Татьяна Бэк

Нарушу все твои законы

Глава 1

– Подсудимый, сядьте немедленно! Я не давала вам слова! – судья Игнатова гневно стучит молоточком, а седые кудри недовольно трясутся в такт.

– Ваша честь, но ведь этот… кхм… нехороший гражданин врёт! – не умолкает мой подзащитный, которого сейчас мне очень хочется прибить.

Пытаюсь пнуть его под столом, дёргаю за край дурацкой длинной футболки, но проще остановить поезд на полном ходу, чем этого невыносимого двухметрового двадцатипятилетнего мажора, уверенного в своей правоте.

Я же знала, что с таким клиентом будут проблемы, почему не послушала интуицию? Марк Юрьевич Суров – ходячая заноза, парень-катастрофа… Ещё и крайне наглая, сексуальная и самоуверенная катастрофа.

– Этот якобы потерпевший, утверждающий, что я на него напал в подворотне, на самом деле затащил туда девчонку и домогался её! Да, я ему врезал и считаю, что мало врезал! – не унимается парень.

– Это похвально, что вы хотели защитить девушку, тем более юную… – обречённо выдыхает судья, понимая, что воззвать к порядку не получается.

– Дело не в её возрасте. Если бы этот мудак затащил в подворотню вас, то я сделал бы то же самое!

– Меня?! Зачем бы он меня затащил? – глаза Игнатовой округляются, а кудряшки трясутся уже не яростно, я игриво-смущённо.

– Ну вы же женщина! Красивая женщина! – поясняет мой подзащитный, ввергая председательствующую в ступор.

Вижу, как эта суровая дама, курящая, как паровоз и умеющая приложить словом так, что мало не покажется, вдруг заливается девичьим румянцем и нервно хихикает.

Ай да Марк, ай да хитрый жук! Подкатил к нашей несгибаемой, да так красиво. А она-то и поплыла… Не понимаю, неужели даже предпенсионные мудрые циничные тётки ведутся на обаятельных плохишей.

Я от таких парней даже в молодости старалась держаться подальше. Хотя кого я обманываю, – они просто не замечали меня, серую мышку в нелепых очках и с россыпью веснушек на бледном лице.

Мне, наконец, удаётся буквально насильно усадить подзащитного, но лишь после того, как тонкой, высокой шпилькой ввинчиваюсь в его ногу, обутую в брендовый белоснежный кроссовок.

– Ай, Ирма Петровна… Больно же… – шипит он, невинно хлопая на меня своими бесстыжими кошачьими янтарными глазищами, изображая пай-мальчика.

Не верю!

– Марк, ещё одна выходка и ищи себе нового адвоката! Меня достали эти фокусы! Я тебе не нянька и не мать! – произношу, едва шевеля губами, чтобы не злить строгую Игнатову, – мне-то она нарушения порядка точно не простит.

– Вы слишком молоды, чтобы быть моей матерью! – шепчет порочно, а улыбочка прям ангельская.

Этот молокосос меня клеит, что ли? Ну да, возможно, в матери я ему не гожусь, но всё же у нас разница в десять лет. Я его адвокат, а не девчонка из клуба.

– Свои нелепые подкаты оставь для сверстниц или женщин с климаксом, готовых повестись на обаятельную мордаху. Со мной это не пройдёт! – режу холодно, но этого наглеца ничем не пронять.

– Вы правда считаете меня обаятельным?

Хочу ответить что-нибудь едкое, но судья бросает на меня недовольный взгляд, и я вынуждена прикусить язык, на котором вертится пара-тройка весьма подходящих фраз.

Словно этого мало, в сумочке начинает истошно вибрировать телефон. Мне даже не нужно смотреть, от кого вызов, я интуитивно понимаю, что это опять названивает мой ненаглядный супруг, дабы напомнить, что сегодня мы приглашены к матери его.

При мысли, что мне придётся тащиться минимум час в область, чтобы обозначить своё почтение свекрови и поздравить её с именинами, вдоль позвоночника пробегают колкие мурашки, а внутри зарождается протест. Какого сервитута? Я и так целый день на работе! А на завтра мне нужно подготовить два исковых заявления. Но вместо этого мне придётся сидеть за столом с кучей родственников Игоря, которые меня недолюбливают, и слушать о том, что я хреновый адвокат, раз не смогла спасти бизнес своего мужа.

Кажется, у меня на лице отображаются мои эмоции, хотя обычно себе не позволяю подобного, – взгляд Марка становится пытливым, внимательным и удивительно вдумчивым.

– Ирма, у вас всё в порядке? – спрашивает проникновенно.

Даже не нахожу сил одёрнуть парня за то, что обращается ко мне без отчества, просто натягиваю дежурную улыбку и пожимаю плечами. Не хватало ещё поведать подзащитному о своих проблемах.

– Уважаемый адвокат, может, хватит шушукаться с вашим клиентом? – звучит по всему залу заседаний ледяной голос судьи, напитанный настоящей женской ревностью. – Я, вообще-то, пытаюсь донести до стороны защиты, что вы должны отыскать эту девушку, за которую вступился подсудимый, раз следствие не смогло этого сделать. Не мне же вас учить! И в связи с тем, что я ухожу в отпуск, переносим дело на месяц! Но учтите, я планирую вынести приговор уже в этом году. Если за это время не найдёте девчонку-свидетельницу, Марк Юрьевич сядет, причём надолго!

Глава 2

Вылетаю из зала судебных заседаний с горящими ушами. Ощущение такое, что меня сейчас окунули в чан с дерьмом. Игнатова явно намекала на то, что я слишком интимно общаюсь с подзащитным. Да я уже больше десяти лет в профессии, у меня репутация непогрешимой, правильной, волевой стервы, за которую я так боролась, чтобы стать одним из ведущих адвокатов области. Неужели позволю какому-то симпатичному нагловатому сопляку сломать всё, что строила с таким трудом?

Цокая неудобными шпильками, давно ставшими частью моего идеального образа, спешу к своей машине. От ненаглядного супруга пара десятков пропущенных и примерно столько же сообщений. Игорь укоряет меня в трудоголизме, подозревает в измене, предлагает развестись и тут же просит прощения.

Конечно, он считает, что гениальный художник имеет право на подобные «закидоны», не слишком заботясь о том, каково мне кататься на этих эмоциональных качелях. С тех пор как выставочный зал Игорька, посвящённый исключительно его работам, закрыли – перепады в переменчивом настроении стали ещё более непредсказуемыми.

Только вот теперь я перестала верить в гениальность супруга… Розовые очки, сквозь которые взирала на него, будучи двадцатилетней влюблённой девчонкой, давно разбились… причём стёклами внутрь.

– Ирма, вы мне ответили, всё ли у вас в порядке! – звучит низкий бархатный баритон моего подзащитного, когда получаю шубу в гардеробе суда.

Его длинные мощные руки прирождённого баскетболиста ловко перехватывают верхнюю одежду и очень аккуратно набрасывают её на мои плечи. Кажется, что на секунду оказываюсь внутри тёплого безопасного мира из мужских объятий и искусственного меха, который выглядит и стоит, как натуральный. Так хочется побыть в этом сладком уютном плену…

– Марк, я просила не устраивать выступлений и сдержать норов! – начинаю строго. – Мне не нужны проблемы. Моя репутация выстраивалась годами, а ты своим поведением можешь её разрушить! Ты должен следовать моим приказам!

Кажется, я начинаю говорить слишком громко, – на нас с недоумением оглядываются. Как же стыдно! Я всегда считала себя очень разумной и взвешенной, а сейчас ору, словно торговка на рынке.

– Приказам? – демон-соблазнитель облизывается так, будто готов меня сожрать, но лишь крайне галантно поправляет воротник-стойку на моей шубе. – Обычно я отдаю приказы, а все стремятся их тут же исполнить. Особенно в постели. Хотя такая госпожа, как вы…

Наглец мечтательно закатывает глаза.

– Уверен, что на вашу совершенную фигуру латекс сядет идеально! – хрипит Марк, ехидно ухмыляясь. – Такой невероятной женщине я даже позволил себя отшлёпать.

Теперь и мои щёки становятся пунцового цвета. Хочется зарядить по этой наглой, самодовольной и привлекательной морде, но понимаю, что скандал уж точно ни к чему. Всё, решено, разорву договор с Марком, и плевать, что за него просили крайне уважаемые люди.

Запахнув шубку на груди, срываюсь с места, загадывая себе в наступающем году новую нервную систему и адекватных подзащитных. А этот двухметровый красавец пусть отправляется куда хочет: хоть в тюрьму, хоть к чертям собачьим, хоть к новому адвокату, готовому терпеть его выходки.

На порожках суда, скованных первым льдом, едва не поскальзываюсь и судорожно перебираю ногами по ступенькам, надеясь не рухнуть на грязный асфальт внизу. Только этого не хватало для полноты и глубины полнейшего звездеца дня сегодняшнего!

Но на последней ступеньке каблук предательски скользит, а мой несчастный копчик готовится к встрече с обледенелым краем каменного порожка.

– Привет, жена!

Чьи-то руки не очень ласково ловят меня за шиворот, а обоняние желает отключиться из-за удушливой волны слишком сладко-пряного парфюма и коньячного перегара. Этот запах я ни с чем не спутаю.

– Игорь, мне больно! Ты меня так задушишь! – хриплю, чувствуя, как ворот шубки пережимает горло.

Хватка слабеет, и я поворачиваюсь к мужу. Как и следовало ожидать, он уже слегка под шофе, на оплывшем лице сеточкой расползлись алые капилляры, губы капризно поджаты.

– Что ты здесь делаешь? – интересуюсь напряжённо.

Судя по нездоровому блеску глаз, у супруга сейчас состояние, когда ему хочется эмоций и куража.

– А я что, не могу встретить любимую жену с работы? – громко начинает Игорь хорошо поставленным голосом. – Или ты меня стесняешься? Своего безработного мужа, которому не захотела помочь спасти дело его жизни?

Пытаюсь оттащить ненаглядного от здания суда, ибо у представления Игоря уже появляются заинтересованные зрители, но его не сдвинуть с места.

– Или ты просто не хочешь, чтобы твой любовник меня увидел? Я знаю, Ирма, что он есть! Я художник, у меня тонкая душевная организация, – всё чувствую!

Ну вот, опять старые песни о главном. Это уже даже неинтересно.

На секунду в голове появляется вполне резонная мысль: «А какого художника я не развожусь со своим художником?» Но когда представляю, сколько вымотанных нервов меня ждёт, становится дурно.

– Игорь, поедем, твоя мама нас заждалась уже! – увещеваю спокойно разошедшегося мужа, аккуратно хватая его под локоть и стараясь увести к машине.

Но супруг отталкивает меня надменно. Проклятые шпильки всё же предательски едут по льду, и я приземляюсь пятой точкой в грязный сугроб. На секунду в глазах темнеет, а когда зрение вновь фокусируется, словно в замедленной съёмке вижу, как в скулу Игоря прилетает увесистый кулак, отправляя мужа в нокаут.

Глава 3

– Ирма, я уже третий раз за день спрашиваю, всё ли у вас в порядке? – слышится сверху мурчаще-рычащий голос Марка, а затем он появляется в поле зрения, нависая надо мной.

Высоченный, широкоплечий – закрывает собой весь обзор. Светлые волосы как-то по-киношному развиваются на ветру, так не бывает в обычной жизни.

А я сижу в своём грязном сугробе, чувствуя, как намокает одежда, а на глаза наворачиваются едкие горячие слёзы. Кажется, если скажу сейчас хоть что-то, то не выдержу и разревусь, а уж этого точно не могу позволить.

– Ты чего без шапки? – вдруг выдаю неожиданно для себя.

Марк щурится, словно пытаясь взглядом-рентгеном проверить, нет ли у меня сотрясения мозга, а затем закидывает голову и начинает хохотать так искренне, весело и задорно, что сама невольно улыбаюсь.

– Вы удивительная женщина, Ирма! – выдаёт он, отсмеявшись.

– Ирма Петровна! – поправляю строго, но парень уже не слушает, а вдруг поднимает меня на ноги, с такой лёгкостью, будто я ничего не вешу.

Носки ботинок не касаются земли, вишу в воздухе, перебирая ногами в сильных, надёжных объятиях подзащитного, который моложе меня на десять лет. Но это не самое страшное… Хуже то, что мне в его руках удивительно спокойно.

– Отпусти… – шепчу испуганно, понимая, что за нашим затянувшимся спектаклем наблюдают охочие до зрелищ прохожие и посетители.

Боже, как же стыдно! Хорошо, что знакомых лиц не вижу среди любопытствующих, а то просто провалилась бы под землю.

Мои ноги касаются асфальта и одновременно с этим слышу рядом стон Игоря, начинающего приходить в себя.

– А это что за хрен с горы? – презрительно интересуется мажор, чуть ли не сплёвывая на поверженного противника.

– Этот, как ты выразился, «хрен с горы» – мой муж!

А вот теперь на месте наглого, уверенного в своей неотразимости котяры появляется настоящий разъярённый хищник: янтарные глаза Марка становятся чёрными от расширившихся зрачков, порочные губы, изогнутые в постоянной усмешке, сжимаются в узкую прямую линию, на скулах выступают желваки.

– Тогда почему он позволяет так себя вести с тобой? – рычит парень, делая широкий шаг в сторону Игоря.

Сердце замирает от страха, – ощущение такое, что Марк сейчас будет своими белоснежными кроссовками втаптывать моего супруга в асфальт. Даже не замечаю обращения на «ты», точнее – пропускаю мимо ушей.

– Это не твоё дело! Лучше, помоги мне погрузить его в машину. На нас люди смотрят.

Наши взгляды встречаются, скрещиваются, словно шпаги, но сейчас точно не время для зрительной дуэли.

– Пожалуйста… – шепчу одними губами, залипая в расплавленном янтаре зрачков красавчика.

Он фыркает недовольно, всем своим видом демонстрируя осуждение и порицание, а затем не слишком заботливо встряхивает Игорька, хватает его под мышку, словно мешок картошки, и кивает вопросительно.

Устремляюсь к своей машине, попутно отряхивая пятую точку, с ужасом представляя, как выгляжу со спины после падения, подзащитный с "драгоценной" ношей тянется следом.

Наконец, процесс транспортировки завершён, Игорёк загружен на заднее сидение, откуда теперь доносятся матерные угрозы и пьяные всхлипы. Наверное, нужно везти мужа в больницу, но тогда…

– Чёрт! – шиплю, стоя возле машины и сжимая виски руками.

– Ирма, что? – взволнованно спрашивает Марк, склоняясь ниже. – Головой ударилась? Что-то болит?

– Хватит мне тыкать! И обращайся ко мне по имени-отчеству! – чуть не всхлипываю от усталости и отчаяния. – Я не знаю, как мне теперь быть с мужем. Если отвезу его в больницу, они подадут информацию об избиении в полицию. А тебе… тебе и так светит срок. Если вскроется, что ты ударил Игоря…

– Без паники! Сейчас всё разрулю!

Не успеваю произнести больше ни слова, а мой неугомонный подзащитный ловко запрыгивает на заднее сидение к своему противнику и захлопывает дверь. Сквозь тонированные стёкла не понять, что происходит внутри. Искренне надеюсь, что Марк не убивает там моего благоверного… Хотя это бы, конечно, решило часть моих проблем.

Невольно усмехаюсь своему цинизму. Кажется, я и впрямь стала бесчувственной стервой. А хотя чего ещё ожидать от женщины, которая вынуждена в одиночку противостоять целому миру, нести на себе порой невыносимый груз ответственности за благополучие и свободу людей и при этом никогда не выглядеть слабой или сдавшейся?

Глава 4

Марк вылезает из машины довольным и ленивым, словно находится где-то на ретрите на тёплых островах, а не в эпицентре цунами, в который разом превратилась моя жизнь.

– Игорь жив? – интересуюсь хмуро. – Учти, что участие адвоката в деле по убийству стоит дороже.

– А у вас классное чувство юмора и стальной характер… – тихо сообщает мой подзащитный, рассматривая меня с уважением, которое только возможно для такого беспринципного балбеса.

– Просто я взрослая женщина, которую уже сложно удивить…

Слова звучат слишком горько, поэтому компенсирую это мёдом улыбки. Только вот этот невыносимый двухметровый сканер считывает мои эмоции, лучше любого именитого дорогостоящего психолога.

– Почему ты с ним. Со своим никчемушником? Он же тебя не достоин! – почти шепчет, интимно склонившись к моему уху.

Горячее дыхание с ароматом мятной жвачки, вишнёвых сигарилл и чего-то не по возрасту мужского, обжигает кожу, вызывает стайку предательских мурашек. Мальчик, тебе бы так сопеть на своих сверстниц, у которых ещё играют гормоны, а в голове нет списка дел, расписанных поминутно на месяца вперёд. Но не скрою… мне приятно. Пятно до сладкой истомы внизу живота.

– Это не твоё дело! – произношу решительно, с трудом отодвигаясь из тестостеронового плена. – Что там с моим мужем? Я хочу показать его врачу!

– Не волнуйтесь! – Марк разгибается во все свои величественные два метра ростом, переставая нависать надо мной. К нему, вместе с обращением на «вы» возвращается привычная насмешливость. – Мы просто побеседовали, а ещё я осмотрел пострадавшего. С ним всё в порядке. Сотрясения и переломов нет. Уверен, что тёплый компресс и ласка любимой жены помогут скорейшему излечению.

Последние слова парень цедит сквозь зубы, плавя меня тяжёлым, слишком взрослым взглядом, в котором всё равно сквозит юношеский максимализм, отказывающийся понимать происходящее.

Котик милый… Хочется погладить по выбеленным густым непослушным волосам, обрисовать пальцем острые скулы и подбородок с ямочкой. Но я уже видела, как быстро в этом обаятельном наглеце просыпается хищник, не ведающий жалости и запретов. Я уже не в том возрасте и запасе эмоциональных ресурсов, чтобы дёргать тигра за хвост.

Хочется сказать ему что-то важное, тёплое, проникновенное, поблагодарить искренне за то, что помог. Но не в моих правилах подкармливать бездомных котов, давать им веру, что приручу, приючу, согрею.

– Откуда у тебя уверенность, что сотрясения нет? – спрашиваю отстранённо, не давая нам обоим рухнуть в свежевскопанный котлован внезапных эмоций.

– Богатый опыт… – хмурая ухмылка делает лицо старше и жёстче. – Работаю тренером в секции баскетбола для трудных подростков. Я там всякого насмотрелся, похлеще, чем на боксёрском ринге. Так что у меня есть базис знаний по медпомощи.

Надо же… Я почему-то думала, что Марк Юрьевич Суров проводит своё свободное время в компании друзей-разгильдяев и прекрасных длинноногих моделей, покуривая кальян и предаваясь сибаритству.

Кажется, мои мысли становятся читаемы по лицу, ибо Марк тут же замыкается, – ощущение такое, что закрывается в драгоценный непробиваемый кокон, – не иначе как бриллиантовый. Аж искрит и переливается… Или это первый снег в этом году, решивший начаться так внезапно?

– Я, Ирма Петровна… – выделяет голосом моё отчество. – Тоже был трудным подростком, прожил в детдоме много лет. Так что не морщите носик и не смотрите с недоверчивым превосходством. Я тоже знаю, почём фунт лиха.

На секунду у меня ощущение, что пропустила удар в солнечное сплетение. Эти горькие слова хлещут меня плетью. Странно, почему меня вообще волнует тот факт, что мой клиент находился в детдоме когда-то?

– Но… – начинаю неловко.

– Я не всегда был Суровым! Мой отец узнал обо мне сыне-бастарде уже спустя почти пятнадцать лет после моего рождения. А мать я уже почти и не помню. Наверное, не слишком она меня любила, раз сдала в интернат.

Чёрт, Ирма, не лезь туда, в эту бездну с чертями, тараканами, комплексами и самодовольством по имени Марк! Тебе это не надо! Этот парень – лишь клиент! Ты ему не мать, не сестра, не возлюбленная и не психотерапевт. Так делай то, что умеешь, – защищай его права и сохраняй профессиональную непредвзятость.

– Ладно, бывайте, госпожа адвокат! – цедит парень, а затем резко разворачивается и направляется прочь, насвистывая беззаботно какую-то попсовую мелодию. Снег падает на его растрёпанные волосы слишком красиво и нереально правильно.

Глава 5

Вечер оборачивается настоящим армагедецом для отдельно взятой меня. Игорёк закатывает скандал, требует вызвать полицию, кавалерию и омбудсмена, засадить за решётку всех малолетних нахалов. Его удаётся успокоить, лишь выдав бутылку коньяка, которую припрятала на Новый год.

Муж выпивает до последней капли и заваливается спать. А я сижу возле кровати и смотрю на него. Пытаюсь найти хотя бы какие-то черты того человека, что полюбила когда-то. Где тот яркий, улыбчивый парень, невероятно привлекательный, который похитил моё девичье сердечко?

Сейчас мне кажется, что сама его придумала. Я помню, как для меня, серой мышки, девочки-заучки внимание Игоря было просто необъяснимым и пугающим. Девчонки завидовали: такой красавец, талантливый художник, на несколько лет старше, да ещё и со своей машиной. Почему он вообще обратил на меня свой взор?

Потом он скажет, что дело было в моём тициановском цвете волос, который его пленил, как художника. Но до этого я пребывала в уверенности, что это всё лишь какая-то игра, и старательно избегала парня, боялась даже заговорить. Но Игорь был настойчив, казалось, что моё поведение лишь раззадорило его внутреннего охотника.

Супруг всхрапывает, и я выныриваю из омута воспоминаний и смотрю с непониманием на мужчину, который что-то бормочет во сне распухшими губами, распространяя вокруг себя непередаваемый аромат перегара.

Когда-то именно Игорь научил меня любить свою уникальную внешность: и бледную кожу, усеянную веснушками, и близорукие почти прозрачные голубые глаза, и непокорные рыжие кудри. Он вылепил меня, словно Пигмалион свою Галатею…

Только вот история у нас не так прекрасна, как у мифического скульптора и его творения. Наше долго и счастливо не задалось, точнее – это самое «счастливо» куда-то очень быстро испарилось. Оказалось, что мы с Игорем очень разные люди. Он – человек искусства, совершенно не приспособленный к жизни и быту. Наверное, он женился во мне в расчёте, что я стану его бесплатной домработницей. Только вот меня эта роль совсем не устраивала.

Мой телефон на тумбочке надрывается неприятным настойчивым жужжанием. Смотрю на экран и невольно чертыхаюсь. Моя ненаглядного свекровь уже весь мозг мне вынесла за последние пару часов. Началось с обвинений в том, что я не привезла её сыночку-корзиночку на именины. А уж когда пьяный Игорёк побеседовал с матушкой, рассказав о том, что мой юный подзащитный заехал ему по мордасам, такое началось… Только вот почему-то супруг не поведал о том, что это спровоцировало.

Если не ответить, Ольга Николаевна так и будет методично и неотвратимо названивать. Её упорству и пробиваемости можно позавидовать, такая мёртвого достанет и заставит сделать то, что ей нужно.

– Алло… – выдыхаю устало в трубку.

– Ирмочка, девочка… – нежно воркует свекровь, которая ещё час назад называла меня неблагодарной, эгоисткой и плохой женой для её сына.

Интересно, что успело измениться за это время. Кошусь на пачку сигарет Игоря, лежащую на балконе. Как же хочется сделать затяжку и просто постоять в тишине, запуская в лёгкие горьковатый дым. Но я бросила, а сила воли – то, что делает меня мной.

– Слушаю вас, Ольга Николаевна. Что-то случилось?

Свекровь всхлипывает да так громко, чётко и артистично, что сразу понимаю, в кого мой супруг такой актёр.

– Ирмочка… Мне звонили какие-то люди. Говорят, что они из организации микрозаймов. Якобы Игорюша набрал кредитов, а меня сделал поручителем. Это ведь мошенники? Да? У тебя же много знакомых в полиции. Пусть поймают этих гадов. У меня вот давление подскочило. Если бы ты привезла Игорюшу ко мне, то сейчас я так не переживала. Сделай что-нибудь. Мой сын не мог под меня набрать кредиты!

– Ваш сын спит пьяный. Когда он проснётся, я всё у него узнаю! Сейчас, в ночи, больше ничем не могу вам помочь! Не берите трубки с незнакомых номеров, завтра я смогу разобраться.

– Но… – недовольно перебивает свекровь.

– Но сейчас уже час ночи, а мне завтра рано вставать! Всего доброго!

Я не чувствую ни малейших мук совести, когда разрываю соединение. На сегодня мой лимит сил исчерпан. Чувствую себя игрушкой с разряженной батарейкой: торможу, еле двигаюсь, зависаю на несколько секунд, прежде чем что-то сделать.

Но есть один незакрытый гештальт. Звонок свекрови будит во мне волну смутных подозрений, от которых до этого отмахивалась. В последнее время мой супруг приобрёл себе весьма недешёвую одежду, взял абонемент в элитный спортзал.

Вытаскиваю мобильник Игоря из кармана его брюк, чувствуя себя полной сволочью. Никогда не думала, что опущусь до того, чтобы проверять телефон человека, с которым сама связала жизнь.

Если паролем будет наша годовщина свадьбы, то не буду копаться в содержимом. Но, как и следовало ожидать, мобильник разблокируется на дату дня рождения Игорька. Ладно, я не полезу в переписку, мне всего лишь нужно проверить его электронную почту и банковский счёт.

Но стоит мне разблокировать экран, как на нём всплывает сообщение с фотографией развратной блондинки и подпись: «Соскучилась, мой милый Игорюша. Хочу тебя безумно. Спасибо за колечко с бриллиантом!»

Глава 6

Хмурое утро встречает меня острым и невыносимым, приступом тошноты. Отчаяние, гнев и усталость перебродили за ночь в желудке, превратившись в едкую смесь, которая подступает к горлу. Но вместо того чтобы разрешить себе хоть минутную слабость, я загоняю эмоции в самый дальний угол, запираю на тяжёлый амбарный замок и встаю под ледяной душ.

Ощущение такое, будто это не Игорёк выхлебал вчера бутылку коньяка, а я. Виски давит стальным обручем, сердце скачет, явно намереваясь проломить грудную клетку. Пока вода стекает по коже, обжигая холодом, в голове строятся планы. План А: взять себя в руки, найти девушку-свидетельницу и вытащить Марка из этой истории. План Б: отказаться от защиты Марка, развестись с Игорем, сбежать на необитаемый остров и изменить имя. План Б кажется гораздо привлекательнее, но является несбыточной фантазией для взрослой женщины с ипотекой и репутацией. Когда я выхожу из ванной, слегка прочистив голову, завёрнутая в банный халат, Игорь уже сидит на кухне. Он смотрит на меня заплывшими, виноватыми глазами и держит в руках две таблетки от головной боли и стакан воды. Вид как у нашкодившей собаки, нагадившей в углу и знающей, что виновата. – Прости, – хрипит он. – Вчера… я не помню, что было. Я о чём-то наврал маме? От неё много пропущенных. Решил сперва у тебя спросить, чего хоть было. Его попытка казаться жалким и раскаявшимся выглядит фальшиво, отдавая дешёвой театральщиной. Раньше это работало. Раньше я верила, что за этой слабостью скрывается ранимая творческая душа. Теперь я вижу перед собой лишь слабого, эгоистичного мужчину, который набрал кредитов на любовницу, пока я выбивалась из сил, оплачивая наши счета. – Не просто наврал, – произношу спокойно, подходя к супругу, беря из его ладони таблетки и проглатывая их без воды. – Ты поставил мать поручителем по твоим микрозаймам. Или ты и это не помнишь? Цвет лица Игоря из серо-землистого становится зеленоватым. Он отводит взгляд, издавая что-то среднее между хрипом и стоном. Надеюсь, его сейчас не стошнит на новый ламинат, который, кстати, тоже был оплачен из моего кошелька.

– Это временные трудности, Ирма. Я инвестировал в новый проект… картины в стиле… – супруг мнётся, не найдя подходящего вранья. – В стиль «колечко с бриллиантом для блондинки»? – спрашиваю я, и моя ледяная невозмутимость, должно быть, звучит страшнее любого крика.

Но кто бы знал, каких усилий мне стоит держать себя в руках, прятаться за маской хладнокровной, насмешливой ледяной королевы… Ведь внутри меня огненный шторм, который вот-вот спалит дотла, оставляя после себя безжизненную пустыню. Игорь замирает, сжимается, разом становясь меньше, будто желает пропасть, исчезнуть с нашей кухни. Его глаза бегают из стороны в сторону – к карману брюк, где лежал телефон, затем ко мне.

– Ты проверяла мой мобильник? – в его голосе сквозит не вина, а возмущение, оскорблённое достоинство. Как будто я нарушила главный закон вселенной, в центре которой находился он, великий и непонятый Игорь. – Мне звонила твоя мать и пожаловалась на коллекторов, которые на неё вышли из-за твоих долгов! – с ухмылкой произношу, не удостоив вопроса ответом. – Игорь, мы разводимся. Подам заявление сегодня же. Я вызову риелтора, квартира выставляется на продажу. Твои долги – твои проблемы. С матерью разбирайся сам. Игорь открывает рот, чтобы начать привычный спектакль с угрозами, слезами, шантажом. Но я впервые за многие годы смотрю на него не как на мужа или проблему, а как на оппонента по тяжёлому процессу, который предстоит. И взгляд у меня, наверное, соответствующий – безжалостный и непробиваемый. По крайней мере, «ненаглядный» отшатывается, глядя на меня с испугом. – Если ты попробуешь мне мешать или выставить меня виноватой в глазах общих знакомых, – произношу тихо, наклоняясь к дрожащему супругу так, чтобы он прочувствовал холод моего тона, – я затаскаю тебя по судам и сделаю всё для возврата всех средств, вложенных в твой «бизнес» за последние пять лет. У меня есть все чеки, расписки и переписки. Ты останешься не только без жены, но и с долгами, которые превысят твои нынешние в разы. Я тебя уничтожу юридически. Понял? Супруг кивает, а в его глазах мелькает животный страх человека, который вдруг осознал, что его привычная жертва обзавелась клыками и когтями. – А теперь собери свои вещи и съезжай к маме. У меня работа, – бросаю через плечо, направляясь в спальню одеваться.

Глава 7

Выбирая костюм – тёмно-синий, строгий, с иголочки – я чувствовала странную пустоту вместо привычной тяжести, давно ставшей частью меня. Не боль, не печаль. Просто пустота, как в только что расчищенном помещении после долгого захламления. Это было даже облегчением.

Первым делом на работе предстояло решить вопрос с Марком. Мысль о нём заставляла меня испытывать хотя бы какие-то эмоции: пусть смешанные, пусть непонятные – но благодаря им я хотя бы чувствовала себя живой. С ним всё было сложно, непрофессионально и опасно. Этот мажор – ходячая проблема. И в то же время… он вчера заступился за меня. Пусть это было наивно, неуместно, но чертовски… приятно.

В офисе меня ждала папка с материалами от моего хорошего знакомого частного детектива по делу Сурова. И на самом верху – жалкая, скудная справка о пропавшей свидетельнице. Анна Кривошеина, 18 лет, воспитанница детского дома №4. Работала официанткой в кафе «У Василия». Исчезла в день инцидента. Её не искали. Никому, кроме Марка, она, оказывается, была не нужна.

Я взяла трубку и набрала номер детдома. После двадцати минут бессмысленных разговоров с секретаршей почти утонула в бюрократическом жаргоне, и стало ясно: официально помочь они не могут. «Ребёнок достиг совершеннолетия, выбыл из учреждения, его дальнейшая судьба нас не касается».

Отложив трубку, задумчиво и раздражённо посмотрела в окно. Снег перестал идти, оставив после себя грязную, слякотную реальность. Где искать девочку, которая боялась даже заявить в полицию? Которая, скорее всего, была запугана тем самым типом из подворотни или просто не верила, что система её защитит.

Мой телефон настойчиво завибрировал. Незнакомый номер.

– Алло? – произнесла осторожно, не слишком доверяя неизвестным абонентам.

– Ирма Петровна? – Голос был дрожащим, неуверенным, молоденьким. – Это… это Аня. Анна Кривошеина. Мне Марк ваш номер дал. Сказал, что вы можете помочь. Мне… правда очень страшно.

Кажется, я даже дышать перестала, замерла, сжав трубку так, что костяшки побелели. Неужели такие совпадения бывают? Марк нашёл её. Сам. Без полиции, без официальных запросов.

– Аня, где ты? Ты в безопасности? – спросила моментально, переходя в рабочий режим.

– Я… я в городе. Спряталась. Тот мужчина, что затащил меня в подворотню, он меня ищет. У него друзья. Марк сказал, вы адвокат и что вы честная. Он… он очень вас хвалил.

От этих слов разлилось странное тепло, но тут же отогнала ненужные эмоции прочь.

– Всё правильно, Аня. Я адвокат Марка. Нам с тобой необходимо встретиться. Не бойся, только ты и я. В безопасном, людном месте. Ты сама выбирай. Я не позволю тебе причинить вред.

Мы договорились встретиться через два часа в огромном торговом центре, у фонтана на первом этаже. Я положила трубку и минуту просто сидела, глядя в пространство. Марк нашёл её. Этот «балбес», «мажор», «невыносимый наглец» проявил больше человечности и упорства, чем все следователи вместе взятые.

Мне нужно было ему позвонить. Поблагодарить? Отругать за самоуправство? Спросить, как он это сделал? Я набрала номер подзащитного, и он ответил с первого гудка.

– Ирма Петровна, – его голос звучал оживлённо, без привычной насмешливой нотки. – Аня связалась с вами?

– Да. Спасибо. Как ты её нашёл?

– У меня везде свои связи, – уклончиво ответил парень. – Трудные подростки, помните? У них своя сеть, свои информаторы. Аня пряталась у подруги в соседнем районе. Я просто дал понять, что мы на её стороне.

«Мы». Он сказал «мы».

– Ты совершил необдуманный поступок, – произнесла я, пытаясь вернуть разговор в профессиональное русло. – Ты мог её спугнуть или навлечь на себя опасность.

– Зато действенный, – парировал он. И добавил тише: – А как вы? Всё в порядке… после вчерашнего?

Этот вопрос, заданный с неподдельной заботой, обезоружил сильнее любой его наглой выходки. В низком бархатном голосе не было ни намёка на подкол, только искреннее участие.

– Развожусь, – выпалила неожиданно для себя, зажмурившись. Зачем я ему это говорю?!

На той стороне провисела тишина, слышалось лишь учащённое дыхание.

– Правильное решение, – наконец произнёс Марк, и его голос приобрёл твёрдые, взрослые нотки. – Этот тип вас не достоин.

Мне нечего было на это ответить. Слова застревали в горле комом, вязли где-то глубоко внутри, не желая выходить наружу.

– Встречаюсь с Аней через два часа, – перевела я тему. – Если всё пройдёт хорошо, у нас есть шанс выиграть твоё дело.

– Я поеду с вами, Аня мне доверяет! – заявил парень без тени сомнения.

– Ни в коем случае! Ты – фигурант, твоё присутствие её напугает или будет расценено как давление!

– Она меня не боится. Это я её уговорил позвонить вам. И я буду неподалёку. На всякий случай… Чтобы вас прикрыть.

«Чтобы вас прикрыть». Эти слова от двадцатипятилетнего парня, мажора, должны были звучать смешно. Но не звучали. От них веяло осмысленностью и надёжностью.

– Марк…

– Ирма Петровна, либо я еду с вами и сижу в кафе этажом выше, либо следую неотступно. Куда вы – туда и я. Пусть даже в женский туалет! Выбирайте.

В его безапелляционном тоне звучит сталь. Та самая, которую я раньше принимала за юношеское бахвальство, а теперь начинала понимать – это костяк человека, который с детства научился брать ответственность и защищать тех, кто слабее.

– Ладно, – сдалась я, чувствуя, как трещит по швам моя броня из правил и принципов. – Но ты держишься в стороне. И не вмешиваешься. Это приказ.

– Приказ… М-м-м-м, обожаю! – прошептал он в трубку, и в его голосе снова заиграли знакомые порочные нотки, прежде чем связь прервалась.

Я положила телефон и прикрыла глаза ладонью. Что я делаю? Позволяю подзащитному, пусть и с благими намерениями, нарушать все протоколы, делюсь с ним личной информацией, следую на поводу у его импульсивных решений.

Но где-то глубоко внутри, под слоем страха, цинизма и усталости, шевельнулось крошечное, давно забытое чувство. Ощущение, что я не одна.

Глава 8

Когда я вышла из офиса, готовая вызвать такси, меня уже ждал Марк, – вот уж удивительная скорость. У тротуара, блестя чёрным глянцем под тусклым зимним солнцем, стоял мощный внедорожник, рёв двигателя которого был приглушённым, но отдающим вибрациями где-то в районе солнечного сплетения.

Марк, прислонившись к крылу, сдувал клубы пара, поднимавшегося от горячего кофе в бумажном стаканчике. В тёмных джинсах, кожаной куртке и без намёка на шапку он выглядел так, будто сошёл со съёмочной площадки дорогого стильного сериала про золотую молодёжь. – Садитесь, ваша карета подана, госпожа адвокат, – он широко улыбнулся, открывая передо мной пассажирскую дверь. – Я такси ожидала, а не про лимузин-службу, – буркнула я, но полезла внутрь. Было слишком холодно, чтобы спорить о транспорте.

В чистом салоне пахло кожей, дорогим ароматизатором и собственным запахом хозяина – свежестью, смешанной с чем-то тёплым и пряным. – Это не лимузин, это рабочая лошадка, – парировал парень, запрыгивая на водительское место. – Для моих поездок по тренировочным базам. И для того, чтобы возить таких важных персон, как вы в безопасности и комфорте. Кстати, напиток тоже для вас!

Он протянул мне стаканчик с кофе, который я приняла с благодарностью, и на секунду наши пальцы соприкоснулись.

– Осторожно, горячо! – хмыкнул подзащитный, слегка скользнув подушечками по моей кисти. Машина тронулась с места плавно и мощно. Тишина в салоне быстро стала звонкой, напряжённой, наполненной невысказанным. Я смотрела в окно на мелькающие серые дома, чувствуя внимательный взгляд на себе, скользящий по профилю, потом на руках, сжимающих стаканчик. – Спасибо, что вчера… не сдали меня полиции, когда я вашему супругу врезал! – нарушил молчание Марк, и в его голосе не было обычной шутливости.

– Это входит в мои профессиональные обязанности – не усугублять положение клиента, – ответила я сухо.

– А то, что вы мне тогда… мне ногу чуть шпилькой не проткнули, это тоже в обязанности входило? – его тон снова заиграл знакомыми порочными нотками. – Этакий БДСМ на минималках? Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Вспомнила тот момент в суде, свою шпильку, вонзённую в его кроссовок.

– Это входило в обязанности по усмирению неадекватного подзащитного, – сказала, стараясь сохранить ледяную интонацию.

– Знаете, мне понравилось, – прошептал парень, и я услышала ухмылку в его голосе. – Чувствуется характер. Я таких уважаю. Которых не сломать.

Он сменил тему, но напряжение не спало, продолжая висеть в воздухе, густея с каждой минутой. Марк шутил, рассказывал что-то о своих подопечных из секции, но каждый его взгляд, каждое движение рукой на коробке передач, каждый поворот головы в мою сторону – всё это было заряжено двойным смыслом.

Он будто проверял границы. Мои границы.

– …так что эти пацаны теперь не только трёхочковые бросают, но и уроки не прогуливают. Почти, – закончил подзащитный очередную историю и, остановившись на светофоре, повернулся ко мне. Его янтарные глаза изучали моё лицо с такой интенсивностью, что стало жарко. – А вы, Ирма Петровна, когда-нибудь прогуливали? В школе? В институте?

– Нет, – честно ответила я. – Я всегда была правильной.

– Скучно, – выдохнул он, и его рука, лежавшая на подлокотнике между нами, слегка сместилась. Его мизинец почти коснулся моего бедра. – Никогда не хотелось сорваться? Сделать что-то безумное? Неправильное? Искра. От этого лёгкого, почти случайного прикосновения по коже пробежала самая настоящая искра, словно нас электричеством ударило. Я резко отодвинулась к дверце.

– Марк, хватит. Сосредоточься на дороге.

– Я сосредоточен, – заверил невыносимый, но его рука не отстранилась. Наоборот, он положил ладонь мне на колено поверх тонкой шерсти юбки. Прикосновение было тёплым, тяжёлым, властным. Оно обожгло сквозь ткань. В животе ёкнуло, предательски и сладко.

– Убери руку. Сейчас же, – голос мой дрогнул, выдав то, что я пыталась скрыть за строгостью. Но его сильные пальцы слегка сжали моё колено.

– А если не уберу? Отшлёпаете? – наглец бросил на меня взгляд, полный дерзкого вызова и томного ожидания. Это было уже слишком! Слишком нагло, слишком непрофессионально, слишком… возбуждающе. Гнев, замешанный на стыде и на том самом «неправильном» желании, которое угадал этот юнец, вспыхнул во мне.

– Останови машину. Немедленно! Марк нахмурился, увидев, что я не шучу.

– Ирма, мы почти на месте…

– ОСТАНОВИ! – выкрикнула я так резко, что подзащитный рефлекторно дал по тормозам, притягивая мощный автомобиль к обочине в неположенном месте. Я толкнула дверь и вышла на холодный, продуваемый неприветливым ветром тротуар. Глубоко вдохнув, попыталась поймать ртом ледяной воздух, чтобы потушить пожар внутри. Через секунду хлопнула и водительская дверь машины. – Ирма, что за детский сад? – Марк настиг меня за два шага, его длинные ноги легко сократили дистанцию. Он схватил меня за руку выше локтя, не больно, но твёрдо, заставляя остановиться. – Мы опоздаем! Вернись в машину! Я попыталась вырваться, но его хватка была как стальные тиски.

– Отпусти! Ты перешёл все границы!

– Какие ещё границы? Я просто…

– Эй, молодой человек! – раздался сзади голос. Пожилой мужчина в шапке-ушанке, выгуливающий таксу, смотрел на нас с неодобрением. – Девушку не трогайте! Я полицию вызову!

Глава 9

Марк обернулся к прохожему, и на его лице мгновенно расцвела самая обаятельная, виноватая и искренняя улыбка, какую я когда-либо видела.

– Простите, дядя, мы просто поссорились, – сказал он голосом, полким раскаяния. – Это моя жена. Я дурак, накосячил, она обиделась и вышла из машины. Я её уговариваю вернуться. Всё хорошо, честное слово! Вот скажите ей, чтобы не мёрзла здесь, а простила меня побыстрее!

«Жена». Это слово прозвучало так естественно, так уверенно, что у меня на секунду перехватило дыхание. Старик смягчился, качнул головой.

– Жену надо беречь, сынок, а не доводить до слёз. Миритесь да езжайте, не на морозе же стоять. – Обязательно, спасибо, что заметили, – кивнул Марк, а затем повернулся ко мне. Его лицо было совсем близко. В глазах плескались смесь торжества, нежности и той самой опасной искры. – Прости, солнышко. Я был неправ. Садись в машину, заледенеешь совсем.

Что-то внутри меня дрогнуло, надломилось и рассыпалось в мелкую, блестящую пыль. Этот наглый, невыносимый, совершенно невозможный парень только что назвал меня «женой» перед незнакомцем, вывернул ситуацию наизнанку и теперь смотрел на меня взглядом, в котором читалось неподдельное… обожание? Азарт? Игра? Я не знала. И от этого голова шла кругом.

Ох, Ирма, твой подзащитный совсем не так прост! Беги от него со всех ног, хоть по льду, хоть по снегу. В этих янтарных манящих глазах пляшут демоны. Твой «гениальный» Игорёк – недалёкий дурачок с комплексами, на фоне этого парня. Но я лишь рассмеялась, – не сдержанно, не деловито, а громко, искренне, срываясь на хрипоту, потому что смех граничил со слезами. Смеялась над абсурдностью всего: над ситуацией, над собой, над этим днём, над всей своей правильной, выстроенной по линейке жизнью, которая вдруг поехала под откос из-за какого-то наглого «трудного подростка».

– Ладно, – выдохнула я, вытирая слезинку, выступившую в уголке глаза. – Прощаю. Веди свою «рабочую лошадку». Но руку на колено больше не клади. Это приказ.

Марк просиял, как ребёнок, получивший лучший подарок. Его лицо озарила такая радостная, беззащитная улыбка, что сердце ёкнуло снова.

– Есть! – он галантно распахнул передо мной дверь, как будто я была не адвокат с потрёпанными нервами, а королева. – Приказы обожаю. Особенно ваши.

Когда мы тронулись, в салоне уже витало другое напряжение. Не тяжёлое и опасное, а лёгкое, вибрирующее, полное невысказанного обещания. Мы молчали, но это молчание уже не было неловким. Парень снова положил руку на подлокотник. Я этого не остановила.

А через пару минут, когда он переключал передачу, моя рука лежала уже так близко к его, что казалось, ещё миллиметр – и наши мизинцы снова соприкоснутся. Впереди была встреча с Аней, сложный разговор, борьба за свободу невыносимого подзащитного.

Но прямо сейчас, в тёплой, стремительно несущейся машине, под взглядом этого невозможного парня, я, Ирма Петровна, «правильная» и «скучная», впервые за долгие годы чувствовала себя не адвокатом, не женой, не опорой. А просто женщиной. И это было самым пугающим и самым головокружительным ощущением за последнее десятилетие.

– Пообещайте мне одно, что после того, как всё закончится, мы с вами отпразднуем нашу победу над самым гуманным правосудием в мире! – хрипло произносит Марк, задумчиво глядя на дорогу и присматривая место для парковки.

Невольно дёргаюсь и едва сдерживаюсь, чтобы не поплевать через левое плечо. Я стараюсь не показывать своей суеверности, скрываю её. Но на всякий случай незаметно делаю пальцы крестиком, чтобы не сглазить.

– Сейчас рано об этом говорить! Могу обещать лишь то, что приложу все усилия, чтобы тебя вытащить! – отвечаю честно, но перед глазами почему-то вдруг возникает картина, как на мощных татуированных руках моего подзащитного с сухим холодным звуком защёлкиваются наручники.

Кажется, я становлюсь слишком впечатлительной. Доведу этот процесс до конца, разведусь с Игорем и отправлюсь в отпуск желательно на пару месяцев, в идеале – в тайгу, где нет людей и связи!

– Вы побледнели, Ирма и выглядите уставшей! Вы сегодня хоть спали? – строго интересуется парень, ловко паркуя огромный внедорожник, словно это игрушечная машинка.

Ну только этого не хватало…

Но мне неожиданно приятно. Давненько никто не интересовался моим самочувствием и сном.

– Всё в порядке! – сообщаю отрывисто, делая глоток остывшего кофе.

– Если я могу чем-то помочь…

– Я же сказала, всё в порядке! – обрываю своего подзащитного.

Я не из тех, кто нуждается в помощи! Тем более от мажора, обвиняемого в причинении тяжкого вреда здоровью.

Тянусь к двери, чтобы выйти, но тяжёлая крепкая рука удивительно аккуратно ложится на моё плечо.

– Я обещал не трогать ваши колени, и держу слово! – с усмешкой произносит Марк, но его голос вдруг становится серьёзным и безапелляционным, а в янтарных глазах вспыхивает упрямство. – А теперь запомните, что как только всё закончится, вы пойдёте со мной на свидание, Ирма!

– Петровна… – шепчу ошалевше и выскакиваю из авто, словно спасаясь бегством. Хотя, возможно, так и есть.

Глава 10

Торговый центр встретил нас шквалом предновогодней суеты. Гигантская ёлка, мишура, надоедливые новогодние хиты и толпы людей, сметающих всё с полок в предпраздничном ажиотаже. Идеальное место, чтобы затеряться, и лучший вариант для встречи, где любое внимание будет растворено в общем потоке.

– Я буду там, – Марк кивнул на балкон второго этажа, откуда открывался вид на фонтан внизу. – За столиком в кофейне. Если что подай сигнал. – он с серьёзным лицом сделал вид, что поправляет воображаемые часы на запястье.

Я невольно ухмыльнулась – тоже мне Джеймс Бонд, но затем кивнула, проверяя, не дрожат ли руки. А они дрожали так, словно у меня был тремор. Но, кажется, это было не только от холода и адреналина, а от того напряжения, что возникло между мной и подзащитным. Оно всё ещё звенело где-то в солнечном сплетении, отзываясь сладкой и тревожной вибрацией.

– Марк, – окликнула я парня, когда он уже сделал шаг, чтобы уйти. Он обернулся, бровь вопросительно поползла вверх. – Ты молодец… что нашёл Аню.

На его лице расцвела искренняя улыбка, непохожая на ту привычную порочную ухмылку, которой меня изводил и провоцировал.

– Я просто не люблю, когда страдают невинные, и когда их несправедливо сажают. Даже таких невыносимых наглецов, как я.

Парень растворился в толпе, словно фокусник, и я направилась к фонтану. Сердце колотилось не только от предстоящего разговора. Оно отчаянно стучало, будто пыталось выбраться из клетки и побежать за Марком – на второй этаж, в кофейню, к тому столику, где он будет сидеть, и, я знала, не сводить с меня глаз.

Аня оказалась хрупкой, бледной девочкой с огромными испуганными глазами цвета тёмного шоколада. Она сидела на краю фонтана, сжимая в руках потрёпанный рюкзачок, и выглядела даже младше своих восемнадцати. Увидев меня, она съёжилась, как будто размышляя: остаться или сорваться с места.

– Аня, я Ирма Петровна, – произнесла я мягко, садясь рядом, но не слишком близко. – Спасибо, что пришла.

– Марк сказал, что вы поможете, – прошептала она, не глядя мне в глаза. – Что ничего мне не будет. А ему? Его посадят из-за меня?

– Нет, – твёрдо ответила я, и мои адвокатские инстинкты, наконец, перекрыли личную турбулентность. – Твои показания как раз помогут ему избежать наказания. Ты – свидетель защиты. Мне нужно, чтобы ты рассказала всё как было. С самого начала. Только не волнуйся, тебе ничего не угрожает, даю слово!

История лилась из девчонки путано, со всхлипами и долгими паузами. Если убрать все отступления и вздохи, то всё выглядело следующим образом… Вечер, возвращение с работы, мужчина, который раньше уже приставал к ней у кафе, насильно затащил в подворотню. Грязные руки, запах перегара, животный ужас. И потом – внезапно появившийся из темноты высокий силуэт, резкий окрик, удар, сваливший обидчика с ног. Марк, не ставший добивать лежащего, а просто спросивший её: «Ты цела?» И проводивший до освещённой улицы.

– Он мне свой свитер отдал, – всхлипнула Аня, – потому что у меня куртку порвал тот… Я потом убежала. Побоялась, что милиция меня заберёт или хуже: тот мужик меня прибьёт… Но меня нашёл Марк.

Глаза девочки вспыхнули мечтательной влюблённостью, а на бледных щеках появился румянец.

– Марк хороший парень. И ты молодец, что нашла в себе силы позвонить. Теперь нам нужно оформить твои показания официально. Это будет страшно, но я буду с тобой на каждом шагу. Обещаю!

Мы договаривались о следующей встрече, уже в моём офисе. Аня кивала, понемногу оттаивая. И вдруг её взгляд скользнул куда-то за мою спину, на второй этаж, и в её глазах мелькнуло что-то вроде ревности.

– Марк на вас смотрит, – прошептала она. – Почему вы не сказали, что он тоже здесь?

Я не обернулась, но почувствовала этот взгляд. Он был почти физическим прикосновением – тёплым, тяжёлым, охраняющим. И снова предательская волна тепла разлилась внутри.

– Он наблюдает за нами обеими, чтобы всё было в порядке! – произнесла успокоительно. – Но вам с ним лучше не пересекаться, иначе могут решить, что он оказал на тебя давление. Пока ты будешь разговаривать только со мной, как с его адвокатом.

Проводив Аню до такси и убедившись, что она уехала, я осталась стоять у фонтана. Шум толпы, музыка – всё это отступило на второй план. Удивительно, хоть чувствовала себя выжатой, но в то же время… живой, очнувшейся после долгой спячки. Сделав глубокий вдох, подняла глаза на балкон второго этажа.

Марк стоял там, облокотившись на перила. Не в кофейне, а снаружи, на холодном балконе. Руки в карманах, поза расслабленная, но взгляд… Взгляд был прикован ко мне. И когда наши глаза встретились через всю эту суету и расстояние, он не отвёл его, а медленно улыбнулся и кивнул. Мол, «я здесь. Всё в порядке».

Я кивнула в ответ, подняв руку, показывая «ок». И тут мой телефон, который я на время встречи перевела в беззвучный режим, навязчиво затрясся в кармане пальто. Игорь…

Реальность, с её долгами, разводом и разбитым прошлым, снова настигала, цепкими щупальцами выдёргивая из этого странного, нового ощущения.

Я отвернулась от балкона, от этого безопасного островка, которым вдруг стал для меня взгляд подзащитного, и поднесла телефон к уху. Голос Игоря был истеричным и сдавленным:

– Ирма, ты где?! Мама… маму забрали в больницу! Скорую вызвали соседи! Давление! Это из-за этих долгов и из-за того, что ты меня выгнала! Это ты её довела! Если с ней что-то случится…

Глава 11

Коридоры больницы пахли хлоркой, несвежим бельём и страхом. Этот запах въедался в стены, в стулья в приёмном покое, в души родственников, тщетно пытающихся прочитать что-то в глазах уставших врачей. Я шла по коридорам, чувствуя, как этот запах обволакивает и меня, возвращая к реальности, которая была гораздо грязнее и непригляднее, чем тёплый воздух и заботливый взгляд Марка в салоне его огромной машины.

Тех, кого искала, обнаружила в палате на первом этаже. Ольга Николаевна лежала бледная, с капельницей, но уже пришедшая в себя. Она смотрела на меня не с упрёком, а с какой-то животной мольбой. Кажется, ей и впрямь было плохо и страшно. И оказалось, что единственным человеком, который мог помочь и поддержать, была я – её никудышная невестка.

А рядом, у кровати, уже вовсю разворачивался спектакль под названием «Игорь – несчастный сын».

Муж увидел меня и тут же перешёл в атаку, даже не поинтересовавшись, как я добралась.

– Наконец-то! Где ты шлялась? Мама чуть не умерла из-за твоего равнодушия! И из-за твоих угроз!

– Моих угроз? – я остановилась в дверях, не решаясь войти внутрь. Слишком душно. Слишком тесно. И от Игоря пахло тем же, чем в коридорах – страхом, но замешанным на дешёвом коньяке и лжи.

– Да! Она всё рассказала! Как ты грозилась нас уничтожить, разорить! Ты довела её!

Ольга Николаевна слабо замотала головой, пытаясь что-то сказать, но Игорь её не слушал. Его глаза блестели лихорадочно. Это была уже не просто истерика, а шантаж в чистом виде, попытка переложить вину и, что важнее, выжать из ситуации хоть что-то.

– Мне нужны деньги, Ирма. Срочно. Чтобы закрыть эти чёртовы займы, пока у мамы не отобрали квартиру! Ты же адвокат, у тебя должны быть накопления! Или возьми кредит! Ты должна!

«Должна». Это слово повисло в воздухе, тяжёлое и уродливое. Я смотрела на него, на этого человека, которого когда-то любила, и чувствовала только ледяную пустоту и отвращение.

– Я тебе ничего не должна, Игорь. Особенно после того, что увидела в твоём телефоне. Ты набрал долгов не на «проект», а тратил их на другую женщину. Так что решай свои проблемы сам. Со своей юной пассией. Лечение Ольги Николаевны я оплачу, но больше ты не увидишь от меня ни копейки!

Я резко повернулась, чтобы уйти. У меня больше не было сил даже на гнев. Только усталость, пронизывающая до костей, от которой хотелось выть и плакать. Но тут в дверях палаты появилась она…

Молодая, яркая, в дорогой, но безвкусной дублёнке и на каблуках, цокот которых в больничном коридоре был чужеродным неуместным звуком. Блондинка. Та самая, с фотографии. Она бросилась к Игорю с театральным возгласом: «Игорюша, родной! Я примчалась, как только смогла! Как твоя мамочка?»

И тут я наконец-то рассмотрела эту особу. Память, вышколенная годами судебных процессов, изучением тысяч документов, сработала мгновенно. Острые черты, слишком яркий макияж, жадный блеск в глазах. Я точно видела её раньше, но не в жизни, а в материалах дела.

Сразу же вспомнилось дело о мошенничестве с кредитами, которое вела три года назад. Эта красотка проходила как свидетель – якобы пострадавшая гражданская жена, которую обманул сожитель, оформив на неё несколько займов.

Тогда её показания выглядели убедительно, а на суде она ревела так, что закладывало уши. Но у меня, как у адвоката защиты того самого сожителя, были сомнения. Слишком гладко, слишком удобно всё свалилось на одного человека, а «несчастная и обманутая» вышла сухой из воды. У меня не было доказательств, только интуиция и пара нестыковок в её же показаниях. Дело мы тогда проиграли.

И теперь эта хитрая бестия стояла здесь, рядом с моим мужем. Который, судя по всему, стал её новой жертвой. Или соучастником? Неважно… Картина сложилась, – мерзкая и неприглядная.

– Алла Викторовна Семёнова, – сказала я тихо, но так, что в шумной палате наступила тишина. Даже Игорь на секунду осёкся. – Мы с вами, кажется, пересекались в суде на Лесной, три года назад. По делу о мошенничестве…

Мои слова прозвучали подобно выстрелу. Главное, чтобы меня не зацепило рикошетом.

Глава 12

Девушка – Алла – резко обернулась ко мне. Её глаза, секунду назад полные фальшивой заботы, сузились, став острыми и холодными.

– Я вас не знаю, – буркнула она, но в её голосе прозвучала тревога.

– Зато я вас помню, – продолжала я, шагнув ближе. Адвокатская хватка вернулась ко мне, вытеснив усталость. Это была уже моя территория: закон, факты, умение делать выводы. – Вы тогда очень убедительно изображали из себя жертву. Так убедительно, что ваш сожитель сел. Хотя, если покопаться… я всегда была уверена, что схему придумали вы вместе. А когда запахло жареным, вы просто подставили его, свалив всё на влюблённого в вас мужчину. Удобно, правда?

– Что ты несёшь?! – взвыл Игорь. – Алла не такая! Она любит меня!

– Она любит твои деньги, Игорь, – отрезала я, не сводя глаз с Аллы. – Точнее, те деньги, что ты на неё взял, подставив собственную мать. И теперь, когда всё рухнуло, она здесь не для поддержки, а чтобы убедиться, что ты не свалишь всю вину на неё, будешь таким же доверчивым, как и прошлый «возлюбленный».

Лицо Аллы исказила злоба. Она больше не притворялась.

– Ты ничего не докажешь, умная наша, – прошипела она. – Твой муж – взрослый мужик. А ты просто злая немолодая баба, которой изменял супруг, вот и бесишься. Конечно, сколько тебе уже лет? Страшно остаться разведёнкой в таком возрасте. Часики тикают, чувствуешь?!

Скандал разразился мгновенно. Игорь орал, обвиняя меня в паранойе и в том, что я хочу разрушить его «настоящую любовь». Ольга Николаевна заплакала, глядя на меня так, словно наконец-то поняла, что всё это время я была права. Алла выкрикивала оскорбления, полные яда и презрения.

Медсестра, влетевшая в палату, потребовала немедленно прекратить шум.

Всё это навалилось на меня – крики, запахи, эта вопиющая несправедливость и собственное унижение. Я чувствовала, как трескается та хрупкая оболочка спокойствия, что с таким трудом натянула на себя.

Не в силах больше находиться в одном помещении с этими людьми, выбежала из палаты, из давящего бесконечного коридора, вылетела на улицу. Лёд, грязь, пронизывающий ветер – это было лучше, чем тот ад внутри. Слёзы, которые я так старалась сдержать, хлынули потоком. Кажется, это настоящая истерика – с рыданиями, которые рвали грудь, с дрожью во всём теле, с ощущением полного, абсолютного краха всего: брака, веры в человека, иллюзий о том, что могу всё контролировать.

Я не знала, куда идти. Просто шла, спотыкаясь, по обледенелому асфальту парковки, не обращая внимания на странные взгляды прохожих. И тут передо мной, словно из-под земли, вырос Марк.

Он не уехал, а ждал меня. Бросил свою машину прямо у входа и теперь стоял, засунув руки в карманы кожаной куртки, и смотрел на меня. В его взгляде не было жалости, – которую точно не смогла бы принять, лишь какое-то ясное понимание и желание поддержать.

– Всё, хватит, – сказал он твёрдо, подходя и хватая меня за плечи. – На сегодня достаточно.

Я попыталась вырваться, что-то прохрипеть, но рыдания душили слова. Этот наглец даже не стал ничего слушать, просто властно развернул меня, открыл пассажирскую дверь своей машины и буквально впихнул внутрь.

– Сиди, – коротко бросил он, прыгая за руль и заводя мотор.

Машина рванула с места. Я сидела, сжавшись в комок, всхлипывая, не в силах остановиться. Боже, как же стыдно! Даже не представляю, на кого сейчас похожа. Наверное, сейчас я могу играть в фильмах ужасов без грима.

Парень бросил на меня короткий взгляд и молча протянул мне небольшую металлическую фляжку.

– Выпей.

– Я… я не… – попыталась отказаться.

– Ирма, выпей. Пока не перестанешь трястись. Это приказ.

Сквозь слёзы посмотрела на него. Идеальное юное лицо, с упрямо сжатыми губами в полумраке салона было сосредоточенным и непреклонным. Я покорно взяла фляжку, открутила крышку и сделала глоток. Коньяк обжёг горло, разлился по телу густым, обманчивым теплом. Невольно кашлянула, но сделала ещё глоток. Потом ещё. Марк не отбирал фляжку, просто смотрел на дорогу, изредка бросая на меня быстрые взгляды.

Тепло, усталость, шок и алкоголь сделали своё дело. Рыдания стали тише, потом превратились в прерывистые всхлипы, а потом и вовсе стихли. Неподъёмная, свинцовая волна накрыла меня с головой. Веки стали невыносимо тяжёлыми. Я почувствовала, как моя голова бессильно клонится к стеклу, но Марк осторожно поправил её: так, чтобы я не ударилась.

– Зачем ты возишься со мной, с уставшей тёткой, у которой куча проблем. От меня же одни неприятности… А ещё у меня часики тыкают… – прошептала пьяно, вспомнив слова молоденькой любовницы моего мужа.

Марк лишь ухмыльнулся.

Последнее, что я помнила перед тем, как погрузиться в беспамятство, – это сильная, но нежная рука, на мгновение коснувшаяся моей щеки, смахивая остатки слёз, и голос, тихий и грубоватый:

– Спи. Я тут. Всё будет нормально. Чёрт побери, я сделаю так, чтобы было нормально.

И я уснула. Впервые за много лет – не в страхе перед завтрашним днём, а в странном, обманчивом ощущении безопасности, исходящем от этого дерзкого, невозможного и единственного, кто в этот адский день оказался на моей стороне безоговорочно.

Глава 13

Марк

Ирма спала. Не просто задремала, а вырубилась вглухую, как ребёнок после долгой истерики. Слёзы высохли на её щеках, оставив дорожки туши на бледной коже. Сейчас она казалась такой хрупкой и уязвимой, что у меня внутри происходило что-то неведомое, непривычное, то, чему не мог подобрать определения.

Это было не просто возбуждение или азарт – что-то другое: острое, жёсткое, почти болезненное желание защитить эту женщину. Защитить от всего, – и от мудака-мужа, и от работы, которая её съедает, от всей этой правильной, застёгнутой на все пуговицы, одинокой жизни. Ирма всхлипнула во сне и прижалась лбом к холодному стеклу.

Инстинктивно протянул руку и поправил её голову. Кожа под пальцами была нежной, прохладной, но я отдёрнул пальцы, будто обжёгся. Куда везти спящую красавицу? К ней домой? В тот цирк, где её, скорее всего, ждал алкоголик-муж? Нет, чёрта с два. В отель? Хреновая идея! Стальной леди и так хватило сегодня дерьма.

Оставался один вариант – моя квартира, большая, пустая и безопасная. Там она сможет отдохнуть. А уж когда проснётся… Я свернул в сторону своего района, ловя себя на мысли, что веду машину так, будто перевожу хрустальный сервиз, стараясь не попадать в ямы, избегать резких поворотов. Что со мной происходит? Я, Марк Суров, который не церемонился ни с кем, вдруг превратился в водителя-телохранителя для своей адвокатессы, за тридцать, и у которой сегодня был худший день в жизни. Но, блин, Ирма не была для меня больше «просто адвокатессой».

Машина уже поворачивала к дому, элитной новостройке с подземным паркингом, когда женщина зашевелилась, тихо застонала и открыла глаза, – растерянные, затуманенные сном и алкоголем. Но в них тут же появился знакомый стальной блеск и настороженность.

– Где мы? Это не мой дом! – её голос был хриплым со сна, но уже твёрдым. Внутренний стержень, который я в ней обожал, возвращался на место.

– Это мой дом, – сказал спокойно, паркуясь. – Ты не в том состоянии, чтобы ехать к себе. Проспишься, потом решим.

– Отвези меня домой, Марк. Сейчас же, – в её тоне зазвучали те самые «адвокатские» нотки, которыми она, должно быть, усмиряла строптивых клиентов.

Это меня задело. Я выключил двигатель и повернулся к ней, считая до десяти. Какого хрена? Неужели так тяжело просто принять мою помощь и поблагодарить?

– Ты серьёзно? Ты хочешь вернуться в тот цирк, к своему мудаку?

– Это не твоё дело! – Ирма попыталась открыть дверь, но я заблокировал замок. – Я взрослый человек, и сама решаю, куда мне ехать. Ты не имеешь права меня похищать!

«Похищать». Слово ударило, как пощёчина. Всё моё рыцарство, вся эта нелепая забота испарились, сменившись знакомой, удобной злостью.

– Похищать?! Я спасал тебя, Ирма! Ты рыдала на парковке больницы, как сумасшедшая! Ты думаешь, я от большого удовольствия тут с тобой нянчусь?!

– Меня не нужно было спасать! И уж точно не нужно было вливать в меня коньяк и везти бог знает куда! Открой дверь!

Её глаза блестели уже не от слёз, а от гнева. Это было чертовски сексуально. И просто невыносимо… Эта фурия сейчас видела во мне не того, кто её выручил, а очередную проблему, наглого мальчишку, который нарушает её правила.

– Хорошо, – прошипел я, с силой ударив по кнопке разблокировки. Двери щёлкнули. – Отлично. Едешь домой? В свой прекрасный ад, навстречу своему гениальному мужу-изменщику и его кредитам? На здоровье! Только запомни: когда в следующий раз тебе будет хреново, и ты будешь искать чьё-то плечо, чтобы выплакаться, не звони мне. Потому что я не нянька и рыцарь в сверкающих доспехах!

Да, я знал, что перегибаю, что Ирма не просила меня о помощи и уж точно не искала моего плеча, но меня несло. Мы оба были на взводе. Весь тот хрупкий иллюзорный мир, в котором мы с ней друг друга только начали понимать, рассыпался к чертям.

Она выскочила из машины, не глядя на меня, и захлопнула дверь так, что стекло задрожало. Стояла, прямая и гордая, ждала, когда выеду, чтобы поймать такси. Я дал по газам, и мой внедорожник с рёвом вынесся из паркинга на улицу.

Я ехал, не разбирая дороги. Гнев кипел во мне, как раскалённая лава. Гнев на Ирму, на её тупость, на её гордыню. Гнев на себя – за то, что полез туда, куда не просили, за то, что позволил этим… этим чувствам в себе зародиться.

Ирма была как ледяная горная вершина – красивая, недоступная и чертовски опасная. А я полез на неё без страховки. Мне срочно нужно было выбросить эту дурь из головы, заглушить её. Я свернул в сторону одного из самых пафосных клубов города, того, где меня знали, где я был своим. Где не было ни сексуальных адвокатесс с разбитым сердцем, ни долгов её мужа, ни чувства долга, – только громкая музыка, дорогой алкоголь и красивые, простые девчонки, которые не будут читать мне нотации.

Привычно влился в толпу у бара, заказал виски, а прямо следом ещё порцию. Мне хотелось накидаться быстро и жёстко, так, чтобы в голове вообще не осталось мыслей. – Марк? Боже, это правда ты? – раздался над ухом знакомый голосок, меня обдало ароматом дорогих духов, а к моему плечу прижались женские округлости груди.

Я медленно повернулся, зная, кого увижу. Лера, моя бывшая, – модель, дива, живой идеал «лёгкости бытия».

– Привет, Лер, – бросил я, скользя взглядом по её безупречному телу, обтянутому откровенным платьем, и делая ещё глоток.

– Как ты, зай? Давно тебя не было, а я скучала! – девушка буквально прилипла ко мне, а её рука тут же нашла моё плечо. – Ищешь кого-то? Или уже нашёл?

Лера смотрела на меня тем взглядом, который знал наизусть: взглядом охотницы, уверенной, что добыча уже в капкане. Раньше это работало и даже нравилось: простота, отсутствие лишних вопросов, животное желание и обоюдная выгода. Секс в предназначенные для этого дырки, а не в мозг.

– Пока нет, – сказал я, и почему-то её близость, нарочитая сексуальность вызывали во мне не желание, а лёгкое раздражение. Но сейчас эта куколка была как раз тем, что мне нужно!

– О, значит, у меня есть шанс вернуть былое? – Лера обольстительно улыбнулась, её пальцы начали рисовать круги на моей руке. – Помнишь, как нам было весело? И какой шикарный был секс?

Да, как раз это я помнил отлично!

Глава 14

Марк

Лера придвинулась ещё ближе, её губы оказались в сантиметре от моего уха.

– У меня тут неподалёку съёмная квартира. С потрясающим видом на город. И джакузи. Может, смотаемся? Освежим память… Я знаю, что ты любишь. Сегодня тебе можно всё, я ведь так соскучилась.

Её слова должны были возбудить, заставить забыть про всё. Это был готовый рецепт, по которому я жил долгое время: красивое лицо, доступное тело, ноль проблем наутро.

Но вместо этого в голове чётко и болезненно встал другой образ: растрёпанные рыжие волосы, голубые глаза, налитые слезами, а потом вспыхивающие гневом, строгий костюм, испачканный в снегу. И слова, брошенные с ледяным презрением: «Свои нелепые подкаты оставь для сверстниц или женщин с климаксом».

Чёрт. Даже когда Ирма отталкивала меня, это было в тысячу раз честнее и жарче, чем вся эта дешёвая театральность Леры.

Я аккуратно, но твёрдо снял руку бывшей со своего плеча.

– Нет, Лера. Я не в настроении.

Накрашенные глаза округлились от искреннего изумления. Отказ – этого точно не было в её сценарии.

– Что? Серьёзно? У тебя кто-то есть? Странно, раньше тебя это не останавливало!

Я усмехнулся, допивая виски. Кто-то есть? Да, есть. Адвокатесса, которая разводится, которая старше, которая только что назвала меня похитителем и которую я, по всей видимости, чертовски вожделею именно за эту её сложную, непокорную суть.

– Да, – неожиданно для себя выдохнул я. – Есть. И она, бля, невыносимая, она меня сейчас ненавидит. Но эта женщина… другая. Настоящая!

Я оставил Леру с открытым ртом у бара, кинул на стойку купюру и вышел на холодную улицу. Гнев куда-то ушёл, осталась только кристальная ясность и злость на самого себя. Потому что вдруг понял одну простую и ужасную вещь…

Лёгкие пути, доступные девчонки, простые решения – это всё было до неё, до Ирмы. А теперь я уже не смогу. Потому что после горной вершины не захочешь возвращаться на пологие холмы, даже если эта вершина готова тебя сбросить к чертям.

Со странным облегчением сел в машину и завёл мотор. Просто сидел в тишине, глядя на отражение неоновых огней клуба в лобовом стекле. Ирма сказала не звонить. Ладно! Но она ничего не говорила про то, что нельзя приехать.

Извините, Ирма Петровна, но теперь я точно знаю чего хочу! Так что у тебя больше нет вариантов, кроме как стать моей! А сейчас я просто должен убедиться, что с тобой всё в порядке.

Я поехал по адресу, который был указан в договоре, притормозил на другой стороне улицы и заглушил двигатель. Удивительно, почему эта красавица выбрала такое место жительства – типичная брежневка, серая, облезлая, совсем неподходящая королеве.

Её окно на пятом этаже было тёмным. Хорошо, значит, Ирма спит или хотя бы пытается. Я собирался уже тронуться с места, когда свет внезапно вспыхнул и сделал чёрный квадрат окна жёлтым, уютным.

Сердце забилось с удвоенной скоростью, разгоняясь за секунду, словно спортивная тачка. Я прищурился, стараясь разглядеть что-нибудь. И вот он – силуэт: чёткий, знакомый, манящий даже на таком расстоянии. Женщина стояла у окна, обняв себя за плечи, в каком-то домашнем халате. Не двигаясь, просто смотрела в чёрную даль ночного города.

Я представил свою адвокатессу: голубые глаза, только сейчас сухие и пустые; пухлые губы, которые она прикусывала в момент ярости; пальцы, впивающиеся в ткань халата. Это видение врезалось в мозг острее, чем любая картинка из самого отвязного клуба.

Эта тихая, одинокая боль Ирмы была в тысячу раз опаснее её слёз. Слёзы можно утереть, а это… это была пропасть, в которую она смотрела. И в которую, чёрт побери, могла шагнуть.

Разум кричал, что я уже перешёл все границы, что гордячка выгонит меня, обольёт ледяным презрением, а то и вызовет полицию, что это самоубийство – и для её репутации, и для моего дела, и для тех хрупких, невысказанных чувств, висевших между нами на тончайшей нити.

Но тело уже не слушало разума: оно действовало на чистом адреналине и этой новой, дикой потребности – быть рядом. Прямо сейчас.

Я вылетел из машины, не запирая её, и почти бегом пересёк улицу. Подъезд был старый, с разбитой домофонной панелью. Изо всех сил рванул на себя дверь – она, как и многие в таких домах, не закрывалась. Лестница пахла кошачьей мочой, старыми стенами и безнадёгой. Я заберу отсюда Ирму!

Пять этажей вверх я преодолел за несколько секунд, преодолевая по две ступеньки за раз.

Квартира 53, – я помнил номер. Стоя перед дверью, сделал глубокий вдох, пытаясь хоть как-то унять бешеный ритм сердца, и лишь потом постучал. Твёрдо, три раза, не настойчиво, но так, чтобы было понятно – я не уйду.

Из-за двери послышалось шарканье, потом щелчок глазка. Ирма смотрела прямо на меня, я буквально сквозь дверь чувствовал раздражением недоумение женщины. Кажется, сейчас она пошлёт меня в далёкое пешее эротическое....

Внезапно замок щёлкнул, дверь открылась на цепочку, а щели показалось лицо Ирмы – бледное, без единой капли косметики, рыжие волосы растрёпаны. В глазах не было ни гнева, ни страха, только глубокая, бездонная усталость и вопрос.

– Марк? Что ты… как ты…

– Открой, Ирма, – сказал я безапелляционно.

– Нет. Уходи. Сейчас же! Ты не в себе.

– Я в себе как никогда. Открой дверь.

– Или что? – в её голосе проскользнули нотки прежней строгости, но это была уже слабая попытка. Щит дал трещину.

– Или я буду стоять здесь до утра. А потом со мной побеседуют твои соседи. Или твой муж, если он вернётся, хотя скорее – я с ним! Открой!

Мы смотрели друг на друга через щель в двери… Мгновение. Ещё одно. Потом она с обречённым вздохом скинула цепочку и кивнула.

Ирма стояла в коротком шелковом халате, запахнутом наглухо, босиком, с таким видом, словно в ней не осталось сил сопротивляться. Она была такая беззащитная и прекрасная в этой своей уязвимости, которая сводила меня с ума больше, чем любая наглая уверенность.

Я переступил порог, захлопнул дверь за спиной. Квартира была чистой, сдержанной, почти стерильной. Идеально-холодная, как и её хозяйка.

– Что тебе нужно, Марк? – спросила женщина тихо, не отступая, но и не приближаясь. – Доказать, что ты прав? Что я нуждаюсь в спасении? Ладно, так и есть. Посмотрел на меня? А теперь уходи.

Забыв обо всём на свете, шагнул к Ирме решительно. Удивительно, но она даже не отпрянула, только подняла на меня глаза – огромные, синие, полные усталого вызова.

– Нет, – прошептал я. – Это не то, что мне нужно!

И прежде чем разум успел вставить своё веское слово, прежде чем моя гордая адвокатесса успела что-то сказать или оттолкнуть меня, я накрыл её губы своими.

Глава 15

Марк

В этом поцелуе был весь мой сегодняшний гнев, страх за Ирму, отчаяние, желание и эта безумная, неконтролируемая нежность, которая рвалась наружу. Я вобрал в себя короткий, подавленный вскрик, чувствуя, как женское тело словно закоченело от шока.

Каждая мышца моей гордячки напряглась, проступая сквозь шёлк халатика… Даже не думал, что она такая сильная. Кулачки дробно застучали по моей груди, но я лишь привлёк строптивицу к себе, впечатывая в своё тело, лишая возможности двигаться.

Ну же, милая, я чувствую, что тебе нравится: слышу, как ты дышишь, как быстро бьётся сердце, ощущаю жар кожи.

Ирма дрогнула и расслабилась. Её губы под моими были мягкими, прохладными, потрескавшимися и… безответными. Нет, я не дам тебе имитировать безжизненную куклу, разбужу твой внутренний жар. Можешь продолжать игру, но ты сдашься, покоришься!

Женщина казалась каменной статуей, пока я не провёл языком по её нижней губе, не приоткрыл её, не вдохнул внутрь своё дыхание. И тогда в моей гордячке что-то сломалось… С тихим стоном, больше похожим на рыдание, Ирма ответила. Её руки, которые висели плетьми, вцепились в полы моей кожаной куртки, не отталкивая, а притягивая. Её поцелуй стал таким же жадным, отчаянным и горьким, как и мой.

Мы стояли посреди тёмной прихожей, в луже света из гостиной, сцепившись в поцелуе, который был одновременно и битвой, и спасением, и признанием во всём, что мы так старательно отрицали. Всё – её правила, моё дело, её прошлое, моё будущее – всё это рухнуло в одночасье, раздавленное простой, животной правдой этого прикосновения. Ирма не была моим адвокатом. Я не был её подзащитным. Мы были просто мужчиной и женщиной, которые слишком долго шли к этому взрыву по лезвию ножа.

Глава 16

Ирма

Стены квартиры, которые обычно были моим тихим, пусть и безрадостным, убежищем, сегодня давили. Воздух был спёртым, насыщенным запахом несбывшихся надежд и моего позора. Я стояла у окна, но не видела ни огней города, ни своего отражения в тёмном стекле. Внутри была лишь ледяная, оглушающая пустота. Наверное, это нормальное ощущение, когда жизнь окончательно рассыпалась в труху.

И тут раздался стук, от которого подскочила на месте, – твёрдый, уверенный, не терпящий возражений. Кого нелёгкая принесла? Я подошла к двери и посмотрела в глазок, надеясь, что это подвыпивший сосед пришёл занять пару сотен рублей. Но нет… Возле моей двери стоял Марк, дыша тяжело, как будто бежал. Его светлые волосы были растрёпаны, падая на бледное решительное лицо, а в янтарных глазах пылал тот самый опасный, дикий огонь, который я впервые увидела, когда мой подзащитный ударил Игоря. Только сейчас в этом взгляде не было злости, там бурлило, сияло что-то другое, – непоколебимое, решительное.

«Уйди, – молила я его мысленно. – Уйди, пока я не сделала ещё одной глупости. Пока мы не сделали её вместе».

Но Марк явно не собирался уходить. И в его голосе, когда он сказал «открой», была такая же сталь, как в моём в лучшие дни. И я знала, что этого упрямого мальчишку не переубедить! Он и впрямь останется под дверью до тех пор, пока не впущу. Я открыла, злясь на себя, но вместе с тем, испытывая какую-то отчаянную надежду, что Марк разрушит ледяную пустоту, поселившуюся во мне.

Парень вошёл и сразу заполнил собой всё пространство узкой прихожей. Его запах – кожа, мороз, что-то мужское и дикое – ударил в ноздри, вытеснив запах тоски. Кажется, я даже произнесла какие-то пустые, правильные слова. «Что тебе нужно? Уходи».

А потом он шагнул вперёд. И всё моё «правильное» мироздание рухнуло в одно мгновение.

Его прохладные губы накрыли мои, – грубо, без спроса, без предупреждения. Во мне всё сжалось в тугой, возмущённый узел. Разум закричал: «Оттолкни! Дай пощёчину! Выгони!» Но тело предало меня с первого же мгновения. Оно замерло, впитывая трепет, жар губ, вкус мужчины – виски, мята и что-то неуловимо своё, марковское. Мои руки, которые должны были оттолкнуть, сами собой вцепились в жёсткую кожу куртки, лишь бы не рухнуть на пол, потому что колени вдруг стали ватными.

Из последних сил пыталась сохранить последние остатки контроля. Держать губы сомкнутыми, оставаться твёрдой, холодной, неприступной. Но мужчина-ураган был неумолим. Его язык провёл по моей губе, требуя, настаивая, и где-то глубоко внутри что-то дрогнуло и рассыпалось с тихим звоном. Стены, засовы, все мои защитные механизмы, годами выстроенные, – всё это рухнуло под натиском этой грубой, отчаянной нежности Марка.

Я застонала. Звук, рвущийся из самого горла, был полон боли и давно забытого, запретного голода. И я ответила: губы разомкнулись, мой язык встретился с его в яростном, жадном танце. Всё смешалось – горечь сегодняшнего дня, ярость на подзащитного, на себя, дикое облегчение от того, что кто-то, наконец, не боится моих шипов, принимает их. Я цеплялась за парня, как утопающий за соломинку, впиваясь в его губы, в его дыхание, в его тепло, которое растапливало лёд внутри.

Мы дышали в унисон, прерывисто, тяжело. Марк оторвался на секунду, чтобы перевести дух, его лоб прижался к моему. Глаза, такие близкие, были тёмными, расплавленными от страсти и чего-то ещё… чего-то, от чего сердце забилось с новой, бешеной силой.

– Ирма… – прохрипел он, и его голос звучал так, будто его вырвали клещами из самой глубины. Сильные, но удивительно нежные ладони скользнули с моей спины на плечи, держали меня на расстоянии вытянутой руки, но не отпускали.

Я молчала, – просто не могла вымолвить ни слова. Всё, на что я была способна – это смотреть на этого упрямца широко раскрытыми глазами, в которых, наверное, читались весь мой шок, моя растерянность и та самая слабость, которую так тщательно скрывала от всего мира.

– Ты слышишь меня? – спросил он, и его пальцы слегка сжали мои плечи. – Я никогда. Слышишь? Никогда не сделаю тебе больно. Не предам и не стану использовать. Это я тебе обещаю!

В этих словах не было пафоса или сладких уверений. Это была своеобразная клятва, вырубленная на камне. Грубая, простая и от этого – невероятно искренняя. И я, циничная, видавшая виды Ирма Петровна, хладнокровная стерва, не доверяющая никому, поверила.

Слёзы снова навернулись на глаза. Но на этот раз они были не от отчаяния, боли или обиды. В них было странное облегчение.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова, и опустила лицо. Но Марк обхватил пальцами мой подбородок и заставил поднять голову. Когда он увидел мои слёзы, его лицо исказила гримаса – то ли боли, то ли нежности. Парень притянул меня к себе снова, но уже не для поцелуя. Он просто обнял, крепко, почти до хруста в костях, прижал мою голову к своей груди, где бешено стучало сердце.

И я обняла его в ответ, уткнулась лицом в его кожаную куртку и дала волю тихим, сдавленным рыданиям. Парень не говорил больше ничего, просто держал, покачивая из стороны в сторону, будто я была ребёнком. И мы стояли так посреди тёмной прихожей – он, мой невыносимый подзащитный, нарушивший все мыслимые правила, и я, его адвокат, разваленная в щепки женщина, – и в этом безумном, невозможном объятии было больше правды и покоя, чем во всей моей предыдущей, «правильной» жизни.

Глава 17

«Никогда не сделаю тебе больно. Не предам и не стану использовать. Это я тебе обещаю!» – слова Марка эхом звучали в моей голове, вытесняя из неё все мысли разом.

Его обещание ещё висело в воздухе, тяжёлое и реальное, как его руки на моей спине. А потом тишину разорвал звук – глухой, влажный щелчок отстёгивающейся пряжки ремня. Он прозвучал как выстрел, начинающий гонку.

Я оторвалась от могучей груди и словно заворожённая посмотрела на руки парня. Длинные, сильные пальцы расстёгивали пряжку и молнию методично, а Марк при этом не отрывал от меня взгляда. В его янтарных глазах не было вопросов, – лишь тёмная, бездонная уверенность и хищная нежность, что снесла все барьеры между нами.

– Марк… – попыталась я протестовать, но голос сорвался на хриплый шёпот.

– Тихо, – приказал он чуть слышно, и его пальцы скользнули с ремня к поясу моего халата. – Никаких «но». Никаких «нельзя». Сегодня – только так.

Шёлковый пояс развязался под его прикосновением, и халат распахнулся, позволив ночному воздуху квартиры лизнуть кожу. Под лёгкой тканью была только я, – бледная, в веснушках, в простом белье, которое ничего не скрывало. Я почувствовала, как по коже бегут мурашки, но не от холода, а от обжигающего взгляда парня. Он смотрел, как художник на долгожданный шедевр, с благоговением и жадностью.

– Боже, ты прекрасна, – выдохнул он, и в его голосе не было привычной насмешки, только искреннее восхищение. – Вся. Каждая твоя веснушка. Каждый изгиб.

Мужские пальцы легонько коснулись ключицы, провели по ней, как по драгоценности. Я вздрогнула, и моя рука инстинктивно потянулась, чтобы прикрыться, но Марк поймал её на полпути, прижал ладонь к своей груди, чтобы я почувствовала бешеный ритм его сердца.

– Не прячься. Никогда от меня не прячься, – прошептал подзащитный, наклоняясь, и его губы прикоснулись к тому месту, где только что были его пальцы. Горячий, влажный поцелуй на моей коже. Потом ещё один. Ниже.

Разум окончательно отключился. Остались только ощущения, которым отдалась целиком. Шершавость языка на соске через тонкий шёлк. Уверенные руки, снимающие с меня последние преграды. Мои собственные пальцы, которые, казалось, действовали сами по себе – тянули свитер через голову, ощупывали твёрдые мускулы спины, впивались в светлые волосы, когда Марк опустился передо мной на колени в полумраке прихожей.

Он смотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде было столько обожания и голода, что у меня перехватило дыхание. А потом парень прижался губами к самой чувствительной точке прямо через кружево моих трусиков, опаляя горячим дыханием. Я вскрикнула и оперлась о стену, чтобы не упасть.

Искуситель не торопился. Исследовал, пробовал, заставлял дрожать с каждым прикосновением языка, с каждым нежным укусом. Это была пытка и блаженство, медленное и методичное разложение на атомы. Марк знал, что делает, считывал мои реакции, которые не в силах была уже скрывать.

Тело требовало настоящей близости, полного единения. Когда я уже готова была взмолиться, парень поднялся и легко подхватил меня на руки. Я обвила его шею, прижалась плотно, чувствуя напряжение бугристых мускулов.

Марк не понёс меня в спальню, а прижал к стене в гостиной, к холодным обоям, и этот контраст с его горячей кожей заставил меня выдохнуть стон.

– Смотри на меня, – потребовал он, сдвигая в сторону мои насквозь мокрые трусики и входя в меня одним резким, уверенным движением, заполняя пустоту, что была не только физической, но и душевной.

Я вскрикнула, впилась ногтями в широкие плечи, чувствуя, что меня разрывает от моих эмоций и напора этого безумца. Это было… обладание. Полное, тотальное. Марк вошёл в мою жизнь так же – резко, без спроса, перевернув всё с ног на голову, и сейчас он делал то же самое с моим телом: держал меня на весу, прижатой к стене, задавая ритм, подчиняя меня своей воле, покоряя и помечая каждым поцелуем-укусом.

Я не сводила с него глаз, как он и просил. Видела, как тень наслаждения искажает красивое лицо, как губы приоткрываются в беззвучном стоне, как в янтарных глазах отражается моё собственное отражение – потерянное, раскрасневшееся, живое.

– Марк… – выдохнула его имя, и оно звучало как молитва и проклятие одновременно.

– Моя, – прохрипел он в ответ, углубляя движения. – Моя, Ирма. Ничья больше.

Это было безумие. Это было нарушение всех правил, всех кодексов, всех приличий. Но в этом безумии была совершенная, кристальная правда. Наши тела не врали, наши эмоции были неподдельны.

Марк не давал мне думать, оставляя только одну способность: чувствовать. Волну за волной, шквал за шквалом. Он снимал меня со стены, укладывал на ковёр в гостиной, затем на холодную поверхность стеклянного стола, потом снова на ковёр – как будто хотел запечатлеть себя на каждой поверхности моего мира.

Каждое новое место, новую позу искуситель сопровождал шёпотом – дерзким, нежным, похабным. Он говорил мне, как я прекрасна, когда теряю контроль; как свожу его с ума; как он с первого дня хотел сорвать с меня строгий костюм и увидеть вот эту огненную, дикую женщину.

И я сдавалась. Сдавалась полностью, – кричала в шершавую ладонь, когда он закрывал её мне рот, чтобы не будить соседей. Выла от наслаждения, кусая его плечо, когда очередная волна накрывала с головой. Наверное, впервые я почувствовала себя женщиной, которую желают до потери пульса. Женщиной, которая, оказывается, может гореть.

Когда финальная, сокрушительная волна накрыла нас обоих, Марк рухнул рядом со мной на ковёр, тяжело дыша. Его рука тут же потянулась ко мне, притянула к себе, прижала спиной к его груди. Мы лежали в темноте, в беспорядке сброшенной одежды, и слушали, как наши сердца пытаются успокоиться.

Искуситель не сказал больше ни слова, просто обнял, его дыхание горячими волнами накатывало мне на шею, а пальцы медленно водили по моему животу, ниже, снова будоража уставшие нервы.

Это была не просто ночь страсти. Это было перерождение, сожжение всех мостов в прошлое. Мне было одновременно сладостно-легко и страшно.

И когда я уже начала проваливаться в сон, обессиленная, но странно умиротворённая, мужские губы легонько коснулись моего уха.

– Спи, – прошептал он. – Я никуда не денусь. И не дам никому тебя больше тронуть. Никогда.

Глава 18

Утро пришло с медленным, невероятно приятным пробуждением каждого мускула. Каждая мышца ныла, но эта боль была сладким напоминанием о безумии прошлой ночи. Я лежала, не открывая глаз, чувствуя тяжесть руки Марка на моей талии, его дыхание в своих волосах. Реальность не навалилась сразу. Сначала было только это – тепло, безопасность и густой, животный запах секса и его кожи.

Потом в мозгу щёлкнуло: в голове загудело от воспоминаний, обрушившихся лавиной. Передо мной выстроилась вся цепочка событий – от больницы до этого ковра в гостиной. Стыд попытался завладеть мной, но был немедленно раздавлен чем-то более мощным: воспоминанием о словах Марка. «Никогда не сделаю тебе больно». И о его взгляде, когда он их говорил.

Парень пошевелился, притянул меня ближе, его губы прижались к моему плечу. – Утро, – произнёс он басом, охрипшим от страсти и сна. – Как ты?

– Я… – голос сорвался. Я попыталась придумать что-то умное, циничное, защитное, но не вышло. – Я не знаю.

Марк рассмеялся тихо, грудь его вздрогнула у меня за спиной.

– Нормально. Я тоже. Мой неугомонный подзащитный встал первым, натянул джинсы и исчез на кухне. Я осталась лежать, укутавшись в простыню, слушая, как он гремит посудой, насвистывает какую-то мелодию. Это было так… по-домашнему. Так неправдоподобно в контексте нашей ситуации.

Когда я, наконец, отважилась выйти, приняв душ и накинув халат, который перед этим почему-то пришлось снять с люстры. На кухне уже пахло кофе и яичницей. Марк стоял у плиты, босиком, со взъерошенными волосами, и был чертовски привлекателен в этой своей естественной, не пытающейся произвести впечатление простоте. Кажется, на моей кухне он чувствовал себя весьма комфортно.

– Тебе надо поесть! – твёрдо сказал он, ставя передо мной тарелку.

Я села, чувствуя себя неловко, словно была гостьей в своей же собственной квартире. Парень сел напротив, упёрся подбородком в сложенные руки и посмотрел на меня. Не так, как смотрел ночью – с голодом и страстью. Сейчас его взгляд был изучающим, тёплым. – У меня сегодня тренировка в секции, – сообщил он. – Поедешь со мной.

Это было не предложение, а мягкое, но непререкаемое заявление. – Марк, я не могу. У меня дела… – начала я. – Какие дела? – перебил он, приподняв бровь. – Развод? Я уже нашёл тебе адвоката, который специализируется на этой теме. Знаю, что ты больше по уголовным делам работаешь. Позволь специалисту всё сделать за тебя. Так что поедешь со мной. Увидишь, как я на самом деле провожу своё свободное время.

Вот так незаметно этот парень, которого считала безголовым мажором, брал на себя ответственность… За меня. За мои проблемы. И вместо того чтобы возмущаться, вдруг почувствовала невероятное облегчение. Кто-то другой взял бразды, пусть и на время. И этот кто-то явно знал, что делал.

Тренировочный зал располагался в подвале обычной районной школы. Пахло потом, пылью и надеждой. Когда мы вошли, несколько подростков уже стучали баскетбольным мячом. Увидев Марка, они оживились, но их взгляды тут же устремились на меня – с нескрываемым любопытством и немым вопросом.

Марк не стал ничего объяснять. Просто скинул куртку, остался в майке, обнажив татуировки на мощных руках. – Ну что, девочки? – крикнул он, и его голос, громкий и насмешливый, зазвучал по-другому – по-братски. – Размялись? Тогда начинаем страдать!

И началось. Я села на скамейку у стены, чувствуя себя белой вороной в своём кашемировом свитере и строгих брюках (надеть юбку и обнажить стёсанные колени после вчерашнего я просто не могла физически).

Этот наглый, самоуверенный мажор, который вчера буквально разбирал меня на атомы на ковре, здесь превращался в кого-то другого. Он был жёсток, но справедлив. Ругал за лень, но тут же показывал, как сделать правильно. Шутил забористо, но без грубости, заставляя парней краснеть и хохотать. Подбадривал тихих и забитых. Видела, как он отвёл в сторону одного долговязого, неуклюжего парнишку и что-то говорил ему, положив руку на плечо. Тот слушал, затаив дыхание, а потом кивнул с таким обожанием, что у меня кольнуло сердце.

Марк не просто тренировал их, а старался быть для этих трудных подростков тем, кем, наверное, сам хотел бы видеть взрослого в своём детстве – жёстким, но своим. Требовательным, но верящим.

Когда тренировка закончилась и парни, обливаясь потом, поплелись в раздевалку, один из них, коренастый, с хитрыми глазами, задержался. Он подошёл к Марку, кивнул в мою сторону.

– Марк, а это твоя девушка? – спросил пацан прямо, без церемоний.

Я замерла и, кажется, покраснела, как школьница. Марк обернулся, посмотрел на меня через весь зал без тени смущения или насмешки. Он вытер пот со лба полотенцем и ответил так же просто, как был задан вопрос:

– Да, Сань. Это Ирма. И она чертовски классная. Так что хорош пялиться и дуй в душ!

Саня широко ухмыльнулся, подмигнул мне лукаво и убежал. Я же сидела, чувствуя, как по щекам разливается жар. «Девушка». Марк назвал меня своей девушкой перед своим подопечным.

Подзащитный подошёл ко мне и сел рядом. От него пахло здоровым потом, мужчиной и… честностью. – Ну что? – спросил Марк, протягивая мне бутылку воды. – Убедилась, что я не только в клубах и на судебных заседаниях время провожу?

Я взяла бутылку, но не сделала ни глотка, не в силах отвести от него взгляд, любуясь им в этот момент, как никогда раньше. Что-то в Марке Сурове открылось мне с другой стороны.

– Они тебя обожают, – тихо сказала я. Он пожал плечами,но в глазах мелькнула тень чего-то уязвимого. – Они – как я когда-то. И всё сделаю, чтобы не дать им пропасть или наделать ошибок. – он встал и протянул мне руку. – Поехали, я проголодался. Нам надо решить, как мы будем вытаскивать твои дела из той ямы, в которую их загнал твой супруг и его пассия. Обещаю, что мы со всем разберёмся.

– Вытаскиватель… – фыркнула я, стараясь не выдать, как важно и невероятно приятно прозвучало это «мы».

– Ты забыл, что это я должна спасти тебя от тюремного заключения. – Думаю, после сегодняшней ночи ты стала в этом ещё более заинтересована! – в тон ответил Марк, вновь превращаясь в обаятельного нахала.

И я взяла его руку. Твёрдую, надёжную, в мозолях от мяча и, как я теперь знала, – от жизни. «Девушка». Возможно, для мира это звучало как очередная безрассудная выходка Марка Сурова. Но для меня, сидящей на скамейке в вонючем подвальном зале, это было первое за долгие годы слово, которое не унижало, не ограничивало, а давало крылья. Даже если эти крылья вели в самое пекло. Главное, что с Марком.

Глава 19

Я даже не заметила, как пролетели несколько недель. Время текло какими-то рваными, контрастными полосами. Как афиша, на которой наклеили новый яркий слой, не содрав старый, грязный и рваный.

Полоса света: Марк. Его уверенность, которая стала для меня чем-то вроде атмосферы, которой я дышу. Его квартира, которая постепенно переставала быть его и становилась нашей. Мои вещи на полке в ванной рядом с его гелем для душа. Мой любимый чай в его шкафу. Ночные разговоры в темноте, когда он рассказывал о детдоме, а я – о том, как в юности мечтала стать не адвокатом, а реставратором старых книг. Его руки, которые знали теперь не только, как довести меня до исступления, но и как просто держать, когда мне было страшно.

А страшно было часто. Потому что это счастье, это новое, хрупкое «мы» казалось мне украденным. Я ждала подвоха, что этот яркий эмоциональный парень остынет, что это игра, что проснусь в своей холодной квартире одна. Но Марк был стабилен, как скала. И от этого было ещё страшнее – терять такую опору было бы хуже, чем никогда её не иметь.

Полоса тьмы: всё остальное. Бумаги по разводу, которые смердели предательством. Игорь, который, лишившись моей финансовой подпитки, превратился из «гениального страдальца» в мелкого, злобного шантажиста. Он слал письма, угрожал рассказать «всю правду» о моих «непрофессиональных отношениях с клиентом». Мой новый адвокат, нанятый Марком, лишь хмыкал, читая эти потуги: «Пусть попробует. У нас достаточно, чтобы повесить на него клеймо клеветника и усугубить его положение с долгами».

Долги. Отдельный ад. Игорь, как загнанный зверь, метался, пытаясь навесить их на кого угодно – на меня, на свою мать. И тут в дело вступила Ольга Николаевна. Её звонки, которые раньше так ненавидела, были теперь не истеричными, а тихими, полными стыда.

– Ирмочка… Игорь не человек, прости меня, старую дуру, что я его таким воспитала… Не дай, чтобы он меня в могилу свёл с этими долгами. Я на коленях буду…

Мне не нужны были эти мольбы и посыпание головы пеплом, но в один из дней, когда Игорь в очередной раз начал орать в трубку, что я обязана платить, потому что «ты же моя жена, это твой долг!», я прервала его ледяным тоном, который заставил бы содрогнуться и судью Игнатову.

– Игорь, слушай внимательно. Если ты попробуешь повесить хотя бы один рубль из своих долгов на мать или на меня, я не просто уничтожу тебя финансово, а ещё займусь твоей возлюбленной. Я подниму все архивы, найду все её прошлые «подвиги» и свяжу её с тобой так, что ваша схема вскроется, как нарыв. И вас обоих посадят. Надолго. Ты художник? Прекрасно. В тюрьме есть время для творчества. Понял? Ты оставляешь мать в покое, разводимся тихо, и, возможно, ты ещё выплывешь. Нет – и я превращу твою жизнь в судебный процесс, после которого останешься ни с чем. Выбор за тобой.

В трубке повисла гробовая тишина. Вот теперь мой «благоверный» понял, что я не блефую. Что я, «тихая Ирма», могу быть опаснее любого коллектора. Больше бывший не звонил с угрозами. Только свекровь иногда, сквозь слёзы, благодарила.

И была ещё одна, серая, тревожная полоса: дело Марка. Да, мы нашли свидетельницу Анну Кривошеину. Но девочка была как перепуганный зверёк. Я допрашивала её несколько раз, по кусочкам собирая показания. Каждый раз она умолкала, её глаза становились стеклянными от ужаса, когда речь заходила о том человеке из подворотни. Я понимала – если он найдёт её до суда, свидетельства не будет, а без этого Марку светил срок, несмотря на все мои ухищрения.

– Её нельзя оставлять одну, – сказала я Марку вечером, разбирая папку с материалами. – У меня есть знакомые, – отозвался он с кухни, где что-то жарил. – В безопасном месте. – Нет, – резко сказала я. – Твои «знакомые» могут быть связаны с твоим же миром. Слишком рискованно. Я её спрячу сама.

Я вспомнила о своей дальней родственнице, тихой пенсионерке в глухой деревне под городом. Домик с печкой, без интернета, где баба Нюра до сих пор доит козу и не доверяет мобильным телефонам. Идеальное место, чтобы исчезнуть на пару недель. Уговорить Аню было сложно, но страх за свою жизнь оказался сильнее. Марк отвёз нас ночью на своей машине, петляя по просёлочным дорогам. Когда мы уезжали, Аня стояла на крыльце, закутанная в платок бабы Нюры, и смотрела нам вслед. Я пообещала ей, что это ненадолго, что скоро всё закончится.

В машине, по дороге обратно, царило тяжёлое молчание.

– Спасибо, – наконец сказал Марк, не глядя на меня.

– Не за что. Это моя работа, – автоматически ответила я.

Он резко притормозил на обочине в темноте за пределами города и повернулся ко мне. Его лицо в свете приборной панели было напряжённым.

– Перестань, Ирма. Перестань прятаться за свою «работу». Ты делаешь это не потому, что я твой клиент. Ты делаешь это, потому что… – он запнулся, впервые за всё время теряя свою уверенную беглость речи. – Потому что я для тебя важен. Или я ошибаюсь?

Я посмотрела в темноту за окном. Марк был прав. Я защищала его не как адвокат. Я защищала его как… своего человека. И это осознание было страшнее любой угрозы Игоря, потому что оно делало меня уязвимой по-настоящему.

– Ты не ошибаешься, – тихо выдохнула я. Парень не сказал больше ничего, просто потянулся, положил свою большую, тёплую ладонь поверх моей. И так мы и сидели минуту, другую, в темноте, слушая, как воет ветер в полях. В этом молчаливом прикосновении было больше правды и понимания, чем в любых словах.

Но позже, когда мы уже лежали в его постели, а Марк спал, крепко прижав меня к себе, страх вернулся. Этот парень был таким сильным, таким ярким, таким… настоящим. А я привыкла к полутонам, к компромиссам, к жизни «как есть». Что, если всё это – лишь временное безумие? Вдруг когда дело закончится и напряжение спадёт, между нами не останется ничего, кроме неловкости и воспоминаний о страсти? А если я, с моим багажом и вечным ожиданием подвоха, просто задушу это зарождающееся чувство?

Осторожно повернулась к Марку, разглядывая в полумраке его профиль. Он выглядел молодым и беззащитным во сне, таким же, как те мальчишки в зале. И в этот момент чётко поняла самую страшную вещь: я боялась не того, что он мне сделает больно, а что это я – своим страхом, привычкой всё контролировать, неспособностью просто довериться – сделаю больно ему и разрушу это хрупкое, невероятное чудо, которое ворвалось в мою жизнь вместе с ним.

Глава 20

Ощущение хрупкого равновесия длилось до пятницы. Марк вернулся с тренировки в приподнятом настроении, с запахом мороза, спортзала и свободы.

– Сегодня у Дрима днюха, – заявил он, скидывая кроссовки у порога. – В «Аркадиуме». В девять. Будем отрываться. Ты со мной.

Я невольно поморщилась и почувствовала, как портится настроение. «Дрим» – друг Марка, мажор с золотой картой и тягой к быстрой жизни. «Аркадиум» – самый пафосный и дорогой клуб в городе, куда я заходила только однажды, чтобы найти свидетеля по делу о наркотиках. Мне хватило десяти минут, чтобы возненавидеть этот гул, мигающий свет и запах пота, духов и запрещённых веществ.

– Марк, нет, – сказала тихо, откладывая в сторону документ, который читала. – Я не пойду.

Он замер, смотря на меня с искренним недоумением. – Почему? Всё же хорошо. Дел у тебя сейчас нет, ну, кроме моего, Аня в безопасности. Почему нам с тобой не отдохнуть? – Потому что мне тридцать пять, – ответила я, и это прозвучало глупее, чем планировала. – Потому что я адвокат, а ты мой бывший подзащитный, и нас не должны видеть вместе в таком… месте. Потому что не люблю клубы. Я буду там как белая ворона.

Парень лишь рассмеялся, подошёл, обнял меня сзади, прижавшись подбородком к макушке. – Перестань хорохориться. Ты самая красивая женщина, какая там только будет. А на всех этих зрителей наплевать, они для меня пустое место. Я хочу, чтобы ты была со мной, познакомить тебя своим. И хочу увидеть, как ты танцуешь под нормальную музыку, а не под этот свой депрессивный джаз.

Его слова, его тепло, его упрямая уверенность подмывали стены моей обороны. Может, Марк прав? Возможно, мне пора перестать прятаться? Сколько можно жить только работой и долгами бывшего мужа? Марк так этого хочет… И я, признаться, хотела увидеть его в своей стихии. – Ты и мёртвого уговоришь! – пробубнила, откладывая документы. Делая вид, что меня вынудили, поцеловала довольного парня в щёку и отправилась собираться.

Я надела самое нейтральное из того, что было из моих вещей в его квартире – чёрное платье до колен, без излишеств. Марк покривился, но ничего не сказал. Сам он выглядел… неотразимо, – тёмные джинсы, просторная рубашка навыпуск, закатанные рукава, обнажающие татуировки. Он пах дорогим парфюмом и дерзкой молодостью.

«Аркадиум» оглушил с порога. Бас бил в грудную клетку, свет резал глаза, толпа на входе гудела, как разворошённый улей. Марка узнали сразу, его обступили, похлопывали по плечу, кричали что-то на ухо через музыку. А вот меня рассматривали. Взгляды были разными: любопытными, оценивающими, откровенно враждебными со стороны девушек.

Мы пробились к ВИП-кабинке, где уже бушевал праздник. «Дрим» оказался похожим на Марка – высокий, уверенный, с тем же хищным блеском в глазах. Он обнял Марка, бросил на меня беглый, заинтересованный взгляд. – О, это та самая адвокатесса? Бро, ты реально её привёл? Респект!

Именник протянул какой-то яркий коктейль и дружелюбно подмигнул. Я сделала глоток – приторно-сладко, но заставила себя улыбнуться и кивнуть в ответ. Марк был в своей тарелке. Он шутил, смеялся, легко отбивал шутки приятелей. Временами его рука находила мою, сжимала её, как бы говоря: «Я тут, всё хорошо». Но это «хорошо» было для него, а для меня это был ад. Я улыбалась, кивала, чувствуя, как маска профессиональной вежливости прирастает к лицу. Здесь я была не Ирмой, а «девушкой Марка». Аксессуаром. Причём не очень уместным в этом царстве гламура и понтов.

Словно этого было мало, рядом с нашим столиком вдруг появилась девушка, похожая на ожившую Барби. Блестящее платье облегало идеальную фигуру, открывая взгляду внушительный бюст и ноги от ушей. Она прошла, как торпеда, прямо к Марку, обвила его шею руками.

– Маркусик! Наконец-то вылез! Я скучала! – крикливый голос пробился даже сквозь грохот музыки. красотка сделала вид, что только сейчас замечает меня. Её глаза, ярко накрашенные и злые, скользнули по мне с ног до головы, и на губах расцвела сладкая, ядовитая улыбка. – Ой, а это кто? Неужели твоя новая… няня? Или репетитор по этикету? Платьице, конечно… очень стильное. Прямо как на родительское собрание. Или на похороны.

Хохот её подруг, пристроившихся рядом, прозвучал оглушительно. Кровь ударила мне в виски. Я увидела, как Марк нахмурился, снял её руки с шеи. – Лер, не гони. Это Ирма. И да, она со мной. Вежливость – не твоя сильная сторона, так что лучше помолчи.

Но Леру было не остановить. Она сделала глоток из своего бокала, её взгляд стал ещё более едким. – Ирма? Серьёзно? Прямо как моя школьная училка по химии, которую все ненавидели. Марк, ты что, на тёток с пробегом перешёл? Или она тебя бесплатно от тюрьмы отмазывает, вот ты и… благодаришь?

Это было уже слишком. Внутри меня закипела ядовитая горечь и злость. Но хуже всего то, что я вдруг увидела себя глазами друзей Марка: старше любого из них на десяток лет, слишком серьёзная, в своём нелепом чёрном платье среди этих блестящих, молодых, свободных тел. И Марк… Марк был частью этого мира. Его родной стихией был этот гул, эти девчонки, эта бесшабашность. Я была для него экзотикой, временным приключением, «тёткой с пробегом», которую он защищал по инерции, из чувства долга или из-за вспыхнувшей страсти.

Все мои страхи, все ночные кошмары материализовались в этом клубе, в ядовитой улыбке Леры, в неловком молчании его друзей.

Я встала, стараясь держать осанку, и гордо вскинула подбородок.

– Мне нужно выйти, – сказала громко, но в грохоте музыки меня не было слышно.

– Ирма, подожди… – Марк потянулся за мной, его лицо было озабоченным, но также и раздражённым.

Но я не собиралась ждать, а вклинилась в толпу, чувствуя, как на меня смотрят, как показывают пальцами. Девушка Марка, которая не выдержала. Которая не вписалась.

Холодный ночной воздух за дверями клуба ударил по разгорячённому лицу. Я сделала несколько шагов, чувствуя слабость и подкатывающую тошноту, оперлась о стену, закрыла глаза. Внутри была пустота. Та самая, ледяная пустота, что была до Марка. Только теперь она была в миллион раз больнее и страшнее, потому что я знала, каково – быть наполненной.

Мы с этим невероятным парнем были из разных миров, и никакая страсть, никакая забота не могла этого изменить. Он – шум, свет, бесконечная молодость и право на ошибку. Я – тишина, ответственность, бумаги и вечный расчёт рисков. Рано или поздно Марку станет скучно. Или стыдно. И он вернётся к своим Лерам, к своей настоящей жизни.

Я не услышала, как мой подзащитный подошёл, лишь почувствовала его горячую руку на своём плече.

– Ирма, прости. Она дура, я её…

– Она не дура, – перебила, не оборачиваясь. Голос мой был ровным, чуть отстранённым, каким я говорила в суде, констатируя факты. – Она просто сказала вслух то, о чём все думают, и ты в том числе. Мы слишком разные, Марк. Игра закончена. Всё. Просто… довези меня домой. Ко мне, не к тебе.

Глава 21

Марк

Ирма стояла у стены клуба, прямая, холодная, напряжённая, выпустив все свои шипы. Но в глазах была такая тоска… Мне стало ясно: она сбежала не от Леры, – эта глупая курица её даже зацепить не могла по-настоящему. Она сбежала от меня, от того, кто я есть. И вот эта её «взрослая» поза, эти слова про «разные миры» – это был последний щит. Хреновенький, надо сказать.

Я не стал ничего говорить. Просто взял Ирму за локоть – крепко, так, чтобы поняла: спорить бесполезно – и повёл к машине. Она попыталась вырваться, прошипела что-то, но я загнал её на пассажирское сиденье, захлопнул дверь так, что стёкла задрожали. Сам сел за руль, вырубил нахуй эту идиотскую техно-музыку, что играла у меня в салоне с вечера, и в тишине, звонкой от напряжения, рванул с места. Шины взвыли.

Первые минуты мы ехали молча. Я чувствовал, как ярость клокочет во мне, горячая и горькая. Ирма сидела, отвернувшись к окну, и всем своим видом демонстрировала неприступность. Это меня добило.

– Ну и нахера истерику ты устроила? – прорычал я, не смотря на неё, впиваясь взглядом в дорогу. – Прямо цирк. Из-за какой-то выжившей из ума дуры, которая тебе завидует.

– Это не истерика, – голос моей вредины был ледяным, хоть в виски-кола добавляй. – Это пришедшее осознание. Мы несовместимы, ты сам видел. Твоя среда, твои друзья, твои бывшие… Я там чужеродный элемент. Как… как строительный кирпич в хрустальной вазе.

– Какая нафиг ваза?! Давай без этих поэтических метафор! – я ударил ладонью по рулю. – Это клуб, Ирма! Место, где люди отдыхают! Ты что, думаешь, я там душу продаю? Это просто фон! А ты взяла и на этом фоне решила разыграть трагедию о несчастной женщине, которая «не вписывается»! Ты даже не дала мне шанса! Сразу – разворот и в бега!

– Какой шанс, Марк? – упрямица повернулась ко мне, и в её глазах, наконец, вспыхнул огонь, тот самый, ядрёный, за который я её и полюбил. – Шанс, что я буду вечно сидеть в углу, пока твои друзья обсуждают, во сколько лет у женщины климакс? Шанс, что мне придётся любоваться каждой Лерой, которая полезет тебе на шею? Я не девочка, чтобы терпеть это! У меня есть самоуважение!

– Самоуважение? – я фыркнул с презрением, которое тут же возненавидел сам, но остановиться не мог. – И где оно было, когда ты рыдала на парковке больницы? Или когда твой бывший муж-алкаш шантажировал тебя? Оно что, включается выборочно? Только когда нужно от меня отгородиться?!

Ирма рвано втянула воздух, будто я её ударил.

– Это низко и больно! – прошептала она.

– Правда всегда болезненная! – крикнул я, сворачивая в безлюдный променад у реки и резко тормозя. – Потому что она про нас, реальных! А не про картинки в твоей голове, где всё должно быть правильно и стерильно! Да, я из другого мира! Из мира, где выживают, а не ноют! И знаешь что? В этом моём «неправильном» мире есть одно железное правило: если что-то ценно – за это дерутся! А не сдают позиции при первой же насмешке какой-то шлюхи!

– Не называй её так, это оскорбление… – автоматически сказала Ирма, адвокатский рефлекс сработал даже сейчас.

– Буду называть как хочу! Потому что она для меня – НИЧТО! А ты… – я схватился за руль так, что костяшки побелели, и выпалил, наконец, то, что клокотало во мне с той самой ночи в её прихожей, да что там – с первого дня в суде, когда она ткнула в меня своей шпилькой. – А ты для меня – ВСЁ! Понимаешь? Всё! Я влюблён в тебя, Ирма! До потери пульса, до одури, до того, что готов порвать любого, кто посмотрит на тебя косо! И мне насрать на наши «разные миры»! Я свой мир под тебя перекрою, если надо! Но ты… ты даже не пытаешься впустить меня в свой!

В салоне воцарилась оглушительная тишина, как после взрыва. Ирма смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался шок, недоверие и какая-то дикая, щемящая надежда. Её губы дрожали.

– Ты… ты не должен так говорить, – выдохнула она. – Ты не понимаешь…

– Я всё понимаю! – перебил, отстёгивая ремень безопасности и поворачиваясь к ней всем корпусом. – Ты боишься. Боишься, что это ненадолго. Боишься снова обжечься. Так вот новость, госпожа адвокат: я тоже боюсь! Боюсь, что ты одумаешься и свалишь к своей «правильной» жизни или что моего прошлого тебе будет слишком много! Но я не бегу! Я здесь! А ты? Что ты делаешь?!

Женщина не ответила, продолжая просто смотреть, словно увидела меня впервые. А потом медленно, как во сне, протянула руку и коснулась моей щеки. Её пальцы были ледяными, но прикосновение обожгло. Этот простой жест снёс остатки моей ярости, оставив только голую, неуёмную потребность.

Я накрыл её руку своей, прижал к щеке, закрыл глаза.

– Не уходи, – хрипло прошептал я. – Пожалуйста.

И тогда она пошевелилась, отстегнула свой ремень безопасности. На секунду у меня похолодело внутри – она уйдёт, но Ирма перелезла через центральную панель, неловко, цепляясь, и оказалась у меня на коленях в тесном пространстве водительского кресла. Её руки вцепились в мои волосы, её губы нашли мои в темноте. Мы оба замерли, боясь даже дышать, а затем нас сорвало. Больше невозможно было терпеть.

Ирма рвала на мне рубашку, пуговицы отлетали с тихими щелчками. Мои руки задрали её чёрное платье, порвав тонкую ткань. Не было времени, не было места. Было только жгучее «сейчас». Я откинул сиденье назад, она оказалась сверху, её бёдра сжимали меня, глаза в полумраке, озарённые светом уличного фонаря, горели тёмным, диким огнём.

– Докажи, – прошептала она, быстро расстёгивая мою ширинку и опускаясь на меня. – Докажи, что это не игра.

Я ответил движением, резким, глубоким, вгоняя себя целиком внутрь её узкой влажности и жара. С силой держал Ирму за бёдра, ведя этот яростный, неистовый танец в тесноте салона, где пахло кожей, её духами и нашим общим безумием.

Дикая тигрица кусала моё плечо до крови, чтобы заглушить крик, когда её накрыло. А когда конвульсии наслаждения отпустили её тело, и Ирма обмякла на мне, я перевернул её, прижал к холодному стеклу пассажирской двери и взял своё. Медленно, жёстко, неотвратимо, глядя прямо в шальные глаза, в которых не осталось ни страха, ни сомнений, только отражение моей собственной, безграничной одержимости ею.

Когда всё кончилось, мы лежали сплетённые в клубок на откинутых сиденьях, дыша с трудом. Пот стекал по спине, щипал глаза. Где-то на полу валялась наша порванная одежда.

Я прижал голову Ирмы к своему плечу, чувствуя, как её сердце колотится в унисон с моим. – Ты моя, – прошептал я в её волосы, уже без злости, с той самой первобытной уверенностью, которая не требовала доказательств. – И никуда я тебя не отпущу. Никогда. Забудь.

Глава 22

Пожалуй, впервые я испытывала такой трепет, входя в зал судебного заседания. Я всегда умела оставлять эмоции за дверьми, но не сейчас…

Сегодня должен был решиться исход дела Марка. На скамье подсудимых он сидел не в своей привычной майке или кожаной куртке, а в строгом, слегка мешковатом тёмном костюме. Он выглядел чужим в этой одежде, но его поза, его прямой взгляд, устремлённый на меня, был прежним – непоколебимым.

Я отводила глаза, чувствуя, как под тонкой блузкой, скрывающей следы вчерашней бури в его машине, бегут мурашки. Мы не говорили о том, что произошло, – не было времени. Слова «я люблю тебя» до сих звучали в моей голове, нарушая привычный ход мыслей.

– Суд приглашает свидетеля защиты, Анну Кривошеину, – объявил секретарь.

Все головы разом повернулись к двери. Я сжала пальцы под столом и постаралась дышать глубже. Мы вытащили Аню из её деревенского убежища у бабы Нюры только сегодня утром, привезли через чёрный ход, чтобы избежать лишних глаз.

Девушка вошла испуганно, – робкая, в простом синем платье, купленном нами. Её глаза метались по залу, пока не нашли меня. Я кивнула, стараясь передать ей хоть каплю уверенности. Затем Аня увидела Марка, и в её глазах вспыхнула нерешительная благодарность и наивная, почти детская влюблённость.

Судья Игнатова, вернувшаяся из отпуска, смотрела на девушку поверх очков. Её взгляд был непроницаемым, но я хорошо знала эту женщину. Сейчас она с трудом скрывала любопытство.

– Свидетель, вы подтверждаете, что готовы дать показания по существу дела?

Аня кивнула, едва слышно проговорив «да». Я встала, чтобы задавать вопросы, вела свидетельницу мягко, по намеченному плану, выстраивая картину того вечера: её путь с работы, приставания агрессивного мужчины, попытку насилия, внезапное появление Марка, его действия по защите. Аня говорила тихо, иногда сбиваясь, но её искренность не вызывала сомнений, она описывала свой ужас так живо, что в зале воцарилась гробовая тишина.

Но сейчас я смотрела лишь на «потерпевшего» – Сергея Михалёва. Он сидел на стороне обвинения, развалившись на стуле, с лицом, на котором застыла презрительная усмешка. Но по мере рассказа Ани эта усмешка таяла, сменяясь сначала недоумением, потом злобой. Его маленькие мутные глаза, впились в девушку с такой ненавистью, что у меня похолодело внутри.

Я заканчивала допрос, собираясь передать слово обвинению, когда Михалёв вдруг рыкнул, вскочив с места.

– Врёт сука! Всё врёт! Я её даже не трогал! Она сама ко мне лезла, а этот ублюдок… – мужик сделал рывок вперёд, через барьер, отделявший публику. Его намерения были ясны как день – добраться до Ани.

В зале поднялся гул, судья застучала молоточком. Но всё произошло слишком быстро. Аня вскрикнула, отпрянув. Я инстинктивно шагнула вперёд, хотя знала, что не успею ничего сделать. Но Марк был быстрее, – как пружина, сорвался со своего места. Охранники попытались его схватить, но он, мощным движением плеча, отшвырнул одного в сторону, второму наступил на ногу и оказался на пути Михалёва.

Марк не ударил урода. Он просто встал, широко расставив ноги, закрывая собой Аню и отчасти меня, и навис над тем, кто был на голову ниже. В его позе, в оскале, в расширенных зрачках читалась готовая сорваться с цепи ярость.

– Тронь её – и я сломаю тебе всё, что можно сломать, прямо здесь, – его голос, низкий и хриплый, прорезал гул, поднявшийся в зале.

Михалёв замер, несмотря на зашкаливающую злобу, он был не настолько безумный, чтобы не видеть в Марке реальную угрозу. Охранники, наконец, схватили разбушевавшегося «потерпевшего» с двух сторон и оттащили, он вырывался, продолжая орать матом.

В зале воцарился хаос. Судья Игнатова стучала молоточком так, что казалось, он вот-вот разлетится.

– Всем сесть! Немедленно! Охранники, удалите этого человека из зала! Господин Суров, на своё место, или я выпишу вам штраф за неуважение к суду!

Марк медленно, не сводя глаз с уводимого Михалёва, вернулся на своё место. Его челюсти были сжаты до хруста, кулаки – до побеления костяшек. Аня рыдала, уткнувшись лицом в ладони.

Когда порядок с трудом был восстановлен, наступила звенящая тишина. Судья Игнатова сняла очки, медленно протёрла их и надела снова, словно давая себе время подумать.

– Поведение потерпевшего, – начала она ледяным тоном, – красноречивее любых свидетельских показаний. Однако факт нападения господина Сурова на гражданина Михалёва установлен и подтверждён. Защита пытается представить это как необходимую оборону. Но… – судья сделала паузу, и моё сердце перестало биться. – Но господин Суров, только что продемонстрировал суду свою явную склонность к агрессии и самоуправству. Он, будучи подсудимым, вновь применил физическую силу и угрозы во дворце правосудия.

Она повернулась к Марку.

– Ваши действия, молодой человек, пусть и продиктованные желанием защитить свидетеля, являются грубейшим нарушением. Они показывают, что вы не научились уважать закон и держать свои эмоции под контролем. В свете этого, а также принимая во внимание характер первоначального правонарушения…

Игнатова снова посмотрела в бумаги. Время замедлилось. Я видела, как Марк стоит, не двигаясь, но вся его спина выражала готовность принять любой удар.

– …суд считает, что цели наказания не будут достигнуты условным сроком. Подсудимый Суров Марк Юрьевич нуждается в изоляции от общества для осознания тяжести содеянного и коррекции поведения. На основании изложенного, суд постановляет признать подсудимого виновным и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на один год шесть месяцев с отбыванием в колонии общего режима.

Тишина была такой абсолютной, что даже в ушах зазвенело. Потом её разорвал крик Ани: «Нет! Это несправедливо!». Кто-то из публики ахнул. А я… я онемела. Всё, ради чего боролась, все риски, вся моя вера в закон – всё это рухнуло в одно мгновение.

Я подняла глаза на Марка, тот уже смотрел на меня. И в его взгляде не было ни удивления, ни страха, – лишь глубокая, бездонная печаль. И… раскаяние. Он медленно покачал головой, словно говорил: «Прости. Не смог иначе».

Охранники подошли к нему, чтобы взять под стражу. Марк позволил надеть наручники, словно не замечая происходящего, его взгляд не отрывался от меня. В последний момент, прежде чем его увели, губы моего подзащитного, обычно изогнутые в насмешливой ухмылке, сложились в едва уловимую, горькую улыбку. И он беззвучно прошептал то, чего мы так и не успели сказать друг другу при свете дня: «Люблю».

Глава 23

Ирма

Даже не помню, как добралась до квартиры Марка. Память причудливо нарезала окружающий мир кусками: ледяное лицо судьи, щелчок наручников на запястьях подзащитного, его последний взгляд. А потом – уже ключ в замке, скрип двери, запах.

Его запах…

Мне показалось, что я пропустила удар, но втянула воздух, словно дикий зверь, почувствовавший родной аромат. Свежий, с оттенком дорогого геля для душа, с нотками кожи и чего-то неуловимого, что было просто Марком. Квартира, которая за несколько недель стала нашим убежищем, теперь была пустой, дорогой коробкой, – слишком тихой, слишком чистой, слишком безжизненной.

Я сделала шаг, другой, едва ступаю, ноги подкашивались. Не в силах держаться, оперлась о косяк, пытаясь вдохнуть, но воздух был густым и тяжёлым, как будто состоял из этой проклятой тишины и запаха моего мужчины. Казалось, во всём мире больше не осталось кислорода, пригодного для дыхания. Я зажмурилась, пытаясь взять себя в руки, как всегда. «Ты адвокат, Ирма. Соберись. Нужно думать, подавать апелляцию, действовать, а не поддаваться унынию!»

Но внутри меня словно что-то сломалось. Трещина, давно наметившаяся, пошла по всей конструкции, и разом рухнули все внутренние укрепления, которые возводила годами. Не стало «адвоката Ирмы Петровны». Осталась просто женщина, у которой только что на её глазах увели того, кого она… любила. Да, любила. Признаться в этом теперь, когда Марка уже не было рядом, было и горько, и страшно. Почему не сказала ему об этом раньше?

Истерика накатила как медленный, неотвратимый прилив. Сначала просто задрожали руки. Потом предательская дрожь пробежала по всему телу. Я обхватила себя за плечи, пытаясь удержать, сжать в кулак эту тряску, но было поздно. Слёзы потекли сами – тихие, обильные, беззвучные. Потом к ним добавились судорожные всхлипы, которые уже не могла заглушить.

Я рухнула на диван, в то место, где мы вчера ещё завтракали, и упрямый парень смеялся, уговаривая меня доесть яичницу, словно непослушную девочку. Теперь здесь была только я. И пустота.

«Один год шесть месяцев». Цифры вертелись в голове, кололи меня, как острые осколки. Полтора года. Пятьсот сорок семь дней. Это не смертный приговор, это хуже: медленное, ежедневное умирание – свободы Марка, его духа, нашей едва начавшейся привязанности.

Нет, я должна была что-то делать, действовать. Мой профессиональный мозг, заглушая рыдания, выдавал инструкцию: «Собрать Марку вещи на СИЗО. Тёплые, простые. Туалетные принадлежности. Деньги на счёт». Автоматизм, спасательный круг в этом море боли.

С трудом поднялась, пошатываясь, пошла в спальню и открыла шкаф с одеждой любимого. Ряды рубашек, свитеров, джинсов. Всё пахло им. Я потянулась, сняла с вешалки первую попавшуюся футболку – простую, чёрную, из мягкого хлопка, поднесла её к лицу, закрыла глаза и вдохнула.

И это добило меня окончательно.

Это был не просто запах стирального порошка. Это был запах кожи Марка, его тепла, того безопасного места у него на плече, где я засыпала. В аромате был отголосок смеха, шёпота в темноте, твёрдой уверенности мужских рук. Всё, что было настоящим, живым, нашим, теперь оставалось только здесь, в этой ткани.

Словно спасительную соломинку сжала футболку в кулаках, прижала к груди и разревелась по-настоящему: громко, некрасиво, с рыданиями, которые выворачивали наизнанку. Я плакала за Марка – за несправедливую жестокость приговора, за его загубленное будущее. Плакала за нас – за невысказанные слова, за непрожитые вместе дни, за все те «возможно», что теперь рушились. Плакала за себя – за ту глупую, трусливую часть меня, что боялась этого чувства, а теперь, потеряв его, поняла, что это и было единственным, имевшим значение.

Я не знала, что будет так больно, думала, что подготовлена к потерям. К потере брака, иллюзий, репутации. Но эта боль была другого порядка: она была острой, животной, как ампутация части самой себя. Как будто вместе с моим любимым из зала суда увезли и кусок моего сердца, оставив рваную, кровоточащую рану.

Когда слёзы немного иссякли, оставив после себя пустую, ноющую тяжесть, обессиленно села на пол у открытого шкафа. Футболка всё ещё была в моих руках. Я вытерла ею лицо – нервно, истерично, будто надеясь стереть следы слабости. Потом медленно, методично, как робот, начала собирать сумку, – тёплые носки, простые штаны, мыло, зубную пасту. Брать в руки каждый предмет было пыткой.

Собрав сумку, я осталась сидеть на полу, прислонившись к шкафу. Закат окрасил комнату в багровые тона. Квартира молчала. Во мне тоже была тишина… тишина опустошения.

Конечно, я знала, что завтра начну бороться: подам апелляцию, буду искать лазейки, связи, любые возможности вытащить возлюбленного. Буду адвокатом, тигрицей, стервой – кем угодно.

Но сейчас, в этой пустой квартире, пропитанной одновременно присутствием и отсутствием Марка, я была просто женщиной, которая поняла одну простую и ужасную вещь: полтора года – это вечность без того, кому отдала сердце. И теперь не знала, как буду дышать все эти пятьсот сорок семь дней, не чувствуя рядом его дыхания.

Глава 24

Следующая неделя пролетела в каком-то механическом аду, словно я оказалась в Дне сурка. Каждый день был расписан по минутам: подготовка апелляции, изучение протоколов судебных заседаний, бесконечные разговоры с адвокатами по своему же разводу, телефонные звонки, в которых я пыталась сохранять профессиональную твёрдость, пока руки дрожали.

Ночью я возвращалась в свою старую квартиру – находиться в пространстве Марка без него стало невыносимо. Спала урывками, просыпаясь от кошмаров, в которых щёлкали наручники.

Выручила меня Диана. «Железная леди» – так мы звали её в университете. Моя бывшая одногруппница, ушедшая не в адвокатуру, а в систему исполнения наказаний. Сейчас она была начальником отдела режима в том самом СИЗО, куда этапировали Марка. Когда я, срывающимся голосом, рассказала ей всё, она не выразила ни удивления, ни осуждения. Просто спросила: «Красивый?» Я кивнула в трубку, будто подруга могла меня видеть, не в силах выговорить слово.

«Держись, – сказала она. – У нас тут карантин недельный для новоприбывших. Никаких свиданий. Но я прослежу, чтобы с ним всё было в порядке. И как откроют – ты будешь первой».

Ди сдержала слово. Через семь дней, утром, мне пришло СМС: «Сегодня с 14 до 15. Кабинет №3. Марк в порядке. Держится. Авторитетом пользуется у всех: и заключённых, и охранников. Никто его не трогает. Но, Ирма… он замкнут. Говорит мало. Будь готова ко всему».

Диана не стала утешать или давать ложных надежд. Её сводка была чёткой, как протокол, за что была благодарна. Я была готова ко всему, кроме того, что увидела…

Кабинет для свиданий был маленьким, разделённым толстой стеклянной перегородкой с решёткой и отверстиями для разговора. Пахло дезинфекцией, пылью и тоской.

Когда дверь с той стороны открылась и Марка ввели, у меня перехватило дыхание. Он был в казённой синей робе, которая сидела на нём мешковато, но не могла скрыть ширины плеч. Парень похудел, лицо было бледным, осунувшимся, под глазами – тёмные тени. Но не это было самым страшным. Меня испугали его глаза, – мёртвые и пустые. Янтарный огонь, тот самый дерзкий, живой свет, что сводил меня с ума, – потух.

Парень сел напротив, медленно поднял трубку на своей стороне. Я схватила свою.

– Марк… – выдохнула я, и голос сразу предательски задрожал, хотя обещала себе, что не дам воли эмоциям.

– Ирма, – произнёс он. Его баритон был низким, немного хриплым, но ровным… Слишком ровным. – Ты не должна была сюда приходить. Это были не те слова, которых я ждала. Я ожидала гнева, боли, отчаяния – чего-то живого, но не этой ледяной отрешённости.

– Как ты? Диана говорит, что с тобой всё… – я запнулась, понимая, как это звучит.

– Всё прекрасно, – сказал он без тени иронии. – Спать дают. Кормят. Кстати, здесь неплохая библиотека. Рай, да?

– Не говори так, – прошептала, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

Я изо всех сил старалась их сдержать, не показывать слабость. Он и так видел меня в самом неприглядном виде – рыдающей на парковке. Но сейчас было невыносимо.

– Марк, я всё сделаю. Апелляция уже подана. Я найду способ, вытащу тебя, обещаю! Любой ценой! Я говорила быстро, горячо, хватая воздух, стараясь вложить в слова всю свою решимость, всю верю, всю… любовь.

Марк слушал молча, не перебивая. А потом, когда я закончила, на его лице появилось что-то вроде усталой, бесконечно грустной усмешки.

– Ирма, остановись.

– Что?

– Остановись, – повторил он тише. – Ты меня не вытащишь. Приговор обжаловать можно, но у Игнатовой железная логика. Я напал на человека в зале суда. Это факт. Мой «геройский поступок» только усугубил всё. Полтора года – это уже удача. Могло быть больше.

– Но ты защищал Аню! – вырвалось у меня.

– И что? Закону плевать на мотивы. Ты же сама меня этому учила. – Марк замолчал на секунду, его пальцы сжали трубку так, что побелели костяшки. – Ирма, послушай меня. Это мой крест, и я его понесу. Но ты… ты не должна нести его со мной. Я замерла, не понимая, к чему он клонит.

– Что… что ты говоришь?

– Я говорю – живи. Забудь меня. – Эти слова он выговорил чётко, медленно, вбивая их, как гвозди. – У тебя есть своя жизнь, карьера, которую ты строила годами. Тебе не нужен мужчина с судимостью. Тем более – сидящий. Это убьёт твою репутацию. Просто… уйди.

Во мне что-то надорвалось. Слёзы, которые я так старалась сдержать, хлынули потоком. Они текли по щекам, капали на светлую юбку, которая так нравилась Марку.

– Нет! – выкрикнула я, не в силах сдержаться. – Ты не имеешь права так со мной поступать! Ты ворвался в мою жизнь, перевернул всё, заставил меня чувствовать! А теперь просто говоришь «уйди»?! Я не уйду! Я буду бороться! За тебя! За нас!

Любимый смотрел на мои слёзы, и в его глазах, наконец, промелькнуло что-то живое – боль, такая же острая, как у меня внутри. Но он подавил её.

– Каких «нас», Ирма? – его голос стал жёстким, почти жестоким. – «Нас» больше нет. Есть ты – на свободе. И я – здесь. За решёткой. На полтора года. А потом? Потом я выйду с клеймом. Без работы, без перспектив и буду для тебя обузой. Ты этого не заслуживаешь.

– Я решаю, что я заслуживаю! – почти закричала я, забыв о правилах, о конвоирах за его спиной. – Ты обещал не делать мне больно! А это… это самое больное, что ты мог сотворить!

На секунду глаза парня закрылись, его лицо исказила гримаса страдания. Когда он открыл их снова, в них была только непробиваемая решимость.

– Именно потому, что я обещал, я так делаю это. Чтобы тебе не было ещё больнее потом. Чтобы не смотреть, как ты сгораешь в тщетных попытках меня спасти. Чтобы не видеть, как свет в твоих глазах гаснет из-за моей судьбы. Уйди, Ирма. Пожалуйста. Это моя последняя просьба. Выполни её.

Марк резко положил трубку, даже не дослушав, и встал. Конвоир за его спиной сделал шаг вперёд, пропуская его к выходу.

Упрямец не обернулся, не кивнул на прощание, – просто пошёл к двери, оставляя меня по другую сторону стекла, в потоках слёз, с разбитым сердцем и его последними словами, звучащими в ушах безжалостным эхо.

Я сидела, не в силах пошевелиться, пока дежурный офицер не сказал вежливо, но твёрдо: «Посещение окончено, гражданка». Словно пьяная вышла на улицу, на слепящее солнце, и мир вокруг казался плоским и бессмысленным. Марк оттолкнул меня, чтобы защитить. Такой же благородный, глупый, самоубийственный порыв, как и в зале суда. Но я не собиралась сдаваться. Его просьбу я выполнять не намерена!

Глава 25

Марк

СИЗО – это не тюрьма. Скорее, лифт, застрявший между этажами жизни. Первые дни были для меня адом тишины. Не внешней – здесь никогда не бывает тихо. Ад внутренней тишины, где грохотали только собственные мысли.

Один. Год. Шесть. Месяцев. Цифры бились внутри черепа, доводя до мигрени. Я пытался злиться, – на Игнатову, на Михалёва, на себя, в конце концов. Но злость выгорела быстро, оставив после себя пепел и холодное, кристально-ясное понимание.

Всё, чем я жил – бабки, тачки, клубы, эти бесконечные игры в крутого парня – было мишурой. Дешёвой мишурой, которой прикрывал ту самую дыру, что осталась от детдома. А здесь, в этой конуре, глупая мишура сгорела за считаные дни, остался голый каркас. Марк Суров. Без приставки «мажор», без брендов и поклонников. Просто парень, который сел за то, что не смог пройти мимо чужой беды.

И как ни странно, в этом было больше достоинства, чем во всех прошлых «подвигах». От скуки я начал читать, чтобы хоть немного занять голову, переключить фокус внимания. Сначала – что давали в библиотеке: потрёпанные детективы, старые журналы.

Потом через одного надзирателя, которому я помог «уговорить» буйного сокамерника без мордобоя, стали приносить другую литературу: историю, философию, даже какую-то юридическую хрень. Читал, впитывая, как губка. Мир, оказывается, был огромным и сложным. И я в нём был просто песчинкой. Утешительное, чёрт возьми, открытие.

А ещё я помогал другим, – не из благородства или из-за желания заработать авторитет, а из того же инстинкта, что заставлял защищать Аню. Здесь были свои Ани – затюканные жизнью, слабые, запутавшиеся. Кому-то нужно было письмо домой составить. Кому-то – объяснить, как не дать себя развести на бабки. Я объяснял, – грубо, без сантиментов, но честно.

Даже не думал, что меня станут уважать, тем более в таком окружении. Но это случилось, и не из-за папиных денег, а за то, кем я являлся здесь и сейчас. Но сколько бы ни старался занять голову и отвлечься, в моей душе всегда была Ирма. Мысль о ней была как боль от раны: сначала жгучей, невыносимой. Я ждал посещений возлюбленной, мучился оттого, что их не было. Потом, когда она пришла на первую встречу и я безжалостно сказал ей оставить меня, рана стала глухой, ноющей.

Я был рад, что Ирма больше не приходит. Каждый её визит был бы для меня пыткой. Видеть её красоту через грязное стекло, чувствовать её боль, которую я причиняю, и не иметь возможности прикоснуться, обнять, сказать, что всё будет хорошо… Это было бы хуже, чем сидеть здесь.

Но моя упрямая адвокатесса не сдалась. Через Диану мне пришла апелляционная жалоба. Я открыл её ночью, при тусклом свете лампы. И забыл обо всём. Это было гениально. Чёрт возьми, это было произведение искусства. Ирма не просто оспаривала приговор. Она разнесла в пух и прах всё обвинение. Нашла кучу процессуальных нарушений, подняла вопрос о психиатрическом освидетельствовании Михайлева, привела показания ещё двух девочек из того же кафе, где работала Аня, которые тоже жаловались на приставания «потерпевшего», но их заявления «потерялись».

Она выстроила линию защиты так, что мои действия выглядели не просто необходимой обороной, а единственно возможным поступком в ситуации, когда государство отказалось защищать граждан. Я читал и восхищался, гордился своей женщиной. В этих сухих, выверенных фразах была вся она – её ум, её воля, её стальной стержень. И её… любовь. Да, она была в каждом аргументе, в каждой отточенной фразе. Ирма вложила в жалобу всё.

И в этот момент я понял, что был неправ. Прося её уйти, отнимал у неё право бороться. А бороться – это было её сутью, её кислородом. Я пытался защитить её, лишив самого главного. Прошло несколько недель, и наступил день апелляции.

Утром конвоир пришёл раньше обычного и сказал: «Суров, собирайся. У тебя конференц-связь с судом. Будут твоё дело рассматривать!»

Меня отвели в небольшую комнату, с экраном и камерой. Техническая шняга для тех, кого физически не могут доставить. Я сел на стул, чувствуя, как разгоняется пульс, хотя был уверен, что не стану нервничать. На экране замерцало изображение, демонстрирующее строгий зал суда апелляционной инстанции.

Но я видел лишь её… Ирма, моя женщина, – в тёмно-синем костюме, с собранными в тугой узел волосами. Она выглядела уставшей, но решительной. Её глаза нашли меня на экране, встретились с моими. На секунду в них мелькнуло что-то – тревога, надежда, та самая боль, что я видел тогда. Но адвокатесса тут же взяла себя в руки, её взгляд стал профессиональным, непроницаемым. Она кивнула мне, едва заметно. «Я здесь. Я сделаю всё».

Я хотел крикнуть, что вижу её, что горжусь, что люблю. Но сидел молча, сжав кулаки на коленях, стараясь не вывести мою защитницу из собранного состояния. Заседание началось, но я ничего не слышал и не понимал, пожирая взглядом фигуру Ирмы, стараясь запомнить каждую чёрточку её бледного лица.

И тут она начала говорить. Ровный, чёткий, без тени дрожи плыл над залом. Ирма не кричала, не давила на эмоции, а просто излагала факты. Но как излагала! Каждое её слово было как удар скальпеля – точным, безжалостным, разоблачающим.

Она ссылалась на статьи, на практику, на заключения экспертов, которые сама же инициировала, разбивала доводы обвинения в пух и прах, показывая всю шаткость их конструкции. Ирма говорила обо мне не как о «хулигане», а как о человеке, который, имея сложное прошлое, выбрал сторону добра, упомянула мою работу с подростками, письма от их родителей, которые удалось собрать.

Я смотрел на неё, и гордость распирала меня. Это была моя женщина, – самая сильная, самая умная, самая прекрасная. И она, чёрт возьми, сражалась за меня. В какой-то момент, когда Ирма ставила эффектную точку в очередном аргументе, наши взгляды снова встретились через экран.

И я не смог сдержаться: поднёс руку к губам и послал ей воздушный поцелуй – глупо, неуместно, по-детски. На лице моей адвокатессы на долю секунды дрогнула маска. Уголки губ задрожали, в глазах блеснула влага. Она отвела взгляд, сделала паузу, чтобы попить воды, но я видел – рука слегка дрожала. И в этот момент ясно понял, что всё, что наговорил ей на том свидании, было ложью. Я не хотел, чтобы она уходила. Мне нужно, чтобы эта женщина была моей, а я – её.

Глава 26

Солнце клонилось к закату, окрашивая серые стены СИЗО в кроваво-оранжевые тона. Я стояла, прислонившись к своей машине, прямо напротив КПП. Ноги подкашивались – от усталости, от адреналина, от нервного истощения после заседания. Но даже не думала сесть, – я должна была быть первым, что Марк увидит, когда выйдет. Мне до сих не верилось в реальность происходящего.

Я вновь и вновь прокручивала события сегодняшнего дня. Судьи удалились совещаться на два часа. Эти два часа провела в пустом коридоре суда, сжимая и разжимая онемевшие пальцы, не в силах даже думать.

Потом раздался звонок от Дианы: «Условка. Освобождение из-под стражи в зале. Всё чисто. Жди у ворот, оформление займёт час-полтора». Её голос звучал победно и устало. Значит, в совещательной комнате судьи уже вынесли решение и оповестили СИЗО, а сами, возможно, решили выпить чай и доработать решение, прежде чем его объявить.

Едва дождавшись оглашения постановления, я сорвалась к изолятору, нарушая скоростной режим так, что штрафов мне прилетит на круглую сумму, но мне было плевать.

И вот теперь я ждала. Каждая минута растягивалась в вечность. Я представляла, что Марк делает сейчас – сдаёт робу, получает свои вещи, подписывает какие-то бумаги. Долгий, бюрократический путь от заключённого к свободному человеку. И вот, наконец, тяжёлая железная дверь КПП с лязгом отъехала в сторону.

Из темноты проёма вышел он… Марк. В той же одежде, в которой его арестовывали, но теперь она висела на нём мешковато. Он нёс в руках тёмный плотный пакет со своими вещами. Парень остановился на секунду, щурясь от слепящего закатного света, как человек, вышедший из тёмной пещеры.

Его взгляд метнулся по парковке, нашёл меня. Всё, что планировала сказать – умные слова, ободряющие фразы, – испарилось. Я просто побежала, не помня себя, спотыкаясь на каблуках по неровному асфальту. Марк бросил пакет на землю и открыл руки. Я влетела в его объятия с такой силой, что мы едва не рухнули. Его руки сомкнулись на моей спине, жёстко, почти до боли, прижимая к себе так, будто хотел вдавить внутрь.

Я вцепилась в него, уткнулась лицом в шею, в знакомую впадину у ключицы, и задышала глубоко, с судорожными всхлипами, которые уже не могла и не хотела сдерживать. Марк молчал. Только его грудь тяжело вздымалась, и я чувствовала бешеный стук сердца сквозь тонкую ткань рубашки. Он прижал губы к моему виску, к волосам, и всё его сильное родное тело слегка дрожало. Мы стояли так, посреди пустынной парковки у мрачного здания, и время остановилось.

Не было прошлого с его судами и тюрьмами. Не было будущего с его неопределённостью. Было только это – наша реальность, мужское тепло, крепкие руки, которые снова держали меня. Не знаю, сколько прошло – минута, пять, десять.

Постепенно дрожь в теле утихла, осталась только глубокая, всепоглощающая усталость и странное, щемящее спокойствие. Я оторвалась от шеи парня, посмотрела ему в лицо. В его янтарных глазах не было былой дерзости. Была глубокая усталость, какая-то новая, взрослая серьёзность и… бесконечная нежность. И влажный блеск, который пытался скрыть, быстро моргая.

– Привет, – прошептал он, и голос прозвучал хрипло, непривычно.

– Привет, – выдохнула я, касаясь пальцами небритой щеки, его губ, как бы проверяя, реально ли это.

– Я… я весь пропах этой дырой, – сказал он, отводя взгляд. – Запах этот тюремный. Срочно надо помыться. Долго и с большим количеством мыла.

Это было так похоже на моего любимого – прятать уязвимость за простыми, бытовыми словами. Мне захотелось и смеяться, и плакать.

– Домой? – спросила я просто.

Он кивнул, поднял пакет с вещами.

– Домой.

Первое время ехали молча. Марк смотрел в окно на мелькающие огни города, которые, должно быть, казались ему сейчас невероятно яркими и красивыми. Его рука лежала на центральном подлокотнике, и я накрыла её своей. Он перевернул ладонь, сплёл наши пальцы в крепкий замок. Больше никаких слов не было нужно. Когда мы подъехали к его дому, он вышел из машины и просто посмотрел на подъезд, как будто видел его впервые.

– Идём, – тихо сказала я, взяв его за руку.

В лифте парень прислонился к стене и закрыл глаза. Я видела, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти. Возле двери квартиры он замер на мгновение, словно страшась сделать шаг, но затем открыл своим ключом и вошёл.

– Марк, – позвала я.

Он обернулся. И в его янтарных глазах, наконец, прорвалось всё, что так долго сдерживал: боль, унижение, страх, тоска и дикое, безудержное облегчение.

– Я дома, – просто сказал Марк, и голос его снова сорвался.

Ощущая болезненную щемящую нежность, подошла к нему и обняла. На этот раз он не сжимал меня в стальных объятиях, просто обвил руками, прижался лбом к моему плечу, и всё его тело затряслось от беззвучных, сдавленных рыданий. Он плакал. Сильный, дерзкий, невыносимый Марк Суров плакал у меня на плече, как ребёнок, выпуская всю горечь и ужас последних недель.

Мне оставалось лишь гладить его по спине, по волосам, целовала в висок, шептать что-то бессвязное: «Всё кончилось. Ты дома. Я здесь. Всё кончилось». Марк плакал недолго. Выдохнув, отстранился, вытер лицо рукавом рубашки, смущённо отвернувшись.

– Извини. Всё, я закончил.

– Не извиняйся. Никогда не извиняйся за это передо мной, – сказала я твёрдо.

Парень кивнул, не глядя, и направился в ванную.

– Я… Я пойду. Отмоюсь. От всего.

Я осталась в гостиной, слушая, как шумит вода. Потом зашла в спальню, достала из шкафа его самый мягкий, старый хлопковый спортивный костюм и свежее бельё, постелила на кровать простынь, затем принесла из кухни бутылку воды и поставила на тумбочку. Когда Марк вышел, обёрнутый в полотенце, с мокрыми волосами, с раскрасневшейся от горячей воды кожей, он выглядел моложе и беззащитнее, чем когда-либо. Я с улыбкой протянула ему одежду.

– Спасибо, – прошептал он, одеваясь. Потом подошёл ко мне, взял за руки. – Ирма. Ты… Ты всё это сделала. Я читал жалобу. Это было… гениально.

– Это была просто работа. А ты… ты сделал самое главное. Ты вышел.

– Я вышел, потому что ты не послушалась меня, – сказал он, и в его голосе прозвучала слабая, первая за всё время улыбка. – Ты не бросила.

– И никогда не брошу, – ответила, глядя прямо в его глаза. – Даже если ты снова попробуешь меня прогнать.

Марк притянул меня к себе и просто держал, – нежно, долго, удивительно бережно, а потом спросил:

– А что теперь?

– А теперь, – сказала строго, – ты ложишься спать.

– Просто спать? – на лице вдруг расцвела та самая улыбка искусителя, которую я одновременно обожала и ненавидела.

– Просто! На бочёк и баиньки! Без разговоров!

Любимый на удивление не стал спорить, лёг на чистую, знакомую постель, вздохнул с таким облегчением, как будто скинул камень в сто пудов. Я устроилась рядом, не раздеваясь, просто обнимая и легко поглаживая по плечу. Чувствовала, как напряжена каждая мышца мужского тела, но под моими прикосновениями оно постепенно расслаблялось, и через несколько минут дыхание Марка стало ровным и глубоким. Он спал. Свободный человек. В своём доме.

Глава 27

Марк

Проснулся я от тишины: не от обычного гула камеры, лязга засова или храпа соседа, к которым успел привыкнуть. От тишины, в которой было слышно собственное сердце. Секунду – всего одну, проклятую секунду – тело застыло в ледяном ужасе. Неужели опять эта камера, нары, смрад параши.

Глаза зажмурились сами собой, готовясь к удару реальности. А потом ощутил запах, точнее – тонкий, едва уловимый аромат духов и шампуня Ирмы. И тепло её тела, доверчиво прижавшегося к моему. С облегчением открыл глаза, впитывая родную полутьму спальни, знакомый потолок, ощущение женской руки, невесомо лежащей у меня на груди.

Ирма… Она спала, прильнув ко мне боком, её рыжие волосы рассыпались по моей подушке. Я был дома… Слово отозвалось во всём теле, пробежало по нейронным связям, запуская выброс адреналина. Я не просто вышел, а вернулся к моей женщине.

Глубокий вдох – и лёгкие наполняются не спёртым воздухом, а свободой. Я повернулся набок, чтобы видеть лицо упрямой решительной адвокатессы, спасшей меня. Спокойное во сне, без привычного напряжения в уголках губ.

Моя. После всего. Несмотря ни на что… Всё остальное – стыд, злость, боль от этих недель – сжалось в тугой, раскалённый шар где-то под рёбрами. Но рядом с ним разгорался голодный жадный огонь. Потребность не просто обладать, а утвердиться. Закрепиться в этой реальности через свою женщину, – через её тело, её вздохи, её отклик, её сладкие стоны, которые ненавидят соседи.

Я не стал будить её словами, зная лучший способ. Мои губы слегка коснулись пульсирующей венки у виска. Пальцы скользнули под футболку, которую Ирма надела на ночь, нащупывая знакомые изгибы. Женщина вздрогнула, заворчала что-то неразборчивое сквозь сон, но не отстранилась. Наоборот, потянулась навстречу, её тело изогнулось, как кошачье.

Этот утренний секс не был похож ни на что: ни на отчаянное соединение в машине, ни на первую, взрывную ночь. Это было что-то другое, более вдумчивое, глубокое, интимное. Я изучал Ирму заново, как будто отвоёвывал каждую пядь территории.

Она отзывалась на каждое движение, каждый шёпот, без остатка, без тени обычной неуверенности. Её ногти впивались мне в спину от какого-то яростного облегчения: ты здесь, живой, мой. А когда она закричала, прикусив мне плечо, в этом крике был и триумф, и боль, и отпущение всех наших грехов. После мы лежали, сплетённые в потный, счастливый клубок.

Солнце пробивалось через щели в шторах, напоминая о наступившем новом дне. Реальность, с её проблемами и запретами, тихонько стучалась в дверь. Я поймал блуждающий и счастливый взгляд женщины.

– Ну что, госпожа адвокат? – спросил я, нарочито официозно. – Каков план? У тебя же наверняка всё по полочкам разложено. Для нас, условно-осуждённых и их адвокатов с безупречной репутацией.

Моя тигрица сыто улыбнулась, провела пальцем по моей груди.

– План? – она задумалась, и в её глазах промелькнула та самая, привычная мне искорка дерзости. – План – просто жить. Ходить в магазин. Смотреть кино. Готовить завтрак. Я… я никогда раньше не жила «просто». Всё было по графику, по правилам. Осточертело!

Просто жить? Эти слова прозвучали как откровение… Как самая сложная и самая желанная задача в мире.

– А как же… мои ограничения? – спросил я, чувствуя, как на сердце ложится лёгкая тень. – Комендантский час. Отметки. Я не могу уезжать. Что тебе делать с такой обузой?

– Ты не обуза, – перебила Ирма резко, её взгляд вновь стал стальным, острым и режущим до крови. – Ты – моя жизнь. А ограничения… – она пожала плечами. – Я десять лет жила по графику. Теперь буду жить по твоему комендантскому часу. Мы справимся.

Этот её прагматизм, замешанный на абсолютной, безоговорочной преданности, сводил с ума. Я хотел сказать что-то важное, красивое, но снова не нашёл слов. Просто притянул её к себе и зарылся лицом в шелковистые волосы.

И в этот самый момент, когда мир казался наконец-то вставшим на свои места, зазвонил телефон, лежащий на тумбочке. Ирма вздохнула, нехотя потянулась, посмотрела на экран. Её лицо мгновенно изменилось.

– Аня? – она приняла вызов, и её голос стал профессионально-собранным, но я уловил в нём лёгкую тревогу. – Всё хорошо? Я приподнялся на локте, наблюдая. Брови адвокатессы сдвинулись, губы сжались в тонкую ниточку.

– Медленнее, Аня. Где ты сейчас? Прекрати паниковать, дыши. Кто? Как выглядит? Ты уверена?

Мне уже не нужно было слушать дальше. По тому, как побелели костяшки, сжимающие телефон, по тому, как напряглась спина Ирмы, я всё понял. Холодная, знакомая ярость медленно поползла по жилам, сменяя минутное умиротворение. Любимая положила трубку и повернулась ко мне. В её глазах была холодная, стальная решимость, которую я узнал по залу суда.

– Это он, – сказала она коротко. – Михалёв. Каким-то образом вышел на новую съёмную комнату Ани. Сидит в машине напротив подъезда уже третий час. Она в панике.

Просто жить? Похоже, кто-то наверху имел на этот счёт иное мнение. И этот «кто-то» только что постучался в нашу новую, хрупкую жизнь. Ох, ангелы-хранители, спасибо вам, что подарили мне эту женщину. Но дайте мне шанс насладиться ею, сделать счастливой.

Ясно… Судя по всему, чуть позже. Сейчас нужно было опять спасти Аню.

Глава 28

Глаза Марка вспыхнули ярче. Это был самый взгляд, что я видела в зале суда перед тем, как он бросился на Михалёва. Острый, холодный адреналин вытеснил из воздуха остатки утреннего тепла.

– Я еду, – отрезал мой подзащитный, уже срываясь с кровати, тут же натягивая джинсы.

– Нет! – выпалила я, вскакивая и хватая его за руку. – Марк, послушай меня! У тебя условный срок! Первое же нарушение режима – и тебя вернут за решётку! Ты только что вышел!

– Я не могу сидеть здесь, пока эта мразь опять караулит девчонку! – он вырвал руку, его напряжённый голос прогремел по спальне. – Аня свидетель по моему делу! Это из-за меня она влипла! Ты думаешь, я буду прятаться в четырёх стенах как трус?

– Это не трусость, это здравый смысл! – закричала в ответ, чувствуя, что вот-вот сорвусь в истерику. Я не могу потерять своего любимого снова. – Если вернёшься за решётку, ты ей не поможешь! Ты вообще никому не поможешь! Не позволю тебе всё испортить!

– Ты не позволишь? – Марк навис надо мной, и от его гнева стало физически жарко. – А кто ты такая, чтобы мне что-то позволять или не позволять? Я сам решаю, что мне делать!

– Ты мой… ты мой человек! – выдохнула я, и слеза, предательская и злая, скатилась по щеке. – И я не хочу тебя снова потерять! Не могу! Понимаешь?

Мы стояли друг напротив друга, оба трясясь от ярости и страха, разделённые метром пространства и пропастью между желанием защитить и необходимостью остаться в рамках закона. Марк увидел мои слёзы, и в его взгляде что-то изменилось.

– Тогда я поеду с тобой, – сказал он уже тише, но не менее твёрдо. – Буду в машине. Но учти, я не оставлю тебя одну с ним.

– А если он тебя увидит? Если начнёт провоцировать? Ты выдержишь? – умоляюще посмотрела на него. – Марк, я прошу, останься. Доверься мне. Я адвокат, и знаю, как действовать в таких ситуациях легально. Я вызову полицию, всё оформлю. Но мне нужно, чтобы ты был здесь, в безопасности.

Он открыл рот, чтобы возразить, но в этот самый момент раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Мы замерли, переглянулись. Кто мог явиться семь утра?

Звонок повторился, ещё более нетерпеливый. Я накинула поверх пижамы халат Марка и, бросив ему предупреждающий взгляд («Сиди здесь!»), пошла открывать. Нервы были натянуты до предела, и этот звонок казался последней каплей.

Я рывком распахнула дверь, готовая отшить любого, и застыла.

На пороге стоял мужчина. Лет под пятьдесят, но выглядевший гораздо моложе. Дорогой, безупречный кашемировый тренч, седина, тронувшая виски и ухоженную бороду. Лицо – более зрелая, жёсткая копия Марка, те же скулы, тот же разрез глаз, но без искры юношеской дерзости, – только холодная, оценивающая властность.

Всеволод Юрьевич Суров, отец Марка. Я узнала его сразу.

Его взгляд скользнул по мне сверху вниз, задержался на нелепом, большом халате, на моих босых ногах и растрёпанных волосах. В его глазах не было ни удивления, ни осуждения, лишь лёгкое, презрительное любопытство, как к неожиданному препятствию на пути.

– Марк дома? – спросил он, не представляясь. Его баритон был бархатным, низким, но в нём чувствовалась сталь.

Я не успела ответить, как за моей спиной раздался голос Марка, резкий и лишённый всяческого почтения:

– Пап. Какой нежданный гость. И что ты здесь забыл, да ещё в такую рань?

Всеволод Юрьевич вошёл без приглашения, будто заявился в собственный офис. Его взгляд окинул прихожую, заглянул в гостиную, словно проверяя, не разгромлено ли здесь всё в пьяном угаре.

– Мои люди мне сообщили о результатах апелляции, – произнёс мужчина, снимая перчатки, не глядя на сына. – Поздравить с условным сроком как-то не поворачивается язык. Ты умудрился превратить историю с защитой девушки в фарс с нападением в суде. Хотя чего ещё от тебя ожидать… Ты никогда не умел думать прежде, чем действовать.

– Тебя только одно волнует… – Марк стоял посреди комнаты в одних джинсах, босой, с голым торсом, и выглядел дикарём на фоне этого выхоленного аристократа. – Только когда твоя фамилия мелькает в сводках. Я испортил твою репутацию, над которой работает целая команда специалистов? Прости, отец, не оправдал инвестиций.

– Перестань паясничать, – холодно сказал Всеволод. – Пора начать нести ответственность. Эти твои «подвиги» с трудными подростками… благотворительность – это хорошо, но нужно взрослеть!

Я видела, как на шее у Марка надулись вены. Он шагнул вперёд. – А что, по-твоему, ответственность? Сидеть в своём кожаном кресле и скупать компании? Или, может, кидать деньги на счета матери, которую ты бросил, и сына, о котором забыл на пятнадцать лет?

Воздух наэлектризовало. Всеволод впервые повернул голову и пристально посмотрел на сына. В его взгляде промелькнуло что-то – боль? досада? – но это было мгновенно подавлено.

– Я дал тебе всё, – тихо, но весомо произнёс мужчина.

– Всё, кроме себя, – бросил Марк. – Так что можешь не беспокоиться. Я как-нибудь и дальше проживу без тебя, мне не привыкать.

И тут взгляд Всеволода Юрьевича, наконец, упал на меня, словно впервые заметив. Он рассматривал меня так, будто я была не человеком, а странным экспонатом.

– А это кто? – спросил он у Марка, но смотрел на меня. – Новая благотворительность? Или нянька, которую нанял кто-то адекватный, чтобы ты снова не натворил дичи?

Я почувствовала, как вся кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, горячей волной. Усталость, страх за Аню, ярость от этого высокомерного взгляда – всё это переполнило чашу.

– Я Ирма Петровна, – сказала я, и голос, к моему удивлению, прозвучал холодно и чётко. – Адвокат вашего сына. Та, кто вытащила его на свободу, когда вы даже не удосужились позвонить.

Всеволод приподнял бровь.

– Адвокат? – в его голосе прозвучало неподдельное, скептическое удивление. – Интересно. И что же такая… респектабельная женщина делает здесь, в семь утра, в халате моего сына?

Это был прямой, грубый вызов. Марк резко двинулся вперёд, я почувствовала, как он готов взорваться. Но я была быстрее, – посмотрела прямо в холодные, насмешливые глаза Всеволода Сурова и выпалила правду, которая вырвалась сама собой, без оглядки на последствия:

– Я люблю его. И останусь с ним. Вопреки его прошлому, вопреки вашему мнению, вопреки всему.

В комнате повисла гробовая тишина. Марк замер, уставившись на меня с таким шоком, будто только что объявила, что прилетела с Марса. Даже Всеволод потерял на секунду свою ледяную невозмутимость. Его брови поползли вверх.

Но я не дала никому опомниться, мне нужно было действовать, причём прямо сейчас.

– Марк, ты остаёшься здесь, – приказала, возвращаясь к главному. – Точка. А вы, Всеволод Юрьевич, – я повернулась к его отцу, – раз уж вы явились сюда читать мораль о «взрослости» и «ответственности», проявите её: отвезите меня в одно место. Молодую девушку, ключевую свидетельницу по делу вашего сына, преследуют. Нужно вмешаться, пока не случилось беды. У вас, я уверена, внедорожник с тонировкой? Идеально.

Я видела, как в глазах Всеволода мелькает буря эмоций: недоверие, раздражение, любопытство и, возможно, тень какого-то странного уважения. Он привык командовать, а не подчиняться, особенно женщинам в халатах.

– И почему я должен это делать? – спросил он, скрестив руки на груди.

– Потому что это касается вашей фамилии, – парировала зло. – И потому что я попросила, как адвокат, спасающий вашего сына от повторного заключения, которое он гарантированно получит, если поедет сам.

Марк хотел возразить, но сжал кулаки и стиснул зубы, понимая правоту моих слов.

– Ладно, – неожиданно коротко кивнул Всеволод. – Говорите адрес.

Кивнув, помчалась в спальню, чтобы переодеться. За спиной слышала низкий, сдавленный голос Марка, обращённый к отцу: «С ней что-нибудь случится – я тебе этого не прощу». И спокойный, холодный ответ: «Угрозы – признак слабости, сынок. Я научу тебя этому, когда-нибудь».

Через три минуты уже была готова. Проходя мимо Марка, я схватила его за скулы, заставила посмотреть на себя.

– Я вернусь. А ты сиди здесь. Обещай! Пожалуйста… Я больше не смогу без тебя!

Он молча кивнул, но его взгляд говорил обо всём: о страхе за меня, о бессильной злости, о доверии, которое ему стоило невероятных усилий.

Мой упрямый любимый мальчик, я знаю, как тебе сейчас тяжело.

Глава 29

Огромный, неприлично навороченный автомобиль Всеволода подавляла запахом дорогой кожи и натурального дерева. Даже я, видевшая много дорогих машин, была смущена. Но сейчас нужно было сосредоточиться на деле, поэтому раздавала инструкции, пока ехали. Отец Марка молча слушал мой краткий, чёткий инструктаж по пути, лишь изредка кивая. Его водитель-телохранитель, здоровенный детина с каменным лицом, тоже молчал, но я чувствовала его полную готовность к действию.

Мы подъехали к пятиэтажке на окраине, где снимала комнату Аня. И тут же увидели потрёпанную иномарку, водительское сиденье которой занимал Сергей Михалёв. Он курил, уставившись на подъезд, и на его лице застыла тупая, уверенная злоба и недобрая ухмылка.

– Оставайтесь в машине, – сказал я Всеволоду, уже хватаясь за дверь.

– Вы шутите? – он хмыкнул. – Я приехал не для того, чтобы сидеть в салоне. Виктор, – кивнул водителю.

Мы вышли втроём. Михалёв, увидев меня, выплюнул окурок и начал было вылезать из машины с той же похабной усмешкой. Но его взгляд скользнул по моим спутникам – по безупречному тренчу Всеволода, по квадратной, непроницаемой фигуре Виктора, и усмешка сползла с его лица. Он замер, оценивая новую расстановку сил.

– Гражданин Михалёв, – чётко произнесла я, доставая телефон. – Вы осуществляете незаконное преследование свидетеля. Я фиксирую ваш автомобиль и ваше присутствие. Полиция уже в пути. Рекомендую вам оставаться на месте.

– Какая ещё полиция? Я тут воздухом дышу! – буркнул урод, но в его голосе уже не было прежней наглости. Он почуял опасность, исходящую не от меня, а от двух молчаливых мужчин по бокам.

И тут в разговор вступил Всеволод.

– Молодой человек, – сказал он ледяным тоном, в котором было столько естественной власти, что у Михалёва дёрнулся глаз. – У вас есть ровно тридцать секунд, чтобы убрать этот хлам с моего пути, или мы поможем. Бесплатно, но действенно.

Виктор сделал полшага вперёд к потерпевшему, накрывая его своей квадратной тенью, и молча улыбнулся. Михалёв сглотнул, бросил взгляд на подъезд, потом на нас, и в его свиных глазах мелькнуло понимание – он проиграл. Стараясь унять дрожь, урод плюнул на асфальт, но полез в свою машину. Двигатель зарычал, и он с визгом шин рванул с места.

– Зачем вы его отпустили? – спросила, повернувшись к Всеволоду.

– Вы же сами понимаете, что полиция и впрямь не сможет ничего предъявить! Уверен, что мы с Виктором вызываем и подобных типов гораздо больше страха, чем органы правопорядка. Ну и Витюша запомнил номер и физиономию этого типа. Мои люди понаблюдают за ним. Уверен, найдётся что-нибудь, за что его можно будет засадить за решётку.

Я лишь кивнула, признавая правоту отца Марка, и тут же позвонила Ане, сказала, что можно выходить. Через минуту девочка появилась в дверях подъезда, бледная как полотно, с заплаканными глазами. Увидев меня, она бросилась ко мне и вцепилась в рукав моей куртки, как ребёнок.

– Всё, милая, всё кончилось. Больше Михалёв тебя не тронет.

– А если он вернётся? – всхлипнула она.

– Он не вернётся, – спокойно заявил Всеволод, подходя. Его суровое лицо смягчилось, глядя на испуганную девушку. – У него теперь есть дела поважнее. А у тебя, девочка, будет новая работа. Домработницей в хорошем доме, с достойной зарплатой и своей комнатой. Там ты точно будешь в безопасности. Устроим?

Аня посмотрела на отца Марка с открытым ртом, потом перевела полный надежды взгляд на меня. Я кивнула с улыбкой. Она запрыгала на месте, хлопая в ладоши, не в силах выговорить слова благодарности.

На обратном пути в лимузине Всеволод молчал, глядя в окно, но потом негромко произнёс: – Давно я не участвовал в таких… приключениях. Интересный опыт. Эта девочка напомнила мне кого-то. Из прошлого. Не волнуйтесь, она будет работать в доме у моих друзей. Там её никто не обидит.

Я не стала спрашивать, кого напомнила Аня этому суровому человеку. Чувствовала, что мужчина говорит больше с собой, чем со мной.

– Вы сегодня многое сделали, – сказала я искренне. – Спасибо.

Он повернул ко мне лицо, его взгляд был уже не таким холодным.

– Я сегодня увидел кое-что важное. В моём сыне всегда был этот дурацкий рыцарский комплекс. Только раньше он выражался в драках и похабстве. А сейчас… – он махнул рукой в сторону, где остался дом Ани. – Сейчас он рискует свободой ради какой-то чужой девочки. И находит женщину, которая рискует репутацией ради него.

Всеволод усмехнулся, но в усмешке было больше горечи, чем веселья.

– Я не дал ему того, что нужно, Ирма Петровна, не научил главному. Деньги, связи, имя – это всё мишура. А вы даёте ему то, чего я не смог: надёжность. И, кажется, какое-то подобие дома. – он на секунду замолчал, его взгляд стал отстранённым. – Рад, что сын в надёжных руках. Хотя бы теперь.

Когда лимузин остановился у дома Марка, Всеволод лишь кивнул на прощание.

– Позаботьтесь о нём. И… позвоните, если понадобится реальная помощь. Не уверен, что Марк сделает это сам.

– Звоните и вы! Сами! Не нужно повода, просто спрашивайте иногда у сына, как его дела!

Я вышла, чувствуя странную смесь усталости и облегчения. Поднимаясь на лифте, думала о том, как передать Марку слова отца. Открыв дверь ключом, тут же попала в объятия возлюбленного. Марк стоял в прихожей, буквально на том же месте, где я его оставила. Он не сидел, не ходил, просто стоял и ждал. Его обычно насмешливое лицо было бледным от напряжения.

– Всё нормально, – сказала первым делом, снимая куртку. – Аня в безопасности. Михалёв наложил в портки, пообщавшись с твоим отцом и его телохранителем. Всё кончено.

Парень выдохнул, и всё его тело обмякло, как будто из него вынули стальной стержень. Он обнял меня крепче, прижал к себе до боли, и я почувствовала, как он дрожит.

– Чёрт… Я тут с ума сходил.

– Я знаю. Но всё хорошо.

Взяв Марка за руку, повела его на кухню, села напротив и рассказала всё. Про Михалёва, про решение Всеволода насчёт Ани. Парень слушал, не перебивая, его лицо было непроницаемым.

Но когда я передала слова отца – «Рад, что сын в надёжных руках» – он резко отвёл взгляд. Марк долго молчал, глядя в окно, потом поднялся с места, подошёл ко мне, взял за руки и заставил встать. Его глаза искали что-то в моём лице.

– Ирма… То, что ты сказала сегодня утром. – он замолчал, но затем решительно продолжил. – Это чтобы шокировать моего отца? Чтобы он отстал?

Сразу поняла, о чём он: моё признание в любви, вырвавшееся в пылу спора. С трудом сдерживая улыбку, посмотрела прямо в глаза любимого, в эти янтарные глубины, где всё ещё пряталась тень неверия.

– Нет, Марк. Это была правда.

Парень замер, будто боялся, что любое движение спугнёт эти слова. Его пальцы сжали мои ладони чуть сильнее.

– Действительно? – прошептал он, и в его голосе было столько уязвимости, столько неподдельной надежды, что сердце перевернулось. – Ты… любишь меня? Такого? С моим прошлым, с моей судимостью, со всем этим бардаком?

Я подняла руку, коснулась его щеки, чувствуя лёгкую щетину под пальцами. – Да, люблю. Именно такого: со всем твоим бардаком, с твоей невыносимой наглостью, с твоим глупым, благородным сердцем. Люблю. И точка.

Марк закрыл глаза, прижался губами к моей ладони. А когда открыл их снова, они сияли такой чистой, безудержной радостью, что у меня за спиной будто расправились крылья.

– Тогда, – сказал он хрипло, – тогда всё. Это единственный приговор, который меня устраивает: пожизненно, без права досрочного освобождения. С тобой!

Эпилог

Год пролетел незаметно, состоящий из тысяч маленьких, но важных событий. Из утра, начинающихся не с тревоги, а с поцелуя в макушку. Из вечеров, когда мы с Марком могли просто молчать, и в тишине звучало полное понимание.

Мы поженились тихо, в узком кругу. Из родни – только его отец и моя тётушка из деревни, которую я вызвала, чтобы не было совсем одиноко. Железная Диана была свидетельницей. Аня, уже уверенная в себе девушка, работавшая экономкой у одного из друзей Всеволода, плакала от счастья.

Жизнь шла своим чередом. Марк открыл свой спортивный клуб, не пафосный фитнес-центр, а именно клуб. Он тренировал не только «трудных» подростков, но и взрослых, и малышей. Авторитет, заработанный не деньгами, а характером, притягивал людей. Клуб стал прибыльным.

Марк впервые в жизни строил что-то своё, настоящее, и это его меняло. Озлобленность уходила, оставалась спокойная, мужественная уверенность. И та самая, неизменная, дерзкая искорка в глазах, когда он смотрел на меня.

И вот сегодня утром меня ждал сюрприз: две полоски на тесте. Я сидела на краю ванны, сжимая в руках этот пластиковый пророческий предмет, и чувствовала, как мир сошёл с привычной оси.

Как Марк отреагирует? Мы не говорили об этом. Слишком много было других дел: залечивание ран, строительство новой жизни. Ребёнок… это же новая, головокружительная вселенная. Я нашла мужа в гараже, где он возился с велосипедом кого-то детской группы. Он был в старых трениках, забрызганных маслом, и напевал что-то под нос. Где тот лощёный мажор в брендовых шмотках, которого я встретила когда-то?

– Марк… – позвала тихо.

Он обернулся, улыбка заиграла на губах, но, увидев моё лицо, замер.

– Что случилось?

Чувствуя, как дрожит рука, молча протянула мужу тест. На его лице застыло непонимание, А потом… потом оно начало меняться. Медленно, как рассвет. От уголков глаз вглубь разошлись лучики тончайших морщинок – от улыбки, которая росла изнутри, захватывая всё лицо. Его янтарные глаза стали огромными, влажными, в них отразился и восторг, и благоговение, и какая-то дикая, первобытная гордость.

Марк не закричал, не подбросил меня воздух, а осторожно, как хрусталь, положил тест на верстак, сделал два шага, упал передо мной на колени и обнял за ноги, прижавшись лицом к моему животу. Я опустила руки на его голову, зарываясь пальцами в его мягкие, пахнущие бензином и им волосы.

– Правда? – прошептал он в ткань моего халата.

– Правда, – выдохнула я и расплакалась. Марк поднял на меня лицо с самой ослепительной улыбкой, какую я когда-либо видела.

– Девочка будет, – уверенно заявил он. – Рыжая. С твоими веснушками и моим характером. И мы назовём её… Анной.

От этих слов слёзы хлынули с новой силой. Аня… наша общая точка отсчёта. Мы сидели потом на диване в углу гаража, обнявшись, и Марк говорил о том, как он всё устроит, как переоборудует комнату, как будет учить ребёнка играть в баскетбол, как ни за что не станет таким отцом, как… Он запнулся. Я поймала его взгляд.

– Позвони отцу, – тихо сказала я. – Порадуй его.

Марк нахмурился, по привычке. Их отношения за год шагнули с мёртвой точки. Не стали тёплыми, но переросли в деловые и уважительные. Всеволод помогал с клубом не деньгами, а советами, связями. Они могли говорить о работе. Обо всём остальном – молчали. Но я видела, как отец смотрит на сына, когда думает, что никто не видит. С немой гордостью и той же самой тоской, что и у Марка.

– Зачем? – буркнул Марк.

– Потому что он твой отец. И он будет счастлив. Поверь мне.

Упрямец для вида помолчал, потом вздохнул, достал телефон. Набрал номер, который, я знала, теперь был не в чёрном списке.

– Пап, – сказал он, отвернувшись от меня, но я слышала, как дрогнул его голос. – Это я. Нет, всё в порядке. Лучше. У нас тут… новость. Ирма ждёт ребёнка. Да. Да, точно. Спасибо.

Он слушал, и его спина, сначала напряжённая, постепенно расслабилась. Потом он тихо рассмеялся.

– Да, представляю, твой внук или внучка будет в десять раз хулиганистей меня. Ладно, мы приедем в выходные. Расскажем. Пока.

Марк положил трубку, повернулся. В его глазах стояли слёзы, но он улыбался.

– Говорит: «наконец-то в нашей семье будет кто-то адекватный, если малыш пойдёт в мать». И что купит нам акции компании по производству памперсов. Старый хитрец.

Я рассмеялась и обняла мужа, а он бережно прижал ладонь к моему ещё плоскому животу.

– Слышишь, пацан? Или пацанка? – прошептал он. – Ты в надёжных руках. У тебя будет самая крутая мама на свете. И папа… папа постарается. Обещаю!

И в его обещании, тихом и серьёзном, звучала вся наша история. Со всеми её ошибками, болью и, наконец, этим тихим, пронзительным счастьем, которое мы заслужили. Вместе.

_________________________________________________________________

Дорогие читатели, что-то я разревелась вместе с героями. Как вам окончание этой истории? Даже жалко расставаться с героями.

Спасибо, что проделали этот путь вместе с Ирмой и Марком.