В сборник вошли очерки о специалистах колхозного и совхозного производства Челябинской области, о тех, кто стоит на переднем крае борьбы за крутой подъем сельского хозяйства, повышение урожайности сельскохозяйственных культур, продукции животноводства.
Среди них и опытный зоотехник-селекционер, руководитель передового в области племенного хозяйства «Россия» Яков Моисеевич Бойченко, и главный зоотехник Уйского совхоза Анастасия Федоровна Черенкова, и неутомимый колхозный селекционер-опытник Александр Петрович Воронцов, выращивающий «колос жизни», и молодые агрономы из Миасского совхоза Зинаида и Виктор Бармины, и молодой управляющий Шеломенцевского отделения Еткульского совхоза, агроном по образованию, Сергей Филиппович Букин, и прошедший путь от колхозного кузнеца до директора Алабугского совхоза, ветеран Великой Отечественной войны Иван Тихонович Моргунов, и механизаторы совхозов «Россия» и Челябинский Иван Павлович Вахрин и Иван Федорович Сурков, и инспектор-организатор Сосновского производственного управления Равиль Шагалеевич Кудаяров, и неугомонный человек — пенсионер, коммунист из Тюбука Николай Николаевич Уфимцев.
Они лишь немногие из большой армии передовых борцов за создание изобилия продукции сельского хозяйства в нашей стране.
Им посвятили свои очерки челябинские журналисты.
Наша страна за десять последних лет пробежала такой огромный путь, который не под силу ни одной капиталистической стране. Когда в небо взмыли первые искусственные спутники земли, а потом и корабли с космонавтами на борту, даже махровые реакционные газеты вынуждены были признать наши бесспорные достижения. Не зря появилась с тех пор крылатая фраза о том, что социализм — самая надежная стартовая площадка для прыжка в космос.
Дело не только в успехах в освоении космоса, хотя, как принято говорить, эти успехи являются концентрированным выражением нашей мощи, наших достижений.
А достижения эти велики во всех отраслях народного хозяйства, во всех областях науки и культуры.
Однажды в театре на октябрьском торжестве совершенно случайно встретились два приятеля. В былые времена работали они в одной МТС, оба водили тракторы. Это было вскоре после войны. Что можно было сказать о технике? За приятелями закрепили колесные тракторы, латанные-перелатанные. И урожая никакого, и заработок так себе, жили впроголодь. Не выдержал один из них, подался в город, устроился на завод, да так там и застрял. В родном селе бывал редко, а в последние годы и вовсе перестал приезжать: умерла мать, других родственников у него там не было.
И тут такая встреча! Через столько лет! Тракторист, который остался в колхозе, теперь уже работал бригадиром комплексной бригады, имел орден Трудового Красного Знамени и вообще вид имел солидный. Проговорили весь вечер, и заныла душа хлебороба, захотелось съездить в родное село, хоть одним глазком взглянуть, что с ним стало.
А перемен произошло много. Теперь в селе размещалось отделение совхоза. Имелось десяток тракторов — и ДТ-54, и С-80, и «Беларусь». Свое автохозяйство. Понастроили новые дома городского типа — двухэтажные, шестнадцатиквартирные, со всеми удобствами. Приятель-бригадир жил в такой вот квартире. Днем осматривали хозяйство, а вечером смотрели телевизор, вспоминали былое. Приятель из города вздыхал. Ему было и грустно и радостно. Грустно потому, что столько сделано в родной стороне без него. А радостно от того, что все-таки такая новь пришла на родину. Как хорошо, что она пришла!
Читатель вправе спросить: где это было, в каком совхозе? Да поезжайте в любой совхоз нашей области. Хоть в Лазурный, а то в Уйский или в Кузнецкий.
Вот посмотрите. В 1953 году наша область заготовляла 19,9 тысячи тонн мяса, а в 1962 году — 71,5 тысячи тонн. Или возьмите молоко. Сельское хозяйство области давало его в год 111 тысяч тонн, теперь ни много, ни мало — 278 тысяч тонн! Только в 1962 году средний уровень зарплаты в расчете на одного работающего на селе увеличился на 17,3 процента!
Коммунистическая партия, советское правительство всегда уделяли большое внимание сельскому хозяйству. И сегодня речь идет о новом этапе — о создании изобилия продуктов сельского хозяйства в нашей стране, то есть достижении тех высот, которые отражены полно и ярко в Программе КПСС.
Борьба за изобилие идет на всех участках сельского хозяйства, в ней принимают участие все без исключения. Разница состоит лишь в том, что одним удается сделать больше и лучше, а другим пока это не удается. Тех борцов за изобилие, которые идут впереди, освещают дорогу другим, народ ласково назвал маяками. Это люди беспокойного поиска, творческого дерзания, твердых коммунистических принципов.
Их у нас в области очень много — маяков, ударников коммунистического труда. Это и замечательная семья Любимовых из совхоза «Буранный» Кизильского производственного управления, семья, почти каждый член которой является ударником коммунистического труда.
Это и славный коллектив Еткульского совхоза, который возглавляет А. А. Халтурин. Еткульцы работают по-ударному, постоянно дают государству сверхплановые мясо, молоко и яйца. Это и те передовики, те беспокойные люди, о которых идет речь в настоящей книге.
Борьба за изобилие принимает все больший и больший размах. Эта борьба рождает новых героев ежечасно, ежедневно. И ничего удивительного не случится, если после выхода этой книги, будут известны уже новые имена передовиков, имена, которые не могли попасть на эти страницы. Да и сейчас каждому ясно, что при всем желании авторы и составители сборника никак не могли рассказать о всех. Тогда потребовалось бы многотомное издание.
Отличная примета, примета нашего стремительного времени! Трудовой героизм стал массовым явлением. Он будет еще больше расти, ибо партия создает для этого все условия. Свидетельством могут служить постановления мартовского и ноябрьского Пленумов ЦК КПСС, перестройка партийного руководства в промышленности и сельском хозяйстве, предпринятые в развитие этих исторических решений постановления июньского Пленума ЦК КПСС, определившие основные направления идеологической работы партии на современном этапе строительства коммунизма в СССР.
Новых успехов вам, творцы изобилия!
Стояла осенняя непогодь. Откуда-то с севера из-за аргаяшских лесов темными, хмурыми валами выплывали низкие тучи. Порывистый ветер гнал и гнал их на юг. Из них как из сита сыпался на землю мелкий холодный дождь.
По раскисшей дороге, то обходя, то перепрыгивая лужи, шли двое. Они пробирались с центральной усадьбы Есаульского подсобного хозяйства ОРСа кузнечно-прессового завода в сторону второй фермы, расположенной в восьми километрах на берегу озера Кисегач.
Впереди, в охотничьих резиновых сапогах, в непромокаемом прорезиненном плаще с капюшоном шел высокий мужчина. Сзади поспешала невысокая женщина. Через плечо она несла маленькую брезентовую сумку с красным крестом.
Прикрываясь от пронизывающего ветра рукой, женщина старалась попасть в след мужчины. Но тот шагал широко, и ей это не удавалось.
— Идите потише, Яков Моисеевич, за вами не угонишься, — попросила она наконец.
— Извините, я немного задумался, — обернулся он к ней. — Дайте сумку, все легче будет.
— Что же вы сегодня пешком? Где ваша лошадь? — спросила женщина, передавая спутнику сумку.
— На станцию за жмыхом отправил, лошадей не хватает.
— Не могли завтра?
— Не мог. Как же можно коров оставить без жмыха, сразу надои снизятся.
За железнодорожным переездом дорога была еще хуже. Она вилась среди пашни. В одном месте ее пересекала большая лужа. Путники остановились. Женщина с досадой сказала:
— Здесь в моих сапожках не перейти.
— Придется мне вас переносить.
Мужчина легко поднял ее и, утопая по колено в воде, перенес на другую сторону низинки.
— Спасибо, — сказала она. — Вы сильный.
— 25 лет расту.
Через полчаса в серой мути дождя показались постройки фермы.
— Вот мы и дошли, — стряхивая с капюшона воду, весело сказал мужчина. Это был недавно назначенный сюда главным зоотехником Яков Моисеевич Бойченко. Собственно никаких не главных зоотехников здесь не значилось, имелся один зоотехник. Но он назывался главным.
Это было осенью 1938 года. Якову Моисеевичу Бойченко шел тогда 26-й год. К этому времени после окончания Троицкого зооветтехникума он успел поработать в совхозе «Путь Октября» Кизильского района. И вот теперь его назначили сюда.
Еще до приезда Бойченко предполагал, что подсобное хозяйство это далеко не образцовое. Но то, что он здесь увидел, было хуже самых плохих его предположений. Скот ютился в неприспособленных помещениях, кормили его кое-как. Ни о каких рационах даже и речи не велось. На Кисегачской ферме зимой коров поили на озере из проруби. Коровы все беспородные, разномастные. «Шубенки» — так порой называли их животноводы.
В течение многих лет по существу ничего не предпринималось, чтобы улучшить породность. Правда, пытались завозить породистых быков. Но систематической, целеустремленной племенной работы не велось. Породность не улучшалась. Неудивительно, что получали низкие надои. Если в год от коровы надаивали 1000—1100 килограммов молока — это считалось хорошо.
Стоимость молока, мяса и других продуктов была невероятно высокой. Центнер молока, например, обходился в 200—250 рублей. Ежегодно хозяйство приносило большой убыток.
Я. М. Бойченко.
К приезду Бойченко подсобное хозяйство существовало 5-й год. За это время здесь перебывало 6 директоров. Больше года ни один не удерживался.
— У нас в директорском кабинете скользко. Месяцев 8—10 директор походит, потом поскользнется — и шабаш. Был даже такой, что на пятом месяце не устоял. Один упадет, шлют нового. Вот так и живем, — говорили рабочие.
Уже в первые дни после приезда, осмотрев хозяйство, особенно фермы, новый зоотехник несколько раз заводил разговор с директором о том, что надо всерьез заняться племенным делом.
— Да разве я против этого, — удивлялся тот. — Дело хорошее, стоящее, хоть с научной, хоть с практической точки зрения. Но нам нужны опыты такие, чтобы молоко, мясо были не через несколько лет, а сейчас, каждый день. А ты начнешь свои опусы-мопусы, потребуешь времени, каких-то особых условий, кормов да и денег: породистый скот надо покупать. А где я денег на это возьму, а? Ну, где? Из убытков не можем вылезти.
— Быков все равно покупаем, — не сдавался зоотехник. — А коров, коров из своих лучших телочек будем отбирать. Применим направленное выращивание. Что касается условий, то условия нужны не какие-то особые, а просто нормальные, конечно же, не такие, в каких сейчас скот содержится.
— Ты, что ж, учить меня приехал? — вскипел директор. — Ты думаешь, мы не знаем, что, если бы были хорошие помещения да вдоволь сена, концентратов, корнеплодов, было бы лучше? Знаем. Да только нет этого и ничего не поделаешь. С кормами еле-еле до пастбища дотягиваем. Многолетними травами заняли почти половину пашни. А что толку-то. Иной год вовсе убирать нечего, иной год центнеров по 8—10 сена с гектара насобираешь. Тут не разгуляешься. На новые помещения опять же деньги нужны.
— Раз травы дают мало сена, распахать их и сеять другое.
— Это травы-то распахать? Ты, что же, против науки, против Вильямса? Да за такие дела знаешь что будет? Две головы надо иметь — вот что. И вообще ты в агрономию не суйся, ты зоотехник, вот и занимайся своим делом.
Так разговоры и заканчивались ничем. Получался заколдованный круг: чтобы улучшить стадо, получить больше продукции — нужны деньги, а чтобы были деньги — надо вырабатывать больше продукции.
Где же выход? Много думал об этом молодой зоотехник. Советовался с доярками, с пастухами. В любую погоду бывал на фермах, на пастбищах.
В ту пору в хозяйстве имелось лишь две грузовых машины, не много было и лошадей. За главным зоотехником закрепили разъездную лошадь. Но часто Бойченко отдавал ее для разных хозяйственных перевозок. А сам ходил пешком, особенно летом.
Направляясь на ферму или на пастбище, главный зоотехник за околицей поселка снимал сапоги и налегке шагал босиком. Эта привычка ходить босиком полями и лугами в летнюю пору осталась у него с детства. Мягкая теплая пыль на дороге приятно щекотала подошвы, бархатом прижималась к земле трава. А кругом — красота. На пашнях зреют хлеба, колышутся нескошенные травы, шумят листьями осиновые и березовые перелески. А вон в ложбинке пасется стадо. Повсюду неугомонные голоса птиц. Высоко в небе кружит коршун, высматривая добычу. И над всем этим щедрое солнце льет на землю свои живительные лучи.
В такие часы хорошо думается. Любуясь несказанной южноуральской красотой, Яков Моисеевич вместе с тем размышлял: «Где выход из заколдованного круга? Он, конечно, есть, надо только хорошо поискать его».
Как-то в один из таких дней по дороге на Кисегачскую ферму Бойченко нагнал доярку Елену Краевскую.
Еще в прошлый свой приезд на ферму он заметил эту молодую энергичную женщину. Делала она все быстро, сноровисто. Казалось, что тяжелые корзины с кормом для нее не тяжелы, полные ведра воды не тянули руки. Она не покрикивала на коров, не грозила им, а говорила с животными доброжелательно, даже ласково. Коровы тянулись к ней влажными мордами.
Разговорились. Разговор зашел о делах на ферме.
— Против соседей мы, конечно, надаиваем побольше, — говорила Краевская. — Только все равно мало. И нас это касается: заработок-то у нас от молока зависит.
— Вот многие говорят, что нельзя больше надаивать, — вставил Бойченко.
— Да что вы! — удивилась доярка. — Неправда это. Можно больше надаивать. Только кормить да поить надо лучше. А еще бы хорошо породистых коров разводить. Говорят, местами из наших же простых коров через несколько лет выводят породистых. Вот бы и нам так же взяться за это.
— Трудное это дело, Елена Осиповна, кропотливое.
— А мы труда не боимся. Только вот знаний бы нам побольше. У нас каждый год говорят об учебе, а толку что-то нет. Вроде начнем заниматься да бросим. Может, вы как следует поучите нас.
— Обязательно.
— Вот и хорошо. Тогда дела пойдут лучше.
На многие мысли навел Бойченко этот мимолетный разговор.
До этого ему порой казалось, что кропотливое племенное дело не вызовет особого энтузиазма у рядовых животноводов, что трудно будет найти настоящих помощников в этом. «Помощники будут на каждой ферме. Надо только взяться за дело», — решил зоотехник.
Прежде всего, вместе с бригадиром, опытными доярками Яков Моисеевич начал налаживать так называемый зоотехнический учет — запись качеств, достоинств животных. Особое внимание уделялось телочкам. Лучших из них от высокоудойных коров выделяли в особые группы. Улучшили их содержание.
На фермах по-настоящему началась зоотехническая учеба. При этом занятия проводил сам Бойченко. Не раз он говорил на занятиях животноводам:
— Если хорошо постараться, то можно из наших беспородных коров вырастить высокоудойных, породистых. Надо только всем как следует постараться.
— Неужели из наших «шубенок» могут получиться породистые коровы, с большим молоком? — удивленно спрашивали некоторые доярки.
— Да, могут, — отвечал зоотехник.
— Так давайте начинать работу, — нетерпеливо промолвил кто-то.
— Ишь ты, какой быстрый! Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, — заметил пожилой скотник. — На это может нашей с тобой жизни не хватит…
— Нет, на это нужна не жизнь, а всего несколько лет, — горячо убеждал Бойченко.
Бойченко знал, что в Свердловской области есть совхоз «Исток». Он выращивает скот племенной остфризской породы.
«Надо взять там хороших бычков», — думал он.
Легко сказать: взять. На самом деле это оказалось делом не простым.
— Где я на это денег возьму? — спросил директор, когда Бойченко сообщил ему о своем намерении. — Ты знаешь, что на счете ни копейки, опять на просрочке сидим.
— Тогда поеду в ОРС, буду там просить.
— Просить? Проси, пожалуйста. Только вряд ли что из этого выйдет. Напрасно только время потратишь.
— Все равно поеду.
В ОРСе его и слушать не стали.
— У нас не опытный двор, а подсобное хозяйство. Надо не опытами заниматься, а давать больше продуктов. Вот так, молодой человек, — сказал ему какой-то благообразный чиновник.
С тяжелым сердцем ехал домой Бойченко. Не хотелось ни думать, ни делать что-либо.
На разъезд Кисегач поезд пришел еще засветло. Солнце только коснулось одним своим красным боком далекой черты леса. Немногочисленные пассажиры, выйдя из вагонов, деловито пошли кто в сторону центральной усадьбы, кто в сторону поселка Кисегач.
Бойченко отстал ото всех. Вечер был чудесный. Малиновый закат окрашивал причудливыми красками лес, поля. Птицы торопились допеть свои дневные песни. Где-то на болоте выпь гудела: «ууп… ууп…» «Раз, два, три… семь, — машинально сосчитал Бойченко, — урожайный год будет, по приметам стариков».
Сегодня красота вечера не радовала Якова Моисеевича. Чтобы не встретился кто-нибудь, он пошел напрямик еле приметной тропинкой.
Шел и думал. «А, собственно, что я расстраиваюсь? Не дают большим, нужным делом заняться? Ну и черте ними. Буду работать, как некоторые. Что мне, больше других надо? Зарплата хорошая, если работать не спеша — лямка не трет. Живи себе, читай интересные книги». И тут же возражал сам себе: «Что, премудрым пескарем хочешь стать? Где же твои мечты о большом деле, зоотехник Яков Бойченко? Стыдно! Первое препятствие — и уже отступил, сдался. Эх, ты!.. Нет, не будет этого! Уволюсь, перееду в другое хозяйство и там по-настоящему займусь селекцией».
От этого решения стало полегче. Он быстрей зашагал. Пришел домой, когда в восточной части неба начали загораться первые звезды.
Хотя Яков Моисеевич старался не показать, что поездка была напрасной, но жена Елена Андреевна сразу заметила, что он бодрится для вида. Однако сразу об этом не стала говорить. Спросила только:
— Что поезд опоздал?
— Нет, я опоздал.
— Куда?
— Домой, к тебе. За ужином сказал:
— Все, уволюсь, переедем в другое хозяйство. Надоело пороги обивать, просить как милостыню.
Елена Андреевна поняла, что в ОРСе отказались поддержать начинание мужа.
— Уехать, конечно, можно. Только зря. Слабость свою показывать — чести мало. Пороги обиваешь не для себя, для дела.
Елена Андреевна сама зоотехник, хорошо знает, что к чему. Долго в тот вечер разговаривали супруги. Умная Елена Андреевна, умеет говорить с мужем.
Уже укладываясь спать, Яков Моисеевич воскликнул:
— К черту, никуда не поедем. Пойду в райком, если надо — в обком поеду, а своего добьюсь.
В райкоме, а потом в обкоме партии предложение Бойченко одобрили.
Вскоре он поехал в совхоз «Исток» за племенными бычками.
Придирчиво, по-хозяйски выбирал бычков, дотошно выспрашивая о достоинствах животных, по записям проверял родословную каждого.
— Ты словно жену себе выбираешь, — шутили истокцы. — Всех родственников до девятого колена хочешь знать.
— Жена у меня есть. А вот новую породу скота охота вывести по всем правилам.
— Ишь ты, какой быстрый! — удивлялись те.
— А вот и не быстрый, а как раз самый нормальный.
В совхозе началась настойчивая селекционная работа. Конечно, она велась без ущерба для производственных дел. Наоборот, она способствовала улучшению всей деятельности хозяйства. На фермах стало больше порядка, аккуратности.
На всех фермах животноводы перешли к так называемому направленному выращиванию молодняка крупного рогатого скота.
Прошло несколько лет. Каждый год, каждый месяц были наполнены настойчивой борьбой, упорным движением к цели.
Дела на фермах заметно менялись к лучшему. В дойных гуртах стали появляться коровы, от которых в год надаивали по три и больше тысячи килограммов молока.
Самое главное — у животноводов появилась твердая уверенность, что трудом и умелым использованием науки и передового опыта можно добиться высокой продуктивности скота.
На каждой ферме был налажен строгий зоотехнический учет. Стала известной ближайшая родословная почти всех продуктивных животных. Особенно скрупулезно записывались данные о высокоудойных коровах, о тех, что получены от скрещивания с вновь завезенными породистыми быками остфризской породы.
Этим была заложена прочная база для успешной работы по улучшению породности крупного рогатого скота.
В 1942 году Бойченко назначили директором совхоза. Год был трудный. Шла война. Почти все мужчины были на фронте. Рабочих рук не хватало. Не было машин. А фронт требовал больше продуктов.
Было тяжело, голодно. Казалось, что в этих условиях невозможно вести планомерную племенную работу, что на это просто не найти ни сил, ни времени, ни средств. И все-таки за массой многих, всегда в те времена срочных, неотложных текущих работ, и директор, и животноводы помнили о делах племенных, вели в этом направлении большую работу. Именно в те трудные годы закладывалось ядро стада, из которого потом вышли такие знаменитые коровы, как Флора, Арза и многие другие.
Флора прослыла гордостью животноводов. Шутка ли, за лактацию она дала 9136 килограммов молока. Суточный удой Арзы достигал 50 килограммов. Полцентнера молока в день от одной коровы! Небывалое!
Впрочем высокие удои получили не только от отдельных рекордисток. Средний надой от каждой коровы по совхозу повысился почти в три раза.
Здесь родилось движение так называемых пятитысячниц — доярок, которые от коров своих групп надаивают по 4500—5000 килограммов молока. Первыми из доярок добились высоких показателей Елена Краевская, Анна Ларионова, Татьяна Строганова и другие. Вскоре Елена Краевская была награждена высокой правительственной наградой — орденом Ленина.
Совхоз переименовали в племенное хозяйство. Ежегодно с его ферм в колхозы и совхозы области отправлялись сотни высокопродуктивных телочек и бычков. Во многих окрестных хозяйствах сейчас все или большая половина дойного стада — это потомки есаульского отродья уральской черно-пестрой породы.
Вот уже больше двадцати лет Яков Моисеевич — бессменный директор этого передового хозяйства.
Директор. Кто мерил труд, заботы, волнения директора совхоза? Нет такой мерки. Другой работник может проработать от и до и со спокойной душой пойти отдыхать. У директора совхоза нет этого «от» и «до», как нет и нормированного рабочего дня. Он как бессменный часовой всегда на посту. Случись что-нибудь чрезвычайное — его будят и ночью. Рабочее время его правильней было бы назвать не рабочим днем, а рабочими сутками.
В конторе он бывает только рано утром. Подписав нужные бумаги, посоветовавшись с секретарем парткома, уезжает на поля, на фермы.
У директора забота обо всем: и о благоустройстве поселка, и о детских яслях, и о быте рабочих. Яков Моисеевич частенько бывает в квартирах рабочих.
Однажды зашел на квартиру, где живет семья Антонины Шестаковой. Работает она одна, трое ребятишек. А живет в полуразвалившейся избе. На другой день по его настоянию рабочком обсудил вопрос о бытовом устройстве Антонины Шестаковой. Решено было дать ей квартиру, а ребятишек поместить в ясли и садик на обеспечение совхоза.
За последние годы в поселках совхоза проведено и ведется большое строительство жилья, производственных построек.
На окраинах и в центре поселка центральной усадьбы выросли жилые кварталы новых благоустроенных домов. Есть хороший клуб, детские ясли, сад, баня, хорошая столовая. Не так давно в поселках не было электрического света, теперь он есть. По вечерам улицы, дома ярко освещены. Зарево этих огней далеко видно.
Ранним утром мы нашли Якова Моисеевича в конторе. Маленький кабинет его окнами выходит в сад. Ветки цветущей сирени заглядывали в открытые окна. Большей, высокий в аккуратно выглаженной сорочке, без пиджака директор сидел за небольшим столом. Сбоку его на стуле сидел и мял в руках фуражку бригадир первого дойного гурта Владимир Дубов.
Взяв со стола какую-то бумажку, Яков Моисеевич спросил:
— Как же так получается, что вчера в твоем гурте надой снизился на 200 граммов?
— Ума не приложу, Яков Моисеевич, — промолвил бригадир.
— А ты кем работаешь?
— Да вроде бы бригадиром, — замялся Дубов.
— Не вроде бы, а настоящим бригадиром, ты и должен об этом знать.
— Да ведь все как всегда…
— Нет не как всегда. Позавчера плохо пасли, пастухи среди ночи согнали коров на пригорок и продержали почти до утра. А на пригорке сейчас не густо травы наросло. Кто за этим должен следить?
— Да, я…
— Именно ты. А ты не был на пастбище, не знаешь, что там делается.
— Яков Моисеевич, все понял я, исправлю…
— Умеет работать, его гурт самый высокоудойный, — сказал Бойченко, когда Дубов вышел. — Да вот иногда поленится, недосмотрит. Приходится поправлять.
В маленьком кабинете директора по стенам, в шкафу, на столе, просто на стульях — повсюду видны разные совхозные достопримечательности. Тут и большие портреты лучших людей, групповые снимки передовиков, фотографии коров-рекордисток и различные диаграммы. На стенах в рамках почетные свидетельства и дипломы, полученные совхозом за различные достижения, медали ВДНХ.
Десять раз совхоз был участником ВДНХ. Первый раз этой высокой чести он удостоился еще перед Великой Отечественной войной.
Много раз награжден и сам директор. В 1944 году его наградили орденом «Знак почета». Комитет Всесоюзной выставки наградил его Большой серебряной и тремя Малыми серебряными медалями.
— Жизнь идет вперед быстро, — говорит Яков Моисеевич. — Вместе с нею и мы растем. В 1942 году мы дали государству за год 600 тонн молока. А в 1962 году сдали больше 3900 тонн. В шесть с половиной раз больше. В 1942 году в хозяйстве было 350 коров, а сейчас 2100. Все коровы высокоудойные, нашей породы — уральского отродья черно-пестрой породы. С 1949 года совхоз работает рентабельно. В 1962 году чистая прибыль составила 46 тысяч рублей. В пятом году семилетки хотим взять новые, более высокие рубежи. План сдачи продуктов в первом полугодии 1963 года намного перевыполнен. Думаем, что и годовое обязательство выполним досрочно.
Недавно к совхозу подсоединились отстававшие ранее колхозы «Заря» и «Сдвиг». Теперь хозяйство огромное. Только пахотных земель здесь более 12 тысяч гектаров. На территории хозяйства шесть деревень. Работы стало намного больше. Но это не пугает Бойченко.
— Нам есть где развернуться, — показывая на карту земель, говорит он.
— А как сейчас ведется племенная работа?
— Племенная работа вступила, если можно так выразиться, в качественно новую фазу. Дело в том, что, добившись удоев 3000—3500 кг от каждой коровы, мы получаем молоко недостаточно жирное. Жирность его составляет 3,6—3,7 процента. Это, конечно, мало. Нам нужно добиться жирности молока в 4—4,5 процента. Это большая и важная работа. Ведь повышение жирности молока только на одну десятую процента при теперешнем валовом надое даст дополнительно более 4000 кг масла. Для повышения жирности молока мы начали направленное скрещивание высокоудойных коров с быком джерзейской породы. Животные этой породы обладают высокой жирностью молока. Думаем, что и в этом нам удастся добиться положительных результатов.
Помолчав, Бойченко сказал:
— Племенная работа, конечно, очень важное дело. Но ее надо подкреплять другим. Это другое — отличное кормление с достаточным содержанием в корме белка и хороший уход. В последние годы нам очень помогает кукуруза. Собственно, теперь у нас основной корм — это кукурузный силос. В прошлом, 1962 году, мы засевали кукурузой 3000 гектаров, заложили 33 000 тонн силоса. Практикуем посев кукурузы с соей и кормовыми бобами. Результат очень хороший.
Яков Моисеевич сел, как говорится, на своего конька. Чувствуется, что он может часами говорить о животных, о животноводстве, о племенной работе.
Новому человеку он обязательно покажет пункт искусственного осеменения. Здесь он подробно расскажет родословную всех быков-производителей, особенно молодого джерзея, вспомнит, как приобрели того или другого быка, каковы его качества.
Видно, что все, что делается в животноводстве, делается под его руководством, при его непосредственном участии.
Занятый множеством разных хозяйственных дел Яков Моисеевич ведет большую общественную работу. Он часто выступает перед рабочими с докладами, беседует с ними, в газете парткома Сосновского производственного управления «Заветы Ленина» частенько появляются его статьи об опыте работы в животноводстве. Бойченко много лет был членом райкома партии, а теперь член бюро парткома Сосновского производственного управления… Наскоро покончив в конторе с бумажными делами, Бойченко идет к машине. И вот зеленый «газик» мчит его на дальние фермы совхоза. Главное дело директора там, на фермах, где идет борьба за большое молоко, за обилие мяса и других продуктов.
Мы привыкли видеть агитатора либо выступающим с трибуны, либо читающим другим газету. Пламенным словом он призывает к чему-то, за что-то горячо агитирует. Но вот не нашел я такого человека в деревне Ужовке, где располагается отделение совхоза «Россия».
Под вечер я зашел в красный уголок, оборудованный в новом доме рядом с фермой.
Там собралось несколько животноводов, трактористов. Разговор, видимо, шел уже к концу. Николай Вахрин, невысокий, лет 45 мужчина в промасленной телогрейке с волжским говорком на «о» негромко сказал:
— Вот Надежда Заглада очень правильные слова сказала. Она говорит, что совесть зубов не имеет, а грызть может здорово.
— Если она есть, совесть-то, — промолвил кто-то.
— Она есть у каждого, только иногда на нее набирается много разной дряни, которая давит ее, чернит, — продолжал Вахрин. — Убрать эту дрянь — и вот она, совесть-то, живая. Вон у Михаила Парфентьева прояснилось немного, совсем другим человеком стал.
Михаила Парфентьева знали в деревне как пьяницу и лодыря. Ему ничего не стоило даже в самую горячую пору запьянствовать. По 5—6 дней бывало не выходил на работу. Машинист он. Во время уборки урожая посадят его на жатку. Он день-два поработает, потом бросит все и уйдет пировать. Работать с ним никто не желал. Что только ни делали: и на собрании корили, и в стенгазете продергивали — не помогало. Что заработает — пропьет. Обносился.
Николаю Вахрину Михаил шурином приходится. Много раз говорил с ним Вахрин. По-хорошему говорил и ругал.
В 1962 году перед самой уборкой долго они разговаривали. Вахрин говорил Михаилу:
— Разве можно так жить? Работать надо как следует. В этом все дело.
— Да со мной работать не желают, — ответил Михаил.
— А почему? Сам ты этого добился.
— Вот все так говорят, агитируют. А я сам все знаю.
— Если знаешь, то давай за ум браться. На днях рожь начнем убирать, садись на жатку, а я на тракторе буду тебя буксировать.
— Побоишься ведь: а вдруг сбегу…
— Сбежишь, с напарником своим Виктором будем за тебя работать. За тебя, учти. Ну как, пойдет?
— Пойдет.
Хорошо работали в то лето шурины. Михаил за месяц зарабатывал около 200 рублей. Правда, потом еще раза два срывался, но быстро остепенился. Приоделся. Теперь работает на ферме, на строительстве. Слово, деловая помощь и личный пример Вахрина сыграли тут далеко не последнюю роль.
— Надо помогать людям чем можно. Где словом, а лучше — делом, — говорит коммунист Николай Вахрин.
Н. П. Вахрин.
Как-то весной в тракторной бригаде произошел такой случай. Механик отделения Николай Панков заставил тракториста Григория Васильева дисковать зябь. А дисковая борона была не собрана.
— Не буду я возиться со сборкой бороны, — заявил Васильев.
— Как это не будешь? А кто же будет? Ведь мы сев сорвем, — удивился Панков.
— Хоть кто. А я не буду. И вообще пошли вы все от меня. Что потрудней — то мне делать. Не буду…
Во время этой перебранки к стану подъехал на пересмену Вахрин. Он работал в ночную смену.
— Как ты смотришь на это, Виктор? — кивнув на спорящих, спросил Вахрин подошедшего сменщика.
— А что, дядя Коля, придется нам взяться за это дело, — ответил Виктор.
— Правильно, молодец!
Они тут же собрали батареи дисковой бороны, и Виктор начал лущевку. Сев не был сорван.
Васильев получил хорошую взбучку на собрании механизаторов. С тех пор в бригаде нет пререканий или отказа от работы.
Опытного механизатора коммуниста Николая Павловича Вахрина все знают на отделении, с ним советуются, его уважают. И он заслужил это своей жизнью, своим трудом.
Родился и вырос Николай Павлович под Куйбышевом. Оттуда у него и волжский говорок. Но теперь он ужовский старожил. Приехал сюда в памятном 1945 году.
Весна того победного года рождалась в тяжком грохоте орудийных залпов, в гулких взрывах бомб, в радужном блеске победных салютов.
Наша армия громила фашистов уже в их логове. В частях, двигавшихся по Пруссии, на грозном для врага танке «Т-34» добивал гитлеровцев механик-водитель старшина Николай Вахрин.
В одном из жарких боев тяжелый снаряд угодил в бок танка. Грозная машина, как подбитая птица, осела одной гусеницей в траншею и замерла. Удар был так силен, что двое из экипажа были убиты наповал, в троих еле теплилась жизнь. Среди них был Вахрин. Последним усилием воли открыл нижний люк и вместе с остальными ранеными вывалился на дно траншеи.
Земля, перерытая солдатскими лопатами, изорванная снарядами, истоптанная тысячами ног, была жива, по-весеннему влажна и прохладна. Даже страшная война не могла нарушить извечный закон природы: земля оживала от зимней спячки, в ней пробуждались соки, дающие жизнь всему живому. И может быть эта неистребимая материнская сила земли вдохнула жизнь в полуубитых солдат: они очнулись. Вахрин почувствовал страшную боль в боку, шум, звон и треск в голове. Краешком сознания понял — жив.
Потом они долго ползли по влажному, прохладному дну траншеи. По удаляющимся взрывам и выстрелам поняли, что ползут в свой тыл. Их подобрали наши санитары.
Вторично контуженного, с переломанным ребром старшину Николая Вахрина отправили в госпиталь. Живучим оказался механик-водитель: через два месяца поехал в Челябинск получать новый танк.
Здесь и встретил День победы. Это был и его праздник. Орден Боевого Красного Знамени, медаль «За победу над Германией», сверкавшие на кителе бывалого старшины, ярче самых ярких слов говорили о том, что и он, Николай Вахрин, внес частицу ратного труда в великое дело победы над врагом Родины.
Не пришлось долго скучать без дела воину. Вскоре группу танкистов направили в Сосновский район на помощь колхозникам в заготовке кормов и уборке урожая.
Вахрин попал в деревню Ужовку, где в то время был колхоз «Ленинский путь». Назначили его помощником бригадира тракторной бригады.
Истосковавшись по земле, по мирному труду на пашне, горячо взялся за дело. Невысокую ладную фигуру танкиста в кителе можно было в любое время дня и ночи видеть в поле около машин. Работы много, а людей, особенно мужчин, раз, два и обчелся.
Не знал, не ведал солдат, что здесь в Ужовке живет его личное счастье. Заполонила сердце воина востроглазая Анюта. Она была в то время помощником комбайнера. Приметил Николай разбитную, проворную на работу, веселую в пляске дивчину.
За три месяца, что находился танкист в колхозе, они полюбили друг друга и сыграли свадьбу.
Когда в мае 1946 году Вахрина демобилизовали, он приехал в Ужовку насовсем.
С той поры прошло много времени, много воды утекло в реке Зюзелге, на берегу которой стоит Ужовка. Многое изменилось и в жизни Николая Вахрина. Работал комбайнером, потом перешел на трактор. И только одно осталось неизменным: не любит Вахрин прятаться за чужую спину, не уходит от трудностей. Наоборот, он всегда впереди, он там, где нужней, где трудно. Видно, на всю жизнь остались в нем армейская закалка, выносливость, прямота в словах и делах. Не роняет старый солдат своей солдатской, человеческой чести. Недаром рядом с боевым орденом и медалью он бережно хранит уже трудовую награду — медаль «За трудовое отличие».
10 лет назад Вахрина приняли в члены партии. Ужовские коммунисты оказали ему большое доверие. И ни разу не посрамил он этого доверия.
Недавно Ужовка стала отделением совхоза «Россия». Николай Павлович работает там трактористом. Вроде, ничем не отличается от других механизаторов. Как говорится, пороху не выдумал, звезду новую не открыл, не изобрел никакой диковинной машины, даже в рационализаторах не числится. И все-таки есть у него отличительная черта — трудолюбие.
Говоря о Вахрине, управляющий отделением Михаил Фролович Тюшняков замечает:
— Не представляю себе Вахрина без какого-нибудь дела. Просто немыслимо это: Вахрин — и вдруг не работает. Куда бы ни поставил его — все делает на совесть, не кивает на соседей или на трудность. Зимой нужен был мельник в кормоцех. Никто не идет: пыльно там, холодно. Вахрин пошел. И работал любо-дорого. На уборке урожая работал и с жаткой, и силосный комбайн водил. На зяби трудно пришлось. Холодно было, дожди перепадали. Некоторые в сторону посматривали, а Вахрин тянул, как тягачок. В 1962 году мы неплохо справились с делами. Урожай на ужовских полях вырастили стопудовый, государству сдали хлеба больше плана на 2000 центнеров. План подъема зяби перевыполнили, вспахали больше 2400 гектаров. И во всем этом немалая доля труда Вахрина.
— А как же иначе? — удивляется Николай Павлович. — Кто же за нас делать-то будет? Мы сами за все, за всю страну в ответе. Да и честь, совесть человеческая не позволит баклуши бить. От безделья или от плохой работы сплошной вред и себе, и совхозу, а значит и государству. Худо работаешь — меньше зарплата, а в совхозе — неуправка, кому вред? Всем.
В один из холодных осенних дней мы повстречали Вахрина. Он только что привез с поля на фуражный двор стог соломы.
— Восьмой стог сегодня привез, — улыбаясь обветренными губами, сказал Николай Павлович. — Сегодня короткий день — суббота. В другие дни делаем по 13—14 рейсов. Спешить надо, пока зима не задурила, все корма вывезти к ферме, так будет надежней.
Мимо по дороге одна за другой проносились автомашины.
— Перегной на поля пошел, — кивнув на машины, промолвил Вахрин. — Нынче об урожае с октября начинаем заботиться, по-хозяйски. А что же — и правильно.
Вахрин легко влез в кабину трактора, включил скорость, дал газ и покатил на стан.
Через два дня мы вновь встретились с Николаем Павловичем уже в его доме. Переодетый в новенькую рубашку, он выглядел моложавым в свои сорок семь лет. Пришла с работы из детских яслей жена Анна Андреевна, вернулся из школы сын Вова. Он учится в пятом классе.
— Вот почти вся семья собралась, — промолвила Анна Андреевна. — Дочки только нет. Скоро приедет. Учится она в Челябинске, там и живет.
Нет, не совсем был прав управляющий отделением, говоривший, что будто вне работы, не на тракторе нет Николая Вахрина. Превосходный труженик и агитатор на производстве, он примерный семьянин, заботливый отец и муж в доме.
— Ну, рассказывай, какие сегодня твои успехи, — спросил отец, когда Вова разделся.
Видно, подобный вопрос задается не в первый раз, потому что Вова, не говоря ни слова, достал из сумки дневник и подал его отцу.
— Так, по немецкому пять, по географии четыре, а по арифметике только три. Как же это, брат, ты, а?
— Да вот, немножко запнулся, — извиняясь объяснил Вова.
— Хорошенько под ноги смотреть надо, чтобы не запинаться. А самое главное — учить задания надо лучше, тогда и запинаться не будешь.
Выполнив домашнее задание, сынишка убежал на улицу. Там выпал первый снег. Разве можно усидеть дома в такое время?
Кивнув на убегающего сына, Николай Павлович сказал:
— Эти лучше нас будут жить — уже при коммунизме. Да, наверное, мы еще доживем до этого времени. Как, мать?
— Конечно, доживем. Нам с тобой вдвоем-то еще и 90 лет нет. Какие это годы?
— Правильно, доживем. Оно, правда, и теперь мы живем неплохо. Я зарабатываю 130—160 рублей в месяц, да мать получает. Около двухсот выходит. Дом свой, хозяйство кое-какое есть. Грех обижаться. Нынче вон телевизор купили. Правда, тут наша семейная демократия несправедливо сработала. Хотел я мотоцикл приобрести. Да большинством голосов решили купить телевизор. Пришлось подчиниться. Зато теперь против мотоцикла никто не возражает. Так что скоро куплю.
По вечерам вся семья Вахриных собирается у телевизора. Приходят и соседи. Часто до глубокой ночи идет обсуждение увиденного по телевизору.
Отшумела ветрами, отбелела глубокими снегами зима. На смену ей пришла весна, весна пятого года семилетки.
Необычным был ее приход. По времени давно бы уже пора теплу наступить, а его все нет и нет. Зима долго не желала уходить, как говорится, с насиженного места. Только в конце апреля наступило, наконец, потепление.
Несказанно желанна сердцу хлебороба весна — пора сева, цветения всего живого на земле. Нет для хлебороба труда радостней, чем труд на земле, на поле.
Намерзшаяся за долгую зиму земля ожила, над нею колышутся еле видимыми зыбкими волнами марева… Земля по-весеннему легко и глубоко дышит.
Как всегда с нетерпением ждал весны Николай Вахрин. По первым проталинам не раз он выходил за околицу деревни, где начинались длинные массивы зяби. Пристально смотрел, как отходит, оживает пашня.
А когда на взгорьях земля посерела, Вахрин одним из первых вывел свой «ДТ-54» на бороньбу. Весело загудели машины. Податливая земля блестела вороненым отливом.
Механизаторы торопились. Весна запоздала, надо все делать быстро, чтобы не упустить сроки, не потерять влагу из почвы. Влагу закрыли за несколько дней. Сразу же взялись за культивацию.
С первых дней полевых работ Вахрин стал намного перевыполнять нормы. На доске показателей соцсоревнования механизаторов, что вывешена около конторы отделения, против его фамилии счетовод Ольга Алексеевна Чернышова каждый день с удовольствием ставила цифры 150, 160. Это значит, что сменную норму он выполнил на 150—160 процентов. Качество всегда отличное. Там, где работал Вахрин, даже самый придирчивый качественник-контролер не найдет брака.
Казалось все шло хорошо. Усталый, но довольный возвращался Николай Павлович домой после смены. Беда нагрянула нежданно-негаданно. Однажды, уже перед сменой, Вахрин как всегда спешил докончить культивацию начатого утром массива. Вдруг в машине что-то заскрежетало. «Полетел подшипник», — мелькнуло в голове у тракториста. И верно, трактор вышел из строя. И это в такую горячую пору!
Можно было, конечно, доложить механику, вызвать походную мастерскую и спокойно ждать, когда отремонтируют. Но разве можно быть спокойным в такое время!
Вместе со своим сменщиком Николай Павлович больше суток не уходил из мастерской, где ремонтировали машину.
Заехавший туда управляющий говорил ему:
— Ты бы сходил отдохнул, что ли, Николай Павлович.
— Спасибо, Михаил Фролович, за доброе слово. Только домой, отдыхать я не пойду, душа не позволяет. Вот сделаем все — тогда отдохну.
И только, когда трактор был отремонтирован и сменщик уехал на нем в поле, Вахрин пошел немного отдохнуть перед заступлением на смену.
Отделение это одно из лучших в совхозе. И в этом — доля труда коммуниста-механизатора Николая Павловича Вахрина.
Накануне Анастасия Федоровна Черенкова возвращалась с работы в двенадцать часов. Моросил дождь, мелкий, косой. Усталая, озабоченная, она медленно шла но широкой пустынной улице совхозного поселка. Когда добралась домой, была уже глубокая ночь. А на другой день, чуть свет, ее голос уже звучал в совхозной конторе. И хотя в это время она и была там одна, однако, по тому, как шел телефонный разговор с управляющими отделениями, казалось, что заработал весь аппарат хозяйства, ожили все его звенья, разбросанные на десятки километров.
— Мне Соколовку. Это Дмитрий Николаевич? Я вчера не успела доехать до вас, но сегодня обязательно доберусь. Как там на летнике поросята себя чувствуют? Хорошо, говоришь? Ну спасибо, обрадовал, поглядывай за ними, а то холод, дождь, сам понимаешь, — все может случиться. Дмитрий Николаевич, бидоны появились, не прозевай. Халаты? Халаты привезла, а вот плащей нет.
Сделав пометки в блокноте, после разговора с управляющим Соколовским отделением Дмитрием Николаевичем Лазаревым, Анастасия Федоровна вызвала центральную ферму, попросила к телефону управляющего Виктора Яковлевича Макарьева.
— Ты обещал под навесом пол сделать, а не сделал. Не выкручивайся! — отрезала Черенкова. — Я была там, знаю.
Через несколько минут Анастасия Федоровна позвонила в гараж, попросила шофера подготовить машину: ей обязательно надо было добраться до Кумляка. Вот уже который день шли дожди, размыло дороги. До Кумлякского отделения — тридцать километров, пробраться туда на автомашине трудно. Надо было подождать день-другой: перестанет дождь, просохнет — тогда и в путь.
Но легко сказать — подождать. Ведь на этом отделении в дождь и холод начался массовый опорос свиноматок. Как себя чувствуют новорожденные поросята, что делается для того, чтобы не допустить падежа? Нет, не будет Анастасия Федоровна сидеть в такое время в конторе, обязательно доберется до Кумляка. Застрянет машина — на лошади поедет либо пешком пойдет.
Субботний день. Анастасия Федоровна собралась поехать на отделение, ждет машину. В окно неистово забарабанил дождь, от сильного ветра хлопнула форточка, зашумели деревья, клонясь к земле. И вдруг стало тихо. В окно брызнули яркие лучи солнца. После нескольких хмурых, дождливых дней они были особенно желанными. Словно в честь появления солнца, затрещала дробь барабанов, запели трубы. Что это такое?
Анастасия Федоровна прислушалась.
— Да ведь сегодня пионерский праздник, детвора в сад пришла, радости-то сколько у них, — сказала Анастасия Федоровна. Сказала, а сама крепко задумалась, вспоминая прошлое, свое детство.
А. Ф. Черенкова.
Черенкова вышла на крыльцо. Возле конторы — совхозный сад. На зеленой полянке собирались пионеры в белоснежных рубашках и красных галстуках. Вокруг полянки — кусты сирени. На скамейках стайка поющих девчат. Счастливая детвора! Анастасия Федоровна по-матерински радуется за них, но почему же она с грустью смотрит на зеленый ковер полянки, где сверкают на солнце не успевшие высохнуть капельки дождя?
«Что случилось, Анастасия Федоровна?» — такой вопрос, возможно, задал бы ей кто-нибудь из детворы, увидев, какими печальными глазами смотрит она на молодую поросль. Но ответить она, пожалуй, не смогла бы. Зачем расстраивать счастливую детвору в день их праздника.
Но расскажем о том, что случилось на такой же вот зеленей полянке, в такую же теплую пору много лет назад.
Это произошло весенним утром, когда по яркому синему небу медленно плыли облака-лебеди. Все в природе словно говорило: «До чего же хорошо жить на свете!» В то утро на зеленой полянке односельчане подобрали истерзанное тело Федора Черенкова. Когда его обмыли, насчитали двадцать четыре раны. Ночью, накануне злодейского убийства, товарищи предупреждали Черенкова, что его разыскивают, хотят убить. Нужно было бежать из деревни. Но легко сказать: «Беги, Федор, спасай свою жизнь». А что будет с женой Марфой, на руках у которой пятеро детей, один меньше другого? Не смог Федор Черенков скрыться, оставить на поругание жену и детей. Схватили его дома, повели за деревню Сурки.
За что же погиб Федор Черенков? Более сорока лет назад в Тамбовской губернии вспыхнул антисоветский кулацко-эсеровский мятеж, получивший название антоновщины. Классовые враги пытались использовать тяжелое хозяйственное положение Советской республики, сложившееся к концу гражданской войны, разжигали недовольство крестьян. В занятых районах антоновские банды убивали партийных и советских работников, чинили чудовищные насилия. От рук антоновских бандитов и погиб работник земельного отдела, большевик Федор Прокопьевич Черенков.
Тяжелое горе, нужда подорвали силы Марфы Черенковой — жены Федора. Заболев тифом, она умерла вскоре после гибели мужа. Осиротели дети. Пять малышей, голодных, испуганных, ходили по деревне, собирая куски. Но вот антоновские банды были разгромлены. Деревенские большевики стали держать совет, как быть с детьми Черенковых. Старшая, Анна, осталась в деревне Сурки. Остальные были определены в детские дома. Средняя дочь Черенковых, смуглолицая, черноволосая Настенька, попала в Кирсановский детский дом. После детского дома закончила рабфак, в 1932 году поступила в Воронежский зооветеринарный институт. Видимо, от отца унаследовала она любовь к земле, к сельскому хозяйству. Словно то, что отец не успел сделать, передал Насте, как эстафету.
Быстро прошли студенческие годы, и вот Анастасия Черенкова, зоотехник с высшим образованием, приехала на самостоятельную работу на Урал. Первые восемь лег работала в Еманжелинском совхозе. Здесь познала огромную радость творческого труда. Способного молодого зоотехника выдвигали на ответственные посты. Черенкова стала управляющим отделением совхоза, затем главным зоотехником. Но вот пришло и новое большое горе. На второй год Отечественной войны пришла весть о гибели мужа.
Плакала тайком, чтобы не видели женщины. Нельзя было бередить им душу: у каждой на фронте муж, сын, брат. И Черенкова мужественно переносила свое горе. Лечить тяжелую сердечную рану помогал труд, самоотверженный, осмысленный.
В заботах и хлопотах, в творческих поисках и раздумьях, в борьбе с трудностями незаметно пролетело семнадцать лет с тех пор, как она стала главным зоотехником Уйского совхоза. Это — передовое хозяйство области. Сюда приезжают учиться хозяйствовать многие. Совхоз растет, крепнет. Взять хотя бы животноводство, где главному зоотехнику, естественно, приходится играть главную роль. Что ни год — то рост по всем показателям.
Много сил и энергии затратили животноводы, чтобы выполнить свои обязательства, принятые в ответ на решения мартовского Пленума Центрального Комитета Коммунистической партии. У главного зоотехника есть маленькие записные книжечки, в которые заносятся все данные по животноводству. В книжечках — масса цифр. Они и поведали о том, что 1962 год — первый год после исторического XXII съезда партии — принес замечательные плоды. Выполнив план по всем показателям, совхоз на тысячи центнеров сдал государству животноводческой продукции больше, чем в предыдущем году. И что особенно примечательно — уйские животноводы сдают мясо государству по ежемесячному графику. Здесь давно осужден порочный метод сдавать скот на мясо поздно осенью, к концу года, как это делается еще, к сожалению, в некоторых хозяйствах области.
— Только при строгом соблюдении графика сдачи мяса государству со стороны совхозов и колхозов можно удовлетворить запросы трудящихся в этом ценном продукте питания, — сказал как-то на партийном собрании директор Уйского совхоза Григорий Федорович Дейнеко.
Его поддержали главный зоотехник, члены парткома, управляющие отделениями. График стал законом для животноводов. Контроль за неукоснительным выполнением графика, естественно, возложен на главного зоотехника, хотя об этом не записано ни в приказе, ни в протоколах. К чему формальности, когда очевидна роль главного специалиста в том или ином вопросе?
В совхозе — огромное стадо — около десяти тысяч голов крупного скота, в том числе свыше трех тысяч коров. Здесь более двенадцати тысяч овец, около десяти тысяч свиней, много кур. Забота главного зоотехника, как и всего коллектива, — не только сохранить, но и увеличить поголовье, дать стране как можно больше продуктов животноводства.
Много думает Анастасия Федоровна над тем, как больше получать дешевого мяса. Вот свиноводство — скороспелая отрасль. Но эту «скороспелку» нужно выращивать с умом, чтобы было выгодно государству. Внимание Черенковой привлекло Житарское озеро. Возле него растет тальник, есть березовый перелесок. Место привольное. И однажды Черенкова внесла предложение держать там свиней под открытым небом.
— Да ведь они подохнут или в первую же ночь разбегутся, — говорили некоторые работники совхоза, когда узнали, что главный зоотехник, заручившись согласием директора, решила содержать возле Житарского озера большую откормочную группу свиней.
Привезли, пустили на свободный выпас, где нет никаких навесов, помещений, изгородей. Есть лишь деревянная площадка, самокормушки да на лужайках и между кустов много сочной травы.
Это было весной, а поздней осенью на Миасский мясокомбинат привезли большую группу упитанных свиней. Вес каждой перевалил за сто килограммов. Директору комбината сообщили, что упитанных свиней откормили возле Житарского озера «диким способом».
— Что вы пыль в глаза пускаете? Не верю я, чтобы таких боровков откормили под открытым небом.
— Поезжайте, посмотрите, — предложили директору.
— И поеду…
Он действительно побывал на Житарском отделении и, убедившись, что все сделано «без подвоха», только и сказал:
— Здорово!
И на самом деле получилось здорово. У Житарского озера выращивают восемьсот-тысячу свиней. Себестоимость привеса свинины на свободном выпасе в два раза дешевле плановой.
Одно время среди специалистов животноводства области шла дискуссия о том, какие опоросы выгоднее проводить в условиях Южного Урала. Одни говорили, что лучше применять круглогодовые опоросы, другие высказывались за туровые.
— Поезжайте в Уйский совхоз, тогда узнаете, какие выгоднее опоросы, — посоветовали в обкоме партии участникам дискуссии.
И вот в совхоз зачастили специалисты животноводства, научные, партийные и советские работники. Приедут в летние лагеря, посмотрят, зададут вопросы директору, главному зоотехнику, управляющему. Сделают записи в блокнотах, а на прощание скажут:
— Это вы хорошо сделали.
За последние месяцы в гостях у животноводов Уйского совхоза побывали многочисленные делегации не только Челябинской области, но и Свердловской, Курганской, Оренбургской, Саратовской, Кировской, Кустанайской областей, Башкирской и Удмуртской АССР. Что их так заинтересовало?
Новая, высококвалифицированная доильная установка «карусель», построенная впервые на Южном Урале силами тружеников Уйского совхоза. Никогда еще не было в сельскохозяйственной практике, чтобы за три часа три мастера машинной дойки под руководством оператора подоили более пятисот коров. Причем средний удой каждой коровы составляет восемь-девять килограммов молока, а его жирность — свыше четырех процентов. Такие замечательные показатели стали возможными на Кировском отделении Уйского совхоза, где построена чудесная «карусель».
Главный зоотехник часто бывает на новой доильной установке, и каждый раз тепло улыбаются ее глаза, когда она видит девчат в белоснежных халатах — бывших доярок, теперь — мастеров машинной дойки.
— Я верю, настанет тот день, когда не только в нашем совхозе, но и во всех хозяйствах страны будет построено много «каруселей», навсегда исчезнет тяжелый ручной труд доярок, — говорит Анастасия Федоровна Черенкова.
В Уйском совхозе были организованы курсы операторов «карусели», мастеров машинной дойки, семинар зоотехников совхозов, колхозов, производственных управлений области, партийных, советских работников. И каждый покидал хозяйство в едином мнении — здесь есть чему поучиться.
…Анастасия Федоровна почти не помнит своего отца. Но на всю жизнь сохранила в сердце любовь к этому человеку, отдавшему жизнь за победу Советской власти, за то, чтобы счастливой была жизнь вот этой детворы, что резвится на лужайке, жизнь всех советских людей. И думая о погибшем отце-большевике, коммунистка Анастасия Федоровна Черенкова трудится еще лучше. Она знает, что на пути еще будут трудности, но их можно и нужно преодолеть.
Второй раз этого человека я увидел в 1961 году на пленуме Троицкого горкома партии. Долго вспоминал: где же с ним встречался? Но вспомнить не мог. Его густые темные волосы, чуть тронутые сединой, нависали на глаза. Он сердито взмахивал головой, отбрасывай прядь, и, блестя большими, немного лукавыми карими глазами, без тени волнения, спокойно докладывал тогда о ходе весеннего сева в колхозе. Секретарь горкома партии Николай Васильевич Ботвиновский внимательно слушал оратора, делал какие-то пометки в своем блокноте.
Но не всем членам президиума нравилось то, о чем рассказывал выступающий. Нет-нет да и бросят они в его адрес едкую реплику. Николай Васильевич вначале не обращал внимания, а потом не выдержал, одной фразой остановил их.
— Не мешайте человеку высказать свои мысли.
Оратор спокойным и уверенным голосом продолжал рассказ. Лишь в конце своего выступления человек в синем кителе повернул голову в сторону президиума и, как бы между прочим, заметил:
— На острое словцо и я мастак. Только не в словах дело. Будем цыплят по осени считать.
Последнюю фразу я записал тогда в блокнот для памяти. Про себя подумал: «Надо обязательно осенью побывать в этом хозяйстве».
После пленума к нам подошел Николай Васильевич Ботвиновский. Он кивнул в сторону человека в синем кителе.
— Умница. Любого агронома с дипломом за пояс заткнет. Хотите, расскажу о нем?
Мы охотно согласились. Однако беседа вскоре была прервана. Позвонили из колхоза. Кто-то настойчиво просил Николая Васильевича немедленно выехать на место. Секретарь горкома тут же собрался в дорогу, хотя уже была глубокая ночь. Он извинился и пообещал закончить свой рассказ в другой раз.
Осенью того же года мы снова выехали в Троицкий район. Побывали во многих хозяйствах. Но случилось так, что нам не удалось заехать к человеку, с которым намеревались обязательно встретиться. Перед отъездом из района решили зайти к секретарю горкома партии. Хотелось еще раз поговорить с ним, обменяться мыслями, впечатлениями.
Николай Васильевич стоял возле окна в своем кабинете и задумчиво смотрел вдаль. Трудно сказать, что в эту минуту занимало мысли секретаря горкома. Скорее всего он обдумывал свое предстоящее выступление перед колхозниками. В Москве шел исторический XXII съезд партии. Его, как и всех советских людей, безмерно взволновали доклад Н. С. Хрущева о Программе партии, те грандиозные перспективы, которые открывались перед нашим народом, перед нашей страной. В те дни невольно каждый коммунист задавал себе вопрос: какое же место я должен занимать в общих усилиях партии, в общей борьбе народа, строящего коммунизм?
Наша беседа затянулась. Николай Васильевич с увлечением рассказывал о станкостроительном заводе, о его замечательных перспективах. Продукция этого завода вскоре должна произвести настоящую революцию в машиностроении. Представьте себе: станок работает без резца, он обрабатывает заготовку самой сложной конфигурации. Вместо металлической стружки, вы видите небольшое, медленно вьющееся кольцо желтого пара, уносимого вентилятором. Люди работают в белых халатах. На шестерых рабочих — инженер. Это предприятие не далекого будущего, а уже сегодня реально существует, действует в Троицке.
— А что у вас нового, хорошего в селе?
— Нового, хорошего в селе? — переспросил Ботвиновский.
Он медленно поднялся из-за стола и снова подошел к окну. Его взгляд упал на сноп пшеницы.
— Вот колос будущего. Помните, я весной не успел рассказать вам об Александре Петровиче Воронцове. Поезжайте к нему. Не пожалеете.
…Второй месяц нет дождя. Дует сухой ветер. Он поднимает с бугров серую пелену пыли и несет ее сплошной клубящейся массой. Мелкие колючие песчинки бьют в лицо, попадают в глаза, за ворот. В такую пору все живое стремится укрыться в тень, спрятаться от нестерпимого зноя. Но Александра Петровича Воронцова не тянула к себе спасительная прохлада. Он чуть свет выезжал в поле и колесил на своем «газике» из одной бригады в другую до тех пор, пока низко не опускалось солнце, покрывая все вокруг вечерними огненно-желтыми красками.
У Воронцова с каждым днем все тревожнее становилось на душе. Хлеба выметали колос, им бы сейчас досыта напиться живительной влаги, а в небе — ни облачка. Александр Петрович беспокойно глядел на то, как все больше покрывались багряным румянцем травы, бледнели и блекли хлеба. Он тяжело переживал засуху, сокрушался: «Не иначе, как нынче спалит проклятущий суховей хлеба». Он на чем свет стоит ругал жару, суховей и даже солнце, несущее людям свет, энергию, жизнь.
А. П. Воронцов.
Изредка Александр Петрович наведывался на Маякский лог. Там, в конце белесого от засухи овсяного поля, небольшим островком стояла тучная темно-зеленая пшеница. Суховей словно не касался ее своим обжигающим дыханием. Воронцов ласково прижимал к своей груди тяжелые колосья. В такие минуты в этом угрюмом на вид человеке оживала большая красивая мечта и весь он преображался: «Верю вам, мои дорогие. Пройдет время, и зашумите вы огромными массивами на колхозных полях».
В один из таких дней, когда Александр Петрович возвращался с Маякского лога, мы и повстречались с ним у обочины дороги. Небольшого роста, коренастый, несколько угрюмый, он говорил редко, с расстановкой, что придавало его словам особую весомость. По его загорелому лицу легко угадывалось, улыбнется он через секунду или гневно обрушится на то, что мешает его делу.
Сейчас Воронцов расправил свои черные брови и, весь искрясь радостью, завороженно смотрел на восток. Оттуда поднимались дождевые тучи. Они медленно ползли, постепенно закрывая своей громадой ярко-голубое небо. Облака все ниже и ниже прижимались к раскаленной зноем земле. Не прошло и получаса, как хлынул ливень. Воронцов как-то сразу помолодел и во всю мочь закричал тяжелым облакам:
— Лейте пуще, пуще!
Промокнув до нитки, он неторопливой походкой направился к машине. Но вдруг от свинцовых туч оторвалось белое клубящееся облако. Его, словно перышко, подхватил ветер и стремительно понес в нашу сторону. Облако, не выдержав огромного напора, распалось на мелкие клочья. Посыпался град. Ледяные горошины безжалостно хлестали овсяное поле. Воронцов заскочил на какую-то долю минуты в машину, попытался завести ее, но ничего не получилось. И тогда он бросился бежать напрямик, в глубь овсяного массива.
Мы долго не могли понять, какая беда стряслась. Почему он вдруг покинул укрытие? Что заставило его, уже немолодого, несколько грузного человека, броситься под проливным дождем и градом в поле. Позднее нам все стало ясно. Но не будем забегать вперед, расскажем все по порядку.
…Случилось это в 1956 году летом, накануне жатвы. Машина мчалась по степи, оставляя за собой длинный шлейф пыли. Воронцов вместе с директором Санарской МТС Сатбаевым объезжал тучные поля, давшие в тот год замечательный урожай — около 30 центнеров с гектара. Абдул Гафар Бикетович рассказывал своему спутнику какую-то нехитрую историю, Александр Петрович вел машину. Возле одного из массивов он резко затормозил.
— Ай, сумасшедший! — негодующе воскликнул Сатбаев. — Я чуть лбом ветровое стекло не вышиб!
Но Александра Петровича уже не было в машине. Он крупными шагами мерил поле. Сатбаеву пришлось его догонять.
— Ты только посмотри — камышина растет, — на ходу бросил Воронцов своему спутнику. — И откуда она только взялась?
Воронцов ошибся. Росла не камышина. Над хлебным массивом, словно былинный богатырь, возвышался толстый стебель пшеницы с четвертным колосом. Его необыкновенный размер поразил Воронцова и Сатбаева.
— Пятьдесят лет прожил на белом свете, всю жизнь занимаюсь сельским хозяйством, но такого чуда еще не видел, — первым заговорил Воронцов.
— Вот это колос! — только и смог сказать директор МТС.
— Странно, кроме «искры» мы больше никакого сорта пшеницы здесь не сеяли. Какой же это сорт? — недоуменно пожимал плечами Воронцов.
— Немного она похожа на «лютесценс», — после минутного раздумья ответил Сатбаев, — но это не одно и то же. Понимаешь, у этой, как и у «лютесценс», рубашка белая, а вот расположение зерен совсем другое — винтообразное.
— Хорош колос, — мечтательно произнес Воронцов. — Часто батько мне говорил: «Помни, сынок, каково семя, таково и племя». А толк в этом деле он знал — всю жизнь проработал на полях. Послушаемся же его доброго совета.
Александр Петрович срезал колос и бережно завернул его в платок. Поздно вечером он возвратился домой. Жена встретила его упреком.
— Ужин давно остыл. Я уж и подогревать устала.
— Не шуми, Ивановна. Сегодня я нашел клад.
Александр Петрович вытащил платок, развернул его и положил колос на стол. Прибежали дочери — Клава и Аля. Долго все вместе любовались находкой.
— А теперь мы его обмолотим, — торжественно произнес Воронцов.
И удивительное дело: в колосе оказалось… 102 янтарных зерна.
— Папа, — потянула отца за рукав младшая дочь, — а если их посеять, такие же большие колосья вырастут?
— А это, дочурка, надо проверить. Непременно должны вырасти такие же. От доброго семени, говорят, добрый всход, — заключил отец, крепко прижав к своей широкой груди дочерей.
Петру Ивановичу Макаренко пошел девятый десяток. Всем он похож на шолоховского деда Щукаря. Разве только вот нет у него козлиной бородки, да не такой он щуплый. Есть у Петра Ивановича, как и у деда Щукаря, любимое место. В небольшом коридорчике перед председательским кабинетом стоит несгораемый шкаф. Хранятся в нем скорее всего пожелтевшие от времени артельные бумаги, хотя дед Макаренко упорно утверждает, что там — колхозная касса.
Вот возле этого ящика и несет свою службу Петр Иванович. Первым в колхозе узнает он новости, первым и передает их односельчанам. Не успеет появиться на пороге колхозной конторы почтальон, как дед встречает его вопросом:
— Звидкиля там нам сегодня пышут?
Почтальон вытаскивает из сумки объемистую пачку писем и начинает нараспев перечислять села, районные центры, города.
— Оце, диду, прийшов лыст из колгоспу «Родына» Оренбургской области. А оце — пыше сам секретарь Кыржачского парткома товарищ Бабкин. Во Владимирской области есть такой район. Цего лыста нам направив директор Чуманского зернорадгоспу из Алтая. Прочулы про нашу пшеничку и в Воронежи. Из Калача товарищ Попов интересуется.
— От бачышь, як це дило обернулось. Сегодня пышуть, а завтра гостиницу придется нам видкрывать, тучей гости повалять. Бачышь он уже перша машина прикотыла.
Мы вошли в контору правления колхоза. Разговорились с Петром Ивановичем. Дед то в шутку, то серьезно отвечал на наши вопросы.
— «Воронцовкой», значит, интересуетесь? Ох, и добра пшеница! «Белоколосой» раньше ее у нас называли. По двести с гаком пудов давала она с десятины. Правда, та колосом была меньше, но тоже добра пшеница. Ледащих она не любила: чуть-чуть кто замешкается с уборкой — и поминай, як звали: вся на земле. А эта ей не в пример.
— Выходит, стоющим делом ваш председатель занимается?
Макаренко даже обиделся:
— А ви як думали? У нас Александр Петрович голова, всим голова. Пустяками хай там соби на здоровья другие занимаются. К примеру, скажу, мий племянник. Он хотя ученый агроном, а вот мозга у него набикрень: знает одну «искру», из року в рик ее сие. А о другом и слышать не хочет. Горе одно, а не агроном.
В разговор вмешался член правления колхоза Иван Васильевич Стомин.
— Это вы, Петр Иванович, наговариваете на человека. Агроном он у нас хороший.
— Чего, наговариваю. Оно, конечно, «искра» — пшеница неплохая. Только приходится ее при белых мухах убирать. А мы, хлеборобы, мечтаем о такой пшеничке, щоб вона рано спила, давала по 200—300 пудов с гектара, щоб вона, як в песни поется: не боялась ни жары и ни холода. Вот о какой пшеничке мы думаем.
— А «воронцовка» именно такая пшеница?
Макаренко на минутку задумался, а потом вполне серьезно заметил:
— Оно, конечно, цыплят по осени считают. «Воронцовка», может быть, и не такая, но что-то около того. Да вы побалакайте с Воронцовым, он вам все обскажет.
…Как-то нам пришлось беседовать с одним из агрономов Троицкого района. Интересовал нас такой вопрос: почему колхоз имени XXI съезда партии (в прошлом — это колхоз «XIII лет Октября») получает уже многие годы самый высокий урожай в районе?
— Видите ли, Воронцову каждый год дождик помогает. Да и земли там получше, чем в других хозяйствах.
Сказали мы об этом Александру Петровичу. Он часто курит, волнуется. По всему видно — наш разговор задел его за живое.
— Значит, говорят, нас дождик выручает, земли лучше? — переспросил Александр Петрович и тут же зло бросил: — Какая ерунда! Знаете, как бы на это ответил мой отец: «Не гляди Степа в небо — там нет хлеба, нагибайся Степа к земле ниже — к хлебу ближе». Землю надо любить, ухаживать за ней, как за красной девицей, вот тогда и она ответит тебе на ласку богатым урожаем. Земля, конечно, наша кормилица, но и она есть просит.
И тут Воронцов рассказал нам интересную историю.
Было это давно, лет десять тому назад. Райком партии направил в колхоз беспокойного уполномоченного. Правда, в земле этот человек ничего не смыслил. Приехал он однажды в тракторную бригаду, видит — механизаторы зябь поднимают. Прошелся уполномоченный по борозде, замерил глубину вспашки. И понес: «Бракоделы! Мелко пашете! Под суд отдадим»! Механизаторы пытались ему объяснить, что глубже нельзя, пахотный слой будет нарушен.
— Вы мне очки не втирайте, — с ожесточением настаивал на своем уполномоченный из района. — Слыхали, в передовых хозяйствах на 60 сантиметров подымают зябь. Судить будем.
До суда, конечно, дело не дошло. Вспахали поле, как полагается! Но Воронцов серьезно заинтересовался новой системой обработки земли. По его настоянию в передовых хозяйствах побывал агроном. Посмотрел на месте и увидел, что многое можно перенять. И тут Воронцов кое-что внес свое в систему обработки земли. Но это уже другой разговор. Урожай стали получать еще лучше, чем в передовых хозяйствах.
Нас интересовал его знаменитый колос, новый сорт пшеницы, выведенный им. Но Александр Петрович, то ли из скромности, то ли по другой причине, всячески уходил от разговора на эту тему.
— Понимаете, рановато об этом говорить. Вот посеем в будущем году гектаров десять, тогда и посмотрим, как она покажет себя в деле. Возможно, наш сорт хуже «искры» окажется.
Мы не удержались от вопроса.
— Александр Петрович, а куда это вы в град, в грозу побежали? Помните, когда мы с вами встретились у овсяного поля?
Воронцов смутился.
— Куда побежал? К ней, к своей пшенице. Ох, и переживал я тогда. Думал побьет. Но град сторонкой прошел.
Восемь лет уже посвятил коммунист Александр Петрович Воронцов любимому делу — выведению нового сорта пшеницы. В 1956 году у него было всего 102 зерна. На следующий год они дали 156 стеблей. Еще год — и каждое зерно принесло горсть. В 1962 году колхоз имени XXI съезда партии собрал на круг пшеницы по девять центнеров с гектара. А «воронцовка» снова всех порадовала. Она дала по 14,2 центнера с гектара, хотя и посеяна была не в крест, а рядовым способом.
Бегут годы. Они приносят человеку и хлопоты, и огорчения, и радости. Многое пережил неутомимый колхозный селекционер. За последние восемь лет были и у него и горести, и неудачи, и радости. Поздней осенью 1962 года Александр Петрович не один и не два дня широким шагом вдоль и поперек мерил седьмое поле. В воздухе уже пролетали снежинки. Воронцов, кутаясь от холода, все думал, думал. Ему страшно хотелось поставить еще один опыт: в зиму посеять свои драгоценные зерна. Кое-кто из односельчан, ехидно посмеиваясь, при встрече с Воронцовым говорил:
— Зря ты, Петрович, хлопочешь. Видано ли дело — яровую пшеницу сеять в зиму.
Скептики в один голос твердили:
— Пустая затея!
Только дед Макаренко в ответ скептикам, знай, свое твердил:
— Слипый казав побачим, а глухой — почуем.
А у Воронцова на душе — большая тревога: суровые уральские морозы могли, действительно, погубить посев. Он хорошо знал, что уже не один десяток селекционеров обжигался на посеве яровой пшеницы в зиму. Прошла в тревоге зима. Ранней весной на радость Воронцову в поле появились дружные всходы. Восемь гектаров покрылись сплошным шелковистым зеленым ковром. «Воронцовка» раньше ржи выметала колос.
Воронцов посеял и весной свою пшеницу. Она заняла уже 63 гектара. Кто бы ни побывал летом в колхозе имени XXI съезда партии — непременно заглянет на седьмое поле. Трудно оторвать глаз от могучих стеблей воронцовской пшеницы. Ее рост не остановили ни поздние заморозки, ни июньский зной. В каждом колосе нового сорта пшеницы зерна вдвое крупнее и полновеснее, чем в других известных на Урале сортах.
…Годы коснулись смолистой шевелюры Воронцова. Они крепко прихватили ее серебристой изморозью. Стало пошаливать сердце. В начале 1963 года колхозники с большим почетом проводили Александра Петровича на заслуженный отдых. Но не сидит он дома. Воронцов по-прежнему с раннего утра и до поздней ночи в степи. И чаще всего его теперь можно видеть на седьмом поле. Там буйно раскустилась и растет знаменитая пшеница. Нередко сюда наведываются и новый председатель колхоза Николай Яковлевич Макаренко, и молодой агроном Зоя Даниловна Антонова. Вместе они радуются, любуются, тревожатся за судьбу нового сорта пшеницы.
Огромный интерес проявляют советские люди к «воронцовке». На имя Воронцова приходят десятки писем со всех концов нашей страны. Пишут их юннаты, колхозники, опытники, селекционеры, партийные, советские работники, военнослужащие. Вот некоторые из них.
«Дорогой Александр Петрович!
Скоро я поеду в родной колхоз на Украину. Я знаю, что это нескромно, но все же решил попросить Вас: вышлите мне хотя бы пять зерен Вашего сорта пшеницы. Я буду растить его, как малое дитя, и обязательно назову сортом «Дружба». А. Паланский».
«Мы понимаем, — пишет секретарь парткома Предгорненского производственного управления Восточно-Казахстанской области Ф. Фролов, — что у Вас еще мало семян нового сорта пшеницы. Но нам очень хочется помочь Вам в разведении «воронцовки». Направьте хотя бы несколько зерен в конверте».
Мечтают о «воронцовке» юннаты Атаманской школы станции Чонгар, Херсонской области.
«Уважаемый тов. Воронцов!
Мы, юннаты, узнали о том, что вы нашли колос, в котором было 102 зерна. Пришлите, пожалуйста, хотя бы одно зернышко. У нас часто бывает засуха. Может быть, Ваша пшеница поможет нам побороть засуху. С пионерским приветом! Юннаты».
А вот еще одно письмо.
«Дорогой Александр Петрович! Пишет Вам это письмо агроном по опытному делу из Кулунды на Алтае. Я понимаю, что Вы не закончили испытания нового сорта пшеницы. И все же очень прошу Вас пришлите хотя бы 10 зерен. Мы бы испытали ее в условиях Кулунды и размножили. Этим мы бы и Вам помогли в работе над новым сортом. С глубоким уважением агроном-опытник А. М. Бабайлов».
Письма нельзя читать без волнения. В них чувства и мысли наших хороших советских людей, в них — вера в колос жизни, мечта о днях, когда золотым океаном разольется, зашумит он на безбрежных полях нашей Родины.
Мотоцикл остановился у края большого массива свежевспаханной зяби. Иван Федорович Сурков заглушил мотор и пошел по пахоте. Невысокий, плотный, в зеленом плаще и кирзовых сапогах, он шагает по земле широким, уверенным шагом. Кажется, сама земля покорно расстилается на его пути, понимая, что по ней идет человек, хозяин ее.
Удаляясь в массив, Сурков местами останавливается, разрывает пашню — проверяет не мелко ли вспахано. Иногда обходит вокруг расставленных на массиве больших стогов соломы — смотрит хорошо ли пропахано. И снова идет дальше.
На другом конце массива виднеются три трактора с плугами. Издали кажется, что они движутся медленно. Но с каждым заходом все меньше и меньше остается на пути жнивья. А там, где они прошли, вороненым отливом блестит перевернутая земля.
Когда Сурков дошел до тракторов, они, только что закончив пахать последний клин, остановились.
— Все, Иван Федорович, пахать больше нечего, — сверкнув белыми на чумазом лице зубами, радостно крикнул тракторист Василий Галкин.
— Хорошо, молодцы! Теперь давайте к мастерской, — распорядился Сурков.
Вечером, когда около маленькой кузницы, которую почему-то называют мастерской, собрались все трактористы, Сурков сказал:
— Поработали мы нынче неплохо. Сегодня 30 сентября, а у нас, почитай, на полях все сделано. Урожай убран, зяби почти 1900 гектаров поднято.
— Теперь бы самое время позагорать, пока солнышко, как в августе, греет, — не то всерьез, не то в шутку молвил кто-то из трактористов.
— Загорать, говоришь? — спросил Сурков. — А не рано ли? По-моему рановато. Мы ведь не одни на свете живем. Вон у соседей, новопольцев, с зябью дело не ладится, что же они будут пахать до белых мух, а мы в это время отдыхать, в потолок поплевывать?
— После хорошей работы и отдохнуть не грех. А новопольцы пусть пораньше встают да попозднее спать ложатся, — не унимался желающий позагорать. Но на него зашикали.
— Помочь надо соседям, — загудели голоса.
— Вот это деловой разговор, — улыбнулся Сурков и, помолчав, сказал: — Так вот, завтра три трактора пойдут в Новое поле пахать, остальными начнем, обрабатывать раннюю зябь.
Домой Иван Федорович пришел поздно. Дочурки Люда и Наташа, набегавшись, переиграв за день, может быть, сотню игр, уже спали. Жена Лида тоже пришла только что. Она работает в совхозе свинаркой. Дел у нее вдоволь. Мать Ивана, Ксения Анисимовна, как всегда, приготовив ужин, ожидала сына и невестку.
— Ну, никак все полуночники явились, — незлобиво промолвила она. — Давайте ужинать, а то пироги вовсе остынут.
После ужина Иван Федорович просмотрел свежие газеты. Последнее время его особенно интересовал разговор, начатый Надеждой Григорьевной Загладой о чести и совести хлебороба. Мать и жена улеглись спать, а Иван еще долго сидел. Думал о других, о себе. Трудно самому о собственной жизни судить. Но он всегда со своей совестью сверялся, дорожил добрым именем. И сейчас, перебирая день за днем прошлое, не находил с ней расхождений.
…Отец Федор Яковлевич был беспокойным человеком, всю жизнь что-то искал. В 1940 году собрал немудреный скарб своей многочисленной семьи и из Оренбуржья переехал в Кокчетавскую область. Старшему из пяти ребятишек — Ванюшке тогда было 11 лет.
В 75 километрах от Кокчетава отец вступил в колхоз. Глядя на неоглядные, никем не меренные земли, он, бывало, говорил:
— Мать честная, земли-то сколько! Благодать!
Вся семья умела трудиться. Через год зажили хорошо.
Но грянула война. Отец ушел на фронт. Старшим мужчиной в семье остался Иван. Вместе с матерью трудился от зари до зари. В колхозе имелась небольшая кузница. Любил там бывать Ванюша. Удивленно и восторженно смотрел он, как под ударами молота добела раскаленный кусок железа превращался в нужную деталь или инструмент.
Кузнецы привыкли к этим посещениям. Иногда ему разрешали и «побаловаться кувалдой». А потом взяли к себе. Работал сначала молотобойцем, а затем и кузнецом.
Потом служба в Армии. Пока он служил, мать с оставшимися ребятишками переехала жить на Урал и поселилась в Сосновском районе. В 1954 году сюда же приехал после службы Иван и поступил работать в Есаульскую МТС кузнецом.
Работал прилежно, его хвалили, ставили в пример. Зарабатывал прилично. Можно было бы спокойно жить. Но не такой Иван Сурков человек, чтобы довольствоваться личным благополучием. Он все старается что-то придумать новое, что-то улучшить, изменить. Бывало, рабочий день закончится, все уйдут по домам, а Сурков еще в кузнице или в мастерской. То какую-то хитрую деталь разбирает, то пробует по-новому нагревать и ковать металл.
И. Ф. Сурков.
В то время МТС вела большое строительство. Лес для стройки заготовляли в Свердловской области — «в Урале», как здесь говорят. Тысячи кубометров надо было строительных материалов.
Однажды один из рабочих, побывавших на заготовке леса, во время обеденного перерыва рассказывал:
— На Урале лесу видимо-невидимо. Только трудно, ох, как трудно его взять. Главное, трелевать сильно тяжело. Каждое дерево весит много центнеров. Вот придумать бы такой зацеп, чтобы не обматывать тросом бревно!
Сурков слышал, разговор. Несколько дней после этого ходил он, вроде ничего не замечая вокруг. Что-то чертил на бумаге, подсчитывал.
— Ты, Ваня, часом, не заболел ли? — приглядываясь к сыну, спрашивала Ксения Анисимовна.
Много прикидывал Иван в уме. Но все было не то. Как-то утром перед началом работы в руках у него оказались ножницы. Он долго смотрел на них, будто впервые увидел.
— А ведь, пожалуй, подойдет, — раздумчиво сказал он и, забыв позавтракать, поспешил в кузницу.
Там посоветовался с заведующим МТС Арсением Петровичем Прожиркиным, с механиком Степановым. Те одобрили его идею. А она была до удивления проста. Из прочного металла делались почти настоящие ножницы. С одного конца их были кольца для тросов, а с другого — зубцы. Когда тросы натягивались, зубцы на другом конце ножниц вжимались в дерево. Чем сильнее натягивались тросы, тем крепче вжимались в дерево зубья. Дерево захватывалось зубцами, и трактор тянул его куда надо.
Большую помощь лесозаготовителям оказало это простое приспособление.
Тяга Суркова к механизации была замечена руководителями МТС. Его посылают в поселок Аргаяш на курсы механизаторов. Упорно, не жалея времени и сил, учится Иван. Иногда кто-нибудь из не очень радивых скажет:
— И что ты, Иван, все над книгами сидишь? Тебе что, больше других надо?
— Да, больше.
— Ну, тогда валяй…
С отличием и благодарностью дирекции закончил Сурков курсы.
Его сразу же назначили бригадиром тракторной бригады. Дело небывалое — сразу после курсов бригадиром стать. Конечно, поначалу трудно было. Но Иван старался, и его бригада работала не хуже других.
Большое событие в жизни Суркова произошло в 1957 году — он был принят кандидатом в члены партии. Новые силы, новая энергия появились у молодого бригадира. В тот год его бригада оказалась одной из самых лучших не только в Есаульской зоне, но и в районе. Коммунисты приняли Ивана Суркова в члены партии. Он был избран депутатом районного Совета депутатов трудящихся, членом райкома партии.
Когда техника МТС была продана колхозам, Сурков перешел работать в колхоз «Урал» в Ключевскую бригаду. В 1962 году бригада стала отделением Челябинского совхоза. Суркова назначили механиком. Отделение укрупнили. Оно стало большим хозяйством. На обширных полях, раскинувшихся на площади более 3000 гектаров от села Долгодеревенского до деревни Ужовки, на фермах работают сотни людей, десятки разных механизмов. Около сотни марок машин насчитывается здесь. В том числе 15 тракторов, 4 комбайна.
Немало забот у механика. Особенно трудно пришлось вначале, когда он приехал в Ключевку.
В первые дни, знакомясь с полями, Сурков обратил внимание на то, что на полях тут и там виднелись брошенные после работы машины, инвентарь. То плуг стоит с весны, ржавеет, то борона в кустах травой зарастает. На полевом стане тракторной бригады тоже машины стояли вкривь и вкось, не смазанные, не очищенные от земли. «Нет, так не годится», — сказал себе Сурков.
На другой день с полей был собран весь инвентарь, наведен порядок на стане. Приглядываясь к Суркову, трактористы говорили:
— Хозяин. Толк из него будет.
Работал Иван много. Его можно было видеть на полях, на стане, в мастерской и рано утром, и днем, и ночью. Но ему все казалось, что он чего-то недоделывает или делает не так. Понимал, что не хватает опыта. Советовался со старыми механизаторами, с агрономом Федором Сергеевичем Соколовым, который был в то время управляющим. По неопытности Иван иногда ошибался. Но не упорствовал в ошибке, а старался быстрее исправить ее.
Тяжелой была уборка урожая в 1959 году. Что-то не ладилось. Бригада отставала от других. А тут еще, как на грех, запил лучший комбайнер Дмитрий Новиков. Его самоходка — самый лучший комбайн — остановилась. Тогда Сурков сам сел за штурвал и стал подбирать валки. В те дни дома вовсе не стал появляться: некогда было. Похудел, оброс бородой.
К концу уборки дела пошли лучше, и ключевцы закончили ее не хуже других.
В то время здесь, да и во всем хозяйстве, большой и прямо неразрешимой проблемой была проблема прицепщиков. Плуги были прицепные. Агрономы запрещали пахать без прицепщиков. И они были правы: пахота без них — это брак. А людей не хватало. Нередко исправные трактора простаивали только потому, что не было прицепщиков. Дело страдало. На разнарядках по этому поводу шли шумные разговоры.
Однажды в разгар таких шумных разговоров Сурков предложил:
— А что, если на плуг поставить выносной цилиндр гидроподъемника?
— Давайте попробуем, — согласились трактористы.
В тот же день около кузницы закипела работа. Нашли цилиндр, шланги. Поставили цилиндр на семикорпусной плуг. Попробовали. Плуг поднимается и опускается, но работать нельзя. Плуг тяжелый, рама большая. При подъеме ее перекашивает. Одни лемеха идут очень глубоко, другие — почти по поверхности.
— Нет, видимо, без прицепщиков не обойтись, — сокрушенно решили многие.
— Можно, должны обойтись без них, — настаивал Иван. И доказал.
В один из ярких весенних дней в Ключевку съехались многие механизаторы и руководители хозяйств района.
— Посмотрим пахоту без прицепщика, — сказали в райкоме партии.
— Без прицепщика? Ерунда, не может быть, — сомневались многие.
Но трактор действительно пахал без прицепщика. Сурков сам вел машину. Тракторный плуг легко поднимался и опускался от поворота рычага гидроподъемника. Все делал тракторист. Большую помощь делу оказали тогда эти пяти- и четырехкорпусные плуги с гидроподъемниками. Сейчас здесь почти все плуги навесные, прицепщиков не надо. Но те плуги все еще сохранились.
Много оригинальных новинок сделано механизаторами под руководством Ивана Суркова. Среди них навозоразбрасыватель, спаренный культиватор для обработки междурядий кукурузы и другие приспособления.
От многих механизаторов Сурков отличается тем, что он не просто выполняет порученное ему дело. Каждое дело он старается сделать с творческой выдумкой.
Когда Иван Федорович услышал, что в некоторых хозяйствах на севе кукурузы применен агрегат из строенных кукурузосажалок, он сразу понял, что это хорошее дело. Перед севом такой агрегат был оборудован и теперь на севе служит хорошую службу.
Вообще в 1963 году механизаторы Ключевского отделения провели сев отлично. Качество обработки почвы отменное. Впервые по-настоящему применено прикатывание почвы после посева. Одним из первых отделение закончило весенний сев, заложив тем самым основу высокого урожая.
Впереди много дел.
Недавно директор совхоза Иван Степанович Соколов сказал:
— Если бы все механики были такими, как Иван Сурков, мы брали бы наши рубежи намного быстрей и лучше. Настоящий механизатор он.
Иван Степанович не очень щедр на похвалу. А уж если похвалил кого, то значит, человек тот действительно стоящий, значит, он высоко держит честь хлеборобскую, значит, правильно живет.
Все это еще раз припомнилось в ту ночь Ивану Суркову.
Поздно он лег спать. А наутро, едва забрезжит рассвет, он, как всегда, в зеленом плаще и кирзовых сапогах мчится на мотоцикле на пересмену трактористов. За алеющей зарей на востоке угадывается солнце. По земле идет новый трудовой день.
По апрельской, раскисшей от остатков мокрого снега дороге Равиль Шагалеевич Кудаяров возвращался из Чебаркуля домой, в Аргаяш. Сегодня его назначили инспектором-организатором Чебаркульского производственного управления.
Инспектор-организатор. Что он должен делать, каковы обязанности — Кудаяров точно не представлял. Правда, в управлении ему дали прочитать инструкцию, в которой говорилось о правах и обязанностях инспектора-организатора, кое-что рассказали. Но все-таки конкретной ясности не было.
Да и никто не мог точно представить, очертить круг обязанностей инспектора-организатора. Дело это новое, творческое. Многое зависит от человека, который исполняет эту должность. Ясно было только одно — раз он организатор, значит должен что-то организовывать. Сможет ли выполнить это коммунист Равиль Шагалеевич Кудаяров?
Размытая весенней непогодью дорога была необыкновенно длинна. Пока ехали, Кудаяров припомнил всю свою 48-летнюю жизнь. Учился в школе, закончил педагогический техникум. Потом служба в Армии, война. Семь лет носил военную форму, воевал, ранен. После демобилизации, с 1946 года, — в бывшем Аргаяшском районе. Работал заведующим отделом райкома партии, председателем колхоза, закончил областную партийную школу.
Наутро Кудаяров встретился с Николаем Никифоровичем Тарасовым, тоже назначенным инспектором-организатором.
— С чего же начнем? — задали они друг другу вопрос.
В то время некоторые аргаяшские совхозы и колхозы сильно отставали с производством и сдачей государству молока. В зоне Кудаярова особенно тревожное положение с выполнением плана создалось в колхозе «Марксист». Дело было в том, что здесь при сравнительно неплохих надоях не все сдаваемое молоко засчитывалось в план: жирность его была намного ниже базисной — 3,2—3,3 процента. На пересчеты уходило очень большое количество молока.
«А что если попробовать наладить раздельное доение коров, — думал Кудаяров. — Недавно я читал, что этот метод кое-где применяется. Да собственно он даже и не нов. Раньше татары и башкиры тоже по существу раздельно коров доили. Перед тем, как доить, подпускали к корове теленка. Он высасывал первое, самое жидкое молоко из вымени. Через несколько минут теленка убирали, хозяйка начинала доить. В подойник попадало самое жирное молоко. Конечно, раньше о жирности не думали, анализов не делали. Просто было удобно, отпадала надобность поить теленка из ведра. Сейчас, разумеется, телят к коровам подпускать не надо. Доярки будут доить коров в два приема. Первое жидкое молоко сольют отдельно и оно пойдет для выпойки телятам, а жирное — для сдачи государству».
Так размышлял инспектор-организатор, отправляясь в колхоз. Ему казалось, все это можно сделать быстро и просто. Председатель колхоза Иван Александрович Булаев встретил предложение Кудаярова не то, чтобы, как говорится, в штыки. Но без особого энтузиазма.
— Так, пожалуй, посуды под молоко не наберешься, — высказал он свои хозяйские опасения. Потом подумал и сказал: — А что же, попробовать можно. Вреда от этого, я думаю, не будет. Только все-равно какое доение ни применяй — плана сдачи нам не выполнить. Мы уж и так и этак считали — не получается.
Без восторга встретили нововведение и некоторые доярки.
— Детская игра это. Проку от нее ни на грош, — заявили они. — Только работы да хлопот нам прибавится.
Р. Ш. Кудаяров.
Кудаяров долго и подробно объяснял новый метод доения, убеждал, что никаких особых хлопот не будет.
— А посмотрите-ка, какая выгода, — горячо убеждал он. — Если содержание жира в молоке поднять хотя бы на половину процента, это будет равносильно тому, что надоим дополнительно несколько сот килограммов молока. Это за один день, а в году 365 дней. Видите, что получается.
На первых порах раздельное доение не ладилось. Кудаяров все время был на ферме. Помогал, советовал, доставал посуду, ездил на молокозавод вместе с лаборантами, анализировал молоко.
Уже через несколько дней животноводы, как говорится, вошли во вкус — стали по-настоящему доить раздельно.
Семь дней прожил на ферме инспектор-организатор. И хотя за это время по объему молока было сдано примерно столько же, сколько и за предыдущую неделю, зачетный вес его увеличился на 2060 килограммов. Благодаря этому колхоз успешно выполнил месячный план сдачи государству молока на 101 процент.
— Ты, смотри, а ведь здорово получилось! — воскликнул председатель колхоза. — Вот тебе и «детская игра». Нет, теперь будем доить только раздельно.
Дояркам тоже полюбился новый способ доения: большая выгода от него хозяйству.
Вслед затем раздельное доение было введено и в других хозяйствах, и это способствовало выполнению планов сдачи государству молока.
Много, очень много дел у инспектора-организатора. Каждый его день заполнен до отказа. Объясняется это тем, что у Равиля Кудаярова высокое чувство партийной ответственности за порученное дело. Человек он беспокойный, он душой, сердцем, своей партийной совестью болеет за общие, государственные дела, работает не зная устали.
Бывает он днями, сутками, а если надо, неделями среди животноводов на фермах, среди механизаторов на полевых станах. Его повсюду спрашивают, с ним советуются.
Как-то летом 1962 года звонит к нему на квартиру председатель колхоза имени Жданова Василий Федорович Силантьев.
— Равиль Шагалеевич, со свеклой худо, приезжай, может, что-нибудь придумаем, как спасти ее.
Тут же на попутной машине Кудаяров помчался в колхоз. Сошел около свекловичной плантации. Невеселое зрелище предстало перед ним. Буйные сорняки задавили небольшие, еще не окрепшие побеги сахарной свеклы. Свекольные листочки сиротливыми кустиками жались среди нагло раскинувшихся осота, молочая, вьюна, лебеды.
«Спасать, спасать надо немедленно свеклу», — подумал Кудаяров, поспешая в контору правления.
— Думаем мы воскресник завтра организовать, — сказал ему председатель. — Только что-то людей маловато набирается.
— Воскресник — дело нужное, — ответил Кудаяров. — Конечно, не так бы надо ухаживать за посевами, не авралом, а постоянно. Но уж раз так получилось, то давайте организуем воскресник. Людей всех позовем. Дело это общее.
Собрали коммунистов, комсомольцев. С вечера обошли все квартиры, все дома.
Наутро на воскресник вышли, действительно, и стар и млад — все жители. Пропололи свеклу. Осенью она дала урожай по 300 центнеров с каждого гектара.
Часто бывает, что Кудаярову звонят на квартиру и ночью. В таких случаях жена Равиля Шагалеевича Хадича Багировна со вздохом говорит:
— Опять тебя куда-то требуют. Собирайся. — И уложив в чемоданчик немудреные принадлежности командировочного, с укором скажет: — Хоть бы ночью-то дома отдыхал.
— Ничего, мать, не обижайся. Раз зовут, значит, нужен я. Нужен людям, делу большому, общему. Не огорчаться надо, а радоваться, значит, не даром я хлеб ем.
— Может, еще меня сейчас начнешь агитировать?
— Ты у меня давно сагитированная. Вон сколько книг-то в библиотеке, наверное, все их уже перечитала.
Хадича Багировна работает в Аргаяшской библиотеке. Чтение книг — ее страсть. Каждую свободную минуту отдает она книгам.
В квартире Кудаяровых большая библиотека. В ней много художественных книг, сельскохозяйственных, политических. Любят в семье книги. От отца и матери страсть к чтению перешла и к сыну Ролланду и дочери Светлане, ученикам. На верхней полке этажерки лежат книги по агротехнике, садоводству.
— В совхозах и колхозах завелись сады, они занимают большие площади. Знать надо это дело, вот и изучаю, — говорит Равиль Шагалеевич. — Вообще нужно многое знать. Нехорошо, когда спросят тебя что-нибудь, а ты не знаешь.
В начале 1963 года произошло укрупнение районов. Бывший Аргаяшский район влился в Сосновский. Образовалось Сосновское совхозно-колхозное производственное управление. Равиль Шагалеевич стал инспектором-организатором Сосновского производственного управления. Поле его деятельности — два совхоза: Аргаяшский и Кузнецкий и два колхоза — имени Жданова и «Марксист».
Земельные угодья этих хозяйств раскинулись на 59 тысяч гектаров, из них пашни больше 46 тысяч гектаров. Тысячи голов скота (только коров почти 5,5 тысячи голов). Разнообразные машины работают на полях и фермах. Сотни, тысячи людей трудятся здесь, производят то, без чего невозможна жизнь, без чего не будут работать фабрики и заводы, не поднимутся в воздух самолеты, не понесутся в космос ракеты — они производят продукты питания.
Инспектор-организатор производственного управления обязан помогать труженикам колхозных и совхозных полей с меньшими затратами производить больше хлеба, мяса, молока, яиц и других продуктов. Обязанность огромная и ответственная.
Равиль Шагалеевич Кудаяров в меру своих сил и возможностей старается лучше выполнить эту ответственную обязанность. И это ему удается, так как в каждом деле на помощь приходят люди.
— Один даже на маленьком поле не воин, — улыбаясь говорит Равиль Шагалеевич. — А у нас вон какое поле — почти 60 тысяч гектаров. Один там не здорово навоюешь. Всю свою работу я строю совместно с партийными, профсоюзными и комсомольскими организациями.
— Равиль Шагалеевич у нас свой человек, вместе решаем все важные вопросы, — подтверждает секретарь парткома Аргаяшского совхоза Гафур Идрисович Хайсаров. — За последний год таких важных вопросов мы решили много. Вот хотя бы улучшение структуры посевных площадей.
Секретарь парткома рассказывает о том, что совхоз перешел с паротравопольной системы земледелия на пропашную. Большие площади пашни многие годы занимались многолетними травами. Они по существу были исключены из хозяйственного севооборота. Теперь они заняты зерновыми и пропашными культурами и будут давать продукцию.
Такое же положение и в других хозяйствах. Конечно же, инспектор-организатор вместе со специалистами, партийными организациями вложил в это дело немало труда и забот.
Пожалуй, самым главным, определяющим девизом деятельности Кудаярова является: быть там, где трудно.
Зимой в Аргаяшском совхозе создалась большая трудность с кормами. Сена было мало, концентратов тоже. Солому скот ел плохо. Животные начали тощать, падала продуктивность. Это грозило страшными последствиями весной.
В парткоме совхоза разбирались как быть, что делать?
— Я думаю, что самый верный и, пожалуй, единственный выход из создавшегося положения, — сказал присутствовавший тут Кудаяров, — это наладить сдабривание соломы.
Ничего необыкновенного в этом предложении не было. Но дело в том, что пытались наладить запаривание — не вышло.
— Давайте возьмем седьмое отделение, — продолжал Кудаяров. — Я туда поеду. Все там наладим. Потом покажем всем управляющим и зоотехникам других отделений.
С предложением согласились. Инспектор-организатор поехал на седьмое отделение.
— У нас же места нет для запаривания соломы, — сказал ему управляющий отделением Киреев.
— Как нет места? А в коровнике?
— В коровнике не получится. Мы уж мозговали.
— Давайте еще подумаем, посмотрим, — предложил Кудаяров.
Оказалось, что можно найти место для запаривания соломы. Стоило только освободить от разного инвентаря и хлама один из средних проходов, немного переместить коров, как место освободилось.
Стали измельчать, запаривать и сдабривать солому. Скот стал съедать ее начисто. Это сразу же отразилось на состоянии животных и их продуктивности. Через какую-то неделю скот стал лучше выглядеть, надои заметно повысились.
Спустя некоторое время, сюда съехались все управляющие отделениями и зоотехники. Посмотрели, как налажено сдабривание корма. Потом так же сделали у себя.
Всю зиму и весну корма в совхозе сдабривались. И хотя зимовка 1963 года была необычайно длинна и трудна, совхоз закончил ее сравнительно благополучно.
Необыкновенным, особенным был весенний сев 1963 года в совхозах и колхозах нашей области, в том числе и в хозяйствах, где работает Равиль Кудаяров. Пожалуй, впервые за много последних лет по-настоящему взялись за наведение порядка на полях, за тщательную обработку пашни, за культуру земледелия. В этой борьбе инспектор-организатор производственного управления Кудаяров нашел свое место.
В дни сева он день и ночь был на полях, следил, чтобы каждое поле было обработано по всем правилам агротехники. С ним всегда была книжечка «Агротехнические рекомендации». В свободные у механизаторов минуты Равиль Шагалеевич объяснял им правила агротехники.
Надо отдать должное механизаторам, нынче они и сами сеяли, как рачительные хозяева. Об этом говорит хотя бы то, что за весь сев не было случаев брака. Посеяно хорошо, на полях вырос сравнительно неплохой урожай.
У некоторых работников сельского хозяйства есть такие периоды, которые раньше называли междупарьем. Это время, когда одно сезонное дело закончено, а второе еще не наступило. Получается этакий сезонный, что ли, перерыв, сравнительно свободное время. Правда, в последнее время эти периоды все больше заполняются другими неотложными делами. Но все-таки кое у кого такие «междупарья» бывают.
У инспектора-организатора нет такого относительно свободного времени. У него одно дело набегает на другое — знай поворачивайся. Одновременно с севом надо заботиться о животноводстве, о пастьбе, о заготовке кормов, а тут и подготовка к уборке урожая, да и сама уборка не замедлила пожаловать.
Равиль Шагалеевич много занимается животноводством. Животноводы борются за пуд молока от каждой коровы в день. Главное в летний период хорошо организовать пастьбу, особенно ночью.
Уставший за день в ходьбе и езде по полям, Кудаяров ночами отправляется на пастбища к пастухам.
Нелегок труд ночных пастухов. Ранней весной по ночам холодно, непогодь, темно. Надо следить, чтобы в темных перелесках не затерялось животное, не попало в болотную трясину. И в то же время следить, чтобы все хорошо наелись, вовремя напились. Потом, когда начинается тепло, появляется овод. В тихие, теплые ночи тучи комаров носятся над стадом, беспокоят животных. Спасаясь от гнуса, коровы лезут в самую чащобу. И как бывает рад пастух, если ночью к нему кто-нибудь придет, приедет, по душам поговорит с ним!
Равиль Шагалеевич побывал на пастбищах колхозов «Марксист», имени Жданова, в Аргаяшском совхозе. Пастухи очень довольны его посещениями.
— Хороший, душевный человек Равиль Шагалеевич, — говорят они об инспекторе-организаторе.
Кудаяров вместе со всеми радуется успеху того или другого хозяйства, искренне огорчается неудачами. Он живет вместе со всеми.
Недавно за успешное выполнение плана на областную Доску почета вместе с другими хозяйствами области был занесен и его колхоз «Марксист». Кудаяров с радостным волнением читал это сообщение. Ведь это оценка труда не только тружеников колхоза, но и труда инспектора-организатора.
— Мы только начинаем работать, впереди у нас еще много дел, много нерешенных вопросов, много у нас и недостатков, упущений, — говорит Кудаяров.
Верно, много еще недостатков в хозяйствах, много нерешенных задач. Но они решаются. В этом не малая заслуга инспектора-организатора Равиля Шагалеевича Кудаярова. Он трудится на переднем крае жаркой битвы за изобилие, за коммунизм.
Газик идет легко, покачиваясь на ухабах. Свет фар падает на дорогу, отбрасывая даже от маленьких бугорков большие неуклюжие тени. По сторонам стоит темный березовый лес, либо светлеют разводины полей, с которых только недавно убрали хлеб. На поворотах свет скользит по березняку, выхватывает белые стволы и неразбериху ветвей с прореженными осенью листьями. Некоторые листья упорно удерживают в себе зелень, но многие уже пожелтели и тихо, как бы нехотя, падают на землю. И ветра нет, а все равно неведомая сила отрывает лист от ветки, и он, покачиваясь, медленно притягивается к земле, как к магниту. В мгновенном ослепительном свете автомобиля падающие листья кажутся сказочными ночными бабочками.
Николай Николаевич Уфимцев, покачиваясь на сидении газика, видит ребристую от теней однообразную дорогу и на поворотах падающие с берез листья. Машину ведет сам секретарь партийной организации Тюбукского совхоза Василий Константинович Блинов, сосредоточенно, но без напряжения, словно заправский шофер. Путь — в Кисегачскую бригаду. Несколько часов назад в конторе совхоза состоялось производственное совещание: в отделениях плохо поднимается зябь. Хуже бы надо да некуда! Вот и решили проверить, как работают тракторы ночью.
Машину встряхивает на ухабах. Николай Николаевич садится поудобнее. Ему-то в эту ночь можно было спать, потому что никакой должности в совхозе не занимает. Да вот не спится. Недавно директор совхоза Пастухов даже рассердился на него. Навоз на фермах пропадает зря. Его бы собрать в бурты на зимнее хранение, приготовить из него компосты. Николай Николаевич об этом директору и сказал. А Пастухов вроде бы за обиду принял: мол, сами знаем, что делать. Уфимцев, конечно, понимает его. Хозяйство огромное, всяких хлопот невпроворот, вот со взметом зяби не вяжется, а тут еще с навозом пристают. А рабочих рук, машин не хватает. Так-то оно так, но ведь нельзя жить только сегодняшним днем, думать надо и о завтрашнем дне.
О завтрашнем дне… Широко, размашисто шагает наша страна, в любом капельке-деле это шаганье отражается. А Тюбук — та же маленькая капелька. Необъятные горизонты открываются, будто в безбрежном поле, душа радуется. Потому-то больно за каждый промах, за каждую осечку, которые мешают движению вперед.
Жизнь научила Николая Николаевича многому. Была она трудной, с ухабами, как эта дорога. Главное все-таки в том, что в самые трудные годы не потерял он веру в великое дело, убежденность в торжество справедливости. После XX съезда партии ему вернули партийный билет, а вместе с ним доброе незапятнанное имя. Тогда Николай Николаевич с еще большей энергией бросился в круговорот жизни, хотя годы уже были не те. Сейчас формально он не у дел, получает персональную пенсию, но считает себя на бессменной трудовой вахте.
Н. Н. Уфимцев.
Он многое передумал в эти годы. Перед войной вернулся жить в Тюбук к тем, кого знал с мальчишеских лет. От них черпал уверенность. Он не был нелюдимым отшельником, чудесная черта характера — неугомонность — проявилась особенно ярко. Работал в колхозе, потом в МТС. В войну перешел в Главнефтесбыт. Да так целых четырнадцать лет и проработал на Багарякской нефтебазе. Между прочим, старший сын Николая Николаевича работает тоже в Главнефтесбыте, в Челябинске. Второй сын не вернулся с фронта, а самый младший живет с отцом, в Тюбуке…
Впереди замельтешил красноватый огонек — костер не костер, может, пожар?
— Чтобы это могло быть? — забеспокоился Николай Николаевич.
— По-моему, горит скирда, — отозвался Василий Константинович. — Сейчас узнаем. Это поле Кисегачской бригады.
Машина затряслась по обочине поля, и вскоре все стало ясным. Горела скирда соломы. Пламя бойко рвалось ввысь, наливая темноту багровым зловещим светом. Недалеко светились два ярких глаза — это шел навстречу трактор. Тракторист заметил приехавших, остановил машину, поставил мотор на малые обороты и спрыгнул на землю. Поздоровался.
— Ты это сделал, что ли? — спросил у него Блинов.
— Я, а что? Так виднее пахать.
— Лучшего ты ничего не придумал? — вмешался Николай Николаевич. — Добро ведь горит.
— Э, такого добра у нас хватит! — усмехнулся тракторист. — Не обеднеем!
С тракториста потом за все спросят. Сейчас не стали задерживать — пусть пашет, не теряет драгоценного времени.
Снова бежит вперед газик.
Николай Николаевич погрузился в глубокое раздумье. Понятно, что эта скирда, к тому же маленькая, всего лишь песчинка в океане. Дело даже не в ней, если вникнуть поглубже. Страшнее всего безразличие, с каким тракторист поднес горящую спичку к скирде, делая из нее себе на потеху громадный костер.
Безразличие. Равнодушие…
Безразличие к добру, к зернышку, к колоску, к капле бензина или солярки. Всего этого у нас много. Велика ли беда, если потеряем каплю?
Равнодушие. К народному добру, а горше всего — к человеку. Равнодушие у нас беспощадно истребляется, но ведь оно еще есть!
Пытается разобраться Николай Николаевич в природе равнодушия. Человек рожден на советской земле, воспитан на гуманных коммунистических принципах, и вдруг оказывается — нет в нем самого элементарного: внимания к другому, заинтересованности в его судьбе. Трудно ведь это понять. Вот, скажем, пришел к Николаю Николаевичу Степан Иванович Плотников, человек больной, и попросил помочь с пенсией. Разве ему скажешь:
— А какое я имею к этому отношение? Я сам пенсионер. Иди к тому, кто этим занимается.
И формально он был бы прав. А по-человечески? А как коммунист? Как советский гражданин, наконец?
Наверное, все-таки равнодушие рождается от ожирения совести, когда верх берет мещанская философия, выраженная как нельзя точно в поговорке: «Моя хата с краю, я ничего не знаю».
С этой подленькой философией Николай Николаевич воюет всю жизнь, будет воевать до последнего дыхания. Она ведь, эта философия, выражается по-разному. Вот, к примеру, дирекция маслозавода оштрафовала Тюбукский совхоз на 10 тысяч рублей якобы за повышенную температуру молока, которое сдает совхоз заводу. Как будто повод формально законный. А Николай Николаевич копнул поглубже и установил, что все это чепуха, а не повод. Просто руководители завода решили так прикрыть свой собственный грех. Сел за стол да написал об этом в газету. Письмо напечатали, и справедливость восторжествовала.
Но не всегда справедливость добывается легко. Бывает, что приходится драться долго и упорно.
Как-то обратилась к Уфимцеву пожилая женщина. Он ее знал с незапамятных времен — Евдокия Васильевна Иванова. Еще в 1919 году вступила она в коммуну в Тюбуке, потом эта коммуна стала колхозом «Красный пахарь», а недавно колхоз преобразовался в отделение Тюбукского совхоза. Евдокия Васильевна всю жизнь трудилась на одном месте, хотя вывески над конторой изредка менялись: коммуна, колхоз, совхоз, знаменуя собой этапы жизненного пути не только Евдокии Васильевны, но и страны. Жила, трудилась, не жаловалась, пока силу в руках чувствовала. А тут старость подошла. Пришла Евдокия Васильевна к Николаю Николаевичу. Знала: справедливый, чуткий это человек, поможет, посоветует что-нибудь дельное. Пенсию бы ей надо.
Первого мужа Евдокии Васильевны помнили многие старожилы: он был первым председателем Тюбукского Совета. Нагрянули в село колчаковцы, а председатель не успел уйти. Схватили его и расстреляли. Овдовела Евдокия Васильевна, поплакала, погоревала. Но мужа не вернешь, а жить надо. Когда горе зарубцевалось, поутихло, повстречался ей славный парень. Полюбились друг другу, поженились и прожили в дружбе и согласии много лет. Сына вырастили. Но заполыхала пожаром война. Муж и сын ушли на фронт. За троих работала Евдокия Васильевна в колхозе, беспокоилась о своих: как они там, на фронте? Не дождалась она домой ни мужа, ни сына. Пали смертью храбрых в боях за Родину. Опять осиротела Евдокия Васильевна, сколько слез выплакала — кто считал-мерил?
А сейчас в пенсии ей отказали. За первого мужа не дали, потому что она второй раз замуж вышла. За мужа, погибшего на фронте она не могла получать пенсию тоже — муж был колхозником. За сына тоже нельзя — она не состояла у него на иждивении. Не полагалось ей пенсия и за свою трудовую жизнь — она была колхозницей. Куда ни кинь — везде клин!
Взялся помочь ей Николай Николаевич. Несколько лет не отступал от своего, воевал с теми, кто, укрывшись за параграф, не желал видеть человека. Дважды писал в Москву. Добился-таки! И вот как-то обо всем этом написали в газете, покритиковали равнодушных, которые несколько лет тормозили оформление пенсии Евдокии Васильевне. Покритиковали вскользь, даже не назвав фамилии. И поди-ка! Равнодушные обиделись, с завидной быстротой пересмотрели дело и снова… лишили Евдокию Васильевну пенсии. Мол, у нее есть еще один сын. Николай Николаевич сильно переживает из-за этого.
Нет, равнодушных просто так не пробьешь. Что им до судьбы человека, какое им дело до него! Дважды темные силы разрушали у Евдокии Васильевны счастье и дважды она выстояла. А чиновнику что до этого? Он холодной рукой начертал на заявлении Ивановой тяжелое слово: «Отказать!» И, наверно, еще подумал: «Много их таких, всем не угодишь!»
«Много такого добра — не обеднеем!» «Много таких — всем не угодишь!» Разные случаи, слова непохожие, а философия одна и начало ее в одном — в равнодушии, в безразличии. Разве может Николай Николаевич быть спокойным? Он, как и другие коммунисты, будет драться с таким злом до победы. А его еще спрашивают: почему он во все дела вмешивается? Потому что он коммунист. Понятно, сейчас лучше бы ему спать, а не трястись среди ночи в газике. Но совесть коммуниста не дает ему покоя, да он в нем пока еще не нуждается.
К концу ночной поездки очутились они в третьей бригаде Булзинского отделения. На поле работали два трактора, а остальных двух не было видно. Оказывается, трактористы ушли спать.
— Да, — покачал головой Николай Николаевич, — слабовата дисциплинка.
— Слабовата, — согласился Василий Константинович. — Где-то мы тут не дорабатываем, мы, коммунисты. Придется взяться за дисциплинку по-настоящему.
— С молодежью надо больше работать, передавать ей опыт старших.
Вспомнилось Николаю Николаевичу, как приходилось за помощью к старикам обращаться, какой они пример молодым могут подать.
Давным-давно, задолго до войны, уродился в Тюбукском колхозе отменный урожай. А куда же ссыпать зерно? Амбары были, больше двух десятков, но мелкие, еще от единоличного хозяйствования остались. Председательствовал тогда Николай Николаевич. Поехал он в Касли, договорился со строительной бригадой, чтоб она построила один вместительный колхозный амбар. А бригада подвела — не приехала. Добрые люди посоветовали председателю сходить на поклон к дедам. Те люди бывалые, долго себя просить не заставили. Поплевали на ладони да отгрохали большущий колхозный амбар. Он и сейчас еще стоит — ни дожди, ни бури его не берут.
В те времена Николай Николаевич был молодой, а теперь и сам дед. Еще недавно руководители совхоза все тужили — не хватает животноводческих помещений, совхозные строители не поспевают: хозяйство развивается бурно. Вспомнил Николай Николаевич, как его из беды выручили деды, и подумал: а почему бы это не повторить теперь? Пожалуй, нынешние деды посознательнее тех будут, по себе судил. Сначала обратился к партийному секретарю Василию Константиновичу. Нравилась в нем Николаю Николаевичу решительность. Если Блинов был убежден, что дело стоящее, хотя и нелегкое, он не колебался: надо было — сам делал, требовалась его поддержка — поддерживал. Рассказал ему Николай Николаевич про свою думку, а секретарю второй раз объяснять не надо, только сказал:
— Добро! Действуйте!
Старики в Тюбуке крепкие, за плечами целая жизнь, а руки золотые — все могут.
Пришел Уфимцев к Алексею Павловичу Шахматову, пошутил:
— Прораба вот из тебя хотим сделать.
— Какой из меня прораб!
— Самый подходящий!
Много лет был прорабом Алексей Павлович, да годы ушли — семьдесят семь лет за плечами. Поговорили по душам, других стариков подбили — и готова бригада! Алексей Петрович прораб, а Николай Николаевич бригадир. Для начала деды отделали три арочных помещения на первом отделении — полы настлали, кормушки сделали, колоды сбили. Тоже самое построили и в Кисегаче, что в 15 километрах от Тюбука, потом в Булзях, в Знаменке. Живут-то старики в Тюбуке, а на работу ездят иногда за 15—20 километров. На месте появляются рано, сразу же оживают звонкие пилы и топоры дедовской бригады. Услышат жители бойкий перестук топоров, тоже на работу спешат: неудобно прохлаждаться, коли старики уже за дело взялись. Подтягивают своей дисциплинированностью других.
Прошло немногим более полугода после той памятной поездки по полям. За это время многое изменилось. Укрупнились районы, Василий Константинович Блинов работает сейчас в органах партийно-государственного контроля.
И только одно осталось таким же — неугомонное сердце коммуниста Николая Николаевича Уфимцева. Как всегда он хлопочет о совхозных делах, часто забывая вовремя отдохнуть, покушать. Он член группы содействия органам партийно-государственного контроля в Тюбуке. Вместе с когда-то организованной им бригадой пенсионеров Николай Николаевич работает на строительстве совхозного телятника. В минуты отдыха, перекура вынимает из кармана газету и читает, давая свои комментарии к опубликованным материалам. В бригаде внимательно изучены решения июньского Пленума ЦК КПСС. Есть еще порох в пороховнице старого неугомонного большевика Николая Николаевича Уфимцева.
Секретарь парткома Еткульского совхоза Николай Иванович Клеменко пристально оглядел вошедшего. Гость тоже с неменьшим вниманием рассматривал парторга. Взгляды их встретились.
— Садитесь, — пригласил Николай Иванович. — Значит, вы и есть Сергей Филиппович Букин, 1935 года рождения, член партии, агроном.
— Я и есть 1935 года рождения, агроном, — ответил Сергей Филиппович, не скрывая улыбки, мелькнувшей на его губах. Глаза же его глядели строго и вопросительно.
— М-да, — парторг озабоченно погладил подбородок. Другим он представлял себе будущего управляющего самого отстающего в совхозе Шеломенцевского отделения. Пожилым, крепким, одним словом, бывалым человеком. А этот представлялся ему совсем мальчишкой да к тому же, кажется, не очень шустрым.
— Вы по крайней мере представляете, куда едите? — спросил парторг.
— В общем.
— Ну, ну, — Николай Иванович открыл ящик стола, достал листочек бумаги и передал его Букину, — читайте.
Сергей Филиппович, чуть прикусив нижнюю губу, стал читать. «По состоянию на 1 января 1962 года на Шеломенцевском отделении имеет место падеж скота. Привеса скота нет. Недостача птицы — 280 голов, крупного рогатого скота — 2 головы. Перерасход грубых кормов и концентратов — 90 тонн. Выход продукции за год 70 процентов. В декабре не работало 22 человека. Нарушение трудовой дисциплины приняло хронический характер». Сергей Филиппович положил бумагу на стол.
— Я это уже знаю, — спокойно ответил он.
— А то, что там третий управляющий меняется, тоже знаете? — спросил Николай Иванович.
— Слышал.
— И все же решил ехать?
— Да.
Николай Иванович еще раз пристально взглянул в лицо Букина. Худощавое, чуть вытянутое, оно было спокойно. В глазах строгость. Николай Иванович улыбнулся.
— А вот одеты вы легко: ведь январь.
— Боюсь, как бы жарко не было.
— М-да. Советую, Сергей Филиппович, к людям будьте внимательней. Не ошибитесь. Есть такие, что специально ищут повод, чтобы управляющего скомпрометировать, а потом кричат, нам, мол, такого не надо… Ну, в счастливый путь! — парторг крепко пожал руку новому управляющему.
Старый управляющий Сысолятин сидел в конторе, нервничал. Он уже давно упаковал вещи. Ему не терпелось уехать из Шеломенцева. На вопросы нового управляющего отвечал неопределенно и неохотно. А тому хотелось знать все: и как живут люди, кто и как из них работает, и есть ли художественная самодеятельность, товарищеский суд.
Наконец, почувствовав, что его вопросы давно уже надоели Сысолятину, Букин замолчал.
Осматривая хозяйство, Сергей Филиппович заметил, что многие живут на отделении как гости, готовые в любую минуту собрать чемоданы и уехать. Бесхозяйственность, равнодушие, пассивность.
Сергей Филиппович косо поглядывал на Сысолятина и думал с возмущением: «Как же ты, управляющий, коммунист, мог допустить, чтоб на твоих глазах разбазаривались корма, погибал скот, рабочие неделями не выходили на работу».
С фермы возвращались, когда уже опустились сумерки. В окнах домов зажигались огни. Шли молча. Говорить не хотелось. Сысолятин хмурился, нервно жуя мундштук папиросы. Сергей Филиппович поглядывал на окна домов и думал, что вот там живут люди, с которыми ему предстоит жить, работать.
Мимо прошли с песнями несколько человек. Один из них едва волочил ноги, двое других его поддерживали и тянули осипшими голосами старую казачью песню.
— Часто у вас так? — спросил Сергей Филиппович.
— Бывает, — неопределенно ответил Сысолятин.
У конторы стояло несколько человек. Чей-то женский торопливый голос тараторил:
— А слышь, Акинфович, нового управляющего привезли, все приглядывается, молчит, сердитый.
— А по мне, что ни поп, то и батька…
— Молоденький, где ему с нашими мужиками управиться… Слышь, Акинфович, говорят будто…
Что говорят, Сергей Филиппович так и не расслышал. У ворот дома, где жил Сысолятин, остановились.
— Ну, так вот, видел сам, теперь суди, — вздохнул Сысолятин, отряхивая снег с валенок. — Народ тут дюже тяжелый… Честно говоря, не советовал бы тебе тут бросать якорь, примешь горя.
Сергей Филиппович ничего не ответил.
Ночью долго не мог уснуть. Вертелся с боку на бок. Потом, поеживаясь от холода, поднялся, укутал жену и сына, закурил и подошел к столу. Задумался. А думать было о чем. На отделении не хватало кормов. А зима еще вся впереди. Корм расходовали неэкономно, растаскивали по домам.
«Этак и весь скот передохнет. Корм надо беречь», — решил он.
Наутро в конторе Сергей Филиппович беседовал с секретарем парторганизации Константином Васильевичем Рудневым. Внимательно приглядывался к нему, стараясь понять этого немногословного человека.
— Плохо с кормами у нас, Константин Васильевич. Был вчера на ферме, не берегут корм, валят куда попало, концентраты растаскивают. А зима еще впереди.
— Плохо с кормами, — согласился Руднев, — да и не только с кормами… С людьми не работали, вот что самое худшее.
Сергей Филиппович поднялся, прошелся по комнате, закурил.
— Так где же бригадир дойного гурта? — досадливо спросил он. — С утра жду, а его словно украли.
— А чего ждать. Не придет он, — барабаня пальцами по столу, сказал Руднев.
— То есть, как не придет? — управляющий удивленно взглянул в чуть прикрытые, с хитринкой глаза Руднева.
— Да так. Пьян он…
— Пьян! — Сергей Филиппович резко сунул папиросу в пепельницу. — И это называется коммунист. Ну, уж дудки! Буду ставить вопрос на партсобрании. Таких — вон из партии и из совхоза.
— Чего проще, — спокойно ответил Руднев.
— Удивляюсь вашему спокойствию, — заметил Букин, отворачиваясь к окну.
— А я вашей вспыльчивости. Ну, вот что, управляющий, — Руднев поднялся на ноги, — судить да рядить потом будем. Я здесь не первый год живу, людей знаю. И с плеча рубить не советую. С кормами вопрос утрясем. А вы с людьми поговорите, вам это на пользу пойдет.
И вскоре такой случай представился. Как-то вечером, когда управляющий возвращался домой, его догнала бричка. Правил лошадью Полухин, молодой скотник.
Заметив управляющего, Полухин стегнул лошадь и, воровато озираясь на управляющего, резко свернул в сторону.
«Что это с ним», — удивился Букин и крикнул:
— Эй, хлопец, постой!
Полухин нехотя натянул вожжи.
— Ну-ка, что у тебя тут? — спросил управляющий, разрывая солому. На дне лежал старательно прикрытый мешок с комбикормом.
— Украл? — кровь прилила к лицу управляющего.
— Так ведь, товарищ управляющий, люди берут — и я беру, — Полухин зашмыгал носом и низко опустил голову.
На товарищеский суд народу собралось много. Судили Полухина. Он стоял, опустив голову, тер кулаком глаза и мямлил что-то себе под нос.
— Громче! — кричали из задних рядов.
— Умел воровать, умей ответ держать, — пробасил совсем рядом молодой задорный голос Ивана Голованчука.
— Смотри, — Руднев толкал Букина под бок. — Первый разгильдяй на селе. Имел судимость и сейчас нигде не работает. Других на пьянку сманивает.
Сергей Филиппович взглянул на Голованчука. Тот сидел, оседлав стул, широкоплечий, с насмешливым взглядом, корча рожи «подсудимому».
— Вот таких-то и надо гнать в три шеи, — добавил Руднев.
— Припомнили бригадира, — усмехнулся Букин. — Погорячился я тогда, признаю. Ну, а сейчас, пожалуй, вы рубанули с плеча. Воспитывать надо людей. А из Голованчука еще выйдет толк.
Суд длился долго. Говорили о многом. И к концу уже трудно было решить, что происходит — суд или собрание. Наконец, вынесли решение: просить районную редакцию напечатать в газете о поступке Полухина. Тот, раскрасневшийся, пошел было на свое место, но вдруг остановился:
— Товарищи, сдуру я тогда… никогда больше такого не будет, честное слово.
— Смотри, Саша, а то мама уши надерет, — крикнул Голованчук, жестко усмехнувшись.
— Так что же делать? Опять на работу не вышли, — жаловался бригадир. — Скоро уж сеять пора, а мы все раскачиваемся.
— Кто? — спросил Букин.
— Да вот. Анатолий Печеркин, Иван Казанцев, Князев и опять же Иван Голованчук. Ох, этот Голованчук, мутит он народ.
— Так предупреди: не выйдут на работу — уволим. А Голованчук пусть зайдет.
Расхлябанной походкой Голованчук зашел в кабинет управляющего. Небрежно сел на диван.
— Слушаю, начальник.
Букин взглянул в настороженные, колючие глаза Голованчука.
— Хватит, Иван, дурака валять. Или работать будешь, или… ведь уж в которой раз с тобой говорю. Совесть-то у тебя есть?
— Все, начальник, шабаш. Прежнюю жизнь свою завязываю, — помолчав, ответил Голованчук. — Сам понимаю.
— Давно бы так. А то ведь и жизнь пройдет ни за грош, ни за копейку, — Букин пристально взглянул в глаза Ивана. — Пойдешь в строительную бригаду. Да смотри…
— Все, начальник, шабаш!
В дверях Голованчук столкнулся с объездчиком Александром Акинфовичем Печеркиным. Старик, мельком взглянув на Голованчука, презрительно усмехнулся.
— Вроде как нянчитесь? — спросил он у Букина.
— В няньки не нанимался, — холодновато заметил управляющий.
Печеркин для него был непонятен. Хитрый старик, говорит загадками. Мудрит. И в то же время в его зеленоватых глазах таилось что-то особенное, привлекательное.
— Я вам тут акт на потраву принес. Совсем распустили скот. Сено совхозное травят, солому, а мер все никаких.
— Меры примем, — Сергей Филиппович заглянул в акт.
«Прямой, видать, старик, — подумал Букин. — Вон и родственников своих не пожалел».
— А что вы насчет Голованчука думаете? — спросил Букин.
— Подлец он из подлецов, вот что я думаю! — рубанул Печеркин.
— М-да, много у нас тяжелых, — вздохнул Букин.
— Тяжелых? — в глазах старика блеснули хитроватые искорки. Отказавшись от папиросы, полез в карман за махоркой, не спеша, с достоинством закурил. — Это верно, есть у нас тяжелые. А оно и неплохо. Легкий-то что — дунь и нет его. А наших раскачать трудно. А уж коль раскачаешь да поведешь, так, брат, не остановишь. Да и сам ты мужик тоже не из легких, как я вижу.
— Это почему же? — удивился Букин.
— Уперся ты в одну точку и гнешь свою линию. И ничем-то тебя не свернуть. А народ, он все видит.
Букин улыбнулся.
— Однако вы, Александр Акинфович, философ.
— Ну, философ не философ, а толк в людях понимаю.
После ухода Печеркина Сергей Филиппович задумался:
«Своя линия. Трудное это дело — выдерживать свою линию. Ведь вот уже не первый месяц работаю я здесь. А сделано так мало». Правда, управляющий уже не чувствовал себя столь одиноко, как в первые дни. Рука об руку шли с ним такие, как Руднев, Костырин, Меньшенин, секретарь комсомольской организации Нелля Кобец. Но наряду с ними были и Голованчуки, и Князевы, и Казанцевы, и Пьянковы.
Приближался сев. Ни управляющий, ни Руднев не знали покоя. За каждым коммунистом был закреплен определенный участок работ. Подготовили технику. Каждый механизатор и полевод был на своем месте. «Кажется, все идет нормально», — думал Букин.
Рассматривая совхозную сводку, Сергей Филиппович прикидывал в уме возможности отделения и по всем данным выходило, что Шеломенцевское отделение должно закончить сев первым в совхозе. И вдруг — на тебе. В бригаде овощеводов участились пьянки. Посадка картофеля задерживалась. Крепко задумался управляющий.
«В чем дело? — недоумевал он. — Ведь, казалось бы с каждым говорил, беседовал. И люди-то хорошие, а вот… Проведем собрание», — решил Букин.
Вечером народ потянулся в клуб.
— …Так вот, товарищи. Мы уже говорили об этом, но, видать, некоторым не впрок, — управляющий взглянул туда, где сидели заядлые выпивохи. — Тут вот некоторые полагают, что, мол, пили мы, безобразничали и, дескать, впредь так будет. А я говорю: впредь так не будет.
В это время в задних рядах произошло какое-то оживление.
Присутствующие повернулись к дверям. Там, опершись о косяк, засунув руки в карманы, стоял Голованчук. Во рту папироса, лицо красное, глаза нагло и зло окидывали зал. Пошатываясь, он подошел ближе к сцене.
— Ну, ну, валяй, начальник. Запугивай. А мы ведь не из пугливых. Тут таких, как ты, шумливых, много было. Успокаивали, и тебя, если надо, успокоим.
Голованчук подошел вплотную к столу, за которым сидел Букин.
Взгляды их встретились. Спокойно, чуть насмешливо смотрел Букин. Голованчук зло, с недобрым прищуром.
— Выгнать его, — крикнул кто-то.
Голованчук оглянулся на голос, сунул руку в карман.
— Ну, ну, попробуй, кто там такой храбрый.
Зал замер, насторожился. Букину вспомнились слова Руднева: прав был секретарь, не разглядел он Голованчука. А зал ждал. Все смотрели на него, как на управляющего. И от того, как сейчас поступит он, будет зависеть многое. Бледность покрыла лицо Сергея Филипповича, пальцы чуть дрожали.
— У него нож в кармане, берегитесь, — шепнул кто-то управляющему. Но тот уже вышел из-за стола и медленно двинулся навстречу Голованчуку. Лицо было бледно, а глаза насмешливы.
— Угрожать нам — дело безнадежное. Нас ты не испугаешь.
Управляющий не заметил, как из рядов поднялось человек семь и двинулось на Голованчука. Голованчук попятился, взгляд его заметался. Заискивающе улыбаясь, он вертел головой, видимо, ища поддержки. Но в зале молчали. Оттесненный к двери он повернулся, прошипел сквозь зубы:
— Подождите, узнаете…
Вскоре после этого Голованчука в селе не стало. Народным судом он был приговорен к выселению.
Сев прошел быстро. Работали хорошо. Люди поднимались чуть свет и домой возвращались затемно. Весь день управляющий проводил в поле. Отдыхал урывками, но усталости не чувствовал. Сознание того, что дела пошли лучше, было самым чудодейственным источником сил и бодрости.
— Пошел народ-то, а? Попер, не остановишь, — смеялся старик Печеркин, встретив как-то управляющего. — Сильный у нас народ.
…Лето пролетело быстро и незаметно, как один трудный, переполненный событиями день. И как-то возвращаясь с центральной усадьбы, Сергей Филиппович почувствовал себя так, словно только что очнулся от сна. «Неужели я здесь прожил почти год? — удивился он. — Как летит время!»
Вспомнился разговор с секретарем парткома. «Что ж, пусть хвалит секретарь парткома Шеломенцевское отделение. Люди здорово поработали. Первыми уборку закончили, соседям помогают, неплохой урожай вырастили. Самый высокий урожай помидоров по всей Челябинской области. Красное знамя получили. Да, сделано многое…» Многое, но не все. Работы — непочатый край. Ну, что же, значит, все впереди. Важно держать точный курс.
Наверное, управляющий Моргунов осел в этих местах неспроста. Угодья вокруг уральского сельца Попово чем-то напоминают дорогие его сердцу картины средней России. Извилистые дороги, петляющие среди полей и перелесков, торопливый шепот осинок, белые облака в вышине.
Он любит эти места осенью, когда, управившись со всеми заботами, закинув за плечи ружье, можно часами ходить по лесу, вдыхая запахи увядающей земли, слушать, как шуршит под ногами мокрая листва, и с какой-то неясной тоской в груди, присущей всем русским, провожать взглядом теряющиеся в сером небе цепочки журавлей.
По-моему, Моргунов немножко поэт. Говорят, он пишет рассказы об охоте, о людях. Там наверняка все то, что близко его сердцу, любимо простыми людьми, среди которых он живет.
Как он, житель Тамбовщины, попал на Урал? На это можно ответить и очень длинно и совсем коротко, одним, как выстрел, словом — «война».
Она началась для него где-то под Смоленском, куда их, школьников, бросили на строительство укрепрайона. Она началась для него в тот момент, когда идущий на бреющем полете «Мессер» хладнокровно расстрелял из пулемета лежащего рядом с ним мальчишку из соседней деревни. Вот тогда-то, глядя на разорванную пулями спину мальчика, на его руку, сжимавшую черенок лопаты, Иван Моргунов понял, что идет война. И идет она не на территории врага, не где-то там, далеко, а здесь, у них, на Смоленщине…
Война кончилась для Моргунова на Карельском фронте. Но и почувствовав жгучую боль в ноге, он не оставил боя, пока товарищи не закрепились на новом рубеже. Рядовой партии Моргунов шел в первых рядах борцов за лучшую жизнь людей на земле. Он и сейчас на переднем крае великой битвы за изобилие. Солдат. Командир. Хозяин.
Я как-то заехал к нему поздней осенью. Шел дождь со снегом. Избы в Попово потемнели и выглядели какими-то недовольными. Недовольными казались и люди, чем-то занятые на току, около мастерских. Тоскливо свистели телеграфные провода.
«Свертывают работы перед зимой, — подумалось с грустью. — Кончилось лето…»
И. Т. Моргунов.
С такими мыслями я и перешагнул через порог кабинета Моргунова. Большой, в задубевшем от воды дождевике и теплой шапке, он, видимо, сам только что вошел и присел за стол, чтобы подписать какие-то бумаги.
Один за другим к Моргунову шли люди. Думалось, что он и не встанет из-за стола, занятый разрешением тысячи вопросов… Перехватив мой укоризненный взгляд, управляющий усмехнулся:
— Через полчаса никого не будет. А порядок этот я сам завел и каждый день в одно и то же время стараюсь бывать в конторе часа два, чтобы все, у кого есть ко мне дело, могли увидеть меня.
Одни приходили сами, других он вызывал. И никакой путаницы, никаких пререканий. Направив две машины в город за стульями для строящегося клуба, он очень коротко объяснил плотникам, почему он не подпишет им наряд на выполненные работы и тут же набросал чертеж, как надо было устанавливать кормушки в новом коровнике.
Посмотрев на чертеж, пожилой плотник почесал затылок и произнес раздумчиво:
— И то сказать… А ведь и верно, Тихоныч, эдак-то сподручней будет… Ладно, сегодня переделаем.
А Иван Тихонович уже выслушивал какую-то старушку, которая жаловалась ему, что бригадир до сих пор не вывез ей дрова.
— Ведь зима на дворе, а он… — сокрушалась женщина, кивая в сторону сидящего здесь же в кабинете бригадира.
Моргунов выслушал женщину, мельком взглянул на бригадира и сделал в своей книжке какую-то пометку.
— Завтра привезем ей дрова… — поспешно сказал бригадир.
Посетительница ушла, даже не взглянув на него. Она-то знала, раз дошло до «самого», дрова будут…
Я смотрел на Моргунова и думал о том, как нашел путь к сердцу людей этот человек?
Авторитет? Да, авторитет знающего, умного и справедливого человека.
Мои первые впечатления о Попово, его людях, навеянные дождливой погодой, рассеялись. Я видел людей, занятых большими делами. Каждый работник отделения четко представлял себе, что он должен делать и завтра, и послезавтра, через неделю, месяц…
О большом строительстве, которое ведется в селе, Моргунов рассказывает с увлечением. Большая часть домов в Попово построена заново. И образуют они широкие, прямые улицы. В центре села высится громада нового клуба, под стать настоящему Дворцу культуры. Неподалеку — школа. В ней просторные светлые классы и специальные кабинеты.
Много на отделении построено новых животноводческих помещений. Сейчас достраиваются три арочные коровника, птичник, доильный цех — «карусель».
Моргунов иногда вспоминает, с чего пришлось все это начинать.
Он приехал сюда в 1948-м.
Долго осматриваться не пришлось. Через три дня он уже бил тяжелым молотом по раскаленным полосам железа так, что только перекатывались под расстегнутой рубахой упругие мускулы. Сыпались искры, податливо выгибался металл в умелых руках кузнеца.
Через пятнадцать лет этот год видится Ивану Тихоновичу обычным, ничем не примечательным. Время, конечно, сглаживает впечатления. Но Моргунов скромничает. Год, когда он работал в Попово кузнецом, был трудным, послевоенным. И именно тогда приметили колхозники в высоком кузнеце тягу к земле, неиссякаемую заботу о колхозном хозяйстве.
И совсем неслучайно пригласили как-то этого кузнеца в райком партии:
— Будем рекомендовать тебя на работу председателем колхоза.
Взбунтовался было Моргунов, ссылаясь на незнание сельской жизни и неопытность, но секретарь, усмехнувшись, успокоил:
— Поработай с полгода, пока найдется замена.
«Полгода» продолжаются до сегодня. И давно уже не думает Иван Тихонович о замене, а тогда, после собрания, на котором колхозники избрали его председателем, тоскливо защемило сердце.
Он вышел из душной комнаты правления, присел на ступеньку крыльца. Стояла тихая ночь, только где-то далеко за околицей лаяла собака. Деревня терялась во мраке, подслеповатые окна домишек тускло мигали огоньками коптилок: электричества не было.
Подошел старик Петр Костырев, положил узловатую руку на плечо Моргунову:
— Не журись, Тихоныч! Не пропадем. Земля есть — остальное будет.
Старые хлеборобы — Петр Алексеевич Костырев да еще Кирилл Чухарев — долго были постоянными советчиками молодого председателя. Обоих стариков уже нет, отходили они свое по земле, которой посвятили свои жизни, но Иван Тихонович до сих пор вспоминает их с любовью. Настоящие были хлеборобы.
Решено было начинать с земли, расширять посевные площади. Вместе со стариками объехал Моргунов заброшенные в войну колхозные угодья. Поля затянула молодь. Споро тянулись к небу из жирной земли березы и осинки. Сенокосы заросли крепкими, как проволока, дудками ствольника, медуницей. Из-под ног то и дело сполошно выпархивали проворные молодые куропатки.
— Недужит земля, Тихоныч, — с горечью говорил Костырев. — Начинать надо, а то пропадет.
Начинать… А как? Чем? В колхозе полтора колесных трактора да несколько быков. Лошадей и то нет…
Но они начали. На быках и коровах женщины распахивали залежи, боронили, сеяли. Сеялок тоже не хватало и на поля часто выходили с лукошками столетние деды, мерно покачиваясь, бросали горстями в землю дорогое, как золото, зерно…
Молодой председатель сумел сколотить людей, заразить их своей верой в скорое благополучие. И люди потянулись к нему, как тянутся солдаты к своему командиру в трудные минуты боя.
Весна пришла на Урал в 1950 году дружная. Ожила, вздохнула после зимних стуж природа. Моргунов со стариками часто выходил в поле, мял в руках липкую землю, думал.
Всю свою силу, все свое неуемное желание получить хороший урожай вложили колхозники в ту весну в землю. И она отплатила им высоким урожаем.
Сельскохозяйственная артель «Заря» прочно становилась на ноги. Первыми в районе провели электричество, стали расширять животноводство. Старый колхозник Петр Сиваш посадил первые деревца в 25-гектарном саду. Этот сад теперь ежегодно дает десятки тонн фруктов и ягод.
Шло время. В 1960 году колхозники в Попово получили на трудодень по четыре килограмма зерна и по пять рублей. Доход артели перевалил за миллион.
Сельскохозяйственная артель стала отделением Бродокалмакского совхоза. Новые заботы легли на плечи тружеников отделения. Моргунова радовали открывающиеся перспективы, размах предстоящих работ. Но бывало, что из-за недостатков в планировании, осуществляемого сверху, без учета возможностей хозяйства, не всегда удавалось ему провести в жизнь то или иное мероприятие.
Специалисты отделения в свое время настаивали, например, на том, чтобы посевы «зеленого конвейера» и кукурузу расположить вблизи животноводческих помещений. Но в конторе совхоза придерживались иного мнения и в результате сотни голов скота паслись на пресловутых «летних пастбищах». Кукуруза и «зеленый конвейер» находились от этих «пастбищ» еще дальше, чем от скотных дворов. Люди неделями не приезжали домой и все равно не успевали подвозить животным зеленую подкормку. Скот содержался впроголодь. Кривая надоев резко пошла вниз, сократились привесы, а себестоимость продукции все росла и росла.
Моргунов как мог старался выправить положение, на пастбищах организовали механизированное доение коров, сократили обслуживающий персонал, прилагали все усилия, чтобы сократить стоимость перевозки кормов.
Управляющий смотрел дальше. Лето рано или поздно кончится, и скот нужно будет переводить на стойловое содержание, а стационарных доильных установок на отделении нет. Решили начать строительство доильного цеха — «карусели».
«Карусель» строили общими усилиями. Много поработали старики. Пенсионеры, братья Дмитрий и Трофим Назаровы, в короткий срок выложили стены. Семидесятилетние деды Осип Разоренов и Афанасий Пашкин взялись за кровлю…
Неумолимо идет время. Оно несет новое. Новые заботы, новые дела сейчас у Моргунова. Надо побывать и на курсах механизаторского всеобуча, и обсудить с рабочими мероприятия, которые решено провести на отделении в ответ на призыв устьлабинцев. Бой за изобилие, в который Моргунов вкладывает все свои усилия, продолжается. Пожалуй, теперь он из него уже не выйдет, пока будет биться сердце…
Недавно Моргунова назначили директором одного из самых отстающих совхозов — Алабугского. Знал Моргунов, что трудную, очень трудную ношу взваливает на себя. Но не отказался. Не мог отказаться: он в бою.
Вечерний Свердловск расписан огнями. Улицы полны встреч, песен, объятий, прощаний. Институт — пристань, от которой разъезжаются в разные стороны.
— Бармины, вам куда писать?
— В Челябинскую область.
— Когда едете?
— Завтра.
— Опять, Витька, торопишься. Неужели отпуска не жалко. Столько лет ждали.
— Слушай, Зиночка, ты на него сразу управу ищи. Ему-то что — он все потянет.
Спрятаться куда-нибудь от шума, побыть наедине друг с другом. Весь день на ногах.
— Вот мы с тобой и агрономы, — сказал Виктор жене.
— Мы с тобой агрономы, — повторила Зина. — Звучит. Ты знаешь, я бы одна, наверное, не поехала так далеко. А с тобой…
Она смотрит на Виктора. Прядка волос выбилась из-под платка, ветер бросил их на лоб. В карих глазах спрятались золотые точки от фонаря.
— А с тобой, — Виктор смеется, — нам не страшен серый волк.
Ранний апрель встретил Зинаиду и Виктора Барминых улыбками солнца. Вешние воды уже сбежали и только березовые колки стояли по колено в воде. Безлесые горы, сверкая на солнце затаившимися на северных склонах снежными окнами, сливались перед закатом с облаками.
Утром попутной машиной они добрались до Воронинского отделения Миасского совхоза. Остановились возле конторы.
— Подожди здесь, — сказал Виктор жене, — я пойду разведаю.
Зина разглядывала улицу с выгнувшейся на середине дорогой, высоченные тополя, по двое, по трое гнездившиеся возле домов.
— Зин, — с крыльца сбежал Виктор. — Тебя сейчас устроят, а я в поле с управляющим поеду.
— А как же я?
— Боишься, что ли? Отдохнешь сегодня, а завтра начнешь. Я позвонил — дали день на осмотр.
Виктор ехал рядом с управляющим. Чуть наклонился в седле, одной рукой играл поводьями. Дорога шла под гору, уже накатанная, легкая.
— Ладно сидишь, — сказал управляющий. — По нашему. Учился где?
— На практике, — сказал Виктор, — сотни километров наездил.
— Мы вас в мае ждали. Поторопились?
— С посевной лучше начинать, — сказал Виктор.
— Отпуск свой не пожалели?
— Для такого дела не жалко.
— Жена где будет работать? — спросил управляющий.
— Директор сказал на Фоминском отделении.
— Фоминка не под рукой. Весной из ее логов не выберешься. У нас там тракторы ночуют. Тебе бы туда.
— Главный агроном против. Говорит там ей легче будет, меньше земли.
— Землей-то мы их обошли, это верно. Но и за народом нашим им тоже не угнаться.
— Что, с причудами? — спросил Виктор.
— Карьер их балует, он недалеко от деревни в землю врос. Чуть что — грозят: уйдем камни долбить.
— Думаете, не справится жена? — Виктор посмотрел на управляющего.
— Это тень вперед себя забежать может, — ответил тот. — Поживем увидим. Характер при себе держит — справится. Ну, а если засомневается в себе — не пойдет у нее дело.
День отсчитал первую половину, а управляющего Фоминского отделения Ярина все не было. Поля кружили вокруг деревни, и Зина решила поискать его возле агрегатов. Перед уходом спросила:
— Какой он из себя — Ярин?
— На сома похож.
— На кого? — не поняла Зина.
— Толстый он очень. Услышите земля дрожит — значит Ярин едет.
— Почему вы о нем так говорите?
— А он больше не заслужил. Пьет через каждые два дня на третий. Заменить некем. Вы тоже с ним горя хватите.
— Где же сейчас управляющий?
— Только он и знает. Семья-то у него за 12 верст отсюда. Наверное, мотоцикл в дороге сломался. Сами вы его не найдете, здесь ждите.
— Нет, я пойду, — сказала Зина, — поля не виноваты, что у них нет хозяина.
Разговор с управляющим пришелся на вечер. Зина позвонила Виктору, что вернется поздно.
— Покажи? — попросил Ярин.
— Что?
— Бумагу твою.
З. Д. Бармина.
В. А. Бармин.
— Диплом, что ли? — догадалась Зина.
— Ну, да, как вы его называете — диплом.
Повертел в руках.
— Тяжелый. А здесь что? — Ярин постучал по голове. — Вот тот-то, молчишь. Где была сегодня?
— Сеялки смотрела.
— Ну и что?
— Кукурузные не готовы, — сказала Зина.
— Мы квадратить не будем, — недовольно проговорил Ярин. — Обходились и обойдемся. Чего нам мучиться.
— Квадраты нам нужны.
— Кому это нам? — ехидно спросил Ярин.
— Всему отделению, земле нужны.
— Ты землю не тронь, — выкрикнул Ярин. — В ней силы на троих хватит. А квадратами мы целый месяц просеем. За это по шее. — Ярин почти положил голову на стол и широкой ладонью ударил себя несколько раз.
— Вместе отвечать будем, — успокоила его Зина.
— Нет у нас мастеров по квадратам, где я их возьму?
— Научим.
— Сама возьмешься? — спросил Ярин.
— Возьмусь, — сказала Зина.
— С этого бы и начинала. — Ярин повеселел. — Тебе можно, ты от выговоров пока чистая.
Прощаясь, Ярин спросил:
— Ты в Воронино будешь жить?
— Да.
— По утрам не опаздывай. Лошадь завтра оформишь. Меня не будет, сама командуй, только не загибай. Спрос-то с меня.
Весна торопила. Погода, быстрая на капризы, пугала то ветром, то дождем. День исчезал незаметно, оставляя солнечные следы на лице да пепельную пыль на сапогах.
Ярин, словно того и ждал, взвалил на агронома свою ношу и целыми днями пропадал неизвестно где.
Виктор не раз советовал жене:
— Езжай к директору. Этот лодырь на тебе выезжает, а ты терпишь.
— Неудобно как-то. Полмесяца на отделении и уже жаловаться. После посевной будет разговор.
Неделя была сумасшедшей — не оставалось сил, чтобы добраться до дому. Ночевала в конторе.
Утром Зине сообщили:
— Стоят сеялки.
Только собралась поехать, узнать, где застряла машина с семенами, подкатил Ярин.
— Я сам разберусь, ты хоть умойся, а то глаза завянут.
Синими хлопками застрелял мотоцикл.
— Куда же он укатил? В той стороне никого не найдешь.
Гнала лошадь и злилась на себя. Почему она терпит? Боится ссоры — так им все равно не работать рядом. Сегодня она скажет Ярину все, что думает о нем. Не поможет — пойдет к директору.
Зина разыскала машину, отругала шофера, молодого парня, прокопавшегося в моторе все утро. Тот на ходу огрызнулся и исчез.
— Где искать Ярина? Кричи не кричи — не отзовется.
Через час узнала — кто-то в шутку сказал ему, что в горах появились лоси. Видно, он там, ползает с ружьем. Раньше часов десяти не заявится: гор в округе, что шишек в лесу.
Ждала, сидела на крыльце. Раскладывала звездную паутину на треугольники и квадраты. Тишина ловила каждый шорох. Ярина все не было.
— Где-то верхом проехал, — решила Зина. — Пятый сон, наверное, видит, а я жду его.
Она отвязала лошадь. Застоявшийся ходок заскрипел, потом мягко покатился по дороге. Неподалеку перебирала галечник речка. Зина ехала к броду. С горы увидела первый огонек Воронино.
Дома ли Виктор? Тоже где-нибудь застрял в поле. Опять хозяйка будет ворчать, что их где-то носит по ночам.
Прошедший день не отпускал от себя, и она принялась вспоминать, где была сегодня, что делала.
«От забот и спать не захочешь, — подумала Зина. — Привыкнуть бы дремать в ходке, лошадь сама к дому выведет».
У деревни, объезжая запруду, увидела, что кто-то стоит на дороге. Наугад крикнула:
— Витя, ты?
— Я. — Виктор прыгнул в ходок. В такт колесам запрыгал огонек сигареты.
— Ты же не курил в институте?
— Брошу, после посевной.
— Дома не был?
— Только подъехал — слышу галька скрипит. Решил, что ты.
— Когда кончите?
— Дня через два, — ответил Виктор.
— А мы еще неделю провозимся.
— Устала? — Виктор дотянулся до вожжей, перехватил их в левую руку.
— Сама не знаю. Соскучился?
— Очень.
— Медовый месяц — позавидуешь. — Зина прижалась к мужу. — Тебя еще не спрашивают, где жена? А мне Ярин, при случае, каждый раз вопрос задает: не пойму я, Зинаида Дмитриевна, замужем вы или еще возле холостого берега ходите?
Деревня спала, закутавшись в ночную прохладу. Возле дома Зина вдруг спросила:
— Витя, узкорядной сеялке какая норма высева?
— Забыла, что ли?
— Ну, какая?
— Полная, конечно, зачем тебе?
— Полная!
— Ну да! Что с тобой?
— Что я наделала, Витька! У меня два агрегата в ночь сеют, я им норму занизила. С этой суматохой совсем из головы вылетело, что сеялки узкорядные.
— Да ты что, это же!..
— Не кричи, слезай.
— Поедешь? Где же ты их найдешь? Погоди, Зина!
Кнутом согнала с лошади дрему, с размаху ходок залетел в речку мимо брода. Спрыгнула с ходка и по пояс ушла в воду.
— Не выбраться, гнилье под ногами. Разве верхом?
Долго блуждала в горах, пока не услышала шум моторов. Выскочила наперерез тракторам.
— Стой!
Несколько минут не могла говорить, стояла с закрытыми глазами. Механизаторы смотрели на взмокшую, перепачканную агрономшу и тоже молчали.
— Сколько кругов прошли?
— По два.
— Ну, еще ничего, думала больше. Ошиблась я, ребята. Надо сеялки перестраивать.
А в запасе были все новые и новые испытания, которые словно стерегли Барминых. Никто не делал скидок на молодость, будто не имели они права ошибаться.
Зина ждала мужа из района. Утром она уезжала на опытную станцию, уезжала надолго.
Виктор вернулся поздно, злой и растерянный.
— Поздравь, — сказал он, — первый строгач в нашей семье.
— Тебе? За что?
— За сахарную свеклу.
— Как же они так, сразу? Ее же здесь раньше никто не сеял.
— А вот так, — сказал Виктор. — Узнали, что свеклу давит сорняк, ну, и влепили.
— Ты хоть объяснил, Витя?
— Что объяснять, самому думать надо.
Старики не советовали Виктору сеять на этом поле, всегда оно было убежищем сорняков. Но главный агроном предложил:
— Земля готова, пожалуй, стоит рискнуть. Может, обманем осот.
Не обманули, задавил. Никакая обработка не помогала.
— Я завтра уезжаю, Витя, — сказала Зина.
— Ну, что ж, жаль.
— Как же ты один останешься… с выговором?
— Переживем. Обидно, конечно.
Писала письма, может быть, самые дорогие и нежные за всю свою жизнь. А они плутали где-то на чужих дорогах. Вернулась раньше их.
— Витька, а ты молодцом держишься. Я думала, скиснешь?
— Некогда киснуть, — сказал Виктор. — Солнце жарит и жарит.
Она посмотрела на него: ох, и похудел, от висков лесенкой спускаются морщинки. Когда он их заработал? И все еще курит — значит нервничает.
— Ты был на моих полях? — спросила Зина.
— Был, как договорились. — Виктор рассмеялся. — У тебя не поля, а куча-мала. Одно другого меньше да смешнее. Я там нашел поле — на зайца своей формой смахивает.
— Ну, я тебе их в обиду не дам. — Зина перебила мужа. — Лучше скажи, как налив?
— Пудов на сто, — ответил Виктор.
— Хочешь пари? — крикнула Зина. — Кто кого?
— Давай, — согласился Виктор, — осень рассудит.
Осень разбросала свои краски, никого не позабыв, каждому напомнив о себе. Горы поседели раньше всех, словно не хотели спорить с природой. На тополях запрыгали желтыми пятнами постаревшие листья. А в пшенице скопилось столько золота, что глазам было больно смотреть. Лишь по утрам, когда роса смачивала колосья, к ним можно было подойти поближе.
Смотрели пшеницу, любовались. Председатель райисполкома ушел далеко вперед, утонул среди высоких стеблей. Вернулся довольный.
— Молодец, агроном. Счастливый у тебя первый год. — Посмотрел на Виктора, вспомнил этого невысокого худощавого парня.
— Выговор давно снимать пора. Мы, кажется, погорячились тогда. — Уезжая, крепко пожал Виктору руку:
— Молодец, Виктор Алексеевич, порадовал.
Но пари все-таки выиграла Зина. На ее полях, маленьких, неказистых на вид, разбросанных среди гор, собрали по 16 центнеров с каждого гектара.
— Одни трудности позади, — сказал Виктор жене, — другие ждут своей очереди. Как думаешь?
— Ох, Витька, все-то тебе надо знать, ничего не спрячешь от тебя. Иногда злит твоя бесчувственность. Тебе про неудачи, а ты знай свое: ничего, год пройдет, лучше заживем. За каждую крохотную удачу готов цепляться: вот видишь, я тебе говорил — все будет хорошо. А когда однажды сказала, что бросит все — надоело каждого упрашивать, словно маленького, выскочил из дома и пропадал где-то несколько часов. Вернулся спокойный, сказал: никуда мы отсюда не уедем, не имеем права.
Увидела его глаза — грустные, но решительные — рассмеялась:
— Правильный ты человек, Витька. Наверное, свою землю больше меня любишь?
Он улыбнулся:
— Осенью люблю больше, это точно.
Их третья весна в Миасском совхозе не была похожа на своих сестер. Они теперь работают вместе. Виктор стал управляющим, а Зина работает агрономом Воронинского отделения. Ярин ушел из совхоза. Ей смешно вспоминать, как она воевала с ним. Зина даже благодарна ему за науку: она поверила в себя, в свои руки. Ну, а характера ей не занимать. Тут уж она и Виктору не уступит.
Она волнуется за него больше, чем он сам, и на разнарядках называет его Виктором Алексеевичем. Когда кто-нибудь спорит с ним, ее карие глаза становятся большими-большими и смотрят настороженно. Ей самой хочется вступить в спор, но она молчит. Если он в чем-то не прав, она скажет ему дома.
Ей очень хочется походить на него: быть такой же спокойной на людях, сдержанной. И когда Виктор не смотрит на нее, она покусывает губу так же, как он. Их теперь не двое: год назад родился сын. Скоро Лешка вместе с другими мальчишками будет бегать по солнечным воронинским переулкам. Его бабушка, которая недавно приехала, довольна внуком, а на зятя и дочь ворчит:
— Совсем от дома отбились, некому дров наколоть.
Хлопот столько, сколько дней в году. Задумали в совхозе большое дело: с новой весны перейти на бригадно-звеньевую систему. Каждому полю свой хозяин — звено. Ответ держать за самый маленький клочок земли. Теперь мимо камня не проедут — уберут, чтобы перед товарищами не краснеть. С утра у Зины забота: выписать наряд, чтобы у всех было дело. Чуть опоздаешь — уже спрашивают, чем заняться.
Едут втроем: агроном, управляющий и бригадир Петр Иванович Колчин.
— Завтра начинаем, — говорит Виктор. — Продумай, чтобы в холостую не гоняли, наметь каждому агрегату свой маршрут.
Зина кивает головой: понятно, Виктор Алексеевич.
Ей все понятно, а другим? Объяснили: учетчика в бригаде не будет, агроном проверит работу в конце недели. Работай спокойно, на совесть, никто тебя не торопит, не подгоняет. Наряд есть — вот и выполняй его. Кто-то отстал — помоги ему, обязательно помоги. Без этого бригаде не уложиться в срок.
Приехала как-то в поле. Два трактора отдыхают, третий трудится в одиночку. Спросила бригадира.
— Не хотят помогать, — ответил он. — Мы, мол, свое сделали, а это его пай. Нам горючее надо экономить.
— Наряд-то общий, — сказала Зина. — Не хотят, значит, помогать?
Подошла к трактористам.
— Покуриваем? — спросила она. — Горючее экономим, а время? Время у кого взаймы попросите? Наряд закрывать нельзя, работа не кончена.
— Что ж за него лямку тянуть, — сказал один из трактористов. — Была нужда — пропала.
— Научите его.
— Э, товарищ агроном, за это деньги не платят. Мы лучше его в холодке подождем.
— Себя по карману бьете, — сказала Зина. — Земля осенью платить будет. И о нашем разговоре, она, конечно, тоже вспомнит.
Горы пропускают дорогу, по которой столько раз Зина возвращалась домой за полночь, усталая, озабоченная, а Виктор поджидал ее где-нибудь у обочины. Эта дорога была в их жизни первым испытанием. И таких дорог будет много.