Мало кто так хорошо осознавал важность имиджа, как Говард. Пожалуй, этим он был обязан своему отцу, Роберту Стюарту. Сколачивая огромное состояние в родной Канаде, он оказался в центре бизнес-скандала. И хотя его роль в нем до сих пор неясна, его дальнейшие действия свидетельствуют о полнейшем крахе: он покинул страну, сменил фамилию на Говард и провел остаток жизни, скитаясь по дорогим отелям и клубам по всему Восточному побережью. В качестве рода занятий он указывал «путешественник» и больше никогда не имел постоянного жилья и не оставался на одном месте долгое время. Меняя супруг как перчатки, он заработал дурную славу у светских журналистов за то, что избивал одну из своих жен и устраивал публичные скандалы с другими.

Чарльз Говард никогда не был близок с отцом. Ведь он рос среди чопорного высшего света, где репутация решала все, и, безусловно, испытывал на себе последствия семейного бесчестия. Чарльз стал полной противоположностью отца: Роберт Стюарт Говард был богат, а его сын, по-видимому, отказался от привилегий, отправившись в путешествие на Запад почти без гроша в кармане; его отцу не хватало ни мотивации, ни самодисциплины, чтобы спасти репутацию – свою собственную и своей семьи, а Чарльз судил о себе по тому, как он выглядел в глазах других. Это занимало его мысли и граничило с одержимостью, всегда влияя на его решения и направляя по жизни. От природы или через практику, он превосходно понимал, как работает людское воображение и как на него воздействовать. Он умел поставить себя на место другого, и потому в личной жизни был приятным и обаятельным, щедрым и внимательным к людям без всякого притворства. А в жизни общественной он демонстрировал уникальный талант продвигать товар и дергать за ниточки.

Говард знал: чтобы привлечь внимание публики к своим автомобилям, нужно освещение в прессе. Он также знал, что продавцы автомобилей журналистам не интересны – чего не скажешь о лихих гонщиках. Надев шлем для американского футбола, белый шарф и защитные очки, Говард сел за руль и поистине дал жару: он летал в своих «бьюиках» на бешеных скоростях на ипподроме «Танфоран» и взбирался под немыслимыми углами по склонам вершин Дьябло и Гризли, проходил выматывающие проверки на прочность, длящиеся по двадцать четыре часа, и «заезды на выносливость», в которых участники кружили по местным дорогам, пока их замученные железные кони не взрывались или у них не отваливались колеса, – кто продержался дольше всех, выигрывал. Говард каждый год совершал какой-нибудь подвиг: сообщают, что он первым проехал по Долине Смерти и перебрался через заснеженные склоны Сьерра-Невады на машине. Он серьезно рисковал – водители очень часто погибали. Не щадила судьба и сами машины: в финале первого соревнования на экономичность авто в Скаггс-Спрингс радостное празднование сменилось слезами, когда машина-победитель, израсходовавшая наименьший объем топлива, вдруг самовоспламенилась и сгорела дотла. Говард не знал страха и был чрезвычайно успешен, особенно на своем новеньком надежном «бьюике уайт-стрик». А во время, свободное от побед в чужих гонках, он организовывал свои собственные и агитировал остальных агентов «Бьюика» участвовать вместе с ним.

Репортеры обожали Говарда, ведь тот был настоящей находкой: смелый, энергичный, фотогеничный, с хорошо подвешенным языком. Он всегда делал что-то впечатляющее, а после всегда умел сказать остроумное словцо. Так, из руин Сан-Франциско родился идеальный союз: Говард давал прессе повод для яркого заголовка, а пресса давала ему публичность. Он и его «бьюики» превратились в местных знаменитостей.

Там, где пресса не справлялась, Говард и руководство «Бьюика» восполняли недостаток, заполняя город рекламными листами и буклетами, трубящими о каждой победе. Решающую роль в успехе сыграла дальновидность Говарда: он понимал, что победы в гонках на специально оборудованных автомобилях ничего не дают в плане рекламы, ведь потребители не собирались покупать гоночные машины. Поэтому он участвовал в соревнованиях на стандартных серийных моделях, точно таких, какие можно было приобрести в автосалоне. Говард также максимально помогал потенциальным покупателям превратиться из всадников в водителей: учитывая, что практически все клиенты покупали машины впервые, он давал бесплатные уроки вождения. Но что еще более важно – он начал принимать лошадей в счет частичной оплаты нового автомобиля. Так он приобрел бесценный опыт оценки этих животных, который очень ему пригодится в будущем, хотя в те времена он бы посмеялся над самой идеей: «Лошади остались в прошлом, жителям Сан-Франциско нужны автомобили, – писал он в 1908 году. – Я и пяти долларов не дам за лучшего коня в стране».

Усилия окупились. В 1908 году Говард продал восемьдесят пять «уайт-стриков» по тысяче долларов за каждый.

В 1909 году он нанес визит Дюранту. Директор недавно основанного «Дженерал моторс» был доволен: Говард фактически создал один из главных рынков сбыта автопрома в будущем. Одним рукопожатием Дюрант передал Говарду исключительные полномочия продавать продукцию «Бьюика», а также новоприобретенных производителей авто «Нэшнл» и «Олдсмобил» на всем Западном побережье США. Говард начал выписывать автомобили поездами, иногда партиями по триста штук, и печатать рекламу на всю страницу с информацией о заказах и подтверждениях доставки. Вскоре он уже был крупнейшим продавцом в самой быстрорастущей отрасли в истории. Весь Дикий Запад, где некогда жизнь вращалась вокруг лошадей, теперь был усыпан современными сияющими автосалонами Говарда.

Но это было еще не все. Дюрант в очередной раз неосмотрительно ввязался в финансовую авантюру и прогорел. Говард пришел на помощь, одолжив ему, по некоторым сведениям, сто девяносто тысяч долларов. Дюрант отплатил акциями «Дженерал моторс» и щедрым процентом от валовых продаж пожизненно. Говард, всего несколько лет до этого ремонтировавший велосипеды за гроши, вскоре получил сотни тысяч долларов за каждый цент, который привез с собой в Калифорнию.

Превратившись в магната, с середины 20-х Говард начал жить соответствующе. В 1924 году он вложил сто пятьдесят тысяч долларов в создание Фонда Чарльза С. Говарда и основал интернат для детей, больных туберкулезом и острым ревматизмом. Это был первый из многочисленных благотворительных проектов, которые он возглавил. Говард также начал потихоньку радоваться жизни. Увидев, как его старшие сыновья, Лин и Чарльз-младший, пытаются играть в поло черенками от граблей и пробковым мячиком, он вывез с Лонг-Айленда лучших лошадей для поло и отдал их мальчикам, которые станут известными на весь мир игроками. Несколько лет спустя он оборудовал гигантскую яхту «Эрас», собрал команду ученых, и они все вместе отправились в исследовательскую экспедицию на Галапагосы, откуда он привез для зоопарка редкую голубоногую олушу и других животных.

А еще Говард исполнил мечту, которую, возможно, лелеял с детства. Он обнаружил великолепное ранчо, раскинувшееся на семнадцати тысячах акров среди секвой в калифорнийской глуши, в ста пятидесяти милях к северу от Сан-Франциско, неподалеку от Уиллитса – крошечного поселка лесорубов. Во исполнение давней мечты стать фермером Говард купил это ранчо, и, хотя, приезжая по делам в Сан-Франциско, он жил в особняке в пригородном Берлингейме, именно ранчо стало его домом. Несмотря на всю любовь к автомобилям, Говарда по-прежнему привлекала романтика простой жизни Дикого Запада. Он стремился сделать ранчо, называемое Риджвуд, образцовым хозяйством, которое обеспечивает само себя, и завел многочисленные стада овец и крупного рогатого скота, несколько сотен лошадей, молочную ферму, скотобойню и фруктовые сады. Одетый в вышитую рубашку, Говард обозревал ранчо в ковбойском седле верхом на пастушьей лошади. Но совсем отказаться от современности он не был готов и носился по своему озеру на сияющих моторных лодках. Так, на холмах Риджвуда вдали от дел «папаша Говард» наблюдал, как растут его сыновья.

Весеннее солнце сияло над Мексикой 21 марта 1934 года, когда Десятитонный Ирвин протиснул свои 425-фунтовые телеса через громадную заднюю дверь седана и отправился в Шайенн. Сезон скачек на ипподроме «Агуа-Кальенте» на севере Мексики подошел к концу, и Ирвина ждали дела в Вайоминге, где у него был бизнес по сдаче скота в аренду. Он ехал на север и уже пересек границу штата, когда на пустынной дороге в четырнадцати милях от Шайенна у него лопнуло колесо. Ирвин потерял управление и вылетел в кювет. Спасатели обнаружили его среди обломков автомобиля с ранениями груди и головы. Спустя два дня он умер.

Конюшня Ирвина прекратила существование, Смит самостоятельно нашел работу на ипподроме Лонгэйкрс в штате Вашингтон. Непродолжительное время он тренировал нескольких лошадей покойного Ирвина, а затем получил должность управляющего у бывшего наездника родео, а ныне тренера Гарри Уолтерса. Но и там ему не удалось задержаться: хозяин, для которого Уолтерс готовил лошадей, вскоре оставил скачки. Понимая, что Смит по его вине снова потеряет работу, хозяин подарил ему коня – старичка Орайли, за которого на скачках с выкупом давали полторы тысячи долларов. Подарок был сомнительный – Орайли хромал.

Как и с Рыцарем, Смит принялся за работу. После лечения Орайли вернулся на ипподром здоровым и бодрым и начал выигрывать. Вскоре Смит стал участвовать в более статусных скачках, а конь продолжал одерживать победы.

Во второй половине 1934 года Том Смит со своим единственным конем приехал на «Агуа-Кальенте». Орайли показал неплохой результат, но Смит едва сводил концы с концами. Он жил в деннике, деля его с другим малоимущим тренером. Клиентов было не сыскать, от полной нищеты Смита отделяли всего несколько долларов в кармане, и он был почти что безработным в самый разгар Великой депрессии.

Коня звали Сухарик, и для сгорбленного тренера по другую сторону ипподрома краткий обмен взглядами между конем и Томом Смитом означал, что скоро закончится его долгая и мучительная головная боль. В 1877 году, когда Джеймсу Фицсиммонсу было три, район Бруклина, где жила его семья, был захвачен жокейским клубом Кони-Айленда, и его дом оказался буквально посреди ипподрома, окруженный скаковыми дорожками. Так «Солнечный Джим», как называли его позже поклонники, погрузился в мир скачек в самом начале своей сознательной жизни и никогда его не покидал. «Все, что я когда-либо хотел, – это быть с лошадьми», – сказал он однажды. В возрасте десяти лет он мыл посуду на кухне ипподрома, затем тяжело трудился в качестве берейтора[32], потом стал жокеем. Он любил говорить: «Меня привили от этой работы, но вакцина не подействовала». Пережив все взлеты и падения карьеры жокея, он вышел на пенсию, чтобы попробовать себя в качестве тренера. Здесь он оказался на своем месте.

Фицсиммонса знали как самого успешного тренера в стране. В те июньские дни ему был шестьдесят один год, а его тело так страдало от артрита, что верхний отдел позвоночника искривлялся все больше и больше, опуская ему голову. Вскоре ему придется научиться узнавать своих лошадей по ногам. Из своего скрюченного тела он выжимал максимум, так усердно работая с лошадьми в течение недели, что ему приходилось отсыпаться все воскресенье, чтобы восстановиться. Но оно того стоило: Фицсиммонс взрастил бесчисленные таланты, включая Галантного Лиса и Омаху – двух из трех чемпионов, первыми взявших «Тройную корону»: победы на турнирах «Кентукки-дерби», «Прикнесс-стейкс» и «Белмонт-стейкс». Его величие не вызывало сомнений, а имя стало синонимом профессии по всей Америке, и другие тренеры относились к нему с глубоким почтением. Том Смит не был исключением – по-видимому, Фицсиммонс был единственным, перед кем Смит трепетал.

События, которые сведут двух тренеров, начались в 1928 году, когда Фицсиммонсу доверили двухлетнего Сухаря (его сына Смит увидит на «Саффолк-Даунс»). Его владельцами были Глэдис Фиппс и ее брат Огден Миллс, управляющие прославленным на Востоке конезаводом «Уитли». Рыжий Сухарь являл образец симметрии, изящества и молниеносной скорости. Все в нем было в превосходной степени, включая его единственный недостаток – он был неуправляем. Это качество проявлялось, в большей или меньшей степени, почти во всех потомках его тысячефунтового прадедушки Гастингса, главного дикаря всех времен и народов. В 1896 году, став победителем престижных скачек «Белмонт-стейкс», Гастингс прямо на ипподроме протаранил и попытался растерзать своих соперников. Вне ипподрома он рвал на лоскуты одного конюха за другим. «Он умер неисправимым и нелюбимым, – писал о нем Питер Чу в журнале «Американ херитидж», – оставив свой след в сердцах (и не только сердцах) многих конюхов». От Гастингса скорость и злой характер достались его сыну Честной Игре, который, в свою очередь, одарил ими своего непревзойденного сына Вояку. На скачках в 1919 и 1920 годах этот рыжий великан уничтожал своих соперников, выигрывая с отрывом до ста корпусов[33] и установив множество рекордов скорости. За всю свою карьеру Вояка проиграл лишь раз – молодому коню, которого по иронии судьбы звали Разгром. Этот проигрыш до сих пор считается одним из самых неожиданных в истории спорта[34]. Возможно, лучший скакун всех времен, Вояка стал плодовитым племенным жеребцом, наполнившим мир скачек новыми поколениями великолепных и неукротимых «людоедов».

Одним из таких был Военный Трофей. Еще в юности Трофей дал понять, какой он славный малый, затоптав конюха насмерть. Его тренер Калтон Утц разыскал знаменитого жокея Томми Лютера, известного своим бесстрашием и способностью удержаться на самой строптивой лошади, и привез его для работы с Трофеем. «Конь делал неправильно решительно все», – вспоминал Лютер. Они с Утцем бесконечными часами терпеливо тренировали Трофея, пока не убедились, что он готов ступить на скаковую дорожку, никого не убив. Его вывели на соревнования на ипподроме «Наррагансетт-Парк» в штате Род-Айленд, где он вел себя как ангел, сразу вырвался вперед и никому не отдавал лидерства до самого конца, победив с удивительной легкостью. «В следующий раз поставь сто долларов, – сказал Лютер жене Хелен, – он выиграет без труда».

В день соревнований, сделав, как просил муж, Хелен сидела на трибуне в страхе и молилась. Военный Трофей возглавил гонку, сделал круг, удерживая лидерство, и в одиночку вылетел на финишную прямую. Лютер уже решил, что его сто долларов окупятся, однако Трофей вел себя как ангел уже почти два соревнования, и его послушание подходило к концу. На глазах кричащих с трибун болельщиков он вдруг метнулся в сторону центрального поля, врезался в ограждение и остановился как вкопанный, отправив Лютера лететь прямо на стоящую рядом борону[35]. Его бы точно пронзили зубья, однако он выбросил руки вперед и сумел схватиться за ограждение, сделал оборот, как гимнаст, и чисто приземлился на дорожку. Управляющий Том Торп подбежал и в изумлении уставился на невредимого Лютера:

– Томми, за тебя точно кто-то молился!

Оставалось только молиться при встрече с сыном Вояки. Сухарь, другой его сын, унаследовал знаменитый нрав Гастингса в чистейшем, дистиллированном виде. Первые три года жизни он носился по ипподрому в приступах бесовской одержимости и мстил несчастным помощникам стартера[36], которым было поручено держать ему голову в стартовом боксе, не имевшем ворот. Он наводил на них ужас, они в ответ страшились и люто ненавидели его. Непослушание Сухаря стало притчей во языцех, так что комментатор конных скачек Джон Герви окрестил его «эталоном упрямства». Фицсиммонс укрощал многих разбойников, но не знал, что делать с Сухарем. Каким-то чудом три раза ему удалось убедить коня поучаствовать в скачках. Когда Сухарь бежал своим необычным галопом, резко выбрасывая переднюю ногу, он обращал всю свою ярость в скорость, устанавливая рекорды и обыгрывая лучших соперников в ставочных забегах[37] – самой престижной разновидности скачек. Сухарь мог уступить в нескольких битвах, однако выиграл войну: в 1931 году в стартовом боксе перед скачками он провозгласил независимость. Когда стартер прозвенел в звонок, Сухарь уперся копытами в землю и остался на месте. Фицсиммонс отправил его обратно владелице Фиппс.

Когда в 1932 году Сухарь вошел в ряды племенных жеребцов, слава его была всем известна. Не находилось безумца, готового заплатить за случку своей кобылы с ним. Бедная Глэдис Фиппс предлагала его конезаводчикам в Мэриленде бесплатно, но никто не соглашался. Затем она попросила знаменитый конезавод «Клэйборн» в Кентукки, где содержались ее кобылы, принять Сухаря, но и там получила отказ. В надежде получить хоть какую-то прибыль за свои вложения, она отправила его на далекую ферму «Блю-Грасс-Хайтс» в глуши штата Кентукки, где он обосновался в загоне, скрытом среди зарослей шелковицы. Фиппс направила к нему нескольких своих лошадей из «Клэйборна». Одной из них была Атака – кобыла с толстыми запястьями и белыми подпалинами. Она тоже однажды была подопечной Фицсиммонса и, хотя временами и развивала неплохую скорость, не подавала достаточных надежд, чтобы быть хорошей скаковой лошадью. Фицсиммонс отправил ее на покой, так и не дав выступить на соревнованиях. Родословная у нее была хорошая, и Фиппс решила отправить ее ко двору Сухаря вместе с тремя другими кобылами. Все они вернулись в «Клэйборн» беременными. Фиппс затаила дыхание, надеясь, что родившиеся жеребята сохранят идеальные формы своих предков без их садистских наклонностей.

Она ошибалась. В конце 1934 года на станции Ипподром «Экведакт» в Нью-Йорке Фицсиммонс встречал первых двух жеребят Сухаря. Годовалые сыновья Атаки Сухарик (названный в честь отца) и его брат Грог не могли быть менее похожими на Сухаря. Конюх Ноа, принимавший роды в «Клэйборне», нашел, пожалуй, самые правильные слова, когда вытащил Сухарика на свет божий: «Ну что за коротышка». Работники фермы так расстроились, что, когда Фиппс пришла осматривать новорожденных жеребят, спрятали его в сарае. Год взросления не особо помог. «Сухарик был таким маленьким, что его можно было принять за лошадь-компаньона[38]», – вспоминал Фицсиммонс. Удивительным образом Сухарь произвел полную противоположность самому себе. Единственным сходством, которое отразилось в Сухарике, была бьющая при беге передняя нога. Жеребята были не просто страшненькие, грубые и неуклюжие, но и, за исключением крошечной разницы в росте (Грог был чуть-чуть ниже), абсолютно одинаковые. Без именной таблички на недоуздке[39] никто не мог их различить. Жеребятам, должно быть, нравилось их зеркальное отражение, и в «Клэйборне» они были неразлучны.

К счастью, яростный темперамент Сухаря тоже не прошел генетический отбор. Сухарик пребывал в блаженном телячьем ступоре. Больше всего он любил спать. Обычно лошади спят короткими периодами в течение дня и ночи, около двадцати процентов времени они дремлют. Из-за своего размера и особенностей строения в лежачем положении они испытывают проблемы с дыханием и кровообращением, а поскольку в случае нападения хищников они не могут быстро встать на ноги, лошади предпочитают стоять. В результате спят они больше всего стоя, что им удается благодаря связкам, фиксирующим суставы ног. В среднем лошадь, живущая в конюшне, спит лежа всего пять минут, почти всегда ночью.

Сухарик был исключением. Он мог завалиться на бок и спать часами. Вероятно, дело было в неспособности выпрямить запястья до конца, из-за чего он не мог зафиксировать ноги в стоячем положении. К счастью, обошлось без негативных последствий. Пока все остальные лошади в конюшне бесились, требуя завтрака, он спал допоздна, растянувшись на полу денника, причем так крепко, что конюхи прилагали множество усилий, чтобы просто заставить его встать. Он вел себя так тихо, что помощники Фицсиммонса однажды забыли про него и оставили в фургоне на весь день под палящим солнцем, а сами ушли пить пиво. Спустя несколько часов его нашли мирно спящим на боку. Никто не видел более спокойного жеребца. Фицсиммонс запомнит его как «большого пса», самого добродушного коня, которого ему довелось тренировать. Единственное, к чему Сухарик относился серьезно, кроме сна, была еда – он ел постоянно и с большим аппетитом.

Он был дружелюбной лошадкой, однако не подавал больших надежд. Скорость у него была как у растущей травы, он едва поспевал за другими лошадьми на тренировках, плетясь в хвосте с веселой беспомощностью. С ним занимались снова и снова, однако он не демонстрировал никакого прогресса. «Ребята, которые с ним работали, могли заставить его делать что угодно, – вспоминал Фицсиммонс, – что угодно, кроме как бегать по утрам… Я считал, что он просто не умеет бегать».

Но со временем что-то в Сухарике заставило Фицсиммонса усомниться в своем мнении. Может быть, конь подозрительно мало потел на тренировках, может быть, глаза блестели как-то умно и коварно. Позже Фицсиммонс вспоминал: «Он был мудрым, как маленький совенок. Он был каким-то слишком тихим, слишком смирным». Тренер начал подозревать, что Сухарик мог быть таким же боевым, как его отец, только действовать более хитро. Его отец неистовствовал, Сухарик, казалось… веселился. «Я подумал, что он как птица, которая может петь, но нужно ее заставить», – говорил Фицсиммонс.

И Фицсиммонс заставил. «Я решил обмануть его, чтобы показать – меня не проведешь». Однажды утром, занимаясь с годовиками, которые по двое бегали на дистанцию в два фурлонга[40] – четверть мили, он поставил Сухарика в пару с Фаустом – самым быстрым годовалым жеребенком в конюшне, будущим победителем самых престижных скачек. А наезднику, работавшему с Сухариком во время тренировок, он сказал найти какую-нибудь палку, чтобы использовать в качестве хлыста. Это было серьезное отступление от правил, ведь Фицсиммонс запрещал берейторам стегать лошадей. Он считал, что лошади сами по себе любят соревноваться, и их не надо принуждать выкладываться по полной. Однажды, когда Фицсиммонс еще участвовал в скачках, он услышал, как другой жокей выругался, обронив хлыст во время забега, в котором, казалось, должен был победить. Фицсиммонс протянул жокею свой хлыст, а сам обогнал его и финишировал первым, подгоняя лошадь лишь руками и голосом. Однако Сухарик никак не хотел скакать хоть сколько-нибудь быстро, и тренер решил нарушить собственный запрет. Чтобы не причинить Сухарику боли, Фицсиммонс сказал наезднику выбрать плоскую палку, какой можно было лишь шлепнуть его по боку.

– Держи коня рядом с Фаустом, как можно ближе, – позже вспоминал Фицсиммонс свои наставления, – посмотрим, сколько раз тебе придется его подстегнуть за четверть мили.

Он думал, что в лучшем случае Сухарику удастся бежать наравне с Фаустом какое-то время.

Но Сухарик не оставил Фаусту даже шанса. Подгоняемый палкой, он оставил его далеко позади, пробежав четверть мили за фантастические 22,4 секунды. Возможно, ни один годовик еще не пробегал эту дистанцию так быстро. Сегодня, когда показатели улучшились на несколько секунд в сравнении с тридцатыми годами, такое время на тренировке считается превосходным даже для опытного скакуна. Птица могла петь.

– Я понял, почему он не бегал. Проблема была не в том, что он не мог, он просто не хотел, – говорил Фицсиммонс.

Тренер понял, что столкнулся с проблемой поведения по меньшей мере такой же невыносимой, как кровожадность Сухаря, – патологическим бездельем.

– Он был ленив, – поражался Фицсиммонс. – Невероятно ленив.

Сухарик доказал, что его невзрачное тельце было способно развивать скорость Сухаря. Но это открытие не помогало с ним работать. Позже Фицсиммонс будет это отрицать, но, по всей видимости, в случае с Сухариком он совсем отменил свой запрет на хлыст.

– Мы стегали его на всех скачках, – признался он однажды. – И мы не сдерживались. Когда его не стегали, он ленился.

Конь стал бегать лучше, однако все еще недостаточно, чтобы прийти в форму. Фицсиммонс решил, что единственный способ раскрыть потенциал, который ему удалось мельком увидеть, – это гонять его на скачках. Много гонять. По его логике, раз Сухарик отдыхал гораздо больше остальных лошадей, он мог выдержать и исключительно суровый график соревнований. А поскольку он был очень умным конем, он сам притормозит, когда нагрузка станет слишком большой.

Оставленный на попечение Джеймса Фицсиммонса – младшего, пока Солнечный Джим занимался более успешными годовиками, Сухарик начал выступать в невероятно тяжелых условиях. Чистокровных верховых лошадей определяют в группы по возрасту на основании года рождения, а не конкретного месяца. 1 января все лошади переходят в новую группу, даже если до их дня рождения остаются месяцы. Сухарик родился очень поздно, в конце мая 1933 года, однако в январе 1935-го, почти на полгода раньше, он был признан двухлетним жеребцом, имеющим право участвовать в скачках. 19 января он дебютировал на ипподроме в городе Хайалиа, штат Флорида, и пришел четвертым. Этого было недостаточно для конезавода «Уитли», владевшего множеством перспективнейших скакунов. Спустя три дня Сухарика отправили на скачки с правом выкупа для самых безнадежных лошадей, установив цену всего в две с половиной тысячи долларов. Но даже за такие деньги никто не захотел его купить, и он снова проиграл. Тогда Джеймс-младший отправился с ним в путь по всему Восточному побережью, участвуя во второсортных скачках на тринадцати ипподромах, иногда с разницей в два дня. Шестнадцать раз Сухарик бежал, и шестнадцать раз он проиграл. Его выставляли на самых дешевых выкупных скачках от Флориды до Род-Айленда, но покупателя не нашлось.

Порой скорость его отца возвращалась. На восемнадцатых скачках Сухарик по совершенно непонятной причине наконец победил, показав замечательное время. Снова выставленный на продажу четыре дня спустя, он побил рекорд скорости – уникальный случай для скачек с правом выкупа. Однако он быстро потерял форму, снова оказавшись в числе аутсайдеров. Еще несколько месяцев он едва передвигал ноги, затем оправился, одержав три скромные победы осенью 1935 года, но потом снова погрузился в пучину неудач.

К концу сезона Сухарик проехал больше шести тысяч миль и соревновался тридцать пять раз – невероятное число, почти в три раза больше обычного. Грогу повезло еще меньше – он участвовал в забегах тридцать семь раз, пока его не продали за жалких полторы тысячи долларов. Казалось, рано или поздно Сухарика ожидает та же судьба.

По крайней мере, вопрос, как привести его в форму, был решен. Постоянно участвуя в забегах, он уж точно не нуждался в тренировках. Однако проблемы Сухарика были скорее психологические. Когда его сезон в качестве двухлетнего скакуна подходил к концу, проявились признаки выгорания. Он стал нервным, перестал спать, ночи напролет кружил по деннику. На ипподроме Сухарик отчаянно бился в стартовом боксе, а на дорожке терял весь запал, иногда уныло плетясь от старта до финиша. Молодой жокей Джордж Вулф, бывший наездником Сухарика в одном из таких печальных соревнований, подытожил психологическое состояние коня в четырех словах: «Злой, упрямый и измученный».

Годы спустя Фицсиммонс будет отвечать, что изнуряющий график соревнований, который он и его помощники выбрали для Сухарика, подготовил коня к тому, чтобы так долго участвовать в скачках уже взрослым. В этих словах есть доля правды: современные исследования показывают, что для здоровых лошадей, особенно молодых, постоянные тяжелые тренировки и забеги могут быть полезны, так как дают костям и мягким тканям нагрузку, необходимую для развития оптимальной выносливости, а также готовят их к интенсивным забегам в будущем. Но здесь можно переборщить. Чистокровные верховые любят бег, однако при чрезмерных нагрузках могут стать вялыми и потерять интерес, особенно когда наездники их постоянно наказывают и обижают, как было с Сухариком. К весне 1936 года он был совершенно очевидно несчастен, и сложно не прийти к выводу, что причиной тому был выматывающий график. А если учесть, что он не выигрывал и не показывал каких-либо сносных результатов, такие меры сложно оправдать.

Сухарику не повезло принадлежать конезаводу, где у управляющих просто не было времени уделить все свое внимание его внутреннему состоянию, как оно того требовало. Конюшня Фицсиммонса, где жили лошади конезаводов «Уитли» и «Бэлэйр», была полна многообещающими жеребятами и испытанными взрослыми скакунами высшего класса. Пока Сухарик страдал весь свой первый сезон, Фицсиммонс ездил по стране, окруженный вниманием прессы, после того как сосед Сухарика по конюшне жеребец Омаха взял «Тройную корону». В следующем сезоне Фицсиммонс перевел внимание на перспективного Грэнвилла, готовя его к участию в «Кентукки-дерби» в 1936 году. Распространилось мнение, что тренер почти погубил Сухарика, используя его в паре с Грэнвиллом и придерживая его во время забегов, чтобы укрепить уверенность соперника. Однако это маловероятно. Сухарик отказывался работать на тренировках, и было бы бессмысленно ставить его в пару с быстроногим Грэнвиллом, тем более у того уже был товарищ, ездивший с ним. Более того, как часто объяснял Фицсиммонс, Грэнвилл принадлежал «Бэлэйру», Сухарик же – «Уитли», а одно из основополагающих правил тренировки лошадей – никогда не жертвовать лошадью одного владельца ради лошади другого. Фицсиммонс совершенно точно не допустил бы такого конфликта интересов.

Однако присутствие Грэнвилла все же вредило Сухарику, просто потому, что подготовка к «Кентукки-дерби» требовала от тренера особого участия. Грэнвилл был непокорным конем, ему нужно было внимание, и для таких, как Сухарик и Грог, не оставалось времени. На конюшне Фицсиммонса лошади, которые не демонстрировали выдающихся способностей, могли остаться незамеченными. Это и произошло с Сухариком, и Фицсиммонс об этом знал:

– Когда Сухарик хотел, он показывал результат, – признавал тренер позже, – но он будто экономил силы для чего-то. Жаль, что тогда у меня не было времени разобраться для чего.

Весной 1936 года Фицсиммонс поехал с Грэнвиллом на скачки, предшествующие «Тройной короне», оставив Сухарика на попечение своего помощника Джорджа Тэппена. Новый сезон превратился в демонстрацию полной беспомощности: Сухарик объездил весь северо-восток США, нигде не задерживаясь дольше двух-трех недель, участвовал в соревнованиях примерно каждые пять дней и почти в каждом проигрывал более слабым соперникам. Однако, как и в первом его сезоне, порой появлялись проблески надежды. На нью-йоркском ипподроме «Джамейка» он здорово постарался, а затем одержал скромную победу в скачках среднего уровня на «Наррагансетт-Парк». Неплохие результаты чередовались с совершенно смехотворными: в двух забегах его обошли на десять корпусов, причем в одном из них он бежал двенадцатым от начала до конца. Однако Фицсиммонс все больше и больше верил, что Сухарик способен на большее. Он без конца пытался заставить коня усерднее тренироваться по утрам, даже предлагал награду в один доллар (в два раза больше обычной платы) тому берейтору, который сумеет проскакать на нем полмили за меньшее время, чем сонные пятьдесят секунд. «Никто так и не выиграл этот доллар», – сокрушался Фицсиммонс.

Загадка Сухарика не давала ему покоя. Однажды утром репортеры, наблюдавшие на ипподроме «Экведакт», как Грэнвилл завершает свою подготовку к «Кентукки-дерби», очень удивились, когда Солнечный Джим стал рассуждать не о своей звезде, а о никому не известном Сухарике. По словам тренера, он был «неплохой лошадкой, только ему требуется время на раскачку, но зато тогда ему не будет равных».

Фицсиммонс все больше верил в Сухарика, однако на «Уитли» теряли терпение. Глэдис Фиппс была уверена, что, даже если Фицсиммонсу и удастся сотворить с ним чудо, конь все равно был слишком мал, чтобы соревноваться в гандикапах, приносящих больший доход, где ему придется нести на себе дополнительный груз. Тем временем на конюшню прибыло множество новых годовиков, и число лошадей следовало сократить. Сухарик возглавил список тех, от кого следовало избавиться, и Фиппс стремилась его продать. Когда ей это не удалось, она попробовала предложить его игрокам в поло. Однако потенциальному покупателю стоило лишь взглянуть на кривые ноги коня, чтобы отказаться. Ранней весной, перед тем как отправиться путешествовать по Европе, Фиппс установила на Сухарика цену в пять тысяч долларов в надежде, что, когда она вернется, его уже купят.

У Фицсиммонса были заботы поважнее. В начале мая, за несколько дней до того, как Сухарик получил двадцать пять долларов за четвертое место в забеге на «Джамейке», Фицсиммонс с Грэнвиллом отправились на ипподром «Черчилл-Даунс», чтобы поучаствовать в розыгрыше призовых 37 725 долларов скачек «Кентукки-дерби». Будучи одним из фаворитов, Грэнвилл рвал и метал, идя мимо трибун к старту, а в боксе не мог устоять на месте. Когда прозвучал стартовый звонок, его подрезал и чуть не сбил с ног конь по кличке Это Он. Грэнвилл сбросил жокея Джимми Стаута и понесся по кольцу ипподрома в гордом одиночестве. На скачках «Прикнесс-стейкс» в Балтиморе Стаут сумел удержаться в седле, но Грэнвилл финишировал вторым после победителя «Кентукки-дерби» Смелого Шага, которым блестяще управлял Джордж Вулф, однажды бывший жокеем и Сухарика. В начале июня, пока Сухарик в штате Нью-Гэмпшир терпел унизительные поражения на скачках с низкими ставками, Грэнвилл наконец оправдал ожидания, выиграв нью-йоркский «Белмонт-стейкс», третью жемчужину «Тройной короны». В 1936-м его объявили «лошадью года». С таким конем, как Грэнвилл, Фицсиммонсу уже не было смысла переживать из-за Сухарика.

В июне, проиграв в сумме более двадцати пяти корпусов в последних трех забегах, Сухарик приехал на массачусетский ипподром «Саффолк-Даунс», чтобы побороться со слабыми соперниками за приз в семьсот долларов. Там, перегнувшись через ограждение, стоял Том Смит и впервые встретился с ним глазами. Множество специалистов скользили взглядом по этому неприметному гнедому коню. Но икто не увидел того, что видел Том Смит.

Прохладным ванкуверским летом 1927 года у хозяйственных помещений ипподрома «Лэнсдаун-Парк» Рыжий Поллард впервые увидел семнадцатилетнего Джорджа Монро Вулфа. Он, должно быть, производил сильное впечатление. Все в нем обращало на себя внимание: в первую очередь роскошное облачение – белоснежные ковбойские шляпы с укороченной тульей, как носили музыканты в те годы, массивные перстни-печатки, затемненные очки, кожаные куртки с бахромой, вышитые штаны, габардиновые рубахи, сшитые по его широким плечам и выкрашенные в непонятные цвета, и ковбойские сапоги ручной работы с фигурками животных, тисненными настоящим серебром. Джордж был наделен яркой красотой, его темно-русые волосы, зачесанные назад, были разделены пробором чуть набок, согласно тогдашней моде. Он ходил со вздернутым подбородком, как Муссолини, а уголки его губ поднимались в сдержанной улыбке, будто он один знал какую-то тайну. Он говорил медленно, растягивая слова, но его взгляд был ясным и острым, как у кота. Он одевался в стиле Дикого Запада, зачитывался тематическими журналами, слушал Джина Отри[58] на фонографе и разъезжал на вызывающе шикарном гоночном «студебекере» с откидной крышей в компании своего «жука». Его бывший ученик Сонни Гринберг вспоминал, что Вулф был «великолепен во всем, что делал». Летом 1927-го этот умный и замкнутый юноша уже не имел себе равных. Вероятно, мир конных скачек никогда не знал более одаренного жокея.

У него была идеальная родословная для этой профессии. Его мать, Роуз, работала в цирке акробаткой-наездницей, отец, Генри, был кучером дилижанса и фермером, который, как любил рассказывать Джордж, «никогда не имел много денег, зато при нем всегда был быстрый конь и свирепый бульдог». А оба его брата профессионально занимались объездкой лошадей. Соответственно, карьера Вулфа в седле была предопределена еще до его рождения. 31 мая 1910 года в фермерском городке Кардстон провинции Альберта Роуз Вулф тужилась в родильной палате, когда ее муж отвлек акушера: «Как скоро мальчик сможет сидеть верхом?» Если доктор и посоветовал проявить терпение, его слова не возымели эффекта. За свои детские годы, проведенные в Кардстоне, и позже среди таких же просторов в Бэббе, штат Монтана, Вулф не мог вспомнить ни момента, когда бы он не смотрел на мир сквозь пару лошадиных ушей. «Должно быть, я родился в седле, – размышлял он, – ездить верхом для меня так же естественно, как ходить». И это не было преувеличением. В юности он больше времени скакал на лошади, чем ходил пешком. «Лошади у меня в крови, я буду с ними до конца моих дней».

Расставшись с мечтой служить в конной полиции, Вулф начал участвовать в скачках лет с пятнадцати, очевидно, приписав себе лишний год. Он начинал с матчей в Монтане, эстафет на беспородных лошадях в индейских резервациях и забегах на захолустных ипподромах с никому не известными названиями. Фредди Джонсон и Расс Макгерр, подсуетившись, заключили с Вулфом контракт и наблюдали, как их приобретение имело оглушительный мгновенный успех в низшей лиге. В 1927 году Вулфа заметил крупный коневладелец Льюис Теодор Уайтхилл по прозвищу Уайти, который вскоре назначил встречу Джонсону. У Уайти был неплохой жеребец, участвующий в скачках с правом выкупа, по кличке Карманник, который приглянулся Джонсону. А Уайти, в свою очередь, был покорен талантом Вулфа. Состоялся равноценный обмен лошади на мальчика, и Уайти привез его сначала в Ванкувер, затем на юг в Тихуану, где дал ему делать свое дело.

Никто еще не видел ничего подобного – с самого начала Вулф выигрывал все призы, что не были прибиты. Стоило видеть, как он мчался вперед, прижавшись животом к холке, переплетя поводья между пальцами, погрузив лицо в гриву, изгибаясь всем телом в такт движениям лошади. Он понимал настроение скакуна по кивку головы, натяжению поводьев, по тому, как лошадь виляла задом. Пятые доли секунд с точностью тикали у него в голове, он умел рассчитать финальный бросок так точно, что регулярно одерживал победы, от которых захватывало дух, вырвавшись вперед на последней секунде. Любители скачек поражались, как он мог «удерживать слона в дюйме от орешка, пока не придет час обеда». Вулф обладал каким-то сверхъестественным предвидением, будто заглядывал на двадцать секунд в будущее, заранее видя ловушку у бортика или пространство для маневра. Он подавал команды сдержанно, как всадник, владеющий древним искусством выездки. Вулф был расчетлив и не знал страха, демонстрируя в седле такую холодную невозмутимость, что комментатор скачек Джо Эрнандес прозвал его Ледяным. Это прозвище так за ним и закрепилось.

Своим феноменальным успехом Вулф частично был обязан природному дарованию, частично – опыту и частично – глубоким знаниям. Он изучал настроения своих и чужих скакунов, выискивая в «Дэйли рэйсинг форм» любые крошечные детали, которые могли бы подарить ему преимущество, и разносил соперников в пух и прах, безжалостно играя на их недостатках. В уме он хранил каталог ключевых особенностей лошадей и наездников: «сдает на финишной прямой», «притормаживает в окружении соперников», «бьет хлыстом только с правой стороны». Также Вулф разработал метод подготовки к скачкам, который на полвека опередил свое время: сидя в жокейской перед забегом, он закрывал глаза и представлял, как все случится. Он видел, как возникают опасности и возможности, и проходил в голове весь забег, пока не понимал, как его выиграть. Как замечал его главный соперник Эдди Аркаро, Вулф не проходил дистанцию, он ее «создавал».

Как все великие спортсмены, Вулф был истинным перфекционистом. Однажды он был так разочарован своим выступлением, что продал сбрую и объявил о выходе на пенсию. А когда после одной ошибки в Тихуане в 1930 году его на короткое время отстранили от участия в скачках, он ворвался в жокейскую, выгреб все содержимое своего ящика, свалил на улице в большую кучу и поджег. «Мне, снова скакать? Ну уж дудки!» Затем он запрыгнул в свой кабриолет, рванул в Канаду, остановился у первого попавшегося отделения конной полиции и попытался записаться. Получив отказ из-за маленького роста, он уединился в канадской глуши, чтобы «охотиться и рыбачить». Несколько месяцев спустя он снова появился на ипподроме и продолжил громить направо и налево всех жокеев поблизости.

Когда Вулф возмужал и отточил свое мастерство, приступы самоуничижения сменила тихая, непоколебимая уверенность. Его гений полностью раскрылся, и он это понимал. Когда у других знаменитых атлетов сомнения в своих возможностях чередовались с эпизодами обидчивого самолюбия, Вулф оставался совершенно невозмутим. Ничто не могло его смутить. Бизнесмен и директор жокейского клуба Чик Лэнг вспоминал: «Прямо перед Джорджем могли столкнуться лоб в лоб две машины, и он сказал бы только: “Ну ничего себе”, пока все остальные разбежались бы кто куда». Казалось, ему был неведом страх. Когда другие всадники бились, дергались и корчились на скаковой дорожке, Ледяной «прохлаждался» – его руки и ноги двигались ровно и плавно, как течет вода. Фотографы на скачках снимали жокеев в разных напряженных позах, а посреди них Вулф мягко улыбался, будто общался с ребенком. Остальные тащились на конюшню в четыре утра семь дней в неделю, чтобы поскакать галопом, движимые страхом потерять сноровку или что тренеры про них забудут. Вулф же спал допоздна и редко приходил на ипподром раньше полудня. «Джордж был лучше большинства наездников и знал это, – говорил его коллега Мосбакер, – так что он особо не напрягался».

Вулф не сдерживал себя ни в словах, ни в поступках. Друг Полларда журналист Дэвид Александер, автор колонки в «Морнинг телеграф», писал: «Известно, что Вулф всегда делает что надо и когда надо. Но также известно, что он, по мнению некоторых, говорит, что не надо и когда не надо». Когда ему задавали прямой вопрос, можно было быть уверенным, что он ответит так дерзко (и так честно), что все вокруг разевали рты от изумления. Однажды он проиграл на престижных скачках верхом на лошади, претендовавшей на победу, и прямо заявил представителям прессы, к несомненному ужасу владельца, что лошадь никуда не годилась. А когда он одержал победу на скачках со ставками высшего уровня и хозяин коня пригласил его провести вечер с другими толстосумами, тот предпочел отпраздновать с большим стейком, высоким бокалом прохладного пива в компании разудалых приятелей: «Передайте им, что, если бы лошадь проиграла, нас бы не пригласили. Так что у нас тут своя вечеринка».

По воспоминаниям Билла Бака, его близкого друга, «Вулф делал что хотел». На протяжении всех лет своей карьеры, если ему требовался выходной, он просто собирал вещи и уезжал, заставляя негодующего агента и покинутых тренеров искать себя повсюду. Однажды он пропустил несколько забегов, суливших неплохой выигрыш, и агент обнаружил его среди первых в родео на быке. В другой раз он исчез без следа за несколько дней до турнира «Прикнесс-стейкс», взбаламутив все конное сообщество Мэриленда, включая владельца одного из фаворитов скачек, на котором Вулфу предстояло соревноваться. Он вернулся как ни в чем не бывало три дня спустя, загоревший и счастливый. Проезжая по дорогам Пенсильвании, он увидел живописное озеро, остановился и спонтанно устроил себе рыбацкие каникулы в полном уединении. Когда он пропал в следующий раз, его в итоге нашли в толпе зрителей гастролирующего родео из Монтаны. Трюкач пообещал, что сумеет перепрыгнуть через машину, управляя одновременно двумя лошадьми – в «римском стиле», одной ногой в стремени у каждой. Вулф усомнился в этом и предложил свой новенький сияющий кабриолет «корд» для эксперимента. Лошади здорово повредили машину, но все же сумели перепрыгнуть. Вулф счел, что зрелище стоило покраски кузова и разъяренного агента.

Лишь Уайти, у которого с Вулфом был контракт, не обращал внимания на его выходки, и это задевало жокея. Чтобы заставить Уайти немного понервничать, он начал задерживать финишные броски до последней секунды. Он посылал приятеля сесть рядом с коневладельцем и наблюдать, как тот все больше бледнел, пока Вулф медлил, медлил, медлил и наконец бросался вперед, когда, казалось, все было потеряно. Уайти, конечно, бледнел еще больше на финальных секундах забега, однако Ледяной знал, что делает. Поразительно, но он так хорошо чувствовал время, что прошло более десяти лет, прежде чем он проиграл в скачках со ставками, где был применен фотофиниш.

Вулф очень серьезно относился к правилам езды и никогда не позволял себе грубых приемов, но, когда кто-нибудь вел себя нечестно по отношению к нему, брал дело в свои руки. Он мог взять и стегнуть хлыстом по губам хитрого соперника, а потом открыто признаться во всем стюардам, хотя ложь могла бы его спасти. Вулф с тем же азартом соревновался в скачках с правом выкупа, что и в «Санта-Анита гандикап». Он также был не чужд игривому подтруниванию над конкурентами: несколькими меткими словами Ледяной умел спутать им все карты.

С самого начала Джордж Вулф стоял выше Рыжего Полларда в иерархии жокеев. Поллард ночевал в деннике и кормился на ипподромной кухне, пока Вулф жил со всеми удобствами в доме Уайти и ел домашнюю пищу. Поллард никогда не сможет выйти из тени Вулфа, но он не был завистлив. «Знаю я Джорджа, – смеялся он, – большая башка, маленький зад и ревет, как лев». Известно, что Поллард пытался объявить себя автором прозвища Ледяной, объясняя его так: «Во всех историях, что я слышал в курительных вагонах, самыми безнравственными типами всегда были продавцы льда и коммивояжеры. А Джордж недостаточно приятный, чтобы быть коммивояжером».

Вулф платил ему тем же: «Жокей не обязательно должен быть атлетом, – говорил он журналисту, – вот Рыжий Поллард – один из лучших жокеев в стране на сегодняшний день, а у него не хватит сил даже задуть свечу».

В пору юности Поллард и Вулф сблизились благодаря своему остроумию, вдумчивому отношению к езде и отменному чувству юмора. Летом 1927 года на Ванкуверском ипподроме, закаленная юностью и соревнованиями, родилась дружба, которая сохранится и во взрослые годы и навеки свяжет их в истории.

Чистокровный верховой конь – впечатляющая машина, сотворенная Богом. Достигая веса в 1450 фунтов[66], он может бежать на скорости сорока миль в час[67]. Наделенный быстротой реакции, намного превосходящей самого проворного человека, он за один скачок преодолевает двадцать восемь футов и умеет разворачиваться во мгновение ока. Его тело сочетает тяжесть и легкость и создано, чтобы лететь по воздуху быстрой стрелой. В его разуме отпечатан лишь один приказ – беги! Он разгоняется с потрясающим бесстрашием, преодолевая неудачи, усталость, а иногда и естественные возможности костей и сухожилий. Бегущий конь – это идеальная, природой созданная гармония формы и предназначения.

Управлять скаковой лошадью – все равно, что сидеть верхом на полутонной катапульте. Атлетизм жокеев не имеет себе равных: детальное исследование, проведенное лос-анджелесскими спортивными физиологами и терапевтами, показало, что среди атлетов в основных соревновательных видах спорта жокеи, вероятно, превосходят всех вне зависимости от весовой категории. Они и должны быть таковыми. Во-первых, нужны равновесие, координация и быстрая реакция. Все тело лошади постоянно двигается – ходят вверх-вниз голова и шея, активно сокращаются мышцы плеч, спины и крупа. Когда лошадь бежит, жокей не сидит в седле, а наклоняется над ним, опираясь всем весом на пальцы ног, стоящие в тонких металлический дугах стремян, которые болтаются примерно в футе от лошадиного хребта. Когда лошадь галопирует на максимальной скорости, жокей постоянно касается ее лишь внутренней стороной стоп и лодыжек, все остальное балансирует в воздухе. Иными словами, жокеи сидят на корточках на подвижной спине скакуна, что примерно как примоститься на решетке радиатора, пока машина несется на скорости по извилистой, ухабистой трассе в потоке других автомобилей. Такая позиция, по выражению исследователей из Университета Северной Каролины, «представляет динамический дисбаланс и баллистический потенциал». Центр равновесия такой маленький, что стоит только жокею слегка сменить положение, как он вылетит из стремян. Если он наклонится вперед больше чем на пару дюймов, падение почти гарантировано. Шея чистокровной верховой крупная в охвате, однако на удивление тонкая по ширине, как тело рыбы. Когда лошадь бежит, она двигает шеей вверх-вниз, и жокею сложно за что-то ухватиться, чтобы не рухнуть на землю под копыта.

Верховая езда чрезвычайно выматывает. Зачастую у юных учеников после первого круга по ипподрому так заплетаются ноги, что они не состоянии дойти до конюшни. Физическая сила не просто помогает выиграть – без нее не выжить. Однажды в середине гонки жокея Джонни Лонгдена выбили из стремян, и он полетел вниз перед табуном лошадей. Его спас наездник рядом, Джордж Танигучи, который был так силен, что сумел поймать Лонгдена одной рукой. Свою силу Танигучи не рассчитал и, пытаясь вернуть Джонни назад в седло, вместо этого перекинул через спину лошади. Лонгден оказался в том же положении теперь с другой стороны. Тогда наездник Рохелио Трехос, чья лошадь должна была растоптать Лонгдена, подался вперед, схватил жокея с легкостью игрока в бейсбол и вернул в седло также одной рукой. Невероятно, но Лонгден в тот раз победил. В «Дэйли рэйсинг форм» эту победу назвали «абсолютно невозможной».

Наездник на коне не просто пассажир. В победе он играет ключевую и сложную роль. Во-первых, жокей должен исключительно точно чувствовать темп на каждом фурлонге, или 1/8 мили. Стратегия важнее всего: бегущие впереди имеют бо́льшие шансы выиграть, если будут показывать средние или низкие промежуточные результаты[68], так у них останутся силы оторваться от догоняющих. В то же время догоняющие скорее выиграют, если будут держаться позади на умеренно высокой скорости, а затем обгонят уставших лидеров гонки на финишной прямой. Разница между высоким и низким промежуточным результатом зачастую меньше секунды, и жокей должен уметь их различать, чтобы наилучшим образом управлять конем. Талантливые жокеи обладают фантастической способностью угадывать темп с погрешностью 0,4–0,6 секунды и, при необходимости, могут вести лошадь на дистанции точно в том темпе, который требуется.

Позиция на дорожке также чрезвычайно важна. Скаковая лошадь – огромное создание, которому нужно большое пространство, а поскольку весит она полтонны и еще сто с лишним фунтов несет на спине, нельзя потерять инерцию или помешать ускорению. Если вы будете поворачивать по широкой дуге, то обеспечите себе свободный путь, однако заплатите высокую цену в виде лишнего расстояния, которое придется преодолеть лошади. На больших ипподромах жокеи, выбравшие простор, должны скакать на расстоянии до десяти «полос» от центра, что вынуждает их лошадей пробегать примерно на десять корпусов больше, чем лошади у внутренней бровки. Лучшие наездники стараются занять внутреннюю бровку, когда это возможно, но они рискуют. Поскольку все хотят бежать с этой стороны, лошади обычно скапливаются у ограждения так близко, что бедра и плечи жокеев соприкасаются, а стремена стучат друг о друга, из-за чего маневрировать бывает сложно либо вовсе невозможно. Устающие лидеры, задающие темп, обычно замедляются прямо перед группой, которая вдоль бортика, создавая «пробку».

Чтобы понять, заблокируют ли его при приближении к внутреннему бортику, жокей должен уметь различить мельчайшие детали в движениях лошадей и всадников впереди: как туго натянуты поводья, как высоко наездник приподнялся с седла, насколько четким и ритмичным остается галоп – все это, чтобы понять, сколько сил еще осталось у соперников. Чрезвычайно важно выполнять домашнюю работу: на финишной прямой либо на поворотах некоторых жокеев раз за разом уводит вправо или влево, и тот, кто, вооружившись этим знанием, пристраивается за такой лошадью у бортика, может обеспечить себе открытый путь, чтобы вырваться вперед. Если перед жокеем открывается зазор, он также должен чувствовать, достаточно ли у него времени, чтобы в него проскочить, хватит ли ему места и сумеет ли лошадь достаточно ускориться, чтобы успеть в него попасть. Если он все рассчитает правильно, то пробежит кратчайшим путем вдоль бортика, выиграв забег. Но если он ошибется, то может преградить путь другим лошадям и получить дисквалификацию, или ему придется резко притормозить и потерять в скорости, а то и вовсе упасть.

Конные скачки, где людям приходится управлять непредсказуемыми животными, скачущими тесными группами на бешеной скорости, в 1930-х годах, как и теперь, были сопряжены с огромной опасностью. Наездник мог получить серьезную травму, даже оставаясь в седле. Они разбивали кисти и голени и рвали коленные связки, когда лошади выворачивались под ними или врезались в стены и ограждения. Можно было сломать лодыжки, зацепившись за стартовую веревку. А когда в начале 30-х появились первые примитивные стартовые боксы, несколько жокеев погибли в седле, напоровшись на торчащие сверху штыри, когда их лошади встали на дыбы. Наездники получали страшные увечья, выскользнув из стремян под копыта своих лошадей или улетев вперед и повиснув на шее коня спереди, когда тот передними копытами наносил удары в грудь и живот.

Опаснее, чем скакать на лошади верхом, было только упасть с нее. Некоторые жокеи за свою карьеру падали более двухсот раз. Некоторые вылетали из седла, когда конь резко тормозил, уперевшись в землю передними копытами. Другие же сваливались, когда лошадь резко уходила в сторону и врезалась в ограждение или даже в трибуну. Частым происшествием было «наступание на пятки», когда лошадь, бегущая сзади, спотыкалась о копыта лидера и делала сальто вместе с наездником. Наконец, конь мог просто «поломаться», что на языке конников значило «получить травму ноги». Это могло случиться внезапно, и лошадь валилась на землю головой вперед, жокей же вылетал из седла, как снаряд, на скорости шестьдесят футов в секунду, и все, что встречалось ему на пути, могло его убить. Если жокею повезло и он выжил от удара о землю, и вдобавок его не задавил своим телом собственный конь, сзади к нему приближались другие лошади, ударяя по земле копытами с силой в три тысячи фунтов. В худшем случае одна упавшая лошадь могла вызвать цепную реакцию, и все остальные погребали под собой сбитого жокея.

Тяжелых травм, вроде тех, что получают в автогонках на высоких скоростях, не может избежать ни один жокей. В наше время в Гильдию жокеев США ежегодно сообщают о примерно двух с половиной тысячах несчастных случаев, в том числе двух смертях и 2,5 случая паралича. На данный момент гильдия оказывает помощь пятидесяти жокеям, которые получили на работе пожизненную инвалидность. Согласно исследованию Чикагского института реабилитации, жокеи травмируются в среднем три раза в год и проводят почти восемь недель, восстанавливаясь из-за повреждений, полученных на ипподроме. Почти пятая часть всех травм приходится на голову или шею. В исследовании 1993 года было подсчитано, что за период всего в четыре месяца сотрясение получили тринадцать процентов жокеев. В 20-х и 30-х годах процент несчастных случаев был гораздо выше по всем параметрам: только за период между 1935 и 1939 годами из-за несчастных случаев на скачках погибли девятнадцать наездников. В ту эпоху жокеи гнали что есть силы и не надевали защиту, что увеличивало число смертельных исходов. Сегодня конные скачки снимают с разных ракурсов, чтобы обеспечить безопасность. Жокеи надевают защитные жилеты, очки, усовершенствованные шлемы и соревнуются на ипподромах, где дорожки оборудованы безопасными ограждениями, а вдоль дежурят кареты скорой помощи. В 20–30-е годы жокеи не знали такой роскоши. За поведением наездников в лучшем случае следили двое-трое стюардов. Единственной защитой была кепка, сделанная из перетянутого шелком картона. Жокей Моррис Гриффин, которого парализовало после падения на скачках в 1946 году, сравнивал его с кипой[69]. Из-за отсутствия ремешка под подбородком он обычно слетал с головы прежде, чем наездник ударялся о землю. Чтобы снизить общий вес, жокеи срезали подкладку и верхушку кепки, чем делали ее бесполезной.

На ипподромах почти не существовало правил, как оказать наездникам первую помощь при падении на скаковой дорожке. Иногда жокеям везло, и кто-то находил машину, чтобы отвезти их в больницу, но поскольку почти ни у кого из них не было денег или страховки, чаще всего им везде отказывали в приеме. Хозяева ипподрома не чувствовали особой ответственности перед ними. В 1927 году лучшим друзьям Томми Лютеру и Эрлу «Сэнди» Грэму предстояло соревноваться на лошадях из одной конюшни в скачках на «Поло-Парке» в канадском Виннипеге. Лютеру поручили управлять неуклюжим, медлительным молодым жеребцом по кличке Вечерний Парень, а Грэму досталась Ирландская Принцесса II. Однако в последний момент тренер поменял их местами. Когда Лютер подгонял Принцессу вперед, он услышал возглас толпы. Закончив гонку, он обернулся в седле посмотреть, что случилось. Грэм лежал на земле без движения. Вечерний Парень протаранил бортик, сбросив Грэма на дорожку, где его затоптали остальные лошади, раздробив ему ребра и позвоночник.

Работники ипподрома отнесли Грэма в жокейскую и бросили на столе, где лежали седла, стонущего и едва в сознании. Было решено, что Грэм может подождать до конца скачек, когда кому-нибудь будет удобно подбросить его до больницы. Лютеру и другим жокеям запретили покидать жокейскую, чтобы отвезти его самим. Если бы они это сделали, то лишились бы работы и жилья. И хотя Лютер пустил по кругу шляпу, чтобы собрать деньги на такси и отправить Грэма одного, у жокеев не нашлось достаточной суммы. До вечера Лютер сидел с другом, давая ему воду и тщетно упрашивая начальство отвезти его к врачу. Наконец, когда скачки закончились, Грэма доставили в больницу, где Лютер сидел у его кровати. Однако сезон скачек в Виннипеге вскоре подошел к концу, и Лютеру пришлось оставить друга, чтобы следовать за тренером на другой ипподром.

Спустя несколько дней Грэм скончался. Ему было всего шестнадцать. Смерть его осталась почти незамеченной, жокеи гибли так часто, что редко заслуживали более чем короткого упоминания в газете. Единственным человеком в городе, кто горевал по Грэму, была женщина, которую наездники звали Матерью Харрисон, заведовавшая хаммамом, где часто парились Грэм и Лютер. Она похоронила мальчика, но ей не хватило денег на надгробие. Лютер отправил все, что мог наскрести, чтобы Мать Харрисон могла купить именную табличку. На деньги, что остались, она взяла букетик и положила на могилу мальчика, а затем отправила Лютеру по почте собственный рисунок этого места. Семьдесят лет спустя Лютер все еще хранит тот рисунок.

История несчастных случаев на скачках полна жестокости, странностей и чудес. В 1938 году Чарли Розенгартен, лучший жокей на «Агуа-Кальенте», отдал своего коня, фаворита Торо-Мака, бедному Джимми Салливану, который нуждался в деньгах, чтобы прокормить жену и новорожденного ребенка. На глазах у пораженного Розенгартена Торо-Мак, на пути к уверенной победе, внезапно завел ногу за ногу и упал, насмерть раздавив Салливана. Эдди Аркаро потерял сознание, упав с коня лицом в лужу, и стал бы первым жокеем в истории, утонувшим на работе, если бы с трибун не подоспел фотограф и не повернул бы ему голову, чтобы тот мог дышать. Стив Донохью, соревновавшийся в Европе и США в межвоенные годы, однажды оказался на пути у бегущих лошадей, когда его конь наступил на пятки другому и упал. Еще мгновение, и его затоптали бы насмерть, когда из ниоткуда возникшая старушка схватила его и затащила под ограждение. Оставив его в безопасности на центральном поле, она испарилась, и Донохью никогда ее больше не видел.

Но ничто не сравнится со странной судьбой Ральфа Невеша, упрямого и бесстрашного жокея-подростка, прозванного Португальским Перцем. Однажды в мае 1936 года он на молодой кобылке поворачивал на финишную прямую калифорнийского «Бей-Медоус» и, будучи впереди, уже, казалось, имел победу в кармане. Однако совершенно неожиданно его лошадь споткнулась и рухнула. Невеш покатился по дорожке, где его затоптали догоняющие кони. Кобыла поднялась невредимая – видимо, Невеш смягчил ее падение, однако сам он лежал неподвижно. Из толпы к нему побежали двое врачей, присоединившиеся к дежурному доктору.

Невеш не дышал, его сердце остановилось. Прямо на ипподроме его объявили мертвым. Комментатор объявил печальную новость и попросил зрителей подняться для молитвы. Когда ошеломленные зрители склоняли головы, а репортеры спешили сообщить о происшествии в редакцию, тело Невеша занесли в лазарет ипподрома и положили на стол. Один очевидец рассказывал, что с него сняли сапог и повесили на палец бирку. Через десять или двадцать минут, когда тело уже остывало, дежурный врач решил попытать удачу и вколол в сердце Невешу адреналин.

Невеш очнулся.

Он спросил врача, выиграл ли он пятый забег. Потрясенный доктор ответил, что пятого забега еще не было. Невеш быстро поднялся и заявил, что ему нужно назад на дорожку. Доктор отказался его отпустить и потащил сопротивляющегося жокея в больницу Сан-Матео, где медперсонал пытался удержать его для осмотра. Невеш, все еще настроенный соревноваться до конца, вскочил с каталки и побежал. Больничные работники бросились догонять его в коридоре, затащили внутрь, однако вскоре Невеш снова вырвался, поймал на выходе такси и вернулся на «Бей-Медоус». Оказавшись на ипподроме, он понесся к жокейской.

Когда полуголый, забрызганный кровью недавний труп побежал мимо трибун, ошеломленные поклонники устремились за ним. К моменту, когда Невеш миновал финишную черту, за ним бежала уже почти вся толпа. Очевидно, под воздействием полученного адреналина Невеш оставил толпу позади, пронесся мимо ВИП-лож и ворвался в жокейскую, перепугав всех до смерти.

Когда жокеи оправились от потрясения, они потащили вопящего и брыкающегося Невеша в медкабинет. Он настаивал, что будет участвовать в финальном забеге. Озадаченные стюарды отказали ему и потребовали, чтобы тот вернулся в больницу. Невеш не захотел. На следующий день он пришел настроенный крайне решительно. Пока жители Сан-Франциско читали некрологи о нем в нескольких газетах, безусловно живой Невеш скакал как одержимый, придя вторым или третьим во всех пяти забегах. Сообщения о его смерти оказались преждевременны на пятьдесят девять лет.

Для жокея быть отстраненным от соревнований – все равно что быть забытым. Держа в уме эту жестокую правду, большинство из них выходили на соревнования с чем угодно и игнорировали самые ужасные травмы. «Однажды я сломал ногу, а еще – получил трещину в черепе, – говорил бывший наездник Уод Стадли, – но ничего серьезного». Джонни Лонгден однажды выиграл на крупных скачках с переломами позвонков и стопы. А когда жеребец по кличке Долгоножка рванул в закрытые ворота паддока, пролетел над ними вверх тормашками и приземлился на своего жокея Стива Донохью, тот просто перевязал тряпкой сломанную кисть и участвовал в забеге с одной здоровой рукой. В другой раз он, падая, застрял сапогом в стремени, и кобыла потащила его за ногу по скаковой дорожке. Он бился головой поблизости от ее топающих копыт, пока нога не сломалась и он наконец высвободился. Не желая пропускать следующий заезд, Донохью доезжал до конюшни, просил посадить его на лошадь и каждый день тренировался с громоздким гипсом на ноге. Поразительно, но после того, как его сбросил на землю другой конь, он проездил верхом целый год с тяжелыми внутренними травмами. Даже зная, что повреждения серьезные, он отказывался лечиться и продолжал слабеть, пока его наконец не отвели к доктору. Стоило ему войти в медкабинет, как он упал в обморок в руки врача. Его тут же экстренно прооперировали, и он чудом выжил. Причина, почему он продолжал работать, терпя такую боль, вскоре стала очевидна: пока он еще лежал в палате, тренер, с которым у него был контракт, поспешно его уволил.

И наконец, жокеи отказывались признавать свои травмы потому, что это открыло бы двери их главному врагу – страху. Признать боль означало признать опасность, а в их деле страх ощущался физически. Стоило жокею впустить его в мысли, как он захватывал и парализовал его на скаковой дорожке. Победителями становились отважные жокеи, которые могли пулей проскочить в самый узкий зазор с поистине безрассудной храбростью. Пугливые жокеи выбирали то, что Лютер называл «путем женатого человека», – скромно объезжали скопление лошадей с внешней стороны. Никто не желал нанимать наездника, который осторожничал в пылу борьбы. Наездники чувствовали страх друг друга и безжалостно пользовались им, пытаясь запугать соперника, чтобы вырваться вперед. «Если жокей трусил хоть сколько-нибудь, спуску ему уже не давали», – писал Эдди Аркаро.

В результате наездники никогда и слова не говорили об опасности, боли, страхе, даже между собой. В разговорах они скрывали суровые реалии своей работы за веселыми эвфемизмами. Самые страшные несчастные случаи они называли просто «падением», а жокея, сброшенного на землю, считали просто «потерявшим седло». В своих автобиографиях наездники описывали знаменитые скачки в мельчайших деталях, однако падения и травмы замалчивали, упоминая лишь вскользь. Даже корчась в муках от боли или полностью лишившись сил, большинство жокеев цеплялись за иллюзию собственной неуязвимости.

Однако у некоторых страх проникал сквозь иллюзорную стену. «О нем нельзя было говорить, – вспоминал Фаррелл Джонс – жокей, удостоенный прозвища Дикий Конь за свое мужество, – но я думал о нем. Не знаю, думал ли еще кто-то из парней. Но я да. Становилось жутко». Даже Аркаро, один из самых отважных жокеев, признавал, что помнил свое первое падение, когда одна лошадь наступила ему на спину, а другая – лягнула в голову, из-за чего он получил сотрясение, два сломанных ребра и проткнутое легкое. Это происшествие отпечаталось в его памяти и обжигало, пока он не завершил карьеру. Он писал: «Это был ужасающий опыт, который, как оказалось, невозможно забыть».

В 1928 году они впервые выступали вместе весь сезон и сразу покорили мир конных скачек. Поллард нашел свое место в качестве жокея, творившего чудеса со сложными и нервными лошадьми. Его нанимали для забегов почти триста раз, и он заработал в сумме почти двадцать тысяч долларов призовых. Одержав пятьдесят три победы, он претендовал на двадцатое место по проценту выигрышей среди североамериканских жокеев, работавших с полной занятостью (тех, кто участвовал в ста и более забегах). Успех был ошеломительный. Однако Вулф творил невозможное. Попав в высшую лигу всего несколько месяцев назад, он уже соревновался более 550 раз, часто в скачках со ставками с лошадьми высочайшего класса, и пришел первым более сотни раз, заработав в сумме сто тысяч долларов. С девятнадцатью процентами выигрышей он конкурировал за шестнадцатое место среди профессиональных жокеев. Поллард совершал невозможное на ежедневной основе, а Вулф был курицей, несущей золотые яйца. Оба они уверенно взошли на самый олимп североамериканского конного спорта.

В обществе каждый также занял подобающее ему место. Поллард со своими книгами, историями и необычным чувством юмора поразил и очаровал всех на ипподроме, собрав вокруг себя небольшую группу местных чудаков. В жокейской он организовывал остроумные розыгрыши, забивался в угол и жадно читал книги, запутывал товарищей афоризмами из Омара Хайяма и «старины Уолдо» Эмерсона. Мимолетное происшествие могло подвигнуть его декламировать целые страницы Шекспира наизусть, так что «жуки» только в растерянности морщили лбы. Свою богатую речь он перемежал пулеметной очередью ругательств. Его любили за злые шутки, которые он рассказывал с каменным лицом Бастера Китона[71], и безграничную щедрость, но также боялись и уважали за мастерство боксера, в один миг меняющееся настроение, громовой бас и отважность.

Как рассказчик Поллард был неутомим. В одной своей истории он соревновался на лошадях царя Николая. Он мог скормить эту басню «жукам», которые учились в школе слишком мало и не знали, что большевики прикончили бедного Николая, когда Полларду было всего девять. Согласно другой байке, Поллард устроился на ночлег рядом с пятью спящими медведями в пещере где-то в Канаде. Рассказ не вызывал сомнений, пока медведи не вышли из спячки, и бывший боксер не отправил всех пятерых в нокаут своим смертоносным хуком слева. В свободное от историй время Поллард издевался над ответственными лицами. Однажды он был приглашен на банкет, где главный тост должен был произносить стартер, известный своим сквернословием. Его коронной фразой была: «Надень закрутку этому ублюдку!», где речь шла о фиксирующем приспособлении, которое затягивают на верхней губе лошади, чтобы отвлечь ее во время заведения в стартовый бокс. Пока ведущий тягомотно представлял стартера, Поллард ерзал среди зрителей, прихлебывал шампанское и, как и все остальные, маялся от скуки. Но когда стартер встал, чтобы произнести речь, Поллард вдруг тоже поднялся и прогремел: «Наденьте закрутку этому ублюдку!»

Порядки на ипподроме были жесткими, и Поллард был кем-то вроде шерифа. Фаррелл Джонс, работавший с Поллардом, вспоминал, как подрался с опытным жокеем из-за игры в шашки. Когда Джонс выиграл, старый жокей отшвырнул доску на другой конец комнаты и тут же набросился на него. Тринадцатилетний Джонс весил едва ли больше восьмидесяти фунтов и сопротивлялся недолго: противник безжалостно наносил удары и пытался пальцами выдавить глаза. Поллард подскочил к ним, схватил обидчика за загривок и, сбросив, придавил к земле. Не давая жокею вырваться, он зажал ему нос пальцами и провернул. Тот взвыл о пощаде. Поллард отпустил жокея, у которого из носа шла кровь, а по лицу текли слезы. «Не смей больше трогать этого парня», – прошипел Поллард и вышел с гордо поднятой головой среди воцарившейся тишины. Никто не смел шутить с Рыжим.

В конце августа Сухарика решили испытать на хороших скачках со ставками в Детройте. Тут ему не повезло: в соревновании участвовала Мёртлвуд – лучшая кобыла в стране. Совсем еще неопытный, Сухарик бросался из стороны в сторону и рано вырвался вперед с несколькими другими скакунами в попытке угнаться за Мёртлвуд. На бэкстретче[78] он шел неплохо, но затем, ни с того ни с сего, уперся передними ногами и резко сбросил скорость, оказавшись среди отстающих. Впереди Мёртлвуд ушла на недосягаемое расстояние, а местная звезда Профессор Пол тщетно пытался ее догнать.

Из-за своей эмоциональной вспышки Сухарик потерял надежду на выигрыш, однако, когда Поллард вывел его на финишную прямую и попросил сосредоточиться на беге, Смит увидел то, что никогда не забудет. Сухарик стал прорываться вперед в погоне за Мёртлвуд, хотя она и летела по дорожке быстрее, чем кто-либо до нее на «Детройт-Фэйр-Граундс». Сухарик слишком отстал, чтобы догнать лидера или Профессора Пола, но его рывок принес ему четвертое место, он финишировал всего на четыре корпуса позади Мёртлвуд, установившей рекорд ипподрома. Но, что вселяло еще больше надежды, на финишной прямой уши Сухарика стояли торчком – признак, что конь бежал осознанно. «В тот день он проявил две прекрасные черты, – вспоминал Смит позже, – он показал мне скорость и стойкость. С ним случилась неприятность, но по тому, как он навострил уши, я понял – если мне удастся раскрыть его потенциал, он станет чемпионом».

Понимал это и Поллард. Соскочив с седла, он подбежал к Говарду:

– Мистер Говард! Этот конь способен выиграть «Санта-Аниту»!

Тот рассмеялся.

В следующий раз, 2 сентября на скачках «Ромер гандикап», Сухарика опять преследовала неудача. Он рано возглавил гонку, но прошел поворот по слишком широкой дуге и отстал, оказавшись четвертым. Поллард попытался подогнать его, но скачущие рядом лошади мешали им почти до конца забега, когда Сухарик наконец вырвался вперед и понесся что было сил, почти догнав Профессора Пола на финише. Смит остался доволен. Он решил, что конь готов к задаче посложнее.

7 сентября Смит вывел Сухарика на Губернаторский гандикап. Эти скачки не играли роли в общеамериканском зачете, однако для Детройта они были важным событием сезона. Шансы выиграть были малы по двум причинам: в забеге также участвовали Профессор Пол и Сахар, победивший в «Санта-Анита гандикап» с Джорджем Вулфом. Теперь Сахаром управлял новый наездник, а сам он был уже не тот, что раньше. Увидеть скачки пришли двадцать восемь тысяч болельщиков (крупнейшая аудитория за всю историю скачек в Мичигане), в их числе Чарльз и Марсела Говард.

Их ждало завораживающее зрелище. Сразу после старта Поллард пристроился за ранним лидером Биографией, задавшим бодрый темп. После первого поворота, выходя на длинную прямую, Поллард держал Сухарика на хвосте у Биографии. На втором повороте он заметил открывшееся окно рядом с бортиком, проскочил туда и оказался впереди. Пока Биография пытался догнать Сухарика, Профессор Пол пронесся мимо со стороны трибуны. Посередине дорожки Сахар работал своими длинными ногами и ускорялся, нацелившись на первое место. Так четыре скакуна повернули снова и вышли на финишную прямую. Поллард, как говорят жокеи, задал Сухарику вопрос.

Сухарик впервые в жизни отозвался. Поллард пригнулся в седле и скакал что было мочи. Четверка лошадей неслась к финишу почти на равных, с Сухариком на полкорпуса впереди. Биография сдался первым. Профессор Пол, несущий лишь девяносто девять фунтов (на десять меньше, чем Сухарик), приближался со своей легкой ношей, сокращая дистанцию, а Сахар догонял их с внешней стороны дорожки. На середине финишной прямой зашоренная морда Профессора Пола была уже у бедра Полларда, а Сахар дышал им в спину. Еще через несколько футов Профессор Пол миновал локоть Полларда и все еще ускорялся. Тогда отстал Сахар, и остались лишь Сухарик и Профессор Пол, который с каждым броском сокращал отрыв. Толпа вскочила с кресел: Поллард лег Сухарику на холку, левой рукой держал поводья, правую прижимал к шее коня и, повернув голову, не сводил глаз с широкой проточины[79] Пола. За несколько футов до финиша Профессор Пол поравнялся с шеей Сухарика. Но было уже поздно – Сухарик победил.

Рыжий Поллард только что выиграл четвертые скачки со ставками за одиннадцать долгих лет в седле. Он светился от счастья и поскакал в сторону ликующих зрителей, затем развернулся к трибуне. Под ним Сухарик подпрыгивал, размахивая хвостом высоко в воздухе. Он пожевал удила, покачал ухом перед фотографами у бортика, снимающими его для утренних газет. Поллард отвел его назад на площадку для победителей, соскочил вниз и подбежал к Говарду, который сиял, как школьник. Это были всего лишь неплохие скачки со ставками на небольшом ипподроме, но для нашей троицы они были все равно что стотысячник.

Началась церемония награждения. На завешенной громадным американским флагом площадке, где толпились высокопоставленные лица в деловых костюмах, Марсела смущенно улыбнулась вице-губернатору, протянувшему ей огромный серебряный кубок. Поллард снял кепку, его волосы потемнели от пота. Он наклонил голову так, чтобы здоровый глаз видел камеру, и встал позади Марселы, совсем маленький рядом с кубком. Смит, мрачный и призрачный, стоял рядом. Он сложил губы в привычную недовольную гримасу, уголки рта симметрично изогнуты вниз, а пепельного цвета голова идеально сливалась с белыми облаками. Говарда, веселого и улыбающегося во весь рот, чуть не оттеснили с площадки. Сфотографировавшись, они надели Сухарику на спину новую попону с вышитой надписью «Губернаторский гандикап – Детройт». Говард нежно поддерживал морду коня в руках, пока еще делали снимки. Смит находился рядом, не обращая внимания на вспышки затворов, и внимательно осматривал своего коня. Покрытый попоной до земли, Сухарик стоял ровно, в позе победителя, с высоко поднятой головой и навостренными ушами. Взгляд был устремлен на горизонт, ноздри раздувались с каждым выдохом, и он со спокойной уверенностью перекатывал удила во рту.

Это был новый конь.

В пятидесятом забеге своей карьеры Сухарик наконец понял правила игры. Смит и Поллард открыли в нем то, что Смит назовет «врожденной любовью к бегу, какую я не встречал ни у одной лошади». Несмотря на угрюмый вид, Смит был доволен.

Конь преобразился. В конюшне он превратился в неотразимого неженку и обжору: «Такого джентльмена я еще не встречал», – удивлялся Смит. А на дорожке, которая раньше была ареной для борьбы, теперь он показывал ошеломляющую скорость и бульдожье упорство. Смит пока не хотел слишком давить на него. Он все больше думал, что Поллард был прав насчет победы в гандикапе «Санта-Анита».

Вероятность участия Сухарика в стотысячнике и других похожих соревнованиях ставила перед Смитом новую проблему – вес. Ипподромы выживали, привлекая игроков, а для игроков наименее привлекательными были те забеги, где побеждали фавориты, поскольку их выигрыш приносит минимальные проценты. Чтобы сделать скачки более конкурентными, ипподромы организовывали гандикапы, в которых секретарь, также называемый гандикапером, назначал более успешным скакунам больший вес. Это давало шанс аутсайдерам и увеличивало число ставок. Не все скачки являются гандикапами: в скачках «Тройной короны», например, все жеребцы несут сто двадцать шесть фунтов[80], однако большинство соревнований высшей лиги для лошадей старшего возраста – гандикапы, включая и «Санта-Аниту». И хотя Сухарик теперь был достаточно хорош для «Тройной короны» и, вероятно, с легкостью бы победил, он упустил свой шанс – на эти скачки допускали лишь трехлетних, а ему вот-вот должно было исполниться четыре. Так что Смит готовил его к гандикапам и стотысячнику. Разрешенный вес для главного забега еще пока не назначили, и Смит желал сохранить талант жеребца в секрете как можно дольше, чтобы секретарь назначил ему вес поменьше. Поэтому Смит держал Сухарика поближе к Детройту, где конь присовокупил к победе в Губернаторском гандикапе впечатляющий результат в гандикапе имени Гендри[81]. Затем Смит отправил его южнее, на «Ривер-Даунс» в Цинциннати, где он почти выиграл еще два небольших соревнования со ставками.

Именно в Цинциннати хозяева Сухарика осознали, с каким фанатизмом он готов был соревноваться. Несведущие люди могут отмахнуться от идеи, что у лошадей есть честолюбие, как от глупого антропоморфизма, однако их поведение не оставляет сомнений: те, чья жизнь связана с лошадьми, видят это каждый день. Скакуны, потерявшие своих наездников во время забега, несмотря на это, почти всегда стараются выиграть – они стремятся вперед и иногда радостно встают на дыбы, обогнав последнего соперника. Недавно отнятые от матерей жеребята носятся по паддоку несколько раз в день, изо всех сил пытаясь обогнать друг друга. Даже старые жеребцы, покинувшие скаковую дорожку десятки лет назад, все равно соревнуются друг с другом вдоль оград племенных ферм. Как отмечал Джордж Вулф, проигравшие совершенно очевидно проявляют черты подавленности, грусти, даже стыда. А победители хвастливо шествуют с навостренными ушами. «Хорошим лошадям не надо говорить, выиграли они или нет, – говорил он, – они сами знают. Наверное, им от природы это дано». Люди не единственные создания, стремящиеся к первенству и ненавидящие вторые места. Тот огонь, который делал Сухарика раздраженным и непослушным, теперь поддерживал в нем непреодолимое стремление к победе.

Впервые оно проявилось во время изнурительной тренировки вместе с другим конем Говарда – отличным спринтером Экспонатом. Сухарик обогнал его, но вместо того, чтобы уйти вперед, он замедлился и скакал рядом, поддерживая достаточную скорость, чтобы Экспонат оставался чуть-чуть позади. Экспонат старался изо всех сил, но Сухарик все время контролировал скорость, сохраняя небольшое преимущество. Казалось, он дразнит соперника. Так они скакали несколько фурлонгов, пока Экспонат внезапно не остановился. С того дня он отказывался работать с Сухариком.

Такое поведение повторялось бесчисленное количество раз в последующие несколько лет и стало визитной карточкой Сухарика. Казалось, ему доставляет извращенное удовольствие мучить и унижать своих соперников, замедляться, чтобы поиздеваться над ними, фыркать им в морды, скача мимо, сбрасывать скорость, оказавшись впереди, чтобы другие могли с ним поравняться, а затем уничтожить все их надежды убийственным рывком вперед. Пока другим лошадям, чтобы победить, нужна была лишь скорость, Сухарик прибегал к устрашению.

Найти ему партнера для занятий сразу стало проблемой. Сухарик методично избавлялся от лошадей Говарда на утренних тренировках, задорно дразня их во время бега. Он нажил себе врагов по всей конюшне. Иные впадали в уныние – Сухарик умел убить всю радость от соревнований у любого хорошего скакуна. Ярким примером стал прекрасный аргентинский конь Сабуэсо. Однажды утром, во время короткой тренировки накануне скачек он одолел Сухарика и вернулся на конюшню, горделиво задрав нос. Поллард поклялся отомстить. Вскоре состоялась следующая встреча. «Я просто обрушил Сухарика на него», – хвастался Поллард. Сухарик посрамил Сабуэсо.

Тот отказался есть и не спал несколько дней. «Мы с трудом привели его в чувство, – вспоминал Поллард, – он обижался и дулся, будто говорил: “Хочу назад в Аргентину”». В итоге Смиту пришлось убедить Сабуэсо, будто Сухарик покинул конюшню. Он держал жеребцов как можно дальше друг от друга, и, когда Сухарика вели мимо денника Сабуэсо, Поллард или Смит закрывали ворота, чтобы тот его не видел. «Кажется, аргентинец поверил, что забияка уехал, – сказал Поллард. – В любом случае с ним сейчас все в порядке. Он неплохой конь. Как гранитный камушек. Но знайте – до Сухарика ему далеко».

Психологические атаки Сухарика приводили к проблемам бо́льшим, чем просто уязвленная гордость. Если он слишком увлекался тем, чтобы утереть нос определенному скакуну, он рисковал не суметь снова набрать скорость, когда его настигали другие. К счастью, хотя Сухарик обожал издеваться, когда ему бросали вызов, все игры заканчивались – в борьбе он был крайне серьезен. Когда Смит наблюдал его в поединке с другим скакуном, в памяти всплывали мустанги из его прошлого. «Видели когда-нибудь, как дерутся два жеребца? – спрашивал он позднее. – Они кажутся на равных, чаще всего это так и есть, но у одного есть тот последний запас отваги и энергии, которым он и побеждает другого. У Сухарика он есть».

После победы над Экспонатом Смит решил, что Сухарик готов взяться за что-то посложнее. У западных нуворишей был новый «Санта-Анита гандикап», но Восток, где располагались элитные организации конного спорта и были сосредоточены старейшие и самые уважаемые соревнования и конюшни, обладал бо́льшим престижем и статусом. В октябре 1936 года Сухарик вышел из вагона и оказался на ипподроме «Эмпайр-Сити» в Нью-Йорке. Он пока еще не был достаточно хорош, чтобы попытать силы в крупнейших соревнованиях на Восточном побережье, так что Смит подал заявку на «Скарсдейл гандикап» – скачки со ставками среднего уровня. Мало кто из зрителей обратил внимание на Сухарика, который занимал в рейтинге турнира второе место с конца.

Коню потребовалась одна минута сорок четыре секунды, чтобы изменить их мнение. В борьбе в одном из самых безумных забегов сезона Поллард увел Сухарика от цепной реакции столкновений на дальнем повороте, обошел соперников и погнал коня вперед в лихорадочной попытке догнать лидеров. На чрезвычайно напряженном финише Сухарик опустил голову и выиграл с отрывом лишь в несколько дюймов[82]. Фотофиниш зафиксировал этот момент: плотная толпа лошадей тянется к финишной черте, уши прижаты, и зубы оскалены в страшном напряжении. А впереди всех, с бойко торчащими вперед ушами, виднелась массивная неприглядная голова Сухарика. Пустяки!

Неделю спустя Говард встретился со Смитом:

– Поедем в Калифорнию. Легкий бриз с залива Сан-Франциско пойдет нам на пользу.

Смит согласился, он считал, что Сухарику нужен отдых.

Задачей было доставить его туда. В 1930-х перевозить лошадей на дальние расстояния можно было лишь по железной дороге. Путешествие через всю страну было тяжелым испытанием – пять дней стука, качки и подпрыгивания в ограниченном пространстве. Большинство чистокровных верховых поездки на поезде так выматывали и мучили, что лишь немногих можно было вывезти за пределы их региона. В случае с Сухариком у Смита были основания для беспокойства. Еще в Саратоге, только увидев поезд на Детройт, жеребец запаниковал так сильно, что по животу струился пот.

В то время как другие скакуны Говарда поместились в стандартные вагоны для лошадей, Сухарик заработал для себя ВИП-место – отдельный, специально оборудованный пульмановский вагон[83]. Полвагона было по колено завалено соломой, половину оставили свободной, чтобы он мог размять ноги. Смит наблюдал, как Сухарик поведет себя. Он зашел и прилег. Большую часть дороги он проспит. Смит сел в последний вагон и на каждой остановке приходил проверить своего коня.

Они повторяли путешествие Чарльза Говарда в его молодости, тридцать лет назад.

– Мы едем назад, – сказал бывший мастер по велосипедам своим друзьям. – И когда мы вернемся, тогда держитесь!

18 декабря Сухарик впервые ступил на красноватую землю Санта-Аниты. В конюшне номер тридцать восемь Смит сломал перегородку между двумя денниками, чтобы создать Сухарику и Тыковке настоящие палаты. Конюхи окрестили их «президентским люксом».

Жители Санта-Аниты, как и журналисты за пределами агломерации Сан-Франциско, встретили восторженные заголовки городской прессы скептически. Уважаемый спортивный аналитик с Восточного побережья назвал Сухарика «самым переоцененным конем в Калифорнии». В газетах то и дело мелькала фраза: «Ну и кого он победил?» «Вряд ли он стоит больше 5000 долларов на скачках с выкупом», – писал один журналист. Чтобы поверить в Сухарика, нужно было его увидеть.

С самого приезда в Санта-Аниту его преследовали неприятности. Изначально Смит планировал, чтобы он бежал на Рождество, однако посчитал, что конь кажется несколько уставшим, и предпочел немного подождать. Он нашел в качестве замены новогодние скачки со ставками, но дорожка размокла от дождей. Смит не хотел рисковать здоровьем коня, заставляя его бежать по скользкому грунту, так что он снял его с соревнования и перенес дебют в Санта-Аните на 16 января 1937 года. В назначенный день на коже коня возникло зловещее пятно крапивницы диаметром примерно в дюйм. Смит снова отменил его участие.

Одно пятно превратилось в два, затем в три, затем в целую россыпь зудящих волдырей. Сходя с ума от зуда, Сухарик начал терять недавно обретенное спокойствие. Смит пробовал все известные ему средства, однако раздражение не отступало. Более недели прошло, прежде чем конь начал выздоравливать. «Не говорите мне о невезении, – ворчал Говард, – Сухарику уж точно не повезло».

Долгий перерыв в соревнованиях, усугубленный целой неделей, когда конь страдал от зуда на конюшне, дал о себе знать. Сухарик, и так склонный к полноте, превращался в тысячефунтового толстяка. Смит оглядел его и нахмурился: «Пухляш». Безделье было не единственной причиной набора веса. Олли, конюх Сухарика, скармливал коню столько еды, что растолстел бы и слон. Смит просил давать коню только сухую смесь, однако Олли начал украдкой подкармливать его запаренным овсом, пока Смит якобы не смотрел. Тренер подумывал уволить конюха, однако жеребец просто обожал Олли, так что от идеи пришлось отказаться. Так начались постоянные проблемы с весом Сухарика, который настолько любил есть, что часто продлевал обычные приемы пищи, жуя собственную подстилку.

Смит понимал, что согнать вес будет сложно, и опасался, как бы ему не пришлось загонять коня до смерти. Чтобы Сухарик максимально худел за каждую тренировку, тренер воспользовался методами из жокейской и начал надевать на него обшитые резиной попоны во время галопа, а затем укутывал его в теплые одеяла. Также он надевал на Сухарика намордник, чтобы остановить постоянные перекусы. Но основной проблемой был Олли, который просто отказывался слушать, что ему говорили.

Смит обратился в высшую инстанцию – к Марселе Говард. Она была из тех женщин, которые обладают тихим авторитетом: ей никогда не приходилось повышать голос, она точно знала, как правильно донести свою мысль. Смит сам мог в этом убедиться: однажды она зашла на конюшню и увидела, как тяжелобольной жокей Фаррелл Джонс лежит на кушетке в холодной и продуваемой кладовой для сбруи. Смит, замечавший у лошадей каждый прыщик, мог быть глух к страданиям своих собратьев и совершенно не обращал внимания на мальчика и на зловещий кашель, доносившийся из кладовой. Марсела была глубоко возмущена: она бросила тот самый взгляд, и Фарреллу принесли одеяло и лекарства, а всем остальным стало стыдно. Они запомнили это на всю жизнь.

Смит попросил Марселу сделать что-нибудь с тайными перекусами Сухарика. Та зашла к Олли, они поговорили – и угощения прекратились. Смит начал готовить коня заново.

Говард основательно приступил к продвижению Сухарика на следующее утро после стотысячника. Он облегчил работу репортеров, вслух задавая вопросы самому себе и тут же отвечая на них:

– Расстроены ли мы, что в стотысячнике нас обошел Роузмонт? Нет!

Чтобы подчеркнуть свои слова, он послал репортерам целую бочку шампанского со льдом с карточкой: «За здоровье пресс-ложи. Мы старались как могли. Сухарик». Говард обещал отправить шампанское, только если конь выиграет. «Но отрыв такой маленький, – пояснил он, – я решил не отменять угощение». Журналисты провели великолепный вечер, потягивая игристое и весело поднимая бокалы за Сухарика.

Они пили за здоровье Говарда и Сухарика, но никто не произнес тост за Полларда. Вплоть до «Санта-Аниты» Рыжий купался во внимании, хвастался своим непобедимым конем и развлекал журналистов остротами. Позже он процитирует Генри Остина Добсона[97]: «Пусть славу мертвые едят / эти обеды мне претят». Но на самом деле Поллард был рад новоявленной славе, а репортеры платили ему взаимностью. Обычно жокеи утомляли журналистов скучными клише и неприкрытыми политическими высказываниями, а интервью с Поллардом получались удивительно свежими, яркими, смелыми, с долей самоиронии. «Думаю, он выиграет, если я с него не свалюсь, – сказал он однажды перед крупным забегом, – но заметьте, я со многих коней падал».

Однако никто не был готов закрыть глаза на выступление Полларда – это был главный новостной сюжет со стотысячника. Когда он вернулся в жокейскую после проигрыша Роузмонту, то столкнулся с обратной стороной славы. Пока в паре футов от него Ричардс радостно принимал приглашение на званый ужин конного клуба «Санта-Анита», традиционное празднество в честь победителей этого гандикапа, Полларда закидали резкими вопросами. Почему он не использовал хлыст в конце забега? Думал, что уже победил? Поллард попытался оправдать свое поведение, тщетно объясняя, что пользовался хлыстом и что застрял на мокром грунте дорожки, но, казалось, никто не хотел слушать.

На следующее утро с него продолжили снимать шкуру: на ипподроме шептались, что Поллард вышел на забег пьяным. В газетах раздули его кажущуюся потерю концентрации: Грантленд Райс, уважаемый во всей стране спортивный обозреватель, обвинил жокея в непростительной самоуверенности. Но больнее всего ударила критика Оскара Отиса. Хотя Отис, знавший Полларда как Джека, и похвалил его езду в начале гонки и мужество перед лицом поражения, однако, вне всякого сомнения, возлагал на него вину: «Если бы жокей Гарри Ричардс не обогнал Джека Полларда на финише, Сухарик, скакавший по средней дорожке с отрывом в корпус, непременно бы победил, – писал он в «Лос-Анджелес таймс. – Если жокеев поменять местами, то Сухарик выиграл бы на полкорпуса. Джек Поллард не применял хлыст у финиша ровно до того момента, пока не стало слишком поздно. Виноватым в проигрыше следует признать мистера Полларда».

Эти слова вывели из себя Смита, который считал, что настоящей причиной поражения был резкий поворот коня к бортику, о чем пресса умолчала. Смит отвел Полларда в сторону и заверил, что критики ошибались. Мало что могло подвигнуть тренера произнести речь – несправедливым нападкам на Полларда это удалось. Он сразил репортеров несколькими законченными фразами: «Полларду принадлежит как минимум половина заслуги в прекрасном выступлении Сухарика на “Санта-Анита гандикап”. Только этот парень знает его особенности, повадки, знает, как добиться от него лучшего результата. Критика Полларда несправедлива – он скакал идеально».

Но это не помогло.

В мире скачек всеми овладела единственная идея – Сухарик и Боевой Адмирал должны встретиться. Сухарик победил всех, кого могло предложить ему Восточное побережье. Более того, завязалась напряженная денежная гонка: за 1937 год Сухарик заработал 142 030 долларов, что примерно на две тысячи долларов меньше, чем Боевой Адмирал – лидер по сумме выигрышей в сезоне. Оба коня стремились к рекорду всех времен – сумме в 376 744 доллара, выигранной Солнечным Кавалером в 1931 году. У Боевого Адмирала отросло копыто, и он вернулся к тренировкам. Все спортивное сообщество заговорило о матче. Даже Бинг Кросби, хозяин многообещающего жеребца по кличке Высокий Удар, начал подталкивать Говарда. «ПОЗДРАВЛЯЮ, – писал он в телеграмме Говарду после Массачусетского гандикапа, – ЗАПАДНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ НАСТАИВАЕТ НА МАТЧЕ В ПОРЯДКЕ ВЫСОКИЙ УДАР БОЕВОЙ АДМИРАЛ СУХАРИК». Говарду эта идея понравилась.

За матч начали агитировать спортивные журналисты по всей стране. Газета «Лос-Анджелес дейли ньюс» запустила опрос мнений, кто победит, в котором Сухарик удерживал небольшое преимущество. Хозяева ипподромов США принялись предлагать провести забег у себя: дирекция ипподрома «Хайалиа» во Флориде заговорила о ста тысячах долларов за матч на Президентский день[99]. Такую идею рассматривал и «Арлингтон-Парк» в Чикаго. Затем, в конце августа, Говарду и Сэмюэлу Ридлу поступили телеграммы с официальным предложением от «Бей-Медоус», предлагавшего сорок тысяч долларов за матч осенью, где Сухарик будет нести сто двадцать шесть фунтов, а Боевой Адмирал, младше на год, – сто двадцать фунтов. Говард согласился, Ридл же не стал ничего обещать. Идея матча так ни к чему и не привела.

Но вдруг Ридл всех удивил. В результате настойчивых уговоров основателя «Санта-Аниты» Дока Страба он согласился, чтобы Боевой Адмирал участвовал в стотысячнике 1938 года – карьерной цели Сухарика. Пресса сразу подхватила новость.

Смит был настроен скептически. Он слишком много знал о Ридле, чтобы поверить, будто старик отправит капризного коня в пятидневное путешествие по железной дороге для участия в забеге низшей, по его мнению, лиги. Смит считал, что им придется ловить Боевого Адмирала на его собственной территории.

Выбросив Мэннинга из головы, Смит вернулся к издевательствам над наблюдателями. К середине февраля репортеры сообразили, что, если Говард приходил на тренировочный ипподром, скоро появлялся и Сухарик. Поэтому они взяли за правило везде следовать за хозяином коня. Смит извлек из этого выгоду: во время скачек он отправлял Говарда в его ложу на главном ипподроме в качестве отвлекающего маневра, а сам выводил Сухарика на тренировочный ипподром неподалеку. Непосредственно перед пробегом коня Говард просил его извинить и выходил. Прибежав на второй ипподром, он оставался там на полторы минуты – достаточно, чтобы Сухарик проскакал положенную милю. Вскоре он был опять в ложе. Его не было так мало, что никто не подозревал, что он занят чем-то более интересным, чем посещение уборной.

Тренировка показала, что конь был готов к турниру «Сан-Карлос гандикап» 19 февраля, и секретарь все же смягчился и назначил вес в сто тридцать фунтов. Полларду, освободившемуся наконец от своего запрета, не терпелось сесть на Сухарика. За день до скачки все, казалось, идет как надо.

Но их удачи снова не хватило. Всю ночь по дорожке барабанил дождь. На следующее утро грунт превратился в болото, и Смит отозвал коня в четвертый раз подряд. В числе участников оставили Воительницу, которая лучше скакала в грязи, и Поллард решил сесть на нее. Это стало поворотным решением в его жизни.

Как только Сухарик стартовал, его тут же толкнул в сторону бортика Граф Атлас – безнадежный аутсайдер, вырвавшийся из бокса с правой стороны. Пока Сухарик, пошатнувшись вбок, пытался не упасть, Граф Атлас поскакал вперед, затем резко подался влево и замедлился, вновь натолкнувшись на Сухарика. Сухарик сильно споткнулся, опустив голову, и Вулф соскользнул ему на шею. На одну страшную секунду жокей повис в миллиметре от падения, но сумел обрести равновесие. Когда он вскарабкался назад в седло, Граф Атлас прижался к Сухарику и бился о его правый бок, пока соперники уносились вдаль. Полфурлонга Граф Атлас почти лежал у Сухарика на плече, вытянув шею влево, и мешал тому вырваться вперед. Вулф был вне себя от ярости – Сухарику не удавалось отделаться от Графа Атласа, лидеры исчезали вдали, и шансы на победу стремились к нулю.

Высоко вскинув руку, Вулф со всей силы дважды стегнул жокея Джонни Адамса пониже спины. У бортика зрителям и стюардам обзор закрывали другие лошади, и они ничего не заметили. Но Адамс, который после турнира прискачет к весам с огненными рубцами, точно заметил. Он дернул голову Графа Атласа вправо, и Сухарик освободился.

Снова крепко держась в стременах, Вулф пришел в отчаяние: Сухарик оказался двенадцатым, в восьми корпусах позади лидеров, и был зажат среди отстающих. У Вулфа не было другого выхода, как ждать, когда откроется просвет. Он замер, не сводя глаз с белой кепки, подпрыгивающей впереди.

На бэкстретче перед ним открылся узкий неровный проход. Вулф видел, как белая кепка ускользает от него, и испугался, что этот небольшой просвет – его единственный шанс вырваться. Лошади сновали вправо-влево, и шанс вот-вот мог исчезнуть. Чтобы воспользоваться, Вулфу пришлось бы выжать из Сухарика все. Стремительное ускорение при крупном весе сжигает огромные запасы энергии. Лошадь, несущая такой груз, как у Сухарика, не могла позволить себе замедлиться – Вулф понимал, что, если он пустит коня во весь опор, ему придется сохранять темп до конца. Согласно общепринятому правилу, практически ни одна лошадь не способна поддерживать максимальную скорость дольше чем три восьмых мили. А дистанция на «Санта-Анита гандикап» составляла изматывающие 1¹/₄ мили, и Сухарику оставалось еще более трех четвертых. Вулф оказался перед сложным выбором: если он прорвется через открывшееся перед ним окно, Сухарик почти наверняка выбьется из сил на финишной прямой, и ему будет сложно бороться с догоняющими. Если он подождет, Сцена может уйти слишком далеко, прежде чем Сухарик вступит в борьбу. Вулф принял решение: он повернул морду Сухарика в сторону открывшегося окна и попросил его проскочить в него.

Ответ последовал молниеносный: устав плестись вместе с остальными, Сухарик пронесся через просвет, как пуля вылетает из дула. Вулф, балансируя у коня на шее, ловко вел его мимо соперников в погоне за белой кепкой. Остальные были так близко, а скорость так высока, что жокею приходилось резко уходить то вправо, то влево, чтобы не наскочить на задние копыта лошадей. Когда Сухарик миновал отметку в три четверти мили, несколько хронометристов заметили, что происходит, и запустили секундомеры. Коня увидел и Маккарти в комментаторской кабине:

– Сухарик! Он рвется вперед! Опережает остальных как ураган!

Вулф поравнялся с жокеем в белой кепке, но не имел возможности взглянуть на него. Сухарик скакал так быстро, что жокей на коне мгновенно остался позади. Сухарик обогнал соперников и устремился за возглавлявшим гонку Анероидом – своим последним препятствием. Оба мчались бок о бок, проскакали отметку в четверть мили, сохраняя головокружительную скорость. Хронометристы остановили свои приборы – стрелки показали 44,2.

В середине тяжелого длинного забега Сухарик побил мировой рекорд на дистанции в полмили на две секунды – что равняется более чем тринадцати корпусам. Это, пожалуй, лучший результат чистой скорости, когда-либо зафиксированный в скачках чистокровных верховых лошадей.

Залетая в дальний поворот, Сухарик лидировал. Зрители вскочили с мест. Вулф пошел ва-банк и, казалось, выиграл. Группа преследования пришла в беспорядок, ее нестройные ряды остались позади.

Вдруг Вулф почувствовал, как кто-то приближается с внешней стороны. Это был одиночка, оторвавшийся от остальных и догонявший Сухарика, как это сделал Роузмонт годом ранее. Вулф рассмотрел морду коня и выпрямился. Он узнал его – длинный аристократический нос цвета красного дерева, темневший книзу. Но форма жокея была не та. Вулф вновь оглянулся – нет, он не ошибся.

Это был Сцена.

Вулф содрогнулся от осознания: жокеи Сцены и Декорации поменялись кепками. Всю дистанцию конь, за которым он гнался, на самом деле преследовал его самого. Вулф истратил силы Сухарика слишком рано, в погоне не за тем конем.

На трибуне тренер Сцены Эрл Сэнди понял, что происходит.

– Забег у нас в кармане! – закричал он.

Так думал верхом на Сцене и Ник Уолл. Он скакал позади Сухарика, видел, как тот умчался вперед, и решил, что Вулф сошел с ума. Уолл был уверен, что Сухарику конец: сам он сидел на свежем, прекрасно подготовленном скакуне, несшем груз весом с перышко и только начинавшем разгоняться. Жокей думал: «Я в любой момент обгоню его и приду первым».

Летя по финишной прямой красным бликом, Вулф подбадривал, поддерживал Сухарика, умолял прибавить еще, распластался на спине у коня, чтобы уменьшить сопротивление ветру. Уолл разогнал Сцену до максимума, устремив взгляд в спину Вулфу. Он не мог понять: его конь гнал во весь опор, но едва сокращал разрыв. Мало-помалу он поравнялся с Сухариком. Маленький конь исчез – темная длинная фигура Сцены заслонила его от зрителей. Казалось, сейчас Сцена проскачет мимо, и Сухарика вновь станет видно позади него. Сидевший наверху Поллард думал, что все кончено.

Но Сухарик не появился. Что произошло дальше, очевидцы до конца своих дней будут вспоминать как самое поразительное спортивное событие в их жизни. Они вдруг осознали: Сухарик, под тяжелейшим весом, уже проскакавший большую часть дистанции быстрее всех в мире, ускорился! Он рванул вперед с такой мощью, как будто, по словам одного из болельщиков, «только что стартовал из бокса». Сцене не удавалось оторваться.

Зрители с ума посходили. Маккарти, один из немногих комментаторов, кто не перепутал Сцену и Декорацию, срывал голос:

– Сухарик против Сцены. Они отрываются. Теперь они борются друг с другом… Почти конец! Сцена ускоряется… Но Сухарик не сдается! О, как он старается!

Для Полларда это было слишком: согнувшись в кресле, он тяжело дышал, перепуганный, вне себя от радости. Он задыхался, а сердце так колотилось, что он на мгновение подумал, что оно не выдержит, что он умрет прямо здесь, в комментаторской кабине, еще до конца скачки. Белая как полотно Марсела завизжала – кто-то позади нее, вспомнив про микрофон, зажал ей рот рукой. Внизу, не шевелясь, стоял Говард, выронивший свой бинокль.

Другие соперники остались далеко позади. Сухарик и Сцена скакали рядом и промчали финальные четверть мили за 24,8 секунды – ошеломительный результат для длинной дистанции. Уолл обрушил все силы Сцены на Сухарика, но яростный Сухарик, опустив голову и прижав уши, держался и отвечал тем же. Вулф лежал плашмя на спине коня и скакал что есть мочи. По мере приближения финиша кони стали качать головами не в такт, так что лидер менялся каждые несколько футов[109]. Они пронеслись под проволокой вместе.

29 марта 1938 года, спустя два дня после триумфа на «Агуа-Кальенте», поезд Сухарика остановился у ипподрома «Танфоран». Его ждали несколько сотен поклонников. Говард съездил на «Бей-Медоус», где получил телеграмму от Своупа с приятным сюрпризом. Своуп сдержал слово и убедил хозяина «Белмонта» Джозефа Уайденера устроить соревнование между Сухариком и Боевым Адмиралом с полным набором участников в «Субербан гандикап» в День поминовения[111] 30 мая, с увеличенным до пятидесяти тысяч призовым фондом. Теперь, когда дело сдвинулось с мертвой точки и правление «Белмонта» пошло навстречу, Говард почувствовал, что пришло время идти в атаку. Он снял трубку и набрал номер Своупа.

Потратив столько сил на организацию встречи, он отказал Своупу и выставил ряд условий. Он требовал матч один на один, на «Белмонте», на дистанцию в одну с четвертью мили, но не в День поминовения, который не вписывался в график Сухарика. Говард предложил дату где-то между 15 сентября и 1 октября. Лошади должны были нести одинаковый вес, Говард предложил сто двадцать шесть фунтов, но был готов принять любое предложение Ридла, при условии равного груза. И ему был нужен гораздо, гораздо больший призовой фонд. Услышав цифру, Своуп, должно быть, побледнел.

Сто тысяч долларов.

Говард не шутил: если Своуп не предоставит такие призовые, он заберет Сухарика на один западный ипподром, который уже предложил эту сумму. Он много натерпелся из-за презрения, которое на востоке выказывали к западным скачкам, и теперь стремился сыграть на нем.

– «Белмонт-Парк», будучи главным ипподромом страны, должен быть готов предложить как минимум не меньше.

Риск был велик – Говард требовал заоблачную сумму, и он блефовал. «Голливуд-Парк» и правда упомянул сто тысяч, но он знал, что Сэмюэл Ридл никогда не повезет своего коня на запад, и рассчитывал, что Своупу об этом не известно.

Говард понимал, что ему нужно сильно заинтересовать Ридла в этом матче, и он хорошо подготовился. Используя рыночный подход, он подогнал свое предложение под интересы коневладельца. У лошадей существуют любимые ипподромы, а «Белмонт» был для Боевого Адмирала домом, где он показывал лучшие результаты. Одна миля с четвертью была его самой выигрышной дистанцией. Также Говард узнал, что Ридл, как и он сам, стремился к концу сезона побить исторический рекорд Солнечного Кавалера по суммарному выигрышу, и награда в сто тысяч долларов была бы чрезвычайно привлекательна. Также он знал, что Ридл очень серьезно подходил к назначаемому его коню весу: до гандикапа Уайденера Боевой Адмирал никогда не получал более ста двадцати восьми фунтов. Ридл установил предел в сто тридцать фунтов, ругался с секретарем «Хайалиа», когда коню назначили ровно столько, а позже снял его с соревнования после того, как секретарь другого ипподрома установил груз в сто тридцать два фунта. Проблема веса делала график Боевого Адмирала непредсказуемым, и, соглашаясь на любой вес, Говард предоставлял свободу выбора. Выиграла бы и репутация Ридла, и так не блестящая. С таким предложением он мог принять все условия Говарда и показать себя хорошим малым, который добродушно уступил настойчивому оппоненту, хотя на самом деле выигрывал он сам. И наконец, Говард давал Ридлу готовое оправдание на случай, если Боевой Адмирал проиграет: он всегда мог сказать, что Говард настоял на условиях матча. От такого предложения было очень трудно отказаться.

Но и сделать такое предложение было крайне трудно. В своем стремлении уговорить Ридла Говард ставил на кон шансы собственного коня. Он предпочел бы, чтобы соревнование состоялось на западе. Если оно пройдет на «Белмонте», Сухарику, чтобы туда добраться, придется предпринять пятидневную поездку на поезде на расстояние трех тысяч двухсот миль. С «Белмонтом» была связана еще одна проблема: Сухарик скакал там лишь раз, еще при Фицсиммонсе, и был посрамлен. Смит предупредил Говарда, что ипподром периметром в полторы мили был так велик, что на забег дистанцией в милю с четвертью придется лишь один поворот, вместо двух, как на всех других ипподромах США. Одним из главных козырей Сухарика было его непревзойденное умение проходить повороты: наличие лишь одного поворота на «Белмонте» лишит его одного из преимуществ. Велика была вероятность, что, если матч состоится на таких условиях, Сухарик окажется в слишком невыгодном положении и проиграет. Говард играл в опасную игру, но чувствовал, что это его единственный шанс.

У Своупа, должно быть, пересохло в горле. Говард поставил его в такое положение, что отказаться было себе дороже. Рассчитывая на совсем другие условия, Своуп уже поторопил управляющих «Белмонта» организовать поединок двух жеребцов, и, если бы сейчас сделка сорвалась, его репутация в совете правления пострадала бы. Нельзя было забывать и о реакции общественности: о переговорах стало известно накануне (несомненно, эту новость скормил прессе Говард), и ответом стало всенародное ликование. Офисы комитетов скачек завалили телеграммы с похвалами такой инициативе. Газеты наполнились статьями и карикатурами на тему возможного матча. В офисе Своупа не замолкал телефон. «Белмонт» уже вел переговоры с радио Си-би-эс, предлагавшим вести международную прямую трансляцию матча, который, по прогнозам, готовы были слушать по двадцати миллионам радиоприемников. Если сделка не состоится, «Белмонт» мог столкнуться со всеобщим возмущением. И наконец, Говард обрисовал ужасающую перспективу, что два величайших фаворита в конных скачках организуют свою эпохальную встречу на Западном побережье, лишив «Белмонт» возможности принять спортивное событие, которое обещало быть одним из величайших и самых массовых в истории.

Своупу некуда было деваться. В ответ он послал детализированное предложение, в полной мере отвечающее условиям Говарда. Он даже согласился на призовой фонд в сто тысяч, которые победитель получал полностью.

Своуп торопился завершить сделку. Он связался с Ридлом, но тот не спешил с ответом. Поскольку президент правления «Белмонта» Джозеф Уайденер поддержал идею, на пути к оферте оставалось единственное препятствие – Корнелиус Вандербильт Уитни, могущественный член совета директоров Уэстчестерской скаковой ассоциации, которому подчинялся «Белмонт». Официальное голосование должно было состояться на совещании совета 12 апреля, но, поскольку большинство поддержало бы выбор Уитни, все зависело от его мнения. Склонить его на свою сторону было непростой задачей – он категорически не признавал матчи и большие призовые фонды и, скорее всего, выступил бы против. 6 апреля Уайденер направил телеграмму с предложением Корнелиусу Уитни, который рыбачил на своей яхте у Бермудских островов и не получил сообщение.

Задержка решила все. Управляющие ипподромами по всей стране поняли, что «Белмонт» их «обскакал», и подсуетились: на Говарда с Ридлом внезапно посыпались предложения. В тот же день, когда Уайденер пытался связаться с Уитни, чтобы согласовать план забега, Говард и Ридл получили официальное предложение от чикагского «Арлингтон-Парка» о проведении матча на сто тысяч долларов в июле, на несколько месяцев ранее планируемой даты на «Белмонте». Желая подстегнуть соперничество между ипподромами, Говард ответил, что открыт для любых предложений.

Все взоры устремились на Ридла. Тот, наконец, был готов договариваться. 6 апреля он отправил Боевого Адмирала на «Белмонт», а на следующий день телеграфировал Своупу, что прибудет в город утром. Но Ридл тоже, кажется, дразнил «Белмонт»: к разочарованию Своупа, тот направил похожую телеграмму представителю «Арлингтона», который понесся в Нью-Йорк ради встречи в тот же день. Если судить по тому, какие комментарии от него слышали его приближенные, как он жаловался на адское пекло в Чикаго в июле и какое отвращение испытывал к скачкам «на Западе», Ридл почти точно не собирался принимать предложение «Арлингтона». Однако он был не прочь понервировать Своупа:

– А почему бы не устроить два состязания – одно на «Арлингтоне», одно на «Белмонте»? Это устроило бы всех.

Своуп пришел в ужас. Если договорятся о двух соревнованиях, матч на «Белмонте» потеряет бо́льшую часть своей привлекательности, особенно если первый забег окажется решающим. Жалуясь, что «эти чикагцы» вмешиваются в его матч, Своуп напряг все силы: он обрушил на Говарда лавину телеграмм, живописуя превосходное состояние скаковой дорожки, мягкую погоду зимой и красоту Нью-Йорка в целом. Говард перезвонил ему, напоминая, что он согласен только на сто тысяч. На встречу приехал Ридл – как Говард и предвидел, ему очень понравились условия. Единственным его предложением было провести матч раньше сентября, поскольку оба скакуна могли к тому времени потерять форму. Своуп взял время подумать, а Ридл предупредил управляющих «Арлингтоном», чтобы те пока не отзывали свое предложение.

Приближалась решающая дата, 12 апреля. Все ждали Уитни, который был на пути с Бермуд. Он находился под большим давлением: на него пытались повлиять журналисты, которые подсчитывали, сколько денег потеряет штат Нью-Йорк, если Уитни отклонит предложение, и призывали болельщиков, пришедших к тому моменту в исступление от ожидания, винить в срыве матча исключительно его. Однажды утром накануне совещания масла в огонь подлил Говард:

– Дайте им знать, что Сухарик готов встретиться с Боевым Адмиралом где угодно, вес по возрасту[112], на сухом грунте, на дистанции от четверти мили до двух. Я уже давно жду. Лично мне интересно, чей конь лучше. И миллионы болельщиков тоже хотели бы узнать ответ на этот вопрос.

– Можно сколько угодно держать пари, – продолжал Говард, – пока не прозвенит стартовый звонок, когда эти двое встретятся – будь это на «Белмонт-Парке», «Бей-Медоус», «Танфоране» или на тыквенном развале.

Пока мир ожидал прибытия Уитни, еще одно изменение в планах на матч внесло событие на «Танфоране». Всего через два месяца после своего спасения, когда они лежали рядом друг с другом на дорожке «Санта-Аниты», Рыжий Поллард и Воительница вышли из темных недр конюшни Говарда и сделали первые шаги, вернувшись на ипподром. Кобыла, которую Смит большими стараниями вывел из временного паралича, перешла в легкий галоп, двигаясь скованно и осторожно. Опасность наконец миновала. Поллард тоже двигался аккуратно. Хотя он заявлял, что полностью выздоровел, он почти не двигал левой рукой, а ребра все еще фиксировал бандаж. Смит позволил ему самому принимать решения и посадил на Сухарика для нескольких неспешных тренировок. Жокей держался хорошо. Говард позвонил своим личным врачам, которые назначили Полларду рентгенографию на 13 апреля.

12 апреля Уитни наконец появился на заседании совета. Говард ждал новостей в Калифорнии. После долгой паузы ему принесли телеграмму от Уитни – совет единогласно одобрил предложение. Состязание пройдет один на один, однако официально не будет считаться матчем – согласно устаревшим правилам, матчами не могли быть состязания с призовым фондом. Изменили лишь одно: удовлетворяя просьбу Ридла, соревнование проведут в День поминовения, 30 мая, а не в сентябре. Согласен ли Говард? Тот перезвонил сразу, как Ридл вошел в кабинет Уитни. Трое провели незапланированное совещание: Говард принял новую дату, но ввел еще одно условие – жокеем должен быть Поллард. Если он не сможет, состязание отменяется. Переговоры закончились, так и не приведя к окончательной договоренности.

Поздним вечером того же дня Ридл и Своуп созвонились. Разговаривая по телефону, Ридл имел привычку повышать голос до ора. Он ревел так громко, что человек, бывший в одной комнате со Своупом, рассказывал, что ему пришлось бы выпрыгнуть в окно, чтобы не слышать каждое слово. В конце Ридл рявкнул слова согласия.

– Вы прекрасно знаете, – орал он на Своупа, – мой конь разделает его под орех!

Потребовав и получив согласие, чтобы матч состоялся весной, Ридл проворчал, что его коню будет легче состязаться со старшим Сухариком осенью. Тем не менее он был готов и на весну.

На следующий день Поллард пришел на рентген. Его осмотрели врачи Говарда – переломы срослись. При интенсивной подготовке он, возможно, сможет скакать в мае.

Говард позвонил Своупу из своего особняка в Берлингейме и дал согласие. Представители «Арлингтона» учтиво откланялись. Новость пронеслась по всему миру – состязание, которому прочили стать величайшим в истории скачек, состоится.

С момента, как Поллард прибыл на ипподром, начались тяжелые тренировки. Поскольку в те годы стартовые боксы не имели дверей, единственным стартовым сигналом, который получали лошади, был звонок. Смит желал отточить реакцию Сухарика на него и начал с того, что смастерил свой собственный звонок. Посадив Полларда на Сухарика, он взял его и кучерский кнут и, не проронив ни слова объяснения, повел их на тренировочную дорожку. Поллард, должно быть, ожидал, что они начнут с боксов, но Смит провел их мимо. Жокей был достаточно опытен и знал: спрашивать Смита о чем-либо бесполезно. В тишине он выехал на дорожку, поглядывая вниз на странный предмет у Смита в руке и сомневаясь в намерениях тренера. «Я подумал, Том спятил», – вспоминал он позже.

Смит разместил Сухарика с Поллардом на дорожке, а сам отошел назад на несколько футов. Поллард приготовился слушать распоряжения Смита. Тот поднял кнут и щелкнул им Сухарика по боку, одновременно позвонив в звонок. Устройство издало шумное лязганье, которое звучало, как вспоминал Поллард, «будто распахнулись врата ада». Жокей резко понудил коня, и Сухарик рванул вперед, перейдя на максимальную скорость. Поллард завершил галоп, вернул коня на место, и они со Смитом повторили урок снова и снова. Это была идеально организованная классическая дрессура: Сухарик, как любое животное, являющееся добычей, был запрограммирован вырываться вперед при легчайшем касании бока кнутом, который ассоциировался с хваткой хищника. Соединяя касание кнута со звонком, Смит учил Сухарика соотносить одно с другим, чтобы в обоих случаях реакция была лишь одна – бежать. Сухарик оказался превосходным учеником: после нескольких попыток он реагировал так быстро, что уносился прежде, чем Смит успевал взмахнуть кнутом. Конь был энергичен, бодр, активен и живо отвечал всаднику всеми своими умениями. Поллард чувствовал под собой эту наэлектризованность, ощущал ее пульсацию через поводья.

Жокей тоже нуждался в небольшой подготовке. Чтобы настроить Полларда на мгновенный старт, Смит отправлял его на скачки с любым рано лидирующим спринтером на конюшне Говарда. Его не интересовало занятое место, все, что было нужно, – это стремительный старт и максимально хорошие промежуточные результаты на раннем этапе. Лошади проигрывали, но Поллард делал, как было сказано, обходя группу преследования в каждом забеге. С каждым днем подвижность руки постепенно восстанавливалась, и впервые после падения с Воительницы он начинал походить на себя прежнего.

Видя, что Поллард приходит в форму, Смит изменил тактику тренировок. Он привел жокея с Сухариком к стартовому боксу. При обычном приучении к боксу всегда было важно, чтобы конь стоял смирно, научившись терпеть лязгающую металлическую штуковину вокруг себя, пока остальные занимают свои места. Однако в матче Боевой Адмирал будет его единственным соперником, так что ожидание не станет проблемой. Если Сухарик в боксе расслабится, Адмирал легко его обойдет. Коню предстояло научиться быть не более, а менее терпеливым. Смит разработал новое упражнение: сидя на Тыковке у бокса, он сказал Полларду заскочить в бокс, остановиться лишь на мгновение, а затем выскочить оттуда галопом. Поллард так и сделал, и Сухарик пронесся через бокс. После нескольких повторений он разыгрался и радостно нырял в бокс, выскакивая с другой стороны, затем разворачивался, чтобы повторить все заново.

Примерно спустя дюжину повторений Сухарик вприпрыжку носился по всей дорожке, и пришло время испытания. Стартер Джордж Кэссиди поднялся на свою стойку, а Смит подвел Сухарика. На этот раз Поллард задержал его в боксе. Сухарик приостановился, готовый к атаке, напрягая задние ноги для броска. Кэссиди прозвонил: Поллард бросил поводья Сухарику на шею, и они рванули с места. Сухарик скакал во весь опор одну шестнадцатую мили, прежде чем Поллард его притормозил. Смит остался доволен, что конь понял поставленную задачу. Сухарик потрусил назад на конюшню «явно в превосходном настроении», – как поделилась одна птичка, примостившаяся на бортике.

11 мая Смит приступил к третьей фазе обучения стартовому боксу. Лошади – стадные животные, настроенные замечать друг у друга знаки опасности, а потому способны передавать нервозность своему соседу. Боевой Адмирал в боксе превращался в неистового льва, и Смит переживал, что Сухарику будет достаточно одного взгляда на истерику оппонента, чтобы закатить собственную. Нужно было приучить его видеть рядом с собой коня, который также бесился бы в боксе. И у Смита как раз было то, что нужно: несколько месяцев назад Говард купил у Альфреда Вандербильта коня по кличке Ченсвью, который неплохо себя показал на скачках со ставками, но в стартовом боксе был неисправимым дикарем. Смит свел их вместе, развернул Сухарика в сторону Ченсвью и дал понаблюдать, пока тот бился во все стороны, как дикий конь на родео. Смит тренировал их в боксе, пока не удостоверился, что Сухарик видел любой трюк, который мог выкинуть Боевой Адмирал.

Состояние Полларда стабилизировалось. Приехал Вулф, чтобы заменить его в седле Сухарика. На ипподроме о произошедшем напоминало лишь одно: на следующий день после несчастного случая в шесть утра на территории припарковалась полностью оборудованная карета скорой помощи. Управляющие «Саффолк-Даунс» договорились, что отныне она будет приезжать каждое утро. Больше ни одному упавшему всаднику, по крайней мере на этом ипподроме, не придется добираться до больницы в грузовичке стартера.

На конюшне Говарда жизнь продолжалась. Смит готовил Каяка – коня, которого Лин Говард купил в Аргентине и продал своему отцу, к скачкам с фиксированным призовым фондом на «Саффолк-Даунс». Как только жеребца привезли в Калифорнию, Смит отправил его на ферму, разбитую на территории бывших полей для поло, недалеко от особняка Говарда. Объезжать и тренировать коня на первых порах Смит поставил лучшего специалиста, которого знал, – своего сына Джимми. Он определенно унаследовал способности своего отца: когда Каяк подрос и возвратился к Смиту, то уже подавал надежды. Изначально Каяк был очень сложной лошадью, а теперь стал мягким, как котенок. На своих первых скачках 10 июня на нью-йоркском «Экведакт» с Поллардом в седле он шел первым до финишной прямой и проиграл с минимальным отрывом, придя вторым. Смит начинал думать, что Каяк станет отличным скакуном.

Сухарик хорошо слушался Вулфа и на тренировках перед Массачусетским гандикапом был прекрасен. От боли в запястьях не осталось и следа, и двигался он плавнее, чем когда-либо. Однажды утром Смит вывел его на тренировку на дистанции в три фурлонга: поставив Сухарика у отметки в ³/₈ мили, он разместил в пятидесяти ярдах впереди другого скакуна и пустил их скакать одновременно. Сухарик разделался с соперником на высочайшей скорости, проскакав один фурлонг за одиннадцать секунд, два (четверть мили) – за двадцать три секунды и три фурлонга – за тридцать шесть. «Вот что значит настоящая скачка, – сказал потом Смит, – или я ничего не знаю о лошадях».

Боевой Адмирал тем временем пребывал в своем обычном агрессивном настроении. Он бушевал на конюшне под охраной Пятнышка – сурового далматина, вырывавшего куски мяса у репортеров, которые подбирались слишком близко. А на тренировках Адмирал тревожился, капризничал и упирался, порой отказываясь скакать без партнера. Однажды он прижался к ограде и застыл, как это делал Сухарь, просто отказываясь двигаться с места. Конюхи суетились вокруг, стараясь уговорить его начать тренировку. В итоге Конуэю удалось сдвинуть его с мертвой точки, лишь пустив скакать по дорожке в обратном направлении.

26 июня Смит собирался устроить Сухарику последнюю тренировку перед турниром. На улице лил дождь. После обеда должны были приехать Чарльз и Марсела, и потому Смит задержал пробег. Ливень не прекращался весь день. Говарды прибыли в полпятого, когда дорожка превратилась в болото. Говард и Смит ступили на топкую грязь и задумались: в обычной ситуации они бы не стали выводить лошадь, но Сухарик не мог позволить себе пропустить тренировку перед встречей с Боевым Адмиралом. Смит вывел коня: тот пролетел по слякоти шесть фурлонгов с результатом в 1 минуту и 12,4 секунды. Говард сиял от радости.

28 июня, за день до скачки, обложной дождь все еще поливал дорожку. Заявки на участие следовало подать до половины одиннадцатого. В полдесятого поступила заявка от Боевого Адмирала. Конуэй чувствовал себя уверенно. «Он способен победить любого четвероногого, – заявил тренер репортерам, прибыв на «Саффолк-Даунс» с неспокойным метущимся Боевым Адмиралом. – И, если кто-то его одолеет, это будет чудо исторических масштабов». А Сухарик, по его словам, – «просто очередной соперник, которого предстоит победить».

И все равно Говард и Смит медлили. Дождь не стихал. Смит пошел к офису управляющих со своей заявкой, но просто стоял, наблюдая за ливнем. Наконец, всего за четырнадцать минут до окончания приема, он подал заявку. Решение не было окончательным: они еще могли снять его с турнира в любой момент, пока не останется сорок пять минут до выхода на старт. «Мы все еще думаем», – сказал Говард. Если дорожка так и останется мокрой, то конь будет скакать; но если дождь прекратится, и грунт подсохнет так, что у Сухарика будут увязать ноги, они его снимут. Смит вернулся на конюшню и подготовил Каяка к соревнованию с фиксированным выигрышем. Конь выступил отлично, проскакав сквозь грязь к победе. Он показал отличное время.

Слухи последовали за ними на Запад. Среди работников «Голливуд-Парка» ходили многочисленные истории, главная из них гласила, что Сухарик хромает. Стюарды слушали и волновались, как бы им не обжечься так же, как «Белмонт» и «Саффолк-Даунс». И у них были причины для беспокойства: ранее в этом сезоне в последний момент пришлось отменить долгожданную встречу между победителем «Кентукки-дерби» Лоурином и победителем «Прикнесс-стейкс» Маляром из-за незначительной травмы Маляра. Эта отмена больно ударила по управляющим «Голливуд-Парка» и, должно быть, заставила их относиться к Смиту с большой настороженностью.

11 июля 1938 года Смит вывел Сухарика на первую тренировку на дорожке «Голливуд-Парка». Ему не понравилось состояние грунта, который был таким глубоким и рыхлым, что повышал время пробега минимум на секунду. «Выглядит, будто они тут пытались кукурузу выращивать», – заметил он.

На глазах у пятисот наблюдателей Сухарик с легкостью проскакал милю с Вулфом в седле. От хромоты не осталось и следа, из-за чего Смит объявил, что конь готов участвовать в «Золотом кубке». Однако никто не спешил верить, что все именно так, как кажется. Слухи о хромоте Сухарика не утихали, а тревога стюардов все росла. Спустя два дня Смит погрузил на Сухарика сто тридцать три фунта, включая Вулфа, и пустил галопом для очередной тренировки. Крепко удерживаемый за поводья Вулфом, Сухарик прошел дистанцию легко и уверенно и выглядел таким готовым, что даже хронометристы нахваливали его вовсю.

Пары тренировок должно было быть достаточно, чтобы рассеять сомнения. Но этого не произошло. Когда Смит отвел коня назад, ему сообщили невероятную новость: стюарды пригласили ветеринара прийти на конюшню Говарда, вывести Сухарика, осмотреть его и определить, лгал ли Смит о состоянии жеребца.

Это были беспрецедентные меры. Никто еще не видел, чтобы стюарды относились к тренеру с таким вопиющим недоверием, тем более если учесть его послужной список: было известно, что, за исключением Воительницы, ни одна лошадь в ведении Тома Смита никогда не получала серьезных травм. Но Смит слишком долго дразнил своих оппонентов. С тех самых пор, как Оскар Отис в 1937 году узнал о ночных тренировках Сухарика, ответственные лица копили негодование. Теперь они наконец потеряли терпение.

Стоя на конюшне перед своим безупречно здоровым конем, Смит не мог поверить своим ушам. «Никто не будет осматривать моего коня, уж можете мне поверить, – отрезал он. – Если я увижу, что он в плохой форме, то не пущу его на старт. Мы бы не повезли Сухарика через всю страну, если бы не считали, что он здоров. И раз уж он здесь, ни один хронометрист, газетчик или ветеринар не станет совать свой нос и учить меня, как тренировать моего коня».

Но его не услышали. Пришел ветеринар, готовый осмотреть Сухарика независимо, даст Смит разрешение или нет. Смит преградил ему путь:

– Никто не будет осматривать Сухарика, кроме меня, – прорычал он и захлопнул дверь перед носом ветеринара. Тот сдался и ушел.

Попытавшись без успеха связаться с Говардом, чтобы тот уговорил Смита на осмотр, стюарды попросили тренера позаниматься с лошадью у них на глазах и освободили время между третьим и четвертым состязанием 14 июля. Целый отряд хронометристов выстроился, чтобы посмотреть тренировку. Они сидели и ждали, а дорожка оставалась пустой. Главный управляющий «Голливуд-Парка» Джек Маккензи попытался обойти Смита, поднявшись в ложу Говарда в надежде получить от него гарантии, что Сухарик здоров и выйдет на старт. Однако, как Смит с Сухариком, Говард тоже где-то запропастился. Маккензи дежурил у ложи до вечера, затем сдался и пошел к телефону, пытаясь найти Говарда. Но это был тот уникальный случай, когда найти его не удалось.

Вечером Смит наконец вышел из конюшни с Сухариком. Представители ипподрома увязались за ним и преследовали по всей дорожке. Посмотрев тренировку Сухарика, они остались наблюдать и, пока он охлаждался, высматривали отсутствующую хромоту.

Конфликт принял совсем странный оборот за день до турнира. Смит направил Сонни Гринберга, представляющего конюшню Говарда, в офис управляющего с заявкой на участие. Бросив на нее лишь один взгляд, Маккензи взбесился: Смит нацарапал по диагонали три слова: «Старт под вопросом».

Маккензи выставил Гринберга за дверь, требуя, чтобы Смит явился сам. Агент побежал назад к тренеру, который написал еще одну записку и отправил Гринберга назад в офис. Стюарды прочитали сообщение: «У меня есть другие дела».

Это было уже слишком. Джеку Маккензи кровь бросилась в голову. Кто-то предложил отправить на конюшню Говарда ребят, чтобы те насильно притащили Смита. Отклонив такую привлекательную идею, стюарды отправили запыхавшегося Гринберга назад с очередным сообщением: «Либо вы подтверждаете участие Сухарика завтра, либо мы вообще вам откажем».

Через несколько минут Гринберг, еле волоча ноги, вернулся со встречным требованием: никто не должен приходить на конюшню и требовать осмотреть коня. Стюарды согласились, и Гринберг потащился назад на конюшню.

Незадолго до полудня дверь в офис распахнулась: сотрудники подняли глаза, ожидая увидеть Гринберга. Это был Смит. Стюарды уставились на него со своих мест.

– Ладно, – сказал он. – Уберите «старт под вопросом» с бланка. Сухарик будет участвовать.

На конюшне Гринберг, отдыхая от беготни, увидел, как Смит смеется. «Чем больше они бесились, тем веселей было Смиту, – вспоминал он. – Он это делал, просто чтоб их позлить».

16 июля «Голливуд-Парк» наполнили рекордные шестьдесят тысяч болельщиков, чтобы увидеть, как Сухарик будет бороться за Золотой кубок, а еще многие миллионы собрались вокруг радиоприемников слушать национальную трансляцию Эн-би-си. Радиокомментатор потратил четырнадцать из пятнадцати минут перед стартом, говоря о Сухарике. В толпе гудел один вопрос: остался ли Сухарик таким же, каким был, покидая Калифорнию в апреле?

Болельщики радостно закричали, когда Сухарик вышел на дорожку, а затем еще дважды устроили овацию, пока он шел на старт и заходил в бокс. Оказавшись внутри, он стоял смирно, а вот в боксе номер один заупрямился быстроногий Уточни – он пятился назад, рвался из стороны в сторону и толкал помогающих. Ему определили всего сто девять фунтов, и его жокей Уэйн Райт довел себя до полусмерти, сгоняя вес. Из-за слабости и головокружения он едва мог удерживать коня. От его собранности зависело многое: владелец Уточни Берт Барони был так уверен в травме Сухарика, что поставил на своего коня пять тысяч долларов.

Неся на себе сто тридцать три фунта под палящим солнцем, Сухарик ждал. Спустя несколько минут благодаря усилиям трех помощников Уточни наконец встал смирно. Стартер Эдди Томас потянулся к звонку. За мгновение до того, как он прозвонил, Уточни выскочил вперед, Райту не удалось его удержать. Томас нажал на кнопку на долю секунды позже. Несмотря на фальстарт Уточни, скачка началась. Ранее Барони приказал Райту попридержать коня, но жокей просто не мог этого сделать. В несколько скачков Уточни оказался в шести корпусах впереди остальных и удалялся, неся на себе Райта.

Сухарик стартовал медлительно и сполз в конец основной группы. На первом повороте позади него была лишь одна лошадь, и Вулф попросил Сухарика поторопиться. Ответа не последовало. Смит, наблюдавший за конем со своего места на финишной прямой, стиснул зубы. Как он и предвидел, грунт под копытами лошадей рассыпался, как песок. Вулф в седле чувствовал, как конь борется с тяжелой дорожкой. Видя, что сейчас он никак не может пойти на обгон, жокей сменил тактику, расслабился и стал ждать. Болельщики забеспокоились: Сухарик отставал все больше и больше. Полмили спустя он был позади более чем на двенадцать корпусов, и разрыв увеличивался. Вулф совершенно не двигался, погрузив подбородок коню в гриву, устремив взгляд на его голову, держа руки неподвижно. На трибуне толпа закричала Вулфу сделать что-нибудь.

Ледяной не беспокоился. Кто-то услышал, как он сказал Сухарику на ухо: «Пусть выдохнутся. До финиша еще далеко». Ранее Смит сказал ему держаться рядом с Лигароти, который сейчас скакал неподалеку. Жокей понимал, что, отправив Сухарика в погоню за Уточни, он сделает коня уязвимым в финальной гонке с Лигароти. Он не повторит ошибки, которую совершил со Сценой, когда ушел вперед слишком рано. Вулф подвинул Сухарика к бортику, где скакать было легче, и ждал.

С восемью скакунами перед ним Вулф не видел, что происходит впереди. Сухарик был жеребец приземистый, так что вид жокею все время загораживали более крупные лошади. На бэкстретче он в какой-то момент потерял из вида Лигароти. Он знал, что кто-то ушел далеко вперед, но из-за Уичси, который скакал непосредственно перед ним, нельзя было понять, был это Уточни или Лигароти. А знать это было совершенно необходимо: если это Лигароти – конь, который хорошо держался на финишной прямой, – то ему придется выдвинуться сейчас и надеяться, что Сухарик выдержит бросок. Если же это был менее выносливый Уточни, который, скорее всего, посыплется перед финишем, то можно было еще подождать.

В конце бэкстретча Вулф сдвинул Сухарика к внешней стороне дорожки и заглянул за Уичси. Он разглядел коня впереди, но все равно не понимал, кто это. Тогда он взглянул на жокея: тот вел скакуна левой рукой. Вулф знал, что среди местных всадников левшой был только Уэйн Райт. Так что это должен был быть Уточни. Он рассмотрел руки Райта: тот держал поводья свободно, и они бились о шею коня. Этого было достаточно: Уточни скакал что есть мочи, ничего не оставляя про запас. Вулф был уверен, что он скоро выбьется из сил, и начал подвигать Сухарика поближе, но все еще не просил скакать во весь опор, думая, что Лигароти идет следом. Среди зрителей раздались осторожные крики радости, Сухарик сокращал дистанцию по чуть-чуть, все еще отставая на восемь корпусов. Время было на исходе.

Заходя в дальний поворот, Вулф вновь взглянул на Уточни. Невероятно, но конь все еще держался. Жокей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Лигароти остался где-то позади: его зажали и затолкали на бэкстретче, и он, оттесненный слишком далеко назад, в последний момент набрав скорость, придет к финишу четвертым. Вулф знал, что легко обойдет остальных, но начинал беспокоиться, сможет ли он нагнать Уточни. Пригнувшись в седле, он дважды подхлестнул Сухарика и цокнул ему на ухо. Из кабины наверху это увидел комментатор Джо Эрнандес и закричал в микрофон: «А вот и Сухарик!»

С мгновение Сухарик не мог собраться, земля уходила у него из-под копыт. Но вдруг к нему вернулась его скорость на поворотах: он изогнулся, повторяя изгиб бортика, и ринулся в гущу соперников. В начале финишной он вынырнул впереди – теперь стал виден Уточни, все еще скакавший в четырех корпусах впереди. С внешней стороны от Сухарика шел Уичси. Вулф оглянулся, ища Лигароти, в тот самый момент, когда Сухарик заприметил Уточни. Он оттопырил назад и прижал уши. Вулфу не нужно было ничего ему говорить – Сухарик бросился вперед, обогнав Уичси с внутренней стороны, и нацелился на Уточни.

Вулф почувствовал, что летит. Он убрал хлыст. «Не нужно было ничего делать, – скажет он потом, – только не мешать ему». Круп Уточни приближался, и Вулф слегка потянул за левый повод, чтобы указать Сухарику путь. Тот подобрался к Уточни, легко обогнал его, набирая скорость, и пронесся под проволокой в одиночестве, побив рекорд ипподрома.

Пока четыре парня с трудом тащили Говарду трофей из чистого золота высотой в четыре фута, на Вулфа намотали цветочный венок. «Я думал, будет легко, – сказал он. – Так и было». Говард рассмеялся и потер Сухарику нос. Трофей Смиту вручала миловидная актриса Анита Луиз, и нехарактерная реакция застеснявшегося тренера попала в газетный заголовок: ТИХОНЯ ТОМ УЛЫБАЕТСЯ!

Кто-то рассказал Смиту о пятитысячной ставке Берта Барони на то, что «травмированный» Сухарик проиграет Уточни. Смит так хохотал, что, как сказал очевидец: «Я думал, он лопнет»[125].

Сухарик – здоровый, быстрый как молния и безупречно подготовленный, свидетельствовал за Смита. Репортеры ошибались и понимали это. Они сидели допоздна в пресс-ложе, строча слова похвалы и извинений. А внизу у дорожки все продолжалось ликование.

Когда последнее состязание дня завершилось и ипподром опустел, темнота опустилась на конюшни «Голливуд-Парка». Ушли почти все, кроме Смита, стоявшего в одиночестве с Сухариком. Какой-то прохожий услышал, как старик тренер сказал:

– Хронометристы мне говорили, что конь не здоров, а гандикаперы – что он не готов.

Но я знаю своего коня.

С самого начала пресса отнеслась к матчу скептически. Спортивные журналисты утверждали, что богатое мероприятие было лишь фарсом, чтобы раздуть заработок Сухарика. Руководители «Дель-Мара», осознавая потенциальный конфликт интересов для Говардов и Смитов, запретили публичные ставки. Однако ни недоверие прессы, ни отсутствие ставок нисколько не остудили энтузиазм болельщиков. В жаркий день состязания специально организованные поезда и автобусы съехались из Сан-Диего и Лос-Анджелеса, наполнив ипподром более чем двадцатью тысячами зрителей, что значительно превышало его официальную вместимость. Лин установил двадцатифутовый щит с кличкой коня на стене позади секции «Я за Лигароти», а толпы друзей-актеров Бинга Кросби, включая Кларка Гейбла и Кэрол Ломбард, Спенсера Трейси и Рэя Милланда, взяли свои вишнево-белые флажки и проследовали внутрь. «Остался ли в Голливуде хоть кто-нибудь?» – спрашивал один из зрителей. Дэйв Батлер управлял хором кричалок за Лигароти, и толпа шумела все больше.

Кросби взобрался на крышу вместе с Оскаром Отисом, который будет комментировать матч в национальном радиоэфире. В жокейской Вулф облачился, чтобы оседлать Сухарика, и Ричардсон натянул форму Лигароти в белый горошек. Накануне матча жокеи договорились: не важно, кто победит, они «сохранят», то есть разделят приз между собой.

Когда 5 октября восторженная публика узнала о сделке, конники были поражены, что Говард согласился на старт с места. Как писал автор «Нью-йоркера» Аудакс Младший[129], один из них «интересуется, не забыл ли Ридл попросить разрешения еще и привезти собственных судей». Однако во время переговоров Вандербильт заметил нечто странное. Говард, который на публике громко жаловался на требование старта с места, в частных беседах выглядел довольным. «Говард обрадовался, – вспоминал Вандербильт, – просто обрадовался».

Причиной тому был Том Смит. В очередной раз у старого ковбоя был припрятан козырь. Все это время он втайне надеялся, чтобы Ридл потребовал старт с места. Некоторые свидетельствуют, будто он проинструктировал Говарда немного поупрямиться, прежде чем согласиться, чтобы никто не заподозрил игры. Все полагали, что в лучшем случае для Смита Сухарик сумеет несильно отстать от Боевого Адмирала в начале скачки. Но Смит был настроен гораздо более амбициозно. Во время переговоров о матче он как-то разговаривал, сидя на ящике для сбруи, со своим приятелем Биллом Баком и высказал удивительную вещь: «Я устрою этим голубчикам такой сюрприз, каких они еще не видали, – я сделаю так, что Сухарик возглавит гонку с самого начала».

Поллард болтал с Дэвидом Александером, лежа на больничной койке, когда прозвонил телефон – это был Вулф, и он желал спросить мнение Полларда о матче. Ледяной, как и почти все остальные, не был согласен со Смитом и думал, что Боевой Адмирал от природы более скоростной конь, чем Сухарик, что победитель «Тройной короны» непременно обгонит его на старте. Как ему скакать в этом матче?

Поллард удивил его. Если Вулф сразу со стартовым звонком «даст по газам», Сухарик, обещал он, обойдет Боевого Адмирала еще на первом повороте. Он посоветовал выйти вперед, но попридержать коня на бэкстретче. А когда жокей Кертсингер пустит Боевого Адмирала во весь опор к финишу, Поллард сказал Вулфу сделать нечто совершенно неожиданное и, вероятно, небывалое: «Дай ему тебя догнать».

План был дерзкий. «Наверное, это своего рода лошадиная психология, – объяснял Поллард Александеру. – Стоит только коню поймать взгляд Сухарика, как тот готов ускакать на край света. Иногда он ленится, когда лидирует, думает, что победа у него в кармане. Но чем ему труднее, тем азартнее он становится». Поллард был уверен: если Вулф позволит Боевому Адмиралу бросить Сухарику вызов, тот будет скакать быстрее и прилагать больше усилий, чем если бы жокей просто пытался удержать его впереди. «Сухарик азартный конь, я это знаю». Последующие рекомендации были простыми: как только Боевой Адмирал поймает Сухарика, «скачи что есть мочи».

Все строилось на двух предположениях, с которыми почти никто вне команды Сухарика ни за что не согласился бы: что Сухарик был способен обогнать Боевого Адмирала на старте и что у него хватит пыла дать отпор и победить, когда жокей отдаст лидерство. С первым Вулф быстро согласился. Со вторым все было сложнее. Поллард сознавал, что просит друга пойти против всех принципов верховой езды.

«Большинство жокеев решили бы, что я спятил, – сказал Поллард Александеру, когда повесил трубку. – Когда конь скачет так хорошо в таком матче, кажется разумным приложить все силы, чтобы остаться впереди. Таков инстинкт. То, что я сказал Вулфу сделать, очень сложно». Если Поллард ошибался насчет Сухарика, тогда его стратегия просто отдаст победу Боевому Адмиралу. Но Вулф знал, что его друг понимает коня лучше его, и согласился относиться к этому матчу, как это делал Поллард, – как к тесту на характер, а коня упорнее Сухарика он никогда не видел. «Сухарик как стальная глыба – крепкий, могучий, – сказал Вулф однажды. – Адмирал быстрый, очень быстрый… когда ему никто не противостоит. Но в нем нет азарта. А Сухарик скорей умрет, чем сдастся».

Вулф согласился сделать так, как велел ему Поллард. Вместе со Смитом они привезли Сухарика на «Пимлико» и приступили к работе.

Собранность, которую Вулф ощутил в Сухарике, выразилась в мощном рывке. Мышцы вдоль спины, боков и живота напряглись от усилия, изобразив на шкуре широкие полосы. Передняя часть туловища взметнулась кверху. Вулф бросился вперед для балласта, оттолкнувшись ногами назад. Сухарик делал скачок, взрывал землю перед собой и отталкивался снова. Рядом с ним Боевой Адмирал рвал и метал, скача изо всех сил. Сухарик несся по дорожке, передними ногами выталкивал финишную прямую из-под себя и бросал назад. Вулф сдвигал его внутрь, держа рядом с Боевым Адмиралом, позволяя видеть соперника. Тридцать ярдов двое жеребцов скакали бок о бок, их резкие неровные скачки переходили в длинные широкие выпады, их скорость росла и росла.

По толпе пронеслась волна изумления. Боровшийся изо всех сил Боевой Адмирал отставал: вперед высунулся нос Сухарика, затем горло, затем шея. Голос Маккарти вдруг сорвался на фальцет:

– Сухарик обгоняет его!

Боевой Адмирал бился с такой силой, что задние ноги чуть не касались подпруги, но он не поспевал.

Кертсингеру пришло на ум невероятное осознание: Сухарик быстрее! Калифорнийские делегаты в пресс-ложе взревели.

После одной шестнадцатой мили Сухарик был на полкорпуса впереди и летел как пуля. Он продолжал стараться, выставив уши вперед. Зрители посходили с ума: когда кони достигли середины финишной прямой при первом ее проходе, толпа внезапно перевалила через ограждение центрального поля в десяти футах от внутреннего бортика. Тысячи болельщиков бросились к Вулфу и Сухарику. Остановленные бортиком, они перегнулись через него, стуча, хлопая и размахивая руками на пути Сухарика. Тот, прижав уши и устремив глаза вперед, казалось, их даже не замечал.

Не замечал их и Вулф. Он держал взгляд на следе от трактора, но по нему скакал Боевой Адмирал. Вулфу пришлось довольно далеко оторваться от Адмирала, чтобы сдвинуться прямо перед ним и занять эту полосу. Он позволил Сухарику скакать свободно. К моменту, когда они пересекли финишную черту в первый раз, они были на два корпуса впереди. Вулф оглянулся назад в обе стороны, потянул за левый повод и стал сдвигать Сухарика на дорожку Боевого Адмирала, пока не ощутил под собой утрамбованную трактором твердую почву. Он лег плашмя, положил подбородок в гриву Сухарика и понесся к повороту.

Позади него Кертсингер испытал шок. Он оскалился, стиснув зубы. За несколько секунд Вулф с Сухариком украли его дорожку, сведя на нет преимущество стартовой позиции и его легендарную раннюю скорость. Но Кертсингер не паниковал. Хоть Боевой Адмирал и упустил лидерство, он скакал хорошо и обладал выносливостью победителя «Тройной короны». А до Сухарика было рукой подать. Конуэй неделями тренировал в нем стойкость, в то время как Смит не особо позаботился о выдержке Сухарика. Конь скакал слишком, слишком быстро для такой выматывающей дистанции, он не мог сохранить такую скорость. Кертсингер придумал новый план: он даст Сухарику выбиться из сил в лидерах, а затем обойдет его. Он подвел Боевого Адмирала прямо позади Сухарика и увязался за ним, так что носом Адмирал почти касался хвоста соперника. Жокей придержал коня и стал ждать.

Когда оба жеребца входили в первый поворот, Вулф вспомнил совет Полларда придержать Сухарика. Он слегка потянул поводья назад и почувствовал под собой, как конь укорачивает скачки. Движение было едва заметным, но оно значило, что Кертсингеру придется либо замедлиться, либо сдвинуться в сторону. Кертсингер предпочел последнее, переведя Боевого Адмирала чуть вбок к внешней бровке.

Сухарик вошел на бэкстретч с преимуществом в один корпус, Вулф сидел в седле пригнувшись. Боевой Адмирал преследовал их, его нос ходил вверх-вниз за правым бедром Сухарика. Стремительный поток лиц вдоль бортика сократился, а затем вовсе иссяк, и шум толпы стих до отдаленного гула. Боевой Адмирал и Сухарик были одни. Впереди была лишь длинная полоса бэкстретча, и Вулф сделал, что говорил ему Поллард. Сдвинув Сухарика на несколько футов в сторону от бортика, он повернул голову и крикнул Кертсингеру:

– Эй, давай сюда! Мы тут вроде как соревнуемся! Что ты плетешься?

Кертсингер изучил дорожку впереди. Вулф манил местом у бортика, приглашая занять его. Жокей прикинул расстояние между Сухариком и бортиком и понял, что Боевой Адмирал достаточно тонок, чтобы туда пройти. Но он хорошо знал Ледяного. Он понимал, что стоит ему пустить коня во весь опор и направить в открывшийся зазор, как Вулф бросится к бортику и захлопнет дверь у него перед носом, заставив сменить траекторию и потерять ускорение. Кертсингер потянул правый повод и направил Боевого Адмирала к внешней бровке.

За свою славную карьеру из двадцати трех турниров, в «Тройной короне» и практически всех престижных состязаниях на Востоке, Боевой Адмирал еще никому не показывал всего, на что был способен. Кертсингер попросил жеребца выложиться на полную: за пять фурлонгов до финиша он потянулся назад и один раз хлестнул Адмирала по бедру. Конь ответил в полную меру. В толпе раздались крики: «Вот он! Вот он!» Услышав волну голосов, Вулф понял, что происходит. В несколько скачков Боевой Адмирал подобрался к нему, головой упираясь Сухарику в плечо. Еще пара скачков – и они поравнялись. «Я выиграю», – подумал Кертсингер. Трибуна сотрясалась.

Вулф ослабил хват и выпустил поводья на пару дюймов. Сухарик потянул поводья, опустил голову и ускорился. Стратегия Полларда, хитрость Вулфа и тренировки Смита дали ему шанс в состязании, которое в иной ситуации он бы проиграл. Отныне все зависело от него. Он повел ухом в сторону соперника, прислушиваясь к нему, наблюдая за ним. Он отказывался пропускать Адмирала. Противостояние стало обоюдным.

Лошади стелились по дорожке. Их скачки́, каждый в двадцать один фут длиной[132], идеально синхронизировались. Они терлись плечами и бедрами, головы кивали в такт друг другу, ноги сгибались и разгибались одновременно. Столбы проносились мимо, размываясь в боковом обзоре жокеев. Скорость была небывалая: на отметке в одну милю они почти на секунду превзошли рекорд пятнадцатилетней давности. Бортик проносился под ними и разматывался, как лента, позади.

Они вышли с бэкстретча и вместе наклонились, входя в последний поворот, все еще скача синхронно. Толпа у бортика сгущалась, проступали отдельные лица разных цветов, отдельные далекие голоса теперь сливались в единый продолжительный рев. Кони со всех сил рвались вперед. Кертсингер принялся кричать на коня, его голос ветром сносило назад. Он уперся Боевому Адмиралу в шею и скакал что было сил, нависая над правым боком коня. Боевой Адмирал прорезал воздух, выкладываясь по полной. Трибуны кипели, один репортер так кричал и прыгал, что наполовину выпал из пресс-ложи. Коллеги поймали его за края рубашки и затащили назад. В толпе под ними несколько десятков болельщиков от волнения потеряли сознание.

Напрягая силы, кони вошли в дальний поворот и ворвались в толпу. Вулф не двигался, не сводя глаз с головы Боевого Адмирала. Он видел, что Сухарик смотрит на соперника в упор. Боевой Адмирал взглянул на него в ответ широко распахнутыми глазами. Вулф заметил, как Сухарик прижал уши, и понял, что близок момент, о котором говорил Фицсиммонс. Один из коней сдастся.

Под крики сорока тысяч человек Боевой Адмирал поднажал еще немного. Он вытянул голову вперед.

Вулф взглянул на красивую голову Адмирала, серпом рассекавшую воздух. Он мог видеть, до какой степени напряжен конь, в его большом янтарном глазе, окаймленном красным и белым. «Он закатывал глаз, будто в агонии», – вспоминал Вулф позже.

Через мгновение Вулф почувствовал в нем легкую нерешительность, колебание. Он снова посмотрел на Боевого Адмирала. Его язык свисал с края рта. Сухарик сломал его.

Вулф низко опустился в седле и обратился к Сухарику на ухо, прося коня дать ему все, на что он способен. Сухарик откликнулся. Боевой Адмирал попытался бороться, держаться рядом с противником еще несколько скачков, но все тщетно. Он сполз вдоль Сухарика, будто назад его утягивала сила притяжения. Сухарик навострил уши. Вулф слегка махнул рукой и произнес фразу, которую жокеи будут повторять десятилетиями:

– Бывай, Чарли!

Нагнувшись к земле с Вулфом, прижатым к его спине, Сухарик галопом несся по дорожке, которая полуостровом сужалась впереди из-за наплыва толпы. Барьер для скачек с препятствиями на центральном поле рухнул, ряды болельщиков прорвали ряды полицейских и теперь стояли прямо у внутреннего бортика у финишной черты, склонившись в сторону Сухарика и подгоняя его.

– Сухарик три корпуса! Сухарик три корпуса! – срывал голос Клем Маккарти. Он никогда не слышал такого ликования: зрители размахивали руками и разевали рты в изумлении, когда Сухарик приближался, шевеля ушами. С центрального поля тянули тысячи рук, стремясь коснуться Сухарика за плечи, когда он проносился мимо.

Когда Вулф больше не слышал стук копыт Адмирала, он посмотрел назад и увидел черную фигуру примерно в тридцати пяти футах позади, все еще пытающуюся его нагнать. Он ошибался насчет этого коня – в нем был азарт. Вулф почувствовал укол жалости. «Я увидел в глазах Адмирала что-то, что вызывало сочувствие, – скажет он позже. – Он выглядел совсем разбитым. Не думаю, что он сможет снова соревноваться. Лошадям, мистер, можно разбить сердце так же, как людям».

Ледяной выпрямился и пересек финиш, опустив голову. Скача в комфортном темпе, Сухарик вошел в историю с отрывом в четыре корпуса.

Позади него разразился хаос. Казалось, Сухарик оставлял за собой вакуум, который затягивал болельщиков ему вслед. Тысячи мужчин, женщин, детей перемахнули через бортик, высыпали на дорожку и погнались за конем. Подоспела полиция, но болельщики просто пробегали мимо, прыгая и аплодируя. Впереди всех, как титан, стоял в стременах Вулф. Он поднес ладони ко рту и прокричал что-то Кертсингеру, но его слова потонули в ликующих криках.

Пора было и Сухарику скакать на предварительных скачках, но что-то все время мешало. Его сняли с турнира, так как участников набралось слишком много и позиция на старте была так далеко, что ему пришлось бы начинать чуть ли не с парковки. Его сняли во второй раз, когда из-за дождя размяк грунт. За январем пришел февраль, гандикап был в марте, и время подходило к концу.

На второй неделе февраля его заявили на «Лос-Анджелес гандикап» на дистанцию в одну милю. Им повезло: в день турнира светило солнце, а соперников было немного. Смит провел тот день, сидя под навесом на конюшне. Он привык к легкому трепету страха в дни скачек, но сегодня ему было тяжелее обычного. Он испытывал приливы тревоги. Может, он дает слишком большую нагрузку стареющему коню? Эта мысль не выходила у него из головы весь день. К моменту, когда Смит услышал ритмичную, нарастающую мелодию голоса Джо Эрнандеса, объявлявшего предварительные забеги, он уже начал сомневаться, не забрать ли коня снова.

На ипподроме секретарь скачек озабоченно оглядывал толпу. На трибуне хаотично передвигались двадцать тысяч человек. Еще одна отмена станет катастрофой. Поднявшись к ложам, секретарь разыскал Говарда и сказал, что не стоит разочаровывать поклонников в третий раз. Через несколько минут Говард пришел на конюшню тридцать восемь. Они со Смитом обсудили, стоит ли отправлять Сухарика скакать, и Говард подчеркнул, что не желает испортить еще один день руководству ипподрома и болельщикам. Смит не мог назвать веской причины сняться с соревнования. Он подавил тревогу и решил участвовать.

Когда тренер вывел коня, Вулф ждал их в паддоке, и Смит подсадил жокея в седло. Ледяной склонился в седле к Говарду:

– Мы сегодня установим рекорд ипподрома для вас, мистер Говард.

Он быстро стартовал, стремясь вывести Сухарика в лидеры. С внешней стороны с ними поравнялся Сегодня, старый соперник по 38-му году. Кони стремительно скакали по бэкстретчу ноздря в ноздрю. Дуэль продолжалась: одна восьмая мили, четверть, половина. Скакуны отсчитывали промежутки один за другим. Вулф собирался сдержать слово – рекорд ипподрома будет взят.

Бесчисленное количество раз на длинном бэкстретче «Санта-Аниты» ноги Сухарика отрывались от земли, вытягивались в длинном скачке, ударялись о грунт, а затем сгибались у него под животом. С каждым скачком сила около двух тысяч фунтов обрушивалась на кости и мягкие ткани обеих передних ног. Сегодня и Сухарик, все еще скача с рекордной скоростью, вместе наклонились для дальнего поворота. Сухарик сменил ведущую ногу, так что левая передняя несла наибольшую нагрузку. При каждом скачке он разворачивался на этой ноге, огибая поворот на скорости, близкой к сорока милям в час. Вулф не подозревал, что под ним сейчас что-то пойдет не так.

На середине поворота Сегодня начал уходить вперед. Сухарик отчаянно боролся, но отставал. Сегодня оторвался на целый корпус, а затем сдвинулся к бортику. Вулф направил Сухарика вовне, чтобы обойти Сегодня, и подхлестнул его. Сухарик устремился вперед, тяжело приземлившись на левую переднюю.

Вулф услышал резкий треск.

Сухарик перешел на неловкий, подпрыгивающий шаг и опустил голову. Перенеся вес назад, Вулф потянул поводья и задрал голову коня наверх, пока конь выставил ноги вперед и вернул равновесие. Сухарик собрался и продолжил скачку. Вулф замер на несколько скачков, проверяя, нет ли хромоты, но ничего не заметил. Возможно, будь в седле Поллард, он бы ощутил легкий сбой ритма, как если бы игральная карта билась о спицы крутящегося велосипедного колеса. Но движения Сухарика было сложно прочитать – жокей не ощутил ничего странного. Он просто решил, что конь споткнулся о что-то твердое на дорожке.

Вулф оставил сомнения. Он нагонит Сегодня на финишной прямой. Выйдя на нее, он нацелился обойти Сегодня с края и совершил самую большую ошибку в своей карьере: он потянулся назад и ударил Сухарика хлыстом по бедру.

Сухарик ускорился, и вдруг что-то под ним отказало. Теперь Вулф чувствовал неровность скачков – боль. Он встал в стременах и принялся замедлять коня. Сухарик пересек финиш вторым, отстав чуть больше, чем на два корпуса. Сегодня установил рекорд.

Сухарик несся по дорожке. Вулф хотел спешиться, чтобы облегчить коню ношу, но он скакал слишком быстро. Если Вулф спрыгнет сейчас, Сухарик, подчиняясь лошадиному инстинкту убегать от боли, вероятно, поскачет по всему ипподрому, усугубив травму. Жокей должен был проконтролировать снижение скорости. Он потянул на себя поводья. К моменту, когда они достигли поворота, он достаточно замедлил Сухарика, чтобы спрыгнуть. Вулф сбросил стремена, перенес вес на руки, перекинул правую ногу через круп Сухарика и оттолкнулся. Коснувшись земли, он побежал и схватил стремена, затормозив коня.

Он взглянул на его ногу. Крови не было, и конечность выглядела неповрежденной. Вулф провел Сухарика вперед на несколько шагов: он закивал головой, держа левую ногу на весу. Помощник верхом на лошади, чьей задачей было ловить сбежавших коней и помогать травмированным, прискакал и взял Сухарика под уздцы. Медленно и аккуратно он повел Сухарика назад к трибуне. Вулф возвратился один.

Бывшие у ресторана Смит и Говард бежали вниз, Смит несся впереди, врезаясь в людей и расталкивая всех на своем пути. Говард спешил следом. Они выскочили на дорожку и побежали к Сухарику.

Помощник подвел коня к Смиту. Сухарик держал на весу левую ногу, тренер наклонился к ней. Рядом стоял и смотрел на коня Вулф. У него побелели губы. Прибежавший Говард взглянул на Сухарика, затем обернулся к Вулфу. Он почти потерял самообладание:

– Что ты наделал? – закричал он. – Джордж, что ты наделал?!

Вулф как-то объяснил, что думал, будто конь всего лишь споткнулся, что не заподозрил травмы. Он смотрел, как оказывают помощь Сухарику, затем вернулся в жокейскую и сидел там, потерянный. Он позвонил тренеру Уайти Уайтхиллу, прося освободить его от последнего забега.

Подъехала ветеринарная карета скорой помощи. Смит выпрямился и отогнал ее в сторону – он должен был посмотреть, как шагает конь. Говард держал поводья, а конюх набросил ему на спину покрывало. Они повели Сухарика в сторону конюшен, тот кивал головой при каждом шаге. Говард шел рядом, а Смит отстал далеко позади, хмурясь и пригибаясь, чтобы разглядеть походку коня. Он видел, что проблема была с бабкой[135].

Печальная процессия прошла мимо трибуны. Пораженные болельщики глядели ей вслед.

В нескольких сотнях миль к югу Том Смит грелся на солнце на конюшне «Голливуд-Парка». Он следил за Каяком, который, высунув шею из-за низких ворот, осматривал бэкстретч.

Для Смита настали непростые времена. Сначала Сухарик получил травму, затем Каяк совершенно неожиданно поранился, когда что-то понесло ветром через дорожку, заставив коня отскочить в сторону. Он неудачно приземлился, глубоко порезался и был неспособен продолжать тренировку. Закончив лечение, он вернулся к скачкам, но вновь повредил себе что-то. Смит держался за безумную надежду, что Сухарик когда-нибудь вернется.

Смит разглядывал Каяка. Подошел репортер:

– Как здорово бы было, если б Сухарик мог вернуться, верно?

Смит выпрямился на стуле.

– То есть вы думаете, он не вернется? – сурово спросил он.

Смущенный репортер, заикаясь, пробормотал что-то насчет редкости успешных возвращений.

Смит поднялся:

– Сухарь вернется. – Голос его звучал эмоциональнее, чем ему хотелось бы. – Он вернется и посрамит все спортивное сообщество.

Смиту было не по себе. Он взял себя в руки и улыбнулся репортеру.

Каяк продолжил глядеть из-за ворот.

Январь был на исходе, а Сухарик все еще не соревновался. Уичси, Овод – все его соперники успешно готовились. Дожди не прекращались, дольше ждать было нельзя. Смит вывел Сухарика и Каяка на интенсивную тренировку. На этот раз Полларду разрешили скакать на Сухарике во весь опор. Все попрятались от проливного дождя, а Сухарик с Каяком молниеносно преодолели шесть фурлонгов за 1:13, причем Поллард все время оттягивал поводья, упираясь ногами в «панель управления». Конь и жокей остались невредимы. Через несколько дней Смит снова вывел Сухарика, и вновь он показал великолепное время – 1:12,4 за шесть фурлонгов. Поллард сказал, что никогда еще конь не был в лучшей форме.

После тренировки Смит предложил кандидатуру Полларда на «Сан-Фелипе гандикап», который должен был состояться 30 января. Поллард ожидал решения, позволят ли ему сесть в седло. Но Говард выставил условие: Рыжий сможет скакать, только если ему позволит его состояние. Если же нет, его заменит Вулф. Он ничего не добавил о стотысячнике, до которого оставался лишь месяц.

Вулф и Поллард пережили первый кризис своей дружбы. Для Полларда не было ничего важнее получить шанс скакать на Сухарике. Конь значил для него спасение от нищеты, возможность исполнять свой долг отца и мужа, восстановление в профессии и конец длительного публичного позора. Однако Вулфу не давало покоя поражение на длину носа в 1938 году, а также вина за то, что он, быть может, усугубил травму коня в 1939-м. Объявив во всеуслышание, что выбор стоит между Вулфом и Поллардом, Говард, сам того не ведая, столкнул двоих друзей лбами.

Где-то в хозяйственной зоне ипподрома Вулф и Поллард страшно разругались из-за Сухарика, дело дошло почти до драки. Когда они разошлись, их дружбе пришел конец.

Утро 29 января было солнечным и ясным. Говард отправился в долгий пеший путь в офис управляющих, чтобы подать заявку на завтрашний «Сан-Фелипе». Пока он не спеша шагал по ипподрому, стрелка барометра в кабинете секретаря ипподрома сместилась в сторону дождя. Говард подал заявку. Видя, что Сухарик участвует, сотрудники радио Эн-би-си принялись устанавливать на «Санта-Аните» оборудование для национальной трансляции. Барометр все падал, над головами сгущались тучи. Наутро, когда Сухарик вышел на финальную пробежку, начался дождь. Затем погода снова прояснилась, и Говард отправился на ипподром, скрестив пальцы.

После третьего забега Дэвид Александер разыскал Говарда в конном клубе:

– Чарли, дождь пошел.

– Нет! – воскликнул Говард чересчур громко. – Третий раз подряд! Так просто не может быть.

Он выглянул в окно.

– Может, прекратится… – тихо сказал он.

Лило все сильнее и сильнее. За полчаса до забега Говард и Смит сели в машину и объехали ипподром. Дождь барабанил по крышам. Конь отчаянно нуждался в скачке, но дорожку слишком размыло, чтобы рисковать. Когда сообщение о снятии появилось на табло, зрители засвистели. Солнце незамедлительно выглянуло опять.

Отмены уже вызывали смех. Дэвид Александер писал: «Ищет работу вызывающий дождь скакун. Отзывается на кличку Сухарик. Гарантирует вызвать грозу, куда бы ни приехал. Способен решить все проблемы с орошением для фермеров, пострадавших от пыльных бурь, и существенно упростить Федеральную программу мелиорации в засушливых регионах. Все предприятия, в данный момент осуществляющие деятельность в рамках Федерального закона о банкротстве, могут мгновенно вернуть ликвидность, обратившись к услугам этого волшебного животного… Хронометристы Сухарика уже побросали свои секундомеры и теперь пользуются барометрами».

Дождь так и продолжался. Неделю спустя Сухарика вновь пришлось снять с турнира.

Говард не находил себе места и нуждался в чем-то, что бы его отвлекло. Услышав, как помощник жокея сокрушается, что не хватает средств создать жокейскую бейсбольную команду, он оживился:

– Я все улажу. Сколько потребуется?

Помощники насчитали примерно двадцать три доллара и восемьдесят центов на человека.

– Дерзайте и ни в чем себе не отказывайте, – сказал Говард.

Когда он пришел на матч жокеев, ему было приятно видеть, что они отметили его щедрость, заказав форму в его красно-белых цветах с треугольной эмблемой Говарда. А вместо собственных фамилий, жокеи нанесли на спины клички его лошадей. Он приходил на каждый матч, шутливо болея за команды соперников.

Шли дни. До гандикапа «Санта-Анита» оставались лишь недели. Сухарик по-прежнему еще не соревновался. Поклонники так жаждали его увидеть, что, когда Смит однажды решил побаловать их, устроив между забегами на «Санта-Аните» открытую тренировку, посмотреть ее собралась внушительная аудитория в сорок тысяч человек. Однако тренировок было недостаточно: «Он набирает вес, – жаловался Смит, – а ведь мы кормим его как птичку». Сухарик сильно запаздывал с подготовкой, шансы на участие в стотысячнике таяли с каждым днем. Вулф не мог дольше ждать: под давлением тренеров, желавших нанять его для турнира, он сдался и договорился скакать на Оводе.

В ушах Полларда раздался звонок, и он почувствовал, как Сухарик опустился и оттолкнулся под ним, заколотил копытами по грунту и устремился вперед. Был и оглушительный крик семидесяти пяти тысяч голосов, и топот лошадей, и летящие ветер и грязь, и нереальное воздушное чувство, как исчезают тяжесть и гравитация.

Они первый раз скакали по финишной прямой, и Поллард ощущал, как правильно скачет Сухарик, как мягко перебирает ногами. Впереди был Уичси, Поллард дал Сухарику преследовать его. Они вошли в первый поворот, Поллард держал коня в одной полосе от бортика, впереди открывался прямой путь. Прекрасная позиция.

Жокей мог чувствовать темп, когда они выпрямились на бэкстретче, – головокружительно быстрый. Однако он знал, что Уичси вынослив, и не мог позволить ему уйти. Нужно было загнать его, чтобы он выбился из сил. Поллард держал Сухарика в полкорпуса позади Уичси, на достаточном расстоянии от бортика, чтобы освободить себе место для скачки. Сопернику было тяжело удерживать лидерство. Оба коня пронеслись по бэкстретчу вместе, преодолев шесть фурлонгов за 1:11,2, несмотря на то что скакать предстояло аж милю с четвертью – лучшие спринтеры в мире не выдержали бы такого темпа[139]. Уичси бился вдоль бортика, стелясь по бэкстретчу и силясь удержать голову впереди. Сухарик преследовал его хищными бросками. Когда они приближались к дальнему повороту, за ними скакал Свадьба, прямо позади с внешней стороны от Сухарика. Они преодолели милю за 1:36, почти на секунду быстрее, чем двойной рекорд Сухарика и Боевого Адмирала в матче 1938 года. Сухарик все еще давил на Уичси, в седле Поллард был львом, затаившимся перед смертельным броском.

Они накренились на финальном повороте, и Сухарик потянул поводья в руках Полларда, сообщая, что готов. Бортик уехал влево, а рядом поднимался и опускался круп Уичси. Свадьба пошел в атаку, бросая на них тень с правой стороны. Поллард оставался, где был, держась в одной полосе от ограждения, оставляя себе место, чтобы в нужное время обойти Уичси.

Соперники сближались, расстояние между ними сокращалось. Кони были с обеих сторон, их фигуры вытягивались в чрезвычайном напряжении. Вдруг, в одно мгновение, они сместились к внешней бровке с синхронностью стаи птиц, поворачивающей в небе. Свадьба скакал, тесня Сухарика, толкая его к бортику позади Уичси. Путь вперед был отрезан.

Сухарик почувствовал угрозу и потянул за поводья, но Полларду некуда было его направить. Он приподнялся в седле, держась за спину Сухарика, его нога напряглась под весом. Уичси и Свадьба встали перед ним стеной. Ужасная мысль мелькнула в уме Полларда: «Нам не выбраться».

Жокеи в группе преследования услышали глубокий, отчаянный зов, взлетевший над криками толпы. Это взмолился Поллард. Мгновение спустя Уичси покачнулся и сместился на несколько дюймов влево, как раз когда Свадьбу по инерции занесло чуть вправо. Перед Сухариком открылся узкий зазор. Поллард мысленно измерил его. Может быть, его хватит, а может – нет. Если Поллард попытается пройти в него, велика вероятность, что он ударится правой ногой о Свадьбу. Он знал, что это будет значить. От Сухарика ему нужен был взрыв, вся его прежняя скорость и даже больше. Он пригнулся в седле и заорал: «Сейчас, папаша!»

Неся на себе сто тридцать фунтов, на двадцать два больше, чем Свадьба, и на шестнадцать больше, чем Уичси, Сухарик совершил невероятный рывок. Он врезался в зазор, пропал между двумя более крупными соперниками, затем вышел в лидеры. Нога Полларда избежала удара о Свадьбу, хотя расстояние между ними было не больше дюйма. Уичси постарался поспеть за Сухариком. Поллард позволил коню подразнить его, поиздеваться, и Уичси пал духом. Сухарик ушел вперед и ворвался на финишную прямую в одиночку, оставив соперников позади. Поллард опустил голову и скакал изо всех сил. Над толпой раздался голос Джо Эрнандеса, выкрикивающего имя Сухарика, и его сразу же поглотил рев толпы. Один из конюхов крикнул Марселе, что Сухарик впереди. Она завизжала.

Во всей какофонии этого удивительного момента Поллард ощущал мир. Сухарик тянулся вперед и отталкивался, а Поллард сгибался и выпрямлялся у него на спине – они дышали в унисон. «Мы одни», – подумал Поллард.

Двенадцать напрягших силы скакунов; Говард и Смит на трибуне; Агнес в бушующей толпе; Вулф позади него, верхом на Оводе; зажмурившая глаза Марсела на водовозе; прыгающие и орущие репортеры в пресс-ложе; семья Полларда, окружившая радио в доме соседей в Эдмонтоне; десятки тысяч вопящих зрителей и миллионы радиослушателей, представляющих турнир в своем воображении, – все это ушло. Мир сузился до мужчины и его коня, они скакали.

Посреди финишной прямой от основной группы оторвался поздний атакующий и погнался за Сухариком, призраком его прошлого. Это был Каяк, яростно догонявший их. Поллард даже не обернулся, он знал, кто это.

Он ощутил замедление – в последний раз в жизни Сухарик притормозил, чтобы позлить соперника. Каяк нагнал их. Его жокей Бадди Хаас никогда не слышал таких громовых раскатов с трибуны и центрального поля. Позже он расскажет, что обрушил на Сухарика все силы, что у него были.

Поллард дал Сухарику насладиться эти последним противником, а затем вновь обратился к нему с просьбой. Жокей почувствовал приятное давление внезапного ускорения. Секунду спустя Поллард с Сухариком снова были одни: они летели по дорожке, уходя от Каяка все дальше и дальше, и над их головами пронеслась финишная проволока[140].