Краснодар не был огромным. Не Москва, не Питер, не что-то такое, где можно потеряться окончательно и с концами. Но и тут человек умудрялся стать никем. Просто пятном в толпе, серой курткой на остановке, случайной фигурой в окне трамвая.

Особенно если ты приехала из станицы, название которой никто не может повторить с первого раза.

Иногда мне казалось, что город смотрит на меня так же, как смотрят некоторые люди: мельком, без интереса, уже заранее решив, что ничего стоящего во мне нет. Не из злобы даже. Просто… мимо. И от этого было особенно мерзко. Когда тебя не ненавидят, не любят, не замечают — ты как будто и правда постепенно растворяешься.

Я приехала сюда в конце лета с очень умной и очень глупой мыслью одновременно: теперь все изменится.

Ну конечно.

С чего бы?

Поменялись только декорации. Вместо бабушкиного двора — двор многоэтажки. Вместо проселочной дороги — асфальт и лужи. Вместо знакомых лиц — девочки из группы, которые умели смотреть так, что сразу становилось ясно: в их уютный мирок ты не вписываешься. Ни с какой стороны. Ни по одежде, ни по голосу, ни по лицу, ни по манере держаться.

Особенно по манере держаться.

Да и что я могла им предложить? Истории про станицу? Про то, как в детстве лазила по заброшенной ферме, строила с пацанами шалаши и умудрялась возвращаться домой с разбитыми коленями, репейником в волосах и таким счастливым видом, будто только что лично спасла мир? Или про музыкалку, художку и танцы, на которые меня таскали то ли для общего развития, то ли чтобы я не выросла совсем уж диким зверьком? Или про то, как папа однажды стал зарабатывать слишком много денег и почти сразу стал слишком далеким человеком?

Не думаю.

Такие вещи не рассказывают в первые дни учебы. Особенно людям, которые обсуждают тон помады с серьезностью государственной важности.

Я стояла у окна на третьем этаже колледжа и смотрела, как дождь косо полосует двор. Серое небо висело низко, как крышка. Лужи на асфальте дрожали от капель. Кто-то внизу перебежками несся к воротам, прикрывая голову тетрадкой. Кто-то, наоборот, стоял под навесом и ждал, пока закончится пара. Кто-то смеялся.

А я смотрела и думала, что ненавижу октябрь.

Хотя дело было не в октябре.

— Лиз, ты идешь? — окликнули меня.

Я обернулась. Девчонка из группы. Кажется, Света. Или Лена. Я так и не запомнила толком. Она стояла уже в дверях, поправляя сумку на плече, и смотрела на меня с такой вежливой неловкостью, словно выполняла неприятный, но обязательный ритуал.

— Нет, — ответила я. — Мне еще в библиотеку.

Это была ложь. Ни в какую библиотеку мне не было надо. Просто не хотелось идти с ними до остановки, слушать разговоры о каких-то мальчиках, маникюре, юбках, сторис и прочем. Я бы, может, и послушала, если бы меня туда хоть раз по-настоящему позвали, а не просто бросали: «идешь?» из вежливости. Но вежливость — штука мерзкая, когда ею прикрывают чужое равнодушие.

— А… ну ладно, — протянула она и исчезла.

Вот и все общение.

Блестяще.

Я дождалась, пока стихнут шаги в коридоре, и только потом вышла из аудитории. Идти домой не хотелось так же сильно, как не хотелось оставаться здесь. Но в колледже хотя бы было шумно. А дома… дома меня ждала тишина.

Папа купил мне квартиру так легко, словно речь шла не о квартире, а о новом чайнике.

«Тебе будет спокойнее», — сказал он.

Кому именно будет спокойнее, я так и не поняла. Мне? Ему? Его совести?

Я тогда даже спорить не стала. Устала. С ним в последние годы вообще было сложно спорить. Он либо откупался, либо отмалчивался, либо говорил усталым голосом, будто это я усложняю ему жизнь, а не он когда-то взял и уехал из нашей, в общем-то, нормальной семьи в свои большие города и большие деньги.

Нет, я не ненавидела отца. Это было бы проще. И честнее, наверное. Но ненавидеть человека, который когда-то катал тебя на санках и лепил из пластилина уродливых драконов, трудно. Особенно если мамы уже нет, а он, как ни крути, остался единственным родителем.

Просто иногда хотелось, чтобы вместо ежемесячного перевода на карту он однажды взял и приехал. Без дел, без звонков на пять минут, без этого своего: «прости, дочь, сейчас не могу, потом обязательно». Просто приехал. Посидел. Помолчал. Спросил, как я. По-настоящему спросил, а не для галочки.

Но это были мои личные, никому не нужные фантазии. Из серии «все будет хорошо», «люди не врут» и «новая жизнь обязательно начнется с понедельника».

Я вышла из колледжа под дождь, подняла воротник куртки и, не раскрывая зонт, пошла к остановке. Ветер лез под одежду. Джинсы быстро промокли по коленям. Волосы прилипли к щекам. Настроение, и без того не праздничное, окончательно скатилось в болото.

Маршрутка пришла почти пустая, и я села к окну. Город за стеклом плыл серыми мазками: дома, киоски, деревья, мокрые люди, вывески аптек, красный свет светофора, отражающийся в лужах. Все казалось чуть размытым, будто кто-то плохо протер линзу.

Мне всегда казалось, что город должен быть живым. Не удобным, не красивым даже — живым. Чтобы в нем дышалось. Чтобы из него не хотелось выть по ночам в подушку. Мама рассказывала про Краснодар так, будто это почти сказка: зеленые улицы, старые дома, трамваи, осенние аллеи, шумные рынки, парки, запах свежей выпечки где-то в центре. Я слушала и верила. Мне нравилось верить.

А потом приехала и поняла, что любой город может стать просто фоном, если ты в нем никому не нужна.

Маршрутка дернулась, остановилась, выплюнула меня у дома и уехала дальше.

Двор был грязный, мокрый и унылый. У подъезда курили какие-то мужики. Один мельком скользнул по мне взглядом, второй даже не обернулся. Я прошла мимо, стараясь не цеплять лужи, хотя смысла в этом уже не было — кроссовки промокли насквозь.

В квартире пахло холодом, пылью и чуть-чуть — стиральным порошком. Я захлопнула дверь, скинула куртку, рюкзак, мокрые кроссовки и несколько секунд просто стояла посреди прихожей, слушая тишину.

Вот это мне всегда особенно нравилось.

Не то чтобы я боялась тишины. Нет. Просто в ней очень трудно врать себе. Когда никто не говорит, не шумит, не включает телевизор, не стучит кастрюлями на кухне, не зовет тебя по имени из другой комнаты — слышно слишком многое. Например, собственные мысли. А это, скажу я вам, удовольствие на любителя.

Я прошла на кухню, поставила чайник и уставилась в окно. Дождь не думал заканчиваться. По стеклу ползли тяжелые капли. За домами уже начинало смеркаться, хотя время было детское. Ненавижу осень за эту ее привычку забирать свет слишком рано.

Пока грелась вода, я автоматически открыла холодильник, заглянула внутрь и тут же закрыла. Есть не хотелось. Хотелось чего-то другого, только вот я сама не понимала — чего. Домой? Но я и так дома. К бабушке? Да. К деду? Да. К отцу? Нет. Или да? Да черт его знает.

Чайник щелкнул. Я налила себе чай, села с кружкой за стол и поняла, что сейчас меня самым натуральным образом начнет затапливать жалость к себе.

Отвратительное чувство. Липкое. Как болотная тина. Понимаешь, что пользы от него ноль, но вылезти не получается.

Ну давай, Лиза. Поздравляю. Новая жизнь. Новый город. Новая учеба. Новая квартира. Все как ты хотела. И что? Счастлива? Нет? Надо же, какой неожиданный поворот.

Я фыркнула в кружку.

— Ну конечно, — сказала я вслух. — А чего ты вообще ожидала?

В квартире мой голос прозвучал странно. Чужим, что ли. Словно здесь уже слишком давно никто не разговаривал.

Я включила ноутбук. Скорее по привычке, чем зачем-то конкретно. Экран загорелся, осветив кухню холодным светом. Я открыла почту, потом закрыла, потом снова открыла. Папа писал вчера. Что-то обычное: как учеба, как квартира, не нужны ли деньги, не мерзну ли я. Я ответила коротко. Как всегда. Не потому, что хотела его наказать. Просто не знала, что еще говорить человеку, с которым у тебя вроде бы должна быть целая жизнь общих тем, а на деле — сплошные дыры.

Ноутбук мигнул.

Я нахмурилась и подвинулась ближе.

— Только не вздумай сейчас сдохнуть, — пробормотала я. — Ты у меня новенький вообще-то.

На панели высветилось уведомление о новом письме.

Отправитель был мне незнаком. Адрес какой-то странный, набор символов. Тема еще страннее.

Приглашение.

Я хмыкнула и кликнула.

Открывалось письмо медленно, будто даже техника сомневалась, стоит ли мне это показывать. А потом на экране появился текст. Короткий. Слишком короткий для чего-то нормального.

Здравствуйте!

Первое, что я почувствовала, — вовсе не страх.

Падение.

Очень странная штука, кстати. В фильмах все почему-то орут сразу. А у меня сначала даже мыслей толком не было. Только тело вдруг поняло раньше мозга: все, привет, мы не стоим, не сидим, не лежим — мы летим вниз. И довольно бодро, между прочим.

Потом уже включилось остальное.

Воздух ударил в лицо с такой силой, что я задохнулась. Не в переносном смысле, а буквально. Будто кто-то врубил мне навстречу гигантский вентилятор, и теперь я должна была в этом всем еще и соображать. Волосы хлестнули по щекам. Куртка рванулась вверх. Желудок сделал кульбит где-то в районе горла и, кажется, твердо решил, что с него хватит.

Я открыла рот, чтобы заорать, но вместо крика вдохнула воздух. Это была ошибка. Колоссальная. Воздух ворвался в легкие так, будто я попыталась проглотить половину неба.

И только после этого я открыла глаза.

Очень зря.

Подо мной была земля.

Ну, или что-то очень сильно на нее похожее. Далеко внизу раскинулось нечто зеленовато-серое, местами темное, местами светлое, с какими-то размытыми пятнами, линиями, кляксами. Может быть лес. Может быть поля. Может быть уже мое личное кладбище, кто их разберет с такой высоты.

Но одно я поняла сразу: если я в ближайшие секунд... не знаю, пять? десять? не придумаю что-нибудь очень гениальное, то все. Конечная.

Вот тут стало страшно.

Страшно по-настоящему, по-честному, без красивых мыслей и без философии. Обычный животный ужас, когда все внутри резко делается ледяным, а сердце лупит так, будто собирается выскочить из груди и улететь отдельно от меня. Очень умно, кстати. Бросить хозяйку в процессе падения. Благородно.

— Ма-ааа... — вырвалось у меня, и голос тут же разорвало ветром.

Мамочка. Ну да. Конечно. Вот сейчас самое время орать в пустоту, как в плохом сне. Поможет просто потрясающе.

Я зажмурилась. Не потому, что так можно спастись. Просто если не смотреть вниз, становилось чуть менее ясно, насколько я влипла.

Мысли не хотели собираться. Они метались, как тараканы, которым внезапно включили свет. Ссылка. Письмо. Кухня. Дождь. Я же только что сидела дома. Я вообще никуда не выходила. Какого черта я теперь падаю с неба? Это что, вирус такой? Новый уровень киберпреступности? “Поздравляем, вы открыли письмо и теперь умрете об землю”?

Нет, ну правда.

И вот в этот момент, когда до истерики оставалось буквально полшага, в голове вдруг всплыло что-то глупое. Даже не мысль, а почти детская попытка сделать вид, что все не так ужасно.

Я не падаю.

Я лечу.

Гениально, Лиза. Браво. Просто потрясающе. Сейчас гравитация услышит и такая: «Ой, извините, не знала, что тут у нас полет, а не катастрофа».

Но, наверное, от отчаяния человек и не на такое способен.

Я вцепилась в эту идиотскую фразу так, будто она и правда могла меня спасти.

Я не падаю. Я лечу.

Я не падаю. Я лечу.

Я лечу.

Я лечу!

Что-то изменилось не сразу. Сначала я подумала, что мне просто показалось. Или что мозг, не выдержав происходящего, решил красиво умирать в галлюцинациях. Но воздух вдруг перестал рвать лицо так жестко. Плечи больше не выворачивало назад. Тело... выровнялось, что ли. Не как камень, а как... стрела? Да, точно. Как будто меня не швыряли вниз, а несли куда-то.

Я распахнула глаза.

Земля все еще была подо мной. Но уже не приближалась с той безумной скоростью, от которой хотелось молиться всем богам сразу, даже если ты не особо в них веришь.

А потом она исчезла.

То есть нет, конечно, не совсем исчезла. Просто вместо земли прямо передо мной вдруг оказался белый пол.

Белый.

Пол.

Совсем близко.

— Чего?..

Сказать что-то умнее я не успела.

Потому что через секунду с очень унизительным шлепком впечаталась в этот самый пол носом.

Ай.

Нет, я не разбилась. Но падать плашмя даже с каких-то жалких двадцати сантиметров — удовольствие сомнительное. Особенно если ты к этому не готовилась. Особенно если только что была уверена, что летишь с неба навстречу героической, но очень тупой смерти.

Я застонала, перевернулась на спину и уставилась вверх.

Белое.

Вокруг — белое. Сбоку — белое. Пол — белый. Стены — белые. Потолка...

Потолка не было.

Вместо него — синее небо.

Настоящее. Или очень качественно притворяющееся настоящим.

Я села. Осторожно потрогала нос. Болит. Хорошо. Значит, живая. Кажется. Или мертвым здесь тоже бывает больно? Очень хотелось верить, что нет, но проверять такую теорию на практике я была не готова.

И только тут до меня дошло, что на мне что-то не так сидит одежда.

Я опустила взгляд.

Платье.

Белое платье.

Я пару секунд просто смотрела на него с тем тупым, оскорбленным недоумением, с каким обычно смотрят на таракана в кружке с чаем. Не потому что таракан страшный. А потому что какого черта он вообще там делает.

— Да вы издеваетесь, — медленно произнесла я.

Нет, серьезно. Из всего возможного ужаса меня решили запихнуть именно в платье? Белое? Воздушное? Сколько еще унижений у этого дня припасено?

Я кое-как поднялась на ноги, тут же запуталась в подоле и чуть не рухнула обратно.

— Отлично. Просто отлично. И умереть красиво не дали, и нарядили, как невесту в дурдоме.

Я автоматически потянулась к волосам, чтобы собрать их в хвост. Пальцы скользнули по шее, плечам, лопаткам... и все не заканчивалось.

Я замерла.

Медленно-медленно провела рукой еще раз.

Волосы были длинные.

Очень длинные.

Настолько длинные, что я, обернув часть пряди вокруг ладони, уставилась на нее с ужасом, граничащим с оскорблением.

— Нет.

Проверила второй рукой.

— Нет-нет-нет.

Они и правда спускались почти до... ну, не знаю, до поясницы точно. Может, и ниже. Русые, гладкие, непривычные, совершенно чужие. Словно кто-то взял мою голову и решил поиграть в принцессу.

— Это вообще кто? — спросила я в пустоту.

Пустота, как и полагается приличной пустоте, промолчала.

Я развернулась на месте.

Комната была квадратная. Нет, даже не комната — белый куб без крыши. Ни дверей, ни окон, ни щелей, ни хотя бы жалости. Только гладкие стены и небо сверху.

Если бы мне кто-нибудь рассказал такой сон, я бы сказала, что он явно пересидел на энергетиках.

Я подошла к стене и ткнула в нее ладонью. Холодная. Твердая. Самая обычная на вид стена, только белая до одури. Я пошла вдоль одной, потом второй, потом третьей. Никаких трещин. Никаких ручек. Никаких скрытых дверей.

— Эй! — крикнула я вверх, запрокинув голову. — Здесь вообще есть кто-нибудь?

Тишина.

— Очень смешно! Мне не понравилось, если что!

Снова тишина.

Солнце сверху светило так безмятежно, будто все нормально. Будто люди постоянно падают с неба в белые коробки, переодеваются по пути в платья и отращивают волосы, а потом просто привыкают.

Я еще раз обошла весь куб и, не найдя ничего, села прямо на пол.

Хорошо. Давай по пунктам.

Было письмо.

Была ссылка.

Я нажала.

Дальше — провал.

Потом падение.

Теперь я здесь.

Значит, вариантов два. Либо я умерла и попала в очень странную версию рая, где дизайном занимался человек с болезненной любовью к белому цвету. Либо...

Либо это и есть та самая Игра.

Я нервно хмыкнула.

Ну конечно. А что еще? Обычный вторник. Каждый день так живу.

Я снова подняла голову и уставилась в небо. Оно было очень красивое. И очень не к месту красивое. Такое чистое, яркое, равнодушное.

Стоп.

Если небо есть, значит, выхода нет только снизу.

А сверху — есть.

Мысль ударила в голову так резко, что я даже вскочила.

— Точно!

Отлично. Выход наверху. Просто надо... что? Подпрыгнуть метра на четыре? Пять? Шесть? Я прищурилась. Стены были высокие. Слишком высокие для нормального человека. Особенно в платье. Особенно без лестницы. Особенно без мозгов, которые я, похоже, где-то потеряла между письмом и падением.

Я упрямо подошла к стене и попыталась на нее вскарабкаться.

Гладкая.

Совершенно.

Ни единого выступа.

Я подпрыгнула, зацепилась пальцами за невидимо что, соскользнула и снова чуть не рухнула.

— Да чтоб вас!

Еще раз обошла куб, как будто от этого стены внезапно обязаны были пожалеть меня и обзавестись уступами. Не обзавелись.

Потом снова крикнула:

— Эй! Если вы правда хотите, чтобы я отсюда выбралась, могли бы хоть веревочку сбросить!

Тишина.

Я уже собиралась выдать длинную и очень некрасивую речь по поводу местного сервиса, как вдруг услышала это.

Шепот.

Очень тихий.

Будто ветер застрял где-то между словами.

Я замерла.

— Что?

Снова шепот. На грани слышимости. Не голос даже. Просто ощущение фразы.

Ты можешь всё.

У меня по спине побежали мурашки.

— Чего?..

Тишина.

— Нет, погодите. В смысле “всё”? Очень конкретно, спасибо. А можно как-нибудь... с примерами?

Ноль реакции.

Ну конечно.

Я уставилась на белую стену перед собой. Потом на свои босые ноги. Потом снова на стену.

Ты можешь всё.

Глупость какая-то. Детский лозунг из дешевого мотивационного паблика. Еще скажите: “поверь в себя” и “будь лучшей версией себя”, я вообще разрыдаюсь от счастья.

Но.

Если я только что не разбилась при падении с неба...

Я стояла посреди луга и чувствовала себя полной дурой.

Нет, серьезно. Только что орала в белом кубе на небо, спорила со стенами, а теперь стою, задрав голову, и смотрю на облака так, будто они сейчас выдадут мне инструкцию по выживанию. С картинками. Желательно еще с указанием, где здесь ближайший выход, туалет, нормальная одежда и человек, который объяснит, что за цирк вообще происходит.

Не выдали.

Солнце грело плечи. Ветер шевелил траву. За спиной белел мой персональный стартовый дурдом, впереди лежал мир — слишком большой, слишком красивый и слишком настоящий для того, чтобы воспринимать его спокойно.

Я присела на корточки и тронула траву.

Мягкая. Теплая. Настоящая.

На вкус, что ли, попробовать? Чтобы уж окончательно убедиться, что кукушечка моя не просто улетела, а еще и красиво помахала крылом на прощание.

— Нет, — сказала я самой себе. — До такого мы пока не опускаемся.

Хотя кого я обманываю, конечно же опускаемся. Я сорвала травинку, помяла между пальцами, понюхала. Запах был обычный. Летний, живой, с землей и солнцем. Я мрачно сунула травинку в рот и тут же выплюнула.

— Фу, гадость.

Прекрасно. Если я и сошла с ума, то с очень подробными спецэффектами.

Я оглянулась на белый куб. Он стоял посреди поля, как чужой зуб, который зачем-то вырос у мира не там, где надо. Без окон, без дверей, глупый, огромный и совершенно неуместный. Я сделала несколько шагов назад, чтобы посмотреть на него целиком.

Квадрат. Гладкий. Высокий. Белый.

И совершенно непонятный.

Я подошла ближе и ткнула в стену рукой.

Та отозвалась тем же холодом, что и внутри. Никаких трещин. Никаких швов. Ни кнопки, ни ручки, ни хотя бы надписи вроде: «Поздравляем, вы начали обучение. Для продолжения нажмите сюда».

— Ну? — спросила я у куба. — И что дальше?

Куб молчал.

Очень невежливо с его стороны.

Я обошла его кругом еще раз. Потом второй. На третьем круге начала подозревать, что выгляжу как кошка, которая надеется найти дверь в холодильнике, просто если обойдет его достаточно осмысленно.

На правой руке что-то холодно блеснуло.

Я замерла.

На запястье сидел браслет.

Белый. Тонкий. Гладкий, как будто вылитый из той же странной субстанции, что и куб. Раньше его точно не было. Или был? Я нахмурилась и подняла руку ближе к лицу.

— Это еще что?

Браслет, разумеется, тоже не ответил.

Я попыталась его снять. Очень умно. Очень продуктивно. Браслет не сдвинулся ни на миллиметр. Даже не дрогнул. Я подцепила его ногтем, крутанула, дернула — ничего. Как врос.

— Просто замечательно. Еще и украшения мне тут нацепили без спроса.

В этот момент от стены куба послышался странный звук. Такой, будто внутри что-то щелкнуло, зашуршало и ожило. Я отскочила назад быстрее, чем успела подумать.

На белой поверхности проступил текст.

Черные буквы всплыли прямо на стене, будто экран включился. Сердце тут же вдарило по ребрам. Я сделала еще шаг назад, просто на всякий случай. Мало ли. Вдруг сейчас из стены вылезет рука, схватит меня за шкирку и втащит обратно за плохое поведение.

Но стена ограничилась текстом.

Я сглотнула и начала читать.

Елизавета, добро пожаловать в Игру.

Город оказался дальше, чем мне сначала показалось.

Ну конечно. С чего бы чему-то в моей жизни быть близко и просто?

С холма он выглядел почти игрушечным: темные крыши, серые стены, узкие башенки, какие-то площади, ворота, линии улиц. Красиво. Почти романтично. Если не учитывать одну маленькую деталь: до этой “красоты” пришлось тащиться по лугу черт знает сколько, босыми ногами в идиотском платье, с волосами, которые жили своей отдельной жизнью и вечно лезли мне то в лицо, то в рот, то под руки.

Нет, я была не против длинных волос в теории. На картинках они вообще смотрятся красиво. Особенно если ты стоишь где-нибудь на утесе и смотришь вдаль, а ветер такой романтично развевает пряди. На практике же волосы просто мешали. И бесили. И напоминали о том, что местный мирок с самого начала решил обращаться со мной как с реквизитом для сказки, а я сказки вообще-то любила в другом формате. Когда с книжкой, пледом и чаем, а не лично в главной роли.

Солнце успело уйти ниже, когда я наконец приблизилась к первым домам. И вот тогда стало окончательно ясно: это не просто город. Это какой-то странный гибрид всего сразу.

С одной стороны — обычные каменные дома, окна, вывески, люди. С другой — улицы местами были слишком узкими, местами наоборот распахивались неожиданно широко, будто их рисовал человек, который видел города только во сне. Некоторые дома почти врастали в скалы, некоторые цеплялись балконами за стены соседних, а где-то вверх уходили лестницы так круто, что по ним, кажется, легче было карабкаться на четвереньках.

Но хуже всего было не это.

Хуже всего было то, что город жил.

Не условно жил, как декорация. А по-настоящему. Где-то хлопала дверь. Где-то кто-то ругался. Из одного окна пахло чем-то жареным. По мостовой прогрохотала повозка — или что-то очень на нее похожее, я только краем глаза успела заметить. Где-то смеялись. Кто-то бежал. Кто-то спорил.

И вот это меня и выбило.

После белого куба, луга, моря и одиночества живая толпа ощущалась почти как удар. Как если бы тебя резко вытолкнули из пустой комнаты в чужой праздник, где никто не ждал, но все уже веселятся.

Я остановилась за углом одного из домов и осторожно выглянула.

Людей было много. Вообще-то я ожидала увидеть что угодно: средневековых оборванцев, киберпанк с неоном, массовку из плохого фэнтези, да хоть эльфов, если уж на то пошло. Но люди выглядели... людьми. Кто-то был одет более современно, кто-то странно, кто-то так, будто собрал образ из трех эпох и случайной занавески. Один парень прошел мимо в джинсах и чем-то вроде льняной рубахи. За ним женщина в длинной темной юбке, но с обычной сумкой через плечо. Какой-то мальчишка вообще пробежал в шортах и босиком.

То есть логики в одежде не было.

Логики в моем положении — тоже.

Зато на меня уже начали коситься.

О, да. Белое платье, босые ноги, растрепанная грива, взгляд “я сейчас либо спрошу дорогу, либо укушу”. Очень органично. Я бы на таком месте тоже косилась.

Ладно, надо было что-то делать. Стоять столбом — плохая стратегия. Я не знала, где я, что тут принято, можно ли здесь доверять хоть кому-то и не считаюсь ли я сейчас местной сумасшедшей. Хотя последнее, пожалуй, уже даже не вопрос.

Я выпрямилась, убрала волосы с лица и пошла вперед, пытаясь держаться так, будто я вовсе не девочка, недавно выпавшая из неба в белую коробку, а вполне себе нормальная местная жительница. Не знаю, насколько убедительно это выглядело, но шла я бодро.

Первые минуты никто меня не трогал. Просто смотрели. Кто-то мимоходом. Кто-то дольше. Одна старушка вообще так прищурилась, будто пыталась вспомнить, не должна ли я ей денег. Я на всякий случай ускорила шаг.

Улицы вблизи оказались еще страннее, чем издали. Они не подчинялись никакой нормальной сетке. То вели прямо, то заворачивали так резко, что становилось ясно: если ты здесь не живешь, то заблудишься в два счета. Камни мостовой местами были мокрые, местами пыльные, хотя дождя тут и в помине не было. Воздух пах одновременно морем, камнем, едой, пылью и чем-то еще сладковатым, незнакомым.

Я поймала себя на том, что озираюсь как турист в первый день отпуска, и разозлилась на себя.

— Соберись, — пробормотала я себе под нос.

Мне нужна была информация. Самая обычная. Что это за город? Где я? Есть ли тут... черт, хотя бы какая-то нормальная одежда? И вообще, как себя вести, чтобы не влипнуть в первую же минуту?

На этом месте, конечно, судьба нервно заржала.

Потому что я, как очень умный человек, решила спросить дорогу у первой подозрительной компании, попавшейся мне на глаза.

Они стояли у поворота, человек пять. Парни. Возраст — примерно от восемнадцати до “уже можно без спроса купить алкоголь и вести себя еще хуже”. Один сидел на перилах, двое курили, еще двое о чем-то ржали. Вид у всех был тот самый, универсальный, интернациональный и узнаваемый во всех мирах: люди, к которым не надо подходить без крайней необходимости.

То есть, конечно, я поняла это сразу.

Но выбирать особо было не из кого. Вокруг либо слишком спешили, либо выглядели еще подозрительнее, либо были заняты, либо я просто струсила к ним подходить. А эти стояли. Никуда не делись. И я решила: ладно, попробуем.

Очень зря.

— Эй, — окликнула я их, остановившись на безопасном, как мне казалось, расстоянии. — Не подскажете, где я вообще?

Они обернулись все сразу.

Ну да. Начало уже великолепное.

Парень, сидевший на перилах, медленно спрыгнул вниз и окинул меня таким взглядом, что сразу захотелось пойти и задать тот же вопрос кому-нибудь более мертвому. У него была неприятная улыбка. Из тех, что заранее обещают гадость.

— А ты, красавица, откуда взялась? — протянул он.

Красавица.

Фу.

— Издалека, — ответила я, уже мысленно разворачиваясь обратно. — Так что за город?

— А тебе зачем? — хмыкнул второй.

— Для общего развития.

Они переглянулись. Третий, тот, что курил, скользнул взглядом по моим волосам, босым ногам, платью и вдруг усмехнулся.

— Сбежала, что ли?

— Ага. Из дурдома, — буркнула я и тут же поняла, что, пожалуй, это было не лучшим способом начать дружелюбный диалог.

— Да ты с характером, — осклабился первый, делая шаг вперед. — Мне такие нравятся.

У меня внутри что-то нехорошо сжалось.

Все. Хватит. До свидания. Спасибо, было мерзко.

Я развернулась, собираясь уйти, но за спиной уже послышалось:

— Эй! Стоять!

Ну конечно.

Я не побежала сразу. Сначала прибавила шаг. Потом еще. Потом услышала, что за мной идут быстрее. А потом уже включилось то самое, очень древнее, очень разумное чувство: если сейчас не рванешь, будешь потом долго об этом жалеть. Возможно, недолго. Но очень качественно.

И я рванула.

Город тут же перестал быть декорацией и превратился в лабиринт. Мимо мелькали стены, вывески, арки, лестницы, чужие лица. Кто-то возмущенно шарахнулся в сторону, когда я едва не влетела в него плечом. Кто-то крикнул что-то мне вслед. Я не оборачивалась. Не потому, что такая умная, а потому, что просто боялась увидеть, насколько близко они уже подошли.

Платье мешало ужасно. Подол цеплялся за ноги. Волосы били по спине. Босые ступни шлепали по камню, и каждый острый выступ мостовой ощущался так, будто город решил лично поучаствовать в моей скоропостижной гибели.

За спиной слышались шаги. Грубые, быстрые, уверенные. И крики.

— Далеко не уйдешь!

— Лови ее!

— Вон туда!

О, спасибо. Очень мотивирует.

Я свернула в узкую улочку, почти не думая. Просто тело выбрало направление само, как будто еще раньше меня поняло: на широких улицах меня догонят быстрее. Узкий проход хотя бы не даст им обступить со всех сторон.

Улица действительно была узкая. Между стенами двух домов я могла бы, наверное, раскинуть руки и почти коснуться обеих сторон. Сверху нависали какие-то деревянные балки, бельевые веревки, куски ткани. В полумраке пахло сыростью, пылью и кошками. Где-то наверху хлопнуло окно. Я неслась вперед так, будто у меня был шанс победить в этой гонке не только за жизнь, но и за звание самой безмозглой девчонки мира.

А потом улочка закончилась.

Тупик.

Передо мной выросла стена. Высокая, деревянная, глупая и абсолютно неуместная в моем и без того насыщенном вечере. Я затормозила так резко, что едва не впечаталась в нее лицом.

— Нет.

Сзади уже приближались шаги.

— Нет-нет-нет.

Я лихорадочно огляделась. Вправо — стена. Влево — стена. Назад — толпа уродов, которым, видимо, было очень скучно жить. Вверх...

Вверх.

В Игре же можно всё. Так мне шептали? Так я выбралась из куба? Так я летела? Или это все отлично работало только на природе, в красивом пейзаже, а теперь решило отдохнуть?

Сзади уже показались первые фигуры.

Я не думала. Честно. Просто бросилась к забору и вцепилась в доски. Ногти скользнули. Щепка вошла в ладонь. Я зашипела и полезла вверх, упираясь ногами куда придется. Вообще не понимаю, как это получилось. Наверное, страх действительно делает из человека обезьяну. Или кошку. Или идиота с выдающимися акробатическими амбициями.

— Да вытащите ее оттуда!

— Держи!

Кто-то дернул меня за подол. Ткань треснула. Я взвыла и, отчаянно лягаясь, рванулась выше. Доски под пальцами были шершавые, занозистые, противные. Но я цеплялась так, будто собиралась в них вгрызться.

И вдруг поняла, что лезу уже не по забору.

По стене.

Высоко.

Слишком высоко.

Я замерла.

Подо мной, на уровне, который точно не должен был оказаться так далеко, остались эти самые парни. Они что-то орали, но я не слышала слов. Я только видела их поднятые головы и открытые рты.

Я вцепилась в край крыши.

Крыши?!

Да. Края какой-то крыши, очень пологой, темной, нагретой за день и теперь отдающей остаточное тепло. Я подтянулась выше, но в этот момент силы внезапно кончились. Совсем. Вот как выключили. Руки задрожали. Плечи заныли. Под ногами была уже такая высота, на которую лучше не смотреть, особенно если не хочешь немедленно познакомиться с паникой заново.

И тут я заметила, что на крыше кто-то есть.

Силуэт сидел чуть в стороне, свесив ноги вниз, и, кажется, совершенно не впечатлялся происходящим. Ни капли. Ни на секунду.

Несколько мгновений я просто таращилась на него, пытаясь решить, что хуже: сорваться сейчас или умереть от возмущения.

Потом выбрала второе.

— Эй! — прохрипела я. — Помоги мне!

Силуэт даже не пошевелился.

Я подумала, что ослышалась, когда он лениво отозвался:

— Зачем?

Вот тут мне резко стало очень не до страха.

— Что значит “зачем”?! — прошипела я, едва не съехав вниз от возмущения. — Я сейчас свалюсь, вот зачем!

— Не очень хочется, — все так же лениво сказал он.

У меня перед глазами даже потемнело. Не от ужаса. От ярости.

— Слушай ты! — рявкнула я. — Или сейчас же поднимаешь свою прекрасную задницу и помогаешь мне, или, если я выживу после падения, я тебя сама найду и прикончу!

На крыше раздался тихий смешок.

Вот тут я окончательно убедилась: передо мной либо псих, либо местный принц мерзавцев.

Но руку он все-таки протянул.

Узкая ладонь. Сильная. Живая. Настоящая.

Я вцепилась в нее так, будто она и правда была последним шансом, и через секунду уже лежала животом на крыше, тяжело дыша, дрожа всем телом и чувствуя, как отступает адреналин.

Мир качнулся.

Я перевернулась на спину и уставилась в темнеющее небо.

Все. Не двигаюсь. Ни секунды. Никогда. Хочу стать частью этой крыши. Навсегда.

Рядом кто-то негромко хмыкнул.

Я повернула голову.

Парень сидел в пол-оборота ко мне и смотрел куда-то за горизонт, будто вовсе не он только что сначала почти дал мне грохнуться вниз, а потом вытащил одной рукой. Волосы темные, взлохмаченные ветром. Одежда странная: что-то современное, что-то нет. Джинсы, светлая рубаха, босые ступни. И профиль такой, что на секунду захотелось перестать злиться и просто рассмотреть.

Почти.

Потом я вспомнила про его “зачем”, и все встало на свои места.

— Спасибо, — выдохнула я наконец. — Но вообще-то ты гад.

Он усмехнулся, не поворачиваясь.

— Уже лучше, — сказал он. — А то сначала показалось, что ты просто очень шумная.

Я приподнялась на локте и уставилась на него.

Нет, красивым в обычном смысле я бы его не назвала. Не тот тип. Но в нем было что-то такое... цепляющее. Как если бы он постоянно был чуть-чуть не здесь. Или слишком хорошо знал что-то, чего не знали другие. И это раздражало почти так же сильно, как привлекало внимание.

Потом он повернулся ко мне полностью.

И я увидела его глаза.

Ярко-зеленые.

Не “симпатичный оттенок”, не “болотно-зеленые”, не “с серым”. Нет. Прямо зеленые. Невозможно зеленые. Как стекло, если бы стекло умело смотреть на тебя с насмешкой.

Я моргнула.

Очень медленно, очень осознанно отвернулась обратно к небу и сказала себе, что если начну реагировать на красивые глаза в таком мире, то меня здесь сожрут в первый же день.

Снизу все еще слышались голоса. Те самые парни, похоже, не ушли, но подниматься сюда явно не собирались.

Я закрыла глаза и позволила себе наконец просто лежать.

Живая.

На крыше.

Рядом с каким-то невозможным зеленоглазым типом, который сначала бесит, а потом спасает.

Ну здравствуй, Игра. Кажется, ты всерьез решила за меня взяться.

Мы молчали.

Вообще-то меня это устраивало. После бега, лазанья по вертикальным поверхностям, внезапной акробатики, которой мое тело в реальности точно не умело, и общения с местным кружком любителей приставать к людям, молчание казалось величайшим благом человечества. Даже если человечество в данный момент было представлено мной и каким-то зеленоглазым типом на крыше.

Снизу еще какое-то время доносились голоса. Потом они стали тише. Потом совсем стихли. Видимо, мои поклонники решили, что я либо улетела, либо не стою таких усилий. И на том спасибо.

Я лежала на спине и медленно приходила в себя. Под крышей было тепло, но не душно. Камни за день набрали солнца и теперь отдавали его ровно столько, сколько надо. Ветер трепал волосы — точнее, пытался устроить на моей голове персональное гнездо, но я уже смирилась, что в этом мире у меня, похоже, нет права на приличный внешний вид. Небо темнело. Где-то над домами загорались первые огни. Город жил своей жизнью так спокойно, будто я тут только что не спасалась от не самых дружелюбных местных.

Я повернула голову.

Парень сидел все так же — одно колено подтянуто, руки на нем, плечи расслаблены, лицо чуть в сторону. Со стороны можно было подумать, что он вообще тут для красоты поставлен. Такой себе элемент ночного пейзажа. “Загадочный городской парень на крыше. В комплекте — ирония, глаза ядовито-зеленого цвета и отвратительный характер”.

— Ну? — не выдержала я.

Он медленно повернул голову.

— Что “ну”?

— Имя, например. Или в этом мире это платная услуга?

Уголок его рта дернулся.

— С чего ты взяла, что я должен тебе что-то рассказывать?

— С того, что ты уже поучаствовал в моей судьбе. Можно сказать, вписался без спроса.

— Я тебя, если что, не звал.

— Я тебя тоже, — парировала я. — Но вот она мы. Сидим. Судьбоносно смотрим вдаль. Ты спас меня от падения, я обозвала тебя гадом. По-моему, знакомство уже почти состоялось.

Он тихо рассмеялся. Не громко, не специально красиво — просто действительно рассмеялся. И в этом было что-то неожиданно живое. Не маска. Не поза. Просто реакция.

Мне это не понравилось. В том смысле, что понравилось слишком быстро.

— Ты всегда такая? — спросил он.

— Какая?

— Шумная.

— Ты всегда такой?

— Какой?

— Мерзкий.

Он хмыкнул и снова отвернулся к горизонту.

— Возможно.

Я села. Медленно, потому что тело все еще помнило и бег, и стену, и крышу. Колени дрожали уже не от страха, а от усталости. Руки саднило. Я опустила взгляд и увидела на пальцах пару тонких заноз и свежие царапины. Ну да. А я-то думала, что мне все привиделось.

— Ладно, — сказала я. — Тогда начнем по-другому. Где я?

— В городе.

— Очень остроумно. А город как называется?

— Зависит от того, кто спрашивает.

— Это ты сейчас умным хотел показаться?

— Нет. Честным.

Я нахмурилась.

— В смысле?

Он скользнул по мне взглядом — коротко, быстро, словно проверяя, стоит ли вообще что-то объяснять.

— Ты новенькая.

— Да неужели.

— Не перебивай, — сказал он неожиданно спокойно, и я вдруг, против воли, заткнулась. Не потому, что испугалась. Просто в его голосе было что-то такое, от чего хотелось либо спорить дальше, либо слушать. Я пока выбрала второе. — Для каждого Игрока Игра подсовывает нечто знакомое. Узнаваемое. Приемлемое. Иногда она делает это тонко, иногда — топорно, как в твоем случае.

— В моем случае?

Он выразительно посмотрел на мое платье.

— Очень топорно.

Я фыркнула.

— Вот тут соглашусь. Значит, это правда Игра?

— А ты уже сомневаешься?

— Я бы предпочла сомневаться, — честно ответила я. — Сомневаться вообще приятнее, чем принимать, что тебя засунули в смертельную виртуальную реальность без возможности выйти по кнопке “назад”.

При слове “смертельную” он на мгновение стал серьезнее. Не мрачно-сериальным, не красиво-печальным, а просто... собранным. Как будто внутри него что-то щелкнуло.

— Значит, ты уже читала правила.

— Если ты про жизнерадостное “постарайтесь не умереть”, то да. Прямо растрогалась.

На этот раз он не усмехнулся. Несколько секунд смотрел на меня молча, а потом спросил:

— И сколько ты здесь?

— Не знаю. День? Вечность? Час? Я вообще-то сначала падала с неба в белый куб, потом вылезала из него, потом шла сюда пешком, потом чуть не познакомилась лицом с местным асфальтом и социальной прослойкой, которой очень нечем заняться. Так что с точным временем у меня пока не очень.

— Ты помнишь, откуда пришла?

Вопрос прозвучал слишком просто. Слишком спокойно. Но внутри меня что-то все равно напряглось.

— В смысле “откуда”?

— Реальный мир, — сказал он. — Ты его помнишь?

Я моргнула.

— Конечно, помню.

И тут же, сама не поняв почему, добавила:

— Краснодар. Педколледж. Пустая квартира. Дождь. Письмо. Это что, должно было куда-то деться?

Он ничего не ответил. Только медленно отвел взгляд. И вот это молчание мне понравилось еще меньше, чем его ехидство.

— Эй, — сказала я уже тише. — В смысле?

— В прямом.

— Нет, так не пойдет. Ты сейчас что-то знаешь, а я нет. И это меня бесит.

— Это не новость. Тебя, кажется, вообще много что бесит.

— Не уводи тему.

Он вздохнул. Совсем по-человечески, почти устало.

— Люди, если долго остаются в Игре, начинают забывать.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Что значит “забывать”?

— То и значит. Реальность. Имена. Лица. Причины. Себя прежних. Кто-то дольше держится, кто-то ломается быстро. Кто-то сам не хочет помнить. Так проще.

— Проще? — переспросила я. — Проще забыть, что где-то там у тебя вообще-то жизнь?

— Если здесь больно, а выйти нельзя, очень многое становится проще, чем кажется снаружи.

Я уставилась на него.

То есть нет, я смотрела не просто на него. Я вдруг увидела в нем что-то другое. Не только нахального зеленоглазого типа на крыше, который сначала не хотел мне помогать. А человека, который говорит не “в теории”. Слишком спокойно. Слишком без удивления. Слишком... изнутри.

И от этого меня продрало холодком.

— А ты? — спросила я.

— Что я?

— Ты помнишь?

Он улыбнулся. Очень странно. Не весело. Не горько. Как будто вопрос был правильный, но ответ на него — не для первого дня знакомства.

— А как ты думаешь?

— Думаю, если ты ответишь загадкой еще хотя бы раз, я тебя столкну.

— Попробуй, — лениво отозвался он.

Я фыркнула и отвернулась. Небо над городом темнело окончательно. Глубокое синее перетекало в чернильное. Где-то внизу зажигались окна. Пахло нагретым камнем и ночью. Очень красивый мир. Очень опасный. Очень раздражающий.

И, что хуже всего, очень живой.

— Ладно, — сказала я после паузы. — Тогда объясни мне хоть что-нибудь полезное. Почему я смогла вылететь из куба? Почему залезла на стену, которой как будто и не было? Почему до этого падала и почти... летела?

— Потому что Игра слушается.

— Прекрасный ответ. Ничего непонятно, но звучит солидно.

Он усмехнулся краем губ.

— Потому что ты поверила.

— Во что? В собственную дурость?

— В возможность, — сказал он уже серьезнее. — Здесь это важнее всего. Не сила мышц. Не ловкость. Не умение красиво размахивать руками. Здесь работает то, во что ты можешь поверить так, чтобы не мешать себе сама.

Я замолчала.

А ведь это сходилось. Слишком хорошо сходилось. И падение. И куб. И сейчас — стена, на которую я полезла, даже не имея времени подумать, насколько это невозможно.

— А если я боюсь? — спросила я, глядя куда-то мимо крыш.

— Тогда мир вспоминает, что ты обычный человек.

— Слушай, а мир здесь не хочет быть немного добрее?

— Нет.

— Какая неожиданность.

Несколько секунд мы опять молчали. Потом я вспомнила о белом браслете и подняла руку.

— Кстати. Это что?

— Браслет Игрока.

— Очень полезная информация. Я бы сама никогда не догадалась.

— У тебя ужасный характер.

— Спасибо, стараюсь.

Он покосился на браслет, но на этот раз без обычной ленивой насмешки. С интересом. Даже слишком внимательно.

— Он должен показывать Способность, — сказал он.

— Мою?

— А ты у нас здесь еще кого-то видишь?

— Не вредничай. Что значит “должен”?

— Значит, иногда показывает сразу, а иногда — нет.

— А у меня?

— У тебя молчит.

— Ну и прекрасно. И без того весело.

Мне захотелось потрогать браслет, но я не стала. Почему-то вдруг показалось, что если начну тыкать в него пальцем, он окончательно решит, что я недостойна общения.

Я поймала себя на этом и тихо хмыкнула. Отлично, Лиза. Ты уже разговариваешь в голове с украшением и не видишь в этом ничего странного. Прогресс.

Он вдруг наклонился ко мне чуть ближе.

— Покажи волосы.

— Что?

— Волосы.

— Ты вообще умеешь формулировать запросы так, чтобы это не звучало подозрительно?

— Нет.

— Печально.

Но я все-таки подцепила прядь и откинула с плеча. Он смотрел пристально, и от этого становилось слегка неловко, хотя я вообще-то не собиралась перед ним смущаться. С какой радости. Первый встречный.

И тут он взял пальцами одну прядь у моего виска.

Не всю руку, не лицо, не что-нибудь романтическое из плохого сериала. Просто прядь.

Но я почему-то сразу замерла.

— Ты знаешь, что у тебя волосы не одного цвета? — спросил он.

— В смысле?

Он молча подтащил меня ближе к краю крыши, туда, где свет из окна напротив падал ярче, и показал.

Я уставилась.

На фоне обычных русых волос у меня в прядях действительно прятались другие. Очень тонкие, почти незаметные сначала. Но теперь я видела ясно: одна — желтая, как солнечный блик. Другая — зеленая, мягкая, живая. Третья — серая, мутная, как тяжелый туман перед дождем.

Я моргнула.

Еще раз.

— Нет.

Потрогала одну из цветных прядей.

Она была настоящая.

— Нет, — повторила я уже тише. — Это невозможно.

— Очень сильный аргумент в этом мире, — заметил он.

— Да я тебя сейчас укушу.

— Не сомневаюсь.

Я продолжала смотреть на свои волосы, будто от этого они могли передумать. Не передумали. Желтая, зеленая, серая пряди никуда не делись. И что, простите, это вообще значит? Что местный мир решил раскрасить меня по настроению? Что я теперь как попугай? Нет, попугай хотя бы веселый. А я сейчас чувствовала себя так, будто кто-то тайком разрисовал мой внутренний мир фломастерами и выставил на всеобщее обозрение.

— Это плохо? — спросила я наконец.

— Не обязательно.

— Очень утешил.

Он отпустил прядь.

— Думаю, это отклик Игры.

— На что?

— На тебя.

— А нельзя было как-то менее... заметно откликнуться?

— Видимо, нельзя.

Я застонала и закрыла лицо руками.

— Великолепно. Просто великолепно. Теперь я еще и полосатая.

Он засмеялся. На этот раз уже откровенно.

— Не полосатая. Пока.

— О, спасибо. Обожаю, когда меня вовремя успокаивают.

Но сквозь раздражение уже пробивалось другое чувство. Любопытство. Потому что желтая прядь... я знала, откуда она. Кажется. Когда летела. Когда впервые почувствовала этот ненормальный восторг, будто мир вдруг перестал быть узким и стал моим.

Зеленая... Может, когда я шла через луг? Когда все было страшно, но интересно? Когда хотелось узнать, что дальше?

А серая — страх. Да уж. Тут даже гадать не надо.

Я медленно убрала руки от лица и снова посмотрела на него.

— Ты точно знаешь, что здесь происходит.

— В общих чертах.

— И до сих пор не назвал имя.

— А тебя это так беспокоит?

— Меня беспокоит все! — честно ответила я. — Я упала с неба, едва не разбилась, очнулась в белом кубе, вырастила волосы, получила браслет, каким-то образом научилась летать и теперь сижу на крыше с человеком, который разговаривает так, будто это у него обычный вечер. Да, меня беспокоит буквально все.

Он молчал пару секунд. Потом усмехнулся.

— Ладно. Можешь звать меня Джей.

Я прищурилась.

— “Можешь звать”? То есть это не настоящее имя?

— Настоящее тебе ничего не даст.

— А это даст?

— Это удобно.

— Очень содержательно.

— Буква J, — добавил он. — По-английски — Джей.

— Я знаю, как читается J, спасибо. Не в лесу выросла.

— А жаль. Это бы многое объяснило.

Я ткнула его в плечо. Не сильно. Просто из принципа. Он даже не шелохнулся, только посмотрел на меня с такой ленивой укоризной, что я чуть не рассмеялась.

— Ладно, — сказала я. — Раз ты у нас теперь Джей... — И тут запнулась.

Он это заметил.

— Что?

— Ничего.

— Врешь.

— Не твое дело.

— Уже интересно.

Я закатила глаза.

— Просто... — вот же привязался. — Просто я не хочу здесь оставаться Елизаветой.

Он вдруг стал очень внимательным.

— Почему?

Я пожала плечами. Сначала хотела отмахнуться. Потом поняла, что не могу.

— Потому что это имя как будто не отсюда. Не к этому всему. Не к небу без потолка, не к кубу, не к браслету, не к цветным волосам, не к тому, что я сейчас сижу и всерьез обсуждаю с тобой правила мира, где можно взлететь, если достаточно сильно этого захотеть. Елизавета — это... — я замялась. — Это школа. Это учителя. Это папа, когда серьезный. Это документы. Это когда все правильно. А здесь все не так.

Он молчал. И не смеялся. И не ехидничал. Просто слушал.

— Лиза? — предложил он.

Я поморщилась.

— Нет. Слишком... обычно.

— А как?

Я задумалась.

Ветер снова дернул волосы. Где-то внизу хлопнула дверь. Ночь окончательно опустилась на город. Огни в окнах казались ближе, ярче. Я сидела на крыше в порванном платье, с босыми ногами, браслетом на запястье и новым, почти невозможным миром вокруг. И вдруг поняла.

Не “Лиза”.

Лиз.

Коротко. Резко. Не по правилам. Не так, как в реальной жизни.

Но это была я.

Я повернулась к нему и протянула руку.

— Приятно познакомиться, Джей. Меня зовут Лиз.

Он посмотрел сначала на мою ладонь, потом на лицо. И на этот раз улыбнулся уже не насмешливо, а как-то иначе. Тише. Теплее. Будто что-то совпало.

И только тогда пожал мою руку.

— Приятно познакомиться, Лиз.

От его голоса по коже почему-то пробежали мурашки.

Совсем чуть-чуть.

Совершенно несущественно.

Я мысленно приказала себе не выдумывать лишнего и тут же поняла, что приказ можно было и не отдавать. Уже поздно. Слишком поздно. Этот вечер, похоже, вообще не признавал разумных решений.

Мы снова замолчали.

Но теперь молчание было другое.

Не чужое. Не колючее. Просто... общее.

И это было странно.

И немного страшно.

И почему-то правильно.

Если честно, после судьбоносного рукопожатия мне ужасно хотелось одного — чтобы меня оставили в покое хотя бы минут на десять.

Не потому, что Джей меня раздражал. Хотя он, конечно, раздражал. Очень профессионально, я бы даже сказала. Просто после всего, что произошло за один день, голова уже не то что не варила — она, кажется, начала тихо дымиться. Слишком много всего. Письмо. Падение. Куб. Город. Погоня. Зеленые глаза. Цветные пряди. Новое имя. И это я еще жива. Поразительно.

Но у Иры... Нет. У Игры, вот же ж. У Игры на мой счет, похоже, были другие планы.

— Для начала, — сказал Джей так буднично, будто мы сидели не на крыше в странном городе посреди чужого мира, а обсуждали маршрут до магазина, — нам нужно понять, что у тебя за Способность.

Я повернула к нему голову.

— А можно для начала понять, где мне взять нормальную одежду и резинку для волос?

Он моргнул.

— Что?

— Что слышал. — Я сгребла с лица тяжелую прядь и зло подула наверх. Волосы тут же свалились обратно. — Я в платье. В идиотском. В рваном. И с этой вот красотой на голове. Если ты собираешься учить меня выживать, замечательно. Но я предпочитаю выживать в штанах.

На его лице впервые появилось не ехидство, а почти человеческое недоумение.

— Ты сейчас серьезно?

— Я сейчас всегда серьезно, когда дело касается удобства. Особенно волос. Особенно после того, как чуть не сдохла, цепляясь ими за все подряд.

Он посмотрел на меня, потом на платье, потом снова на меня.

И, к моему великому удовлетворению, сдался.

— Ладно. Идем.

— Куда?

— За твоими штанами, — сказал он с таким выражением, будто лично оскорблен этой необходимостью.

— Вот и славно, — буркнула я, поднимаясь на ноги.

Вниз мы спускались каким-то путем, который я сама бы ни за что не нашла. Через соседнюю крышу, потом по узкой каменной лестнице, потом через внутренний двор, потом еще через какую-то арку, так тесно зажатую между домами, что я невольно втянула живот, будто это могло помочь. Джей двигался легко, будто и не шел вовсе, а знал город так, как я знала дорогу от бабушкиного дома до магазина в станице. Я же шла за ним и старательно делала вид, что ничем не впечатлена.

Хотя впечатлена я была всем.

Город ночью оказался совсем другим. Не проще, нет. Но как будто честнее. Днем он жил, шумел, пихался в тебя чужими плечами, голосами, запахами. А ночью словно снимал маску. Свет в окнах, темные проходы, где-то музыка, где-то ругань, где-то смех. Улицы уже не казались случайными — они складывались в свою логику. Чужую, но все-таки логику. И я все время ловила себя на том, что хочу смотреть по сторонам, а не под ноги. Что, учитывая мои босые ноги, было не лучшей идеей.

— Ты можешь не молчать так грозно, — заметил Джей, сворачивая в очередной переулок.

— Я не грозно молчу.

— Очень даже грозно.

— Я думаю.

— Это еще опаснее.

Я фыркнула.

— Слушай, а ты всегда такой?

— Выживший? Да.

— Нет, — сказала я. — Невыносимый.

Он даже не обиделся. Только усмехнулся.

— А ты всегда сначала огрызаешься, а потом задаешь важные вопросы?

— Это у меня защитный механизм.

— Плохо работает.

— Работает великолепно. Ты все еще рядом? Значит, с тобой тоже справляется.

Он покосился на меня так, будто собирался что-то сказать, но передумал.

Мы вышли на улицу пошире. Здесь еще работали лавки. Не все, но достаточно. Где-то продавали еду, где-то ткани, где-то какие-то металлические штуки, значения которых я не поняла. Освещение тоже было странное: не фонари в привычном смысле, а шары, стеклянные колбы, светящиеся полосы над дверями. Ни электричество, ни факелы. Очень удобно. Очень подозрительно.

— Что у вас тут с деньгами? — спросила я.

— У кого “у вас”?

— У местных. У Игры. У города. У инопланетного дурдома, где я теперь живу. Выбирай.

— Деньги есть, — пожал плечами Джей. — Но тебе они не помогут.

— Почему это?

Он обернулся на ходу.

— Потому что у тебя их нет.

— Очень вдохновляюще. Слушай, а полезная информация у тебя когда-нибудь подается без издевки?

— Иногда. Но не бесплатно.

Я уже открыла рот, чтобы ответить что-нибудь особенно едкое, но тут мой взгляд зацепился за одну лавку. Ничего особенного в ней не было — темное окно, полки, какие-то мелочи, блестящие в свете ламп. Но я вдруг совершенно точно поняла, что нам туда.

— Туда, — сказала я, хватая Джея за рукав.

Он остановился так резко, что я сама едва не врезалась ему в плечо.

— Куда?

— Туда.

— Зачем?

— За резинкой.

Он посмотрел сначала на меня, потом на лавку, потом снова на меня. В его лице мелькнуло что-то странное. Не удивление даже. Скорее настороженное любопытство.

— Ты уверена, что там есть резинки?

— Ага.

— С чего вдруг?

— Я... не знаю. — Это было правдой и бесило меня не меньше, чем его. — Просто есть.

— Очень убедительно.

— Ты хочешь, чтобы я сейчас расплакалась, потому что у меня нет денег и нормальной одежды, и волосы живут собственной жизнью? Могу. Но тебе не понравится.

— Уже не хочу, — сказал он и первым пошел к лавке.

Внутри было тесно. Полки, ящики, ленты, шнурки, какие-то мелкие безделушки, заколки, бусы, браслеты, баночки, коробочки. Я застыла на пороге, потому что в первый момент глаза просто разбежались. Потом взгляд сам лег на нижнюю полку справа.

Там лежали две резинки.

Голубые.

Такие обычные, что у меня от облегчения едва не подогнулись колени.

Я схватила их быстрее, чем успела подумать.

— Вот.

— И правда, — сказал за спиной Джей. — Есть.

Я обернулась. Он стоял, опершись плечом о косяк, и смотрел не на резинки, а на меня.

— Что? — тут же ощетинилась я.

— Ничего.

— Нет, вот именно сейчас было “что”.

— Тебе показалось.

— Не ври.

— Ты очень уверенно нашла именно то, что тебе нужно, — спокойно сказал он. — Интересно.

— Ну так я же искала резинки, а не философский камень.

— Да. Но ты их не увидела. Ты их... узнала.

Мне это не понравилось.

Потому что он был прав.

Я действительно не нашла их взглядом. Я просто с первой секунды знала, где они лежат. Как будто кто-то внутри меня сказал: туда. И я пошла.

— Совпадение, — отрезала я.

— Конечно.

Его тон ясно говорил, что он думает о совпадениях.

Я демонстративно отвернулась и начала собирать волосы. Это оказалось сложнее, чем я рассчитывала. Руки дрожали от усталости, пряди цеплялись одна за другую, а волосы были слишком непривычно тяжелыми. Но когда я наконец перетянула их в высокий хвост, мне буквально стало легче дышать.

— Вот, — сказала я, с облегчением проводя рукой по шее. — Теперь можно жить.

— Сильно мешали?

— Ты даже не представляешь.

— Представляю, — тихо бросил он.

Я не успела спросить, что это должно значить. Из-за прилавка вдруг выглянула продавщица — сухая, острая, как швейная игла, женщина неопределенного возраста.

— Платить будете? — спросила она так, будто с самого начала стояла здесь и просто наслаждалась нашим спектаклем.

Я застыла.

Точно. Деньги.

— Мы... — начала я.

— Нет, — одновременно со мной сказал Джей.

Женщина прищурилась.

— Нет — это что?

— Это значит, — невозмутимо ответил он, — что мы уходим.

— Совсем обнаглели? — возмутилась она, и я уже представила, как сейчас нас выгонят, побьют или, в лучших традициях дня, вновь погонят по улицам.

Но ничего такого не произошло.

Женщина вдруг нахмурилась, посмотрела на меня, потом на резинки у меня в руке, потом как-то странно замерла, будто на секунду потеряла мысль.

И мы вышли.

Просто вышли.

Я не поняла, что именно произошло, но не собиралась уточнять, пока у нас есть фора.

— Это ты что-то сделал? — спросила я, когда мы отошли подальше.

— А почему сразу я?

— Потому что я вряд ли умею гипнотизировать людей взглядом.

Он промолчал. Очень нехорошо промолчал. Подозрительно.

— Ну и ладно, — буркнула я. — Не хочешь говорить — не надо.

— Не обижайся, — сказал он вдруг. — Просто пока не время.

— Вот это у тебя любимая фраза, да?

— Возможно.

— Бесит.

— Я заметил.

Мы еще немного прошли и свернули туда, где дома начали редеть. Камень сменился травой. Появились деревья. Город остался позади, как шумная, живая декорация, а впереди снова открывался воздух.

— Куда мы идем? — спросила я.

— Тренироваться.

— Прямо сейчас?

— А у тебя есть другие предложения?

— Есть. Спать. Есть. Плакать от пережитого. Жаловаться на жизнь. Можно в любом порядке.

— Не впечатляет.

— Какой ты требовательный.

Он вывел меня на поляну, с одной стороны зажатую деревьями, с другой открывающуюся в сторону склона. Тихо. Пахнет травой. Где-то стрекочут насекомые. Над головой уже настоящая ночь, густая, теплая, с незнакомыми созвездиями. Я машинально поискала Большую Медведицу. Не нашла. Ни одной привычной звезды. От этого опять кольнуло что-то неприятное. Чужое небо. Чужой мир. Чужая жизнь.

— И как ты собираешься меня тренировать? — спросила я.

— Не я.

— В смысле?

— Для начала тебе нужно не понять Способность, — сказал он, обходя меня по кругу, как будто примеряясь, — а перестать мешать себе. Сила у тебя уже есть. Связь с Игрой — тоже. Но страх все ломает.

— Да, спасибо, я уже догадалась. Когда меня чуть не уронили об городскую архитектуру.

— Вот именно. Значит, научимся работать не “в хороших условиях”, а когда тебе страшно.

Мне это уже не нравилось.

Очень.

— Джей.

— Что?

— Ты сейчас улыбаешься той самой улыбкой, после которой в моей жизни обычно начинаются проблемы.

— Ты быстро учишься.

— Это не ответ.

— Это комплимент.

— Мне страшно, — честно сказала я.

— Отлично.

— Нет, не отлично!

— Отлично, — повторил он уже серьезнее. — Потому что тогда ты будешь знать, что именно мешает. И почувствуешь момент, когда страх перестанет держать.

Я открыла рот. Закрыла. Потом устало потерла лицо.

— Ладно. Хорошо. Что делать?

— Стоять здесь. И очень внимательно слушать.

— Ага.

— Я приведу тебе учителя.

Я уставилась на него.

— Учителя?

— Да.

— Какого?

— Подходящего.

— Это вообще законно, так пугать человека на пустой поляне ночью?

— Ты еще не напугана как следует.

— Вот спасибо.

Он усмехнулся, развернулся и направился к деревьям.

— Эй! — окликнула я. — Ты меня тут одну, что ли, оставляешь?

— Ненадолго.

— Джей!

— Что?

— Если меня сейчас кто-нибудь сожрет, я тебе этого не прощу!

— Постарайся сначала выжить, — бросил он через плечо и исчез между деревьями.

Я осталась одна.

Великолепно.

Просто чудесно.

Нет, я не сразу запаниковала. Сначала я разозлилась. Потом еще раз разозлилась. Потом немного обиделась. Потом начала ходить кругами по поляне, бормоча себе под нос все, что думаю о зеленоглазых мерзавцах, которые считают себя слишком умными, чтобы объяснять план действий.

Лес шумел. Ночь давила. В груди неприятно поднималась тревога.

Я остановилась.

Что-то не так.

Сначала я услышала не звук даже, а изменение воздуха. Потом — тяжелое дыхание. И только потом, из темноты между деревьями, вышло это.

Собака.

Если, конечно, собаками можно называть зверюгу размером с небольшую лошадь.

Она была черная. Не просто темная, а прямо угольная, как будто ночь оторвала от себя кусок и решила погулять на четырех лапах. Шерсть короткая, блестящая. Глаза светились в полумраке. На шее — широкий ошейник, а на нем что-то поблескивало.

Колокольчик.

У меня внутри все оборвалось.

— Джей, — сказала я тихо и очень серьезно. — Я тебя ненавижу.

Собака радостно вильнула хвостом.

И шагнула ко мне.

— Нет-нет-нет-нет, — очень внятно сообщила я, начиная пятиться. — Хороший песик. Прекрасный песик. Просто великолепный. Мы уже поняли, что ты тут лучший мальчик на районе. Не надо ближе.

Песик склонил голову набок. Высунул язык.

И побежал.

Я заорала и рванула прочь.

Сначала это была чистая паника. Та самая, тупая, древняя, в которой ты не думаешь, а просто несешься, потому что сзади что-то огромное, черное и с зубами. Под ногами мелькала трава. Воздух бил в лицо. Хвост на затылке дергался, как будто собирался улететь отдельно от меня.

Пес мчался следом. Легко. Почти весело. И это бесило даже больше, чем пугало.

— Да чтоб тебя! — выкрикнула я, уходя в сторону.

Лапа шарахнула рядом с таким ударом, что земля дрогнула.

Я взвизгнула и резко ушла в прыжок. И только в воздухе поняла, что висну чуть дольше, чем должна.

Страх вспыхнул снова. И я тут же плюхнулась обратно почти как обычно.

— Ну нет!

Псина сделала круг и снова понеслась ко мне. На ошейнике болтался колокольчик. Совсем рядом. Я видела его. Маленький. Дурацкий. И почему-то сразу поняла, что именно он мне и нужен.

Это и была тренировка.

Не просто “убеги от собачки”, а достань колокольчик, пока не сожрали твое достоинство.

— Сволочь, — процедила я уже не псу, а отсутствующему Джею.

Собака прыгнула.

Я метнулась в сторону, чувствуя, как страх снова тянет меня вниз, делает ноги тяжелыми, мысли — спутанными. И вот в этом всем, между паникой и злостью, вдруг прорезалась одна очень простая, очень ясная мысль.

Он бы не оставил меня здесь с тем, что точно меня убьет.

Не оставил бы.

Пес мог меня покалечить случайно? Да. Напугать? Уже. Но вот намеренно разорвать на части — нет.

Эта мысль ударила неожиданным спокойствием. Не полным, нет. Но достаточным, чтобы я перестала воспринимать черную тушу как свою немедленную смерть.

И все изменилось.

Тело стало легче.

Я это почувствовала сразу. Прямо кожей. Будто отпустило невидимую гирю, которая тянула вниз с той самой минуты, как пес выскочил на поляну.

Я перестала убегать.

Точнее, все еще двигалась быстро. Но уже не “от”, а “вокруг”.

Собака тоже это поняла. Она резко затормозила, замотала хвостом и, клянусь, выглядела довольной. Как будто мы только что договорились об условиях игры.

— Ах ты ж... — начала я, но договорить не успела.

Пес опять рванул ко мне.

И я рванула навстречу.

В последний момент подпрыгнула, почти коснулась руками его морды, перевернулась в воздухе и зависла на полсекунды. Не высоко. Не красиво. Но достаточно, чтобы я сама от неожиданности захохотала.

— Получилось!

Пес радостно гавкнул.

И тут же взмыл за мной в воздух.

— Да ладно?!

Он летал.

Эта громадная черная скотина летала так естественно, будто всю жизнь только этим и занималась.

Я от восторга чуть не забыла, что меня вообще-то тренируют, а не развлекают.

Мы закружили над поляной. Я уходила вверх, вниз, вбок, все время стараясь оказаться рядом с ошейником. Но как только я тянулась к колокольчику, пес ловко выворачивался, и у меня в руках оставался только воздух.

— Да стой ты! — возмущенно закричала я.

Пес, разумеется, не послушался.

Зато радостно ткнулся мордой мне в плечо и едва не сбил с траектории. Я увернулась, снова ушла вверх и вдруг поняла, что смеюсь.

По-настоящему. Глупо. Легко. Так, как не смеялась уже очень давно.

Потому что это было здорово.

Безумно. Невозможно. Детски. Но здорово.

Я летала ночью над поляной, гоняясь за летающей гигантской собакой с колокольчиком, и мир, который пару часов назад собирался меня убить, вдруг стал чем-то другим. Не добрым. Нет. Но широким. Живым. Тем, в чем можно не только бояться, а дышать.

И именно в этот момент я почти поймала колокольчик.

Почти.

Пальцы лишь задели холодный металл, пес снова ушел в сторону, а я от досады взвыла.

— Ну нечестно!

И это была правда. Но уже не страшная. Живая.

Мы носились до тех пор, пока у меня не начали дрожать руки. Не от страха — от усталости. Не телесной даже. Скорее от того, как много всего я успела почувствовать за один день. Воздух, восторг, злость, азарт, облегчение. Все смешалось, как краски в грязноватой воде. Только здесь из этой мешанины почему-то рождалась сила, а не тупая каша в голове.

Наконец пес, будто почувствовав границу, резко ушел вниз. Я за ним. Он приземлился на поляну, тяжело дыша и счастливо высунув язык. И через секунду просто исчез в темноте между деревьями.

— Эй! — возмущенно крикнула я. — Это не считается! Я почти достала!

— Почти — не считается, — раздался за моей спиной до боли знакомый голос.

Я резко обернулась.

Джей стоял у края поляны, прислонившись плечом к дереву, и выглядел подозрительно довольным собой.

— Ты!.. — начала я.

— Я.

— Я тебя сейчас убью!

— Не успеешь.

— Убью и успею!

Он рассмеялся и шагнул ко мне.

— Ну? — спросил он. — Что поняла?

Я стояла, тяжело дыша, с растрепанным хвостом, горящими щеками и почти счастливой яростью внутри. И неожиданно для самой себя ответила честно:

— Когда боюсь, я падаю. Когда перестаю бояться — получается.

— Не совсем, — сказал он.

— А как “совсем”?

— Когда перестаешь думать о страхе как о главном, — поправил он. — Не надо его убивать. Надо не давать ему быть единственным, что в тебе есть.

Я замолчала.

Потом медленно выдохнула.

Потом посмотрела на него и спросила:

— Собака меня точно не сожрала бы?

Он склонил голову набок.

— Не сразу.

Я прищурилась.

— Джей.

— Что?

— Ты правда отвратительный человек.

— Зато ты уже летаешь.

И, к моему великому раздражению, возразить было нечего.

Если бы кто-нибудь в тот момент спросил меня, как прошел мой первый день в Игре, я бы, наверное, ответила очень честно и очень культурно: отвратительно.

А потом подумала бы и добавила: и великолепно.

Потому что, с одной стороны, меня действительно чуть не убили раза три. С другой — я летала. Не “мне приснилось, что я летаю”, не “я в детстве бегала по лужам и воображала, что сейчас взлечу”, а по-настоящему. И пусть большую часть времени меня гоняла гигантская черная собака с подозрительно доброй мордой, сути это не меняло. Я летала.

И, как назло, теперь никак не могла перестать об этом думать.

Мы с Джеем вышли с поляны уже под самое утро. Нет, не потому что тренировались всю ночь без остановки. Точнее, не только поэтому. Просто после собаки — чтоб ей, кстати, косточка поперек горла встала от счастья, — у меня внутри все дрожало, звенело, искрило, и я никак не могла решить, хочу я упасть на землю и больше никогда не двигаться, или наоборот — бежать, прыгать, пробовать еще и еще, пока мир окончательно не сдастся и не признает, что да, Лиз теперь умеет летать.

Сил на второе уже не было.

На первое — почти тоже.

Поэтому я просто шла рядом с Джеем, стараясь держать спину прямо и не показывать, насколько у меня ватные ноги. Не знаю, замечал ли он это. Скорее всего, замечал. У него вообще была отвратительная привычка замечать все, что ему не надо. И молчать о том, о чем как раз можно было бы сказать.

Мы вернулись в город, когда небо уже начинало светлеть. Странно светлеть. Не как у нас. Цвета здесь были будто бы чище, холоднее и ярче одновременно. Сначала по краям крыш проступил тонкий серо-голубой свет. Потом он стал сиреневым, потом золотистым, а потом в воздухе начало появляться то самое зыбкое утро, когда ночь еще не закончилась, но уже чувствует, что проиграла.

Город в это время был почти тихим. Почти — потому что полной тишины здесь, кажется, не существовало. Где-то хлопали ставни. Где-то кто-то ругался сонным голосом. Где-то скрипела телега. Где-то орали птицы — местные, кстати, тоже были странные, слишком длиннокрылые и слишком наглые.

Я шла, смотрела на все это и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Сама не знаю почему. Просто потому, что жива. Потому что голова гудит, тело ломит, платье все еще бесит, а хвост на затылке давно сбился, но мне почему-то хорошо.

Очень ненадолго.

Потому что через минуту я споткнулась о выступающий камень мостовой, выругалась и чуть не влетела лицом в ближайшую стену.

— Осторожнее, — лениво бросил Джей, даже не оборачиваясь.

— Спасибо, — буркнула я. — Без тебя бы не догадалась.

— Это заметно.

— Ты нарываешься.

— А ты устала.

Я уже собиралась огрызнуться, но внезапно поняла, что да. Он прав. Устала. Причем не только телом. Голова была как после очень длинного и очень дурацкого дня в школе, когда сначала пять уроков подряд, потом контрольная, потом тебя еще вызывают к завучу и в довесок кто-то обязательно испортит настроение на выходе. Только в тысячу раз ярче.

Мы выбрались на крышу — уже другую, не ту самую, но похожую по ощущениям. Город под нами постепенно просыпался. Солнце выползало медленно, как важная персона. А я рухнула прямо на теплую черепицу и уставилась в небо.

— Все, — сообщила я мирозданию. — Я больше не человек. Я блин.

— С чем тебя и поздравляю, — отозвался Джей, присаживаясь неподалеку.

Я не ответила. Потому что в этот момент было слишком хорошо просто лежать и чувствовать, как ветер перебирает выбившиеся из хвоста пряди. А потом, откуда-то изнутри, почти между делом, вылезла мысль:

Пять дней.

Я даже не сразу поняла, откуда она взялась. Просто вдруг отчетливо осознала — с письма, с куба, с падения, с луга, с города... прошло уже несколько дней. Или мне кажется? Нет, не кажется. В теле, в голове, в странном внутреннем счете времени — все говорило об этом так ясно, будто кто-то карандашом на внутренней стенке души отметил зарубки.

— Пять... — пробормотала я почти себе под нос.

— Что? — сразу повернулся ко мне Джей.

— Кажется, я здесь уже... — я наморщила лоб. — Пять дней. Или вроде того.

И вот тут он изменился.

Резко.

Не так, как люди меняются в плохих фильмах — с громом, пафосом и потемневшим взглядом. Нет. Просто весь как-то собрался, будто до этого сидел расслабленно, а теперь внутри щелкнул замок.

— Не считай, — сказал он.

Я моргнула.

— В смысле?

— Никогда не считай, сколько времени ты провела в Игре.

Голос у него был тихий. И от этого еще неприятнее.

— Почему? — так же тихо спросила я.

Он смотрел на меня слишком внимательно. Слишком серьезно.

— Потому что однажды ты начнешь жить только этим счетом, — сказал он. — И сойдешь с ума раньше, чем выберешься. Не надо. Просто не надо, Лиз.

Я приподнялась на локтях.

— Это с тобой так было?

Он отвернулся.

И все. Этого хватило.

Не “да”. Не “нет”. Не шутки. Не привычного укола. Просто движение головы в сторону — и у меня внутри вдруг стало тихо. Так тихо, что даже город под крышей исчез куда-то на задний план.

Потому что в это мгновение я поняла две вещи.

Во-первых, он не теоретик.

Во-вторых, здесь можно прожить очень, очень долго.

И вот это было уже не страшно даже. Страшное слишком простое слово для чувства, которое медленно, как ледяная вода, затекло под ребра.

Я села и подтянула колени к груди.

— Ладно, — сказала я наконец. — Не буду.

Он кивнул. Как будто этого ответа ждал. Как будто я только что сдала некий внутренний экзамен.

— Спасибо, — тихо сказал он.

И это было так неожиданно, что я даже не нашлась, что ответить.

Наверное, именно поэтому мы опять замолчали. И молчали довольно долго. Настолько долго, что утро успело развернуться в день, а день — снова свернуться ближе к вечеру. Время в Игре текло странно. Не рвано, не быстро, а как будто чуть криво. Я не могла бы объяснить это нормально, но чувствовала. Здесь не было той ровной, тупой земной линейки, где час — это час, а вечер — это вечер. Здесь все будто зависело не только от солнца, но и от того, чем наполнен день. Чем плотнее он был, тем длиннее ощущался. Чем пустее — тем быстрее проваливался.

Мы почти не говорили. Немного ели — кажется, Джей где-то раздобыл хлеб и что-то вроде сыра, не спрашивайте. Я решила не выяснять. С моей нынешней жизнью вопросы “откуда?” уже утратили прежнюю остроту. Немного спали — если это вообще можно так назвать. Я, скорее, проваливалась в теплую неподвижность, когда мысли отступали, а тело отдыхало, но не отключалось до конца.

А ночью стало ясно, что спокойная часть моего первого периода в Игре закончилась.

Все началось с того, что я проснулась.

Не резко. Просто открыла глаза и поняла, что что-то не так. Ночь была слишком светлой. Не как при полной луне — ярче. Холоднее. Так бывает, когда во сне чувствуешь: сейчас случится что-то плохое, просто еще не понял, что именно.

Я поднялась на локтях.

Над горизонтом висела луна.

Огромная.

Слишком большая.

Слишком круглая.

Слишком белая.

Она была красивой. До тошноты красивой. Словно кто-то повесил в небо отполированный диск и сказал: любуйся. Но чем дольше я на нее смотрела, тем сильнее по коже ползло что-то мерзкое. Как от взгляда человека, который улыбается тебе слишком ласково.

— Джей, — позвала я тихо.

Он тут же сел рядом. Как будто и не спал вовсе.

— Что? — спросил он, но уже в следующую секунду сам посмотрел туда, куда смотрела я.

И побледнел.

Я до этого не знала, что он вообще умеет бледнеть.

— Черт, — выдохнул он.

И вот тут я действительно испугалась.

Потому что если человек вроде него реагирует вот так, значит, мы оба крупно влипли.

— Что это? — спросила я, уже заранее понимая, что ответ мне не понравится.

— Не луна, — сказал он очень спокойно. Слишком спокойно. — И это тот, с кем я меньше всего хотел бы знакомить тебя так рано.

— Кто?

Он вскочил и протянул мне руку.

— Потом. Сейчас быстро. Вставай и держись за меня.

— Подожди, я...

— Лиз! — резко бросил он, и я мгновенно заткнулась. — Быстро.

Вот уж не знаю, что меня дернуло послушаться без споров. Наверное, тот факт, что с “луны” в этот момент сорвался тонкий белый луч.

Он ударил в соседнюю крышу.

Та вспыхнула так быстро, будто была сделана из бумаги.

Я даже вскрикнуть толком не успела. Просто вцепилась в руку Джея мертвой хваткой.

— Это и есть, — хрипло выдохнул он, — Дмитрий.

А потом мир сорвался с места.

Он не побежал. Не прыгнул. Не “взлетел красиво”. Мы просто в следующий миг уже были в воздухе. Так резко, что я едва не потеряла сознание от одной только скорости. Город провалился вниз. Ветер ударил в лицо. Мне пришлось зажмуриться и уткнуться лбом ему в плечо, иначе меня бы просто разорвало этим бешеным потоком.

За спиной, где-то высоко и далеко, снова вспыхнул свет.

— Он нас видит? — крикнула я, сама не услышав своего голоса.

— Да!

Очень обнадеживающе.

Мы неслись к морю. Я это поняла, когда запах соли ударил даже сквозь ветер. Темнота под нами стала ровнее, шире, тяжелее. Где-то далеко внизу мелькали белые полосы волн. И я вдруг поняла, что мы не просто летим над водой.

Мы летим к воде.

— Подожди, — начала я. — Ты же не собираешься...

Собирался.

Потому что в следующую секунду мы врезались в море.

Не нырнули. Именно врезались.

Холод ударил так, будто мне одновременно в лицо швырнули тысячу иголок. Рука сама разжалась. Я попыталась снова схватиться за Джея, но пальцы поймали пустоту. Вода тут же сомкнулась надо мной со всех сторон.

И все.

Никакого воздуха.

Никакого “спокойно, это Игра”.

Никакого “ты можешь всё”.

Только холод. Темнота. Вода в носу. Вода во рту. Давление сверху. Легкие, которые уже через секунду начали сжиматься в панике.

Я забилась. Рванулась вверх. Куда вверх? Где вверх? Какая к черту разница, если вокруг одна и та же черная, ледяная масса, а ты вдруг снова маленький, глупый, задыхающийся человек?

Вода — это не воздух.

Воздух меня слушался.

Вода — нет.

Она была сильнее меня, тяжелее, древнее. Ей было плевать на мои попытки договориться. Плевать на страх, на упрямство, на желание жить. Она просто была везде. И изнутри, кажется, тоже.

В груди загорелось так, что я едва не закричала прямо в воду. Но вместо крика снова хлебнула ее. Перед глазами поплыли цветные пятна. В голове ударила одна-единственная дурацкая мысль:

Вот так? Серьезно? После всего — утонуть, потому что зеленоглазый идиот не предупредил?

А потом кто-то схватил меня.

Резко. Крепко.

И потянул.

Я не видела кто. Не понимала куда. Просто перестала дергаться, потому что сил уже не осталось даже на панику. В какой-то момент все вокруг вдруг изменилось. Давление ушло. Ледяная темнота отпустила. Я не сразу поняла, что могу открыть рот и вдохнуть.

Воздух.

Я закашлялась. Согнулась пополам. Перед глазами все плыло. Легкие болели так, будто их действительно жгли изнутри.

— Какого черта ты ее сюда притащил?! — услышала я чей-то злой голос. — Она же вообще с водой не умеет!

— Успокойся, — отрезал Джей. Его голос я узнала бы уже в любой бездне. — Умеет. Просто пока не знает как.

— Ты меня однажды реально угробишь.

— Не в первый раз слышу.

— Я серьезно.

— А я нет.

Даже сквозь кашель и почти обморок мне захотелось стукнуть его чем-нибудь тяжелым.

Я попыталась открыть глаза шире.

Сначала увидела только цвет.

Бирюзовый.

Золотой.

Потом — свет. Мягкий, рассеянный, как будто и не от ламп вовсе. Потом — стены. Не каменные. И не деревянные. Они будто текли, переливались, но при этом были плотными. На них лежали ковры с золотыми узорами, слишком богатые, слишком красивые для того, чтобы я сейчас нормально на них реагировала.

Я лежала на чем-то мягком. Очень мягком. Подушки? Да. Подушки.

И прямо передо мной сидел незнакомый мужчина.

Черные кудри. Темные глаза. Выражение лица такое, будто он одновременно собирается меня спасать, ругаться и жалеть о том, что вообще вписался в эту историю.

Рядом с ним, конечно же, стоял Джей.

Живой.

Сухой.

Даже не растрепанный особенно.

Сволочь.

— Ну что, — сказал незнакомец, заметив, что я наконец на него смотрю. — Очнулась, золотая рыбка?

Я открыла рот.

Потом закрыла.

Потом честно спросила:

— Я умерла?

Мужчина рассмеялся.

Не зло. Не высокомерно. Просто по-настоящему.

А Джей потер лицо рукой и сказал:

— Нет, Лиз. Хотя очень старалась.

— Я тебя ненавижу, — сипло сообщила я ему.

— Взаимно, — совершенно спокойно ответил он. — Зато ты живая.

И вот, как ни странно, спорить с этим было трудно.

Если бы у меня когда-нибудь спросили, как выглядит нормальное утро после попытки утонуть, я бы ответила честно: никак не выглядит.

Потому что нормальное утро после попытки утонуть — это когда ты просыпаешься в своей кровати, пьешь чай, кутаешься в плед и рассказываешь кому-нибудь, как тебя вчера накрыло волной на речке. А не когда открываешь глаза в странном доме под водой, на горе подушек, рядом с очень недовольным черноволосым мужчиной и одним конкретным зеленоглазым паразитом, который выглядит так, будто все идет строго по его плану.

Хотя, зная Джея, я бы не удивилась, если бы это и правда было так.

Я попыталась сесть.

Очень зря.

Комната качнулась. В груди неприятно резануло, а в голове вспыхнула тупая, тяжелая боль. Не острая, нет. Такая мерзкая, тянущая, как если бы внутри черепа кто-то решил медленно переставить мебель.

— Сиди, — сказал незнакомец. — Ну или падай обратно, если очень хочется. Но красиво все равно не получится.

— Я всегда красиво падаю, — пробормотала я, хотя в этот момент выглядела, подозреваю, как полуживая мокрая курица.

— Это да, — отозвался Джей, и по голосу было слышно, что он улыбается. — Особенно в воду.

Я повернула к нему голову.

— Слушай, а ты не хочешь помолчать часа два?

— Не хочу.

— Жаль.

Я все-таки приподнялась на локтях и уже внимательнее осмотрелась.

Комната была... роскошная. Но не той скучной, тяжелой роскошью, от которой хочется сразу поправить спину и говорить тише, а какой-то другой. Живой. Мягкой. Повсюду ткань, подушки, узоры, свет. Стены — бирюзовые, но не крашеные, а как будто состоящие из самой воды, только плотной и спокойной. На них лежали золотые вышивки, ковры, какие-то тонкие орнаменты. Свет шел непонятно откуда, словно здесь само пространство светилось ровно настолько, чтобы было уютно.

И все это не давило.

Вот что странно.

Богато — да. Необычно — да. Но не чуждо. Здесь почему-то дышалось легче, чем в городе. И уж точно легче, чем в белом кубе.

— Нравится? — спросил мужчина, наблюдая за мной.

Я чуть прищурилась.

— Пока не решила. Но если это чья-то комната, то вкус у хозяина точно есть.

Он усмехнулся.

— Уже приятно.

— Так, стоп, — сказала я, окончательно садясь и опираясь ладонями о мягкий настил. — А кто вы вообще?

— О, — мужчина театрально приложил руку к груди. — Как грубо. Меня вообще-то уже успели оскорбить криком, истерикой, почти утоплением и мокрым следом на подушках, а имени моего так и не спросили.

— Угу, — кивнула я. — Значит, порядок событий правильный.

Он рассмеялся. Хороший смех. Глубокий. Теплый. Не натянутый.

— Меня зовут Тимри, — сказал он. — Добро пожаловать в мой дом, диковинка.

— Почему диковинка? — насторожилась я.

— Потому что ты странная, — вмешался Джей, присев рядом на подлокотник чего-то, что здесь, видимо, считалось мебелью. — И очень быстро соображаешь в неправильные стороны.

— Спасибо, это очень ценное качество.

— Не всегда.

Я решила пока не отвлекаться на него. Слишком уж соблазнительно было швырнуть в его сторону подушку, а сил на активную месть у меня пока не имелось.

— Ладно, — сказала я, переводя взгляд на Тимри. — Тогда я — Лиз.

— Уже в курсе, — улыбнулся он. — Этот невозможный ребенок пока ты была без сознания успел рассказать половину твоей жизни.

— Эй! — возмутилась я, резко повернувшись к Джею. — Половину? Мы вообще-то знакомы... сколько? День?

— Меньше, — невозмутимо поправил он.

— Тем более!

— Успокойся, — лениво бросил он. — Я рассказал только то, что было важно для выживания.

— Меня очень настораживает твое представление о допустимой открытости.

— А меня — твое представление о здравом смысле, — парировал он.

Тимри наблюдал за нами с таким удовольствием, будто ему внезапно подарили цирковое представление.

— Нет, — сказал он наконец, покачав головой. — Вы точно друг друга стоите.

Я хотела возмутиться. Честно. Но в этот момент до меня вдруг дошло главное.

— Стоп. — Я повернулась к Тимри. — Вы Игрок?

На мгновение в комнате стало чуть тише. Даже Джей перестал ехидничать. Тимри же посмотрел на меня с тем странным выражением, которое бывает у взрослых, когда ребенок задает правильный вопрос чуть раньше времени.

— Нет, — сказал он. — Я Проекция.

Я моргнула.

Вот так просто.

Не “возможно”, не “сложно объяснить”, не “потом узнаешь”, а прямо и без выкрутасов.

— И... — я запнулась. — И вы это знаете?

— Конечно.

— А это обычно?

На этот раз они переглянулись. И вот эта короткая, почти незаметная переглядка сказала мне больше, чем любые объяснения. Не обычно. Совсем.

— Ничего здесь не обычно, — сказал Тимри наконец. — Но кое-кто слишком долго возится со структурой Игры, чтобы рядом с ним оставались совсем уж обычные знакомые.

Он кивнул на Джея. Тот в ответ лишь скривился так, будто ему вручили сомнительный комплимент.

— А что значит Проекция? — спросила я тише.

Это было для меня важно. Странно важно. Потому что в белом кубе, когда я читала текст на стене, “Проекции” звучали как что-то среднее между программой и массовкой. Ну, то есть вроде человек, а вроде и не совсем. А сейчас передо мной сидел живой мужчина. С глазами, голосом, вкусом, юмором, домом. Не картонка. Не фон.

И если он Проекция, значит...

Значит, правила Игры снова не влезают в собственные определения.

— Это значит, — сказал Тимри, словно угадав ход моих мыслей, — что я часть Игры, но не пустая болванка. Я живу здесь. Чувствую. Думаю. Ошибаюсь. Злюсь. Люблю красивое. Терпеть не могу беспорядок. И очень не люблю, когда ко мне в дом вваливаются утопающие дети.

— Мне шестнадцать, — автоматически сказала я.

— Для меня это все еще дети, — невозмутимо отозвался он.

— О, началось, — пробормотал Джей.

Я быстро перевела взгляд с одного на другого.

— А сколько вам вообще лет?

И вот тут оба почему-то замолчали.

Просто прекрасно.

— Ладно, — вздохнула я. — Не хотите — не надо. Но это было бы честно.

— А ты правда хочешь честности? — тихо спросил Джей.

Что-то в его голосе заставило меня не огрызнуться.

Я посмотрела на него внимательнее. На то, как он сидит — чуть расслабленно, но я уже знала, что у него это обманка. На то, как свет скользит по лицу. На зеленые глаза, которые в этом бирюзовом доме казались еще ярче, почти ядовитыми.

— Хочу, — сказала я.

И это была правда.

Потому что меня уже тошнило от недоговоренности. От всех этих “потом”, “не сейчас”, “не время”. Я только что чуть не захлебнулась, мне этого драматизма хватило с головой.

Но он, конечно же, не ответил. Только отвел взгляд и, как ни в чем не бывало, поднялся на ноги.

— Для начала тебе нужно переодеться, — сказал он. — И поесть.

— О! — тут же оживилась я. — Вот это уже человеческий разговор. Особенно первое. Я надеюсь, здесь есть штаны?

Тимри рассмеялся.

— Есть. Но не сразу такие, к каким ты привыкла.

— Ну хотя бы без юбок?

— Постараюсь не оскорбить твою тонкую душевную организацию.

— У меня душевная организация вообще-то очень крепкая, — пробормотала я, уже поднимаясь на ноги. — Просто я ненавижу платья.

— Это я понял примерно в первые пять минут, — сказал Тимри.

— А я — в первые тридцать секунд, — добавил Джей.

Я смерила его взглядом.

— И все равно оставил меня в нем бегать по городу.

— Зато впечатление произвела.

— Угу. На маньяков.

— Тоже полезный навык.

Я махнула рукой. Бесполезно. Переспорить этого человека — все равно что ругаться с ветром. Он не прекращается, только направление меняет.

Тимри провел меня в соседнюю комнату, и там я окончательно убедилась: жить под водой можно со вкусом.

Гардеробная — если это вообще можно назвать таким скучным словом — оказалась заставлена вещами, которые мне бы и в голову не пришло добровольно надеть в реальной жизни. Легкие ткани, свободные штаны, короткие жилеты, накидки, пояса, рубахи, какие-то невероятные шаровары, куча золота, бирюзы, песочных оттенков и совсем немного темных вещей.

— М-да, — сказала я, разглядывая все это. — Похоже, привычной толстовки тут не завалялось.

— Привычной — нет, — отозвался Тимри. — Но удобной найдем. Иди сюда.

Он вытащил из вороха тканей короткие свободные штаны, что-то вроде легкой майки и накидку с открытыми руками.

— Это, — сказал он, протягивая мне вещи, — не совсем штаны. Но в них хотя бы можно бегать и не умереть от жары.

— Уже неплохо.

— А это, — добавил он, доставая еще одну резинку, — на случай, если твои волосы снова объявят войну всему миру.

Я просияла.

— Вы чудесный человек.

— Проекция, — напомнил он с усмешкой.

— Тем более.

Когда я наконец выбралась обратно, стало легче сразу по нескольким причинам. Во-первых, я больше не чувствовала себя сбежавшей невестой с элементами психоза. Во-вторых, одежда и правда была удобной. Во-третьих, я наконец могла нормально двигать руками и ногами, не опасаясь задушить себя собственным подолом.

Джей, сидевший до этого на каком-то диване, поднял голову.

И замер.

Совсем ненадолго. Буквально на секунду. Но я заметила.

— Что? — тут же насторожилась я.

— Ничего, — слишком быстро ответил он.

— Это было “что”. Я видела.

— Тебе идет, — сказал он так, будто ему самому не нравилось, что он это говорит.

Ну вот.

И что прикажете делать с этим?

Покраснеть? Гордо вскинуть подбородок? Отпустить очередную колкость? Засмеяться? Сказать спасибо? Я, как истинно уравновешенный человек, выбрала худший из всех вариантов: сделала вид, что ничего не произошло.

— Конечно идет, — буркнула я, усаживаясь на подушки напротив. — Тимри плохого не подберет.

Тимри при этом улыбнулся так широко, что я едва не закатила глаза. Понял. Все он понял. Вот же ж.

— А теперь, — сказал он, наливая мне что-то в чашку, — раз уж вы оба живы и относительно вменяемы, предлагаю не ругаться хотя бы десять минут.

— Это невозможно, — тут же сказал Джей.

— Почему это? — возмутилась я.

— Потому что ты слишком шумная.

— А ты слишком доволен собой.

— А ты—

— Хватит, — скомандовал Тимри, и мы оба каким-то удивительным образом заткнулись.

Я взяла чашку.

Пахло травами, чем-то сладким и морем. Странно, но приятно. Напиток оказался теплым, чуть вязким и неожиданно вкусным. Я сделала еще глоток, потом еще. Тело понемногу отпускало. Напряжение не исчезло совсем, но перестало дергаться острыми краями. Даже голова стала немного яснее.

— Спасибо, — сказала я уже тише.

— Вот видишь, — заметил Тимри. — Можешь быть вежливой.

— Иногда, — согласилась я.

— Очень иногда, — добавил Джей.

Я пнула его ногой под столиком. Не сильно. Из воспитательных соображений.

Через некоторое время, когда я уже почти перестала чувствовать себя выловленным из моря трупом, Джей поставил чашку и сказал:

— Пойдем.

— Куда?

— Учиться. Ты же хочешь выжить в воде, а не повторять сегодняшнее представление?

Вот тут он меня задел.

Очень.

Потому что да. Я тонула. Глупо. Жалко. Бессильно. И одно дело — смеяться над этим, пока сидишь в мягких подушках с горячей чашкой в руках. И совсем другое — помнить тот момент, когда вода закрылась над головой, а ты вдруг понял, что весь твой восторг, весь твой полет, вся твоя вера заканчиваются там, где начинается чужая стихия.

Я поставила чашку.

— Хочу, — сказала я.

— Тогда идем.

Мы шли по дому долго. Или мне так казалось. Коридоры менялись, изгибались, где-то раскрывались в просторные залы, где-то уходили узкими проходами. И все это — под водой. То есть я понимала это головой, но зрением не принимала до конца. Стены иногда становились почти прозрачными, и тогда за ними плыла темная масса моря. Где-то мелькала серебристая рыба. Где-то водоросли колыхались, как длинные волосы. Где-то — вообще ничего, только синяя глубина.

И чем дальше мы шли, тем сильнее внутри у меня росло нечто среднее между тревогой и восхищением.

Пока, наконец, мы не остановились.

Перед нами была комната.

Вернее, куб. Огромный. И со всех сторон окруженный водой.

У меня перехватило дыхание.

Это было красиво до боли. И жутко тоже. Вода стояла стенами — прозрачными, живыми, мерцающими. За ними шевелилось море, но внутрь не прорывалось. Свет преломлялся так, что казалось, будто мы стоим внутри драгоценного камня.

— О нет, — сказала я тихо. — Нет-нет-нет. Мне сюда не нравится.

— А мне очень, — бодро отозвался Джей.

— Конечно. Тебя же тут никто не топил.

— Пока.

Я уже собиралась заявить, что если он сейчас не прекратит шутить, я его собственноручно утоплю хоть в чашке, хоть в море, хоть в чайнике, но в этот момент Тимри шагнул в центр комнаты.

И вода поднялась.

Не вся, не стенами. Сначала — шарики. Маленькие, прозрачные, идеально круглые. Потом еще. Потом десятки. Они поднялись вокруг него и зависли в воздухе, мерцая в свете, как стеклянные бусины.

Я замерла.

Тимри двигался спокойно, почти лениво, но вода слушалась его мгновенно. Вот шарики вытянулись в тонкие ленты, вот рассыпались блестящим дождем, не падая вниз, а зависая вокруг, вот снова собрались — уже в цветок. Потом цветок распался, и на его месте побежала маленькая лиса. За ней — крошечный дракончик. Потом водяные птицы. Потом снежинки. Потом целый вихрь из прозрачных фигур.

А потом я увидела это.

Мальчик на крыше.

Маленький. Один.

Перед ним — девочка.

Она тянет ему руку.

И за его спиной будто распахиваются крылья.

Это было коротко. Всего несколько секунд. Но внутри меня что-то дернулось так сильно, что я даже забыла дышать.

Тимри взмахнул рукой, и вся вода снова собралась в один большой цветок — прозрачный, живой, невозможный. Он раскрылся и рассыпался искрами по воздуху.

Тишина.

Я только сейчас поняла, что все это время стояла с приоткрытым ртом.

— Дыши, — послышался рядом насмешливый голос Джея. — А то будет очень глупо выжить в море, чтобы умереть тут от восхищения.

Я медленно перевела на него взгляд.

Потом снова на Тимри.

Потом опять на воду, которая уже опустилась и затихла.

— Это... — начала я.

— Взаимодействие, — сказал Джей.

— Это невероятно, — честно выдохнула я.

— Это вода, — поправил он. — И ты тоже должна научиться с ней говорить.

— Я бы сначала предпочла, чтобы она перестала пытаться меня убить.

— Это уже ближе к делу.

Я еще несколько секунд смотрела на мерцающие стены, на Тимри в центре комнаты, на тонкие капли, которые все еще не до конца осели в воздухе, и внутри медленно, но очень ясно оформлялось одно чувство.

Не страх. По крайней мере - не сейчас.

Жадность.

Потому что если это умеют они — я тоже хочу.

Не “было бы неплохо”.

Не “когда-нибудь потом”.

Хочу. Сейчас. Всерьез. До ломоты под ребрами.

Я повернулась к Джею.

— Научишь меня?

Научить меня воде оказалось сложнее, чем воздуху.

Это было обидно.

Нет, правда. Очень. Потому что с воздухом у меня все случилось почти красиво. Ну, если не считать детали вроде падения с неба, белого куба и собаки размером с лошадь. Но в целом — красиво. Воздух подхватил меня сразу, как только я перестала сама себе мешать. В нем было что-то родное. Простор. Высота. Скорость. Свобода. Даже когда я пугалась, он не переставал быть чем-то, что мне подходит.

С водой было иначе.

Вода не подходила никому.

Она никому не должна была подходить.

Она просто была. И смотрела на все мои попытки договориться с ней с тем самым выражением, с каким взрослая, очень красивая и очень холодная женщина смотрит на ребенка, который решил, что сейчас быстро объяснит ей жизнь.

Снисходительно.

И чуть-чуть с жалостью.

Словом, мерзость.

— Не пыхти, — лениво сказал Джей, стоя в стороне и наблюдая за тем, как я уже минут десять пытаюсь удержать над ладонью хотя бы жалкий водяной шарик. — Ты сейчас больше похожа на чайник, чем на Игрока.

— Еще слово, — прошипела я, не открывая глаз, — и я этим чайником тебя огрею.

— При условии, что сумеешь его создать.

— Я тебя ненавижу.

— Это взаимно. Продолжай.

Да, вежливостью в наших занятиях и не пахло.

Тимри, конечно, пробовал вмешиваться. Первые два дня. Потом бросил. Потому что, как выяснилось, когда рядом с Джеем начинаешь учиться чему-то новому, у тебя есть два варианта: либо быстро понимать, либо быстро злиться. Третье не дано. А я, как всякая уважающая себя шестнадцатилетняя девочка, совмещала оба варианта с удивительной легкостью.

Комната, окруженная водой, быстро стала для меня одновременно любимым и ненавистным местом.

Любимым — потому что здесь всегда было красиво. Не “красивенько”, не “ой, какая атмосфера”, а так, что иногда просто забываешь дышать. Стены воды светились мягко, глубоко, все оттенки синего, бирюзового, серебряного жили своей жизнью. Свет преломлялся так, будто воздух здесь был не воздухом, а тончайшим стеклом. Иногда за стенами проплывали рыбы. Иногда — темные, медленные тени, при взгляде на которые я предпочитала не спрашивать, что это было. Иногда по внешней стороне стены скользили водоросли, длинные, текучие, и от этого создавалось ощущение, будто мы сидим в самом сердце моря, а оно почему-то решило нас не убивать.

Пока.

Ненавистным — потому что здесь вода постоянно напоминала мне, насколько я для нее чужая.

— Не думай о ней как о враге, — сказал как-то Тимри, когда я в очередной раз не смогла собрать воду в устойчивую форму и та с издевательской мягкостью шлепнулась мне на колени. — Ты зажимаешься каждый раз, как только чувствуешь, что она начинает жить по-своему.

— Потому что она начинает жить по-своему! — огрызнулась я. — Это ненормально!

— Здесь все ненормально, — заметил Джей.

— О, спасибо. Очень полезно.

Тимри же только покачал головой и сел рядом со мной прямо на пол.

— С воздухом тебе было легче, — сказал он спокойно. — Потому что ты не считаешь его отдельной силой. Он для тебя — почти продолжение тела. Ты не ждешь от него подвоха. А воды боишься.

Я открыла рот. Закрыла. И зло посмотрела на колеблющуюся в воздухе прозрачную каплю, которая как раз изображала из себя нечто среднее между шаром и насмешкой.

— Я не боюсь воды, — соврала я.

— Боишься, — мягко сказал Тимри.

— Не боюсь.

— Боишься, — очень довольно вставил Джей.

Я швырнула в него водой. Честно. Просто рукой зачерпнула со дна комнаты маленькую лужицу, которая там неизвестно откуда всегда бралась, и плеснула в его сторону.

Вообще-то я целилась в лицо.

Но вода, конечно же, решила, что это слишком щедро. Поэтому долетела до него только частично, жалко обрызгав плечо.

— Ух ты, — с неподдельным восхищением сказал он. — Так и убить можно.

— Подожди, — буркнула я. — Я научусь.

— Верю, — ответил он слишком быстро.

И вот ведь гад — сказал это не насмешливо. Почти серьезно. И именно поэтому мне захотелось все-таки в него попасть.

Дни — не считаем, не считаем, не считаем, — шли. Не знаю сколько. Я правда пыталась не следить за временем, потому что после той его резкой реакции на крыше внутри меня поселилось странное, почти болезненное уважение к этой просьбе. Значит, счет времени тут не просто вредная привычка. Значит, это действительно опасно. Значит, однажды он тоже начал считать — и последствия ему не понравились настолько, что даже мне запретил.

А если Джей чего-то запрещал таким голосом, то лучше было хотя бы задуматься.

Поэтому я не считала. Просто жила от урока до урока, от ужина до новой попытки не утонуть, от насмешки до случайного взгляда, в котором вдруг оказывалось слишком много всего.

Иногда мне казалось, что в доме Тимри у нас почти нормальная жизнь.

Почти — потому что какая уж тут нормальность, когда ты под водой, вокруг тебя роскошь из ковров, золотых узоров и текучих стен, а твой ближайший круг общения состоит из:

Мне кажется, если бы в тот момент меня спросили, как я себя чувствую, я бы ответила честно: никак.

Не плохо. Не хорошо. Не страшно. Не больно.

Никак.

Наверное, так и выглядит внутренний обрыв. Когда тебя не рвет на части с красивым трагизмом, не размазывает истерикой по полу, не выбивает громом и молнией. Просто в какой-то момент внутри щелкает, и все. Пусто.

Я стояла посреди разгромленного сада и смотрела на свои руки.

На пальцах алело.

На ледяном клинке алело.

На дорожке, на траве, на черных доспехах — тоже.

Это было слишком много. Слишком ярко. Слишком по-настоящему. Красный в этом саду выглядел не цветом, а ошибкой. Грязной, дикой, мерзкой ошибкой, которую уже не вычеркнешь.

Клинок в моей руке начал таять. Медленно. Прозрачные капли стекали по пальцам, смешиваясь с кровью, и мне вдруг стало тошно от одного этого зрелища. Ледяная вода и горячее красное. Как будто мир специально решил показать мне все до конца. Мол, смотри. Не отворачивайся. Это сделала ты.

— Лиз...

Голос Джея донесся как будто издалека. Не из-за спины, не из сада, не из этого времени. Откуда-то сквозь вату.

Я все равно не обернулась.

Потому что если обернусь — увижу его лицо. А если увижу его лицо — это все окончательно станет правдой. И Тимри станет правдой. И его мертвые глаза. И я. И то, что я только что сделала.

Мне хотелось проснуться.

Просто взять и проснуться.

В своей квартире. Под дождь за окном. От неудобной позы на кухонном стуле. От звука чайника. Да хоть от звонка отца. От чего угодно. Лишь бы не здесь. Не в этом саду. Не с этим алым на руках.

Но сон, если это и был сон, оказался удивительно мерзким и устойчивым. Никуда не девался.

— Лиз, посмотри на меня.

Я не хотела.

Совсем.

Но в голосе Джея не было приказа. И злости не было. И даже привычной насмешки не было. Только усталость и что-то еще. Что-то такое, от чего внутри в нормальном состоянии должно было заболеть сердце.

Я медленно повернула голову.

Он стоял совсем рядом.

Лицо у него было белое. Не бледное даже, а именно белое, как бумага перед текстом. Слишком спокойное. Слишком собранное. И только глаза выдавали все, что внутри. В них была такая глухая, темная боль, что я тут же отвела взгляд.

На секунду. Не выдержала.

Он заметил. Конечно, заметил.

— Это не люди, — тихо сказал он.

Я не сразу поняла смысл фразы.

Потом поняла.

И меня прорвало.

— Что? — голос сорвался, как надломленная струна. — Что значит “не люди”? Ты издеваешься? Я только что...

Слова застряли в горле.

Я только что убила.

Кого — уже второй вопрос.

Но убила я.

Меня затрясло так резко, что я едва не уронила остаток клинка. Он окончательно растаял, вода стекла на траву, а я все не могла разжать пальцы. Будто продолжала держать что-то острое. Или будто если разожму — меня саму что-то разорвет изнутри.

— Это Ищейки, — сказал Джей. — Не Игроки. Не Проекции. Они созданы для охоты и убийства. Для них это единственная функция.

— Замолчи, — выдохнула я. — Просто... замолчи, ладно?

Потому что дело было уже не в них.

Я слышала его. Понимала. Наверное, даже знала, что он не врет. Но в тот момент это ничего не меняло. Совсем. Потому что внутри меня уже встало то страшное, темное знание, которое не рассуждает логически. Которое не делит на “настоящих” и “ненастоящих”. Оно просто говорит: ты смогла. Ты взяла и перерезала. Не одного. Нескольких. Так быстро, так хладнокровно, как будто всегда умела.

А если умела — кто ты тогда?

Откуда в тебе это?

Я сделала шаг назад.

Потом еще один.

Пятка скользнула по мокрой траве, и я чуть не упала. Джей дернулся, как будто хотел схватить меня, но не стал. Только руки напряженно сжал.

Хорошо.

Не надо меня трогать.

Если он сейчас меня коснется, я, кажется, просто рассыплюсь.

— Лиз...

— Не трогай меня.

— Я и не...

— Не подходи, — сказала я уже тише, но почему-то от этого только страшнее.

Он замер.

Между нами было всего несколько шагов. И кажется, за все время, что мы знали друг друга, это были самые длинные несколько шагов.

Я слышала воду. Где-то еще рушились стены дома. Где-то что-то падало. Мир продолжал жить, ломаться, существовать. Но все это стало таким далеким, будто за стеклом.

Передо мной был только он.

За спиной — Тимри.

А внутри — пустота с обломанными краями.

— Я не хотела... — голос дрогнул, и я тут же возненавидела себя за это. — Я не... Я не должна была...

Он смотрел на меня очень внимательно. Без жалости. Без страха. И от этого было еще хуже.

— Ты сорвалась, — сказал он. — Это да. Но ты не чудовище.

Я засмеялась.

Очень тихо. Очень хрипло. И самой от этого смеха стало мерзко.

— Да? — спросила я. — А кто?

Он не ответил сразу.

И в этот короткий провал между его молчанием и моим следующим вдохом что-то внутри меня окончательно сдвинулось.

Я перестала слышать сад.

Перестала видеть его лицо.

Перестала чувствовать ноги.

Как будто меня кто-то медленно, но очень уверенно вытаскивал из мира.

Сначала стало тихо.

Потом холодно.

Потом темно.

* * *

Я стояла во тьме.

Нет, не так. Меня стояло во тьме.

Потому что “я” там почти не было.

Тьма была не вокруг. Она была везде. Под кожей, за глазами, в воздухе, в пустоте, в молчании. Не страшная даже. Просто холодная, бесконечная и удивительно удобная.

В ней ничего не надо было объяснять.

Не надо было вспоминать.

Не надо было смотреть на руки.

Не надо было думать, кто ты после того, как в тебе нашлось это — быстрое, ровное, смертельное.

Тьма принимала все без вопросов.

Я вдруг поняла, как легко в ней остаться.

Просто не двигаться.

Не слушать.

Не возвращаться.

Пусть все уйдет. И Джей. И Игра. И город. И Тимри. И я тоже.

Там, в этой тьме, мысль о том, чтобы исчезнуть, казалась не ужасной, а логичной. Удивительно логичной. Как будто после того, что произошло, так и должно быть. Ты больше не имеешь права на свет, на дружбу, на смех, на руки, на полет. Ты испачкала это все. Ты сама испачкалась.

Значит, сиди здесь.

Правильно.

Честно.

По заслугам.

— Лиз!

Голос ударил откуда-то сверху. Или сбоку. Или из меня самой. Неважно.

Я зажмурилась.

Не хочу.

— Лиз, вернись!

Нет.

Зачем?

Чтобы снова смотреть? Снова помнить? Снова чувствовать?

Нет.

Тьма была лучше. Тьма не задавала вопросов.

— Лиз!!!

Голос стал ближе. Живее. Злее. И это почему-то раздражало.

Ну чего он орет?

Неужели не видит, что я наконец нашла место, где мне не надо быть никем?

— Он не человек! — донеслось до меня сквозь гул. — Слышишь? Он не человек, Лиз! Не Игрок! Не Проекция! Очнись!

Тимри.

Нет.

Не об этом.

Не про него.

Про того, кого я убила.

Кого я резала.

Кого...

Тьма вдруг дрогнула.

Словно в ней появилась трещина.

Тонкая. Белая. Живая.

А потом меня резко, почти грубо, выдернули назад.

* * *

Первое, что я почувствовала, — воду.

Но не ту. Не мертвенно-холодную. Другую. Тяжелую, плотную, но не враждебную. Она касалась кожи, давила на плечи, но не душила.

Я распахнула глаза.

И тут же вдохнула — рывком, со всхлипом, как после долгого плача. Хотя плакать я, кажется, начала уже после вдоха.

Мы были под водой.

Но не в воде.

Вокруг нас держался огромный пузырь воздуха. Чуть мерцающий по краям, прозрачный. А за ним темнело море, и где-то далеко, выше, ломался, рассыпался и оседал водный дворец Тимри.

Я сидела на коленях. Джей держал меня за плечи обеими руками. Слишком крепко. Почти больно.

— Дыши, — сказал он.

И только тогда я поняла, что снова задыхаюсь. Не от воды. От рыданий, которые рвались изнутри так резко, будто все, что я не могла чувствовать там, в тьме, разом вернулось назад.

Я вцепилась в его рубаху.

Не думая. Не красиво. Не гордо. Просто как тонущий человек хватается за все подряд.

И меня прорвало.

Я плакала так, как не плакала, кажется, с похорон мамы. Без попыток держать лицо. Некрасиво. Слезы, всхлипы, дрожь, бессмысленные вдохи, боль в груди, боль в горле, боль вообще везде.

И все это — под водой.

Очень символично. Просто чудесно.

Он ничего не говорил. Не гладил меня по голове. Не шептал ничего утешительного.

Просто держал. Крепко. Надежно. Живым кольцом рук, за которое я цеплялась, пока меня трясло изнутри.

И, наверное, только поэтому не распалась окончательно.

Не знаю, сколько это длилось. В Игре вообще многое длится странно. Минута может быть длиннее часа, а день сжимается в один выдох. Но когда я наконец начала хоть немного соображать, слезы уже не лились потоком. Просто текли. Тихо. Горячо. И мне было так стыдно за этот жар, будто даже слезы не имели права быть на моих глазах.

Я медленно выпрямилась.

Он сразу убрал руки. Не отшатнулся, но дал пространство.

Как будто точно знал, в какой момент мне оно понадобится.

— Прости, — сказала я хрипло.

Он посмотрел так, будто я сказала что-то удивительно глупое.

— За что?

— За... — Я повела рукой куда-то в сторону, обозначая сразу все: слезы, срыв, сад, мертвого Тимри, кровь, тьму, себя саму. — За это.

— Не надо, — ответил он.

— Надо, — упрямо сказала я. — Я сорвалась.

— Да.

— И...

— И этого больше нельзя допускать, — спокойно закончил он.

Я уставилась на него.

Он не стал говорить, что “ничего страшного”, “ты не виновата”, “ты молодец”. Не начал делать вид, что все в порядке. Не сгладил. Не соврал.

Просто сказал правду. Спокойно и честно.

Я сорвалась. И так больше нельзя.

И почему-то именно от этого мне стало легче.

Не хорошо. Но легче.

— Я не хочу... — начала я и запнулась. Слова не хотели собираться. — Я не хочу становиться такой.

Его лицо дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Но я заметила.

— И не станешь, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты сейчас сидишь и боишься этого, — ответил он. — А не оправдываешь себя.

Я отвела взгляд.

За стенкой пузыря медленно покачивались темные водоросли. Где-то далеко мелькнула рыба. Обломки дома Тимри оседали вниз, и от этого зрелища внутри меня снова кольнуло, но уже тупо, глухо. Как синяк, который будет болеть еще долго.

— Я научу тебя, — сказал он вдруг.

Я снова посмотрела на него.

— Чему?

— Не давать чувствам ломать тебя. И не давать им решать за тебя, кого убить, а кого спасти.

Это прозвучало жестко.

И вместе с тем — почти как обещание.

Я судорожно вдохнула.

— А сам умеешь?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела подумать.

Он усмехнулся. Но как-то криво. Без привычной легкости.

— Не всегда.

Вот.

Вот оно.

Правда.

Короткая, некрасивая, но правда.

И вдруг стало слишком ясно: он говорит так не потому, что умный. И не потому, что любит раздавать нравоучения. Он просто знает цену тому, о чем говорит. Изнутри. На собственной шкуре. И от этого мне стало... не жалко его, нет. Что-то другое.

Ближе.

Опасно ближе.

Я отвела взгляд первой.

Потому что если еще немного смотреть ему в лицо в такие моменты, можно окончательно забыть, что он вообще-то редкая сволочь.

— Что теперь? — спросила я тихо.

Он посмотрел вверх.

Туда, где далеко-далеко колыхалась черная поверхность воды.

— Теперь мы уходим.

— Куда?

— Туда, где нас не сразу найдут.

— А найдут?

— Да.

— Дмитрий?

Он кивнул.

На секунду мне снова стало холодно. Не от воды. От памяти о той белой лже-луне над городом. О луче. О том, как крыша вспыхнула под ним.

— Кто он такой? — спросила я. — По-настоящему.

Он долго молчал.

Я уже решила, что ответа опять не будет. Но потом он все-таки сказал:

— Тот, кого я когда-то считал братом.

Я застыла.

Слова вроде бы простые. Но в них было столько всего, что я даже не сразу смогла это распутать. И боль. И вина. И злость. И память. И что-то такое древнее, что я даже не знала, как к нему подступиться.

— А теперь? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

Очень спокойно.

Очень прямо.

— А теперь нам лучше не попадаться ему на глаза.

И в этом ответе было все.

Не только страх.

Не только опасность.

Еще и то, что до этой истории с Дмитрием я пока не доросла. Что если сейчас начну спрашивать дальше, меня либо пошлют, либо ответят так, что лучше бы не отвечали.

Я кивнула.

— Ладно.

Он поднялся первым и протянул мне руку.

Я уставилась на нее.

Не потому что не хотела брать. Наоборот. Как раз слишком хотела. Просто вдруг стало страшно от простоты этого движения. От того, как легко он сейчас предлагает опору. От того, как легко я ее приму.

Но выбора особо не было.

Я вложила пальцы в его ладонь.

И поднялась.

Пузырь дрогнул, разворачиваясь вместе с нами в сторону темной глубины.

Дом Тимри остался позади.

Сад — тоже.

Красное на руках уже смылось, но внутри все равно осталось.

И я знала: это не конец. Даже не близко. Это только первый шрам, который я успела почувствовать так рано, что теперь уже никогда не смогу притворяться, будто ничего страшного со мной не происходило.

Мы двинулись сквозь воду, в темноту, к какому-то укрытию, о котором знал только он.

И я шла рядом.

Потому что больше мне идти было некуда.

Что нужно для хорошей маскировки?

Вообще-то много чего. Одежда, походка, лицо попроще, взгляд потупее — если очень надо. Но лично для меня все начиналось с волос.

Потому что, как ни крути, если ты ходишь по Городу с радугой на голове, о какой, простите, скрытности вообще может идти речь? Это ж не маскировка, это практически объявление: «Здравствуйте, я тут, ловите меня срочно, можно с цветами, можно с Ищейками».

Я стояла перед мутноватым зеркалом, стянув волосы в хвост, и сосредоточенно возвращала им обычный русый цвет. Не настоящий, а иллюзию. Настоящего у меня уже, кажется, не осталось. Почти все пряди за эти годы успели набрать свой оттенок. Какие-то были яркие, как драка на солнце. Какие-то — тусклые и тяжелые, как вода перед грозой. Некоторые я научилась узнавать без зеркала. Некоторые предпочитала не трогать лишний раз. Особенно темные.

Иллюзия ложилась мягко. Я уже давно это умела. Не идеально — до “идеально” вообще еще пахать и пахать, — но достаточно, чтобы из зеркала на меня смотрела обычная девчонка. Длинные русые волосы, простая рубашка, джинсы, куртка. Никакой тебе Игры на лице. Никаких тебе цветных намеков на то, что внутри у меня теперь вместо спокойной человеческой психики полноценный фейерверк с привкусом пороха.

А жаль, между прочим. Иногда очень хотелось честно написать на лбу: «Не трогать. Сломано. Может взорваться».

Но это было бы слишком удобно.

Я наклонила голову вправо, влево, проверяя, не пробивается ли где-нибудь цвет. Нет. Все чисто. Ну почти. У корней, если очень приглядеться, все равно жила эта странная плотность, будто волосы помнили больше, чем я хотела бы.

— Ну что, шпионка, готова? — донесся голос от окна.

Я не обернулась. И так знала, кто там. Ну кто еще будет сидеть на подоконнике в чужой съемной квартире так, будто это его личный трон? Только Джей. С вытянутыми длинными ногами, с растрепанными темными волосами, с книгой в руках, которую он даже не читает, а просто держит для солидности, и с этим своим ленивым тоном, от которого хочется либо дать ему по шее, либо подойти ближе. Иногда — одновременно.

— Не называй меня шпионкой, — буркнула я, затягивая хвост туже. — Я приличная студентка.

— Конечно. Особенно когда вылетаешь в окно быстрее, чем преподаватель успевает договорить “открываем тетради”.

— Один раз было!

— Два.

— Вранье.

— Полтора, — милостиво согласился он.

Я все-таки обернулась и прищурилась.

За пять лет я так и не научилась смотреть на него спокойно. Нет, не в смысле “ой, ах, какие глаза”. Хотя и это, конечно, тоже. Зеленые они у него были все такие же невозможные, будто кто-то специально решил усложнить мне жизнь декоративными средствами. Но дело было не только в глазах. В нем вообще было что-то опасно живое. Даже когда он молчал. Даже когда сидел, делая вид, что отдыхает. Особенно когда молчал, если честно. Потому что рядом с ним всегда казалось: вот сейчас он или спасет тебя, или скажет что-нибудь такое, после чего захочется утопиться. И, что хуже всего, чаще всего — и то, и другое подряд.

Я быстро отвела взгляд и начала застегивать куртку.

Глупости это все. Непрактично. Невовремя. И вообще, после пяти лет в Игре можно было бы уже поумнеть. Да вот беда — Игра меня многому научила, а вот в этом плане как раз не помогла. Наоборот, кажется, только хуже сделала. Потому что там, где нормальный человек давно бы разобрался, я только сильнее запуталась.

Да, мне нравился Джей. Очень. Да, возможно, даже больше, чем просто нравился. И да, это была отвратительно плохая идея. Потому что в мире, где тебя могут убить, сожрать, усыпить, вычислить по одному неверному шагу или просто разорвать на части вместе с надеждами, влюбляться — так себе стратегия выживания. Но сердце, как известно, тот еще тупой орган. Особенно у подростка. Особенно у меня.

Поэтому я делала то, что умела лучше всего: молчала. Прятала. Отшучивалась. Иногда даже самой себе врала.

Получалось не всегда.

— Сегодня без подвигов, — сказал он.

— Это не ко мне. Это к Ищейкам. Пусть они меня сегодня не найдут, и все будет замечательно.

— Ты слишком сильно надеешься на чудо.

— А ты слишком мало.

— Я просто знаю цену чудесам.

Вот умеет же, зараза, одной фразой убить желание огрызаться.

Я на секунду замерла. И, как всегда в такие моменты, память кольнула быстро и без предупреждения: остров, шторм над океаном, его руки в крови после очередной драки, мои темные пряди после Тимри, наш с ним вечный бег, вечные тренировки, вечное “еще раз”. Три года на острове после гибели Тимри пролетели странно. Долго — и мгновенно одновременно. Мы там прятались, учились, не сойти с ума пытались, дурачились иногда до абсурда. Катались на местных дельфинах, например. Да-да, на самых настоящих, только здесь, конечно, и дельфины были не совсем как в реальности. Или как раз слишком “совсем”. В какой-то момент я даже начала думать, что так и останется: остров, море, тренировки, он, я, и никакого мира снаружи. Но нет. Мир снаружи все равно нашел нас. Точнее, он нас и не терял никогда.

Через три года мы ушли в Город.

Не тот, первый. Другой. Хотя, если честно, все Города в Игре чем-то похожи. Просто каждый зачем-то пытается убедить тебя, что он единственный настоящий. Что он твой. Что ты всегда жил именно здесь. Что ты не потерянный чужак, а местный. И если бы я не помнила реальность так упрямо, как утопающий держится за камень, наверное, давно бы поверила.

Но я помнила.

И считала.

Да, я все-таки не послушалась.

Он тогда сказал: не считай. И я кивнула, как хорошая девочка. А потом начала считать тайком. Не потому, что хотела его задеть. И не потому, что не верила. Просто мне нужно было хотя бы что-то не отдавать Игре. Хотя бы что-то удержать только своим. День. Неделя. Месяц. Год. Если перестану знать, сколько прошло времени, значит, она уже победила. Значит, проглотила и меня. Значит, никакой Лизы из Краснодара, никакой станицы, бабушки, отца, мамы, дождя, кухни, письма — ничего нет. Только эта фальшивая красота, этот бесконечный дурдом и я в нем, как муха в янтаре.

Нет уж.

Поэтому я считала.

Пять лет.

Пять лет в Игре.

И за эти пять лет я поняла одну очень неприятную вещь: если хочешь выжить рядом с тем, кого любишь, лучше не показывай это слишком явно. Потому что мир обязательно этим воспользуется. Миры вообще это обожают. И реальные, и нереальные. Им только дай слабое место — сразу вцепятся.

Так что я научилась держать лицо. Быть почти спокойной. Почти сильной. Почти неуязвимой. Получалось, конечно, кривовато. Особенно рядом с Джеем. Он видел меня слишком хорошо. Иногда даже лучше, чем я сама.

— Ты опять зависла, — заметил он.

— Думаю.

— Это опасно.

— О, не начинай.

Он усмехнулся и спрыгнул с подоконника.

— Ладно. Пойдем. И постарайся сегодня хотя бы не разгромить полгорода.

— Ничего не обещаю, — честно сказала я.

Квартиру мы снимали вполне приличную. Для маскировки. Для легенды. Для “мы обычные брат с сестрой, учимся, живем, никого не трогаем”. Со стороны все даже выглядело логично. Он — старший брат. Я — младшая сестра. Приехали учиться, оба не местные, оба с характером, оба не особенно любим соседями, потому что возвращаемся черт знает когда и иногда приносим домой такую усталость на лицах, что приличным людям даже смотреть неловко. В целом — рабочая схема.

Только вот за этой схемой уже давно стояло совсем другое.

Квартира была не домом, а базой.

Город — не местом для жизни, а сложной шахматной доской.

Учеба — прикрытием.

А каждый выход на улицу — лотереей.

Меня находили часто. Слишком часто. И я уже устала гадать, почему. Иллюзия скрывала волосы, одежду, иногда даже лицо. Я научилась растворяться в толпе. Менять осанку, походку, манеру смотреть. Могла пройти мимо человека, который видел меня час назад, и он бы не понял, что это снова я. Но Ищейки все равно выходили на след. Не сразу, не всегда, но выходили.

Что-то во мне они чуяли. Или не во мне. Может, его близость. Может, нашу связь. Может, сам Дмитрий что-то чуял. Я все еще слишком мало о нем знала, Джей по своему обыкновению не рассказывал мне всего.

Сегодня я была студенткой.

Самой обычной. Ну почти. С тетрадями, усталым лицом и полным отсутствием интереса к парам. Университет — или то, что Игра называла университетом в этом Городе, — располагался в старом сером здании, где зимой тянуло из всех окон, а летом можно было сдохнуть от жары, даже если ты не настоящий человек, а Игрок в странной ловушке сознания. Все как в реальности. Очень мило.

Я шла по коридору, разглядывая облупившуюся стену, и думала только о том, как бы дожить до вечера без приключений. А значит, конечно же, приключения уже поджидали меня за углом.

Когда в аудиторию ввалились люди в черных доспехах, я даже не удивилась.

Честно.

Вот ни капли.

Просто устало подумала: “А, ну да. Кто бы сомневался.”

Остальные “студенты” — кто Игрок, кто Проекция, кто черт его разберет — заорали и полезли под парты. Преподаватель замер с открытым ртом. А я, не дожидаясь, пока Ищейки вспомнят о манерах, вскочила на подоконник и выбила окно плечом.

Острые осколки посыпались вниз.

В лицо ударил воздух.

Ветки росшего у стены дерева больно хлестнули по щекам, когда я, не особо красиво, но быстро, вывалилась наружу.

— Лиз! — донесся в ухо голос Джея. Тихо, почти без помех. Мысленная связь работала неидеально, но уже давно спасала мне шкуру чаще, чем хотелось бы. — Слева!

Я ударилась плечом о толстую ветку, качнулась, едва не сорвалась и рванула влево, вниз, через дерево, как белка в нервном припадке. Сзади уже слышался звон доспехов.

— Вижу, — прошипела я сквозь зубы.

— Не геройствуй.

— Поздно.

Я соскочила на землю, перекатилась и рванула через парк. В таких случаях тело работало само. Никакой тебе красивой акробатики — просто бешеный, злой бег, когда ноги летят отдельно от мыслей. Люди на дорожках орали, шарахались, кто-то падал, кто-то ругался. Я не смотрела. Не до них.

Сзади мелькнули черные фигуры.

— Да вы издеваетесь! — вырвалось у меня.

— В теплицу, — подсказал Джей.

Я свернула так резко, что едва не упала.

Теплица — или оранжерея, не знаю, как эта стеклянная махина правильнее называется, — стояла у края парка. Внутри было душно, влажно и зелено до головокружения. Я влетела туда, сбив какой-то ящик, перепрыгнула через невысокую каменную клумбу и нырнула между рядами растений.

Листья хлестали по лицу. Под ногами шуршала земля. Где-то звенело стекло — кажется, я задела что-то локтем.

— Правее, — снова голос в ухе.

— Сам бы побегал!

— Я и бегаю. Мысленно.

— Очень за тебя рада!

Я заскочила за стеллаж и прижалась к стене, пытаясь перевести дыхание. В груди жгло. В голове гудело. Слишком быстро. Слишком часто. Слишком много.

Шаги. Совсем близко.

Металл.

Я прикусила губу и осторожно выглянула.

Черная перчатка тут же схватила меня за запястье.

— Ай, черт!

Рывок был такой, что я рухнула коленями прямо на битое стекло. Боль вспыхнула сразу в нескольких местах. Рука, нога, ладонь. Да какого ж черта они все такие сильные?!

И вот тут во мне щелкнуло нечто очень старое и очень некрасивое. Я не думала. Просто наклонилась и вцепилась зубами в руку, державшую меня.

Вкус кожи. Металла. Чужого.

Ищейка дернулся. Ослабил хватку.

Я вырвалась.

— Фу! — выдохнула я на бегу. — Какая гадость!

— Ты неисправима, — прокомментировал Джей.

— Зато эффективно!

Теплица кончилась слишком резко. Я вылетела наружу и поняла, что это плохо.

Передо мной — пустырь.

Широкий. Голый. Без укрытий. С выжженной травой и редкими камнями. А дальше — стена. Высокая, бетонная, уродливая. С той стороны, возможно, спасение. С этой — я и моя невезучая судьба.

— Лиз, — голос Джея стал резче. — Три секунды.

— Вижу!

Бежать по открытому месту — как махать красной тряпкой. Но выбора не было. Я рванула вперед, чувствуя, как боль в запястье начинает разгораться тупой пульсацией. Рука саднила. Колено тоже. Плечо после окна ныло. И еще я с какой-то злой отчетливостью понимала: силы уже не те. Мы слишком долго в этом режиме. Слишком долго дергаемся, прячемся, срываемся. И я не железная.

До стены я добежала.

А вот дальше началось самое веселое.

Она была слишком высокой для обычного прыжка. Слишком гладкой, чтобы зацепиться. Слишком реальной.

Сзади послышался голос. Не Ищейка. Чужой. Человеческий.

— Остановись!

Я резко обернулась.

И действительно увидела нечто новое.

Один из преследователей стоял чуть впереди остальных. Не выше. Не страшнее. Но почему-то именно его голос прозвучал по-человечески, а не глухо из-под шлема. И это испугало меня сильнее, чем сами Ищейки.

Я отступила к стене.

Сосредоточься.

Ты можешь.

Ты уже делала.

Но боль мешала. Тело тянуло вниз. В голове — шум. И паника, эта старая тварь, уже осторожно совала ко мне лапы.

— Лиз, — тихо сказал Джей, и от одного его тона все внутри чуть выровнялось. — Не смотри на них. Только стена. Только прыжок.

Только прыжок.

Да.

Я зажмурилась на секунду. Вдохнула. Выдохнула. И поняла, что если сейчас не сделаю это на чистом упрямстве, то уже не сделаю никак.

Разбежаться.

Оттолкнуться.

Пусть мир сам решает, как меня тащить наверх.

Я сорвалась с места.

Шаг.

Еще.

Еще.

Прыжок.

На мгновение показалось, что не хватает. Что я слишком низко. Что сейчас ударюсь о бетон и красиво сползу вниз прямо под ноги черным уродам.

Но в последний момент воздух все-таки подхватил.

Не так уверенно, как раньше. Не так красиво. Рвано. Грубо. Но подхватил.

Я перевалилась через край стены уже почти без сил и рухнула вниз с другой стороны.

Удар вышиб из меня весь воздух.

Я лежала на спине и смотрела в небо.

Голубое-голубое.

Совсем не подходящее к моему состоянию.

Где-то рядом послышались шаги.

Чьи?

Да какая разница.

Я не могла даже голову поднять.

Тело отказалось работать. Не сознание — оно, наоборот, было слишком ясным. А именно тело. Как будто после последнего рывка решило: все, милая, дальше сама как-нибудь.

Кто-то подошел ближе.

Потом наклонился.

Потом поднял меня на руки так легко, будто я вообще ничего не весила.

Странно. Очень.

Я хотела открыть глаза шире, посмотреть хотя бы на лицо, но мир уже поплыл, и веки вдруг стали тяжелыми, как камни.

— Держу, — услышала я незнакомый голос.

Красивый.

Очень не вовремя красивый.

И, кажется, последнее, что я успела подумать перед тем, как окончательно провалиться в темноту, было:

“Ну все. Теперь я точно влипла.”

Первое, что я поняла, проснувшись, — умирать меня пока не собираются.

Потому что если бы собирались, вряд ли стали бы укладывать на такую кровать.

Нет, серьезно. Это была не кровать, а какое-то отдельное наглое произведение искусства. Огромная, мягкая, с балдахином, с подушками, с тяжелыми бордовыми шторами, которые и не шторы вовсе, а почти театральный занавес. Потолок высоко, стены светлые, в них — лепнина, золото, резьба, все до такой степени “дорого-богато”, что мне сразу захотелось проверить, не попала ли я случайно в параллельную версию плохой исторической дорамы.

Я лежала на спине и смотрела вверх, не двигаясь.

Очень разумная стратегия, между прочим. После всего, что со мной происходило, резкие движения вообще пора было официально признать моим личным видом спорта. А тут — незнакомое место, незнакомая кровать, незнакомый потолок и очень нехорошее ощущение, что все это великолепие мне не к добру.

За окном было светло. Значит, я отключилась надолго. Или не очень. С Игрой никогда не угадаешь. Здесь время любило притворяться чем-то простым, а потом оказывалось, что ты уже сутки ползаешь по чужому городу или, наоборот, три часа сидишь в одном разговоре, а ощущение, будто прошел год.

Я осторожно пошевелила рукой.

Нормально.

Плечо ныло. Запястье саднило. Колено тоже. Но не так, чтобы я не могла двигаться. Значит, меня не только не убили, но еще и подлатали. Милота. Заботливый у нас похититель.

Я медленно села.

Комната тут же качнулась, но уже без вчерашнего ужаса. Просто неприятно. Как после очень плохого сна или слишком резкого пробуждения. Я потерла лицо ладонями и осмотрелась внимательнее.

Комната и правда была как из сказки. Только не из той, где “жили долго и счастливо”, а из той, где принцессе потом обязательно начинают подсыпать яд, прятать ключи, держать в башне или пытаться выдать замуж за очень неприятного человека.

На спинке кресла висело платье.

Я прищурилась.

Платье было красивое.

Именно поэтому я уже заранее его ненавидела.

— Нет, — сказала я вслух. — Не сегодня.

Голос в комнате прозвучал на удивление бодро. Значит, совсем я еще не развалилась. Хорошо. Полезно. Пригодится.

И тут дверь открылась.

Я мгновенно вскинулась, готовая, если что, схватить хотя бы подушку и умереть с ней в руках достойно, как настоящая идиотка. Но человек, вошедший в комнату, выглядел настолько... неуместно прекрасным, что я даже на секунду забыла про агрессию.

Парень.

Молодой. Совсем молодой. На вид — чуть старше меня. Может, ровесник. Может, на год-два больше. Светлые волосы, почти золотые, перехваченные синей лентой. Лицо такое правильное, что аж бесит. Чистое, тонкое, с мягкими чертами. Глаза — синие. Настоящие синие, не “показалось из-за света”. И смотрит он на меня так спокойно и вежливо, будто не притащил меня не пойми откуда в свои царские покои, а просто пришел проверить, как я спала после послеобеденного чая.

Я не люблю слишком красивых людей.

От них обычно жди беды.

— Здравствуй, — сказал он мягко. — Ты хорошо отдохнула?

Я уставилась на него.

Ну вот что тут ответишь? “Спасибо, ваше высочество, отдохнула прекрасно, только где мой зеленоглазый напарник и почему я жива?”

— Нормально, — ответила я осторожно.

Он улыбнулся. Нежно. Почти по-доброму.

Очень подозрительно.

— Моим людям пришлось принести тебя сюда без твоего разрешения, — сказал он. — Ты была ранена и без сознания. Я надеюсь, теперь тебе лучше?

Моим людям.

Ах вот оно что.

То есть красивый мальчик у нас не просто красивый мальчик, а что-то местное важное. И, судя по выражению лица, привык, что ему отвечают вежливо и без зубов.

Я медленно опустила ноги на пол.

— Лучше, — сказала я. — Но, если честно, я бы предпочла сначала узнать, где я и кто вы.

Он чуть склонил голову.

Красиво так. Почти как в театре.

— Конечно. Но сначала, если позволишь, я бы хотел предложить тебе завтрак. Ты, должно быть, голодна.

Вот это было почти смешно.

В Игре можно не есть, не пить и даже почти не спать по-человечески, но привычка к еде все равно никуда не девается. А если долго живешь в этом дурдоме, начинаешь ценить вкус как один из последних островков нормальности. Так что да, предложение было не глупое. И, как назло, очень вовремя — у меня действительно уже сосало под ложечкой.

Я с сомнением посмотрела на него.

— А если я скажу “нет”?

— Тогда тебе все равно принесут еду сюда, — невозмутимо ответил он. — Но я подумал, что после такого пробуждения смена обстановки пойдет тебе на пользу.

Очень. Слишком. Правильный.

От этого хотелось насторожиться еще сильнее.

— Ладно, — сказала я, поднимаясь. — Но если меня ведут кормить, значит, пока не убивают. Уже приятно.

На миг в его лице мелькнуло нечто странное. Не то веселье, не то интерес.

— Пожалуй, — сказал он. — Именно так.

Он протянул мне руку.

Я на секунду зависла.

Нет, ну вот честно. Мир вокруг меня иногда будто специально проверял, насколько я быстро учусь. И если раньше я еще могла бы растеряться от этой вежливости, то теперь слишком хорошо понимала: в Игре красивое и любезное очень часто оказывается просто более дорогой разновидностью клетки.

Поэтому его руку я не взяла. Встала сама.

Он это заметил. Конечно заметил. Но ничего не сказал.

Вот и хорошо.

В коридорах дворца — а это, без сомнений, был дворец, — все было примерно в том же духе, что и в комнате. Просторно. Роскошно. Тепло. Светло. Много золота, светлого камня, тяжелых тканей, высоких окон. И все это настолько старательно выглядело “как надо”, что мне стало не по себе. Не потому что не люблю богатство — люблю, чего уж. Комфорт тоже люблю. И красивое люблю. Но здесь все было слишком безупречно. Как декорация, роль.

Это я поняла сразу.

У Тимри было иначе. У него каждая подушка, каждая золотая нитка, каждая струящаяся стена говорили о нем, о его любви к воде, к красоте, к уюту. Дом под морем был не декорацией. Он был продолжением хозяина. А здесь... здесь все было похоже на улыбку человека, который пытается тебе понравиться ради своих целей.

И от этой мысли у меня по спине пробежал холодок.

Значит, я права.

Значит, все это не просто гостеприимство.

В столовой — или, черт его знает, как называется помещение размером с пол-общежития, где один стол длиннее некоторых улиц в моей станице, — меня усадили напротив блюда с едой, от одного вида которой мне окончательно стало ясно: да, убивать пока не будут. Потому что никто не тратит столько сил на сервировку для человека, которого собирается грохнуть в ближайшие пять минут.

Напротив сел он.

Тот самый светловолосый.

Смотрел вежливо. Почти ласково. И молчал. Не давил. Не лез в душу. Не торопил.

Умно.

Очень умно.

Я взяла вилку. Отрезала кусок мяса. Попробовала. Вкусно. Да что ж за день такой, когда даже у потенциальных врагов отличная кухня.

Мы молчали недолго. Я вообще-то терпеливая, когда надо. Но не настолько.

— Итак, — сказала я, отложив вилку. — Давайте все же с начала. Кто вы?

Он улыбнулся.

Не широко. Не зло. Просто так, будто ожидал именно этого момента.

— Ты умная, — сказал он. — Это чувствуется сразу. Даже жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах.

Мне это уже очень не нравилось.

— Имя, — напомнила я.

Он чуть наклонил голову.

— Дмитрий.

Холод прошелся по позвоночнику с такой скоростью, что на секунду у меня даже дыхание перехватило.

Конечно.

Ну конечно.

Кто еще?

Прекрасный принц, мать его.

Повелитель Разума собственной персоной.

Я не знаю, что в этот момент отразилось у меня на лице, но Дмитрий явно насладился. Совсем чуть-чуть. Едва заметно. Но я увидела.

— Так, — сказала я, стараясь не выдать голосом ничего лишнего. — Теперь многое стало чуть менее приятно.

— А я думал, наоборот, — мягко отозвался он.

— Нет. Наоборот было бы, если бы вы сказали, что просто мимо проходили.

Он тихо рассмеялся.

Честное слово, будь он чуть менее опасен, я бы даже оценила. У него был хороший смех. Непротивный. Не мерзкий. И это, кстати, тоже бесило. Потому что жить становится проще, когда враг однозначно отвратителен. А когда он сидит напротив тебя в бело-золотом великолепии, с тонкими руками, ясными глазами и голосом, который вполне мог бы понравиться кому угодно... это уже почти подлость.

— Где Джей? — спросила я резко.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Вот это и есть твой первый вопрос?

— Да.

— Интересно.

— Не играйте со мной.

— А кто сказал, что я играю? — спросил он все так же мягко.

Я стиснула зубы.

Вот она — его Способность. Не только в том, чтобы лезть в чужую голову. Еще и в том, чтобы говорить так, будто нож тебе в живот не втыкает, а просто уточняет погоду на завтра.

— Тогда отвечайте.

— Его здесь нет, — сказал Дмитрий. — И, если он не совсем потерял осторожность, в ближайшее время и не появится.

У меня чуть отлегло.

Совсем чуть-чуть.

Но это уже было хоть что-то.

— Хорошо, — сказала я. — Следующий вопрос: зачем я здесь?

Дмитрий откинулся на спинку кресла. Долго смотрел на меня. И чем дольше он смотрел, тем сильнее во мне шевелилось неприятное ощущение — будто пальцами трогают нерв, не касаясь кожи.

— Ты забавная, — сказал он наконец. — Сама не замечаешь, как много думаешь вслух.

Я похолодела.

Нет.

Не так.

Только не это.

— Ты...

— Да, — спокойно перебил он. — Повелителем Разума меня назвали не за красивые глаза. Хотя, согласись, глаза у меня действительно хороши.

Я не ответила.

Смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается не страх даже, а злость. Потому что когда тебе лезут в голову — это хуже, чем когда лезут под кожу. Под кожу хотя бы можно ударить в ответ.

— Не смотри так, — сказал он. — Тебе не идет ненависть с утра.

— А что мне идет? — процедила я. — Быть удобной пленницей?

— Нет. — Он подался чуть вперед. — Мне, например, идет любопытство.

И вот в этот момент я поняла, что он действительно злится.

Не внешне.

Не лицом.

Но внутри — да.

Потому что если бы он читал меня так же легко, как остальных, он бы уже давно не разговаривал со мной так. Уже знал бы все, что я думаю. А вместо этого — проверяет, щупает, подбирается, улыбается. Значит, что-то не работает. Значит, я для него не открытая книга.

И, видимо, именно это сводит его с ума.

Я усмехнулась.

— Что с вами не так? — спросил он тихо. И в этой тишине уже не было никакой ласки.

— О, — сказала я, — вы даже не представляете, насколько хороший вопрос сейчас задали.

Он резко встал.

Красиво встал, конечно. Даже в ярости эта светловолосая гадость умудрялась выглядеть так, будто его рисовали специально для парадных портретов.

— Какова твоя Способность? — спросил он.

— Понятия не имею, — честно ответила я. — Кажется, что-то с иллюзиями. Может быть. Мне сказал Джей.

— Ты не знаешь? — в его голосе прозвучало такое неверие, что я чуть не расхохоталась.

— Представьте себе. Браслет до сих пор молчит, как обиженная кошка. Так что приходится жить в режиме “сюрприз”.

— Интересно... — протянул он.

А вот это мне уже совсем не понравилось.

Потому что, когда такие люди говорят “интересно”, ничего хорошего после этого обычно не происходит.

— Слушайте, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя хотелось встать и отойти подальше, — давайте сэкономим друг другу время. Я вас уже не люблю. Вы меня, подозреваю, тоже. Так что, может, сразу перейдем к сути?

Он усмехнулся. На этот раз жестче.

— Суть проста, Лиз. Ты — отличная приманка.

В груди что-то неприятно сжалось.

Ну да.

Конечно.

Я и сама это понимала. С той самой секунды, как очнулась здесь, понимала. Просто не хотелось признавать вслух.

— Для него, — сказал Дмитрий, и мне не нужно было уточнять, о ком речь. — Для Джей. Он придет, если ты будешь в опасности.

Я покачала головой.

— Нет.

— Да.

— Вы его не знаете.

— Я знаю его лучше, чем ты.

Вот здесь он попал.

Очень точно.

Потому что это была правда. И от этого правда становилась только противнее.

— Может быть, — сказала я. — Но вы не учитываете одну вещь.

— Какую же?

— Он не идиот.

— Это спорно.

— Нет, — усмехнулась я, уже откровенно зло. — Вот как раз это не спорно. Так что удачи вам с приманкой.

Он подошел ближе.

Очень близко.

Мне стоило бы отшатнуться. Правда стоило. Но я не стала. Сидела прямо и смотрела на него снизу вверх. Не потому что не боялась. Боялась. Еще как. Просто слишком хорошо понимала: если сейчас отступлю, он это почувствует как победу. А я не собиралась облегчать ему жизнь.

— Ты слишком самоуверенна, — тихо сказал он.

— Это заразно. Общалась с Джеем.

В глазах Дмитрия что-то мелькнуло.

Боль?

Я не уверена. Слишком быстро.

А потом он выпрямился и щелкнул пальцами.

Двери распахнулись.

Вошли Ищейки.

Черные. Молчаливые. Безликие.

И весь этот чудесный завтрак окончательно превратился в то, чем и был с самого начала: вежливой упаковкой для неприятностей.

— Увести ее, — сказал Дмитрий.

Я медленно поднялась.

— Куда?

— На Гонки.

Ну конечно.

Слово прозвучало так просто, что мне сразу захотелось ударить его чем-нибудь тяжелым.

— Что это такое? — спросила я.

— Узнаешь, — мягко сказал он. — Уверен, тебе понравится.

— Ага. Уже в восторге.

Ищейки подошли с двух сторон. Не схватили. Пока. Просто встали так, что сразу стало ясно: бежать сейчас — это не “смелый рывок”, а “позорная попытка умереть пораньше”.

Я развернулась к выходу сама.

Не дам этим черным шкафам удовольствие тащить меня под руки. По крайней мере пока.

Мы шли по коридорам дворца, и меня снова накрыло этим ощущением фальши. Все было слишком красивым. Слишком вылизанным. Слишком старательным. Здесь не жили — здесь играли в жизнь. Как ребенок, который расставил солдатиков и думает, что теперь у него армия.

За окнами сиял день.

За стенами, возможно, все еще где-то жил мир.

А я шла в подвал к врагу, который называл меня приманкой.

И думала о самом глупом на свете.

Только бы Джей не пришел.

Потому что если он придет — это ловушка.

Если не придет — значит, все правильно.

И почему-то от обоих вариантов было одинаково больно.

Подвал, как и полагается приличному вражескому подвалу, оказался мерзким.

Не страшным даже. Именно мерзким.

Потому что страх — это когда темно, сыро, цепи, кровь на стенах и все такое. А тут было почти чисто. Каменные стены, железная кровать, решетка на окне, кувшин с водой, узкая дверь. Как будто кто-то очень старался сделать вид, что это не тюрьма, а просто комната для тех, кто слишком сильно раздражает власть.

Ну да. Тюрьма и есть тюрьма.

Я медленно прошлась по каменному полу, потрогала стену, посмотрела в окно.

Окно было высоко. С решеткой. И, что самое обидное, снаружи даже не небо, а кусок внутреннего двора. То есть вниз не сиганешь. Даже если очень захочешь. Хотя я, конечно же, захотела сразу.

— Отлично, — сказала я вслух. — Просто великолепно. Еще чуть-чуть — и я начну ценить белый куб.

Ответом мне была тишина.

Я села на кровать. Та предательски скрипнула, будто тоже решила поучаствовать в моем унижении.

Сердце все еще колотилось после разговора с Дмитрием. Не так, как от страха. Скорее зло. Рвано. Неровно. В груди неприятно жило понимание: да, он не шутил. Он реально собирается использовать меня как приманку. И считает это не просто нормальным, а красивым решением.

Мальчик-король.

Псих в короне.

И при этом чертовски умный. Вот что хуже всего. Если бы он был просто самовлюбленным идиотом, было бы проще. Но нет. Он не только хочет победить. Он хочет, чтобы ты понимал, насколько безвыходно твое положение. Чтобы сам увидел собственную беспомощность и оценил его, Дмитрия, масштаб.

Тьфу.

Я зло потерла лицо ладонями и тут же замерла.

Нет.

Стоп.

Если он правда рассчитывает на то, что Джей придет за мной, значит, времени у меня немного. Значит, нельзя сидеть и жалеть себя. Нельзя зависать. Нельзя расклеиваться. Особенно сейчас.

Надо предупредить.

Мы с Джеем давно обсуждали это. Не потому что были слишком романтичные и предусмотрительные, а потому что времени, проведенного вместе хватило, чтобы понять простую вещь: вас рано или поздно разделят. Вопрос только — когда и насколько хреново. Мысленная связь тут работала странно. Иногда почти как телефон. Иногда как интуиция. Иногда как удар током в голову. Но если очень сильно сосредоточиться, если не словами даже, а волей, желанием, образом, можно было пробить что-то вроде сигнала.

Не всегда.

Не идеально.

Но можно.

Смог же Джей связаться со мной, когда я убегала из “университета”. И даже навигатором послужил. Но тогда мы находились недалеко друг от друга. Сейчас же…

Я закрыла глаза.

Вдох.

Выдох.

Главное — не начать думать о том, что если не получится, то все зря. Потому что тогда точно не получится. Игру вообще нельзя брать сомнением. Она его жрет как подкормку.

Нужно было коротко.

Четко.

Опасность. Дмитрий. Не приходи. Я сама.

Вот только проблема в том, что на самом деле я не была уверена, что “сама”. Совсем. И мысль эта была отвратительная. Потому что я могла врать кому угодно — Дмитрию, Ищейкам, самой себе по мелочи, — но не ему. А сейчас приходилось.

Прости.

Я сосредоточилась сильнее. До головной боли, до дрожи в пальцах, до мерзкого шума в ушах.

Джей. Опасность. Дмитрий. Не приходи. Я выберусь. Верь.

Последнее слово далось труднее всего.

Верь.

Потому что я сама сейчас держалась на этой вере, как на нитке над пропастью.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом где-то глубоко внутри будто щелкнуло. Тихо. Почти неощутимо. Но я поняла: ушло. Получил или нет — другой вопрос, но ушло.

Я открыла глаза и медленно выдохнула.

— Ну все, — пробормотала я. — Теперь только не облажайся, Лиз.

Это прозвучало почти бодро.

Почти.

Ночь в подвале была длинной.

Сон не шел. И не потому, что здесь нельзя спать по-настоящему. Я уже давно поняла, что в Игре можно и спать, и не спать. Все зависит от того, насколько ты уставший и насколько психика требует выключиться. Но сейчас тело отдыхало, а мозг нет. Мысли ходили кругами, как злой пес на цепи.

Гонки.

Что это вообще?

Какой-то турнир? Казнь? Забава для психов? Все вместе? У Дмитрия фантазия мерзкая, но не ленивая, так что вряд ли все ограничится банальным “беги, а мы постреляем”. Хотя и это уже так себе досуг.

Я пыталась придумать способы побега. Ничего внятного не получалось. Дверь крепкая. Решетка тоже. Браслет молчал, как всегда. Иллюзии тут... нет, можно было попробовать. Но на одном упрямстве, без подготовки, в чужом месте, после плена — шанс небольшой. А если сорвусь, меня просто скрутят раньше, чем я успею что-то красиво сказать.

И все же, как ни крути, шанс нужен. Пусть крошечный. Хоть какой-то.

Я слезла с кровати и снова подошла к окну.

Темно. Тихо. Вдалеке кто-то прошел. Факел качнулся. Тень по стене. Все. Даже толком не поймешь, сколько времени прошло.

И вот тут я поймала себя на старом движении.

Потянулась считать.

Сколько часов. Сколько дней. Сколько уже... Нет.

Я резко убрала руку от стены, как будто меня по ней ударили.

Не считать.

Хорошо. Не считаю.

Но я все равно знала: внутри уже растет это поганое ощущение, что если ты надолго застрянешь здесь, оно снова начнет точить. День за днем. Тихо. Упрямо. Не словами даже, а внутренними царапинами.

Не сейчас.

Утро пришло без предупреждения.

Просто в какой-то момент серый свет пролез через решетку, и почти сразу в коридоре послышались шаги.

Я не успела даже толком разлепить мысли, как дверь распахнулась. Ищейки. Двое. Черные, как всегда, одинаковые, как плохие сны.

— Как мило, — сказала я, вставая. — А где пожелание доброго утра? Где завтрак в постель? Где уважение к пленным дамам?

Один из них молча шагнул внутрь.

— Поняла, без светских бесед, — буркнула я и вышла сама.

Меня вели долго. Или просто мне казалось. Коридоры, лестницы, снова коридоры. Воздух менялся. Сначала подземная сырость. Потом теплее. Потом сухой, пыльный свет. Потом запах песка и чего-то железного.

Когда меня вывели наружу, я прищурилась.

Передо мной раскинулась длинная дорога.

Очень длинная.

Слишком длинная.

Широкая, ровная, из светлого песка и камня, местами уходящая вверх, местами вниз, а по краям — высокие стены. Не везде. Где-то каменные, где-то металлические, где-то вообще непонятно из чего. Над стенами высились зрительские трибуны. И золотом – королевская ложа. А вдоль всей стартовой полосы уже стояли люди.

Игроки.

Я поняла это сразу.

По лицам.

У Проекций обычно есть какая-то цельность. Даже если они испуганы, даже если устали, даже если злы — в них нет этой внутренней рваности. А здесь стояли именно люди. Живые. Измотанные. Настороженные. Кто-то злой. Кто-то уже почти пустой. Кто-то, наоборот, слишком дерганый, как струна перед тем, как лопнуть.

И дети.

Вот это ударило особенно.

Не много. Но были.

Я ощутила, как внутри медленно закипает что-то очень нехорошее.

— Сволочь, — выдохнула я, глядя куда-то в сторону ложи, где, конечно же, стоял Дмитрий.

Он сиял.

Ненавижу, когда люди вот так красиво вписываются в собственную мерзость.

Белокурый, безупречный, в светлом, с этим своим спокойным лицом, будто он не собирается любоваться мясорубкой, а просто вышел посмотреть парад.

Меня подтолкнули в общий ряд.

Я пошатнулась, но устояла. По сторонам сразу шарахнулись — здесь, похоже, никто не любил лишнего контакта. И не зря. Когда от каждого зависит, кто добежит, а кто нет, близость становится подозрительной.

Я быстро огляделась.

Лица чужие. Почти все.

Почти.

Чуть справа от меня стоял рыжий парень лет пятнадцати-шестнадцати на вид. Худой, упрямый, с острыми скулами и глазами, в которых плескалась такая взрослая усталость, что мне сразу стало не по себе. На его спине, вцепившись руками ему в плечи, сидела маленькая девочка. Рыжая тоже. С косой, заплетенной кое-как, с огромными серо-голубыми глазами.

Брат и сестра, подумала я сразу.

И в ту же секунду поняла: не просто брат и сестра. Он ее тащит. Реально тащит. Через это.

Меня передернуло.

Я сделала шаг ближе.

Парень мгновенно посмотрел на меня как зверек, который уже не верит ни в людей, ни в чудеса, ни в добрые намерения.

Очень знакомый взгляд.

— Эй, — тихо сказала я. — Ты знаешь, что это такое?

Он хмыкнул.

— Новенькая?

— Ага. Вчера поймали.

— Тогда сейчас узнаешь.

Голос у него был хриплый. Усталый. И какой-то обреченно-злой.

Малышка на его спине смотрела на меня открыто и спокойно. Даже с любопытством. Как будто не до конца понимала, где вообще находится. Или понимала, но по-детски не верила, что самое страшное может случиться именно с ней.

Это было хуже всего.

— Как вас зовут? — спросила я.

Парень дернул плечом, будто вопрос был лишний, но ответил:

— Вик.

Девочка уцепилась за его ворот крепче и тихо добавила:

— А я Вета.

Я замерла.

На секунду.

Потому что имя кольнуло памятью. Маленькой рыжей девочкой с ветром в руках. Но эта Вета была не та. Или та? Или здесь вообще все специально так устроено, чтобы у меня в критический момент по нервам били лишние совпадения?

Неважно.

Сейчас не до этого.

— Я Лиз, — сказала я. — А что здесь происходит?

— Гонки, — мрачно ответил Вик. — Ты что, вообще не в курсе?

— Нет. — Я зло посмотрела на Дмитрия. — Его светлость не утруждает себя объяснениями.

Парень криво усмехнулся. Почти по-взрослому.

— Сейчас объяснит.

— Очень воодушевляет.

Он окинул меня быстрым взглядом. С головы до ног. Вид у меня, наверное, был вполне обычный. Маскировка держалась. Но в Игре “обычный вид” вообще редко что-то значит.

— Держись поближе ко мне, — вдруг сказал он.

Я моргнула.

— Это еще почему?

— Потому что ты новенькая и не понимаешь, как здесь умирают.

От его тона у меня мороз пошел по коже.

Вот так. Без пафоса. Без красивых слов. Просто: как здесь умирают.

Я открыла рот.

И тут сзади что-то заскрежетало.

Мы все одновременно обернулись.

За стартовой чертой медленно поднималась стена из лезвий.

Не одно.

Не два.

Целая чертова стена.

Тонкие, длинные, блестящие пластины, двигающиеся снизу вверх, как зубья гигантской мясорубки. Медленно. Не торопясь. Почти лениво. И от этой неторопливости в них было что-то особенно страшное. Потому что сразу становилось ясно: если ты не успеешь, смерть не будет быстрой.

Я сглотнула.

— Вот и объяснение, — тихо сказал Вик.

Воздух сгустился.

Все вокруг словно натянулось до предела. Кто-то рядом начал тихо ругаться. Кто-то — молиться. Кто-то смеяться. Нервно. Поехавше. Девочка на спине Вика молчала. Просто держалась за него. А он смотрел вперед так, будто уже прикинул расстояние, ловушки, шанс и собственную вероятность сдохнуть сегодня.

Я вдохнула.

Сосредоточься.

Не на смерти.

На движении.

На дороге.

На первом шаге.

Я же уже проходила через панику. Через страх. Через собаку. Через воду. Через кровь. Через дворец Дмитрия. Неужели сейчас развалюсь? Нет уж.

Сигнал ударил резко. Металлический. Отрывистый.

И все сорвались вперед.

Я тоже.

Первые секунды я бежала как обычный человек. Просто потому, что тело помнило: перед тобой длинная дорога и за спиной штука, которая порежет тебя на ленточки, если ты замешкаешься. А потом начали вылезать ловушки.

Из земли выстрелили тонкие металлические штыри.

Справа рухнула сетка, утыканная крюками.

Кто-то впереди закричал.

Я инстинктивно ушла в сторону, перепрыгнула через разлом и только тогда поняла, что лечу слишком легко.

Воздух подхватил.

Слава богу.

Я не стала подниматься высоко. Это было бы слишком заметно. Слишком нагло. И слишком энергозатратно. Вместо этого шла почти впритирку к земле, так, чтобы со стороны казалось — бегу. Просто очень быстро. Рядом тяжело дышал Вик. Вета все еще была у него на спине. Ее лицо я не видела, но слышала тихое, почти ровное дыхание. Она не плакала.

Умная девочка.

Или слишком маленькая, чтобы понимать.

Это тоже страшно.

Слева кто-то не успел.

Я не стала смотреть.

Нельзя смотреть.

Если начнешь смотреть на смерть каждого вокруг, закончишь где-то в первой трети.

Впереди выросла стена.

Резко. Из ниоткуда. До самого верха.

Я уже почти услышала в голове ехидный голос Джея: “Прыгай, не думай”.

Ну спасибо, дорогой, мысленно огрызнулась я и прыгнула.

Высоко. Слишком высоко для обычного человека. Но никто, кажется, не заметил — или всем было не до меня.

Я приземлилась с другой стороны и сразу увидела, как Вик запнулся.

Не упал.

Но почти.

Я рванулась к нему, подхватывая Вету воздухом еще до того, как сама поняла, что делаю.

Малышка ахнула.

— Держу! — крикнула я Вику.

Он бросил на меня быстрый, шокированный взгляд, но не стал спорить. Умный мальчик.

Теперь Вета летела рядом со мной — низко, плавно, как на невидимой качели. Глаза у нее были огромные. Круглые. Но не от ужаса. От удивления.

— Это магия? — прошептала она.

— Хуже, — выдохнула я, перепрыгивая через очередной разлом. — Это я.

Она, кажется, даже улыбнулась.

Вот и все.

Попалась.

Теперь я уже не могла бросить их.

Вообще.

Никак.

И это, наверное, была моя главная беда с самого первого дня.

Я не умела пройти мимо.

Трасса менялась постоянно. Огонь. Лезвия сбоку. Сетка сверху. Песок под ногами вдруг превращался в вязкую жижу. Где-то дорога резко уходила вниз, и приходилось почти лететь, чтобы не переломать себе ноги. Где-то наоборот карабкаться по отвесной поверхности, потому что обойти было нельзя — лезвия сзади двигались все ближе.

Да, они действительно двигались за нами. Не быстро. Но без остановки. И от одного этого звука — металлического, ровного, неотвратимого — внутри все время что-то холодело.

Я не знаю, сколько длился первый забег. Десять минут? Час? Вечность? В таком состоянии время сжимается и рвется на куски. Ты живешь не “отрезками”, а следующими тремя секундами. Следующий прыжок. Следующий вдох. Следующий крик. Следующая ловушка.

Финиш появился внезапно.

Просто в какой-то момент лезвия перестали приближаться, трасса выровнялась, а впереди оказался высокий черный камень, за которым начиналась безопасная зона. Я перелетела ее почти на чистом упрямстве и только потом рухнула на колени, судорожно глотая воздух.

Песок был горячий. Шершавый. Настоящий.

Я жива.

Вик тоже.

И Вета.

Я отдала девочку ему на руки и только тогда почувствовала, как меня начинает трясти.

Откат.

Ну здравствуй.

Чудесно.

Потому что там, на трассе, я слишком долго держала себя на смеси злости, азарта и концентрации. А теперь все это разом схлынуло. Осталась слабость. И противная ватная пустота в ногах.

Кто-то рядом застонал.

Кто-то заплакал.

Кто-то просто лежал, уставившись в небо.

Нас осталось меньше.

Сильно меньше.

Я не стала пересчитывать.

Вообще не хотела смотреть в ту сторону, где начиналась трасса.

— Спасибо, — тихо сказал Вик.

Я повернула голову.

Он сидел рядом, обнимая Вету одной рукой, и смотрел на меня так, будто еще не до конца верил, что мы действительно живы.

— Не за что, — хрипло ответила я. — Я бы все равно не смогла спокойно смотреть.

Он кивнул.

Понял.

И от этого стало почему-то еще тяжелее. Потому что когда тебя понимают в такие моменты, меньше шансов соврать себе, будто ты просто “случайно помогла”. Нет. Не случайно. Просто опять влезла туда, куда не обязана была.

Вдали, на возвышении, стоял Дмитрий.

И смотрел.

Я не видела его лица толком. Но чувствовала взгляд кожей.

Светлый ублюдок, подумала я. Ты недооценил меня.

И это почему-то придало сил ровно настолько, чтобы встать, когда Ищейки снова подошли за нами.

До своей камеры я дошла сама.

Это, если что, была маленькая личная победа. Не то чтобы Ищейки особенно старались меня тащить — им вообще на многое было плевать, пока приказ не велит иное, — но сам факт, что после этой мясорубки я еще способна передвигать ноги, внушал некоторую надежду на светлое будущее. Очень некоторую. Очень сомнительную. Но все же.

Дверь за мной захлопнулась с привычным уже металлическим звуком. Я дошла до кровати. Села. И только тогда поняла, что у меня трясутся руки.

Сильно.

Нехорошо.

Не от страха уже. Точнее, не только от него. Это было что-то другое — откат, усталость, перенапряжение, и все вместе так, будто меня сначала собрали из нервов, а потом хорошенько встряхнули и забыли скрутить обратно.

Я наклонилась, положила локти на колени и уставилась в пол.

Гонка.

Первая.

И я ее пережила.

И Вик пережил.

И Вета.

На мгновение внутри шевельнулось что-то похожее на гордость. Очень кратко. Очень осторожно. Как птичка, которая решила проверить, не вымерли ли тут еще все окончательно.

Я помогла.

Не всем, конечно. Да и всем бы не смогла. Это я понимала очень хорошо. Но хотя бы этим двоим — да. И от этого было так странно, будто внутри у меня на фоне общей мерзости вдруг зажглась маленькая лампочка.

А потом я вспомнила крики.

Как кто-то справа не успел прыгнуть.

Как впереди парня разрезало стеной металла так быстро, что я даже не сразу поняла, куда он делся.

Как женщина в синем платье, совсем взрослая, с острым лицом и такими живыми глазами, сначала бежала рядом, а потом провалилась в раскрытую под ногами яму, и сверху на нее тут же рухнула решетка.

Лампочка внутри мигнула и погасла.

Меня затошнило.

— Чудесно, — сказала я вслух. Голос прозвучал так хрипло, будто я три дня орала на ветру. — Просто чудесно. Развлечение века.

Снаружи было тихо. Ни шагов, ни голосов. То ли меня решили оставить переваривать впечатления в одиночестве, то ли здесь вообще никто не считал нужным слушать, что думают пленники.

Очень удобно.

Я стянула сапоги — когда только успели переобуть, между прочим, даже не помню, — и с ногами забралась на кровать. Пружины возмущенно застонали. Я улеглась на спину и уставилась в потолок.

Надо было отдохнуть.

Надо было спать.

Надо было хоть ненадолго выключиться, чтобы завтра снова не сдохнуть на глазах у этого светловолосого ублюдка.

Но стоило закрыть глаза — и я снова видела трассу.

Песок.

Лезвия.

Крики.

Вета в воздухе рядом со мной.

И взгляд Вика, когда он понял, что я тащу его сестру вместе с собой, хотя могла бы и не делать этого.

Черт.

Я перевернулась на бок. Потом на другой. Потом села. Потом встала. Потом снова села.

Нет.

Не спится.

Вот вообще.

В камере было душно. Даже с окном. Даже с этой идиотской решеткой. Воздух стоял мертвый. Застоявшийся. Как в помещениях, где давно никто не живет по-настоящему, а только числится.

Я подошла к окну и привстала на цыпочки.

Во дворе почти пусто. Несколько факелов. Тени. Стена. Ничего интересного. Ни тебе тайного прохода, ни дурака-охранника, которого можно отвлечь, ни хотя бы кошки. Кошка бы меня сейчас вполне устроила.

Я уже собралась отползти обратно, когда увидела движение.

Тень.

Слишком быстрая, чтобы быть обычным человеком. И слишком спокойная, чтобы быть Ищейкой.

Я замерла.

Тень скользнула вдоль стены, остановилась под моим окном — и исчезла.

Я не успела даже вдохнуть как следует.

— Ну конечно, — прошептала я. — Почему бы мне уже и не начать видеть черт знает что?

Наверное, я бы решила, что мне показалось, если бы через пару минут не почувствовала это.

Тепло.

Очень осторожное.

Не вокруг — внутри.

Как будто кто-то взял и положил ладонь мне на затылок. Не больно. Не резко. Так, как гладят маленьких детей, когда им плохо, но слов уже не хватает. Или когда слова вообще ни к чему.

Я резко обернулась.

Никого. Комната пустая. Дверь закрыта. Окно — в решетке.

И все равно ощущение было таким ясным, что я даже дышать стала тише.

Нет, это не страх.

И не магия в привычном смысле.

Скорее... присутствие.

Тихое.

Живое.

Очень осторожное.

Я медленно села на край кровати. Потом легла. Просто потому что ноги вдруг стали ватными. А тепло не уходило. Оно оставалось — в волосах, в затылке, в груди, под ребрами. И на этом тепле тело наконец решило, что да, можно отпускать день.

Уже засыпая, я успела подумать только одно:

«…кто бы ты ни был, ты очень вовремя».

Когда я пришла в себя, вокруг был ветер.

Не легкий бриз, что скорее для красоты. Настоящий. Живой. Холодный. Бьющий в лицо, в виски, в плечи. Такой, от которого сразу понимаешь: ты не в комнате, не на земле и не в безопасности. Хотя с последним у меня и без ветра отношения были сложные.

Я открыла глаза.

И первое, что увидела, — перья.

Серые. Огромные. Мягкие на вид и совершенно неуместные подо мной. Я моргнула. Потом еще раз. Потом осторожно приподнялась на локтях, потому что после последних событий доверять реальности уже было как-то даже неприлично.

Подо мной действительно были перья.

Очень большие.

А впереди — шея.

Длинная. Покрытая той же серо-стальной роскошью. А еще дальше — голова. Птичья. Огромная. С хохолком. И гордым, очень оскорбленным профилем, как будто эта птица делает огромное одолжение и то, едва терпит.

— О, проснулась, — услышала я знакомый голос.

И только тогда поняла, что рядом сидит Джей.

Он держал поводья — да, поводья, не спрашивайте, я тоже сначала зависла на этом факте, — и смотрел куда-то вдаль, туда, где горизонт был подозрительно чистым и подозрительно спокойным. Как будто в мире только что ничего не рушилось, никто не умирал, а я не стояла посреди своей собственной ярости, как ненормальная.

Стоило мне увидеть его, как в память все вернулось разом.

Трасса.

Лезвия.

Вик.

Его улыбка.

Стена.

Грохот.

Моя злость.

И то, как все вокруг ломалось.

Мне стало трудно дышать.

Вот просто сразу.

Без подготовки.

Как если бы легкие вспомнили что-то раньше головы и теперь не знали, как с этим жить дальше.

— Плачь, — сказал Джей, даже не глядя на меня.

Очень мило.

Очень вовремя.

Очень по делу.

Я уставилась ему в спину и хрипло спросила:

— Зачем?

Он повернул голову.

Ветер трепал его волосы, щурил зеленые глаза, но лицо было спокойным. Почти слишком спокойным. И от этого становилось только страшнее.

— Легче станет, — сказал он.

— Нет.

— Станет.

— Нет, — упрямо повторила я. — Если я начну, это ничего не изменит. Вик не вернется. И Тимри тоже.

На последних словах голос предательски дрогнул. Я тут же разозлилась на себя, как будто этого было мало.

Джей смотрел на меня очень внимательно. Так внимательно, что захотелось отвернуться. Потому что в такие моменты он видел меня слишком хорошо, а я сейчас не хотела, чтобы меня кто-то видел вообще. Ни снаружи. Ни изнутри.

— Ты не обязана держать все в себе, — тихо сказал он.

— А ты кто? Пособие по здоровому проживанию травмы?

— Нет. — И тут он вдруг едва заметно усмехнулся. — Я пособие по тому, как этого лучше не делать.

Вот тут я и сломалась. Просто закрыла лицо руками и разревелась.

Как ребенок. Сопли, слюни и слезы. Как идиотка.

Как человек, который слишком долго пытался быть сильным, а потом понял, что от силы у него остались только кости да упрямство.

Меня трясло. Я пыталась дышать ровно, но выходило отвратительно. Где-то между вдохами и всхлипами я осознала, что все еще сижу верхом на гигантской птице, лечу черт знает куда над черт знает чем, рядом — самый сложный человек из всех, кого мне доводилось знать, а я рыдаю так, будто мне снова шесть, и мама только что не пришла за мной в садик.

Было бы стыдно, если бы не было так больно.

— Эй, — сказал Джей уже совсем тихо.

Я почувствовала, как он одной рукой придержал меня за плечо. Не притянул к себе, не начал утешать слишком активно. Просто удержал, чтобы я с этой чертовой птицы ненароком не свалилась от собственных эмоций. Тоже, знаете ли, было бы очень в моем стиле.

— Дыши, — сказал он.

— Отстань, — выдохнула я сквозь слезы.

— Не отстану.

— Ненавижу тебя.

— Это пройдет.

— Самоуверенный придурок.

— Ага.

Нормальный человек, наверное, на его месте обиделся бы. Или хотя бы сделал вид. Но Джей давно уже был далек от нормальности. И, если честно, именно сейчас это было кстати.

Я не знаю, сколько времени заняли мои рыдания. В Игре время после таких вещей вообще ведет себя подозрительно. Может, минуту. Может, полчаса. Может, я успела морально состариться еще на пару лет, пока ревела в его плечо и мысленно проклинала мир, себя, Дмитрия и конкретно того, кто придумал, что переживать боль — это полезно.

Но когда слезы наконец иссякли и остались только хриплый голос, мокрые щеки и отвратительная слабость во всем теле, я почувствовала кое-что еще.

Легче и правда стало.

Совсем чуть-чуть.

Не “все прошло”. Не “я исцелилась и теперь мудра”. Просто острие этой боли наконец перестало бесконечно входить глубже, оставив только открытую ноющую рану.

Я утерла лицо ладонью, шмыгнула носом и уставилась вперед.

Под нами были облака.

Настоящие. Огромные. Серо-белые. А местами — прорехи между ними, и в этих прорехах я видела воду. Бесконечную. Тяжелую. Темную. А впереди где-то мелькала полоска земли. Значит, мы летели над океаном.

Отлично.

Еще одна вещь, которую я когда-то сочла бы красивой до восторженного визга, а теперь просто фиксировала как факт.

— Ты украл птицу? — спросила я сипло.

— Она оскорбится, если услышит слово “украл”, — сказал он. — Скажем так: мы пришли к взаимовыгодному соглашению.

— Какому?

— Я не даю ей умереть с голоду, она терпит нас на спине.

— Это не взаимовыгодное соглашение, это шантаж.

— Смотря как подать.

Я фыркнула. Глупо, наверное. После всего. Но мне вдруг ужасно захотелось зацепиться за что-то живое, знакомое. За наши обычные перепалки, например. Они почему-то всегда возвращали ощущение, что мир не совсем сошел с ума.

Хотя это, конечно, была ложь. Мир давно сошел. Просто мы в нем уже обжились.

— Что случилось после... — я запнулась. — После того, как я...

— Разнесла ползамка Дмитрия к чертям собачьим? — любезно подсказал он.

Я зажмурилась.

— Да.

Он ненадолго замолчал.

— Я смог войти, — сказал он наконец. — Раньше защита не давала подойти. Твоя ярость ее пробила. Люди успели сбежать. Не все. Но многие.

Я открыла глаза.

— Сбежать?

— Из дворца. Из гонок. Из-под стен. Из всего этого цирка. — Он чуть сильнее сжал поводья. — Ты устроила очень качественную катастрофу, Лиз.

— Я не хотела...

— Знаю, — перебил он. — Но получилось то, что получилось. И это помогло.

Мне от этих слов стало только хуже.

Помогло.

Какое страшное слово.

Потому что это почти оправдание. А я не хотела оправдания. Не после Вика. Не после того, как видела его.

— А он? — спросила я тихо.

Джей понял сразу.

Конечно понял.

— Погиб, — сказал он прямо. — Я не успел бы. Да и ты тоже.

В горле снова встал ком, но теперь уже другой. Не плач. Что-то тяжелое, сухое. Такое, что остается после слез. Как соль на коже.

Я кивнула.

Просто потому, что иначе не смогла бы двигаться вообще.

Мы замолчали.

Ветер бил в лицо. Птица мерно взмахивала крыльями. Мир под нами был слишком огромный для того, чтобы в нем помещалась такая маленькая и конкретная боль.

И тут сзади послышался тонкий сонный голос:

— Ли-из?

Я резко обернулась.

Вета.

Конечно.

Как я могла забыть про нее хотя бы на минуту?

Она лежала чуть позади, завернувшись в какую-то накидку и вцепившись в перья так крепко, будто даже во сне боялась упасть. Сейчас же малышка сидела, сонно щурилась на свет и смотрела на нас с этим своим невозможным взрослым взглядом в детском лице.

Меня словно током ударило.

Вот теперь началось самое страшное.

Потому что можно пережить свою боль. Почти. Можно даже не сойти с ума после чужой смерти. Но объяснить ребенку, что его брат больше не вернется...

Вот тут я уже не знала, что делать.

Я подползла к ней ближе и осторожно села рядом.

— Вета...

Она сразу посмотрела мимо меня.

Ждет.

Ждет, что я покажу.

Что улыбнусь и скажу, мол, вон он, братик твой, да спит просто, дурной. Или что он сейчас догонит. Или что все хорошо. Дети вообще очень любят верить в “все хорошо”, даже когда вокруг все уже горит.

И я поняла, что не умею делать это мягко.

Совсем.

— Вета, — сказала я тихо. — Вик умер.

Слова повисли в воздухе.

Не пафосно. Просто страшно.

Девочка моргнула. Потом еще раз.

Лицо у нее стало очень странное. Не разбитое горем. Не испуганное. Скорее удивленное.

— Кто? — спросила она.

Я замерла.

— Вик. Твой брат.

Она нахмурилась.

Очень серьезно. Почти обиженно.

— У меня нет брата, — сказала она.

Мир качнулся.

Нет, не птица. И не воздух. Просто у меня в голове что-то резко встало криво.

— Что? — спросила я, кажется, даже глупее, чем собиралась.

— У меня нет брата, — повторила Вета, уже настороженно глядя на меня. — Я одна. Ты же сама меня спасла.

Я посмотрела на нее. Потом на Джея. Потом снова на нее.

Холод пробежал по спине таким знакомым, старым движением, что мне даже дышать стало неприятно.

— Она его не помнит, — сказала я одними губами.

Джей уже был рядом. Присел напротив девочки. Очень осторожно взял ее за руку, посмотрел на серый браслет на запястье и что-то выдохнул себе под нос.

— Вета, — сказал он спокойно. — А у тебя правда никогда не было брата?

— Нет, — ответила она без малейшего сомнения.

— А рыжий парень, который был рядом на гонках?

— Какой парень? — искренне удивилась она.

У меня внутри все опустилось.

Потому что это не было притворством.

Не защита психики. Не отрицание горя. Она реально не помнила.

— Иди сюда, — тихо сказал мне Джей.

Мы отошли чуть дальше, насколько вообще можно “отойти” на спине гигантской птицы. Вета осталась сидеть, кутаясь в накидку и недоуменно глядя куда-то в облака.

— Что это значит? — спросила я шепотом. — Почему она его забыла? Она же была с ним! Она же...

— Потому что Вик — не Игрок, — тихо сказал он. — Проекция.

Я уставилась на него.

— Нет.

— Да.

— Нет. — Я покачала головой. — Он... не мог. Он же был как...

— Как человек? — горько усмехнулся Джей. — Да. Именно. Вот в этом и суть.

У меня внутри все сжалось еще сильнее.

Вик.

Этот упрямый рыжий мальчишка, который смотрел на мир взрослее любого взрослого. Который тащил сестру на себе через Гонки. Который ругался, злился, сжимал зубы, благодарил меня шепотом и улыбнулся перед смертью так, будто сам все уже решил.

Проекция?

Нет.

То есть да.

Но нет.

Потому что если это Проекция, то чем она, черт подери, отличается от настоящего человека?

— Когда Проекция умирает, — тихо сказал Джей, — память о ней стирается почти у всех. Сразу. Будто ее и не было. Иначе Игра бы давно захлебнулась собственными потерями. Люди не выдержали бы.

— Но мы же помним.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Мы с тобой — не почти все.

Это прозвучало не как объяснение. Как факт. Страшный, странный, уже привычный, но все равно режущий.

Я опустила взгляд на собственные руки.

— Значит, Вик увидел Вету, пожалел ее и просто... стал ей братом?

— Похоже на то.

— И теперь она помнит только меня?

— Скорее всего — да.

От этого стало так больно, что я даже не сразу поняла, что это боль, а не злость.

Потому что это было нечестно.

До мерзости нечестно.

Он умер за нее. За нас. А его больше нет даже в ее памяти. Как будто человека просто стерли. Как будто все, что он успел сделать, теперь живет отдельно от него. Без имени. Без лица. Без права быть.

— Я ненавижу эту Игру, — выдохнула я.

— Знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Я реально ее ненавижу.

— Понимаю, — сказал он. — К сожалению.

Я отвернулась.

Потому что если бы не отвернулась, снова бы расплакалась. А я и так сегодня перевыполнила план по эмоциональным унижениям.

Мы летели еще долго.

Когда земля приблизилась, я уже почти оцепенела. Ветер выдул из головы все лишнее, а внутри осталось только глухое, тяжелое. Не боль даже. Осадок. Такой, который потом годами сидит где-то под сердцем и отзывается в самые неподходящие моменты.

Птица пошла вниз плавно, красиво, с этим своим оскорбленным достоинством. Под нами раскинулся остров. Небольшой. Почти пустой. Скалы. Узкая полоска берега. Пара деревьев, упрямо растущих под ветром. И море вокруг со всех сторон.

Укрытие.

Конечно.

Куда еще ему меня тащить, как не на очередной остров?

Я хмыкнула. Почти беззвучно.

— Что? — тут же спросил Джей.

— Ничего. Просто у нас с тобой какая-то странная привязанность к островам.

Он посмотрел на меня и вдруг тоже хмыкнул.

— Это потому что ты постоянно влипаешь в неприятности. А острова хотя бы дают иллюзию контроля.

— У тебя очень нездоровое представление о комфорте.

— У тебя тоже.

Птица опустилась на скалы. Я слезла первая, потом помогла Вете. Девочка молчала. Слишком тихо. И это молчание пугало меня больше любых слез.

Потому что я не знала, что у нее внутри.

Не знала, чувствует ли она пропажу, даже не помня, кого потеряла.

Не знала, как теперь смотреть на нее, не думая о Вике.

И от этого было тошно.

Море шумело.

Солнце клонилось к закату.

Остров казался слишком маленьким для всех нас и для всего, что мы принесли с собой.

Я стояла на краю скалы и смотрела в воду.

— И что теперь? — спросила я.

Голос прозвучал сухо. Взросло почти. Мне самой это не понравилось.

Джей встал рядом.

Ветер дернул его рубаху, взъерошил волосы. Он выглядел... старше, чем обычно. Не лицом. Лицо у него как раз было все тем же — слишком молодым для того, что он иногда говорил и как смотрел. Но сейчас в нем вдруг проявилось то, что я иногда почти успевала забыть: за этой внешностью живет кто-то очень уставший.

— Теперь война, — сказал он тихо.

Я повернулась к нему.

— Что?

— Дмитрий начал наступление. Не только на нас. На все, что еще не принадлежит ему полностью.

Я медленно выдохнула.

— Из-за того, что я разнесла его замок?

— Не только. — Он посмотрел куда-то за горизонт. — Но это стало последней каплей.

— А до этого?

Он замолчал.

Я ждала.

Очень.

Потому что мне уже надоело быть слепой в этой истории. Надоело чувствовать куски правды, как занозы под кожей, и не иметь возможности их вытащить. Надоело знать, что между ним и Дмитрием стоит что-то большое, старое, важное — и не понимать, что именно.

Наверное, он это понял.

Потому что через несколько секунд все-таки заговорил:

— Эта война во многом из-за меня.

Я скрестила руки на груди.

— Очень конкретно.

— Он хочет доказать, что прав. Что без власти, без контроля, без подчинения все развалится. Что люди не способны выбрать ничего другого.

— И ты с этим не согласен.

Он посмотрел на меня коротко и странно.

— Нет, Лиз. Я слишком хорошо видел, во что превращается контроль, когда в него верят как в единственный выход.

Слово “слишком” повисло между нами.

Я кивнула.

Не потому, что все поняла. Ничего подобного. Просто впервые за долгое время у меня не возникло желания выдрать из него объяснение прямо сейчас. Не потому что не важно. А потому что я вдруг увидела: он правда не может рассказать это легко. Не сейчас. Не сразу. В этих его обрывках было слишком много того, что до конца не зажило.

И, как ни странно, этого пока хватило.

— Значит, война? — тихо сказала я.

— Значит, война.

Я перевела взгляд на Вету. Она сидела на камне у воды и молча водила пальцем по песку. Маленькая. Рыжая. Одна.

— Нас трое, — сказала я.

— Уже неплохо, — ответил он.

Я рассмеялась.

Коротко. Безрадостно.

— Ты сейчас серьезно?

— Да.

— Нас трое. Один — ты, один — я, одна — ребенок, которая даже не помнит, кого потеряла. И это ты называешь “неплохо”?

Он посмотрел на меня. Прямо, пристально, уверенно.

— Пока ты жива, все не безнадежно.

Вот умеет же он. Сказать такое, после чего хочется одновременно дать ему в челюсть и заплакать.

Я стиснула зубы.

— Ненавижу, когда ты так говоришь.

— Знаю.

— Но ты все равно говоришь.

— Потому что это правда.

Я отвела взгляд к морю.

Закат был красивый.

До невозможности красивый.

Как будто миру было все равно, что у меня внутри сейчас почти пусто. Как будто он не замечал ни смерти, ни войны, ни боли. Просто светил себе по воде золотой дорожкой и все.

Вот за это я иногда и любила Игру.

И за это же ненавидела.

Потому что она всегда оставалась красивой ровно в тех местах, где по-человечески должна была бы быть чудовищной.

Я долго молчала.

Потом спросила:

— Что будем делать?

Он не ответил сразу.

Тоже смотрел на море.

На закат.

На мою чертову любимую трагическую романтику, которая даже сейчас не уходила до конца.

А потом сказал:

— Искать тех, кто согласится идти с нами.

Я медленно повернула голову.

— В смысле?

— В прямом. Соберем тех, кто не хочет жить под Дмитрием. Тех, кто не боится. Тех, кому есть за что драться.

— Мы не сможем заставить людей идти почти на верную смерть.

— И не будем, — спокойно ответил он. — Только тех, кто сам выберет.

Мне хотелось сказать, что это безумие.

Что мы не справимся.

Что нас слишком мало.

Что люди устают, ломаются, забывают, боятся, что даже я сейчас едва держусь, а он предлагает идти собирать отряд против сильнейшего психа Игры.

Но я промолчала.

Потому что, если честно, внутри уже шевельнулось что-то другое.

Не надежда даже.

Упрямство.

То самое подростковое, больное, героическое упрямство, которое вечно шепчет: ну раз нельзя, значит, именно нам и надо. Раз никто не справится — значит, придется нам. Раз мир сломан — будем чинить, даже если руки разбиты в кровь.

Дурацкое упрямство.

Светлое.

Очень мое.

Я посмотрела на него и сказала:

— Ладно.

Он чуть прищурился.

— “Ладно” — это согласие?

— Это “мы попробуем”. Не наглей.

И только после этого он улыбнулся. Нормально. Почти тепло.

А я отвернулась к морю, потому что если бы еще секунду смотрела на него в таком свете, то опять бы забыла, что у нас вообще-то война.

На следующее утро я проснулась от того, что кто-то очень нагло и совершенно безжалостно засовывал мне за шиворот что-то холодное.

Не просто холодное.

Ледяное.

Я взвыла, подскочила на своем каменно-убогом островном “ложе” и, не открывая глаз, вслепую махнула рукой в сторону предполагаемого врага.

Враг увернулся.

Очень ловко.

И довольно хмыкнул.

— Доброе утро, — сказал Джей голосом человека, которому сейчас слишком хорошо живется.

Я резко распахнула глаза.

Этот паразит стоял прямо передо мной, абсолютно бодрый, подозрительно довольный и, если судить по мокрым пальцам, только что лично обеспечивший мне внеплановое пробуждение.

— Ты... — прошипела я, сжимая зубы так, что аж скулы свело. — Ты вообще жить хочешь?

— С тобой? — хмыкнул он. — Сложный вопрос.

Я нащупала за спиной мокрую гадость, извлекла ее наружу и уставилась на собственную ладонь.

Комочек снега.

Я медленно перевела взгляд на него.

Потом на солнце.

Потом на море.

Потом снова на него.

— Ты где, мать твою, снег взял?

— Секрет.

— Я тебя убью.

— Позже. А пока собирайся.

— Куда?

Он кивнул куда-то мне за спину.

Я обернулась.

И увидела птицу.

Ту самую. Огромную. Серо-хохлатую. Оскорбленно-прекрасную. Она стояла на скале, перебирая когтистыми лапами, и смотрела на меня с таким выражением, будто заранее не одобряла все мои будущие решения.

— О нет, — сказала я.

— О да, — с удовольствием отозвался Джей.

— Я еще от вчерашнего не отошла.

— Отлично. Будешь живая и нервная. Это полезно.

— Это ты сейчас как учитель сказал или как садист?

— Как реалист.

Ненавижу, когда он так отвечает. Потому что звучит как очередная гадость, а через три секунды понимаешь, что он, к сожалению, прав.

Вета уже сидела на камне чуть поодаль и сосредоточенно ковыряла палкой песок. За последние сутки она будто притихла сильнее, чем раньше. Даже когда не помнишь, кого потерял, тело, кажется, все равно что-то знает. Не умом. Кожей. Воздухом вокруг. Тишиной, которой стало больше, чем было.

Я поднялась, отряхнула штаны и подошла к ней.

— Ты как?

Она подняла голову. Огромные серо-голубые глаза смотрели слишком серьезно для ребенка.

— Хорошо, — соврала она.

Вот ведь.

Еще одна.

— Угу, — сказала я. — Я тоже.

Она чуть улыбнулась. Совсем краешком рта.

Ну вот и поговорили.

Собирались мы недолго. Да и собираться, если честно, было особо некуда. В Игре вообще многие вещи быстро теряют нормальный человеческий смысл. Ты можешь идти в неизвестность, но если умеешь хоть немного взаимодействовать со средой, то с большей вероятностью не умрешь от голода, холода и прочей бытовухи. От кого-нибудь с очень плохим характером — да. От очередной ловушки — легко. А вот от “не взял запасные носки” обычно нет.

Хотя, пожалуй, в реальности меня бы это очень оскорбило.

Мы залезли на птицу. Вета — первая и с заметно большим энтузиазмом, чем я. Дети вообще странные существа. Вчера — гонки, смерть, кровь, ужас. Сегодня — о, большая птичка, как интересно. Иногда я им завидую. Немного. Очень немного. Потому что быть ребенком в Игре — это все равно что быть фарфоровой чашкой в тире.

— Держись крепче, — сказал Джей, когда я устроилась позади него.

— Не учи ученого.

— Ты не ученый.

— Очень обидно.

Птица резко расправила крылья, и земля провалилась вниз.

Я вцепилась в перья.

Не потому что боялась высоты. Ну ладно, боялась. Но не настолько. Просто когда под тобой не дерево, не крыша и не твоя собственная сила, а чья-то очень живая и очень большая спина, хочется иметь хоть какую-то иллюзию контроля. Пусть даже через сжатые пальцы и предельно серьезное лицо.

Поначалу лететь было почти приятно. Ветер в лицо, солнце, море под нами, даль впереди. Даже остров довольно быстро превратился в маленький темный камень посреди воды. Но потом начало холодать.

Сначала чуть-чуть.

Потом неприятно.

Потом серьезно.

А потом я поняла, что у меня зубы стучат.

— Ты издеваешься? — спросила я, стараясь говорить так, чтобы не кусать себе язык. — Мы куда летим? На край мира?

— Почти, — ответил он.

— Очень смешно.

— Не спорю.

Я закатила глаза, но тут же пожалела — ветер сразу полез под ресницы, и пришлось моргать, как сове с похмелья. Вета, конечно, устроилась лучше всех. Эта мелкая зараза зарылась в перья так, будто всю жизнь провела на летающих курицах размером с дом, и, кажется, даже ловила ртом снежинки.

Снежинки.

Я медленно вытянула руку вперед. На ладонь действительно упало что-то холодное, белое и круглое.

Я посмотрела на него.

Потом на небо.

Потом опять на него.

— Ты серьезно?

— О чем?

— Ты тащишь нас в снег.

— Да.

— Я тебя ненавижу.

— Это я уже слышал.

Внизу море постепенно сменилось льдом.

Не сразу. Сначала просто появились темные полосы среди воды, потом белые разводы, потом целые поля, будто океан местами решил притвориться сушей. А потом впереди выросли горы. Ледяные. Острые. И над ними — серое, почти белое небо. Красиво до безобразия. И совершенно не по моей душевной организации.

Птица пошла ниже.

Ветер стал совсем злым.

Я уткнулась лбом в спину Джея и мрачно подумала, что если выживу, то обязательно отомщу. Очень. Творчески. Например, заставлю его сидеть со мной на пляже в июльскую жару в шерстяном пальто. Или буду будить снегом каждое утро ближайшую неделю.

— Не бурчи, — донеслось до меня сквозь ветер.

— Я не бурчу, я проклинаю.

— Это чувствуется.

Птица ударила лапами в снег.

Меня тряхнуло.

Я сползла вниз, кое-как сохранив остатки достоинства, и тут же по щиколотку провалилась в белое.

— А-а-а! — очень достойно завизжала я. — Холодно!

Вета, естественно, уже скакала рядом, как маленький рыжий бес.

— Смотри, сколько снега! — восторженно закричала она и швырнула в Джея снежком.

Попала.

Я даже не успела порадоваться.

Потому что в следующую секунду он... изменился.

Нет, я уже знала, что у него есть Способность метаморфозы. Уже видела его в звериных формах. Уже сталкивалась с этим раньше. Но каждый раз это все равно выглядело так, будто реальность берет и слегка сходит с ума прямо у тебя на глазах.

Вместо человека рядом стоял волк.

Огромный.

Серый.

Слишком большой для обычного волка, даже по меркам Игры. Скорее волк, которого кто-то однажды очень сильно обидел, а потом еще и увеличил раза в три. Густой мех, умные зеленые глаза и выражение лица, которое даже в звериной форме умудрялось быть до невозможности наглым.

— Вот же... — выдохнула я.

Волк фыркнул. Очень самодовольно.

Вета уже визжала от восторга и пыталась залезть ему на спину.

— Эй! — возмутилась я. — Это вообще нечестно! Ты теплый!

Волк повернул ко мне голову.

И, клянусь, в его взгляде читалось: ну наконец-то дошло.

— Да ты издеваешься! — продолжила я, но уже не так зло. Потому что когда перед тобой стоит огромный, теплый, пушистый волк с глазами твоего самого раздражающего знакомого, очень трудно сохранять трагический настрой.

Он подошел ближе и ткнулся боком мне в колени.

Я замерла.

Потом медленно, очень медленно протянула руку и коснулась меха.

Теплый.

Мягкий.

Плотный.

И живой такой, что у меня аж в груди что-то глупо дрогнуло.

— Ух ты, — выдохнула я. — Ты... правда теплый.

Волк тяжело вздохнул, как будто я только что сообщила ему очередную гениальную мысль.

— Не смей ржать, — предупредила я, хотя он и в человеческом виде еще ничего не сказал.

Я забралась ему на спину почти сразу. К черту гордость, очень холодно. И вообще, если тебе жизнь предлагает большой теплый волчий транспорт, глупо отказываться.

— Вот так, — сказала я, устраиваясь поудобнее и обнимая его за шею. — Вот теперь можно жить.

Он двинулся вперед.

И только тогда я наконец подняла голову.

Перед нами, скрытый среди снежных скал, стоял дворец.

Ледяной.

Не в смысле “сделанный под лед”. А именно ледяной. Прозрачный, белый, голубой, местами серебристый. Башни, арки, лестницы, узкие шпили, резные колонны — все изо льда. Но не мертвого и мутного, а такого, который светится изнутри. Как будто его строили не руками, а морозом, если бы мороз был художником.

— Ничего себе, — прошептала я.

Волк тихо рыкнул.

То ли соглашаясь, то ли предупреждая, чтобы я не растаяла от восторга прямо на месте.

Мы подошли ближе. Снег под лапами и сапогами вдруг стал мягче, теплее. Странно. Но приятно. И я уже собиралась спросить, как это вообще работает, когда громадные ледяные створки бесшумно раскрылись.

На пороге никого не было.

Но ощущение чужого взгляда появилось сразу.

Не враждебного. Просто осторожного.

Я слезла со спины Джея. Он тут же вернул себе человеческий облик, стряхнув с волос снег.

И вот тут из-за одной из колонн выглянула девушка.

Я заметила ее не сразу. Сначала увидела только движение — тонкое, белесое, как если бы тень решила стать человеком. А потом уже ее саму.

Светло-каштановые волосы в длинной косе. Очень спокойное лицо. Большие зелено-карие глаза, в которых сейчас было одновременно любопытство и настороженность. И какое-то... снежное в ней было что-то. Не холодное. Тихое. Как когда идет первый снег и весь мир вдруг делается мягче.

Она увидела Джея.

И улыбнулась.

Так спокойно и тепло, что мне почему-то стало чуть легче дышать.

— Привет, — сказала она тихо.

— Привет, — ответил он. И голос у него стал чуть другим. Мягче. — Ты чего прячешься?

— Я не знала, что ты не один.

— Это друзья. — Он кивнул в нашу сторону. — Лиз и Вета.

Девушка посмотрела на нас внимательнее и чуть смущенно кивнула.

— Аина, — представилась она.

Имя ей подходило. Очень. Легкое, холодное и красивое, как тонкая ледяная нитка на солнце.

— Приятно познакомиться, — сказала я. — И если что, твой дом — это что-то совершенно нечестное. В смысле красоты.

Она засмущалась еще сильнее.

— Спасибо.

И тут же отвела взгляд.

Милая.

Очень.

И почему-то именно это насторожило меня больше всего. Не в плохом смысле. Просто в Игре сильные люди редко бывали мягкими с первого взгляда. А в Аине сила чувствовалась сразу. Тихая. Сдержанная. Но такая, о которую можно очень больно порезаться, если сунуться не туда.

— У нас просьба, — сказал Джей.

Ну конечно. Никаких тебе чая, отдыха, “как дела”. Сразу к делу. Я чуть не закатила глаза, но сдержалась. Не при первом же знакомстве же позориться.

Аина сразу посерьезнела.

— Я слышала, — сказала она. — Ветер приносил запах гари и крови. Дмитрий начал войну?

— Да, — коротко ответил он.

Она опустила взгляд на снег.

Потом снова подняла.

— И ты пришел звать меня с собой.

Не вопрос.

Утверждение.

Он ничего не ответил. Просто смотрел на нее прямо.

У них, кажется, вообще был отдельный вид молчания. Такой, где в двух секундах паузы происходит больше, чем в половине разговоров между нормальными людьми.

А потом она выдохнула:

— Хорошо.

Я моргнула.

Вот так?

Просто?

— Подожди, — не выдержала я. — Ты даже не спросишь, куда, зачем, насколько это безумие и все ли мы тут окончательно свихнулись?

Аина повернулась ко мне.

И улыбнулась чуть заметно.

— Я уже вижу, что это безумие, — сказала она. — Но если Джей пришел сам и просит, значит, дело действительно серьезное.

Странно.

И... доверчиво.

— Ты не боишься? — спросила я.

Она на секунду задумалась.

— Боюсь, — честно ответила она. — Но это не повод не идти.

Ну вот.

Еще одна ненормальная.

Славно.

— Аина мастер льда, — сказал Джей, словно представляя экспонат на выставке, хотя экспонат, подозреваю, при желании мог разнести половину мира. — Не воды. Именно льда.

— Это как? — спросила я.

— Пойдем, покажу, — тихо сказала она.

Мы вошли во дворец.

Внутри было еще красивее. Я даже не думала, что это возможно. Свет проходил сквозь стены, колонны, лестницы, разбиваясь на мягкие голубые блики. И при этом холодно не было. Вообще. Будто сам лед здесь подчинялся не погоде, а хозяйке.

Аина вывела нас в огромный зал. Пустой почти. Только снег на полу. Сияющий. Чистый.

Она остановилась в центре. Закрыла глаза.

И подняла руку.

Лед вырос мгновенно.

Не из воды. Не из воздуха даже. Как будто пространство просто решило, что здесь и сейчас должен стоять волк. А потом волк возник. Ледяной. Огромный. С оскаленной пастью и такой проработкой, что я даже на шаг назад отступила. За ним — птица. Потом дерево. Потом мост. Потом целая стена цветов, тончайших, прозрачных, невозможных.

Я замерла.

Вот это была уже не просто сила.

Это было искусство.

Опасное, холодное, прекрасное до тошноты искусство.

— Твою ж... — выдохнула я.

— Не ругайся в зале, — автоматически одернул меня Джей.

— Да помолчи ты!

Вета стояла, распахнув рот. Даже она забыла на секунду про свою недетскую тишину.

Аина опустила руку. Ледяные фигуры остались.

— Они не тают, — сказала она спокойно.

— В смысле? — не поняла я.

— Совсем, — добавил вместо нее Джей. — Это и плюс, и проблема.

Я подошла ближе к ледяному волку. Коснулась лапы.

Холодно.

По-настоящему холодно.

Но не смертельно. И гладко, как стекло.

— То есть ты можешь сделать все это... и оно останется? — спросила я.

— Да, — кивнула Аина. — Если не разрушить физически.

Я медленно повернулась к ней.

— И ты живешь... среди всего, что когда-либо создала?

Она чуть виновато улыбнулась.

— Да.

Я оглянулась на дворец.

Потом на колонны.

На лестницы.

На узоры.

На волка.

На цветы.

— Слушай, — сказала я очень серьезно, — ты или гений, или катастрофа.

Джей закашлялся, явно маскируя смех.

Аина, к моему удивлению, тихо рассмеялась.

— Наверное, и то, и другое.

— Вот! — тут же ткнула я пальцем в ее сторону. — Вот! Я знала! Нормальные люди так не могут!

— Это Игра, — напомнил Джей.

— И что? Я тоже в Игре, но я не строю себе дворцы из вечного льда!

— Пока.

— Ой, заткнись.

Он усмехнулся.

А я вдруг поняла, что мне здесь нравится.

Не просто красиво — нравится.

И Аина нравится. Эта ее тишина. Эта сила без лишней показухи. Эта мягкость, под которой явно лежит что-то очень крепкое. С такими людьми хорошо или дружить, или вообще не связываться.

Мы задержались у нее ненадолго. Не потому что хотелось. Наоборот — мне бы очень хотелось остаться хотя бы на день. Просто посидеть, походить по ледяному дворцу, перестать на секунду чувствовать, что мир решил обрушиться лично на меня. Но война, как назло, редко спрашивает, удобно ли тебе.

— Нам нужен корабль, — сказал Джей, когда мы уже вышли обратно к морю.

Я покосилась на него.

— И когда ты собирался сообщить, что мы еще и в море полезем?

— Только что сообщил.

— Ненавижу.

— Очень ценно.

Аина подошла к берегу, присела и коснулась ладонью воды.

И прямо у нас на глазах из моря начал подниматься корабль.

Я не шучу.

Настоящий чертов корабль.

С мачтами. С бортами. С носом, разрезающим волны. Только весь изо льда. Полупрозрачный, серебристо-голубой, сияющий в лучах заходящего солнца так, что мне снова захотелось сесть прямо в снег и просто смотреть.

— Да вы издеваетесь, — пробормотала я. — Это уже перебор.

— Это удобно, — возразил Джей.

— Это роскошно!

— Одно другому не мешает, — тихо сказала Аина.

И снова оказалась права.

Я смотрела на корабль и вдруг почувствовала знакомое покалывание в пальцах.

Иллюзия.

Не та, бытовая, которой я красила волосы и одежду. Другая. Глубже. Сильнее. Как будто мне не хотелось просто “замаскировать”, а доделать. Довести эту невозможную красоту до конца, сделать ее не ледяной сказкой, а почти настоящим кораблем.

— Подожди, — сказала я и, сама не успев понять, что делаю, закрыла глаза.

Представить дерево.

Скрип мачт.

Запах соли, смолы, нагретых досок.

Темные борта. Потертые канаты. Тени в щелях. Настоящий парусник, а не ледяное видение.

Сила потекла мягко. Без боли. Без надрыва. Будто давно ждала этого момента.

Когда я открыла глаза, ледяной корабль остался кораблем.

Но теперь он выглядел настоящим.

Не ледяным.

Деревянным.

Живым.

Настолько убедительным, что я сама на секунду усомнилась, не привиделось ли мне все предыдущее.

В тишине было слышно только море.

Я медленно повернулась к остальным.

Аина смотрела на корабль огромными глазами.

Вета — с восторгом.

А Джей... Джей смотрел на меня так, что мне сразу стало не по себе.

Очень внимательно.

Очень спокойно.

Слишком спокойно.

— Что? — спросила я.

Он моргнул. И привычная легкая ехидца вернулась в лицо, будто он специально захлопнул передо мной какую-то внутреннюю дверь.

— Ничего, — сказал он. — Просто ты опять умеешь больше, чем считаешь.

— Ой, вот только не начинай загадками.

— Поздно.

Я хотела огрызнуться.

Честно.

Но вместо этого снова посмотрела на корабль, на закат, на ледяной берег, на людей рядом со мной — точнее, Игроков и Проекцию, но какая теперь разница? — и вдруг впервые за очень долгое время почувствовала не просто упрямство.

А что-то похожее на надежду.

Очень хрупкую.

Очень глупую.

Совсем подростковую.

Но живую.

— Ну что, — сказала я, ступая на трап первой. — Поплыли собирать безумцев.

Плыть на корабле, который еще недавно был ледяной фантазией Аины, а теперь выглядел как самый настоящий парусник, — удовольствие сомнительное. Не потому, что плохо. Наоборот. Слишком уж хорошо. Настолько, что становится подозрительно. В Игре вообще все красивое обычно означает, что очень скоро тебе станет больно, страшно или и то и другое сразу.

Но корабль был прекрасен.

Вот прям бесстыдно прекрасен.

Темное дерево бортов, тугие канаты, тяжелые паруса, скрип палубы под ногами, морской ветер, который путался в волосах и делал вид, будто он — просто ветер, а не очередной участник всего этого безумия. И море вокруг. Бесконечное. Спокойное лишь с виду. Оно вообще в Игре часто притворялось мирным, а потом в самый неожиданный момент вспоминало, что оно все-таки море и обрушивало на незадачливых путников шторм и волны.

Я стояла у борта и смотрела на воду, а в голове опять толкались мысли.

Слишком много мыслей.

Слишком много всего за последнее время.

Смерть Вика. Гонки. Моя ярость. Замок Дмитрия, разваливающийся к чертовой матери. Вета, которая не помнила того, кто умер за нее. И, конечно же, Джей со своим спокойным: “Соберем тех, кто согласится идти с нами”.

Согласится.

Легко сказать.

Я покосилась на него.

Он стоял у штурвала, весь такой собранный, спокойный, как будто не собирался сейчас тащить нас в неизвестность за потенциальными самоубийцами, а просто вышел на утреннюю прогулку по морю. И только если очень долго на него смотреть, начинало проступать знакомое уже напряжение. То, которое он прятал лучше всего. В уголках глаз. В том, как чуть сильнее обычного сжимал пальцы. В том, что слишком долго молчал.

Я уже знала: если Джей молчит — это не значит, что ему нечего сказать. Это значит, что он думает сразу в десяти направлениях и, скорее всего, ему не нравится ни одно из них.

— Ты опять смотришь так, будто собираешься меня мысленно придушить, — не оборачиваясь, заметил он.

— Пока только морально.

— Прекрасно. Значит, день идет по плану.

— У тебя все-таки есть план? — хмыкнула я.

— Есть. Но тебе он не понравится.

— Отлично. Значит, точно стоящий.

Аина, стоявшая чуть поодаль, тихо улыбнулась. Она вообще улыбалась редко, будто берегла это дело для особых случаев. И я уже успела заметить: чем тише человек в Игре, тем страшнее у него, как правило, Способность. На Аину это правило ложилось идеально. С виду — спокойная, даже застенчивая. А на деле — создательница ледяных дворцов, вечных кораблей и прочих вещей, от которых у меня до сих пор хотелось то ли восхищенно пищать, то ли уважительно молчать.

Вета носилась по палубе, как заведенная. После всего, что мы пережили, видеть в ней хоть какую-то живость было почти болезненно приятно. И одновременно страшно. Потому что я теперь все время ловила себя на мысли: только бы с ней ничего не случилось. Только бы не снова. Только бы не на моих глазах.

— Не бегай! — крикнула я, когда она в очередной раз почти свесилась через борт.

— Я не бегаю, я смотрю! — обиженно отозвалась она.

— Вот и смотри ногами на одном месте!

— Так не бывает!

— В Игре бывает все!

Это я сказала уже автоматически. И только после этого сама же мысленно скривилась. Потому что да, в Игре бывает все. Именно это и бесит больше всего.

К вечеру впереди показалась земля.

Небольшой остров. Или не остров. С такого расстояния было не понять. Просто темная полоса среди воды, заросшая лесом так густо, что деревья казались одной общей стеной. И туман. Легкий, серый, липкий. Он стелился между стволами, цеплялся за ветви и делал местность еще менее дружелюбной.

— Очень мило, — сказала я. — Уже люблю это место.

— А зря, — отозвался Джей. — Здесь живут полезные люди.

— То есть неприятные?

— То есть выжившие.

Я промолчала. Потому что в его тоне было что-то такое, от чего шутить дальше сразу расхотелось.

Мы причалили ближе к закату. Палуба мягко стукнулась о берег, Вета первая соскочила на песок, я — за ней, Аина сошла почти бесшумно. Джей остался на корабле на секунду дольше, чем нужно, будто проверял что-то взглядом. Потом спрыгнул и кивнул нам вперед.

Лес встретил нас не то чтобы гостеприимно. Просто молча. Слишком тихо. Ни птичьего крика, ни хруста веток. Только влажный запах земли, корней и старой листвы. И из-за этой тишины казалось, будто за каждым стволом кто-то стоит и ждет, когда мы ошибемся.

Наверное, так и было.

Мы прошли совсем немного, когда я увидела его.

Дед.

Самый настоящий дед. С бородой, с палкой, с лицом, на котором было написано, что видеть нас он не рад, но терпит. Сидел на поваленном дереве, жевал травинку и смотрел так, будто мы к нему лично домой в сапогах приперлись и грязь по ковру растащили.

Рядом с ним стояли еще несколько человек. Мужчины. И двое парней, похожих так сильно, что я на секунду решила, будто у меня двоится в глазах.

— Ну, — сказал дед, сплюнув травинку. — Дождались.

— Привет, Пегой, — кивнул Джей.

— Не скажу, что рад. — Дед прищурился, оглядел сначала его, потом меня, потом Аину, потом Вету. — Но раз приперся, значит, действительно дерьмо.

— А ты, как всегда, не теряешь таланта к деликатности, — отозвался Джей.

— А зачем мне терять то, что работает?

Я не удержалась и фыркнула.

Очень зря.

Потому что дед тут же перевел взгляд на меня. Тяжелый такой взгляд. Из тех, под которыми хочется резко стать воспитанной, скромной и вообще не отсвечивать.

— А это еще кто такая разговорчивая?

— Я, — сказала я. — Лиз.

— И что ты умеешь, Лиз?

— Раздражаться. Очень профессионально.

Один из парней-близнецов хмыкнул. Второй тоже едва заметно усмехнулся. А дед Пегой покачал головой.

— Я не про характер.

— Смотря что считать умением, — буркнула я.

— Ты пойдешь с нами, — спокойно сказал Джей, будто вообще не сомневался в исходе разговора.

— А если не пойду? — спросил дед.

— Тогда я уйду и дам Дмитрию подмять под себя еще и ваш лес.

Вот за это я его иногда и ненавидела.

Потому что умеет же.

Никаких уговоров. Никаких красивых речей. Сразу в суть.

Дед Пегой медленно встал. Невысокий, сухой, как старый корень. Но в нем было столько собранной опасности, что мне сразу стало ясно: этот дедушка в молодости явно не цветочки выращивал. Хотя, подозреваю, и сейчас бы не постеснялся приложить кого-нибудь палкой от души.

— Ты всегда умел говорить по делу, — сказал он. — Ладно. Пойду. С ребятами.

Он кивнул на своих спутников.

— А это, — ткнул он палкой в близнецов, — Алекс и... Алекс.

Я моргнула.

— В смысле?

— В прямом, — совершенно серьезно сказал один из близнецов. — Я Александр.

— А я Алексей, — добавил второй.

— Поэтому вы оба... Алекс? — осторожно уточнила я.

— По сути, да, — кивнул Александр.

Я медленно повернулась к Джею.

— Ты специально ведешь меня по местам, где нормальность запрещена законом?

— Ты сама пришла в Игру, — напомнил он.

— Вот не надо сейчас ответственность перекладывать, пожалуйста.

Первый Алекс — или второй, черт их разберет, — рассмеялся уже вслух.

— Мне она нравится, — сказал он деду.

— А мне нет, — отрезал тот. — Слишком шумная.

— Это у меня профессиональное, — буркнула я.

— Да уж вижу.

Вот так у нас появились первые люди.

Точнее, не первые. Но первые, кто пошел за нами с этого берега. Не из жалости. Не из любопытства. А потому что и правда понимал, что если сидеть дальше тихо в своем лесу, Дмитрий дотянется и сюда.

После леса был городок.

Не тот, где я встретила Джея впервые. И не тот, где нас едва не сожгла лже-луна. Другой. Но тоже фальшиво-живой. С домами, рынком, людьми, которые очень старательно делали вид, что война — это где-то там, а у них тут обычная жизнь.

Не было уже никакой “обычной жизни”.

Это я поняла по глазам тех, кто нас видел.

Усталость. Напряжение. Постоянная готовность сорваться и бежать. Такое Игрой не вылечишь, если уже успела заразить.

Там к нам присоединились еще трое. Люди, сумевшие когда-то сбежать, когда я разнесла дворец Дмитрия. Не сразу вспомнили меня. Точнее, лицо не вспомнили. Но один мужчина — высокий, с перебитым носом и шрамом на подбородке — долго смотрел на меня, а потом сказал:

— Это ты.

— Я много кем была, — честно ответила я. — Уточни.

— Та самая. Из Гонок. Которая все там сломала к чертям.

— А. Да. — Я неловко почесала нос. — Было дело.

— Я пойду, — сказал он.

Вот так просто.

За ним пошла коротко остриженная девушка с лицом, будто ее уже давно ничем не удивить, и еще один парень — молчаливый, широкоплечий, с руками кузнеца и походкой человека, привыкшего выживать.

Не все соглашались.

И это было правильно.

Некоторые смотрели на нас, как на сумасшедших. Некоторые — как на покойников, которые пока еще не в курсе собственного положения. Некоторые просто отворачивались. Я их не осуждала. В здравом уме и инстинкте самосохранения за нами бы не пошел никто.

Но были и другие.

Те, кто уже устал бояться.

Те, кому было нечего терять.

Те, кто просто слишком сильно ненавидел Дмитрия и все, что он успел сделать.

К концу второго дня нас стало около двадцати.

Небольшой, разношерстный, упрямый отряд тех, кого нормальные люди вели бы не на войну, а прямиком к хорошему психиатру.

Мне нравилось.

Это, наверное, говорит обо мне плохо, но мне правда нравилось смотреть на них. Не как на солдат. Не как на мясо для будущей битвы. Как на людей, которые все же решили встать рядом. Пусть из разных причин. Пусть у каждого в голове свой страх, своя боль, свой расчет. Но рядом.

И вот это уже было чем-то.

Лагерь мы разбили у моря.

Место нашла я. Опять. Уже не удивлялась. Просто шла по берегу, смотрела на линию деревьев, на полосу песка, на речушку, впадающую в море, и точно знала: здесь.

Слева лес, справа вода, с трех сторон обзор, есть пресная вода, есть место под костры, есть где спрятаться. И — что важно — здесь было красиво. Не вызывающе. Не до боли. Просто хорошо. Теплый песок, тяжелая зелень деревьев, спокойная вода, небо над головой, ветер, который не рвал, а дышал.

— Здесь, — сказала я.

— И откуда ты это берешь? Знание. — спросил Джей.

— Не знаю. Просто чувствую.

Он ничего не сказал. Только посмотрел как-то странно. Слишком внимательно. В который раз уже.

Ну и ладно.

К вечеру лагерь ожил. Кто-то ставил навес. Кто-то таскал ветки. Кто-то разжигал костры. Кто-то ругался. Кто-то спорил, где лучше спать. А кто-то, конечно же, первым побежал в море.

Вета.

Естественно.

Она мчалась к воде с таким визгом, будто не было ни Гонок, ни дворца Дмитрия, ни смерти, ни войны. Только море. Только свобода. Только сейчас.

И вот тут меня отпустило.

Совсем немного.

Но отпустило.

Потому что если ребенок после всего этого способен еще так радоваться воде, значит, мы не совсем проиграли.

Я сама не заметила, как вслед за ней стянула куртку, сапоги и побежала к берегу.

Море встретило прохладой. Не холодом. Именно прохладой. Обнимающей, живой, уносящей с кожи пот, грязь, липкое напряжение и часть тех мыслей, от которых уже тошнило.

Я нырнула и поплыла глубже.

Далеко.

Потому что только в воде наконец можно было перестать держать лицо.

Снаружи ты все время кто-то.

Союзник.

Лидер.

Подруга.

Угроза.

Надежда.

Для кого-то — символ.

Для кого-то — та самая из Гонок.

Для кого-то — девчонка, которая слишком много на себя берет.

А под водой ты просто тело.

Дыхание.

Сердце.

Боль.

Я опустилась глубже и заорала.

Беззвучно, конечно. Под водой звуки и так становятся чем-то странным. Но я именно орала. Выпускала из себя все. Злость. Усталость. Страх. Чувство вины. Ненависть к Игре. Ненависть к себе за то, что иногда эта Игра мне все же нравится. Ненависть к тому, что я все еще жива, хотя Вик — нет. И что от одной этой мысли мне хочется то ли реветь, то ли ломать что-нибудь большое и дорогое. Например, шею Дмитрию.

Вода забрала крик.

Как всегда.

Она вообще умела молчать так, что на ее фоне любой человек казался истериком.

Я еще немного повисела под толщей воды, чувствуя, как изнутри все опустошается. Сначала это было страшно. Потом — облегченно. Потом снова страшно. И вот когда я уже почти смирилась с тем, что сейчас так и останусь болтаться где-то между дном и поверхностью, открыла глаза — и увидела, что рядом кто-то есть.

Конечно.

Кто же еще.

Джей.

Он держался за выступ скалы, будто ему тут было вполне удобно, и смотрел на меня с тем самым лицом, которое у него бывает, когда он уже все понял, но еще не решил, будет ли издеваться.

Я раздраженно взмахнула рукой. Он, конечно, не услышал ничего из того, что я хотела сказать. И слава богу. Потому что половина из этого была бы либо слишком честной, либо очень невежливой.

Он показал рукой вверх.

Мол, всплываем.

Ну да.

Придется.

На поверхности воздух уже пах вечером. Солнце садилось. Лагерь шумел где-то в стороне, но до нас доносились только смазанные голоса и плеск. Я откинула мокрые волосы назад и уставилась на него.

— Ты что, следишь за мной? — спросила я.

— Да, — сказал он.

Я прищурилась.

— Честно?

— А зачем врать?

— Ты невыносим.

— Ты тоже.

Мы поплыли к берегу молча.

Мне даже стало неловко. Чуть-чуть. Потому что он ведь не полез ко мне с расспросами. Не стал говорить “что случилось” таким тоном, будто я сейчас обязана красиво все объяснить. Просто пришел. Просто был рядом. И это, как назло, оказалось важнее слов.

Мы почти дошли до кромки песка, когда меня накрыло.

Вот так. Резко. Без предупреждения. Как будто кто-то взял и щелкнул внутри выключателем.

Я застыла.

Прямо в воде.

Джей сделал еще шаг, обернулся.

— Что случилось?

Но я уже не могла ответить.

Потому что знала.

Точно знала, кого увижу, если сейчас повернусь.

Не мыслью. Не догадкой. Каким-то другим, новым знанием, от которого внутри все натянулось, как струна.

Сзади раздался всплеск.

Тяжелый.

Человеческий.

Я медленно обернулась.

И увидела его.

Черные волосы, чуть длиннее, чем я запомнила. Карие глаза. Бирюзово-золотая одежда, мокрая и облепившая плечи. Тот же рот. Тот же взгляд. То же лицо.

Тимри.

Живой.

Я не помню, как оказалась рядом.

Вообще.

Просто в какой-то момент море было между нами, а в следующий — я уже вцепилась в него обеими руками и ревела, как последняя дура.

— Ты жив!

Вот все, что из меня вышло.

Очень содержательно. Очень достойно. Но, видимо, на большее меня не хватило.

— Кхм... — раздалось сверху очень осторожно. — А можно я сначала все-таки воздух наберу в грудь?

Я тут же отскочила.

— Прости!

— Да ничего, — улыбнулся он. — Я, честно говоря, сам до сих пор не понимаю, как это возможно.

И вот тут я, наконец, повернулась к Джею.

Он стоял чуть поодаль.

Не двигался.

Смотрел.

И в его лице было столько всего сразу, что у меня в груди больно сжалось. Радость. Неверие. Облегчение. Боль. И что-то совсем тихое, почти детское, от чего хотелось отвернуться, потому что смотреть на это было слишком личным. Тимри был не просто моим другом. Он был его другом намного дольше. И, кажется, намного глубже, чем я успела понять.

И я впервые ясно подумала: а как вообще он все это переживал? Тимри. Вик. Все остальные. Сколько их было? Сколько лиц, имен, смертей, которых я не знала? Что делает с человеком такой счет потерь?

Наверное, ничего хорошего.

К берегу уже бежали остальные. Первым, как всегда, вылетел один из Алексов. За ним второй. Потом Пегой, потом остальные. Все остановились, увидели Тимри — и замерли.

— Ой… — резко тормозит и едва не падает Алекс-один. — Простите, мы не знали, что вы тут.

— Ничего, собирайте всех.

Кажется, парни тоже были в шоке. Вряд ли они часто видели Джея таким — открыто счастливым, растерянным, почти светлым. Бедные мальчишки. Пятясь, они развернулись и помчались к лагерю.

Я снова посмотрела на Тимри.

На всякий случай.

Ну мало ли. Вдруг моргну — и он исчезнет. С Игры станется.

— Как ты выжил? — спросил наконец Джей.

— Может, ты снимешь ее с меня? — хрипит Тимри.

Только тут я поняла, что опять вцепилась в него. Очень достойно, Лиз. Очень взросло.

Джей одной рукой осторожно отодрал меня от Тимри и поставил рядом.

— Спасибо, — выдохнул мужчина. — Если честно, сам не знаю. Я помню, как в сад ворвались Ищейки. Кстати, как они туда попали? Я защитил дом от всех непрошеных гостей. Но это потом. Я помню, как меня убили. Было больно, и, что уж скрывать, страшно. А некоторое время назад я вдруг очутился посреди разгромленного дворца. Потом мне еще долго пришлось его чистить и восстанавливать, но наружу я не высовывался. И только несколько дней назад мне пришла информация, что Дмитрий начал войну. А еще я услышал, что какой-то чокнутый хочет выступить против него. А кто еще кроме тебя пойдет против одного из сильнейших? — усмехнулся Тимри. — Ну не мог же я бросить своего друга!

Ну вот.

И все.

Я уже ничего не понимала.

Был мертв — стал жив.

Дворец разрушен — дворец снова существует.

Проекции забываются после смерти — а этот стоит перед нами, мокрый, живой и все такой же настоящий.

Очень приятно. Очень вовремя. Очень по-игровому.

Но разбираться в этом прямо здесь, посреди берега, под взглядами ошалевшего отряда, было как-то не очень.

Поэтому, когда нас всех наконец собрали под навесом у костра, я просто села, обхватила колени руками и молча слушала, как шумит лагерь. Как трещит огонь. Как люди переглядываются, украдкой глядя то на меня, то на Тимри. Как море дышит в темноте.

И впервые за долгое время внутри меня было не только больно.

Там теперь было еще и что-то другое.

Очень простое.

Очень человеческое.

Не все потеряно.

Пока нет.

Когда в лагере появляется человек, которого ты уже успела оплакать, нормальные планы летят к черту.

Ну, то есть у нас и до этого с “нормальными планами” отношения были напряженные, но после возвращения Тимри все окончательно превратилось в ту самую смесь радости, шока, недоверия и тупого человеческого желания просто сидеть рядом и смотреть, чтобы убедиться: нет, не исчезнет, не растворится, не окажется очередным вывертом Игры. Живой. Здесь. Дышит. Улыбается. Даже волосы мокрые и немного липнут к шее — и это почему-то особенно убедительно.

Весь наш маленький безумный отряд набился под навес, как куры перед грозой. Кто сидел на ящиках, кто прямо на песке, кто стоял. Пегой устроился ближе всех к костру, будто так и надо, и с видом старого вождя, которого не удивишь вообще ничем, жевал очередную травинку. Близнецы с двух сторон подпирали одну из стоек навеса и переглядывались так, словно им ужасно хотелось начать расспрашивать, но воспитание — ну или страх — пока еще побеждало. Аина тихо сидела рядом со мной, сложив руки на коленях, и смотрела на Тимри так, как очень сильные люди смотрят на редкое чудо: спокойно, внимательно и не до конца веря, что оно настоящее.

Вета, конечно, уже успела забраться к нему чуть ли не на колени.

И это было отдельно странно.

Потому что она его не знала. Не могла знать. Но дети вообще чуют сердцем то, до чего взрослые доходят через неделю размышлений, три истерики и один нервный срыв. Видимо, в Тимри было что-то такое, от чего даже самый настороженный ребенок понимал: этот не обидит.

Я сидела молча.

Не потому что сказать нечего. Наоборот. Слишком много хотелось спросить сразу. Как он выжил? Почему Проекция вообще может вернуться после смерти? Почему Игра опять ведет себя так, будто правила ей нужны только для того, чтобы потом эффектнее их нарушать? И главное — если Тимри смог, то кто еще сможет?

Но рядом был Джей.

А это означало, что сначала он все разложит по своим внутренним полочкам, прикинет риски, сопоставит с тем, что знает, и только потом скажет хоть что-то внятное. И, как ни странно, именно сейчас мне не хотелось торопить его. Потому что по его лицу было видно: он уже думает. Причем так, как думают люди, у которых внутри одновременно включено десять разных механизмов, и все скрипят.

— Ладно, — сказала я наконец, когда молчание стало уже слишком густым. — Кто-нибудь объяснит мне, это сейчас чудо, баг или личная месть Игры законам логики?

Тимри усмехнулся первым.

— Я бы тоже послушал объяснение.

— Не начинай, — тихо бросил Джей, даже не глядя на него.

— Почему? Мне тоже интересно, что ты придумаешь.

— Я не придумываю.

— Конечно-конечно. Ты вообще образец честности и прямоты.

Я покосилась на них обоих.

— Слушайте, вы сейчас начнете старую дружескую перепалку или все же расскажете, что происходит?

— Не знаю, что происходит, — честно сказал Тимри. — Я помню смерть. Помню, как меня ударили. Помню боль. А потом — темнота. А потом я открыл глаза у себя дома. Именно у себя. Не где-то еще. В разрушенном дворце. Один.

Он говорил спокойно, но на слове “один” в голосе все-таки что-то дрогнуло. Едва заметно. И только от этого мне снова стало мерзко внутри. Я слишком хорошо помнила тот дом под водой, его свет, ковры, золото, воду, его собственную руку, движением которой он поднимал в воздух целые истории. Вернуться туда одному, среди разгрома... нет, спасибо. Даже Игре не желаю.

— Ты никого не видел? — спросил Джей.

— Никого, — покачал головой Тимри. — Даже следов почти не осталось. Только разруха. И ощущение, будто меня откуда-то вытолкнули назад. Насильно. Как если бы меня вернули в место, которое считалось “моим”.

— То есть Игра сама закрепила тебя за дворцом, — тихо сказала Аина.

Все посмотрели на нее.

Она чуть смутилась, но продолжила:

— Если после смерти Проекция не исчезла насовсем, а вернулась в свою исходную точку, значит, Игра... не отпустила его. Или не смогла отпустить.

Пегой хмыкнул.

— Хорошая у нас, значит, тюрьма. Даже помереть нормально нельзя.

— Очень обнадеживает, — буркнула я.

На это дед посмотрел на меня косо, но ничего не сказал. И правильно. Потому что если бы он сейчас начал свою старческую философию, я бы, возможно, не выдержала и швырнула бы в него ракушкой.

— Мы потом разберемся, — сказал Джей. — Сейчас важнее другое.

Вот. Началось.

Он поднялся на ноги, и лагерь как-то сам собой собрался вокруг него. Не по команде. Не потому что кто-то сказал “внимание, сейчас лидер будет говорить”. Просто все словно выпрямились внутри. Даже я, хотя мне очень хотелось сделать вид, что это не работает на меня.

— По нашим данным, — продолжил он, — армия Дмитрия будет здесь уже завтра. Максимум послезавтра. Он идет вдоль побережья, забирая прибрежные территории и перекрывая переходы между мирами.

— “По нашим данным”, — тихо повторила я, — это звучит подозрительно солидно для человека, который до вчерашнего дня жил на острове и прятался от луны.

— Я многогранен, — невозмутимо отозвался он.

Я закатила глаза, но промолчала. Не время.

На песке быстро начертили схему. Не карту даже — просто набросок местности. Берег. Лес. Поляна. Каменный выступ. Узкая тропа. Если смотреть сверху, все выглядело довольно просто. И от этого еще опаснее. Простые места хуже всего. Потому что ты сразу видишь, где тебя убьют.

— Мы встретим их здесь, — сказал Джей, указывая на широкую полосу между лесом и берегом. — Они не ожидают, что мы ударим в лоб. Поэтому ударим не в лоб.

— Очень понятно, — заметила я.

— Для тебя потом поясню отдельно, — бросил он.

— Это сейчас было оскорбление или забота?

— Это был опыт.

Близнецы одновременно усмехнулись. Предатели.

Дальше началось распределение.

И вот тут стало уже по-настоящему тревожно. Потому что до этого война оставалась чем-то большим, тяжелым, надвигающимся, но пока еще размытым. А когда люди начинают делить, кто где будет стоять, кто кого прикроет, кто уводит детей, кто держит фланг, — все. Игра окончательно заканчивается. Начинается настоящее.

Аина шла с нами.

Конечно.

Хотя в тот момент мне очень хотелось сказать ей “останься”. Не потому что сомневалась в ней. Как раз наоборот. Ее сила была слишком хороша, чтобы вот так подставлять ее под удар. Но, видимо, именно поэтому и надо было брать.

Пегой тоже шел.

И его лесные. Они знали, как двигаться среди деревьев так, что тебя не заметят, пока ты сам не захочешь. Полезный талант, если собираешься связываться с армией.

Близнецы — естественно, вперед. По ним и так было видно: если запретить, они все равно найдут, где влезть.

— А мы? — спросила я, когда очередь дошла до нас с Аиной, Ветой и Пегого.

— Вы — фактор внезапности, — сказал Джей.

— Что это значит? — немедленно спросила Аина. И, если честно, я была ей очень благодарна, потому что сама собиралась спросить то же самое, но в чуть менее вежливой форме.

— Это значит, — спокойно ответил он, — что вы держитесь в тени, наблюдаете и вступаете только тогда, когда станет понятно, куда нужно давить.

— То есть нас красиво отодвинули подальше от основного боя, — пробормотала я.

— То есть ты полезешь туда, где от тебя будет максимальный толк, а не туда, где тебе просто хочется геройствовать, — отрезал он.

Удар ниже пояса.

Прямо в самую больную точку.

Потому что да. Хотелось. Очень. После Гонок, после Вика, после всего, что сделал Дмитрий, мне хотелось не “разумно действовать”, а разнести к чертовой матери все, до чего дотянусь. И то, что Джей это видел, бесило отдельно.

— Я не геройствую, — процедила я.

— Конечно, — сказал он тем самым тоном, от которого хочется придушить и поцеловать одновременно. — Ты просто случайно оказываешься в центре катастроф.

Я сжала зубы.

Аина рядом еле заметно кашлянула, пряча улыбку.

Предательница номер два.

Совет длился долго. Но, как это часто бывает, когда речь идет о чем-то действительно важном, запомнилось мне не все. Не потому что я не слушала. Слушала. Очень внимательно. Просто параллельно со словами, планами, именами и точками удара во мне нарастало другое.

Ощущение.

Неправильности.

Сначала оно было легким. Почти знакомым. Как когда идешь по улице и вдруг понимаешь: что-то не так. Не можешь сказать, что именно. Но воздух другой. Или тишина слишком плотная. Или птицы замолчали. Или ветер подул не с той стороны.

Потом оно стало сильнее.

Я поймала себя на том, что уже минут десять не слышу половины разговора. Смотрю на людей. На огонь. На море за их спинами. На движения рук. На лица. И все это кажется чуть-чуть сдвинутым. Будто картинка стоит правильно, но за ней уже что-то ползет, чего мы пока не видим.

— Что-то не так? — тихо спросил Джей.

Я дернулась и поняла, что он уже смотрит прямо на меня.

Черт.

Опять замечает.

— Все нормально, — сказала я.

Он прищурился.

Не поверил.

Но спорить не стал. И именно это было хуже всего. Потому что если бы начал спорить, я бы огрызнулась, послала его к черту, отвлеклась. А так мне пришлось остаться с этим чувством один на один.

К ночи все вроде бы улеглось. Люди расползлись по своим местам. Кто-то еще точил оружие. Кто-то дежурил у костра. Кто-то пытался заснуть, хоть и безуспешно. А я лежала на спине, смотрела в звездное небо и думала о том, как сильно ненавижу такие ночи.

Когда еще ничего не началось.

Но ты уже чувствуешь, что завтра чью-то жизнь разрежет пополам. И, может быть, твою тоже.

Вета уснула рядом, уткнувшись мне в плечо. Ее рыжие волосы пахли дымом и морской солью. Ребенок. Просто ребенок. И эта простота была страшнее любой войны. Потому что на фоне нее вся наша героика, весь наш пафос, все “мы должны” сразу казались тем, чем и были: отчаянной попыткой взрослых и не очень взрослых людей исправить то, что давно ушло слишком далеко.

С другой стороны легла Аина. Тихо. Аккуратно. Так, чтобы не разбудить ни меня, ни Вету. И, уже устраиваясь, вдруг шепнула:

— Ты тоже это чувствуешь?

Я повернула голову.

— Что именно?

— Будто завтра все пойдет не так.

Я долго молчала.

Потом ответила:

— Да.

Она кивнула.

И больше ничего не сказала.

Наверное, именно за это я начала уважать ее особенно сильно. Не за лед. Не за дворец. Не за силу. За умение не лезть туда, где слова только мешают.

Я не помню, уснула ли вообще. Скорее, провалилась в ту странную дрему Игры, когда тело лежит, а разум все равно продолжает скользить по поверхности мира, цепляясь за звуки, за движение воздуха, за перемену света.

Потому что, когда все началось, я уже была почти на ногах.

Не от крика.

Не от сигнала.

Просто вдруг поняла: началось.

Лагерь взорвался движением.

Кто-то вскочил, кто-то уже бежал, кто-то хватал оружие, кто-то звал остальных. Я поднялась, резко, сразу. Холод внутри, который всю ночь давил под ребрами, теперь стал ровным. Чистым. Больше не страшно. Просто ясно.

Мы вышли из леса, и перед нами раскинулась равнина.

Широкая. Открытая. Почти пустая.

А с другой стороны уже шла армия Дмитрия.

Черные ряды.

Много.

Слишком много.

Они двигались так, будто не сомневались в победе. Ни в себе, ни в своем праве, ни в том, что мы — просто досадная помеха на пути.

Впереди них стоял он.

Белокурый. Светлый. Почти сияющий в сером утреннем свете. И от этого еще более мерзкий.

Впереди нас — Джей.

Я смотрела ему в спину и вдруг так ясно почувствовала, как он не хочет этого, что у меня на секунду закололо сердце. Не боится. Не сомневается. Именно не хочет. Будто все внутри в нем было против этого столкновения, но выбора уже не осталось.

Дмитрий шагнул вперед.

— Не отступишься? — спросил он.

Голос долетел четко. Даже ветер не смазал.

— Нет, — тихо ответил Джей. — Так надо.

И все.

Этого хватило.

Не было пафосных речей. Не было красивых угроз. Не было “сегодня решится судьба мира”. Просто один спросил. Другой ответил.

А потом две волны сошлись.

И началась битва.

Я плохо помню самое начало битвы.

Не в том смысле, что память подвела. Просто все произошло слишком быстро, слишком резко, слишком... правильно для катастрофы. Вот мы еще стоим на своей стороне, чувствуя, как под ногами пружинит влажная трава, как тянет солью с моря, как за спиной лес дышит тишиной. А вот уже нет никакой “своей стороны”. Есть только удар. Волна. Черное на черное, сталь о сталь, крик, земля, в которую впечатываются чьи-то ноги, и ощущение, что мир внезапно решил перестать быть цельным.

Я не успела толком увидеть, кто двинулся первым.

Наверное, все одновременно.

Так тоже бывает. Когда слишком долго стоишь на краю, первый шаг уже не принадлежит никому. Он просто случается.

Наши врезались в их ряды так, будто собирались не просто драться, а вырвать у этого мира право на еще одно утро.

Ищейки шли плотной черной массой. Много. Очень много. Даже отсюда было ясно: если считать по-человечески, нас сметут. Без вариантов. Нас было слишком мало. Смешно мало. Горстка людей, пара Проекций, ребенок, один лесной дед, одна мастер льда, два близнеца и я, которая вообще-то по идее должна была сидеть в тени и быть “фактором внезапности”, а не лезть в самое пекло.

Но сидеть в тени, когда впереди творится это, оказалось выше моих душевных сил.

Да и не только душевных, если честно.

Меня будто кто-то вытолкнул.

Не рукой. Не словом. Всем сразу. Злостью. Страхом. Адреналином. Тем странным подростковым ощущением, когда ты уже понимаешь, что лезть в центр катастрофы — плохая идея, но все равно лезешь, потому что а как иначе? Потому что если не ты, то кто? Потому что нельзя стоять и смотреть. Потому что, может, именно сейчас от тебя что-то зависит.

Комплекс героя, здравствуй. Я тебя не звала, но ты, как всегда, пришел без приглашения.

Я выскочила из укрытия раньше, чем успела себя остановить.

— Лиз! — где-то слева рявкнул Джей.

Поздно.

Я уже была на поле.

Сначала думала, что хотя бы оружие взять забыла. Очень умно. Очень в моем стиле. Но Игра, видимо, в тот момент решила, что позориться мне хватит и без этого. В руке вдруг оказалось лезвие.

Не клинок Аины. Не ледяной. И не привычный уже водный нож. Настоящий меч. Тонкий, острый, идеально легший в ладонь, будто его под нее и делали. Вдоль стали тянулся тонкий узор, рукоять не скользила, вес был ровно таким, каким надо. И если бы не то, что вокруг уже хрипели, падали, орали и рубились, я бы, наверное, успела впечатлиться.

А так только подумала:

О. Ну спасибо. Вовремя.

Первого Ищейку я ударила почти вслепую. Не красиво. Не “как в легендах”. Скорее как человек, который уже слишком долго выживает и потому не тратит время на лишнюю хореографию боя. Уклонилась от черного лезвия, шагнула вбок, коротко рубанула — и он рухнул.

Второй оказался справа.

Третий — почти сразу передо мной.

Шум стоял такой, будто мир рвали на куски не мечами, а прямо руками.

И все же... все же в какой-то момент я поймала ритм.

Вот в чем была главная подлость Игры. Даже войну она могла сделать такой, что в ней на секунду начинаешь чувствовать себя... живой. Не в высоком философском смысле. В телесном. Когда каждое движение — точное, каждое уклонение — настоящее, когда кровь в венах не просто течет, а стучит барабанами, и ты вдруг понимаешь: да, я могу. Я умею. Я выдержу. Еще шаг. Еще удар. Еще вдох.

Это было неправильно.

Но это было.

Я резко ушла от чужого клинка, развернулась и с удивлением увидела, как одна из моих русых прядей окрасилась в ярко-алый.

Новый цвет.

Новая эмоция.

Вот только времени разбираться, что именно во мне сейчас так сияет — восторг, ярость или безумие, — не было. Потому что я вдруг... засмеялась.

Да.

Прямо посреди битвы.

Не тонко, не нервно, не истерично. По-настоящему. Коротко, резко, с этим почти злым весельем, которое иногда прорывается, когда все вокруг настолько ужасно, что мозг просто не выдерживает и выбирает смех как единственную форму самозащиты.

— Да вы издеваетесь! — выкрикнула я, отбивая очередной удар. — Серьезно? Вот это у нас великая война?

Кто-то из наших обернулся.

Кажется, Алекс. Или Алекс. Черт их там разберет.

Но мне уже было все равно.

Я подняла голову.

И увидела Дмитрия.

Он стоял чуть поодаль, на приподнятом участке земли, и не вмешивался. Просто наблюдал. Светлый, безупречный, почти неуместный на фоне всей этой кровавой грязи. Его белокурые волосы ловили свет, лицо оставалось спокойным, почти холодным, и от этого меня вдруг пробрало такой злостью, что я снова рассмеялась.

Вот он.

Кукловод.

Маленький принц на холме.

Красивый, умный, сломанный — и смертельно уверенный, что имеет право распоряжаться чужими жизнями как фигурками на доске.

— Дмитрий! — крикнула я.

Он повернул голову.

Вокруг все еще дрались, падали, рвали друг друга на части, а я стояла посреди этого безумия с мечом в руке и чувствовала, что во мне поднимается не просто ярость. Что-то другое. Больше. Выше. Страннее. Как будто все куски, которые так долго царапали меня изнутри, наконец решили сложиться хоть в какую-то картину.

— Что? — донесся его голос.

Спокойный.

Почти ласковый.

Как же я его в тот момент ненавидела.

— Это не ради власти, да? — крикнула я. — Ты же не власть тут доказываешь!

Он не ответил.

Но в его лице что-то дрогнуло.

Совсем чуть-чуть.

И именно этого мне хватило.

Как будто я нашла трещину.

Как будто интуиция, которая в последнее время все чаще жила отдельно от разума, вдруг вынырнула изнутри и зашептала: давай. Еще. Ты почти поняла.

— Ты не сможешь прочитать меня! — выкрикнула я, уже не обращая внимания, кто слышит, кто нет. — И моих друзей тоже не сможешь! Потому что дело не в тебе! И не в твоей силе! Ты не главный!

На меня посмотрели сразу с нескольких сторон.

Наши.

Их.

Даже кто-то из Ищеек замер на долю секунды.

Я не знала, что делаю.

То есть знала, но не логикой. Не планом. Скорее всем телом сразу. Как будто Игру вдруг стало слышно громче, чем саму себя.

Я шагнула вперед.

Меч опустился.

Мне больше не хотелось рубить.

Вообще.

Не потому, что бой закончился. Не потому, что я вдруг стала миролюбивой идиоткой. Просто я слишком ясно поняла: все, что сейчас происходит, слишком мелко для того ужаса, который лежит под ним.

Они все дерутся не за то.

Не туда бьют.

Не того боятся.

— Остановитесь! — крикнула я.

И мой голос вдруг ударил так, будто воздух подхватил его и разнес над всем полем.

Кто-то действительно остановился.

На секунду.

На вдох.

Этого оказалось достаточно.

Я чувствовала себя так, будто стою на тонком льду и подо мной — целый океан.

Еще шаг — и провалюсь.

Еще слово — и либо все рухнет, либо впервые сложится правильно.

— Вы что делаете? — крикнула я. — За что вы вообще сражаетесь? За чей приказ? За чью правду? За чью гордость?

Вокруг было все еще шумно, но уже не так. Люди оглядывались. Кто-то продолжал биться. Кто-то не понимал, что происходит. А кто-то — я это видела, чувствовала, кожей ловила — уже слушал.

И тут меня осенило окончательно.

Не мыслью даже.

Знанием.

Чистым.

Жестким.

Таким, после которого уже не свернешь назад.

— Вы все — марионетки! — выкрикнула я. — И я тоже! Все мы! Вы думаете, что это мир? Что это жизнь? Что вы обязаны умирать тут, на этой земле, ради чужой воли? А вы вообще помните, зачем вы здесь?

Я поднялась в воздух.

Сама.

Без усилия.

Без страха.

Будто эта часть Игры давно ждала, когда я наконец перестану мелочиться и соглашусь стать для нее чем-то большим, чем просто упрямая девчонка с яркими волосами.

Под ногами осталось поле.

Люди.

Черные ряды.

Наши.

Их.

Дмитрий.

Джей.

Все сразу.

А я была выше.

И впервые не боялась этой высоты.

— Как вас зовут? — крикнула я. — По-настоящему! Не теми именами, которые вам дала Игра! Не теми, к которым вы привыкли здесь! Как вас зовут? Кто вы? Вы помните?!

У кого-то на лице мелькнуло недоумение.

У кого-то — боль.

У кого-то — такой ужас, будто я не вопрос задала, а вскрыла прямо на месте самую страшную рану.

И я поняла: попала.

Наконец-то попала.

— Вы забыли! — крикнула я. — Вы все забыли! Этот мир — не ваш дом! Это ловушка! Красивый, страшный, удобный, ужасный сон, в котором вам позволили устроиться и забыть, кто вы на самом деле! Но это не жизнь! Не единственная! Не последняя!

Ветер рванул мои волосы.

Я распустила их сама.

Резко.

Как будто все эти пряди, все цвета, все эмоции, которые так долго копились во мне, больше уже нельзя было держать стянутыми.

Они упали по плечам тяжелой волной.

Я чувствовала каждый цвет.

Каждый.

Радость.

Страх.

Ярость.

Надежду.

Боль.

Любовь.

Потерю.

Смех.

Отчаяние.

Все.

И вдруг поняла: я больше не хочу носить их просто как украшение. Они ведь не это. Они — накопленная сила. Моя. Выросшая из всего, что я пережила. Из каждого полета. Из каждого срыва. Из каждого “я не смогу” и последующего “смогу, назло”.

— Вспомните! — крикнула я. — Вспомните реальность! Вспомните тех, кого любили! Свои дома! Свои настоящие имена! Вспомните, что не обязаны оставаться здесь узниками!

Слова уже не были просто словами.

Они шли сквозь меня.

Вместе с чувствами.

Вместе с силой.

Вместе с тем, что поднималось изнутри, как волна.

И я вдруг поняла свою Способность.

До конца.

Не Иллюзии.

Не Воплощение.

Это все были только грани.

На самом деле я всегда делала одно и то же.

Заставляла невозможное становиться возможным, если верила в него достаточно сильно.

Воздух держал меня — потому что я верила.

Вода собиралась в оружие — потому что я верила.

Иллюзия становилась почти настоящей — потому что я верила.

Люди вокруг сейчас начали вспоминать — потому что я верила, что они смогут.

Вера.

Вот что это было.

Моя сила.

Глупая. Подростковая. Упрямая. Неубиваемая вера в то, что даже сломанный мир можно заставить треснуть в правильном месте.

От осознания мне стало почти весело.

Ну надо же.

Все это время я таскала в себе главную причину собственных проблем и даже не понимала, как она называется.

Сила хлынула наружу радугой.

Буквально.

Я видела, как волна света и цвета идет от меня по воздуху, касается людей, проходит сквозь ряды, ломает чужую сосредоточенность, заставляет их замереть, вздрогнуть, схватиться за голову, за грудь, за собственную память, которая вдруг начала возвращаться.

Я отдавала им не просто энергию.

Я отдавала чувства.

Все, что накопила.

Всю эту чертову радугу.

Радость — тем, кто забыл, зачем жить.

Боль — тем, кто слишком долго притворялся целым.

Надежду — тем, кто опустил руки.

Гнев — тем, кто должен был наконец увидеть цепи.

Любовь — тем, кто забыл лица своих близких.

Страх — чтобы не дать им сойти с ума от резкости пробуждения.

Все.

Все.

Все.

Я оставляла себе только одно.

Отчаяние.

Потому что в таком количестве его нельзя было отдавать людям.

Оно бы их просто сломало.

В моих волосах одна за другой гасли пряди.

Я это чувствовала.

Как будто внутри кто-то перелистывал страницы и вырывал их из книги.

Красная — ушла.

Бирюзовая.

Золотая.

Серая.

Синяя.

Оранжевая.

Фиолетовая.

И каждая отзывалась внутри короткой болью.

А потом я увидела, как последняя светлая прядь становится белой.

Не седой.

Именно белой. Чистой. Сияющей. Как свет, которому все равно, на что падать.

А рядом с ней осталась черная.

Одна.

Отчаяние.

Только оно.

Мир подо мной застонал.

Буквально.

Где-то вдали треснуло небо.

И именно тогда я поняла еще кое-что.

Получилось.

У нас получилось.

Не до конца. Не так, как я думала. Но получилось.

Где-то там, пока я держала на себе поле и людей и их память, кто-то другой сделал свою часть.

И я знала кто.

Джей.

Он пробрался туда, куда должен был пробраться.

Пока я отвлекала. Пока Дмитрий смотрел на меня. Пока все смотрели на меня.

Он дошел.

Я не видела его.

Но знала.

Так же ясно, как знала сейчас силу своей Способности.

И еще я знала другое.

Что он не вернется.

Это знание пришло без слов. Просто встало внутри — страшное, окончательное, холодное. Он дошел туда первым. Значит, именно по нему первому и ударило.

Я не закричала.

Не смогла.

Все, что во мне могло кричать, я уже отдала людям вместе с волной.

Осталось только черное.

И когда отчаяние накрыло с головой, я не стала сопротивляться.

Пусть.

Если это цена — пусть.

Пусть забирает.

Главное, чтобы они вспомнили.

Главное, чтобы хоть кто-то вышел.

Главное...

Небо пошло трещинами.

Поле дрогнуло.

Края мира начали осыпаться, как старая декорация.

А я падала.

В собственную черноту.

И последнее, что успела подумать перед тем, как все окончательно провалилось в ничто, было до смешного нелепым:

Почему у него во всех обличьях оставались такими яркими глаза?

Мне казалось, что после такого должна быть боль.

Настоящая. Рвущая. Огромная. Такая, что либо кричишь, либо сходишь с ума, либо умираешь. Но боли не было. Вообще ничего не было. И это пугало сильнее всего.

Потому что пустота не должна быть такой тихой.

Не должна быть такой белой.

Я открыла глаза — или мне показалось, что открыла, — и поняла, что вокруг ничего нет. Ни неба, ни земли, ни воды, ни стен. Просто белизна. Не свет даже, а что-то вроде пустого листа, на котором еще никто не успел ничего написать. И я в этом листе одна.

Хотя нет.

Не одна.

Со мной была тишина.

Она липла к коже, густо сворачивалась в легких, забивалась в голову. И я вдруг поняла, что если задержусь здесь слишком долго, то забуду, как звучат шаги, как шуршит трава, как смеется человек, как дрожит голос, когда хочется заплакать. Забуду все.

Этого нельзя было допустить.

Я попыталась встать.

Получилось не сразу. Тело не болело — его будто вообще не было. Но вместе с тем я чувствовала себя слишком тяжелой, словно вся моя тяжесть теперь была не в костях и мышцах, а где-то внутри. В том месте, где раньше было сердце.

Я все-таки поднялась и пошла.

Не знаю куда.

Здесь не было направления. Не было расстояния. Не было даже ощущения, что я куда-то двигаюсь. Просто шаг за шагом я шла по ничему, а вокруг оставалась все та же белая пустота. И чем дольше я шла, тем яснее становилось одно: если остановлюсь, то останусь здесь навсегда.

А я не хотела оставаться.

Не после всего.

Не после Вика.

Не после Тимри.

Не после... него.

При одной этой мысли внутри наконец что-то отозвалось.

Не болью.

Тоской.

Тихой. Тяжелой. Такой, от которой не кричат, а медленно оседают на пол и сидят, уставившись в одну точку. И я поняла, что больше всего сейчас боюсь не того, что умерла. И не того, что не выбралась. И даже не того, что все было зря.

Я боялась, что больше никогда его не увижу.

Боялась, что это и есть конец.

Не страшный. Не громкий. Не достойный великой жертвы, о которой потом пишут легенды. А вот такой — белый, пустой и бессмысленный. Когда даже поплакать толком не можешь, потому что слез тоже нет.

Я остановилась.

— Ну и что теперь? — спросила я вслух.

Голос прозвучал глухо. Слабо. Чуждо. Будто я разучилась быть собой и теперь только притворяюсь человеком, у которого еще остались слова.

Тишина ничего не ответила.

Очень вежливо с ее стороны.

— Отлично, — прошептала я. — Просто замечательно. Значит, вот так, да?

Я не знала, к кому обращаюсь. К Игре? К себе? К миру? К той силе, что выдрала из меня почти все и оставила здесь недорассыпавшийся остаток?

Никто не спешил объясняться.

И тогда я снова пошла.

Потому что если уж мне суждено застрять в этой белой гадости, то хотя бы не стоя на месте.

Не знаю, сколько прошло времени. Здесь это не ощущалось. Секунда могла быть вечностью, а вечность — одним морганием. Но в какой-то момент белизна впереди изменилась. Совсем чуть-чуть. Сначала мне показалось, что это просто обман зрения. Пятно. Тень. Намек на форму. Потом пятно стало четче.

Дверь.

Обычная белая дверь.

Ничего символичнее, конечно, придумать было нельзя. Я даже усмехнулась бы, если бы во мне еще оставалось что-то, чем можно усмехаться.

Дверь стояла посреди пустоты так, будто всегда тут и была. Простая. Закрытая. Со светлой ручкой. И от одного взгляда на нее внутри вдруг дрогнуло то самое глупое, живучее, упрямое чувство, которое столько раз уже вытаскивало меня за шиворот из самых мерзких ситуаций.

Надежда.

Я ненавижу ее.

Именно потому, что она почти всегда оказывается права.

Я медленно подошла ближе.

И тут по правой руке будто бы прошел ток.

Я резко втянула воздух сквозь зубы и уставилась на запястье.

Браслет Игрока.

Он появился из ниоткуда.

Не белый. Не серый. Не молчащий, как раньше.

Радужный.

Светящийся.

Живой.

Я смотрела на него и понимала: что-то закончилось. И что-то началось. И самое мерзкое — я не знаю, что именно хуже.

Пальцы сами потянулись к ручке.

Дверь была теплой.

Очень теплой.

И в тот момент, когда я коснулась ее, мир качнулся. Будто кто-то тронул глубоко внутри струну, которая давно молчала. И от этого касания по мне прошла волна — не света, не боли, а знания. Неполного. Обрывочного. Но достаточного, чтобы я застыла с рукой на двери и вдруг поняла главное: я еще не вышла. Все это — еще не конец. И, возможно, самое страшное только начинается.

А потом, сквозь белую тишину, очень далеко, очень тихо, но совершенно ясно, я услышала голос.

— Лиз...

Я зажмурилась.

Потому что знала этот голос.

Потому что не могла его не знать.

И потому что если это опять окажется миражом, я, кажется, впервые в жизни действительно разозлюсь на саму реальность.

Я открыла дверь.

И шагнула вперед.