей, чем в Нью-Йорке. «Новички» тоже попадались, но их численность была незначительной. В целом евреи здесь жили лучше, чем на нашем Востоке, но духовно они были гораздо ниже нью-йоркских евреев. Почти без еврейской интеллектуальной жизни. Наша группа в Чикаго обладала хорошей интеллигенцией. Со временем пришли новые силы. Во время моего пребывания в Чикаго из Нью-Йорка вернулись старшие коллеги: Саша Брахман, приехавший из Сент-Луиса с моей подругой Лизой Пасвянской, а также Макс Разумовский и Барух Цукерман. Я их всех очень любил и хорошо с ними ладил. И мы все очень хорошо ладили с моими коллегами из Чикаго, поэтому меня окружала тёплая компания. Там я встретил Ламеда Шапиро[230], чья жена владела «прогрессивным» рестораном в Чикаго. Он завоевал меня своим простым поведением, своей мудростью, своей искренностью и пониманием людей. И мне очень понравились его рассказы. Я получил письмо от комитета доктора Житловского. Я должен был организовать цикл лекций Житловского в Чикаго. Мы проработали план их устройства и решили, что лекции должны проходить в Даль Хаусе, где для занятий социального характера имелся бесплатный большой зал. Я пошёл туда и попросил такое помещение. Они показали мне красивую пожилую женщину, с которой нужно было поговорить об этом, и называют её миссис Аддамс[231]. Я подхожу, представляюсь и объясняю, почему я сюда пришёл. Когда я упомянул имя доктора Житловского, она, к моему величайшему удивлению, сказала мне, что он ей хорошо известен, и, к ещё большему моему удивлению, она хорошо знает о революционном движении в России, о русском обществе. Демократы, эсеры, чем они отличаются от других и какую роль доктор Житловский играл в социалистической еврейской партии. Я присмотрелся к ней повнимательнее, и она произвела на меня исключительно хорошее впечатление. Она выглядела так, будто ей было за шестьдесят, её голова была покрыта копной серо-белых волос, её лицо было полным, но таким дружелюбным, таким открытым; оно излучало столько любви и доброты. Редко, когда на меня с первого взгляда кто-нибудь производил такое хорошее и глубокое впечатление. Она, и сейчас, спустя сорок лет стоит передо мной такой же какой была, когда я увидел её впервые. Потом я узнал, что она одна из самых ярких и интересных женщин Америки. Я рассказал ей о работе Житловского для еврейского народа, для еврейских рабочих, о его национал-социалистической деятельности, о Еврейской рабочей партии, о социалистах и «Поалей Цион». Она очень сочувствовала нашей еврейской социалистической борьбе за нашу страну и нашу свободу. В конце нашей очень интересной беседы она попросила меня познакомить её с Житловским, когда он будет в Чикаго. Я пообещал ей это и представил её ему после одной из его лекций. Возвращаясь домой, я думал о том, что для христиан так проста и понятна идея возрождения нашей еврейской национальной жизни на своей территории, и что они проявляют к этой идее столько сочувствия. А у нас, на еврейской улице, необходимо так долго и энергично работать за признание идеи еврейской свободы, независимости, территориального решения еврейского вопроса… Лекции Житловского произвели впечатление в Чикаго, и многие, очень многие серьёзно задумались над поднятыми им еврейскими вопросами. В целом Чикаго мне очень понравился. Этот город занимает видное место в истории американского рабочего движения. Здесь произошла крупнейшая забастовка 1894 года — железнодорожная забастовка, в которой принял участие любимый рабочий лидер Дебс[232], здесь произошла первая забастовка[233] за восьмичасовой рабочий день, за которую суд в Чикаго приговорил семерых анархистов к смертной казни и четверо из них были фактически казнены, и мне кажется, что идея международного праздника 1 мая родилась в Чикаго. Моя работа в Чикаго Как я уже сказал, я получил работу на следующее утро после прибытия в Чикаго. Выйдя утром из дома моего друга Зильберштейна, я купил чикагскую еврейскую газету «Курьер»[234] и прочитал её от первой до последней страницы, из любопытства посмотреть, какое лицо у чикагской газеты. Меня также заинтересовали анонсы. Я только что заметил небольшой анонимный комментарий о том, что фабрика по производству галстуков ищет закройщика. Я немедленно поехал туда. Босс очень обрадовался мне, и не зря; на прошлой неделе от него ушёл портной, заказов было много, а галстуки кроить некому, а если их не кроить, то и девушки, которые у него работают, не имеют работы. Он давал объявление целую неделю, и никто не пришёл. Он спросил меня, сколько мне нужно за работу, и я ему ответил, что моя цена — пятнадцать долларов в неделю. Он начал торговаться и предложил мне десять долларов. Я для себя решил, что меньше, чем пятнадцать я не возьму, и в конце он мне сказал снять куртку, то есть согласился на пятнадцать долларов в неделю. Он вынес заказы, показал мне все картонные формы, по которым вырезали шёлковую ткань для галстуков, и ещё формы для нижних юбок, и я их забрал. Разложил шёлк штабелями и с помощью специального ножа начал отрезать куски на галстуки столько, сколько того требовал заказ. Хозяин стоял вдалеке и не спускал глаз с моей работы. Очень неудобно работать, когда за каждым твоим шагом следит тот или иной начальник. Это своего рода тест. Но через час я увидел улыбку на его напряжённом лице, и понял, что сдал экзамен и буду здесь работать. В первый и второй день я работал в обычное тогда время с восьми до шести, с часом на обед, с двенадцати до часу. На третий день он попросил меня поработать ещё часик — завтра ему надо было сдать заказ на галстуки. Я сделал это для него и проработал дополнительный час. На следующий день он попросил меня поработать ещё два часа. И вот неделя закончилась, и я отработал десять дополнительных часов и получил зарплату около двадцати долларов. Такую сумму за неделю работы я ещё никогда не получал. Но эта неделя меня ужасно утомила. Я мало спал и выходил из магазина только с одним желанием: лечь на кровать и отдохнуть. И как только я ложился, в то же мгновение засыпал, и не было сил даже сходить вечером в ближайший ресторан перекусить. На второй неделе я работал сверхурочно ещё больше, и моя плата уже превысила 20 долларов. Для той эпохи, когда рабочие получали 7–8 долларов в неделю это было очень большой прибылью. Я всегда ненавидел так работать и никогда не гонялся за деньгами. Я настолько вымотался за две недели работы, что у меня просто не было больше сил волочить ноги. И я начал жаловаться своему начальнику, что не могу так рабски работать. Что я даже газету почитать не могу, что хожу как пьяный, чего терпеть не могу. И я советую ему найти другого работника. Две недели я снова работал так же усердно и энергично протестовал всё время, пока работал. Я прощал ему переработки, но хотел иметь вечера в своём распоряжении. Подождав ещё недельку, я поставил ему ультиматум: либо я прекращаю работать сверхурочно, либо я увольняюсь. Я больше не могу так работать. Каждый день я ругаюсь со своим начальником, каждый день у нас скандалы, что бы об этом ни думали люди. А моя усталость выражалась уже в том, что по дороге на работу у меня болели ноги, я чувствовал боль во всем теле, недомогание, покалывание, мурашки. Я стал совершенно апатичен ко всем и всему и когда мой выходной наступил в воскресенье, я весь день пролежал в кровати, и не было даже желания выйти на улицу, пообщаться с друзьями, сходить в театр или развлечься. Я проработал так семь недель, а на восьмой неделе после получения зарплаты не вышел на работу. Он написал мне письмо с просьбой прийти на работу, а я даже не нашёл времени ему ответить. Он сам пришёл просить меня поработать у него, а я даже не захотел с ним разговаривать. И больше я его не видел. Я отдыхал четыре недели. Отказался от вечеринок. Я немного писал, принимал гостей, сам ходил к друзьям и читал — читал много, как будто хотел с пользой использовать время, потерянное за семь недель. Тем временем я получил телеграмму от Гольдберга, который в то время находился в Новом Орлеане, с предложением прочитать несколько лекций в Чикаго, где он остановится на несколько дней на обратном пути в Нью-Йорк. Конечно, мы с коллегами это устроили. Он прочитал две лекции, и мы организовали для него великолепный банкет. После банкета я начал работал в христианской фирме по изготовлению галстуков. Где-то на Мичиган-авеню, недалеко от озера Мичиган. Здесь ситуация полностью изменилась. Мастерская была большая, очень просторная, со мной работали ещё четыре закройщика. В первый день моей работы, когда рабочие заметили, что я тороплюсь, они отругали меня и сказали, чтобы я не торопился, работал медленно и не старался. И я с радостью последовал этим советам. А рабочий день в магазине меня совершенно не утомлял, и я всегда приходил домой в хорошем настроении, с удовольствием ужинал и мог проводить время с коллегами и друзьями, а также ходить на встречи. Я восстанавливался в магазине и чувствовал себя совершенно нормально, и мой заработок без сверхурочных был такой же, как и на предыдущей работе — пятнадцать долларов в неделю. Я уже хорошо обосновался в Чикаго и жил в хорошей четырёхкомнатной квартире с прекрасной мебелью. Мы жили втроём: Лиза, Брахман и я. Также у нас уже был заготовлен уголь на всю зиму. Но мне не хватало Нью-Йорка, моих друзей, знакомых и коллег, братьев, сестёр, дядюшек, тётушек, и с течением времени тоска становилась всё сильнее и сильнее, пока однажды утром, когда я завтракал вместе с Лизой и Брахманом, я не задал чёткий вопрос: — Что вы думаете о том, чтобы покинуть Чикаго и поехать в Нью-Йорк? Они согласились со мной, что это блестящая идея. И тут же решили, что мы с Лизой поедем на неделе, а Брахман приедет позже. И вот мы уже готовимся к поездке. Настал последний день моего пребывания в Чикаго. Ко мне приходит друг и предлагает сходить в ресторан Ламеда Шапиро поиграть в шахматы. А у меня всегда есть время поиграть в шахматы. Я с удовлетворением принимаю приглашение, и даже Брахман и Лиза говорят мне идти, они сами соберут вещи, мне не о чем беспокоиться, они всё уладят. И я пошёл и целый день играл в шахматы с Шапиро. Часы уже показывают шесть, семь. Я хочу домой, но Шапиро останавливает меня: — Нам предстоит сыграть ещё одну игру. Мне дают поесть, я долго играю, и снова собираюсь идти домой, но меня останавливает толпа. В девять часов вечера приходит другой мой друг и предлагает: «Пойдём к Мышковскому». Мы отправляемся ко мне. Входим в квартиру — полная темнота. Не слышно ни звука. Вдруг раздаётся громкое «ура», становится светло, и я вижу столы, накрытые всевозможными яствами, и около тридцати человек вокруг столов. Я долго не мог прийти в себя от «ура» и внезапного перехода от темноты к свету. Потом, когда я узнал обо всех подробностях, я был тронут до слез. «Вечеринка-сюрприз» продолжалась до четырёх часов утра, когда я попрощался со всеми. А на следующее утро я вместе с Лизой и Брахманом покинул Чикаго и направился в Нью-Йорк. Год кризиса Когда мы с Лизой приехали в Нью-Йорк, мы сначала сняли комнату, а затем переехали в квартиру где-то в центре города, недалеко от Четвертой улицы, с моими сёстрами Шифрой, Бертой и Соней. Я начал искать работу, но так и не нашёл её. Несколько долларов, которые я привёз с собой из Чикаго, были быстро израсходованы, и я оказался в тяжёлом положении. Это было в год великого кризиса. Банки рухнули, предприятия закрылись, а экономическая жизнь сократилась. Даже те, кто раньше хранил деньги в банках, потеряли свои сбережения: банки либо закрылись, либо перестали выдавать деньги. Армия безработных продолжала множиться и расти. Каждый день добавлялись новые кадры безработных. Кредитование полностью остановилось, малый бизнес стал постепенно закрываться. Был ужасный голод, который затронул экономически более слабые элементы, особенно массы иммигрантов. Кризис затронул всю страну. Я жил с сёстрами четыре месяца. Конечно, я не нашёл работы. Мы оказались в величайшей нужде. Поскольку мы не могли ничего заплатить за квартиру, нас выселили. Дошло до того, что я занял у своего дяди, доктора Шломо Мишкина тридцать долларов, и снял себе новую квартиру на Саффолк-стрит в доме известного богатого анархиста Барона[235]. Моя квартира была старомодной тридцатиметровой квартирой. Никакого комфорта, почти как в наших маленьких штетлах. Летом было слишком жарко, а зимой слишком холодно. Я купил старую мебель и поселился там. У меня снова не осталось ни цента. И вот начался настоящий голод. Ещё было хорошо, что время от времени коллеги и друзья приходили с несколькими центами и бежали купить чего-нибудь поесть. Кроме меня и Лизы, в квартире голодали многие другие. Мой младший брат Веня, мой соотечественник Борис Сверженский, его друг Хаим. Было лето, и они спали на крыше, а у меня ели и пили. Мы жили по-коммунистически. Если у кого-нибудь из нас появлялось несколько центов, которые мы где-то одолжили накануне вечером, то у нас была еда, но большую часть времени ни у кого из нас не было денег, и мы все голодали вместе. И вот уже месяц, два месяца я не платил за квартиру — всего восемь долларов в месяц. И хозяин квартиры начал настаивать, что я должен ему заплатить. Тогда я написал письмо своему другу из Варшавы Исааксону, который тогда находился в Одессе и работал бухгалтером в большом часовом магазине, рассказав ему о своих проблемах и попросив его о помощи. Примерно через пять недель я получил от него денежный перевод на пятьдесят долларов. Вы можете себе представить мою огромную радость. Для меня это было так, словно он спас меня от голодной смерти; но тогда я очень волновался, не зная, как добыть денег. Я попросил моего хозяина, крупного анархиста Барона, который хвастался, что Бакунин[236], Кропоткин и Рокер были его лучшими друзьями, и что он до сих пор работает на благо человечества, обналичить чек. — После этого, — добавил я, — возьмите шестнадцать долларов, которые Вам причитаются, а остальное принесите мне. То есть остальные тридцать четыре доллара. Он взял у меня вексель, который был мной подписан и больше ко мне не приходил, и я снова оказался без денег и в отчаянном положении. Кризис продолжал распространяться и ухудшаться, а люди свирепствовали от голода. Люди совершали набеги на продуктовые магазины и грабили их, совершали набеги на пекарни и отбирали всю выпечку. Люди попали в тиски голода. Хотя в городе были открыты точки общественного питания, где можно было получить хлеб с чаем или супом, большинство евреев не хотели ими пользоваться и предпочитали голодать. Потом один из спящих на моей крыше, интересный юноша, самостоятельно изучавший Пшибышевского[237] и Ницше[238], был полностью потрясён кризисом и покончил с собой, наглотавшись газа. Конечно, в тот день я был совершенно вне себя. Я просидел с мёртвым несколько часов и был в ужасном настроении. Вдруг заходит его друг, Сэм Гольдман, подходит к мертвецу, смотрит на него некоторое время, тихо сидит и отдыхает, а потом идёт к газовому счётчику, проводит там четверть часа и вытаскивает из него три четвертака — семьдесят пять центов и выходит из дома… Думаю, это не хуже, чем воровать хлеб. В итоге квартира хозяина — борца за человеческое счастье — была покинута. Я мог бы остаться там гораздо дольше, потому что я всё равно переплатил за неё больше двадцати долларов, но я покинул не только Саффолк-стрит, но и Нью-Йорк и переехал в Бронзевилль[239], где началась реконструкция и мне пришлось заплатить ту же цену за четыре новых и комфортабельных номера, что и за предыдущие три брошенные комнаты Сюда переехали две мои младшие сестры Берта и Соня, и это мне немного помогло. Они много работали. Кризис продолжался. Я не видел для себя выхода. Я не знаю, как я пережил это ужасное время. Ситуация стала ещё хуже, когда моя Лиза родила ребёнка, девочку, которую мы назвали Зфорой. Да, мои друзья, коллеги и родственники нас не бросили, поддерживали, как могли, но такая жизнь унижает человеческое достоинство. И я решил покинуть Нью-Йорк и отправиться куда-нибудь подальше… и обратился к своему другу из Сент-Луиса Питеру Кану, который попал в Лос-Анджелес, где прожил уже несколько лет и работал там на большой базе, полной овощей и фруктов. Я написал ему о своей ситуации и сообщил, что планирую переехать в Калифорнию, если там можно наладить жизнь. В конце концов я получил от него ответ, что я обязательно устроюсь там на работу и мне следует немедленно туда приехать. И я стал готовиться к долгому пути с Лизой и моим ребёнком. И с помощью «Конторы переселения» (общества по переселению евреев из больших городов по всем штатам) отправился в дальний путь из Нью-Йорка в Лос-Анджелес вместе с Лизой и Зфорой. Мое путешествие от побережья к побережью Это было уже путешествие: совсем пустячок — от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса, от Атлантики до Тихого океана, через всю Америку от Востока до самого конца Запада, путешествие, продолжавшееся тогда целых пять дней и пять ночей. И я путешествовал без всякого комфорта, мне просто приходилось всё время сидеть на одном месте. Первые три ночи я не мог спать на своём месте — не могу спать сидя. На четвертую ночь я впал в забытьё, но спал прерывисто и просыпался каждую секунду, последнюю ночь я спал как убитый. Для того времени, тридцать семь лет назад, это было очень смелое путешествие. В общем, только евреи Нью-Йорка знали что-либо о Филадельфии, Бостоне, Кливленде и Балтиморе. Поездка в Чикаго уже считалась смелым путешествием. Однако о поездке в Калифорнию никто не думал, и лишь в редчайших случаях кто-нибудь решался на такое путешествие. Калифорния была чем-то вроде легендарной страны. Сейчас по Калифорнии уже много путешествуют. Кто на поезде, кто по воде, некоторые на автобусе, а другие на своих машинах. Тогда же, когда туда поехал я, это означало отправиться в «дикую глушь» посреди Америки, где делается столько диких дел… Не могу сказать, что я отправился в это путешествие из-за письма Кана. Когда я писал письмо, я просто не знал, зачем мне ехать в Калифорнию. Меня привела туда моя страсть к путешествиям, я был очень рад увидеть Калифорнию. Я так много слышал и читал о ней, стране солнца и цветов, стране, которую Джек Лондон[240] и Кнут Гамсун[241] описали так красиво и с такой любовью. Я хотел впервые в жизни оказаться в стране с тропическим климатом… Действительно, поездка была для меня замечательной и очень познавательной. Мы проехали столько станций, поселков, городов, городков, рек, гор, степей. Своими глазами я увидел Америку во всей её широте, увидел её разнообразное население, её природные богатства, её огромные возможности. Видел, как американцы извлекают выгоду из всего этого богатства. Сколько заводов я видел в разных городах, посёлках и даже сёлах. Я видел, как живут, едят, одеваются американцы. Я увидел необычайно широкие поля с самыми разнообразными овощами и продуктами питания. Я видел леса, в которых ты можешь провести целый день. Можно провести в Нью-Йорке всю жизнь, и не знать, что такое Америка. Мы думаем, что Манхеттен, Гарлем и Бронкс — это Америка… Со мной путешествовали и янки, возможно, большая часть из них — дети иммигрантов, но рождённые уже здесь. Я сидел с ними днями и ночами, а вместе с другими проехал весь путь от Чикаго до Калифорнии. Больше не было иммигрантов, путешествующих из Европы в Америку, вытесненных из родной жизни, униженных и оскорблённых. Нет, это были сыновья и дочери американского народа. Они осознавали, что железная дорога должна служить им за их деньги. Насколько человечно и достойно они себя держали. Они объездили всю свою страну и ощущали себя хозяевами. Никто не может им указывать, что говорить. Как тихо они сидят и читают газеты. Как спокойно и тихо они проводят время со своими соседями. Насколько им комфортно, когда они идут в ресторан, едят все, что хотят, и платят столько, сколько им говорят. И разговоры такие спокойные и дружелюбные. Никакой нервозности в них не заметишь. Я им завидую. Дети здоровой, нормальной нации. Мне было нужно сделать пересадку на поезд в Чикаго. Я никому в Чикаго не сообщил, что еду в Калифорнию и, что по пути остановлюсь в Чикаго на несколько часов, поэтому не ждал, что кто-нибудь придёт, и действительно никто не пришёл. Я совершил лишь небольшую прогулку по еврейским улицам, зашёл в еврейский книжный магазин и купил несколько еврейских газет и журналов, попросив владельца передать привет моим коллегам и друзьям. А впереди меня ждал такой долгий путь — по сравнению с ним мои предыдущие поездки на поезде не имели никакого значения. Из Чикаго мне предстояло поехать в Миссури, оттуда в Канзас, затем мне предстояло пересечь кусок Колорадо, проехать через огромный Техас, куда пришёл поток еврейских иммигрантов из России и Польши с идеей основать там Еврейскую общину. Территориальный центр, который тогда меня очень интересовал. Дальше мне предстояло проехать через Юту, Аризону и оттуда проехать по Калифорнии до последней точки — Лос-Анджелеса. И каждый штат выглядит совершенно по-разному, даже географически по-разному, в каждом штате свои природные красоты, разные горы и долины, разные поля, леса. Чем дольше мы едем, тем больше замечаем, что климат меняется. Становится всё теплее и теплее. Я уехал из Нью-Йорка зимой, а когда мы ехали через Аризону, на нас подул тёплый ветер, и население начало носить летнюю одежду. Проезжая по равнинам Техаса и немного по Калифорнии, я очень заинтересовался тем, как фермеры, молодые юноши и девушки, и пастухи ловят диких лошадей. Это часто можно было увидеть из окон наших вагонов. Ты видишь массу разбросанных по степи, поедающих высокую траву диких лошадей, лягающихся, дерущихся, гоняющихся друг за другом, посередине ты видишь отважного наездника, быстро мчащегося на своём обученном коне, скачущего вдоль целого табуна вольных лошадей, которые увидев или почувствовав своего кровного врага — человека — бегут в разные стороны. Видно, как тот очень быстро гонится за одной из убегающих лошадей и, обманывая свою жертву, набрасывает ей на голову верёвку. К лошади, за которой он гнался, уже привязана верёвка и все, лошадь уже поймана. Скоро её «обкатают» и сделают домашней лошадью. Сильное впечатление на меня произвели индейцы, истинные американцы, истинные хозяева нашей земли, которые вели длительную войну с захватчиками — пришедшими белыми — и в конце концов проиграли войну и свои земли. Самая богатая страна мира отошла к их кровным врагам — белым. Впервые я встретил их в Финиксе, штат Аризона. Когда я вышел из вагона и подумывал о том, чтобы сходить в ресторан и что-нибудь перехватить, я заметил их на территории вокзала. Это была группа из двадцати индейцев. Люди, мужчины и женщины. Они сидели на коврах, постеленных на полу. Всем вокруг нравились изделия, над которыми они работали. Различные красивые корзины, резные изделия из дерева, горшки, чаши, расписанные своими рисунками. Все, включая детей, с длинными волосами, в национальных костюмах и с высокими перьями на лбу над головой. Их глаза, полные мольбы, покорности и страха, отражали их падение, их ужасное изгнание с собственной земли. Я никогда не забуду их глаза. Их сейчас осталось очень мало, и все они находятся под опекой нашего правительства и живут в поселениях, построенных специально для них. И охраняются они как музейные ценности. Их охраняют, их хотят сохранить, чтобы они не вымерли окончательно. Но деньги и труд, вложенные в них, выброшены на ветер, и никакие средства им уже не помогут. Они не могут жить в американской цивилизации, к которой они не смогут адаптироваться ни при каких обстоятельствах, а те немногие, что остались, тоже вымрут. И это произвело на меня ужасное впечатление. Вскоре поезд свистнул, и я побежал к своему вагону. Там, в Финиксе, было уже так тепло, что нам пришлось сменить зимнюю одежду на летнюю. Ветер гнул высокую осоку, и поля были покрыты травой. Местные, встречавшие наш поезд, шли даже без плащей. Женщины были одеты в белое и принесли с собой свежие цветы, предварительно сорванные в цветниках. Да, когда мы проезжали через Юту, в поезд вошёл мужчина лет пятидесяти и сел рядом со мной. Этот мужчина заинтересовал меня своей еврейской внешностью. Правда, он был слишком высоким и широким для еврея, казался слишком спокойным и здоровым для еврея, но, глядя на него, на его бороду, на его черты лица, я сильно сомневался, настоящий ли он янки. Прежде всего, подумал я, он еврейского происхождения. Начиная с Чикаго, у меня не было ни одного попутчика-еврея. И у меня состоялся разговор с моим странным соседом. Во-первых, он оказался чистокровным янки и мормоном из Юта-Сити. Я что-то читал и слышал о сектантах, но у меня не было чёткого представления о них. Он был набожным христианином. С благочестивым видом он рассказал мне о догматах секты, обо всех её чудесах и чудесах её создания. Он рассказывал мне об истории мормонов, об их пророках и святых людях. Многие, многие его истории звучали для меня как идишские, хасидские, израильские, азиатские… и я чувствовал себя ближе к нему, чем к любому другому пассажиру в поезде. Но он проехал со мной восемь часов, очень мило попрощался и сошёл с поезда. В поездке я лучше узнал американцев, и они мне очень понравились: благородные, дружелюбные, очень внимательные к другим, всегда услужливы. Никаких антиеврейских настроений я не заметил. За четыре дня и четыре ночи пути из Чикаго в Лос-Анджелес я познакомился со всеми из своего вагона, и мы стали друзьями, с некоторыми из которых мы договорились встретиться в Лос-Анджелесе или Сан-Франциско. И мы встретились. Одна девушка с высшим образованием предложила стать моим учителем английского языка. И в один прекрасный, тёплый, солнечный день мы прибыли в Лос-Анджелес, где нас ждал с машиной товарищ Сильвер, присланный моим другом Питером Каном. И мы поехали к нему на работу. Еврейский Лос-Анджелес 37 лет назад Лос-Анджелес оказал мне очень тёплый приём. Питер Кан проявил ко мне особую теплоту и тёплые братские отношения. Несколько лет назад мы помогали ему переехать из Нью-Йорка в Денвер. Он и его жена Дженни встретили меня очень дружелюбно, и я чувствовал себя в их доме как один из них. Помимо квартиры, Питер Кан позаботился о том, чтобы у меня ни в чём не было недостатка, чтобы мне ничего не было нужно. Он предоставил мне лошадь и телегу и сделал меня торговцем фруктами. Сам Кан неплохо работал те несколько лет, что провёл в Лос-Анджелесе, у него был крупный продуктовый бизнес, и он продавал свои товары поставщикам, которые доставляли их в продовольственные магазины. В первое воскресенье моего пребывания в Лос-Анджелесе он взял меня с лошадью и повозкой, чтобы показать город и окрестности. Залитый солнцем город, утопающий в пальмах, произвёл на меня сильное впечатление. Впервые в жизни я увидел город-сад. Куда ни повернёшь — аллея за аллеей, цветущие кедровые деревья, освещённые ярким солнцем. Солнышко греет, солнышко светит, солнышко играет и окутывает своим великолепием весь город. Яркость, которая ослепляет. Светлые дома вдвинуты далеко во дворы, а со стороны улицы расположено широкое пространство, заросшая травой и высокими красивыми деревьями, и чудесными цветами. Недалеко от города, примерно в часе езды, находится море, а на побережье расположено множество прибрежных городков недалеко друг от друга, именно здесь проводят выходные дни жители Лос-Анджелеса. Это величайшее удовольствие в мире. Но это не Кони-Айленд в Нью-Йорке. Это больше подходит для Африки, чем для глупых развлечений Кони-Айленда. Сюда едут семьи из Лос-Анджелеса. И здесь они проводят целые дни. Люди купаются, много отдыхают, знакомятся семьями и проводят время вместе. Оттуда мы едем в Пасадену. Маленький городок. Всё в деревьях, кедрах, парках. Прекрасные дворцы красивейших архитектурных стилей. Вы видите богатые турецкие дворцы, итальянские, французские и немецкие дворцы. Гуляем по Буш-парку с его чудесными статуями, статуэтками, большинство из которых изображают немецкую жизнь в средние века. Весь город фантастический — рай на земле. Многие представители мировой буржуазии обосновались здесь в последние годы своей жизни. Я помню свой первый визит в Голливуд. Я тогда пришёл к братьям Аврааму и Хаиму Шапиро (братьям моего друга Аарона Шапиро), они жили там в небольшом домике. Голливуд тогда представлял собой большой померанцевый лес, который люди начали вырубать тут и там. В то время он был почти полностью пуст. Улиц не было, там и сям были разбросаны дачи, лачуги, дома с апартаментами и домики конюхов рядом с конюшнями. Неподалёку от Шапиро находилась квартира весьма симпатичной семьи Дубновых. В то время в Голливуде уже существовала студия для записи движущихся изображений. Я не могу вспомнить, кому она принадлежала. Там работали только двое моих русских знакомых — Афанасьев и Смит. Там также была студия. Несколько больших деревенских домов, очень большие конюшни и колоссальные нарисованные картины на картоне рядом с конюшнями. Я встречал артистов на дачах: ковбоев и ковбоек (пастухов и пастушек), индейцев в своих национальных костюмах, они тогда играли главную роль в нашем кинобизнесе и почти восемьдесят процентов картин были из жизни ковбоев и индейцев. Во дворе я видел много лошадей. Артисты наслаждались их бегом и охотой. А на огороженном поле паслись другие артисты: коровы, козы, буйволы, овцы. Конечно, были и собаки, кошки, птицы. Никто не обращал внимания на студию. В течение сезона большинство отдыхающих были заняты в апельсиновых рощах: собирали, рвали, сортировали и экспортировали апельсины. Всё население, как еврейское, так и нееврейское, составляло около шестидесяти процентов «не путешествовавших», людей, приехавших из других штатов Америки, в основном из-за хорошего и гостеприимного климата. Многие приехали, чтобы вылечиться от болезней. Большой процент населения жил целиком за счёт собственного капитала: пенсионеры или капиталисты. Евреи Лос-Анджелеса не верили мне, когда на вопрос, приехал ли я в Лос-Анджелес, чтобы вылечиться от болезни, я отвечал, что совершенно здоров. Они скептически относились к моему ответу. Положение наших евреев в то время было тяжёлым. Им пришлось адаптироваться к новой жизни, совершенно другой, чем в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго. Промышленность здесь практически не была развита. Они не могли пойти работать в магазины, на заводы, потому что здесь их почти не было, а те немногие рабочие места, которые существовали, были заняты теми, кто приехал раньше. Они стали лавочниками, разносчиками и стали занимать места в основном производстве калифорнийских фруктов и овощей. Другие, такие как лавочники, фермеры, плотники, были одновременно рабочими и работодателями. Они работали по заказам. Главный еврейский квартал располагался вокруг Темпл-стрит, где уже были еврейские рестораны, еврейские магазины, еврейские учреждения и даже еврейский книжный магазин. Район Бойл-Хайтс был первым, который был застроен, и там начали селиться лучшие элементы еврейского населения. Немецкие евреи стояли на гораздо более высоком уровне экономической жизни. Они уже владели собственными банками, были управляющими крупными предприятиями, владели несколькими магазинами, занимали крупные и хорошо оплачиваемые должности, и к их чести надо добавить, что они были более тесно связаны с нами, восточными евреями, чем где-либо ещё в Америке. Но они никогда не были слишком близки к нам. Они были богатыми, а мы бедными, и в лучшем случае они держались от нас на определённом расстоянии. Они организовали и содержали больницы и благотворительные организации, и в трудные времена мы могли обратиться к ним и к их помощи. Так я узнал об отделении рабочего кружка, социалистической группе, группе анархистов, паре профсоюзов. Всё это — дело рук наших новоприбывших евреев. Сюда приезжали более интеллигентные работники, люди, стоявшие в культурном отношении на более высоком уровне, и интеллигенция, достаточно отдавшая себя различным еврейским организациям, которые ещё создавались или были основаны позже. Столько интеллигентных евреев я ещё не видел ни в одном городе Америки. Я встретил там множество интересных еврейских типов, которых не могу забыть до сих пор. И сейчас, когда я пишу эти строки, спустя тридцать семь лет после моего приезда в Лос-Анджелес, я вижу перед глазами галерею прекрасных типов еврейской лос-анджелесской интеллигенции: Дж. Ш. Наумов, юноша-учёный с пламенной головой. Крупнейший знаток еврейских знаний и хорошо знакомый с современной светской литературой. Теперь он блестящий журналист. Лучший автор местного еврейского еженедельника «Калифорнийский голос» и автор различных еврейских периодических изданий. Действительно, благодаря его и отчасти моим усилиям доктор Вортсман[242] приехал затем в Сан-Франциско и основал там «Калифорнийский голос», который затем был переведён в Лос-Анджелес. Всю свою жизнь он был преданным членом партии «Поалей Цион» и в этом духе вёл свою агитацию и пропаганду. Гарри Корнблюм, высокообразованная и благородная личность, с глубокой сердечной любовью к еврейской литературе, культуре, и его жена Лина, откликавшаяся широкой душой на всё прекрасное и благородное. Вот Фразин, который читал хорошие лекции по скандинавской, американской и английской литературе. Я часто вижу образ Якоба Айбеля, влюбленного в идишский театр, музыку и литературу. Он часто играет, декламирует и очень красиво и душевно поёт. Разъезжает в машине, собирающей бельё для прачечной, и мечтает собрать труппу и заняться еврейским театром. А вот мой старый друг Дэвид Гисне пишет красивые арабские сказки, читает лекции по пьесам Ибсена и проповедует через них свой анархический идеал. Он долгое время был матросом и рассказывает чудесные истории с Востока. А вот мечтатель Хаим Шапиро, мой коллега по партии — социалист-территориалист. Он отличается своим ораторским талантом, и когда мы хотим произвести впечатление на аудиторию, мы назначим его основным докладчиком. И теперь я ещё вспоминаю одного из самых приятных людей нашего круга — покойного Йозефа Хюрша, земляка Борохова[243], предшественника его великого сына. Это был человек большого ума, широкой руки и доброй души. (Годы спустя я встретил его в Маньчжурии, и мы вместе основали там отделение «Поалей Цион»). А вот фотография большого Пита — Переца Коэна. Не было ни одного учреждения, которое не обращалось бы к нему за помощью, будь то мексиканцы, американцы, евреи или русские. Он всегда предоставлял помощь только при условии, что она будет использована в революционных целях. Всегда остроумный, с открытыми манерами и смехом, он был одним из самых серьёзных и преданных своему делу работников учреждений, которые мы позже построили. Хотя он и должен был принадлежать по своему материальному положению и взглядам к «высшему обществу», он всегда был тесно связан с еврейскими рабочими и интеллигенцией. Здесь как живой стоит передо мной мой товарищ и друг Аарон Шапиро, умерший десять лет назад. Умный еврей, хороший общественный деятель, полный энергии и энтузиазма, всегда парящий на небесах, с особой любовью к еврейскому языку и литературе, он всегда хотел писать, но жизнь слишком увлекала его, и у него не было времени для создания литературного произведения. Я также подружился с его женой Дженни — умной и практичной женщиной, с которой всегда было приятно поговорить. И вот передо мной проплывает фигура моего друга и коллеги доктора Лейбы Блеса, которого я знал по Сент-Луису. Он всегда был в хорошем настроении и всему радовался. Для него чтение было необходимостью и большим удовольствием. Он рассказывал всем о впечатлениях, которые произвела на него каждая впервые прочитанная книга. У него была хорошая практика. Он хорошо зарабатывал и всегда находил время для общественной деятельности. Он даже преподавал еврейскую историю в нашей национальной радикальной школе и посвятил этой работе всё своё сердце и душу. Из моей галереи в Лос-Анджелесе, где-то из глубинки России или Сибири, где он провёл долгое время, на меня смотрит мрачный Филипп Рискин, замечательный переводчик народных песен, народных сказаний и рассказчик из жизни русских. С ним мой друг Мас с женой Соней, турецкий разносчик, почти мой земляк, всегда неуклюжий в общении, Штейнберг из Василькова, бывший когда-то учителем в Воронке, товарищи Магид, Левит и другие. Я вспоминаю их с огромной теплотой, потому что мы очень многое дали друг другу, потому что все они были моими друзьями, с которыми я вместе работал, вместе мечтал, вместе строил, переживал радости и разочарования. И ещё: Лос-Анджелес был первым городом в Америке, где я встретил еврейских интеллектуалов, которые всегда стояли лицом к лицу с еврейскими рабочими и еврейским народом, и это было для меня самым приятным сюрпризом. Во-первых, мы основали клуб, Национальный клуб радикалов, который объединил лучших и самых ярких людей, которые были у нас в Лос-Анджелесе в то время. К клубу присоединились анархисты, бывшие социалисты-бундовцы, рабочие-сионисты и социалисты-территориалисты. Задачей клуба было сконцентрировать нашу бедноту, организовать её, вести деятельность в соответствии с нашими национально-радикальными идеями, проводить культурную работу, признавая идиш нашим национальным языком. Очень возможно, что клуб, собравший вокруг себя самых разных людей «востока» был первым в своём роде в Америке того времени. И это прекрасно: у нас никогда не было недоразумений, когда речь шла о еврейской культуре, литературе, театре и нашем отношении к еврейскому языку. Мы могли бы легко обсудить эти вопросы. Мы арендовали место, где раз в неделю проходили собрания, которые очень хорошо посещались. Часто происходили лекции, декламации, пение, дебаты и дискуссии. Мы также придавали большое значение поддержанию клуба. Мы вносили свои пожертвования и всегда находили нескольких покровителей, которые жертвовали более крупные суммы. Со временем члены клуба стали более независимыми и люди стали лучше понимать друг друга, хотя у каждого были свои принципы и идеи. Острота противоречивых мнений исчезла, и со временем мы настолько сплотились, что стали думать о большой совместной работе. Построить конструктивный культурный институт. И мы всерьёз задумались о создании в Лос-Анджелесе национально-радикальной школы для еврейских детей, родившихся в Америке и не получивших никакого еврейского образования ни дома, ни в американской государственной школе. Национальная радикальная школа в Лос-Анджелесе Национальный радикальный клуб останется в истории евреев Лос-Анджелеса, поскольку в 1913 году он основал первую еврейскую современную детскую школу в Лос-Анджелесе — одну из первых школ в Америке, количество которых в то время было незначительно. Я знал о таких школах только в Нью-Йорке, Чикаго и, видимо, Торонто, с учителями которых я переписывался. Несмотря на малое количество школ и их слабые позиции, между ними уже шла борьба. Школы были основаны «Поалей Ционом» и социалистами-территориалистами. Первым, кто основал еврейские школы, были социалисты-территориалисты. В Лос-Анджелесе вообще не стоял вопрос о том, какую школу нам следует основать. Школа была создана не какой-то партией, а нашим национально-радикальным объединением, в котором были не только члены всех партий, но и совершенно беспартийные. Когда речь шла о школе, всем было ясно, что это будет идишская школа. Никто не думал протестовать, хотя среди нас были некоторые члены сионистской организации «Поалей Цион». В школе партийную принадлежность стёрли. Мы все были объединены одним направлением: любители еврейского языка, культуры и литературы и борцы за еврейское образование нашей молодёжи, рождённой в Америке. Нам повезло, что среди нас были профессиональные преподаватели с большим опытом, такие как покойный профессор Лео Вакс, Луи Стейнберг — профессиональный педагог из Василькова и г-жа Джейкобсон — учительница американской государственной школы. Я, хотя и не был учителем, но уже имел опыт работы в Мире и Несвиже в качестве директора двух школ. Кроме того, нам повезло иметь большое количество администраторов и преподавателей — членов нашего национального радикального клуба. Материально мы были в хорошем положении, хотя нам приходилось платить за учителя, дворника и нести другие необходимые расходы. У нас был кружок, который не нуждался в деньгах для школы, имел добрые намерения и нескольких покровителей. Когда встал вопрос об открытии национальной радикальной школы в Лос-Анджелесе всё сообщество, все члены нашего клуба пришли в восторг от этой идеи и сразу бросились в работу, чтобы сделать возможным открытие школы. А работы предстояло много. И ещё нужно было решить много вопросов: Где должна быть школа? Чему следует учить? В какие дни нам следует учить? Какими должны быть учителя? Где мы возьмём детей? Как мы их получим? Сколько должны платить дети? Как учителя должны преподавать? Должен ли каждый учитель иметь свой класс или предметы? Чему должны учиться американские дети? Эти вопросы были чужды всем нам. Ни у кого из нас не было опыта общения с американскими еврейскими детьми или знания еврейской школы для американских детей. Затем я написал обращение к еврейскому населению Лос-Анджелеса и после того, как Ламед Шапиро внёс некоторые исправления, зачитал его клубу, который его приветствовал, распечатал и распространил. Члены клуба провели комплексную кампанию среди своих друзей и знакомых, у которых были дети, и которые могли бы отдать своих детей в нашу школу. По нашей просьбе администрация Корнуэльской государственной школы в Бойл-Хайтс согласилась предоставить нам две классные комнаты и комнату для учителей и даже «уборщика», но только на два дня, когда в их школе не преподают — то есть на субботу и воскресенье. Помещения нам предоставили бесплатно. Поэтому наша национальная радикальная школа открылась как субботняя и воскресная школа. Мы определились с предметами для изучения: чтение, письмо и устная речь на идише, еврейская история, еврейская литература, еврейские народные песни, декламации и лекции по социальным вопросам, а позднее профессор Л. Вакс ввёл адаптированные для детей социальные драмы (он сам писал их и разыгрывал вместе с детьми). Были приглашены следующие преподаватели: доктор Л. Блес, Хаим Шапиро, профессор Л. Вакс, Л. Стейнберг, миссис Джейкобсон, Турецкий и, кажется, Дж. Абель, как преподаватель пения. После того как я уехал из Лос-Анджелеса, там были и другие учителя: Шульман, Ханна Берман, Б. Кох и Лия Астеш. Помимо всех вышеперечисленных, для школы много работали учителя: Питер Кан, Дж. Ш. Наумов, А. Матс, Х. Корнблюм, Дж. Х. Кранан, Йосеф Хюрш, А. Празин, А. Камминс, Хайкин, Гамбургер, Гликман, Дж. Гарин, Д. Фишер, Н. Рейдер, Магид, Перл Лассман, Аарон Шапиро, Турков, Боярский, Н. Вайнер, Финкельштейн, С. Миллер и многие другие. У нас ещё не было ни пособий, ни учебников для детей. Но первая книга моего друга и земляка Фалька Гальперина для детей, которую нужно изучать и читать, уже вышла, и нам в школе она очень понравилась. Но далеко с этим пойти не удалось, учителям приходилось много работать, чтобы покрыть нехватку учебников. Я не помню, сколько детей было в школе. У меня до сих пор хранится фотография доктора Блеса с детьми старшего класса, с которыми он изучал еврейский язык. На снимке десять детей. Исходя из этого я предполагаю, что в школе должно было быть от двадцати до тридцати детей, мальчиков и девочек. Дорогие, любящие дети. Большинство из них всё ещё жили в еврейской атмосфере прошлого, с энтузиазмом ходили в школу и питали большое уважение и горячую любовь к школе и учителям. Было действительно радостью и привилегией учить их. Для меня это было первым испытанием еврейской школы в Америке. Когда я пишу эти строки, я смотрю на фотографию доктора Блеса с учениками. И я не могу поверить, что прошло уже более тридцати четырёх лет с тех пор, как я последний раз видел этих детей с доктором Блесом. И всё же я так хорошо их помню. Я близко знал их родителей, с которыми дружил. Мне хотелось бы увидеть детей, о которых я рассказываю 38–40-летними, и хотелось бы знать, произвела ли на них школа, учителя такое впечатление и влияние, что что-то из этого ещё осталось до сих пор в их душах и сердцах. Доктор Блес с учениками Работа шла не так гладко, как мы себе представляли. Тем не менее агитация Фейгенбаума и дух Розенцвейга совершенно утерялись даже для некоторых «свободомыслящих» в Лос-Анджелесе. Вот что описывает мой друг Дж. Ш. Наумов в своей статье: «Я помню, как из-за этого евреи штурмовали школу. Учительница рассказала детям легенду о раввине Амноне[244] — авторе «Унетанне Такеф»[245] — во время сезона Ямим Нораим[246]. Легенды о еврейском мученичестве были для них табу…» Когда школа просуществовала уже почти полгода, я вместе с покойным поэтом Лунаром издал в честь школы разовый журнал — «Новое поколение». Это был восьмистраничный журнал обычного размера. Лунар выступил со статьёй и парой песен, Яков Гинзбург с одним-двумя рассказами для детей, а моим было упомянутое выше обращение и репортаж из школы. Возможно, это было первое школьное издание в Америке, и в своих путешествиях по миру я его где-то потерял. В 1922 году после долгих усилий я получил ещё один экземпляр и передал его Ш. Нигеру. Только он сам не знает, куда тот пропал. А из-за журнала я пролежал в больнице две недели, а до этого болел три недели. История была такая. Я очень хотел издать школьный журнал, но у меня не было на это денег. Я решил попросить владельца типографии разрешить мне напечатать мою газету в его магазине, используя его шрифт. Это было в типографии «Прогресс», владельцем был румынский еврей. Он разрешил мне это сделать, достал целую коробку со шрифтом и вручил её мне, чтобы я мог немедленно приступить к работе. Но шрифт был старый, покрытый свинцовой пылью и, очевидно, лежал неиспользованным в течение многих лет. Я ничего не знал об опасности и без осторожности приступил к работе. Я брал шрифт, смахивал с него пыль, сдувал и вдыхал пыль. Работа заняла восемь дней и, слава богу, я её закончил. Произведения искусства, правда, не получилось, но это было терпимо. У меня было несколько рекламных объявлений, их хватило на газету и обложку. Журнал хорошо разошёлся, и через несколько дней из всего тиража остался только один, который я сохранил на память о своём «произведении». Но вскоре мне стало плохо. У меня начались судороги, такие судороги, что мои руки и ноги сжимались, и мне было ужасно больно. Одни врачи лечили мой желудок, другие говорили, что у меня запор. Но ситуация продолжала ухудшаться. А однажды среди ночи у меня случился припадок, я упал с кровати и свернулся калачиком на полу. Затем меня отвезли в окружную больницу, и на следующий день врач сказал мне, что я страдаю отравлением свинцом. Через две недели я исцелился и больше не страдал. Наша школа существовала до тех пор, пока Соединённые Штаты не вступили в Первую мировую войну, и упор сделали на иностранные языки. Тогда государственная школа Корнуэлла попросила нас уйти из их здания. Нам пришлось это сделать вольно или невольно, и наша школа прекратила своё существование. Но после войны была основана ещё одна школа, и с тех пор и по сей день работа по школьному образованию в Лос-Анджелесе не прерывалась, и сегодня в Лос-Анджелесе существует широкая сеть различных еврейских школ. При рождении лос-анджелесского туберкулёзного санатория В это время происходила большая миграция больных людей, особенно тех, кто болел туберкулёзом, по всей Америки, а это означало, что врачи могли рекомендовать больным изменить климат на более мягкий и тёплый Лос-Анджелеса. И многие из больных были рабочими. Положение рабочих-туберкулёзников было ужасным. Каким-то образом они собирали деньги на поездку — может быть, на несколько долларов больше на первое время, и вскоре у них не было возможности жить, лечиться, и они были вынуждены обращаться к социальному обеспечению, причём помощь они получали не всегда и часто даже голодали. И их было много. Врач, специалист по заболеваниям лёгких, однажды рассказал мне, что около сорока процентов населения Лос-Анджелеса страдает заболеваниями лёгких. В то время у больных часто бывало кровотечение, и не было денег ни на врача, ни даже на еду для больного. Этот вопрос особенно интересовал членов рабочего кружка, которые чувствовали бремя помощи своим братьям рабочим, и они решили построить санаторий. Началась лихорадочная работа в этом направлении. И работа увенчалась успехом. Они купили участок земли в тридцати милях от Лос-Анджелеса, недалеко от городка Монровия в Дуарте, с несколькими заброшенными домами. Оба дома не имели ни окон, ни дверей. Зато здесь было много земли — заброшенной земли. Судя по остальным признакам, здесь когда-то была апельсиновая ферма. И именно здесь должен был быть построен санаторий. Спустя некоторое время мой друг Аарон Шапиро встретил меня на улице и спросил, хочу ли я стать директором санатория. Я сразу согласился и поехал через несколько дней. Мне очень понравился этот район. Город Монровия — тропический рай, окружённый апельсиновыми деревьями, зелёными круглый год. Дорога из Монровии в Дуарте проходит по оранжевым кедрам. Где бы вы ни шли и не стояли, кругом чудо. Местность полностью залита сияющей красотой калифорнийского солнца. Вокруг зелено — сад Божий. Я подъехал к санаторию, и моё настроение резко ухудшилось. Там уже находилось шесть больных, которых пришлось госпитализировать сюда, несмотря на то, что «санаторий» находился в столь плачевном состоянии. Врача на месте не было, единственным врачом в санатории был доктор Блес, который приходил сюда каждую субботу, раз в неделю. Не было даже медсестры. Весь персонал состоял из поварихи, госпожи Беркович, румынской еврейки, а теперь и меня. У нас не было никаких медикаментов, ни лекарств, ни даже термометров. Больные лежали на койках в антисанитарных условиях, у них не было даже шкафчиков. Первые несколько дней я был в отчаянии, просто не знал, с чего начать. По всем вопросам мне пришлось обращаться к руководителю всей деятельности санатория в Лос-Анджелесе — Бернарду Коэну. Что меня особенно потрясло, так это ответственность перед пациентами. Что делать, если кому-то плохо? Что делать, если появилось кровотечение? Сначала я связался с Министерством здравоохранения правительства США, чтобы прислали мне литературу о том, как лечить больных туберкулёзом. Ещё я сразу узнал, что недалеко от нас есть хороший, хорошо оборудованный санаторий со множеством врачей. Мне также рассказали, что главным врачом санатория является доктор Джонсон. Я решил с ним встретиться. Позвонил ему, и мы договорились о времени встречи. Я приехал к нему в оговорённое время. Я рассказал ему о нашем так называемом санатории. Он был очень заинтересован и пообещал мне прийти завтра. Он также отметил, что поможет нам всем, чем сможет, но не хочет, чтобы ему платили. В целом он произвёл на меня редкое хорошее впечатление. Он действительно не стал долго ждать и пришёл на следующее утро, осмотрел всех пациентов, объяснил мне, что нужно каждому, и вошёл вместе со мной в мою комнату. Там он меня отругал. Почему мы привозим сюда больных и не имеем для них самого необходимого. Однако он заверил меня, что будет приходить сюда часто и приносить все, что нам так отчаянно нужно. На следующий день он снова приехал на своей большой машине и действительно привёз термометры, аптечки и лекарства для всех тех, кого он осмотрел, а также оставил мне различные медикаменты в коробках, пакетах и бутылочках и показал, когда и как их использовать. Через несколько дней с нами случилась очень большая беда — наш санаторий затопило. Воды нашей реки вышли из берегов и затопили всю территорию, даже двор, и дошли до матрасов на кроватях наших больных. Нам пришлось переместить пациентов в большой дом, за исключением одного, по-видимому, Розенберга, которого врач запретил мне перемещать. Поезда перестали ходить, и мы не смогли получать продовольствие из Лос-Анджелеса. В большом отчаянии я позвонил по этому поводу в наш офис в Лос-Анджелесе. Мне объясняли, что обеспечить больных питанием невозможно. Я позвонил доброму доктору Джонсону, и он обещал мне предоставить всё необходимое при первой же возможности. Тем временем мы голодали. Утром мы съели все, что было, а в обед нам нечего было готовить и нечего давать пациентам, а больные просили еды. Я объяснил им ситуацию, но они не захотели меня слушать, и в итоге произошёл скандал. Я был в отчаянии и чувствовал себя очень виноватым перед пациентами. Я пытался пойти за покупками, залезая глубоко в воду, пока вода не оказалась на уровне моих ног. А потом стало ещё глубже, и мне пришлось идти больше мили по затопленной пустынной местности. Я испугался и в отчаянии повернул назад к большому дому. Мне жаль больных, они умирают — я не могу им помочь. Я снова позвонил в офис, рассказал им о скандале, но мне ответили, что ничем не могут мне помочь в данной ситуации. А толпа больных тем временем самым решительным образом протестует против всего. Я оказался в очень плохой ситуации. Лишь с наступлением вечерней темноты я заметил приближающуюся к нам машину, ехавшую глубоко в воде. Ещё до того, как она въехала в наш двор, я сказал, что это машина доктора Джонсона. Ещё я узнал большую вмятину на крыше машины. Мою радость тогда трудно описать. Мы с поварихой выбежали ему навстречу и от всей души благодарили его. Мы приветствовали Мессию, нашего Спасителя. Пациенты также были очень рады. Он вышел из машины, и мы помогли ему снять посылку с хлебом, яйцами, маслом, сыром, мясом, овощами, фруктами и другими продуктами. Затем он вошёл, чтобы осмотреть пациентов, влез глубоко в воду, чтобы осмотреть Розенберга, которого мы оставили в его койке. Я присоединился к нему, и он похвалил меня за то, что я не перевёл Розенберга с его места. Повариха пошла на кухню, чтобы приготовить ужин для пациентов, а доктор зашёл вместе со мной в мою комнату. Когда я рассказал ему о бунте больных и ещё раз поблагодарил его за поистине мужественный поступок, он ответил несколькими словами из своей личной жизни. Восемь лет назад его жена умерла от туберкулёза, он очень её любил. Тогда он решил посвятить всю свою жизнь борьбе с этой болезнью. И он очень рад помочь моим бедным пациентам, чем может. Несколько дней спустя пришёл главный администратор Коэн, отругал пациентов за их скандал и закончил свою речь словами, что те, кто недоволен, могут немедленно покинуть это место. Но толпа молчала и не двигалась. И на этом инцидент был исчерпан. Вскоре к нам добавились семейный врач, медсестра и экономка. Улучшения происходили каждый день. Оба дома были отремонтированы, пришли пациенты — наш санаторий начал разрастаться и принимать надлежащий вид. Но я там пробыл недолго. Из разговоров больных между собой в течение целых дней о своей болезни я начал подозревать, что заразился от них, болен и нахожусь на грани смерти. Я даже начал узнавать в себе все симптомы болезни. Я немедленно пошёл к доктору Блесу, которого попросил меня хорошо осмотреть. Он меня внимательно прослушал и объяснил, что умереть можно от чего угодно, но только не от моих лёгких, которые крепки как железо. Тем не менее я решил бросить работу и уехать в Сан-Франциско. Перед отъездом из Лос-Анджелеса я как-то встретил в машине повариху санатория. Я расспросил обо всех пациентах, и она рассказала мне, что Розенберг умер очень романтичной смертью. Однажды они все завтракали. Среди них сосед Розенберга по палате. Он был доволен: Розенберг прошлой ночью не кашлял, позволив ему спать спокойно всю ночь. Доктор немедленно послал сострадательную медсестру посмотреть, что с ним не так. Через несколько минут все услышали отчаянный крик сестры, и все побежали в палату Розенберга. Они нашли его мёртвым, а медсестру лежащей у него на руках. И им предстояла трудная работа: схватить его за руки и освободить лежавшую сестру. Медсестра, когда пришла в себя, сказала, что пришла к нему и пощупала пульс. Он лежал с закрытыми глазами и не подавал признаков жизни, но, когда она стала слушать его сердце, он открыл глаза, обнял её и крепко прижал к себе. Он умер, а она потеряла сознание. Могу лишь добавить, что он был самым несчастным из всех пациентов. Два года боролся с лишениями, пока не открылся санаторий. Всегда был один. К каждому приходили в гости родственники, друзья, знакомые, а им никто не интересовался. Все получали письма, а он — никогда. И какими жадными глазами он всегда смотрел на посетителей и переписку, но в последний момент отплатил всем и за всё. Сан-Франциско Путешествие из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско я совершил самым дешёвым маршрутом, а именно по морю, на корабле, и на самом дешёвом корабле — грузовом судне. Долгое и скучное путешествие по морю. Я поехал навестить свою сестру Таню Мишкину, замечательного, доброго и красивого человека, ту самую, с которой я жил в Сент-Луисе. Она переехала в Сан-Франциско, где работала акушеркой. На этот раз я заранее предупредил её, что приеду к ней ещё раз. Она была очень рада встретиться со своим братом. Вечером она устроила целый пир, на который пригласила своих друзей и близких знакомых, а я познакомился с еврейской интеллигенцией Сан-Франциско. Через несколько дней я устроился на работу закройщиком, и мне платили лучше, чем в Нью-Йорке, Сент-Луисе и Чикаго. Условия труда тоже были лучше, чем там. Никто меня не подгонял, и я ни разу не устал после рабочего дня. Моё предприятие было в прекрасном саду. В доме было много больших окон, и мне казалось, что я работаю на даче. В то время город Сан-Франциско был крупнейшим городом на крайнем западе и был гораздо более индустриальным, чем Лос-Анджелес. Здесь был один из крупнейших портов Америки, крупные судостроительные мастерские и огромные лесопилки. Сюда прибывали корабли со всего мира, в основном из Южной Америки, Китая, Японии и других стран, поэтому повсюду можно было встретить матросов и пассажиров самых разных национальностей. Будучи портовым городом, Сан-Франциско располагал самыми разнообразными развлекательными заведениями. Рестораны с музыкой и шансонетками, весёлые столовые, пабы, танцевальные залы, театры, рестораны, где танцевали и сплетничали девушки с самыми лучшими манерами, а работа девушек в действительности состояла в том, чтобы развлекать гостей и обеспечивать, чтобы они тратили больше денег на еду и напитки. В то время Сан-Франциско мог похвастаться большим количеством публичных домов. Целая часть города «варварское морское побережье» Сан-Франциско была отведена под дикие увеселительные заведения. Весь город произвёл на меня впечатление большого, очень большого отеля. И действительно, большая часть населения проживала в гостиницах, гостевых домах, частных меблированных домах типа гостиниц, многоквартирных домах, устроенных таким образом, что создавалось впечатление, что комнаты представляют собой номера в гостиницах. Вам не требовалась мебель, еда и посуда, ведь апартаменты были оборудованы всем необходимым и всем, что нужно для проживания. Такую трёхкомнатную квартиру можно было снять за три доллара в неделю. За пятьдесят долларов в месяц вы могли получить самую роскошную квартиру со всем готовым. Сам Сан-Франциско — живописный, красивый город, раскинувшийся среди множества гор и долин. Деревья, цветы и трава растут повсюду круглый год. Когда я впервые приехал в Сан-Франциско, вскоре после всемирно известного землетрясения, я нашёл его совершенно покинутым, пустынным, дома — разрушенными. От них остались только кирпичи и железо, разбросанные между свай. Большая часть руин была огорожена, потому что заходить туда всё ещё было опасно, иначе можно было погибнуть от падающих кирпичей разваливающихся стен. Город был похож на раскопанный город Помпеи, который сейчас показывают в Италии. Для меня было ужасным опытом идти по улицам, разрушенным землетрясением. Всё вокруг под давлением недавней страшной катастрофы рассказывали о том что видели и пережили; истории и истории без конца, и от каждой из них кровь стынет в жилах. И по сей день неизвестно, сколько тысяч людей погибло в результате той катастрофы. Но в то же время можно было видеть, что Сан-Франциско приходит в себя после землетрясения. Строятся тысячи домов, убираются сваи, исчезают руины, и все упорно трудятся над восстановлением города. И люди в ожидании землетрясения уже строят другие типы домов, которые должны быть в состоянии справиться с такой катастрофой в будущем, они должны уметь трястись, даже гнуться и не разрушаться, подобные им называются «сэндвич-домами». Стены кирпичные, посередине полые, и эта пустота засыпана песком. Люди работали повсюду. Они начали строить новые дома на месте разрушенных. Опасно больной город преодолел кризис и начинал возвращаться к былому состоянию. Богатые, бежавшие сразу после землетрясения, возвращаются и восстанавливают свои дома с ещё большей пышностью и великолепием. Появляются новые отели, новые рестораны, новые магазины и предприятия. Сан-Франциско с трёх сторон окружён морем. И море слышно в городе с его шумом и рёвом. А жители Сан-Франциско очень любят море и всякий раз, когда у них есть время, отправляются к нему, особенно по субботам и воскресеньям, а также в праздники, когда все пляжи целыми днями полны людей, а некоторые сидят там до поздней ночи. Но любимое место каждого — возле гор Сутра. Сутра был просто евреем. Он согрешил в родной Германии, приняв участие в революции 1848 года, и сбежал в Америку. По профессии он был инженером. После недолгих скитаний по Америке он приехал в Калифорнию, где стал золотоискателем и добился чрезвычайного успеха. Он стал одним из самых богатых старателей и одним из самых богатых землевладельцев Сан-Франциско, и ему принадлежала очень большая часть города Сан-Франциско. Он стал настолько известен, что был избран губернатором города. Перед смертью всё то, что принадлежало ему, было передано в дар городу. По сей день люди толпами ходят в бани Сутры, взбираются на горы Сутры, посещают музей Сутры, где, помимо всего прочего, хранятся несколько очень важных еврейских рукописей, большой редкости, принадлежавших умершему Сутре. Район Сутра — один из самых красивых в Сан-Франциско. Горы. Красивый парк в горах со всеми удобствами для посетителей. Тихий океан виден с горы на десятки миль в длину и ширину. Недалеко от пляжа в море стоят жилища, которые построили для себя морские львы. Их можно увидеть десятками, плавающих рядом со своими домами. Они играют друг с другом или просто греются на солнышке. Они настолько изящны и красивы, что подолгу стоишь и смотришь на них и не можешь оторвать от них взгляда. Море бурное, шумное, волны высокие, и тысячи людей сидят на пляже или в горах Сутры и любуются морем и львами. Недалеко отсюда находятся «Золотые ворота». Здесь морские берега соединяются воедино, оставляя лишь узкий водный канал, по которому должны проходить корабли из далёких стран, чтобы пришвартоваться в порту Сан-Франциско. А вот и подземные крепости «Президио», защищавшие побережье Сан-Франциско от вторжений врагов. Все солдаты Сан-Франциско находятся здесь, в крепости. Я был в ней дважды, и она произвела на меня невероятное впечатление. Меня особенно впечатлило то, как там живут солдаты. Их размещают в отдельных комнатах, как в гостинице. Хорошее постельное белье, современная мебель, книги, газеты на столе в комнатах. Еда как в лучшем ресторане. Они также получают хорошую зарплату. Живут так, как положено жить цивилизованным людям, а не как в минских казармах, где я провёл год на жёстких кроватях без матраса и без подушек, каждый день питаясь вонючей капустой с чёрствым кукурузным хлебом или сухарями. С берега хорошо видно далеко за водой на другом берегу природный заповедник «Спящая принцесса». На вершине высокой горы, благодаря необыкновенному сочетанию горных пород, появляется фигура, изображающая распростёртую на горе огромную женщину с разбросанными по горным склонам длинными волосами. Вы можете ясно видеть всё её тело — её голову, её глаза, её живот, её руки, её ноги, её грудь, и она выглядит такой реальной и живой, что вы замечаете, как её груди поднимаются и опускаются. Древние индейцы называли фигуру «Спящая принцесса» и создали о ней множество легенд и сказаний. Но замечательно, что фигура так выглядит только издалека. Несколько раз мне приходила в голову мысль оказаться рядом с ней, и как бы я ни искал, я не мог её найти. На мой взгляд, Сан-Франциско — один из самых красивых городов мира. Город, простирающийся через горы и долины и окружённый морем. А с моря видны высокие горы, образующие горизонт. Мне удалось подняться на горы, вершины которых достигают неба. Преодолеть их — непростая задача. Однажды я начал восхождение на такую высокую гору утром, а достиг вершины только вечером. Измученный я вошёл в отель, который находился на вершине горы. Я снял комнату, сразу бросился в постель и проспал там всю ночь, а утром отправился обратно вниз. А дорога очень опасная. Всё время, пока идёшь, напрягаешься до предела, чтобы ни за что не зацепиться, не поскользнуться и не упасть куда-нибудь в пропасть. Есть места, где вам приходится карабкаться по ухабистым тропам и на каждом шагу вас может ждать смерть. Вы просто лезете. А альпинизм — самый популярный молодёжный вид спорта в Сан-Франциско. Климат в Сан-Франциско оказался для меня гораздо приятнее, чем в Лос-Анджелесе. Здесь как дома, но гораздо прохладнее, чем в городе ангелов. А утром ветер кажется прохладнее, и к полудню с моря дует приятный освежающий бриз. Ночью даже летом спать одно удовольствие, а в сезон дождей довольно прохладно. Сезон дождей называется зимой и длится с декабря по февраль. Как бы странно это ни звучало, когда жители Нью-Йорка переезжают в Сан-Франциско, они первые три-четыре месяца дрожат от холода. Но после Лос-Анджелеса, где почти круглый год жарит и парит, Сан-Франциско подействовал на меня освежающе. Жизнь в Сан-Франциско совершенно иная, чем в Лос-Анджелесе, сильно страдавшем в моё время от провинциализма: нравственности, своего рода благочестия, сдержанности. В Сан-Франциско всё было наоборот. Народ ощущал себя городским, он не культивировал благочестия, морали или сдержанности, и, как упоминалось выше, вся его жизнь была гостиничной жизнью. Лично мне Калифорния подошла хорошо. Я почувствовал желание писать. Я участвовал в местной газете «Калифорнийский голос», в лос-анджелесском «Прогрессе», в «Новой жизни» Житловского, в социалистической газете в Чикаго, в «Голосе свободного рабочего» в нашем партийном журнале под редакцией Гланца «Новое слово», регулярно в «Форвертсе» и других изданиях. В Ньюмане, Калифорния Проведя полтора года в Сан-Франциско, мне очень захотелось куда-нибудь поехать. Я устал от работы, города и даже своих друзей и знакомых. Я договорился со своим соотечественником и другом Юделем Шапиро поехать в Калифорнию. Денег у нас было накоплено немного, но это никого из нас особо не волновало, поэтому мы сели в поезд и позволили ему везти нас. Мы взяли направление на Йосемитскую долину, как её называют в американской литературе. Едем всё дальше и дальше. Солнце светит и греет, панорама становится всё прекраснее. Всё вокруг цветёт и растёт. Повсюду широкие, длинные «ранчо» — калифорнийские овощные и фруктовые поля и леса, и они настолько богаты, настолько красочны, что только в тропических лесах можно представить себе такое богатство и красоту. А наш поезд бежит среди апельсиновых лесов. Боже мой, сколько цитрусовых лежит на дороге: хоть бери сумку, выходи и собирай. Через час и пятнадцать минут мы прибыли на станцию под названием Ньюман. — Знаешь что, говорю я ему, — давай здесь остановимся. Он соглашается, и мы выходим из поезда. Сначала мы пошли ужинать в китайский ресторан. Затем мы несколько раз прошлись по городу вдоль и поперёк, и это произвело на нас неизгладимое впечатление. Всё окружено цветами, деревьями и красивыми большими домами, спрятанными глубоко за деревьями. В городе такая тишина, что даже малейший шум создаёт диссонанс. Мы заходим в несколько магазинов, покупаем немного фруктов и идём дальше. Всё равно никого не видно, мёртвый город. И это впечатляет нас больше всего на свете. И мы здесь никого не знаем, и нас никто не знает. Идём к поезду. Носильщику нечего делать, и он лежит, растянувшись на траве. Подходим, садимся рядом с ним и начинаем разговор. Мы задаём вопросы, а он нам отвечает. И из его ответов мы узнаем, что в городе шесть тысяч жителей, все — американцы из поколения в поколение, но они происходят от португальских и испанских иммигрантов, приехавших сюда сотни лет назад; есть также многие, в которых индейская кровь течёт вместе с кровью испанцев и португальцев. Есть также небольшое количество греков, итальянцев и евреев. Кто здесь евреи? Старый Ньюман со своими детьми и внуками, их жёнами, мужьями и детьми. Он очень богат. Имеет универмаг, где можно приобрести всё необходимое населению. Имеет также банк. Отец Ньюмана был основателем города — его первым поселенцем. Сто лет назад немецкий еврей приехал в Америку. Он странствовал по Америке, пока не приехал в Калифорнию. Он был одним из золотоискателей. Бродил по Калифорнии, пока не нашёл место, которое его очаровало, и решил остаться здесь. Правительство дало ему большой участок земли. Он управлял большим ранчо, построил дом, открыл продуктовый магазин, и соседние владельцы ранчо стали покупать у него продукты. Это место стало известно как Ньюман-Плейс. Позже на железной дороге из Чикаго в Сан-Франциско там появилась станция, которую назвали Ньюман. И здесь селится всё больше людей, в основном испанцев и португальцев, и со временем селение становится городом, наиболее известными владельцами которого являются Ньюманы. Это главы городской администрации со всеми её ведомствами, самые богатые люди города и в то же время самые уважаемые. Я зашёл в место, про которое носильщик сказал, что там можно переночевать, заплатив двадцать пять центов за ночь. Он несколько раз постучал в дверь, но сначала никто не ответил. Я принял решение. Хозяйка видимо куда-то ушла, и мы будем ждать здесь, на крыльце, пока она не придёт. Мы сели на стулья на веранде и стали делиться впечатлениями дня. Мы разговаривали, наверное, минут десять — потом вдруг дверь открылась, и вышел мужчина с вьющимися рыжими волосами, и по его лицу было видно, что он только что проснулся. Он посмотрел на нас и воскликнул с большим удивлением и энтузиазмом: — Действительно евреи; я живу здесь восемь лет и за всё это время не встретил ни одного еврея. Заходите ко мне. Он провёл нас в большую светлую комнату, похожую на гостиничный номер. Среди прочего я увидел на комоде фотографии, большие фотографии. Он заметил моё любопытство и, показывая на фотографии, объяснил мне: — Это моя жена, это мои сыновья. У меня четыре сына, трое из них учатся в колледже, четвёртый ещё школьник. А вот мои родители. Были также фотографии его братьев, сестёр, дядей и тётушек. Только про одну фотографию он мне не сказал, кто на ней. И в какой-то степени я был удивлён, потому что у неё не было еврейской внешности, а выглядела она как чистокровная американка. Нет как нет. Наш новый знакомый, фамилия которого была Флейшман, побежал в магазин и быстро прибежал с целым мешком еды, самой лучшей и вкусной, и мы наелись чудесной еды. Он рассказал о себе: Раньше жил в Ковно. Учился у хороших учителей, а также посещал там иешиву. По профессии он работал певчим у кантора в Ковно. В семнадцать лет приехал в Америку, работал в магазине и выучил английский язык. Первые годы своей жизни он провёл в Бостоне, где со временем стал работать государственным переводчиком, когда в Америку стали прибывать эмигранты — евреи и латыши. Он женился, и его жена родила четверых драгоценных детей. Доход его был невелик, он покинул Бостон и скитался по Америке в поисках своего счастья и, слава богу: ему не на что жаловаться. Он живёт здесь, в Ньюмане, уже восемь лет и работает на мясном рынке Лессера. Он покупает в этом районе крупный рогатый скот, овец, волов, телят, убивает их, снимает с них шкуры и отправляет мясо Лессеру. Он благодарен Богу за добрую сотню долларов в неделю. Проблема в том, что ни его жена, ни его сыновья не хотят здесь жить. Около четырёх лет назад они пробыли здесь шесть месяцев и каждый день хотели назад в Бостон. Они не могут здесь находиться. Каждую неделю он отправляет жене определённую сумму и находится в разлуке с семьёй ради средств к существованию. Они не виделись четыре года… Уже давно пришла хозяйка, он к ней вышел, и она отвела нам две комнаты. Через пять минут мы уже погрузились в глубокий сон. Господин Флейшман праздновал наше прибытие два дня. Он ел и пил с нами, катался с нами на своём автомобиле, на своей бричке, и нам даже приходилось ездить с ним покупать животных. А по пути он рассказывает нам о нашем добром еврейском Боге: Однажды он ездил целый день и даже не смог купить телёнка. Сердце его было печально, всё существо его плакало. Вдруг, не задумываясь, он запел «Мейн йба эзрой» («Откуда придёт помощь моя», псалом 120) на проникновенный и слезливый мотив своего ковненского кантора. Как только он закончил петь, из-за апельсиновых деревьев к нему вышел фермер и спросил, не покупает ли он животных. Когда он понял, что это его работа, он сел в грузовик Флейшмана и показал ему, как доехать до его ранчо. — И Бог хорошо удовлетворил меня за мою скорбь и мою молитву. С этого визита я сделал больше сотни, — закончил свой рассказ Флейшман. Однажды я заметил, что здесь ещё есть евреи — Ньюманы и Добржинские, он над ними посмеялся: — Евреи, евреи, их предки были евреи, сами они гои, не знают еврейской письменности, не знают вообще ничего о еврействе, и к тому же они фанатики. Они не хотят со мной разговаривать. Вскоре после этого Юдель покинул город и вернулся в Сан-Франциско. Я же переехал из отеля в частный дом, и Флейшман часто приходил ко мне — мы «выходили куда-нибудь», чтобы «хорошо провести время». Тем временем я стал гражданином Ньюмана. Местная газета сообщила о моем приезде. Библиотекари часто брали для меня последние книги из крупных городских библиотек. Меня пригласили на выпускной вечер средней школы. Я съездил со всеми на пикник в соседний городок Лас-Багос. Здесь я чувствовал себя как рыба в воде и по сей день не могу забыть гостеприимство жителей Ньюмана. Однажды утром ко мне пришёл Флейшман и попросил пойти с ним к поезду он хотел встретить своего знакомого. Я согласился. Сначала я встретил христианку, чью фотографию я видел на его комоде. Мы пошли к ней домой, и она попросила нас обоих войти. Я заметил, что они очень дружелюбны друг к другу. Мы хорошо пообедали, и по дороге домой он рассказал мне, что она его лучший друг и даже подарила ему большое ранчо с восемьюстами акрами земли. Видимо, Бог вновь ответил на его горячие молитвы, которые он пел на мелодии ковненского кантора… Каждый день я обливал себя холодной водой из-под крана. И мне очень хотелось искупаться в реке. Только Флейшман останавливал меня: — Это река, — объяснял он мне, — которая принимает людей, но не выпускает их живыми. Но когда я решил, что мне обязательно нужно искупаться, и когда я ему это категорически заявил, он посоветовал мне оставить у него адрес родственников. Я сделал это и оставил ему адрес сестры в Сан-Франциско. И я пошёл. Мне пришлось пройти три мили по высокой траве, которая была выше меня. И тут мне пришло в голову описание местности, данное Жюлем Верном. Он писал, между прочим, что в степи водятся очковые змеи, которые так зачаровывают путников, что они не могут ни пройти, ни убежать. Они поражают проходящего ядом, и прохожий мгновенно погибает. Мне стало страшно двигаться. Мне казалось, что каждым шагом я наступаю на очковую змею, и я мгновенно перепрыгивал на вторую ногу, а затем обратно на первую. Это была не прогулка, а сумасшедшие прыжки с ноги на ногу. Я допрыгал до реки. Я подошёл к ней и посмотрел на неё. Я оказался на месте, где встречаются две крупные реки — река Сан-Хоакин и река Станислав, и там, где они сливаются, я увидел стену воды. Берег очень высокий — футов сорок над водой. Я разбежался, взлетел и прыгнул в воду с большой высоты. Удовольствие. Освежаюсь после нескольких месяцев на жаре. Я ныряю: здесь так глубоко, что я не смог добраться до дна. Но меня это не беспокоит. Мне очень нравится плавать на животе, на боку или на спине. Накупавшись, я хочу выйти на берег, высохнуть и вернуться в воду. Но это не получается. Я не могу выйти на берег ни при каких обстоятельствах. Стена у воды слишком высока, и я не могу на неё подняться — на ней нет ничего за что можно было бы держаться. Каждый раз, когда я пытаюсь подняться наверх, я падаю обратно в реку. Я стараюсь изо всех сил, но никак не могу подняться на берег. Отчаявшись, я решил остаться в воде, пока не подойдёт корабль. Жду полчаса, целый час. Никто не приходит. А ближайший дом находится в трёх милях отсюда. Отсюда нет смысла кричать. И вот я один. И вся эта история меня расстраивает. Я не вижу выхода. И я думаю: глупо умирать здесь, вдали от людей, от родственников, знакомых, и почему мне вздумалось умереть такой глупой смертью? Присмотревшись, я замечаю, что примерно в полумиле от меня на высоком берегу растёт дерево, корни которого торчат из высокой стены. «Это моё спасение», — думаю я и плыву к нему. Хватаюсь за корни. Да, они достаточно сильны, чтобы выдержать меня. А вот другие корни, когда я полез, начинают врезаться в тело и я почувствовал, что из меня льётся кровь. Пусть течёт, только бы я мог держаться за корни. И так перебираясь по всё более высоким корням, я вылез на высокий берег. Но, Боже мой, я увидел, что корни попадали по разным частям моего тела, я был весь в мокрой земле, пропитанной моей кровью, но меня это уже не беспокоило. Я радовался, что спасся и уже нахожусь наверху. Я побежал к своим вещам, быстро оделся и помчался домой. Там я сначала тщательно вымылся, очистил своё тело от грязи и крови, а когда мистер Флейшман пришёл посмотреть, выбрался ли я из плохой реки, он был рад видеть меня живым. А я не стал рассказывать ему о своих бедах и переживаниях. В этом городе нас было трое «чужаков» — приезжих. Грек, управлявший единственным европейским рестораном в Ньюмане, испанский матрос и я, и мы все трое в своей жизни немало путешествовали, особенно матрос. Мы ужинали все втроём и после ужина ещё долго оставались в ресторане, рассказывая друг другу о наших путешествиях, встречах, странных случаях в зарубежных странах и комических ситуациях. Иногда мы сидели так до поздней ночи. И однажды матрос рассказал о своих детских годах в маленьком городке в Испании. А потом он рассказал вообще о своей стране. Тогда я обратил его внимание на то, что 500 лет назад в его стране тоже жили евреи. И мы, евреи, разбросанные по всему миру, пострадали от испанцев больше, чем где-либо ещё. Они нашли самое страшное наказание для нашего иудаизма — инквизицию. — Нет, — отвечает он мне. — пострадали не вы, а мы, испанцы. Наши еретики были ею убиты. — Нет, — отрезал я. — жертвами стали не вы, испанцы, а мы, евреи. Раньше вы заставляли нас унижаться, и, если мы не соблюдали всех законов христианской религии или молились молча или тайно, или поклонялись, как иудеи, люди нападали на безбожных еретиков и отдавали их в руки инквизиции. — Я этого не знал, — заметил он мне, — и наша история, которую я хорошо знаю, об этом не говорит. В Ньюмане я подружился со своим соседом испанского происхождения мистером Дэвисом. Однажды, в воскресенье, он зашёл ко мне. Он рассказал мне, что приехал из монастыря и рассказал о богослужении. После долгой паузы он спрашивает меня, почему я не был в церкви. Я ответил, что не хожу в церковь, потому что я еврей. — А если ты еврей, ты не ходишь в церковь? — он спрашивает меня. — Нет. — Куда же вы ходите по воскресеньям и в праздники? — Выходной у нас не воскресенье, а суббота. Мы не посещаем никакие церкви, но у нас есть еврейские синагоги. — Надо же, это что-то странное, а я и понятия не имел об этом. За те полгода, что я провёл в Ньюмане, происходили события, связанные с евреями в России, и многие мои знакомые выражали мне своё сочувствие и сожаление. Помимо прочего, некоторые из них задавали один и тот же вопрос: — Как такое возможно, что небольшая группа преступников напала на часть населения, а эта часть не смогла защититься, даже не убивала убийц? И мне пришлось объяснять им, что мы повсюду в меньшинстве и что наше сопротивление имело бы самые ужасные осложнения и ещё худшие последствия для евреев России. Еврейское сопротивление также привело бы к присоединению к бандитам полиции, армии и казаков, что имело бы самые ужасные последствия не только для евреев этого города, но и для всех евреев по всей России. Тем не менее евреи всегда тайно сопротивляются. Всегда есть евреи, которые занимаются преступниками. Это их немного просветило, но не полностью. Американцам этого не понять… Вообще никакого антисемитизма или ненависти к евреям в общении с местным населением я никогда не замечал. Наоборот, прекраснейшие отношения, даже желание мне чем-то послужить. Странная вещь, я никогда не мог сблизиться с немецкими евреями — Ньюманом, Добржинским. Зная, что я еврей, они никогда не чувствовали необходимости пригласить меня к себе, сблизиться со мной. Мы здоровались при встречах, но никогда не разговаривали, не проводили вместе время. А подружился я с американцами испанского и португальского происхождения, и они сами проявили ко мне большую дружбу и даже включили меня в свой круг общения. Однако оставаться там больше полугода мне не хотелось, и я уехал обратно в Лос-Анджелес. Но в Лос-Анджелесе я тоже оставался недолго. У меня было сильное желание увидеть Мексику, но перед этим я решил провести немного времени в Сан-Бернардино. Сан-Бернардино В Лос-Анджелесе я пробыл недолго. Я получил от «Форвертса» крупный чек и с деньгами отправился через всю Калифорнию в направлении Аризоны — в Сан-Бернардино. И чем дальше на восток я ехал, тем жарче становилось в вагоне. Жара просто мучает. Солнце пылает огнём. Вентиляторы, открытые окна и даже ветер от быстро движущегося поезда не помогают. Толпа вокруг тепло одета, и мне их очень жаль: они не любят жару. А я уже привык к ней. Весь наш маршрут проходит через горы, леса, долины и реки. Меня поражает организованное искусственное орошение всех садов и кедровых лесов, а также то, насколько умело и научно фермеры управляют своей землёй. Каждое растение расположено так, как будто оно находится в круге, отмеренном циркулем. При этом посадки, разбегающиеся в разные стороны, создают геометрически правильные квадраты, на которые делится всё поле. Издалека видно, что всё поле измеряется квадратами, и каждый квадрат представляет собой чудесный букет. Апельсиновые деревья также посажены с такой же точностью. Деревья и в длину и в ширину стоят по прямым линиям. И пальмы, мир самых разнообразных пальм. Низких и широких, высоких и стройных. С ветвями и огромными листьями наверху, и другими — по бокам ствола. С широкими листьями и с узкими листьями. Таких красивых пальм я никогда не видел ни в Индии, ни в Африке, ни в Израиле. А как изящно петляет наш поезд между гор. И вот он с огромной мощью мчится к высокой горе, и вам кажется, будто поезд сейчас въедет в эту высокую синюю гору. Однако, когда он достигает горы, он поворачивает в сторону, и мы мчимся у подножия горы параллельно ей. Проезжаем города, посёлки, села. И чем дальше я еду, тем больше мексиканцев приходят, выходят и садятся в поезд. «Сан-Бернардино»! — кричит проводник. И я выхожу. Пройдя несколько улиц, я сразу заметил, что мексиканцев в городе больше, чем американцев. Об этом свидетельствовали: испанский язык, который слышен чаще, чем английский, вывески на испанском и английском языках, магазины, рестораны и дома в мексиканском стиле. Я вошёл в «отель», снял номер, съел тамале[247] с супом из горького перца и пошёл спать. Но кто мог спать? В этом отеле жили отбросы города, в основном девушки. Люди кричали, распевали мексиканские песни, шумели так, что мне не удавалось заснуть, но ничего сделать с этим я не мог. Я приехал туда с десятью долларами. И должен был следить за каждым центом. И вскоре я понял, что у меня не осталось ни цента денег. И значит придётся как-то найти работу. Прогуливаясь по улицам, я заметил табличку с надписью: «Скупка старых вещей» и фамилией владельца — Айрон. Я решил, что Айрон — это еврейское имя Аарон. Надо попытаться — возможно, я смогу устроиться к нему на работу. Захожу, встречаю в офисе хозяина, представляюсь: — Еврей из Лос-Анджелеса. Попал в беду (нет денег) и хотел бы немного подзаработать. — Ты умеешь писать и считать? — спрашивает он меня. — И не только, — отвечаю я. — Очень хорошо, — говорит он. Он даёт мне задание на счёт. Я делаю его быстро и показываю ему. — Очень хорошо, — говорит он ещё раз. — У меня работает еврей, которого зовут «Иисус». Он работает у меня скупщиком. Он зарабатывает много денег. Но у него проблемы с полицией, которая требует от него регистрировать все, что он покупает, а также сколько он платит и за сколько мне продаёт. Он не умеет читать, писать и даже считать — галичанин. Он ищет партнёра, который сможет всё это. И ты будешь для него подходящим партнёром. Он действительно ищет такую возможность. Приходи в шесть часов, он будет здесь, и я вас познакомлю. Мистер Айрон показался мне очень симпатичным, добродушным, умным и остроумным человеком. Мы немного поговорили, а потом он показал мне свою лавку, большую конюшню с ещё большим двором, полным старых вещей: мешков, рухляди, железа, тряпья. Он познакомил меня со своим менеджером, молодым мексиканским пастухом, очень сильным и хорошо сложенным. Его большие черные глаза и белые зубы выделялись на фоне загорелого коричневого лица. Мы уже болтаем втроём. А мексиканец говорит на идише, так что слушать его одно удовольствие. Его идиш насыщен лукавыми и загадочными выражениями и словами, и когда он говорит, ему нравится подмигивать. Могу поклясться, что он говорит на идише лучше, чем на своём родном языке — испанском. Я пошёл перекусить и сказал мексиканцу, что буду здесь около шести. И в назначенное время я пришёл. А через несколько минут я действительно увидел очень красивую упряжку из двух лошадей с бубенчиками на упряжи и большую телегу, полную старых товаров. Ко мне подошёл Айрон и сказал, что приехал Иисус. Я посмотрел на своего будущего партнёра — невысокого, худощавого и бледного человечка, с множеством веснушек, маленькими заострёнными глазками, бегающими во все стороны, и он произвёл на меня ужасное впечатление. Он начал распаковывать свою тележку со старыми мешками, рухлядью, старыми кроватями, матрасами, печками, тряпичными мешками, проволокой, сталью, медью, бронзой. И сам он всё время говорил о богатстве, которое он заработал. Он подмигнул боссу и указал ему на спрятанный пакет. Это был пакет с электрическими проводами, которые он куда-то прикрепил. На лице мистера Айрона отразилось величайшее удовлетворение: видно, за это можно было получить хорошую прибыль. Он взвесил товар, каждую упаковку по отдельности, подсчитал, сколько ему придётся заплатить за каждую упаковку, и заплатил деньги Иисусу. Сразу после этого Айрон представил меня Иисусу: — Еврей из Лос-Анджелеса, хорошо умеет читать, писать и считать. Он ищет работу. Он будет для тебя очень хорошим партнёром. Иисус остался мной доволен и сразу начал убеждать, что это золотой бизнес, что можно зарабатывать по двадцать долларов в день, а иногда и больше. Сегодня, например, он сделал двадцать два доллара, вот Айрон свидетель. Но у него должен быть напарник, потому что полиция ему слишком «докучает», а у него нет никого, кому он мог бы доверить лошадей с телегой и товаром, а все мексиканцы — большие воры. Воруют у вас прямо под носом. Заключаем договор: затраты пополам и прибыль пополам. — Было бы хорошо, — обращается он ко мне, — если бы мы оба могли остановиться в одном отеле. Так веселее. Можно вместе гулять, приходить вместе, вместе есть, и не придётся ждать друг друга. Тем временем он приглашает меня поесть в ресторане. — Нет, здесь нет еврейских ресторанов, — сообщает он мне, — нам приходится питаться в мексиканских. Я не могу есть стейк, твёрдый как подошва, тамале, отталкивающие меня своим видом, и суп, который горит огнём во рту. Я вышел из ресторана голодным, а мой Иисус сожрал не только свою еду, но и мою порцию. Я занял у него пять долларов и в тот же день переехал в его «отель», который ничем не отличался от моего. Та же грязь, тот же мусор, те же девушки, крики, пение, скандалы. Гостиница представляла собой большой чёрный деревянный дом со множеством маленьких темных грязных комнат. Я также не мог спать там, как следовало бы. Почти каждую ночь мы просыпались от происходящих там скандалов или не могли уснуть из-за оргий и вакханалий, которые там устраивались. А мой Иисус каждый час подсчитывал, сколько он мог бы заработать, если бы все девушки принадлежали ему. Когда мы впервые поехали за товаром, Иисус стал моим учителем испанского и научил как произносить «сакас», «батеяс» (сумка, мясо), как здороваться и разговаривать с мексиканцами. Он также учил меня как воровать, а не считать. Но на это я ему категорически заявил, что такая работа мне не годится. Я не буду этого делать ни при каких обстоятельствах, даже если наше партнёрство сложится удачно. Я дал ему понять, что для воровства я безнадёжно потерянный человек, и пользы от меня в этом деле не будет. Мы приехали в большую деревню. Он начал кричать, зазывая покупателей, а я ему помогал. Пришли мексиканцы, и он начал торговать своим тряпьём. Приходило всё больше и больше мексиканцев, и это стало настоящим рынком. И тут Иисус предстал во всей своей красе и славе. И надо добавить, что он был специалистом своего дела, знал, как с ними разговаривать, как с ними обращаться и, главное, как себя вести. Стоило мексиканке на секунду отвернуться, как он пользовался этим и каким-то образом тащил вещь к себе или прятал. Я относил все, что он купил и за что заплатил, в тележку. Когда мы выехали из села, первое, что он мне рассказал, это какие дорогие товары он купил и сколько на них заработает. А улица была невероятно красивой. Пальмы, залитые лучами яркого солнца, выглядели величественно. Тихо-тихо. Я не хочу думать о деньгах и заработке, не хочу кричать перед домами на улице, не хочу нарушать прекрасную идиллию природы. Но мой Иисус прозаичен, чрезвычайно прозаичен. И он везёт меня в небольшой мексиканский городок, естественно богатый и красивый, но на самом деле грязный и заброшенный. Широкие строения со множеством дверей, и за каждой дверью живёт целый мексиканский дом. Дети грязные, загорелые, бегают в грязных рубашках. Женщины широкие, бурые, увядшие. Мужчины с накинутыми на себя серапе[248], на головах — широкие соломенные шляпы, но одеты лучше женщин и вообще выглядят красивее их. Иисус предупреждает меня, что, если я хочу жить, мне не следует связываться с мексиканкой, потому что в мире нет таких диких, сумасшедших мужчин, как мексиканцы. Для них в убийстве человека нет ничего плохого. За день работы я получил девять долларов с центами. Я вернул ему пять долларов и у меня осталось ещё несколько. Я записал все вещи на официальном бланке, что и у кого мы купили и сколько за это заплатили, а также, что все эти вещи мы купили для Айрона. Иисус был в восторге от заполненного бланка и очень доволен своим партнёром. Как только мы оба оказываемся в моей комнате, Иисус рассказывает мне истории из своей жизни. Родился он в бедности в маленьком городке в Галиции, голодал, пока ему не исполнилось шестнадцать лет. У него была ужасная молодость. Тогда его старший брат, находившийся в то время в Сан-Франциско, прислал ему билет на корабль. И он поехал в Америку и обосновался в Филадельфии. Там он много и неустанно работал в магазине, зарабатывая поначалу два доллара в неделю. Потом ещё, пока за четыре недели он не дошёл до шести долларов в неделю. Затем он сделался управляющим в магазине, в котором работал. За четыре года жена родила ему троих детей, двух мальчиков и девочку. Но женщина была с ним зла и спорила с ним и оскорбляла его до тех пор, пока ему не надоели его дети, его трудолюбие и его небольшой заработок, и он оставил всё это кому-то другому, а сам с помощью конторы, занимающейся переездами, отправился в Сан-Франциско к своему брату, который работал в офисе еврейской благотворительной организации. Приехав в Сан-Франциско, он, естественно, остановился у брата и искал, чем бы заняться, надеясь, что брат поможет ему небольшими деньгами. Но у брата денег не было, он и сам был бедным человеком. Брат стал косо смотреть на него, из-за того, что он поселился у него, ничего не делает и даже не платит ему за жильё. Кончилось тем, что брат поссорился с ним и велел ему уйти. Он поехал в Стоктон, где встретил одного из своих соотечественников, бармена. Земляк принял его очень дружелюбно и пристроил к хорошему делу: предоставил дом с тремя девушками — гречанкой и двумя испанками. И с ним всё было хорошо, лучшего и не нужно. Он жил как граф, питался самым лучшим и красивым. На этом он закончил своё «жизнеописание». — Вот скажи мне, дорогой мой Янкель (это было его настоящее имя), почему тебя все называют Иисусом? — спросил я его однажды. Он не хотел мне отвечать, но, когда я пристал к нему, он мне рассказал. И эта история совершенно великолепна. Действительно, история начинается в Стоктоне, штат Калифорния. Три года он прожил там спокойно и без всяких забот. Девочки были весёлые, послушные, очень красивые. Ему пришлось подготовиться к тому, что в этот город также приедет итальянец с тремя девушками и начнёт конкурировать с ним. Незадолго до этого этот итальянец позвал девушку «гречанку» приехать к нему «поработать». А она была почти его лучшей девушкой. Как бы сильно он ни боролся с этим, это не помогало. Он заметил, что то и дело теряет девушку. И однажды, когда он с девушками сидел в баре своего земляка, вошёл итальянец со своими девушками и сел с ними за один столик. Вначале они очень хорошо провели время: ели, пили, выпили много вина и пива. Все они хорошо ладили, но потом между ним и его конкурентом началась свара, закончившаяся тем, что он бросил бутылку в голову итальянца. А потом он очнулся, сильно испугался и побежал из бара к себе домой, взял с собой вещи, и на поезде сбежал в Лос-Анджелес, где долго скитался и не мог устроиться на работу. Так он провёл шесть недель без какой-либо работы. И однажды субботним днём, прогуливаясь по улицам Лос-Анджелеса, он увидел на углу Главной и Второй улиц «джентльмена» с очень красивой еврейской бородой, проповедующего небольшой группе евреев. Это был миссионер. Ему сразу пришла в голову мысль, что он мог бы заработать здесь несколько долларов. Он дождался, пока «джентльмен» закончит свою речь, и спросил его, сколько он получает за свою работу. «Джентльмен» ответил: — Двадцать пять долларов в неделю за две проповеди. — А не могу ли и я устроиться на такую работу? — Конечно, — ответил тот, — надо только провести небольшую пробу, немного повлиять на настоятеля, и тогда ты обязательно сможешь получить такое же положение. Янкель пошёл с ним на длительную прогулку и расспросил его о его жизни. Он рассказал ему о своей работе, на которой почти нет работы, и очень хорошо платят, и живёшь как принц. «В магазине с почасовым рабочим днём можно заработать на десять — двенадцать ед за целую неделю. А здесь ты целую неделю принц, не клади руку в холодную воду». Вся работа происходит в течение дня по пятницам и субботам, поговорите час и получите четверть сотни. И миссионер предложил ему встретиться завтра утром, и он отвезёт его к аббату. Он должен сказать аббату, что он сын раввина из городка в Галиции и что он пришёл к выводу, что Иисус на самом деле является сыном Бога, которого его отец ниспослал человечеству, чтобы спасти его от грехов. И теперь он решил сделать миссией своей жизни — проповедь христианства своим обманутым братьям-евреям, чтобы спасти их грешные души. И аббат даст ему должность, а он, миссионер, научит его, что ему следует говорить евреям и какие речи ему следует произносить перед ними. Так оно и произошло. Иисуса приняли, ему дали «работу» и место для проповеди — на Бродвее возле Шестой авеню. «Джентльмен» приходил к нему каждый день, репетировал с ним речь, и через неделю Янкель уже знал её вдоль и поперёк и добился разрешения «джентльмена» выйти на публику со своей проповедью. Он собрал группу евреев и дебютировал. Публика начала задавать ему вопросы, на которые он не знал, как отвечать. И он потерпел неудачу. Над ним смеялись, дразнили и даже забрасывали его гнилыми яблоками. «Джентльмен» его поддерживал. В таких случаях он учил его, что сказать, что ответить. И он даже приходил на его выступления и часто помогал ему отвечать на различные вопросы и высказывал своё мнение в дебатах. Ему это совсем не нравилось. Мало того, что его забрасывали яблоками, но ещё и вонючими яйцами, гнилыми апельсинами, заставляли его сушиться. Он работал так целый месяц. Во время его последней речи у синагоги еврейская толпа настолько рассердилась на него, что даже избила. Тогда он придумал новый план, пошёл с ним к настоятелю и объяснил ему, что проповедями на улицах мало чего можно добиться. Чтобы действительно спасти еврейские души, нужно что-то вроде синагоги в самом сердце еврейского гетто — на Темпл-стрит, со столами и скамейками, миссионерскими книгами, газетами и журналами. Туда будут приходить интеллигентные евреи, и там можно будет держать речи, а также проводить лекции учёных миссионеров. И кроме того, там должна быть вода долларов на триста. Хозяин на самом деле дал ему деньги, и он действительно снял две комнаты с кухней за семнадцать долларов на Темпл-стрит. Обустройство их обошлось ему в двадцать пять долларов. Он получил от настоятеля различные книги, журналы, листовки, и вот его храм отремонтирован и готов. И действительно в ту же пятницу он произнёс там свою историческую речь. Только здесь скандалы были покрупнее, чем на улицах. Приходили образованные молодые люди, хорошо знающие предмет, и почти каждый вечер происходили беспорядки, споры и даже избиения. Ему часто приходилось вызывать полицию. Не помогло даже то, что начальник полиции каждый вечер, когда он проповедовал, присылал полицейского. Они, молодые люди, приходили, чтобы выгнать его оттуда. Они сделали его жизнь невыносимой, пока… однажды он вызвал разносчика, продал весь свой храм за пять долларов и немедленно покинул Лос-Анджелес. Теперь, когда у него было достаточно денег, он поехал в Мексику и прожил там хорошую жизнь. Некоторое время спустя он вернулся в Америку и, от нечего делать, связался с Армией спасения[249] и произносил свою историческую речь на их уличных выступлениях в различных городах и посёлках Калифорнии. Ему было очень хорошо в Армии спасения. Он там ни в чём не нуждался, был готов ко всему, «с женой, вином и пением», как говорят образованные. Он путешествовал по Калифорнии, Аризоне, Вашингтону и всему Западу. Все евреи этих регионов уже знали его и дали ему имя за его речь: Иисус. — Но тебе, — закончил он свой рассказ, — я могу сказать всю правду, я всё это время был евреем, как и все евреи в мире. Каждый Рош ха-Шана и Йом-кипур я ездил в большой город, молился, как все, щедро платил за своё содержание, бросал деньги во все ящики для подаяний, оставлял деньги на благотворительность и часто отдавал хороший доллар на синагогу. Однако это продолжалось до тех пор, пока он не приехал в Сан-Бернардино. Здесь у него возникли проблемы с полицией, и ему пришлось остаться здесь. Он полностью порвал с миссионерами и Армией спасения, стал скупщиком старых вещей для Айрона и стал совершенно другим евреем. Он ходит в синагогу каждую субботу и в праздники, является её постоянным членом, жертвует деньги на благотворительность и управляет всем еврейским городом. Я работал с Иисусом несколько месяцев и с первого дня чувствовал к нему отвращение. Я собрал несколько сотен долларов и решил от него избавиться. Я рассказал об этом Айрону. — У меня на тебя другие планы, — сказал Айрон. — Фернандес (мексиканский торговец, который также работал с ним) был арестован в эти дни. Он в приступе безумия выскочил из машины и просто убил детей на улице. Его жена осталась без гроша. Иди к ней и скажи, что я тебя послал. Возьми у неё лошадь и телегу. За это тебе придётся платить ей по доллару в день, и ты сможешь заниматься торговлей совершенно самостоятельно. И это то, что я сделал. Молодой красивой мексиканке план очень понравился, и она с радостью приняла предложение. Она будет запрягать мне лошадь утром и распрягать, когда я приведу её обратно, а утром будет давать по мешку овса для каждой лошади. В то же самое время она рассказала мне, что её мужа на короткое время отправляют в психиатрическую лечебницу. И я начал работать один. Хоть я и не зарабатывал так много, как раньше, я чувствовал себя гораздо лучше, освободившись от подлого Иисуса с его воровством, ложью и цинизмом. И вот однажды, когда я подъехал к мексиканской девушке в телеге, запряжённой лошадьми, я заметил Иисуса в её конюшне. Я не обратил на это никакого внимания. Но как-то раз, когда я приехал с лошадью и телегой, ко мне подошла мексиканка и со слезами на глазах попросила освободить её от Иисуса — он не оставляет её в покое. — Он говорит ей наедине, что ей следует поехать к нему в гостиницу, он достанет ей хороший номер, он угостит её самым лучшим и красивым, он оденет её в шелка и бархат, и ей не придётся ничего делать. Она будет жить как принцесса. Но это зависит от того, что ему от меня нужно, а я этого не хочу, — закончила она. Я пообещал ей, что позабочусь о том, чтобы он больше не делал ей постыдных предложений, и покинул её двор. Вечером я зашёл в комнату Иисуса и в резких словах сказал ему, чтобы он перестал ходить к мексиканке и не делал ей постыдных предложений. Он сразу начал использовать самые грязные слова и оскорбления, а также сказал мне, что не моё дело вмешиваться в его дела. Мы начали ссориться, и дошло до того, что он осмелился меня ударить. Я взял его за руки и сказал, что если он будет драться, то пожалеет об этом, потому что я намного сильнее его, и совсем этого не хочу. Но я настаиваю на своём: ему не следует больше ездить к мексиканке, а если он поедет, я пойду в полицию, с которой он и так, встречается каждую субботу, принося десять долларов для его жены и детей. И это сработало. Он пообещал мне, что больше не будет к ней ходить. Больше я его в этом доме не видел. Конечно, мы прекратили общение. Две недели спустя я торговал в мексиканском городке Колтон. Должно быть, было шесть вечера. Вдруг я услышал вдалеке крик: — Хей! Я поворачиваю голову и вижу лошадей и телегу Иисуса. — Что? — Уже поздно. Тебе пора домой. Для него «неэтично» ехать одному через Сан-Бернардино, и он просит меня привязать лошадь к его телеге и сесть в его повозку. — Настало время Рош ха-Шана. Вам не нужно злиться. Это нехорошо для сердца. Они целыми днями поют эти чудесные мелодии, а Вы так неэтично… Я был немного тронут его настроением и сел на его повозку. И так, мы преодолели больше половины пути. Вдруг он поворачивается ко мне и спрашивает: — Где Вы проведёте Рош ха-Шана и Йом-кипур? — Я подумываю о поездке в Мексику, — ответил я. — Настоящих синагог там нет. — Ну, я обойдусь и без неё. — Да, но где Вы будете молиться на Рош ха-Шана и Йом-кипур? — Я не буду молиться. — Как может еврей не молиться на Рош ха-Шана и Йом-кипур? — спросил он меня с волнением. — Ну, проще говоря, ты просто не молишься. Моё спокойствие ещё больше его разозлило, так, что он обезумел от гнева. — Я не понимаю, — кричал он, — если бы все евреи думали и поступали так, как Вы, что бы осталось от иудаизма?! Впервые в жизни я слышу такое от еврея. Понимаете, — гордо воскликнул он, — я уже двадцать два года в Америке, почти всё время отлучённый от евреев и иудаизма, вдали от любого крупного еврейского города, и каждый год, Бог знает, сколько мне это стоило, но Рош ха-Шана и Йом-кипур я провожу в Лос-Анджелесе, а иногда даже в Сан-Франциско. Возвращаюсь к свету, плачу за это хорошо, совершаю алию[250], не думая о том, сколько мне это будет стоить. Я плачу за хороший, приличный город и сижу со всеми видными собственниками вместе, даю синагоге ещё несколько долларов, и я — еврей среди евреев. В то же время еврей должен знать, что хотя бы раз в год, он должен вспоминать о своём еврействе. А Вы это сбрасываете со счетов. Даже гои ходят в церковь и соблюдают свои праздники. А что касается Вас, то я уже не знаю, что думать. Вы не еврей и хуже, чем гой. Слезьте с моей телеги сию же минуту. С таким, как Вы, путешествовать опасно. Эта речь очень возвысила его в моих глазах. Однако больше мы не встречались, потому что вскоре я уехал из Сан-Бернардино и больше там никогда не был. И снова в Сан-Франциско Я перестал ездить в Мексику и вернулся в Сан-Франциско. У меня было несколько долларов, так что беспокоиться было не о чем. Снял номер в дешёвой гостинице и питался в дешёвом ресторане. Большую часть времени я проводил за чтением книг и журналов в городской библиотеке. Я жил одиноким и замкнутым. Я давно расстался с Лизой. Я не хотел искать работу и думал о переезде обратно в Нью-Йорк. И тогда я получил письма от своих коллег и друзей из Нью-Йорка. Они убеждали меня приехать в Нью-Йорк, и моё желание вернуться в еврейское гетто становилось всё сильнее. Однажды я лежал на кровати в своей комнате, погруженный в грустные мысли, когда кто-то постучал. Я попросил войти. Заходит мужчина, представляется: «Юдель Гавзе из Барановичей». Он знает меня, знает моих сестёр и горячо просит меня присоединиться к нему в его бизнесе. Что за дело? Он мне объясняет, что совсем скоро в Сан-Франциско откроется выставка — Панамско-Тихоокеанская всемирная выставка. Сейчас она готовится, и на ней работают тысячи рабочих. Они готовят еду для рабочих, и сейчас это хороший бизнес. На следующий день я действительно пошёл в его магазин и встретил там всех на работе — трёх владельцев и двух еврейских женщин, работниц. Одна из них, Маня Семёнова, обратилась ко мне с дружелюбием и большой радостью. Я слышал это имя от многих людей, приехавших из Денвера. О ней говорили с любовью и восхищением. Она сказала мне, что много обо мне слышала и попросила пригласить меня сюда. Я уже слышал, что она была революционеркой и несколько раз арестовывалась в России. В Черниговской тюрьме она познакомилась с Семёновым, который там же отбывал наказание, и там же, в тюрьме, они поженились. Я провёл в их обществе несколько часов, и было решено, что я должен войти в их дело, на что я с радостью согласился. Я сразу поменял квартиру — переехал к Мане. Я встретил её мужа — одного из самых приятных людей, которых я когда-либо встречал в своей жизни — и её сына, и я стал частью семьи. Моя апатия исчезла, и я снова начал наслаждаться жизнью. В общей сложности я работал четыре часа в день, а остальное время посвящал общественной работе. У нас там была небольшая группа друзей. Я заинтересовался рабочим кружком, стал его членом, а со временем и секретарём и снова начал писать статьи для «Форвертса» и других периодических изданий. От «Форвертса» я получал за статью пять долларов, отправляя в основном одну статью в неделю, а в иные недели даже по две статьи, и дополнительный доход в пять — десять долларов в неделю был для того времени очень большим. Но моя работа в пищевой компании была прервана, как только официально открылась Всемирная выставка, и мне пришлось жить за счёт доходов от литературного труда. Однако я решил, что в течение всего года, пока будет открыта Всемирная выставка, мне следует не работать, а уделять ей особое внимание. Три еврейские газеты попросили меня написать им о выставке и прислали мне удостоверения, что дало мне возможность посещать выставку бесплатно, а также то, что представители разных ведомств, секций, выставок и компаний предоставляли мне различную информацию, всё показывали и объясняли. И я этим воспользовался в полной мере. Я посещал выставку целый год. Может быть, я пропустил дней пятнадцать за год, но не более. День за днём я приходил, и каждый день мне было чему поучиться, я видел что-то интересное, что меня действительно интересовало. Выставка стала для меня большим праздником, который я никогда не забуду до конца жизни. Для меня это был ещё и университет, консерватория, высшие курсы живописи и многое другое. Всё на выставке было для меня диковинкой и настолько меня интересовало, что я не мог оторваться. В течение дня проходило множество концертов, и они действительно были одними из лучших. Оркестры были одними из лучших в мире и играли лучшие произведения. А я безумно люблю музыку. Я слышал там музыку со всего мира и всех народов. Не говоря о европейской музыке, я часто слышал чилийцев, мексиканцев, аргентинцев, гавайцев, даже из Самоа, из Китая, Японии и откуда угодно. Я видел танцы всех народов, даже ацтеков, поющих и танцующих. У каждого народа был свой павильон, и там отражалась жизнь этих народов, от самого дикого до самого цивилизованного. Вот вам японская деревня, вот каирская улица с её спортом, фокусниками, театрами, кафетериями, танцорами и пением, а вот вы входите в пуританскую голландскую рыбацкую деревню, а оттуда переходите в китайский павильон. И все, что вы там видите, разительно отличается от всего, что вы видели раньше. Если хотите, зайдите к полуобнажённым таитянским жителям — мужчинам и женщинам. Они живут в хижинах, которые выглядят совершенно пустыми, на земле нет ничего, кроме травы, а они сами лежат или сидят на траве. Вот они встают танцевать. Такие некрасивые тела. Звучит дикая ударная музыка, они хлопают, выстраиваются друг за другом, кладут руки друг другу на плечи. Играет музыка и танцоры перебирают ногами; время от времени они издают дикие крики. Затем, когда они входят в экстаз, начинается дикий танец с сумасшедшими бросками, дикими криками и движениями. Картины можно увидеть повсюду, в каждом павильоне, на выставках народов. Самая большая коллекция находится в картинном павильоне. Залы и залы, огромные стены которых увешаны картинами. Картины очень давних времён, изображения коренных народов, картины всемирно известных художников. Ходишь из комнаты в комнату, рассматриваешь картины, читаешь о художниках в каталоге. Встречаешь много еврейских имён, но понимаешь, как мало еврейских историй. И ещё больше печалит то, что у евреев нет своего павильона, а еврейская культура и искусство разделены и разбросаны по павильонам разных народов мира. Зайдите в машиностроительный отдел: работают разные станки, и вы можете увидеть, как они изготавливают разные предметы. Вы можете увидеть различные этапы, которые прошли машины, пока не получили текущую модель. Вы видите набор текста во времена Гутенберга[251] и развитие высокой печати на протяжении всего этого времени, вплоть до современных наборных машин в современных типографиях: на огромном печатном станке работаешь, как будто играешь на фортепьяно, а газеты печатаются и раскладываются. Они выходят из станка полностью готовые к прочтению. Или вы можете зайти в здание транспорта и увидеть, как раньше людей и грузы перевозили на волах, верблюдах и лошадях и как постепенно развивались железная дорога, корабли, автомобили и даже как зарождался нынешний самолёт. Вы видите там всевозможные транспортные средства, вагоны, локомотивы, автомобили первых лет их существования, а также то, как со временем они трансформировались в вагоны, поезда и автомобили, которыми мы пользуемся сегодня, и диву даёшься тому огромному прогрессу, которого мы достигли за столь короткое время. Войдите в отдел освещения. Это волшебный мир. Мир «тысячи и одной ночи» и всего, сделанного из электрического света. Можно сидеть в восторге целый день и не оторваться от волшебных панорам и чудесной иллюминации. И, чего только я не увидел за этот год. Мне кажется, не было ни одного завоевания цивилизации, которое не нашло бы себе места на выставке. Не было ни одной области человеческого прогресса, которая бы здесь не была представлена. Я ходил на выставку изо дня в день в течение целого года, и всё же я не видел всего, что можно было увидеть, и каждый день я находил там что-то новое, что меня действительно очаровывало, потому что мне это было интересно. Университет не может передать студенту столько и таких разносторонних знаний, сколько хорошо организованная Всемирная выставка, в особенности Панамско-Тихоокеанская выставка 1915 года. Я подружился с Ребеккой Галин Будучи в Сан-Франциско, я часто слышал о ней[252]. Люди поминали её с похвалой и восхищением. Особенно хвалили её мой хороший друг — молодой поэт Афримсон и Маня Семёнова. Первый отзывался о ней как о талантливой поэтессе, а вторая как об умной и интересной личности. Мне сказали, что она часто приходит к Йехоашу[253], что она для него желанный гость, и что Йехоаш очень высокого мнения о ней. Я хотел с ней познакомиться. Но только она — в Денвере, а я — в Сан-Франциско. В начале 1914 года мы встретились, и наша первая встреча была забавна. Я выступал с докладом о поэте Давиде Эдельштадте[254]. Я не считал его выдающимся поэтом, и моя лекция была критической. Она проходила перед бранчем рабочего кружка в Сан-Франциско. Пришло также много людей, не являющихся членами. Лекция собрала всю еврейскую интеллигенцию Сан-Франциско. После лекции и обсуждений ко мне подходит Афримсон с молодой девушкой и знакомит нас. Мы сразу вышли из зала, и она рассказала мне, что много слышала обо мне в Денвере, а также читала мои статьи и рассказы. В её родном штетле Лашевичах у неё был учитель русского языка с такой же фамилией Мышковский, она вообразила, что я её бывший учитель. А когда она узнала, что я работал учителем в России, у неё не осталось в этом сомнений. И у неё возникло желание встретиться со своим бывшим учителем. И теперь она специально приехала сюда, а когда пришла на лекцию, то с сожалением обнаружила, что я не её прежний учитель (через годы мы узнали, что её бывшего учителя звали Лев Мышковский и он стал комиссаром народного образования в Белорусской Советской Республике). Ребекка Гален (1916) Мы пошли в кафетерий и провели там несколько часов. Мы разговаривали друг с другом. Она знала моего двоюродного дядю Израиля Мышковского, старосту штетла, из Лашевичей, и дружила с его младшей дочерью. Я рассказал ей, что приписан к призывному участку Лашевичей и был там несколько раз. Первый раз, когда меня призвали в армию, и дважды я приезжал за паспортом. Мы подружились с первой встречи. Я проводил её домой и пообещал быть у неё через несколько дней. Она жила с Мартинами. Он был известным анархистом, рабочим лидером. Поскольку он был очень умён и хорошо разбирался в скандинавской литературе, он часто переводил статьи и рассказы со скандинавских языков на английский. Ну, он был швед, христианин. Его жена была еврейкой, очень симпатичным человеком. Он много пил, почти всегда был пьян, и я никогда не мог понять, как тихая, сдержанная, высокоморальная миссис Мартин может быть с ним. А ведь именно в этом доме я познакомился с прогрессивным нееврейским Сан-Франциско: с Томом Муни[255] и его женой Роббинс, с прогрессивными представителями рабочего движения и профсоюзов. Мои визиты к Ребекке становились всё более частыми, пока мы не начали встречаться почти каждый день и вскоре решили пожениться. Тогда, как это было почти всегда, мой заработок был совсем невелик. Я получал небольшую зарплату в качестве секретаря отделения Еврейского центрального комитета в Сан-Франциско, организации помощи евреям в России во время Первой мировой войны, а также получал кое-что за писательскую деятельность. Вместе это было очень мало для нас двоих. Я пошёл в большую прачечную и предложил свои услуги. Они рекомендовали мне завести собственную клиентуру, арендовать повозку с лошадьми и работать на них. У меня был большой круг друзей в Сан-Франциско, и очень быстро многие люди стали приносить мне грязное белье и просить принести его выстиранным и чистым. Я получал от компании треть того, что они брали за стирку. Помню, в первую неделю я принёс домой всего три доллара, а во вторую — около шести. Но вскоре я уже зарабатывал двенадцать — пятнадцать долларов, а часто и больше. Работа меня не сильно утомляла, и я мог сохранять своё «место» и при этом немного писать. Моя свадьба в Сан-Франциско не состоялась. Многие из моих близких друзей были недовольны тем, что я поменял свой образ жизни, и стал проводить меньше времени с ними. Особенно был против моего брака профессор Йехоаш, который был очень расстроен потерей моей с Ребеккой компании. Он устроил публичный вечер в Эллис-холле, чтобы пожаловаться на нас. Конечно, мы туда не пошли. Но и без нас вечер состоялся. Нам сказали, что он прочитал по мне и Ребекке сильную «поминальную речь». — Были такие весёлые люди, интересные люди, люди цветущего возраста, и вдруг они внезапно умерли. Потеря ужасна. Нет больше Мышковского, нет больше Ребекки. Они утонули в своих мелкобуржуазных интересах, и заменить их некому. Их места среди нас навсегда останутся пустыми… Некролог не произвёл на меня никакого впечатления, но Ребекка очень рассердилась и решила ему отомстить. Она пригласила его на воскресный ужин. Он пришёл. Но за обедом она проявила ко мне столько любви и нежности, что он не выдержал и покинул нас посреди трапезы. Но наша дружба не прервалась. И через несколько лет, когда я был в Маньчжурии, а он во Владивостоке, я спас ему жизнь. Но об этом позже. Что интересно, Ребекка никогда не говорила мне, что она писательница. И однажды, больше чем через год после того, как мы стали жить вместе, я сказал ей, что Афримсон говорил мне, что она пишет, и мне хотелось бы посмотреть, что именно. Она достала со своей большой книжной полки целую книгу своих написанных стихов и протянула мне, ничего не сказав. Я взглянул на книгу. Честно говоря, песни не произвели на меня такого впечатления, как на Афримсона. Хотя я сразу заметил её талант, её образность, её красивый язык и выражения, её лиризм и её богатые чувства, но она была слаба в технике, просто не знала о ней. И я сказал ей всё это. Она была очень благодарна за мою искреннюю критику и просила научить её законам стихосложения. Я с радостью принялся за эту работу. Я научил её размеру, слогам, ударениям, хорею, ямбу, дактилю и другим стихотворным размерам и звукам; я читал с ней много стихов наших еврейских великих поэтов и великих поэтов из России и Германии, и мы мерили и проверяли стихи по теории стихосложения. Она была очень талантлива и вскоре знала «науку» лучше, чем я. И она начала перерабатывать свои предыдущие песни и сочинять новые. Я отправил два её стихотворения в «Прогресс» — лос-анджелесскую газету, которую издавала Дженни Эйбель, а редактировал покойный поэт Лунар. Она тут же получила от него восторженное письмо с просьбой прислать ему как можно больше её песен. Ещё я послал её рассказ «Милосердная сестра» в «Фрайя арбайтер штимме», и он тоже был немедленно напечатан. Ребекка была вне себя от радости. Но она держала это счастье в себе и не поделилась им даже со мной. Вообще она никому не рассказывала, что пишет, никому не читала своих стихов и рассказов и раздражалась, когда я предлагал ей показать другим её стихи и рассказы. Сама она никогда бы не подумала об этом. И удивительно — на протяжении всей её жизни, даже когда её стихи печатались почти во всех газетах и журналах, даже когда вышла её замечательная книга «Тайбеле» («Голубка») — первый сборник её детских песен, и вся еврейская пресса не только в Америке, но и в Польше, Румынии, Аргентине, в Париже и Лондоне восторженно отзывалась о книге, она всё ещё не считала себя хорошей поэтессой. Не принимая во внимание тот факт, что в Варшаве уже издали буклет с её песнями для еврейских школ, что её песни читались по радио, пелись во всех еврейских школах, исполнялись на различных школьных мероприятиях, все, кто печатал свои стихи в еврейской прессе, были поэтами, но не она… Она так и не преодолела этого и никогда не гордилась, даже когда её включили в антологию еврейских писателей и когда её песни для детей вошли в учебники еврейских школ. С семнадцати лет она болела туберкулёзом. Она ужасно страдала от этой болезни. До того как мы поженились, она уже побывала в нескольких санаториях и, что примечательно, ни мне, ни нашим знакомым, ни нашим друзьям она никогда не говорила о своём здоровье и о санаториях, вела себя так, как будто она здорова. Она очень злилась, если кто-нибудь указывал, что для неё что-то слишком сложно, потому что она слишком слабая. Помню. Однажды посреди ночи у неё случился инсульт. Она никого не разбудила и никому об этом не рассказала. Посреди ночи я узнал об этом и спросил её, почему она меня не разбудила. «Ты так крепко спал, что у меня не хватило духу тебя разбудить», — ответила она. У неё была необычайно сильная жажда жизни. Она всегда строила планы пойти в театр, на мероприятие, на лекцию, навестить друзей и знакомых, сходить на банкет, посетить ярмарку или концерт, и самое трагичное то, что ей почти никогда не удавалось эти планы осуществить. А из-за моей общественной работы я редко бывал дома по вечерам, и ей всегда приходилось оставаться дома одной… И когда я поздно вечером приходил домой, то находил её весёлой, расслабленной, с улыбкой и с глубоким интересом выслушивавшей мой отчёт о вечере… Она была исключительно лёгким человеком. За двадцать один год, что мы были вместе, она ни разу не говорила со мной о себе, ни разу не пожаловалась, хотя мы пережили много трудных времён и она много страдала. Даже когда наша девочка Тайбеле умерла, и она страдала в высшей степени так, что не оправилась от страшного удара до самой своей смерти десять лет спустя, она никому не жаловалась и никому не рассказывала о своих сверхчеловеческих страданиях. Со мной это было как соглашение о том, чтобы никогда об этом не говорить… Она была исключительно умна и дальновидна. Я всегда восхищался её мудростью и дальновидностью в жизни. И удивительно, её предсказания всегда сбывались. По её словам, больше всего на неё повлияли её песни. Она всегда работала над ними, даже когда ей было совсем плохо. Она даже серьёзно работала над теми своими стихами, которые были уже давно напечатаны, сотни раз перечитывая и исправляя их. Ещё больше она работала над собой. Мировая поэзия была интересом всей её жизни. Она читала на четырёх языках — идише, иврите, русском и английском. На этих языках она читала почти все, что выпускалось в области поэзии, но благодаря переводам на английский язык познакомилась с поэзией арабов, персов, китайцев, японцев, индийцев и многих других. её очень интересовала детская литература разных народов. Стихи, которые ей нравились больше всего, она учила наизусть. Она жила в мире поэзии. В целом, она была самым прекрасным и добрым человеком, которого я встречал в своей жизни. Евреи в Калифорнии За исключением Лос-Анджелеса, евреи Калифорнии были сильно ассимилированы, что сами они называли американизированными. Они не сталкивались с еврейским народом, мало интересовались еврейскими интересами, еврейской жизнью, еврейскими проблемами, еврейским образованием и почти все говорили по-английски. Местные евреи, даже самые интеллигентные, были в целом гоями и ко всем еврейским вопросам, кроме благотворительности, относились как дикие чужаки. Очень редко можно было найти калифорнийского еврея, обладающего еврейским культурным багажом. Они знали, что произошли от евреев, но понятия не имели, к чему это их обязывает. В еврейских вопросах они были полностью отчуждены. Лишь незначительная часть еврейского населения обладала еврейской культурной идентичностью. Когда я вступил в филиал Рабочего Круга Сан-Франциско, я очень удивился, увидев, что встречи проводятся на английском языке. Мне кажется, я был единственным, кто «выступал на идише» в том числе на заседаниях Центрального комитета помощи евреям Европы, пострадавшим от войны (это было во времена Первой мировой войны). В этом комитете были представлены почти все еврейские организации Сан-Франциско. Главную роль играли набожные евреи, такие как Шугармен, Шензанс, Шпигельман, а среди еврейских социалистов, Гарри Каблик, один из самых симпатичных персонажей среди евреев Сан-Франциско. Очень незначительный процент от общей численности еврейского населения, считал, что они могут сохранить своё национальное лицо и бороться за свои национальные интересы здесь, в Америке. И ещё меньше считали, что могут заботиться о национальных интересах евреев во всём мире. Первые члены первого национального радикального клуба Лос-Анджелеса с гостем Моше Кацем Со временем они забыли все, что имели на своей старой родине, чему когда-то научились у своих родителей, всё то, что изучали в школах и синагогах, и не приобрели ничего нового, что имело бы какую-либо ценность на новой родине… У их детей не было даже того, что забыли родители… И новое поколение выросло, как дикая плоть на нашем национальном организме. То же самое произошло в каждом городе Америки, но не так быстро, не так резко. Для широких еврейских масс этот процесс изначально был трудным в первые годы их жизни, но затем бессознательно начался процесс американизации. В Сан-Франциско мне довелось вести тяжёлую борьбу против сознательной и бессознательной ассимиляции. Только в 1915-1916 и 1917 годах под давлением войны, ужасных массовых убийств евреев, а затем движения за Еврейский конгресс и усиления агитации и пропаганды за Землю Израиля как дома для евреев и благодаря усилиям доктора Сыркина, Ицхака-Айзика Гурвича, доктора Житловского и других, евреи Сан-Франциско стали несколько больше интересоваться еврейским национальным вопросом. Сосуществование евреев и христиан было очень дружелюбным. Это должно было бы быть замечено широкой прессой Сан-Франциско, которая не нашла места для репортажей и дискуссий о еврейской жизни. Еврейские представители религиозного, финансового и политического мира работали рука об руку с христианами. В крупных политических процессах против евреев Эйба Рюфа[256], Давида Каплана и Вайнберга об их национальности вообще не было речи, и против них не было выдвинуто никакой клеветы, как против евреев. Евреи принимали активное участие почти во всех важнейших исторических моментах жизни Калифорнии и продолжают присутствовать повсюду сегодня. Даже вице-президентом Панамско-Тихоокеанской выставки был еврей Шлосс. Крупнейшие банки принадлежат евреям. Евреи широко представлены в свободных профессиях. Возможно, пять—семь процентов всех предприятий принадлежат евреям. Зелегман, Генри, Уильямс, Джесси и Шлосс и сегодня являются представителями финансового мира. Я объездил всю Калифорнию вдоль и поперёк и нигде не видел еврейского дома. Это было в начале Первой мировой войны, и в России, как обычно, начались нападения на евреев, и об этом много писала пресса. Сотни христиан задавали мне вопрос: «Почему в России избивают евреев?» Они не могли этого понять по какой-то причине. Когда разговариваешь с рабочими, которые ненавидят местных китайцев, японцев и негров, если речь заходит о евреях, они обычно говорят: «Что мы можем иметь против евреев, они ведь наши, они белой расы». В совместной общественной жизни евреи едины с христианами. Их всегда можно найти вместе в городских и общественных советах. Среди еврейских радикалов сосуществование ещё более прочное, но более дружественное. Люди идут друг к другу, вместе радуются, если у кого-то дома произошло что-то хорошее. Когда некоторые из них сталкиваются с чем-то неприятным, они также собираются вместе, чтобы посмотреть, чем они могут помочь, и такие встречи происходят часто. Я помню празднование у итальянского товарища в честь построенного им нового дома. Были представлены почти все радикалы Лос-Анджелеса: анархисты, социалисты, экономисты и им подобные. Даже меня, представителя «Поалей Циона», пригласили. Всё было приготовлено по-царски. Веселье началось в полдень и продолжалось до поздней ночи. Люди ели, пили, произносили речи и пели американские революционные песни. К вечеру незаметно произошёл полный переворот: аудитория разделилась по национальностям, и каждая национальная группа заняла отдельный зал, заполненный чистыми американцами, мексиканцами, немцами, норвежцами или евреями. Одна француженка ходила из комнаты в комнату, всюду чувствуя себя чужой, пока наконец не ушла. Еврейская группа начала с еврейских революционных песен Эдельштадта, Бовшовера[257], Винчевского, Анского[258], а потом перешла к народным, а затем к религиозным и хасидским песням. А когда поют хасидские песни, ноги так и просятся в танец, и ты не можешь быть свиньёй. И толпа начала танцевать, и люди танцевали, пока не упали. А из других комнат звучали чудесные испанские мотивы, серьёзные немецкие революционные песни, странные норвежские мелодии и даже французская Карманьола. У меня был странный случай в Стоктоне, Калифорния. Я был там несколько дней со своей кузиной Мэри Дэвидсон, одной из самых богатых в Стоктоне. В пятницу вечером к нам пришёл стоктонский раввин доктор Рейзин. Доктор Рейзин был молодым галантным кавалером. Он пригласил нас в свою синагогу на субботнюю службу. Мы добрались туда после светлого благословения. Я впервые посетил американскую синагогу, и каково же было моё удивление, когда я заметил, что органист был христианином, хор состоял из певцов, и даже большинство посетителей были христианками. Я даже подумал, что если бы христиан не было, то синагогу пришлось бы закрыть. После молитвы христианки подбежали к раввину, пожали ему руку и горячо поблагодарили за ту великую радость, которую он им доставил. Когда шла дискуссия о расторжении соглашения с Россией, запрещающего въезд туда евреям с американскими паспортами, движение за это было очень мощным в Калифорнии. Почти все еврейские и христианские партии объединились, чтобы добиться этого. Пламенные речи против России произносились в Лос-Анджелесе, о нем говорили во всех монастырях, и во всех монастырях во время выступлений всё время звонили колокола. Ещё более масштабные протесты были во время суда над Менделем Бейлисом[259] в Киеве. Этот процесс обсуждался с возмущением во всех монастырях и на всех массовых собраниях. На главном митинге протеста в Сан-Франциско мэр города произнёс громогласную речь. Католики направили туда своих представителей и ораторов. Все расходы на мероприятие взяли на себя христиане. Я нигде не видел такого количества смешанных свадеб, как в Калифорнии. Там это обычное явление. Я сам разговаривал об этом с христианками, и почти все они высказывали мне пожелание, чтобы их дочери вышли замуж за еврейских юношей. Когда я указал какой-то из них, что до сих пор не уверен, приносят ли смешанные браки больше счастья в жизни, она ответила: — Я несколько лет жила в одном доме с еврейской семьёй, муж всегда хорошо относился к жене и детям. Он никогда её не бил, каждую неделю приносил полную зарплату и отдавал её на хозяйство, он никогда никуда не ходил без неё, никогда её не ругал и никогда не бил детей. Наши мужчины пропивают деньги в пабе, приходят домой пьяные и избивают своих жён и детей. Они всегда недовольны и вымещают гнев на своих жёнах… И однажды со мной случился курьёз. Я иду с работы около часа, на полпути встречаю христианку, которая меня останавливает и спрашивает, не еврей ли я. — Да, — отвечаю я ей. — Может быть, ты зайдёшь ко мне домой помолиться. Её тесть умер. Ей нужно, чтобы было с кем помолиться. Прогуливаясь, она рассказывает мне, что её тесть был очень стар и умер в возрасте девяноста трёх лет. Он был одним из первых золотоискателей. У него осталось шестеро сыновей, которые женились на христианках, потому что еврейских девушек в то время просто не было. — Они набожные евреи и воспитали набожными нас. Я вошёл с ней в дом, и как только я вошёл, все встали, чтобы помолиться. И что удивительно, все шесть гоев стояли у стены позади всех и делали то же, что делали все остальные: встряхивались, когда все встряхивались, делали что-то, когда евреи молились, отвечали «Аминь», отступали немного назад, когда это делали мужчины. Эта сцена казалась мне настолько комичной, что я изо всех сил сдерживался, чтобы не рассмеяться. Перед уходом гои очень мило поблагодарили меня за огромную помощь, которую я им оказал. Последний год в Сан-Франциско Несколько лет назад, когда я утратил энтузиазм по поводу еврейского социалистического территориализма, некоторые из моих бывших коллег прошли через то же самое, вышли из партии и присоединились к движению «Поалей Цион». Первый пример показал Эйб Гольдберг, затем Барух Цукерман, а затем доктор Сыркин. Пока я был в Нью-Йорке, ко мне пришёл Цукерман с предложением присоединиться к партии «Поалей Цион». Я вообще не принял это предложение. Я просто не мог расстаться с движением, которым был так увлечён и которому отдал свои лучшие годы. После территориалистского эксперимента с еврейской иммиграцией в Техас, на который я возлагал большие надежды, и который провалился, я потерял связь с партией социалистов-территориалистов, хотя и работал в её журнале. И всё больше я убеждался, что единственным решением еврейского вопроса является земля Израиля. Революция в Турции оказала на меня очень сильное влияние. В 1915 году доктор Сыркин приехал в Сан-Франциско, чтобы прочитать лекции и посетить Всемирную выставку. Он нанёс мне визит. Весь вечер, который мы провели вместе, он проговорил со мной и убеждал меня вступить в партию «Поалей Цион». Я объяснял ему, что я лейбористский сионист, но что мешает мне присоединиться к ним, так это то, что они не вполне социалисты, они либералы, демократы, но не социалисты. Тем не менее я пообещал ему, что подумаю об этом серьёзно. В это время в Сан-Франциско была основана сионистская группа «Поалей Циона». Самым активным в ней был мой друг Мушкин. Мушкин давно согласился со мной стать участником группы. Я присоединился к группе в надежде, что мы захотим привнести в неё социалистически-сионистский дух. В это время в Сан-Франциско приехал Зрубавель[260], о котором я так много слышал. Мои коллеги сразу представили меня ему. Он произвёл на меня очень хорошее впечатление. В нем я увидел настоящего рабочего сиониста, истинного социалистического сиониста. Я посещал все его лекции, которые меня просто очаровали. И я согласился с Ребеккой, что нам следует пригласить его на ужин. Он с радостью принял приглашение. Мы пригласили ещё наших друзей и провели день очень интересно. Он рассказал нам о жизни еврейских рабочих в Земле Израиля, об их борьбе, планах, страданиях и невзгодах. Он также рассказал нам о больших разрушениях в еврейской жизни в Земле Израиля из-за антиеврейской политики Турции в Земле Израиля. И как он сбежал оттуда небритый и растрёпанный. И всё это было для нас так ново, так интересно, что мы просто глотали каждое его слово. И слушатели были в восторге. Я также посещал его лекции в Лос-Анджелесе. Темы касались еврейской национал-социалистической борьбы и рассматривали Землю Израиля как место еврейской иммиграции, коллективизации и концентрации. Он также рассказывал о еврейской литературе и её представителях. Все лекции посещались хорошо, докладчик имел огромный успех, и Зрубавель стал самым популярным оратором в Калифорнии. У меня было много работы вне партии. Такой пустячок — Первая мировая война. Кроме того, в Сан-Франциско прибыло множество еврейских беженцев из России, и я много времени посвятил работе по оказанию помощи евреям в России и Польше. И именно здесь я с огромным энтузиазмом воспринял идею создания еврейского конгресса, который должен был бы заняться решением вопросов еврейских требований на послевоенный период, таких как отмена беззакония по отношению к евреям в Восточной Европе, требование равных гражданских и национальных прав, а также требование передачи Земли Израиля евреям. Вопрос о создании такого конгресса почти полностью поглотил меня. Зрубавель (без бороды) рядом с Вейнером Мною была проделана обширная и разветвлённая работа. Рабочие круги, выступавшие против, также имели успех. Тем не менее представитель Рабочего круга, мой дорогой друг Гарри Каблик, присоединился к движению и отдался работе телом и душой. Местные деятели немедленно присоединились к движению. К движению были также привлечены представители немецких, испанских и португальских евреев. Ото Ирвинг Вайз, брат нашего доктора Стивена Вайза[261], рабби Ньето[262], банкир Хельман и другие. Что интересно, мне пришлось много работать с обществом, с евреями, чтобы заставить их принять наши требования. Они могли понять еврейский вопрос только с религиозной точки зрения. Мы созвали большой массовый митинг с нашими и «их» ораторами, и все их ораторы предъявили требование религиозной свободы. Тогда выступил я и объяснил, что ни в России, ни в Польше, ни в Румынии у нас нет никаких помех нашей еврейской религиозной жизни. Но законы этих стран относят нас к низшей расе. Тамошние евреи страдают от «законов о выезде». Нам не разрешают передвигаться туда, куда мы хотим, нам не разрешают заниматься многими профессиями и ремёслами, нам не разрешают даже получать общее образование, нам не разрешают устраиваться на работу, нам не разрешают иметь кусок земли для обработки. И даже мешают нам делать то, что нам разрешено… Более длительные дебаты развернулись на первом заседании Комитета выборных представителей различных еврейских организаций Конгресса, проходившем в доме Отто Ирвинга Вайза. Я произнёс длинную речь, объясняя им положение евреев в Восточной Европе, и представил требования национальных прав в Земле Израиля. Затем наша программа была объявлена и принята. Мы провели мощную пропаганду и агитацию как устно, так и письменно и, наконец, назначили день выборов. Из пяти отобранных должны были выбрать троих делегатов на Еврейский конгресс. Отто Ирвинг Вайз, доктор Мартин Мейер, банкир Хиллман, Гарри Каблик и я участвовали в голосовании. В результате были избраны трое лучших, они получили более одиннадцати сотен голосов, я получил около восьмисот, а Каблик вдвое меньше. Что касается меня, то я был очень доволен выборами. Во-первых, я получил гораздо больше голосов, чем ожидал, а во-вторых, я проделал такую колоссальную всенародную работу. Меня очень беспокоило одно: я вынашивал идею основания национально-радикальной школы в Сан-Франциско. Я уже окружил себя приличной группой людей. Мы перепечатали и распространили тысячу экземпляров моего лос-анджелесского обращения. Мы много работали для этого. Но мы столкнулись с таким скептицизмом и презрением со стороны всех слоёв еврейского населения Сан-Франциско, что сдались и отказались от этой работы. В Сан-Франциско я впервые оказался рядом со «старыми» евреями — правнуками бывших евреев Испании и Португалии, а также Германии. И здесь действительно встретились два отдельных мира. Они с одной стороны, а Каблик и я, с другой стороны. Мы не только говорили на разных языках, мы были совершенно разными психологически, у нас были разные представления о еврейском народе, который они признавали не как нацию, а как религиозную группу. В рамках подготовки к выборам в Еврейский конгресс. Справа два кандидата от Сан-Франциско и Гарри Каблик Конечно, при таком взгляде не было ни еврейских надежд, ни еврейских стремлений, ни еврейских идеалов. Вообще, о нас, приехавших из России, Польши, Галиции, у них сложилось странное представление, как о каких-то странных, необразованных скотах. Тогда я часто встречал их в своей работе с призывниками, с евреями — жертвами войны, при работе для Еврейского конгресса. Не могу отрицать, они были очень милы и внимательны ко мне, но мы всё равно постоянно спорили. Я рассказывал им о еврейском творческом духе последних нескольких лет, о еврейских партиях в России и Польше, о еврейских социалистах, которые принимают еврейскую национальную программу, о том, как сионисты в России работают ради сионистского идеала, о развитии еврейской литературы и прессы, о нашей интеллигенции в России и Польше. Для них всё это было больше, чем чудо. Когда доктор Сыркин был в Сан-Франциско, я познакомил их с ним. Они посещали его лекции и были очень впечатлены его интеллектом. В то время фотография Ицхака-Айзика была напечатана на первой полосе «Космополитен» с комментарием, что он самый умный еврей в Америке. Однажды в разговоре меня спрашивают, знаю ли я его. Я сказал им, что недавно получил от него письмо, в котором говорилось, что он приезжает в Сан-Франциско, чтобы посмотреть выставку. И он просит меня забронировать ему номер в отеле. Они тут же заказали эту комнату по телефону и попросили меня представить его им. Я им обещал. И когда приехал Ицхак-Айзик, я собрал их вместе. Они приходили на его лекции, которые мы организовали. Они просто влюбились в него. И оба раввина немецкого и испанского храмов пригласили его выступить, Ицхак-Айзик принял приглашение. За ним приехал доктор Житловский, и я познакомил их и с ним. Они посетили две его лекции: «Еврей и человек», а также лекцию на философскую тему. Профессор Мейер отзывался о Житловском с раздражением. Для них это было открытием: русский еврей с таким высоким уровнем интеллекта. Благодаря представителям еврейского духа российские евреи приобрели в Сан-Франциско большой авторитет. Однажды я провёл целый вечер с профессором Мейером. Мы говорили о евреях Восточной Европы, которые его очень интересовали. (Помимо того, что он был раввином, он также был профессором семитских языков в Университете Беркли). В ходе разговора он сказал мне, что очень благодарен мне за предоставленную ему возможность познакомиться с лучшими представителями наших евреев. Он понятия не имел, что мы обладаем такой интеллигенцией. Будучи президентом Еврейской благотворительной организации в Сан-Франциско в течение многих лет, он не мог представить себе восточных евреев иначе, чем евреями, которые приходят просить о помощи: еврейскими торговцами, мелкими лавочниками, сапожниками, еврейскими приезжими, которые просят деньги на билет. И он не особо о них думал. Но он не знал, что здесь были и другие евреи. А теперь он совершенно изменил своё мнение о наших евреях, теперь он убеждён, что мы обладаем настолько высоким интеллектом, что им, американским евреям, есть чему у нас поучиться. Были у нас и странные гости: госпожа Коллонтай[263] и Карл Либкнехт[264]. Я пошёл послушать их обоих. Они оба говорили о войне и оба предсказывали революцию в Европе, которая перевернёт всё общество с ног на голову. Коллонтай говорила с большим энтузиазмом и увлекала за собой аудиторию. Либкнехт выступил перед немецкой аудиторией. Он произнёс упрекающую речь — почему американские немцы такие жадные, думают только о еде и питье, а не о социальных вопросах. Его немцы выслушали его укоры и снова отправились есть и пить. Лично мне больше других понравилась речь доктора Сыркина. Она оказалась пророческой. Его слова и сегодня звучат в моей голове: «Это не борьба прошлых лет, это революция. Рабочие с фронтов войны не отдадут оружие, которое они держат в руках, правителям, угнетателям, эксплуататорам, но будут сражаться против них тем же оружием и возвестят новую жизнь свободы, равенства и братства». Я никогда не слышал, от него такой энергичной, возвышенной и пророческой речи. Профессор Исаак Аронович Гурвич Я предпочитаю покинуть Америку Мировая война продолжала распространяться. В неё вовлекались всё новые и новые народы. Из-за ужасов и зверств войны состоялся лорд Кафур[265]. Большинство евреев встало на сторону Германии не потому, что мы любили её, а просто потому, что она не дружила с царской Россией — нашим злейшим врагом в то время. И Россия получила удары, страшные удары, и это успокоило наш гнев, залечило наши раны. И вот третий год войны. Россия первой вышла из войны: она была разгромлена. Люди голодали, люди были истощены. Всеобщий гнев вспыхнул против царя, царизма и его клики, и началась Февральская революция. Каждый день мы узнавали что-то новое, что нас безумно радовало. Солдаты не сдают оружие. Они уходят с фронта с оружием в руках. Российские либералы выдвинулись на передний план общественности. Вся Россия проснулась! Россия бунтует! Царское правительство и его законы игнорируются. Царь был свергнут. Власть перешла к либералам, эсерам и социал-демократам. Планируется, что всероссийское собрание изберёт новое республиканское правительство, а временное правительство будет избрано во главе с Керенским[266], лидером социалистов-революционеров. И это вызвало у меня сильное желание поехать в Россию, чтобы жить и участвовать в долгожданной русской революции. В то время мне вспомнилась революция 1905 года, когда я не смог поехать в Россию. Я тогда работал на французской швейной фабрике. Тогда у меня не было возможности поехать в Россию. Я едва зарабатывал на свой кусок сухого хлеба, а поездка стоила бы, наверное, долларов сто, такое я даже представить себе не мог. Тогда я сидел в магазине и думал о русской революции и о том, как повезло людям оказаться там и стать её свидетелями. Ну, я тогда тосковал по России, я её тогда любил. Но сейчас я не выдержал. И когда случилась Февральская революция, я сразу захотел поехать в Россию. Я должен жить революцией. Я должен участвовать. Я должен быть блюстителем еврейских интересов, еврейских рабочих. Я должен поставить себя на службу своему народу; народ не должен неправильно понимать свои интересы в революции. И чем больше я об этом думал, тем больше мне хотелось туда поехать. Я лежал всю ночь и почему-то не мог заснуть, думая о наших еврейских требованиях к революции. Речь не о равенстве. Это требование всего еврейского народа и всех его партий. И просить ничего не надо, логика говорит, что это будет дано. Мы должны требовать национальной личной автономии. Полное признание идиша. Еврейские школы, средние школы и высшие учебные заведения. И в моей голове разыгралась фантазия о возможностях еврейского самоуправления в России, Литве и Белоруссии, какие большие перспективы оно создаст для еврейского народа, его развития и для Земли Израиля… И моё желание поехать в Россию разгорается адским пламенем. Я живу новым. В моей работе открываются новые горизонты. Чем больше я об этом думаю, тем больше я воодушевляюсь и чувствую, что меня словно насильно тянет обратно в Россию. А затем в Сан-Франциско приезжают партийные революционеры, евреи и русские, и едут в Россию участвовать в революции. Люди приезжают из Детройта, Чикаго, Нью-Йорка, Кливленда и Милуоки, и из-за войны все они едут через Сан-Франциско, Китай и Сибирь. Я встречаюсь с ними. Они так счастливы, взволнованы, воодушевлены русской революцией, и я так завидую им, что отдал бы жизнь, чтобы оказаться на их месте. Вскоре я узнал, что мои товарищи по партии Кенджерский[267], Брейтман[268] тоже были в наших краях по пути в Россию и, что наш Бер Борохов едет в Россию через Скандинавию. Профессор Гурвич, справа Винер, слева Мышковский. За рулём Яша Нейман, рядом с ним Мишкин Ребекка не хотела и слышать о нашей поездке в Россию. Я ей категорически заявил, что мне надо ехать в Россию. Конечно, я хочу поехать с ней, но, если она не захочет, я буду вынужден отправиться один. Я больше не могу сидеть в Америке, когда мечта всей моей жизни, ради которой я так страдал, теперь сбывается в России. Я должен принять участие в революции в интересах широких еврейских масс, в интересах моего народа. Ссора между мной и Ребеккой длилась две недели, пока она тоже не согласилась поехать. Я очень хорошо её понимал. Здесь, в Америке, у неё был отец, два брата и две сестры, которых она очень любила. Сюда она приехала маленькой девочкой, почти всю свою сознательную жизнь провела в Америке, а там в России у неё никого не было. Она чувствовала себя чужой для России, да и к тому же там всё ещё шла война и продолжалась революция, и в стране царил такой ужасный беспорядок. Я пошёл к русскому консулу в Сан-Франциско и сказал ему, что как русский революционер я хочу поехать в Россию с женой, чтобы принять участие в революции, и что я хочу поехать за счёт российского правительства. Он записал все подробности моей деятельности в России и попросил вернуться через десять дней, так как ему нужно получить дополнительную информация обо мне. Я был уверен, что поеду и начал готовиться в путь. И так оно и вышло. Я получил положительный ответ от консула. Я продал своё дело в прачечной и купил для нас с Ребеккой различные вещи, которых, как мы знали, нельзя найти в России. Консул предоставил нам два билета второго класса на пароход из Сан-Франциско до Иокогамы в Японии и чек на сто долларов на прочие расходы, а также документы. Он также сообщил мне, что из Иокогамы я уже отправлюсь в Москву. И вот началась череда прощаний… Самое интересное прощание было с Томом Муни, сидевшим тогда со своими товарищами в тюрьме Сан-Квентин, за бомбу, которую он якобы бросил на милитаристском параде. После того как я получил разрешение от шерифа увидеть Муни, я купил газету «Трибюн» и взял машину, которая должна была отвезти меня в тюрьму, которая находилась очень далеко от города. Когда я пришёл, его позвали, и мы с ним поговорили через решётку. Я сказал ему, что пришёл попрощаться с ним, так как в ближайшие несколько дней отправлюсь в Россию. Мы разговаривали около часа. Среди прочего, он просил меня, когда я приеду в Россию, написать о суде над ним в российских газетах и, если возможно, начать там протестное движение. Я обещал ему, что напишу о суде над ним, но не могу обещать, что организую протестное движение. Действительно я оказался первым, кто написал в русской печати о его аресте, о ложных обвинениях прокурора и капиталистической прессы. Мы тогда хорошо знали, что во время парада он на самом деле находился не там, где была брошена бомба, а за много миль оттуда, в другом маленьком городке, и что он не имел никакого отношения к бомбе. Мы в Сан-Франциско были убеждены, что это дело рук немецких шпионов. Его арестовали только потому, что он был революционным рабочим вождём и потому, что его забастовки отравляли жизнь капиталистам. Пока я был с Муни, к нам приходили другие обвиняемые по взрыву — Уоррен и Биллингс, и внезапно Муни увидел газету в моей сумке и попросил её у меня. Я хотел протолкнуть газету через проволоку решётки, но это было невозможно. Затем, когда он заметил, что дверь тюрьмы открыта, потому что в тюрьму пускают заключённых, он предложил нам обоим пойти к двери и передать ему газету там. Так, мы и сделали. Только когда я собирался передать ему газету через головы заключённых, охранник заметил это и оттолкнул меня в сторону. И ему это совсем не понравилось. Муни обрушился на него с матерными словами и такими оскорблениями, каких я не слышал даже в русской тюрьме и казармах. Кончилось тем, что охранник извинился и сам передал газету. Мы попрощались, и я с тяжёлым сердцем покинул тюрьму. Сан-Франциско попрощался с нами тепло и сердечно. Для нас был устроен большой банкет в ресторане Гринберга, на котором присутствовали мои друзья и знакомые, а также представители одиннадцати еврейских организаций. Самым большим сюрпризом для меня было, когда вошла представительница политзаключённых тюрьмы Сан-Квентин, жена арестованного Вайнберга, и пожелала мне счастливого пути и плодотворной деятельности в России. К кораблю попрощаться с нами пришло, наверное, несколько сотен человек с подарками и сувенирами. Я был так тронут, что меня обожгли слёзы. Наш корабль тронулся, и мы покинули американский берег. Примечания 0 Бейт-Мидраш (бейт-мидраш, Бейт-мидраш, Бейт Мидраш, «дом учения», иешива) — высшее религиозное учебное заведением, предназначенным для изучения Устного Закона, главным образом Талмуда. 1 Кедаримы — вероятно, татар считали потоками Кедара — второго сына Измаила. 2 Бима — возвышение, обычно в центре синагоги, где находится специальный стол для публичного чтения свитка Торы и соответствующего отрывка из книг пророков (Гафторы) во время богослужения. Название относят также к самому столу. 3 Тана́х — название еврейской Библии, акроним названий трёх её разделов. Термин «Танах» вошёл в употребление в Средние века. Тексты Танаха написаны изначально в основном на древнееврейском языке, с некоторыми отрывками на арамейском языке. Включает разделы: То́ра — Закон; Невии́м — Пророки; Ктуви́м — Писания. 4 В 1815 году талмудист и крупный торговец Шмуэль Хаимович Тиктинский (умер 8.04.1835 года в Венгрии) основал в Мире известную иешиву. 5 Авраам Шмуэлевич Тиктинский (1795 — 27.08.1835) — раввин. 6 Тиктинский Хаим-Иегуда-Лейб (1823, Мир — 1899, Варшава) — раввин. Сын основателя иешивы. С 1850 возглавлял иешиву. 7 Капота длинный чёрный наглухо закрытый сюртук или пиджак — будничная одежда хасидов. 8 Авром Лесин (Аврахам, урождёный Авром Вальт; 19 мая 1872, Минск — 5 ноября 1938, Нью-Йорк) — американский поэт, публицист и переводчик, редактор, журналист. Писал на идише. 9 Шомер (псевдоним, акроним имени Шайкевич Нахум Меир; 1846, Несвиж, Минская губерния, Российская империя — 1905, Нью-Йорк, США) — еврейский писатель, театральный деятель, издатель и драматург. Писал преимущественно на идише. Классики новой литературы на идише, прежде всего Шолом-Алейхем, активно выступали против творчества Шомера, введя термин «шомеризм» как обозначение низкопробной беллетристики. 10 Талму́д-тора́ — возникшие на исходе средних веков в Европе еврейские религиозные учебные заведения для мальчиков из малообеспеченных семей, для подготовки к поступлению в иешиву. 11 Билуец — член Билу. Билу — организация еврейской молодежи в России, название которой составлено из начальных букв слов библейского стиха («Дом Иакова! Вставайте и пойдем!», Ис. 2:5), послужившего призывом к переселению в Эрец-Исраэль. Билу возникла в 1882 году как реакция на погромы 1881 года на юге России, пробудившие национальное сознание еврейской молодежи, подверженной до тех пор ассимиляции. 12 Хисин Хаим (Ефим; 1865, местечко Мир, Минская губерния — 1932, Тель-Авив, Подмандатная Палестина, Британская империя), билуец, один из первых поселенцев в Эрец-Исраэль, сионистский и общественный деятель. 13 Еженедельник «Ди арбетер цайтунг» — первая в Нью-Йорке социалистическая газета на идише, основанная в 1890 году зарождающимся еврейским профсоюзным движением и нацеленная на пропаганду социалистических идей среди говорящих на идише иммигрантов из Восточной Европы. 14 Габбай — должностное лицо в еврейской общине или синагоге, ведающее организационными и денежными делами. 15 Ховевей Цион (Любящие Сион) — палестинофилы — раннее сионистское движение 1880-х годов. Официально сформировано на конференции под руководством Льва Пинскера в 1884 году. 16 «Робинзо́н Кру́зо» — роман английского писателя Даниэля Дефо (1660–1731), впервые опубликованный в апреле 1719 года. 17 Сергей Петрович Борзов — надворный советник, мировой судья второго участка новогрудского уезда. Упоминается, например, в Памятной книжке минской губернии за 1987 год, страница 167. 18 Алекса́ндр II Никола́евич (17 [29] апреля 1818, Москва — 1 [13] марта 1881, Санкт-Петербург) — российский император из династии Романовых, проводивший широкомасштабные реформы. Старший сын сначала великокняжеской, а с 1825 года — императорской четы Николая Павловича и Александры Фёдоровны. Удостоен особого эпитета в русской и болгарской историографии — Освободитель. 19 Андре́й Ива́нович Желя́бов (17 [29] августа 1851, село Горностаевка, Феодосийский уезд, Таврическая губерния — 3 апреля [15 апреля] 1881, Санкт-Петербург) — революционер-народник, член Исполнительного комитета «Народной воли», один из организаторов убийства императора Александра II. 20 Со́фья Льво́вна Перо́вская (1 [13] сентября 1853, Санкт-Петербург — 3 [15] апреля 1881, Санкт-Петербург) — член Исполнительного комитета революционной организации «Народная воля». Непосредственно руководила убийством российского императора Александра II. 21 Имеется в виду часто употребляемое в то время презрительное наименование евреев — «люди воздуха». Обычно по отношению к людям без определённых занятий или мелким перекупщикам. 22 Общество ремесленного труда (ОРТ) было основано в 1880 году в столице Российской империи Санкт-Петербурге как «Общество по распространению ремесленного и земледельческого труда среди евреев» (ОРТ). Идея создания такой организации принадлежит известному ученому Николаю Баксту. 23 Кантонисты — название в России в 1805–1856 годы несовершеннолетних солдатских сыновей, числившихся с рождения за военным ведомством, а также взятых принудительно в кантонисты малолетних бродяг, детей евреев, раскольников, польских повстанцев, цыган и прочих. Целью призыва еврейских детей в русскую армию было не только и не столько воспитание профессиональных военных — в условиях суровой воинской службы малолетних кантонистов пытками и истязаниями принуждали к принятию православия, что означало полный разрыв связей с еврейским народом и иудейской верой и быстрое растворение в русском окружении.Еврейские дети-рекруты до 18 лет направлялись в батальоны кантонистов, откуда большинство их попадало в школы кантонистов, и немногих определяли в сёла на постой, либо в ученики к ремесленникам. Годы пребывания в кантонистах не засчитывались в срок военной службы (25 лет) как евреям, так и не евреям. 24 Рош ха-Шана́ — еврейский Новый год, который празднуют два дня подряд в новолуние осеннего месяца тишрей по еврейскому календарю (приходится на сентябрь или октябрь). 25 Моше Йона Хаймович (1881–1958) — писатель. 26 Семён Ма́ркович (Ши́мен Ме́ерович) Ду́бнов (также Симон Дубнов; 1860, Мстиславль, Могилёвская губерния — 1941, Рига, Рейхскомиссариат Остланд) — российский историк, публицист и общественный деятель, один из классиков и создателей научной истории еврейского народа. Писал по-русски и на идише. 27 Семён Григорьевич Фруг (Ши́мен Фруг; 1860, колония Бобровый Кут, Херсонская губерния — 1916, Одесса) — русский и еврейский поэт, публицист, переводчик. Писал главным образом на русском языке и идише, также делал попытки писать на иврите. 28 «Восход» — ежемесячный журнал, посвящённый интересам евреев, издававшийся без предварительной цензуры в столице Российской империи городе Санкт-Петербурге с января 1881 по апрель 1906 год. 29 Еврейское ремесленное училище «Труд». Открыто в 1864 году. Давало среднее общеобразовательное и специальное образование по положению о городских училищах от 1872 года. Новое здание ремесленного общества „Труд“ было построено в 1895 году. Школа ремесленных учеников, была учреждена Е. М. Менделевичем. Впоследствии попечителем был Ефим Яковлевич Менделевич, купец 1-гильдии, выборный купеческого сословия, член хлебоконтрольной комиссии при одесской бирже. 30 Яков Динезон (полное имя Янкель-Эльяш Беньяминович Динезон, 1851, Жагоры, Шавельский уезд, Ковенская губерния — 29 августа 1919, Варшава) — еврейский прозаик (идиш), создатель дидактического романа в еврейской литературе. 31 Пе́сах — иудейский праздник в память об исходе из Египта, один из трёх паломнических праздников. Начинается вечером с 14 на 15 Нисана, празднуется в течение семи дней в Израиле и восьми — вне Израиля. 32 Моше Арон Шацкес (1825, Карлин (Каролин), Минская губерния — 1899, Киев, Российская империя) — писатель. Книга «Идиш на Песах» была им издана в 1881 году под псевдонимом М. Зеликович. 33 Шо́лом-Але́йхем (настоящее имя Соломо́н На́умович (Шо́лом Но́хумович) Рабино́вич; 2 марта 1859, Переяслав, Полтавская губерния, Российская империя — 13 мая 1916, Нью-Йорк, США) — еврейский писатель и драматург, один из основоположников современной художественной литературы на идише (наряду с Менделе Мойхер-Сфоримом и И.-Л. Перецем), в том числе детской. Писал также на иврите и на русском языке. 34 Никола́й Васи́льевич Го́голь (при рождении Яно́вский, с 1821 года — Гоголь-Яновский; 20 марта [1 апреля] 1809, Сорочинцы, Миргородский уезд, Полтавская губерния — 21 февраля [4 марта] 1852, Москва) — прозаик, драматург, критик, публицист, признанный одним из классиков русской литературы. 35 Алекса́ндр Серге́евич Пу́шкин (26 мая [6 июня] 1799, Москва — 29 января [10 февраля] 1837, Санкт-Петербург) — русский поэт, драматург и прозаик, заложивший основы русского реалистического направления, литературный критик и теоретик литературы, историк, публицист, журналист, редактор и издатель. 36 Михаи́л Ю́рьевич Ле́рмонтов (3 [15] октября 1814, Москва — 15 [27] июля 1841, Пятигорск) — русский поэт, прозаик, драматург, художник. 37 «Рассвет» — Еженедельный журнал русских евреев, выходивший в Одессе с 1860 по 1861 год. 38 «Сио́н» — еженедельный журнал, выходивший в Одессе в 1861–1862 годах. 39 «День» — русско-еврейская еженедельная газета Российской империи. Газета выходила в Одессе с мая 1869 года до начала лета 1871 года. 40 «Вестник русских евреев» — еженедельная газета, выходившая в Петербурге со значительными перерывами с 1871 по 1873 год. 41 «Еврейская библиотека» — историко-литературный альманах, выходивший в Российской империи конце XIX — начале XX века. Сборник «Еврейская библиотека» издавался и редактировался Адольфом Ефимовичем (Ахароном Хаимовичем) Ландау. 42 «Дом друзей» — историко-литературная книга, изданная в 1909 году Мордехаем Спектором (1858–1925). 43 «Еврейская народная библиотека» — альманах-ежегодник, издававшийся в конце 19 века Шолом-Алейхемом. В этом издании были объединены произведения лучших литераторов той поры — Менделе Мойхер Сфорима, И.-Л. Переца, И. Линецкого, А. Готлобера, Я. Динезона и, конечно, собственные романы Шолом-Алейхема — «Стемпеню» и «Йоселе-соловей». 44 «Кол мевасер» — еженедельник, который издавал в 1862–1873 годах в Одессе Александр Цедербаум (1816–1893). 45 Мордехай Бен-Ами (псевдоним Марка Яковлевича Рабиновича; 3 августа 1854, Верховка, Подольская губерния — 8 февраля 1932, Тель-Авив, Подмандатная Палестина, Британская империя) — русско-еврейский писатель, публицист. 46 Равницкий Иехошуа Хоне (1859, Одесса, — 1944, Тель-Авив, Подмандатная Палестина, Британская империя) — писатель, журналист, редактор и издатель. Писал на иврите и идише. 47 Мэри Энн Эванс (22 ноября 1819, имение Арбери в графстве Уорикшир — 22 декабря 1880, Лондон), известная под псевдонимом Джордж Элиот (англ. George Eliot) — английская писательница, поэтесса, журналистка и философ. Одна из самых популярных авторов Викторианской эпохи. 48 Карл Эмиль Францоз (25 октября 1848, Чортков, Подольская губерния, Российская империя — 28 января 1904, Берлин, Германская империя) — австрийский писатель, литературовед и переводчик. С 1877 — в Вене, редактор «Neue Illustrierte Zeitung», журнала «Deutsche Dichtung», с 1877 года — юридический консультант еврейской общины Вены, с 1886 — в Берлине. Писал стихи, рассказы и повести преимущественно о жизни крестьян. 49 Я́коб Вассерма́н (10 марта 1873, Фюрт, королевство Бавария — 1 января 1934, Альтаусзее) — немецкий писатель и новеллист. 50 Лев Осипович Леванда (Иехуда Лейб; июнь 1835, Минск — 6 [18] марта 1888, Санкт-Петербург) — российский писатель, публицист, просветитель; известен сначала как сторонник ассимиляции евреев в российском обществе, а впоследствии как сторонник их эмиграции в Палестину. Считается одним из самых крупных и известных еврейских писателей России XIX века. 51 «Вокру́г све́та» — старейший российский научно-популярный и страноведческий журнал, выпускающийся с 1861 года. 52 «Новости» — небольшая газета, издававшаяся Осипом Константиновичем Нотовичем с 1876 года. В июле 1880 года к «Новостям» присоединяется «Биржевая газета» под общим названием «Новости и Биржевая газета», которая выходила в Петербурге с 1 июля 1880 по 1906. 53 Иоселевский (Яселевский, Иоселиовский) Абрам-Мовша Зельманович (Зальмонович) — дед моей прабабушки Анны Ефимовны Левиной (Иоселевской). Упомянут в Памятной книжке Минской губернии за 1881 год на странице 370. 54 Ме́нделе Мо́йхер-Сфо́рим (Шолем-Янкев (Яков) Абрамович; 21 декабря 1835 [2 января 1836] или 2 января 1836], Копыль, Минская губерния — 25 ноября [8 декабря] 1917 или 8 декабря 1917, Одесса, УНР) — еврейский писатель, считается основоположником современной светской литературы на языке идиш. Классик литературы на идише и иврите. 55 Иога́нн Во́льфганг фон Гёте (28 августа 1749, Франкфурт-на-Майне — 22 марта 1832, Веймар) — немецкий поэт, драматург, романист, учёный-энциклопедист, государственный деятель, театральный режиссёр и критик. Среди его работ — пьесы, поэзия, литература и эстетическая критика, а также трактаты по ботанике, анатомии и цвету. 56 Хри́стиан Ио́ганн Ге́нрих Ге́йне (13 декабря 1797 года, Дюссельдорф — 17 февраля 1856 года, Париж) — немецкий поэт, публицист и критик позднего романтизма. Мастер сатиры, фельетона, путевых заметок. Идеолог движения «Молодая Германия». В 1830 году эмигрировал во Францию. 57 Иоселевский (Иоселиовский) Ефим (Хаим) Абрамович — частный поверенный при новогрудском суде с 1878 года, отец моей прабабушки Ани. Работал вместе с Маркусом, отцом автора, при новогрудском суде. Не раз упоминаются вместе в Памятных книжках Минской губернии, например, в 1884 году, страница 180. Хаим был дядей автора этой книги вдвойне. Был женат на сестре Маркуса Деборе (Девре), а брат Маркуса — Юлиан был женат на сестре Хаима — Лее. 58 Мицва (множественное число — мицво́т) — предписание, заповедь в иудаизме. В обиходе (в частности здесь) мицва — всякое доброе дело, похвальный поступок. 59 Бар-мицва — это день, когда согласно иудейским законам мальчик берет на себя полную ответственность за свои деяния и мысли, а значит становится настоящим мужчиной в глазах Бога. Это событие празднуют, когда ребенку исполняется 13 лет. 60 Фёдор Миха́йлович Достое́вский (30 октября [11 ноября] 1821, Москва — 28 января [9 февраля] 1881, Санкт-Петербург) — русский писатель, мыслитель, философ и публицист. Член-корреспондент Петербургской академии наук с 1877 года. Классик мировой литературы, по данным ЮНЕСКО, один из самых читаемых писателей в мире. 61 Евре́йское колонизацио́нное о́бщество — еврейская международная благотворительная организация. Основано в сентябре 1891 года в Лондоне бароном Морисом де Гиршем с целью «Помогать эмиграции евреев из любых частей Европы или Азии». В 1892 году в Петербурге было открыто отделение Еврейского колонизационного общества во главе с бароном Горацием Гинцбургом. 62 Непонятно, какую монету автор имел ввиду. Полуимпериал стоил 7 с половиной рублей, а рубль приблизительно 77 центов. 63 Алекса́ндр III Алекса́ндрович (26 февраля [10 марта] 1845, Аничков дворец, Санкт-Петербург — 20 октября [1 ноября] 1894, Ливадийский дворец, Крым) — император Всероссийский, царь Польский и великий князь Финляндский с 1 [13] марта 1881 года. Консерватор, проводивший русификацию национальных окраин. Заключил франко-русский союз. 64 Никола́й II Алекса́ндрович (6 [18] мая 1868, Царское Село — 17 июля 1918, Екатеринбург) — последний император Всероссийский, царь Польский и великий князь Финляндский из династии Гольштейн-Готторп-Романовых. Полковник гвардии; кроме того, от британских монархов имел звания адмирала флота Королевского ВМФ Великобритании и фельдмаршала британской армии. 65 Шавуо́т, Пятидесятница — праздник в иудаизме, один из трех паломнических праздников, первоначально бывший праздником первой жатвы, или первого снопа, а в последующем стал отмечаться 6 сивана, на 50 день омера. Основной религиозный смысл праздника — дарование евреям Торы на горе Синай при Исходе из Египта. 66 Жюль Габрие́ль Верн (8 февраля 1828, Нант — 24 марта 1905, Амьен) — французский писатель, классик приключенческой литературы, один из основоположников жанра научной фантастики. Член Французского географического общества. 67 Аргона́вты — в древнегреческой мифологии участники похода в Колхиду на корабле «Арго». По сюжету легенды, корабль был построен с помощью Афины, которая вставила в его корпус кусочек священного векового дуба, шелестом листьев передающего волю богов. 68 Дави́д Ли́вингстон (19 марта 1813 года, графство Ланарк, Шотландия — 1 мая 1873 года, Читамбо, [ныне в Замбии]) — шотландский миссионер, один из величайших европейских исследователей Африки. Член Лондонского королевского общества, корреспондент Парижской академии наук. 69 Ге́нри Мо́ртон Стэ́нли (имя при рождении — Джон Роулендс; 28 января 1841 — 10 мая 1904) — британский журналист, путешественник, исследователь Африки. Рыцарь Большого Креста ордена Бани. 70 Христофо́р Колу́мб (между 26 августа и 31 октября 1451, Генуэзская республика — 20 мая 1506, Вальядолид, Королевство Кастилия и Леон) — испанский мореплаватель итальянского происхождения, в 1492 году открывший для европейцев Новый Свет. 71 Васко да Гама (29 сентября 1460, по другим данным 1469 — 24 декабря 1524) — португальский мореплаватель эпохи Великих географических открытий. Командующий экспедицией, которая впервые в истории прошла морским путём из Европы в Индию. Граф Видигейра. Губернатор Португальской Индии, вице-король Индии. 72 Ферна́ндо Корте́с де Монро́й и Писа́рро Альтамира́но, более известный как Ферна́ндо, Эрна́ндо, Ферна́н или Эрна́н Корте́с (1485 — 2 декабря 1547) — испанский конкистадор, завоевавший Мексику и уничтоживший государственность ацтеков. 73 Вероятно, имеется ввиду семья Якова Мироновича Маршака (1855–1924), отца советского поэта и переводчика Самуила Яковлевича Маршака (1887–1964). В то время он жил в Койданово. 74 Граф Ка́роль Ян Алекса́ндр Гу́ттен-Ча́пский (в русскоязычных источниках Карл Эмерикович Чапский; 15 августа 1860 — 17 января 1904) — крупный землевладелец из польско-литовского рода Гуттен-Чапских, городской голова Минска с 1890 по 1901 годы. 75 Хасид — «благочестивый» — человек придерживающийся хасидизма — религиозного течения в иудаизме, которое в первой половине XVIII века за очень короткое время охватило еврейское население Речи Посполитой и прилегающих территорий. Со временем хасидизм распространился по всему миру. 76 Мела́мед — учитель в хедере. В библейские времена слово обозначало религиозного учителя или наставника в целом, применялось особенно для обозначения учителя детей. 77 Тереспольский вокзал — в просторечии Брестский вокзал. Здание вокзала было построено в 1886 году и разрушено немцами в 1939 году. Сейчас Варша́ва-Восто́чная (Варша́ва Всхо́дня, также известная как Восточный вокзал). 78 Прага — имеется ввиду исторический район Варшавы. Когда-то — город, потом предместье столицы. 79 Бенеди́кт Спино́за (при рождении Бару́х Спино́за; 24 ноября 1632, Амстердам, Королевство Нидерланды — 21 февраля 1677, Гаага, Королевство Нидерланды) — нидерландский философ-рационалист и натуралист еврейского происхождения, один из главных представителей философии Нового времени. Большинство работ написано на латинском языке. За свободомыслие был отлучён от еврейской общины в 1656 году. 80 Уриэль Ако́ста (1585, Порту, Португалия — апрель 1640, Амстердам, Нидерланды) — голландский философ, предшественник Баруха Спинозы. За еретические взгляды и несоблюдение еврейских религиозных законов Акоста был исключён из еврейской общины по доносу фанатичного родственника. 81 Ян III Собе́ский (17 августа 1629, Олесский замок, Русское воеводство — 17 июня 1696, Вилянувский дворец, Варшава) — видный польский полководец, король польский и великий князь литовский с 1674 года. В его правление, ознаменовавшееся затяжными войнами с Османской империей, Речь Посполитая в последний раз пережила взлёт как европейская держава. 82 Наполео́н I Бонапа́рт (15 августа 1769, Аяччо, Франция — 5 мая 1821, Лонгвуд-Хаус, Лонгвуд, о. Св. Елены) — император французов в 1804–1814 и 1815 годах, полководец и государственный деятель. 83 Большая синагога — в настоящее время не существующая, но некогда — самая большая синагога Варшавы. Была символом реформистского иудаизма Варшавы, а также одним из лучших архитектурных сооружений XIX века в Польше. Синагога была торжественно открыта 26 сентября 1878 года. Взрыв, уничтоживший Большую синагогу, был произведён в 20 часов 15 минут 16 мая 1943 года как последний акт уничтожения немцами Варшавского гетто. 84 А́льберт Са́ксен-Ко́бург-Го́тский (26 августа 1819, дворец Розенау, Рёденталь, Германия — 14 декабря 1861, Виндзорский замок, Виндзор, Великобритания) — саксонский принц из Саксен-Кобург-Готской династии, супруг и консорт королевы Великобритании Виктории. 85 Стани́слав II А́вгуст Понято́вский (17 января 1732, Волчин, Беларусь — 12 февраля 1798, Санкт-Петербург) — последний король польский и великий князь литовский в 1764–1795 годах. 86 Вероятно, Хаим-Зелиг Слонимский (Зиновий Яковлевич; 1810, Белосток, Белостокская область, Российская империя — 1904, Варшава) — математик, изобретатель. Автор учебников на идише по изучению английского, испанского и французского языков. В 1862 году он основал научно-популярный журнал на иврите для умеренно ассимилированных и просвещенных евреев «Ха-Цефира» («Рассвет»). С 1864 года он был активным членом Варшавского общества содействия просвещению среди израильтян. 87 И́цхок-Ле́йбуш Пе́рец (18 (30) мая 1852, Замостье, Люблинская губерния, Царство Польское — 21 марта (3 апреля) 1915, Варшава) — еврейский писатель, классик еврейской литературы на идише, общественный деятель, юрист и адвокат. 88 Хе́дер — базовая начальная школа в традиционной еврейской ашкеназской религиозной системе образования. 89 Сéдер Пéсах — ритуальная семейная трапеза, проводимая в начале праздника Песах. Время проведения — вечер на исходе 14-го нисана по еврейскому календарю. За пределами Израиля принято проводить 2 седера — в этот вечер и последующий. 90 Пасха́льная Агада́ — сборник молитв, благословений, комментариев к Торе и песен, прямо или косвенно связанных с темой исхода из Египта и ритуалом праздника Песах. Чтение пасхальной Агады в ночь праздника Песах — обязательная часть седера. 91 Дебора Рафаиловна Иоселевская, урождённая Мышковская (1850, Ляховичи, Минская губерния, Российская империя — 1926, Москва, Россия) — мать моей прабабушки Ани. 92 Лейба (Лев) Хаимович Иоселевский (Иоселиовский) — фармацевт. В 1895 году получил в университете святого Владимира в Киеве степень ученика аптекаря, а в 1901 там же степень провизора. Работал аптекарем в Вильно, а затем в Мире. Старший брат моей прабабушки Ани. 93 Анна Ефимовна (Хаимовна) Левина, урожденная Иоселевская (14 августа 1881, Новогрудок, Минская губерния — 27 октября 1962, Москва, СССР) — работала директором детского дома, воспитательницей в детском саду. Моя прабабушка Аня. 94 Бунд — еврейская социалистическая партия, действовавшая в Восточной Европе с 90-х годов XIX века до 40-х годов XX века. Бунд считал себя единственным представителем интересов достаточно многочисленного на этих землях еврейского рабочего класса. 95 Карл Ге́нрих Маркс (5 мая 1818, Трир, Германия — 14 марта 1883, Лондон, Великобритания) — немецкий философ, социолог, экономист, писатель, поэт, политический журналист, лингвист, общественный деятель, историк. Наиболее известными его трудами являются «Манифест Коммунистической партии» и «Капитал. Критика политической экономии» 96 Вернер Зомбарт (19 января 1863, Эрмслебен, Фалькенштайн, Германия — 18 мая 1941, Берлин, Германия) — немецкий экономист, социолог и историк, философ культуры. Представитель немецкой исторической школы в экономической теории, классик немецкой социологии. 97 Гео́ргий Валенти́нович Плеха́нов (11 декабря 1856, село Гудаловка, Тамбовская губерния — 30 мая 1918, Ялкала, Финляндия) — русский теоретик и последователь марксизма, философ, видный деятель российского и международного социалистического движения. Входил в число основателей РСДРП, газеты «Искра». Автор работ по философии, социологии, эстетике, этике и истории общественной мысли. 98 Карл Иога́нн Ка́утский (16 октября 1854, Прага, Земли Чешской короны — 17 октября 1938, Амстердам) — немецкий экономист, историк, публицист и социал-демократический политик. Теоретик марксизма, редактор четвёртого тома «Капитала» Карла Маркса. 99 Никола́й Константи́нович Михайло́вский (15 [27] ноября 1842, Мещовск, Калужская губерния — 28 января [10 февраля] 1904, Санкт-Петербург) — русский публицист, социолог и литературовед, критик, переводчик. Теоретик народничества. 100 Иосиф Рольник (1879, Жуховичи Минской губернии — 1955, Нью-Йорк) — поэт. Родился в зажиточной семье, учился в иешиве в местечке Мир. В 1895 — 1898 годах жил в Минске, в 1906 году эмигрировал в США. 101 Теодор Герцль (2 мая 1860, Пешт, Будапешт, Венгрия — 3 июля 1904, Эдлах ан дер Ракс, Австрия) — австро-венгерский еврейский общественный и политический деятель, основатель Всемирной сионистской организации, провозвестник еврейского государства и основоположник идеологии политического сионизма. Доктор юриспруденции, журналист, писатель. 102 Хаим Осипович Житловский (19 апреля 1865, Ушачи, Витебская губерния, Российская империя — 6 мая 1943, Калгари, Канада) — российский политический деятель, участвовавший в социалистическом и еврейском территориалистском движениях, писатель, литературный критик и мыслитель. Пропагандист культуры и идиша, вице-президент конференции по идишу в Черновцах в 1908 году. 103 Исаа́к (Айзик) Ааро́нович (Ариевич, Адольфович) Гу́рвич (Гуревич) (псевдонимы — Сизиф, Владимир Муранов, Marxist, Halevy, MoreNebuchim), (15 [27] апреля 1860; Вильна, Российская империя — 9 июля 1924; Нью-Йорк, США) — российский публицист и экономист, социал-демократ. Автор книг и публикаций о положении пролетариата и крестьянства в России. 104 Иосиф Хаимович Яшунский (29 декабря 1881, Гродно — 18 января 1943, Треблинка) — журналист, историк и педагог, общественный деятель, публицист, участник сионистского движения, позднее член Бунда. 105 Ехиель Вульфович Членов (Ефим Владимирович; 1863, Кременчуг, Полтавская губерния — 1918, Лондон) — российский врач-отоларинголог и политик, один из лидеров сионизма. Доктор медицины (1893), автор трудов по хирургическим методам в оториноларингологии и по сурдопедагогике, публицист. 106 Лео Моцкин (1867, Бровары, Киевская губерния, Российская Империя — 1933, Париж) — еврейский общественный и политический деятель. Журналист, автор книги «Еврейские погромы в России», оратор, пропагандист иврита, защитник интересов мирового еврейства. 107 Авраам Подлишевский (Авраам-Ицхак Вольфович; 26 декабря 1861, Остров, Новогрудский уезд, Минская губерния — 18 июня 1930, Отвоцк) — польский предприниматель и общественный деятель. Принимал активное участие в сионистском движении Польши, состоял членом ЦК сионистской организации Польши, входил в состав Временного Национального совета. 108 Григорий (Гирш) Я́ковлевич Брук (1869, Чернигов — 1922, Берлин) — общественный и политический деятель, врач. Брук был горячим сторонником сионистской идеи, он выступал на четырёх сионистских конгрессах в начале века, организовывал съезды сионистов в России. На 2-ом сионистском конгрессе он был избран в Комитет по надзору за порядком. Брук был одним из десяти российских евреев, избранных в Постоянный комитет 3-го Сионистского конгресса (1899). На этом конгрессе избран в Генеральный совет Всемирной сионистской организации. В 1902 году был руководителем подготовки и участником 1-го Всероссийского сионистского съезда в Минске. В 1905 году был одним из создателей Союза для достижения полноправия еврейского народа в России. 109 Ицхак Яаков (Исаак Яков, Ицхок-Яков) Рейнес (Райнес; 27 октября 1839, Карлин, Минская губерния — 20 августа 1915, Лида, Виленская губерния) — российский раввин, основатель религиозно-сионистского движения «Мизрахи», один из авторов программы поселения евреев в Эрец-Исраэль, один из авторов созыва конференции по учреждению Всемирной сионистской организации. 110 Первый сионистский конгресс под руководством Теодора Герцля торжественно открылся в швейцарском городе Базеле в воскресенье 29 августа 1897 и продолжался до 31 августа. 204 делегата, представлявших сионистские организации 17 стран, приняли в нем участие. Т. Герцль, подытоживая свои впечатления от конгресса, записал в своём дневнике: «В Базеле я основал еврейское государство». 111 Макс Норда́у (настоящее имя — Симха Меер (Симон Максимилиан) Зюдфельд; 29 июля 1849, Пешт — 23 января 1923, Париж, Франция) — врач, писатель, политик и соучредитель Всемирной сионистской организации. 112 Израэл Зангвилл (14 февраля 1864, Лондон — 1 августа 1926, Мидлхерст, Сассекс) — английский писатель и деятель еврейского движения. Автор знаменитого словосочетания по отношению к США —«Плавильный котёл». С 1898 года Зангвилл примыкал к сионистскому движению, а в 1905 году организовал группу территориалистов, выдвинув лозунг «земля без народа для народа без земли», подразумевающий возможность создания еврейского государства в любом месте, а не только на исторической земле Израиля. 113 Алекса́ндр Алекса́ндрович Богда́нов (22 августа 1873, Сокулка, Польша — 7 апреля 1928, Москва) — российский учёный-энциклопедист, революционный деятель, врач, мыслитель-утопист, писатель-фантаст, один из крупнейших идеологов социализма. Член РСДРП в 1898–1909 годах, большевик, с 1905 года — член ЦК. Организатор группы «Вперёд» и партийных школ РСДРП на Капри и в Болонье. 114 «Ди Цукунфт» — научно-популярный и литературный журнал, первое значительное издание периодической печати на идише. Начал издавался как ежемесячник в Нью-Йорке в 1892–1898 годах и с 1902 года по настоящее время. Основан Социалистической рабочей партией Америки. С начала 1990-х годов «Ди Цукунфт» издается как ежеквартальный журнал. 115 Пи́нскер Леон (Лев Семенович, Иехуда Лейб; 13 [25] декабря 1821, Томашов, Люблинское воеводство, Царство Польское, Российская империя — 9 [21] декабря 1891, Одесса, Российская империя) — общественный деятель, лидер движения Ховевей Цион. В 1882 году Пинскер издал в Берлине на немецком языке ставшую знаменитой (особенно в кругах Ховевей Цион) брошюру «Автоэмансипация» (русский перевод Ю. Гессена, Санкт-Петербург, 1898). 116 «Старая новая земля» — роман Теодора Герцля. В романе Герцля будущее еврейское государство предстает как эталон социальной справедливости и научно-технического прогресса. 117 Шолом (Шолем, Шулем) Аш (1 ноября 1880, Кутно, Варшавская губерния — 10 июля 1957, Лондон) — российский и американский еврейский прозаик, драматург. 118 Йом-кипу́р в иудаизме — самый важный из отмечаемых дней — день поста, покаяния и отпущения грехов. Отмечается в десятый день месяца тишрей, завершая Десять дней покаяния. Согласно Талмуду, в этот день Бог заканчивает выносить свой вердикт, начатый в Рош ха-Шана, оценивая деятельность человека за весь прошедший год. 119 «Люди четвёртого измерения» — возможно имеется ввиду фельетон В.А. Гиляровского (1855–1935), изданный в журнале «Русское слово» №78 в 1903 году. 120 Абрам Калманович Рейзен (8 апреля 1876, Койданово, Минская губерния — 31 марта 1953, Нью-Йорк) — еврейский новеллист, поэт, драматург. 121 Херш Довид Номберг (14 апреля 1876, Мщонов, Царство Польское, Российская империя — 21 ноября 1927, Отвоцк, Польская Республика) — еврейский писатель, журналист и политический деятель. Писал на идише. 122 Ури Нисон Гнесин (1881, Стародуб, Черниговская губерния — 1913, Варшава) — поэт, писатель, переводчик еврейского происхождения. Писал на иврите. 123 Предположительно Лев Исаевич Левин-Липман (1877, Могилёв — 25 апреля 1946, Москва) — еврейский писатель, журналист. Работал учителем. Писать начал на иврите, но потом перешел на идиш. В 1900 приехал в Варшаву, где дебютировал рассказом «Сиротка». В 1904 переехал в Петербург, где сотрудничал в газете «Дер фрайнд» («Друг»). 124 «Друг» («Дер фрайнд») — ежедневная газета на идише. Издавалась в Петербурге, а затем в Варшаве. Издатель Ш. Раппопорт (1862–1928) добивался разрешения на издание газеты с 1895 года. Первый номер вышел 14 января 1903 года с подзаголовком «Первая ежедневная газета на жаргоне». 125 Залман Шнеур (настоящая фамилия Залкинд; 11 февраля 1887, Шклов Могилевской губернии — 20 февраля 1959, Нью-Йорк), еврейский поэт и прозаик. Писал на иврите и на идише. 126 Пётр Ива́нович Бо́бчинский и Пётр Ива́нович До́бчинский — персонажи комедии Николая Васильевича Гоголя «Ревизор», городские помещики. Всегда выступали вместе. 127 Спектор Мордхе (1858, Умань Киевской губернии — 1925, Нью-Йорк) — писатель, публицист, издатель. Писал на идише. Первые очерки из жизни рабочих опубликовал в газете «Русский еврей». После погромов 1881 поселился в Меджибоже. Первый роман («Роман без названия») был напечатан в 1883 в еженедельнике «Юдишес фолксблат» в Петербурге. В 1884 там же был опубликован роман «Еврейский мужик», проникнутый палестинофильскими идеями и ставший популярным у читателей. В 1884–1887 — в Петербурге, заместитель главного редактора «Юдишес фолксблат». 128 Смоленский — Алекса́ндр Алексе́евич Изма́йлов (26 августа [7 сентября] 1873, Санкт-Петербург — 16 марта 1921, Санкт-Петербург) — русский петербургский беллетрист и один из видных литературных критиков своего времени. С 1895 года (частью под псевдонимом Смоленский) напечатал множество рассказов, повестей и стихотворений в «Живописном Обозрении», «Сыне Отечества», «Новостях», «Севере». 129 Дми́трий Ива́нович Пи́сарев (2 [14] октября 1840, село Знаменское, Орловская губерния — 4 [16] июля 1868, Дуббельн, Лифляндская губерния) — русский публицист и литературный критик, переводчик, революционер-демократ. Считается третьим, после Чернышевского и Добролюбова, великим русским критиком-шестидесятником. Философ Г. В. Плеханов называл его «одним из самых выдающихся представителей шестидесятых годов». 130 Берлинский — вероятно, автор имел в виду Белинского. Виссарио́н Григо́рьевич Бели́нский (30 мая [11 июня] 1811, Свеаборг, Великое княжество Финляндское — 26 мая [7 июня] 1848, Санкт-Петербург) — русский литературный критик, теоретик, публицист. 131 Юлиус Липперт (12 апреля 1839, Браунау, Чехия — 12 ноября 1909, Прага) — австрийский историк, педагог, культуролог и этнограф-эволюционист. 132 Джон Уильям Дрейпер (5 мая 1811, Сент-Хеленс — 4 января 1882, штат Нью-Йорк) — американский философ, врач, химик, историк, фотограф. В своём изучении истории науки Дрейпер отвергал эффекты божественного откровения, боговдохновенности и использовал эволюционные идеи Ч. Дарвина и Г. Спенсера в приложении к развитию общества. 133 Ге́рберт Спе́нсер (27 апреля 1820, Дерби — 8 декабря 1903, Брайтон) — английский философ и социолог, один из родоначальников эволюционизма, идеи которого пользовались большой популярностью в конце XIX века, основатель органической школы в социологии, идеолог либерализма. 134 Чарлз Ро́берт Да́рвин (12 февраля 1809, Маунт, Шрусбери, Великобритания — 19 апреля 1882, Даун, Кент, Великобритания) — английский натуралист и путешественник, одним из первых пришедший к выводу и обосновавший идею о том, что все виды живых организмов эволюционируют со временем и происходят от общих предков. 135 Арон Израилевич-Хаимович Левин (18 [30] декабря 1882, Мир, Новогрудский уезд Минской губернии Российской империи — 1919, Керчь, Российская империя) — лекарь. В 1908 году окончил Харьковский университет. В 1914 призван из запаса на военную службу. В декабре того же года получил орден Святого Станислава 3-й степени с мечами. Мой прадед. 136 Деникинцы (Вооруженные силы Юга России) — название оперативно-стратегического объединения белых войск на Юге России в 1919-1920 годах, в ходе Гражданской войны. Образованы 8 января 1919 года в результате объединения Добровольческой армии и армии Всевеликого войска Донского для совместной борьбы против большевиков. 137 Письмовник — сборник образцов писем по тематикам, например, любовные или деловые письма. Были популярны в девятнадцатом веке. Идишские письмовники часто были на двух языках. Вторым — был русский. 138 Василий Адрианович Евтушевский (1836 — 11 сентября 1888) — русский педагог, редактор и общественный деятель. Евтушевский издал книги «Методика арифметики» (1872) и «Сборник арифметических задач», которые выдержали много изданий (задачник — свыше 30) и разошлись в количестве свыше миллиона экземпляров. 139 Капитон Иванович Смирнов (1 марта 1825, село Дуброво, Смоленская губерния — 1902) — русский педагог, тайный советник. К. И.Смирнову принадлежат, выдержавшая много изданий: «Учебная книга географии, применительно к курсу Средних учебных заведений министерства Народного Просвещения, в 3-х частях» (в 1914 году вышло 39-е издание). 140 Макси́м Го́рький (настоящее имя — Алексе́й Макси́мович Пешко́в, также Алексе́й Макси́мович Го́рький; 16 [28] марта 1868, Нижний Новгород, Российская империя — 18 июня 1936, Горки-10, Московская область, Россия) — русский советский писатель, поэт, прозаик, драматург, журналист и общественный деятель, публицист. 141 Книгоиздательское товарищество «Знание» — издательство марксистского толка в Санкт-Петербурге. Издательство было основано в 1898 году по инициативе К. Пятницкого для распространения научно-популярной материалистической литературы. Максим Горький после своего прихода туда в 1900 году преобразовал его в социалистическое издательство для печати реалистических, а по возможности и атеистических книг. Особенной известностью пользовалась серия сборников товарищества «Знание», выходивших в 1904 — 1913 годах (40 выпусков). 142 Книгоизда́тельское това́рищество «Просвеще́ние» — российское издательство, основанное в Санкт-Петербурге в 1896 году Натаном Сергеевичем Цейтлиным совместно с германским книгоиздательским товариществом «Библиографический институт» в Лейпциге. Издательство выпускало множество книг по естествознанию, технике, литературе, истории и прочим отраслям знаний. 143 Серге́й Васи́льевич Зуба́тов (26 марта [7 апреля] 1864, Москва — 3 [15] марта 1917, Москва) — чиновник Департамента полиции Российской империи, крупнейший деятель политического сыска и полицейский администратор, надворный советник. С 1896 по 1902 год — начальник Московского охранного отделения, с 1902 по 1903 год — глава Особого отдела Департамента полиции. 144 Григо́рий Андре́евич Гершу́ни (Герш-Исаа́к Гершуни; 18 февраля [2 марта] 1870, Ковно, Российская империя — 29 марта 1908, Цюрих, Швейцария) — деятель леворадикального революционного движения, террорист, один из основателей «боевой организации» Партии Социалистов-Революционеров. 145 Георг Моррис Кохен Брандес (4 февраля 1842, Копенгаген — 19 февраля 1927) — датский литературовед, публицист, теоретик натурализма. Номинировался на Нобелевскую премию по литературе. 146 Жан-Жак Руссо́ (28 июня 1712, Женева, Швейцария — 2 июля 1778, Эрменонвиль, Франция) — франко-швейцарский философ, писатель и мыслитель эпохи Просвещения, а также музыковед, композитор и ботаник. Виднейший представитель сентиментализма. 147 Радзиви́ллы — богатейший род в Великом княжестве Литовском, первым в государстве получивший княжеский титул Священной Римской империи (1518). В 1513 году Ян Радзивилл по прозвищу Бородатый получил город Несвиж во владение как приданое невесты. В 1533 году Несвиж окончательно переходит к Радзивиллам. 148 Четверик — повозка, запряжённая четвёркой лошадей. 149 Соломо́н Маймо́н (1754 или 1752, Жуков Борок, Мирц, близ Несвижа, Великое княжество Литовское — 22 ноября 1800, Нидерзигерсдорф близ Фрайштадта, Силезия) — немецкий философ еврейского происхождения, критик Канта. Известен более всего как автор книги воспоминаний, где ярко описал состояние евреев Речи Посполитой XVIII века, а также свою собственную биографию как раннего представителя движения Хаскалы. 150 Иммануи́л Кант (22 апреля 1724, Кёнигсберг, Пруссия — 12 февраля 1804, там же) — немецкий философ, один из центральных мыслителей эпохи Просвещения. Всесторонние и систематические работы Канта в области эпистемологии, метафизики, этики и эстетики сделали его одной из самых влиятельных фигур в западной философии Нового времени. 151 По́льская социалисти́ческая па́ртия (По́льская па́ртия социалистов, ППС, PPS) — левая польская политическая партия, существовавшая в 1892–1948 и вновь с 1990 года. 152 Фальк Гальперин (Гельперин) (1876, Несвиж, Минская губерния, Российская империя — 6 марта 1945, Тель-Авив, Подмандатная Палестина, Британская империя, Подмандатная Палестина, Британская империя) — прозаик, переводчик, драматург. Писал на иврите и идише. 153 Вероятно, «Чем люди живы» (1881) — рассказ Льва Толстого, основанный на библейских цитатах с соответствующим сюжетом. 154 Марк Маркович Варшавский (26 ноября 1848, Одесса — 26 ноября 1907, Киев) — еврейский поэт и композитор, автор-исполнитель песен на идише. 155 «Ойфн припечек» (реже «Афн припечке — «На припечке «Огонёк в печи») — песня на идише М. М. Варшавского (1848–1907) о меламеде, обучающем своих юных учеников алфавиту. К концу XIX века это была одна из самых популярных песен евреев Центральной и Восточной Европы, и как таковая является основным музыкальным воспоминанием о Европе до Холокоста. Песню до сих пор поют в еврейских детских садах и школах. 156 Лев (Лейба-Хаим) Хаимович Драгунский (1869, Быхов, Могилёвская губерния, Российская империя — после 1945, Нью-Йорк, США) — учитель гимназии (преподавал русский язык), левый социал-демократом, один из лидеров гомельского Бунда. Дед по матери известного советского писателя Ви́ктора Юзе́фовича Драгу́нского (1 декабря 1913, Нью-Йорк — 6 мая 1972, Москва). 157 «Народная воля» — революционная нелегальная политическая партия, возникшая в 1879 году после раскола организации «Земля и воля» на радикальную «Народную волю» и умеренную «Чёрный передел». 158 Акцизник — это человек, занимающийся сбором акцизов, то есть налогов на определенные виды товаров (алкоголь, табак, топливо и т.д.), обычно работник налоговой службы или таможни. 159 В оригинале: «di khli kudsh iz fartik gevarn mit der arbet». Предположительно имеется в виду ритуальное омовение рук перед уходом с кладбища. 160 Элиэ́зер Бен-Йехуда́ (Ле́йзер-И́цхок Пе́рельман; 7 января 1858, Лужки, Дисненский уезд, Виленская губерния — 16 декабря 1922, Иерусалим, Палестина) «отец современного иврита», основатель гебраизма; человек, всю жизнь занимавшийся возрождением иврита в качестве современного разговорного языка, его развитием и обогащением. 161 Бен Адир (настоящее имя и фамилия Авром Ошерович Розин; 26 января 1878, Круча, Могилёвская губерния — 14 ноября 1942, Нью-Йорк) — еврейский писатель и общественный деятель, редактор, журналист, один из активистов движения СЕРП. Бен Адир — основатель ежеквартального журнала «На пороге» который выходит в США до сих пор. 162 Отто Бауэр (5 сентября 1881, Вена — 5 июля 1938, Париж) — австрийский политический деятель, революционер и публицист, теоретик австромарксизма, генеральный секретарь Социал-демократической партии Австрии. 163 Цацкедикер — презрительная кличка, дословно «игрушечный толстяк». 164 Альфре́д Дре́йфус (9 октября 1859, Мюлуз, Эльзас — 12 июля 1935, Париж) — французский офицер, еврей по происхождению, фигурант знаменитого судебного процесса, известного как «дело Дрейфуса», вызвавшего общеевропейский резонанс и получившего огромное политическое и историческое значение. 165 «Еврейская жизнь» — ежемесячный русско-еврейский журнал, выходивший в России с 1 января 1904 года по 1 апреля 1907 года. 166 Маркос Регальский (Ицхок Берлин; 1885, Москва — 1959, Буэнос-Айрес) — публицист. Учился в варшавской гимназии, слушал курс лекций по философии и литературе в Берлинском университете. Жил в Варшаве, Житомире, Ковно, Берлине, Копенгагене, с 1914 — в Нью-Йорке, с 1918 — в Буэнос-Айресе. 167 «Поалей Цион» («Рабочие Сиона») — еврейская социал-демократическая рабочая партия. Существовала с 1901 по 1928, а в Польше до 1950. Первая группа «Поалей Цион» на территории России образована в 1900-1901 годах. в Екатеринославе по инициативе еврейских публицистов Бера Борохова и Шимона Добина. В 1901-1902 годы организации «сионистов-социалистов Поалей Цион» возникли в Варшаве, Вильно, Витебске, Двинске, Одессе и других городах Российской империи. 168 Имеются в виду Иосиф и Яков Лещинские. 169 Шмуэл Нигер (настоящее имя Самуил Вольфович Чарный; 15 июня 1883, Дукора, Минская губерния — 24 декабря 1955, Нью-Йорк, Нью-Йорк) — еврейский литературный критик и публицист, писал на идише. Брат Боруха Владека и Даниила Чарни. 170 Сионистско-социалистическая рабочая партия (ССРП) — одна из наиболее значительных еврейских политических партий. Первые попытки образования ССРП относятся к началу 1904 года (силами еврейских ремесленников и интеллигентов, отколовшихся от «Поалей Цион»). В Вильно был образован временный Центральный Комитет. Позже координирующие функции перешли к Варшавской организации партии, которая в июле 1904 года созвала в Варшаве конференцию. На ней избрано Организационное Бюро, усилиями которого 23 декабря 1904 года открыта учредительная конференция в Одессе. Форум, закончивший свою работу из-за арестов делегатов лишь в феврале 1905 года, наметил основные вехи будущей программы партии, главным образом, по вопросу территориализма (то есть положения о месте компактного проживания евреев), определил свою тактику на предстоящем VII сионистском конгрессе и избрал ЦК ССРП. Основными теоретиками и лидерами ССРП считались Н. Сыркин и Б. Борохов. 171 Пури́м — еврейский праздник, установленный, согласно библейской Книге Есфири, в память о спасении евреев, проживавших на территории Древней Персии, от истребления Аманом-амаликитянином, любимцем царя Артаксеркса. Пурим — весёлый праздник, во время которого принято пить вино. Согласно Талмуду, вино нужно пить до тех пор, пока человек не перестанет различать, произносит ли он проклятия Аману или благословения Мордехаю. Пурим — карнавальный праздник. Особое отличие этого праздника — пуримшпиль («пуримское представление»). Исполняется одним или несколькими актёрами во время праздничной трапезы. Под влиянием итальянского карнавала вошло в обычай рядиться на Пурим, причём мужчинам разрешено даже переодеваться в женское платье и наоборот (что в обычной ситуации категорически запрещено еврейским законом). 172 Трахома — глазная инфекция, вызываемая бактерией Chlamydia trachomatis. Она представляет собой проблему общественного здравоохранения в 42 странах и является причиной слепоты или нарушения зрения примерно у 1,9 млн человек. 173 Народный дом — в дореволюционной России общедоступное культурно-просветительское учреждение. Большинство народных домов до 1914 года были государственными, однако встречались и негосударственные народные дома, построенные и финансируемые частными благотворителями. Существует мнение, что непосредственными предшественниками народных домов в России были народные дома Англии. В 1887 году в Англии возник новый тип народных домов — многофункциональных учреждений, предоставлявших вечернее образование для взрослых и внешкольное — для детей. 174 Ми́ква в иудаизме — водный резервуар, в котором производится омовение с целью очищения от ритуальной нечистоты. Миква представляет собой резервуар с минимальным количеством воды в 40 сеа (согласно различным подсчётам — от 250 до 1000 литров). 175 «Павильон» — самый большой театр в Лондоне из дававших представления на идише. Первый руководитель — И. Гроднер . На рубеже веков этот театр давал обычный в то время репертуар на идише, включал пьесы Абрама Гольдфадена (1840–1908) и много переводов пьес У. Шекспира. 176 Па́вел Никола́евич Орле́нев (настоящая фамилия — Орлов; 22 февраля (6 марта) 1869, Москва, Российская империя — 31 августа 1932, Москва, СССР) — русский актёр, народный артист Республики (1926). В театре работал вместе с Аллой Назимовой. 177 Алла Назимова (настоящее имя — Марем-Идес (Аделаида Яковлевна) Левентон; 3 июня 1879 или 22 мая 1879, Ялта, Таврическая губерния — 13 июля 1945, Лос-Анджелес, Калифорния, США) — русская и американская актриса кино и театра, продюсер и сценаристка. 178 Марра́ны или мара́ны — термин, которым христианское население Испании и Португалии называло евреев, принявших христианство, и их потомков, независимо от степени добровольности обращения (конец XIV—XV вв.). Указ испанской правящей королевской четы Фердинанда II Арагонского и Изабеллы Кастильской, принятый в 1492 году, предписывал всем евреям Испании в трёхмесячный срок либо креститься, либо покинуть пределы страны. Большинство евреев бежало либо в Португалию (где через 5 лет история повторилась), а оттуда — на север Европы, либо в Италию, Османскую империю, страны Северной Африки. 179 Нахман Лейзерович Сыркин (11 (23) февраля 1868, Могилёв — 6 сентября 1924, Нью-Йорк) — еврейский публицист, деятель социалистического сионизма и лидер территориалистов во Всемирной сионистской организации. 180 Пётр Алексе́евич Кропо́ткин (27 ноября [9 декабря] 1842, Москва, Московская губерния, Российская империя — 8 февраля 1921, Дмитров, Московская губерния, РСФСР) — русский историк, философ и публицист, эволюционист, геолог, создатель идеологии анархо-коммунизма и один из самых влиятельных теоретиков анархизма. Из княжеского рода Кропоткиных. Исследователь тектонического строения Сибири, Центральной Азии и ледникового периода. 181 Князь Варлаам Асланович (Николаевич) Черкезишвили (Черкезов) (15 сентября 1846, Тохлиаури — 18 августа 1925, Лондон) — русский и грузинский анархист, сторонник анархо-коммунизма, близкий друг и соратник П. А. Кропоткина. 182 Рудольф Рокер (25 марта 1873, Майнц — 19 сентября 1958, штат Нью-Йорк) — активный участник анархо-синдикалистского движения, публицист. Рудольф Рокер редактировал и создавал статьи для радикальной газеты, которая была основана в 1885 году и носила название «Arbeyter Fraynd», что в переводе означало «Друг рабочего». Через несколько лет Рокер и Милли Виткоп (1877–1955) начали самостоятельно издавать собственный журнал «Germinal» на еврейском языке, который был посвящён идеям анархизма. Данный журнал был более ориентирован на людей науки и интеллектуалов. Издание перестало выходить в свет в 1908 году. 183 Вероятно, Алексе́й Фёдорович Ала́дьин (1873, Самарская губерния, Российская империя — 1927, Лондон, Великобритания) — политический деятель. Учась в гимназии, примкнул к революционному движению. Учился на медицинском и физико-математическом факультете Казанского университета, из которого был исключен за революционную пропаганду, затем 9 месяцев провел в заключении. Бежал за границу, где находился до 1905, когда вернулся в Россию. Член I Государственной думы (лидер фракции трудовиков). 184 Цеирей Цион (Молодежь Сиона) — сионистское рабочее движение умеренно социалистического толка действовавшее преимущественно в России. Движение консолидировалось около 1903 года. В 1925 году Цеирей Цион объединилась с социал-демократическим крылом Поалей Цион (после его размежевания с прокоммунистической фракцией движения). 185 Золотарев Гилель (1865, Елисаветград, Российская империя — 1921, Нью-Йорк, США), публицист, прозаик, драматург. Увлекался анархизмом В 1891 получил диплом врача. С 1888 выступал со статьями в еврейской периодической прессе на темы литературы и искусства, а также по вопросам анархизма и социализма. На протяжении своего жизненного пути не раз менял социально-политические взгляды: от анархизма к территориально-социалистическим идеям (вместе с Хаимом Житловским и Моше Кацем редактировал в Филадельфии еженедельник «Дос фолк»), затем к социал-сионизму. 186 Ермо́лка, ки́па или кипа́ — традиционный еврейский мужской головной убор. 187 Кугель — традиционное блюдо еврейской кухни, напоминающее запеканку или пудинг. 188 Мани Лейб (настоящее имя Мани Лейб Брагинский; 20 декабря 1883, Нежин — 4 октября 1953, Нью-Йорк) — американский еврейский поэт, писал на идише и английском. 189 Йосеф Хаим Бренер (варианты имени: Иосиф, Иосиф Хаим, фамилии — Бреннер, временный псевдоним Дж. Хевер; 11 сентября 1881, Новые Млины, Черниговская губерния, Российская империя — 2 мая 1921, к югу от Яффо, Подмандатная Палестина, Британская империя) — еврейский писатель, литературный критик и переводчик, один из пионеров современной литературы на иврите. 190 Чернови́цкая конфере́нция по языку́ и́диш — проходила в Черновцах, тогда в Австро-Венгрии 30 августа — 3 сентября 1908 — первая международная непартийная конференция, посвященная роли языка идиш в жизни еврейского народа. 191 Иехиел Лихтенштейн (один из псевдонимов Герша Мееровича (Ихил-Герш Меерович) Гершензона; 14 июня 1829, Оргеев, Кишинёвский уезд или Скуляны, Ясский уезд, Бессарабская губерния — 12 февраля 1912, Лейпциг, королевство Саксония, Германская империя) — немецкий миссионер, авантюрист, литератор, публицист, религиозный писатель, переводчик. Один из родоначальников мессианского иудаизма. 192 7-й Сионистский конгресс (Базель, 27 июля — 2 августа 1905). 497 делегатов. Председатель — Макс Нордау. Голосами подавляющего большинства делегатов была принята резолюция, исключившая возможность участия сионистов в создании еврейских поселений вне Эрец-Исраэль и соседних с нею стран. В ответ сторонники плана Уганды покинули конгресс и вышли из Сионистской организации, основав Еврейское территориальное общество. 193 Габриэ́ле д’Анну́нцио (урождённый Гаэтано Рапаньетто-д’Аннунцио; 12 марта 1863, Пескара — 1 марта 1938, Гардоне-Ривьера) — итальянский писатель, поэт, драматург, военный и политический деятель. Член Королевской академии французского языка и литературы Бельгии. 194 «Идишес тагеблат» («Еврейский ежедневный листок») — одна из первых долговечных ежедневных газет на идише (1885–1929; редактор К. Сарасон), стоявшая на консервативных социальных и религиозных позициях. 195 «Форвертс» («Вперёд») — американское периодическое издание, ориентированное преимущественно на либеральную светскую еврейскую аудиторию. Основано в 1897 году как социалистическая еврейская ежедневная газета на идише. её главным редактором почти 50 лет (1903–1951) был А. Кахан (1860–1951). 196 Сидур, также сéдер ха-тфилóт в иудаизме — сборник молитв и благословений. Происхождение слова сидур связано со словом сéдер — последовательность молитв, ежедневных и в разных случаях жизни. Возраст самого древнего известного на сегодня экземпляра сидура насчитывает порядка 1200 лет. 197 Калиш Берта (1874, Лемберг (ныне Львов) — 1939, Нью-Йорк) — еврейская драматическая актриса и актриса кино. В общей сложности сыграла 125 ролей на семи языках. 198 Липцин Кени (1863(?), Житомир — 1916, Нью-Йорк) —еврейская актриса, выступала в театрах М. Финкеля и Д. Кесслера, затем основала собственную труппу. Прославилась исполнением главных ролей в пьесах Гордина «Миреле Эфрос» и «Di shkhite». 199 Яков Павлович Адлер (Янкев Адлер; 12 февраля 1855, Одесса — 1 апреля 1926, Нью-Йорк) — американский еврейский актёр, родоначальник театральной династии Адлеров. 200 Борис Пинхасович Томашевский (12 мая 1868, Тараща, Киевская губерния, Российская Империя — 9 июля 1939, Нью-Йорк, США) — актёр и режиссёр американского еврейского театра на идише, драматург и театральный деятель. 201 «Голос свободного рабочего» («Freie Arbeiter Stimme») — анархистская газета на идише, выходившей в Нижнем Ист-Сайде Нью-Йорка в период с 1890 по 1977 год. 202 Бенджамин Фейгенбаум (12 августа 1860, Варшава — 10 ноября 1932, Варшава) — еврейский социалист польского происхождения. Фейгенбаум был помощником редактора идишского издания «The Forward», его предшественника «Di Arbeter Tsaytung» и литературного ежемесячника «Di Tsukunft», а также пионером Социалистической партии Америки. 203 Яков Михайлович Гордин (псевдонимы: Яков Михайлович, Ян, Иван Колючий; 1 мая 1853, Миргород, Полтавская губерния — 11 июня 1909, Нью-Йорк, Нью-Йорк) — известный еврейский писатель, прозаик, драматург. 204 Сол Яновский (18 апреля 1864, Пинск, Минская губерния, Российская империя — 1 февраля 1939, Нью-Йорк, США) — американский анархист и журналист. Его больше всего помнят как редактора анархистской газеты на идише «Фрай Арбетер Штимме». Он занимал эту должность в течение двадцати лет. 205 Франц Розенцвейг (25 декабря 1886, Кассель, Германия — 10 декабря 1929, Франкфурт-на-Майне, Германия) — немецко-еврейский философ. Разработанная им в дискуссиях с христианскими мыслителями религиозная философия, является замечательным примером успешного межконфессионального диалога. В соавторстве с Мартином Бубером осуществил перевод Танаха на немецкий язык. 206 Максим Раевский (?, Нежин, Российская империя — 1931, Москва, СССР) — русско-еврейский анархо-синдикалист. После университета Раевский стал анархо-синдикалистом и переехал в Париж, где вместе с Николаем Рогдаевым (1880–1934) основал журнал «Буревестник». Они издавали его с 1906 по 1910 год. 207 Екатери́на Константи́новна Бре́шко-Брешко́вская (урождённая Вериго; 13 [25] января 1844 или 25 января 1844, Иваново, Невельский район, Витебская губерния, Российская империя — 12 сентября 1934, Прага, Чехия) — деятель русского революционного движения, народница, одна из основателей и лидеров партии социалистов-революционеров, а также её боевого крыла — Боевой организации. Известна как «Бабушка русской революции». 208 В оригинале не идишское слово «gas», а русское — «улица». 209 Ма́гнес Иехуда Лейб (1877, Сан-Франциско — 1948, Нью-Йорк) — еврейский общественный и политический деятель в США и Эрец-Исраэль. Выходец из семьи эмигрантов из Германии. Магнес выдвинулся вначале как религиозный деятель. После завершения образования в Германии (в университетах Берлина и Гейдельберга, где он получил степень доктора философии) возглавил реформистскую синагогу в Бруклине (1904–1908), а затем крупнейшую реформистскую синагогу Нью-Йорка («Темпл Эммануэл», 1906–1910). Оставив в 1913 году религиозное поприще, он целиком посвятил себя еврейской общественной деятельности, в которую включился еще в предыдущие годы. Ещё в 1903 году он организовал в Нью-Йорке самую крупную еврейскую демонстрацию протеста против Кишиневского погрома и создал Общество самообороны, собиравшее средства для закупки оружия, нелегально переправлявшегося возникшим тогда в России отрядам еврейской самообороны. В 1922 году Магнес с семьей переехал в Эрец-Исраэль. В 1925–1948 годах Магнес возглавлял Еврейский университет. Магнес скончался во время визита в США. В 1955 году его останки были перевезены в Эрец-Исраэль и захоронены в Иерусалиме. 210 Абрахам А. Гольдберг (3 января 1883, Ярмолинцы, Проскуровский уезд, Подольская губерния, Российская империя — 5 июня, 1942, Нью-Йорк, США) — один из основателей «Поалей Цион» в Соединенных Штатах (1903), позднее — активист территориального движения. В 1901 году переехал в США. Учился в Нью-Йоркском университете. Публиковал публицистические статьи на иврите, идише и английском. Несколько томов его сочинений были также опубликованы на идише. Был одним из редакторов ежемесячного журнала «Хаторан» при его создании (1913). Публиковал стихи на иврите. 211 Йоэль Слоним (1884–1944) — поэт и редактор. Писал на идише. 212 Барух Цукерман (26 июня 1887, Куренец, Виленская губерния, Российская империя — 13 декабря 1970, Израиль) — лидер рабочего сионизма, политический деятель, редактор. В возрасте семнадцати лет прибыл в США. В 1904 стал одним из основателей, а затем и лидером партии «Поалей Цион». В 1905 в ходе дискуссии о плане создания еврейской национальной территории в Уганде примыкал к социалистам-территориалистам, в 1910 вновь присоединился к «Поалей Цион». 213 СС — Сиони́стская Социалисти́ческая Рабо́чая Па́ртия (ССРП), еврейская политическая партия, действовавшая в России в 1905–1917 годах. Известна также под аббревиатурой — СС. Возникла в результате раскола в движении Поалей Цион, вызванного дискуссией о плане образования еврейского поселения в Уганде. Учреждена членами Поалей Цион — сторонниками плана — на конференции, состоявшейся в январе 1905 года в Одессе. 214 Моисей Абрамович Кац (24 сентября 1885 года, Докшицы, Витебская губерния, Российская империя — 3 июня 1960, Москва, СССР) — еврейский журналист-фельетонист, член ВКП(б). Журналистикой занимался с 1905 года. С 1901 года — член еврейской социалистической партии. В 1905 году арестован как организатор и руководитель отрядов еврейской самообороны. В 1907 году редактировал журнал «Profesionele Bawegung» в Вильне. При царском режиме был 9 раз арестован. В 1913 году эмигрировал в Америку. В 1917 году вернулся в Россию, после чего редактировал газету «Нае цайт» («Nay zait») в Киеве, стоял во главе киевской «Культур-Лиги», руководил еврейским отделом Государственного издательства Украины. В 1919 году был редактором еврейского отдела Всеукриздата (Киев). С конца 1919 года до середины 1926 года — в рядах американской компартии, один из редакторов еврейской коммунистической газеты «Freiheit» в Нью-Иорке. С 1926 по 1933 год — в Москве. Вернулся в Соединенные Штаты в 1933 году по запросу идишской газеты «Morgen Freiheit». Сотрудничал с многочисленными идишскими и коммунистическими периодическими изданиями в Соединенных Штатах и за рубежом. В мае 1960 года вернулся в Москву, чтобы повидаться с семьей, и умер там 3 июня в возрасте 74 лет. 215 Вероятно, Аарон Гланц-Лейелес (1889, Влоцлавек, Польша — 1966, Нью-Йорк) — поэт и эссеист. Писал на идише. В 1905 году окончил общинный хедер в Лодзи и русское коммерческое училище. В 1905–1908 годах учился в Лондонском университете; вступил в партию сионистов-социалистов. В конце 1909 года эмигрировал в Америку. Активно продолжая партийную работу, Гланц-Лейелес совмещал её с изучением истории литературы в Колумбийском университете (Нью-Йорк, 1910–1913), участвовал в создании первой в Нью-Йорке школы с преподаванием на идише и был там учителем. Более полувека (с 1914 года) Гланц-Лейелес сотрудничал в газете «Дер тог» («День»). 216 Луис Э. Миллер (урожденный Ефим Самуилович Бандес; апрель 1866, Вильно, Российская империя — 22 мая 1927, Нью-Йорк, США) — русско-еврейский политический деятель, эмигрировавший в Соединенные Штаты Америки в 1884 году. Профсоюзный организатор и редактор газеты, Миллер больше всего известен как редактор-основатель »Di Arbeiter Tsaytung» («Рабочая газета»), первого еженедельного издания на идише в Америке, и соучредитель вместе с Абрахамом Каханом Jewish «Daily Forward», первой и главной ежедневной газеты страны на идише. Покинув «Форвард» в 1905 году из-за редакционных разногласий с Каханом, Миллер основал собственную ежедневную газету на идише «Ди Вархайт» («Правда»), которая пользовалась определенным успехом, пока её читательская аудитория не была разрушена с началом Первой мировой войны. 217 Мо́рис Винче́вский (первоначальное имя Бенцион-Липа Зусевич Новехович, позже Бе́нцель Зу́сманович Новахо́вич, в эмиграции — Леопольд Бенедикт Новахович; 9 августа 1856, Ионава, Ковенская губерния, Российская империя — 18 марта 1932, Нью-Йорк, США) — еврейский пролетарский поэт и социалистический лидер в Лондоне и Нью-Йорке. Писал на идише. Участвовал в 1897 году в создании социал-демократической газеты «Форвертс», ставшей крупнейшей в мире газетой на идише. Последовательно был членом Социалистической трудовой партии, Социал-демократической партии Америки и Социалистической партии Америки. 218 «Новая Жизнь» — ежемесячник на идише, был основан доктором Хаимом Житловским (1865–1943), социалистом и мыслителем, журналистом и культурным деятелем в Нью-Йорке в 1908. Ежемесячник прекратил своё существование в 1914 году и возобновил своё существование в 1922 году, когда к редактору присоединился Шмуэль Нигер (1883–1955), важный и уважаемый редактор и литературный критик на идише, приехавший в Нью-Йорк из Вильно в 1919 году. 219 Забастовка в Нью-Йорке 1909 года, также известная как «Восстание 20000», была рабочей забастовкой, в основном с участием еврейских женщин. На тот момент это была самая крупная забастовка американских женщин-рабочих. Забастовка началась под руководством Клары Лемлих и Международного профсоюза женщин-швейных работников и при поддержке Национальной лиги профсоюзов женщин Америки (NWTUL) в ноябре 1909 года. В феврале 1910-го NWTUL договорился с владельцами фабрик, добившись улучшения заработной платы, условий труда и рабочего времени. 220 Луис Брандис (13 ноября 1856, Луисвилл, Кентукки, США — 5 октября 1941, Вашингтон, США) — американский юрист, в честь которого назван Брандейский университет. Член Верховного суда Соединенных Штатов с 1916 по 1939 годы. Первый судья Верховного суда США иудейского вероисповедания. 221 Джейкоб Генри (Якоб Генрих) Шифф (10 января 1847, Франкфурт-на-Майне, Германия — 25 сентября 1920, Нью-Йорк) — американский банкир еврейского происхождения, филантроп и общественный деятель. В 1914 году стал одним из создателей Американского еврейского распределительного комитета («Джойнт»). 222 Луи Маршалл (1856, Сиракьюс, штат Нью-Йорк, США — 1929, Цюрих, Швейцария), американский юрист и общественный деятель. Был избран президентом самой большой и влиятельной в стране реформистской синагоги, а затем председателем совета директоров Еврейской теологической семинарии. В 1906 году Маршалл участвовал в создании Американского еврейского комитета (в 1912–1929 годах был его президентом) и до конца жизни активно выступал в защиту преследуемого восточноевропейского еврейства. 223 Джозеф Барондесс (3 июля 1867, Бар, Могилёвский уезд, Подольская губерния, Российская империя — 19 июня 1928, Нью-Йорк, США) — американский профсоюзный лидер и политический деятель еврейской общины Нижнего Ист-Сайда в Нью-Йорке в конце XIX — начале XX века, известный как «Король производителей одежды», чей профсоюз он возглавлял. 224 Моррис Хилквит 1 августа 1869, Рига, Российская империя — 8 октября 1933, Нью-Йорк, США) — американский общественный деятель, основатель и лидер Социалистической партии Америки, публицист, известный адвокат по трудовым вопросам в Нижнем Ист-Сайде и процессам против социалистической прессы. 225 Мейер Лондон (29 декабря 1871, Калва́рия, Мариямпольский уезд, Сувалкская губерния, Российская империя — 6 июня 1926, Нью-Йорк, США) — американский политик из Нью-Йорка. Он представлял Нижний Ист-Сайд Манхэттена и был одним из двух членов Социалистической партии Америки, избранных в Конгресс США. 226 Бенджамин «Бен» Шлезингер (25 декабря 1876, Кедайняй, Каунасский уезд, Российская империя — 6 июня 1932 года Денвер, штат Колорадо, США) — американский профсоюзный деятель. Шлезингера больше всего помнят как девятикратного президента Международного профсоюза работников женской швейной промышленности (ILGWU), занимавшего этот пост с 1903 по 1907 год, затем с 1914 по 1923 год и, наконец, с 1928 года до своей смерти в 1932 году. С 1907 по 1912 год он работал коммерческим директором «The Jewish Daily Forward», а с 1923 года — постоянным менеджером его чикагского издания. 227 Абрахам Розенберг (1870, Российская империя — 1935, США) — американский профсоюзный деятель. Абрахам Розенберг приехал в Соединенные Штаты в 1883 году. Он был членом организации «Рыцари труда» и секретарем Объединенных профсоюзов Нью-Йорка и окрестностей, а затем помог основать профсоюз ILGWU, где занимал пост президента с 1908 по 1914 год. Во время «Восстания 20000» и «Великого восстания» 1909 и 1910 годов, переговоров по Протоколу о мире и трагического пожара на фабрике Triangle Shirtwaist (1911) Розенберг провел ILGWU через период большого роста и потрясений. Он работал в Совете по рассмотрению жалоб и Объединенном совете санитарного контроля и опубликовал »Мемуары плащника», отчет о швейной промышленности Нью-Йорка до 1910 года. После ухода с поста президента ILGWU в 1914 году Розенберг работал организатором в Бостоне, Нью-Йорке и Джерси-Сити. 228 Залман Калманович Рейзен (1887, Койданово — погиб в период между 1939 и 1941) — еврейский филолог, журналист, лингвист, историк литературы, редактор, биограф, автор учебников. Один из основателей института YIVO. Писал на идише. После вступления в 1939 году в Вильно Красной армии Рейзен был арестован, в конце того же года вывезен вглубь СССР, и дальнейшая судьба его не известна (по некоторым данным — убит по пути в лагерь, по другим — расстрелян в июне 1941-го). 229 Аврам (Абрам Сафранович) Каган (Кахан; 1860, Вильно, Российская империя — 1951, Нью-Йорк, США) — американский еврейский журналист, общественный деятель и писатель на идише. Основатель и редактор газеты «Форвертс« («Вперёд») на идише. Эмигрировал в США в 1881 году. 230 Ламед Шапи́ро (Леви Иехошуа; 1878, Ржищев, Киевская губерния, Российская империя — 1948, Лос-Анджелес, США) — еврейский писатель и поэт. Писал прозу на идише. Писал стихи на русском, идише, иврите. В 1906–1909 годах Шапиро жил в Нью-Йорке, регулярно писал для газеты «Форвертс», публиковался в журнале «Цукунфт», потом вернулся в Варшаву, был штатным сотрудником газеты «Фрайнд». С 1911 года и до смерти Шапиро жил попеременно в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. 231 Джейн Аддамс (6 сентября 1860, Сидарвилл, Иллинойс, США — 21 мая 1935, Чикаго, Иллинойс, США) — американский социолог и философ, лауреат Нобелевской премии мира 1931 года. Президент Международной женской лиги за мир и свободу. Первая женщина, получившая почётную степень магистра искусств Йельского университета. Соучредитель Американского союза защиты гражданских свобод. 232 Юджин Дебс (5 ноября 1855, Терре-Хот, штат Индиана, США — 20 октября 1926, Элмхерст, штат Иллинойс, США) —американский политический деятель. Из бедной семьи французских эмигрантов. С 14 лет работал на железной дороге. С 1875 активно участвовал в рабочем и профсоюзном движении. В 1884 избран депутатом генеральной ассамблеи штата Индиана. В 1893 возглавил Американский союз железнодорожников. Один из организаторов Пульмановской забастовки 1894. В 1897-1898 годах участвовал в создании Социал-демократической партии, в 1900-1901 Социалистической партии США (возглавлял её левое крыло), в 1905 профсоюзной организации «Индустриальные рабочие мира». Выдвигался кандидатом на пост президента США от Социал-демократической партии в 1900, от Социалистической партии в 1904, 1908, 1912 и 1920. В 1918 за организацию антивоенных выступлений приговорён к 10 годам тюремного заключения. На выборах 1920 за Дебса, находившегося в тюрьме, проголосовали около миллиона американцев. После амнистии в 1921 году занимался публицистической деятельностью. 233 Хеймаркетская бойня, демонстрация на площади Хеймаркет — демонстрация (митинг) рабочих на площади Хеймаркет в Чикаго 4 мая 1886 года против полицейской жестокости: 3 мая полицейские убили четырёх и ранили несколько десятков рабочих. Во время этой демонстрации в полицейский отряд была брошена бомба; было убито несколько полицейских и рабочих, после чего стражи порядка открыли огонь по митингующим. Это событие послужило поводом для ареста 8 анархистов и по приговору суда 11 ноября 1887 года четверо из них были повешены. 234 Вероятно, имеется в виду газета «Чикаго дейли курьер», выходившая в Чикаго на идише с 1887-го по 1944 год. 235 Аро́н Дави́дович Ба́рон (1 июля 1891, село Гнилец, Киевская губерния, Российская империя — 12 августа 1937, Тобольск, СССР) — видный революционер, анархо-синдикалист, один из основателей организации «Набат». Известен также, как Факторович (или в искажённой форме — Канторович). Литературный псевдоним — Полевой. В 1906 году А. Д. Барон арестован за участие в стачечном движении Киевского союза пекарей, в 1907 сослан в Сибирь, откуда бежал в США. В Чикаго в 1915 году вместе с Люси Парсонс редактировал газету «Alarm» («Набат»). Во время выступления безработных (в начале 1915) Барон, вместе с женой, шёл в первых рядах демонстрантов и принимал непосредственное участие в столкновениях с полицией, во время которых был жестоко избит. За время пребывания в США несколько раз находился под краткосрочным арестом. В июне 1917-го Арон с женой вернулись в Киев и погрузились в общественно-политическую жизнь. На 1-м съезде Конфедерации анархистов Украины, который проходил в Елизаветграде с 2 по 7 апреля 1919, заочно избран в Секретариат. С апреля 1919 — в Одессе, где издаёт русскоязычную газету «Одесский набат». С июня 1919 — в Москве. В начале октября Барон вновь попадает за решетку. В ноябре 1919, после доказательства его непричастности к совершённому преступлению, тяжело больного тифом Арона Барона выпускают из тюрьмы. В сентябре 1920 года он перебирается в Москву, где оказывается под арестом. В начале октября выходит из тюрьмы благодаря военно-политическому соглашению между махновцами и советской властью. С 1920 по 1937 год его постоянно арестовывают, выпуская на свободу лишь на короткое время. 5 августа 1937 года тройкой Омского управления НКВД он был приговорён к смертной казни, а 12 августа 1937 — расстрелян в Тобольске. Реабилитирован 8 февраля 1957 года. 236 Алекса́ндр Миха́йлович Баку́нин 18 [30] мая 1814, село Прямухино, Новоторжский уезд, Тверская губерния, Российская империя — 19 июня [1 июля] 1876, Берн, Швейцария) — русский мыслитель и революционер из рода Бакуниных, один из теоретиков анархизма, народничества. Стоит у истоков социального анархизма. А.Д. Барон не мог быть с ним знаком, так как родился после его смерти. 237 Стани́слав Фе́ликс Пшибыше́вский (7 мая 1868, Лоево, Пруссия (сейчас Польша) — 23 ноября 1927, Яронты, Польша) — писатель, поэт, драматург и публицист. Окончил немецкую гимназию в Торуни. С 1889 года изучал в Берлине архитектуру и медицину. В 1892 году редактировал издававшийся в Берлине социал-демократический еженедельник «Gazeta Robotnicza». В 1894–1898-е годы жил в основном в Норвегии. В 1898–1900 годах возглавлял в Кракове редакцию еженедельника «Życie». В 1901–1905 годы Пшибышевский жил в Варшаве, где занимался литературной деятельностью. С 1906 по 1918 год жил в Мюнхене. В 1917-1918 годы работал в издававшемся в Познани журнале экспрессионистов «Zdrój». 238 Фри́дрих Ви́льгельм Ни́цше (15 октября 1844, Рёккен, Вайсенфельс, Саксония, Германский союз — 25 августа 1900, Веймар, земля Тюрингия, Германская империя) — немецкий философ, композитор, культурный критик и филолог, чьи работы оказали глубокое влияние на современную философию. 239 Бронзевилль — район в Чикаго, но здесь, вероятно, имеется в виду часть Бруклина — Бронзвил. 240 Джек Ло́ндон (при рождении Джон Гри́ффит Че́йни; 12 января 1876, Сан-Франциско, Калифорния — 22 ноября 1916, Глен-Эллен, Калифорния) — американский писатель и журналист, военный корреспондент, общественный деятель, социалист. Наиболее известен как автор приключенческих рассказов и романов. 241 Кнут Га́мсун (при рождении Кнуд Пе́дерсен; 4 августа 1859, Лом, коммуна Оппланд, Норвегия — 19 февраля 1952, коммуна Гримстад, Эуст-Агдер, Норвегия) — норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1920 год. 242 Возможно Езекиель Вортсман (1878–1938) — в 1904–1906 редактор лондонского журнала «Идишер цукунфт». 243 Бер Борохов (21 июня [3 июля] 1881, Золотоноша, Полтавская губерния, Российская империя — 4 [17] декабря 1917, Киев) — еврейский политический деятель, идеолог рабочего сионизма, один из лидеров движения «Поалей Цион», член Украинской Центральной Рады. Бер Борохов — автор многих работ в различных сферах знаний, от политической философии до лингвистики. 244 Раввин Амнон является предметом средневековой легенды, которая стала очень популярной. В ней рассказывается о рабби Амноне из Майнца в Германии XI века, которого архиепископ Майнца в разное время пытался обратить в христианство. Однажды Амнон уклончиво попросил дать ему три дня на размышление, но, выйдя из дворца архиепископа, он сразу же пожалел о том, что поколебался в своей иудейской вере. Когда он не явился в назначенный день, архиепископ велел привести его к себе под охрану. Амнон, которого упрекнули в том, что он не сдержал своего обещания, признал себя виновным и сказал, что его язык должен быть ампутирован, потому что он выражал сомнение в истинности иудаизма. Архиепископ, однако, вынес приговор об отсечении ног Амнона, который отказался прийти, и его рук. Что и было сделано. Амнон велел отвести его в синагогу, где отмечался Рош ха-Шана. Чтец уже собирался начать Кдушшу (одну из важнейших молитв иудейского утреннего богослужения), когда Амнон попросил его подождать. Затем последний прочитал молитву, известную как «Унетанне Токеф» («Давайте расскажем, насколько велика [святость этого дня]»), которая является описанием Судного дня. Не успел он закончить молитву, как умер. Три дня спустя он явился во сне рабби Калонимусу (умер в 1096 году), научил его молитве и попросил распространить её по всему еврейскому миру. 245 «Унетанне Токеф» («Унтанне Токеф», «Унтане Токеф» или «Унсанне Токеф») («Давайте поговорим о величии») — это пиют, который был частью литургии в Рош ха-Шана и Йом Кипур в некоторых традициях иудаизма на протяжении веков. Она поется, когда ковчег Торы открыт, а прихожане стоят. Это «центральное стихотворение Великого Святого Дня [Дня Искупления]». 246 Ями́м Нораи́м (буквально «грозные дни» — период от Рош ха-Шана до исхода Иом-Киппур. Эти дни выделяли уже талмудические авторитеты, но в Талмуде они называются десять дней покаяния (ТИ., РхШ. 1:3, 57а). Смысл этих дней — раскаяние и возвращение на путь праведности после дня суда в Рош ха-Шана и в преддверии дня искупления. 247 Тама́ле — латиноамериканское блюдо; тесто из специально приготовленной кукурузной муки, обёрнутое кукурузными листьями, приготовленное на пару. Перед употреблением листья снимаются. Тамале может содержать начинку из мясного фарша, сыров, фруктов или овощей, нередко с перцем чили. 248 Сера́пе (сара́пе, хоро́нго) — длинная накидка (как правило — до колен), часто с бахромой по краям, часть традиционного мексиканского мужского костюма. Серапе может использоваться не только как тёплый плащ, но и как ковёр или половик. Современные серапе часто изготавливаются с капюшоном. Серапе обычно ткут из хлопка или овечьей шерсти. Расцветка серапе традиционно является индикатором региона происхождения его владельца. 249 А́рмия спасе́ния — международная христианская и благотворительная организация. Она была основана как христианская миссия в 1865 году в Англии для проповеди бедным и обездоленным, а в 1878 году была реорганизована по типу армии и названа Армией спасения. Активно занялась практической помощью нуждающимся. С 1880-х годов Армия спасения стала распространять свою деятельность за рубежом Англии, в частности США. Среди прочего боролась с проституцией. 250 Алия́ — репатриация евреев в Государство Израиль, а до основания Государства Израиль — в Землю Израиля. Одно из основных понятий сионизма. Здесь употреблено в переносном смысле. 251 Иога́нн Генсфляйш цур Ладен цум Гу́тенберг, также Гутенбе́рг (между 1397 и 1400, Майнц, Германия — 3 февраля 1468, Майнц, Германия) — немецкий первопечатник, первый типограф Европы. В 1440-х годах создал способ книгопечатания подвижными литерами, оказавший огромное влияние не только на европейскую культуру, но и на всемирную историю 252 Ребекка Галин (Ривка Галин) (1890, Лашевичи, Минская губерния, Российская империя — 8 августа 1935, Нью-Йорк, США) — еврейская поэтесса. Писала на идише. Её стихи для детей были чрезвычайно популярны. Многие превратились в песни. 253 Йехоаш — (Соломон Блумгартен; 16 сентября 1872, Вержболо́во, Волковышский уезд, Сувалкская губерния, Российская империя — 10 января 1927, Бронкс, Нью-Йорк, США) — еврейский поэт, учёный и переводчик. Его литературные произведения включали стихи, переводы, поэзию, рассказы, эссе и басни на идише и некоторые статьи на английском языке. Его стихи были переведены на русский, голландский, польский, финский, немецкий, испанский, английский и иврит. Он был ответственен за перевод многих произведений мировой литературы на идиш, в том числе очень популярный перевод еврейской Библии (Танах). Его версия Библии была воспринята как вклад национального значения и, возможно, величайший шедевр на идише. Его двухтомное издание стало основным для идиш-говорящих семей по всему миру. 254 Давид Э́дельштадт (1866, Калуга, Российская империя — 1892, Денвер, штат Колорадо, США) — еврейский поэт и публицист, один из зачинателей «пролетарской поэзии». Писал по-русски и на идише. 255 Томас Джозеф «Том» Муни (8 декабря, 1882, Чикаго, Иллинойс, США — 6 марта 1942, Сан-Франциско, Калифорния, США) — деятель рабочего и профсоюзного движения США. Был арестован по провокационному обвинению в организации взрыва бомбы во время милитаристского парада в Сан-Франциско (22 июля 1916 года), требовавшего вступления США в Первую мировую войну. В результате взрыва погибло десять человек и ещё сорок было ранено. Невзирая на непричастность к этому делу, в 1917 году Муни был осужден и приговорен к повешению. В 1918 году смертная казнь для Муни была заменена на пожизненное заключение. В 1937 году он представил доказательства, что его осуждение было получено за счет использования ложных показаний и исключения свидетельств в его пользу. В итоге власти вынуждены были освободить Муни, что и сделал в 1939 году помиловавший его либеральный губернатор Калифорнии от демократов Калберт Олсон. 256 Эйб Рюф (Авраам Рюф; 2 сентября 1864, Сан-Франциско, Калифорния — 29 февраля 1936, Сан-Франциско), американский юрист и политик. Он получил известность как коррумпированный политический босс, стоящий за администрацией мэра Сан-Франциско Юджина Шмитца в период до и после землетрясения в Сан-Франциско в 1906 году. 15 мая 1907 года Рюф признал себя виновным и на следующий день дал показания перед большим жюри, обвиняя Шмитца. Это привело к осуждению Шмитца и снятию его с должности мэра 13 июня 1907 года. Суд над Рюфом закончился 10 декабря 1908 года обвинительным приговором и максимальным приговором за взяточничество: 14 лет в тюрьме Сан-Квентин. 23 августа 1915 года, отбыв немногим более четырех с половиной лет из четырнадцатилетнего срока, он был освобожден. Ему не разрешили возобновить свою юридическую практику. До того как он попал в тюрьму, имел состояние более миллиона долларов, но умер банкротом. 257 Иосиф Бовшовер (30 сентября 1873, Любавичи, Могилёвская губерния, Российская империя — 25 декабря 1915, Покипси, Нью-Йорк, США) — еврейский поэт, прозаик и переводчик, писавший на идише. В 1890-е годы под псевдонимом «Турбов» печатал стихи, рассказы, статьи в еврейской рабочей прессе Америки и Англии, преимущественно в Лондонской анархистской «Arbeiter Freind» и в «Freie Arbeiter Stimme». В 1894 у него появились первые симптомы душевного заболевания. В 1899 он окончательно заболел психическим расстройством и последние шестнадцать лет своей жизни (1899–1915) провел в доме для душевнобольных. 258 Анский (Семён Аки́мович А́н-ский; Шлиом Аронович Рапопорт, при рождении Шлоймэ-Занвл (Соломон) Рапопорт; 15 (27) октября 1863, Чашники, Витебская губберния, Российская империя — 8 ноября 1920, Отвоцк, Польша) — еврейский и русский писатель, поэт, драматург, публицист, этнограф, революционер, общественный и политический деятель. 259 Менахе́м-Ме́ндель Те́вьевич Бе́йлис (Менахем Мендл Бейлис; 1874 или 1862, Киев, Российская империя — 7 июля 1934, Саратога-Спрингс, Нью-Йорк, США) — киевский мещанин еврейского происхождения, обвинённый в ритуальном убийстве киевского мальчика Андрея Ющинского. В ходе громкого судебного процесса, известного как «дело Бейлиса», был полностью оправдан. 260 Яаков Зрубавель (Яков-Израиль Виткин; 14 (26) января 1886, Полтава, Российская империя — 2 июня 1967, Тель-Авив, Израиль) — сионистский деятель и публицист, один из основателей «Поалей Цион». В 1935 году ему был разрешён въезд на постоянное жительство в Палестину. Принимал активное участие в работе Общества израильско-советской дружбы и Союза израильских писателей на идише, продолжал издание СМИ на русском языке и идише и вёл борьбу за признание языка идиша официальным в Государстве Израиль. 261 Стивен Вайз — вероятно, Стивен Самуэль Уайз (17 марта 1874, Будапешт, Венгрия — 19 апреля 1949, Нью-Йорк, США) — американский реформистский раввин, наиболее влиятельный американский еврейский лидер первой половины 20 века. В 1907 Уайз организовал Свободную синагогу в Нью-Йорке. Рабби Уайз способствовал созданию Сионистской организации Америки, Американского еврейского конгресса и Всемирного еврейского конгресса. 262 Яаков Ньето (? — 1930) глава общины Шеэрит Исраэль в Сан-Франциско с 1893 по 1930 год. 263 Алекса́ндра Миха́йловна Коллонта́й (фамилия при рождении — Домонто́вич; 19 (31) марта 1872, Санкт-Петербург, Российская империя — 9 марта 1952, Москва, СССР) — российская революционерка, советская государственная деятельница и дипломат. Чрезвычайный и полномочный посол СССР. Член РСДРП с 1915 года. Первая женщина-министр в истории. 264 Карл Пауль Фри́дрих А́вгуст Ли́бкнехт (13 августа 1871, Лейпциг, Германская империя — 15 января 1919, Тиргартен, Берлин, Веймарская республика) — немецкий политик, адвокат, антивоенный активист, теоретик марксизма, деятель германского и международного рабочего и социалистического движения, один из основателей Коммунистической партии Германии. Был схвачен властями и застрелен Рудольфом Липманом в саду Тиргартен. 265 Опечатка или описка автора. Очевидно имеется ввиду лорд Бальфур (1848–1930) и его историческая декларация в поддержку сионизма: 266 Александр Фёдорович Керенский (22 апреля [4 мая] 1881, Симбирск, Российская империя — 11 июля 1970, Нью-Йорк, США) — российский государственный и политический деятель. Во Временном правительстве занимал должность министра юстиции, военного и морского министра, а с июля по ноябрь 1917 возглавлял правительство в должности министра-председателя. 267 Кенджерский — предположительно, Хаим Вольфович Кенджерский из Киева, входивший в список №10 (партия «Поалей Цион») кандидатов в делегаты Всероссийского Учредительного собрания в Минской губернии. 268 Брейтман — предположительно, Брейтман [Брейман, Бройтман] Меер Иосифович. Сионист-социалист. В июле 1926 содержался в Таганской тюрьме (Москва). В августе 1926 — феврале 1927 в ссылке в Петропавловске. В октябре 1929 в ссылке в Коми. В 1933 содержался в концлагере в Петропавловске. Дальнейшая судьба неизвестна.