Драконы моря

Франц Гуннар Бенгтссон · 2026

Франц Гуннар Бенгтссон

Драконы моря

Пролог

Во времена конунга[1] Харальда Синезубого коротковолосые люди приехали в Сконе

Множество отчаянных воинов из Сконе отправились на север с Буи и Вагном, но их ждала неудача в Хьёрундарфьорде; другие последовали за Стюрбьерном в Уппсалу, разделив с ним гибель. Когда до родных берегов дошла весть, что не многие вернутся, появились многочисленные поминальные и хвалебные песни. Тогда благоразумные люди пришли к согласию: случившееся – к лучшему, и теперь можно ожидать более мирных времен. Настали времена изобилия – урожаи ржи стали богатыми, а уловы сельди столь обильными, что большинство людей легко обеспечивали себя пропитанием. Однако некоторые считали, что жатва продвигается слишком медленно. Эти отправились в походы к берегам Ирландии и Англии, где судьба им улыбнулась, и многие остались там надолго.

Тут в Сконе принялись наведываться коротковолосые люди из страны саксов, а также из Англии с целью распространения учения Христа. Они рассказывали массу диковинных историй, и поначалу люди жадно им внимали. Женщины с удовольствием принимали от чужеземцев крещение, а те преподносили им в дар белые платья. Но скоро жители утомились от приевшихся проповедей, так как содержание их казалось туманным, а произносились они на странном языке, выученном не то в Хедебю, не то на западных островах, что делало речь маловразумительной и режущей слух.

В общем, существовали причины, которые препятствовали обращению людей в иную веру. В результате коротковолосые, неустанно рассуждающие о мире и при этом яростно низвергающие старых богов, были поочередно схвачены и повешены на священном ясене либо же убиты из лука, после чего принесены в жертву птицам Одина. Выжившие ушли на север, в леса Геинге, где люди оказались терпимее. Там их радушно приняли, связали и отправили на торги в Смоланде, чтобы продать и обменять на волов и бобровый мех.

Некоторые из живущих в Смоланде в качестве рабов распустили волосы, отреклись от своего Бога Иеговы и даже показали себя недурными работниками. Но большая часть продолжала развенчивать богов, используя время, отведенное им на теску камней и измельчение зерна, для обращения женщин и детей в иную веру. Вскоре они так всем надоели, что для того чтобы выторговать пару трехгодовалых волов за одного священника, приходилось давать к нему в довесок мерку соли или ткани. Ненависть к коротковолосым росла.

В один из летних дней по всей Дании разнеслась молва: конунг Харальд Синезубый принял новую веру. Он с юности был склонен к чудачествам, однако обычно тут же раскаивался в том или ином своем поступке и отрекался от него. Но на сей раз он твердо определился с выбором. Уже пожилой человек, конунг Харальд несколько лет страдал от таких ужасных болей в спине, что не находил более радости ни в пиве, ни в женщинах. Один хитрый епископ, направленный самим Императором, усердно натирал его медвежьим жиром, освященным именами апостолов, закутывал в овечью шкуру, поил настоянной на травах святой водой вместо пива, осенял крестными знамениями и проводил обряды изгнания бесов до тех пор, пока боли не покинули его. Так конунг сделался христианином.

Тогда священники внушили конунгу, что его страдания возобновятся с новой силой, если он когда-либо опять совершит жертвоприношение или проявит недостаток усердия в следовании новой вере. Поэтому, как только конунг Харальд ощутил себя вновь здоровым и способным исполнять свои обязанности перед юной марокканской рабыней, отправленной ему в дар королем Корком, он издал указ о добровольном переходе всех его подданных в христианство. И хотя такой призыв от человека, возводившего свой род к самому Одину, казался странным, многие подчинились в силу его долгого и благополучного правления, а также оттого, что слово его считалось законом. Он ввел особый вид наказания для тех, кто обвинялся в угнетении священника. В Сконе вновь начало расти число священников, на открытых пространствах возводились церкви, а старые боги были преданы забвению. К ним обращались лишь в случае опасности на море или при падеже скота.

Но в Геинге указ конунга стал лишь поводом для очередного веселья. Люди, населявшие пограничные леса, обладали более тонким чувством юмора, нежели их рассудительные соседи с равнин, и ничто не доставляло им такого удовольствия, как подобные указы. В прежние времена, когда правили Харальд Хильдетанд и Ивар Широкие Объятья, конунгов часто приглашали в Геинге на охоту на диких зубров и редко по каким-либо другим поводам. Однако к этому времени дикие зубры полностью вымерли, и визиты конунгов прекратились. Поэтому теперь, если какой-нибудь конунг проявлял дерзость, сетуя на непокорность жителей этой местности или упрекая их в низких податях, и угрожал своим личным прибытием для наведения порядка, он получал следующий ответ: к великому сожалению, диких зубров в этой области давно не видели, но как только появится хоть один, конунгу немедленно сообщат, и он будет встречен с подобающими почестями. Вследствие этого приграничные жители часто говорили, что ни один конунг не появится в их стране до тех пор, пока не вернутся дикие быки.

В общем, в Геинге все шло своим чередом, и христианство тут так и не прижилось. Священников, которые осмеливались сюда приезжать, по старинке продавали за границу. Правда, некоторые местные жители считали, что лучше их сразу уничтожать, потому что люди из Смоланде платили за них так мало, что везти их на продажу было просто невыгодно.

Часть первая

Затянувшееся путешествие

Глава первая. Вождь Тости и его домочадцы

Вдоль побережья люди селились на хуторах, вблизи друг от друга. Соседство позволяло совместно добывать пропитание и не зависеть только от одного промысла, а также объединять усилия против набегов с кораблей, огибающих полуостров Сконе. Весной грабители высаживались для пополнения запасов провизии перед дальнейшими рейдами на запад, а зимой – в случае неудачных походов. При приближении грабителей жители оповещали друг друга трубными звуками, собираясь для отражения нападения.

Однако гордые и состоятельные люди, владевшие собственными кораблями, тяготились соседством и предпочитали жить обособленно. Они нанимали воинов для охраны своих домов, пока сами находились в море. В местности Холмы таких зажиточных поселенцев было много, а здешние богатые бонды[2] славились своей гордостью по всему Датскому королевству. Даже живя в отдалении, они часто провоцировали ссоры с соседями. Но чаще всего они были в морских походах, считая море своей вотчиной и жестоко наказывая тех, кто нарушал их «владения».

Одним из таких могущественных бондов был Тости – великий мореплаватель, который, несмотря на преклонный возраст, каждое лето отправлялся в плавание к чужим берегам. У него был родственник в Лимерике в Ирландии из числа осевших там викингов. Тости ежегодно плавал на запад, чтобы торговать и помогать предводителю викингов, потомку Рагнара Кожаные Штаны, собирать дань с мирного населения, монастырей и церквей. Однако жизнь викингов в Ирландии становилась все сложнее, особенно после того как конунг Мюиркьяртан Кожаный Плащ объявил о неповиновении. Местные жители, охотно подчиняющиеся своему королю, оказывали сопротивление, поэтому вымогательство дани стало опасным занятием. Даже церкви и монастыри были теперь укреплены высокими каменными башнями, недоступными для огня и меча. Многие соратники Тости считали, что набеги на Англию или Францию были бы менее рискованными и при этом более прибыльными. Но Тости предпочитал привычные маршруты, считая себя слишком старым для освоения новых земель.

Его жена Аса родом из приграничного леса отличалась вспыльчивым характером и острым языком. Однако она была умелой хозяйкой и хорошо управляла поместьем в отсутствие Тости. У них было пятеро сыновей и три дочери, но судьба сыновей сложилась трагически. Старший сын погиб на собственной свадьбе, пытаясь в пьяном виде оседлать быка. Другого сына смыло за борт во время его первого похода.

Среди всех детей Тости и Асы самым невезучим оказался их четвертый сын, Ари. Когда ему исполнилось девятнадцать лет, он вступил в связь сразу с двумя замужними соседками, чьи мужья были в отлучке, и обе женщины забеременели от него. Эта ситуация поставила Тости перед лицом серьезных проблем и потребовала значительных финансовых затрат. Пережитое повергло Ари в глубокое уныние, сделав его крайне робким и застенчивым. Позднее в порыве гнева он убил человека, который постоянно насмехался над ним, и был вынужден покинуть страну. Поговаривали, что он нанялся на судно к шведским купцам и отправился на восток, стремясь избежать встреч с теми, кто знал о его злоключениях. С тех пор никаких вестей о нем не поступало. Однако Асе однажды приснился черный конь с окровавленными лопатками, и она поняла, что ее сын скончался.

После этого у Асы и Тости осталось двое сыновей. Старшего из них звали Одд. Он был молод, крепкого, но нескладного телосложения, с кривыми ногами, сильными, загрубевшими от работы руками и угрюмым характером. Вскоре он начал сопровождать Тости в его морских походах, где проявил себя как опытный мореплаватель и умелый воин. Однако дома его поведение кардинально менялось: долгие зимние месяцы казались ему утомительными, и он постоянно вступал в споры с Асой. Он мог заявить, что предпочитает есть прогорклую солонину на корабле, нежели отмечать праздник Йоля дома. Аса же говорила, что ни разу не замечала, чтобы он ел меньше других за столом. Часто он дремал днем, жалуясь на бессонницу, и утверждал, что ничто не помогает ему, даже если он берет с собой в постель одну из служанок.

Аса была возмущена тем, что Одд имел связи с ее служанками. Она боялась, что это может породить в них гордыню и дерзость по отношению к ней, и поэтому настаивала на его скорейшей женитьбе. Но Одд отмахивался от этих предложений, утверждая, что его сердце принадлежит ирландским женщинам, которых он вряд ли сможет привезти с собой, ибо в таком случае Аса неизбежно вступит в конфликт с каждой из них. Эти слова приводили Асу в ярость. Она вопрошала, кто послал ей такого сына, и желала себе скорейшей смерти. На это Одд отвечал, что решение о том, жить ей или умирать, принадлежит ей самой, и он, будучи не в силах давать ей указания, смиренно примет любой ее выбор.

Хотя речь его была нетороплива, Асе не всегда удавалось вставить свое слово. Однако, когда появлялась возможность, она делилась своей глубокой скорбью: ей выпало несчастье потерять троих замечательных сыновей и остаться с сыном, которого она даже не стала бы оплакивать.

Одд же тянулся к отцу. С приходом весны, когда воздух на пристани наполнялся запахом смолы из корабельного сарая, его охватывала радость, и он даже, пусть и не обладая большим даром, пытался сочинять стихи о том, что луг гагарок еще не готов к обработке или что морские кони скоро унесут его в теплые края.

Но как скальд он не снискал признания среди дочерей соседних земель, и мало кто обращал на него внимание, когда он покидал страну.

Своего младшего сына, Орма, Аса оберегала как самое дорогое сокровище. Орм рос стремительно, становясь высоким и костлявым юношей, что сильно тревожило мать. Ее беспокойство усугублялось, когда он не доедал порцию, положенную взрослому мужчине. Аса была убеждена, что слабый аппетит приведет его к гибели. На самом же деле Орм был охоч до еды, и материнские причитания об аппетите его раздражали. Одд и Тости также негодовали, видя, как мать откладывает самые вкусные куски специально для Орма. Перенесенные Ормом в детстве тяжелые заболевания укрепили Асу в уверенности, что он хрупок здоровьем. Она неустанно заботилась о нем, убеждая его в необходимости применения священного лука и знахарских заклинаний от мнимых судорог, тогда как истинной причиной его недомоганий обычно было простое переедание свинины и пшенной каши.

Со взрослением сына росла и тревога Асы. Она гордилась его превращением в высокого, сильного и красноречивого юношу, видя в нем достойного продолжателя рода по материнской линии и будущего вождя. Однако, опасаясь грядущих испытаний, она часто напоминала ему о трагических судьбах его братьев и требовала обещаний быть осторожным с быками, на море и избегать связей с замужними женщинами.

Но, помимо этих угроз, его поджидало множество других бед, и Аса не знала, от чего его следует предостерегать в первую очередь. Несмотря на достижение Ормом шестнадцатилетнего возраста, позволявшее отправиться в плавание вместе со всеми, Аса не пустила его, считая слишком молодым и слабым. Когда же Тости в шутку спросил, не хочет ли она сделать из сына кухонного вождя или любимца старушек, Аса так разозлилась, что он испугался и больше не докучал ей, довольный тем, что ему самому пока еще разрешено уехать. Той осенью Тости и Одд задержались в походе, потеряв почти всех гребцов. И все же они остались довольны путешествием и привезли немало занимательных историй.

В Лимерике их ждала неудача: могущество конунга Ирландии в Мюнстере заставило местных викингов прекратить грабежи и довольствоваться уже имеющимся добром. Однако вскоре его друзья попросили сопровождать их на тайном посещении крупной летней ярмарки, ежегодно проводившейся в Мерионет, в Уэльсе. Это было место, куда викинги еще не заплывали, и путь туда был возможен только с двумя опытными проводниками.

По настоянию Одда Тости согласился на их план. Семь кораблей викингов пришвартовались к берегу Мерионет, и после изнурительного сухопутного марша им удалось незаметно проникнуть на ярмарку. Там разгорелась жестокая битва, унесшая жизни многих храбрецов, но в итоге викинги одержали верх. Они захватили всю добычу и многих взяли в плен, чтобы затем продать в Корке, ведь именно туда стекались работорговцы со всего света с целью покупки пленных, доставленных викингами. Властитель тех мест, старый и мудрый Олаф Драгоценные Каменья, был христианином. Подверженный капризам, он позволял родственникам пленных выкупать своих близких и получал с этого значительную выгоду. Покинув Корк вместе с другими кораблями викингов, они отправились домой, нагруженные богатствами. И благополучно миновали Ско, где их поджидали в засаде люди из Вика и Вестфольда, готовые напасть на возвращающиеся с юга или запада корабли.

Затем они разделили добычу, и Тости, получив львиную долю, решил, что это его последнее плавание. Взвесив сокровища и уложив их в сундук, он объявил, что отныне остается дома, так как Одд теперь способен самостоятельно вести корабль и руководить командой, а Орм всегда сможет ему помочь. Одд с энтузиазмом принял эту новость, но Аса мыслила иначе. Ее беспокоило, что собранного серебра едва ли хватит надолго, учитывая обилие ртов в семье, которые следовало кормить каждую зиму. К тому же она не доверяла Одду, опасаясь, что он потратит все будущие доходы от набегов на ирландских женщин и приведет их с собою дом.

Тости жаловался на боли в спине, но это было не от ратных подвигов, а от зимнего безделья у очага. Аса не понимала современных мужчин: ее двоюродный дед, Свейн Крысиный Нос, три года назад, напившись пива на свадьбе правнука, героически погиб в схватке с людьми из Смоланда. А теперь мужчины, которые, вероятно, готовы позорно умереть, лежа на спине в соломе, как коровы, только и говорят о своих болях и судорогах. Тем временем Тости и Одд, как и все вернувшиеся, заглушают свои проблемы пивом, предвкушая уютное зимнее времяпрепровождение.

Пока Аса отсутствовала, занимаясь приготовлением пива, Одд высказал мнение, что если вся ее женская родня столь же склочна, то Свейн Крысиный Нос, видимо, сделал выбор в пользу людей из Смоланда как наименьшего из зол. Тости, хотя и признал правоту Одда в общем, отметил, что Аса во многих отношениях является прекрасной женой, и потому нет смысла без причины выводить ее из себя. Он посоветовал Одду сделать над собой усилие и постараться во всем идти ей навстречу.

Этой зимой в поведении Асы произошли перемены: она стала менее энергично заниматься домашними делами и реже выказывать свое недовольство. В глаза бросалась ее особенная нежность к Орму, которого она порой задумчиво разглядывала, словно созерцая некий призрак. К этому времени Орм заметно возмужал и не уступал в силе сверстникам и даже ребятам постарше. У него были рыжие волосы, светлая кожа, широко расставленные глаза, курносый нос и крупный рот. Высокий, с длинными руками и развитой мускулатурой, он стал самым ловким и метким стрелком из лука и копейщиком. Вспыльчивый и склонный к необдуманным поступкам, Орм мог броситься на обидчика. Даже Одд, обычно любивший поддразнивать его, теперь проявлял осторожность, осознавая силу Орма. Однако в обычное время, когда гнев отступал, Орм был спокоен и послушен, всегда готов выполнить просьбы Асы, хотя иногда и проявлял недовольство, если ее забота становилась навязчивой.

Тости снабдил Орма оружием: мечом, широкой секирой и красивым шлемом. Щит же Орм сделал сам. Кольчуги у него не было, так как в их доме не нашлось подходящих доспехов, а в стране ощущался дефицит хороших кузнецов. Многие из них уехали в Англию, к ярлу в Роуэн, где предлагали более высокую оплату. Тости посоветовал Орму обойтись пока рубахой из плотной кожи, а кольчугу он сможет приобрести в Ирландии, где доспехи павших воинов продавались недорого в любой гавани.

Однажды, когда они обсуждали все это за столом, Аса внезапно разрыдалась, закрыв лицо руками. Все удивленно замолчали, ведь слезы для нее были редкостью. Одд поинтересовался, не болят ли у нее зубы. Аса, вытерев слезы, обратилась к Тости. Она выразила опасение, что разговор о доспехах павших воинов – дурной знак. Аса была уверена, что их сын Орм столкнется с бедами, если отправится с ними в море. Ей трижды снилось, как он лежит на корабельной скамье, истекая кровью, а ее сны, как известно, часто сбываются. Поэтому она умоляет Тости не рисковать жизнью их сына, а позволить ему остаться дома еще на одно лето. Аса предчувствовала опасность для него в ближайшем будущем и верила, что если он пересидит ее, то впоследствии угроза гибели уменьшится.

Орм поинтересовался, не являлось ли ей во сне место его ранения. Аса призналась, что кошмар, в котором он лежал бездыханным, всегда прерывался от испытываемого ею ужаса, но она видела кровь в его волосах, а также – мертвенно-бледное лицо. Ей было настолько тяжело от этого видения, что она избегала разговоров о нем.

Тости, помолчав, признался, что не силен в толковании сновидений и никогда не считал их чем-то важным.

– Три одинаковых сна – это знак, Аса, – сказал Тости, – но боюсь, мы уже не в состоянии повлиять на судьбу сына. Я не буду тебе перечить, и Орм останется на лето дома, если сам этого захочет. Мне самому, пожалуй, не стоит снова плыть на запад, так что твое предложение может стать наилучшим выходом для всех нас.

Одд поддержал Тости в его наблюдениях о пророческой силе снов Асы. Орма это решение не вдохновило, но он привык полагаться на Асу в трудных вопросах, поэтому ничего не сказал.

С наступлением весны, когда состоятельные люди начали набирать команды в глубине страны, Тости и Одд, по обыкновению, отправились в море. Орм же остался дома. Он, похоже, был обижен на мать, ходил мрачным и часто симулировал болезнь, чтобы вызвать у нее беспокойство. Однако, когда мать начинала заботливо ухаживать за ним и давать травяные отвары, он сам начинал верить в свою немощь, и подобные игры его не воодушевляли. Аса, несмотря на проблемы, доставляемые сыном, не могла забыть свой сон и находила утешение в том, что сын сидит дома, целый и невредимый.

Тем не менее, несмотря на материнский гнев, летом того года Орм все же отправился в свое первое морское плавание.

Глава вторая. Поход Крока. Орм отправляется в свое первое путешествие

За шесть лет до похода йомсвикингов в Норвегию, когда Харальд Синезубый правил уже сорок лет, из Листерланда вышли три хорошо оснащенных корабля. С новыми парусами и вооруженными до зубов людьми они направились на юг, чтобы разорить земли вендов.

Их возглавлял вождь по имени Крок – мужчина смуглой кожи и внушительного роста, отличавшийся исключительной физической мощью. Его репутация в стране была весьма высока. Он славился своей способностью придумывать самые дерзкие замыслы и с удовольствием высмеивал тех, чьи планы проваливались, подробно разъясняя, как бы он поступил на их месте. Сам Крок, впрочем, не мог похвастаться реальными достижениями, предпочитая лишь рассуждать о грядущих подвигах. Тем не менее его красноречие, обещающее молодым воинам богатство, которое можно обрести в походе на вендов, оказалось настолько убедительным, что юноши снарядили корабли и доверили ему командование. Он убеждал их, что в Венланде их ждет изобилие, особенно серебро, янтарь и рабы.

Крок и его люди добрались до побережья вендов, где обнаружили устье реки. Преодолев сильное течение с помощью весел, они достигли деревянных укреплений с высокими сваями, преграждавшими реку. В темноте им удалось незаметно миновать береговую охрану и высадиться, чтобы напасть на вендов. Однако оборона укреплений оказалась внушительной: хорошо вооруженные защитники встретили их шквалом стрел. Измотанные греблей, люди Крока были вынуждены вести изнурительный бой, прежде чем венды обратились в бегство. Потери среди доблестных воинов Крока были велики, а осмотр добычи принес разочарование: несколько железных котлов да две овечьи шкуры. Продолжив путь вниз по реке на запад, они попытались атаковать другую деревню, которая также оказалась надежно защищена. После еще одной кровопролитной стычки, принесшей новые жертвы, им удалось получить в качестве трофеев лишь немного копченой свинины, изношенную кольчугу и ожерелье из полустертых серебряных монет.

Похоронив павших, они собрались на совет, и Кроку пришлось нелегко, ведь ему нужно было объяснить, почему поход не оправдал ожиданий. Однако он сумел успокоить своих людей, убедив их, что неудачи и капризы судьбы неподвластны человеку, а истинный воин не должен падать духом из-за незначительных препятствий. Он также сообщил, что венды стали грозными противниками, но у него уже созрел план, который поможет компенсировать все потери.

Им стоит напасть на Борнхольм. Остров, чьи обитатели славятся богатством, сейчас уязвим, так как многие мужчины уплыли оттуда в Англию. Сопротивление ожидается минимальным, а добыча обещает быть щедрой: золото, парча и превосходное оружие.

Воодушевленные речью Крока, воины отправились к Борнхольму и достигли его берегов на рассвете. Из-за тумана и отсутствия ветра они гребли вдоль восточного побережья острова, пока не нашли удобное место для высадки. Находясь в приподнятом настроении, они вели себя тихо, ибо намеревались незаметно ступить на сушу.

Внезапно раздался лязг уключин и мерный плеск весел, и из тумана показался корабль, направляющийся к мысу. Это было большое, богато украшенное судно, с красной головой дракона на носу и двадцатью четырьмя парами гребцов. Оно неуклонно приближалось, не сбавляя скорости. Крок распорядился, чтобы все, кто не греб, взяли оружие и приготовились к абордажу, предвкушая добычу. Однако корабль шел прямо на них, словно кормчий не замечал их присутствия. Когда они приблизились, стоявший на носу плотный бородатый мужчина в шлеме приложил руки ко рту и хрипло крикнул:

– Убирайтесь с пути, если не готовы к бою!

Крок разразился хохотом, и его команда подхватила его смех. Затем он крикнул:

– Ты когда-нибудь видел, чтобы три корабля уступали дорогу одному?

– Видел и больше трех! – нетерпеливо возразил толстяк. – Большинство уступает дорогу Стюрбьерну. Выбирай скорее: уходи или сражайся!

Не ответив толстяку, Крок отвел корабль. Его люди подняли весла, пропуская судно мимо и не обнажая мечей. Взгляд их упал на высокого молодого человека, поднявшегося с места для отдыха на корме. Длинные светлые волосы, синий плащ, копье в руке – он сонно осматривал их. Затем, широко зевнув, он отбросил оружие и вновь улегся.

Люди Крока узнали в нем Бьерна Олафсона, прозванного Стюрбьерном, изгнанного племянника конунга Уппсалы Эрика, человека, известного своей бесстрашностью как в бурях, так и в битвах, и с которым редко кто желал бы столкнуться на море. Его судно, мерно вздымая и опуская длинные весла, устремилось дальше на юг, пока не растворилось в тумане. Но к Кроку и его людям не скоро вернулся боевой дух.

Они взялись за весла и направились к необитаемым восточным шхерам, где, высадившись, наготовили мяса и провели обстоятельный совет. Большинство склонялось к мысли о возвращении, поскольку стало очевидно, что неудачи преследуют их даже вблизи Борнхольма. Раз Стюрбьерн уже побывал в этих водах, значит, остров кишит йомсвикингами, и ожидать там какой-либо добычи бессмысленно. Кто-то высказал мнение, что негоже отправляться в море с предводителем, который так легко уступает дорогу одному кораблю.

Крок, на этот раз не отличившийся своим обычным красноречием, распорядился принести пива и только после того, как все утолили жажду, произнес примирительную речь. Он признал, что встречу со Стюрбьерном можно считать неудачей, но в то же время подчеркнул, что она одновременно является и большим везением, ведь если бы они высадились на берег и столкнулись там с остальными йомсвикингами, последствия могли быть куда более плачевными. Йомсвикинги были наполовину берсерками, способными противостоять железу и сражаться голыми руками наравне с лучшими воинами Листера. Поэтому Крок не горел желанием атаковать мощный корабль Стюрбьерна. Для кого-то, кто мыслит поверхностно, его решение может показаться странным, но оно продиктовано здравым смыслом, и он рад, что смог его принять без колебаний. Преследуемые и лишенные крова грабители предпочтут уберечь свои богатства, спрятав их на стороне, нежели ввязаться в смертельную схватку. Кроме того, не стоит забывать, что их выход в море был продиктован стремлением к наживе, а не жаждой пустой славы. Поэтому он считает, что забота об общем благосостоянии команды должна стоять выше его личной воинской доблести. Он твердо уверен, что все согласятся: в этой ситуации он поступил как истинный предводитель.

Ощутив, как развеялась тень уныния, окутавшая его воинов, Крок сам воспрянул духом и обратился к ним с призывом не отступать и не поворачивать домой. Он напомнил им о злоречии и безжалостности жителей Листера, особенно женщин, которые, по его мнению, немедленно подвергнут сомнению их раннее возвращение и обесценят их подвиги и добычу. Крок заявил, что ни один уважающий себя человек не позволит своему имени стать объектом насмешек. Поэтому он предложил отложить возвращение до тех пор, пока они не добьются чего-то действительно стоящего. «Самое главное сейчас, – подчеркнул он, завершая свою речь, – это единство, четкое определение цели и готовность смело встречать любые невзгоды. Но прежде чем я продолжу, я хотел бы услышать мнение моих мудрых людей».

Один из присутствующих высказал идею о набеге на ливонские и курляндские земли, соблазняясь богатой добычей. Однако эта инициатива не получила широкой поддержки, поскольку более опытные участники знали о регулярных шведских флотилиях в этих землях, делавших их опасными для чужаков. Другой предложил попытать счастья на Готланде, где, по слухам, был найден огромный серебряный клад. Но и эта идея была отвергнута, так как, по мнению знающих людей, разбогатевшие готландцы теперь жили в укрепленных поселениях, которые могли быть взяты только крупной армией.

Третьим оратором стал воин Берси, чья мудрость и дальновидность были высоко оценены. Он объяснил, что Восточное море исчерпало себя как источник добычи: его берега и острова стали слишком опасны из-за обилия грабителей, и даже такие народы, как венды, теперь способны себя защитить. Берси полностью разделял мнение Крока о недопустимости возвращения с пустыми руками. Вместо этого он высказал идею о возможности отправиться на запад, в новые, еще не освоенные земли.

Его нога никогда не ступала на землю Англии или Бретани, но он знал людей из Сконе, с которыми встречался на летних торгах. Эти люди, побывавшие в тех краях с Токи Гормсоном и Сигвальдом Ярлом, вернулись с рассказами о том, что те земли достойны похвалы. Они привезли с собой золотые кольца и диковинные наряды. По их словам, некоторые викинги, причалив у франкского устья, целыми месяцами опустошали окрестности. Там их встречали не только сытные столы аббатов, но и теплые объятия княжеских дочерей.

Точную оценку правдивости этих историй дать сложно. Несмотря на то что жители Сконе произвели впечатление людей состоятельных и уважаемых, им можно доверять лишь наполовину. Однако они щедро угостили его, чужака из Блекинге, пивом на пиру, не тронув его вещей, когда он уснул. Это заставляет задуматься, что, возможно, их рассказы не так уж далеки от истины, особенно учитывая, что они перекликаются с тем, что он слышал от других участников похода. К тому же если жители Сконе где-то добились успеха, то и человек из Блекинге не должен отставать. Поэтому он предлагает всем отправиться в западные земли, если большинство попутчиков не возражают.

Многие поддержали эту идею, но некоторые выразили опасения по поводу необходимого количества провизии для такого путешествия.

Крок вновь взял слово, отметив, что предложение Берси полностью совпадает с его собственными идеями, и он готов его дополнить. Берси, говоря о потенциальном выкупе за княжеских дочерей и состоятельных аббатов, забыл упомянуть один важный нюанс: Ирландия изобилует королями – их более ста шестидесяти. Среди них есть как могущественные правители, так и менее значимые, но все они обладают золотом и прекрасными женщинами, а их воины, облаченные в льняные одежды, не смогут оказать серьезного сопротивления. Наибольшую же угрозу представляет переход через залив Саунд, где их могут поджидать местные жители. Однако он уверен, что трех хорошо оснащенных кораблей, благополучно разошедшихся в море с самим Стюрбьерном, будет достаточно для обеспечения безопасности в Саунде. К тому же большинство викингов этих краев уже уплыли на восток, а ближайшие ночи обещают быть безлунными. Проблем с продовольствием, как он полагает, не возникнет сразу после успешного прохождения Саунда.

К этому времени дух всех присутствующих вновь окреп, и их прежняя живость вернулась. Они единодушно признали замысел удачным, а Крока – самым мудрым и рассудительным из всех предводителей. Все были полны гордости, что не ощутили никакого колебания перед лицом столь рискованного предприятия на запад, несмотря на то, что на их памяти ни один корабль в этих водах не отваживался на подобное путешествие.

Они отправились в путь и достигли Моэна, где остановились на день и ночь, ожидая благоприятного ветра. Затем, несмотря на бушующую стихию, они двинулись к Саунду и к вечеру достигли его перешейка, не встретив никого на своем пути. Позднее, уже в темноте, они бросили якорь с подветренной стороны Маунда и приняли решение высадиться на берег в поисках провизии. Три отряда, разойдясь по заранее определенным местам, тайно ступили на землю. Ватаге Крока сразу же улыбнулась удача: они наткнулись на овечий загон неподалеку от внушительного дома и смогли бесшумно устранить пастуха и его собаку. Приступив к поимке овец и перерезанию им глоток, они были вынуждены ускорить процесс из-за оглушительного блеяния животных.

Они возвращались к кораблю той же дорогой, по которой пришли, стараясь идти как можно быстрее, ведь каждый из них нес на плечах овцу. Сзади доносились крики людей, которые уже проснулись в доме, а вскоре к ним присоединилось хриплое рычание собак, которых отвязали и направили по их следу. Вдруг вдалеке послышался женский голос, который, прорываясь сквозь собачий лай, громко звал: «Орм, Орм!» Затем раздался крик: «Подожди!» – и еще один, пронзительный и полный отчаяния: «Подожди! Останься!»

Под тяжестью ноши люди Крока двигались с трудом, а путь их лежал по каменистому крутому склону, скрытому в непроглядной тьме ночи. Крок, замыкавший процессию с овцой на плечах и топором в руке, не видел смысла ввязываться в драку из-за овец или рисковать жизнью по пустякам. Поэтому он грубо подталкивал тех, кто спотыкался и замедлял их продвижение.

Корабль, пришвартованный у плоских камней, ждал возвращения команды. Все вернулись ни с чем и были готовы отплыть, как только появится Крок. Несколько человек остались на берегу, готовые помочь ему. Когда отряд Крока почти достиг судна, два огромных пса внезапно выскочили на тропу позади них. Один пес атаковал Крока, но тот увернулся и ударил топором. Второй пес сбил с ног и вцепился в горло идущего впереди человека. Двое из отряда бросились на помощь, убили пса, но, склонившись над раненым, обнаружили смертельную рану на его горле и обильное кровотечение.

Вдруг копье пронзило воздух рядом с головой Крока, и двое мужчин бросились вниз по склону, стремясь к россыпи плоских камней. Их бег был настолько стремительным, что они обогнали своих спутников. Впереди, без головного убора и щита, но с коротким мечом в руке, несся один из них. Внезапно он споткнулся и рухнул лицом вниз на камни. Два копья, пролетев над ним, поразили его товарища. Однако человек без шлема мгновенно поднялся, издал звериный вой и ударил в висок первого противника, который ринулся к нему. Затем он развернулся, готовый встретить Крока, стоявшего прямо за ним.

Все произошло в секунду. Он с дикой яростью ринулся на Крока, но тот, не выпускавший овцы из рук, скинул ее под ноги противнику и обратной стороной топора обрушил на голову врага удар такой силы, что тот мгновенно потерял сознание. Крок наклонился над ним и увидел молодого человека с бледным лицом, рыжими волосами и вздернутым носом. Осторожно потрогав место удара, он обнаружил, что череп не поврежден.

– Этого парня я заберу с собой, – произнес Крок. – Он будет работать вместо того, кто погиб от его рук.

Его подняли и перенесли на борт корабля, где он был уложен на весельную скамью. После того как все, кроме тех двоих, чьи тела остались лежать на берегу, заняли свои места и гребцы приступили к работе, внизу появилась толпа преследователей. Светало, и несколько копий, не причинив вреда, все же достигли корабля. Люди с энтузиазмом налегли на весла, радуясь тому, что на борту теперь есть свежее мясо, и корабль отчалил от берега. В этот момент среди собравшихся на земле возникла женщина, одетая в длинное синее платье, с волосами, развевающимися на ветру. Она взобралась на вершину камня, протянула руки к кораблю и что-то крикнула. До них донесся лишь приглушенный звук ее плача. Но даже когда корабль скрылся из виду, она продолжала стоять на камне, провожая его взглядом.

Так началось первое путешествие Орма, сына Тости, который позже прославился как Рыжий Орм или Орм Мореход.

Глава третья. Они плывут на юг и находят себе хорошего проводника

Люди Крока страдали от сильного голода, когда достигли острова Погоды, поскольку большую часть пути им пришлось грести. Высадившись на берег, они решили заняться сбором хвороста для приготовления обильного ужина. На острове они встретили лишь нескольких пожилых рыбаков, которые, в силу своей бедности, не испытывали страха перед захватчиками.

Заколов овец и оценив по достоинству упитанность скота и богатство весенних пастбищ Маунда, они нанизали куски мяса на копья и принялись жарить их на огне. Растопленный жир аппетитно потрескивал, вызывая слюноотделение: их ноздри давно не чувствовали столь приятного аромата. Многие делились воспоминаниями о том, когда и кому в последний раз довелось насладиться столь изысканной пищей, и все пришли к выводу, что начало экспедиции к западным землям было многообещающим. Затем они приступили к трапезе, и сок жареного мяса стекал по их бородам.

К этому времени Орм очнулся, хотя и чувствовал слабость и головокружение. Ему было сложно держаться на ногах, когда он вместе с остальными выбрался на берег. Там он присел, подперев голову руками, и не отвечал на обращенные к нему слова. Но спустя некоторое время, после того как его вырвало и он выпил немного воды, ему стало лучше. Как только он уловил запах жареного мяса, он резко поднял голову, словно проснулся, и посмотрел на окружавших его людей. Сидевший ближе всех к нему человек добродушно усмехнулся и, отрезав кусок от своей порции, протянул ему.

– Бери, поешь, – предложил он. – Уверен, ничего вкуснее ты в жизни не пробовал.

– Пробовал, – возразил Орм. – Это мои овцы.

Он медленно принял мясо, бросил задумчивый взгляд на сидящих у костра людей и спросил:

– Где тот, кого я ударил? Он мертв?

– Мертв, – подтвердил его сосед, – но среди нас нет желающих отомстить за него, поэтому ты займешь его место на веслах. Его весло стоит прямо перед моим, и я был бы рад, если бы мы подружились. Меня зовут Токи, а тебя?

Орм назвал свое имя и вновь спросил:

– Человек, которого я убил, был хорошим воином?

– Как ты, наверное, заметил, он был немного медлительным, – ответил Токи, – да и владел мечом не так искусно, как я. Но не стоит судить его строго, ведь я лучший мечник в нашем отряде. Тем не менее он был человеком сильным, надежным и знатного происхождения. Его звали Али, его отец засевает двенадцать мер ржи. Он дважды ходил в море, так что если ты будешь грести так же хорошо, как и он, то ты неплохой гребец.

Услышав эти слова, Орм приободрился и начал есть. Спустя несколько минут он снова спросил:

– А кто повалил меня на землю?

Крок, находившийся неподалеку, слышал весь разговор. Проглотив последний кусок мяса, он громко рассмеялся, поднял свою секиру и произнес:

– Вот девица, которая тебя поцеловала. Если бы она тебя укусила, ты бы уже не спрашивал ее имени.

Орм посмотрел на него пристально, как будто никогда в жизни не моргал, и вздохнул:

– У меня не было шлема, и я запыхался, убегая. В противном случае все сложилось бы иначе.

– Ты тщеславный молокосос из Сконе, – сказал Крок, – и воображаешь себя воином. Но ты еще молод, и тебе не хватает рассудительности настоящего воина. Осторожные люди не забывают шлем, когда выбегают из дома спасать овец. Они не забывают шлем, даже если украли их собственную жену. Но, похоже, судьба к тебе благосклонна, и, возможно, ты принесешь удачу всем нам. Мы уже наблюдали три проявления ее благоволения к тебе. Во-первых, ты упал на камни, когда в тебя летели два копья. Во-вторых, у Али, которого ты убил, нет среди нас родственников или близких друзей, которые могли бы отомстить за него. И, наконец, в-третьих, я не убил тебя, потому что мне нужен гребец на замену Али. Поэтому я верю, что ты человек, которого преследует удача, и тем самым ты можешь быть нам полезен. Поэтому я дарую тебе свободу и беру на корабль при условии, что ты согласишься занять место Али за веслом.

Все сочли слова Крока разумными. Орм, задумчиво пережевывая мясо, сказал:

– Я принимаю твой дар и не думаю, что мне стоит этого стыдиться, несмотря на то, что ты украл моих овец. Но я не буду грести как простой раб, ибо во мне течет благородная кровь. И хотя я молод, я сражался как настоящий воин, убив Али в честном бою. Поэтому я требую вернуть мне мой меч.

Слова Орма вызвали долгие и бурные споры. Одни утверждали, что он не имеет права на такое требование и должен быть доволен тем, что ему сохранили жизнь; другие же отмечали, что гордость – не порок для молодого человека, и к просьбе того, к кому благоволит судьба, нельзя относиться с пренебрежением. Токи рассмеялся и заметил, что ему кажется странным, что так много людей – целых три команды с кораблей – беспокоятся о том, можно ли парню носить меч.

Человек по имени Калф, которому не понравилось требование Орма, из-за слов Токи захотел сразиться с ним. Токи ответил, что с радостью окажет ему такую услугу, как только тот доест баранью почку, с которой он так долго возится. Но Крок запретил им драться из-за такой мелочи. В конце концов Орму вернули его меч, но с условием, что дальнейшие события покажут, как к нему относиться – как к рабу или как к товарищу. Кроме того, Орм должен будет заплатить за меч, поскольку это было поистине прекрасное оружие, и он должен будет добыть в ближайших походах что-то не хуже.

К этому времени поднялся легкий бриз. Крок сказал, что им следует воспользоваться этим, и отдал приказ готовиться к отплытию. Они все поднялись на борт, и корабли под парусами двинулись через Категат. Орм долго всматривался вдаль и заметил, что им повезло, поскольку в это время года дома оставалось немного кораблей. Иначе, зная свою мать, он уверен, она бы давно уже преследовала их во главе войска, состоящего из половины населения Маунда.

Затем он промыл рану на голове и смыл с волос засохшую кровь. Крок заметил, что шрам на лбу пригодится ему, чтобы красоваться перед женщинами. Токи тем временем нашел ему старый кожаный шлем с железным ободом. Он сказал, что это уже не совсем шлем, но он нашел его у вендов и ничего лучшего предложить не мог. Вряд ли он защитит от удара секирой, но все же это лучше, чем ничего. Орм примерил шлем и решил, что он ему подойдет, когда спадет опухоль. Он поблагодарил Токи, и они оба поняли, что стали друзьями.

* * *

При попутном ветре они обогнули Ско и, согласно обычаю, принесли в жертву морскому великану Эгиру овечье мясо, свинину и пиво. Некоторое время над ними реяли и пронзительно кричали чайки, что они приняли за добрый знак. Они спустились на веслах к побережью Ютландии, где земли были пустынны и лишь изредка из песка торчали останки разбившихся кораблей. Пройдя немного дальше на юг, они высадились на двух небольших островках, где нашли воду и пищу, но ничего более. Они двигались вдоль побережья на запад, поскольку им сопутствовал благоприятный ветер, и люди воспрянули духом, отдохнув от утомительного перехода на веслах.

Токи высказал предположение, что благосклонная погода – заслуга Орма, известного своей удачливостью во всех начинаниях, подчеркнув, что хорошая погода – одно из самых ценных благ. Он предрекал Орму светлое будущее, и Орм не исключил, что Токи может быть прав. Однако Крок не разделял этого мнения.

– Это я приношу удачу в погоде, – заявил он. – Попутный ветер и ясная погода сопровождают нас с самого начала, еще до появления Орма. Без уверенности в своей удаче я бы не решился на данное предприятие. Хотя Орму тоже сопутствует удача, возможно, не столь часто. Но чем больше счастливчиков на борту, тем лучше для всех.

Берси Мудрый поддержал его слова, отметив, что человека, обделенного удачей, ждет самая тяжелая доля.

– Человек может победить человека, оружие – оружие, богов можно умилостивить жертвами, а против проклятий существуют заговоры, но против невезения никто не устоит.

Токи признался, что не задумывался о личной удаче, кроме везения в рыбалке. Он всегда мог постоять за себя благодаря мастерству и силе, а не удаче.

– Меня больше волнует, ждет ли нас удача в золоте и женщинах в этом походе. Я наслышан о богатствах, спрятанных на западе, но прошло немало времени с тех пор, как у меня было золотое кольцо или женщина. Даже если вместо золота будет серебро и вместо княжеских дочерей – франкские жены, как обещал Берси, я не стану жаловаться, ибо не стремлюсь к роскоши.

Крок призвал его к терпению, как бы ни было велико его желание. Токи согласился, отметив, что пока золото и женщины здесь не растут на деревьях.

Они плыли вдоль берега, состоящего из песка и мха, с редкими рыбацкими хижинами. Миновав мыс с большими крестами, они осознали, что находятся в христианских землях, недалеко от франкских берегов. Мудрые люди знали, что кресты были установлены императором Карлом, прародителем всех императоров, для защиты этих земель от северных мореходов. Но боги севера оказались сильнее.

* * *

Чтобы переждать надвигающийся шторм, они вошли в бухту и остались на ночь. Зеленоватая соленая вода, которую они больше нигде не видели, поднималась и опускалась во время прилива и отлива. Не было ни кораблей, ни людей, лишь руины старых построек. Когда-то здесь процветали поселения, но после нашествия норманнов все было разграблено и опустошено, и теперь приходилось отправляться далеко на юг в поисках достойной добычи.

Достигнув узкого места между Англией и материком, команда заговорила об английских берегах. Недавно скончался конунг Эдгар, и его наследники были слишком юны, чтобы защитить страну от викингов. Однако Крок, Берси и другие разумные члены экипажа предпочли земли франков, где конунг франков и германский император враждовали из-за границ и прибрежные области обещали богатую добычу для норманнов во время войны.

Продолжая путь к франкскому побережью, они внимательно осматривались, так как приближались к территории, отвоеванной норманнами у конунга франков. Мысы и устья рек были усеяны древними надгробными камнями, но самым жутким зрелищем были длинные пики с насаженными на них бородатыми головами.

Это означало, что хозяин этих земель не рад мореходам из северных стран. Крок и его люди решили, что отсутствие гостеприимства характерно для тех, кто уже владеет богатствами этих земель, и не стоит ожидать большего от жителей Сконе и Сьяланда, поселившихся здесь. Орма спросили, есть ли у него здесь родственники. Он ответил отрицательно, так как его родные плавали к берегам Ирландии. Однако он отметил, что возьмет на заметку идею с головами на шестах, так как дома это может служить отличным оберегом для овец. Все засмеялись, признав его остроумие.

Устроив засаду в устье реки, они захватили несколько рыбацких лодок, но не нашли ничего ценного и не смогли узнать о местонахождении богатых деревень. После убийства нескольких рыбаков, не получив никакой полезной информации, они отпустили остальных, ибо те были слишком бедны, чтобы стать гребцами или рабами. Несколько раз они высаживались на берег под покровом ночи, но добыча была скудной, так как местные жители жили в больших, хорошо охраняемых деревнях, и викингам приходилось спешно возвращаться на корабли, чтобы избежать окружения превосходящим их по численности противником. Они надеялись вскоре добраться до территорий, контролируемых выходцами с севера.

Однажды вечером они повстречали четыре драккара, двигавшихся на веслах с юга. Корабли казались тяжело нагруженными, и Крок приказал своим кораблям приблизиться, чтобы показать свою численность. Вечер был безветренным, и корабли шли медленно, один за другим. Незнакомцы подняли большой щит на мачте в знак дружбы, и люди Крока начали переговоры с ними на расстоянии полета копья, пока каждый из командиров оценивал силы противника.

* * *

Незнакомцы сообщили, что родом из Ютландии и возвращаются домой после долгого похода. Летом они совершили набеги на Бретань на семи кораблях и продвинулись далеко на юг. Они перезимовали в устье Луары, затем поднялись вверх по реке, но подверглись нападению жестокой эпидемии, и теперь возвращаются на кораблях, которыми еще в силах управлять.

На вопрос о добыче они ответили, что мудрый мореход не считает свое богатство до тех пор, пока не доставит его домой. Однако они заверили, что у них нет причин быть недовольными походом (ко времени встречи они успели тщательно подсчитать все трофеи). Они рассказали о трудностях похода на юг, но отметили, что тем, кто еще не был в Бретани, стоит посетить эти земли в поисках добычи.

Крок предложил обменять свинину и сушеную рыбу на вино и пиво, чтобы подойти ближе к их кораблям. Он хотел напасть на них и одной битвой компенсировать все потери за время затянувшегося похода. Но предводитель ютов перегородил им путь своим кораблем, направив его носом к ним, и ответил, что они предпочитают оставить вино и пиво себе.

– Но подходи ближе, – крикнул он Кроку, – если хочешь попробовать чего-нибудь другого.

Крок сжимал копье, казалось, не решаясь. В этот момент на одном из кораблей ютов началась суматоха. Двое мужчин боролись на самом краю борта, а затем, не разжимая рук, упали в воду. Оба исчезли из виду, и один из них больше не появился. Другой вынырнул на поверхность неподалеку от корабля, но сразу же нырнул обратно, когда кто-то с корабля метнул в него копье. На корабле ютов царил хаос и слышались крики, но на вопросы людей Крока никто не ответил.

Сгущающиеся сумерки заставили викингов, обменявшись немногословными репликами, взяться за весла и уплыть до того, как Крок примет решение о столкновении с врагом. Внезапно Токи, сидевший у левого борта за веслом, прямо за спиной Орма, окликнул Крока:

– Эй, посмотри! Мои рыбацкие удачи растут не по дням, а по часам!

Сжимая одной рукой весло Токи, а другой – весло Орма, из воды на них не отрываясь смотрел человек. Его кожа была болезненно бледной, глаза большими, а волосы и борода отливали чернотой.

– Он смелый и отличный пловец, – прокомментировал один из членов команды. – Он нырнул под наш корабль, чтобы спрятаться от ютов.

– И не глуп, – добавил другой, – раз понял, что мы лучше, чем они.

Третий же высказал опасение:

– Он черен, как лесной дух, бледен, как покойник, и не сулит нам ничего хорошего. Опасно брать его на борт.

Последовало обсуждение всех за и против, некоторые попытались расспросить незнакомца в воде, но тот лишь крепче сжимал весла, моргая и покачиваясь на волнах. В конце концов Крок отдал приказ поднять его на палубу. В крайнем случае всегда можно избавиться от него, пояснил он сомневающимся.

Токи и Орм вытащили человека на борт, потянув весла. Он был крепкого телосложения, обнажен до пояса, одет в жалкие лохмотья, а кожа имела желтоватый оттенок. Едва держась на ногах, он все же нашел в себе силы сжать кулак и погрозить им в сторону удаляющегося корабля ютов, сплюнуть и заскрежетать зубами. Затем он что-то прокричал и рухнул на палубу. Но быстро вскочил на ноги, ударил себя в грудь и, воздев руки к небу, издал непонятный вопль на чужом языке. Когда Орм состарился и вспоминал свои приключения, он говорил, что никогда не слышал ничего подобного – такого скрежета зубов и жалобного, пронзительного плача.

Все были изумлены и принялись расспрашивать незнакомца о его личности и судьбе. Он понял часть вопросов и смог ответить на ломаном северном наречии, что он ют, что ненавидит грести по субботам и презирает тех, от кого сбежал. Однако его слова показались бессвязными, и многие решили, что он одержим злым духом. Ему предложили еду и питье, и он с жадностью набросился на рыбу с фасолью. Но от соленой свинины он брезгливо отказался. Крок решил, что пока он будет гребцом, а после окончания плавания его можно будет выгодно продать. Берси же, используя все свои знания, пытался понять, откуда родом этот незнакомец.

Несколько дней Берси усаживался рядом с ним и вел долгие разговоры, и мало-помалу они начали понимать друг друга. Берси был терпелив и рассудителен, любил хорошо поесть и славился как скальд. В море его привела сварливость жены. Благодаря его мудрости и хитрости ему удалось собрать воедино рассказ незнакомца и передать его Кроку и остальным.

– Он не одержим, – заявил Берси, – хотя и выглядит странно. И он не ют, как мы думали. Он говорит, что он иудей. Это народ с Востока, который убил человека, почитаемого христианами как бога. Это произошло давно, но христиане до сих пор ненавидят иудеев, убивают их, отказывают в выкупе и не проявляют милосердия. Поэтому многие иудеи живут в землях, подвластных халифу Кордовы, где того, кого они убили, не считают богом.

Берси добавил, что слышал об этом и раньше, и многие другие тоже знали об иудеях. Орм вспомнил, что они пригвоздили того человека к дереву, как в старину сыновья Рагнара Кожаные Штаны поступили с английским архиепископом. Никто не понимал, как можно почитать за бога того, кого убили иудеи, ведь истинному богу люди не могут причинить вреда. Затем Берси перешел к тому, что еще ему удалось узнать от чужеземца.

* * *

– Он был рабом у ютов около года и много страдал, потому что отказывался грести по субботам. Бог иудеев гневается на тех, кто работает в этот день. Юты не понимали этого, сколько он ни объяснял. Его били и лишали еды, если он отказывался грести. Тогда-то он немного выучил наш язык, но, говоря о ютах, он проклинает их на своем наречии, потому что не знает подходящих слов на нашем. Он говорит, что часто плакал в плену и молил своего бога о помощи, а увидев наши корабли, понял, что его молитвы услышаны. Выпрыгнув за борт, он схватил с собой человека, который его часто бил. Он просил своего бога защитить его и не позволить обидчику избежать наказания. Поэтому его не задело ни одно копье, и он нашел в себе силы нырнуть под корабль. Имя его бога так могущественно, что он отказался назвать его мне, как я ни просил. Это все, что он рассказывает о ютах и своем побеге. Он хотел бы рассказать нам о многом, что может нам пригодиться, но я плохо понимаю его речь.

Все были заинтригованы, что именно хотел рассказать им иудей, и наконец Берси удалось передать суть.

– Он говорит, – объяснил Берси, – что был богатым человеком в своей стране, находящейся в королевстве халифа Кордовы. Его зовут Соломон, он серебряных дел мастер, а также известный скальд. Его захватил в плен христианский вождь, который пришел с севера и разорял их земли. Вождь потребовал за него огромный выкуп, а когда получил его, продал его работорговцу, потому что христиане не держат слово перед теми, кто убил их бога. Работорговец продал его купцу, а тот – ютам. Ему не повезло, потому что его заставляли грести по субботам. Теперь он ненавидит ютов, но это ничто по сравнению с ненавистью к тому христианскому вождю, который его обманул. Вождь очень богат и живет в одном дне пути от моря. Он готов показать нам дорогу, чтобы мы ограбили его владения, сожгли его дом, вырвали ему глаза и оставили голым среди камней и деревьев. Он уверяет, что мы найдем там много добра.

Все согласились, что это лучшая новость за последнее время. Соломон, сидевший рядом с Берси и пытавшийся понять речь, вскочил с радостным криком. Затем он упал на пол перед Кроком, засунул клок бороды в рот и начал жевать. Потом он схватил ногу Крока и приложил ее к своей шее, бормоча что-то невнятное. Успокоившись, он попытался на их языке объяснить, что будет верно служить Кроку и его людям, пока они не добудут богатства и он не отомстит. При этом он попросил дать ему слово, что ему позволят собственноручно вырвать глаза тому христианскому вождю. Крок и Берси сочли эту просьбу справедливой.

На всех кораблях началось оживленное обсуждение услышанного, и это воодушевило викингов. Все говорили, что чужеземец, возможно, и не принес удачи сам себе, но им он может принести гораздо больше. А Токи подумал, что это его лучший улов. С иудеем обращались по-дружески, собрали ему одежду и угостили пивом, хотя у самих его оставалось не много.

Земля, куда он собирался их вести, называлась Леон, и они примерно знали, где она находится, – по правую руку, между страной франков и халифатом Кордовы. Это могло занять пять дней хорошего плавания на юг от Бретани, берега которой они уже видели. Они совершили жертвоприношение, получили благоприятный прогноз погоды и вскоре вышли в открытое море.

Глава четвертая. Люди Крока достигают королевства Рамиреса и с пользой посещают его

Когда старость настигла Орма и он делился воспоминаниями пережитого, он неизменно отмечал, что, несмотря на недобровольное попадание на службу к Кроку, не жалеет об этом периоде своей жизни. Рана на голове беспокоила его лишь несколько дней; он быстро нашел общий язык с командой, и вскоре к нему перестали относиться как к пленнику. С благодарностью вспоминали они упитанных овец, добытых благодаря ему. В конце концов, он обладал многими качествами, делавшими его ценным товарищем. Он знал не меньше стихов, чем Берси, а благодаря матери умел декламировать их в манере истинных скальдов. К тому же он умел рассказывать небылицы с такой убедительностью, что все безоговорочно ему верили, хотя он и признавал, что в этом искусстве уступает Токи. В итоге все признали его приятным и рассудительным спутником, способным скрасить долгие часы скуки во время плавания при попутном ветре, когда команда отдыхала на веслах.

Однако часть команды выражала недовольство тем, что Крок покинул Бретань, не предприняв попыток пополнить запасы свежего мяса, поскольку провизия на корабле начала портиться. Свинина прогоркла, вяленая треска покрылась плесенью, в муке завелись черви, а вода прокисла. Крок же и те, кто имел опыт морских путешествий, утверждали, что подобная пища является обыденностью для настоящего морехода. Орм с аппетитом поглощал свою порцию и любил рассказывать остальным о деликатесах, которыми его угощали дома. Берси же заметил в этом мудрое провидение богов: в море с наслаждением едят то, что дома не предложили бы даже рабам и собакам, а только свиньям.

Токи больше всего печалился из-за отсутствия пива. Он заверял, что в целом неприхотлив и способен переварить что угодно, даже собственные башмаки из тюленьей кожи, главное, чтобы съеденное было запито хорошим глотком пива. Его страшила сама мысль о том, чтобы встретиться с опасностью без запаса пива, и он постоянно донимал иудея вопросами о качестве пива в тех землях, куда они направляются, но так и не получил внятного и утешительного ответа. Он вспоминал пиры и попойки, в которых участвовал, и сожалел о том, что не выпил тогда столько пива, сколько мог бы.

На вторую ночь плавания поднялся шторм, вздымались огромные волны, и команда радовалась чистому небу, позволявшему ориентироваться по звездам. Крок начал размышлять о том, чтобы выйти в открытое море, но опытные моряки уверяли, что, как бы далеко на юг ни заплыл корабль, по левому борту всегда будет земля. Только воды Нервасунд ведут в Рим, расположенный в самом центре мира. Гораздо сложнее путешествие из Норвегии в Исландию, где вокруг лишь бескрайний океан и нет земли, способной укрыть от ветра.

Иудей оказался знатоком звезд и умелым мореходом, однако в данном случае его знания были бесполезны, поскольку его звезды носили иные имена, да и к тому же он страдал от морской болезни. Орм разделял его страдания, и они с Соломоном поочередно склонялись над бортом, ощущая приближение смерти. Иудей жалобно вопил на своем языке, когда его не рвало, но на требование Орма замолчать он ответил, что молится своему богу, являющемуся ему в образе бури. Тогда Орм схватил его за шиворот и пригрозил, что, несмотря на его состояние, у него хватит сил выбросить его за борт, если тот издаст хоть один вопль, поскольку ветра и так достаточно.

Угроза возымела действие, а к утру ветер стих, море успокоилось, и оба почувствовали себя лучше. Лицо Соломона оставалось зеленым, но он дружелюбно улыбнулся Орму и, казалось, не держал на него зла. Он лишь указал на восходящее солнце и, подобрав знакомые ему слова, сказал, что красные крылья утра поднимаются над морем, а это значит, что его бог приходил сюда. Орм ответил, что божество является в столь величественном обличье, что лучше держаться от него подальше.

Позже утром они увидели горы прямо по курсу. Приблизившись к берегу, они не смогли найти удобную бухту для стоянки. Иудей признался, что эта часть побережья ему незнакома. Высадившись на берег, они немедленно столкнулись с местными жителями. После непродолжительной стычки поселенцы обратились в бегство, а люди Крока разграбили их хижины и вернулись на корабль, захватив провизию, коз и несколько пленников. Все радовались удачному набегу и предвкушали вкус жареного мяса.

Токи повсюду искал пиво, но нашел лишь несколько бурдюков с вином, настолько терпким и кислым, что, по его словам, он чувствовал, как его желудок сморщивается. Он не смог осилить все в одиночку и, угостив друзей остатками вина, провел весь вечер в одиночестве, напевая печальные песни, и слезы текли у него по бороде. Берси предостерег всех, чтобы его не трогали, предупредив, что Токи становится опасным, когда напивается до слез.

Соломон пообщался с пленными и сообщил викингам, что они находятся во владениях князя Кастилии, а страна, куда они направляются, лежит дальше на запад. Крок решил дождаться попутного ветра, а пока – есть и отдыхать. Он отметил, что ситуация может осложниться, если на них нападут крупные вражеские силы или если их корабли будут заблокированы в заливе. Соломон постарался успокоить команду, сказав, что им нечего опасаться, поскольку у князя Кастилии вряд ли есть флот, а для сбора крупной армии потребуется много времени. Он рассказал, что некогда князь Кастилии был могущественным правителем, но теперь вынужден подчиняться халифу Кордовы и даже платить ему дань. Помимо императора Германии Отто и императора Василия в Константинополе, нет в мире более могущественного правителя, чем халиф Кордовы. Однако эти слова вызвали у викингов громкий смех. Они заявили, что, хотя иудей и верит в свои рассказы, он мало что понимает в подобных делах. Они поинтересовались, слышал ли он что-нибудь о датском конунге Харальде, зная, что нет конунга могущественнее его.

Орм, еще не оправившийся от морской болезни, потерял аппетит и сильно тревожился, опасаясь серьезного заболевания, так как всегда заботился о своем здоровье. Вскоре он свернулся калачиком у костра и заснул, но ночью, когда все уже спали, его разбудил Токи. Со слезами на щеках он жаловался, что Орм – его единственный друг, и поэтому он хотел спеть ему песню, которую только что вспомнил. Это была песня о двух медвежатах, которую он выучил еще ребенком на коленях у матери, и это самая прекрасная песня, которую он когда-либо слышал. С этими словами он сел рядом с Ормом, вытер слезы и начал петь. Орм, разбуженный от крепкого сна, становился неразговорчивым. Однако сейчас он послушно внимал, лишь повернулся на другой бок и попытался снова заснуть.

Токи не мог вспомнить песню до конца, и это приводило его в отчаяние. Он жаловался на то, что провел весь вечер в одиночестве и никто не подошел разделить с ним компанию. Больше всего его расстраивало, что Орм даже не удостоил его дружеским взглядом, хотя он, Токи, сразу же увидел в Орме своего лучшего друга. Теперь же он понял, что Орм – просто ничтожный мерзавец, как и все жители Сконе, и если этот молокосос забыл, как надо вести себя со старшими, хорошая взбучка быстро ему это напомнит.

Продолжая извергать подобные речи, он встал на ноги и начал искать подходящую палку, но Орм окончательно проснулся и молча сел. Заметив это, Токи попытался пнуть его, но в момент замаха ногой Орм схватил из пламени головню и бросил ему в лицо. Токи увернулся и упал на спину, но мгновенно вскочил с побелевшим от ярости лицом. Орм к этому времени тоже поднялся, и теперь они стояли лицом к лицу. Луна светила ярко, и глаза Орма угрожающе сверкали красным светом, когда он в бешенстве бросился на Токи, пытавшегося вытащить меч. Оружие Орма лежало в стороне, и у него не было времени до него добраться. Токи был огромным сильным мужчиной с широкими плечами и крепкими руками, а Орм, хотя и мог помериться силой со многими, все же уступал взрослым воинам.

Он одной рукой сдавил горло Токи, а другой крепко ухватил его за запястье правой руки, лишая возможности достать клинок. В ответ Токи вцепился в его куртку и, совершив резкий рывок, поднял противника в воздух, легко перебросив через себя. Орм не ослабил хватки, несмотря на ощущение, что вот-вот сломается позвоночник, и, совершив кувырок, уперся коленями в поясницу Токи. Затем, перевернувшись на спину, он повалил на себя Токи, с силой перекатившись так, что тот оказался снизу, лицом в пыли.

К этому моменту кое-кто из команды проснулся, а Берси подбежал с веревкой, ворча о том, что другого исхода и не стоило ожидать, раз они позволили Токи так напиться. Они связали его по рукам и ногам, несмотря на отчаянное сопротивление. Вскоре он успокоился и долго кричал Орму, что вспомнил, как заканчивается песня. Он попытался запеть, но Берси окатил его ледяной водой, после чего тот уснул.

Проснувшись утром и обнаружив себя связанным, Токи начал неистово ругаться, не помня событий прошлой ночи. Узнав о случившемся, он испытал глубокое раскаяние и, мучимый угрызениями совести, признался, что его преследует страшная напасть: в пьяном виде он становится невыносим. Пиво, по его словам, кардинально меняет его, и теперь, к несчастью, вино оказывает тот же эффект. Он с тревогой спросил, считает ли его Орм своим врагом. Орм ответил отрицательно, добавив, что с удовольствием продолжит поединок, когда Токи будет в дружелюбном расположении духа. Однако он выдвинул одно условие: Токи должен воздержаться от пения, ибо крик козодоя или карканье старой вороны на крыше звучат куда мелодичнее его ночных вокализов. Токи расхохотался и пообещал работать над своими талантами; он был добрым человеком, если только алкоголь не искажал его натуру.

В команде считали, что Орм мастерски справился с ситуацией, особенно учитывая его молодость. Не многие могли невредимыми выйти из столкновения с пьяным Токи. Приятели Орма стали относиться к нему с большим уважением, да и сам он был горд собой. С тех пор его стали называть Рыжий Орм, не только за цвет волос, но и за храбрость и рассудительность.

Через несколько дней подул попутный ветер, и они вышли в море. Держась подальше от берега, они направились на запад и, миновав земли королевства Рамиреса, обогнули мыс. Затем, работая веслами, они проплыли мимо отвесных скал и, повернув немного к югу, оказались у изрезанных берегов небольшого архипелага, напоминавшего родные острова в Блекинге. Наконец, они достигли устья реки, о которой говорил иудей. Дождавшись прилива, они вошли в реку и гребли вверх по течению до самой плотины. Там они высадились на берег и начали совещаться.

Соломон обрисовал предстоящий путь, уверяя, что даже у самого смелого воина не займет и дня, чтобы достичь укреплений того, кому он жаждет возмездия. Речь шла об Ордоно, самом, по словам иудея, гнусном злодее во всем христианском мире, занимавшем пост маркграфа при конунге Рамиресе.

Крок и Берси детально расспрашивали о крепости, стараясь оценить ее обороноспособность и численность гарнизона. Соломон пояснил, что из-за скалистой и безлюдной местности войско халифа, основу которого составляла конница, никогда не приближалось к ней. Благодаря этому злодей смог сделать из крепости надежное укрытие, за стенами которого скрыты немалые богатства. Она построена из дубовых бревен, окружена земляным валом и укреплена частоколом. Гарнизон, вероятно, насчитывает около двух сотен воинов. Соломон полагал, что бдительность стражи невелика, так как нападение маловероятно, к тому же многие люди маркграфа обычно отсутствуют, занимаясь грабежами на юге.

Крока больше заботили не количество защитников, а земляной вал и частокол, препятствовавшие внезапному нападению. Некоторые предлагали поджечь частокол, но Берси напомнил, что пламя может перекинуться на крепость, лишив их добычи. В итоге решили положиться на удачу и согласовали план действий по прибытии на место.

Сорок человек должны были остаться на корабле, а остальные, в целях безопасности, отправиться в путь с наступлением темноты. Затем они провели жеребьевку, чтобы определить, кто останется на корабле, и все собрались, когда она началась.

Воины осмотрели свое оружие, и в полдень все немного вздремнули в тени дубравы. Затем подкрепились, и с наступлением вечера отряд из ста тридцати шести человек двинулся в путь.

Крок, иудей и Берси шли впереди отряда, остальные следовали за ними, одетые в кольчуги или кожаные куртки. Большинство были вооружены мечами и копьями, некоторые – секирами, но у каждого был щит и шлем. Орм шел рядом с Токи, который уверял, что необходима разминка суставов перед боем, так как они провели много недель сидя за веслами.

Они продвигались через бесплодную и пустынную землю, где не было заметно никаких признаков жизни. Эти пограничные области, разделяющие христианские и андалузские земли, давно были необитаемы. Они шли вдоль северного берега реки, переходя вброд небольшие притоки.

Между тем день угасал, и спустя несколько часов путники остановились на ночлег, ожидая, когда луна взойдет, чтобы продолжить путешествие. Затем они направились дальше на север, миновав долину и быстро преодолев мрачный ландшафт благодаря Соломону, знающему маршрут. Еще до того как небо посветлело, они достигли укрепления. Там они укрылись в зарослях, вновь отдыхая и всматриваясь в темноту, стараясь что-то различить при слабом лунном свете. Вид частокола их несколько ошеломил: он был сложен из толстых стволов, каждый из которых был вдвое выше человека, и массивных ворот, укрепленных в верхней их части. Все это выглядело внушительно.

Крок заключил, что поджечь это будет непросто, и предложил взять крепость штурмом, без использования огня. В противном случае придется собирать хворост у частокола, поджигать его и надеяться, что пламя не затронет сами постройки. Он обратился к Берси за идеями, но тот, покачав головой и вздохнув, ответил, что выбора у них немного, хотя ему и не хотелось бы прибегать к поджогу. Соломон также не смог предложить ничего, лишь пробормотав, что с удовольствием бы посмотрел, как горят неверные, но он надеется на еще более ужасную расправу.

В ходе разговора к ним подкрался Токи, недоумевая, почему они медлят. Его мучила жажда, и он полагал, что чем быстрее они атакуют крепость, тем скорее он найдет себе что-нибудь выпить. Крок объяснил, что они решают, как проникнуть внутрь. Токи заявил, что, если ему дадут пять копий, он докажет, что умеет не только грести и пить пиво, но и кое-что еще. На вопрос о его плане он ответил, что, если все получится, он обеспечит им проход в крепость. Однако владельцам оружия следует быть готовыми к замене древков, когда копья к ним вернутся.

Берси, зная Токи уже давно, посоветовал довериться его замыслу. Копья были принесены, и Токи обрезал древки в месте соединения дерева с металлом, оставив от каждого лишь короткий обрубок. Затем он объявил о своей готовности приступить к делу. Вместе с Кроком и группой людей они незаметно пробрались к укреплению, прячась за камнями и кустами. Из крепости несколько раз донеслось кукареканье, но в остальном ночная тишина не нарушалась.

Они приблизились к стене по кратчайшему пути, в стороне от ворот. Здесь Токи встал у частокола и вонзил один из наконечников между двумя бревнами, примерно в метре над землей, приложив все свои усилия, чтобы закрепить его. Еще один наконечник он воткнул в щель чуть выше. Убедившись, что они держатся достаточно крепко, он поставил ногу на укороченное древко, беззвучно поднялся и вставил третий наконечник в следующую щель. Но в таком положении он уже не мог бесшумно закрепить наконечник, и Крок, который понял замысел Токи, дал ему знак спуститься, прошептав, что теперь придется забивать костыли, несмотря на риск разбудить спящих.

Сжимая в руке последние два клина, он встал на место Токи и несколькими мощными ударами топора вколотил третий в щель. Повторил он это и с четвертым и пятым, забив их немного выше остальных. Как только последний клин был на месте, он быстро взобрался по ним, оказавшись на вершине частокола.

В тот же миг из крепости раздались крики и оглушительный звук рога. Остальные викинги, не мешкая, последовали за Кроком по самодельной лестнице Токи и вскоре оказались рядом с ним наверху. Внутри, вдоль частокола, располагалась деревянная платформа для лучников. Крок и его товарищи спрыгнули на нее, столкнувшись с несколькими сонными воинами, вооруженными луками и копьями. Те второпях попытались остановить их, но были уничтожены. Несколько стрел были выпущены с земли, и двое викингов пали. Но Крок и остальные устремились по мосту к воротам, спеша открыть их и впустить свой отряд в крепость.

Началась ожесточенная схватка, так как к воротам прибывали все новые защитники. Один из двадцати викингов, последовавших за Кроком, повис на частоколе со стрелой в глазу, трое других были убиты при перебежке по мосту. Выжившие же сплотились в тесную группу и, издав боевой клич, пробивались к воротам, орудуя копьями и мечами. В темноте им пришлось нелегко, так как враг давил со всех сторон.

Но вдруг из-за стены раздался яростный клич – это те, кто остался на склоне холма, бросились на подмогу. Увидев, что штурм частокола удался, они ринулись к земляному валу. Многие рубили ворота топорами, другие взбирались по лестнице Токи, спрыгивали вниз и вступали в бой.

Схватка превратилась в кровавую резню, где сложно было отличить нападающих от защитников. Крок сразил нескольких врагов секирой, но сам получил сильный удар дубиной по затылку от огромного мужчины с черной заплетенной бородой, оказавшегося предводителем обороны. Шлем Крока частично смягчил удар, но он все же пошатнулся и упал на колени.

Токи и Орму удалось пробиться сквозь толпу людей и щитов, столь плотную, что копья были бесполезны, и они добрались до ворот, скользя по земле, залитой кровью. Совместными усилиями они отодвинули засов – и отряд викингов ворвался внутрь. Защитники, оказавшиеся на их пути, были сокрушены и вырезаны до последнего.

Среди христианской паствы воцарился хаос, их жалкие крики тонули в предсмертной панике. Соломон, одним из первых ворвавшийся в ворота, словно безумный, несся впереди викингов, перепрыгивая через тела павших. Схватив валявшийся на земле меч, он взмахнул им и прокричал сквозь грохот битвы призыв к своим соратникам как можно скорее добраться до самой крепости. Крок, все еще оглушенный ударом, едва держась на ногах, приказал своим воинам следовать за иудеем. Многие викинги, влекомые жаждой и плотскими желаниями, врывались в дома близ крепостного вала. Но основная масса преследовала бегущих к замку, возвышавшемуся в самом сердце поселения.

У ворот замка скопились христиане, отчаянно пытавшиеся укрыться за ними. Но прежде чем ворота успели закрыться, их настигли преследователи, и битва разгорелась прямо у стен замка, не оставив защитникам иного выбора, кроме как сражаться. Богатырь с черной заплетенной бородой яростно оборонялся, повалив двух нападавших. Однако, окруженный, он пал под градом ударов. Увидев его падение, Соломон бросился к нему, схватил за бороду и плюнул в лицо, но бородач, устремив невидящий взгляд в пустоту, отвернулся, закрыл глаза и испустил дух.

Соломон, возмущенный, громко посетовал на то, что месть его не состоялась в полной мере, поскольку ему не дали собственноручно лишить жизни врага. Оставшиеся в живых христиане, увидев смерть своего предводителя, сложили оружие, отдаваясь на милость победителей. Некоторых из них пощадили, чтобы продать в рабство.

Насытившись мясом и хмельными напитками, викинги принялись разграблять крепость, ожесточенно споря из-за женщин, которых находили в самых укромных уголках, истосковавшись по ним за время долгих морских походов. Вся добыча – драгоценности, оружие, одежды, парча, доспехи, утварь, конская сбруя, серебряные блюда и многое другое – была свалена в огромную кучу. Оценка награбленного превзошла самые смелые ожидания.

Соломон пояснил, что все эти сокровища – плоды набегов на Андалузию. Крок, с повязкой на голове, смоченной в вине, с трудом стоя на ногах, обрадовался увиденному, но посетовал, что для всего добра может не хватить места на кораблях. Берси заверил его, что они что-нибудь придумают.

– Никто не жалуется на вес ноши, – заметил Берси, – если это трофеи, добытые собственноручно. Они лишь окрыляют весла.

Остаток дня они праздновали победу и наслаждались добычей. После сна, наутро, началась подготовка к возвращению. Пленных, которых везли с собой, обременяли трофеями, но и викингам хватало ноши. В подземельях замка обнаружили пленников из Андалузии. Освобождение вызвало у них слезы радости, но истощение не позволяло им нести что-либо. Им даровали свободу, и они присоединились к викингам на пути к кораблю, откуда Соломон должен был увезти их на юг, в родные края.

Было захвачено несколько ослов, и Крок, оседлав одного, возглавил шествие, ноги его почти касались земли. Остальные ослы, груженные едой и пивом, шли следом, их ноша постепенно облегчалась, так как викинги часто останавливались для отдыха и пиршества.

Берси подгонял их, настаивая на скорейшем возвращении к кораблю. Он опасался погони, ведь части защитников крепости удалось сбежать и, возможно, они уже собирали подкрепление. Но его предостережения игнорировались, веселье было в разгаре, а многие уже были пьяны.

Орм нес тюк шелка, бронзовое зеркало и большой стеклянный кубок, что было довольно неудобно. Токи волочил на плечах резной деревянный сундук, полный ценностей. Другой рукой он вел понравившуюся ему девушку, намереваясь как можно дольше удержать ее при себе. В отличном настроении он рассуждал вслух о том, не дочь ли маркграфа ему досталась.

Но вскоре его лицо омрачилось, он задумался, хватит ли места для нее на корабле. Пиво лишило его твердой походки, но девушка, казалось, уже прониклась к нему симпатией и поддерживала его. Стройная и юная, она была одной из самых прекрасных дев, которых когда-либо видел Орм, и он позавидовал успеху Токи. Но тот отрезал, что, несмотря на дружбу с Ормом, он не намерен делить с ним девушку, она приглянулась ему и, если боги будут благосклонны, он оставит ее себе.

Наконец они достигли корабля, и оставшиеся на борту приветствовали богатую добычу ликованием, ведь каждому полагалась своя доля. Соломона благодарили и одаривали ценными подарками, после чего он отправился в путь вместе с освобожденными, стремясь поскорее покинуть христианскую землю.

Токи, не переставая пить, заплакал, узнав об отъезде Соломона, говоря, что теперь некому будет помочь ему в общении с девушкой. Он обнажил меч и собирался бежать за ним, но Орм и другие успокоили его. В итоге он удобно устроился рядом со своей девушкой, предварительно крепко привязав ее веревкой, чтобы она не сбежала и чтобы никто ее не украл.

На следующее утро они занялись разделом трофеев, что оказалось задачей не из легких. Все хотели равную часть, но было решено, что Крок, Берси, кормчий и некоторые другие получат в три раза больше остальных. Хотя эту ответственную задачу поручили самым опытным и рассудительным, удовлетворить всех оказалось сложно. Берси предложил, чтобы Токи, как главному виновнику взятия крепости, также полагалась утроенная доля, с чем все согласились. Однако Токи заявил, что довольствуется обычной частью, если ему позволят взять с собой девушку на борт.

– Я хочу увезти ее к себе, – пояснил он, – даже если она не дочь знатного человека. Мы уже хорошо поладили, а когда она выучит наш язык, то наше общение станет еще приятнее.

Берси заметил, что это может оказаться не таким уж и преимуществом, как кажется. Крок добавил, что корабль и так перегружен добычей, и даже с учетом их потерь в бою он сомневается, что на корабле найдется место для девушки. В противном случае им придется оставить часть ценного груза.

Токи, услышав это, вскочил, поднял девушку на плечо и призвал всех взглянуть на ее красоту и статность.

– Я уверен, – сказал он, – что она вызовет желание у каждого мужчины. Но если кто-то посягнет на нее, я готов сразиться с ним прямо сейчас, на топорах или мечах. Победитель заберет девушку, а погибший облегчит корабль больше, чем она утяжелит. Это будет честно!..

Девушка крепко держалась за волосы на лице Токи. Она покраснела и закрыла глаза рукой, но вскоре опустила ее. Казалось, ей нравится всеобщее внимание. Все решили, что условие Токи очень хитроумно. Никто не решился бросить ему вызов, восхищаясь красотой девушки, но больше из-за любви к нему и страха перед его силой и мастерством владения оружием.

После того как добыча была поделена и перенесена на корабль, Токи разрешили взять девушку на борт, несмотря на перегруженность корабля, ибо он заслужил награду. Затем они обсудили маршрут домой и решили, что пойдут вдоль английского и франкского побережья только в случае плохой погоды. В хорошую погоду они направятся к берегам Ирландии, а затем домой, обогнув Шетландские острова. С таким количеством сокровищ на борту встречи с другими кораблями были нежелательны.

Теперь у них было в изобилии пищи и питья, и они наслаждались каждым мигом. Все были веселы, возбуждены и делились планами о том, что купят на эти деньги, когда вернутся домой. Крок пришел в себя, но предводитель другого судна был убит в бою, и Берси занял его место. Токи и Орм вернулись к своим веслам на корабле Крока, считая эту работу легкой, так как они шли по течению. Токи пристально следил за девушкой, которая большую часть времени проводила рядом с ним и настораживалась, когда кто-либо приближался к ней без причины.

Глава пятая. Кроку дважды изменяет удача, а Орм делается левшой

Гребцы подвели корабли к речному устью на отливе, совершив жертвоприношение – меха, вино и мясо – в надежде на благополучное возвращение домой. Убрав весла, они продолжили путь под слабым ветром, следуя извилистой береговой линией бухты. Тяжело груженные драккары глубоко сидели в воде и двигались медленно, и Крок обронил, что им придется изрядно потрудиться веслами, чтобы увидеть родные земли.

Когда Орм в старости вспоминал эти события, он говорил, что никогда не слышал более неудачных слов. Удача, сопутствовавшая Кроку, словно оставила его в тот миг, будто боги услышали его слова и решили сделать их пророчеством.

Из-за южного мыса залива показались семь кораблей, идущих на север. Заметив драккары Крока, они сменили курс и направились к ним. Они быстро приближались, их весла мелькали в воздухе. Это были невиданные ранее корабли – узкие, с низким бортом и легко скользящие по воде. На борту находилось множество вооруженных людей с черными бородами и в странных шлемах. Гребцы, обнаженные до пояса, сидели по двое за веслом, их смуглая кожа блестела на солнце. Они наступали прямо на викингов, и с их кораблей доносились хриплые боевые кличи и глухой стук барабанов.

Три драккара Крока шли бок о бок, стараясь держаться ближе к берегу, чтобы избежать окружения. Крок не отдавал приказ спустить паруса, рассчитывая, что попутный ветер даст им преимущество. Токи спешно спрятал девушку среди тюков с добычей, создав вокруг нее защиту от стрел и копий. Орм помог ему, а затем они вместе с остальными заняли свои места у борта. Орм был хорошо вооружен, заранее позаботившись в крепости о щите, кольчуге и шлеме. Стоявший рядом воин предположил, что это христиане, жаждущие мести. Но Орм подумал, что это скорее люди халифа, так как на их щитах и знаменах не было видно крестов. Токи порадовался, что перед боем успел утолить жажду, предчувствуя жаркую схватку.

– Тем из нас, кто выживет, будет что рассказать своим потомкам, – сказал он, – ибо эти воины выглядят устрашающе и превосходят нас числом.

Вскоре корабли противника приблизились, и на викингов обрушился ливень из стрел. Враги искусно маневрировали, окружая викингов и атакуя со всех сторон. Корабль Берси держался ближе к берегу, избегая окружения, но корабль Крока оказался дальше всех, приняв на себя основной удар.

Два вражеских корабля, заходя с моря, сцепились с кораблем Крока железными крюками, и воины с криками ринулись на палубу к викингам. Захватчики наводнили корабль, который сильно осел в воде и отстал от остальных. Третий корабль противника подошел с носа и прикрепился к кораблю со стороны берега.

Берси и второй драккар, отбиваясь от яростных атак, все же сумели вырваться из залива, в то время как Кроку и его воинам пришлось сражаться сразу с тремя вражескими судами. Поднявшийся ветер подгонял драккары викингов, унося их дальше от места ожесточенной битвы, где кровь окрашивала воду.

Люди Крока не могли позволить себе думать об участи соратников, так как были полностью поглощены боем на собственной палубе. Огромное количество врагов перебралось на их судно, создавая критический крен, грозивший опрокидыванием. Несмотря на то что многих нападавших они отправили на дно или обратно на свои корабли, немало их оставалось на палубе, и ряды их продолжали пополняться.

Крок сражался с беспримерным мужеством, и те, кто сомневался в его силе, испускали предсмертные крики, убеждаясь в обратном. Однако вскоре стало ясно, что силы противника значительно превосходят их собственные. Тогда он отбросил щит, прыгнул на борт вражеского судна и, взмахнув топором, перерубил связывающие корабли цепи. Тяжело раненный им ранее враг успел схватить его за ногу, а в это же мгновение копье пронзило его плечо, и Крок упал на палубу вражеского корабля, где его тут же схватили. Его связали и взяли в плен.

После пленения Крока многие его воины, потеряв боевой дух, сражались уже не так яростно и вскоре полегли. Враги захватили корабль, перебив почти всю команду, за исключением нескольких человек, среди которых были Токи и Орм, стоявшие в окружении противников. Стрела застряла в бедре Токи, но он держался на ногах, а Орм, получивший удар по голове, с трудом видел из-за крови, заливавшей глаза. Оба были измотаны.

Меч Токи сломался о щит врага, но, отступая, он наткнулся на бочонок с вином, спрятанный в носовой части корабля. Бросив обломок меча, он схватил бочонок обеими руками и поднял над головой.

– Это должно принести пользу, – пробормотал он и метнул бочонок в находившихся рядом врагов, сокрушив сразу двоих и сбив с ног еще нескольких.

Затем он крикнул Орму и остальным, что сражаться на корабле больше нет смысла, и бросился в море, надеясь доплыть до берега. Орм и другие, оттеснив врагов, последовали за ним. Вслед им полетели стрелы и копья, два из которых достигли цели. Орм нырнул, вынырнул и стал грести изо всех сил.

В преклонном возрасте Орм, вспоминая пережитое, утверждал, что нет ничего мучительнее, чем барахтаться в воде в тяжелой кольчуге, когда силы уже на исходе. Истощение одолело Токи и Орма, и неминуемая гибель в морской пучине была бы неизбежна, если бы их не спасли враги, взяв в плен и лишив возможности сопротивляться.

Итак, викинги пали, их победители направились к берегу, чтобы оценить добычу и предать земле павших. Очистив палубу захваченного драккара, сбросив тела погибших за борт, они приступили к осмотру судна. Пленных, обессиленных и раненых, под надежной охраной доставили на берег. Девять человек в предчувствии смерти безмолвно вглядывались в горизонт, но ни драккаров Берси, ни кораблей преследователей не было видно.

Токи со вздохом начал что-то бормотать себе под нос, а затем произнес:

Когда-то я, томимый жаждой, утолял ее добрым пивом.Теперь же жду, чтобы испить мед Вальхаллы.Орм, глядя в небеса, прошептал:

Дома, в родных краях,я бы сейчас наслаждался кислым молокоми краюхой хлеба.Однако ни у кого не было столько горечи на душе, как у Крока. С самого начала похода он считал себя баловнем судьбы и героем, но теперь видел, как удача ускользает от него с каждой минутой. Наблюдая, как тела его соратников выбрасывают за борт его корабля, он произнес:

Пахари моря за тяжкий трудзаслужили лишь позор, неудачуи скорую смерть.Токи заметил, что это примечательно, что сразу три скальда находятся в такой скромной компании.

– Даже если вам не сравниться со мной в стихосложении, – сказал он, – не стоит отчаиваться. Помните, что скальдам дозволено пить из самого большого рога на пиру богов.

В этот момент с корабля донесся пронзительный визг, сопровождаемый громким гулом, который означал, что чужеземцы обнаружили в тайнике девушку. Ее вывели на берег, и тут разгорелся спор, кому она достанется. Несколько человек начали громко спорить, размахивая бородами.

Токи заметил:

– Пока вороны делят курицу, ястреб спокойно зализывает раны.

Девушку подвели к предводителю чужеземцев, тучному мужчине с седой бородой и золотыми серьгами в ушах, одетому в красный плащ и держащему в руках серебряный молот с длинной белой рукояткой. Он внимательно оглядел ее, поглаживая бороду, затем обратился к ней, и стало ясно, что они понимают друг друга. Девушка долго что-то говорила, несколько раз указывая на пленных, но на два вопроса, которые он задал ей, также указывая на них, она отрицательно покачала головой. Вождь кивнул и отдал ей приказ, которому она, казалось, неохотно подчинилась. Она воздела руки к небу и что-то прокричала, но, когда он снова заговорил с ней суровым тоном, покорно сняла с себя одежду и предстала перед ним обнаженной. Люди окружили их, перешептываясь и с восхищением дергая бороды, ибо она была поистине прекрасна.

Вождь повелел ей развернуться, внимательно изучая, перебирая пальцами ее длинные каштановые пряди и ощупывая кожу. Затем он прикоснулся кольцом, украшавшим его указательный палец, к ее животу, груди и губам, после чего, обратившись с несколькими словами к своим соплеменникам, снял свой алый плащ и накинул ей на плечи. Услышав его слова, все приложили руки ко лбу и склонились в поклоне, тихо бормоча что-то угодливое. Затем девушка оделась, оставив при себе красный плащ, ей принесли еду и питье, и все относились к ней с почтением. Пленники безмолвно наблюдали за происходящим, и, когда девушке был дарован плащ и предложено угощение, Орм отметил, что, кажется, ей повезло больше, чем всей дружине Крока.

Токи согласился, признаваясь, что ему было мучительно видеть ее во всей красе, уже принадлежащей другому, ведь он провел с ней так мало времени, всегда торопясь. Теперь же сама мысль о том, что ему никогда не удастся размозжить череп пузатому седобородому вождю, осквернившему ее тело своими грубыми руками, повергала его в отчаяние.

– Меня утешает лишь надежда, – добавил Токи, – что старик не найдет в ней радости. С первого взгляда она показалась мне рассудительной и исполненной достоинства, невзирая на наше непонимание. Верю, что со временем она сама вонзит нож в брюхо этому старому козлу.

Крок все это время сидел в глубоком молчании, сломленный своей участью, отвернувшись лицом к морю. Его совершенно не заботило происходящее на берегу. Но вдруг он издал возглас (что вызвало оживленный хохот у чужеземцев), потому что вдалеке в заливе показались четыре корабля, приближающиеся к берегу на веслах. Это были корабли, преследовавшие Берси. Они двигались медленно, и вскоре стало ясно, что один из них, сильно осевший в воде, серьезно поврежден: в борту виднелась огромная пробоина, многие весла были сломаны.

Это зрелище наполнило пленников восторгом, несмотря на их подавленность, раны и жажду. Они понимали, что Берси удалось протаранить вражеский корабль и заставить противника прервать бой, оставшись с тремя кораблями, и отступить ни с чем. Некоторые начали надеяться, что Берси вернется и освободит их.

Но Крок произнес:

– Берси потерял много людей, ведь когда я видел его в последний раз, множество вражеских воинов перебрались на его борт. Он должен был понять, что кто-то из нас остался жив, раз наш корабль не покинул залив. Думаю, он предпочтет добраться до дома с уцелевшим добром. Он поплыл либо на обоих кораблях, если хватает людей, чтобы управлять ими, либо на одном. Если он благополучно достигнет берегов Блекинге, сагу о походе Крока станут рассказывать по всему Листерланду и запомнят на века. Теперь же нас, несомненно, убьют, ибо гнев чужеземцев возрос оттого, что два наших корабля ушли у них из-под носа.

Но предсказания Крока на этот раз не сбылись. Пленникам дали пищу и воду, и один из незнакомцев занялся их ранами. Так викинги осознали свою участь – рабство. Кое-кто счел это лучшим исходом, чем смерть, но многие проклинали судьбу и хотели уйти из жизни. Предводитель иноземцев вывел на берег других рабов с галер, чтобы те могли пообщаться с викингами. Те говорили на разных языках, но ни один из них не был понятен скандинавам. Несколько дней чужеземцы чинили поврежденный корабль.

В сражении погибло много гребцов, и викинги заняли их место. Они умели грести, и поначалу труд не казался изнурительным, ведь каждое весло тянули двое. Но ноги их были скованы цепями, а кроме того, они должны были грести обнаженными, что было для них унизительно. Кожа викингов была светлее, чем у других рабов, и палящее солнце обжигало их спины, превращая каждый день в мучение. Со временем они загорели до смуглоты, потеряли счет времени и лишь гребли, ели, спали, испытывали жажду и голод, и так до тех пор, пока усталость не сваливала их с ног. Тогда они засыпали прямо за веслами, но продолжали грести, чтобы их не разбудил кнут надсмотрщика. Так они узнали, что такое жизнь настоящих рабов на галерах.

Они гребли под дождем и в нещадную жару, иногда ощущая легкий бриз, но холода не знали. Рабы халифа, они не знали, куда их везут и ради чего они трудятся. Мимо проплывали крутые берега и плодородные земли, они с трудом преодолевали широкие реки с сильным течением, видели издалека темнокожих людей на берегах и женщин под покрывалами. Они миновали залив Нервасунд, плыли вдоль границ владений халифа, видели богатые острова и прекрасные города, названия которых были им неизвестны. Они бросили якорь в просторной гавани и были заперты в домах для рабов, пока не пришло время снова выходить в море. И опять они надрывались на веслах, преследуя чужие корабли, пока сердце не готово было выскочить из груди, а затем лежали на палубе, задыхаясь, пока рядом бушевала битва, за которой они не могли наблюдать.

Они больше не знали ни радости, ни горя, забыли молитвы, слишком занятые греблей и слежкой за надсмотрщиком с кнутом. Они ненавидели его, когда он бил их, но еще больше, когда он ходил между ними с куском хлеба, смоченным в вине, зная, что им придется грести без отдыха, пока не иссякнут силы. Не понимая его слов, они научились по тону голоса узнавать, сколько ударов кнута получат за лень. Единственной отрадой была надежда, что надсмотрщика постигнет ужасный конец и им представится случай перерезать ему глотку или хлестать кнутом по спине до костей.

Когда состарившийся Орм вспоминал свою жизнь, он говорил, что ее события были продолжительными, но рассказать о них можно быстро, потому что дни сливались в один и время точно замирало. Однако были признаки, указывающие на течение времени, и одним из них была его борода. Став рабом, он был самым юным и единственным безбородым. Со временем у него начала расти борода, более рыжая, чем волосы. В конце концов она достигла такой длины, что касалась рукоятки весла, и приходилось наклоняться, чтобы не задеть ее.

Вторым признаком стала его возрастающая сила. Он был силен и до рабства, привыкнув к веслам на корабле Крока. Но участь раба тяжелее, и гребля на галере оказалась таким испытанием, что в первые недели его мучили слабость и головокружение. Он видел, как люди надрывались, сплевывали кровь, падали с лавки в муках и умирали, их тела выбрасывали за борт. Но у него не было выбора: следовало либо грести до изнеможения, либо принять удары бича. Он выбрал первое, помня вкус бича и зная, что повторный опыт пробудит в нем безумную ярость, обрекающую на гибель.

Итак, он греб изо всех сил, даже когда зрение затуманивалось, а спина и руки горели. Но через несколько недель он перестал ощущать усталость. Сила его росла, и теперь он следил, чтобы весло, ставшее легким прутом в крепких руках, не сломалось от чрезмерного усилия, иначе его ждали удары бича.

Долгие годы рабства на галерах халифа он провел с веслом у левого борта, сидя к нему правым боком, и вся нагрузка при гребле ложилась на левую руку. С тех пор он всегда держал меч и другое оружие левой рукой, хотя копья по-прежнему метал правой. Мощь, приобретенная таким трудом, превосходила обычную человеческую силу и не оставила его до самой старости.

Третьим признаком неумолимого хода времени, проведенного на галерах, стало то, что Орм начал улавливать смысл чужой речи, звучавшей повсюду. Сначала он различал отдельные слова, а затем постепенно стал понимать все больше и больше. Среди рабов были уроженцы далеких южных и восточных земель, общавшиеся на говоре, напоминавшем лай собак, непонятном никому, кроме них самих. Другие пленники были из христианских северных стран и говорили на своих родных языках. Но большинство невольников были выходцами из Андалузии, угодившими в рабы за пиратство, бунты или дерзкие высказывания о боге и пророках. Они, как и их хозяева, говорили по-арабски. Надзиратель с кнутом также использовал этот язык, и, поскольку для раба жизненно важно понимать его приказы, он невольно стал для Орма учителем языка.

Этот язык оказался сложным для понимания, но еще сложнее для произношения, с гортанными звуками, напоминавшими рев быков или кваканье лягушек. Орм и его товарищи удивлялись, зачем иноземцы добровольно создают такие трудности вместо того, чтобы говорить просто и понятно, как у них на севере. Тем не менее Орм освоил язык быстрее других, отчасти из-за молодости, а отчасти потому, что в детстве любил повторять сложные и непонятные слова из старых песен.

Таким образом, Орм первым начал понимать окружающую речь и отвечать на этом языке. Он стал переводчиком для своих товарищей, через него передавались приказы. Он узнал много нового от арабоязычных рабов. Благодаря этому его стали воспринимать как лидера норманнов, несмотря на его юный возраст, поскольку ни Крок, ни Токи не смогли запомнить ни одного слова на этом странном языке. Впоследствии Орм часто говорил, что после удачи, силы и умения владеть оружием нет ничего ценнее для человека, попавшего к чужеземцам, чем способность понимать и говорить на их языке.

На борту судна находилось пятьдесят воинов и семьдесят два невольника, для которых было предусмотрено восемнадцать пар весел. Плотно сидя плечом к плечу, рабы то и дело шептались о замыслах, как избавиться от оков, разоружить стражу и обрести свободу. Но цепи были прочными, а за невольниками неусыпно следили охранники, которые появлялись мгновенно, как только корабль бросал якорь. Даже во время сражений с вражескими судами несколько воинов получали задачу следить за ними и убивать каждого, кто проявит признаки бунта.

По прибытии в одну из военных гаваней халифа их заключили в невольничьи дома под строгий надзор. Им запрещали собираться вместе до тех пор, пока судно не будет готово к отплытию. Казалось, что судьба их предрешена: грести до последнего вздоха, ожидая, когда вражеский флот одержит победу и подарит им свободу. Но у халифа было множество кораблей, всегда превосходивших противника числом, поэтому на такой исход надеяться не приходилось. Рабов, проявлявших непокорность или открыто проклинавших своих хозяев, либо забивали до смерти, либо выбрасывали за борт живыми. Если же ослушник был сильным гребцом, его кастрировали и возвращали к веслам. И хотя доступ к женщинам рабам был запрещен, это наказание считалось самым жестоким.

Когда Орм состарился и делился воспоминаниями о пережитом, он отчетливо помнил, где на корабле располагались викинги, а где остальные невольники. Повествуя, он переходил от весла к веслу, рассказывая о каждом человеке, о тех, кто умер, о пришедших им на смену и о тех, кто чаще других подвергался ударам плетью. Он говорил, что ему легко все это вспоминать, потому что во сне он часто возвращается на корабль, видит напряженные, покрытые шрамами спины, слышит стоны измученных гребцов и ощущает поступь приближающегося надсмотрщика. И часто добавлял, что нет большего счастья, чем проснуться от этого кошмара, осознавая, что это всего лишь сон.

По левому борту, в трех веслах от Орма, сидел Крок, сильно изменившийся со временем. Орм и другие викинги понимали, что ему приходится тяжелее других, ибо он привык повелевать и был уверен в своей удаче. Он стал замкнутым, редко отвечал на обращения, и, хотя благодаря своей силе он справлялся с работой, он греб как будто в трансе, погруженный в свои мысли. Взмах его весла постепенно замедлялся, выбиваясь из ритма, за что он получал жестокие удары от надсмотрщика. Но никто никогда не слышал от него ни крика боли, ни проклятий. Крок лишь сильнее налегал на весло, догоняя остальных, но его взгляд с тоской следил за удаляющейся спиной надсмотрщика. Так человек смотрит на назойливую осу, которую не может прогнать.

Крок делил место у весла с Гунни, человеком, чьи громкие жалобы на удары плети, которые Крок невольно привлекал, редко вызывали сочувствие. Однажды, после особенно жестокого наказания, когда стоны Гунни стали невыносимы, Крок посмотрел на него с удивлением, словно впервые заметил, и произнес:

– Наберись терпения, Гунни. Тебе недолго терпеть мое присутствие. Я вождь, а не слуга. Но у меня есть замысел, и если удача будет на моей стороне, я воплощу его.

После этих слов он замолчал, и Гунни так и не удалось узнать, что это за план.

Впереди Орма сидели Халли и Огмунд, постоянно вспоминавшие прежние времена, еду, питье, красивых женщин на севере и придумывавшие варианты мучительной смерти для надсмотрщика. Побег им даже в голову не приходил.

Сбоку от Орма сидел молчаливый иноземец с темной кожей, лишенный языка за какой-то проступок. Он хорошо греб, и плеть редко касалась его, но Орм предпочел бы сидеть с соотечественником или с кем-то, с кем можно перекинуться хотя бы словом.

Однако хуже всего было то, что этот безъязыкий издавал ужасный кашель, какого Орм никогда не слышал. Во время приступов лицо иноземца становилось серым, он хватался за воздух, как выброшенная на берег рыба. Зрелище было настолько жалким и пугающим, что казалось, будто ему осталось недолго. Это заставило Орма задуматься о своем здоровье. И дело было даже не в ценности жизни раба, а в нежелании умереть от кашля – безъязыкий в этом его полностью убедил. Размышления о такой кончине погружали Орма в уныние, и он скучал по Токи, который сейчас был далеко.

Токи сидел всего в нескольких гребках позади Орма, что позволяло им иногда перекинуться словом, особенно во время пересадок на берег и обратно. В невольничьих домах их размещали по четыре человека в камере, в соответствии с их расположением на корабле. Токи сохранял свой жизнерадостный нрав, всегда находя повод для шутки, хотя и часто пререкался с соседом по веслу. Этого человека звали Туми, и Токи считал, что тот проявляет больше рвения за едой, чем во время работы. Токи сочинял сатирические куплеты о Туми и надсмотрщике и распевал их во время гребли, чтобы Орм и другие могли слышать.

Однако большую часть времени его занимали мысли о бегстве. Однажды, воспользовавшись соседством, Токи прошептал Орму о своем плане, для которого требовался лишь небольшой кусочек металла. Ночью, когда корабль будет стоять в порту, а большая часть людей уснет, он с помощью этого предмета освободится от цепи на ноге. Затем он передаст железо другим викингам, чтобы те также бесшумно освободились. После этого они смогут в темноте расправиться с охраной и завладеть оружием. Выбравшись на берег, они смогут дать отпор.

Орм ответил, что план хорош, но сомневается в его осуществимости. Он и сам не против уничтожить охрану, но не уверен, что все получится. Где они найдут подходящий кусок металла и как, будучи раздетыми и под постоянным наблюдением, пронесут его на корабль? Токи вздохнул, признав, что трудности есть, но лучшего плана у него нет. Он также добавил, что нужно выждать подходящий момент, который может представиться сам собой. Он также поделился своим планом с Кроком, но тот выслушал его без энтузиазма.

Вскоре корабль поставили в док на одной из верфей халифа для очистки и повторной осмолки. Эту работу поручили нескольким рабам, среди которых были и викинги, хорошо знакомые с корабельным делом. Их сковали попарно и выставили вооруженную охрану. Надсмотрщик с бичом постоянно следил за ними, подгоняя их, а два воина с мечами и луками ходили следом. Рядом с кораблем, у бочки с питьевой водой для рабов, стоял огромный котел с кипящей смолой.

Крок и Гунни стояли рядом с бочкой, когда к ней приблизился один из рабов, поддерживая своего товарища, который едва мог идти, так как сильно повредил ногу во время работы. Он опустился на землю и начал пить воду, когда к ним подошел надсмотрщик, чтобы узнать, что случилось. Раненый лежал на боку и стонал, но надсмотрщик решил, что тот симулирует, и ударил его бичом, чтобы тот встал. Однако человек остался лежать на месте.

Крок стоял неподалеку, у дальней кромки чана. Поведя за собой Гунни, он сделал рывок к раненому, и его недавняя апатия словно испарилась.

Приблизившись и удостоверившись, что цепь достаточно длинная, он ринулся вперед. Одной рукой он вцепился в ремень надсмотрщика, другой – в его шею и, оторвав его, кричащего, от земли, поднял над головой. Перепуганный надсмотрщик издал вопль, а ближайший стражник, обернувшись, нанес удар мечом. Крок, казалось, не почувствовал боли. Уклонившись от следующего удара, он отступил на пару шагов и швырнул надсмотрщика в котел с кипящей смолой. Потеряв равновесие, Крок все же устоял на ногах. Усмехнувшись, он произнес: «Удача снова со мной», – и рухнул на землю, испустив дух.

Рабы возликовали, но радость викингов была омрачена скорбью. Еще долго они вспоминали подвиг Крока и его последние слова. Все были единодушны во мнении, что он умер как настоящий вождь, и не сомневались, что, умирая в агонии, надсмотрщик достаточно прокипятился в смоле. Токи посвятил Кроку вису, в которой говорилось:

Жарче, чем удар кнута,кадка кобылы морской головомойкудля палача сдобрил кипящей смолой.Когда они вновь вышли в море под веслами, у них был новый надсмотрщик, который, судя по всему, усвоил урок, преподанный судьбой его предшественника, и не злоупотреблял ударами плетью.

Глава шестая. Иудей Соломон и госпожа Субайда. У Орма появляется меч Голубой Язык

Самочувствие соседа Орма по веслу ухудшалось с каждой минутой, пока он окончательно не выбился из сил. В результате, как только корабль бросил якорь в одной из южных военных гаваней, носившей имя Малага, его списали на берег, ожидая появления замены. Орму пришлось из последних сил тянуть лямку за двоих последние недели, и он надеялся на достойного компаньона. Замена не заставила себя ждать и явилась наутро. Четверо солдат буквально затащили его на борт, и красноречие пленника не подвергалось сомнению. Он извергал такую отборную брань, какой не слыхали на этом судне. Молодой, прекрасно сложенный, с тонкими чертами лица и без единого намека на бороду.

Его дотащили до скамьи и держали, пока не защелкнули цепь на ноге. По щекам его катились слезы, но то были слезы ярости, а не горечи. Капитан и надсмотрщик подошли взглянуть на нового гребца, а тот в свою очередь обрушил на них поток ругательств и оскорблений, используя слова, незнакомые Орму. Рабы замерли в ожидании немедленной расправы, но капитан и надзиратель лишь поглаживали бороды, углубившись в изучение письма, врученного охранниками. Они переглянулись и начали что-то обсуждать шепотом, в то время как новоприбывший проклинал их, называя ублюдками, поедающими свинину и сожительствующими с ослицами. В конце концов надсмотрщик, угрожая плетью, потребовал замолчать. Когда же начальство отошло, бедняга разразился такими безутешными рыданиями, что все его тело содрогалось.

Орм не мог понять, что все это значит, но считал маловероятным, что от такого напарника можно будет дождаться помощи, пока его как следует не отстегают. Однако теперь у него появился собеседник. Впрочем, сначала тот игнорировал попытки Орма завязать разговор и отвергал любое проявление дружбы. Как и опасался Орм, гребцом он оказался никудышным и с трудом переносил новый образ жизни, постоянно жалуясь на еду, которая Орму казалась вполне съедобной, хоть она и была в малом количестве.

Но Орм снисходительно относился к нему, трудился за двоих и подбадривал его словами на доступном ему арабском. Несколько раз он пытался выяснить, кто он и за что попал на галеры, но в ответ получал лишь высокомерный взгляд и презрительное пожатие плечами. Наконец тот снизошел до ответа, заявив, что он человек благородного происхождения и не привык к допросам от рабов, которые даже не умеют нормально разговаривать. На что Орм ответил:

– Если бы за эти слова я схватил тебя за глотку, тебе бы не поздоровилось. Но лучше жить в мире и дружбе. На этом корабле мы все рабы, и ты не лучше других. К тому же ты не единственный здесь, у кого знатное происхождение. Я сам из таких, и зовут меня Орм, я сын вождя. Да, я плохо говорю на твоем языке, но ты говоришь на моем еще хуже. Поэтому, думаю, нам нечего делить, и если у кого-то из нас есть преимущество, то точно не у тебя.

– Мне грустно слышать такое, – ответил новоприбывший. – Однако ты производишь впечатление человека рассудительного. Возможно, в твоей общине тебя считают человеком знатного происхождения. Но вряд ли ты равен мне, ведь моя мать происходит от самого пророка, да будет благословенно его имя! Знай, что язык, на котором я говорю, – язык Аллаха. Остальные же языки порождены злыми духами, чтобы помешать распространению истинного знания. Так что, как видишь, равенства между нами быть не может. Меня зовут Халид, я сын Езида; мой отец командовал стражей при халифе, поэтому я богат и свободен от труда, кроме ухода за моими садами, развлечений с друзьями, занятий музыкой и поэзией. Я признаю, что вынужден здесь временно заниматься другим, но это ненадолго, да сгниют глаза пославшего меня сюда! Я создал песни, которые поют во всей Малаге, и мало кто из живущих поэтов так же искусен, как я.

Орм заметил, что, должно быть, в государстве халифа много поэтов, раз он здесь встретил хотя бы одного. Халид ответил, что хотя многие и пытаются сочинять стихи, но настоящих поэтов немного.

После этого разговора они сблизились, хотя Халид по-прежнему плохо греб, а иногда и вовсе не мог взять весло из-за содранной кожи на руках. Позже он рассказал Орму, как попал на галеры. Ему пришлось несколько раз повторять сказанное и использовать метафоры, чтобы пояснить свои слова, так как его речь была трудна для понимания. Но в конце концов Орм понял суть.

Халид сказал, что в его бедах виновата самая прекрасная девушка в Малаге, дочь правителя города, человека знатного, но жестокого. Ее красота так велика, что даже поэту сложно представить что-то прекраснее. Однажды Халиду посчастливилось увидеть ее без покрывала на празднике урожая. С тех пор он полюбил ее больше всех женщин и сочинял для нее песни, которые таяли у него на губах, когда он пел. Спустя время он проник через крышу в дом рядом с дворцом, где она жила, и ему повезло встретиться с ней взглядом, когда она сидела одна на крыше. Он приветствовал ее с восторгом и, протянув руки с мольбой, уговорил ее еще раз поднять покрывало. Это был знак ее взаимности, и от ее красоты он чуть не лишился чувств.

Убедившись в благосклонности госпожи, он подкупил служанку дарами, что позволило ему отправлять ей письма. Затем правитель уехал в Кордову с отчетом для халифа, и госпожа прислала Халиду красный цветок. В ответ Халид переоделся старухой и с помощью служанки пробрался в ее покои, где они наслаждались друг другом. Но вскоре ее брат напал на него в городе и был ранен в схватке, ибо Халид прекрасно владел оружием. По возвращении правителя города Халида схватили, и вскоре он предстал перед Ормом.

В этот момент рассказа лицо Халида исказилось от гнева, он с отвращением выплюнул что-то и обрушил на голову правителя самые ужасные проклятия. Затем он продолжил:

– По букве закона он не мог меня тронуть. Допустим, я был близок с его дочерью, но я обессмертил ее в возвышенных песнях. Он, видимо, понимал, что человек моего происхождения вряд ли захочет жениться на дочери простого бербера. Я нанес рану его сыну, но лишь после того как тот напал первым. Если бы не мой мягкий характер, он бы не остался в живых. За все это правитель, если он действительно чтит закон, должен быть мне благодарен. Но он в ярости созвал совет – и вот их решение! Слушай, о неверный, и ужаснись!

Орм слушал с интересом, хотя значение многих слов было ему неясно. Человек на соседней скамье тоже внимал, потому что Халид говорил громко.

– Он зачитал одно из моих творений и спросил, я ли его автор. Я ответил, что в Малаге каждый знает и стихи, и их автора, ведь эта песнь, прославляющая город, – лучшее, что когда-либо было создано. Там говорится, что, если бы пророк отведал плодов виноградной лозы, он не был бы так строг и не запретил бы нам наслаждаться этим сладким соком; его борода была бы в вине, чаша полна, и, восхваляя вино, он бы только укрепил свою веру.

Произнеся эти строки, Халид разрыдался, а затем объяснил, что именно за эти слова его приговорили к каторжным работам на галерах. Ибо халиф, истинный верующий и наместник пророка, постановил, что всякий, кто оскверняет пророка и его учение, должен быть наказан. Правитель города воспользовался этим законом как предлогом, чтобы отомстить.

– Но я нахожу утешение в том, что мои страдания не продлятся долго, – сказал Халид. – Мой род сильнее, чем его, и пользуется расположением халифа, так что скоро меня освободят. Поэтому никто на корабле не смеет тронуть меня плетью. Они знают, что нельзя безнаказанно поднять руку на потомка самого пророка.

Орм поинтересовался, когда жил этот пророк, и Халид ответил, что более трехсот пятидесяти лет назад. Орм заметил, что это, должно быть, был очень могущественный человек, если даже спустя столько времени он защищает своих потомков и решает, что его народ может пить, а что нет. В Сконе ни у кого нет такой власти, даже у конунга Ивара Широкие Объятья, самого сильного человека на севере.

– Никто в моей стране: ни конунг, ни простолюдин, – сказал он, – не может диктовать людям, что им пить.

Общение с Халидом значительно расширило познания Орма в арабском языке, так как у них было немало тем для бесед. Спустя несколько дней Орм поинтересовался происхождением Халида и обстоятельствами его появления на корабле. В ответ Орм рассказал историю о походе Крока, своем участии в нем и последствиях. Закончив рассказ, Орм добавил:

– Как видишь, я многим обязан встрече с иудеем Соломоном. Мне кажется, он счастливчик, избежавший рабства, и его присутствие на корабле приносило нам удачу. Он рассказывал, что был уважаемым человеком в Толедо, известным мастером серебряных дел и талантливым поэтом.

Халид подтвердил, что слышал о Соломоне, прославившемся своим искусством чеканки серебра, и признал его поэтический талант.

– Недавно, – сказал он, – я слышал песню его авторства, исполняемую странствующим певцом с севера. В ней повествовалось о том, как он попал в плен к маркграфу, подвергся жестокому обращению, бежал, направил разбойников на замок маркграфа, и тот был взят штурмом, владелец убит, а его голова водружена на кол. Затем он вернулся на родину с сокровищами маркграфа. Песня была простой, без изысканности, но впечатляющей.

– Он не преуменьшил свои подвиги, – заметил Орм. – Если он смог отомстить врагу, то должен помочь и друзьям, оказавшим ему услугу. Мы освободили его из рабства, штурмовали крепость и помогли свершить возмездие. Если он влиятельный человек, то сможет отблагодарить нас и освободить наших соотечественников. Я не вижу другого способа обрести свободу.

Халид ответил, что Соломон богат и уважаем халифом, несмотря на иноверие. Орм надеялся на это, но ничего не сказал товарищам. Халид обещал передать Соломону привет от Орма, как только его освободят.

Однако дни шли, а приказа об освобождении Халида не поступало. Задержка сделала его более раздражительным, он жаловался на безразличие близких. Он начал писать длинные стихи о вреде вина, надеясь записать их в порту и отправить халифу. Но когда ему пришлось воспевать воду и лимонный сок, его поэтический порыв иссяк. Тем не менее он продолжал поносить команду корабля по любому поводу, но надсмотрщик его не трогал. Орм решил, что долго Халид с ними не задержится.

Как-то утром, в одном из восточных портов, куда их судно прибыло вместе с другими, завершив длительную охоту на африканских пиратов, на борт поднялись четверо. Увидев их, Халид от избытка чувств изменился в лице и не смог ответить на расспросы Орма о том, кто эти люди. Один из прибывших, облаченный в богатый тюрбан и длинную накидку, оказался придворным. Он передал капитану послание, которое тот с почтением приложил ко лбу и с трепетом прочитал. Остальные были близкими Халида; как только с него сняли оковы, они кинулись обнимать его, заливаясь слезами, целуя и ликуя вне себя. Двое других были слугами и несли одежду и запас еды. Они одели Халида в изысканное одеяние и предложили пищу. Орм напомнил ему об обещании, но Халид, ругая своих за отсутствие цирюльника, уже не слышал его. Затем в сопровождении свиты Халид сошел на берег. Капитан почтительно пожелал ему счастливого пути, на что тот благосклонно кивнул и удалился под руку со своими близкими.

Орм сожалел об уходе Халида, интересного собеседника, и боялся, что, обретя свободу, тот забудет свое обещание. На смену Халиду пришел владелец лавки, обвиненный в обмане покупателей. Он быстро уставал и был бесполезен в гребле, за что его часто наказывали плетьми, после чего он долго стонал и шептал молитвы. Орм не находил удовольствия в общении с ним, и эта часть жизни на галере казалась ему самой тягостной. Он надеялся на Халида и Соломона, но со временем эти надежды угасали.

Но вот наконец в Кадисе настал долгожданный день. На судно прибыл человек с отрядом воинов. По его приказу с викингов сняли цепи, предоставили одежду и обувь и перевели на другой корабль, который отправился вверх по реке в Кордову. Им предстояло грести против течения, но их больше не держали в оковах и не подвергали бичеванию, а уставших часто сменяли. Более того, впервые за долгое время им разрешили сидеть рядом и свободно общаться. Они провели в рабстве на галерах два года и большую часть третьего.

Токи, постоянно певший и смеявшийся, признался, что не знает, что их ждет, но уверен в одном: настало время утолить жажду. Орм посоветовал ему подождать разрешения, напомнив, что однажды Токи уже злоупотребил этим занятием. Токи согласился, что ожидание – лучшее решение, но признался, что это нелегко. Все беспокоились о своей дальнейшей судьбе, и тогда Орм рассказал о своем разговоре с Халидом о Соломоне. Все громко восхвалили иудея, а заодно и Орма, и, хотя он был самым молодым, признали его своим предводителем.

Они приблизились к городу халифа, простиравшемуся по обоим берегам реки, с плотно стоящими домами, ослепительными дворцами, пальмовыми рощами и устремленными в небо башнями. Их поразили его размеры и величие, превосходящие все их ожидания. Изобилие роскоши казалось им достаточным, чтобы обеспечить богатой добычей целую армию датских викингов.

Их провели по улицам города, где они с любопытством рассматривали толпы людей. Единственное, о чем они сожалели, это о малом количестве женщин, закутанных в плащи и скрывающих лица под вуалями.

– Уже три года, как мы странствуем среди чужаков, – посетовал Токи, – и нам ни разу не довелось ощутить присутствие женщины.

– Если нас освободят, – ответил Огмунд, – то нам стоит уделить женщинам особое внимание, тем более что их мужья настолько непривлекательны, что не идут ни в какое сравнение с нами.

– В этой стране каждый мужчина может иметь четырех жен, – заметил Орм, – если он соблюдает учения пророка. Но, решившись на это, он навсегда должен отказаться от вина.

– Трудный выбор, – пробормотал Токи, – хотя их пиво всегда казалось мне слишком водянистым. Может быть, нам просто не довелось попробовать их лучший сорт. Но четыре женщины – это именно то, что мне сейчас нужно.

Их привели в просторный дом, где собралось много воинов, и они провели там ночь. Утром появился незнакомец и проводил их в другое здание, расположенное неподалеку, где их вымыли, подстригли и предложили освежающие напитки в искусно сделанных кубках. Затем им выдали одежды из тончайших тканей, так как их кожа отвыкла от грубой одежды после долгого пребывания нагими. Они переглянулись и рассмеялись, увидев произошедшие перемены. Затем их провели в большой зал, где их тепло приветствовал важный господин. Они не сразу узнали в нем Соломона, преобразившегося и ставшего похожим на богатого и влиятельного князя.

Он радушно принял их, пригласил к столу и заверил, что они могут чувствовать себя как дома. Однако он почти забыл северный язык, и только Орм мог поддерживать с ним беседу. Соломон рассказал, что, узнав об их бедственном положении, сразу же предпринял все возможное, чтобы помочь им, ведь в свое время они оказали ему неоценимую услугу, за которую он хотел отблагодарить их. Орм выразил Соломону свою признательность, но сказал, что им не терпится узнать, свободны ли они или по-прежнему находятся в рабстве.

Соломон пояснил, что их статус остается прежним – они по-прежнему подвластны халифу, и он, Соломон, не в силах это изменить. Однако теперь они будут служить в гвардии халифа, которая формируется из лучших пленников, захваченных в битвах, и рабов, специально приобретаемых для этой цели в других краях. Правитель Кордовы, по его словам, чувствует себя увереннее в окружении иноземных воинов, поскольку их невозможно подкупить родственникам или соотечественникам в случае народных волнений.

Также Соломон объявил, что перед поступлением на службу они погостят у него, чтобы отдохнуть и восстановить силы. Они провели у него пять дней, в течение которых их угощали как героев на пиру богов. Им подавали изысканные яства, любые напитки появлялись по одному их знаку, музыканты развлекали их, и каждый вечер они были пьяны, потому что пророк не запрещал Соломону употреблять вино. Однако Орм и его товарищи пристально следили за Токи, чтобы он, перебрав, не начал плакать и не стал опасным.

Хозяин предоставил каждому по молодой рабыне, что вызвало всеобщий восторг. Все единодушно признали, что иудей оказался прекрасным человеком и достойным вождем, не уступающим северянам. Токи заявил, что лучшего улова в его жизни не было, чем тот, когда он вытащил этого достойного человека из воды. Засыпали они под утро на мягких перинах, о которых раньше и не мечтали. За столом же нередко возникали споры, кто из них обладает самой красивой рабыней.

На третий вечер их пребывания Соломон пригласил Орма и Токи прогуляться с ним по городу, сообщив, что есть еще один человек, которому они обязаны своим освобождением и который, возможно, приложил к этому больше всех усилий. Во время долгой прогулки Орм спросил, не прибыл ли в Кордову Халид, лучший поэт Малаги, и не к нему ли они направляются. Но Соломон ответил, что их ждет встреча с более значительным лицом.

– Ведь только чужеземец, – добавил он, – может считать Халида лучшим поэтом. Иногда пытаюсь оценить, сколько истинно великих поэтов во всех владениях халифа. И прихожу к выводу, что этого звания достойны лишь пятеро, и Халид едва ли входит в их число, хотя нельзя отрицать его умения рифмовать. Но ты правильно делаешь, Орм, называя его другом, ведь без его помощи я бы не узнал о вас и ваших людях. Так что, если при встрече он вновь назовет себя лучшим поэтом, не спорь с ним.

Орм заметил, что его мудрости и опыта вполне достаточно, чтобы не вступать в пререкания со скальдами по поводу их заслуг. В этот момент в разговор вмешался Токи, выражая недовольство тем, что его заставили участвовать в этой прогулке, учитывая, что он не понимает ни слова из сказанного. Он задался вопросом, не лучше ли ему вернуться в дом Соломона. Соломон возразил, подчеркнув необходимость его присутствия.

Проследовав через распахнутые узкие ворота, они оказались в обнесенном стеной саду. Миновав восхитительные деревья, экзотические растения и цветы, они приблизились к высокому фонтану, от которого прозрачные струи воды разбегались по траве подобно небольшим ручейкам. С противоположной стороны к ним приблизились четверо рабов с носилками, сопровождаемые двумя рабынями и двумя чернокожими стражами с обнаженными мечами.

Соломон остановился, и Токи с Ормом последовали его примеру. Носилки были поставлены на землю, а рабыни почтительно расположились по бокам. В этот момент появилась женщина, лицо которой было скрыто под покрывалом. Соломон трижды поклонился ей, прикладывая руки ко лбу, в то время как Токи и Орм предположили, что она, должно быть, особа королевской крови. Однако они остались неподвижны, считая, что мужчине непристойно унижаться перед женщиной.

Она грациозно кивнула Соломону, повернулась к Токи и Орму и произнесла что-то тихо из-под покрывала, одаривая их дружелюбным взглядом. Соломон вновь поклонился ей и объявил:

– Воины с севера, возблагодарите ее высочество Субайду, ибо по ее воле вы обрели свободу.

Орм обратился к женщине:

– Если наше освобождение – ваша заслуга, то мы выражаем вам благодарность, госпожа. Но кто вы и чем мы заслужили вашу милость, нам неведомо.

– Мы уже встречались, – ответила она, – и, возможно, вы припомните мое лицо.

С этими словами она откинула покрывало, и иудей снова склонился перед ней в поклоне. Токи почесал бороду и пробормотал Орму:

– Да это же моя знакомая из крепости, и сейчас она выглядит еще прекраснее, чем прежде. Видимо, удача ей сопутствует, раз она успела стать королевой. Надо выяснить, рада ли она нашей встрече.

Женщина обратила взор на Токи, задав вопрос:

– Почему ты предпочел обратиться к своему товарищу, а не ко мне?

Орм разъяснил, что Токи не владеет арабским, но тем не менее говорит, что узнает ее, несмотря на то что она стала еще прекраснее с их последней встречи.

– И мы оба рады, – добавил он, – что благосклонность судьбы и власть вновь вернулись к тебе, ибо мы считаем, что ты более других достойна и того и другого.

Она одарила Орма улыбкой и произнесла:

– Но ты, рыжеволосый, все же освоил наречие этой земли. Кто же из вас более достоин, ты или твой друг, некогда бывший моим господином?

– Мы оба считаем себя доблестными мужами, – отвечал Орм. – Однако я молод, и мне выпало меньше испытаний, чем ему. К тому же он проявил отвагу при захвате крепости, что была твоим домом. Посему, я полагаю, он лучший из нас, хотя и не может выразить этого на языке твоей страны. А самым выдающимся среди нас был Крок, наш вождь, но его, к сожалению, уже нет с нами.

Она упомянула, что помнит Крока и что достойные вожди редко доживают до старости. Орм поведал ей о его кончине, и Субайда, кивнув, произнесла:

– Удивительно, как причудливо сплелись наши судьбы. Вы захватили отцовский дом, лишили жизни моего отца и многих его людей, за что я должна была бы потребовать ваши жизни. Но отец был жесток, особенно к моей матери, и я всегда испытывала к нему ненависть и страх. Я была рада его гибели и не жалела о том, что оказалась среди чужеземцев и что мною станет обладать твой друг. Хотя было бы лучше, если бы мы могли общаться напрямую. Мне не был неприятен запах его бороды, я любила его веселый взгляд и звонкий смех. К тому же он обращался со мной бережно, даже в подпитии и приступе похоти. Он не оставил на моем теле следов и дал мне самую легкую ношу в дороге на корабль. Я бы с радостью поехала с ним на его родину. Передай ему это.

Орм пересказал все Токи, который слушал его с большим вниманием. Когда Орм закончил, Токи произнес:

– Видишь, как мне везет с женщинами! Но она лучшая из всех, кого я видел, скажи ей об этом. Как ты думаешь, она собирается сделать меня влиятельным человеком в ее стране?

Орм ответил, что об этом не было речи. Затем, передав Субайде комплименты Токи, он обратился к ней с просьбой рассказать, что случилось с ней после их расставания на берегу моря.

– Меня доставил в Кордову капитан судна, – начала рассказ Субайда. – Он не смел ко мне прикоснуться, хотя и заставил раздеться, зная, что я стану ценным даром для его господина, могущественного визиря Альманзора, которому я теперь и принадлежу. Он, всесильный визирь халифа, обучил меня вере пророка и возвысил из рабыни до любимой жены, ибо моя красота, по его мнению, затмевает остальных. Да будет славен Аллах! Ваше появление принесло мне удачу, ведь если бы вы не разрушили крепость моего отца, я бы продолжала жить в постоянном страхе, а многие корыстные люди домогались бы меня. Узнав от Соломона, ювелира, создающего для меня драгоценности, что вы живы, я решила всеми силами вам помочь.

– Мы благодарны вам, Соломону и Халиду из Малаги за спасение от галер, – ответил Орм. – Ваше слово имело наибольший вес, и мы особенно вам признательны. Нам несказанно повезло встретить таких людей, иначе нас ждала бы лишь тяжелая работа на галерах и скорая смерть. Мы рады служить вашему господину и защищать его от врагов. Однако нас удивляет, что вам удалось убедить его, ведь к северянам здесь относятся как к опасным врагам со времен сыновей Рагнара Кожаные Штаны.

– Вы оказали Альманзору большую услугу, захватив крепость моего отца, – сказала Субайда, – иначе он бы обо мне не узнал. К тому же всем известно, что северяне – храбрые воины, держащие слово. Халиф Абдуррахман Великий и его отец, эмир Абдулла, держали на службе многих норманнов, хотя прежде ваши люди разоряли испанские берега. Сейчас же северяне редко заходят сюда, поэтому среди телохранителей халифа их нет. Если будете доблестно служить Альманзору, вас щедро наградят, а командир охраны выдаст доспехи и оружие. Но сначала примите от меня дары.

Она повелела рабу, стоявшему позади носилок, и тот преподнес два меча в роскошных ножнах с поясами, украшенными серебряными пряжками. Воины с радостью приняли дары, чувствуя себя без мечей, как без одежды. Они обнажили клинки, проверили их остроту и взвесили в руках. Соломон взглянул на мечи и одобрительно кивнул.

– Клинки выкованы в Толедо, в кузницах, славящихся мастерами по стали и серебру. Мечи сохраняют традиционную прямую форму, как во времена готского короля, до прихода последователей пророка. Никто и нигде не выкует меч лучше этого.

Токи, восторгаясь, разразился смехом и сказал:

Долго рука бойца сжимала древко весла.Взгляни, как ликует она, получив надежный клинок!Орм, опасаясь прослыть не скальдом, поднял меч и продекламировал:

Меч, подаренный девой,я левой беру, как Тюр средь богов.Змей приготовил жало!Субайда, смеясь, заметила:

– Дать меч мужчине – то же самое, что дать зеркало женщине; они больше ни на что не смотрят. Рада, что подарки приняты с таким удовольствием. Пусть они принесут удачу!

На этом их встреча завершилась, так как Субайда объявила о необходимости распрощаться, но не исключила возможности новой встречи. Затем ее унесли в носилках.

По дороге к Соломону спутники восхищались Субайдой и ее щедрыми дарами. Соломон поведал, что знаком с ней чуть больше года и часто продает ей драгоценности. Он сразу узнал в ней девушку, плененную Токи в крепости маркграфа, несмотря на то что та стала еще прекраснее.

Токи сказал:

– Она прекрасна и милосердна, помнит доброту. Мне тяжело видеть ее замужем за другим, но рад, что не за тем старым жадным злодеем с серебряным молотом, что пленил нас. Впрочем, я не жалуюсь, ибо невеста, предоставленная Соломоном, мне вполне по нраву.

Орма интересовал вопрос о господине Субайды, Альманзоре, и его возвышении. Разве халиф не обладает большей властью? Соломон объяснил, что прежний халиф, Хакам Мудрый, сын Абдуррахмана Великого, был могуществен, хотя и проводил время за книгами и беседами с учеными. Но своему сыну, младенцу Хишаму, он оставил лишь советника и мать, чтобы править до его совершеннолетия. А те, увлекшись властью, заточили юного халифа в замке, объясняя это его святостью и непригодностью к земным делам.

Советник благодаря своей власти раз за разом побеждал христианские войска на севере, за что и получил прозвище Альманзор, что переводится как «победитель». Мать юного халифа долгое время испытывала к Альманзору нежные чувства, однако со временем ее любовь сменилась раздражением из-за разницы в возрасте и ее чрезмерного властолюбия. Теперь и она, и ее сын заточены в замке, а Альманзор единолично правит государством в качестве наместника халифа. Многие подданные испытывают к нему ненависть за его обращение с халифом и его матерью, а другие восхищаются его победами над христианами. Он всегда был щедр к своим телохранителям, видя в них защиту от недоброжелателей и врагов. Орм и его люди могут найти у него хорошую службу, даже несмотря на мирное время, потому что каждую весну Альманзор во главе сильной армии выступает в поход против короля Астурии и князя Кастилии либо против короля Наварры и князя Арагоны, доходя до северных границ франкских земель. Эти правители живут в постоянном страхе перед ним и готовы платить дань, лишь бы отсрочить его вторжение.

– Но от него не так просто откупиться, – продолжал Соломон, – и причина в его личном несчастье. Его могущество и военная удача не знают границ, но всем известно, что его мучают страшные приступы паники. Он посягнул на власть халифа, тень пророка, и теперь живет в постоянном страхе перед гневом Аллаха, не находя покоя в душе. Каждый год он стремится к примирению с Аллахом, развязывая новые войны против христиан. Поэтому он никогда не принимает дань от христианских князей сразу, а заставляет их приносить ее частями в течение нескольких месяцев, чтобы был повод вновь взяться за оружие. Этот величайший воин земли дал клятву умереть на поле брани, обратив лицо к тем, кто верит, что сын Иосифа был Богом. Он равнодушен к поэзии и музыке, поэтому сейчас не лучшие времена для поэтов, в отличие от эпохи Хакама Мудрого. Но в свободное время он любит окружать себя изделиями из золота, серебра и драгоценными камнями, так что жаловаться мне не на что. Я купил дом в Кордове, чтобы чаще его развлекать. И пока он процветает, пока фортуна на его стороне, он всегда будет хорошим повелителем для серебряных дел мастера.

Соломон поведал все это Орму, а тот пересказал Токи и остальным. Все согласились, что Альманзор – грозный правитель, но его страх перед Аллахом остался им непонятен, ибо викинги не ведали страха перед богами.

Когда пришло время покинуть дом иудея, он дал им множество мудрых советов, и первым среди них было предупреждение Токи, чтобы он никогда не упоминал, что Субайда была его добычей.

– Правители, как и все мы, не в восторге от встреч с прошлыми увлечениями своих возлюбленных, – заметил он. – И она проявила большую смелость, позволив тебе взглянуть на нее вновь, пусть и в присутствии свидетелей, которые готовы будут подтвердить, что ничего предосудительного не произошло. Однако Альманзор весьма проницателен, поэтому Токи следует тщательно следить за своими словами.

Токи заверил, что за него не следует опасаться, он не подведет. Его волновал лишь выбор имени для своего нового меча. Он верил, что меч был создан великими мастерами, не уступающими кузнецам, выковавшим Грам – меч Сигурда, Мимминг – меч Дидрика или Скофнунг – меч Рольфа Клячи. Как и все достойные клинки, его оружие заслуживало имени, но, несмотря на все усилия, подходящее название не приходило ему на ум. Орм тем временем уже окрестил свой меч Голубым Языком.

Поблагодарив Соломона, они отправились во дворец Альманзора, где были переданы начальнику стражи, выдавшему им доспехи и оружие. Так началась их служба в качестве телохранителей Альманзора. И семеро северян единогласно избрали Орма своим предводителем.

Глава седьмая. Орм находится на службе у Альманзора и пускается в плавание с колоколом святого Иакова

Орм начал свою службу в Кордове в восьмой год правления халифа Хишама, за три года до знаменитого похода Буи Толстого и Вагна Акисона с йомсвикингами против норвежцев. Он служил Альманзору в течение четырех лет.

Телохранители халифа пользовались особым уважением в Кордове и выделялись своим внешним видом. Их кольчуги были легкими, тонкими, но невероятно прочными и выполненными с искусством, не виданным ранее Ормом и его спутниками. Шлемы сверкали, словно серебряные. Иногда телохранители носили поверх доспехов алые плащи. Щиты украшала изысканная гравировка, повторявшая надпись со знамени Альманзора: «Лишь Аллах приносит победу».

Когда начальник стражи представил Орма и его людей Альманзору, их поразил внешний вид правителя. Они ожидали увидеть героя, но перед ними предстал человек небольшого роста, не отличавшийся красотой, лысоватый, с желтовато-зеленым цветом лица и тяжелыми бровями. Он сидел на широкой кровати, окруженный множеством подушек, и монотонно перебирал бороду, отдавая отрывистые приказы двум писцам, которые записывали его слова, сидя на полу. Рядом с кроватью стояли окованная медью шкатулка, чаша с фруктами и большая плетеная клетка с резвящимися обезьянками. Альманзор, диктуя писцам, кормил обезьян, наблюдая за их борьбой за лакомство. Но вместо улыбки на его лице отражалась печаль. Он продолжал кормить животных и диктовать.

Закончив с писцами, он приказал начальнику стражи подвести викингов. Оторвав взгляд от клетки, Альманзор внимательно осмотрел Орма и его людей. Его черные глаза, полные печали, казалось, горели внутренним огнем, выдержать который было непросто. Он придирчиво оглядел каждого и покачал головой.

– Эти люди держатся как воины, – сказал он начальнику стражи. – Они понимают наш язык?

Начальник стражи указал на Орма, пояснив, что тот является их предводителем, поскольку остальные языка не знают.

Альманзор обратился к Орму:

– Как тебя величать?

Ответив, Орм добавил, что на их наречии его имя означает «змей».

Альманзор продолжил расспрос:

– Кто твой повелитель?

– Харальд, сын Горма, – последовал ответ Орма, – он правит всем Датским королевством.

– Мне незнакомо это имя, – произнес Альманзор.

– Тебе повезло, – заметил Орм, – ведь один лишь слух о приближении его кораблей заставляет трепетать правителей.

Альманзор вперил взгляд в Орма и спустя паузу сказал:

– Твой язык остер, имя тебе дано не зря. Скажи, твой король в дружбе с франками?

Орм усмехнулся и пояснил:

– Дружбу он искал, когда его земли охватили мятежи. Но когда удача вновь стала сопутствовать ему, он предал огню города франков и саксов. Наш конунг всегда под защитой фортуны.

– Возможно, он и неплохой правитель, – отозвался Альманзор. – А кому вы возносите молитвы?

– Это непростой вопрос, мой господин. Мы чтим богов нашего народа и верим в их силу. Их множество, хотя некоторые уже настолько древние, что лишь поэты их помнят. Главный среди них – Тор, рыжий богатырь, покровитель смертных. Один, мудрейший из богов, покровительствует воинам, и мы благодарны ему за то, что норманны – лучшие воины. Я не знаю, чем именно каждый из них помог мне, но и я для них ничего особенного не сделал. Впрочем, мне кажется, что на эту землю их власть не простирается.

– Тогда внимай моим словам, неверный, – провозгласил Альманзор. – Нет бога, кроме Аллаха! Не говори, что их много, и не смей говорить, что их трое! В День Суда тебе придется ответить за такие слова. Нет бога, кроме Аллаха, Живого и Вечного, и Мухаммад – пророк Его! Это истина, и ты должен ее принять. Когда я иду войной на христиан, я делаю это во имя Аллаха и пророка. Любой воин в моей армии, не почитающий их, будет жестоко наказан. Отныне ты и твои люди должны поклоняться лишь истинному богу.

– Жители Севера, – отозвался Орм, – прибегают к молитвам своим богам лишь в крайнем случае, считая лишние воззвания пустой тратой времени. После жертвоприношения морскому владыке во время нашего возвращения мы не обращались к божествам на этих землях. Однако та жертва, похоже, оказалась бесполезной, так как вскоре появились ваши корабли и захватили нас. Видимо, сила наших богов здесь невелика, поэтому я готов принять твою веру и поклоняться твоему богу, ибо я – твой слуга. Но позволь мне узнать мнение моих соплеменников.

Альманзор одобрительно кивнул, и Орм обратился к своим товарищам:

– Он говорит, что нам следует поклониться его богу. У них один бог, Аллах, и он не терпит других богов. Полагаю, его бог очень силен в этих землях, а наши боги далеко от дома теряют свою силу. Нам будет лучше, если мы будем соблюдать местные обычаи. К тому же, думаю, спорить с Альманзором – неразумно.

Все согласились, что выбора нет и гневить столь могущественного правителя было бы глупостью. Орм повернулся к Альманзору и сообщил, что они готовы принять Аллаха и отказываются от других богов.

Альманзор позвал двоих священников и судью, перед которыми следовало принести клятву верности Мухаммаду, которую Орм повторил за Альманзором. Клятва гласила: нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – пророк его. Остальные с трудом повторили клятву, несмотря на то, что ее произносили отчетливо несколько раз.

Альманзор был доволен окончанием обряда и сказал священникам, что совершил благое дело, обратив этих неверных, с чем те согласились. Затем он достал из медной шкатулки горсть золота и дал каждому по пятнадцать монет, а Орму – тридцать. Те поблагодарили его, и их увели.

– Ну вот мы и попрощались со своими богами, – произнес Токи. – Наверное, так и нужно поступать на чужбине, где правят другие боги, но если я когда-нибудь вернусь домой, я буду усерднее почитать наших богов, чем этого Аллаха. Но должен сказать, что он щедрый бог – уже одарил нас золотом. Если бы он еще послал нам женщин, мое уважение к нему возросло бы еще больше.

Вскоре после этого Альманзор объявил священную войну против христианских королевств и двинулся на север во главе личной гвардии и огромного войска. В течение трех месяцев он разорял Наварру и Арагон, и за это время Орм и его соратники добыли столько золота и полонили столько женщин, что посчитали службу у столь могущественного владыки весьма выгодной.

Каждую весну или осень они участвовали в военных кампаниях под знаменем Альманзора, пережидая знойное лето и короткую зиму в Кордове. Они старались адаптироваться к местным обычаям и не имели особых причин для недовольства, так как Альманзор щедро одаривал их, стремясь укрепить их преданность. Вся добыча, захваченная в боях или грабежах, оставалась в их распоряжении, за исключением одной пятой части, которую они должны были отдавать ему.

Однако у них порой возникало чувство тоски по старым богам и привычному образу жизни. Когда во время походов в христианских домах они находили вино или свинину, их одолевало искушение попробовать запретный плод, но это строго пресекалось. Этот запрет казался им особенно нелепым, и иногда они тайно нарушали его, но Альманзор жестоко наказывал за подобные проступки. По этой причине они были вынуждены (по их мнению, слишком часто) молиться Аллаху и поклоняться пророку. Каждое утро и каждый вечер все войско становилось на колени, обратившись лицом в сторону, где, как говорили, находилась Мекка, и каждый воин совершал множество поклонов, касаясь лбом земли. Это казалось им унизительным, но они приняли это как неизбежное.

Они проявили себя храбрыми воинами и заслужили уважение в личной гвардии. Их считали одними из лучших бойцов, и при дележе добычи никто не смел оспорить их право выбирать первыми. Было их восемь: Орм, Токи, Халли, Огмунд, Туми, Гунни, Рапп (одноглазый) и Ульв, самый старший из них, прозванный Волчьим Оскалом за шрам, искажавший его рот. Удача сопутствовала им, и за четыре года службы у Альманзора лишь один из них погиб.

Их набеги совершались повсюду, и хотя борода Альманзора тронулась сединой, он с неугасающей яростью продолжал изводить христиан, все реже оставаясь в покоях своего кордовского дворца. Они сопровождали его в походе на север, к Памплоне, в королевство Наварра, где дважды безуспешно штурмовали город. Но на третий раз им удалось ворваться и предать его огню и мечу.

Там Туми, деливший весло с Токи на галерах, был убит камнем из катапульты. Затем они отплыли на корабле Альманзора на Майорку, где правитель острова проявил непокорность и был казнен вместе с тридцатью родственниками, чьи отрубленные головы выставили на обозрение. В жестокой схватке, под палящим солнцем они выстояли против натиска кастильских воинов, окружили и уничтожили их. На следующий вечер после битвы из тел христиан был воздвигнут холм, с вершины которого священник Альманзора призвал верных пророку к молитве. После этого они совершили длительный поход на королевство Леон и довели короля Санчо Толстого до такого отчаяния, что его подданные отвернулись от него из-за его тучности, не позволявшей ему держаться в седле. Свергнув его, они отправились выплатить дань Альманзору.

Все это время Орм и его люди не переставали восхищаться могуществом и удачей Альманзора и его трепетным отношением к Аллаху. Каждый вечер слуги тщательно счищали с его сапог и одежды комья грязи, собранной в походах, и складывали в шелковый мешок. По окончании каждого похода этот мешок отправляли в Кордову. Альманзор завещал похоронить его вместе со всей грязью, собранной во время войн с христианами, веря, что «благословен тот, кто прошел пыльными путями, сражаясь с неверными».

Несмотря ни на что, благоговейный страх Альманзора перед Аллахом не ослабевал, и он решил организовать самый масштабный поход из всех, что он когда-либо предпринимал. Его целью было разрушение священного для христиан города в Астурии, где покоились останки апостола Иакова, известного своими чудесами. Осенью, на двенадцатом году правления халифа Хишама, что совпадало с четвертым годом службы Орма и его товарищей у Альманзора, он собрал несметное войско, невиданное доселе в Испании, и двинулся на север через Пустынную страну, давнюю границу между Андалузией и христианской Астурией.

Они достигли христианских земель за пределами Пустынной страны, куда еще не ступала нога андалузцев. Каждый день происходили кровопролитные столкновения, поскольку христиане устраивали засады в горах и ущельях. Однажды вечером, когда войско расположилось на привал и Альманзор отдыхал в палатке после вечерней молитвы, христиане неожиданно атаковали.

Поначалу они едва не разгромили мусульман, поскольку отряд ворвался прямо в лагерь. В хаосе повсюду звенели мечи и раздавались крики о помощи. Услышав шум, Альманзор выскочил из палатки в шлеме и с мечом, но без доспехов. В этот вечер Орм и двое его людей, Халли и Рапп Одноглазый, охраняли вход в палатку. Когда появился Альманзор, несколько вражеских всадников приближались к палатке на полной скорости. Увидев Альманзора, они узнали его по зеленому покрывалу на шлеме, так как только он носил этот цвет, и с криками бросили в него копья. Было темно, и уже немолодой Альманзор не смог уклониться, но Орм, стоявший ближе всех, внезапно бросился на него сзади, сбил с ног и принял два копья на свой щит, а одно задело его плечо. Четвертое копье лишь слегка оцарапало Альманзора в бок, когда он уже лежал на земле. Халли и Рапп бросились на врагов и, метнув копья, сбили одного с седла. Вскоре подоспела помощь, и многих христиан убили, а остальных обратили в бегство.

Орм вытащил копье из плеча и помог Альманзору подняться, гадая, как его господин отреагирует на то, что его сбили с ног и он испачкался в пыли. Но Альманзор был доволен своим ранением. Это было его первое ранение в жизни, и он воспринял это как добрый знак, что Аллах позволил пролить за него кровь, защитив от более серьезных травм. Он приказал привести к нему командиров трех кавалерийских отрядов и отчитал их перед всем войском за недостаточную охрану лагеря. Они упали ниц и признали свою ошибку. Затем Альманзор, как он это обычно делал в хорошем настроении, выслушал их мольбы и позволил им заплести бороды перед казнью.

Халли и Рапп получили от него по полной горсти золотых монет. Когда все воины построились в ряд перед Альманзором, он велел Орму выйти из строя. Взгляд Альманзора был суров, когда он обратился к нему:

– Рыжебородый, ты поднял оружие на своего повелителя, что недопустимо для воина. Как ты это объяснишь?

– В воздухе свистели копья, – парировал Орм, – и у меня не было выбора. Твоя слава, господин, так велика, что это происшествие не нанесло ей вреда. К тому же ты упал лицом к неприятелю, что исключает любые домыслы о бегстве.

Альманзор, задумавшись, погладил бороду, затем кивнул в знак согласия и произнес:

– Твой ответ разумен. Ты спас мою жизнь, и я в долгу перед тобой.

Он распорядился принести ларец, извлек оттуда массивное золотое ожерелье и произнес:

– Я вижу, что копье нанесло тебе болезненную рану в плечо. Пусть это украшение облегчит твою боль.

С этими словами он надел ожерелье на шею Орму, оказав ему тем самым величайшую честь. После этого случая Альманзор стал еще больше ценить Орма и его отряд. Токи восхищенно ощупал ожерелье и порадовался за Орма, удостоившегося столь щедрого дара.

– Клянусь, – воскликнул он, – Альманзор – лучший из правителей, которому может служить человек! Но, признаться, нам всем повезло, что ты не повалил его на спину.

На следующий день армия выступила в поход и достигла священного христианского города, где был погребен апостол Иаков. На месте его захоронения был возведен величественный храм. Там разгорелась ожесточенная битва, так как христиане, веря в помощь апостола, сражались не щадя жизни. Однако Альманзор одержал победу, и город был предан огню. В этом городе христиане хранили самые драгоценные сокровища, поскольку он долгое время оставался неприступным. Захватчики получили богатую добычу и множество пленных. Но больше всего Альманзор желал уничтожить храм, воздвигнутый над могилой апостола, поскольку он был построен из камня, неуязвимого для огня. Он приказал пленным и своим воинам полностью разрушить храм. В башне храма находилось двенадцать колоколов, носящих имена апостолов. Особенно почитался христианами самый большой колокол, носивший имя Иаков.

Альманзор распорядился доставить захваченные колокола в Кордову. Там их планировалось разместить в главной мечети, наполнив чаши благовонным маслом и возведя неугасимый огонь во славу Аллаха и пророка. Колокола обладали огромным весом, что потребовало сооружения специальных носилок, каждые из которых предстояло тащить шестидесяти пленникам. Однако колокол Иакова оказался настолько массивным, что изготовить для него носилки не представлялось возможным; транспортировка через горы на повозке, запряженной волами, также оказалась невыполнимой. Но Альманзор не решился бы оставить его, поскольку считал его самой ценной добычей из всех, что ему когда-либо удавалось захватить.

В связи с этим было приказано построить помост на катках, чтобы водрузить на него колокол и дотянуть до ближайшей реки. Когда все было готово, к кольцу колокола прикрепили длинные стальные шесты, и группа людей попыталась затащить его на помост. Однако усилия оказались тщетными: то ли южанам не хватало силы, то ли они проявляли нерадивость, но в итоге шесты сломались, а колокол остался лежать на земле.

Орм и его спутники, наблюдавшие за происходящим, разразились смехом. Токи язвительно заметил:

– Шесть крепких мужчин с легкостью подняли бы его, словно перышко.

Орм же добавил:

– С ним справятся и четверо.

После этих слов Орм, Токи, Огмунд и Рапп Одноглазый подошли к колоколу, продели короткий шест в кольцо и без труда втащили его на помост.

Проезжая мимо верхом на коне, Альманзор остановился, чтобы оценить ситуацию. Он подозвал Орма к себе и произнес:

– Аллах наделил тебя и твоих людей недюжинной силой, да будет восславлено Его имя! Похоже, ты именно тот, кто сможет обеспечить благополучную доставку колокола на корабль и его сохранность во время транспортировки в Кордову. Я уверен, что никто, кроме тебя, не справится с этой задачей.

Орм поклонился и заверил, что это дело не представляется ему сложным.

Тогда Альманзор отобрал из числа пленников двоих дюжих мужчин и приказал им тащить колокол по берегу реки до места, где сможет причалить корабль. Впоследствии они должны были сесть за весла на ожидающем их судне. Помимо викингов, их должны были сопровождать двое воинов из отряда Альманзора, дабы оказывать им содействие в пути.

Помост обвязали веревками, и Орм со своими воинами, рабами и колоколом тронулись в путь. Часть пленников тянули помост за канаты, другие подкладывали катки под его основание. Передвижение было трудным: дорога часто шла под уклон, и колокол мог сорваться с помоста. В самом начале пути несколько рабов, подкладывавших катки, погибли под весом конструкции. Тогда Орм прикрепил канаты к задней части помоста, чтобы контролировать движение колокола на крутых спусках. Работа пошла быстрее, и наконец они достигли места, где их ждал корабль.

Это было небольшое, но добротное торговое судно с просторной палубой, десятью парами весел, мачтой и парусом. Орм и его люди быстро подняли колокол на борт с помощью канатов и подпорок, рассадили рабов по веслам и отплыли вниз по реке. Река текла на запад, в направлении пути, которым когда-то Крок вел свои корабли к крепости маркграфа. Викинги с радостью ступили на палубу корабля.

Викинги стали следить за гребцами, считая их неумелыми и ленивыми. Воины Орма были единодушны во мнении, что никогда не видели такой медленной гребли и что с такими темпами они вряд ли доберутся до Кордовы. Их беспокоило отсутствие кандалов на судне, что означало необходимость круглосуточной охраны. И все же нескольким пленникам удалось сбежать.

Добравшись до устья реки, они увидели там множество больших военных кораблей Альманзора, слишком крупных, чтобы подняться вверх по реке. Отряды сходили с кораблей и добирались до основного войска пешком. Орм и его люди, обрадовавшись, отправили двух воинов из отряда Альманзора за большим количеством кандалов и вскоре надежно приковали рабов к скамьям. Орм взял кандалы с запасом, так как путь до Кордовы был неблизким. После этого они укрылись в заливе и встали на якорь, ожидая благоприятной погоды.

Вечером Орм, Токи и Гунни сошли на берег, оставив остальных охранять корабль. Они направились к небольшим складам, где торговцы заключали сделки, выгодно продавали награбленное добро и предлагали все необходимое для мореплавания. Почти миновав один из складов, куда вошли шесть человек, Гунни вдруг остановился.

– Думаю, нам тоже стоит заключить сделку с этими людьми, – сказал он. – Вы видели первых двоих?

Орм и Токи не обратили внимания на их лица.

Гунни констатировал:

– Это они лишили жизни Крока.

Орма будто прошиб холод, его затрясло.

– Если это правда, – проговорил он, – их дни сочтены.

Оружие было обнажено. Орм и Токи все еще владели клинками, полученными в дар от Субайды, и Токи никак не мог придумать достойное имя для своего меча, сравнимое с Голубым Языком.

– Наш долг перед Кроком важнее, чем перед Альманзором, – заявил Орм. – Месть горит в каждом из нас, но право первого удара за мной как за наследником Крока. Вы, двое, обойдите склад и не дайте никому уйти.

Двери склада выходили на все стороны. Орм шагнул в ближайшую и увидел шестерых мужчин, говоривших с купцом. Торговец, увидев обнаженный меч Орма, укрылся за тюками, но шестеро моряков с криками достали оружие. В полумраке и тесноте Орм сразу узнал одного из убийц Крока.

– Успел ли ты помолиться сегодня? – проревел он и молниеносно обрушил меч, отчего голова противника отлетела в сторону.

Двое других тут же напали на Орма, и он вступил в бой. В то же время трое оставшихся бросились к черному выходу, но там их встретили Токи и Гунни. Прокричав имя Крока, Токи одним ударом сразил наповал одного из них и тяжело ранил другого. Но маневрировать было трудно, склад был забит товаром. Один из защищавшихся запрыгнул на ящик и попытался ударить Орма сверху, но попал по балке, и Орм успел метнуть ему в лицо щит. Шип щита вонзился в глаз, и человек рухнул замертво. Вскоре все было кончено. Второго убийцу Крока добил Гунни, так что на счету Орма было два трупа, а на счету Токи – три. Торговца, пережидавшего схватку в углу, оставили в живых.

Когда они с окровавленными клинками вышли наружу, к складу уже бежали люди, услышавшие шум. Но, увидев викингов, они развернулись и бросились врассыпную. Токи высоко поднял меч, с которого лилась кровь.

– Я знаю, как назову свой меч! – воскликнул он. – О брат Голубого Языка, отныне ты будешь зваться Красной Скулой!

Орм внимательно смотрел на бегущих моряков.

– Нам пора уходить, – сказал он, – теперь мы объявлены вне закона в этой стране. Но это не большая плата за месть.

Они поспешили к кораблю и рассказали остальным о случившемся. Не дожидаясь утра, они снялись с якоря и вышли в море. Мысль о мести за Крока грела им душу, но терять время было нельзя. Они торопили гребцов, а Орм встал за руль. Двое из отряда Альманзора, не подозревавшие о причинах спешки, задавали вопросы, но им никто не отвечал. Наконец, корабль покинул залив и вышел в открытое море. Поднялся южный ветер, и они поставили парус. Курс был взят на север, подальше от берега. На рассвете признаков погони не было.

Заметив группу островов по левую сторону судна, Орм распорядился направить корабль к ближайшему из них. Там они отправили на берег двух воинов из свиты Альманзора с поручением передать привет от их имени халифу Кордовы.

– Было бы непростительной дерзостью покинуть службу у столь могущественного правителя, не попрощавшись, – заявил Орм. – Передайте ему, что судьба повелела нам покарать шестерых за смерть Крока, нашего вождя. Пусть шесть жизней и малая плата за его гибель. Корабль и рабов мы забираем себе, уверенные, что это не нанесет ему значительного ущерба. Колокол же берем, ибо он придает кораблю устойчивость, а нам предстоит опасное путешествие. Мы все признаем, что Альманзор был хорошим господином, и, не будь необходимости убить этих шестерых, мы бы с радостью остались у него на службе. Но обстоятельства вынуждают нас покинуть эти земли.

Воины заверили, что передадут все в точности. Орм добавил:

– И было бы неплохо, если бы, вернувшись в Кордову, вы передали привет от нас богатому иудею, поэту и мастеру серебряных дел по имени Соломон. Поблагодарите его за щедрое гостеприимство и оказанную услугу, ибо вряд ли нам суждено встретиться вновь.

– И передайте госпоже Субайде, – вмешался Токи, – что два северных человека, которых она знает, шлют ей привет и благодарность. Скажите, что подаренные ею мечи хорошо послужили и их лезвия еще не затупились, несмотря на проделанную работу. Но не передавайте это послание в присутствии Альманзора.

Затем их высадили на острове, обеспечив запасами пищи до тех пор, пока их не подберет какой-нибудь корабль.

Когда рабы на веслах увидели, что корабль выходит в открытое море, они начали громко кричать и выражать недовольство, выказывая желание остаться на острове. Людям Орма пришлось использовать прутья и обрывки веревок, чтобы утихомирить их и заставить грести, ибо ветер стих, и викинги опасались, что у них мало времени, чтобы покинуть опасные воды.

– Хорошо, что мы их приковали, – заметил Гунни, – иначе пришлось бы пустить в ход мечи и выбрасывать их за борт. Жаль, что у нас нет настоящего бича, ибо прутья и обрывки веревок – не лучший инструмент для таких упрямых мулов.

– Как ни странно, ты прав, – согласился Токи. – Когда мы сами сидели за веслами на галерах, мне и в голову не приходило, что нам будет не хватать бича надсмотрщика.

– Да, как говорится, сытый голодного не разумеет, – ответил Гунни. – Но, боюсь, нам придется исполосовать эти спины, если мы хотим выбраться отсюда.

Токи согласился, и они снова принялись ходить вдоль скамей и хлестать рабов, требуя, чтобы те гребли быстрее. Однако продвигались они по-прежнему медленно, и Орм произнес:

– Прутьями и обрывками веревок не научишь грести тех, кто не привык к веслам. Посмотрим, сможет ли колокол нам помочь.

С этими словами он схватил топор и со всей силы ударил плашмя по колоколу, пока гребцы опускали весла. Колокол отозвался гулом, побуждая рабов удвоить усилия. Лодка ускорялась, и Орм распорядился сменять бьющих в колокол. Они обнаружили, что деревянная колотушка, обтянутая кожей, издает более приятный звук, что вызывало у них смех.

Вскоре поднялся ветер, освободив гребцов от работы. Ветер крепчал, становясь все более порывистым, пока не перерос в шторм, что вызвало тревогу. Ульв Волчий Оскал заметил, что не стоит ждать добра, когда выходишь в море, забыв о подношениях воде. Но другие возразили, помня, что прошлое жертвоприношение не помогло им избежать галер Альманзора. Гунни предложил принести жертву Аллаху, что нашло поддержку. Но Токи заявил, что Аллах вряд ли разбирается в морских делах.

Тогда Орм произнес:

– Я не уверен, что человек может быть сильнее бога, и глупо пренебрегать одним божеством ради другого. Но есть бог, который точно нам помогает, – Иаков. Именно благодаря его колоколу мы еще не перевернулись, и он помогает нам грести. Давайте не забывать о нем.

Все согласились с его словами и принесли жертвы морскому великану Эгиру, Аллаху и Иакову, что подняло их боевой дух.

В тот момент они еще не осознавали своего местоположения, лишь понимали, что значительно удалились от берегов Астурии. Знали, что, двигаясь на север, куда их несло бурей, и продолжая отклоняться от западного направления, окажутся где-то у берегов Ирландии или Англии, возможно, даже Бретани. Собравшись с силами, они приняли решение плыть против разбушевавшейся стихии. Несколько раз им удалось заметить знакомые созвездия, что вселило в них уверенность в правильности выбранного пути.

Главной проблемой оставались невольники, которые, хоть и не гребли, были напуганы, промокли до нитки и сильно замерзли; к тому же многих мучила морская болезнь. Лица рабов приобрели зеленоватый оттенок, зубы стучали от холода, некоторые умерли. Теплой одежды на судне почти не было, а температура воздуха с каждым днем падала, поскольку приближалась осень. Орм и его команда сочувствовали рабам и старались помочь им чем могли: тех, кто еще мог есть, кормили лучше, понимая, что, если их удастся доставить живыми, за них можно будет получить хорошую цену.

Наконец буря утихла, и целый день они наслаждались прекрасной погодой и попутным ветром, следуя курсом на северо-запад. Рабы, обогретые солнцем, тоже пришли в себя и повеселели. Но к вечеру ветер стих, а затем опустился густой туман. От сырости всех бил озноб, особенно рабов. Безветрие сковало корабль, он тяжело покачивался на волнах.

– Мы оказались в непростой ситуации, – произнес Орм. – Если будем ждать ветра, рабы погибнут от переохлаждения. Если заставим их грести, они умрут от истощения, так как слишком обессилели. Хотя им нужно будет совсем немного поработать веслами, чтобы увидеть солнце или звезды.

– Полагаю, нужно приказать им грести, пусть хоть немного согреются, – ответил Рапп. – Примерное направление нам известно, так как шторм дул с юга.

Людям понравилось предложение Раппа, и они отдали приказ рабам взяться за весла. Те подчинились без энтузиазма, поскольку были крайне измождены. Воины Орма снова по очереди принялись звонить в колокол, звук которого казался теперь особенно приятным. Они гребли всю ночь, пробираясь сквозь густую пелену тумана, давая иногда измученным рабам передохнуть и немного поспать.

На рассвете Огмунд стоял у руля, а Рапп исполнял обязанности звонаря, остальные еще спали. Внезапно они оба замерли, напряженно вслушиваясь, обменялись взглядами и снова прислушались. Издалека до них донесся тихий перезвон. Изумленные, они разбудили товарищей и стали слушать вместе. Протяжный звон повторился несколько раз, становясь все отчетливее.

– Похоже, мы не единственные, кто движется под звон колокола, – заметил Токи.

– Предлагаю продолжать движение осторожно, – произнес Ульв Волчий Оскал. – Вдруг это Ран с дочерьми заманивают мореплавателей колдовскими чарами и сладкими песнями.

– Больше похоже на стук молота карликов по наковальне, – предположил Халли. – Не горю желанием с ними встречаться. А вдруг мы рядом с островом троллей?

Тихий звон продолжал доноситься издалека. Все невольно застыли в ожидании решения Орма. Рабы тоже внимательно слушали и начали что-то оживленно обсуждать на своем языке, который Орм и его люди не понимали.

– Никто не знает, что это за явление, – произнес Орм. – Но не стоит придавать этому значения и лучше продолжать грести, как мы и делали. Лично я никогда не слышал о колдовстве на рассвете.

Все согласились с ним и возобновили греблю. Тем временем звон становился все громче. Легкий ветерок коснулся их волос, туман рассеялся, и внезапно все воскликнули, увидев землю. Это был каменистый берег какого-то острова или мыса. Они не сомневались, что звон исходил оттуда, хотя к тому моменту он прекратился. Они увидели сочную зелень, пасущихся коз и несколько хижин, возле которых стояли люди и смотрели в их сторону.

– Они не похожи ни на троллей, ни на дочерей морской богини Ран, – заметил Орм.

– Сойдем на берег и выясним, куда нас принесло.

Так они и поступили. Местные жители не проявили страха перед вооруженными людьми, а лишь с уважением приблизились и приветствовали их. Их было всего шестеро, почтенные старцы с седыми бородами, облаченные в длинные коричневые плащи. Никто не понимал их языка.

– Что это за страна? – спросил Орм. – И кто вы такие?

Один из стариков понял его и, обернувшись, крикнул:

– Lochlannach, lochlannach![3]

Затем он обратился к Орму на его родном языке:

– Вы в Ирландии, а мы слуги святого Финньяна.

Услышав это, Орм и его люди обрадовались, ведь скоро они должны были вернуться домой. Теперь они увидели, что причалили к небольшому острову, за которым виднелось ирландское побережье. На острове жили только старцы и их козы.

Старики тихо переговаривались между собой, чему-то удивляясь. Затем тот, кто знал северный язык, обратился к Орму:

– Ты говоришь на языке норманнов, и я понимаю его, так как в молодости много времени провел с ними, прежде чем поселиться здесь. Но я никогда не видел, чтобы люди с озер носили такую одежду, как вы. Откуда вы? Вы белые люди с озера или черные? И почему вы приплыли на колокольный звон? Сегодня день святого Брэндана, и мы звоним в колокола в его честь. Мы услышали ваш колокол с моря и решили, что сам святой Брэндан отвечает нам, ведь он был великим мореплавателем. Но именем Господа нашего Иисуса Христа скажите, крещеный ли вы народ, если плаваете по морю со святым колоколом?

– Этот старик речист, – заметил Токи. – Тебе найдется о чем с ним побеседовать, Орм.

– Мы – выходцы с озер, что под властью конунга Харальда, хотя и не знаем, жив ли он еще, ибо давно не бывали дома. Наши одежды и плащи – испанские, ведь мы прибыли из Андалузии, где служили могущественному владыке Альманзору. Наш колокол, нареченный Иаковом, из храма в Астурии, где покоится апостол Иаков. Это самый большой колокол в тех землях, но рассказ о том, как он оказался с нами в походе, занял бы слишком много времени. О Христе, о котором ты говоришь, мы слышали, но в наших краях ему не поклоняются, и мы не крещены. Но, будучи христианами, вы, вероятно, порадуетесь вести о том, что на нашем корабле также есть христиане. Они наши рабы, родом из тех же мест, что и колокол. Им пришлось нелегко в пути, и было бы хорошо, если бы они сошли на берег и отдохнули, прежде чем мы снова отправимся в плавание. Не стоит нас бояться, ибо вы кажетесь добрыми людьми, и мы не желаем вам зла. Мы возьмем у вас немного коз, но не больше, так как не планируем задерживаться здесь надолго.

Когда старикам перевели его слова, они принялись тихо переговариваться, качая головами, и в конце концов тот же старик ответил, что они часто принимают мореплавателей на своем острове и никто никогда не причинял им вреда.

– Ибо мы сами не творим зла людям, – сказал он, – и у нас нет ничего, кроме этих коз, наших лодок и хижин. Это остров Святого Финньяна, которому Господь даровал великую силу, и Он защищает нас. В этом году Он послал нам много коз, так что вы не будете голодать. Добро пожаловать, и не брезгуйте тем скромным, что мы можем предложить. А мы, старики, годами живем здесь в одиночестве и будем рады услышать рассказ о вашем путешествии.

Прибыв на берег, рабы сошли с корабля и с трудом вытянули его на песок. Орм и его спутники обосновались на острове Финньяна, где нашли общий язык с местными монахами. Монахи обеспечивали их пропитанием, ловя рыбу и заботясь о рабах, благодаря чему те постепенно восстанавливали силы. Орм и его товарищи поделились своими историями с монахами, и те, несмотря на языковой барьер, с огромным интересом внимали рассказам о далеких землях. Но особенно их поразил колокол, аналогов которому не было во всей Ирландии.

Они объявили, что произошло невероятное событие: святой Иаков и святой Финньян вступили в диалог посредством колокольного звона. И во время богослужений они часто звонили в колокол святого Иакова, радуясь, когда его протяжный звук разносился над морскими просторами.

Глава восьмая. Пребывание Орма у монахов святого Финньяна и свершение великого чуда в Еллинге

На острове Святого Финньяна, пользуясь гостеприимством монахов, Орм и его команда решали, как быть дальше, когда рабы восстановят силы и можно будет продолжить путь. Все стремились поскорее вернуться домой, и Орм разделял это желание. Опасность столкнуться с пиратами была невелика, поскольку сезон навигации подходил к концу. Однако зимнее плавание сулило суровые испытания и могло привести к гибели невольников, работающих на веслах. Поэтому наиболее разумным казалось отправиться в путь как можно раньше, чтобы успеть добраться либо до Лимерика, где отец Орма имел влияние, либо до Корка, где правил богатый работорговец Олаф Драгоценные Каменья. Они обратились к монахам за советом, надеясь на их мудрость.

Монахи оживленно заговорили, когда поняли, чего от них ждут, и, казалось, вопрос их позабавил. Один из них сказал:

– Видно, что вы прибыли издалека и не знаете о нынешней ситуации в Ирландии. Вам будет непросто добраться ни до Лимерика, ни до Корка, ибо сейчас Ирландией правит Бриан Бору, о котором вы, безусловно, слышали, даже живя далеко отсюда.

Орм подтвердил, что часто слышал рассказы отца о конунге Бриане, воевавшем с викингами в Лимерике.

– Он больше не ведет с ними войну, – пояснил монах. – Сначала он был вождем в Дэлкасе, и викинги в Лимерике выступили против него. Затем он стал конунгом Томонда и начал войну против них сам. Впоследствии он стал владыкой всего Мюнстера, взял Лимерик штурмом, уничтожил множество викингов, а уцелевшие бежали.

Теперь он величайший герой Ирландии, конунг Мюнстера и лорд Лейнетерский, и чужеземцы, оставшиеся на побережье, платят ему дань. В настоящее время он воюет с конунгом Малахи, правящим всеми королевствами Ирландии, чтобы отнять у него власть и жену. Олаф Драгоценные Каменья признал его власть и поставляет воинов для его походов против Малахи. Даже Сигтрюгг Шелковистобородый из Дублина, самый могущественный из всех иноземных правителей в Ирландии, дважды платил ему дань.

– Вести любопытные, – произнес Орм. – Конунг Бриан, конечно, вождь не из последних, но видывали мы и королей покруче. И даже если все сказанное тобой – чистая правда, не вижу причин, почему бы нам не попытаться сбыть ему невольников.

– Бриан не платит за рабынь и рабов, – возразил монах, – он попросту отбирает все, что ему приглянется, у соседей и жителей с озер. И знайте, более всего на свете он жаждет три вещи и три вещи ненавидит всей душой. Он страстно желает абсолютной власти, которой и так обладает, несметных сокровищ, кои уже имеет, и прекраснейшую из женщин, чья слава гремит по всему миру. Речь о Гормлайт, сестре Мэльмора, конунга Лейнстера. Заполучить ее ему только предстоит. Она побывала женой дублинского конунга Олафа Кварана, но тот оставил ее из-за ее острого языка. Ныне она супруга конунга Малахи, который лишь забавляется с ней и вряд ли сможет одолеть Бриана в битве. Когда Бриан одержит победу над Малахи, Гормлайт станет его женой, ибо он никогда не отступает от задуманного. А ненавидит он пуще всего язычников, жителей с озер и скальдов, восхваляющих других властителей. В своей ненависти и жадности он неукротим, и ничем его не унять. Так что, поскольку вы люди с озер и к тому же язычники, я бы не советовал вам приближаться к нему. Не хотелось бы, чтобы вас убили.

Викинги внимательно выслушали монаха и согласились, что торговля с Брианом не сулит ничего хорошего. Орм заключил:

– Видать, Иаков-звонарь хорошо нам помог, направив к вашему острову, а не во владения конунга Бриана.

– Колокол святого Финньяна тоже сыграл свою роль, – добавил монах. – Ну а теперь, когда вы убедились, как святые помогают даже язычникам, не пора ли вам уверовать в Бога и принять христианство?

Орм ответил, что над этим он особо не задумывался и не видит прямой необходимости в подобном шаге.

– Возможно, это гораздо важнее, чем тебе кажется, – произнес монах. – До наступления Судного дня, когда Христос явится для суда над всеми живущими, осталось всего лишь двенадцать лет. До этого момента все должны принять крещение, и будет неразумно оставаться в числе последних. Все больше людей отворачиваются от старой веры. Пришествие Спасителя, несомненно, близко, поскольку Харальд, датский правитель, один из самых ярых приверженцев язычества, принял христианство. Пришло время и тебе последовать его примеру, отвернуться от ложных богов и обрести истинную веру.

Слова монаха вызвали изумление у Орма и его товарищей. Несколько человек даже начали громко смеяться, похлопывая себя по бедрам.

– Сейчас он нам расскажет, – заметил Токи, – как конунг сам стал таким же монахом и лишился волос на голове.

– Мы странствовали по свету, – ответил Орм, – в то время как ты находился в уединении с братьями. И ты пытаешься сообщить нам новости, которые, по твоим словам, важнее наших собственных? Поверить в то, что Харальд обратился в христианство, трудно. Скорее всего, кто-то из моряков подшутил над тобой, зная твою наивность.

Однако монах настаивал на правдивости своих слов. Он утверждал, что весть была передана их епископом во время его визита два года назад. После этого семь воскресений подряд они молились за тех христиан, чьи дома подверглись нападениям викингов, восхваляли Иисуса и благодарили за Его победу над иноверцами.

Эти слова заставили людей задуматься, но поверить в услышанное было непросто.

– Он же потомок самого Одина, – шептались они, обмениваясь взглядами. – Как он мог обратиться к другому богу?

– Всю жизнь его хранила невероятная фортуна, – шептались вокруг, – дарованная Эйснером. Его ладьи уходили в набеги на христианские земли и возвращались, полные добычи. Зачем ему понадобился христианский бог?

Они сидели, потрясенные, лишь качая головами в неверии.

– Он состарился, – пробормотал Ульв Волчий Оскал, – и, возможно, впал в маразм, подобно Ани конунгу Уппсалы. Ведь вожди пьют больше меда и имеют больше жен, чем простой люд, а это с годами так изматывает человека, что его рассудок туманится и он теряет связь с реальностью. Но конунги вольны делать все, что им вздумается, даже когда их покидает мудрость. Потому-то конунга Харальда и обратили в новую веру.

Все согласно закивали, вспоминая случаи о людях, которые на старости лет становились чудными и доставляли родным немало хлопот своими выходками. Все согласились, что незавидна участь того, кто доживет до потери зубов и помрачения разума. Монахи возразили, что их ждут заботы посерьезнее, когда через дюжину лет наступит Судный день. Но викинги ответили, что разберутся с этим, когда придет время, а пока не намерены обращаться ко Христу, страшась лишь Его суда.

Орму и без того было над чем поразмыслить, так как ему нужно было принять решение, куда разумнее будет повернуть, раз путь на внутренние торги был отрезан.

После недолгой паузы он произнес:

– Легко быть вождем, когда есть добыча на раздел и кубок, который тебе наполняют первым. Но это не столь заманчиво, когда ответственность за других давит на плечи, а у меня пока нет четкого плана. Одно очевидно: нам необходимо отплыть без промедления, ведь невольники готовы, и любая задержка лишь усложнит наше плавание. Мне думается, нам стоит взять курс к конунгу Харальду. При его дворе всегда найдутся богатые люди, готовые щедро заплатить за рабов. А если слухи о его обращении в христианство правдивы, у нас припасен ценный дар, который поможет снискать его расположение. Лично я предпочту стать его дружинником, нежели оставаться младшим сыном в доме отца – если, конечно, старик и мой брат Одд еще живы, в чем я не уверен. А тем, кто торопится домой, будет проще добраться оттуда до Блекинге, когда мы честно поделим вырученные деньги. Главное, чтобы рабы выдержали плавание в холодных северных водах.

Затем он обратился к монахам с предложением об обмене. Они отдают все имеющиеся у них козьи шкуры и ненужную одежду, а он оставляет им двух самых слабых рабов, которые в любом случае не переживут путешествие. На берегу же они смогут окрепнуть и принести монахам пользу. Вдобавок он готов отдать им несколько серебряных монет, отчеканенных в Андалузии. Монахи от души рассмеялись, заявив, что это самая выгодная сделка между ирландцами и пришельцами с озер, хотя больше всего им хотелось бы заполучить колокол святого Иакова. Орм отказался, но в итоге сделка состоялась, и рабы получили зимнюю одежду.

В преддверии отплытия они закоптили рыбу и козье мясо, а также запаслись репой, выращенной монахами. Монахи дружелюбно помогали им во всем, не выражая недовольства из-за значительного уменьшения коз в их стаде. Больше их тревожила мысль о том, что священный колокол останется в руках язычников и что Орм и его люди не приняли христианство.

В момент расставания они в последний раз попытались донести до слушателей правду о Христе, святом Финньяне, грядущем Страшном суде и печальных последствиях, ожидающих тех, кто не примет истинную веру. Орм парировал, что сейчас у него совсем нет времени на подобные разговоры. Он подчеркнул, что был бы никудышным вождем, если бы покинул их, щедро не отблагодарив за оказанное ему и его спутникам гостеприимство. С этими словами он залез в кошель, висевший на поясе, извлек оттуда три золотых слитка и протянул монахам.

Токи, увидев это, громко рассмеялся, но затем заявил, что он не менее богат, чем Орм, и собирается посвататься в один из знатных домов Листера, чтобы стать уважаемым человеком в тех краях. Он также вручил изумленным монахам три золотые монеты, демонстрируя свою щедрость. Остальные, не желая отставать от предводителей, тоже одарили старцев, но более скромными дарами.

Исключением стал лишь Ульв Волчий Оскал. Над его жадностью посмеивались, но он в ответ лишь криво усмехался, поглаживая бороду.

– Я не вождь, – заявил он, – к тому же я старею. Ни одна женщина, а тем более девушка, не захочет выйти за меня замуж и принести в приданое богатый дом. Так что я просто бережлив, а не скуп.

После того как пленники оказались на борту, их заковали в цепи у весел, и Орм покинул остров Святого Финньяна, взяв курс на восток, вдоль ирландского берега. Ветер был сильным и попутным, позволяя им быстро продвигаться. Осенняя непогода терзала всех, даже укрытых козьими шкурами, ведь люди Орма, привыкшие к теплу южных земель, теперь промерзали до костей под порывами ветра.

Несмотря на трудности, команда сохраняла бодрость духа, чувствуя приближение к родным берегам. Однако они не теряли бдительности, опасаясь встречи с соотечественниками. Монахи рассказывали, что, после того как Ирландия, благодаря королю Бриану, перестала привлекать викингов, их корабли стали чаще замечать у берегов Англии.

Чтобы избежать нежелательных столкновений, Орм приказал держаться подальше от берега при прохождении Ла-Манша. Удача сопутствовала им, и они не встретили ни одного судна. Выйдя в открытое море, они долго шли вперед, пока не увидели берега Ютландии. Холодные брызги волн обдавали их, но моряки смеялись от радости, вновь видя землю Дании и узнавая знакомые ориентиры, увиденные ими когда-то, когда они плыли на юг с Кроком.

Обогнув Сконе, они повернули на юг. Земля находилась с подветренной стороны, и рабам вновь пришлось изо всех сил грести под мерные удары колокола святого Иакова. Орм переговорил с рыбаками на попутных лодках и узнал, скоро ли они доберутся до Еллинге, где правил конунг Харальд Синезубый. После этого они почистили оружие и привели в порядок одежду, чтобы предстать перед правителем в достойном виде.

На рассвете они достигли Еллинге и пришвартовались у свай пристани. Впереди высился окруженный частоколом замок короля. Несколько лачуг располагались вдоль пристани; из них выходили жители, с любопытством разглядывая Орма и его спутников, чей вид выдавал в них иноземцев. Викинги, используя ту же систему помоста и катков, что и в Астурии, переместили колокол на берег. Вскоре вокруг собралось множество изумленных зрителей, желавших увидеть диковину и узнать о происхождении чужаков. Орм и его воины с удивлением обнаружили, что все вокруг говорят на их родном наречии. Рабов освободили от цепей, но связали веревками, чтобы они тащили колокол к королевскому замку.

Вдруг с холма, где располагался замок, послышались крики, и к ним сбежал тучный мужчина в плаще с капюшоном. Безбородый, с серебряным крестом на груди, он выражал крайнюю тревогу. Добравшись до лачуг, он, задыхаясь, раскинул руки и возопил:

– Пиявки! Пиявки! Нет ли здесь милосердного человека, у кого есть пиявки? Мне срочно нужны свежие пиявки!

Сначала его приняли за чужестранца, но он говорил на чистом датском языке, хоть и с трудом из-за бега.

– Пиявки в замке ослабели, не сосут кровь, – продолжал он, тяжело дыша, – а при зубной боли ему помогают только они. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, неужели ни у кого нет пиявок?

В лачугах ни у кого не оказалось пиявок, и толстый священник в отчаянии застонал. К этому времени он добежал до пристани, где стоял корабль Орма, и внезапно заметил колокол и окруживших его людей. Глаза священника загорелись, и он бросился к ним, чтобы рассмотреть колокол поближе.

– Что это такое?! – воскликнул он в изумлении. – Колокол! Неужели это священный колокол? Мне это снится? Подлинный колокол или дьявольское наваждение? Как он оказался здесь, в этом мрачном краю, где властвует зло? Никогда не видел ничего подобного, даже в самом роскошном соборе в Ворсме!

– Мы зовем его Иаковом в честь апостола, – спокойно пояснил Орм. – Привезли его из церкви апостола в Астурии. До нас дошли слухи, что конунг Харальд принял христианство, и мы решили, что такой подарок будет ему приятен.

– Чудо! Невероятное чудо! – завопил священник, слезы брызнули из его глаз, он вознес руки к небу. – Божьи ангелы услышали наши молитвы в трудный час, когда мы измучились от бессилия пиявок. Но это исцеление во сто крат лучше! Скорее! Нельзя терять ни минуты, боль его невыносима!

Рабы с трудом перетаскивали колокол, а священник без устали призывал народ приложить усилия и как можно скорее доставить колокол в замок. Он говорил без умолку, словно разум оставил его, утирал слезы и смотрел в небо, произнося что-то на непонятном языке. Орм и его спутники предположили, что у конунга Харальда зубная боль, но не понимали, как колокол может помочь. Священник же бормотал, что они посланники божьи, и говорил, что теперь все наладится.

– Слава Всевышнему, зубов осталось не так много, – проговорил он, – но оставшиеся доставляют нам не меньше хлопот, чем все дьявольские ухищрения в этом варварском краю. Несмотря на его преклонный возраст, зубы часто болят, кроме двух синих, и в такие дни к нему лучше не подходить, потому что он не перестает кощунствовать. Этим летом коренной зуб довел его до такого состояния, что он чуть не отправил брата Вилибальда в сонм великомучеников, ударив его тяжелым распятием по голове, предназначенным для утешения, а не для нанесения увечий. Благодарение Господу, брат Вилибальд оправился от недуга, хотя слабость и головокружение мучили его долгие недели. Мы вверили себя воле Божьей, прибыв с епископом Поппо в эти сумрачные земли, чтобы нести свет Евангелия и даровать исцеление страждущим. Но стать мучениками из-за проблем с зубами – увольте. Даже вырвать больной зуб нам возбраняется под страхом сурового наказания, дабы не уподобиться одному шведскому конунгу, покинувшему этот мир, потягивая молоко из рога. Теперь вам понятны наши трудности и опасности, сопутствующие ревностному распространению истинной веры. Брат Вилибальд – главный знаток врачевания во всей бременской епархии, и я, брат Маттиас, регент, тоже упражняюсь в этом искусстве.

Он перевел дыхание, вытер пот со лба и поторопил рабов. Затем продолжил:

– Но главная проблема в этой земле – отсутствие святых мощей, необходимых для исцеления. Нет даже малого зуба святого Лазаря, облегчающего страдания, который можно найти повсюду в христианском мире! Миссионерам запрещено привозить с собой мощи, дабы не осквернили их руки язычников. Мы вынуждены полагаться на молитву, святой крест и известные нам методы врачевания, но этого порой недостаточно. И никто из нас не сможет исцелять души данов, пока не обретем святые мощи, но время для этого еще не пришло. Ибо, несмотря на то, что здесь были убиты три епископа и бесчисленное множество священнослужителей и тела некоторых из них захоронены по христианскому обряду, Церковь заповедала не тревожить останки епископов и великомучеников до истечения тридцати шести лет со дня погребения. Но когда этот срок настанет, потребность в целителях, вероятно, отпадет сама собой.

Голова его качнулась, а губы прошептали что-то печальное, обращенное к себе, но вскоре он снова взбодрился.

– Теперь мне открылось, – продолжил он, – что Господь готовил нас к чему-то невероятному, и теперь мы с братом Вилибальдом ощутим облегчение. Да, я нигде не читал, чтобы святой Иаков лечил зубы, но колокол, доставленный прямо с его захоронения, должен иметь такую мощь, что перед ним отступит любая напасть, включая зубную боль. Поэтому, вождь, я убежден, что само провидение направило вас ко мне, брату Вилибальду и всем верующим в этой земле.

– Уважаемый господин, – произнес Орм, – как колокол может избавить от зубной боли? Мы, мои воины, путешествовали по разным землям и видели много диковинного, но о таком чуде еще не слышали.

– Как нам, опытным врачевателям, известно, – ответил брат Маттиас, – есть два верных способа избавиться от зубной боли. Лично я, и, думаю, брат Вилибальд со мной согласится, верю в силу старинного рецепта святого Григория. Скоро вы сами сможете в этом убедиться.

В этот момент они достигли земляной насыпи, окруженной частоколом, и старый привратник распахнул ворота, в то время как стража затрубила в рог, сигнализируя о прибытии гостей. Брат Маттиас шел впереди, радостно воспевая псалом Vexilla regis prodeunt[4]. Вслед за ним двигались Орм и Токи в сопровождении рабов, которые вместе с несколькими провожатыми тянули колокол от самой пристани.

За ограждением располагались многочисленные жилища, принадлежавшие приближенным конунга. Конунг Харальд жил гораздо роскошнее своего отца, не скрывая своего богатства. Он значительно расширил и без того огромный пиршественный зал, построенный еще конунгом Гормом, придав ему еще больше великолепия, а также воздвиг длинные дома для слуг и гостей. Завершение строительства кухонь и пивоварен восхвалялось скальдами, и знающие люди говорили, что они превосходят размерами даже кухню и пивоварню конунга в Уппсале. Брат Маттиас провел их прямо к покоям конунга, ибо, состарившись, Харальд проводил большую часть своего времени с женщинами или занимаясь своими сокровищами.

Этот высокий и просторный дом стал гораздо больше, чем прежде, поскольку епископ Поппо убедил конунга Харальда вести благочестивую христианскую жизнь. Конунг отказался от большей части своих наложниц, оставив лишь несколько самых молодых. Его прежние женщины, родившие ему детей, теперь жили за пределами крепостных стен. Но в это утро в доме царила суета, и множество мужчин и женщин в беспокойстве сновали по дому. Некоторые из них остановились, чтобы посмотреть на приближающуюся толпу, пытаясь понять, что это за люди. Но брат Маттиас, оборвав пение псалма, вошел в дом конунга, и следом за ним прошли Орм и Токи.

– Брат Вилибальд! Благодарствуй Господа, конунг, – воскликнул он, – ибо свершилось чудо! Боль твоя скоро отступит! Я словно Саул, сын Киса, отправился за обыденным, а обрел священное.

Пока воины Орма вносили колокол в покои правителя, брат Маттиас увлеченно пересказывал события. Орм и его дружина приветствовали конунга Харальда, разглядывая его с неприкрытым интересом. Имя его было у всех на слуху с давних пор, и видеть его постаревшим и немощным было удивительно.

Королевское ложе стояло у торцевой стены, лицом к входу. Высокое, заваленное подушками и шкурами, оно было достаточно широким, чтобы вместить нескольких человек. Конунг Харальд сидел на краю, окруженный подушками, в мантии с выдровым мехом и желтой вязаной шапке. У его ног грелись угли в жаровне, а две молодые служанки растирали его ноги, пытаясь согреть их.

Даже несведущий человек с первого взгляда понял бы, что перед ним великий правитель. В его округлившихся глазах читалось предчувствие страданий. Он окинул взглядом присутствующих, но взгляд его задержался на колоколе. Мало обращая внимания на происходящее, он дышал тяжело и прерывисто, словно боль на миг отступила, но он ожидал ее возвращения.

Неимоверно тучный, с мощным сложением тела, он выделялся обширной грудью и внушительным животом. Его лицо, крупное и багровое, отличалось лоснящейся, гладкой кожей. Хотя волосы его были абсолютно белыми, густая борода, сплетенная в косы и лежащая на груди, сохраняла желтовато-серый оттенок, а тонкая прядь, ниспадающая от нижней губы, была полностью желтой, лишенной седины. Рот постоянно увлажнялся от лекарств, принимаемых для облегчения боли, и оба его выдающихся зуба, известные своей длиной и синеватым отливом, сияли ярче обычного, напоминая клыки матерого вепря. Глаза его были выпучены и покраснели, но в их глубине, в широкой лобной кости и густых седых бровях чувствовалось грозное величие.

Епископ Поппо не присутствовал при этом, поскольку провел всю ночь у постели конунга, вознося молитвы. Он также был вынужден выслушивать ужасающие угрозы и богохульства, вырывавшиеся из уст конунга в периоды особенно острой боли, и к утру окончательно обессилел, отправившись отдохнуть. Однако брат Вилибальд, который вместе с братом Маттиасом всю ночь готовил и испытывал различные целебные средства, оставался бодрым и полным сил. Это был маленький, иссохший человек с крупным носом, плотно сжатыми губами и заметным красным шрамом на лбу. Он внимательно кивал, слушая рассказ брата Маттиаса о произошедшем, и вскинул руки к голове, увидев в дверях колокол.

– Воистину, это чудо! – воскликнул он звонким и радостным голосом. – Подобно тому, как вороны приносили пищу пророку Илии в пустыне, эти путники явились к нам для спасения, принеся помощь с небес. Исцеление словом и молитвой давало лишь кратковременное облегчение, ибо боль возвращалась, как только наш господин открывал рот. Так продолжалось всю ночь. Но теперь у нас есть шанс исцелить его! Прежде всего, брат Маттиас, тщательно омой колокол святой водой, затем переверни его набок и очисти его внутреннюю часть, ибо я не вижу на поверхности необходимой нам пыли. Я затем смешаю эту пыль с остальными ингредиентами лекарства.

Монахи перевернули колокол, и брат Маттиас тщательно очистил внутреннюю часть от пыли освященной тканью, отжав грязную, почти черную воду в подставленную чашу, что очень порадовало брата Вилибальда. Затем Вилибальд приступил к приготовлению лекарства, попутно объясняя процесс заинтересованным наблюдателям.

– Старинный рецепт святого Григория особенно хорош в таких ситуациях, – говорил он. – Он прост, и в нем нет секретных ингредиентов. Сок терновника, кабанья желчь, селитра, бычья кровь, немного хрена и несколько капель можжевеловой воды смешиваются с равным количеством святой воды, которой были омыты мощи. Смесь следует держать во рту, пока не будут прочитаны три стиха из псалма. Это повторяется трижды. Это лучшее средство от зубной боли, известное лекарям. И оно всегда помогает, если, конечно, мощи достаточно крепки. Апулианские врачеватели времен императора Отто считали, что лягушачья кровь эффективнее бычьей, но сейчас так мало кто думает. К тому же зимой достать лягушачью кровь довольно трудно.

Он достал из сундука две железные бутылки, открыл их, понюхал, покачал головой и отправил слуг на кухню за свежей желчью и бычьей кровью.

– В таких случаях нужно использовать только лучшее, – заметил он, – особенно когда у нас есть такие чудодейственные мощи. Необходимо, чтобы и остальные ингредиенты были на высоте.

Прошло некоторое время, и, похоже, страдания конунга Харальда несколько утихли. Он окинул взглядом Орма и Токи, явно удивленный появлением незнакомцев в чужеземном облачении. На них по-прежнему были красные плащи и резные щиты Альманзора, а шлемы закрывали большую часть лица, спускаясь до щек и шеи. Жестом он подозвал их к себе.

– Кто вы такие? – вопросил он.

– Мы твои подданные, конунг Харальд, – ответил Орм. – Мы прибыли из Андалузии, где служили Альманзору, могущественному правителю Кордовы, но произошла ссора, и пролилась кровь. Крок из Листера возглавлял нас, когда мы отправились в плавание на трех драккарах. Многие пали, включая и его самого. Я – Орм, сын Тости, вождя из Холмов в Сконе, и мы привезли тебе этот колокол. Услышав, что ты принял христианство, государь, мы решили, что это будет подходящий дар. Не знаю, обладает ли он целебными свойствами, но в море он не раз нас выручал. Это самый большой из колоколов на могиле святого Иакова в Астурии, где мы побывали с нашим господином Альманзором, который очень дорожил этим колоколом.

Конунг Харальд молчаливо кивнул, но одна из двух женщин, сидевших у его ног, обернулась, взглянула на Орма и Токи и торопливо прошептала на арабском:

– Во имя Аллаха, милостивого и милосердного! Вы служили Альманзору?

Оба были поражены, услышав этот язык в стенах двора конунга Харальда. Она отличалась красотой: большие карие глаза, широко посаженные на бледном лице, и иссиня-черные волосы, ниспадающие двумя тяжелыми косами на грудь. Токи не был знатоком арабского, но, соскучившись по женской речи, рискнул вставить слово:

– Ты родом из Андалузии, – проговорил он. – Я встречал там немало женщин, похожих на тебя, но ни одна не сравнится с твоей красотой.

Она быстро одарила его улыбкой, сверкнув белыми зубами, но тут же печально опустила взгляд.

– Незнакомец, говорящий на моем наречии, – промолвила она тихим голосом, – ты видишь, к чему привела меня моя красота. Я, рожденная в знатном роду, теперь рабыня у диких варваров, которые надругались надо мной, сорвав покрывало, и должна массировать гноящиеся ступни старого Синезубого. В этом краю лишь холод и тьма, звериные шкуры и паразиты, да пища, которую отвергли бы даже собаки Севильи. Лишь в Аллахе я черпаю утешение в своей горькой судьбе, к которой привела меня моя привлекательность.

– Полагаю, ты достойна лучшего, чем эта работа, – заметил Токи. – Тебе нужен человек, который предложит тебе что-то более достойное, чем собственные пальцы ног.

Несмотря на навернувшиеся слезы, она вновь одарила его сияющей улыбкой. В этот момент конунг Харальд в ярости прогремел:

– Кто ты такой, чтобы шептаться с моими женами?

– Я Токи, сын Серой Чайки из Листера, – отозвался тот. – Лишь меч и острый язык – вот мое богатство. Я не имел намерения проявить неуважение, обратившись к твоей женщине, государь. Она спросила о колоколе, и я ответил ей, а она заметила, что этот дар принесет тебе столько же радости, сколько и она сама, и будет не менее полезен.

Конунг хотел что-то возразить, но внезапно его лицо потемнело, он издал звериный рев и рухнул навзничь на подушки, уронив двух юных девушек, сидевших у его ног. Невыносимая боль вернулась вновь.

В покоях возникло смятение, и ближайшие к ложу конунга люди отступили на несколько шагов, готовясь к опасности. Но брат Вилибальд, приготовив лекарство, смело приблизился к правителю с улыбкой и приободряющими словами.

– Сейчас, сейчас, ваше величество! – проговорил он, осеняя крестным знамением сперва конунга, а затем чашу с зельем. Другой рукой он взял небольшую роговую ложку и торжественно произнес:

Мучительная боль терзает тебя,утолим ее живительной влагой.Забудешь ты про страдания.Конунг вперил взгляд в его лицо, посмотрел на чашу, злобно фыркнул, тряхнул головой, издал стон и, обуянный гневом, прорычал:

– Убирайся, служитель культа! Исчезни с глаз долой со своими молитвами и дарами веры! Хальбьерн, Арнкель, Грим! Берите топоры и прикончите эту вошь!

Однако народ, привыкший к подобным приказам, остался безучастен. Брат Вилибальд, не страшась, снова обратился к правителю:

– Прошу, государь, успокойтесь, присядьте и попробуйте напиток, ибо он наделен божественной силой. Всего три ложки, владыка, и вам даже не нужно будет их глотать. Пой, брат Маттиас!

Брат Маттиас, стоявший за Вилибальдом с большим крестом, начал петь священный гимн:

Solve vincla revisprofer lumen caecis,mala nostra pelle,bona cuncta posce[5].Казалось, конунг сдался, поскольку безропотно позволил приподнять себя на подушках. В тишине замершей опочивальни брат Вилибальд поспешно поднес ложку с лекарством к его губам. Приняв питье, конунг покраснел, но не разжал губ. После исполнения трех стихов он послушно выплюнул содержимое, и брат Вилибальд, не останавливая пения, предложил ему следующую порцию.

Впоследствии все свидетели этого события единодушно утверждали, что не прошло и нескольких мгновений после второй ложки, и гимн еще не был завершен, как конунг сомкнул веки, застыв неподвижно. Затем он вновь открыл глаза, выплюнул жидкость, шумно вздохнул и попросил пива. Брат Вилибальд, прервав пение, с беспокойством склонился над ним.

– Вам лучше, государь? Боль отступила?

– Отступила, – произнес конунг, сплевывая повторно. – Твое зелье скверное на вкус, но, видно, помогает.

Брат Вилибальд вскинул руки в ликовании.

– Слава! – воскликнул он. – Чудо произошло! Святой Иаков услышал наши молитвы! Воздайте хвалу Господу, государь, ибо вас ждут лучшие дни! Зубные боли более не отравят ваш разум и не заставят тревожиться ваших верных слуг.

Конунг Харальд одобрительно качнул головой и провел рукой по бороде. Слуга поднес огромный кубок, и правитель, обхватив его обеими руками, прильнул к нему губами. Сначала пил маленькими глотками, словно опасаясь возвращения боли, потом смелее, пока не осушил до дна. Велел наполнить кубок снова и протянул его Орму.

– Пей, – велел конунг. – И прими нашу признательность за поддержку, оказанную нам.

Орм взял тяжелый кубок и начал жадно пить. Никогда прежде он не пробовал столь восхитительного пива – насыщенного, крепкого, доступного лишь конунгу. Он пил с наслаждением. Наблюдавший за ним Токи вздохнул и произнес:

Пересохло в горле давно,все там иссохло внутри.Знаешь, лекарь, и сам:пиво все исцелит.– Если ты скальд, – изрек конунг Харальд, – изволь выпить! А затем спой об этом вису.

И кубок вновь наполнили для Токи. Он пригубил, запрокинул голову и осушил его до дна. Все присутствующие согласились, что редко кто пил так быстро. Немного поразмыслив, смахнув пену с бороды, он громко произнес:

Жаждал, на веслах сидя,жаждал, сражаясь в сече.Слава наследнику Горма,что пива велел отведать!Присутствующие восхвалили вису Токи, и конунг Харальд добавил:

– Ныне мало осталось искусных скальдов, и еще меньше таких, кто может сложить вису, не корпя над ней часами. Многие приходили ко мне, утомляли хвалебными песнями, проедали запасы, но не могли сказать ничего нового. Я же люблю тех, чьи висы рождаются легко и развлекают меня в дни пиров. Ты, Токи из Листера, самый одаренный скальд из всех, кого я слышал со времен Эйнара Скалаглама и Вигфуса, сына Глума Убийцы. Вы оба отпразднуете у меня Йоль вместе со своими людьми. Я угощу вас лучшим пивом, ибо вы заслужили это своим даром.

Затем конунг Харальд широко зевнул, измученный бессонной ночью. Он закутался в меха, устроился поудобнее и приготовился ко сну, а две молодые женщины легли по бокам. Его укрыли шкурами, а братья Маттиас и Вилибальд перекрестили его изголовье и прошептали молитвы. Затем все покинули покои, и постельничий конунга принялся ходить по двору замка, трижды возглашая: «Конунг Дании спит!»

Глава девятая. Конунг Харальд Синезубый справляет праздник Йоль

В Еллинге съехалось множество знатных родов со всего севера, чтобы разделить с конунгом Харальдом радость Йоля, отчего пиршественные залы и покои были переполнены. Однако Орма и его дружину это не огорчило, ведь они успели выгодно продать рабов еще до начала торжеств. После честного раздела выручки воины Орма воспрянули духом, почувствовав себя свободными и обеспеченными. В мыслях они уже возвращались в Листер, гадая, вернулись ли корабли Берси из похода Крока или же им одним удалось выжить. При этом никто из людей Орма не был против того, чтобы остаться до конца празднования: оказанная им честь только приумножала их славу. Почетным гостем на празднике был конунг Свейн Вилобородый, сын Харальда, прибывший из Хедебю с внушительной свитой. Как и другие сыновья Харальда, Свейн был рожден от наложницы, поэтому отношения с отцом были натянутыми. Каждый Йоль Свейн приезжал в Еллинге не просто так: нередко именно во время этого праздника, когда еды в избытке, а пиво крепче обычного, старики умирали прямо за столом или в постели. Так было и с конунгом Гормом, который, объевшись праздничной свининой, два дня провел без сознания, а затем скончался. Свейн желал быть поближе к казне на случай, если с отцом случится подобное. Несколько лет подряд его походы не приносили добычи, и с каждым годом его нетерпение росло. Его люди были грубы и высокомерны, из-за чего не ладили с домочадцами Харальда, особенно после того, как тот принял христианство, которому последовали многие из его приближенных. Свейн же оставался верен старым богам, насмехаясь над обращением отца, предрекая данам горькое разочарование. Однако в Еллинге Свейн не позволял себе открыто высказывать свое мнение, зная вспыльчивый нрав Харальда. Приветствуя друг друга, отец и сын обменялись лишь дежурными фразами и не поднимали бокалы друг за друга, ограничившись формальными знаками внимания согласно обычаю.

В канун Рождества разыгралась снежная буря, которая, утихнув, сменилась периодом безветрия. В рождественское утро, во время богослужения, когда пар от кухонь, где вовсю шли приготовления к праздничному пиру, окутывал двор замка, к берегу на веслах причалил крупный корабль, прибывший с юга. Его парус был сильно потрепан, а весла покрылись толстым слоем льда. Конунг Харальд, присутствовавший на службе, получил известие о прибытии корабля и, движимый любопытством, поднялся, чтобы взглянуть на нежданных гостей. Это был высокий корабль, с носом, украшенным красным драконом, чья пасть из-за морской стужи обледенела. С корабля на берег сходили люди, чья одежда была покрыта ледяной коркой, среди них выделялись две высокие фигуры: предводитель в синем плаще и человек в красном одеянии. Конунг Харальд, всматриваясь в прибывших, произнес:

– Вид у них как у йомсвикингов. Хотя, может быть, это и шведы – смельчаки, раз прибывают к конунгу данов без щита на мачте. На такое способны лишь трое: Скеглар Тости, Вагн Акисон и Стюрбьерн. К тому же они не сняли с корабля голову дракона, зная, что этого не любят береговые тролли. На это осмелятся только Вагн и Стюрбьерн. По кораблю я вижу, что предводитель не испугался вчерашнего шторма, а от бури не уклонится лишь один человек. Должно быть, это мой зять Стюрбьерн, которого я не видел четыре года. Человек в синем плаще – это наверняка Стюрбьерн, поклявшийся носить синее до тех пор, пока не отнимет свое наследство у конунга Эйрика. Кто же второй, такой же высокий? Вероятно, один из сыновей Струтхаральда – они всегда отличались ростом и дружили со Стюрбьерном. Это не ярл Сигвальди, старший, ему сейчас не до Йоля после позора у Хьёрундарфьорда. Хеминг – в Англии. Остается Торкель Высокий, скорее всего, это он.

Так конунг Харальд поделился своим проницательным заключением. И как только незнакомцы приблизились к крепости, его правота подтвердилась. Король почувствовал прилив сил, так как был в подавленном состоянии с момента прибытия Свейна Вилобородого. Он сердечно приветствовал Стюрбьерна и Торкеля, отдал распоряжение приготовить баню и предложил всем гостям подогретое пиво. «Даже самым доблестным воинам, – заявил он, – нужно согреться после такого перехода. Не зря говорили в старину: горячее пиво – замерзшему, горячее пиво – уставшему». Многие из людей Стюрбьерна были настолько истощены дорогой, что едва держались на ногах, но, получив кубки с пивом, нашли достаточно сил, чтобы поднести их ко рту, не пролив ни капли.

– Попарьтесь в бане, отдохните, – произнес конунг Харальд, – и мы начнем праздновать Йоль. И я буду рад этому, ведь теперь почетное место займет не только мой сын.

– Вилобородый здесь? – спросил Стюрбьерн, осматриваясь. – Я был бы рад обменяться с ним парой слов.

– Он надеется увидеть, как я захлебнусь пивом, – ответил конунг. – Именно за этим он и приехал. Но если я и умру во время Йоля, то только от нежелания лицезреть его противную физиономию. У тебя будет время поговорить с ним. А сейчас скажи мне: была ли между вами пролита кровь?

– Кровь еще не пролита, – возразил Стюрбьерн, – но я не уверен, что столкновения удастся избежать в будущем. Он обещал мне поддержку в виде кораблей и воинов для похода против моих родственников в Уппсале, но пока ни один драккар не прибыл.

– В дни священного торжества не место кровопролитию в моем доме, – изрек конунг Харальд. – Ты должен понять это, каким бы ни было твое стремление к раздору. Я ныне поклоняюсь Христу, и Он благоволит мне, Он не допустит вражды ни в Рождество, ни в святые дни после него.

– Я изгнан из своих земель, – ответил Стюрбьерн, – и не могу позволить себе роскошь соблюдать мир, ибо лучше быть вороном, чем гниющим трупом, которым тот питается. Но поскольку я твой гость, я не стану проливать кровь, какие бы боги ни покровительствовали этому пиру, ибо ты всегда был мне добрым тестем, и у меня не было причин для ссоры с тобой. Но я принес тебе скорбную весть: твоя дочь, Тюра, скончалась. Я бы предпочел приехать с более радостными известиями.

– Это поистине горестное известие, – отозвался конунг Харальд. – Отчего же она умерла?

– Она разгневалась, – пояснил Стюрбьерн, – из-за моей новой наложницы из земли вендов. Ярость снедала ее, она начала кашлять кровью, затем стала угасать и вскоре умерла. В остальном Тюра была мне верной женой.

– Я замечал, – сказал конунг Харальд, – что юные менее ценят жизнь, чем старцы. Но мы не позволим скорби омрачить наши сердца и испортить празднование Йоля. В любом случае у меня осталось достаточно дочерей, о которых надо заботиться. Они выйдут замуж только за мужей благородных и прославленных подвигами, так что тебе недолго оставаться вдовцом, если какая-нибудь из них приглянется тебе. Ты увидишь их всех. Боюсь только, будет сложно сохранить мир на празднике, если они узнают, что ты снова свободен.

– Кое-что другое занимает меня больше, чем женитьба, – ответил Стюрбьерн. – Но об этом мы поговорим позже.

Множество глаз, полных любопытства, выглядывали из дверных проемов и бойниц крепости, провожая Стюрбьерна и его дружину, направлявшихся к бане. Не многие оказывали ему радушный прием, ведь он славился как один из величайших и могущественных воинов, когда-либо ступавших на северную землю, со времен легендарных сыновей Рагнара Кожаные Штаны. У Стюрбьерна была короткая светлая борода и тусклые, словно выцветшие, голубые глаза. Те, кто видел его впервые, перешептывались в удивлении, находя его фигуру неожиданно стройной и узкой в плечах. Все знали о его неимоверной силе, способной рассекать щиты, словно хлебные буханки, и разрубать воинов в доспехах от шеи до бедер его знаменитым мечом, прозванным Колыбельной Песнью. Мудрецы говорили, что ему помогает древнее благословение конунгов Уппсалы, многократно умножая его силу во всех начинаниях, принося удачу. Но также была известна и темная сторона – родовое проклятие, из-за которого он стал правителем без владений и часто впадал в приступы глубокой тоски и печали. В такие моменты он отстранялся от общества, проводя дни в одиночестве, грустно вздыхая и тихо разговаривая сам с собой. Он подпускал к себе только женщин, расчесывающих его волосы, и старого арфиста, который приносил ему пиво и играл печальные мелодии. Но когда приступ тоски отпускал Стюрбьерна, он вновь жаждал морских походов и сражений, безрассудно игнорируя неблагоприятную погоду и выматывая своих самых сильных воинов до предела.

Поэтому его боялись больше, чем любого другого вождя на севере, словно он обладал силой и величием богов. Некоторые верили, что в будущем, достигнув вершины славы, он отправится в Миклагард, примет императорскую корону и на своих устрашающих кораблях совершит победоносное плавание вокруг Края земли. Другие утверждали, что видят в его глазах предзнаменование скорой смерти.

Тем временем в пиршественном зале конунга Харальда все было готово к празднованию Йоля, и воины расселись на скамьях. Женщинам не дозволялось присутствовать на пиру, где мужчины соревновались в количестве выпитого пива. Конунг полагал, что и без того трудно сохранить мир между мужчинами, а если женщины начнут хвастаться своими кубками, задача станет намного сложнее. Когда все заняли свои места, главный слуга громко объявил, что по воле Господа Иисуса Христа и конунга Харальда в зале должен царить мир, и острое оружие можно использовать только для нарезания пищи. Любой порез, удар или рана, нанесенные оружием, кубком, костью, деревянной посудой, ковшом или кулаком, будут считаться преднамеренным нападением, святотатством и тяжким преступлением, за которое виновный будет брошен в воду с камнем на шее. Все оружие, кроме ножей, должно было оставаться у входа в зал. Только почетным гостям, сидящим за столом конунга Харальда, разрешалось иметь при себе меч, поскольку от них ожидалось умение держать себя в руках, даже будучи пьяными.

Просторный зал без труда вмещал шесть сотен человек. В центре возвышался стол конунга Харальда, за которым восседали тридцать наиболее уважаемых гостей. Остальные столы тянулись вдоль всего помещения. Стюрбьерну было отведено место справа от конунга, а епископу Поппо – слева. Напротив Харальда сидел конунг Свейн, а по обе стороны от него – Торкель Высокий и краснолицый лысый старик с Малых островов по имени Сибби. Остальные гости были рассажены в соответствии со своим статусом и происхождением, по личному указанию конунга Харальда. Орм и Токи, хоть и не считались знатными вождями, получили неожиданно почетные места. Конунг Харальд был благодарен им за колокол и восхищался стихами Токи. Орм сидел в трех местах от епископа, а Токи – в четырех, поскольку Орм убедил конунга посадить его рядом с другом на случай, если тот слишком увлечется пивом и станет буйным. Напротив них располагались приближенные конунга Свейна.

Епископ начал молитву, но конунг Харальд велел ему закончить поскорее. Затем все трижды подняли и выпили кубки: в честь Христа, за удачу конунга Харальда и за возвращение солнца[6]. Даже те гости, которые не были христианами, поддержали тост за Христа, желая поскорее приступить к пиву. Впрочем, некоторые из них, прежде чем сделать глоток, тайком чертили на кубках символ молота и шептали имя Тора. Когда пили за удачу конунга Харальда, конунг Свейн внезапно закашлялся, подавившись пивом. Стюрбьерн поинтересовался, не слишком ли крепок напиток и пришелся ли он тому по вкусу.

Затем на столы вынесли жареную свинину. В зале воцарилась тишина, все перевели дух, многие ослабили пояса, готовясь к продолжению пира. И хотя ходили слухи, будто конунг Харальд в старости стал скупее на золото и серебро, никто из тех, кто праздновал Йоль в его замке, не мог упрекнуть его в недостатке мяса и пива. Каждый Йоль забивали сорок восемь откормленных желудями свиней, а если этого оказывалось недостаточно, гостей досыта кормили говядиной и бараниной – таков был обычай. Слуги из кухни выстраивались парами, неся большие дымящиеся котлы, за которыми следовал поднос с кровяной колбасой. Котлы устанавливали у столов, а мальчики-слуги, вооруженные длинными вилками, вылавливали огромные порции мяса и раздавали гостям по старшинству.

В дополнение к этому каждый получал пол-локтя кровяной колбасы, а затем на глиняных тарелках подавали хлебные лепешки и жареную репу. У каждого стола ставили бочонок пива, чтобы никто не остался с пустым кубком. Когда котел со свининой приблизился к Орму и Токи, они затихли, не сводя глаз с мальчика-слуги, вылавливающего куски мяса. С замиранием сердца они наблюдали, как тот извлек два прекрасных куска и положил им на тарелки. Они вспомнили, сколько прошло времени с тех пор, как они последний раз пробовали столь восхитительное блюдо, и дивились тому, как им удалось прожить столько лет в стране, где свинина была запрещена. Когда же появилась кровяная колбаса, у них на глаза навернулись слезы и Орм с Токи признались друг другу, что не ели ничего подобного с тех пор, как ходили в поход с Кроком.

– Это самый восхитительный аромат, который я когда-либо чувствовал, – прошептал Орм.

– Это свинина, приготовленная с тимьяном, – хрипло пробормотал Токи. Он с жадностью запихнул колбасу в рот, откусил крупный кусок и принялся старательно пережевывать. Затем, быстро обернувшись, он ухватил слугу за край одежды, когда тот собирался унести поднос к следующему столу, и обратился к нему:

– Если это не идет вразрез с волей конунга Харальда, дай мне еще колбасы – я долгие годы провел в Андалузии, где не готовят так превосходно, и все эти семь зим мечтал о кровяной колбасе, которой там не достать.

– Со мной случилось нечто похожее, – тихо произнес Орм.

Слуга усмехнулся и заверил их, что у конунга Харальда хватит колбасы на всех гостей. Затем он положил каждому на тарелку по солидному куску, после чего Орм и Токи с энтузиазмом принялись за трапезу.

Некоторое время за столом конунга и за остальными пиршественными столами воцарялось молчание, нарушаемое лишь просьбами о добавке пива или невнятным восхвалением конунга Харальда с набитым ртом. Справа от Орма восседал молодой человек, нарезавший мясо ножом с серебряной рукояткой, – с бледной кожей и длинными, тщательно причесанными светлыми волосами. Он был из свиты Торкеля Высокого и, судя по всему, знатного происхождения, поскольку его посадили за стол конунга, несмотря на отсутствие бороды. О его высоком статусе также свидетельствовали изысканный наряд и серебряный пояс для меча. Когда все насытились, он повернулся к Орму и произнес:

– Рад сидеть рядом с людьми, которые многое повидали. Мне кажется, я слышал, что вы и ваш спутник побывали в краях более отдаленных, чем большинство из нас, присутствующих здесь.

Орм подтвердил, что это правда, ибо они с Токи провели шесть лет в Испании.

– По ряду причин, – уточнил он, – наше странствие оказалось более долгим, чем мы рассчитывали, и, к сожалению, многие участники так и не вернутся домой.

– Должно быть, с вами произошло немало интересного, чем вы могли бы поделиться, – промолвил юноша. – Хоть я и не бывал в таких далеких землях, но недавно тоже участвовал в походе, из которого вернулись немногие.

Орм поинтересовался, кто он и о каком походе идет речь.

– Я родом из Борнхольма, – ответил тот. – Меня зовут Сигурд. Мой отец – Буи Толстый, наверняка вам о нем известно. Я был с ним в сражении при Хьёрундарфьорде, где он погиб, а меня вместе с Вагном Акисоном и другими взяли в плен. Если бы не мои длинные волосы, я бы сегодня не сидел здесь и не рассказывал вам эту историю, именно они сохранили мне жизнь, когда был отдан приказ казнить всех пленных.

К этому моменту многие гости насытились, а выпитое пиво сделало их более разговорчивыми. Токи, присоединившись к беседе, заметил, что рассказ борнхольмца звучит весьма необычно и многообещающе, ведь сам он всегда считал, что длинные волосы – это скорее недостаток, чем преимущество для воина. Торкель Высокий сидел и ковырял в зубах, как это делали лишь самые уважаемые и обходительные люди, повидавшие мир, – отвернувшись в сторону и прикрывая рот рукой. Он слышал разговор и заметил, что длинные волосы часто доставляют неудобства воинам, поэтому разумные люди всегда тщательно заплетают их, прежде чем надеть шлем. Он добавил, что Сигурд Буисон наверняка расскажет о том, как находчивый человек может превратить длину своих волос в некое преимущество, и выразил надежду на то, что всем в зале будет интересно услышать эту историю. К этому времени конунг Свейн заметно повеселел, хотя поначалу появление Стюрбьерна его опечалило. Он расслабленно развалился на троне, откинувшись на спинку, и обгладывал свиную ногу, кость от которой затем кинул прямо на солому, устилавшую пол. Он с удовольствием заметил, что конунг Харальд, увлеченный разговором со Стюрбьерном о женщинах, ест и пьет больше других. Конунг Свейн тоже прислушивался к разговору и вскоре подключился к нему, заметив, что мудрый воин не забывает и о бороде, ведь она, если сражение происходит в ветреный день, может закрыть ему обзор в самый ответственный момент, когда нужно отразить удар мечом или уклониться от летящего копья. Поэтому перед битвой он всегда заботится о том, чтобы борода была заплетена. А теперь он с нетерпением ждет рассказа Сигурда Буисона о том, как длинные волосы спасли ему жизнь, ведь людям, участвовавшим в битве у Хьёрундарфьорда, обычно есть что рассказать.

Епископ Поппо явно переоценил свои силы, не рассчитав с угощениями, а хмель вызвал у него приступ икоты. Превозмогая дискомфорт, он попытался поддержать беседу, выразив желание поведать историю о принце Авессаломе, чьи роскошные волосы стали причиной трагической гибели. «Эта история, – уточнил он, – не только занимательна, но и содержит важный урок, и ее можно найти в Священном Писании». Однако конунг Свейн резко оборвал его, посоветовав Поппо оставить подобные сказки для женщин и детей, если у тех еще найдется терпение его слушать. Вспыхнула небольшая словесная перепалка, но конунг Харальд вмешался:

– На таком празднике, как наш, который длится уже шестой день, у каждого будет достаточно времени, чтобы поделиться своей историей. Нет ничего лучше, чем наслаждаться хорошим рассказом после первой трапезы, когда кубок еще полон, ведь это помогает скрасить ожидание перемены блюд и избежать споров за столом. И позвольте мне заступиться за епископа: он обладает обширными знаниями о жизнеописаниях святых, апостолов и правителей восточных земель, и я сам получал удовольствие, слушая его рассказы. Поппо поведал мне множество историй об одном из них, по имени Соломон, который пользовался особой благосклонностью Господа и чем-то напоминал меня, хотя, признаться, у него было больше женщин. Я предлагаю епископу рассказать эту историю сейчас, пока его ум не замутнился от обильной еды и питья, ведь праздничное пиво опьяняет его не так, как нас, из-за недостатка привычки. Затем пусть другие поделятся своими приключениями в Хьёрундафьорде или Стюрбьерн расскажет о своем походе в земли вендов. Кроме того, среди нас есть те, кто побывал в Испании и привез оттуда святой колокол, который исцелил меня. Я хотел бы услышать и их истории, прежде чем наш праздник подойдет к концу.

Все присутствующие согласились с мудрым решением конунга Харальда и поступили в соответствии с его предложением. Итак, вечером, после зажжения факелов, епископ начал свой рассказ о царе Давиде и его сыне Авессаломе.

– Авессалом, третий сын царя Давида, известный своими длинными и густыми волосами, поднял мятеж против отца и вынудил его покинуть Иерусалим. Однако вблизи реки Иордан царь Давид разгромил его войско, и Авессалом был вынужден бежать. Во время бегства через лес на муле его густые волосы зацепились за ветви дуба, и он был предан смерти.

Епископ вещал громогласно, чтобы каждый присутствующий мог расслышать, и настолько умело, что история пришлась по вкусу почти всем, за исключением конунга Свейна. Когда рассказ епископа подошел к концу, конунг Харальд заметил, что повествование весьма назидательно и кому-то не помешало бы его запомнить. В ответ на это Стюрбьерн разразился хохотом и, подняв свой кубок, обратился к конунгу Свейну с возгласом:

– Прояви благоразумие, принц, прими этот рассказ к сведению – и подстриги волосы покороче, подобно епископам!

Эти слова вызвали одобрение конунга Харальда, который ударил себя по коленям и начал смеяться так, что задрожала вся скамья с его стороны стола. Увидев смеющегося конунга, его свита и люди Стюрбьерна немедленно поддержали веселье, даже те, кто не понимал причины смеха, и вскоре пиршественный зал наполнился радостными звуками. Однако люди конунга Свейна остались недовольны. Сам же он покраснел от ярости, невнятно пробормотал что-то, прикусил нижнюю губу, и взгляд его стал настолько свирепым, что казалось, будто он сейчас же вскочит из-за стола и набросится на обидчика. Стюрбьерн наклонился вперед и с улыбкой пристально смотрел на конунга своими поблекшими глазами. В зале повисло напряжение, казалось, что рождественское перемирие может быть нарушено. Епископ воздел руки к небу и что-то воскликнул, но никто не услышал его слов – все взгляды были прикованы к двум враждебно настроенным воинам, которые уже хватали все, что могло сойти за оружие. Но в этот момент шуты конунга Харальда, два ирландца, славившиеся своим мастерством, вскочили на королевский стол, облаченные в яркие одежды и украшенные перьями в волосах, и стали размахивать широкими рукавами, выпячивать грудь, топать ногами, вытягивать шеи. Затем они принялись изображать петушиные крики, делая это так искусно, что никто не мог вспомнить, когда слышал что-либо подобное. Мгновенно все забыли о вражде и, обессилев от смеха, расслабились на своих местах, наблюдая за выходками шутов. Так завершился первый день праздника.

На следующий день, когда трапеза подошла к концу и были внесены факелы, Сигурд Буисон поделился со всеми историей о том, что произошло с ними в Хьёрундарфьорде и как его длинные волосы спасли ему жизнь. Все были наслышаны об этом походе, когда йомсвикинги вместе с воинами из Борнхольма отправились в море на мощной эскадре под командованием сыновей Струтхаральда, Буи Толстого и Вагна Акисона, чтобы отвоевать Норвегию у ярла Хакана, но лишь немногим удалось вернуться живыми. Поэтому Сигурд не стал вдаваться в излишние подробности и не касался темы бегства Сигвальди со своими кораблями, так как было бы невежливо упоминать об этом в присутствии Торкеля Высокого. Хотя всем было известно, что последний доблестно сражался и был ранен в голову камнем во время того, как вражеские суда стали брать верх, из-за чего он потерял сознание, когда его брат увел свои корабли. Сигурд находился на корабле своего отца и участвовал только в тех сражениях, которые происходили на его борту. Юноша рассказал о смерти своего отца, о том, как Буи яростно сражался, но в конце концов множество норвежцев окружили его и перебрались на его корабль. Буи получил удар мечом в лицо, лишивший его носа и большей части челюсти. Тогда он схватил ларец со своим золотом и бросился с ним за борт. Сигурд также поведал о том, как родич Буи, Аслак Лысый, впал в состояние берсерка, что в наше время является большой редкостью, и, отбросив щит и шлем, поскольку железо не причиняло ему вреда, рубил обеими руками до тех пор, пока исландский скальд, дружинник Эйрика, сына ярла Хакана, не метнул в него наковальню и не раздробил ему череп.

– После этого, – продолжил Сигурд, – у тех, кто находился на отцовском корабле, не было иного выбора, кроме как капитулировать, так как нас было не много, мы были измотаны, и все наши суда, кроме корабля Вагна, где продолжалось сражение, были захвачены. Нас согнали в носовую часть корабля, где было настолько тесно, что мы не могли пошевелиться. Нас осталось всего девять человек, и все были ранены. Там нас начали избивать щитами, а затем взяли в плен.

Нас обезоружили и вывели на берег, где вскоре к нам присоединили защитников последнего корабля, среди которых был и Вагн: двое несли его, так как он был несколько раз ранен копьем и мечом. Вагн был бледен и крайне истощен, он молчал. Нас усадили на большое бревно на берегу, связав ноги длинной веревкой, но оставив руки свободными. Пока наши победители отправили гонцов к ярлу Хакану, чтобы узнать его волю относительно нашей судьбы, мы сидели в ожидании. Он отдал приказ немедленно казнить нас, и ярл Эйрик, его сын, со своей свитой явился посмотреть на казнь. Им было интересно узнать, как йомсвикинги встретят смерть. На бревне сидело тридцать человек: девять с корабля Буи, восемь с корабля Вагна, остальные с других судов. Вагн сидел с правого края, а имена остальных я назову.

Затем Сигурд перечислил известные ему имена, начиная с того, кто сидел ближе к Вагну. В большом зале воцарилась тишина, все внимательно слушали, потому что многие из названных были знаменитыми и среди присутствующих было немало их родственников.

– Затем, – продолжал юноша, – появился человек с секирой. Он встал перед Вагном и спросил: «Ты знаешь, кто я?» Вагн посмотрел на него, но, казалось, не узнал его и не ответил, так как был очень слаб. Тогда тот сказал: «Я Торкель Глина. Помнишь ли ты, как поклялся убить меня и разделить ложе с моей дочерью Ингибийорк?» Это была правда, Вагн дал такую клятву перед походом, зная, что дочь Торкеля – самая красивая и богатая девушка в Норвегии. «Но теперь, – произнес Торкель Глина, злобно усмехаясь, – похоже, что я убью тебя». Вагн облизнулся и сказал: «Йомсвикинги еще живы». – «Им осталось недолго, – ответил Торкель, – и я позабочусь об этом. Ты увидишь, как твои люди падут от моей руки, а затем и сам последуешь за ними». После этого Торкель перешел к другому концу бревна и начал обезглавливать пленников одного за другим. Он орудовал хорошей секирой и рубил умело, никогда не нанося второго удара. Но я думаю, все, кто был свидетелем этого, должны признать, что воины Вагна и Буи встретили смерть с достоинством. Двое, сидевшие рядом со мной, обсуждали, что они ощутят во время казни, и пришли к выводу, что это невозможно предугадать. Один сказал: «У меня в руке нож, я воткну его в землю, если хоть что-то буду понимать после того, как мне отрубят голову». Торкель подошел к нему, голова отлетела, а нож выпал из руки. Между мной и Торкелем оставалось всего два человека.

Сигурд Буисон спокойно улыбнулся слушателям, которые сидели в тихом напряжении, поднял свой кубок и сделал большой глоток.

Конунг Харальд произнес:

– Вижу, голова твоя еще на плечах, и ты все еще можешь глотать, а значит, и с шеей все в порядке. Но ты попал в затруднительное положение, стоя на том норвежском бревне, и не так просто понять, как ты спасся, имея такие длинные волосы. История твоя занимательна, не томи нас, поведай, чем все закончилось.

Все одобрительно загудели, и Сигурд Буисон продолжил:

– Не думаю, что страх, охвативший меня на бревне, был сильнее, чем у других. Но мне не хотелось умирать бесславно, чтобы обо мне нечего было рассказывать после смерти. Потому, когда Торкель приблизился, я сказал: «Не пачкай кровью мои волосы», закинул их вперед и обнажил шею. Один человек, как я узнал позже, шурин Торкеля, обмотал мои волосы вокруг рук и крикнул Торкелю: «Руби!» Тот взмахнул секирой, но я дернул голову, шурин Торкеля подался вперед, и секира обрушилась на его руки, отсекла их и вонзилась в землю; одна рука осталась висеть в моих волосах.

В зале раздался взрыв хохота, Сигурд смеялся вместе со всеми, а затем продолжил:

– Вам смешно, но ваша веселость ничто по сравнению с тем, как хохотали норвежцы, увидев шурина Торкеля, корчившегося от боли, и угрюмого Торкеля, стоявшего над ним. Некоторые смеялись до слез. Подошел ярл Эйрик и спросил: «Кто ты такой?» Я ответил: «Меня зовут Сигурд, сын Буи, и он с викингами еще жив». Ярл сказал: «Ты, наверно, действительно сын Буи. Хочешь, я дарую тебе жизнь?» – «Зависит от того, кто дарит», – ответил я. «Дарит тот, кто имеет власть, – ярл Эйрик», – сказал ярл. «Тогда хочу, чтобы меня развязали», – ответил я. Но Торкель Глина, разъяренный, проревел: «Даже если ты, ярл, и даруешь пощаду всем этим людям, Вагн Акисон живым отсюда не уйдет!» Торкель бросился к нему с секирой, но викинг Скарди, сидевший со связанными ногами в нескольких шагах от Вагна, качнулся и упал под ноги Торкелю, повалив того прямо к ногам Вагна. Вагн схватил секиру Торкеля, взмахнул ею и убил Торкеля. «Я наполовину исполнил свою клятву, – произнес он. – Йомсвикинги еще не сломлены». Норвежцы разразились еще большим хохотом, а ярл спросил: «Вагн, хочешь, я дарую тебе жизнь?» – «Да, хочу, если мы все ее получим», – ответил тот. «Освободить их!» – приказал ярл, и приказ был исполнен: восемнадцать викингов были убиты, а двенадцать помилованы.

Все были восхищены рассказом и хвалили Сигурда Буисона за его находчивость. Каждый пересказывал историю своему соседу, и все пришли к выводу, что Вагн и Сигурд необычайно везучие люди. Орм спросил Сигурда:

– Мы с Токи многого не поняли в твоем рассказе, так как долгое время отсутствовали. Где сейчас Вагн и что с ним стало после дарования жизни? После всего услышанного я предполагаю, что он один из самых удачливых людей, о которых я когда-либо слышал.

– Тот, кто начал, – ответил Сигурд, – до конца доводит дело. У ярла Эйрика мы пользовались большим уважением, а со временем Вагн встретил дочь Торкеля Глины, и она показалась ему еще привлекательнее, чем он представлял: девушка оказалась кроткой и даже предложила довести до конца его клятву. Вагн взял ее в жены, и сейчас они живут в полном благополучии. Он даже думает о возвращении в Борнхольм, намереваясь взять ее с собой. Последние новости о нем таковы: он все еще в Норвегии и жалуется, что пройдет немало времени, прежде чем он сможет вернуться домой, ведь, женившись на дочери Торкеля, он стал владельцем множества прекрасных домов и обширных земельных наделов, и продать их за достойную цену – дело небыстрое. А Вагн не из тех, кто станет продавать дешево, если в этом нет острой необходимости.

– В этой истории меня интересует лишь одно, – произнес Токи, – а именно ларец с золотом твоего отца, Буи, который он унес с собой в пучину. Ты сумел вернуть свое наследство до отъезда из Норвегии или кто-то успел раньше? Если этот ларец все еще покоится на дне моря, то я знаю, чем займусь, добравшись до норвежских берегов. Я бы обыскал все морское дно ради золота Буи, ведь эти сокровища обладают великой судьбой.

– Не только норвежцы, – ответил Сигурд, – но и те из дружины Буи, кто выжил, долго пытались достать золото. Многие пытались зацепить его баграми, но усилия оказались тщетны. Один житель Вика нырнул за ним, обвязавшись веревкой, и больше его никто не видел – после этого мы решили, что Буи из тех воинов, кто крепко держит свое богатство даже после смерти, и он не пощадит никого, кто посягнет на его сокровища. Он был человеком могущественным и страстно любил богатство. Мудрые люди говорят, что обитатели Валгаллы становятся еще сильнее, чем были при жизни. Возможно, то же случилось и с Буи, хоть он и не пирует в небесных чертогах, а лежит на дне морском рядом со своим золотом.

– Очень жаль, что столько золота пропало, – сокрушенно произнес Токи. – Но, как ты сказал, даже самые отважные не захотят оказаться на морском дне в крепких объятиях Буи.

На этом второй день торжества подошел к концу.

На следующий день конунг Харальд выразил желание узнать подробности приключений Стюрбьерна в землях вендов и Курляндии, но тот уклонился, сославшись на отсутствие дара рассказчика. Тогда вперед выступил один из исландцев, состоявших в его свите, Бьерн Асбрансон, готовый поведать историю. Он не только был прославленным воином, но и, подобно многим выходцам из Исландии, обладал талантом скальда. Несмотря на опьянение, Бьерн тут же сочинил несколько изящных вис в честь конунга Харальда. Он использовал размер, известный как теглаг, – новейший и сложнейший из всех, придуманных исландскими скальдами. Стихи отличались замысловатостью, затруднявшей их понимание. Однако все присутствующие выслушали их с видом знатоков, кивая в знак понимания, поскольку непонимание скальдической песни считалось признаком плохого воина. Конунг Харальд оценил висы по достоинству и наградил скальда золотым кольцом. Токи, опустив голову на руки, печально вздохнул, посетовав, что ему никогда не удастся сочинить стихи, за которые дарят золотые кольца.

Другой исландец, Бьерн Победитель Людей из Брейдфьорда, как его иногда называли, два лета служивший в дружине Стюрбьерна, также предложил рассказать о его походах и примечательных событиях. Он оказался искусным рассказчиком и говорил без умолку несколько часов, убеждая всех в правдивости своих слов присутствием самого Стюрбьерна. Бьерн Победитель привел множество примеров доблести и удачи Стюрбьерна, а также рассказал о богатой добыче, которую они захватили. В завершение он упомянул старинную песнь о предках Стюрбьерна, начиная с богов и заканчивая его дядей Эйриком, правящим в Уппсале. К этой песне он добавил от себя несколько строк:

На север вскореза первородствомнаправит Стюрбьернполсотни стругови, пьян победой,повеселитсяв чертогах предкас дружиной бравой.Эта виса вызвала бурные аплодисменты, многие вскочили со скамей и начали пить за удачу Стюрбьерна. Последний приказал наполнить драгоценный кубок и вручил его скальду со словами:

– Это не та награда, исландец, которую ты получишь, когда я воссяду на троне в Уппсале, – там хватит каждому из моих дружинников, ибо мой дядя Эйрик весьма скуп и накопил столько богатств, что нам остается лишь завладеть его сокровищами. С наступлением весны я отправлюсь на север, чтобы осуществить это, и буду рад всем, кто присоединится ко мне.

Вести о несметных богатствах Эйрика будоражили воображение многих, и речи Стюрбьерна разожгли жажду приключений в сердцах конунгов Харальда и Свейна. Под влиянием этих слов они выразили готовность присоединиться к походу, ведь слава о сокровищах Эйрика разнеслась по всему северному краю. Долгое время, со времен Ивара Широкие Объятья, никто не осмеливался совершать набеги на Уппсалу. Ярл Сибби с Малых островов, изрядно захмелевший, с трудом удерживал и кубок, и голову, но, присоединяясь к общему настроению, прорычал, что выделит пять кораблей для похода Стюрбьерна на север. «Ибо, – изрек он, – старость уже сковывает меня. А мужчине пристало умереть в бою, а не как скот – в своей постели». Конунг Харальд заявил, что возраст не позволяет ему участвовать в походе и его дружина останется дома для поддержания порядка в государстве. Однако он не останется в стороне, если его сын, Свейн, предоставит Стюрбьерну воинов и корабли. Конунг Свейн, погрузившись в раздумья, сделал глоток, погладил бороду и ответил, что не может позволить себе выделить людей и корабли, так как обязан защищать своих подданных от саксов.

– Полагаю, будет справедливо, если отец выделит необходимое, ибо он уже в преклонном возрасте и его людям ничего не остается, кроме как ждать трапезы и слушать речи священников, – добавил он.

Эти слова вызвали гнев конунга Харальда, и в зале поднялся шум. Харальд заметил, что Свейн, несомненно, был бы рад, если бы его отец остался без защиты в Еллинге.

– Но будет так, как я велю! – закричал он, покраснев от ярости. – Пока я конунг данов, я решаю. Итак, Свейн, ты предоставишь корабли и людей Стюрбьерну.

Услышав эти слова, конунг Свейн умолк, опасаясь отцовского гнева. К тому же было очевидно, что многие его воины охотно последуют за Стюрбьерном в Уппсалу.

Тогда Стюрбьерн вступил в разговор:

– Я рад, – произнес он, – вашему желанию помочь мне. Предлагаю следующее: Харальд определит, сколько кораблей выделит Свейн, а Свейн, друг мой, – сколько даст его отец.

Это предложение развеселило собравшихся, и ссора была забыта. В итоге было решено, что Харальд и Свейн выделят по двенадцать кораблей с воинами каждый, а Стюрбьерн добавит к ним добровольцев из Сконе. Взамен Харальд и Свейн получат свою долю из сокровищ конунга Эйрика. Так завершился третий день пира.

После того как была доедена праздничная свинина, на столы подали щи и жареную баранину, которые всем пришлись по вкусу. Вечером один гость из Халланда поведал историю о свадьбе, на которой он побывал в Смоланде. Во время гуляний возник спор из-за лошадей, и свадебные гости пустили в ход ножи, в то время как невеста с подругами и служанками весело наблюдали за дракой, призывая дерущихся поскорее разобраться. Но когда невеста, происходившая из знатного рода, увидела, что один из родственников жениха выколол глаз ее дяде, она схватила факел со стены и бросила его в жениха, так что его волосы загорелись. Одна из подружек невесты, не растерявшись, накинула свою нижнюю юбку на голову жениху и плотно прижала ее, спасая ему жизнь, хотя он страшно кричал, а его голова была покрыта ожогами и сажей. Огонь тем временем перекинулся на солому, устилавшую пол, где лежали двенадцать пьяных или раненых, и они сгорели заживо. Эта свадьба была признана самой яркой и запоминающейся из всех, что праздновались в Смоланде за последние годы. Жених и невеста и по сей день живут душа в душу, хоть муж и остался лысым на всю жизнь. Когда рассказ был окончен, конунг Харальд выразил свое удовольствие услышать о том, какое веселье царит в Смоланде, ибо большинство смоландцев представляются ему людьми угрюмыми и не заслуживающими доверия. Затем он добавил, что епископ Поппе должен быть благодарен Богу за то, что тот направил его в Данию, где люди знают, как себя вести. Иначе он мог бы оказаться среди таких грубиянов, как смоландцы.

– Завтра, – заключил он, – послушаем рассказ об Андалузии и о приключениях Орма, сына Тости, и Токи, сына Серой Чайки, в их походе. Думаю, это всех нас позабавит.

На этом вечер закончился.

На следующее утро Орм и Токи спорили о том, кому из них рассказывать историю.

– Ты наш вождь, – говорил Токи, – тебе и рассказывать.

– Но вы же отправились в поход без меня, – возразил Орм. – К тому же ты рассказчик лучше меня. Вот наконец-то у тебя появился шанс вдоволь наговориться, ведь я заметил, как тебе не терпелось вставить словечко, слушая чужие истории.

– Я не боюсь говорить плохо, – ответил Токи, – думаю, мой язык подвешен не хуже, чем у других. Меня беспокоит другое: я не смогу рассказать историю до конца, не запив ее пивом. У меня пересыхает в горле, а о наших приключениях в двух словах не расскажешь. Я держался четыре дня и каждый вечер покидал стол конунга в трезвом виде. Это было непросто, хоть у меня и не было особых поводов вмешиваться в разговор. Будет обидно, если меня снова охватит уныние и люди решат, будто я невежливый человек, недостойный сидеть за столом конунга.

– Ладно, – сказал Орм. – Будем надеяться на лучшее. Но даже если ты и перепьешь, я не думаю, что прекрасное пиво конунга Харальда сделает тебя злым и сварливым.

– Будь что будет, – ответил Токи и с сомнением покачал головой.

Итак, в тот памятный вечер Токи изложил историю похода Крока, живописуя все перипетии их странствия: он рассказал, как к ним присоединился Орм, о встрече с иудеем в море, о дерзком штурме и разграблении крепости в стране Рамиреса, о морской битве с андалузцами и о пребывании в рабстве на галерах. Далее последовал рассказ о гибели Крока, об избавлении от рабства, о неоценимой помощи иудея и о получении в дар мечей от Субайды – в этот момент конунг Харальд и Стюрбьерн изъявили желание увидеть воочию те самые мечи. Орм и Токи передали через стол Голубой Язык и Красную Скулу, конунг Харальд и Стюрбьерн извлекли их из ножен, оценивая вес в руке и внимательно рассматривая, после чего единодушно признали, что никогда прежде не встречали мечей столь совершенных. Затем оружие было передано по цепочке, чтобы и остальные гости могли оценить его великолепие. Орм не находил себе места, расставшись с Голубым Языком и поясом, ощущая себя почти обнаженным без своего верного меча.

Напротив Орма и Токи расположились два дружинника Свейна, братья Сиктрюк и Дюри: Сиктрюк служил на корабле конунга Свейна, отличаясь огромным ростом, могучим телосложением и густой бородой. Дюри был младше, но также славился как один из самых бесстрашных воинов Свейна. Орм заметил, что во время повествования Токи Сиктрюк неоднократно одаривал его угрюмыми взглядами и пару раз перебивал его замечаниями. Когда мечи, обошедшие стол, оказались в руках Сиктрюка, он скрупулезно изучил их, одобрительно кивнул и, казалось, не собирался возвращать. Конунг Свейн, ценивший рассказы о далеких странах, попросил Токи продолжать, на что тот ответил, что с удовольствием продолжит, как только сидящие напротив него люди возвратят мечи после осмотра. Без возражений Сиктрюк и Дюри вернули мечи, и Токи возобновил рассказ: он упомянул об Альманзоре, о его несметных богатствах и могуществе, о том, как они с Ормом поступили к нему на службу и были обязаны ежедневно почитать пророка, кланяясь каждый вечер на восток. Токи перечислил сражения, в которых им довелось участвовать, и захваченную там добычу. Когда он дошел до момента их похода к могиле святого Иакова и начал подробно описывать, как Орм спас жизнь Альманзору, за что получил в дар золотое ожерелье, конунг Харальд прервал его:

– Если это ожерелье все еще при тебе, Орм, я хотел бы взглянуть на него. Ибо, если оно превосходит по красоте твой меч, оно заслуживает пристального внимания.

– Оно все еще у меня, конунг Харальд, – ответил Орм, – и я намерен хранить его вечно. Я полагаю, что неразумно демонстрировать его всем подряд, ибо ожерелье настолько прекрасно, что может вызвать зависть, если только зрители не конунги или богатые правители. Но не показать его тебе, конунг, конунгу Стюрбьерну, конунгу Свейну и ярлам было бы невежливо, однако я прошу не пускать его вокруг стола.

С этими словами он распахнул свой плащ, снял с шеи драгоценное ожерелье и передал его Сигурду Буисону. Тот, в свою очередь, протянул его Хальбьерну, спальничему конунга, а Хальбьерн передал его через пустующее сиденье епископа конунгу Харальду (епископ Поппо изрядно перебрал пива на пиру и слег в постель, за ним присматривал брат Вилибальд). Конунг Харальд, подержав ожерелье на ладони, принялся внимательно его рассматривать на свету, чтобы оценить мастерство исполнения. Затем он произнес, что за всю свою жизнь, будучи собирателем драгоценностей, он не встречал украшения столь искусной работы. Ожерелье состояло из тридцати шести массивных звеньев из чистого золота, в каждое нечетное из которых был вставлен рубин, а в каждое четное – изумруд. Стюрбьерн, взяв ожерелье в руки, заметил, что оно выполнено более искусно, чем работы мастеров из Виланда, добавив, что разве лишь в сокровищницах его дяди можно найти что-то сравнимое по красоте.

Когда ожерелье попало к конунгу Свейну, он заметил, что за такую награду воины охотно прольют кровь, а дочери королей – пожертвуют невинностью. Затем Торкель Высокий, внимательно изучив ожерелье и щедро осыпав его похвалами, положил его на стол рядом с Ормом. В тот же миг Сиктрюк попытался схватить украшение, но Орм оказался быстрее и первым положил на него руку.

– Кто ты такой, чтобы хватать его? – спросил он Сиктрюка. – Не припомню, чтобы тебя провозгласили конунгом или ярлом. А я не позволю кому-либо, кроме них, прикасаться к этому ожерелью.

– Я вызываю тебя на поединок за это ожерелье, – ответил Сиктрюк.

– В это нетрудно поверить, – усмехнулся Орм, – ибо ты известен своей грубостью и завистью. Я посоветовал бы тебе держать руки при себе и не перечить тем, кто знает правила приличия.

– Ты боишься со мной сразиться! – взревел Сиктрюк. – Либо ты будешь драться, либо ожерелье достанется мне. Ты давно передо мной в долгу, и я требую его в уплату.

– Хмель ударил тебе в голову, и ты несешь чушь, – возразил Орм. – Я вижу тебя впервые в жизни, как я мог тебе задолжать? Лучше бы, – язвительно добавил он, – ты сел на место и придержал свой язык, пока я не попросил у конунга Харальда разрешения ущипнуть тебя за нос. Я мирный человек и не хочу пачкать руки о твою физиономию. Но даже у самого терпеливого человека может возникнуть желание преподать тебе урок хороших манер.

Сиктрюк, прославленный своей силой и беспощадностью, был не привычен к неуважительному обращению. Разъяренный, он вскочил с места, взревел как бык и принялся осыпать всех проклятиями. Однако гневный голос конунга Харальда, потребовавшего тишины и объяснений, заглушил его ярость.

– Коварное пиво твое, конунг, – произнес Орм, – в сочетании с алчностью, оно лишило этого мужа рассудка. Он требует мое ожерелье, утверждая, что я ему должен, хотя мы никогда не встречались.

Конунг Харальд, выражая недовольство частыми скандалами, устраиваемыми людьми Свейна, потребовал от Сиктрюка объяснить причину его возмущения, напомнив о необходимости соблюдения мира Христова и мира конунга Харальда в этом зале.

– Ваше величество, – начал Сиктрюк. – Разрешите мне изложить суть дела, дабы вы убедились в справедливости моего требования. Семь лет назад я был глубоко оскорблен, и теперь, слыша их разговоры, я понял, что эти двое причастны к этому. В то лето мы возвращались на четырех кораблях из южных земель: Борк из Квена, Серебряный Плащ, Свенсон Путешественник и я. Встретив три корабля, направляющихся на юг, мы разговорились с ними. Из рассказа этого человека, Токи, я узнал, кому принадлежали корабли. На моем судне был раб из Испании с темными волосами и желтоватой кожей. Во время разговора он бросился за борт, увлекая за собой моего шурина Осккеля, достойнейшего человека, и мы их больше не видели. И вот теперь мы узнаем, что раб был поднят на борт их корабля. Речь идет о человеке по имени Соломон, который служил им. Эти двое, Орм и Токи, вытащили его из воды – мы только что услышали это из их собственных уст. Я мог бы выручить хорошие деньги за этого раба. Теперь Орм возглавляет оставшихся людей Крока и по закону должен возместить мне убытки. Итак, я требую, Орм, чтобы ты добровольно отдал мне это ожерелье в качестве компенсации за потерю моего раба и шурина. Если ты откажешься, мы сразимся за пределами этого дома, в равном поединке, со щитом и мечом. Независимо от того, отдашь ты ожерелье или нет, я все равно убью тебя. Ибо ты осмелился сказать, что ущипнешь меня за нос, – ты сказал это Сиктрюку, сыну Стигонда и родственнику конунга Свейна, с которым еще никто не обращался столь дерзко, рассчитывая после этого остаться в живых.

– Две вещи заставляют меня сдерживаться, слушая твои слова, – ответил Орм. – Во-первых, ожерелье было и останется моим, независимо от того, кто прыгал с твоего корабля семь лет назад. Во-вторых, я и Голубой Язык имеем что сказать, и ты об этом узнаешь завтра с восходом солнца. Но сначала давай узнаем мнение конунга Харальда.

Все в зале возликовали при мысли о грядущей схватке, ведь столкновение таких противников, как Орм и Сиктрюк, обещало быть зрелищным. Конунг Свейн и Стюрбьерн полагали, что это добавит ярких красок в празднование Йоля. Однако конунг Харальд, погруженный в раздумья, поглаживал бороду, и на лице его читалась нерешительность. Наконец он заговорил:

– Непросто поступить верно в этом споре. У меня есть сомнения, что Сиктрюк вправе требовать компенсацию за потери, возникшие не по вине Орма. С другой стороны, нельзя отрицать очевидное: любой здравомыслящий человек, лишившись ценного раба, а тем более шурина, будет настаивать на возмещении ущерба. В любом случае, поскольку оскорбления уже были произнесены, им надлежит сразиться. Ожерелье Орма, без сомнения, уже не раз становилось причиной конфликтов и, уверен, послужит ею еще не раз. Таким образом, я не вижу оснований, препятствующих разрешению спора в вооруженном поединке, за которым мы с интересом понаблюдаем. Итак, Хальбьерн, подготовь ровную площадку, хорошо освещенную факелами, огороди ее веревками и, как только все будет готово, дай нам знать.

– Конунг Харальд, – неожиданно произнес Орм с удрученным видом. – Я не хотел бы участвовать в подобном состязании.

Все удивленно уставились на него, в то время как Сиктрюк и некоторые дружинники конунга Свейна разразились смехом. Конунг Харальд огорченно покачал головой и сказал:

– Если тебя страшит сражение, остается лишь отдать ему ожерелье, надеясь, что это смягчит его гнев. Но мне казалось, что твой голос звучал несколько более уверенно ранее.

– Я боюсь не поединка, – ответил Орм, – а холода. Мое здоровье всегда было слабым, и я плохо переношу холод. Нет ничего более опасного для меня, чем выйти из теплого помещения на морозный воздух после обильного употребления подогретого пива. Особенно сейчас, когда я провел много времени в южных странах и отвык от здешних зим. Я не понимаю, почему я должен мучиться всю зиму кашлем из-за прихоти Сиктрюка, ведь я очень подвержен простудам, и моя мать часто говорила, что если я сам не позабочусь о себе, то никто не позаботится. Поэтому, конунг, я смиренно прошу, чтобы бой состоялся здесь, в зале, напротив вашего стола, где достаточно места и где вам будет удобно наблюдать за поединком.

Многие из присутствующих рассмеялись, услышав слова Орма, но Сиктрюк не разделял их веселья, с гневом прорычав, что он скоро развеет все страхи Орма касательно его здоровья. Орм не обратил внимания на угрозы и спокойно продолжал сидеть, повернувшись лицом к конунгу, ожидая его решения. Наконец конунг Харальд проговорил:

– Печально наблюдать, как ослаб дух нынешней молодежи. Это уже не те богатыри, что прежде. Воины, подобные сыновьям Рагнара Кожаные Штаны, не тратили время на пустые разговоры о здоровье или капризах погоды, да и я сам в юности не задумывался об этом. Кроме Стюрбьерна, редко встретишь нынче юношу старой закалки. Впрочем, я стар и мне предпочтительнее созерцать схватку с трона. Нам повезло, что епископ болен и не вмешается, иначе он бы такого не допустил. Однако не думаю, что мир, который мы сейчас сохраняем, будет разрушен от поединка, на который я даю согласие. Надеюсь, у Христа не возникнет возражений против такого решения спора, если бой будет честным и по всем правилам. Итак, пусть Орм и Сиктрюк сойдутся в зале перед моим столом, с мечами и щитами, в кольчугах и шлемах, и никто не вмешивается, кроме тех, кто проверит их доспехи. Если один из них погибнет, спор будет решен. Если же один не сможет стоять на ногах, или отбросит меч, или будет прятаться за столами, его противник должен остановить бой, ибо это будет значить поражение – и вместе с ним проигрыш ожерелья. Стюрбьерн, Хальбьерн и я проследим за соблюдением всех условий поединка.

Люди спешно облачали Орма и Сиктрюка в доспехи, зал наполнился восхвалениями бойцов и спорами об их силе: сторонники конунга Харальда считали Орма непобедимым, в то время как люди Свейна превозносили Сиктрюка, рассказывая о его победе над девятью воинами в одиночку, без единой царапины. Громче всех кричал Дюри, спрашивая Орма, не замерзнет ли тот в могиле и не начнет ли кашлять, затем повернулся к брату и предложил тому довольствоваться ожерельем, а меч Орма отдать ему, Дюри.

Все это время, пока шла подготовка, Токи мрачно сидел и пил пиво, что-то бормоча себе под нос, но, услышав слова Дюри, словно проснулся. Токи метнул нож в стол напротив Дюри, нож вонзился в дерево, задрожав, затем он бросил туда же меч в ножнах, и, перегнувшись через стол так стремительно, что Дюри не успел опомниться, схватил его за уши и бороду, повернул лицом к оружию и сказал:

– Это оружие не хуже, чем у Орма. Но если ты хочешь его заполучить, добудь его сам, а не проси у других.

Дюри обладал недюжинной силой. Он вцепился в запястье Токи и попытался разомкнуть хватку его пальцев, но лишь заставил Токи сжать руку еще сильнее. Дюри издал стон боли, но освободиться не смог.

– Не стоит прерывать нашу дружескую беседу, – произнес Токи, – ибо я не стремлюсь нарушать покой конунга Харальда. Тебе не вырваться, пока не дашь слово, что сразишься со мной, ведь о красоте Красной Скулы слагают легенды, когда ее сестра обнажена в танце.

– Отпусти, – просипел Дюри, его подбородок был прижат к столу, – чтобы я не терял времени зря и заставил замолчать твой болтливый язык.

– Это можно считать обещанием, – сказал Токи и отпустил его руку, стряхивая с пальцев обрывки вырванной бороды.

Кровь отхлынула от лица Дюри, лишь глаза налились багровым гневом, и казалось, что ярость лишила его дара речи. Медленно поднявшись на ноги, Дюри произнес:

– Этот спор должен быть разрешен немедленно. Мне по нраву твое предложение, ибо оно сулит моему брату и мне по испанскому мечу. Идем во двор, не забудь только захватить оружие.

– Хорошо сказано, – ответил Токи. – Мы с тобой вольны обойтись без условий, установленных конунгом. За то, что ты принял мой вызов, я твой должник – пока ты жив. Скоро мы узнаем, как долго мне придется быть в долгу.

С этими словами Токи поднялся, и они вместе, каждый со своей стороны, двинулись вдоль стола конунга. В тесном проходе между двумя столами их плечи соприкоснулись, и они вышли в одну из дверей в торцевой стене зала. Конунг Свейн заметил их уход и усмехнулся – ему льстила заносчивость его людей, ведь это приумножало его славу и страх перед его именем.

Тем временем Орм и Сиктрюк готовились к предстоящему поединку: участок пола, где они должны были сражаться, был тщательно очищен, чтобы ни один из них не поскользнулся на соломе или не споткнулся о кости, брошенные собакам конунга. Люди, находившиеся в разных концах зала, подтянулись поближе, чтобы лучше видеть бой: одни тесно расселись на скамьях, длинных столах, некоторые разместились за столом конунга Харальда, другие – у стены. Конунг Харальд был в отличном расположении духа и с нетерпением ждал начала поединка. Заметив, что из-за двери украдкой наблюдают две его женщины, он приказал собрать всех своих наложниц и дочерей, чтобы они тоже посмотрели на поединок. «Ибо, – сказал он, – нельзя отказывать себе в таком удовольствии». Он освободил для женщин место на королевской скамье, усадил двух к себе на колени, а остальных – на пустующую скамью епископа. Две самые красивые его дочери сумели примоститься рядом со Стюрбьерном, и, несмотря на давку и толчею, они были довольны. Девушки застенчиво захихикали, когда он предложил им пиво, но, осмелев, выпили его с самым решительным видом. Для женщин, которым не хватило места на королевской скамье, поставили еще одну скамью рядом со столом, так, чтобы она не загораживала им вид на поединок. Хальбьерн-спальник отдал приказ трубить в рог, а затем потребовал тишины. Он объявил, что все присутствующие должны соблюдать спокойствие во время поединка: никто не должен выкрикивать советы сражающимся или бросать что-либо со стола на пол. Оба противника, вооружившись, вступили на огороженную площадку и встали друг напротив друга. Когда зрители увидели, что Орм держит меч в левой руке, поднялись шум и споры, ибо поединок между левшой и правшой представлял собой сложность для обоих, поскольку бок, с которого наносился удар, оставался неприкрытым и щиты в таком бою теряли свою эффективность. Орм был на полголовы выше противника и имел более длинные руки, но Сиктрюк был шире в плечах и казался более мощным. Оба держали щиты прямо перед грудью, достаточно высоко, чтобы в случае необходимости защитить шею. Каждый из них не сводил глаз с меча соперника, чтобы вовремя отразить его атаку. В момент сближения Орм попытался нанести удар по ноге Сиктрюка, но тот увернулся и ответил сильным ударом по шлему противника. После этого оба бойца стали действовать более осторожно, искусно отражая атаки друг друга щитами. Конунг Харальд вслух заметил, что приятно наблюдать за опытными воинами, которые не обрушивают удары вслепую, полностью открываясь противнику. По его мнению, этот поединок должен был затянуться.

– Сложно с уверенностью сказать, кто выйдет победителем, – произнес он. – Несмотря на нелюбовь Рыжего к стуже, он держит оборону на удивление хорошо. Не удивлюсь, если к ночи у Свейна станет на одного родича меньше.

Свейн, наблюдавший за боем, придвинувшись с двумя ярлами к краю стола, усмехнулся. Он возразил, что для тех, кто знаком с Сиктрюком, исход этого поединка ясен.

– Мои воины не чураются подобных состязаний, – добавил он, – и редко я теряю кого-либо из них. Разве что в схватках друг с другом.

Пока Свейн говорил, в зал вернулся Токи. Он заметно прихрамывал и тихо бормотал скальдическую вису себе под нос. Когда он добрался до своего места на скамье, стало видно, что от бедра до колена его нога залита кровью.

– Что с Дюри? – спросил Сигурд Буисон.

– Потребовалось время, – ответил Токи, – но в конечном итоге он помочился.

Все внимание было приковано к поединку, который, казалось, близился к завершению благодаря напору Сиктрюка. Он яростно атаковал Орма, стремясь прорвать его защиту, постоянно целя в ногу, лицо или руку, державшую меч. Орм умело оборонялся, но не переходил в наступление. Кроме того, щит Сиктрюка, гораздо более крупный и прочный, обтянутый кожей и с железной шишкой в центре, доставлял ему немало хлопот. Орму приходилось следить, чтобы меч не застрял в краю щита, иначе Сиктрюк мог сломать или вырвать его, вывернув руку. Щит Орма был целиком из железа, с острым шипом посередине. Сиктрюк с насмешкой поинтересовался у Орма, достаточно ли ему тепло. От первого удара по щеке у Орма потекла кровь. Противник нанес удары по руке и ноге, сам же оставался невредим. Орм ничего не ответил, лишь отступал вдоль стола. Сиктрюк стремительно наседал, прячась за щитом и перемещаясь из стороны в сторону. Удары сыпались все чаще, и исход схватки казался неминуемым.

Неожиданно Орм ринулся вперед, отбил удар противника своим мечом, а затем изо всех сил надавил своим щитом на щит Сиктрюка. Шип пробил кожу, вонзился в дерево и застрял там. Орм резко дернул щит вниз, так, что у обоих бойцов сломались рукоятки. Затем каждый из них отступил на шаг, перехватил меч и нанес сокрушительный удар. Меч Сиктрюка поразил Орма в бок, пробив доспехи и вонзившись глубоко в тело. В то же мгновение меч Орма обрушился на шею Сиктрюка, и зал содрогнулся от громкого вопля, когда бородатая голова отделилась от плеч, ударилась о край стола и упала в бочку с пивом. Орм пошатнулся, оперся на стол, вытер меч о колено, вложил его в ножны и посмотрел на обезглавленное тело у своих ног.

– Теперь ты знаешь, – произнес он, – кому достанется ожерелье.

Глава десятая. Орм лишается своего ожерелья

Весь замок обсуждал поединок за ожерелье – от парадных покоев до кухонь и женских комнат. Зрители того памятного события бережно хранили в памяти малейшие детали – каждое слово, каждое движение, чтобы в будущем передать историю во всей красе. Особое восхищение вызвал момент, когда Орм пронзил щит своего противника. На следующий день один из исландцев, состоявших в дружине Стюрбьерна, сложил песню в размере дьодохетр, предостерегающую от опасности потерять голову в бочке с пивом. Все соглашались, что не в каждый праздник Йоля при дворе конунга Харальда можно увидеть столь захватывающее зрелище.

Однако Орм и Токи были прикованы к постели из-за полученных ран и несколько дней не могли присутствовать на пиру. Брат Вилибальд старался облегчить их страдания успокаивающими лечебными мазями. Рана Токи воспалилась и начала гноиться, в бреду он представлял опасность для окружающих, поэтому во время перевязок его приходилось удерживать вчетвером. У Орма были сломаны два ребра, он потерял много крови, чувствовал себя обессиленным и больным. Отсутствие аппетита не предвещало скорого выздоровления, и он впал в уныние.

Конунг Харальд приказал одному из лучших своих слуг ухаживать за ранеными, заменить соломенные тюфяки сеном и поддерживать огонь в очаге. Многие из дружинников конунга, включая самого Стюрбьерна, навестили их на следующий день после поединка, чтобы обсудить ход сражения и посмеяться над конунгом Свейном. Они ворвались шумной толпой, так что брату Вилибальду пришлось сделать им замечание и в конце концов выпроводить за дверь. Вскоре они расстались и со своими товарищами, жаждущими вернуться домой по окончании празднования Йоля.

Все отправились в путь, за исключением Раппа Одноглазого, объявленного вне закона в Листере и потому решившего остаться в Еллинге. Спустя несколько дней разразилась буря, разломавшая льдины, и конунг Свейн поспешил отплыть, угрюмо и немногословно прощаясь со всеми. Стюрбьерн также попрощался с конунгом Харальдом и приступил к набору воинов для весеннего похода. Люди Орма попросили взять их на свой корабль, на что Стюрбьерн согласился, поставив условие, что часть пути им придется сидеть на веслах. Стюрбьерн хотел, чтобы Орм и Токи присоединились к его походу. Он навестил их в спальных покоях и сказал, что они внесли существенный вклад в празднование Йоля и весьма досадно, что из-за пары царапин им придется провести неделю в постели.

– Приезжайте ко мне в Борнхольм, когда журавли начнут расправлять крылья, – предложил он. – На моем корабле всегда найдется место для таких храбрых воинов, как вы.

Не дождавшись ответа, он удалился, поглощенный более неотложными задачами. Некоторое время они пребывали в тишине, после чего Токи произнес:

Светел тот день, в которыйя с корабля узрю:аист, журавль и гусьдержат свой путь на север.Орм, погрузившись в раздумья, печально ответил:

Не вспоминай о них,нас предадут земле,и там только мышь и кротстанут жить по соседству.После того как большая часть гостей разъехались и суета на кухнях стихла, брат Вилибальд отдал распоряжение готовить для раненых викингов наваристый мясной бульон дважды в день. Несколько придворных дам вызвались доставлять еду из кухни в их покои, движимые любопытством взглянуть на воинов вблизи. Их передвижения были свободными, так как после завершения пира конунг Харальд слег в постель, а братья Вилибальд и Маттиас, а также епископ неотступно молились над ним, готовя слабительные средства для очищения крови и желудка конунга.

Первой в дверях появилась молодая мавританка, с которой они общались, когда прибыли с колоколом ко двору конунга Харальда. Узнав ее, Токи радостно воскликнул и попросил подойти ближе. Она, робея, вошла с миской и ложкой, присела на край кровати и начала кормить его. Вслед за ней вошла другая женщина, села рядом c Ормом и принялась кормить его. Она была молодой, высокой и статной, с белой кожей и выразительным ртом. Ее густые черные волосы были собраны янтарным обручем. Орм никогда ее прежде не встречал, и она не была похожа на служанку.

Орм испытывал трудности при глотании похлебки, так как рана заставляла его сидеть в неудобном положении. После нескольких попыток кусок мяса застрял у него в горле, вызвав сильный кашель.

От этого рана разболелась, он застонал, и дух его омрачился. Губы женщины тронула улыбка, когда он сердито посмотрел на нее. Когда боль утихла, он угрюмо спросил:

– Я здесь не для того, чтобы становиться объектом насмешек. Но кто ты такая?

– Меня зовут Ильва, – ответила она. – И до этого момента я не думала, что ты способен меня рассмешить. Как воин, одолевший лучшего воина моего брата, конунга Свейна, может хныкать из-за ложки теплого бульона?

– Дело не в бульоне, – возразил Орм. – Раны, подобные моей, иногда дают о себе знать. Мне казалось, даже женщины это понимают. Значит, ты сестра конунга Свейна, и, возможно, ты принесла отравленный бульон, от него исходит дурной запах. Ты пришла отомстить за гибель Сиктрюка?

Она резко поднялась и метнула миску вместе с ложкой в пламя очага, так что остатки варева обрызгали все вокруг. В ее взоре вспыхнул гнев, но она быстро овладела собой, издала смешок и вновь опустилась на край постели.

– Ты смел в своем страхе, – произнесла она. – И это уже немало, надо признать. Хотя кто из нас рассудительнее – вопрос спорный. Я наблюдала за твоей схваткой с Сиктрюком, и она была достойна внимания. Не думаю, что буду считать врагом человека лишь за то, что он навредил моему брату Свейну. Ты вовремя преподал урок Сиктрюку. Он мерзок, и его дыхание отвратительно. Между ним и конунгом Свейном была договоренность о нашем браке. Но он бы не долго радовался, ибо я не позволю берсерку потакать своим прихотям. Так что благодарю тебя за избавление от этого.

– Ты дерзка и груба, – ответил Орм, – и, безусловно, дикая кошка. Таковы дочери конунгов. Но ты и впрямь слишком хороша для Сиктрюка. Я сильно пострадал в этой битве и не знаю, что меня ждет.

Ильва закусила кончик языка и, погрузившись в раздумья, смотрела вдаль.

– Помимо тебя, Сиктрюка и Свейна, есть и другие, кто понес потери из-за этой вражды, – проговорила она. – Я слышала о твоем ожерелье, которого желал Сиктрюк. Говорят, что ты получил его от конунга южных земель и что оно прекрасно, как ничто другое. Я хочу увидеть его, и не думай, что я украду его, хотя, если бы Сиктрюк убил тебя, оно могло бы достаться мне.

– Не позавидуешь обладателю вещи, которую все жаждут, – печально произнес Орм.

– Если ты так считаешь, – спросила Ильва, – то почему не отдал его Сиктрюку? Ты бы избавился от всех этих сложностей.

– Хоть я и недолго знаком с тобой, в одном уверен точно, – ответил Орм. – Кто бы ни взял тебя в жены, он никогда не будет рад твоему последнему слову.

– Сомневаюсь, что у тебя будет возможность проверить это, – сказала Ильва. – В твоем нынешнем состоянии я бы не легла с тобой в одну постель, даже если бы мне посулили пять ожерелий. Почему бы тебе не помыть волосы и бороду? Ты выглядишь хуже смоландца. Ответь прямо: ты покажешь мне ожерелье или нет?

– Негоже так разговаривать с человеком, получившим раны, – заметил Орм, – приравнивая его к смоландцу. Знай же, что я происхожу из благородной семьи по линии как отца, так и матери. Дядя моей бабушки по материнской линии был Свейн Крысиный Нос из Геинге, который, как тебе, вероятно, известно, через свою мать был потомком Ивара Широкие Объятья. Я терплю твои нападки лишь из-за слабости, иначе я бы давно тебя выставил. Но я признаю необходимость помыться, хотя чувствую себя неважно. Если ты окажешь мне эту услугу, у меня будет возможность убедиться, что ты более умела в этом деле, чем в приготовлении похлебки. Хотя, возможно, дочери правителей не привыкли к повседневным делам.

– Ты предлагаешь мне роль служанки, – ответила Ильва, – на что не решался ни один мужчина. Тебе повезло, что в твоих жилах течет кровь Ивара Широкие Объятья. Было бы любопытно взглянуть на тебя после купания. Хорошо, я приду завтра рано утром, и ты убедишься, что у меня все получится не хуже, чем у других.

– Мне также нужно причесать волосы, – добавил Орм. – Если ты это сделаешь, я, возможно, покажу тебе ожерелье.

В этот момент со стороны Токи донесся шум. Сытная еда и присутствие женщины взволновали Токи. Он смог сесть и заговорил на языке молодой мавританки. Ему это давалось с трудом, но он активно жестикулировал, пытаясь притянуть ее к себе. Она отбивалась, стукая его ложкой по рукам, но безуспешно. К тому же она не слишком сердилась, когда Токи восхвалял ее красоту и одновременно ругал свою покалеченную ногу.

Наконец Орм и Ильва обратили на них внимание. Ильва улыбнулась, глядя на их забавы, а Орм сердито велел Токи оставить девушку в покое.

– Как думаешь, что скажет конунг Харальд, – спросил Орм, – если узнает, что одна из его женщин сидела у тебя на коленях?

– Возможно, он, как и ты, заметит, – ответила Ильва, – что незавидна участь владеть тем, чего все хотят. Но он не услышит об этом от меня, ведь у него и так достаточно женщин для его возраста. А ей, бедняжке, здесь трудно, она часто плачет. Нелегко, когда не понимаешь язык, на котором к тебе обращаются. Пусть развлекается с человеком, чьи знаки внимания ей понятны и который к тому же храбрый воин.

Но Орм продолжал настаивать, чтобы Токи был сдержаннее и не злоупотреблял гостеприимством конунга Харальда. К этому времени Токи успокоился и держал девушку за прядь волос. Он заверил Орма, что беспокоиться не о чем.

– Никто и мысли не допустит, – сказал он, – пока рана на ноге не затянется. Да и сам ты слышал от этого коротышки священника, что конунг Харальд желает нам всяческих удобств в благодарность за неприятности, доставленные нами конунгу Свейну. А для меня, как и для всякого мужчины, удобство равнозначно женскому обществу. Лучшего средства для восстановления сил не найти; я, кстати, уже чувствую себя лучше. Я велел ей навещать меня почаще, хотя бы ради моего исцеления. И, кажется, она меня совсем не боится, несмотря на мои, возможно, излишне напористые ухаживания.

В итоге дамы согласились вернуться наутро и вымыть им головы и бороды. В этот момент появился брат Вилибальд, чтобы осмотреть раны, но, увидев разлитую похлебку, пришел в ярость и выдворил женщин вон. Даже Ильва не посмела возразить, ибо все трепетали перед тем, кто распоряжался их жизнью и здоровьем.

Когда Орм и Токи остались наедине, они погрузились в молчание, каждый в свои мысли. Наконец Токи произнес:

– Удача вернулась к нам, раз женщины сами рвутся сюда.

– Скоро она от нас отвернется, если ты не научишься обуздывать свои порывы. Мне было бы спокойнее, если бы я знал, что ты на это способен.

Токи уверил, что прилагает все усилия и надеется на успех.

– Хотя я не думаю, что она бы отказала мне, будь я здоров и понастойчивее. Старый конунг – не пара девице с таким темпераментом, да и присматривают за ней с тех пор, как она сюда попала. Ее зовут Мира, она знатного рода, из деревни Ронда. Ночью викинги напали на нее и многих других, увели из родных мест и продали конунгу Корка. А тот преподнес ее конунгу Харальду в знак дружбы. Она говорила, что для нее большей честью было бы достаться кому-нибудь помоложе и с кем можно поговорить. Редко встретишь настолько красивую женщину, с прекрасной фигурой и гладкой кожей. Хотя женщина, что сидела у твоей постели, тоже хороша, хоть и немного худовата. И, кажется, она к тебе благосклонна. Наша неотразимость очевидна, раз мы покоряем женские сердца даже на пороге смерти.

Но Орм ответил, что ему сейчас не до любовных утех, так как он чувствует себя слабее обычного и сомневается в долгой жизни.

На следующее утро, с первыми лучами солнца, женщины, как и обещали, пришли с горячим щелоком, водой и полотенцами и тщательно вымыли им головы и бороды. Ильве пришлось нелегко с Ормом, так как он не мог сидеть прямо, но она достойно справилась, поддерживая его одной рукой и стараясь, чтобы щелок не попал в глаза или рот. Затем она уселась у изголовья, положила его голову себе на колени и принялась расчесывать волосы. Она поинтересовалась, удобно ли ему, и Орм подтвердил, что вполне. Ей было трудно распутать его густые, слипшиеся после мытья волосы, но она терпеливо выполняла свою работу, и Орму казалось, что ему никогда не было так приятно. Она дружелюбно беседовала с ним, будто они знакомы целую вечность, и Орму было хорошо от ее близости.

– Как только ты оправишься, тебе придется снова вымыть голову, ведь епископ и его окружение предпочитают крестить немощных, лежащих в постели. Странно, что они еще не завели с тобой об этом разговор. Моего отца окрестили, когда он был при смерти и надежды на выздоровление не было. Многие думают, что зима – идеальное время для крещения больного. Если человек ослаблен, епископ лишь слегка окропляет водой его голову, в то время как здорового полагается полностью погружать в море, что мало кому нравится из-за ледяной воды. Священники тоже не в восторге: они стоят по колено в воде, дрожа от холода, и едва могут произнести молитву. Поэтому зимой они предпочитают крестить тех, кто не может самостоятельно передвигаться. Меня епископ крестил в День летнего солнцестояния, который также называют Днем крещения, и мне это не доставило неудобств. Мы с сестрой сидели на корточках рядом с ним в чистых белых одеждах, пока он читал молитвы, затем он поднял руки, и мы, зажав носы, погрузились в воду. Я дольше всех оставалась под водой, так что мое крещение признали самым удачным. После этого нам вручили освященную одежду и маленькие крестики, чтобы носить на шее. И ни для кого из нас это не обернулось чем-то плохим.

Орм ответил, что многое повидал в южных странах, где запрещено есть свинину, и у ирландских монахов, которые пытались склонить его к крещению, так что знает о разных причудливых обычаях.

– Но еще не скоро кто-то убедит меня, что следование подобным традициям полезно для человека и угодно Богу. Хотелось бы посмотреть на епископа или священника, который заставит меня сидеть в воде по шею зимой или летом. Точно так же я не хочу, чтобы мне брызгали водой на голову и читали надо мной какие-то заклинания, ведь нужно остерегаться колдовства и проделок троллей.

Ильва заметила, что некоторые из людей конунга Харальда жаловались на боли в спине после крещения и требовали компенсацию у епископа, но потом, как ни странно, исцелились. Многие считают, что крещение благотворно влияет на здоровье. Священники, как Орм наверняка заметил на праздничном пиру, не запрещают есть свинину и не устанавливают строгие правила относительно еды. Правда, от конины они отказываются с отвращением и крестятся, а раньше возмущались, когда люди ели мясо по пятницам, но ее отец запретил им об этом говорить. Она сама не считает новую веру тягостной, но некоторые полагают, что урожаи стали беднее, а молоко менее жирным, потому что люди забыли старых богов.

Она убрала гребень из его прядей, разглаживая очередной спутавшийся узел, и поднесла его к свету для внимательного осмотра.

– Не понимаю, как так вышло. Но, похоже, паразитов в твоей шевелюре нет.

– Это невозможно, – возразил Орм. – Наверное, инструмент плохой.

Она заверила его, что гребень отлично подходит для вычесывания вшей, и она тщательно обработала его голову. Но никаких признаков паразитов обнаружено не было.

– Если ты права, то со мной действительно что-то не так, – мрачно произнес Орм. – Это может означать только одно: моя кровь отравлена.

Ильва предположила, что ситуация, возможно, не столь ужасна, как он воображает, но он был глубоко подавлен. Он лежал молча, пока она заканчивала работу, лишь изредка вставляя угрюмые ответы на ее слова. Тем временем Токи и Мира нашли общий язык и увлеченно беседовали, будто старые друзья.

Когда волосы и борода Орма были окончательно приведены в порядок, Ильва с удовлетворением окинула взглядом свою работу.

– Теперь ты меньше похож на пугало, а больше на вождя. Многие женщины не устоят перед тобой. И ты можешь поблагодарить меня за это.

Она взяла его щит, протерла рукавом и поднесла к его лицу. Орм посмотрел на свое отражение и согласился.

– Ты хорошо меня причесала. Полагаю, лучше, чем это делают королевские дочери. Ты заслужила право увидеть мое ожерелье.

С этими словами он распахнул ворот своей рубахи, снял ожерелье и протянул ей. Ильва тихо ахнула, когда украшение оказалось в ее руках. Она ощутила его вес и полюбовалась его великолепием. Мира, оставив Токи, подбежала и тоже замерла в восхищении. Орм предложил Ильве: «Надень его на себя». И она выполнила его просьбу. Ожерелье было длинным и доставало до груди. Она торопливо прислонила щит к стене, чтобы увидеть, как смотрится на ней украшение.

– Оно такое длинное, что его можно обернуть вокруг шеи дважды, – заметила она. – Как его носят?

– Альманзор хранил его в сундуке, – ответил Орм, – куда никто не заглядывал. После того как оно досталось мне, я носил его под одеждой, пока оно не натерло кожу, и тоже никому его не показывал до празднования Йоля. Но теперь мне кажется, что оно попало в достойные руки, поэтому, Ильва, считай его своим и носи так, как пожелаешь.

Она крепко сжала ожерелье обеими руками и посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Ты в своем уме? – воскликнула она. – Чем я заслужила такое щедрое подношение? Самая родовитая супруга конунга согласилась бы разделить ложе с берсерком за меньшую драгоценность!

– Ты славно поработала с моими волосами, – отозвался Орм, усмехнувшись. – Мы, потомки Ивара Широкие Объятья, либо ничего не дарим, либо одариваем по-царски в знак нашей дружбы.

Мира тоже захотела примерить ожерелье, но Токи приказал ей вернуть украшение и не тратить время на пустяки. Он уже настолько подчинил ее своей воле, что она безропотно повиновалась. Ильва произнесла:

– Наверное, лучше носить его под одеждой, иначе мои сестры, да и любая женщина в крепости, ради этого ожерелья с радостью лишат меня зрения. Но как бы ни текла в тебе кровь Ивара Широкие Объятья, я не понимаю, зачем ты мне его отдал.

Орм тяжело вздохнул и сказал:

– К чему оно мне, если мое тело скоро станет пищей для травы? Теперь я уверен в своей скорой кончине, раз ты не нашла у меня вшей, хотя я и раньше подозревал об этом. Возможно, оно все равно досталось бы тебе, даже если бы смерть не стояла у меня за спиной, хотя тогда я потребовал бы за него плату. Ты прекраснее этого ожерелья и, уверен, сможешь защитить его и вырвать глаза любой, кто на него посягнет. А я бы с удовольствием пожил, наблюдая, как оно сверкает у тебя на груди.

Глава одиннадцатая. Гнев брата Вилибальда и сватовство Орма

В дальнейшем все развернулось, как и предвидела Ильва. Спустя несколько дней епископ заговорил о необходимости крещения раненых, но его призывы не встретили поддержки. Орм, потеряв терпение, отрезал, что не желает даже слышать об этом, так как чувствует приближение смерти. Токи, в свою очередь, заявил, что идет на поправку и не нуждается в духовном наставничестве. Епископ отправил брата Маттиаса уговорить их, и тот, несмотря на просьбы оставить их в покое, несколько раз пытался обучить их основам веры. У Токи было хорошее копье с тонким, но прочным древком и острым наконечником. Когда брат Маттиас снова пришел с проповедями, он увидел Токи, сидящего на кровати и задумчиво взвешивающего копье в руке.

– Не хотел бы нарушать покой в доме конунга Харальда, – произнес Токи, – но не думаю, что кто-то осудит инвалида, защищающего себя. К тому же жаль пачкать кровью пол в таких прекрасных покоях, а у тебя, кажется, жилы наполнены кровью до краев. Но я решил, что если смогу пригвоздить тебя копьем к стене, то крови будет не так много. Нелегко это сделать, будучи прикованным к постели, но я постараюсь. И клянусь, я тебя заколю, как только еще раз начнешь докучать нам разговорами, потому что, как мы уже говорили, больше ничего слышать не желаем.

Брат Маттиас побледнел и сложил руки в испуганной молитве. Сперва он, казалось, хотел что-то сказать, но затем его затрясло, и он быстро покинул комнату, хлопнув дверью. После этого их больше не беспокоили. Однако брат Вилибальд, никогда не проявлявший страха, пришел в свое обычное время, чтобы перевязать раны, и упрекнул их за то, что они напугали брата Маттиаса.

– Ты храбрый человек, – сказал ему Токи. – И признаюсь, ты мне нравишься больше, чем другие, хоть ты и груб. Может быть, потому что ты не пытаешься обратить нас в христианство, а просто лечишь наши раны.

Брат Вилибальд ответил, что провел в этой мрачной стране больше времени, чем другие священники, и избавился от подобных амбиций.

– Когда я только прибыл сюда, – сказал он, – я, как и все члены ордена бенедиктинцев, был слишком рьяным в желании обратить каждого язычника в христианство. Теперь я мудрее и знаю, что возможно, а что тщетно. Детей в этой стране следует крестить вместе с женщинами, в которых не так много греха, если таковые найдутся. Но взрослые мужчины в этой земле – настоящие слуги дьявола и должны гореть в аду во имя справедливости, как бы сильно их ни крестили. Ничто не искупит той мерзости, в которой погрязли их души. Я убежден в этом, потому что хорошо их знаю. Поэтому я не стану тратить время, пытаясь обратить таких, как вы, в новую веру.

Его голос окреп, а взгляд засверкал гневом, метаясь от одного лица к другому. Жестикулируя и повышая тон, он выкрикивал:

– Смесители крови, душегубы и нечестивцы, развратники, свиньи из Гадары, порождение дьявола и приспешники Вельзевула, вы когда-нибудь очиститесь святым крещением и предстанете перед сонмом ангелов, сияя белизной снега? Нет, твержу я вам, этому не бывать! Я долго жил в этом доме и многому научился. Ни епископ, ни святой человек не заставят меня поверить, что такие, как вы, обретут спасение. Как северяне могут быть впущены в райские врата? Вы будете марать святых дев своими похотливыми руками, поднимете оружие на архангелов и серафимов, станете рыгать пивом перед троном Господа! Нет, нет, я знаю, о чем говорю! Независимо от того, крещены вы или нет, вам уготована лишь огненная геенна. Во имя Отца, Сына и Святого Духа! Аминь.

В ярости он схватил свои лекарства и бинты и поспешил к Токи, чтобы наложить на рану успокаивающие мази, дарующие облегчение.

– Зачем ты трудишься, – поинтересовался Орм, – если так сильно нас ненавидишь?

– Я делаю это потому, что я христианин и должен отвечать добром на зло, – ответил он, – чего вам никогда не понять. Разве не зияет у меня шрам на лбу после того, как конунг Харальд ударил меня священным распятием? Разве не денно и нощно я пытаюсь всеми силами, которыми обладаю, облегчить страдания его оскверненного тела? Однако в конечном итоге будет только лучше, если такой яростный воин, как ты, останется жив, ибо ты с удовольствием отправишь в ад многих своих соплеменников, прежде чем сам туда попадешь, как уже сделал на празднике Рождества. Пусть волк терзает волка, дабы агнец Божий пребывал в мире.

Когда он наконец оставил их, Токи заметил, что, по его мнению, удар распятием по голове лишил маленького священника последних остатков разума, поскольку большая часть его слов лишена всякого смысла, с чем Орм согласился. Но оба признали, что он чрезвычайно умелый целитель и заботливо ухаживает за ними.

Токи начал восстанавливаться, и вскоре он уже мог нетвердо ходить по спальным комнатам и даже покидать их. В это время Орм лежал в постели, ощущая слабость в руках. Иногда к нему заходила поговорить Ильва. Когда она была рядом, мысли о неминуемой смерти не так сильно его тревожили, так как она всегда была весела и разговорчива и он с удовольствием слушал ее истории. Но он снова становился мрачным, когда она говорила, что он выглядит лучше и скоро выздоровеет. Тогда он говорил, что лучше знает, что его ждет. Но вскоре он обнаружил, что уже может сидеть без боли, а когда однажды Ильва снова расчесывала ему волосы, она обнаружила длинную, жирную от крови вошь. Это заставило его задуматься, после чего он сказал, что не знает, какой вывод из этого следует сделать.

– Не переживай об ожерелье, – произнесла Ильва. – Ты преподнес его мне в момент, когда думал, что жизнь твоя угасает, но теперь воспоминание о нем омрачает тебя, ведь ты жив. Я с радостью верну тебе ожерелье, хотя красотой своей оно затмевает все сокровища этой земли. Не хочу, чтобы судачили, будто я обманом выманила золото у раненого и обессиленного. Я уже слышала подобные речи.

– Я желал бы, – ответил Орм, – заполучить и тебя, и ожерелье вместе, иначе я не приму его обратно ни под каким видом. Но прежде чем я отправлюсь к твоему отцу за благословением, я хочу знать, что ты думаешь об этом. Ведь при первой нашей беседе ты говорила, что, если бы тебя принудили стать женой Сиктрюка, ты бы вонзила нож в него в первую же брачную ночь. Я хочу быть уверен, что ко мне ты относишься иначе.

Ильва звонко рассмеялась, заметив, что ему не стоит быть в этом чересчур уверенным.

– Ведь тебе известно, я женщина с причудами, – сказала она, – и угодить мне непросто. Дочери конунгов становятся куда более требовательными, чем простые женщины, когда выходят замуж и покидают отчий дом. Слышал ли ты о том, что произошло много лет назад с Агни, конунгом Швеции, когда он взял в жены дочь короля финнов, которая отказывалась делить с ним ложе? В первую же ночь он возлежал с ней в шатре, над которым возвышалось высокое дерево. Когда Агни уснул, она взяла толстую веревку и привязала ее к его ожерелью. Ее слуги опустили шесты шатра, перекинули веревку через ветви дерева и потянули так, что конунг повис под самыми сучьями. Подумай хорошенько, прежде чем просить моей руки.

Она наклонилась, нежно провела рукой по его лбу, слегка ущипнула за ухо и, улыбаясь, взглянула на него так, что Орм почувствовал себя лучше, чем за все последние дни.

Но внезапно она посерьезнела и, погрузившись в думы, заметила, что не стоит говорить об этом, не узнав мнения ее отца. Она полагает, что добиться его согласия будет непросто, если Орм не превосходит других богатством, отарами овец и золотом.

– Он постоянно жалуется на то, что многие его дочери остаются незамужними, – сказала она, – но никого не признаёт достаточно богатым, знатным и достойным руки его дочери. Не так уж и сладко быть дочерью конунга, как многим кажется, ибо многие дерзкие юнцы украдкой строят нам глазки и хватают за края платья, когда их никто не видит, но лишь немногие осмеливаются прислать сватов, а те, кто осмеливается, теряют дар речи при встрече с моим отцом. Жаль, что он так заботится о поиске знатного, богатого и достойного жениха, хотя бедняк мне и не нужен. Но человек, дарящий такое ожерелье и в чьих жилах течет кровь Ивара Широкие Объятья, несомненно, должен быть одним из самых состоятельных и знатных мужей в Сконе.

Орм ответил, что надеется убедить конунга Харальда дать согласие, так как знает, что пользуется большим уважением у короля за то, что преподнес ему в дар колокол и одолел Сиктрюка.

– Но я не знаю, – продолжал он, – что меня ждет в Сконе, ибо минуло семь лет, как я покинул родной дом, и я не могу сказать, как обстоят дела с моей семьей. Возможно, она сильно уменьшилась с тех пор, как я ее видел, и тогда мое наследство увеличилось. Но как бы там ни было, я, помимо ожерелья, привез много золота с юга, так что, даже если у меня не осталось бы ничего другого, никто не смог бы назвать меня нищим. И я могу добыть еще больше золота тем же способом, каким я добыл это.

Ильва скептически покачала головой, выразив сомнение в успехе предприятия, учитывая строгий и требовательный нрав ее отца. Токи, присоединившийся к разговору чуть позже, поддержал Ильву, отметив, что ситуация требует тщательного обдумывания, а потом уже следует предпринимать какие-либо действия.

– Позвольте поделиться опытом, – добавил он, – как успешно взять в жены знатную девушку, даже если она согласна, а ее отец против такого союза. Моего деда по матери звали Тинд Нос. Он занимался торговлей со смоландцами, владел небольшим хутором, дюжиной коров и обладал острым умом. Однажды, по делам отправившись в Вэренд, он встретил девушку по имени Гюда, дочь знатного человека. Он решил жениться на ней отчасти из-за влияния, которое этот брак мог ему принести, а отчасти потому, что она пришлась ему по сердцу. Но ее отец, Глум, проявил надменность и заявил, что Тинд недостаточно родовит для роли его зятя, хотя Гюда придерживалась иного мнения. Не теряя времени на споры со стариком, Тинд и Гюда быстро разработали план и договорились о встрече в лесу, где она собирала орехи со служанками. Результатом встречи стала ее беременность, после чего Тинд дважды сразился с ее братьями, оставив на их телах неизгладимые отметины. Вскоре Гюда родила двойню, и старик понял, что сопротивляться бессмысленно. Они поженились, жили в мире и согласии, родив еще семерых детей. Люди восхваляли мудрость и удачу моего деда, а его слава значительно возросла, особенно после смерти старого Глума, оставившего ему большое наследство. Если бы мой дед не поступил так разумно, меня бы здесь не было, и я бы не давал вам советы, ведь моя мать – одна из тех близнецов, зачатых под ореховым кустом.

– Если залогом женитьбы обязательно должны быть близнецы, – заметила Ильва, – то это легче посоветовать, чем осуществить. К тому же есть огромная разница между бондом из Вэренда, каким был ее отец, и дочерью конунга данов.

Орм заявил, что не примет решения, пока не поправится и не узнает мнение конунга Харальда.

На это потребовалось время. Наконец Орм почувствовал себя лучше, рана зажила, и силы вернулись к нему. Зима подходила к концу. Конунг Харальд, оправившись от празднования Йоля, был в хорошем расположении духа и наблюдал за подготовкой своих боевых кораблей к походу. Он собирался отплыть в Сканюр, чтобы собрать налог на сельдь и перевезти корабли, обещанные Стюрбьерну. Орм предстал перед ним и рассказал о своих планах. Конунг Харальд выслушал его благосклонно, не высказывая недовольства, но сразу спросил о знатности Орма. Орм подробно изложил свою родословную, перечислил предков, упомянул имущество отца и добавил к этому то, что везет домой из путешествия.

– Вдобавок к этому, – заключил он, – в Геинге находится много земли, которую моя мать должна была унаследовать, но я не знаю, вступила ли она уже во владение. Также я не знаю, кто из моих родственников и домочадцев еще жив и как у них дела. Многое могло произойти в Сконе за те семь лет, что меня там не было.

– Ты принес моей дочери достойный принцессы дар, – произнес конунг Харальд, – и оказал услуги, которые я ценю. Но породниться с конунгом – предел мечтаний, и прежде ни один жених не предлагал за моих дочерей так мало, как ты. К тому же твой брат может помешать тебе полноправно наследовать отцовское имущество. Предположим, он жив и у него появятся дети – как ты тогда обеспечишь мою дочь? Годы берут свое, хоть это и не заметно, и я хочу устроить судьбу дочерей наилучшим образом. Не думаю, что Свейна это будет сильно заботить, когда меня не станет.

Орм понимал, что не может предложить за Ильву достаточно.

– Но, возможно, – добавил он, – к моему возвращению я стану единственным наследником. Отец мой был уже в преклонном возрасте, когда я отправился в поход, а брат все лето проводит в Ирландии, не стремясь вернуться домой. Слышал я, что викингам в Ирландии сейчас нелегко с приходом к власти короля Бриана.

Конунг Харальд кивнул, подтверждая, что Бриан повинен в гибели многих датчан в Ирландии и в прибрежных зонах. Однако, по его мнению, это идет на пользу Харальду, ведь среди убитых много его недругов и изгоев.

– Но этот Бриан, конунг Мюнстера, – продолжил он, – зашел слишком далеко. Он требует дань не только с моего приятеля, конунга Корка Олафа, но и с моего родственника Сиктрюка Шелковистобородого в Дублине. Такая наглость добра не принесет, и вскоре я пошлю корабли к этому острову, чтобы умерить его амбиции. Было бы неплохо привезти его ко мне и держать на цепи у дверей не только для забавы моим людям во время пирушек, но и как наглядный урок христианского смирения и в назидание другим конунгам. Я всегда считал, что конунга данов должны почитать все правители.

– Я уверен в том, – ответил Орм, – что ты самый могущественный из конунгов. Даже у андалузцев и синих людей есть воины, знающие о твоем имени и великих деяниях.

– Ты красноречив, – заметил конунг Харальд, – но тебе не хватает скромности, и ты просишь руки самой прекрасной из моих дочерей, не имея ни наследства, ни земель. Впрочем, я не виню тебя за дерзость, ибо ты молод и горяч. Я не удовлетворю твою просьбу немедленно, но и не отвергну ее. Вот мое решение: вернись осенью, когда я приду из похода, и представь сведения о своих владениях и богатствах. Если их окажется достаточно, я отдам ее тебе в жены в знак нашей зародившейся дружбы. Если же добра будет мало, всегда найдется место для тебя в моей дружине телохранителей.

Узнав от Орма о беседе с конунгом Харальдом, Ильва пришла в ярость. Слезы выступили у нее на глазах, и она воскликнула, что вырвет бороду у этого упрямого старика в наказание за его несговорчивость, а затем, не мешкая, последует совету Токи. Однако, немного успокоившись, она передумала.

– Я не боюсь его гнева, – заявила она, – даже когда он рычит как разъяренный бык и бросается в меня кружкой. Ведь я достаточно ловкая, и ему никогда не удается попасть в меня, а его злость быстро угасает. Но его характер таков, что, если кто-то ему перечит, он надолго запоминает обиду и обязательно отомстит. Поэтому лучшее, что мы можем сделать, – это не перечить ему, иначе его ярость обернется против нас обоих и он выдаст меня замуж за первого богача, чтобы показать, кто здесь хозяин. Но знай, Орм, мне не нужен никто, кроме тебя, и я готова ждать до осени, хотя разлука будет долгой и мучительной. Если же и тогда он откажет, я не буду больше ждать ни дня и последую за тобой, куда бы ты ни пошел.

– Когда я слышу такие слова от тебя, – ответил Орм, – я вновь чувствую себя настоящим мужчиной.

Глава двенадцатая. Орм возвращается домой из своего долгого путешествия

Конунг Харальд снарядил в плавание два десятка драккаров, из которых дюжина предназначалась Стюрбьерну. На остальных же он сам намеревался отплыть в Сканюр, чтобы укрепить там свою власть и собрать налог на сельдь. Воинов он отбирал с особой тщательностью, и каждый датчанин мечтал попасть на корабль, отходящий к Стюрбьерну, поскольку надеялся на богатую добычу под его началом.

В Еллинге стекалось множество желающих присоединиться к войску. Орм и Токи искали среди них тех, кого могли бы нанять гребцами на корабль, некогда украденный у Альманзора. Однако воины-гребцы просили непомерную плату, а их самих, оказавшихся близ дома, уже не прельщала перспектива делиться добычей, которую они заполучили в прошлом. В итоге они договорились с человеком из страны финнов по имени Аки, что отдадут ему судно в обмен на обязательство набрать команду, закупить провизию и все необходимое для путешествия и доставить их по домам: Орма в Маунд, а Токи – в Листер.

Переговоры затянулись, и в какой-то момент Токи едва не сцепился в драке с Аки, поскольку первый пытался выторговать дополнительные деньги за корабль. Он утверждал, что судно новое, быстроходное и устойчивое на воде, несмотря на низкие борта. На это Аки парировал, что видит такой драккар впервые и, по его мнению, он плохо построен и не стоит запрошенной Токи суммы. В конце концов они обратились за помощью к Хальбьерну, королевскому спальничему, чтобы тот их рассудил. Благодаря ему спор был разрешен мирно, сделка состоялась, но Орм и Токи почти ничего не выручили.

Ни Орм, ни Токи не планировали вступать в войско Стюрбьерна, поскольку у каждого были свои планы. Силы медленно возвращались к Орму, и порой ему казалось, что он навсегда останется инвалидом. Он печалился и из-за скорой разлуки с Ильвой, которую теперь повсюду сопровождали пожилые женщины, дабы она не виделась с Ормом наедине. Но хотя старухи проявляли усердие, они беспрестанно жаловались, что конунг Харальд поручил им непосильную задачу.

Когда флот был полностью собран и готов отправиться в путь, конунг Харальд попросил епископа освятить суда, но отказался взять его на борт, руководствуясь поверьем, что присутствие священнослужителей дурно влияет на погоду. Епископ планировал посетить своих подчиненных в Сконе, осмотреть церкви и узнать о новых прихожанах, но Харальд заявил, что ему придется подождать другого корабля, идущего в те края. Он дал себе клятву никогда не брать с собой в плавание не только епископов, но и простых монахов.

– Я слишком стар, чтобы испытывать судьбу, – объяснил он. – Моряки знают, что водяные тролли и морские духи терпеть не могут бритых людей и начинают вредить и топить корабли, как только те покидают землю. Мой племянник, Харальд Золотой, однажды возвращался из Бретани с большим количеством рабов на веслах. Его преследовали штормы и бури, хотя была только ранняя осень. Когда корабль был на грани гибели, он вспомнил, что на борту есть два бритых человека. Он немедленно выбросил их за борт, и погода мгновенно улучшилась. Он мог себе это позволить, потому что был язычником, но я совершу грех, если избавлюсь от епископа, чтобы успокоить море. Поэтому он останется здесь.

Орм и Токи собирались отплыть в то же утро, что и конунг Харальд. Король спустился на пристань, чтобы подняться на свой корабль. Он был одет в белый плащ и серебряный шлем, его сопровождала свита, а впереди несли его штандарт. Подойдя к кораблю Орма, он приказал своим людям подождать и поднялся на борт без охраны, чтобы поговорить с Ормом наедине.

– Я оказываю тебе такую честь, – начал он, – в знак нашей дружбы и отсутствия вражды между нами, хотя я еще не дал согласия отдать тебе в жены свою дочь. Она сейчас в женском доме, где в безопасности, так как она очень своенравна и, как только я уйду в море, она убежит к тебе на корабль и заставит тебя взять ее с собой, что плохо кончится для всех. К сожалению, у меня нет достойного подарка, чтобы отблагодарить тебя за колокол, но уверен, все изменится, когда ты вернешься ко мне осенью.

Стояло чудесное весеннее утро, небо было ясным, дул легкий ветерок. Настроение конунга Харальда было прекрасным. Он внимательно осмотрел корабль, так как хорошо разбирался в корабельном деле и знал все о палубах, уключинах и мачтах не хуже любого кораблестроителя.

Пока Токи поднимался на борт корабля, его шатало от веса огромного ящика, взваленного на плечи. Осторожно водрузив груз на палубу, он приблизился и с достоинством поприветствовал конунга Харальда.

– Должно быть, немало сокровищ хранится в твоем сундуке, – заметил владыка. – Что же ты там везешь?

– Скромный дар для моей матери, если она еще жива, – ответил Токи. – Сердцу радостно приносить гостинцы в дом, где так давно не было мужской руки.

Конунг Харальд одобрительно кивнул, добавив, что еще больше радует видеть юношей, чтущих своих родителей и прислушивающихся к их советам.

– Жажда мучает, – проговорил он, присаживаясь на сундук. – Не отказался бы от кружки пива перед расставанием.

Сундук жалобно заскрипел под его весом, и Токи невольно отступил на шаг, с тревогой глядя на него. Орм наполнил кубок из бочонка и подал конунгу Харальду, который осушил его за счастливое плавание. Утерев пену с бороды, он заметил, что вкус пива особенно приятен в море, и попросил Орма наполнить кубок еще раз. Орм повиновался, и конунг медленно выпил до дна. Затем, кивнув на прощание, он сошел на берег и направился к своему большому кораблю, над которым уже развевался флаг с вышитыми на алом фоне двумя черными воронами.

Орм обратил внимание на Токи.

– Что ты так побледнел? – спросил он.

– У каждого свои заботы, – ответил Токи. – Ты и сам выглядишь не слишком радостным.

– Я знаю, что оставляю здесь, – сказал Орм, – но даже мудрейшие не могут предсказать, что меня ждет по возвращении. Боюсь, многое может измениться.

Наконец корабли отплыли и разошлись в разные стороны. Конунг Харальд взял курс на восток, через архипелаг, а корабль Орма пошел под веслами вдоль побережья на север, к Сьяланду. Ветер благоприятствовал кораблям конунга Харальда, и вскоре они скрылись за горизонтом. Токи долго смотрел вслед удаляющимся парусам и пробормотал:

В грозный час правитель данов,тучный, сел вдруг на сундук.Спину мне согнула тяжесть,поломал кость Синезубый.С этими словами он приблизился к сундуку, распахнул его, и взору предстала мавританка Мира. Ее лицо было мертвенно-бледным, ведь в тесном и душном ящике она провела немало времени. Когда она выбралась наружу, ее колени ослабели, и она, словно полуживая, рухнула на палубу, дрожа всем телом и с трудом переводя дыхание. Токи помог ей подняться, и она разразилась рыданиями, испуганно оглядываясь по сторонам.

– Не бойся, – успокоил ее Токи. – Он далеко.

Она, все еще бледная и с расширенными от страха глазами, сидела на палубе, молча изучая корабль и его команду. Гребцы смотрели на нее с не меньшим удивлением, перешептываясь о том, что все это значит. Однако никто из них не выглядел таким обескровленным, как Орм, и ни в чьих глазах не читался такой ужас – казалось, что его настигла страшная беда. Аки, владелец судна, что-то пробормотал себе под нос и потянул себя за бороду.

– Когда мы договаривались, ты ни словом не обмолвился о женщине на борту, – возмутился он. – Объясни хотя бы, кто она и почему ты спрятал ее в сундук.

– Это не твое дело, – угрюмо отрезал Орм. – Заботься о корабле, а мы сами разберемся.

– Тот, кто избегает ответа, наверняка что-то скрывает, – проницательно заметил Аки. – Я чужак в Еллинге и не знаю, что здесь творится. Но не нужно быть провидцем, чтобы понять, что это какая-то грязная история, которая не принесет ничего хорошего. У кого ты ее украл?

Орм откинулся на связку канатов, повернувшись спиной к Аки, и, не оборачиваясь, процедил:

– У тебя есть выбор. Либо ты держишь язык за зубами, либо отправишься кормить рыб. Выбирай, потому что ты лаешь, как цепной пес, а у меня и так раскалывается голова.

Аки что-то пробурчал, развернулся и направился к рулю. Он был в дурном расположении духа. Орм молча наблюдал за ним.

Спустя время мавританка приободрилась, и ей дали немного еды. Однако ее немедленно настигла морская болезнь, и она, издавая стоны, склонилась за борт, не обращая внимания на ласковые слова Токи. В конце концов он оставил ее в покое, привязав веревкой к борту, и подошел к Орму.

– Худшее позади, – произнес он, – хотя это не самый простой и безопасный способ добывать женщин. Не многие осмелились бы на то, что сделал я. Но, видимо, удача благоволит мне больше, чем другим.

– Тебе везет больше, чем мне, – согласился Орм.

– Не совсем так, – возразил Токи. – Ибо тебя ждет куда большая награда – дочь конунга, а это трофей получше, чем моя добыча. Не расстраивайся, раз тебе не удалось то, что получилось у меня. Мне вряд ли удалось бы увезти эту девушку, если бы ее охраняли так же тщательно, как твою.

Орм криво усмехнулся, горечь сквозила в его взгляде. Некоторое время он хранил молчание, затем, повелев Раппу сменить Аки у руля, обратился к Токи:

– Я всегда верил в нашу крепкую связь, учитывая, сколько времени нас связывает. Но мудрость гласит: чтобы узнать человека, нужно время. В безумной авантюре, в которую ты меня вовлек, ты действовал так, будто меня не существует, словно мое мнение ничего не значит для тебя.

– Твоя проблема, Орм, – ответил Токи, – в излишней обидчивости, что мешает тебе быть лидером. Большинство воспевали бы меня за похищение женщины в одиночку, без риска для остальных. А ты расстроен, что тебя не посвятили в планы заранее. Что это за дружба, если она рушится из-за такой мелочи?

Орм бросил на него взгляд, его лицо побелело от ярости.

– Твоя болтовня мне отвратительна, – процедил он. – Мне плевать, как ты воруешь женщин и делишься ли ты своими намерениями со мной! Мы навлекли гнев конунга Харальда и стали его врагами. Теперь в любом уголке Датского королевства мы будем вне закона. Ты получил свою женщину, но навсегда отдалил меня от моей! Не нужно быть обидчивым, чтобы обвинить тебя в таком проявлении дружбы.

Токи не смог найти оправданий, признавая, что не подумал о последствиях. Он попытался успокоить Орма, уверяя, что конунг Харальд стар и скоро умрет, но безуспешно. Чем больше тот размышлял, тем сильнее ему казалось, что он навсегда потерял Ильву, его гнев нарастал.

На ночлег они остановились в тихой бухте, разведя два костра. Орм, Токи, Рапп и Мира расположились у одного, Аки и его команда – у другого. Ни у кого из викингов не было желания говорить, лишь у второго костра велся тихий разговор.

После ужина девушка свернулась у огня и заснула под плащом. Орм и Токи сидели молча, на некотором отдалении друг от друга. Спустилась ночь, поднялся холодный ветер, море стало серым, а на западе собралась грозовая туча. Орм несколько раз тяжело вздохнул и резко дернул себя за бороду. И он, и Токи были мрачны от злости.

– Нам нужно разрешить этот конфликт, – нарушил молчание Токи.

– Тебе слово, – отрезал Орм.

Рапп отлучался, чтобы собрать хворост для костра. Вернувшись, он услышал обрывки завершающегося разговора. Он был немногословен и обычно не вмешивался в чужие дела. Однако сейчас он произнес:

– Благоразумнее будет отложить поединок до более подходящего момента, поскольку и без него есть заботы. Их четырнадцать, а нас всего трое, что создает значительное неравенство.

Они поинтересовались, что он имеет в виду.

– Они планируют убить нас из-за женщины, – объяснил Рапп. – Я подслушал их разговор.

Орм усмехнулся.

– Отличное предприятие ты затеял, – с горечью заметил он Токи.

Токи с грустью кивнул и с тревогой посмотрел на женщину, уснувшую у костра.

– Что сделано, то сделано, – пробормотал он. – Лучше подумаем, что предпринять. Я считаю, самым разумным будет уничтожить как можно больше из них, пока они сидят у костра и строят планы, как от нас избавиться. Их много, но они далеко не такие опытные воины, как мы.

– Кажется, завтра погода будет не из лучших, – добавил Рапп. – В таком случае не стоит убивать слишком многих, ведь они понадобятся на корабле, если мы не хотим навечно остаться здесь. В любом случае действовать нужно быстро, иначе нас ждет тяжелая ночь.

– Люди из Фюна недалекие, – заявил Токи, – достаточно устранить Аки и еще пару человек, и остальные будут спотыкаться друг о друга, торопясь выполнить наши приказы. Но решение, как поступить, за тобой, Орм. Возможно, стоит дождаться, пока они уснут, и тогда напасть.

Угрюмость покинула Орма. Он встал и начал делать вид, что готовит воду, чтобы не привлекать внимания людей у соседнего костра.

– Их там двенадцать, – сказал он, вернувшись на свое место. – Это может означать, что они тайком отправили двоих вглубь острова за подмогой. Если так, скоро на нас обрушится целая армия, поэтому, думаю, лучше разобраться с ними сейчас. Очевидно, они не ждут нападения и не настроены драться, иначе они бы напали на Раппа, пока тот был один в лесу. Мы покажем им, как следует относиться к таким, как мы. Я подойду к ним и заговорю, а в это время вы зайдете сзади и быстро расправитесь с несколькими из них, иначе нам придется несладко. Я пойду без щита, сейчас от него пользы не будет.

Он взял ковш, который они использовали для еды, и направился к костру Аки, чтобы зачерпнуть из бочки, которую те притащили на берег. Двое-трое уже спали возле огня, но большинство бодрствовали и настороженно наблюдали за Ормом, пока тот шел к бочке. Он зачерпнул ковшом, сдул пену и сделал большой глоток.

– Плохое дерево у твоей бочки, – обратился он к Аки. – Пиво от него отдает дурным привкусом.

– Оно годилось для конунга Харальда, – мрачно ответил тот, – значит, подойдет и тебе. Обещаю, тебе не придется много выпить.

Люди засмеялись над его словами, но Орм протянул им ковш.

– Попробуй сам, – предложил он, – и убедишься, что я прав.

Аки взял ковш, не вставая с места. Когда он поднес его ко рту, Орм со всей силы ударил по дну ковша, сломав Аки челюсть, и его подбородок отвис до груди.

– Правда, отдает деревом? – спросил Орм и в тот же миг выхватил меч из ножен и зарубил ближайшего из тех, кто вскочил на ноги.

Ошеломленные внезапностью произошедшего, остальные не успели взяться за оружие, когда Токи и Рапп атаковали с тыла. Исключая Аки, четверо были убиты, двое сбежали в лес, а оставшиеся ринулись на корабль, намереваясь там обороняться. Орм выкрикнул, требуя сложить оружие, обещая сохранить жизнь в этом случае.

– Мы сомневаемся в твоей честности, – ответили ему.

– Логично, – произнес Орм. – Вам остается лишь надеяться, что я не так коварен, как вы сами.

После совещания они ответили, что его предложение не внушает им доверия и они предпочитают оставить оружие при себе. Пусть им позволят уйти, оставив корабль и все содержимое викингам.

– Тогда у меня есть другая идея, которая, возможно, убедит вас больше, – прокричал Орм. – Если вы немедленно не выполните мои приказы, вы все умрете здесь и сейчас. Надеюсь, это условие воодушевит вас.

С этими словами он поднялся на корабль и медленно направился к людям, не дожидаясь Токи и Раппа. Кто-то бросил камень и сбил его шлем; его глаза сузились от гнева, Голубой Язык угрожающе сверкнул в его руке, пока он шел к ним, смотря на них как на собак, ждущих наказания. В конце концов они подчинились и бросили оружие, ругая Аки за то, что все пошло не по его плану.

Ночь сгущалась, и ветер усиливался, но Орм понимал, что оставаться в бухте дольше небезопасно. Если они замедлятся, заявил он, целая армия из Сьяланда нападет, чтобы вернуть женщину конунга Харальда ее законному мужу. Поэтому им ничего не оставалось, кроме как испытать удачу в море, не обращая внимания на темноту, непогоду и малочисленность. Им еще долго придется расплачиваться за безрассудство Токи.

Без промедления они начали переносить на борт ящики с едой и бочки с пивом. Девушка плакала и боялась путешествия в такую бурю, но покорно выполняла приказы. Орм с обнаженным мечом охранял пленных, когда они садились за весла, а Токи и Рапп поднимали пиво на борт. Токи неуклюже тащил бочку, и Орм сердито приказал им торопиться.

– Дерево скользкое, руки не держат, – печально ответил Токи, – мои руки уже не те, что раньше.

Орм никогда не слышал от него таких слов. Ладонь, держащую меч, разрубили между третьим и четвертым пальцами.

– Я не боюсь потерять кровь, – сказал он, – но эта рука вряд ли сможет грести. А нам необходимо уйти отсюда до рассвета.

Он омыл руку водой и повернулся к девушке.

– Ты уже много сделала для меня, Мира, – проговорил он. – Возможно, мне скоро снова понадобится твоя помощь.

Смахнув влагу с ресниц, девушка приблизилась, чтобы осмотреть повреждение руки. Тихий стон вырвался из ее груди, когда она оценила глубину пореза, но только она могла бы правильно его обработать. Она высказала мнение, что лучше всего было бы промыть рану вином, но в итоге пришлось использовать воду, приложить целебные травы и пережеванный хлеб. После этого Мира плотно обернула руку клочками, оторванными от ее одежды.

– То, что кажется бесполезным, может оказаться весьма ценным, – заметил Орм. – Теперь нас двое левшей.

Эти слова показали, что его гнев на Токи поутих.

Затем, в сопровождении семи гребцов и Токи у руля, они начали отходить от берега. Вывести судно из залива, огибая подветренную сторону, стало для Орма самым сложным испытанием со времен его рабства на галерах. Копье было наготове, чтобы убить первого пленного, потерявшего силы. Когда один из них замешкался на спаде волны и упал навзничь, Орм тут же заменил его на скамье и взялся за весло. Девушка, съежившись, сидела у ног Токи, ее глаза были полны страха и отчаяния. Токи пнул ее и приказал вычерпывать воду. Но ее усилия были тщетны, и судно почти полностью заполнилось водой, когда они наконец обогнули берег и подняли парус.

Остаток ночи они провели во власти шторма. Орм управлял рулем, но смог лишь направить судно на северо-восток, надеясь, что их не выбросит на берег до рассвета. Казалось, что никто не выживет в этой буре, превосходящей ту, что встретилась им на пути в Ирландию. Рапп предложил:

– У нас пятеро пленных, безоружных и послушных. Они вряд ли помогут с греблей, но мы можем умиротворить бурю, принеся их в жертву.

Токи поддержал идею, предложив выбросить за борт одного или двоих, чтобы увидеть результат. Но Орм отказался, напоминая о своем обещании сохранить им жизнь.

– Если хочешь отдать жертву морю, – обратился он к Токи, – предложи свою женщину. Возможно, все изменится, если мы избавимся от той, кто принес нам столько бед.

Токи заявил, что не допустит этого, пока он жив и способен держать меч.

Больше этот вопрос не поднимался. К утру дождь усилился, но буря начала утихать. С рассветом они увидели берега Халланда. В конце концов им удалось войти в бухту, хотя парус был порван, а судно почти затонуло.

– На этом корабле я плавал от могилы святого Иакова, и оставалось совсем немного, – сказал Орм. – Но я вернусь домой без ожерелья, без колокола Иакова и с незначительной добычей.

– Ты вернешься домой с мечом и кораблем, – ответил Токи, – а я – с мечом и женщиной. Мало кто из людей Крока может похвастаться таким свидетельством доблести.

– С нами еще и гнев конунга, – добавил Орм, – и нет ничего хуже этого ожерелья на шее.

Трудности плавания остались позади. Они высадили пленных на берег и отпустили их. Затем, отдохнув, починили корабль и зашили парус. Благоприятная погода позволила им двигаться вдоль побережья под легким ветром. Даже девушка воспрянула духом и помогала им, так что ее присутствие не тяготило Орма.

К вечеру они достигли ровных скал недалеко от дома Тости, где когда-то стояли корабли Крока, готовые к отплытию. Под предводительством Орма они поднялись по тропинке, ведущей к дому. Тропинка обрывалась у бурного потока, через который был перекинут мост из трех бревен. Орм предупредил:

– Осторожно, третье бревно гнилое.

Затем, внимательно присмотревшись, добавил:

– Оно прогнило еще до моего отъезда из дома, и отец всегда говорил, что нужно его починить. Вижу, что, несмотря на мое долгое отсутствие, оно все еще держится. Если этот мост еще цел, то, возможно, и старик, мой отец, жив, несмотря на прошедшее время.

Неподалеку, на высоком дереве, они увидели аистиное гнездо. Орм остановился, свистнул, и аист захлопал крыльями и застучал клювом в ответ.

– Он меня помнит, – сказал Орм. – Тот самый аист, и кажется, будто мы разговаривали с ним только вчера.

Затем они распахнули ворота и прошли в них. Орм произнес:

– Пожалуйста, закройте за нами как следует. Матушка не любит, когда овцы разбегаются, а уж если ее рассердить, то вечер может затянуться.

Собачий лай возвестил их прибытие, и вскоре на пороге показались люди, с любопытством разглядывавшие троих приближающихся викингов. Тут из толпы вышла женщина и направилась к ним. Это была Аса. Несмотря на бледность, она оставалась такой же энергичной и живой, как и прежде.

– Орм! – воскликнула она, и голос ее дрогнул. – Господь наконец услышал мои молитвы.

– Похоже, в наши дни его уши переполнены мольбами, – заметил Орм. – Я не думал, что ты и все остальные приняли христианство.

– Сначала я одна, – ответила Аса, – а потом и все последовали за мной.

– Твои мужчины уже отправились в море? – спросил Орм.

– У меня больше нет мужчин, – ответила она. – Одд уплыл в поход и не вернулся через год после твоего отъезда. Тости умер во время великого мора скота. Но я выжила, приняв истинную веру. Я знала, что мои мольбы будут услышаны и ты вернешься ко мне.

– Нам многое нужно обсудить, – сказал Орм, – но было бы неплохо сначала подкрепиться. Это мои люди, а эта девушка – иностранка и не принадлежит мне.

Аса ответила, что теперь Орм – хозяин дома, а его друзья – ее друзья. Они вошли в дом и были встречены как герои. На глаза у Асы навернулись слезы, когда она ставила на стол тарелки, которые, как она знала, Орм особенно любил.

Им было что рассказать друг другу, и их рассказы заняли несколько вечеров. Но ни слова не было сказано о том, как Токи обзавелся женщиной, потому что Орм не хотел сразу же после возвращения домой расстраивать мать. Аса тут же позаботилась о Токи и так умело лечила его руку, что та вскоре начала заживать. Она была нежна и ласкова с Мирой, хвалила ее волосы и красивое лицо, и им было о чем поговорить.

Аса была немного разочарована тем, что Орм и его люди не захотели возблагодарить Бога за их благополучное возвращение, но ее радость была слишком велика, чтобы обидеться, и она лишь заметила, что Орм и его люди поймут ее лучше, когда станут старыми и мудрыми.

Орму сначала было странно, что Аса так ласкова и весела, и прошло целых шесть дней, прежде чем он наконец услышал одно из ее язвительных и острых замечаний о служанках. Тогда он понял, что Аса не изменилась.

Орм и Токи помирились, но никто из них не вспоминал об Ильве. Когда они рассказывали Асе обо всем, что с ними произошло, Орм чувствовал прежнюю привязанность к Токи и щедро хвалил его, но, как только он вспоминал об Ильве, он мрачнел, и вид Токи и его женщины доставлял ему мало радости.

Мира с каждым днем становилась все краше, смеялась, пела песни, и им с Токи было так хорошо вместе, что они не обращали внимания на чужие беды. Аса предсказала, что у них родятся красивые дети, и, когда Мира поняла ее слова, она заявила, что они сделают все, чтобы это пророчество сбылось. Аса заметила, что ей пора подыскивать жену для Орма, но тот угрюмо ответил, что время еще не пришло.

Так как корабли конунга Харальда все еще находились в Сканюре, Токи не мог вернуться домой морем. Он решил отправиться в Листер по суше и купить для этого лошадей. Никто не сопровождал его, так как Рапп остался у Орма. Рано утром они отправились в путь, поблагодарив Асу за гостеприимство. Орм проводил их, чтобы показать кратчайшую дорогу до Листера.

– Здесь нам следует попрощаться, – сказал Орм, – и я от души желаю вам приятного путешествия. Сложно говорить о будущем, конунг Харальд не успокоится, пока не выследит вас, где бы вы ни скрылись.

– Видимо, такова наша судьба – нам не везет с конунгами, – ответил Токи. – Альманзор, конунг Свейн и конунг Харальд – все они теперь наши враги, и тот, кто принесет им наши головы, получит щедрое вознаграждение. Но, как бы то ни было, о своей голове я позабочусь сам.

И они расстались. Токи и Мира двинулись на восток и скрылись в лесу, а Орм поспешил обратно, чтобы сообщить Асе о гневе конунга Харальда и об опасности, которая им угрожает.

Часть вторая

Во владениях короля Этельреда

Глава первая. Сражение у Мэлдона и события после него

Той весной в землях Севера активно строили корабли, и кили пропитывали смолой так тщательно, что они долго высыхали. Заливы и бухты были переполнены судами конунга, и с приходом лета море превратилось в арену для тревожных событий.

Стюрбьерн с многочисленным войском и флотом, собранным из Йомсборга, Борнхольма и Сконе, вскоре двинулся через Восточное море. В конечном итоге он достиг равнины перед Уппсалой, где состоялась битва между ним и конунгом Эйриком. Стюрбьерн погиб в самом начале сражения, и говорили, что смерть настигла его смеющимся. Увидев, как шведы готовятся к битве, прячась за лошадиными головами и выставляя копья, а конунг Эйрик восседает в колеснице, запряженной священными быками, Стюрбьерн громко и безудержно захохотал. В тот же миг копье прошло сквозь его щит и вонзилось в горло. Увидев это, его воины пали духом и обратились в бегство, обеспечив конунгу Эйрику великую победу.

Вслед за этим конунг Свейн Вилобородый направился к Датским островам с флотом из Ютландии, чтобы захватить конунга Харальда, когда тот собирал налог на сельдь в Сканюре. Терпение Свейна истощилось, а Харальд не собирался сдаваться. Харальд бежал в Борнхольм и начал собирать корабли там. Между ними произошло ожесточенное сражение, в котором тяжело раненый Харальд отступил в свою крепость в Йомсборге.

После этого Дания раскололась из-за внутренних распрей: одни поддержали конунга Харальда, другие – конунга Свейна. Остальные решили полагаться на судьбу и защищать себя, поскольку, пока конунги воевали, в стране воцарился хаос.

В разгар лета конунг Эйрик из Уппсалы двинулся на юг с огромным войском, крупнейшим из когда-либо собранных в Швеции, преследуя остатки флота Стюрбьерна, которые в отместку за гибель вождя грабили прибрежные поселения.

Конунг Эйрик решил наказать обоих конунгов – Харальда и Свейна – за поддержку, оказанную Стюрбьерну. Многие считали, что противостоять победителю Стюрбьерна, уже прозванному Победоносным, безнадежно. Он преследовал Свейна до его островов, оставляя повсюду своих ярлов для управления.

Вскоре распространился слух о смерти в Йомсборге от ран конунга Харальда, покинутого удачей, которая сопутствовала ему всю жизнь. Но два оставшихся конунга продолжали вражду. Эйрик одерживал верх, но Свейн отчаянно сопротивлялся. Говорили, что замок конунга в Еллинге переходил из рук в руки каждую неделю, но все признавали, что у Свейна больше прав на отцовскую сокровищницу.

В Сконе было много вождей, которые не желали участвовать в войне двух правителей, предпочитая дождаться, кто из них окажется сильнее, и заниматься более полезными делами. Одним из них был Торкель Высокий, не желавший ни служить Свейну, ни быть мелким вождем при Эйрике. Он заявил остальным вождям, что если соберет достаточно людей, то этим летом обязательно отправится на север, в Англию и земли фризов.

Многие полагали, что идея была удачной. Торкель был признанным лидером, которому сопутствовала фортуна, особенно учитывая его выживание в битве у Хьёрундарфьорда. Воины Стюрбьерна, избежавшие столкновения с конунгом Эйриком, присоединились к нему, и он долгое время стоял на якоре с двадцатью двумя кораблями в Саунде, возле острова Хведн. Он считал свои силы недостаточными для начала похода.

Среди прочих под его знамя встал Орм Тостисон, известный как Орм Рыжий из Маунда в Сконе. Он привел большой корабль с командой. Торкель помнил его еще с йольского пира в замке конунга Харальда и принял его радушно.

Орму стало тягостно вести тихую жизнь, заниматься хозяйством и работниками. Кроме того, было непросто ладить с Асой, несмотря на ее старания создать ему комфорт. Она по-прежнему видела в нем ребенка и досаждала материнскими наставлениями. Он пытался объяснить, что за годы привык заботиться о чужих делах как о своих собственных, но она не внимала. Безуспешными оказались и ее попытки обратить его в новую веру и найти подходящую жену.

Известие о смерти конунга Харальда принесло им облегчение. Аса, узнав о способе, которым Токи заполучил себе жену, пришла в ужас и решила, что им остается только продать дом и бежать в поместье, унаследованное ею от отца, в лесах на границе Смоланда, куда конунг Харальд вряд ли бы добрался. Ее страх утих с вестью о кончине конунга Харальда, но Орма не покидали мысли об Ильве, и он беспокоился о ней больше, чем о себе. Он часто задавался вопросом, что с ней сталось после смерти отца, взял ли ее под свою опеку конунг Свейн в качестве жены для одного из своих берсерков, или же она попала в руки к шведам, что беспокоило его гораздо меньше, учитывая его вражду с конунгом Свейном.

Он ничего не сказал Асе об Ильве, не желая выслушивать бесполезные советы, которые, он знал, обязательно последуют. Но это не помогло, поскольку Аса знала множество девушек в округе, подходящих ему в жены. Их матери были того же мнения и приводили дочерей на смотрины, тщательно вымытых и с красными шелковыми лентами, вплетенными в косы. Девушки приходили охотно, садились, позвякивая украшениями, и большими глазами смотрели на Орма. Но ни одна из них не приглянулась ему. Они не могли сравниться с Ильвой ни умом, ни общительностью, ни красотой, так что Аса потеряла терпение и пришла к выводу, что даже с Оддом ей было гораздо проще.

Когда до Орма дошли вести о том, что Торкель собирает дружину для похода, тот, не мешкая, раздобыл драккар и нанял воинов из окрестных земель, стараясь не замечать слез и жалоб Асы. Его знали как человека, побывавшего в дальних краях и вернувшегося с богатой добычей, поэтому он легко собрал сильный отряд. Асе он сказал, что его отсутствие будет недолгим, и пообещал, что по возвращении оставит воинское дело и поселится на хуторе, занявшись хозяйством. Аса, обливаясь слезами, твердила, что не вынесет такой разлуки и тоски, но он успокоил ее, предрекая, что ей суждено пережить его и еще наказывать розгами его детей и даже внуков. Эти слова лишь усилили ее рыдания. Так они расстались, и Орм отплыл, чтобы присоединиться к Торкелю.

Торкель, стоя на якоре у Хведна в ожидании попутного ветра, заметил, как с юга приближаются двадцать восемь кораблей, идущих на веслах. По украшениям и резьбе на носах судов стало ясно, что это шведы. Погода стояла спокойная и благоприятствовала битве, и обе стороны приготовились к сражению. Однако Торкель объявил незнакомцам о себе и предложил поговорить с их вождем. У шведов было два предводителя с равной властью: Йостейн из Уппланда и Гудмунд с востока. Они ответили, что прибыли на помощь конунгу Эйрику для набега на Данию, и потребовали объяснить причину обращения к ним.

– Если мы вступим в бой, – выкрикнул Торкель, – то победителям достанется мало добычи, а потери с обеих сторон будут велики. Я говорю это, хотя и уверен в своей победе над вами.

– Наших кораблей на пять больше, чем у вас, – последовал ответ.

– Возможно, – парировал Торкель. – Но мои корабли полны воинов, которые только что позавтракали, а ваши люди измотаны греблей, что не позволит им искусно владеть копьем и мечом. У меня есть более выгодное предложение для нас всех: я укажу места для набегов, более богатые, чем Дания.

– Мы пришли поддержать конунга Эйрика! – прогремели голоса воинов из Уппланда.

– В этом нет сомнений, – отозвался Торкель. – И если я вступлю с вами в бой, то окажу поддержку конунгу Свейну. Но если мы оставим бессмысленные сражения и направим наши объединенные силы к богатым землям, мы сослужим такую же службу нашим правителям, как если бы остались здесь и проливали кровь. Ведь в этой войне победа не достанется никому, а если мы последуем моему плану, то сохраним жизни и получим богатую добычу.

– Мудро сказано, – согласился Гудмунд. – В твоих словах много смысла, и, думаю, нам стоит сблизиться и продолжить обсуждение.

– Мне известно, что вы оба – прославленные вожди и уважаемые люди, – произнес Торкель. – Поэтому я не опасаюсь предательства, если мы встретимся и обсудим мое предложение.

– Я знаком с твоим братом Сигвальди, – заметил Йостейн. – Но мне часто доводилось слышать, что ты, Торкель, проявляешь больше храбрости, чем он.

В итоге они решили встретиться на острове у подножия скалы. Йостейн и Гудмунд взяли с собой по три верных воина, а Торкель – пятерых, все были вооружены мечами. С корабля было видно, как вожди сначала держались на расстоянии, окруженные своими людьми, но затем Торкель приказал угостить шведов пивом, хлебом и свининой, и вскоре они расселись кругом и вели беседу как добрые приятели.

Чем больше Йостейн и Гудмунд обдумывали предложение Торкеля, тем более привлекательным оно им казалось, и вскоре Гудмунд уже горячо его поддерживал. Йостейн сначала возражал, напоминая, что конунг Эйрик злопамятен и всегда ищет повод отомстить тем, кто не оправдал его надежд, но Гудмунд живописно описал богатства, которые сулят набеги на восточные острова, и заверил, что о конунге Эйрике они позаботятся, когда придет время.

Затем они договорились о разделе добычи, чтобы избежать споров в будущем, и Гудмунд заметил, что от такого количества мяса и разговоров во рту пересохло, и похвалил пиво Торкеля. Торкель кивнул и ответил, что это лучшее, что он может им сейчас предложить, но оно не сравнится с пивом из Англии, где растет лучший в мире хмель. Тогда даже Йостейн признал, что эта страна, пожалуй, заслуживает их визита.

По завершении переговоров стороны скрепили соглашение рукопожатием и заверили друг друга в нерушимости своих обязательств. По возвращении на корабли на носовой части каждого судна вождя была принесена жертва – овца – в надежде на благосклонность погоды. Заключенная договоренность вызвала всеобщее одобрение, а слава Торкеля, и без того немалая, еще более укрепилась благодаря его проницательности.

К флотилии Торкеля присоединились новые корабли из областей Сконе и Халланд. Как только подул попутный ветер, они двинулись в путь, имея в своем распоряжении пятьдесят пять кораблей. В течение всей осени они грабили земли фризов, где и провели зиму.

Орм расспрашивал Торкеля и других о судьбе семьи конунга Харальда после его кончины. Одни утверждали, что, по слухам, Еллинге был предан огню, другие – что епископ Поппо спасся бегством на корабле, усмиряя бушующее море песнопениями, несмотря на преследование конунгом Свейном. Однако никто не обладал информацией о том, что случилось с женщинами конунга.

В Англии вновь наступили времена, напоминающие эпоху сыновей Рагнара Кожаные Штаны, с восшествием на престол короля Этельреда. Он недавно достиг совершеннолетия и принял власть в свои руки, но уже получил прозвище Нерешительный или Неразумный, что привлекало к его берегам множество северных мореходов, готовых подтвердить данное прозвище.

Поначалу их было немного, и набеги удавалось легко отражать. По всему побережью зажигались сигнальные огни, предупреждающие о приближении викингов, и храбрые воины с большими щитами спешили навстречу врагу, чтобы отбросить его обратно в море.

Но король Этельред предавался пирам, молился о защите от норманнов и развлекался с женами своих военачальников. Он приходил в ярость, когда ему докладывали о возвращении драккаров, несмотря на его молитвы. Он с неохотой выслушивал бесконечные советы, жаловался на неудобства, расходы и хлопоты, вызванные вторжением викингов, но продолжал бездействовать.

Вскоре набеги участились, и в них участвовали многочисленные отряды викингов, превосходящие королевские войска. Они углублялись вглубь страны и возвращались на свои корабли, обремененные добычей. Слух о несметных богатствах и изобилии королевства Этельреда распространился повсюду, привлекая все больше грабителей. И вот уже несколько лет Англия подвергалась опустошению со стороны викингов.

Несмотря на то что огромные флоты еще не бороздили воды государства и местные правители еще не научились вымогать звонкую монету из королевской казны Этельреда, к 991 году ситуация изменилась. С тех пор не было недостатка в тех, кому король Этельред щедро отплачивал серебром за их услуги, когда те приходили к нему.

Вскоре после Пасхи, в пятый год правления Этельреда, вдоль береговой линии Кента запылали сигнальные огни. Местные жители с испуганными лицами всматривались в утренний туман, а затем спешили укрыть скот в лесных чащах. Весть о приближающемся флоте, невиданном здесь много лет, и высадке язычников была отправлена королю Этельреду и его наместникам.

Быстро собранное войско оказалось неспособным противостоять норманнам, которые, объединившись в мощные отряды, грабили окрестности, забирая все ценное. Охваченные страхом перед вторжением вглубь страны, англичане, во главе с архиепископом Кентерберийским, обратились к королю с мольбой о защите города. Однако, насытившись грабежом прибрежных территорий, викинги погрузили добычу на корабли и отплыли, чтобы затем высадиться в землях восточных саксов и повторить свои злодеяния.

Король Этельред и архиепископ Сигерик совершили более торжественное и продолжительное богослужение, чем обычно. Узнав о том, что язычники покинули страну после опустошения нескольких деревень, они, уверенные в избавлении от незваных гостей, щедро одарили священников, усердно возносивших молитвы. Вскоре после этого викинги подошли к городу Мэлдон, расположенному в устье реки Панта, разбили лагерь на острове и начали готовиться к осаде.

Биртнот, правитель восточных саксов, прославленный в своей земле, отличался высоким ростом, гордостью и бесстрашием. Он собрал внушительное войско и выступил против викингов, стремясь доказать, что вооруженный отпор эффективнее, чем молитвы об избавлении от захватчиков. Достигнув Мэддока, он прошел через город и направился к лагерю викингов, от которого их отделял лишь речной рукав. Однако наступление на викингов было затруднено, как и нападение последних на войско Биртнота. Во время прилива река вышла из берегов и, хотя ширина водной преграды не превышала дальность полета копья, что позволяло войскам обмениваться репликами, сближение казалось невозможным. Так они и стояли друг напротив друга под весенним ветром.

Посланец войска Торкеля Высокого, обладавший даром убеждения, приблизился к речному берегу, высоко поднял щит и громко возгласил:

– Воины Севера, не ведающие страха, уполномочили меня обратиться к вам. Отдайте нам серебро и золото, и мы обеспечим вам мир. Вы богаче нас, и вам выгоднее откупиться данью, нежели сражаться с нами на мечах и копьях. Если у вас достаточно сокровищ, нам незачем проливать кровь друг друга. После того как вы выкупите свою свободу и безопасность ваших семей, домов и имущества, мы станем вашими друзьями, вернемся на свои корабли и уплывем восвояси. Поверьте нашему слову.

В ответ Биртнот вышел вперед, потрясая своим копьем, и заорал:

– Услышьте наш ответ! Дань, которую вы от нас получите, – это острые копья и закаленные мечи! Я был бы недостойным ярлом, если бы я, Биртнот, сын Биртхельма, чье имя незапятнанно, не защищал бы свою родину и земли моего короля! Мы решим все силой меча и копья, и вы будете уничтожены, прежде чем что-либо найдете здесь.

Они стояли друг напротив друга, пока отлив не начался и река вновь не потекла к морю. Затем вестник викингов выкрикнул через реку:

– Итак, мы напрасно тратили время, стоя лицом к лицу. Переходите на нашу сторону, пусть наша земля станет полем боя. Но если вы предпочитаете сражаться на вашем берегу, мы переправимся к вам!

Ярл Биртнот не хотел переходить реку вброд, поскольку вода была ледяной, и он опасался, что у его воинов замерзнут конечности, а одежда отяжелеет. В то же время он желал вступить в битву прежде, чем его люди ослабнут от голода и усталости. Поэтому он прокричал в ответ:

– Я выбираю этот берег полем битвы, но не медлите, переходите и сражайтесь с нами. И только Богу известно, кто из нас одержит победу!

Так говорил скальд Биртнота, участник и свидетель этой битвы:

Народ, что с моря, не боится потопа,чистейшие воды реки Пантавброд преодолевает вся волчья стая,неся на берег щиты из липы.Воины Биртнота выстроились непроницаемой стеной из щитов, приготовившись к встрече врага. Биртнот отдал приказ сначала обрушить на противника град копий, а затем, используя мечи, отбросить язычников обратно в реку. Однако, едва выбравшись из воды, викинги мгновенно перестроились в боевой порядок, растянувшись вдоль всего берега. Отряды с каждого драккара сплотились и с громким боевым кличем одновременно ринулись в атаку, возглавляемые своими предводителями.

Туча копий обрушилась на них, нанося значительный урон, но викинги упорно продолжали наступление, пока щиты не сомкнулись со щитами англичан. Завязалась ожесточенная схватка, натиск викингов сдерживался на правом и левом флангах, где они были сильно прижаты. Рядом с Торкелем Высоким сражались двое военачальников: Орм и Свейн Путник, сын Свейна. Свейн был прославленным вождем из Сьяланда, объявленным конунгом Харальдом вне закона и участвовавшим в битве на полях Фюри, близ Уппсалы, против Стюрбьерна. Вместе с Торкелем они атаковали отряд самого Биртнота и обратили его в бегство.

Торкель выкрикнул своим воинам, чтобы они сосредоточили удары на высоком человеке в серебряном шлеме, уверяя, что его падение принесет им победу. В этом месте разгорелся еще более ожесточенный бой. Свейн Путник прорвался вперед, убил знаменосца Биртнота и нанес удар самому Биртноту, тяжело ранив его, но сам пал замертво, пронзенный копьем. Множество лидеров с обеих сторон нашли свою смерть. Орм поскользнулся на брошенном щите, скользком от крови, и упал на тело поверженного врага. В момент падения он получил удар палицей по затылку, но вовремя брошенный щит товарища спас ему жизнь.

Когда Орм пришел в себя и с помощью Раппа смог подняться, битва на этом участке уже утихла и викинги одерживали верх. Биртнот был убит, многие его воины бежали с поля боя, но оставшиеся отчаянно оборонялись, хотя были окружены со всех сторон. Торкель прокричал им сквозь грохот битвы, что пощадит их жизни, если они сложат оружие. В ответ он услышал:

– Чем нас меньше, тем больше наша храбрость, чем больше наша храбрость, тем яростнее мы сражаемся, чем яростнее мы сражаемся, тем точнее наши удары.

Они сражались до последнего человека, пав мертвыми, подобно многим врагам и их предводителям. Викинги были восхищены их героизмом и воздали должное павшим. Битва при Мэлдоне, произошедшая за три недели до Троицы в 991 году, обернулась сокрушительным поражением для короля Этельреда и огромной трагедией для всего королевства. Отныне страна оказалась беззащитной перед яростью и кровожадностью северных людей.

* * *

Викинги предали земле павших, совершили тризну в их честь и отметили победу, одержанную в сражении. Тело убитого Биртнота было передано гонцу, прибывшему за ним, чтобы его похоронили по-христиански. Затем они разослали требования в Мэлдон и окрестные города, требуя немедленной выплаты дани под угрозой жестокой расправы. Упиваясь предвкушением обильной добычи, они уже мысленно ее пересчитывали, но, когда день завершился, а выкуп так и не поступил, их охватила ярость.

Они поднялись на драккарах по реке к Мэлдону, предали огню деревянные укрепления на правом берегу и, штурмом взяв город, полностью его разграбили. Однако их постигло разочарование, поскольку значительная часть добычи была уничтожена огнем. Тогда они собрали коней в окрестностях и решили проникнуть вглубь страны, где население считало, что оно находится в безопасности от викингов. Вскоре многочисленные отряды разошлись по побережью и вернулись в лагерь, обремененные добычей. Страх сковал землю, и ни один военачальник не осмелился бросить вызов викингам после гибели Биртнота. Пленные, захваченные ими, доносили, что король Этельред с поникшим видом укрылся за стенами крепости и вместе со своими священниками непрестанно шепчет молитвы, пребывая в состоянии полного упадка духа.

В каменном Мэлдонском соборе укрылось несколько человек. Во время штурма они спаслись в башне, среди них были священники и женщины. Им удалось забрать с собой лестницу, чтобы никто не смог проникнуть в их убежище. Викинги, полагая, что они захватили с собой богатые сокровища, попытались убедить их покинуть башню. Но ни огнем, ни мечом они не смогли добиться успеха.

Обитатели башни располагали достаточным запасом еды и питья, они распевали псалмы и казались вполне довольными своим положением. Когда викинги приблизились к башне и попытались уговорить их вести себя разумно, спуститься и поделиться сокровищами, в ответ на них посыпались проклятия, камни и нечистоты. Все викинги пришли к единому мнению, что стены церкви и башня – это препятствие, которое не каждому под силу преодолеть.

Йостейн, старый и скупой до дрожи в коленях, задумал, как сокрушить стойкость осажденных. Его план был прост и жесток: викинги должны были выводить пленных к подножию башни и казнить их одного за другим, пока укрывшиеся внутри не дрогнут и не выйдут наружу. Некоторые, почитавшие его мудрость, согласились, но Торкель и Гудмунд отвергли эту идею, считая ее недостойной воина. Торкель предложил более тонкий подход – выманить противника хитростью, уверяя, что хорошо знает слабости священников и умеет манипулировать ими.

Он велел своим людям убрать большой крест с алтаря собора. Затем в сопровождении двух воинов, несущих крест впереди, он приблизился к башне. Поставив крест на землю, Торкель воззвал к осажденным, прося прислать священника для ухода за ранеными и, главное, для обращения его в новую веру. Он заявил, что в последнее время чувствует влечение к христианству и готов поступить по-христиански, позволив всем выйти из башни невредимыми.

Речь его была в самом разгаре, когда из башни вылетел камень и угодил ему в плечо, с той стороны, где он держал щит. От удара Торкель упал, сломав руку. Его люди бросили крест и помогли ему укрыться, а осажденные ликовали. Йостейн, наблюдавший за этим, лишь презрительно скривился, заметив, что хитрость и обман в военном деле – не такая простая штука, как кажется неопытным юнцам.

Сподвижники Торкеля пришли в ярость, и туча стрел обрушилась на бойницы башни, но безрезультатно. Орм вспомнил, как Альманзор в южных землях выкуривал христиан из соборных башен дымом, и они решили повторить этот метод. Внутри церкви и вокруг башни они развели огромный костер из дров и сырой соломы. Однако башня была слишком высокой, и ветер рассеивал дым еще до того, как он достигал верхушки. В конце концов викинги, утратив терпение, решили просто ждать, пока осажденные не начнут страдать от голода.

Торкель был подавлен неудачей и боялся насмешек. К тому же его раздражало бездействие в лагере под Мэлдоном, ведь было очевидно, что еще долго он не сможет ездить верхом и участвовать в боях. Он потребовал позвать знающих врачей, чтобы те осмотрели его рану. Орм навестил его у костра, когда тот пил подогретое пиво. Сломанная рука безвольно висела вдоль тела. Многие щупали ее, но никто не знал, как наложить шину.

Торкель застонал негромко, ощущая прикосновения к своей руке. Он сказал, что хватит и простой повязки, незачем прибегать к шине.

– Слова, сказанные мною у подножия этой башни, оказались пророческими, – пробормотал он. – Мне нужен священник, ведь эти служители культа кое-что понимают в таких делах.

Орм согласился кивком, отметив, что большинство священников – довольно умелые врачеватели. После празднования Йоля конунг Харальд получил рану куда серьезнее, чем у Торкеля, и именно священник его исцелил. Орм добавил, что и сам бы не отказался от помощи священника, поскольку удар палицей по затылку вызывал непрекращающуюся головную боль, заставляя его опасаться, что повредился мозг.

Оставшись наедине, Торкель обратился к нему:

– Ты, на мой взгляд, самый мудрый из командиров моих отрядов и лучший воин после гибели Свейна Путника. Однако очевидно, что, когда задета плоть, даже незначительно, боевой дух быстро иссякает.

– Да, это так, – отозвался Орм. – Я словно человек, утративший свою удачу. Раньше я был везунчиком, умудрялся избегать опасностей, которые другим не встречаются и раз в жизни. Но после возвращения из южных земель удача мне изменила. Я потерял золотое ожерелье, невесту и друга, которого считал названым братом. В сражениях же я теперь едва могу обнажить меч без вреда для себя. Даже совет выкурить англичан из башни оказался неудачным.

Торкель заметил, что встречал людей и менее удачливых, но Орм лишь печально покачал головой. Он отправил своих людей во главе с Раппом в набег, а сам остался с Торкелем в поселении, проводя большую часть времени в одиночестве и предаваясь своим горестным мыслям.

Вскоре после этого, однажды утром, колокола собора зазвонили протяжно и громко. Люди так усердно распевали псалмы, что викинги приказали им замолчать и поинтересовались причиной такого шума. У осажденных наверху башни уже не осталось камней, но они выкрикнули, что наступила Троица, и это для них – день великой радости.

Викинги были удивлены их ответом, и некоторые спросили, чему те так радуются и где собираются добывать праздничное пиво и мясо. Те же отвечали, что довольствуются имеющимся и будут продолжать радоваться и восхвалять Господа, ведь Христос на небесах непременно им поможет.

Люди Торкеля зажарили на костре целого барана, и аромат жареного мяса достиг башни, где люди уже изрядно проголодались. Викинги кричали, чтобы те поступили разумно, спустились вниз и поели жаркого, но те не реагировали и вскоре вновь запели.

Торкель и Орм, поглощая куски мяса, прислушивались к пению из башни.

– Поют они как-то более хрипло, чем раньше, – заметил Торкель. – Горло у них уже пересохло. Как только у них закончится питье, они спустятся.

– Им гораздо хуже, чем мне, а они все равно находят силы петь, – произнес Орм, с тоской глядя на сочный кусок жареной баранины, прежде чем отправить его в рот.

– Боюсь, певца из тебя не вышло бы, даже если бы ты жил на колокольне, – парировал Торкель.

В тот же день Гудмунд вернулся из успешного набега вглубь страны. Это был крепкий жизнерадостный мужчина со шрамами на лице – память о встрече с медведем. Верхом он въехал в лагерь, слегка захмелевший и словоохотливый, в дорогом шелковом плаще, с двумя серебряными поясами на талии, а из-под соломенного цвета бороды сияла широкая улыбка.

Подъехав к Торкелю, он громко объявил, что страна ему пришлась по душе и он не устанет благодарить Торкеля за приглашение. Он разорил девять сел и один рынок, потеряв всего четверых воинов. Лошади едва передвигались под тяжестью добычи, среди которой отбирались только самые ценные вещи. За ними следовал фургон, запряженный волами, доверху набитый едой и бочками с крепким элем. Вскоре, добавил он, понадобится еще несколько кораблей, чтобы вывезти все богатства, которые они смогут награбить в этой процветающей земле.

– Кстати, – добавил он, – по дороге я встретил людей. Двух епископов с их свитой. Они представились посланниками короля Этельреда. Я угостил их пивом и пригласил сопровождать меня сюда. Епископы уже в возрасте и передвигаются медленно, но скоро они должны прибыть. Не представляю, что им от нас нужно. Говорят, везут мирные предложения от короля, но решать будем мы, а не он. Думаю, еще хотят обратить нас в свою веру, но у нас нет времени на их проповеди, когда вокруг столько богатств.

Торкель внимательно выслушал Гудмунда и заметил, что священники им сейчас как раз кстати, так как ему не терпится подлечить руку. Орм тоже хотел посоветоваться с ними по поводу раны на голове.

– Но я не удивлюсь, – продолжил Торкель, – если их истинное намерение – выкупить пленников и освободить этих людей из башни.

Вскоре после этого епископы въехали в поселение. Они выглядели очень достойно, держа в руках посохи, а на головах у них были капюшоны. Их сопровождала многочисленная свита из всадников, священников, слуг, управляющих и музыкантов. По пути они несли Слово Божье всем встречным. Люди Торкеля, остававшиеся в лагере, вышли поглазеть на них, но шарахались в стороны, когда те поднимали руку для благословения. Увидев епископов, узники в башне оживились и снова зазвонили в колокола.

Торкель и Гудмунд проявили радушие при встрече, оказав гостям теплый прием. Дав прибывшим время отдохнуть и возблагодарить Всевышнего за благополучное завершение путешествия, они позволили им изложить цель их визита.

Епископ, выделявшийся среди остальных и представленный как епископ святого Эдмунда Бэри, обратился с речью к Торкелю, Гудмунду и другим викингам, готовым его слушать. Он посетовал на наступление тяжелых времен и глубокую печаль, охватившую Господа Иисуса Христа и Его Церковь из-за людской неспособности жить в мире, терпимости и любви. Однако он подчеркнул, что в Англии теперь правит король, ставящий мир превыше всего, несмотря на соблазны власти и готовность его доблестных воинов исполнить любой приказ. Он стремится завоевать любовь своих недругов, а не сокрушать их силой.

Король Этельред видит в норманнах отважных, но заблудших юношей, нуждающихся в мудром совете. Посовещавшись с доверенными советниками, он решил не прибегать к военной силе, а попытаться убедить их в ошибочности избранного пути. С этой целью он отправил послов, чтобы выяснить, возможно ли склонить вождей с Севера к мирному разрешению конфликта и увести их с опасной дороги. Король Этельред предлагает им вернуться на свои корабли и покинуть его земли, чтобы жить в мире и согласии в своей стране.

В знак доброй воли и для установления прочной дружбы он готов одарить их щедрыми дарами, которые, как он надеется, будут приняты с радостью и благодарностью. Королевская щедрость, по его мнению, смягчит их молодые сердца и приведет к любви к Господу и заповедям Иисуса Христа. В этом случае радость короля Этельреда будет безмерной и его любовь к ним возрастет еще больше.

Из-за преклонного возраста епископ говорил невнятно, и не все викинги понимали его речь, но смысл его слов был передан сведущим священником из его свиты. Услышав перевод, многие растерянно вскочили на ноги. Гудмунд, восседая на бочке с пивом в состоянии легкого опьянения и удовольствия, полировал маленький золотой крест.

Когда ему разъяснили слова епископа, он начал раскачиваться от восторга и велел Торкелю не затягивать с ответом.

Торкель дал ответ, достойный предводителя. Он отметил, что предложение, которое они только что услышали, безусловно, заслуживает серьезного обдумывания. Король Этельред и прежде был известен в Дании, но теперь стало ясно, что его слава еще больше, чем они предполагали. Предложение о дарах лишь подтверждает его достоинства, которые им и так хорошо известны.

– Видите ли, – продолжал он, – как мы сказали ярлу Биртноту у реки, ваше богатство велико, а наши запасы скудны. И мы будем рады стать вашими союзниками, если вы поделитесь с нами сокровищами. Нам приятно слышать, что король Этельред разделяет наши взгляды. Весьма отрадно видеть его могущество, величие и мудрость. Однако пока неизвестно, насколько щедр он будет в своих предложениях. Нам нужно немало, чтобы с радостью и благодарностью покинуть эту землю. Полагаю, в числе даров должно быть много золота и серебряных монет, ибо так ему будет легче учесть сделанное добро, а нам – вывезти его. Когда соглашение будет достигнуто, мы попросим позволения задержаться здесь, дабы пополнить запасы необходимым. Есть еще один человек, помимо меня и Гудмунда, чье мнение важно. Это Йостейн, но он сейчас отсутствует, находясь в походе. Пока он не вернется, мы не можем окончательно решить, какими должны быть королевские дары. И еще, есть ли среди вас лекарь, способный помочь моей руке, как видите, она повреждена?

Младший епископ ответил, что среди них есть двое, сведущих в медицине, и он с радостью попросит их оказать помощь Торкелю. Взамен же он просит Торкеля разрешить людям из башни спуститься и свободно разойтись по домам. Ему тяжело, добавил он, видеть их мучения от голода и жажды там, наверху.

– Что до меня, – ответил Торкель, – я уже говорил им, что они вольны спуститься, когда пожелают. С тех пор как мы взяли город, мы пытаемся их убедить, но они противятся и даже сломали мне руку. Наши условия просты: половину того, что есть у них в башне, они отдают нам. Это небольшая плата за рану и причиненные нам хлопоты. После этого они могут уйти, куда захотят.

Вскоре после этого люди начали спускаться из башни; они были бледными и изможденными. Некоторые в слезах падали к ногам епископа, другие умоляли дать им воды и хлеба. Воины Торкеля были разочарованы, не найдя больших богатств в башне, но все же дали им еды и не причинили вреда.

В этот момент Орм поднес ковш с водой одному из людей из башни. Это был маленький лысый священник с длинным носом и красным шрамом на лбу. Орм удивленно уставился на него, затем подошел и тронул за плечо.

– Рад видеть тебя, – сказал он, – я многим тебе обязан с нашей последней встречи. Не ожидал встретить королевского лекаря в Англии. Как ты здесь оказался?

– Я оказался в башне, – сердито огрызнулся брат Вилибальд, – где вы, варвары и головорезы, заставили меня просидеть две недели.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал Орм. – Пойдем со мной, я угощу тебя едой и питьем.

– Мне не о чем с тобой говорить, – ответил брат Вилибальд. – Чем меньше я вижу данов, тем лучше. Я это усвоил. Я найду себе еду и питье в другом месте.

Орм боялся, что маленький священник убежит, поэтому схватил его и понес, клятвенно обещая не причинить ему вреда. Брат Вилибальд отчаянно сопротивлялся, крича, чтобы его опустили, и проклиная Орма за то, что тот поднял руку на священника. Но Орм не обращал внимания на его протесты и внес его в дом, где жили он сам, несколько раненых из его отряда и две старухи.

Было очевидно, что маленький священник испытывал сильный голод, однако, когда перед ним появились еда и питье, он некоторое время неподвижно смотрел на блюдо и чашу с грустным видом, не прикасаясь к ним. Наконец он издал вздох, что-то пробормотал под нос, осенил крестным знамением пищу и жадно принялся утолять голод. Орм наполнил его кубок элем и терпеливо ждал, пока брат Вилибальд насытится. Крепкое пиво не оказало на него заметного влияния, поскольку резкость из его речи не ушла, однако он отвечал на вопросы Орма и вскоре заговорил со свойственной ему горячностью.

Вместе с епископом Поппо ему пришлось бежать из Дании после того, как жестокий язычник, конунг Свейн, вошел в Еллинге, чтобы изгнать оттуда слуг Божьих. Больной и немощный епископ теперь живет в Вестминстерском аббатстве, оплакивая неудачу своей миссии на севере. Однако брат Вилибальд полагал, что оплакивать нечего, ибо все произошедшее – это небесный знак для священников, епископов и всех добропорядочных христиан: им следует прекратить попытки обратить язычников севера в христианство и позволить им уничтожить друг друга.

Что касается самого брата Вилибальда, то у него никогда не возникало желания обращать кого-либо в тех землях, и он готов засвидетельствовать это перед крестом, на котором был распят Иисус, в присутствии любого, кто захочет его выслушать, вплоть до самого архиепископа Бремена.

Его глаза блеснули, он осушил кубок, чмокнул губами и заметил, что для человека, измученного голодом, пиво питательнее мяса. Орм снова наполнил его кубок, и священник продолжил свой рассказ.

Когда епископ Поппо узнал, что датские викинги высадились на восточном побережье Англии, он захотел узнать, что происходит в Дании, живы ли еще христиане, правдивы ли слухи о смерти конунга Харальда и многое другое. Но епископ был слишком слаб, чтобы самостоятельно отправиться в путешествие из Вестминстера, поэтому вместо себя он послал брата Вилибальда, чтобы тот собрал необходимую информацию.

– Епископ заверил меня, что местные жители, вероятно, не причинят мне вреда, а примут благосклонно, ценя мои знания и дар целительства. Он также полагал, что среди них найдутся те, кто встречал меня или слышал обо мне при дворе конунга Харальда. У меня были сомнения, ведь епископ – человек слишком добрый и менее сведущий о вас, чем я. Но я не стал перечить его воле и последовал совету. Однажды вечером, прибыв в город сильно утомленным, я совершил вечернюю молитву и уснул в церковном доме. Вскоре меня разбудили крики и едкий дым. Полуодетые мужчины и женщины метались вокруг, вопя о том, что полчища демонов обрушились на них. Но я увидел не демонов, а врагов рода человеческого куда более страшных, и у меня не возникло мысли приветствовать их и передать послание от епископа Поппо. Я, как и все, бежал и нашел убежище в башне собора, где, вероятно, и встретил бы свою смерть вместе с остальными, если бы Господь не спас нас в день Святой Троицы.

Он печально покачал головой и взглянул на Орма уставшими глазами.

– Все это произошло две недели назад, – произнес он, – и с тех пор я почти не сомкнул глаз. Мое тело немощно… хотя нет, не совсем, пока в нем жив сильный дух. Но и у силы есть предел.

– Ты отдохнешь позже, – прервал его Орм с нетерпением. – Вам известно что-нибудь о судьбе Ильвы, дочери конунга Харальда?

– Мне лишь известно, – ответил брат Вилибальд, – что если она не свернет с пути греха, то сгорит в пламени ада за свое бесстыдство и порочную жизнь. Но ни одна дочь конунга Харальда не отступит от своего решения.

– Ты питаешь ненависть к нашим женщинам? – спросил Орм. – Чем она навредила тебе?

– Неважно, что сделала она лично мне, – с горечью ответил священник, – но она назвала меня старой лысой совой лишь за то, что я предостерегал ее от кары небесной.

– Ты угрожал ей, поп? – произнес Орм, медленно выпрямляясь. – За что ты ей угрожал?

– За то, что она поклялась поступать по своей воле и выйти замуж за язычника, даже если все епископы мира попытаются ее остановить.

Орм схватился за бороду, пораженно глядя на священника, а затем вновь опустился на место.

– Я и есть тот язычник, которого она выбрала в мужья, – тихо сказал он. – Где она сейчас?

Ответа в тот вечер он не дождался, поскольку, пока Орм говорил, брат Вилибальд склонил голову на стол и уснул крепким сном. Попытки разбудить его успехом не увенчались. Тогда Орм поднял священника, отнес его на кровать, уложил и укрыл шкурой. К своему удивлению, он почувствовал, что привязался к этому невзрачному священнику. Некоторое время он сидел в тишине, потягивая пиво и размышляя. Когда же сон не пришел, нетерпение стало нарастать, и он, вскочив, подбежал к лежанке и энергично потряс брата Вилибальда.

В ответ брат Вилибальд лишь перевернулся во сне и пробормотал раздраженным, сонным голосом:

– Хуже всякой нечисти!

Утром, проснувшись, священник казался более мягким и умиротворенным. Орм, не теряя времени, подробно выспросил его обо всем, что произошло с Ильвой с момента их последней встречи. Оказывается, она бежала из Еллинге вместе с епископом, предпочтя изгнание пребыванию под надзором своего брата Свейна. Зиму она провела с епископом в Вестминстере, надеясь на хорошие новости из Дании, которые позволили бы ей вернуться на родину. Но вскоре распространился слух о смерти конунга Харальда.

Услышав это, Ильва приняла решение отправиться на север, к своей сестре Гунхильд, жене датского ярла Палинга, владеющего Нортумберлендом. Епископ неохотно позволил ей отправиться в такое рискованное путешествие, предпочитая, чтобы она осталась на юге и вышла замуж за кого-нибудь из местных вождей, которого он мог бы ей подыскать. Однако, как только разговор заходил об этом, она приходила в ярость и обрушивалась с проклятиями на всех окружающих, и в первую очередь на самого епископа.

Таковы были сведения об Ильве, которые сообщил Орму маленький священник. Орм был рад узнать, что она избежала опеки конунга Свейна, но он по-прежнему не представлял, где и когда сможет ее увидеть. К тому же его беспокоила боль от раны на затылке. Но брат Вилибальд лишь пренебрежительно отмахнулся, заявив, что такой крепкий череп, как у него, выдержит и более сильные удары. Тем не менее он поставил Орму пиявок за уши, и вскоре тот почувствовал себя значительно лучше.

Несмотря на все усилия, воспоминания об Ильве преследовали его. Зародилась дерзкая идея – подговорить Торкеля и прочих вождей учинить масштабный рейд на Лондон и Вестминстер. Он надеялся, что в суматохе сражений сможет вновь увидеть ее. Однако лидеры погрязли в нудных переговорах с королевскими гонцами, обсуждая размеры даров, которые им полагалось получить от Этельреда. Войско бездельничало, упражняясь лишь в поглощении пищи и напитков, параллельно споря о том, какую сумму вытребовать с английского монарха.

Два епископа смело выступали от лица своего правителя, пытаясь доказать непомерность аппетитов викингов. Они с сожалением отмечали, что те, похоже, не понимают, что существуют ценности, превосходящие золото и серебро, и что богачу сложнее попасть в Царствие Небесное, чем верблюду пролезть в игольное ушко. Вожди внимательно слушали их, а затем отвечали, что готовы понести убытки, но не согласятся на меньшую сумму. Более того, добавляли они, если слова епископов о Царствии Небесном и игольном ушке правдивы, то они сделают королю Этельреду одолжение, избавив его от излишков имущества.

После долгих вздохов епископы уступили, и стороны пришли к соглашению о размере выкупа, который должен был выплатить король Этельред. Каждый воин на корабле получал шесть марок серебра, а также все, что успеет награбить. Кормчим полагалось вдвое больше – двенадцать марок, а предводителям кораблей – по шестьдесят. Торкель, Гудмунд и Йостейн должны были получить по триста марок серебра. Епископы заявили, что это печальный день для них и они не знают, как король воспримет эту новость. Они объяснили, что ему будет сложно собрать такую сумму, поскольку в это же время другие королевские посланники ведут переговоры о выкупе с норвежским вождем по имени Олаф Трюггвасон, который разоряет южное побережье. Они сомневались, что сокровищ короля Этельреда хватит на обоих.

Услышав это, вожди викингов забеспокоились, что продешевили и что норвежцы их опередят. После недолгого совещания они объявили, что не станут увеличивать выкуп, но потребовали от епископов поторопиться с серебром, иначе, если сначала заплатят норвежцам, они сами вряд ли получат что-либо.

Епископ Лондона, добродушный и веселый человек, согласился с этим условием и пообещал приложить все усилия для его выполнения.

– Но я удивлен, – заметил он, – что столь храбрые вожди, как вы, опасаются норвежского предводителя, у которого гораздо меньше кораблей, чем у вас. Почему бы вам не отправиться к южным берегам, где он находится, разбить его войско и захватить всю их добычу? Он недавно вернулся из Бретани с богатыми трофеями. Если вы сделаете это, любовь нашего господина, короля Этельреда, к вам возрастет, и ему будет легче выплатить требуемый выкуп.

Торкель кивнул, но задумался, а Гудмунд расхохотался и сказал, что предложение епископа стоит обдумать.

– Я сам никогда не сталкивался с норвежцами, – сказал он, – но все знают, что встреча с ними обещает достойное сражение, о котором выжившие будут рассказывать своим детям. Дома, в Бравике, я слышал, что лишь немногие люди с Восточного Готланда могут сравниться с ними, и было бы неплохо проверить, насколько правдивы слухи, которые о них ходят. У меня на корабле есть берсерк из Аланда, который уже жалуется, что поход принес много добычи и прекрасного пива, но ему так и не довелось поучаствовать в хорошей схватке. Говорят, он отвык от столь мирной жизни.

Торкель добавил, что однажды ему уже доводилось сталкиваться с норвежцами и он не хотел бы это повторить, пока у него не зажила рука. Ибо в битве с ними можно добыть много славы и добра.

Тогда Йостейн разразился громким хохотом, сорвал с головы шапку и бросил ее под ноги. Он всегда носил старую красную шапку с широкими полями, потому что шлем натирал ему лысину.

– Посмотрите на меня, – закричал он. – Я стар и лыс, а с годами приходит мудрость. Этот человек умело и искусно пытается обмануть тебя, Торкель, и тебя, Гудмунд, но ему не удастся одурачить меня, ибо я так же стар и так же мудр, как и он. Ему и его королю выгодно уговорить нас выступить против норвежцев, потому что тогда мы уничтожим друг друга и король Этельред одним махом избавится от всех нас. Если вы послушаете моего совета, то не позволите этому случиться.

Торкель и Гудмунд признали, что не подумали об этом и что Йостейн – мудрейший среди них. Посланники же поняли, что их уговоры не увенчались успехом, и начали готовиться к возвращению к королю Этельреду, чтобы сообщить ему о случившемся.

Но прежде чем отправиться в путь, они облачились в самые роскошные одеяния, собрали своих людей и торжественной процессией направились к месту битвы. Там они прочли молитвы над телами павших, лежавшими в высокой траве, над которыми кружили вороны, хрипло сетуя, что кто-то помешал их трапезе.

Глава вторая. Дела духовные

В лагере воцарилось всеобщее ликование, когда дошли вести о достигнутом компромиссе между вождями и представителями королевской власти. Все восхваляли предводителей за выгодное соглашение и превозносили короля Этельреда как самого великодушного монарха, с которым когда-либо сталкивались северные мореходы. Радость переполняла сердца, пиво текло рекой, и мгновенно вырос спрос на откормленных овец и молодых женщин.

Мудрецы собрались вокруг костра, чтобы подсчитать общую сумму добычи и долю серебра, причитающуюся каждому кораблю. Задача оказалась не из простых, и разгорелись споры о правильности расчетов. Но все пришли к единому мнению: никто прежде не подозревал о существовании таких огромных запасов серебра, разве что в императорском дворце в Миклагарде. Звучали недовольные голоса, считавшие долю кормчих слишком большой, ведь их работа казалась не такой уж и сложной, в отличие от гребцов. Однако сами кормчие утверждали, что любой разумный человек признает их незаменимость на корабле.

Несмотря на бурное веселье, вызванное крепким пивом, обстановка оставалась мирной, поскольку все чувствовали себя богатыми и довольными жизнью и пока не было причин хвататься за оружие.

Лишь Орм пребывал в унынии, проводя время наедине со священником и считая себя самым несчастным человеком на свете.

Брат Вилибальд был поглощен заботой о раненых, оказывая им помощь с усердием и энергией. Осмотрев руку Торкеля, он нелестно отозвался о епископских целителях, не желая признавать чью-либо компетентность, кроме своей собственной. Он заявил о намерении покинуть город вместе с епископами, но Орм не хотел его отпускать.

– Лекарь всегда пригодится, – сказал он, – и ты, несомненно, лучший из них. Я хотел бы передать с тобой послание к Ильве, дочери конунга Харальда, но тогда я больше никогда тебя не увижу, ибо ты питаешь сильную неприязнь к жителям Севера. И, следовательно, я не получу ответа. Я не знаю, как поступить, и от этого потерял аппетит и сон.

– Ты хочешь удержать меня силой? – возмутился брат Вилибальд. – Я не раз слышал, как вы, норманны, гордитесь верностью своему слову. Всем нам, находившимся в башне, обещали свободу выбора. Неужели это вылетело у тебя из головы?

Орм мрачно посмотрел на него и сказал, что ничего не забывает.

– Но мне тяжело тебя отпускать, – добавил он, – ибо ты хороший советчик, хоть и не можешь мне ничем помочь. Ты мудр, маленький поп, поэтому ответь на мой вопрос. Как бы ты поступил на моем месте?

Брат Вилибальд усмехнулся и дружелюбно кивнул Орму, а затем покачал головой.

– Кажется, ты очень хочешь заполучить эту женщину, – произнес он, – несмотря на ее скверный характер и острый язык. Я удивлен, ведь вы, безбожные берсерки, обычно довольствуетесь любой женщиной, оказавшейся под рукой. Неужели все дело в том, что она дочь конунга?

– Она даже не получит приданого от отца, – ответил Орм. – Поверь, я тоскую по ней, а не по ее богатству. И дело не в ее знатном происхождении, ведь я сам из хорошей семьи.

– Может быть, она напоила тебя приворотным зельем? – задумчиво спросил брат Вилибальд.

– Однажды она дала мне пить, – сказал Орм, – но больше ни разу. Это произошло при нашей первой встрече, и это был мясной суп. Я немного отпил, но потом она рассердилась и бросила горшок с супом в огонь. Но ты ведь сам велел приготовить для нас мясной суп.

– Я не видел, как его готовили, – все еще задумчиво заметил брат Вилибальд. – Молодому человеку хватит и нескольких капель зелья, если женщина молода и красива. Но даже если она действительно заколдовала напиток, я ничего не могу с этим поделать, ибо от любви нет противоядия, кроме самой любви. Так говорят все мудрые целители.

– Я бы хотел иметь такое противоядие, – сказал Орм, – и прошу тебя помочь мне.

Брат Вилибальд торжественно поднял палец и назидательно произнес:

– Когда человек в беде и не может помочь себе сам, остается только одно. Но, к сожалению, ты язычник и не можешь последовать моему совету. Ибо единственное противоядие – это молитва о помощи к Господу, то есть то, чего ты не можешь сделать.

– Часто ли Он тебе помогает? – спросил Орм.

– Он помогает, когда я прошу о разумных вещах, – горячо ответил брат Вилибальд, – и это существенней, чем то, что твои боги делают для тебя. Он не слышит меня, когда я жалуюсь на незначительные горести, с которыми могу справиться сам. Когда мы плыли по морю, я видел, как епископ Поппо в отчаянии молил Бога и святого Петра избавить его от морской болезни. И он не был услышан! Но когда я с теми добрыми людьми находился в башне, страдал от жажды и голода и над нами навис меч Антихриста, мы молили Бога, и Он услышал нас, внимая нашим мольбам, хотя никто из нас не был помазанником Божьим, как епископ Поппо. Ведь послы короля Этельреда к языческим вождям, спасшие нас, были в то же время и посланниками Господа с небес, пришедшими помочь нам, потому что наши мольбы были услышаны.

Орм кивнул, признавая правоту слов брата Вилибальда, раз он сам был свидетелем произошедшего.

– Теперь я начинаю понимать, – сказал Орм, – почему не получилось выкурить вас из башни. Наверное, это твой Бог направил ветер, чтобы развеять дым.

Брат Вилибальд подтвердил, что именно так и произошло, Господь разрушил их злые планы и обратил их в ничто.

Орм молча размышлял, машинально теребя свою бороду.

– Моя мать к старости стала христианкой, – промолвил он наконец. – Она выучила две молитвы, которые часто повторяет, считая их самыми важными. Она говорит, что благодаря ее молитвам я спасся от смерти и вернулся домой, но, думаю, здесь не обошлось без моего меча, Голубого Языка, да и тебя, маленький поп. Теперь, мне кажется, я тоже могу попросить Бога помочь мне, раз Он так охотно помогает другим. Но я не знаю, чего Он потребует взамен и как к Нему обращаться.

– Ты не можешь просить Бога о помощи, – сурово сказал брат Вилибальд, – пока не станешь христианином. А ты не можешь стать христианином, пока не примешь крещение. А ты не можешь принять крещение, пока не откажешься от своих ложных богов и не начнешь исповедовать истинную веру в Отца, Сына и Святого Духа.

– Слишком много условий, – заметил Орм. – Больше, чем требует от человека Аллах и его пророк.

– Аллах и его пророк? – изумился священник. – Что тебе известно о них?

– Я бывал дальше, чем ты, – ответил Орм. – И на службе у Альманзора в Андалузии мы должны были дважды, а иногда и трижды в день молиться Аллаху и его пророку. Я до сих пор помню эту молитву, если тебе интересно ее послушать.

Брат Вилибальд в ужасе закрыл лицо руками.

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа! – воскликнул он. – Огради нас от козней Сатаны! Твое положение еще хуже, чем у остальных, ибо поклонение Аллаху – худшая из ересей. Ты все еще почитаешь его?

– Я поклонялся ему, пока служил Альманзору, – сказал Орм, – потому что мой правитель приказывал, а я не мог ослушаться. Как только я покинул его, я не поклонялся никакому богу. Может, поэтому мои дела пошли хуже.

– Я удивлен, что епископ Поппо не слышал об этом, пока ты был при дворе конунга Харальда, – промолвил брат Вилибальд. – Если бы он знал, что ты поклоняешься Антихристу, он бы немедленно крестил тебя. Он бы все равно сделал это, даже если бы понадобились двенадцать берсерков конунга Харальда, чтобы удержать тебя в воде. Это был бы достойный и добродетельный поступок – спасти душу от тьмы и слепоты. Может быть, души норманнов тоже заслуживают милосердия, но я не могу в это поверить после всего, что пережил из-за них. Но все добрые люди согласятся, что в семь раз лучше спасти душу того, кто был обманут Магометом. Ибо сам Сатана не причиняет столько вреда, как этот человек.

Орм поинтересовался, кто такой Сатана, и брат Вилибальд дал ему разъяснения.

– Мне кажется, – произнес Орм, – я невольно навлек на себя гнев этого Сатаны, прекратив поклонение Аллаху и его пророку. В этом, вероятно, кроется источник моих неудач.

– Именно так, – подтвердил священник, – и тебе несказанно повезло, что ты осознал всю пагубность своего пути. Твое нынешнее положение можно назвать наихудшим из возможных, поскольку ты вызвал ярость Сатаны, лишившись при этом защиты Господа. В период твоего почитания Магомета, да будет проклято его имя, Сатана благоволил тебе, и благодаря этому тебе временно сопутствовала удача.

– Значит, мои опасения подтвердились, – сказал Орм. – Мало кто оказывался в столь отчаянном положении, как я. Стать врагом одновременно Богу и Сатане – ноша, непосильная для одного человека.

На некоторое время он погрузился в глубокое раздумье. Наконец он произнес:

– Проведи меня к посланникам. Я хочу поговорить с теми, кто может повлиять на Бога.

Епископы возвратились с поля брани и планировали на следующий день отправиться в обратный путь. Старший из них утомился от поездки и решил отдохнуть, но епископ Лондонский пригласил Гудмунда к себе, разделил с ним трапезу и предпринял последнюю попытку обратить его в христианство.

Едва прибыв в Мэлдон, епископы приложили максимум усилий, чтобы наставить вождей викингов на путь истинной веры. Таково было повеление короля Этельреда и его архиепископа, и в случае успеха это прославило бы короля перед Богом и его подданными. Однако их начинания не увенчались успехом с Торкелем, который заявил, что и так купается в удаче в сражениях, чего нельзя сказать о христианах. Он также добавил, что не видит смысла в смене богов.

Не удалось им убедить и Йостейна. Он терпеливо выслушивал все доводы, положив скрещенные руки на боевой топор, неизменно сопровождавший его и носящий имя Вдовья Скорбь, и хмурился, внимая рассказам о Христовых Таинствах и Царстве Божьем. Затем он разражался громовым хохотом, швырял шапку на землю и спрашивал епископов, не считают ли они его простофилей.

– Двадцать семь лет, – вещал он, – я был жрецом в капище в Уппсале. И вы оказываете мне медвежью услугу, пичкая мои уши речами, годными разве что для детей и старух. Этим самым топором я отрубал головы жертвам, приносимым в дар, когда скудел урожай, а затем развешивал их тела на священном дереве перед капищем. Среди них были и христиане, и священники, стоявшие на коленях в снегу и воющие от ужаса. Скажите, какую выгоду я получу, начав поклоняться вашему Богу?

Епископы содрогались, осеняли себя крестным знамением и признавали, что уговаривать подобного человека – занятие бесперспективное.

Но они возлагали большие надежды на Гудмунда, поскольку тот был дружелюбен и весел и, казалось, внимал их словам с интересом. Порой, будучи в подпитии, он даже благодарил их за добрые речи и заботу о его духовном благосостоянии. Однако он все еще не принял окончательного решения, и потому епископ Лондонский пригласил его к себе, надеясь склонить его к вере.

Перед Гудмундом было выставлено множество яств и пиво, и когда он насытился, музыканты епископа начали играть так искусно, что слезы навернулись на его глаза. Затем епископ принялся увещевать его, тщательно подбирая слова. Гудмунд слушал, кивал и в конце концов признал, что христианство его во многом привлекает.

– Ты добрый муж, – сказал он епископу. – Ты гостеприимен и мудр, пьешь как истинный воин, а речи твои услаждают слух. Я бы с радостью исполнил твою просьбу, но должен предупредить, что ты просишь меня об одолжении немалом. Нехорошо будет, если я вернусь домой, а домочадцы и соседи поднимут меня на смех за то, что я повелся на болтовню попов. Но все же мне кажется, что такой человек, как ты, обладает недюжинной силой и посвящен во многие тайны. У меня есть вещица, которую я недавно нашел, и я хотел бы, чтобы ты прочел над ней одну из своих молитв.

Он извлек из-под рубахи маленький золотой крест и поднес его к лицу епископа.

– Я обнаружил его в доме одного богатого человека, – пояснил он. – За него я отдал жизни двух людей, и вещи краше я еще не видывал. Я хочу передать его своему сынишке, когда вернусь домой. Его зовут Фольки, а его мать – Фильбютир. Он крепкий малый и обожает серебро и золото, а уж если что-то попадет ему в руки, то назад не отнимешь. Он придет в восторг, увидев этот крест. Было бы хорошо, если бы ты благословил его и сделал так, чтобы он приносил удачу. Ибо я хочу, чтобы мой сын вырос богатым и могущественным, чтобы восседал в своем доме, а люди воздавали ему почести, чтобы у него был щедрый урожай, а скот с каждым днем набирал вес. Хочу, чтобы ему не приходилось выходить в море, дабы добывать пропитание грабежом чужеземцев.

Епископ улыбнулся, взял крест и что-то прошептал над ним. Довольный Гудмунд спрятал крест обратно под рубаху.

– Ты вернешься домой богатым человеком, – произнес епископ, – благодаря великодушию короля Этельреда и его миролюбивой политике. Но ты должен поверить мне, когда я говорю, что твоя удача возрастет многократно, если ты придешь ко Христу.

– Удачи много не бывает, – задумчиво поглаживая бороду, ответил Гудмунд. – Я уже присмотрел землю у соседа, которую собираюсь купить по возвращении домой, и дом, который на ней построю. Дом будет большой, с просторными покоями, срубленный из добротного дуба. За такой дом придется выложить немало серебра. Но если после постройки дома в моем сундуке еще останется много серебра, думаю, никто не станет смеяться надо мной, какую бы веру я ни принял. Итак, да будет так, как ты хочешь. Ты можешь крестить меня, и я буду веровать в Христа до конца своих дней, если ты увеличишь мою долю серебра от короля Этельреда на сто марок.

– Странно слышать подобное условие, – мягко сказал епископ, – из уст того, кто решил вступить в Христово братство. Но я не осуждаю тебя, ибо тебе, вероятно, неведомы слова «Блаженны нищие духом», и боюсь, что пройдет немало времени, прежде чем я смогу растолковать тебе их истинный смысл. Ты должен понимать, что и так получишь от короля Этельреда столько серебра, сколько тебе не предложит никто другой. И хотя наш король велик и могуществен, казна его не бездонна. Он не в силах выполнить твое условие, даже если бы и захотел. Могу пообещать тебе крещенский дар в двадцать марок серебра, но это максимум, на что я могу пойти, даже учитывая, что ты вождь. К тому же король может посчитать это излишним. А теперь прошу тебя отведать напиток, который я велел приготовить для тебя, и я уверен, что подобного напитка нет в твоей стране. Это горячее вино, смешанное с медом, приправленное редкими восточными пряностями, а именно корицей и кардамоном. Знающие люди говорят, что нет напитка, более приятного для богов; к тому же он мгновенно рассеивает уныние и мрачные мысли.

Гудмунду напиток пришелся по вкусу и пошел на пользу. Тем не менее предложение епископа показалось ему недостаточным. Он не станет, пояснил он, жертвовать своей репутацией ради такой мелочи.

– Но дабы сохранить нашу дружбу, я пойду на уступку, – сказал он. – Я согласен на шестьдесят марок, не меньше. Иначе я продешевлю.

– Я питаю к тебе не меньшую дружбу, – ответил епископ, – и мое стремление обратить тебя в христианство, дабы ты вкусил благ, даруемых Царствием Небесным, столь велико, что я готов был бы опустошить собственную казну, дабы удовлетворить твою просьбу. Но земные мои богатства столь незначительны, что я могу прибавить к уже обещанному лишь десять марок.

Гудмунд покачал головой и сонно прикрыл глаза.

В этот момент за дверями послышался шум, и в покои ворвался Орм, таща за собой брата Вилибальда одной рукой и двух слуг – другой, которые кричали, что епископа нельзя беспокоить.

– Святой епископ, – воскликнул он. – Я Орм, сын Тости, из Холмов в Сконе. Я один из предводителей корабля Торкеля Высокого. Я хочу креститься и, кроме того, желаю сопровождать вас в Лондон.

Епископ смотрел на него с изумлением и некоторой тревогой. Убедившись, что Орм не одержим и не пьян, он спросил, что означает его просьба, ибо он не привык, чтобы норманны врывались к нему и о чем-либо просили.

– Я хочу находиться под защитой Господа, – ответил Орм, – ибо мое положение хуже, чем у других людей. Этот священник объяснит вам все лучше, чем я.

Брат Вилибальд первым делом попросил прощения у епископа за вторжение. Он был принужден к этому, пояснил он, свирепым язычником, который протащил его мимо бдительных слуг, несмотря на его возражения и сопротивление, поскольку он понимал, что епископ занят куда более важными делами.

Епископ дружелюбно ответил, что делам пришел конец, и указал на Гудмунда, который, допив последний кубок пряного вина, уснул в своем кресле.

– Долго я пытался обратить его в христианство, – поведал он, – но безуспешно, ибо его разум полностью занят мирскими заботами. Однако Господь ниспослал мне иного иноверца взамен, который сам явился, не дожидаясь приглашения. Добро пожаловать! Согласен ли ты вступить в наше братство?

– Согласен, – отозвался Орм, – ибо я служил пророку Магомету и его божеству и считаю, что нет ничего опаснее этого.

– Магомету и его божеству? – уточнил епископ у брата Вилибальда. – Что это значит?

Орму и брату Вилибальду пришлось все разъяснить. Епископ заявил, что за свою жизнь видел множество грехов и мерзких злодеяний, но никогда прежде не встречал человека, служившего Магомету. Когда принесли святую воду, епископ омочил ею небольшую ветвь, окропил Орма и произнес молитвы об изгнании нечистого духа. Орм побледнел и впоследствии сказал, что ему было трудно перенести это окропление, поскольку все его тело задрожало, а волосы на затылке встали дыбом. Епископ продолжал окроплять его некоторое время, затем остановился и сказал, что этого довольно.

– Ты не бьешься в конвульсиях, – констатировал он Орму, – у тебя нет пены на губах, и я не ощущаю дурного запаха, исходящего от тебя. Все это свидетельствует о том, что нечистый дух покинул тебя. Воздай хвалу Господу за это!

Затем он брызнул немного на Гудмунда, который немедленно вскочил на ноги, прорычал, что надо обойти подводные камни, снова упал на скамью и захрапел.

Орм вытер лицо от воды и спросил, было ли это крещением.

Епископ ответил, что между крещением и этим ритуалом есть существенная разница и что крещение можно совершить над любым человеком, но не над тем, кто служил Магомету.

– Прежде всего ты должен отречься от ложных богов, – произнес он, – и признать Отца, Сына и Святого Духа. Помимо этого, тебе надлежит изучить христианское учение.

– Мне не от кого отрекаться, – возразил Орм, – и я готов связать свою судьбу с Богом, Его сыном и их Духом. Что касается христианского учения, то я многое о нем слышал от монахов в Ирландии, затем при дворе конунга Харальда и от моей престарелой матери дома. Теперь я больше узнал об этом от этого маленького священника, моего друга, который поведал мне многое о Сатане. Полагаю, я осведомлен об этом не хуже других.

Епископ одобрительно кивнул и сказал, что ему приятно это слышать и что не часто встретишь иноверца, который с такой готовностью внимал бы этим вещам. Затем он потер нос, бросил задумчивый взгляд на Гудмунда и снова обратился к Орму.

– Существует еще одно препятствие, – произнес он медленно и необычайно торжественно. – Ты погряз в грехе больше, чем кто-либо, с кем мне приходилось иметь дело, ибо ты служил лжепророку, самому могущественному приспешнику Сатаны. Если, несмотря на это, ты все же желаешь познать Бога живого, ты должен принести дар Ему и Его Церкви, дабы засвидетельствовать, что твое раскаяние искренно и ты навсегда оставил этот ложный путь.

Орм ответил, что, по его мнению, очевидно, что он должен что-то пожертвовать, дабы вернуть свою удачу и заручиться поддержкой Господа. Он спросил епископа, что могло бы стать подходящим даром.

– Это зависит от происхождения человека, его богатства и масштаба его грехов. Однажды мне довелось крестить одного датского вождя, который прибыл сюда за наследством. Он пожертвовал пять быков, бочку пива и двенадцать фунтов воска Церкви Господней. В древних рукописях можно прочесть о знатных людях, которые отдавали десять или даже двенадцать марок серебра и, кроме того, отстраивали церковь. Но они крестились сами, и с ними все их домочадцы.

– Я не хочу давать меньше других, – заявил Орм, – ибо ты должен знать, что в моих жилах течет кровь Ивара Широкие Объятья. Когда я вернусь домой, я воздвигну церковь. Ты окрестишь всех моих людей, и я дам тебе пятнадцать марок серебра. Но в таком случае тебе придется замолвить за меня слово перед Богом.

– Ты истинный вождь, – восторженно воскликнул епископ. – И я сделаю все, что в моих силах, дабы помочь тебе.

Оба были довольны заключенной сделкой, но епископ сомневался, правду ли говорил Орм, что крестить нужно всех его людей.

– Если я стану христианином, – сказал Орм, – на моем корабле не смогут находиться язычники. Ибо что подумает обо мне Господь, если я допущу подобное? Они должны поступать так, как поступаю я, и когда я говорю им, что должно быть сделано то-то и то-то, они не перечат мне. У меня на борту есть люди, которые уже крестились раз, а может, и два, но лишний раз им точно не повредит.

Он просил, чтобы епископ и его свита оказали ему честь и поднялись на борт его корабля на следующее утро, тогда бы он перевез их вверх по реке в Лондон и Вестминстер, где они смогут креститься.

– У меня большой и хороший корабль, – сказал он. – Будет немного тесновато со столькими гостями на борту, но плавание предстоит недолгое, а погода стоит ясная и тихая.

Он очень настаивал на этом, но епископ ответил, что не может принять решения по столь важному вопросу, не посоветовавшись с другим епископом и с остальными, и Орму ничего не оставалось, как терпеливо ждать следующего дня. Он попрощался с епископом, учтиво поблагодарил его и отправился с братом Вилибальдом домой. Последний почти не проронил ни слова в присутствии епископа, но, как только они покинули дом, он начал радостно кудахтать.

– Что тебя так веселит? – спросил Орм.

– Я всего лишь подумал, – ответил священник, – сколько хлопот ты себе доставляешь ради дочери конунга Харальда. Но, полагаю, ты справился со всем превосходно.

– Если все сложится так, как должно, – сказал Орм, – ты не останешься без награды. Ибо, кажется, удача вновь сопутствует мне с тех пор, как я встретил тебя.

Епископ, оставшись один, сидел некоторое время, чему-то улыбаясь, а затем приказал слугам разбудить Гудмунда. Наконец им это удалось, хотя он ворчал на то, что его побеспокоили.

– Я все время размышлял о нашем разговоре, – сказал епископ, – и, с Божьей помощью, я смогу дать тебе сорок марок, если ты позволишь покрестить себя.

Услышав это, Гудмунд окончательно проснулся, и после непродолжительного спора они ударили по рукам, сойдясь на сорока пяти марках и одном фунте пряностей, которыми епископ приправлял вино.

На следующий день вожди собрались у Торкеля, дабы обсудить предложение Орма перевезти епископа на корабле в Вестминстер. Услышав об этом замысле, Гудмунд заявил, что ему хотелось бы принять участие в этом плавании. Так как между викингами и королем Этельредом заключен мир, он хотел бы присутствовать, когда король Этельред станет взвешивать серебро, дабы удостовериться, что все поделено справедливо и честно.

Торкель решил, что это справедливо и, пожалуй, он сам присоединится к ним, если его рука пойдет на поправку. Но Йостейн заметил, что достаточно и одного из трех предводителей, иначе англичане могут попытаться напасть на них. Поэтому, пока серебро не в их руках, лучше оставаться наготове.

Погода стояла настолько благоприятная, что епископы не нашли причин отказаться от поездки. Они лишь опасались, что на них могут напасть в пути, поэтому было решено, что Гудмунд тоже возьмет свой корабль и они поплывут до Вестминстера вместе. Там они проконтролируют раздел серебра, затем встретятся с королем, поблагодарят его за дары и предупредят, что, если он будет медлить с выплатой серебра, они станут совершать набеги гораздо чаще.

Орм собрал своих людей и объявил, что они направляются в Вестминстер под белым стягом мира и со святыми посланниками короля Этельреда на борту.

Кто-то заметил, что путешествие предстоит не из легких. Всегда небезопасно иметь на борту попов, а уж тем более епископов.

Но Орм развеял их опасения, заверив, что все будет хорошо. Эти люди, пояснил он, святые, и никакое зло не может им навредить, хотя водяные духи наверняка попытаются строить козни.

– Когда мы достигнем Вестминстера, – продолжал он, – я намерен креститься. Я говорил об этом со святыми людьми, и они убедили меня, что необходимо поклоняться Христу. Поэтому я хочу сделать это как можно скорее. На корабле должно царить согласие, и каждому следует придерживаться одних и тех же обычаев. Посему я желаю, чтобы вы все крестились вместе со мной. Это пойдет всем нам только на пользу. Можете быть в этом уверены, ибо это говорю вам я, человек, который не бросает слов на ветер. Если кто-то из вас не желает этого делать, пусть сперва объяснит, по какой причине. Но он будет вынужден покинуть мой корабль со своим скарбом и никогда больше не будет моим соратником.

Многие в недоумении переглянулись и задумчиво почесали затылки. Но Рапп Одноглазый, кормчий, стоял перед людьми и молча кивал, пока Орм говорил, ибо однажды уже слышал подобные речи от Орма. Когда остальные увидели, что Рапп согласен, они последовали его примеру, ибо ему доверяли, и никто не возразил.

– Я знаю, что среди вас много тех, – продолжал Орм, – кого уже крестили дома, в Сконе, и дали рубаху или небольшой крестик, дабы носить на шее. Иногда от этих людей можно услышать, что крещение не принесло им никакой пользы. Но то было крещение за бесценок, которое приличествует лишь женщинам и детям. Теперь нас будут крестить по-другому святые люди, и мы получим поддержку от Бога, и остаток жизни нам будет сопутствовать великая удача. Будет неправильно, если мы ничего не заплатим за столь выгодное преимущество. Я сам выплачу много денег, но и вам придется отдать несколько грошей.

Тут среди людей поднялся ропот, некоторые стали утверждать, что это что-то новое: никогда никто не платил за крещение, и, сколько бы там ни было этих грошей, все равно это немалые деньги.

– Я никого не принуждаю, – сказал Орм. – Каждый, кто считает мое предложение необоснованным, может сохранить свои деньги, сразившись со мной в поединке после крещения. Если он одержит победу, никто не сможет заставить его платить, а если проиграет, он все равно сохранит деньги.

Большинство людей посчитали, что это сказано справедливо, и все разошлись по своим местам.

Орм и Гудмунд выделили каждому кораблю по одному епископу. С Гудмундом отправился старший церковный иерарх со своим окружением, а епископ Лондонский – с Ормом, который взял с собой также своего брата Вилибальда. Епископы совершили обряд освящения кораблей, вознесли молитвы о благополучном плавании и развернули свои флаги. Погода благоприятствовала, попутный ветер наполнил паруса, что внушило экипажу еще большее уважение к духовным лицам, и суда двинулись в путь. Они вошли в эстуарий Темзы, провели там ночь и на рассвете следующего дня начали подниматься вверх по течению.

Люди, стоявшие у входов в свои жилища, вытянувшиеся вдоль берега реки, с испугом взирали на приближающиеся корабли, а рыбаки, увидев их, спешно ретировались. Однако страх утихал, когда они замечали на мачтах флаги епископов. Всюду виднелись следы недавних разорений: сожженные селения, опустошенные земли – результат одного из набегов викингов. Вскоре они достигли участка, где реку поперек загораживали вбитые в дно сваи, оставляя лишь узкий проход. Три больших сторожевых корабля стояли на якоре, доверху заполненные вооруженными воинами. Викинги вынуждены были остановиться, так как сторожевики преграждали путь, и их экипажи приготовились к сражению.

– Вы что, ослепли, – прогремел голос Гудмунда, – или разум потеряли? Неужели не видите знамя мира на мачте и святых епископов на борту?

– Не пытайтесь нас обмануть, – раздался крик с корабля. – Нам здесь разбойники не нужны!

– У нас на борту посланники вашего короля, – еще громче заявил Гудмунд.

– Знаем мы вас, – последовал ответ. – Все вы пропитаны дьявольской ложью!

– Мы прибыли принять крещение! – не выдержал Орм.

В ответ с наблюдательных кораблей раздался оглушительный хохот.

– Что, ваш хозяин, дьявол, вам надоел?

– Да! – в гневе выкрикнул Орм, что только усилило смех.

Дело шло к столкновению. Орм, разъяренный насмешками, скомандовал Раппу остановить корабль и зацепить крюками ближайший вражеский борт. Но тут епископы, в спешке надев свои облачения и подняв посохи, потребовали от обеих сторон прекратить вражду. Ни Гудмунд, ни Орм не хотели подчиняться, считая, что епископы заходят слишком далеко. Тогда духовные лица обратились к воинам с суровым увещеванием, и те наконец осознали, что перед ними настоящие епископы, а не пленники, переодетые викингами. В итоге кораблю разрешили пройти, и инцидент исчерпался коротким обменом ругательствами и насмешками между двумя отрядами.

Орм, с копьем в руке, смотрел на сторожевые корабли, все еще бледный от ярости.

– Надо было преподать им урок хороших манер, – сказал он своему брату Вилибальду, стоявшему рядом и не проявившему ни малейшего страха перед надвигающейся битвой.

– Взявший меч от меча и погибнет, – ответил священник. – Так написано в Святом Евангелии, где заключена мудрость мира. Как бы ты добрался до дочери конунга Харальда, если бы вступил в сражение с кораблями короля Этельреда? Но ты – человек, любящий насилие, и им останешься навсегда. И будешь страдать от этого.

Орм вздохнул и отбросил копье.

– Когда я получу ее, – сказал он, – я стану мирным человеком.

Но маленький священник печально покачал головой.

– Разве леопард может избавиться от пятен? – произнес он. – Или эфиоп – изменить цвет своей кожи? Об этом тоже написано в Священном Писании. Но благодарение Господу и святым епископам за то, что они удержали нас.

Вскоре они миновали излучину реки и увидели на правом берегу величественный Лондон. Величие города поразило викингов, лишив их дара речи, настолько он был огромен. Священники сообщили, что в нем проживает около тридцати тысяч человек. Многие викинги недоумевали, что заставляет людей жить в такой тесноте, где нет ни пастбищ для скота, ни полей. Но мудрейшие из них говорили, что горожане – это самый хитрый и коварный народ, поскольку они забирают пропитание у честных земледельцев, не прикасаясь ни к плугу, ни к цепу. Самые опытные воины на корабле настаивали на том, что доблестным мореходам необходимо нанести визит в город и отобрать у его жителей все, что те украли у других.

Все с восхищением смотрели на город, пока корабль пересекал устье реки, и мечтали о богатой добыче, которую там можно заполучить. Только Орм и Рапп Одноглазый заметили, что видели города и побольше, и этот – всего лишь деревня по сравнению с Кордовой.

Они на веслах продвигались к гигантскому мосту, построенному из толстых бревен и настолько высокому, что даже большое судно могло пройти под ним, не опуская мачты. Множество людей высыпало на берег, глазея на них, и многие выкрикивали оскорбления, обзывая их язычниками и слугами дьявола. Но оскорбления тут же прекратились, когда они увидели епископов, объявивших, что с прибывшими с моря людьми заключен мир. По мере приближения корабля к берегу толпа становилась все плотнее, все хотели рассмотреть чужеземцев поближе.

Заметив среди толпы красивых молодых женщин, викинги стали кричать им, чтобы те скорее поднимались на борт, где их ждут щедрые подарки, серебро, отважные парни, которые будут их развлекать, и множество священников, которые отпустят им все грехи. Одна-две женщины застенчиво хихикнули и ответили, что они бы с радостью исполнили их просьбу, но больно далеко придется прыгать, за что тут же получили подзатыльники от разгневанных родственников, грозивших им поркой за непристойные разговоры с язычниками.

Брат Вилибальд с грустью покачал головой, заметив, что молодежь совсем развратилась. Рапп, стоя у руля, тоже покачал головой, когда они проплывали под мостом, и угрюмо пробормотал, что во всех краях женщины заняты одинаково бесполезной болтовней.

– Лучше бы молчали, – сказал он, – и сразу прыгали бы, как им велели.

Теперь они приближались к Вестминстеру и уже могли различить высокие шпили, возвышавшиеся над деревьями. Епископы вновь облачились в торжественные одеяния и вместе со священниками начали распевать старинный гимн, который обычно пел святой Колумбан, когда крестил язычников. Вечер был тихий, и голоса далеко разносились над рекой.

Пение смолкло лишь тогда, когда они развернули корабль правым бортом и пришвартовались к одной из свай у красных стен Вестминстера.

Глава третья. Женитьба, крещение и серебро короля Этельреда

В мрачном настроении король Этельред, прозванный Неразумным, восседал в Вестминстере в окружении советников, ожидая завершения переговоров с норманнами. Собранные им войска служили двойной цели: охранять его особу в тревожное время и быть готовыми к действиям, поскольку в Лондоне нарастало недовольство после поражения англичан в битве при Мэлдоне. Архиепископ был призван оказывать поддержку, хотя сам с трудом справлялся с бременем обязанностей. После отъезда посланников короля охватила такая тревога, что он забросил охоту, перестал посещать церковные службы и избегал общения с женщинами, проводя большую часть времени за умерщвлением мух, в чем преуспел.

Однако весть о возвращении посланников с благоприятным известием о заключении мира воодушевила его. А когда стало известно, что предводители викингов прибыли для принятия крещения, волнение короля достигло пика. Он немедленно распорядился звонить во все колокола и встретить чужеземцев с подобающим радушием. Но известие о прибытии на кораблях двух сильных отрядов викингов вновь вселило в него беспокойство, и он колебался между ликованием и тревогой.

Почесывая бороду, король советовался со священниками и приближенными, пока не пришло решение: разрешить викингам разбить лагерь за пределами города, но запретить им входить в городские ворота, где следовало усилить охрану. Также было приказано объявить во всех церквях о прибытии язычников для принятия крещения, дабы народ возблагодарил Господа и короля за свершившееся чудо. Король объявил, что утром примет посланников и тех вождей, которые намерены креститься.

Викинги занялись обустройством лагеря, будучи обеспечены всем необходимым для королевских гостей. Вскоре запылали костры, раздалось мычание скота под ножами мясников, и возрос спрос на белый хлеб, овечий сыр, пироги с яйцами, мед, свежую свинину и лучшее пиво, предназначенное лишь для короля и епископов. Люди Орма были более шумными и требовательными, считая, что, собираясь креститься, имеют право на все самое лучшее.

Однако мысли Орма были заняты не пиршеством, а поиском Ильвы. В сопровождении брата Вилибальда, с которого он не сводил глаз, он направился в другую часть города. Он беспокоился о судьбе Ильвы и не верил уверениям брата о том, что найдет ее в безопасности. Он опасался, что она уже дала обещание другому, покинула город, была похищена или привлекла внимание короля Этельреда, известного своей слабостью к женщинам.

Они беспрепятственно прошли через городские ворота, поскольку стража не препятствовала проходу чужеземца в сопровождении священника. Брат Вилибальд привел Орма к великому аббатству, где в качестве гостя находился епископ Поппо, только что вернувшийся с вечерней службы и выглядевший более старым и изможденным, чем в дни, когда Орм видел его при дворе конунга Харальда. Но его лицо озарилось радостью при виде брата Вилибальда.

– Хвала Господу, ты вернулся благополучно! – воскликнул он. – Твое отсутствие затянулось, и я опасался, что тебя постигла неудача. Я жажду услышать многое. Но кто этот человек, которого ты привел?

– Мы сидели за одним столом в покоях конунга Харальда, – ответил Орм, – и вы рассказывали историю о королевском сыне, повешенном на собственных волосах. Но с тех пор многое произошло. Меня зовут Орм Тостисон, и я прибыл в эту страну на своем корабле под предводительством Торкеля Высокого, чтобы принять крещение и найти свою возлюбленную.

– Он был последователем Магомета, – пояснил брат Вилибальд, – но теперь желает отречься от дьявола. Это тот человек, которого я исцелил в последнее Рождество у конунга Харальда, когда он сражался на мечах в пиршественном зале перед пьяными владыками. Он и его друг угрожали копьем брату Маттиасу, когда тот пытался проповедовать христианское учение. Но теперь он желает креститься.

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа! – воскликнул епископ с тревогой в голосе. – Этот человек служил Магомету?

– Епископ Лондона очистил его и окропил святой водой, – успокоил священник, – и убедился, что в нем не осталось злого духа.

– Я приехал, чтобы найти Ильву, дочь конунга Харальда, – нетерпеливо произнес Орм. – Она дала слово стать моей женой и была обещана мне еще конунгом Харальдом…

– Который уже умер, – добавил священник, – позволив язычникам развязать междоусобную войну в Дании.

– Ваше святейшество, – обратился Орм, – я хотел бы немедленно ее увидеть.

– Этот вопрос не решается так быстро, – ответил епископ и пригласил всех присесть.

– Ради нее он прибыл в Лондон со своей дружиной и готов креститься сам и обратить остальных, – сказал брат Вилибальд.

– И он служил Магомету? – воскликнул епископ. – Это воистину великое чудо. Господь дарует мне мгновения счастья, хотя и судил мне закончить дни в изгнании, не завершив начатого служения.

Он велел слугам принести пива и расспросил о новостях из Дании и о событиях у Мэлдона. Брат Вилибальд охотно отвечал, и Орм, несмотря на нетерпение, иногда вставлял реплики, когда речь заходила о событиях, в которых он участвовал. Когда они рассказали епископу все, что знали, тот повернулся к Орму и спросил:

– Так ты прибыл, чтобы забрать мою подопечную Ильву? У тебя немало честолюбия, если ты добиваешься дочери конунга. Но, говорят, девушка сама решает, что ей нужно, ведь, слава Богу, у нее на все есть свое мнение.

Он покачал головой и молча улыбнулся чему-то своему.

– Она задумала свести старика в могилу, – продолжал он, – но если тебе удастся с ней справиться, значит, ты мудрее, чем я и чем добрый конунг Харальд. Но пути Господни неисповедимы, и, когда ты примешь крещение, я не стану тебе препятствовать. Ведь ее замужество снимет тяжкое бремя с моих старых плеч.

– Мы долго были разлучены, – сказал Орм. – Не скрывайте ее от меня больше.

Епископ в замешательстве потер нос и заметил, что понимает рвение молодого человека, но час уже поздний, и не лучше ли им встретиться после обряда крещения. Но в конце концов он сдался под напором, призвал одного из своих дьяконов, велел ему поднять четверых слуг и отправиться к леди Эрментруде, передать ей приветствие от епископа и, извинившись за столь поздний час, попросить у нее дозволения привести к нему дочь конунга Харальда.

– Я сделал все возможное, чтобы оградить ее от мужских взглядов, – продолжал он после ухода дьякона, – поскольку здесь расположился король со всем своим двором и войском. Она проживает у монахинь святой Берты в качестве гостьи, но уже успела создать немало проблем, хотя сестры окружают ее заботой и любовью. Дважды она пыталась бежать, жалуясь на скуку, а однажды, не так давно, разожгла пыл в сердцах двух юношей из знатных семей, увидевших ее в монастырском саду. Им даже удалось обменяться парой слов. Охваченные страстью, они рано утром проникли в монастырь с помощью слуг и устроили поединок на мечах в саду, борясь за ее внимание. Сражались они так ожесточенно, что вскоре их пришлось унести с серьезными кровоточащими ранами, в то время как она, сидя у окна, смеялась. Такое поведение в монастыре недопустимо, оно может осквернить души благочестивых сестер. Но я думаю, это из-за ее юношеской безрассудности, а не из злого умысла.

– Они погибли? – спросил Орм.

– Нет, – ответил епископ. – Выжили, хотя были на грани смерти. Я лично молился за них. В то время я был слаб и болен, и это стало для меня тяжелым бременем. Я неоднократно убеждал ее выбрать одного из них, ведь оба сражались за нее и происходят из знатных родов. Я сказал ей, что мне будет легче умереть, зная, что она замужем. Но она разгневалась и заявила, что если оба остались живы, значит, это был не настоящий поединок, и слышать о них не желает. Она сказала, что предпочитает мужчин, чьим врагам после сражения не нужны ни молитвы, ни перевязки. Тогда же она и упомянула твое имя.

Епископ улыбнулся Орму и предложил ему не пренебрегать пивом.

– Эта ситуация доставила мне немало хлопот, – продолжал епископ, – потому что настоятельница монастыря, благочестивая леди Эрментруда, хотела наказать девушку за то, что она спровоцировала дуэль. Но поскольку моя крестница лишь гостья в обители, да еще и дочь конунга, мне удалось убедить настоятельницу отменить наказание. Это было непросто, ведь настоятельницы не всегда прислушиваются к советам и не очень-то уважают мужскую мудрость, даже если ее высказывает епископ. В конце концов она согласилась на трехдневную молитву и пост, и я возблагодарил Бога за это. Леди Эрментруда – женщина с сильным характером и крепким телом, но лишь Богу известно, кому бы пришлось хуже, если бы она решилась наказывать дочь конунга Харальда, моя бедная крестница вполне могла бы дать ей отпор.

– Когда я впервые заговорил с ней, – сказал Орм, – она сказала, что никогда не знала наказаний, хотя, я уверен, иногда заслуживала их. Но, думаю, я смогу с ней справиться, несмотря на ее строптивость.

– Премудрый Соломон, – произнес епископ, – говорил, что красивая, но непокорная женщина подобна свинье с золотым кольцом в носу. Возможно, это правда, ведь царь Соломон был мудрым и проницательным. И когда ее поведение доставляет мне хлопоты, я с горечью вспоминаю его слова. С другой стороны, что меня удивляет, я почти никогда на нее не злюсь. Я утешаю себя тем, что ее поступки – это проявление юношеской горячности, и, может быть, ты прав и тебе удастся укротить ее нрав, не прибегая к наказанию, если она станет твоей женой.

– Я заметил, – сказал брат Вилибальд, – что женщины становятся более покладистыми после рождения трех-четырех детей. Женатые люди говорили мне, что иначе супружеская жизнь была бы невыносимой.

Орм и епископ согласились с этим. Затем они услышали приближающиеся шаги, и вошла Ильва. В покоях было темно, так как еще не зажгли свечи, но она сразу узнала Орма и с криком бросилась к нему. Но епископ, несмотря на свой возраст, быстро вскочил и встал между ними, разведя руки.

– Нет, нет! – воскликнул он. – Во имя Господа, успокойся, дитя мое! Нельзя проявлять непристойные объятия перед священниками и в святых стенах аббатства! К тому же он еще не крещен. Ты забыла об этом?

Ильва попыталась оттолкнуть епископа, но он не отступил ни на шаг, и брат Вилибальд пришел ему на помощь, схватив ее за руку. Она перестала сопротивляться и счастливо улыбнулась Орму из-за плеча епископа.

– Орм! – воскликнула она. – Я видела корабли, плывущие по реке, и знала, что это люди из Дании. Потом я увидела рыжую бороду одного из них, стоящего рядом с рулевым, и заплакала, потому что он был похож на тебя, но я была уверена, что это не ты. А старуха не дала мне посмотреть поближе.

Она положила голову на плечо епископа и заплакала. Орм подошел и погладил ее по волосам, но не знал, что сказать, потому что мало понимал в женских слезах.

– Хочешь, я сделаю выговор старухе? – спросил он. – Только пообещай, что перестанешь грустить.

Епископ пытался оттеснить его и уговорить Ильву сесть, говоря ей ласковые слова.

– Дитя мое, – сказал он, – не плачь. Тебе было одиноко в чужой стране, среди незнакомых людей, но Господь добр к тебе. Сядь и выпей горячего вина с медом. Брат Вилибальд приготовит его для тебя, там будет много меда. И ты попробуешь орехи из южных стран, миндаль, их мне подарил мой добрый брат аббат. Сможешь съесть сколько угодно.

Ильва села, закрыла лицо руками и громко засмеялась.

– Старик глупее тебя, Орм, – сказала она, – хотя он лучший из людей Божьих, которых я встречала. Он думает, что я несчастна и что он может утешить меня орехами. Но даже в раю нет людей, у которых столько радости, сколько у меня сейчас.

Внесли свечи, и вошел брат Вилибальд с подогретым вином. Он налил его в чашу из зеленого стекла и объявил, что вино нужно выпить немедленно, потому что его достоинства невозможно переоценить. И никто не посмел ему возразить.

Орм сказал:

Вижу зарюсвечей на чаше,милостьлюдей и Божью,но чудеснейглаза девы,слезы счастьямне слаще.– Это, – добавил он, – первые стихи, сорвавшиеся с моих губ за очень долгое время.

– Если бы я обладала даром скальда, – заметила Ильва, – я бы непременно воспела это событие в висе, однако это искусство мне не подвластно. Я убедилась в этом на собственном опыте, когда настоятельница в наказание назначила мне три дня поста и молитвы. Все это время я безуспешно пыталась сочинить оскорбительные стихи в ее адрес. Хотя отец, бывало, в хорошем настроении пытался обучить меня этому ремеслу. Сам он не умел слагать висы, но знал, как это делается. И это было самым мучительным моментом моего наказания, ведь я не могла придумать ни одной висы, чтобы насолить этой старой карге, отправившей меня в заточение. Но теперь, после всего случившегося, я больше не намерена ей подчиняться.

– И не будешь, – подтвердил Орм.

Ему не терпелось узнать все подробности. Епископ и Ильва рассказали ему о событиях, произошедших во время их пребывания в Дании, и о том, как они бежали от конунга Свейна.

– Должна тебе кое в чем признаться, – сказала Ильва. – Когда Свейн почти настиг нас и я уже не знала спасемся ли мы, я спрятала ожерелье. Больше всего на свете я боялась, что оно попадет в чужие руки. Но мне не удалось забрать его обратно до того, как мы сели на корабль. Знаю, эта новость тебя огорчит, Орм, но другого выхода не было.

– Лучше обладать тобой без ожерелья, чем ожерельем без тебя. Однако это царское украшение, и боюсь, что ты будешь переживать из-за его утраты больше, чем я. Где же ты его спрятала?

– Это я могу рассказать, – ответила она, – здесь я доверяю каждому. Если пойти кратчайшим путем от главных ворот к замку, то справа от тропы, под мостом, увидишь небольшой холм, поросший вереском и можжевельником. Там, в траве, лежат три больших камня. Два из них огромны и настолько глубоко ушли в землю, что их едва можно заметить. Третий камень лежит сверху, он не очень тяжелый, и мне удалось его сдвинуть. Я завернула ожерелье сначала в сукно, а затем в кусок кожи и положила все это под третий камень. Мне было очень тяжело оставлять его там, ведь это твой единственный подарок, напоминающий о тебе. Но я думаю, что оно до сих пор лежит там нетронутым. Здесь оно бы мне не пригодилось, ведь сюда не ступает нога мужчины, да и скот обходит это место стороной.

– Я знаю эти камни, – сказал брат Вилибальд. – Я часто собираю там дикий тимьян, он хорошо помогает от изжоги.

– Возможно, ты поступила мудро, спрятав его за земляным валом, – заметил Орм, – хотя теперь будет непросто его достать, ведь тайник слишком близко от волчьего логова.

После рассказа об ожерелье Ильве стало легче на душе. Она обняла епископа за шею, набила рот миндалем и попросила благословить их брак с Ормом прямо сейчас. Но это предложение так напугало епископа, что он подавился орехом и в испуге начал махать руками.

– Я желаю того же, чего и женщина, – произнес Орм. – Сам Господь уготовил нам встречу, и мы больше не хотим расставаться.

– Вы не понимаете, что говорите, – возразил епископ. – Вам подсказывает эти слова дьявол.

– Я не вернусь к этой старухе, – заявила Ильва, – и я не могу здесь оставаться. В любом случае я последую за Ормом, так что лучше вам нас обвенчать.

– Он еще не крещен! – воскликнул епископ в отчаянии. – Как я могу выдать тебя за язычника? Мне стыдно видеть девушку, снедаемую похотью. Разве тебя не учили скромности?

– Нет, – без колебаний ответила Ильва. – Отец многому меня научил, но о скромности он знал мало. И что плохого в моем желании поскорее выйти замуж?

Орм открыл кошель на поясе и достал шесть золотых монет, оставшихся от того большого клада, который он привез из Андалузии, и положил их на стол перед епископом.

– Я уже заплатил одному епископу за крещение, – сказал Орм, – но я не настолько беден, чтобы не заплатить и за венчание. Если вы замолвите за меня слово перед Богом и купите на эти деньги свечей для его церкви, то, думаю, он не будет против, если я сначала женюсь, а потом приму крещение.

– В его жилах течет кровь Ивара Широкие Объятья, – с гордостью заявила Ильва, – и если у вас есть сомнения насчет венчания с язычником, то почему бы вам самим не окрестить его прямо здесь и сейчас? Прикажите слугам принести воды и окропите его, как вы окропляли немощных в Дании. Что с того, если он потом еще раз примет крещение вместе со всеми, перед королем? Два раза всегда лучше, чем один.

– Нельзя злоупотреблять причастием, – укоризненно ответил епископ, – и я не уверен, что сейчас он готов к нему.

– Он готов, – заверил брат Вилибальд. – А затем он может принять условное крещение – обряд, который в наши дни стал редкостью. По закону женщина-христианка может выйти замуж за человека, принявшего условное крещение.

Орм и Ильва благодарно посмотрели на брата Вилибальда, а епископ сложил руки, и выражение его лица стало менее тревожным.

– Годы притупили мою память, – промолвил он, – если не вино, хотя в целом оно оказывает благотворное воздействие. В старину люди, еще не готовые к полному крещению, но уже почитавшие Христа, принимали условное. Нам всем повезло, что брат Вилибальд вспомнил об этом.

– Я и так уже некоторое время отношусь к нему благосклонно, – сказал Орм, – но теперь он возвысился в моих глазах еще больше. После нашей встречи после битвы ко мне вернулась удача.

Епископ незамедлительно послал за аббатом и двумя канониками, которые явились, готовые совершить обряд и заодно поглазеть на чужеземного вождя. Когда епископ облачился, то обмакнул руку в святую воду, перекрестил Орма, коснувшись его лба, груди и рук, и произнес слова благословения.

– Наверное, я уже привык к этому, – сказал Орм, когда епископ закончил, – ибо этот обряд напугал меня гораздо меньше, чем тот, когда другой епископ принялся обрызгивать меня веткой.

Все согласились с тем, что некрещеный не может венчаться в часовне аббатства, но обряд можно провести в покоях епископа. Итак, Орма и Ильву попросили преклонить колени перед епископом. Они стояли на подушечках, подложенных заранее.

– Ты к такому не привык, – сказала Ильва.

– Я стоял на коленях больше многих, – ответил Орм, – когда служил Магомету. Хорошо хоть не надо биться лбом об пол.

Когда епископ дошел до той части службы, где он должен был призвать их приумножать потомство и жить в мире друг с другом до конца своих дней, они утвердительно кивнули. Когда же епископ велел Ильве во всем повиноваться мужу, они обменялись сомневающимися взглядами.

– Я постараюсь, – пообещала Ильва.

– Ей будет трудно поначалу, – добавил Орм, – потому что она не привыкла к повиновению. Но я напомню ей ваши слова, если они вдруг вылетят у нее из головы.

Когда обряд был завершен и присутствующие пожелали им побольше детей и удачи, епископу вдруг пришло в голову, что им негде провести свадебную ночь. В аббатстве и прилегающих домах подходящих покоев не было, а мест в городе, где бы они могли найти приют, он не знал.

– Я пойду с Ормом, – заявила довольная Ильва. – Что хорошо для него, то хорошо и для меня.

– Ты не можешь возлежать с ним у походного костра среди мужчин, – воскликнул епископ с тревогой.

Но Орм сказал:

Путник храбрый,дитя морей,пахарь честныйполей гагарок,ложе ласкиобещает супруге!Брат Вилибальд сопровождал их до самых городских ворот, чтобы удостовериться, что стража беспрепятственно пропустит их. Затем они попрощались с ним, выразив признательность, и направились к причалу. Рапп приказал двум своим людям остаться на корабле, чтобы предотвратить кражу. Оставшись без присмотра, эти моряки так сильно увлеклись пивом, что их громкий храп разносился по округе. Орм вывел их из состояния опьянения и велел помочь ему вывести корабль на середину реки, что они, несмотря на похмелье, сумели выполнить. Затем они отдали якорь, и судно замерло, покачиваясь на волнах.

– Вы мне больше не нужны, – заявил он матросам.

– А как мы выберемся на берег? – изумились те.

– Здесь неглубоко, сильному мужчине переплыть не составит труда, – ответил он.

Оба запротестовали, ссылаясь на свое состояние опьянения и холодную воду.

– У меня нет времени ждать, – отрезал Орм и, недолго думая, схватил одного за одежду и вышвырнул в реку головой вниз. Второй последовал его примеру без лишних уговоров. Из темноты доносились их возмущенные фырканья и громкие брызги.

– Думаю, теперь никто не помешает, – усмехнулся Орм.

– Я вполне довольна таким супружеским ложем, – произнесла Ильва.

В ту ночь они долго не могли заснуть.

На следующий день посланники предстали перед королем Этельредом вместе с Гудмундом и Ормом. Король пребывал в отличном настроении. Он приветствовал их с радушием, восхваляя вождей за их ревностное желание принять крещение, и поинтересовался, довольны ли они своим пребыванием в Вестминстере. Гудмунд провел ночь в пьянстве, и его речь была невнятной, но они согласились, что могут ответить на вопрос короля утвердительно.

Епископы начали докладывать об успехе их миссии, подробно описывая соглашение, достигнутое с викингами, в то время как остальные присутствующие внимали им.

Король восседал на троне под роскошным балдахином, его голову украшала корона, а в руке он держал скипетр. Орму показалось, что он сильно отличался от Альманзора и конунга Харальда. Этот статный мужчина с царственной осанкой был облачен в бархатную мантию. Он был бледен, с большими глазами и редкой темной бородкой.

Когда епископы озвучили сумму, обещанную викингам, король Этельред с гневом ударил скипетром о подлокотник трона, и все присутствующие в зале вскочили на ноги.

– Посмотрите! – воскликнул он, обращаясь к архиепископу, который сидел рядом с ним в низком кресле. – Четыре мухи одним ударом – и это при такой плохой мухобойке!

Архиепископ заметил, что мало кто из правителей в мире способен на подобный подвиг, что свидетельствует как о его ловкости, так и о его выдающейся удаче. Король удовлетворенно кивнул, и посланники продолжили свой рассказ, а все снова погрузились в напряженное ожидание.

Когда они закончили, король поблагодарил их, отметив их мудрость и проявленное усердие. Затем он обратился к архиепископу, спрашивая его мнение. Архиепископ признал, что названная епископами сумма станет бременем для страны, но, без сомнения, это лучшее решение, какое только можно принять в столь непростой ситуации. Король согласно кивнул.

– Кроме того, – продолжал архиепископ, – к великой радости всех христиан и во славу Господа нашего, благочестивые посланники добились того, что великие вожди и многие их последователи вступят в ряды воинства Христова. Возрадуемся же этому!

Епископ Лондона шепнул Гудмунду, что пришел его черед говорить, и тот уверенно выступил вперед. Он вежливо поблагодарил короля за гостеприимство и щедрость, которую им оказали, и заверил, что слава о нем дойдет до самых отдаленных уголков Восточного Готланда, а возможно, и дальше. Однако, начал он, ему хотелось бы узнать, как скоро они получат обещанное серебро.

Король внимательно наблюдал за ним, пока он говорил, а когда тот закончил, спросил, откуда у него шрам на лице.

Гудмунд объяснил, что однажды он напал на медведя, вонзил ему в грудь копье, но опрометчиво позволил зверю переломить древко. После этого медведь изранил его когтями, пока он, Гудмунд, не сразил его секирой.

На лице короля Этельреда появилось выражение сочувствия.

– К сожалению, в нашей стране медведи не водятся, – посетовал он, – но мой брат Гуго, король франков, прислал мне пару, которые умеют танцевать и часто нас этим забавляют. Мне бы хотелось показать их тебе, но, к моему сожалению, мой лучший медвежатник ушел с Биртнотом и был убит вами в бою. Мне его очень не хватает, потому что, когда другие пытаются заставить медведей танцевать, те либо двигаются неохотно, либо вообще остаются неподвижными.

Гудмунд согласился, что это действительно прискорбно.

– Но у каждого свои заботы, – добавил он, – и мы хотели бы узнать, когда получим серебро.

Король Этельред погладил бородку и посмотрел на архиепископа.

– Вы запросили значительную сумму, – ответил архиепископ, – и даже у великого короля Этельреда таких денег в казне нет. Нам придется разослать гонцов по всей стране, чтобы они собрали недостающее. Это может занять два или даже три месяца.

Гудмунд покачал головой.

– Давай помоги, – обратился он к Орму, – мы не можем ждать так долго, а у меня от разговоров пересохло во рту.

Орм выступил вперед и сказал, что он слишком молод и недостоин говорить в присутствии столь великого правителя и столь мудрого собрания, но он приложит все усилия, чтобы разъяснить ситуацию.

– Не стоит, – заметил он, – заставлять вождей и викингов ждать обещанного, ибо эти люди переменчивы и не любят подчиняться обстоятельствам. Иногда случается, что они устают ждать, особенно если они все еще опьянены победой и уверены, что могут разжиться добром в любом месте. Гудмунд, которого вы видите, весел и спокоен, пока доволен положением дел, но в гневе он внушает ужас даже самым отважным морским вождям Балтики; спасаясь от его ярости, разбегаются и люди, и звери. А в его дружине немало берсерков, почти столь же опасных, как и он сам.

Все посмотрели на Гудмунда, который покраснел и закашлялся. Орм продолжил:

– Торкель с Йостейном такие же, и люди у них такие же неукротимые, как у Гудмунда. Поэтому лучше выплатить половину прямо сейчас. Тогда будет легче ждать остальное.

Король кивнул, взглянул на архиепископа и снова кивнул.

– Поскольку и Господь Бог, и вы, король Этельред, возрадовались тому, что многие из нас прибыли в Вестминстер, чтобы принять крещение, – продолжал Орм, – было бы разумно выплатить часть новообращенным немедленно. Если это произойдет, многие из наших товарищей задумаются, не стоит ли им тоже стать христианами.

Гудмунд громко заявил, что именно это он и хотел сказать.

– Если вы поступите так, как предлагает Орм, – добавил Гудмунд, – я обещаю, что каждый из тех, кто пришел со мной, примет крещение вместе со мной.

Архиепископ сказал, что рад слышать такие речи, и пообещал, что в лагерь направят опытных священников, чтобы подготовить людей к обряду. Все согласились, что викинги, прибывшие в Лондон, должны получить свою долю серебра сразу же после крещения. А тем, кто остался в Мэлдоне, немедленно отправят треть всего серебра, после чего недостающую часть выплатят через шесть недель.

Когда прием был окончен, и они покинули зал, Гудмунд горячо поблагодарил Орма за оказанную услугу.

– Я никогда не слышал таких мудрых речей от молодого человека, – сказал он. – Несомненно, ты рожден быть предводителем. Я очень хочу получить серебро сейчас, но у меня есть предчувствие, что те, кто будет ждать денег, столкнутся с непредвиденными трудностями. Я хочу отблагодарить тебя за помощь, и когда я получу свою долю, пять марок серебра твои.

– Я заметил, – ответил Орм, – что, несмотря на мудрость, ты бываешь излишне скромен. Если бы ты был мелким вождем с пятью-шестью кораблями, пять марок были бы достойной платой за услугу, которую я тебе оказал. Но, поскольку слава о тебе разнеслась далеко за пределы Швеции, тебе непозволительно предлагать такую скудную сумму, а мне неприлично ее принимать, ибо это уронит твое достоинство.

– Возможно, доля правды в твоих словах и есть, – с сомнением пробормотал Гудмунд. – Сколько ты бы отдал на моем месте?

– Знал я людей, готовых выложить за такое дело пятнадцать марок, – отозвался Орм. – Стюрбьерн точно не поскупился бы, а Торкель отсчитал бы двенадцать. Встречались и те, кто не дал бы ни гроша. Но я не стану давить на тебя; что бы ты ни решил, наши дружеские отношения останутся неизменными.

– Нелегко самому оценить, насколько тебя восхваляют, – с досадой произнес Гудмунд и погрузился в раздумья, удаляясь.

В следующее воскресенье все приняли крещение в главном соборе. Большинство священников настаивали на проведении обряда в реке, следуя традиции обращения язычников, но Орм и Гудмунд посчитали купание излишним. Оба вождя возглавляли процессию с обнаженными головами, одетые в белые плащи с красными крестами на груди.

Их люди, также облаченные в белые мантии, которых едва хватило на всех, сопровождали их. Все были вооружены, так как Орм и Гудмунд объяснили, что редко расстаются с мечами, особенно на чужбине. Король восседал на хорах, а собор был полон народу. Там была и Ильва. Орм не хотел, чтобы она появлялась на людях, потому что она казалась ему прекраснее обычного, и он опасался, что ее могут похитить. Но она настояла на посещении собора, чтобы, как она выразилась, увидеть, насколько благоговейно Орм будет стоять, когда на его голову выльют ведро холодной воды. Она сидела рядом со своим братом Вилибальдом, который присматривал за ней и одергивал ее, когда она начинала подшучивать над белыми мантиями.

Епископ Поппо также присутствовал и помогал проводить службу, хотя в этот день он чувствовал себя неважно. Он лично крестил Орма, а епископ Лондона – Гудмунда. Затем шестеро священников принялись как можно быстрее крестить остальных викингов.

После обряда Гудмунда и Орма принял король в частном порядке. Он вручил каждому золотое кольцо и выразил надежду на благословение Господа во всех их дальнейших начинаниях. Он также добавил, что рассчитывает на скорую встречу с ними и покажет своих медведей, которые стали танцевать еще лучше.

На следующий день королевский писарь выдал серебро и драгоценности новообращенным, что вызвало всеобщую радость. Люди Орма радовались меньше остальных, так как должны были отдать часть этих денег своему вождю, но никто из них не выбрал более дешевый путь – поединок.

– На это я воздвигну церковь в Сконе, – заявил Орм, тщательно запирая полученные деньги в сундук.

Затем он положил пятнадцать марок в кошель и отправился к епископу Лондона, который одарил его особым благословением. После полудня на его борт с тем же кошельком в руках поднялся пьяный и довольный Гудмунд. Он объявил, что пересчитал и спрятал все, что ему полагается, и эта сложная задача заняла у него целый день.

– Я обдумал твои слова, – продолжил он, – и решил, что ты был прав, когда сказал, что пять марок – слишком ничтожная плата за услугу, которую ты мне оказал. Вместо этого возьми пятнадцать марок. Стюрбьерна больше нет, но думаю, я вполне могу встать с ним вровень.

Орм ответил, что не ожидал такой щедрости, но не станет отказываться от дара столь значимого человека. В ответ он подарил Гудмунду свой щит из Андалузии, тот самый, что был у него в поединке с Сиктрюком в покоях конунга Харальда. Ильва сказала, что рада тому, что Орм умеет копить серебро, так как сама она в этом ничего не понимает.

Вечером Орм и Ильва навестили епископа Поппо и попрощались с ним, так как им не терпелось поскорее отправиться домой. Ильва плакала, ей было тяжело расставаться с епископом, которого она считала вторым отцом. Его глаза тоже были полны слез.

– Если бы я был не так слаб, – промолвил епископ, – я бы поехал с вами, ибо мне кажется, что даже в моем преклонном возрасте я бы пригодился в Сконе. Но старые кости не позволяют мне выдержать такое испытание.

– У вас есть верный слуга – брат Вилибальд, – сказал Орм, – к которому мы оба, я и Ильва, очень привязались. Возможно, он бы поехал с нами, раз вы не можете, чтобы укрепить нас в новой вере и убедить остальных поступить так же, как поступили мы. Но я боюсь, что он не слишком-то жалует нас, норманнов.

Епископ ответил, что брат Вилибальд – мудрейший и самый преданный из священников.

– Я не знаю никого, кто был бы так искусен в обращении язычников, как он, – заметил епископ. – Хотя из-за своей ревности и усердия он бывает немилосерден к грехам и слабостям других. Я думаю, лучше всего спросить его мнение, ибо я не хочу посылать священника с вами против его воли.

Призвали брата Вилибальда, и епископ посвятил его в суть разговора. Брат Вилибальд обеспокоенно поинтересовался, когда они собираются отплыть. Орм ответил, что хотел бы выйти в море завтра, если ветер останется попутным.

Брат Вилибальд мрачно покачал головой.

– Невежливо с вашей стороны давать мне так мало времени на сборы, – произнес он. – Если я отправляюсь в страну тьмы и ужаса, мне нужно взять с собой побольше снадобий и мазей. Но если я потороплюсь, с Божьей помощью все будет готово в скором времени, ибо я не желаю расставаться с вами, дети мои.

Глава четвертая. Брат Вилибальд преподает конунгу Свейну одну заповедь из Священного Писания

Орм решил навестить Гудмунда, чтобы передать Торкелю отказ от участия в походе, объяснив свое решение возвращением домой. Гудмунда огорчила эта новость, и он попытался убедить Орма передумать. Однако Орм был непреклонен, считая, что его недавнее везение не может длиться вечно.

– Мне здесь больше нечего делать, – заявил он. – Если бы у тебя была такая женщина, как Ильва, разве ты стал бы тратить время в компании воинов, для которых любая женщина – объект вожделения? Я бы не расставался с мечом, но я стремлюсь к мирной жизни с ней. И она того же желает.

Гудмунд согласился, что Ильва может очаровать кого угодно и лишить разума одним взглядом. Он признался, что и сам не прочь отправиться в Бравик, избавившись от лишнего серебра. Но он должен был вернуться к своим людям в Мэлдоне и сообщить Торкелю и Йостейну об условиях выплаты долга.

– Моих людей обворовывают хитрые женщины, – посетовал он, – которые роятся вокруг их серебра, словно мухи, и крадут его, как только те теряют бдительность. Поэтому, если я успею собрать своих людей, лучше будет, если мы вместе спустимся вниз по реке.

Вскоре они отправились к королю Этельреду и архиепископу, чтобы попрощаться и понаблюдать за медвежьими плясками. Зазвучали рога, и команда заняла места за веслами. Многие были утомлены и пьяны. Они быстро двигались вниз по реке, где на этот раз не встретили враждебных кораблей, хотя обменялись оскорблениями. На ночлег встали в устье, где Гудмунд и Орм расстались, каждый направился в свою сторону.

Ильва стойко переносила качку, но надеялась, что путешествие не затянется, потому что на корабле было тесно. Орм успокаивал ее, говоря, что в это время года обычно стоит хорошая погода и вряд ли их задержат.

– Нам нужно заехать на каменистый пригорок в Еллинге, – сказал он, – но это не займет много времени.

Ильва сомневалась, стоит ли ехать за ожерельем сейчас, когда неизвестно, что происходит в Ютландии и кто правит в Еллинге. Но Орм настаивал на том, чтобы сразу закончить все дела.

– Кто бы сейчас ни правил в Еллинге, – добавил он, – конунг Свейн или конунг Эйрик, мы вряд ли их там застанем, потому что конунги обычно воюют в это время года. Мы высадимся ночью, и, если все пойдет по плану, никто нам не помешает.

Брату Вилибальду нравилось путешествие, но он был разочарован отсутствием морской болезни у кого-либо из команды. Ему особенно нравилось беседовать с Раппом, когда тот стоял у руля, расспрашивая о южных землях и приключениях. Несмотря на немногословность Раппа, они подружились.

Они обогнули Ютландский мыс и направились на юг, не встретив ни одного корабля. Однако вскоре поднялся встречный ветер, грести стало тяжело, и им пришлось искать укрытие на берегу, чтобы переждать шторм. Ночью они вошли в устье реки рядом с Еллинге, и на рассвете Орм причалил к берегу недалеко от замка. Он приказал брату Вилибальду, Раппу и еще двоим следовать за ним, а Ильву попросил остаться на борту. Она подчинилась неохотно, но он настоял.

– Я решаю, что делать в таких ситуациях, – заявил он. – Брат Вилибальд знает это место не хуже тебя, а если мы столкнемся с кем-нибудь и начнется сражение, что вполне возможно, учитывая, что уже рассвело, то лучше тебе остаться здесь. Мы скоро вернемся.

Они направились к замку через поля с южной стороны. Брат Вилибальд первым заметил, что они подошли к цели, когда услышали топот ног и голоса мужчин, доносившиеся с моста слева от них. Они увидели приближающееся стадо, которое гнали пастухи.

– Надежнее всего их убить, – предложил Рапп, поднимая копье.

Но брат Вилибальд остановил его, запретив причинять вред невинным людям. Орм согласился, добавив, что в этом нет необходимости, если они поторопятся. Они побежали к холму. Пастухи остановились, удивленно глядя на них.

– Кто вы такие? – крикнули они.

– Люди конунга Харальда, – ответил Орм.

– Да это же священник! – воскликнул один из пастухов. – Тот самый священник, который ухаживал за конунгом Харальдом! Это враги! Бегите, поднимайте тревогу!

Рапп и его товарищи бросились в погоню за пастухами, но стадо замедлило их движение. В это время Орм и брат Вилибальд взобрались на холм, где тот указал на три камня. Орм отодвинул верхний камень и увидел ожерелье между двумя другими.

– Нужно спешить, – сказал он, пряча ожерелье за пазуху.

Из замка доносились крики. Когда Рапп и его люди присоединились к ним, они ругали себя за то, что позволили пастухам поднять тревогу. В гневе Рапп метнул копье в одного из убегавших, и тот упал у главных ворот.

– Но толку от этого мало, – сказал он, – а я лишился хорошего копья.

Они помчались обратно к кораблю. Вскоре за ними послышался громкий крик и топот копыт. Рапп, благодаря своему единственному глазу, оглянулся через плечо. Орм сделал то же самое.

– За нами гонится сам конунг Свейн, – сказал Орм. – Это большая честь.

– Торопится, – заметил Рапп, – даже бороду не успел заплести.

Брат Вилибальд, несмотря на свой возраст, бежал проворно, задрав рясу выше колен.

– Пора! – крикнул Орм. – Метай в них копья!

С этими словами он остановился, развернулся и метнул копье в ближайшего преследователя. Это был всадник на крупном коне, скакавший прямо перед Свейном. Увидев копье, он поднял коня на дыбы. Копье попало в грудь всадника, конь упал и покатился, придавив его. Люди Раппа бросили копья в Свейна, но промахнулись. Он был уже слишком близко, а копья закончились.

Брат Вилибальд наклонился, поднял большой камень и метнул его изо всей силы.

– Возлюби ближнего своего! – воскликнул он, опуская руку.

Камень угодил конунгу Свейну прямо в лицо. Завопив от боли, тот выпустил поводья и упал на землю.

– Вот это хороший священник, – прокомментировал Рапп.

Остальные преследователи бросились к Свейну, позволив Орму и его команде благополучно добраться до корабля. Они едва успели отдышаться. Когда они погрузились в воду по пояс, Орм приказал гребцам налечь на весла. Их подняли на борт, и корабль успел отплыть достаточно далеко от берега, прежде чем появились всадники. Поднялся попутный ветер, наполнил парус, и они поспешно уплывали, помогая себе веслами.

Орм отдал ожерелье Ильве и рассказал о произошедшем. Даже Рапп был более разговорчив, чем обычно, восхваляя священника.

– Надеюсь, он долго не оправится, – сказала Ильва.

– У него все лицо было в крови, когда он упал, – добавил Рапп. – Я сам видел.

– Мне хочется тебя расцеловать, – сказала Ильва священнику, – за этот бросок.

Орм рассмеялся.

– Как раз этого я и боялся больше всего, – сказал он, – что тебе приглянется священник.

Брат Вилибальд возразил, что его не интересуют поцелуи, но, казалось, был доволен похвалами.

– Конунг Свейн надолго запомнит поцелуй брата Вилибальда, – сказал Орм. – И он не привык оставлять такое без ответа. Когда доберемся до дома, нам придется перебраться в леса, куда не осмелится заглянуть ни один конунг. Там я и построю церковь.

Далее будет повествование о том, как Орм жил в густых северных лесах недалеко от границы, как он стал набожным христианином, как брат Вилибальд обращал людей в новую веру, о конфликтах между ними и людьми из Смоланда и о том, как они враждовали, а также о возвращении диких зубров в этот край.

Часть третья

У пределов страны

Глава первая. Орм строит дом и крепость и называет своих рыжеволосых дочерей

Миновало три года с момента, когда Орм, спешно избавившись от родного дома, пытался уйти от гнева конунга Свейна. Забрав всю свою семью – супругу с матерью, слуг, невысокого священника – он перебрался в пограничные земли, увезя скот, золото и все ценные вещи, которые удалось погрузить на лошадей. Поместье, доставшееся Асе по наследству от отца, называлось Гренинг, что значит «овсяное поле». За прошедшие годы оно пришло в упадок: кровля просела, поля заросли сорняками. В Гренинге доживали свои дни старый управляющий с женой и небольшая стая худых гусей. Орм был опечален видом поместья, полагая, что люди его положения и положения его супруги, дочери конунга Харальда, не должны жить в таком запустении. Аса же в отчаянии воззвала к Господу и, разгневавшись, набросилась на пожилую чету, поскольку не была в поместье с тех пор, как юной девушкой жила здесь с отцом в достатке, пока тот не погиб в сражении с двумя своими сыновьями. Но Ильва была рада, утверждая, что здесь все будут в безопасности от конунга Свейна и его кровожадных слуг. «Здесь мы обоснуемся, – сказала она Орму, – если ты окажешься таким же умелым хозяином, как и капитаном корабля и воином».

В первую зиму их стол был скуден: продовольствия не хватало ни людям, ни животным, и соседи не были гостеприимны. Орм отправил своих людей к местному вождю, Гудмунду с Совиной Горы, прозванному Гудмундом Грозным, известному своим богатством и воинственностью, чтобы купить сена и ячменя. Но люди Орма вернулись ни с чем, поскольку чужеземец, поселившийся в этих краях, да еще и христианин, не заслуживал благосклонности Гудмунда. Тогда Орм лично сел на коня и отправился в путь, взяв с собой Раппа Одноглазого и еще трех верных людей. Они прибыли к Совиной Горе на рассвете: Орм без труда проник в дом Гудмунда, вытащил его из постели, протащил через главный вход и подвесил за ногу над колодцем, а Рапп и остальные подпирали дверь, чтобы никто не помешал.

После короткого разговора Орм и Гудмунд, висящий над колодцем, быстро пришли к соглашению, по которому Орм покупает столько ячменя и сена, сколько ему необходимо, по приемлемой цене. После этого Орм вернул Гудмунда на ноги и был доволен тем, что вопрос удалось решить без применения силы. Ярость Гудмунда была столь же сильна, сколь и уважение к Орму, но он был удивлен, что гость оставил его в живых.

– Ты должен знать, – заявил он, – что я опасный человек. Хотя, возможно, ты настолько сильнее меня, что тебе не придется сразу испытать мой гнев. Не многие осмелились бы отпустить меня живым после такого обращения. Честно говоря, на твоем месте я бы и сам не решился. Но, возможно, твоя мудрость превосходит твою силу.

– Я мудрее тебя, – ответил Орм, – ибо мне доступна еще и мудрость Христа. Он учил быть добрым к ближнему, даже если тот причинил зло. Если бы ты был разумен, ты бы преклонил колени и благодарил Его. Но если ты хочешь вражды, то узнаешь, что я мудр и без этого, ибо сталкивался с противниками опаснее тебя, и никто не смог одержать верх.

Гудмунд посетовал, что ему придется выслушать много насмешек из-за унижения, которое он испытал, и это повредит его репутации. К тому же от висения на перекладине у него болит нога, возможно, вывихнута. В этот момент Гудмунду сообщили, что человеку, напавшему на Орма с мечом, когда тот вытаскивал Гудмунда из дома, Рапп Одноглазый сломал ключицу обухом топора. Гудмунд спросил, что скажут об этом Орм и его Христос и не считают ли они, что все эти раны и обиды требуют компенсации?

Орм задумался, прежде чем ответить, и сказал, что человек со сломанной ключицей ничего не получит, поскольку сам виноват в своей травме.

– Этому глупцу повезло, – сказал он, – что Рапп, как и я, соблюдает заповеди Божьи, иначе он уже ни на что не жаловался бы. Ему повезло так легко отделаться. Но в твоих словах есть доля правды, и я возмещу тебе убытки. Если поедешь со мной в Гренинг, я отведу тебя к святому целителю – одному из моих слуг. Он самый умелый и мудрый лекарь во всем мире и быстро избавит тебя от боли в ноге. Святость этого человека настолько сильна, что, когда он исцелит тебя, ты почувствуешь, что нога стала крепче, чем прежде. А то, что тебя лечил человек, долгое время служивший врачом у конунга Харальда, лишь приумножит славу и уважение к твоему имени.

После некоторых споров Гудмунд согласился поехать с Ормом в Гренинг. Там отец Вилибальд втер лечебные мази в поврежденную ногу и перевязал ее, а Гудмунд докучал ему вопросами о конунге Харальде. Но когда священник попытался рассказать ему о Христе и преимуществах крещения, Гудмунд рассердился и велел ему молчать и никогда не говорить об этом.

– Ибо, – прорычал он, – если станет известно, что я купился на подобные речи, моя репутация пострадает еще больше, чем от вести о том, как я висел над колодцем. Люди никогда не перестанут смеяться надо мной.

Собираясь в обратный путь, получив плату за ячмень и сено, Гудмунд сказал:

– Я не хочу, чтобы между нами была кровная вражда. Но если у меня появится возможность отомстить тебе за нанесенное мне оскорбление, будь уверен – я ее не упущу. Может быть, пройдет много времени, но я из тех, кто ничего не забывает.

Орм посмотрел на Гудмунда и улыбнулся.

– Я знаю, что ты опасен, – сказал он. – Ты сам мне об этом сообщил. Но не думаю, что твои слова помешают мне спокойно спать по ночам. Тем не менее знай: если ты причинишь мне зло, я окрещу тебя – пусть даже придется держать за ноги и за уши.

Отец Вилибальд был огорчен разговором и объявил, что все его служение на севере обречено на провал. Ильва утешила священника, заверив, что ему станет легче, когда Орм построит церковь. Орм ответил, что исполнит свой обет, но сначала необходимо отстроить дом, и это он пообещал сделать как можно скорее. Орм принялся за дело с энтузиазмом, отправив людей за деревьями в лес, чтобы срубить их и доставить к поместью, где сам обтесывал бревна топором. Он внимательно осматривал деревья, выбирая только цельные стволы без трещин и дефектов, желая построить красивый и прочный дом, а не лесную хижину. Двор располагался на излучине реки, окруженный водой с трех сторон, земля была твердой, и наводнения здесь не случались, да и места было предостаточно. Он с радостью работал, и чем больше делал, тем больше ему хотелось сделать. В доме был устроен очаг с дымовой заслонкой в крыше, как в замке конунга Харальда. Крыша была сделана из молодого тесаного ясеня и покрыта берестой. Затем он возвел пивоварню, сарай для скота и амбар. Здания получились большими и красивыми, краше которых не было в тех краях. Когда все было закончено, Орм объявил, что самое необходимое сделано и можно приступать к строительству церкви.

Той весной пришло время Ильве рожать. Аса и отец Вилибальд окружили ее заботой и вниманием. Хлопот было много, и они старались изо всех сил выполнить свой долг. Роды были тяжелыми: Ильва кричала, что лучше было уйти в монастырь, чем выносить такую боль. Но отец Вилибальд положил ей на живот распятие, прочел молитвы, и она благополучно разрешилась близнецами. Разочарованию Асы и Ильвы не было предела, когда они узнали, что это девочки. Но когда их принесли Орму и положили на колени, он не стал жаловаться. Все согласились с тем, что они кричат и пыжатся, как мальчики. В конце концов Ильва смирилась с тем, что у нее родились девочки, которые никогда не станут мальчиками, и к ней вернулась прежняя веселость. Она пообещала Орму, что в следующий раз подарит ему сына.

Вскоре стало ясно, что обе девочки будут рыжеволосыми, что, как опасался Орм, принесет им много неприятностей. Ибо, говорил он, если они наследовали его цвет волос, то могут быть похожи на него лицом, а он не хотел бы своим дочерям такой участи. Но Аса и Ильва попросили его воздержаться от дурных предсказаний. У них нет оснований полагать, что девочки будут похожи на него и тем более что рыжие волосы их испортят. Когда пришло время давать имена, Орм захотел, чтобы одну назвали Оддни, в честь его бабушки по матери, что пришлось по душе Асе.

– Но ее сестру мы должны назвать в честь кого-нибудь из твоей семьи, – сказал он Ильве, – и ты должна выбрать имя сама.

– Трудно выбрать имя, которое принесет ей удачу, – промолвила Ильва. – Моя мать была захвачена в плен и умерла, когда мне было семь зим. Ее звали Людмила, и она была дочерью вождя ободритов. Ее похитили во время свадьбы, ибо викинги, совершавшие набеги на их земли, считали, что лучше всего нападать на ободритов и прочих вендов во время свадебных торжеств. Потому что все люди будут пьяны и не так хороши в бою, как обычно, их стража уснет, ибо мед, который они варят для таких случаев, очень крепок, и викингам легко захватить богатую добычу и молодых женщин. Я никогда не видела женщины прекраснее ее, и отец всегда говорил, что ей сопутствовала удача, несмотря на ее раннюю смерть, ибо она три года оставалась его любимой женой. А это немало, говаривал он, для женщины-ободритки – быть допущенной к ложу конунга данов и родить ему ребенка. Быть может, она думала иначе, поскольку после ее смерти я слышала, как рабыни перешептывались о том, что вскоре после прибытия в Данию она пыталась повеситься, так как у нее на глазах был убит ее жених. Мать любила меня и была очень нежна, но я не уверена, стоит ли давать ее имя нашему ребенку.

Аса возражала, утверждая, что даже мысль об этом недопустима, ведь участь быть похищенной иноземными воинами – худшее, что может случиться. Она полагала, что наречение девочки именем бабушки может предрешить ей подобную судьбу. Орм, однако, не соглашался с ее упрощенным взглядом на вещи.

– Меня самого увели воины из родного дома, – заметил он, – но я не считаю это несчастьем. Если бы этого не произошло, я не стал бы тем, кто я есть сейчас, и не обрел бы ни меча, ни золотого украшения, ни Ильвы. И если бы не похищение Людмилы, конунг Харальд не стал бы отцом той дочери, что ныне делит со мной постель.

Решение было непростым, поскольку Ильва желала почтить память матери, но страшилась подвергнуть дочь риску похищения смоландцами или кем-то еще хуже. Но когда отец Вилибальд услышал их спор, он незамедлительно заявил, что Людмила – прекрасное и счастливое имя, принадлежавшее благочестивой принцессе из Моравии, жившей во времена императора Оттона.

В итоге было решено назвать ребенка Людмилой. Все обитатели дома пророчили великое будущее женщине с этим необычным именем, которое они слышали впервые. Как только девочки окрепли, отец Вилибальд совершил обряд крещения, сопровождавшийся оглушительным плачем. Девочки росли быстро, были крепкими и вскоре уже играли на полу с огромным ирландским псом, которого Орм привез из Сконе, или ссорились из-за кукол и игрушек, вырезанных для них из дерева Раппом и отцом Вилибальдом. Аса безумно любила обеих и проявляла к ним больше терпения и нежности, чем к кому-либо в доме. Но Орму и Ильве порой сложно было понять, которая из их дочерей своенравнее и упорнее. Людмила носила имя святой, но это никак не сказалось на ее характере. Сестры были дружны, но иногда дрались, выдирая друг другу волосы. И когда одна получала наказание, вторая стояла рядом и ревела так же громко, как и провинившаяся.

На следующий год, в начале лета, Орм наконец построил храм. Он расположил его на мысу таким образом, чтобы он защищал от реки остальные постройки. Здание получилось настолько просторным, что в нем легко могли поместиться шестьдесят человек (хотя не было понятно, откуда здесь могло взяться столько людей). Затем Орм окружил свой полуостров земляным валом и возвел двойной частокол с прочными воротами посередине, ибо чем больше он строил, тем сильнее беспокоился о безопасности своего дома и хотел быть готов к отражению нападения разбойников или людей конунга Свейна.

После завершения всех работ, к великой радости Ильвы и всего семейства, она родила сына. Аса объявила, что это, вероятно, награда от Бога за строительство церкви, и Орм согласился, что это вполне возможно. Новорожденный был прекрасен, и все единодушно решили, что ему, несомненно, предначертана великая судьба, ведь в его жилах течет кровь конунга Харальда и Ивара Широкие Объятья.

Когда его принесли показать отцу, Орм снял со стены Голубой Язык, извлек его из ножен и насыпал немного муки и соли на кончик меча. Затем Аса осторожно поднесла младенца к оружию – так, чтобы губы и язычок сына коснулись клинка. Отец Вилибальд наблюдал за этим с неодобрением. Он перекрестил ребенка и сказал, что не одобряет этот языческий обычай и нельзя заставлять дитя прикасаться к орудию убийства, ибо это грех. Но никто не поддержал его, и даже слабая, уставшая Ильва приподнялась на ложе и весело сказала отцу Вилибальду, что его доводы бессмысленны.

– Таков обычай знатных людей, – произнесла она, – он наделяет детей отвагой вождя, бесстрашием, удачей в бою и, кроме того, красноречием. Не могу поверить, что Христос, после всего, что ты рассказывал о Нем, против того, чтобы ребенок получал такие достойные дары.

– Это очень древний обряд, – сказал Орм, – а предки были мудры, хотя и ничего не знали о Христе. Я и сам впервые попробовал пищу, лизнув кончик меча, и не хочу, чтобы мой сын, внук конунга Харальда, начинал свою жизнь иначе.

На этом все и закончилось. Хотя отец Вилибальд еще долго грустно качал головой и бормотал, что в северных землях по-прежнему властвует дьявол.

Глава вторая. Орм замышляет задать пир в честь внука конунга Харальда

Орм ощущал небывалый прилив сил и энергии, словно удача сопутствовала ему во всех начинаниях. Земля щедро вознаграждала труды, скот отличался упитанностью, а хранилища ломились от запасов. Рождение сына вселяло надежду на продолжение рода, а Ильва и дети радовали крепким здоровьем. Орм стремился, чтобы в его владениях не было места лени: Аса внимательно следила за работой женщин в маслодельне, сыроварне и за ткацким станком, а Рапп проявил себя умелым столяром и кузнецом. К тому же он искусно устанавливал силки на птиц и зверей. Отец Вилибальд ежедневно проводил вечернюю службу. Единственное, о чем сожалел Орм, – удаленность поместья от моря. Тоска по морскому бризу и соленому привкусу на губах порой заглушала радость от лесных звуков. Однако ночные кошмары омрачали его жизнь, заставляя метаться и стонать в постели, пока Ильва не будила его, обеспокоенная его мучениями. Орм, успокоившись кружкой пива, рассказывал о снах, в которых он вновь гребет на галере, чувствуя, как сердце бешено колотится, а плеть обрушивается на спину и слышатся крики товарищей. После таких ночей он находил утешение в беседах с Раппом в его мастерской, обмениваясь воспоминаниями о прошлом.

Особенно тяготили его сны о конунге Свейне, которые он воспринимал как зловещее предзнаменование. Тревога охватывала его после таких сновидений, и он подробно рассказывал их Асе и отцу Вилибальду, надеясь на толкование. В одном сне он видел конунга Свейна, стоящего на носу боевого корабля и злобно усмехающегося. Корабль стремительно приближался к галере Орма, где лишь немногие изо всех сил гребли, пытаясь спастись. В другом сне Орм лежал в темноте, парализованный страхом, слыша отчаянные крики Ильвы, которую уносили неизвестные люди. В зареве пожара перед ним возникал конунг Свейн с мечом Голубой Язык в руке, и Орм просыпался в холодном поту.

Аса и отец Вилибальд признавали, что эти сны не случайны, и Аса даже прослезилась, услышав второй сон. Однако, поразмыслив, она успокоилась.

– Похоже, ты унаследовал мой дар вещих снов, – сказала она. – Хоть я никому не пожелала бы его, ибо он приносит лишь печали и заботы, о которых я иначе бы и не узнала. Но я спокойна, потому что пока не видела сна, предостерегающего нас от беды. Любое несчастье, которое может случиться с тобой, касается и меня, и я бы узнала о нем из своих снов.

– Я же думаю, – сказал отец Вилибальд, – что у конунга Свейна достаточно забот и без поиска тебя в глуши. Не забывай также, что его гнев направлен на меня, а не на тебя, ибо это я бросил в него камень, подобно Давиду, поразившему Голиафа. И меня не мучают дурные сны. Но пути зла неисповедимы, поэтому всегда надо быть готовым к худшему.

Орм согласился с ними, но на всякий случай укрепил вал и ограду и запер ворота на две крепкие балки, чтобы спать спокойнее. Вскоре кошмары отступили, и мысли Орма переключились на предстоящий пир в честь крещения сына. Он был уверен в выборе имени для мальчика – Харальд.

– Всегда есть риск, – говорил он, – что, назвав его именем конунга, я обреку его на страдания. Но мало кому удача сопутствовала так, как конунгу Харальду, и мало кто снискал такую славу. Из всех правителей, кого я встречал, только Альманзор из Андалузии был равен ему по мудрости. Поэтому я хочу дать сыну имя деда, которое тот носил с достоинством.

– Меня беспокоит одно, – сказала Ильва. – Вдруг наш сын станет слишком падок на женщин, как мой отец? Для конунга это, может, и хорошо, но вряд ли прилично простому человеку.

– Он будет сильным и красивым, – заметила Аса. – Это я вижу уже сейчас. А если он будет еще и веселым, то ему не понадобится имя конунга, чтобы покорять сердца. Мой сын Ари подавал большие надежды. Женщины не могли устоять перед ним, но это принесло ему лишь горе, как я слышала от них. У Ари были смеющиеся глаза, он был лучшим из моих сыновей – после Орма. Дай Бог, чтобы ты не испытала той печали, что постигла меня, когда с ним случилась беда из-за женщины. Он уехал в Миклагард и не вернулся.

– Я тоже этого не хочу, – ответила Ильва. – Хотя, если уж выбирать, я бы предпочла, чтобы у моего сына хватало смелости испытать счастье с женщиной, а не стоять перед ней, потеряв дар речи.

– Не беспокойся, – сказал Орм. – В нашем роду застенчивых не было.

Началась подготовка к празднику, на который созвали множество гостей со всей округи. Орм хотел, чтобы всего было вдоволь, чтобы показать лесным людям, что бывает, когда вождь открывает двери своего дома на три дня. Еду и питье решено было принести в церковь, где было больше места. На третий день, когда гости насытятся и развеселятся, отец Вилибальд должен был произнести проповедь, после которой, как надеялся Орм, многие примут крещение.

Отец Вилибальд сначала возражал против проведения пира в церкви, где он уже установил алтарь и резной крест. Он боялся, что на пиру начнутся распри, поединки и другие святотатства. Но в конце концов соблазн обратить множество душ в веру Христову пересилил, и он согласился. Ильва переживала, что пиво будет слишком крепким, а гости – дикими. К тому же она не знала, надевать ли золотое ожерелье или лучше не рисковать.

– На одном пиру из-за него уже обнажили мечи, – сказала она. – А в этих краях люди падки на золото больше, чем в Еллинге.

– Я советую тебе надеть его, – ответил Орм. – Я хочу показать всем, что ты лучше других женщин. Да и тебе не в радость, когда оно все время лежит в сундуке.

В доме кипела работа: варили пиво, пекли хлеб. Орм каждый день проверял упитанность жертвенных животных и продолжал откармливать их. Однажды с южной стороны леса пришел человек с двумя вьючными лошадьми и направился к усадьбе, где его радушно встретили и пригласили погостить. Это был старый торговец Оли, прозванный Соленым Оли за то, что он странствовал от хутора к хутору, продавая шкуры и соль. Его знали повсюду и никогда не обижали, хотя он всегда путешествовал один. Люди считали Оли немного чудаковатым, но он отлично разбирался в шкурах, и его всегда тепло принимали там, где могли позволить себе такую роскошь, как соль.

Когда он приблизился к воротам, залаяли большие дворовые собаки, но Оли и его старые лошади не обратили на это внимания. Однако старик оставался в дверях, пока его не заверили, что в доме нет священника, которого он боялся.

– Наш священник не волк и не медведь, – укоризненно сказала Аса, собственноручно подавая еду Оли. – Но его сегодня нет, он рыбачит с Раппом. Только такой бедняга с поврежденным рассудком, как ты, может бояться служителя Господа. Но в любом случае добро пожаловать, старик. Садись и поешь. Ты пришел вовремя, у нас заканчивается соль, а она нам понадобится для пира, который задумал Орм. Он хочет, чтобы каждый гость получил по три щепотки соли, чтобы приправить еду. Хотя, наверное, скажут, что это уж слишком и хватило бы меда и масла.

Пожилой человек наслаждался кислым молоком, размочив в нем хлебные крошки, и молчаливо подтверждал слова Асы кивками.

– Нет ничего сравнимого с солью, – произнес он. – Человеку необходимо употреблять как можно больше соли – она дарует здоровье, укрепляет силы и продлевает жизнь, изгоняет все недуги из тела и делает кровь чистой и здоровой. Все любят соль – взгляните сами.

Девочки-двойняшки стояли, крепко держась за руки, и с живым интересом наблюдали за стариком. Он извлек из кошеля, висевшего на поясе, два небольших кусочка соли и предложил их детям, несколько раз весело чмокнув губами. Девочки подошли с опаской, но в итоге отщипнули по крошечной щепотке и стали их посасывать.

– Вот именно! – радостно воскликнул старик. – Никто не отказывается от соли!

Однако, после того как он закончил трапезу, осушил чашу пива, выслушал расспросы о новостях и Ильва уже приготовилась к торгу за товар, выяснилось, что запасы соли у него почти иссякли: белой, именуемой императорской, необходимой для Орма, не осталось вовсе, а коричневой – всего несколько пригоршней. Аса в шутку погрозила старику кулаком.

– Нужно было сообщить об этом сразу, – сказала она, – и я бы встретила тебя иначе. Я всегда говорила, что от стариков, троллей и старых волов благодарности не дождешься за угощение…

Оли, уже насытившийся к тому времени, заметил, что за всяким разочарованием следует утешение, поскольку сюда направляются и другие торговцы.

– Я видел их вчера, отдыхающих у Геклидена. Их было одиннадцать человек. С ними четырнадцать лошадей и мальчик, мешки с гвоздями, тканью и солью. Они сказали, что прибыли из Длинных Бревен и направляются в Смоланд. Эти торговцы мне незнакомы, хотя казалось, что я знаю всех. Но я старею, а мир пополняется новыми людьми. В одном я уверен: они непременно заглянут к вам, ибо их предводитель наводил справки о тебе, Орм.

Орм, который было прилег отдохнуть, вышел послушать рассказ старика.

– Обо мне? – спросил Орм. – Кто он?

– Его зовут Остен из Ори. Он родом из Финнведена и никогда не бывал в этих краях. Он поведал, что долгие годы бороздил моря, но вложил все свои сбережения в товары, которые везет с собой, чтобы вернуться домой богачом.

– Зачем ему было расспрашивать обо мне? – повторил вопрос Орм.

– Он слышал о тебе как о состоятельном и известном человеке – а это именно то, что нужно торговцам. Кроме того, он упомянул, что у него в мешках есть серебряные украшения, качественные стрелы и прочные жилы для луков.

– Интересовался ли он кем-нибудь еще? – спросил Орм.

– Он хотел узнать, есть ли в округе другие знатные люди, готовые приобрести его товар, не торгуясь и не жалуясь на цену. Но больше всего он спрашивал о тебе, поскольку слышал, что ты здесь самый богатый.

Орм на некоторое время погрузился в молчание, обдумывая услышанное.

– Одиннадцать человек? – переспросил он.

– И еще маленький мальчик, – уточнил старик. – Такие ценные товары, как у них, требуют охраны. А мальчик помогает им с лошадьми.

– Без сомнения, – проговорил Орм. – В любом случае, хорошо, когда тебя заранее предупреждают о приближении такого количества незнакомцев.

– Я не заметил в них недобрых намерений, – заверил Оли, – но могу сказать одно: он человек смелый, поскольку, когда я сказал, что в твоем доме живет священник, он не испугался.

Все разразились смехом.

– Что же тебя пугает в священнике? – спросил Орм. Но старик промолчал – лишь покачал головой, хитро взглянул на них и пробормотал себе под нос, что он не настолько наивен и знает, что эти люди хуже троллей. Затем Оли поднялся и без промедления покинул жилище Орма.

– Через семь седмиц я устрою пир, – известил Орм, когда старик садился на коня, – и если ты окажешься в этих землях, я буду рад видеть тебя. Ибо вполне возможно, что ты оказал мне неоценимую услугу.

Глава третья. Незнакомцы приезжают с солью, а конунг Свейн теряет голову

На следующий вечер в Гренинг прибыли те самые чужаки, о которых предостерегал Соленый Оли. Начался дождь, и конные всадники остановились у ворот, где один из них обратился к Орму с просьбой о ночлеге. Собаки подняли лай, и Орм вместе с Раппом, отцом Вилибальдом и пятью вооруженными домочадцами (за исключением отца Вилибальда) приблизились к незваным гостям. Говоривший был высок и худощав, одет в просторный плащ. Вытерев мокрое лицо, он произнес:

– В такую непогоду торговцам не с руки путешествовать, ведь кожаные мешки и товары могут испортиться. У меня с собой соль и сукно, а они не терпят сырости. Поэтому, хоть мы и не знакомы, Орм, прошу приютить нас на ночь, чтобы сохранить добро. Я не обманщик – зовут меня Остен, сын Угги. Мой род восходит к Гриму Длинному из Ористада в Финнведене, а Стюр Мудрый, известный всем, был братом моей матери.

Орм внимательно слушал и рассматривал гостя.

– Что-то вас много, – заметил он.

– А по мне, так маловато, – ответил Остен, – ведь товары ценные, а места здесь не самые безопасные для торговцев. Но пока все шло хорошо, и я надеюсь, так будет и дальше. Вдруг в моих мешках найдется что-то, что понравится тебе или твоей жене.

– Ты крещен? – спросил отец Вилибальд.

– Еще чего! – воскликнул Остен. – Ни я, ни мои люди. Мы честные люди.

– Язык тебя выдал, – сурово произнес Орм. – Здесь все крещеные, а задавший вопрос – священник.

– Да, не сразу догадаешься, – примирительно сказал Остен. – Вспомнил! Один путник говорил о вашем попе. Забыл совсем, потому что он больше рассказывал о тебе, Орм, о твоей славе, гостеприимстве и воинской доблести.

Дождь усилился. Вдали прогремел гром. Остен обеспокоенно взглянул на свою поклажу. Его спутники спешились и стояли спиной к ветру, укрывшись капюшонами. Рапп усмехнулся:

– Вот и случай купить соль по дешевке, – сказал он.

– Вижу, что ты человек достойный, смоландец, – ответил Орм, – и не хочу думать о плохом. Но сам посуди, опасно пускать на ночь одиннадцать вооруженных мужей в дом. Не хочу прослыть негостеприимным, но ты не можешь меня винить за такие слова. Выбирай: или ищите ночлег в другом месте, или переночуете в моей бане, но оружие придется оставить здесь, у ворот.

– Условие непростое, – сказал Остен, – ведь я отдаю себя, людей и товары в твои руки, а на такое не каждый решится. Но ты, думаю, слишком знатный вождь, чтобы поступить вероломно. Выбора у меня нет, пусть будет так.

С этими словами Остен снял меч и отдал его Орму, затем велел своим людям перенести товары в сухое место. Те сразу же подчинились, сложив оружие у ворот. Лошадей отпустили пастись у реки – в это время им волки не грозили.

Устроившись, Орм пригласил Остена разделить трапезу и пиво, а потом договорился о соли и сукне. Остен показался ему разумным человеком, ведь он не стал завышать цену. Во время торга они сидели и пили как друзья. Затем Остен сказал, что все устали с дороги, поблагодарил за щедрый стол и удалился.

Непогода усиливалась. Спустя время послышалось мычание скота из хлева. Рапп и старый пастух вышли проверить, все ли в порядке. Вокруг было темно, лишь вспышки молний освещали окрестности. Осмотрев хлев, Рапп и пастух убедились, что все цело. Вдруг из темноты раздался тихий голос:

– Ты Рыжий Орм?

– Нет, – ответил Рапп, – но я здесь второй после него. Что тебе нужно?

Вспыхнула молния, и они увидели мальчика, пришедшего с торговцами.

– Хочу спросить, сколько он заплатит мне за его голову, – сказал мальчик.

Рапп схватил его за плечо.

– Что ты за торговец такой? – спросил он.

– Если расскажу, что знаю, может, он мне что-нибудь даст, – пробормотал мальчик. – Остен продал его голову конунгу Свейну и пришел за ней.

– Пойдем, – сказал Рапп.

Из-за бури и незнакомцев Орм спал одетым. Выслушав мальчика, он все понял, запретил зажигать свет и надел кольчугу.

– Как они меня обманули? – спросил он. – Ведь оружие у меня.

– Мечи и топоры в тюках, – ответил мальчик. – Говорят, твоя голова стоит хлопот, но мне ничего не достанется, и они выгнали меня под дождь стеречь лошадей. Так что не жаль, если у них ничего не выйдет, я больше не с ними. Они нападут в любой момент.

Все люди Орма не спали и были вооружены. Вместе с Ормом и Раппом их было девять, но некоторые были стары и не годились для битвы.

– Надо напасть первыми, – сказал Орм. – Если повезет, сожжем их в бане.

Рапп выглянул наружу.

– Нам повезло, – сказал он, – светает. Если побегут, станут отличными мишенями для наших копий.

Буря стихла. Сквозь облака проглядывала луна. Ильва смотрела, как мужчины выскальзывают за дверь.

– Только бы все обошлось… – сказала она.

– Не волнуйся, – ответил Орм, – и жди нас с горячим пивом. Оно понадобится, когда закончим ночную работу.

Орм и его люди бесшумно шли к бане мимо дровяного сарая. У самой бани они увидели, как дверь медленно открывается, а за ней виднеются серые лица и оружие. Орм и его люди бросились в атаку, но ни одно копье не достигло цели. Тут же раздался боевой клич, и дверной проем заполнился торговцами. Орм схватил большую колоду у дровяного сарая, шагнул вперед и метнул ее в дверь. Враги успели увернуться, но колода сбила с ног тех, кто был позади.

– Неплохо придумано, – заметил Рапп.

Торговцы были отважными, хотя все пошло не по плану. Поднявшись, они бросились вперед. Началась жестокая схватка. Когда спряталась луна, началась неразбериха. Трудно было отличить своих от чужих. На Орма напали двое. Одного он убил сразу, другой был коренастый и мощный. Он повалил Орма на землю и ранил ножом в бедро. Орм отбросил меч, схватил врага за шею и сжал что было сил, а другой рукой держал его за запястье. Некоторое время они катались по мокрой земле. Торговец был силен и скользок. Оказавшись у стены бани, Орм уперся ногами и изменил захват. Торговец захрипел, в его шее что-то хрустнуло. Он обмяк. Орм поднялся и взял меч, но рана болела, и он не мог идти, хотя слышал крики своих людей.

В этот момент звон оружия и стоны заглушил ужасный лай. Из-за угла дома выскочил отец Вилибальд с копьем, а за ним – огромные ирландские волкодавы. С пеной на мордах они бросились на торговцев, которые застыли от страха, ведь собаки ростом с теленка были зрелищем непривычным. Сумевшие отбиться понеслись к реке – за ними погнались собаки и люди Орма. Двоих они убили, но трое бросились в воду и скрылись. Орм хотел было бежать за ними, опасаясь побега Остена. Но, вернувшись к дому, увидел Раппа, сидящего на колоде и разглядывающего поверженного человека.

– Вот и предводитель торговцев, – сказал Рапп, увидев Орма. – Жив или нет, не знаю, но дрался он неплохо.

Остен лежал на спине, бледный и окровавленный. Шлем был расколот ударом топора Раппа. Орм присел рядом, посмотрел на врага и воспрянул духом, забыв про рану. Ильва и Аса выбежали из дома, радостные и напуганные. Они стали уговаривать Орма перевязать рану, но он все сидел рядом с Остеном, пристально глядя на него и бормоча что-то себе под нос. Наконец он сказал:

Известно мне —теперь мой шуриндар обретет, его достойный, —главу торговца.Но станут ли красныбродяги волосы?Лишь кровью,как окропил свояк.Вилибальд, отец Орма, приблизился, внимательно оценил повреждение и распорядился, чтобы тот направился в дом. Уточнил, что, если самостоятельное передвижение невозможно, Рапп и женщины окажут помощь. После этого священник сосредоточился на Остене, ощупав место попадания топора Раппа.

– Он выжил, – констатировал Вилибальд, – но предсказать продолжительность его жизни не берусь.

Орм высказал намерение отправить голову Остена конунгу Свейну. Однако отец Вилибальд строго запретил даже мысли об этом, приказав перенести Остена и других уцелевших купцов в жилище.

– Ночные заботы отнимут у меня много времени, – заявил он.

Отец Вилибальд отличался решительностью, особенно в вопросах, касающихся больных и раненых. В таких ситуациях его слова не подвергались сомнению. По мере сил и возможностей раненых перенесли в дом и разместили там. Вскоре после того, как Орму была оказана помощь и перевязана рана, он почувствовал слабость из-за кровопотери. Но на следующий день его состояние оказалось лучше, чем он ожидал. Он с удовольствием вспоминал произошедшее и распорядился, чтобы мальчик из торговцев остался жить в доме с соответствующим отношением. Он узнал о гибели двух своих людей и о тяжелых ранениях еще двух и собаки. Отец Вилибальд заверил, что с Божьей помощью они поправятся. Орм скорбел о погибших, но успокоил себя тем, что исход мог быть и хуже. Из купцов в живых остались Остен и еще двое, не считая бежавших по реке. В бане обнаружили двоих пострадавших от брошенной Ормом колоды – один скончался, у другого была сломана нога и раздроблена стопа. Вилибальд распорядился перенести всех раненых в церковь, где их разместили на соломенных подстилках. Уход за ними был тщательным, и с каждым днем становилось очевиднее удовлетворение священника от своей работы, поскольку медицинская практика в последнее время была нечастой, что не позволяло ему совершенствовать свои навыки.

Орм быстро восстановился, его рана заживала. Однажды отец Вилибальд пришел за стол в приподнятом настроении и сообщил, что даже состояние Остена, несмотря на тяжелые ранения, улучшается. Рапп, услышав это, покачал головой.

– Похоже, – произнес он, – мой удар потерял былую силу.

Орм также не испытал большой радости.

Глава четвертая. Орм проповедует торговцу солью

Весть о потасовке в Гренинге моментально облетела окрестности, и Гудмунд с Совиной Горы прибыл с целым отрядом дальних родичей, прежде неведомых Орму, чтобы узнать подробности. Они обильно угощались пивом Орма и с восторгом воспринимали его рассказ о сражении. Общее мнение было таково, что произошедшее лишь укрепит добрую славу и почет, которыми пользовались приграничные земли и их жители. Гости восхищались огромными псами, и каждый изъявил желание, чтобы его сукам была возможность заиметь от них щенков. Увидев же соль и сукно в добавление к остальной добыче, захваченной Ормом, все позавидовали, что удача улыбнулась не им. Они тут же начали переговоры о торговых лошадях и быстро заключили соглашение, поскольку у Орма был их избыток, и он считал неправильным завышать цену, так как они достались ему бесплатно. Затем самые крепкие из гостей решили помериться силой, пытаясь поднять бревно. И хотя присутствующие упоминали имена прежних богатырей, о которых слышали в детстве и которые с легкостью справлялись с более тяжелыми предметами, никому не удалось забросить бревно дальше, чем Орм. Это еще больше воодушевило Орма, и он попросил гостей не воспринимать это слишком близко к сердцу.

– Я сам не уверен, что смог бы метнуть его так далеко, – признался он, – если бы не мощь, которую дарит человеку ярость.

Все были заинтригованы судьбой Остена и причиной, по которой Орм оставил его в живых. «Удар ножом в горло, – в один голос утверждали все, – вот лучшее средство для таких смоландцев». Гости искренне советовали не навлекать беду на себя и окружающих и не отпускать врага живым, ведь всем известно, насколько злопамятны люди из Смоланда. Многие хотели посетить церковь – увидеть этого человека и поговорить с ним, чтобы узнать, считает ли он приграничные земли подходящим местом для охоты за головами. Однако отец Вилибальд запер двери и остался равнодушен к всеобщим просьбам. Возможно, сказал он, их допустят в храм позже, если на то будет воля Господа. Но он не позволит глумиться над раненым, который едва в состоянии поднять голову.

Итак, всем пришлось смириться с этим. Но перед тем как разъехаться, гости подняли прощальный кубок и решили, что Орм должен считаться вождем в Гренинге и что он – достойный наследник Свейна Крысиный Нос, несмотря на то что позволил себя окрестить. Затем они поклялись поддерживать Орма в любой ссоре, которая может возникнуть из-за всего этого. Орм подарил каждому из гостей по мерке соли – в знак дружбы и подтверждение добрососедских отношений. После этого все покинули Гренинг в отличном настроении, покачиваясь в седлах и издавая крики, похожие на сорочьи.

Мальчик был сильно напуган, узнав, что Остен идет на поправку, поскольку для него это не сулило ничего хорошего, ведь, как только представится возможность, Остен убьет его. Но Орм заверил мальчика, что никто не причинит ему вреда, и велел ему спать спокойно независимо от того, что задумал Остен.

Мальчика звали Ульф, и его сразу же окружили заботой Аса и Ильва, которые не знали, как отблагодарить его за неоценимую услугу. Аса принялась шить ему лучшую одежду своими руками. Она и брат Вилибальд сошлись во мнении, что мальчик, вне всякого сомнения, был послан самим провидением Господним, чтобы спасти всех от козней Сатаны. Они спросили Ульфа, как он оказался у торговцев, и тот ответил, что сбежал от жестокого дяди, с которым жил на побережье и от которого терпел лишения и побои с тех пор, как его родители утонули во время рыбалки. А когда он встретил торговцев, те поручили ему присматривать за лошадьми.

– Но они были жадными и плохо меня кормили, – продолжал Ульф, – поэтому я постоянно был голоден и вынужден был воровать по дворам. Ночами я должен был следить за лошадьми, и, если с ними что-то случалось, меня били. Но хуже всего было то, что мне ни разу не разрешали ездить верхом, как бы ни уставали мои ноги. Несмотря на это, с ними мне было лучше, чем с дядей, хотя я не испытывал к ним особой привязанности и рад, что все так сложилось, потому что здесь у меня есть то, чего раньше не было, – еда и постель. Я очень хотел бы остаться в вашем доме, если вы не прогоните меня. Я даже готов креститься, если вы считаете это необходимым.

Отец Вилибальд ответил, что крещение, безусловно, необходимо и, как только Ульф изучит христианское учение, его окрестят. Ильва попросила мальчика присматривать за Оддни и Людмилой, которые постоянно бегали и уже дважды добирались до реки, приведя всех в ужас.

Ульф усердно выполнял свои обязанности и повсюду следовал за девочками. Он говорил, что это работа лучше, чем присмотр за лошадьми. Он умел свистеть так, как никто раньше не слышал, и даже мог имитировать птиц. Обе девочки любили его больше всех на свете. Со временем он стал известен как Счастливый Ульф, поскольку был покладистым и жизнерадостным.

Остен и двое его раненых сообщников к тому времени уже могли передвигаться, поэтому их перевели из церкви в баню, где их постоянно охранял вооруженный человек. Отец Вилибальд попытался обучить их христианской вере, но вскоре пришел к Орму и сказал, что сердца этих людей каменные и в них никогда не прорастут семена божьей милости, хотя он и не ожидал иного.

– Я не честолюбивый человек, – продолжал отец Вилибальд, – и не стремлюсь к почестям. Но тем не менее я буду вознагражден за труд всей своей жизни, если стану первым священником, крестившим человека из Смоланда. Ибо ничего подобного прежде не случалось, и, если мне это удастся, ангелы возрадуются на небесах. Но я вряд ли смогу убедить этих людей, поскольку они чрезвычайно упрямы. Было бы хорошо, Орм, если бы ты помог мне образумить Остена.

Орм счел это разумным предложением и сказал, что с удовольствием сделает все, что в его силах.

– Я обещаю, – добавил он, – что они будут крещены, прежде чем покинут мои владения.

– Но они не могут быть крещены, пока не выслушают мое толкование христианского учения, – сказал отец Вилибальд, – чего они категорически не хотят делать.

– Они выслушают меня, – сказал Орм.

Орм и священник направились к бане, где Орм впервые после ночной схватки увидел Остена. Последний спал, но проснулся, когда вошел Орм. Голова Остена была обмотана повязками, которые отец Вилибальд менял ежедневно. Он медленно сел, поддерживая голову руками, и, не моргая, долго смотрел на Орма.

– Рад нашей встрече, ведь моя голова все еще на плечах – и даже держится крепче, чем твоя. Я благодарю тебя за все блага, которые ты так щедро мне предоставил. Полагаю, ты рассчитывал на другой исход?

– Все было бы иначе, если бы мальчишка не предал меня.

Орм рассмеялся:

– Никогда бы не подумал, что ты будешь жаловаться на предательство. Но у меня есть вопрос, на который мне нужен твой ответ. Ты хотел отрубить мне голову. Скажи, у кого теперь больше прав на твою голову?

Остен помолчал некоторое время, а затем произнес:

– Удача отвернулась от меня в этот раз, и мне больше нечего сказать.

– Тебе пришлось бы еще хуже, если бы не этот благочестивый человек, которому ты обязан жизнью. Когда я узнал, что конунг Свейн требовал мою голову, я хотел отправить ему твою взамен, но этот священник меня отговорил. Он спас тебе жизнь и вылечил твои раны, но даже этого ему показалось недостаточно, и он захотел спасти твою злобную душу смоландца. Итак, мы решили, что ты и твои люди должны стать христианами. Тебе нечего на это возразить, ведь твоя голова принадлежит мне, и я вправе распоряжаться ею, как захочу.

Остен мрачно посмотрел на обоих.

– Мой род велик и могущественен. Мы всегда мстим за оскорбления и обиды, поэтому знай, что ты дорого заплатишь за свои действия. Но ты заплатишь еще дороже, если заставишь меня совершить бесчестный поступок и опозориться.

– Никто тебя не заставляет. Ты волен выбирать: либо твоя голова будет окроплена этим святым человеком, который желает тебе только добра, либо она будет помещена в мешок и отправлена конунгу Свейну. Обещаю, мешок будет тщательно завязан и с ней ничего не случится в дороге, ибо я хочу, чтобы конунг Свейн узнал ее владельца. Мне кажется, лучше всего будет ее засолить, чтобы она не испортилась. Благо соли теперь у меня в избытке.

– Никто в моем роду не был крещен – только среди рабов есть христиане.

– Видимо, ты не знаешь, что Христос заповедал креститься всем людям, даже смоландцам. Отец Вилибальд может объяснить тебе все, поскольку знает Писание.

– Вот Его слова, – произнес отец Вилибальд. – Он сказал: «Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всякой твари». А еще Он сказал в другой раз: «Кто будет веровать и крестится, спасен будет, а кто не будет веровать, осужден будет».

– Слышал? – спросил Орм. – Выбор за тобой.

– У тебя много тяжких грехов, – сказал отец Вилибальд, – и твой дух болен. Но так обстоит дело с большинством людей в этой стране. Если ты позволишь себя крестить, то по милости Божьей будешь в числе тех, кто спасется, когда Господь явится на небесах, чтобы судить род человеческий, что должно произойти очень скоро.

– Кроме того, – добавил Орм, – как только ты крестишься, ты получишь поддержку Бога – надеюсь, ты заметил, что Его поддержка очень сильна, когда пытался убить меня. Я сам преуспеваю только с тех пор, как последовал за Христом. Все, что тебе нужно, – отречься от старых богов и сказать: нет бога, кроме Бога, и Христа, пророка Его.

– Да не пророка его! – воскликнул возмущенно отец Вилибальд. – А Сына Его!

– Сына Его, – быстро уточнил Орм, подчеркивая свои слова. – Именно это я и пытался донести. Я знаком с этим выражением не понаслышке, однако мой язык подвел меня, поскольку я долгое время пребывал в заблуждениях, служа Альманзору в Кордове, в землях Андалузии. Но то дела минувших дней. Четыре года прошло с тех пор, как святой епископ совершил обряд моего крещения в Англии. И с тех пор Христос поддерживает меня во всем, даруя победу над врагами. Так что ты мне не страшен, как и конунг Свейн. Моя удача превосходит удачу язычников – она сопутствовала мне с рождения, но возросла с принятием христианства.

– Не стану спорить, – признал Остен, – твоя судьба благосклоннее моей.

– И такой она стала с момента моего крещения. В прошлом, когда я поклонялся старым богам, удача часто покидала меня – три года я провел на галерах Альманзора, закованный в цепи. Да, я заполучил меч, который ты видишь, – лучшее оружие из когда-либо созданных. Даже Стюрбьерн, знаток мечей, осмотрев его в покоях конунга Харальда, признал, что не видел ничего подобного. Но и он не компенсировал всех моих страданий. Затем, по приказу Альманзора, я принял их веру и получил золотое ожерелье, которому нет равных. Однако из-за него я едва не погиб в палатах конунга Харальда, и лишь кольчуга и искусный в медицине священник спасли меня от смерти. А затем я принял крещение, заручился поддержкой Бога – и в жены получил дочь конунга Харальда – лучшее, что у меня есть. Ты сам видел, как Христос помог мне одолеть тебя и твоих людей, когда вы пришли убить меня. Подумав здраво, ты поймешь, что принятие крещения приносит лишь выгоду – даже если тебе не дорога твоя жизнь.

Это была, пожалуй, самая продолжительная речь Орма, и отец Вилибальд позже похвалил его, отметив, что он хорошо справился с задачей, учитывая его неопытность в подобных делах. Остен погрузился в раздумья, а затем произнес:

– Если все, что ты говоришь, правда, я должен признать, что ты не только не потерял, став христианином, но и приобрел. Заполучить дочь конунга Харальда – это немалый подвиг, не говоря уже о твоей добыче. Но в Смоланде, где я живу, христиане – рабы, и, возможно, меня ждет такая же участь, а не твоя. Но я хотел бы знать: если я поступлю так, как ты предлагаешь, что ты намерен со мной сделать?

– Я дарую тебе свободу – и тебе, и твоим людям.

Остен подозрительно взглянул на Орма, но затем кивнул.

– Если ты поклянешься перед нами, – произнес он, – я поверю, что ты сдержишь свое слово. Хотя мне не ясно, какое тебе дело до того, крещен я или нет.

– Я просто хочу отблагодарить Господа и Сына Его за их благодеяния.

Глава пятая. Большой пир. Первый смоландец принимает крещение

Когда первый урожай сена был собран, а пчелы зароились, Орм устроил пышный пир в честь крещения своего наследника. Как он и предполагал, гулянья растянулись на три дня и значительно отличались от привычных торжеств – хотя бы тем, что обошлось без кровопролития, несмотря на изрядное опьянение гостей, как и полагается на празднике у столь достойного человека. Единственным печальным инцидентом стал случай в первый вечер, когда двое захмелевших юнцов решили поиграть с огромными псами в их жилище. Один отделался лишь незначительными укусами и испорченным нарядом, разодранным в клочки, а вот другой оказал сопротивление. Лишь после отчаянных криков две женщины из слуг, знакомые собакам, прибежали на помощь и оттащили животных. Юноше разорвали руки и ноги, и он лишился уха. Когда эта новость достигла пирующих, она вызвала взрыв хохота, и все восхваляли псов, но желающих поиграть с ними больше не нашлось. Асе и Ильве было непросто разместить всех прибывших, так как гостей оказалось больше, чем ожидалось – многие приехали с сыновьями и дочерьми. Несмотря на то что некоторые, преимущественно старики, засыпали от переедания прямо за столом, на лавке или на полу, места все равно не хватало.

Молодых разместили проще всего: девушек поселили в одном амбаре, а юношей – в другом. Но сено повсюду было мягким и свежим. Тем не менее удивительно много юношей и девушек перепутали амбары, но это ни у кого не вызвало возмущения. Утром девушки, смущаясь, что-то бормотали матерям о ночных блужданиях и о том, как сложно в темноте отличить один стог сена от другого, а матери предостерегали дочерей от повторения ошибок и напоминали, что менять ухажеров две ночи подряд считается неприличным и может вызвать пересуды. В связи с этим между родителями молодых людей завязывались долгие и дружелюбные беседы, и под конец пира было объявлено о семи или восьми помолвках.

Ильва и Орм были в восторге от этих новостей, ведь это означало, что гости, как стар, так и млад, наслаждались праздником в полной мере. Лишь отец Вилибальд мрачно что-то бормотал себе под нос, не выражая, впрочем, недовольство открыто. Впрочем, отцу Вилибальду было что сказать на этом празднике. Уже в первый день, когда гости расселись в церкви и получили по первому кубку пива, священник предстал у алтаря, где стоял крест и три восковые свечи, собственноручно изготовленные им и Асой, и обратился к собравшимся с проповедью о священном месте, в котором они находятся.

– Господь, владыка этого дома, – произнес он, – есть истинный Бог, превосходящий всех остальных мудростью, силой и способностью даровать удачу. Дом Его, куда вам позволено войти, есть дом мира, ибо Господь пребывает в мире, радуется ему и дарует его тем, кто взывает к Нему о помощи. Вы пришли в этот дом из царства тьмы и неверия, чтобы на краткий миг насладиться его присутствием, и в царство тьмы и неверия вы вернетесь, чтобы погрязнуть в грехе и разврате до конца своих дней, после чего займете свое место среди проклятых. Но Христос предлагает и вам свою безграничную любовь, хотя вы день и ночь оскверняете Его имя и нарушаете Его заповеди. Поэтому вам и позволено войти в этот дом, ибо Господь желает, чтобы все люди были счастливы. Вот почему сам Он был странником на этой земле. Он превращал воду в крепкое вино, чтобы подарить радость своим друзьям. Но близится время, когда Он перестанет быть милостивым к тем, кто пренебрегает Его любовью. И когда они познают гнев Христа, их мучения будут намного ужаснее, чем у Рагнара Лотброка в песне, где его бросили в ров со змеями. Итак, я думаю, все согласятся, что нет ничего хуже, чем оказаться в рядах Его врагов. Но пока Его любовь распространяется на всех, любой мужчина и любая женщина могут стать Его слугами и заручиться его поддержкой, приняв крещение. А те, кто этого не сделает, пусть пеняют на себя.

Гости с любопытством слушали отца Вилибальда, перешептываясь о том, что в его словах много правды и мудрости, но и много такого, что невозможно слушать без смеха. Было заметно, что старшие слушали проповедь внимательнее, чем молодые, которые едва отрывали взгляд от Ильвы – она была прекрасна, добра и жила в гармонии с миром. Ильва была в новом платье из дорогой ткани, найденной в мешках Остена, отделанном шелком и серебром, а на шее у нее красовалось андалузское ожерелье. Орм с восторгом и гордостью видел, что она пришлась всем по сердцу. Когда священник закончил проповедь, Орм попытался убедить самых мудрых гостей в том, что те, кто не становятся христианами, не заботятся о своей судьбе. Но ему удалось лишь услышать несколько согласий с тем, что это стоит обсудить, но позже, когда все уже будут пьяны, и все уклонились от разговора.

Следующий день был воскресеньем, и отец Вилибальд рассказал гостям о том, как Господь сотворил мир за шесть дней и в день седьмой отдыхал от трудов своих. Все согласились, что эта история заслуживает похвалы. Затем священник рассказал о том, как в тот же день, но много лет спустя, Христос воскрес из мертвых, но в это мало кто поверил. Затем в церковь принесли Харальда Ормсона для обряда крещения. Аса поднесла его к купели, а отец Вилибальд торжественно провел обряд, распевая латинские псалмы так громко, что заглушал вопли младенца, от чего собравшиеся трепетали. Когда обряд был завершен, все подняли кубки за удачу новорожденного и в память о славных мужах, таких как Харальд Синезубый, Свейн Вилобородый и Ивар Широкие Объятья, чья кровь текла в жилах младенца.

Затем все пошли к реке, чтобы посмотреть, как будут крестить смоландца. Остена и двух его людей вывели из бани и заставили войти в воду там, где было неглубоко. Они стояли в ряд, хмурые и простоволосые, а отец Вилибальд находился перед ними в лодке с Раппом, державшим наготове копья на случай сопротивления. Отец Вилибальд читал над ними молитву, и голос его дрожал от возбуждения, ибо этот день был для него очень важен. Затем священник приказал им склонить головы и полил их водой из ковша. Закончив, он благословил смоландцев, возложив каждому руки на голову. Затем отец Вилибальд по-братски поцеловал каждого в лоб. Смоландцы выдержали все это с каменными лицами, словно не понимая, что с ними происходит. Когда они вышли на берег, Орм объявил, что они свободны и могут идти, куда хотят.

– Но прежде чем вы покинете мой дом, – добавил он, – я хотел бы пояснить, как должен вести себя христианин. Христос заповедал быть великодушным к врагам, даже к тем, кто покушался на нашу жизнь. Я хочу быть набожным и соблюсти эту заповедь.

Орм приказал дать трем людям еды с пиршественного стола и подарил каждому по коню, на которых они однажды прибыли.

– Идите с миром, – сказал он, – и помните, что вы – слуги Христовы.

Остен пристально посмотрел на Орма и произнес:

– У меня долгая память… – каждое его слово звучало так, словно он очень устал.

Остен больше ничего не сказал, сел на коня и уехал в лес со своими людьми. Затем все вернулись в церковь, и пир продолжился в шуме и веселье. Когда отец Вилибальд попытался продолжить рассказ о христианской вере, его никто не захотел слушать. Гости предпочли услышать о приключениях Орма в чужих землях и о его стычке с конунгом Свейном. Жители этих мест не любили конунга Свейна, ибо пограничники всегда восхваляли умерших конунгов, но редко говорили добрые слова о живых. Поэтому, когда Орм рассказал о том, как отец Вилибальд метнул камень в конунга Свейна и выбил ему зубы, все ликовали и поднимали кубки в честь священника. Многие раскачивались на скамьях, плакали от смеха и не могли проглотить пиво, выплевывая его на стол. Все кричали, что никогда не слышали о таком подвиге, совершенном таким маленьким человеком.

– Дух Святой помогал мне, – сказал отец Вилибальд, – ибо конунг Свейн – враг Божий, и моя слабая рука сокрушила его.

– Говорят, конунг Свейн, – заметил Ивар Кузнец, сидевший рядом с Ормом, – ненавидит христиан, особенно их священников, и убивает всех, до кого может дотянуться. Неудивительно, что он пал от удара одного из них. Ведь мало унижений, которым можно подвергнуть конунга, и еще меньше тех, которые они забывают.

– Особенно если он лишился одного или двух зубов, – добавил другой знаменитый бонд, которого звали Черный Грим с Горы. – Конунг Свейн не может забыть о произошедшем, и это преследует его всякий раз, когда он ест.

– Это истинно, – подтвердил Уффи Деревянная Нога. – Я сам испытал подобное, когда потерял свою конечность в бою с Торвальдом из Лангеланда. Тогда, в разгар схватки, его удар пришелся по моей ноге, но я не успел уклониться. После заживления раны и привыкания к деревянному протезу я чувствовал слабость и изнеможение постоянно, даже сидя или лежа, что может подтвердить моя жена. Но когда удача вновь улыбнулась мне и я увидел Торвальда мертвым у своего дома со стрелой в горле, я перескочил через него, сломав свой деревянный протез от избытка сил, которые до сих пор меня переполняют!

– Мой брат убивает христиан вовсе не из-за отца Вилибальда, – заявила Ильва. – Он всегда питал к ним жестокую ненависть, особенно после крещения нашего отца. Конунг Свейн не мог просто пройти мимо смиренного епископа Поппо, не пробормотав проклятие. На большее он не решался, пока отец был жив. Но сейчас, если верить слухам, он убивает епископов и священников, едва они попадают к нему в руки. Лучше бы его жизнь скоро оборвалась.

– Жизнь злодеев обычно долга, – заметил отец Вилибальд, – но не настолько, чтобы избежать Божьей кары. Возмездие настигнет конунга.

В противоположной части стола, где шумно веселилась молодежь, стали слагать висы. Именно там в тот вечер родились оскорбительные стихи, известные как «Песнь о конунге Свейне», которые много лет спустя декламировали на пирах, во время работы в поле или за прялкой. Начало положил Гисли, сын Черного Грима, молодой человек с темными волосами и белой кожей. При всей своей привлекательности он был застенчив с женщинами и часто бросал на них неприязненные взгляды. Это вызывало недоумение у всей его семьи, и даже самые мудрые не знали, как помочь юноше избавиться от этой черты. До сих пор он робко сидел в стороне и молчал, сосредоточившись на еде и питье, хотя все знали, что он не уступает в красноречии другим пирующим. Напротив него сидела Ранви, девушка с привлекательным лицом, вздернутым носом и ямочкой на подбородке, способная своим взглядом заставить замолчать любого юношу.

С первого дня пира Гисли, заняв свое место на скамье, украдкой поглядывал на нее, но никак не решался заговорить. Всякий раз, когда их взгляды случайно пересекались, он цепенел от испуга. Пару раз она даже упрекнула его в молчаливости, но все безрезультатно. Под воздействием крепкого пива Гисли немного осмелел, а история о том, как конунг Свейн пострадал от руки отца Вилибальда, вызвала у него громкий смех. Неожиданно он начал раскачиваться на скамье, затем широко открыл рот и провозгласил:

В бою с владыкою своимсвященник был неудержим.дарил в лоб, и князя ликтеперь не так уже велик.– Да это что-то оригинальное! – воскликнули ближайшие соседи. – Гисли стал скальдом и сочинил крамольную песню о конунге Свейне! Но это всего лишь половина стиха! Дай нам услышать продолжение!

Многие гости начали предлагать свои варианты завершения песни, но это оказалось непростой задачей, ведь было необходимо подобрать слова с соответствующим ритмом и рифмой. В конечном итоге Гисли сам закончил свою песнь. Она получилась довольно длинной, но вот ее заключительная часть:

Кольчуга гремит,с коня наземь летитбезобразный, как тролль,беззубый Свейн-король.– Воистину, настоящий скальд! Он создал целую песнь! – воскликнули окружающие его, и голос Ранви звучал громче других.

– Вы слышите? – произнес кто-то из старейших гостей, поднимаясь со своего места. – Среди молодежи явился скальд: сын Черного Грима сочинил песнь о конунге Свейне. Кто бы мог подумать! Несомненно, это дар, доставшийся ему от тебя, Грим? Если нет, то скажи, от кого он его получил.

– Давайте насладимся его песней, – предложил Орм, и все попросили Гисли исполнить свое творение перед собравшимися. Вначале голос юноши слегка дрожал, но, когда он заметил, что все слушают с удовольствием, а Орм одобрительно кивает и улыбается, стеснение оставило его, и он пристально посмотрел в глаза Ранви.

– Я способен создать множество стихов, намного превосходящих эти, – самоуверенно заявил он ей, возвращаясь на свое место. Черный Грим, отец Гисли, был безмерно доволен и горд своим сыном. Он признался, что в молодости и сам мог бы с легкостью создать вису, но всегда что-то ему мешало.

– И все же странно, что он обладает таким талантом, – размышлял Черный Грим, – ведь он очень застенчив в общении, особенно в присутствии девушек. Да и сам он страдает от своей робости.

– Поверь мне, Грим, – заверила Ильва, – он больше не будет испытывать смущения перед женщинами, ведь теперь, когда он показал себя как скальд, многие девушки будут стремиться ему понравиться. Мой отец, будучи мудрым человеком и знатоком подобных дел, часто говорил, что мухи слетаются к любой еде, но забывают о ней, как только видят горшок с медом. То же самое происходит и с молодыми девушками, когда за ними ухаживает истинный скальд.

В тот вечер благодаря стараниям Асы и Ильвы отец Вилибальд получил обещания от четырех женщин, что они отдадут ему своих новорожденных – при условии, что он совершит крещение в той же самой купели, где крестил Харальда Ормсона, и проведет тот же обряд. Однако остальные гости не проявляли особого желания становиться христианами, хотя и были в отличном настроении и весьма податливы, поскольку было выпито немало крепкого пива. Таким образом, отцу Вилибальду пришлось смириться с текущим положением дел, хотя он и питал большие надежды на второй день пира.

На следующий день, в последний день торжества, у Орма оставалось еще много копченой баранины, свежей говядины, два бочонка праздничного пива и бочонок крепкого меда. Он заявил, что его честь и честь его гостей будут опозорены, если к завершению пира все эти яства останутся нетронутыми на столах. Гости восприняли эти слова с большим энтузиазмом и пообещали приложить все усилия, чтобы этого не допустить. Проснувшись утром, все немедленно уселись за столы. Перед началом пира гости пожелали, чтобы к моменту, когда последний кубок будет осушен, хозяин и его священник оказались под столом.

Орм отвел священника в сторону, чтобы обсудить с ним одно важное дело.

– Мне хотелось бы узнать, – начал Орм, – будет ли Господь Бог считать законным, если язычники примут крещение, находясь в состоянии сильного опьянения. Ведь если это допустимо, – заключил он, – то сегодня вечером мы сможем завершить начатое.

Отец Вилибальд ответил, что Орм поднял весьма важный вопрос, который обсуждался святыми отцами, посвятившими жизнь обращению язычников.

– Некоторые ученые мужи, – сказал он, – считают это допустимым в тех случаях, когда дьявол особенно упорно сопротивляется. Они ссылаются на пример императора Карла, который, желая крестить саксов, долгое время остававшихся идолопоклонниками, во время обряда бил наиболее упрямых дубинкой по голове, дабы пресечь потоки брани и богохульств, которые те изрыгали. Нельзя отрицать, что подобный метод вызывает ярость дьявола. И я не вижу большой разницы между тем, чтобы бить язычников дубинкой по голове и поить их крепким пивом. С другой стороны, блаженный епископ Пилигрим из Зальцбурга, живший во времена старого императора Отто, придерживался противоположной точки зрения, которую изложил в своих мудрых посланиях к пастве. Мой уважаемый наставник, епископ Поппо, всегда считал, что епископ Пилигрим был прав. Поскольку, по его словам, хоть дьявол и приходит в замешательство, когда его приспешники принимают крещение без сознания, это замешательство кратковременно. Ведь, когда к ним возвращается разум и они осознают произошедшее, они теряют всякое уважение и любовь к Господу, которые дает святое причастие. Они снова впускают дьявола в свои сердца и еще сильнее ненавидят Христа и Его слуг, в результате чего от обряда не остается ничего. По этой причине святые отцы, которых я упомянул, не советуют крестить людей в бессознательном состоянии.

Орм вздохнул.

– Возможно, все, что ты говоришь, истинно, раз ты слышал это от епископа Поппо, ибо он лучше других разбирается в путях Господних. Но все же прискорбно, что он придерживается именно такого мнения.

– Такова воля Божья, – ответил отец Вилибальд, печально кивнув. – Все было бы слишком просто, если бы мы могли полагаться на пиво и мед в нашем стремлении крестить язычников. Нам нужно нечто большее, чем пиво: красноречие, добрые дела и великое смирение, которое труднее всего обрести, а обретя – сохранить.

– Я всей душой хочу служить Господу, – произнес Орм, – но как мы можем распространить Его слово и волю среди моих добрых соседей, я не знаю.

На этом их разговор завершился, а пиршество продолжалось долго и весело. Днем, когда большинство гостей то и дело поднимались со скамей, замужние женщины подходили к своим сыновьям, чтобы по древнему обычаю одарить их и пожелать удачи. В это время мужчины решили подышать свежим воздухом и вышли на лужайку, чтобы предаться различным играм и помериться силой. Во дворе царило веселье: отовсюду доносились смех и крики. И пока все веселились и развлекались во дворе усадьбы, в Гренинг пришли четверо странных нищих.

Глава шестая. Четверо странных нищих. Ирландские шуты приходят на помощь отцу Вилибальду

Одетые в лохмотья и опираясь на посохи, они являли собой типичную картину нищих. С трудом передвигая ноги, они ступили на порог дома, прося пищи и питья. Ильва, расположившись на скамье перед домом, вела беседу с матерями Гисли и Ранви. Утром к ней пришли молодые люди, чтобы сообщить о взаимной симпатии и попросить содействия в переговорах с родителями о сватовстве. Ильва с радостью согласилась помочь в этом деле. Услышав о нищих у ворот, она попросила слуг позвать Орма, который имел обыкновение лично общаться со всеми незнакомцами, прежде чем пускать их в дом.

Орм приступил к допросу, и путники без промедления отвечали на его вопросы. Однако они выделялись среди обычных попрошаек. Предводитель их, высокий и крепкий старик с седой бородой и шляпе с полями, обладал пронзительным взглядом. Прихрамывая на негнущуюся ногу, он смело отвечал на вопросы Орма, выдавая свое шведское происхождение по говору. Он рассказал, что они держат путь из Сьяланда на север, пересекая границу. Переправившись через Саунд с помощью рыбаков, они питались подаянием на протяжении всего пути от Ландойра.

– Сегодняшний день выдался голодным, – посетовал он, – ибо расстояние между домами здесь велико, а в последнем доме нам отказали в милостыне.

– Странно, – заметил Орм, – на тебе столько мяса, сколько не встретишь ни у одного нищего.

– Это все благодаря датской еде и оладьям из Сконе, – вздохнул старик. – Но боюсь, что превращусь в скелет, прежде чем доберусь до земли Мэлор.

Стоявший рядом молодой человек отличался худощавым телосложением и бледным лицом, поросшим густой черной щетиной. Орм внимательно изучал его некоторое время, а затем произнес:

– По твоему виду можно предположить, что ты некогда был священником и брил бороду.

Тот лишь печально усмехнулся в ответ:

– Однажды, когда я жарил свинину, порыв ветра поджег мою бороду, – объяснил он, – и с тех пор она так и не отросла.

Что-то в облике двух других нищих привлекло внимание Орма. Они казались братьями, отличаясь невысоким ростом, худобой, длинными ушами и носами, а также умными карими глазами, напоминающими беличьи. Несмотря на небольшой рост, они казались сильными и ловкими. Они синхронно повернули головы в одну сторону, прислушиваясь к лаю собак. Затем один из них вдруг вставил палец в рот и издал тихий, переливистый свист, после которого собаки немедленно прекратили лаять, перейдя на рычание и тяжелое дыхание, как обычно бывало в присутствии своих.

– Вы тролли? – спросил Орм. – Или просто колдуны?

– Ох, ни то, ни другое, – ответил свистнувший. – Хотя не отказались бы быть и теми, и другими. Тогда бы мы наколдовали себе достаточно еды и наелись бы досыта.

Орм улыбнулся:

– Я дам вам пищу, и меня не пугает ваше колдовство при свете дня. Но таких нищих, как вы, я еще не встречал. Мне самому порой трудно успокоить собак. Удивительно, как легко и быстро вам это удалось.

– А мы тебя научим, как это делать, – предложил второй низкорослый человек, – если вдоволь наедимся у тебя и получим вдвое больше в дорогу. Мы – странники, не служащие ни одному хозяину, и понимаем собак лучше, чем другие люди.

Орм заверил их, что никто не уйдет с пустыми руками, и пригласил путников войти.

– Вы пришли в хорошее время, – сказал он. – В доме сейчас большой праздник, и лепешек хватит на всех. Да и другое угощение найдется. Жаль только, что мои гости не так искусно борются и играют, как вы свистите.

Низкорослые человечки обменялись взглядами и подмигнули друг другу, но промолчали и последовали за Ормом в дом. Тот крикнул Ильве:

– Здесь пришли путники – большие и малые, хотят отведать твоего праздничного угощения!

Ильва прервала беседу и кивнула, погруженная в свои мысли. Но когда ее взгляд упал на двух низкорослых братьев, глаза ее расширились от удивления, и она вскочила со скамьи:

– Филимит и Фердиат, шуты моего отца, неужели вы живы! Во имя Господа, друзья мои, что заставило вас стать нищими? Вы слишком стары для такого ремесла.

Оба человечка смотрели на Ильву с удивлением, а затем расплылись в улыбке. Они отбросили посохи и нищенские сумы, сделали несколько шагов к Ильве, внезапно подпрыгнули и встали на руки. Один из них остался стоять на руках, издавая короткие радостные крики, а другой кувырком подкатился к Ильве. Затем они снова встали на ноги и учтиво поприветствовали ее.

– Мы не слишком стары, – заверил один из них. – Как ты сама видишь, прекраснейшая из дочерей конунга Харальда. Годы не властны над такими умельцами, как мы. Давно это было, когда ты сидела на коленях у отца и впервые смеялась нашим шуткам. Но теперь мы не так сыты, как тогда.

Многие из гостей сбежались посмотреть на причудливых человечков, умеющих ходить на руках. Ильва распорядилась, чтобы новоприбывшие спокойно поели и выпили, а затем их примут в церкви с такими же почестями, как и остальных гостей. Она провела их в дом и лично прислуживала за столом, предлагая им лучшие угощения. Вошли сестры-близнецы вместе с Ульфом Счастливым и молча уселись в углу, надеясь увидеть что-нибудь интересное после того, как шуты наедятся.

В это время Орм объяснял гостям, кем были эти странные нищие, вызвавшие всеобщее изумление:

– Это бывшие шуты конунга Харальда, теперь у них нет хозяина. Родом они из Ирландии, но известны повсюду. Я однажды видел их на праздновании Рождества у конунга, правда, они были одеты в разноцветные перья, поэтому я их сразу не узнал. Не знаю, что они делают, бродяжничая по дорогам, – над этим стоит задуматься. Но давайте рассядемся за столы, выпьем пива, и вскоре они сами нам обо всем расскажут.

Когда бродяги насытились, они присоединились к пирующим, но после небольшого отдыха вновь сделались важными. Двое из них сидели молча и смотрели на свои пустые тарелки, и когда их спросили, чем они так удручены, те ответили, что устали после долгого путешествия, а хорошая еда их разморила. Тогда отец Вилибальд проводил их в покои, где те могли отдохнуть. Затем он отвел шутов в сторону и некоторое время провел с ними в беседе, которой никто не осмелился помешать, ибо они были старыми друзьями, которым было что вспомнить из жизни при дворе конунга Харальда. Когда наконец все гости заняли свои места в церкви, оба шута разместились по бокам от отца Вилибальда. Им задавали много вопросов, желая увидеть их искусство. Но те лишь молча отхлебывали пиво, так что возбуждение гостей вскоре утихло, и тогда Орм обратился к ним:

– Было бы неучтиво требовать от вас, чтобы вы показали свое умение, ибо вы устали с дороги, а гость, которому оказали гостеприимство в моем доме, не должен платить за это. Но я не буду отрицать, что мы хотели бы увидеть, на что способны такие умельцы, особенно когда мы празднуем крестины сына. Ибо известно, что вы знамениты, и слава об ирландских шутах гремит по всему миру.

– Предводитель, – произнес один из сынов Ирландии, – правда то, что достигло твоего слуха. Уверяю тебя, даже на нашей родине не сыскать двоих, столь же прославленных своим искусством, как я, Филимит Офлан, и мой брат Фердиат, что во всем мне равен. Мои предки исстари служили королевскими шутами, с тех пор как наш именитый предок, Флон Длинноухий, забавлял в чертогах Эме Ямаха, короля Конкабара, Макнесса из Ульстера и героев Красной ветви. В нашем роду бытует обычай: достигнув определенного мастерства и заслужив право именоваться искуснейшими из потешников, свои таланты мы являем лишь по велению того, в чьих венах течет царская кровь. Знай же, увеселять монархов – не только труднейшее, но и благороднейшее из занятий. Ибо, когда правитель мрачен, а его воины изнывают от скуки, это грозит бедами окрестным жителям. Но стоит появиться искусным шутам, как они взрываются хохотом над кубками, довольные расходятся по своим покоям, позволяя своим соседям и подданным спать спокойно. После священников, мы приносим величайшую пользу: они даруют мир небесный своим заступничеством перед Богом, мы же несем мир земной, умилостивляя королей. А поскольку в Ирландии немало монархов, наши шуты – лучшие в мире. Существуют разные виды потешников: акробаты, подражатели зверям, чревовещатели, те, кто способен искажать свое тело, глотатели клинков, мастера кривляния, жонглеры яйцами и даже те, кто выдыхает пламя через ноздри, но истинный шут – это тот, кто владеет не одним из этих искусств, но всеми ими сразу. И мудрые люди утверждают, что мы ничуть не уступаем тем трем шутам древнего короля Канейра, про которых говорили, что всякий, кто их видел, не мог сдержать улыбки, даже если оплакивал кончину отца или матери.

К тому моменту все в храме затихли, внимая рассказу ирландца и разглядывая его брата, что восседал рядом с отцом Вилибальдом, согласно покачивая головой с оттопыренными ушами. И все согласились, что таких людей прежде в их краях не видывали.

– Речь твоя сладка, – произнес Гудмунд с Совиной Горы. – Но трудно поверить всему тобой сказанному. Ибо если вы столь искусны и знамениты на своей родине, зачем же вам было отправляться на север, где королей не много и живут они вдали друг от друга?

Филимит одарил его улыбкой и кивнул.

– Справедлив твой вопрос, – ответил он. – Ибо Ирландию покидают не по доброй воле. И я с удовольствием поведаю вам, что произошло, хотя кому-то это может показаться хвастовством. Должен признаться, что мы с братом были изгнаны из страны за деяние, которое никому, кроме нас, не под силу. В юности, будучи уже искусными в своем ремесле, мы служили шутами у доброго короля Домнала из Лейглина. Он почитал музыку и веселье, слово Божье и предания о героях, поэтах, женской красоте и мудрости старцев. Король Домнал щедро нас одаривал серебром, скотом и тучными пастбищами, и мы были ему преданы и довольны своей службой. Беспокоило нас лишь одно: от изобилия и достатка мы начали тучнеть, а это величайший порок для человека нашей профессии. Король соседних земель, Колла из Киллкени, был человеком грозным и опасным. Он отличался надменностью и умел причинять зло тем, кто жил поблизости. Однажды, на Троицу, король Домнал устроил пышный пир, и все его священники, поэты и мы, его шуты, трудились более обычного, ибо король сочетался браком с Эймер, дочерью короля Кешеля. Она была истинной королевской дочерью: ясные очи, пурпурные уста, высокая грудь, белая кожа. Эймер отличалась тонкой талией и широкими бедрами, а волосы ее были столь длинны, что на них можно было сидеть. Даже ты, Ильва, увидев ее, затруднилась бы решить, кто из вас двоих прекраснее. Свадьба эта стала поводом для великого ликования не только для короля Домнала, но и для всех его подданных, и на пиру царило всеобщее веселье. Затем, на вторую ночь пира, когда все мы были пьяны, на нас напал король Колла. Король Домнал был убит в своих покоях, обнаженный, и многие его воины пали вместе с ним. Королеву стащили с брачного ложа и угнали вместе с награбленной добычей, моего брата и меня постигла та же участь, ибо столь велика была наша слава. Увидев королеву Эймер, король Колла облизнулся, ибо был похотлив, как пес. Нас бросили в темницу до дня свадьбы, ибо задумал он жениться на похищенной им женщине. Затем он приказал нам развлекать его гостей на свадебном пиру. Поначалу мы отказались, ибо еще не оправились от скорби по нашему владыке, но когда он поклялся сечь нас березовыми прутьями, пока мы не подчинимся, мы поклялись явиться на пир и показать все свое умение. Думаю, он не станет отрицать, что мы сдержали свое слово.

Филимит задумчиво улыбнулся, медленно потягивая пиво из кубка. Гости выпили за него, восклицая, что он превосходный рассказчик, и желая услышать о том, какой подвиг он совершил вместе с братом. Шут кивнул и продолжил.

– Когда мы вошли, король восседал на троне и был уже пьян. Никогда не видел я человека столь довольного собой и миром. Он провозгласил громким голосом, обращаясь к гостям, что два искусника из Лейглина продемонстрируют свое умение потешать народ. Рядом с ним сидела Эймер в свадебном наряде, и лицо ее не выражало печали, ибо молодые девы быстро привыкают к новым мужьям. К тому же король Колла показался ей даже краше, чем наш господин, король Домнал. Мы начали с простых шуток, исполненных безукоризненно, и с тех представлений, что давали обычно. Король Колла пребывал в столь веселом расположении духа, что просто рыдал от хохота, и все гости смеялись вместе с ним. А когда Фердиат, встав на голову, принялся играть на свирели, в то время как я с рычанием плясал танец медведя вокруг него, король откинулся на спинку трона, широко разинув рот, и забрызгал медом из своей чаши подвенечное платье своей госпожи. Задыхаясь, он воскликнул, что никогда в жизни не видел шутов, подобных нам, – тут мы насторожились, призадумались и обменялись несколькими словами шепотом, ибо если он не видел шутов, подобных нам, то и мы не видели никого, кто бы так смеялся над столь простыми шутками. Тогда мы стали исполнять все более сложные номера, и король хохотал, словно сорока в мае, когда солнце проглядывает сквозь ирландский туман. Тогда и мы развеселились: начали показывать наши самые редкостные шутки и позволили себе самые громкие выходки, от которых сводит живот и болят скулы даже у тех, кто омрачен скорбью или страдает от недуга. Все это время хохот короля становился все громче – Колла задыхался, и вскоре его смех стал подобен девятому валу, обрушивающемуся на побережье Донегала при усилении весеннего прилива. Затем внезапно лицо его побагровело, и он рухнул с трона на пол – от смеха у короля Коллы что-то внутри разорвалось. Когда это случилось, Фердиат и я переглянулись, вспомнив нашего господина, короля Домнала, и подумали, что отплатили хоть немного за ту доброту и гостеприимство, что он оказывал нам. Королева истошно завопила от ужаса, и все присутствующие в зале устремились к королю – кроме нас, ибо мы направились к двери. Но прежде чем мы успели дойти до нее, до нас донеслись крики о том, что король умер. Слушать дальше мы не стали и бросились бежать прочь через степь на север. Мы бежали со всех ног, подобно епископу Асафу, спасавшемуся через поля и луга от преследовавших его красных духов. Мы нашли убежище у конунга Сиктрюка в Дублине, полагая, что там мы в безопасности, но королева Эймер послала за нами вооруженных людей, которые сообщили конунгу, что мы рабы, доставшиеся ей в наследство от ее покойного мужа, короля Домнала. Они также заявили, что мы злыми чарами довели до смерти ее нового мужа, нанеся ей тем самым тяжкий урон и ущерб ее доброму имени, и потому она желает нашей смерти. Мы укрылись на торговом корабле, попали в Данию, поступили на службу к конунгу Харальду и добились успеха. Но пока он был жив, мы никому не рассказывали о том, как обошлись с королем Коллой, опасаясь, что конунг Харальд может убояться, что его постигнет та же участь.

Когда Филимит завершил повествование, пирующие за столами оживились: многие, изрядно захмелев, стали выкрикивать, что, хотя ирландец и говорил складно, они надеялись на более зрелищное представление, нежели простое перечисление анекдотов, ставших причиной смерти Коллы. Орм в целом разделил это мнение.

– Ты сам слышал, – обратился он к шуту, – что наше любопытство было велико изначально, а после твоего рассказа лишь возросло. Не стоит нас предупреждать о риске лопнуть от смеха, ведь, если такое произойдет, никто не станет винить тебя. Однако это станет достойным завершением моего пира и надолго останется в памяти обитателей этих земель.

– И если все действительно обстоит так, как ты утверждаешь, – произнесла Ильва, – что веселить присутствующих вы можете исключительно в обществе особы королевской крови, то я считаю себя родовитее любого захудалого ирландского короля.

– Безусловно, это так, – поспешил согласиться Филимит, – ведь ты, Ильва, имеешь больше оснований говорить о своих королевских корнях, чем кто-либо другой. Но существует еще одно обстоятельство, препятствующее демонстрации нашего искусства, и позвольте мне терпеливо высказаться, чтобы объяснить суть проблемы. Вам, конечно, известно, что мой предок, Филимит Козлиная Борода, в честь которого меня и назвали, был самым известным шутом во времена правления короля Ирландии Финнахте Чревоугодника, и он первым из нашего рода принял христианство. Однажды, во время своих странствий, Филимит повстречал святого Адамнана в месте, где остановился на ночлег, и проникся глубоким уважением и любовью к этому благочестивому мужу. Желая выразить свое восхищение, он развлекал святого, пока тот сидел вечером за столом. Филимит Козлиная Борода показывал самые сложные и витиеватые шутки, стараясь изо всех сил, но в итоге сломал себе шею и рухнул бездыханным на пол. Когда святой осознал произошедшее, он встал из-за стола, коснулся шеи шута и произнес над ним столь могущественную молитву, что жизнь вернулась к моему предку, однако до конца своих дней шея его оставалась искривленной. В благодарность за это чудесное исцеление наш род всегда услаждал слух архиепископа Армата и архиепископа Кешеля, аббата Йоны и аббата Клонмакноиза, так же как и королей. Кроме того, мы никогда не демонстрируем свое искусство в присутствии некрещеных мужчин и женщин – именно по этой причине мы не можем развлекать вас здесь, хотя и сделали бы это с огромным удовольствием.

Орм с удивлением взирал на маленького человечка, пока тот говорил, ведь, вспоминая Рождество при дворе конунга Харальда, он понимал, что это неправда, и уже собирался высказать свои возражения, но предостерегающий взгляд отца Вилибальда заставил его замолчать.

– Такова воля Божья, – промолвил второй ирландец тихим голосом. – Ибо, скажу без хвастовства, многие люди конунга Харальда принимали крещение, лишь бы не покидать пиршественный зал, когда приходило время развлекать конунга.

Ильва хотела что-то сказать, но Орм, отец Вилибальд и оба ирландских шута разом начали громко разговаривать между собой, что в сочетании с пьяным гамом и храпом полностью заглушило ее слова. Орм произнес:

– Я надеюсь, вы задержитесь здесь на некоторое время, чтобы я и мои домочадцы смогли насладиться вашими выходками и представлениями, когда все гости разъедутся, ведь в моем доме все христиане.

На это многие молодые люди стали громко возмущаться, заявляя, что непременно посмотрят на шутовские забавы, чего бы это ни стоило.

– Крестите нас, раз нет другого выхода! – воскликнул один. – И не медлите: пусть обряд совершится немедленно!

– Да, да! – закричали остальные. – Это самое верное решение! Крестите нас сейчас же!

Некоторые из старших рассмеялись, но остальные задумались и с сомнением переглянулись. Гнели, сын Черного Грима, вскочил на скамью и прокричал:

– Пусть те, кто не желает креститься, уходят на сеновал!

Возгласы становились все громче, возбуждение гостей нарастало. Отец Вилибальд сидел, опустив голову на грудь, что-то тихо бормоча, в то время как оба шута невозмутимо потягивали пиво. Черный Грим сказал:

– Полагаю, мне ничего не стоит принять крещение, и в этом нет никаких оснований для беспокойства. Но, быть может, я сильно опьянел от крепкого пива, размяк от праздничной еды и мудрых бесед с друзьями. Возможно, я передумаю, когда развеется хмель, а мои соседи будут насмехаться надо мной.

– Все твои соседи – здесь, – возразил Орм. – И кто станет насмехаться над тобой, когда все поступят так же, как ты? Вполне возможно, что вы все будете смеяться над некрещеными людьми, когда увидите, насколько благосклонна к вам стала удача после крещения.

– Возможно, ты и прав, – ответил Грим, – ведь никто не станет спорить с тем, что тебе сопутствует удача больше, чем другим.

Отец Вилибальд поднялся со своего места и, широко раскинув руки, произнес что-то на латыни, отчего воцарилась тишина, а некоторые женщины побледнели и задрожали. Двое пьяных гостей поднялись и приказали своим женам уйти с ними и не присутствовать при колдовстве, но те остались сидеть на месте, словно не слышали их слов. Оба гостя сели обратно и мрачно принялись пить. Все почувствовали облегчение, когда отец Вилибальд прекратил говорить на латыни, напоминавшей всем визг свиней. Священник обратился ко всем на понятном языке и поведал о могуществе и доброте Христа, а также о Его желании принять под свою защиту всех мужчин и женщин, включая разбойников и прелюбодеев.

– Как видите, – произнес он, – все заслуживают доброты и милости, которые дарует Христос, ибо Он – вождь, приглашающий каждого мужчину и каждую женщину на свой пир и наделяющий каждого из гостей дарами.

Гости остались довольны речью, а некоторые даже захихикали, поскольку им показалось забавным слышать, как их соседей именуют грабителями и прелюбодеями, с чем каждый в душе согласился.

– Я искренне надеюсь, – продолжил брат Вилибальд, – что вы будете следовать Христу до конца своих дней. А это означает, что вам надлежит исправиться, соблюдать Его заповеди и не поклоняться никакому другому богу.

– Да, да! – нетерпеливо закричали все. – Мы все исправимся! А теперь поспеши, чтобы мы перешли к более важному действу.

– Вы не должны забывать и о том, – продолжал отец Вилибальд, – что отныне вам следует посещать мой храм Господень каждое воскресенье или хотя бы каждое третье, чтобы слышать волю Божью и познавать христианское учение. Обещаете ли вы это?

– Обещаем! – с энтузиазмом проревели гости. – А теперь придержи язык за зубами. Время уходит – скоро наступит вечер.

– Наиболее благотворно для ваших душ будет посещать храм каждое воскресенье. Но тем, кто проживает далеко, дозволено бывать в церкви каждую третью неделю.

– Хватит болтать, поп! Давай крести нас! – выкрикнули самые нетерпеливые из присутствующих.

– Молчать! – прогремел голос отца Вилибальда. – Древние и хитрые демоны вашей лживой веры соблазняют вас, подстрекают к крикам и перебиванию моего слова, надеясь помешать воле Всевышнего и сохранить вас в своей власти. То, что я говорю о Христе и его заповедях, – не пустые слова, но насущное знание, которое должны внимать в тишине. Я не начну молиться, пока богохульники и приспешники дьявола не покинут это место, дабы я мог совершить обряд крещения должным образом.

Затем отец Вилибальд вновь заговорил на латыни – важно и строго – и вскоре несколько старых женщин заплакали и зарыдали. Никто из мужчин не смел даже пикнуть: все уставились на священника с расширенными глазами и открытыми ртами, но некоторые уже дремали – их головы склонялись все ниже и ниже, к пивным кружкам, пока гости не упали под стол вместе с донесшимся оттуда громким храпом. Отец Вилибальд велел всем подойти к купели, в которой был крещен Харальд Ормсон, – и все двадцать три мужчины и девятнадцать женщин, старые и молодые, были по очереди окроплены водой. Орм и Ган вытащили спящих из-под стола и трясли их, стремясь привести в чувство, но, увидев, что это бесполезно, отнесли их к купели и держали до тех пор, пока тех не окропили, как остальных, после чего отбросили в тихий угол.

Все были в отличном настроении: гости вытирали воду с головы и радостно возвращались на свои места за столом. Когда отец Вилибальд попытался завершить обряд общим благословением, поднялся такой шум, что ничего невозможно было расслышать.

– Да здесь никто не боится воды! – гордо кричали гости, подмигивая друг другу через столы. – Теперь все готово. Выходите, скоморохи, покажите нам свое мастерство!

Шуты обменялись быстрыми улыбками и с удовольствием поднялись со скамей. В зале воцарилась полная тишина. Оказавшись в центре помещения, братья очень учтиво поклонились Ильве, словно только она одна собиралась на них смотреть. Затем некоторое время с изумлением глядели на гостей, которые уже лежали от смеха и совсем обессилели от хохота. Затем шуты одновременно перевернулись через головы, не помогая себе руками, и вновь оказались на ногах. После этого они изображали птиц и животных, играли разные мелодии на дудочках, стояли на руках и жонглировали кружками, ножами и мечами. Потом братья достали из мешков наряженных кукол в виде старух: Филимит взял за руки одну, а Фердиат – другую, и тут же куклы заговорили – сначала дружелюбно, потом тряся головами и злобно шипя и, наконец, яростно ругая и беспрестанно понося друг друга, словно ссорящиеся вороны.

Ужас охватил собравшихся, когда куклы заговорили, – некоторые женщины в страхе вскрикнули, а мужчины побледнели от испуга и схватились за мечи. Но Ильва и отец Вилибальд, давно знавшие о проделках шутов, успокоили всех, заверив, что куклы говорят благодаря мастерству шутов и что здесь нет никакой магии. Орм сам некоторое время пребывал в замешательстве, но быстро взял себя в руки. Когда же Филимит и Фердиат сблизили кукол и заставили их драться, все громче выкрикивая проклятия, так, что казалось, будто две тряпичные старухи сейчас вцепятся друг другу в волосы, Орм разразился таким хохотом, что Ильва наклонилась к нему и заботливо напомнила о судьбе короля Коллы. Орм вытер с глаз слезы и взглянул на жену.

– Не так-то легко быть осторожным, когда тебе весело, – произнес он, – но я не думаю, что Господь допустит, чтобы со мной что-нибудь случилось после того, как я оказал Ему столь большую услугу.

Но было видно, что Орм серьезно воспринял опасение Ильвы, ибо он никогда не пропускал мимо ушей того, что касалось его здоровья. Наконец шуты перестали развлекать гостей, хотя те и просили их продолжать, и вечер закончился без повторения печальной судьбы короля Коллы. Затем отец Вилибальд возблагодарил Господа за мир и благополучие, которые Он дарует, и за те души, которых Он позволил привести к Христу. Так завершился большой крещенский пир Орма, и гости разъехались верхом по домам, обсуждая вкусные кушанья, отменное пиво и восхитительные представления, устроенные ирландскими шутами.

Глава седьмая. Оруженосец шведского конунга. Магистр из Ахена и его грехи

Когда все гости, за исключением четырех нищих, разъехались и в Гренинге снова воцарились тишина и покой, Орм и его семья пришли к единому мнению, что праздник удался даже лучше, чем они ожидали. Харальд, сын Орма, принял крещение с большой помпой, что, безусловно, было честью для него и для всех них. Только Аса была погружена в раздумья, жалуясь на то, что гости съели почти все припасы и теперь им самим осталось совсем немного.

– Кладовая практически пуста, – продолжала она, – такое ощущение, будто там похозяйничали волки. Должна сказать, если у вас будет много сыновей, никаких запасов не хватит на такие масштабные празднования крестин для каждого. Я не жалуюсь на излишние траты, первенцу нужно отдать должное, но нам придется пить квас, пока не созреет новый хмель.

Орм прервал ее ворчание, заметив, что не желает слышать жалобы на то, что еды было съедено чуть больше, чем обычно.

– Я знаю тебя, Аса, – сказал он, – ворчание – твоя привычка. И потом, квас не такой уж плохой напиток, вполне можно им довольствоваться.

Отец Вилибальд добавил:

– Помни, Аса, это был особенный праздник, по воле Божьей. И по Его воле были крещены язычники. Не будем сетовать на расходы, Господь воздаст нам за них сторицей.

Аса согласилась, поскольку, даже в плохом настроении, она не спорила с отцом Вилибальдом. Священник ликовал, ведь за это время он успел сделать многое: не только окрестил язычников, но и стал первым слугой Христовым, обратившим смоландцев в новую веру.

– Теперь я могу сказать, что терпение вознаграждается, – произнес отец Вилибальд. – Не зря я сопровождал вас в эту страну мрака. За три дня пира моими руками крестились сорок пять человек. Жаль, конечно, что никто из них не пришел к Христу по зову сердца, несмотря на мои рассказы. Гости соблазнились ирландскими шутами, а люди из Смоланда крестились неохотно. Но я убежден, что, если слуги Христовы будут ждать, пока местные жители обратятся по доброй воле, ждать придется очень долго. Я верю, что из всего этого выйдет много хорошего, и заслуга в этом не моя, а двух ирландцев. Чудо Господне в том, что они оказались здесь, когда мы нуждались в них больше всего.

– Воистину чудо Божье, – согласилась Аса.

– Ну а теперь, – сказал Орм, – пришло время выслушать вас, представившихся нищими. Нам интересно, почему вы, два шута, путешествуете, кто ваши товарищи и что вас связывает.

Высокий мужчина с седой бородой посмотрел на своих спутников и медленно кивнул, а затем мрачно произнес:

– Меня зовут Спьяли, я родом из Уппсалы. Я участвовал во всех походах с конунгом Эйриком, который взял меня в оруженосцы за мой рост и силу. Но теперь у меня другое задание: он приказал мне вернуться в Уппсалу под видом нищего, привязав к ноге меч.

Спьяли замолчал, и все удивленно посмотрели на него.

– Зачем привязывать меч к ноге? – спросила Ильва.

– Я мог бы рассказать об этом много, – ответил Спьяли, – и еще больше помимо этого. Но я уже сказал больше, чем следовало, зная, что ты, о женщина, сестра конунга Свейна. Моя главная новость, самая плохая: конунг Эйрик, прозванный Победоносным, убит.

Все поняли, что это важная новость, и затаили дыхание, ожидая подробностей.

– Не бойся меня, – сказала Ильва, – хоть я и сестра конунга Свейна, между нами нет привязанности, он даже покушался на нашу жизнь. Это он убил конунга Эйрика?

– Ни в коем случае! – воскликнул Спьяли. – Если бы это было так, я бы не сидел здесь и не рассказывал вам сказки. Конунг Эйрик умер от колдовства, я в этом уверен. Не знаю, наслали ли эту смерть боги или она стала результатом проклятия женщины из Вестергетланда, Сигрет Гордой, дочери Скеглора Тости и жены конунга. Да будет она навеки брошена в водоворот Хель из мечей и змеиных зубов. Конунг с большим флотом занимался разбоем у малых островов, готовясь к битве с конунгом Свейном, укрывшимся в Северном Сьяланде. Нам сопутствовала удача, и мы были полны энтузиазма, но в гавани Фальстера удача отвернулась от нас. Конунга охватило безумие, и он объявил войску, что желает принять христианство, полагая, что это принесет ему победу над Свейном. Его уговорили попы из Саксонии, давно нашептывавшие ему об этом. Воины не обрадовались этой вести, и мудрейшие из них прямо сказали, что конунгу шведов не пристало думать о глупостях, которые могут подойти данам или саксам, но не ему. Но конунг Эйрик лишь гневно посмотрел на них и промолчал. Зная, что он всегда доверяет своему чутью, никто не стал спорить. Жена же конунга, которая отправилась с нами на юг, предоставив корабли, унаследованные от отца, ненавидела Христа и его приспешников лютой ненавистью и не позволила конунгу Эйрику говорить о религии. Между ними вспыхнула вражда, и среди воинов пошли слухи, что Сигрет заявила Эйрику, что нет никого жальче крещеного конунга, а Эйрик пригрозил выпороть ее, если она еще раз заговорит об этом. Из-за их раздора войско разделилось, и шведы с людьми Сигрет косо смотрели друг на друга, обмениваясь язвительными замечаниями и насмешками, часто обнажая мечи. Тогда конунга и поразило колдовство: он заболел, ослабел и не мог двигаться. Однажды утром, когда многие еще спали, дочь Скеглора Тости покинула нас, забрав свои корабли. Мы решили, что она уплыла к Свейну Вилобородому, и конунг тоже так подумал. Мы ничего не могли поделать, а он был слишком слаб, чтобы говорить. В войске началась суматоха, предводители кораблей хотели поскорее вернуться домой. Возник спор из-за сундука конунга с сокровищами, все спорили, как поделить богатства конунга, чтобы они не достались Свейну. Тогда конунг позвал меня и велел отнести его меч в Уппсалу его сыну. Это был древний меч конунгов Уппсалы, подаренный им богиней Фрейей. «Возьми мой меч, Спьяли, – сказал он, – и береги его, ибо он приносит удачу моему роду». Конунг Эйрик попросил воды, и я понял, что он умирает. Вскоре после этого он, прозванный Победоносным, скончался жалкой смертью в своей постели. Достаточно дружинников остались, чтобы сложить погребальный костер. Мы исполнили свой долг, убив двух его рабов, двух попов и положив их на костер, чтобы он не предстал перед богами в одиночестве, как человек низкого происхождения. Когда пламя охватило костер, на нас напали островитяне. Увидев их, я бежал, чтобы спасти меч. С этими тремя людьми мы добрались до Сконе на рыбацкой лодке. Теперь я ношу меч, привязав его к ноге под одеждой, лучше спрятать его я не могу. Что случится с этим оружием, я не знаю, но Эйрик был величайшим из конунгов. Его сгубили колдовские чары, и он лежит далеко на берегу Фальстера, и даже нет кургана, чтобы скрыть его пепел.

Вот какую историю поведал Спьяли. Все присутствующие были поражены его рассказом.

– Не лучшие времена настали для владык, – наконец произнес Орм. – Сначала Стюрбьерн, отличавшийся огромной силой, затем конунг Харальд, известный своей мудростью, а теперь конунг Эйрик, обладавший величайшим могуществом. Недавно до нас дошла весть о кончине императрицы Феофании, в одиночку правившей Саксонией и Ломбардией. И только конунг Свейн, брат моей жены, самый жестокий из всех правителей, не только жив, но и процветает, становясь все тучнее. Хотелось бы понять, почему Бог не покарает его, оставив в живых более достойных конунгов.

– Бог накажет его в свое время, – возразил отец Вилибальд. – Как он покарал Олоферна, чью голову отсекла женщина по имени Юдифь, или как ассирийского царя, убитого собственными сыновьями, когда тот молился своим идолам. Иногда случается, что злые люди упорно цепляются за жизнь. В северных землях, где царит холод, дьявол сильнее и могущественнее, чем в более мягких краях. Доказательством правдивости рассказа служит то, что Спьяли, сидя здесь, рассказывает, как своими руками убил двух слуг Христа, чтобы принести их в жертву на погребальном костре. Такие варварские обычаи встречаются только на севере и у некоторых вендских племен. Я даже не знаю, как бороться с подобными злодеяниями. Что толку говорить тебе, Спьяли, что за это ты будешь гореть в аду.

Спьяли окинул задумчивым взглядом собравшихся.

– Пожалуй, я сказал лишнее, – произнес он. – Я вызвал гнев священника, но мы поступили в соответствии с древним обычаем, как всегда поступаем, когда шведский правитель отправляется на пир к богам. А ты говорила мне, женщина, что среди вас нет врагов…

– Она сказала правду, – ответил Орм. – Здесь тебе никто не причинит вреда, но не удивляйся, что мы, верующие во Христа, считаем убийство священника ужасным преступлением.

– Они причислены к лику святых мучеников, – добавил отец Вилибальд.

– Им хорошо там? – поинтересовался Спьяли.

– Они восседают по правую руку от Господа и пребывают в блаженстве, недоступном простым смертным, – ответил отец Вилибальд.

– Значит, им там лучше, чем было здесь, при жизни, – сказал Спьяли, – ведь слуги конунга Эйрика обращались с ними, как с рабами.

Ильва рассмеялась.

– Ты заслуживаешь скорее похвалы, чем порицания, – сказала она, – ведь ты помог им избавиться от страданий.

Отец Вилибальд бросил на Ильву сердитый взгляд и заметил, что с сожалением слушает ее легкомысленные слова. Такие пустые речи были бы простительны глупой девушке, но не мудрой матери троих детей, разбирающейся в христианском учении.

– Я дочь своего отца, – парировала Ильва, – и не помню, чтобы он занимался моим духовным воспитанием и рассказывал то, чему вас учили вы и епископ Поппо.

Отец Вилибальд печально кивнул и машинально коснулся рукой головы, как обычно делал, когда упоминали конунга Харальда.

– Нельзя отрицать, что конунг Харальд был великим грешником, – произнес он, – и однажды – вы все об этом знаете – я чуть было не присоединился к лику святых мучеников. Но в остальном он напоминал царя Давида – это сходство станет очевидным, если сравнить Харальда со Свейном, – и я не думаю, что отцу понравилось бы, что одна из его дочерей насмехается над убийством священника.

– Все мы грешны, – сказал Орм. – Даже мне приходилось поднимать руку на священников, когда мы участвовали в походах в Кастилию и Леон, брали штурмом христианские города и сжигали церкви. Священники отчаянно защищались копьями и мечами, а мой господин Альманзор всегда приказывал убивать их первыми. Но это было тогда, когда я ничего не знал о Христе, и я надеюсь, что Господь не накажет меня за это.

– Мне повезло больше, чем я думал, – заметил Спьяли, – ведь я попал к известным людям.

Четвертый нищий, бледный юноша с короткой черной щетиной, до этого молча сидел, мрачно глядя перед собой. Но сейчас он вздохнул и сказал:

– Все люди грешны – увы, это правда. Но никто из вас не несет такой тяжести на душе, как я. Я, Рейнальд, недостойный слуга Божий, каноник доброго епископа Эккарда из Шлезвига, родом из Цюльпиха в Лотарингии и бывший магистр семинарии в Аахене. Я пришел на север, потому что я великий грешник и самый несчастный человек.

– Надо очень постараться, чтобы найти таких ценных попрошаек, как вы, – заметил Орм. – У каждого из вас есть что рассказать. Если твоя история интересна, расскажи ее нам.

– Всегда полезно послушать истории о грехе, – заметила Ильва.

– Только если слушающий благочестив и история приносит пользу его душе, – возразил отец Вилибальд.

– Боюсь, что из моей истории можно извлечь очень мало пользы, – печально сказал магистр. – Уже двенадцать лет я самый несчастный из людей. Возможно, вам известно, что в пещере между Цюльпихом и Хейнбахином живет мудрая женщина по имени Раддла, предсказывающая будущее. Мать отвела меня к ней, чтобы узнать, буду ли я счастлив, если стану священником, поскольку я очень хотел служить Христу. Эта женщина взяла меня за руку и долго сидела с закрытыми глазами, качаясь и стеная так, что я чуть не умер от ужаса. Наконец она сказала, что я буду хорошим священником и многое из задуманного мной сбудется. «Но тебя ждет несчастье, – добавила она. – Ты совершишь три греха, и второй грех будет хуже первого, а третий – тяжелее всех. Такова твоя судьба, и тебе ее не избежать». Это были ее слова, и больше она ничего не сказала. Когда мы с матерью возвращались домой, мы горько плакали: и я, и она мечтали, чтобы я стал святым человеком, свободным от греха. Мы обратились за советом к нашему старому священнику, и он сказал, что человек, совершивший за всю жизнь всего три греха, должен считать себя счастливым. Но его слова мало меня утешили. Я поступил в семинарию в Аахене, и не было там ни одного ученика, который бы так стремился к учебе и так усердно избегал грехов. Я был лучшим в латыни и литургике. В двадцать один год я знал наизусть Евангелие, все псалмы, Послание к Фессалоникийцам и Послание к Галатам, которые были сложны для большинства учеников. Настоятель собора высоко ценил меня, а декан семинарии Румэльд сделал своим дьяконом. У старого настоятеля Румэльда были большие сверкающие глаза и глотка как у быка – прихожане трепетали, когда он читал проповеди. Но больше всего на свете, после Святой церкви, он любил две вещи: пряное вино и обширные познания. Настоятель был настолько сведущ в сложных науках, что другие не понимали даже их названий, таких как астрология, хиромантия и алгоризм. Он говорил, что может беседовать с императрицей Феофанией на ее родном языке в Византии, потому что в молодости побывал на Востоке с ученым епископом Лютпрандом из Кремоны и рассказывал удивительные истории об этих странах. Всю жизнь настоятель Румэльд собирал книги – их у него было около семидесяти. Часто вечером, когда я приносил ему в келью горячее вино, он обучал меня разным наукам или заставлял читать вслух произведения двух древних поэтов из своей библиотеки. Одного из них звали Стаций, он высокопарно воспевал прошлые войны между Византией и городом под названием Фебес. Другого, Эрмольдуса Нигеллуса, было легче понять: он писал об императоре Людовике, сыне Карла Великого, и о его борьбе с язычниками в Испании. Когда я ошибался, читая Стация, старый декан ругал меня, бил посохом и говорил, что я должен читать с любовью и благоговением, потому что Стаций был первым поэтом в Риме, обратившимся в христианство. Я хотел угодить настоятелю и избежать ударов посохом, поэтому старался изо всех сил, но не мог полюбить стихи этого поэта. Был еще третий поэт, чью книгу хранил декан, и она была переплетена лучше других. Я часто видел, как он сидит над ней и что-то бормочет – по вечерам настоятель был особенно благодушен и просил принести больше вина. Но читать эту книгу вслух он никогда не позволял. Меня снедало любопытство: что же в ней содержится? И однажды вечером, когда декан Румэльд был у епископа, я вошел в его келью и начал искать книгу. Она лежала в маленьком ларце под креслом. Книга называлась «Правило для магистра» и содержала советы святого Бенедикта о том, как жить праведной жизнью. За ними следовало рассуждение о целомудрии, написанное англичанином по имени Альтхейм, а затем длинные, красиво и тщательно написанные стихи под названием «Арс Аманди», что значит «Искусство любви», созданные поэтом Древнего Рима по имени Овидий, который, конечно, не был христианином.

В этот момент рассказа магистр бросил печальный взгляд на отца Вилибальда, который в ответ лишь глубокомысленно склонил голову.

– Я наслышан об этой книге, – произнес он, – и мне известно, что она пользуется особым расположением у неразумных монахов и ученых монахинь.

– Это адское зелье, – заявил магистр, – однако слаще самых лучших медов. Мне было сложно постичь ее досконально, потому как многие слова из нее не встречались ни в Священном Писании, ни в апостольских посланиях, ни у самого Стациуса. Но мое упорство оказалось сильнее страха. О содержании книги я умолчу, за исключением того, что там в мельчайших деталях описываются всевозможные ласки, благоухающие ароматы, странная музыка и все виды плотских утех, которым предаются мужчины и женщины. Изначально я опасался, что чтение ее станет страшным грехом, но потом подумал: это дьявол мне внушает – и решил, что раз это не считается злом для премудрого аббата, то не будет грехом и для меня. Этот сладострастный Овидий был великим поэтом, но полностью одержимым нечистой силой. Я был поражен, как легко мне запоминались его стихи, без каких-либо усилий. Я продолжал погружаться в чтение, пока не услышал шаги настоятеля. Когда он вошел, я сразу же получил ощутимый удар посохом – за то, что не встретил декана Румэльда с факелом у входа. Но я терпеливо снес боль, потому что разум мой был занят совершенно другими мыслями. В последующие два раза, когда он отлучался, я проскальзывал в его келью, чтобы продолжить чтение стихов. С тех пор во мне произошли серьезные изменения, ибо отныне мои мысли были наполнены греховными фантазиями, которые складывались в весьма гармоничные строки. Вскоре, благодаря моим знаниям, я был назначен магистром кафедральной семинарии, где у меня все складывалось благополучно до тех пор, пока я не получил распоряжение явиться к епископу. Тот сообщил, что богатый торговец по имени Дудо из города Маастрихта, человек, известный своим благочестием, пожертвовавший церкви огромные суммы, просил прислать к нему достойного и образованного священника, чтобы наставлять его сына в христианской добродетели и обучать счету и письму. Епископ выбрал меня, поскольку настоятель отзывался обо мне как об одном из лучших молодых учителей, особенно преуспевшем в арифметике. Чтобы я мог проводить службы для семьи купца, епископ возвел меня в сан пресвитера, разрешив принимать исповедь. Я немедленно отправился в тот город, где меня поджидал дьявол, – магистр схватился руками за голову и громко застонал.

– Мы не так много узнали из этой истории, – заметил Орм, – но, возможно, дальше будет интереснее. Скажи, что случилось, когда ты встретился с дьяволом?

– Я не видел дьявола во плоти, – ответил магистр, – но и без этого он причинил мне немало страданий. Купец Дудо жил в большом доме у реки. Он принял меня очень гостеприимно. Каждое утро и каждый вечер я проводил службы для его домочадцев и старался изо всех сил обучать его сына. Иногда Дудо сам приходил и слушал нас, ибо он был поистине добрым человеком и часто просил меня не жалеть розги при обучении его отпрыска. Его жену звали Алкмунда, а ее сестру, жившую в том же доме, звали Апостолика, – обе были молоды и очень красивы, отличались скромностью и целомудрием. Во время прогулок они всегда ходили не спеша, потупив взор, а во время молитвы никто не проявлял большего усердия, чем они. Но с тех пор как в моей душе поселился непристойный поэт Овидий, я не решался долго смотреть на этих женщин и избегал разговоров с ними. Все шло хорошо до тех пор, пока купец не отправился в длительное торговое путешествие на юг, в Ломбардию. Перед отъездом он исповедался мне и дал обет: если он вернется целым и невредимым, то церковь получит от него щедрое пожертвование. Дудо заставил меня пообещать, что я буду молиться за него ежедневно, попрощался с семьей и уехал на коне в сопровождении слуг. Его жена и ее сестра, прощаясь, безудержно рыдали, но, как только он скрылся из виду, их слезы мгновенно высохли и женщины стали вести себя совсем иначе, чем прежде. Во время общей молитвы они по-прежнему оставались благочестивыми и набожными, но стали часто заходить ко мне, когда я занимался с учеником, – сидели и шептались между собой, поглядывая на меня. Они часто беспокоились, не переутомился ли ребенок, и предлагали ему пойти поиграть. Однажды они сказали мне шепотом, что хотели бы получить мой совет по одному очень важному вопросу. Они признались, что удивлены тем, насколько я серьезен и сдержан, несмотря на молодость, а госпожа Апостолика поинтересовалась, правда ли, что все молодые священники так стеснительны с женщинами. Она добавила, что они с сестрой теперь стали несчастными вдовами, нуждающимися в проповедях и утешении. Женщины объявили, что хотят исповедоваться перед Пасхой, а Алкмунда спросила, имею ли я право отпускать грехи. Я ответил, что епископ наделил меня этим правом, поскольку, как он объяснил, этот дом славится своей набожностью и благочестием и здесь всегда найдутся люди, желающие исповедоваться. Услышав это, обе сестры захлопали в ладоши от радости – с этого времени дьявол начал искушать меня, и я все чаще и чаще стал думать об этих женщинах. Ради их чести должен сказать, что Дудо строго запретил им даже прогуливаться по городу, повелев управляющему следить за этим, поэтому-то они так часто и заглядывались на меня и в итоге ввергли меня в грех. Увы, мне следовало проявить стойкость и отклонить их ухаживания или хотя бы избегать их общества, как поступал святой Иосиф в доме Патифара. Но Иосиф никогда не читал Овидия и поэтому не был в столь опасном положении, как я. Когда я смотрел на этих женщин, я переставал быть набожным и целомудренным человеком и превращался в похотливого грешника. Я дрожал, когда они ко мне приближались, но не решался ничего предпринять, ибо был молод и неопытен в подобных делах. Но эти женщины были так же грешны, как и я, бесстыдны и полны дерзости. Однажды ночью, когда я спал в своей комнате, меня разбудила женщина, пробравшаяся ко мне в постель. Я не мог вымолвить ни слова, ибо был одновременно охвачен радостью и ужасом, пока она шептала мне, что началась гроза и она боится бури. Затем эта женщина обвила меня руками и принялась страстно целовать – вдруг сверкнула молния, и в ее свете я увидел, что передо мной Апостолика. И, хотя я тоже боялся грозы, мне было уже не до этого. Спустя некоторое время, после того как я вдоволь насладился ее прелестями, что оказалось намного приятнее, чем все, что описывал Овидий, я услышал раскат грома прямо над нашей крышей и ужаснулся, решив, что Господь собирается покарать меня. Но этого не произошло, и в следующую ночь, когда уже Алкмунда пришла ко мне и была так же ласкова, как ее сестра, грозы не было, а мое вожделение стало настолько сильным, что я наслаждался грехом с холодной головой и ожесточенным сердцем. Эти женщины отличались покладистым и нежным характером, никогда не упрекали меня и не ссорились между собой. В них не было никакой злобы, лишь великая и безграничная похоть. Они не испытывали ни страха, ни раскаяния за свои поступки, если не считать опасений, что о происходящем узнают слуги. Но дьявол крепко держал их в своей власти, ведь что может быть для него приятнее, чем падение служителя церкви. Когда наступила Пасха, все домочадцы пришли ко мне исповедоваться, последними были Алкмунда и Апостолика. Робко и застенчиво они рассказали мне все, что между нами произошло, и я не мог ничего сделать, кроме как провозгласить им отпущение грехов. Воистину, я совершил ужасный поступок, ибо, хотя я уже погряз в похоти, в тот момент я ощутил, что сознательно предаю Господа.

– Надеюсь, с тех пор твое поведение изменилось к лучшему, – строго произнес отец Вилибальд.

– Я возлагал те же надежды, – отозвался на это магистр, – однако рок распорядился иначе, ибо прозорливая женщина предупредила меня о трех злодеяниях. И пока геенна огненная не полностью поглотила мою сущность, я ежедневно совершал молебен о благополучии купца, дабы опасность миновала его, и он вернулся домой в целости и сохранности, как обещал. Вскоре мои молитвы стали двукратными и троекратными в день в попытках укротить терзавший меня ужас и раскаяние. Страх же нарастал с каждым восходом солнца, пока, наконец, в ночь после Пасхи Господней я не бежал из того дома. Пешком, довольствуясь милостыней, я проделал путь до родного очага, где еще жила моя матушка – женщина добродетельная. И когда я поведал ей о случившемся, она оплакала меня горькими слезами, а затем принялась утешать, мол, нет ничего диковинного в том, что женщины теряют голову при виде меня, и что случается это гораздо чаще, чем принято думать. По ее мнению, единственным выходом было пойти к доброму аббату и во всем ему исповедаться. Она благословила меня на этот путь, и я покинул дом, чтобы исполнить ее наказ. Декан Румэльд был крайне удивлен, увидев меня приближающимся к его обители, и спросил о причине моего возвращения. Со слезами на глазах я изложил ему всю правду от начала и до конца. Он был в ярости, узнав о моем тайном увлечении Овидием, но, услышав историю о моем взаимодействии с обеими женщинами, он всплеснул руками и огласил помещение оглушительным хохотом. Настоятель захотел узнать все подробности, поинтересовался, удовлетворили ли меня женщины. Потом он вздохнул и заметил, что ничто не сравнится с юностью и что ее не заменит ни один титул декана и настоятеля во всей вселенной. Но по мере продолжения моего повествования его лицо мрачнело. В конце он ударил кулаком по столу и заявил, что я вел себя недопустимо и что это дело подлежит рассмотрению епископом. Мы отправились к епископу и сообщили ему обо всем, после чего он и настоятель пришли к единому мнению, что я совершил бесчестный поступок, дважды предав их доверие: покинув место, на которое меня назначили, и разгласив тайну исповеди моей матери. Ну, а мое прелюбодеяние, конечно, было самым тяжким, но и самым распространенным грехом, несопоставимым с остальными провинностями. За все эти грехи мне полагалась суровая кара, но, учитывая, что я оступился скорее по молодости, чем из злого умысла, они решили наказать меня как можно снисходительнее. Итак, они предоставили мне выбор из трех епитимий: либо я отправляюсь священником к прокаженным в большую лечебницу в Юлихе, либо совершаю паломничество в Святую землю и привожу оттуда масло с Масличной горы и воду из реки Иордан. Ну, а если я отказываюсь от этих двух, то отправляюсь на север обращать в истинную веру данов. Поддавшись их милосердию и возгораясь желанием загладить свои грехи, я выбрал самую строгую епитимью. Итак, меня послали к епископу Эккарду в Хедебю. Он принял меня благосклонно и вскоре назначил своим каноником, поскольку мои познания во всех областях были обширны. Я провел там два года, усердно оберегая свое благочестие и преподавая в семинарии, которую он там учредил, пока судьба снова не сыграла со мной злую шутку и я не совершил второе прегрешение.

– Необычный ты священник, – заметил Орм, – с твоими грехами и обезумевшими женщинами.

– Но ты еще не рассказал, почему оказался здесь. И почему бы тебе не жениться, как разумному человеку? – поинтересовалась Ильва, – Раз уж тебя так снедает похоть.

– Некоторые считают, что священнику не пристало иметь жену, – ответил магистр. – Ваш собственный священник дал обет целомудрия, хотя он, несомненно, более добродетелен и лучше меня справляется с искушениями.

– У меня были заботы поважнее, чем увлечение женщинами, – возразил отец Вилибальд. – А сейчас, слава Господу, я достиг почтенного возраста, когда подобные соблазны меня не тревожат. Но святые апостолы имели разные взгляды на этот счет: святой Петр был женат и даже брал с собой супругу в свои странствия среди язычников, а святой Павел придерживался иного мнения и провел всю свою жизнь в безбрачии – вероятно, поэтому он больше путешествовал и написал больше посланий. Уже многие годы благочестивые люди разделяют точку зрения святого Павла, а святой аббат Бенедикт из Франции полагает, что священники должны воздерживаться от брака и прочих плотских утех. Но я уверен, что пройдет немало времени, прежде чем духовенство само откажется от этого.

– Вы правы, – согласился магистр. – Я помню, французский аббат Адо и его последователи в своих проповедях утверждали, что брак – это зло для служителя церкви, и я разделяю их мнение. Но козни Сатаны неисчислимы, и вы видите меня здесь именно потому, что я избегал женитьбы, – это второй из грехов, которые предсказала прорицательница. Такова моя судьба, и я не решаюсь даже представить, каким будет третье прегрешение.

Все настойчиво попросили продолжить повествование. И после того как Ильва угостила магистра крепким пивом и он подкрепился, он перешел к рассказу о следующем злодеянии.

Глава восьмая. Магистр совершает второе прегрешение, и за это на него накладывают епитимью

– Я должен продолжить свой рассказ, – произнес магистр с печалью в голосе. – Мне необходимо поведать вам о женщине по имени Тордис, живущей неподалеку от Хедебю. Она из знатного рода и является самой богатой в этих землях: ей принадлежат обширные угодья и многочисленный скот. Тордис, рожденная и воспитанная в язычестве, благодаря своему богатству трижды побывала замужем, несмотря на молодость, и все ее мужья погибли – в войнах или междоусобицах. После гибели третьего мужа Тордис пришла в глубокое уныние и добровольно обратилась к епископу Эккарду, ища утешения у Господа. Епископ лично наставлял ее в христианском вероучении и провел обряд крещения, после чего она регулярно посещала церковные службы, прибывая в храм во главе внушительного отряда воинов, словно предводительствуя дружиной. Гордость Тордис была велика, а нрав своенравен, и поначалу она не разрешала своим людям оставлять оружие перед входом в церковь, считая, что без него они выглядят жалкими. Однако епископу удалось убедить ее в обратном. Сам же он просил нас относиться к Тордис с терпением и пониманием, поскольку она могла оказать значительную помощь Святой церкви. Несколько раз она приходила к епископу с богатыми дарами, но договориться с ней было непросто, особенно для меня. Как только эта женщина увидела меня, она сразу же воспылала ко мне плотским желанием. Однажды, после богослужения, она поджидала меня у выхода и попросила благословения, которое я ей дал. Все это время она внимательно изучала меня, а затем заявила, что если я буду следить за своими волосами и бородой должным образом, то смогу претендовать на более значимые обязанности, чем просто проведение служб. «Ты можешь в любое время прийти ко мне в гости, – добавила она, – и я позабочусь о том, чтобы ты не пожалел об этом». Затем Тордис схватила меня за уши и бесстыдно поцеловала, несмотря на присутствие моего дьякона неподалеку, повергнув меня в ужас и смущение. С помощью Божьей я сумел найти в себе силы противостоять искушению и решил вести себя безупречно. К тому же Тордис не отличалась такой красотой, как те две женщины из Маастрихта, поэтому я не боялся, что она сможет меня соблазнить, но был готов к тому, что она может вести себя неадекватно. К несчастью, в это время добрый епископ Эккарт уехал на церковный собор в Майнц. Я попросил дьякона не рассказывать о произошедшем, хотя он и посмеялся надо мной из-за моей глупости и неопытности. В тот вечер я молился Господу, прося его помощи в общении с этой женщиной. Закончив молитву, я почувствовал прилив необычайной силы и подумал, что она ниспослана мне для борьбы с плотскими искушениями. Однако, когда Тордис в следующий раз пришла в церковь, я опасался ее не меньше, чем раньше, и, пока пел хор, я сбежал и спрятался в ризнице, чтобы избежать встречи с ней. Но, пренебрегая скромностью, она нашла меня прежде, чем я успел покинуть церковь, и спросила, почему я не навестил ее, несмотря на приглашение. Я ответил, что полностью занят важными церковными делами. «Нет ничего важнее этого, – возразила она, – ведь ты тот мужчина, за которого я хочу выйти замуж, даже несмотря на то что ты стрижешь волосы и бреешь бороду. Я думала, ты окажешься умнее и не заставишь меня ждать после того, как я проявила к тебе свою любовь». Я был крайне смущен и поначалу не нашел ничего лучше, чем ответить, что не могу покинуть церковь в отсутствие епископа. Но потом ко мне вернулась уверенность, и я твердо заявил, что брак не является дозволенным удовольствием для служителя Христа и что святые отцы церкви не одобрили бы женщину, стремящуюся выйти замуж в четвертый раз. Во время моей речи она побледнела и угрожающе приблизилась ко мне. «Да ты импотент! – закричала она. – Или я слишком стара для тебя?» Тордис была очень опасна в гневе. Я схватил распятие и, держа его перед собой, начал молиться, чтобы злой дух покинул ее, но она вырвала распятие из моей руки с такой силой, что упала на спину и ударилась головой о большой сундук для облачений, после чего мгновенно вскочила на ноги, громко призывая на помощь, и я… В общем, произошло то, что было предначертано и чего я не мог избежать, ибо в схватке, развернувшейся в церкви, на паперти и на площади между ее сторонниками, пытавшимися ей помочь, и добрыми горожанами, желавшими помочь мне, погибло множество невинных с обеих сторон. Среди них был архидиакон, которому отрубили голову мечом, и каноник Андреас, выбежавший из епископского дворца, чтобы остановить кровопролитие, но получивший удар камнем по голове, от которого скончался на следующий день. В конце концов женщину и ее приспешников удалось оттеснить, но мое отчаяние было безграничным, когда я увидел поле битвы и узнал, что из-за меня были убиты двое священников. Когда епископ Эккард вернулся и узнал обо всем, он возложил вину на меня. Он сказал это потому, что велел всем нам относиться к этой женщине с огромным вниманием и уважением, а я ослушался его. Епископ заявил, что я должен был исполнить ее желание. Я просил его подвергнуть меня самому суровому наказанию, поскольку мысль о совершенных мной грехах терзала мое сердце, хоть я и понимал, что не мог их избежать. Я рассказал ему о пророчестве мудрой женщины и о том, что я совершил второй из трех грехов, которые мне предначертаны. Епископ сказал, что предпочел бы, чтобы меня не было в Хедебю, когда придет время третьего греха, и в итоге придумал для меня подходящее искупление. Он приказал совершить паломничество на север – в земли, населенные дикими смоландцами, чтобы выкупить у них преданного слугу Божьего, отца Себастьяна, которого три года назад отправили проповедовать Евангелие и с тех пор он находится в заключении в качестве раба. Вот с какой целью я прибыл сюда. Теперь вы знаете все о моих несчастьях.

На этом магистр завершил свой рассказ. Ильва засмеялась и наполнила его кружку пивом.

– Похоже, тебе не везет с женщинами, как бы ты к ним ни подходил, – заметила она. – И это несмотря на то, что ты прочитал книгу, в которой рассказывалось об искусстве любви. Не думаю, что тебе повезет с женщинами и в этих краях.

Но магистр Рейнальд ответил, что все это произошло из-за его гордыни и тщеславия.

– Ты, должно быть, очень глуп, – произнес Орм, – и твой епископ тоже, если вы надеетесь выкупить священника у смоландцев или остаться в живых и невредимыми, не заплатив золотом и серебром.

Магистр покачал головой и печально улыбнулся.

– У меня нет ни золота, ни серебра, – сказал он, – поскольку я не собираюсь обменивать отца Себастьяна на металл. Я намерен предложить им себя в рабство вместо него – я моложе и сильнее, так что, думаю, они согласятся на такой обмен. Так я надеюсь искупить свою вину за смерть двух священников.

Все были поражены его ответом и поначалу не поверили, что магистр говорит правду. Но он поклялся в этом.

– Думаю, что я такой же добродетельный христианин, как и большинство людей, – сказал Орм, – но я скорее совершил бы вдвое больше грехов, чем предложил бы себя в рабы.

Отец Вилибальд заметил, что не каждому дано такое христианское рвение, но магистр поступает правильно.

– Твое рабство не продлится долго, – добавил он, – ибо до пришествия Христа осталось не более пяти лет. Поэтому, если ты будешь избегать женщин, чтобы они не принесли тебе несчастья, возможно, тебе удастся крестить множество смоландцев до наступления этого дня, и ты предстанешь очистившимся перед Господом на Страшном суде.

– Ты прав, – ответил магистр. – Те же мысли приходили и мне. Но самое ужасное в том, что мне еще предстоит совершить третий грех, а мудрая женщина сказала, что он будет самым страшным из всех.

Никто не мог придумать, как утешить магистра, но Орм сказал, что надеется, что пройдет много времени, прежде чем тот его совершит.

– Я бы не хотел, чтобы ты совершил его, будучи гостем в моем доме, – сказал он, – но будьте уверены, и ты, священник, и ты, Спьяли, и вы, ирландцы, что вы можете гостить в моем доме сколько угодно.

– Мне тоже хотелось бы этого, – вторила Ильва.

Принимая благодарность от гостей, Орм и Ильва услышали от Спьяли о его возможности погостить лишь несколько дней.

– Долго задерживаться не могу, – пояснил он, – ведь моя судьба тесно связана с удачей шведских конунгов.

Шуты заявили о своем намерении сопровождать Спьяли в Уппсалу. В случае разочарования, по их словам, мир полон правителей, готовых их радушно принять.

– Отправимся в Норвегию, – заявили они, – к конунгу Олафу Трюггвасону, известному своей религиозностью. Или же на восток, к князю Вальдемару в Гардарики, прославленному своим богатством и великодушием к людям нашего ремесла.

– Долгий путь, – заметил Орм.

– Мы люди без дома, – отвечали шуты. – Вся наша жизнь – это скитания. Туда, где правят короли, мы и направляемся, зная об их гостеприимстве. За Гардарики простираются земли Василия, прозванного Болгаробойцей. После кончины конунгов Харальда и Эйрика он стал одним из самых могущественных правителей на свете. Впрочем, юный император Германии и король Ирландии Бриан, возможно, не согласились бы с этим. От мореходов мы слышали о славе шутов из Миклагарда и их невероятных трюках. Особенно запомнились их представления перед послами старого германского императора, когда Никифор был правителем Миклагарда. Говорят, они умеют чудесным образом взбираться на шест, трюк, нам неизвестный, хотя мы и считаем себя мастерами своего дела. Быть может, стоит посетить их, чтобы оценить их умения и продемонстрировать ирландское мастерство. Предстать перед императором Василием – большая честь, а для него – увидеть нас. Но сначала мы в Уппсалу, к молодому конунгу, в компании Спьяли, ибо вместе с ним легче просить подаяние.

Так и решили. Спустя несколько дней, набравшись сил, Спьяли вновь прикрепил меч к ноге, а он и ирландцы вооружились сумами и посохами. Аса и Ильва снабдили их провизией, за что те благодарили, говоря, что не надеются на такое гостеприимство в другом месте. Прощаясь, Филимит обратился к Орму:

– Если нам суждено встретиться вновь, помни, что в нас ты всегда найдешь верных друзей.

– Очень надеюсь на это, – ответил Орм, – но если ваш путь лежит в Миклагард, сомневаюсь в нашей встрече, ибо я остаюсь здесь, чтобы жить в мире и согласии, растить детей, заботиться о стадах и больше не плавать по морям.

– Кто знает, – промолвили шуты, – никто не может знать наверняка…

Получив благословение от отца Вилибальда, шуты вместе со Спьяли отправились в путь. Магистр Рейнальд решил пока остаться у Орма, понимая, что в одиночку пересекать границу крайне опасно, – его схватят и убьют, не дав выполнить поручение. Было решено дождаться, когда на Тинг у камня Краки соберутся приграничные жители.

– На этом Тинге, – добавил Орм, – можно будет договориться со смоландцами.

Глава девятая. Магистр разыскивает телок и сидит на вишневом дереве

Итак, магистр Рейнальд провел все летние месяцы в доме Орма, оказывая помощь отцу Вилибальду в удовлетворении духовных потребностей семьи и новообращенных христиан, сохранивших верность своему обещанию посещать церковные службы. Магистр был высоко оценен прихожанами за его божественное пение во время богослужений, которое превосходило все, что когда-либо слышали в этих краях. Поначалу новоиспеченные христиане не спешили посещать церковь каждое воскресенье, но распространившаяся молва о прекрасном голосе магистра привлекала все больше и больше людей, и во время его пения у многих женщин на глазах появлялись слезы. Отец Вилибальд был чрезвычайно признателен магистру за такое подспорье, поскольку сам не обладал подобным даром. Однако для любой другой работы магистр оказался совершенно бесполезен: Орм пытался найти ему какое-нибудь занятие, но не мог подобрать подходящих обязанностей, так как магистр не владел никакими ремеслами и не умел держать в руках инструменты. Орм заметил:

– Это скверно. В Смоланде ты можешь стать рабом, и если твое единственное умение – петь, твоя участь будет незавидной. Лучше научиться чему-нибудь полезному, пока есть возможность, иначе побоев не избежать.

Магистр, вздохнув, согласился и взялся за самые простые дела, но ни с одним не смог справиться: он попытался косить траву, но так и не научился правильно держать косу; попытки обучить его плотницкому делу, несмотря на усилия Орма и Раппа, оказались безуспешными; а когда магистр попытался нарубить дров для пекарни, он поранил себе ногу, и пришедшие за поленьями нашли его стонущим в крови. Оправившись от раны, магистр Рейнальд предложил сходить с другим человеком проверить верши на реке, но там на него напал огромный угорь и обвил его руку. Испугавшись, магистр перевернул лодку, утопив весь улов, и им с напарником с трудом удалось благополучно добраться до берега. Таким образом, магистр был незаменим в церкви и дома, когда по вечерам все занимались рукоделием, а он рассказывал истории о святых императорах, но в остальном он был бременем для окружающих, так как не мог выполнить даже самые простые поручения. Тем не менее к нему относились с добротой, а все женщины, от Асы и Ильвы до молодых служанок, постоянно заботились о нем и всегда вставали на его защиту. В начале весны того же года Рапп Одноглазый женился на Торгун, дочери крестьянина, чье согласие было получено без труда, несмотря на отсутствие у Раппа одного глаза, так как он был известен как опытный мореход и искусный воин. Рапп заставил жену креститься, что она незамедлительно сделала и с тех пор не пропускала ни одной службы. Торгун была привлекательна и умело справлялась с домашними делами. Они с Раппом были довольны друг другом, хотя он иногда ворчал, что ее трудно заставить молчать и что она никак не забеременеет. Ильве она пришлась по душе: они часто сидели вместе и откровенно беседовали, находя общие темы для разговоров.

Однажды всем домочадцам пришлось отправиться в лес на поиски пропавших телок. Поиски не принесли результатов. К вечеру, возвращаясь домой с пустыми руками, Рапп услышал какие-то звуки из березовой рощи и направился туда. Там, возле большого валуна, он увидел лежащую Торгун, над которой склонился магистр Рейнальд, – видимость была ограничена высокой травой, а услышав шаги, оба быстро поднялись на ноги. Рапп молчал, но Торгун тут же нашлась что сказать и, подпрыгивая к мужу на одной ноге, начала быстро говорить.

– Какое счастье, что ты здесь! – воскликнула она. – Помоги мне добраться до дома. Я вывихнула колено, споткнувшись о корень. Лежала здесь и звала на помощь, пока этот добрый человек меня не услышал – у него не хватило сил поднять меня и донести, но он помолился над моим коленом, и мне стало легче.

– У меня всего один глаз, – возразил Рапп, – но вижу я им хорошо. Обязательно было ложиться на тебя, когда он читал молитвы?

– Он не ложился на меня! – возмущенно воскликнула Торгун. – Рапп, что с тобой? Он встал рядом со мной на колени, взял мою ногу и трижды помолился над ней.

– Трижды? – переспросил Рапп.

– Не прикидывайся глупее, чем ты есть, – ответила Торгун. – Сначала во имя Отца, потом во имя Сына и, наконец, во имя Святого Духа – вот и получается трижды.

Рапп посмотрел на священника: тот был бледен, губы его дрожали, но в остальном он выглядел как всегда.

– Если бы ты еще и запыхался, – пробормотал Рапп, – то к этому времени был бы уже мертв.

– Я прибыл в эти земли, чтобы страдать, – смиренно ответил священник.

– Страданий у тебя еще будет предостаточно, – сказал Рапп. – Но сначала дай я посмотрю на твое колено, женщина, если ты еще помнишь, какое из них болит.

Торгун проворчала, что с ней никогда так не обращались. Тем не менее она покорно села на камень и оголила левое колено. Они долго спорили, есть ли там шишка, но, когда Рапп надавил, женщина громко вскрикнула.

– Несколько минут назад было хуже, – сказала она. – Но, думаю, с твоей помощью я кое-как доковыляю до дома.

Рапп стоял с хмурым видом, погруженный в свои мысли, а затем произнес:

– Не знаю, что там с твоим коленом, ибо твой крик ничего не значит. Но я не хочу, чтобы Орм сказал, что я убил его гостя без причины. Отец Вилибальд разбирается в таких вещах – он скажет мне, повреждено ли твое колено.

Все направились домой довольно быстро, хотя Торгун приходилось часто останавливаться и переводить дух от боли. Когда оставалось совсем немного, она потребовала, чтобы оба мужчины поддерживали ее, а сама обвила их шеи руками.

– Ты достаточно сильно повисла на мне, – сказал Рапп, – но я все еще не знаю, верить тебе или нет.

– Думай, что хочешь, – ответила Торгун, – но я уверена в одном: мое колено уже никогда не будет прежним. Я защемила ногу между корнями, когда спрыгивала со ствола упавшего дерева, – вот как это произошло. И теперь я буду хромать всю жизнь.

– Если это так, – печально сказал Рапп, – значит, молитвы магистра оказались напрасными.

Мужчины уложили Торгун в постель, и отец Вилибальд принялся ее осматривать. Рапп отвел в сторону Орма и Ильву, рассказал о случившемся и о своих подозрениях. Орм и Ильва согласились, что произошло нечто серьезное, и было бы прискорбно, если бы это привело к разладу между Раппом и Торгун.

– Прежде чем совершать какие-либо действия, важно хорошо все обдумать, – сказал Орм, – иначе ты мог бы убить магистра, что было бы печально, если бы он оказался невиновен. Ведь убийство священника навлечет на нас гнев Господень.

– Я думаю о Торгун лучше, чем ты, Рапп, – заметила Ильва. – Очень легко вывихнуть колено, пробираясь сквозь бревна и камни. И ты сам сказал, что не заметил ничего предосудительного между твоей женой и магистром.

– Мне достаточно того, что я видел, – ответил Рапп. – К тому же они были в самой глуши.

– В подобных делах разумнее не торопиться с выводами, – посоветовал Орм. – Помнишь, какое решение вынес судья нашего господина Альманзора в Кордове, когда Токи, сыну Серой Чайки, хитростью удалось проникнуть в покои жены египетского пекаря, жившего на улице Раскаяния? Тогда ветер поднял занавеску, и четверо друзей пекаря, случайно оказавшихся во дворе, увидели Токи и жену пекаря в постели.

– Я помню этот случай, – кивнул Рапп, – но ее муж был язычником.

– А что стало с женщиной? – поинтересовалась Ильва.

– Перед судом предстал пекарь, обвиняя Токи и женщину в супружеской неверности, и требовал побития их камнями. Альманзор, мой повелитель, распорядился наказать обоих преступников в соответствии с законом, хотя Токи и был его телохранителем. Судья внимательно заслушал показания четырех свидетелей. Трое поклялись, что видели все, о чем говорили, но четвертый, в силу своего преклонного возраста, обладал не самым острым зрением. В соответствии с законом Магомета, ниспосланным Аллахом в Священной книге, обвинение в прелюбодеянии может быть выдвинуто лишь при наличии четырех очевидцев, видевших все в мельчайших деталях. Посему судья оправдал Токи и женщину, а булочнику назначил наказание в виде ударов палками по пяткам за клевету.

– Воистину, благодатная земля для женщин, – промолвила Ильва, – ведь прежде чем отыщется четверо свидетелей, многое может произойти. Но, похоже, пекарю не повезло.

– Поначалу он тоже так полагал, – ответил Орм, – пока его имя не стало известно всем телохранителям. Мы стали частыми гостями в его лавке, подшучивая над ним и наслаждаясь сладким сирийским медом. В итоге его дела пошли в гору, и он возблагодарил Аллаха за мудрость судьи. Однако Токи признался, что эта история, несмотря на благополучный исход, послужила ему уроком, и он более не испытывал желания посещать женщин.

Вошел отец Вилибальд и подтвердил слова Торгун о вывихе колена.

– Вскоре, – заявил он, – нога распухнет до такой степени, что даже у тебя, Рапп, не останется ни малейших сомнений.

Все ожидали, что Рапп воспримет эту новость с облегчением, но он сидел угрюмый, погруженный в свои мысли, и наконец произнес:

– Если это правда, то магистр провел там достаточно времени, держа ее колено обеими руками, а может, и одной. Трудно поверить, что он ограничился лишь этим, ведь он сам признался, что слаб перед женщинами и читал в римских книгах о тайных способах обольщения. Уверен, он не просто читал молитвы над коленом Торгун, ведь если бы он ограничился этим, не было бы никакой опухоли, раз уж он такой набожный.

Это была самая продолжительная речь, когда-либо слышанная от Раппа, и никто не смог убедить его в обратном.

Тогда Ильва сказала:

– Сначала ты был подозрителен, потому что не видел опухоли. Теперь ты подозрителен, потому что она есть. Это неудивительно, ведь мужчины всегда придерживаются той мысли, которая первой пришла им в голову. Я сама навещу Торгун и все у нее выведаю, ведь мы с ней близкие подруги, и она расскажет мне правду о случившемся. А если она захочет что-то скрыть, я почувствую это по ее ответам. Женщина всегда знает, когда другая женщина говорит правду или лжет, чего, к счастью, не дано мужчинам.

С этими словами Ильва покинула мужчин. О чем она говорила с Торгун наедине, никто не знает.

– Можешь пока расслабиться, Рапп, – сказал Орм, – скоро ты все узнаешь. В мире нет женщины хитрее Ильвы – ручаюсь. Я заметил это при первой же встрече.

Рапп лишь хмыкнул, и они с Ормом переключились на обсуждение пропавших телок, решая, где их лучше искать на следующий день. Ильвы не было долго, и когда она наконец вернулась, то уже издали погрозила Раппу пальцем.

– Я докопалась до истины, и все оказалось так, как я и предполагала. Можешь быть спокоен, Рапп, между твоей супругой и магистром в лесу ничего не было. Хуже всех повел себя ты. Торгун не знает, смеяться над твоей подозрительностью или плакать, вспоминая твои жестокие и несправедливые слова. Она призналась, что жалеет, что не воспользовалась возможностью соблазнить священника. «Мы могли вдоволь потешиться до прихода Раппа, – призналась она мне, – раз он все равно подозревает меня в измене и обращается со мной как с опозоренной женщиной». И если бы ты был мудрым человеком, каким тебя все считают, то никогда бы больше не вспоминал об этом. Если ты еще хоть раз упрекнешь Торгун, я не ручаюсь за ее поведение. Но если ты будешь обращаться с ней вежливо, она охотно забудет все, что произошло. А еще лучше, если бы ты подарил ей ребенка, чтобы не было больше повода ревновать ее к несчастному магистру.

Рапп почесал затылок и пробормотал, что Торгун никогда не испытывала недостатка в его любви и ласке. Но всем было очевидно, что он выслушал Ильву с облегчением и благодарен ей за разрешение этой ситуации.

– Хорошо, что я проявил благоразумие, – сказал он, – хотя я и не так мудр, как ты, Ильва. Ибо будь я человеком нетерпимым, я бы сразу прикончил этого магистра. А вы с Ормом перестали бы быть моими друзьями. Но теперь я пойду к Торгун, утешу ее, и как-нибудь все уладится.

Когда Орм и Ильва легли в постель, они стали обсуждать произошедшее.

– Все разрешилось лучше, чем я ожидал, – сказал Орм. – Спасибо тебе за услугу. Если бы меня призвали рассудить это дело, я бы решил, что в лесу они занимались чем-то большим, нежели просто коленом.

Ильва помолчала и сказала:

– Орм, ты был бы прав, но ты не должен никому об этом говорить. Я пообещала Торгун, что никому не расскажу о ее признании и буду говорить с Раппом так, будто ничего не произошло. Нам следует оставить все как есть – никто не должен узнать правду, даже отец Вилибальд, ибо это обернется бедой для Раппа и Торгун, не говоря уже о магистре. Но тебе я скажу: они не только молились над ушибленным коленом. Торгун говорит, что магистр сразу приглянулся ей своим прекрасным голосом и несчастной судьбой. Кроме того, она не смогла бы отказать святому человеку. Все ее тело затрепетало, когда он прикоснулся к ее колену. Магистр совсем не казался смущенным, напротив, он сразу разгадал ее мысли. Их обоих охватила страсть, и Торгун не смогла сопротивляться. Когда все закончилось, магистр начал стонать, рыдать и молиться, но успел произнести лишь несколько слов до появления Раппа. Поэтому опухоль оказалась такой большой – ему нужно было прочитать молитву трижды, чтобы она подействовала. Но она говорит, что до конца жизни будет благодарить судьбу за то, что Рапп не пришел на несколько минут раньше. Если ты расскажешь правду, ты очень меня огорчишь, да и всех остальных тоже.

Эта история так развеселила Орма, что он охотно пообещал никому ничего не рассказывать.

– Пока Рапп не знает об обмане, вреда не будет. Магистр – удивительный человек. В мужских делах он совершенно непригоден, но его обхождению с женщинами можно позавидовать. Нужно не допустить их встреч наедине, иначе все закончится плохо – Рапп не простит второго обмана. Надо придумать какую-нибудь работу для священника, чтобы держать их подальше друг от друга.

– Не нужно быть с ним слишком суровым, – сказала Ильва, – ему еще предстоит натерпеться от смоландцев. А я позабочусь о том, чтобы они не встречались.

На следующее утро Орм позвал магистра и сказал, что нашел для него подходящее занятие.

– До сих пор ты не проявил особых способностей, – сказал Орм, – но теперь можешь оказать нам настоящую услугу. Видишь эту вишню? Это лучшее дерево, и не только я так считаю, но и вороны. Залезай на верхушку, бери с собой еду и питье. Оставайся там до тех пор, пока вороны не прилетят на ночлег. Придется сидеть там каждый день, рано утром, так как вороны рано просыпаются. Если повезет, соберешь много вишен. Надо надеяться, ты все не съешь.

Магистр уныло посмотрел на верхушку дерева: плоды были крупнее, чем обычно, и только начинали созревать. Птицы давно облюбовали ягоды, и Рапп с отцом Вилибальдом безуспешно пытались отогнать их.

– Это то, что я заслуживаю, – произнес магистр. – Но я боюсь так высоко лезть.

– Привыкнешь, – ответил Орм.

– У меня кружится голова на высоте.

– Держись крепче, и все будет в порядке. Если покажешь, что боишься, женщины будут смеяться над тобой.

После долгих уговоров магистру с трудом удалось забраться на середину дерева, а Орм стоял внизу, подбадривая его. С молитвами священник добрался до развилки, где сходились три ветви. Под его весом они закачались, и Орм приказал ему оставаться там, чтобы его было лучше видно птицам.

– Там тебе будет спокойно и значительно ближе к небесам, чем нам, простым смертным, вынужденным оставаться на земле. Ты сможешь насытиться едой и питьем вволю, а также исповедовать свои грехи перед Богом.

Так он и остался на дереве. Вороны, слетавшиеся со всех окрестностей, чтобы полакомиться ягодами, в страхе и удивлении улетали прочь, видя человека, сидящего на ветвях. Они кружили над ним, злобно каркая, а сороки, рассевшись по соседним деревьям, язвительно насмехались над магистром. На третий день, в самый полдень, когда жара стала невыносимой, магистр упал. Изнуренный жарой, он задремал, а в это время к дереву приблизился рой пчел, выбравший его голову в качестве идеального места для отдыха. В ужасе проснувшись, он стал судорожно махать руками, потерял равновесие и с криком рухнул на землю, а вместе с ним обрушился град ягод, пчел и обломков веток. Близнецы и их друг первыми оказались на месте падения. Они удивленно смотрели на лежащего мужчину, и Ульф поинтересовался, как он оказался внизу. Магистр лишь застонал в ответ, сказав, что до последнего момента был начеку. Дети с радостью принялись собирать рассыпанные ягоды, но внезапно на них напали пчелы, и они с криками бросились бежать. Вся семья в этот момент собирала тростник у реки. Ильва и две девушки поспешили на помощь: магистра отнесли в ткацкую мастерскую и уложили на кровать. Услышав о случившемся, девушки так развеселились, что Ильва не выдержала, надавала им оплеух и отправила за отцом Вилибальдом, который был вместе с остальными у реки. Ильва прониклась жалостью к магистру и старалась всячески его утешить. Она лично принесла ему самого крепкого пива. Пчелы его не покусали, но он подозревал, что сломал плечо при падении. Ильва предположила, что это может быть наказание свыше за их поступки с Торгун в лесу, и он согласился с ней.

– Откуда тебе известно о том, что произошло между нами в лесу?

– Все, – ответила Ильва, – это я услышала от самой Торгун. Но тебе не стоит беспокоиться, что об этом узнает кто-то еще, ведь и она, и я умеем хранить секреты, когда это необходимо. Могу тебя успокоить тем, что ты ей понравился и она ни о чем не жалеет, хотя это едва не принесло вам обоим беду.

– Я сожалею, – сказал магистр, – хотя, боюсь, это уже ничего не изменит, ведь Господь проклял меня, и я не могу остаться наедине с молодой женщиной, не воспылав к ней страстью. Даже эти три дня, проведенные на дереве, не избавили меня от похоти, мои мысли были далеки от Бога и полны греховных желаний.

Ильва рассмеялась.

– Рой пчел и падение с дерева немного усмирили тебя. К тому же мы здесь одни, и какое-то время нам никто не помешает. Думаю, я не менее привлекательна, чем Торгун. Но ты сможешь избежать этого искушения и не совершить грех, бедный глупец.

– Ты не представляешь, – печально ответил магистр, – насколько сильно мое проклятие, – и протянул руки к Ильве.

Что произошло дальше, никто не знает, но когда отец Вилибальд пришел осмотреть раны магистра, тот мирно спал, посапывая, а Ильва усердно работала за прялкой.

– Ему не место на деревьях, – сказала она Орму и остальным домочадцам вечером, когда они ужинали и вспоминали о злоключениях магистра на дереве, – больше не нужно его туда посылать.

– Я не знаю о его достоинствах, – ответил Орм, – но если он не подходит для этого занятия, я согласен с тобой. Не знаю, чем он может быть полезен, но смоландцы наверняка часто будут его бить. Ягоды почти созрели, их можно собрать до того, как их склюют птицы, так что мы ничего не теряем. Радует, что скоро Тинг.

– До тех пор, – твердо произнесла Ильва, – я сама буду присматривать за магистром. Не хочу, чтобы над ним насмехались в последние дни, которые он проведет среди христиан.

– Что бы он ни делал, женщины всегда придут ему на помощь, – сказал Орм, – но делай, что считаешь нужным.

Все в доме смеялись, когда кто-то вспоминал о магистре и рое пчел. Но Аса сказала, что это хороший знак, она слышала от мудрых старцев, что, если пчелы садятся человеку на голову, это означает долгую жизнь и много детей. Отец Вилибальд добавил, что в молодости слышал то же самое от ученых мужей при дворе императора в Госларе, хотя не уверен, что это можно применить к священнику. Отец Вилибальд не обнаружил перелома плеча у магистра, но тот все равно предпочел несколько дней оставаться в постели. Даже когда он уже мог вставать, он все равно проводил большую часть времени в своей комнате. Ильва заботливо ухаживала за ним, готовила еду и следила, чтобы ни одна из служанок не приближалась к нему. Орм подшучивал над ней, спрашивая, не влюбилась ли она в магистра. Кроме того, он говорил, что ему жалко еды, которую каждый день носят в ткацкую комнату. Но Ильва твердо отвечала, что сама знает, что ей делать.

– Бедняга, – говорила она, – ему нужно хорошо питаться, чтобы набрать немного веса перед отъездом к язычникам.

А что касается служанок, она просто хотела защитить его от насмешек и лишних соблазнов. У Ильвы было свое мнение на этот счет, и все продолжалось так до тех пор, пока для жителей обеих сторон границы не пришло время собраться на Тинг у камня Краки.

Глава десятая. Женщины у камня Краки. Лезвие Голубого Языка зазубривается

Каждое третье лето при полнолунии, когда вереск распускался своими цветами, жители пограничных областей, Сконе и Смоланда, собирались вместе – следуя старинному обычаю, у валуна, известного как Краки, – чтобы объявить о мире или о войне до следующего Тинга. На это собрание прибывали вожди и представители, выбранные народом, из Финнведена, Веренда и всех уголков Геинге. Начинался Тинг, который, как правило, длился несколько дней, поскольку даже в периоды мира на границе всегда возникали разнообразные вопросы, требующие урегулирования: от прав на охоту и пастбища до случаев убийств, вызванных враждой, кражи скота, похищения женщин и выдачи рабов, нашедших убежище на другой стороне границы. Все подобные дела рассматривались и разрешались мудрыми представителями окрестных земель, которым иногда удавалось достичь соглашения и примирить конфликтующие стороны, а порой приходилось позволять возмещать кровопролитие кровопролитием, а насилие – насилием. В случаях, когда между упрямыми людьми возникали неразрешимые споры, решением становился поединок между враждующими сторонами на открытом поле неподалеку от камня. Подобное зрелище считалось лучшим развлечением, и тот Тинг, после которого не оставалось хотя бы трех-четырех погибших, считался неудачным. Камень Краки приобрел репутацию места, где можно весело провести время, пообщаться с умными людьми и лично принять важное решение. Обычно люди покидали это место довольными, наслушавшись занимательных историй, которые затем, по возвращении домой, пересказывали своим семьям. Здесь же совершались торговые сделки: продавали и покупали рабов, оружие и быков, кованое железо и ткани, шкуры, воск и соль. Поэтому торговцы часто приезжали издалека – из Хедебю и Готланда. В прошлом правители Уппсалы и Дании отправляли на Тинг своих доверенных лиц – отчасти для укрепления своих прав, а отчасти для наблюдения за объявленными вне закона, которые еще не были захвачены. Однако местные жители обычно принимали таких послов, обезглавливали их, держали над костром из можжевельника, окутывая дымом, и отправляли обратно правителю, давая понять, что обитатели приграничных земель предпочитают самостоятельно решать свои вопросы. Иногда на Тинг прибывали предводители кораблей ярлов Сконе, чтобы набрать храбрых воинов для участия в походах.

Это было важным событием для пограничных жителей, которые часто отсчитывали время от одного Тинга до следующего. По преданию, камень был установлен в древние времена Хрольфом Краки во время его путешествий по этим землям, и ни правители, ни местные жители не смели уничтожить этот знак, отмечавший границу между Данией и Швецией. Камень был большим и массивным: сдвинуть его с места могли только герои древних времен. Он возвышался на холме, в тени боярышника, который считался священным и вырос одновременно с появлением камня. Вечером накануне Тинга жители Веренда по старинному обычаю приносили в жертву на этом камне двух козлов и совершали своеобразный ритуал. Кровь жертвенных животных разбрызгивали по земле, веря, что она вместе с кровью, пролитой во время поединков, придаст силы дереву и оно вновь зацветет, несмотря на свой возраст. Особенно обильным цветение было в год, следующий за Тингом. Однако наблюдать это могли лишь птицы, гнездившиеся в его ветвях: орлы, коршуны, и дикие звери, бродившие по земле, поскольку местность вокруг камня Краки была безлюдной и необитаемой.

Когда Орм готовился к поездке на Тинг, множество бондов прибыли в Геинге, чтобы сопровождать его. Среди них были Гудмунд с Совиной Горы, Черный Грим и другие. Орм поручил Раппу охранять дом, а с собой взял обоих священников и двух своих верных людей. Все женщины плакали, потому что магистр покидал Гренинг, чтобы стать пленником. Но он объяснил, что у него нет другого выбора и все идет по предначертанному. Аса и Ильва сшили магистру новую одежду: рубашку, плащ и кожаные штаны. Орм похвалил их за хорошую работу, отметив, что будет легче договориться об обмене, если священник будет одет достойно, поскольку новый владелец сможет найти ему применение.

– Не думайте, – сказал он, – что ему придется носить ее долго.

Торгун принесла магистру плетеную корзину, наполненную едой, которую она собственноручно приготовила для него в дорогу. Рапп нахмурился при виде этого, но она настояла, чтобы магистр принял корзину, говоря, что это ее дар в благодарность за молитвы, прочитанные над ее коленом. Кроме того, Торгун выразила надежду получить взамен его доброе благословение. Магистр, сидя на коне, с бледным лицом, благословил ее и всех остальных, сказав много добрых слов и вызвав у всех женщин слезы на глазах. Отец Вилибальд, также восседавший на коне, помолился за благополучное путешествие, прося Господа защитить их от диких зверей, разбойников и опасностей, подстерегающих путешественников. Затем мужчины отправились на Тинг, было их множество, и все они были хорошо вооружены.

Ближе к сумеркам они достигли камня и разместились вместе с остальными в землянках, издавна используемых жителями Геинге и расположенных на берегу ручья, протекавшего через березовую рощу и лесную чащу к югу от камня. Еще были видны следы костров вокруг тех мест, где они и их предки проводили предыдущие Тинги. На противоположном берегу ручья расположились представители Финнведена, оттуда доносились шум и крики. Говорили, что им тяжело находиться трезвыми у камня Краки, поэтому издавна они приезжали на Тинг в состоянии опьянения.

Как жители Геинге, так и представители Финнведена разместились неподалеку от ручья, но подходили к нему только для водопоя лошадей и наполнения своих ковшей. Все считали, что благоразумнее избегать скопления у ручья без особой необходимости, в то время как на Тинге должен соблюдаться мир. Последними прибыли воины из Веренда. С первого взгляда было видно, что они отличаются от остальных: все были высокого роста, носили серебряные серьги и были вооружены мечами, более длинными и тяжелыми, чем у других. У верендцев были выбриты подбородки, их рты обрамляли усы, а глаза казались безжизненными. Они были немногословны – соседи объясняли их молчаливость тем, что ими правят женщины, и те боялись, что это станет очевидным, если они заговорят. Но мало кто осмеливался напрямую спрашивать об этом. Люди из Веренда расположились в роще к востоку от камня, где ручей расширялся, – там они были изолированы от других, что им всегда было по душе. Они единственные брали с собой на Тинг женщин, так как среди жителей Веренда существовало поверье, что камень Краки исцеляет женщин от бесплодия, если мужчина выполнял все предписания древних мудрецов. И молодые замужние женщины, не имевшие детей по вине своих мужей, охотно сопровождали мужчин на Тинг. Чем они будут заниматься, должно было выясниться этой ночью, в полнолуние, но весь вечер жители Веренда охраняли камень, не позволяя чужакам увидеть, что творят их женщины после восхода луны. Это было хорошо известно жителям Геинге и Финнведена. Часто случалось так, что любопытные, приблизившись слишком близко к камню во время ритуала, получали копье или меч, не успев осознать происходящее. Все случалось настолько быстро, что никто не понимал, что произошло.

Несмотря на это, любопытные юноши из Геинге и еще не опьяневшие молодые люди из Финнведена находились в предвкушении. Как только луна осветила верхушки деревьев, некоторые удобно устроились на ветвях, а остальные прокрались сквозь чащу и подползли к камню настолько близко, насколько позволяла смелость. Отец Вилибальд был крайне недоволен происходящим, особенно тем, что молодые люди из свиты Орма, принявшие крещение и посещавшие церковь, также горели желанием увидеть колдовство у камня.

– Все это проделки дьявола… – ворчал он. – Я слышал, что эти женщины бегают обнаженными вокруг камня, не стыдясь. Каждый крещеный должен с помощью силы Христовой бороться с этой скверной. Лучше бы вам вырезать крест и поставить у костра, чтобы защитить нас от сил зла. Я слишком стар для этого, да и плохо вижу в темноте леса.

Но молодые люди ответили, что ни крест, ни святая вода не помешают им посмотреть на верендских женщин у камня. Магистр Рейнальд сидел рядом с Ормом у костра, обхватив колени руками, опустив голову и покачиваясь. Ему дали хлеба и копченой баранины, как и всем, но он почти не притронулся к еде – такое случалось с ним всякий раз, когда он размышлял о своих грехах. Однако, услышав слова отца Вилибальда, он вскочил.

– Дайте мне топор, – сказал он, – и я сделаю вам крест.

Собравшиеся у костра заулыбались, выражая скепсис относительно его способностей справиться с поставленной задачей. Однако Орм возразил:

– Ладно, попробуй. Возможно, у тебя получится. В любом случае это лучше, чем прятаться на дереве.

Магистру вручили топор, и он отправился испытывать удачу. Облака начали заслонять луну, погружая все во тьму, но порою любопытные могли заметить, чем заняты верендцы возле камня. Там собралась большая группа людей: часть из них только что закончили выкапывать длинные и широкие полосы дерна, теперь поднимали их с земли и подпирали шестами, а другие собирали хворост и раскладывали его в четыре равноудаленные от камня кучи.

Когда все было готово, они взяли оружие и отошли на некоторое расстояние в сторону расположения людей из Геинге и Финнведена, где остались на страже, повернувшись спиной к камню, а некоторые даже спустились почти к самому ручью. Вскоре послышалось блеяние, и из верендских жилищ вышли четыре женщины, ведущие двух козлов, в сопровождении маленького лысого старика с седой бородой, согбенного годами. В руке он держал длинный нож, а следом за ним шла толпа женщин, укутанных в плащи. Подойдя к камню, старые женщины связали козлам ноги и привязали к ним длинные веревки. Затем все вместе они подняли козлов на вершину камня и крепко зафиксировали, так что животные повисли вниз головами по обе стороны от камня. Маленький старик, размахивая руками, сердито выкрикивал указания, пока козлов не привели в нужное положение. Довольный результатом, он приказал поднять и себя на вершину, что женщины с трудом и выполнили. Ему передали нож на палке, и, взяв его, он уселся на камне верхом – прямо над козлами. Затем старик воздел руки над головой и обратился к молодым женщинам: «Первое – пройдите сквозь землю!» Женщины захихикали, подталкивая друг друга и выказывая смущение и нерешительность. Наконец они сбросили плащи и остались обнаженными. Затем они подошли к приподнятым полоскам дерна и начали по очереди проползать под ними. Вдруг раздался ужасный треск со стороны лагеря людей из Финнведена, за ним последовали крики и стоны вперемешку со смехом: старое дерево, на ветви которого забрались многие молодые люди, не выдержало веса и сломалось, придавив нескольких из них. Но женщины продолжали пролезать под дерном, пока все не выполнили обряд. После этого старик вновь воздел руки и прокричал: «Второе – пройдите сквозь воду!» Женщины спустились к ручью и вошли в него, выбрав самое глубокое место. Встав на четвереньки, они закрыли лица руками и с криками окунули головы в воду, распуская волосы по поверхности, после чего немедленно выбрались из ручья. Затем старые женщины подожгли кучи хвороста вокруг камня, и, когда молодые вернулись, старик прокричал: «Третье – пройдите сквозь огонь!» Женщины начали бегать вокруг камня, ловко перепрыгивая через костры. Во время этих прыжков старик зарезал козлов, так что кровь стекала по обеим сторонам камня, и бормотал какие-то слова.

Девять раз женщины обежали камень и девять раз отведали крови, чтобы та наполнила их силой и сделала плодородными. Огромное облако полностью закрыло луну, но костры горели ярко, и женщин, стоящих вокруг камня, было хорошо видно. Внезапно послышался голос, запевший песню, слова которой никто не мог понять. Когда же луна вновь показалась, все увидели магистра, приближающегося к камню. Он пересек ручей и беспрепятственно прошел мимо стражников, которые в темноте наблюдали за танцующими женщинами. Он связал два березовых прута ивовой веткой в форме креста и, держа его перед собой, медленно приближался к камню. Старые женщины закричали изо всех сил – от ярости и ужаса, – старик вскочил на вершине камня, размахивая окровавленным ножом, как безумный, громко крича, а женщины перестали прыгать и замерли в замешательстве. Но магистр вошел в их круг, протягивая крест старику, и прокричал:

– Изыди, Сатана, во имя Иисуса Христа! Изыди, дух тьмы!

Лицо старика исказилось от ужаса, когда магистр пригрозил ему крестом. Старик отпрянул, поскользнулся и упал навзничь с камня на землю, где и остался лежать со сломанной шеей.

– Он убил жреца! – испуганно завопили женщины.

– Да я сам жрец! – прокричал магистр. – И к тому же получше, чем он!

Послышались тяжелые шаги, и властный голос потребовал объяснить, что означают эти крики. Магистра затрясло. Сжимая крест обеими руками, он повернулся спиной к камню. Прижав крест к груди, священник закрыл глаза и принялся быстро бормотать:

– Я готов! Иисус Христос и святые великомученики, впустите меня в Царство Божие. Я готов! Я готов!

Стража оставалась на местах, несмотря на вопли женщин. Мужчины должны были следить, чтобы ни люди из Геинге, ни пьяные люди из Финнведена не вмешивались и не смотрели на женщин их рода. Им не полагалось приближаться к обнаженным замужним женщинам, так как это могло привести к распрям. Но человек, вышедший из лагеря верендцев, был высок, имел властный вид и не боялся подходить близко к нагим женщинам. На нем была широкополая шляпа и синяя рубаха из дорогой ткани, в руке он держал красный щит, а на широком серебряном поясе у него висел меч. Женщины засмущались, когда он приблизился, и попытались, как могли, прикрыть наготу – некоторые вырывали пучки травы, чтобы вытереть кровь со своих ртов, но все остались стоять на месте. Незнакомец пристально посмотрел на них и кивнул.

– Не бойтесь, – сказал он дружелюбным тоном, – я не охоч до женщин – разве что весной. Да и женщине, которая мне приглянется, не придется скакать через костер. Не буду отрицать, многие из вас выглядят более миловидно обнаженными, чем одетыми, но таково положение вещей. А кто этот дрожащий малый с закрытыми глазами, что стоит в середине круга? Он так недоволен вашим видом?

– Да это поп! – завопили старухи. – Он убил Стюркара!

– У попов в обычае драться друг с другом, – спокойно ответил человек. – Я всегда так говорил.

Он подошел к телу старика, заложив руки за пояс, постоял, глядя на него, а затем перевернул труп ногой.

– Дохлый, как селедка, – промолвил он. – Вот ты и лежишь, Стюркар, несмотря на то что был сведущ в колдовстве и водил дружбу с троллями. Не думаю, что многие будут тебя оплакивать. Ты всегда был злобным старым змеем, как я тебе частенько говорил. Но, конечно, никто не станет отрицать, что ты был искусным жрецом и знал многое. Ступай теперь к троллям, которым принадлежишь, ибо боги вышвырнут тебя из своих покоев, если ты попытаешься к ним войти. Но вы, мои добрые женщины, почему стоите обнаженными на ночном холоде?

– Мы не завершили обряд, – ответили они. – Нам еще осталось пробежать столько же кругов вокруг камня. А что делать, если наш жрец, Стюркар, мертв? Должны ли мы покинуть это место, ничего не получив? Мы не знаем, как теперь быть.

– Что было, то прошло, – сказал незнакомец. – Не горюйте об этом, ибо уверен, что существует снадобье от бесплодия получше, чем беготня вокруг камня. Когда мои коровы не приносят телят, я меняю быка – обычно это помогает.

– Нет, нет! – уныло завопили женщины. – Ты не прав! Ты не прав! Мы не так глупы, как ты думаешь. Это единственное средство, которое у нас осталось.

Мужчина засмеялся, повернулся к магистру и похлопал его по плечу.

– Я стою здесь и говорю глупости, – сказал он, – хотя все вы знаете, что я один из самых смышленых людей. Ваш жрец, Стюркар, мертв, но его может заменить поп. Один поп всегда лучше другого, уж поверьте, ибо я повидал их на своем веку предостаточно.

Он схватил магистра за одежду и ногу, поднял его и поставил на вершину валуна.

– Теперь говори, – приказал он, – если умеешь. Выпрями спину и произнеси лучшее заклинание. Твоя жизнь зависит от тебя. Заговори их, не робей. Сделай так, чтобы у них были дети. Если наслать двойню, будет еще лучше.

Стоя на камне, магистр дрожал от страха, но у человека внизу был меч, а его взгляд говорил о решимости. Тогда магистр вытянул перед собой крест и начал читать молитвы. Чем дольше он читал, тем увереннее становился его голос. Незнакомец стоял и слушал, одобрительно кивая.

– Это настоящий священник, – произнес он. – Мне уже доводилось слышать такое. Женщины, не останавливайтесь, пока он не выдохнется, а костры не погаснут.

Ободренные, женщины продолжили пляски вокруг камня, а магистр, победив страх, воспрянул духом. Когда женщины приближались к камню, чтобы испить крови, он касался крестом их голов, благословляя их, от чего они содрогались. После завершения обряда женщины сошлись во мнении, что священник оказался лучше Стюркара и обладает большей духовной силой.

– Не убивайте его, – попросили они. – Пусть останется с нами и заменит Стюркара.

– Как хотите, – ответил человек в шляпе. – Может быть, он принесет вам больше удачи, чем Стюркар.

В это время со стороны ручья раздался громкий властный голос:

– Верните моего священника!

Орм и его люди были удивлены, увидев, что старый жрец исчез с камня, а на его месте появился магистр.

– Возможно, он лишился рассудка, – предположил отец Вилибальд, – а может, его коснулся Святой Дух – он держит в руке крест.

– Он всегда тянется туда, где есть женщины, – мрачно прокомментировал Орм. – Но будет стыдно, если мы позволим принести его в жертву, как козла.

Орм и отец Вилибальд с частью людей подошли ближе к месту обряда. Облака закрыли луну, и в темноте Орм крикнул людям у камня. Женщины в испуге обернулись, магистр поспешил спуститься на землю, но человек в широкополой шляпе шагнул навстречу Орму, а вместе с ним и несколько охранников.

– Кто здесь кричит? – спросил он.

– Отдайте священника, – пробурчал Орм, – он мой, и я не давал ему разрешения уходить.

– Кто этот горлопан? – повторил тот.

Орм не привык к такому обращению и был вне себя от гнева.

– Я научу тебя уважению! – закричал он. – Прямо сейчас!

– Подойди, – ответил тот, – и посмотрим, кто кого научит.

– Твои люди не вмешаются? – спросил Орм.

– Идите с миром, – ответили верендцы.

Орм выхватил меч и перепрыгнул через ручей.

– Быстро, – сказал незнакомец, – но назад полетишь еще быстрее.

Орм и его противник сошлись в схватке, и мечи скрестились с такой силой, что посыпались искры. Человек в шляпе воскликнул:

– Я никогда не забуду, как высекались искры из Красной Скулы!

Орм получил сильный удар по щиту, и его голос изменился, когда он ответил:

– Хорошо, что ты вспомнил о Красной Скуле, ибо редко Голубому Языку приходилось с ней встречаться.

Оба воина опустили мечи и замерли на мгновение.

– Привет тебе, Орм Тостисон, морской вождь. Что ты делаешь в Геинге, среди этих дикарей?

– Привет тебе, Токи, сын Серой Чайки, воин из Листера. А ты что делаешь среди жителей Веренда?

Оба заговорили одновременно, смеясь от радости, ведь они были большими друзьями и не виделись много лет.

– Нам есть о чем поговорить, – сказал Токи. – А ведь мы могли убить друг друга…

Он провел пальцем по лезвию Красной Скулы.

– Здесь след от твоего меча, – добавил он. – А на моем мече никогда не было отметин.

Орм ощупал лезвие Голубого Языка.

– То же самое и с моим, – сказал он. – Андалузский клинок может оставить зарубку только на другом андалузском клинке.

– Надеюсь, – произнес Токи, – что наши мечи больше не встретятся.

– Я тоже, – ответил Орм.

– Хотел бы я знать, где сейчас та, что подарила нам эти мечи, – сказал Токи, – и как поживает наш господин Альманзор. Веют ли его знамена, сопутствует ли ему удача?

– Кто знает, – ответил Орм. – Эта страна теперь далеко, и это было давно. Но я часто вспоминаю те времена. Пойдем поговорим наедине. Жаль, что у меня нет пива, чтобы угостить тебя.

– У тебя нет пива?! – воскликнул Токи. – Как мы можем общаться без пива? Пиво – лучший друг друзей!

– Никто не приносит пиво на Тинг, – сказал Орм. – Оно подстрекает к ссорам, тебе ли не знать.

– Сегодня нам везет, – ответил Токи, – и тебе больше, чем мне. Только один человек привез пиво на Тинг, и это я. Теперь я важный купец в Венде, торгую шкурами, а ни одна сделка не обходится без пива. Я привел с собой пять вьючных лошадей, груженных пивом. Если все пойдет хорошо, ни одна не вернется домой с грузом, я хочу, чтобы они везли только шкуры. Так что пойдем со мной.

– Как скажешь, – согласился Орм. – Может, я найду там моего пропавшего священника.

– Его забрали женщины, – ответил Токи. – Им понравилось, как он читает заклинания. Можешь не беспокоиться. Мне показалось, что твой священник смелый, когда он подошел к Стюркару с крестом. Но что с ним делать за убийство этого старого козла, решит Тинг.

– Со мной еще один священник, – сказал Орм. – Твой старый друг.

Отец Вилибальд перешел через ручей, чтобы узнать, что случилось с магистром. Токи тепло поприветствовал его.

– Я хорошо тебя помню. Пойдешь с нами и попробуешь моего пива. Я в долгу перед тобой за то, что ты вылечил мою ногу в замке конунга Харальда лучше, чем кто-либо. Что ты делаешь так далеко от датского двора?

– Я служу Богу и живу в доме Орма, – ответил отец Вилибальд. – В этих диких землях я крещу язычников, как крестил и его. Теперь твоя очередь. Хотя я помню тебя как неверующего, Господь привел тебя ко мне.

– Об этом можно поспорить, – ответил Токи, – но мы должны где-нибудь сесть и выпить за нашу дружбу. Бисмиллахи рахмани рахим, как мы говорили при Альманзоре.

– Что он сказал? – спросил отец Вилибальд. – Что это за язык? Ты тоже попал под южное колдовство?

– Это испанский, – ответил Токи. – Я все еще помню его, моя жена оттуда, любит говорить на нем, особенно когда она пьяна. Это помогает мне не забыть его.

– Я знаю, что это значит, – пояснил Орм. – «Во имя Господа милостивого и милосердного». Христос милостив, всем известно, а милосердный – это Святой Дух, ибо кто милосерднее Его? Так что Токи почти стал христианином, хоть и притворяется язычником.

Отец Вилибальд посмотрел на него с сомнением и что-то пробормотал, но они уже направлялись в лагерь Токи.

Глава одиннадцатая. Токи, сын Серой Чайки, несчастье, постигшее его, и подарок, полученный им из Финнведена

Засиделись Орм и отец Вилибальд с Токи далеко за полночь, предаваясь воспоминаниям и обсуждая события, произошедшие с ними после разлуки. Орм подробно рассказал о походе с Торкелем Высоким в Англию, о славной битве при Мэлдоне и богатой добыче, которую им удалось захватить. Не утаил он и встречи с отцом Вилибальдом, своего крещения, поисков дочери конунга Харальда и щедрого дара серебра от короля Этельреда. Затем он поделился историей возвращения домой, визитом в Еллинге и столкновением с конунгом Свейном, а также вынужденным поселением в пограничных землях, чтобы избежать королевской мести.

– Но память у него не хуже хватки, – посетовал Орм, – так что он преследует меня, невзирая на расстояние. Весной пришлось отбиваться от непрошеных гостей во главе с неким Остеном из Финнведена, явившихся среди ночи прямо к моему дому с целью лишить меня жизни и отправить мою голову конунгу Свейну. Однако вместо этого Остен потерял многих своих людей, коней и имущество, да еще и получил удар по голове, о котором, несомненно, будут говорить на Тинге. Как только рана зажила, я отпустил Остена и двоих его спутников с миром, но заставил их принять христианство, ибо отец Вилибальд, чье мнение я почти всегда уважаю, счел крещение предпочтительнее смерти от моей руки.

– Порой даже мудрейшие совершают промахи, – заметил Токи, – а тот, кто даровал жизнь врагу, пусть винит себя. Знаю, у христиан так принято, но в нашем случае лучше последовать примеру предков. В следующий раз убить этого малого будет сложнее, а он наверняка захочет отомстить.

– Мы поступили правильно, – возразил отец Вилибальд, – а слуги дьявола пусть плетут свои козни.

– К тому же, Токи, – добавил Орм, – сила Господа больше, чем ты думаешь. Но расскажи лучше, что с тобой случилось с нашей последней встречи.

И Токи начал свой рассказ. Он поведал, что не отправлялся в дальние походы и с ним не происходило ничего подобного приключениям Орма. Тем не менее на его долю выпало немало бед, а может быть, даже больше, чем на долю Орма.

– Вернувшись в Листер, я словно угодил в змеиное логово, – начал он. – Едва я достиг родного дома, поприветствовал старых знакомых и обустроил свою женщину и хозяйство, как ко мне прибежали люди с новостями, и вскоре я оказался втянут в распрю, охватившую всю округу. Зачинщиками этой распри стали люди Орма: Огмунд, Халли, Гунни и Гринвульф, вернувшиеся на корабле Стюрбьерна из замка конунга Харальда. По возвращении они обнаружили, что не только им удалось выжить из дружины Крока. Семь лет назад Берси вернулся домой на собственном корабле, имея всего тридцать два человека на веслах, но с богатой добычей из крепости Маркграфа, которую он отбил у андалузцев на двух кораблях. Берси был человеком неглупым, – продолжал Токи, – хоть и умер от обжорства по возвращении, ибо был крайне жаден до еды, что и стало причиной его гибели после обогащения – правда это или нет, никому не известно. Берси потерял в бою с андалузцами столько людей, что оставшихся еле хватало для управления кораблем, но он забрал всю добычу со второго корабля и без дальнейших приключений добрался до дома. Его люди были измождены до предела, но продолжали грести, зная, что чем меньше их останется в живых, тем больше достанется добычи каждому. Отправляясь в поход с Кроком, они были бедны, а вернувшись, стали самыми богатыми людьми в округе. Так они и жили в достатке, пока не вернулись наши.

– Но у наших тоже было золото и серебро, – заметил Орм.

– Они не бедствовали, – ответил Токи, – так как захватили немало добра в Испании и получили долю от продажи андалузских пленников. И до их возвращения все были вполне довольны судьбой. Но, узнав о богатствах Берси, увидев его упитанный скот и богато оснащенные корабли, наши приуныли. Вспомнились им все тяготы и унижения последних семи лет, и они возненавидели людей Берси.

– Такова людская природа, – заметил отец Вилибальд, – будь они язычниками или христианами. Они довольны тем, что имеют, пока не встретят соседа, у которого больше.

– Богатство – это хорошо, – согласился Токи. – Никто не станет спорить. Гунни был единственным, кому было над чем посмеяться: он был женат, когда ушел в поход с Кроком, а когда вернулся Берси, всех, кто не вернулся с Кроком, сочли погибшими. Его жена вышла замуж во второй раз и успела родить много детей. Обретя свободу, он стал присматривать себе молодую красавицу, чтобы подарить ей серебряный браслет. Но, несмотря на это, он чувствовал себя обманутым, и вскоре четверо наших сговорились, что не допустят подобной несправедливости. Они собрали своих родичей и потребовали у людей Берси поделиться богатством. В ответ они услышали лишь грубости и угрозы. Это лишь подлило масла в огонь, и наши решили, что люди Берси должны им не только много марок серебра, но и признать свою трусость, потому что сбежали с поля боя и бросили Крока и остальных на произвол судьбы. Дошло до того, что наши объявили, что люди Берси виновны в захвате андалузцами наших кораблей.

– Они ничем не могли помочь, – возразил Орм, – половина из них была убита. Такова судьба.

– Возможно, – ответил Токи. – Но в округе полно родичей Крока, и вскоре они стали требовать выплаты доли предводителя. Обе стороны схватились за оружие, и началась распря между нашими людьми, родичами Крока и людьми Берси. К моему возвращению Халли и Гунни были ранены и лежали в постели после засады. Но они были полны решимости и сразу же рассказали мне обо всем. Некоторых врагов уже убили, двоих сожгли в их домах Огмунд и брат Крока, а кое-кто заплатил за то, чтобы умереть своей смертью – от старости. Оставшиеся упрямо требовали, чтобы Огмунд, Халли, Гунни и Гринвульф были объявлены вне закона, и то же самое ждало меня, если я приму участие в распре.

– Ясно одно, – сказал Орм, – ты недолго оставался в стороне.

Токи печально кивнул и ответил, что предпочел бы не вмешиваться в этот спор, а жить в мире со своей женщиной, с которой они душа в душу со дня ее похищения. Но он не мог отказать друзьям в помощи, так как о нем пошла бы дурная слава. Поэтому Токи немедленно согласился принять участие в распре. Вскоре на свадьбе Гунни и его новой жены Токи постигло ужасное несчастье, стоившее жизни нескольким людям.

– Вы оба должны знать, – сказал он, – что, когда я расскажу вам о случившемся, вы можете смеяться сколько угодно, несмотря на то, что я уже убил многих, кто смеялся надо мной. Вечером на свадьбе я вышел во двор пьяный и заснул сидя, что часто случается на подобных праздниках. Там меня сзади ударили копьями двое, прятавшихся за отхожим местом. Проснувшись и протрезвев, я подскочил, уверенный, что ранен смертельно, – и, видимо, они тоже так подумали, потому что быстро убежали, довольно хохоча. Но они промахнулись, возможно, из-за слишком длинных древков у копий, и я отделался меньшей раной, чем ожидал. Так или иначе, мне пришлось долго валяться на животе в постели, и еще больше времени прошло, прежде чем я смог сидеть на скамье. Это было самое мерзкое и позорное событие в моей жизни, не сравнимое даже с пребыванием на галерах у Альманзора.

– Ты не нашел тех, кто тебя ранил? – спросил Орм.

– Нашел, – ответил Токи, – они не смогли держать язык за зубами и все рассказали женщинам. Так эта история разнеслась по всей округе. Их звали Альф и Стейнер – оба знатного рода и племянники Осура Хвастуна, кормчего на корабле Берси, бахвалившегося родством по матери с конунгом Альвом Женолюбом из Мэра. Я узнал об этом, еще лежа в постели, и поклялся не пить пива и не прикасаться к женщине, пока не убью их обоих. В это трудно поверить, но я сдержал клятву. Встав на ноги, я принялся их искать и настиг на берегу после рыбалки. Я чуть не заплакал от радости, увидев их, и мы сразились двое на одного. Бой продолжался, пока я не убил Стейнера. Второй бросился бежать, а я за ним. Мы неслись через поля и луга, холмы и пастбища в сторону дома его отца. Он бежал быстро, спасая шкуру, но мне нужна была его шкура, чтобы смыть позор и сдержать клятву. Недалеко от его дома, когда сердце стучало у меня в груди, я догнал его и разрубил голову до зубов на глазах у жнецов его отца, собиравших урожай. Никогда в жизни я не чувствовал себя так хорошо, глядя на него, лежащего у моих ног. Я вернулся домой с легким сердцем и пил пиво весь день, сказав своей женщине, что все беды миновали. Как оказалось, я ошибался.

– Какие же невзгоды могли постигнуть тебя после столь триумфальной расплаты с твоими недругами? – осведомился Орм.

– Окружающие, как друзья, так и недоброжелатели, – сумрачно промолвил Токи, – не могли позабыть, каким образом я получил свои увечья, и беспрестанно потешались надо мной. Я наивно полагал, что моя месть заставит их притихнуть, ведь я в бою лишил жизни двоих, но до их упрямых голов это никак не доходило. Не раз и не два мне приходилось отучать людей от привычки прикрывать рот рукой при моем появлении, но тщетно. Вскоре я осознал, что не могу вытерпеть даже самое невинное выражение лица, ибо мне чудилось, что за ним скрывается насмешка. Я сочинил прекрасные вирши об убийстве Альва и Стейнера, но вскоре обнаружил, что существуют три пасквиля, повествующие о том, как именно я был ранен. И каждый в доме хохочет до упаду, слушая их. Тогда я понял, что не могу жить с таким бесчестием, и, забрав свою супругу и все свое имущество, отправился через дремучие леса в Веренд, где у меня есть родня. Там я приобрел дом и обосновался, разбогатев на торговле мехами. У меня трое сыновей, подающих большие надежды, и дочь, за чью руку женихам придется не на шутку сражаться. Но никогда, до этого самого вечера, я не открывал никому истинную причину своего бегства из Листера. Лишь тебе, Орм, и тебе, маленький священник, я поведал все это, ибо уверен в вашей надежности и знаю, что вы не разболтаете это ни единой душе. Ибо в противном случае я снова стану объектом пересудов и насмешек. И это несмотря на то, что минуло уже четыре года.

Орм выразил восхищение рассказом Токи и заверил его, что ему нечего опасаться и что тайна останется нераскрытой.

– Мне было бы интересно послушать, – добавил он, – стихи, сложенные о тебе, но никто не станет с удовольствием повторять клевету, направленную против него.

Отец Вилибальд осушил свой кубок и заявил, что истории подобного рода, о битвах и зависти, мести и насмешках, не доставляют ему никакого удовольствия, вне зависимости от отношения к ним Орма.

– Ты должен быть уверен, Токи, – сказал он, – что я не стану распространять подобные слухи, ибо у меня есть дела поважнее, о которых следует рассказывать людям. Если бы ты был человеком, способным извлекать уроки из прошлого, то мог бы обратить этот опыт себе на пользу. За то небольшое время, что я видел тебя при дворе конунга Харальда, и из рассказов Орма я понял, что ты храбрый и бесстрашный человек, уверенный в себе и веселый духом. Но, вопреки всему, с тобой приключилась беда, которая позволила глупым людям смеяться над тобой, а ты тут же пал духом и струсил, так что тебе даже пришлось бежать из родных мест, как только ты понял, что не можешь заставить людей замолчать. Мы, христиане, более счастливы, ибо не заботимся о том, что о нас думают другие, нас заботит лишь мнение Бога. Я старый человек, и сил у меня не много, но тем не менее я сильнее тебя, ибо никто не может задеть меня насмешками, поскольку я не обращаю на них внимания. Тот, за чьей спиной Бог, не дрогнет от людского смеха – ухмылки и сплетни не причинят ему вреда.

– Мудрые слова, – произнес Орм, – и над ними стоит задуматься. Будь уверен, Токи, в маленькой голове этого священника больше мудрости, чем в наших больших головах, вместе взятых. Поэтому лучше всегда помнить его слова.

– Я смотрю, пиво начинает сказываться на вас обоих, – ответил Токи. – В трезвом состоянии вы бы не несли подобную чушь. Что, маленький священник, задумал обратить меня в христианство?

– Да, – невозмутимо ответил священник.

– Тогда ты поставил перед собой непосильную задачу, – сказал Токи, – которая принесет тебе больше мороки, чем все твои церковные обязанности.

– Нет ничего зазорного в том, чтобы стать христианином, – заметил Орм, – если учесть, что я уже пять лет как принял крещение и не стал менее веселым. Рука моя не ослабела, и у меня не было причин жаловаться на судьбу.

– Возможно, это и так, – сказал Токи. – Но ты не торговец мехами, как я. В этом краю ни один торговец не может позволить себе стать христианином, ибо тут же потеряет доверие своих покупателей. Жители Веренда скажут: «Если он предал своих богов, можно ли ему доверять в остальном?» Ради нашей дружбы я готов на многое, Орм и маленький священник, но на это я не пойду. К тому же моя жена сойдет с ума, узнав об этом, ибо она слывет ненавистницей христиан. Так что бесполезно пытаться обратить меня в новую веру. Хотя я и ваш друг и надеюсь им остаться.

Даже отец Вилибальд не нашелся, что ответить. Орм зевнул и заметил, что уже поздно и пора ложиться спать. Они тепло попрощались с Токи, возблагодарив судьбу за встречу и пообещав видеться чаще в будущем. Орм и отец Вилибальд направились к своим землянкам – вокруг царили тишина и спокойствие, луна освещала храпящих людей, над которыми поднимался дым от потухших костров. Но один из приближенных Орма не спал и поднял голову, когда они со священником подошли ближе.

– Здесь вам обоим послание, – сонно пробормотал он. – Посмотрите в этом мешке. Совы не умолкают с тех пор, как мне его передали. Я был у ручья, когда ко мне подошел человек из лагеря финнведенцев и спросил тебя, Орм. Я сказал, что ты ушел к людям из Веренда. Тогда он перебросил через ручей мешок так, что тот упал мне под ноги, и прокричал, что это дар для Орма из Гренинга и его длинноносого священника. Я спросил, что в мешке. Он ответил: «Кочан капусты», расхохотался и ушел. Вот этот мешок, я к нему не прикасался.

Мужчина положил мешок к ногам Орма, улегся и тут же уснул. Орм мрачно посмотрел на мешок, потом на священника – оба покачали головами.

– Не иначе как там что-нибудь дьявольское, – заключил отец Вилибальд.

Орм развязал веревки и вывалил содержимое мешка: две человеческие головы покатились по земле, и отец Вилибальд со стоном упал на колени.

– У них нет бород! – вскричал священник. – Служители Христа, убитые язычниками. Как может разум постичь волю Божью, когда подобные вещи позволяют торжествовать дьяволу?

Он пригляделся к головам и воздел руки к небу.

– Я знаю их! Я знаю их обоих! Это отец Себастьян, благочестивый и достойный человек, которого должен был освободить из рабства безумный магистр, но Господь освободил его и вознес на небеса к святым мученикам. А это брат Нитард из Реймса, который одно время находился при дворе конунга Харальда вместе с епископом Поппо. Он отправился в Сконе, и с тех пор мы о нем ничего не слышали. Вероятно, он тоже стал рабом. Я узнаю его по уху – он всегда с особым рвением и усердием отстаивал истинную веру, и однажды, при дворе императора, один из монахов императрицы Теофании, родом из Константинополя – того города, который норманны называют Миклагард, откусил ему ухо во время спора о природе Святого Духа. Отец Нитард всегда говорил, что поплатился ухом за борьбу с ересью и что готов сложить голову в борьбе с язычеством. Его обет исполнился.

– Если он этого хотел, – сказал Орм, – не стоит его оплакивать. Хотя я думаю, что финнведенцы сделали это не по его просьбе, какой бы благочестивой она ни была. Они сделали это, чтобы унизить и огорчить нас. Это наша награда за то, что мы окрестили Остена с его приспешниками и отпустили их с миром, вместо того чтобы убить, когда это было в нашей власти.

– Добрый поступок всегда останется добрым, и глупо раскаиваться в нем, – ответил отец Вилибальд, – что бы он за собой ни повлек. Эти головы святых я похороню рядом с церковью, ибо от них исходит сила.

– От них исходит зловоние, – мрачно сказал Орм, – но, возможно, ты прав.

Затем по просьбе отца Вилибальда Орм набил мешок травой и листьями и осторожно поместил туда обе головы.

Глава двенадцатая. Тинг у камня Краки

На рассвете следующего дня из каждого пограничного округа – Веренда, Геинге и Финнведена – было выбрано по двенадцать представителей. Эти люди собрались в месте, традиционно отведенном для подобных встреч, и расселись полукругом, обратив взоры к камню. Остальная часть населения, выстроившись за ними, скандировала имена избранных, тех, кто должен был внимательно слушать слова мудрейших. В центре полукруга расположились двенадцать представителей Веренда, и их вождь, Угги Косноязыкий, сын Уара, первым поднялся, чтобы обратиться к собравшимся. Он отличался преклонным возрастом, и в Веренде его единогласно признавали мудрейшим из мужей. Хотя речь давалась ему с трудом, а слова звучали невнятно, все считали это признаком глубокомыслия. Ходили слухи, что еще в юности он выделялся своей мудростью, проводя все три дня Тинга в молчаливом созерцании, лишь изредка кивая в знак согласия. Угги приблизился к камню, повернулся лицом к народу и произнес:

– Здесь собрались мудрые люди – самые мудрые из Веренда, Геинге и Финнведена, согласно древнему обычаю предков. И это добрый знак. Я приветствую всех и призываю к принятию мирных решений. Чем разумнее будет ваш суд, тем лучше для всех нас. Мы собрались для разговора о мире, но мысли людей часто расходятся. Я как старый и опытный человек убежден, что мир – это благо. Он лучше раздора, пожаров и кровопролития. Мир между нами длится уже три года, и это не принесло вреда; и не принесет, если мир продолжится. Те, у кого есть жалобы, будут услышаны: их обиды будут рассмотрены. Те, кто жаждут убивать друг друга, могут сделать это здесь, у камня, ибо таков закон и древний обычай Тинга. Но мир – превыше всего.

Когда Угги закончил говорить, жители Веренда остались довольны речью своего вождя и горды его мудростью. Затем поднялся вождь Геинге, Сони Зоркий, настолько старый, что двое человек бросились к нему, чтобы помочь встать. Однако он сердито оттолкнул их, проворно заковылял к камню и оказался рядом с Угги. Это был высокий и сухопарый старик, согбенный годами, с длинным носом и редкой бородой. Несмотря на солнечный день позднего лета, Сони был одет в кожаный плащ до колен и толстую шапку из лисьего меха. Он славился своей мудростью и пользовался большим уважением с тех пор, как кто-либо мог себя помнить. Прозорливость Сони была легендарной: он находил спрятанные сокровища, предвидел будущее и мог предсказать неудачу. Кроме того, он был женат семь раз, имел двадцать три сына и одиннадцать дочерей. Говорили, что он не успокоится, пока у него не родится двойная дюжина сыновей, за что его восхваляли и боготворили в Геинге. Сони также призвал собрание к миру и искусно говорил о благородных намерениях народа Геинге, доказывая это тем, что за последние четыре года они не совершили ни одного набега на Веренд или Финнведен.

– Невежественные чужаки, – продолжал он, – могут ошибочно принять наше спокойствие за слабость и безделье. Но они глубоко заблуждаются, ибо мы не менее наших предков готовы сражаться копьем и мечом с теми, кто желает нам зла. Ошибаются и те, кто полагает, что мы предлагаем мир из-за благоприятного года: богатого урожая, пышных пастбищ и отсутствия болезней у скота. Воины Геинге одинаково отважны и горды как в сытости, так и в голоде. Истинная причина, – пояснил он, – заключается в том, что в Геинге правят мудрые и опытные люди, к советам которых все прислушиваются. Пока есть такие люди, к чьему мнению прислушиваются, – заключил он, – мы будем процветать. Но с годами число мудрецов уменьшается, и, по моему мнению, осталось всего двое, на чье суждение можно положиться: это Угги и я. Поэтому важно, чтобы вы, молодые представители, внимательно слушали наши слова и набирались мудрости, которой вам пока недостает. Ибо молодому человеку полезно слушать старика и осознавать, как мало он еще понимает.

К ним у камня присоединился третий – вождь Финнведена, Олаф Летняя Пташка. Он уже пользовался большой славой и почетом, несмотря на молодость. Олаф Летняя Пташка был прекрасно сложен, смугл и обладал гордым и пронзительным взглядом. Он побывал на Востоке, служил и у князя в Киеве, и у императора Миклагарда, и вернулся домой с богатой добычей. Прозвище Летняя Пташка он получил за свои роскошные и яркие наряды. Сам он был очень доволен этим прозвищем. Все жители Финнведена, как избранные, так и остальные, восторженно загудели, когда он взошел на холм, словно настоящий предводитель. А когда Олаф Летняя Пташка занял место рядом с двумя вождями, разница между ним и остальными стала очевидной: он был одет в зеленый плащ, вышитый золотой нитью, и сияющий шлем, покрытый серебром. Призвав собрание к миру, как и остальные, он сказал, что его доверие к мудрости стариков, возможно, преувеличено. Он считает, что мудрость можно найти и в головах молодых, и многие даже думают, что она чаще всего обитает именно там. Он согласен с Угги и Сони в том, что мир – это хорошо. Но все должны помнить, что сейчас сохранять мир становится все труднее.

– Главная причина, – сказал он, – кроется в той смуте, которую повсюду распространяют злые и коварные люди – христиане. Поверьте, – продолжал Олаф Летняя Пташка, – когда я говорю о христианах, я знаю, о чем говорю. Всем вам известно, что я пять лет провел в Миклагарде и служил там двум императорам – Василию и Константину. Там я видел, как ведут себя христиане в гневе, как они вымещают злобу друг на друге. Они отрывают уши и носы острыми клещами за малейшие провинности, а иногда оскопляют друг друга в отместку. Их девушки, особенно красивые, заточены в каменные дома – им запрещено общаться с людьми. А если женщина не подчинится, ее замуровывают в стену, где она и умирает. Иногда христиане недовольны императором или его указами, тогда они похищают его и его сыновей, выжигают им глаза раскаленным железом и отпускают слепыми. И все это они делают во славу христианства, ибо считают, что искалечить человека – меньшее преступление, чем убить его, из чего вы сами можете сделать вывод, что это за люди. Если они так поступают друг с другом, то что они сделают с нами, нехристианами, если станут достаточно сильными, чтобы напасть на нас? Поэтому мы должны остерегаться этой напасти, которая крепнет с каждым днем и может однажды нас задушить. Разве вы не видели, как только вчера ночью христианский священник пробрался к камню и совершил убийство на глазах у женщин из Веренда? Его привезли с собой люди из Геинге – возможно, именно для того, чтобы он совершил это злодеяние. Но, конечно, это дело им предстоит решать с жителями Веренда, и оно не касается финнведенцев, но было бы хорошо, чтобы Тинг постановил, что каждый священник, появляющийся в Геинге, Веренде или Финнведене, должен быть убит, а не оставлен рабом. Ибо только тогда он не сможет заниматься своим колдовством. Иначе может случиться беда и возникнут раздоры.

Так говорил Олаф Летняя Пташка, и многие задумчиво кивали, слушая его слова. Он и два других вождя уселись на предводительские камни на травянистом склоне у камня Краки, и Тинг начался. По обычаю, в первую очередь рассматривались те распри, события или споры, которые произошли непосредственно на месте Тинга, поэтому сначала обсуждали инцидент с магистром. Угги потребовал выкуп за смерть Стюркара и хотел знать, кому принадлежит священник и зачем его привезли на Тинг. Орм, один из двенадцати избранных от Геинге, поднялся и ответил, что можно считать, что священник принадлежит ему, хотя он не раб, а свободный человек.

– Долго придется искать, – добавил он, – более мирного человека. У него нет склонности к насилию; все, что он умеет, – это читать рукописи, петь и завоевывать любовь женщин. А приехал он сюда с поручением, которое после случившегося ему не суждено выполнить.

Затем Орм рассказал о магистре и его миссии – о том, как он был послан из Хедебю, чтобы обменяться на священника, который был рабом у финнведенцев, но которого те убили.

– Об этом, – сказал он, – мы поговорим позже. Но пусть свидетель расскажет, как был убит Стюркар. Что касается меня, я не думаю, что священник способен убить взрослого мужчину.

Сони Зоркий согласился с тем, что свидетели должны быть выслушаны.

– Какое бы решение ни принял Тинг, – добавил он, – оно не должно привести к битве между людьми из Геинге и людьми из Финнведена. Ты, Угги, должен сам разобраться в этом деле. Этот человек – чужеземец и к тому же христианин, так что он мало потеряет от твоего решения. Но ты не можешь требовать выкуп от людей из Геинге, ибо это деяние совершил не наш земляк.

Свидетельские показания были собраны: многие подтвердили, что видели, как Стюркар упал с возвышения, однако никто не мог утверждать, что ему был нанесен удар спереди. Даже Токи, сын Серой Чайки, который находился поблизости, среди женщин, и первым прибыл на место происшествия, не имел информации о подобном. Он заявил, что крест, который священник держал в руках, был сделан из слишком хрупкого материала, чтобы быть орудием убийства или испугать такого опытного человека, как Стюркар.

– Я думаю, – заключил Токи, – старик просто потерял равновесие и сломал шею. Но женщины, вероятно, знают больше, поскольку они были свидетелями всего произошедшего, нужно только добиться от них правдивых показаний.

Угги долго обдумывал услышанное. В итоге он решил, что необходимо выслушать женщин.

– Согласно древнему обычаю, – произнес он, – женщины имеют право давать показания. Мы стараемся избегать этого, поскольку мужчина, стремящийся к истине, подобен тому, кто ищет кукушку в глухом лесу, а женщина в поисках правды подобна мужчине, который ищет эхо от голоса кукушки в том же лесу. Но в данном случае только женщины ясно видели, что произошло. А убийство священника на священной земле – это серьезное дело, требующее тщательного рассмотрения. Пусть женщины дадут показания.

Свидетельницы не заставили себя долго ждать. Молодые женщины, танцевавшие вокруг камня, и пожилые, помогавшие в проведении обряда, появились в самых красивых нарядах и украшениях: браслетах, ожерельях, кольцах и разноцветных платках. Поначалу они смущались, стоя между законоговорителями и полукругом избранных мужчин. Рядом с ними стоял и магистр, пребывавший в подавленном состоянии: его руки были связаны, а на шее висела веревка, которую держали старые женщины, как они держали козлов у камня накануне вечером. Громкий смех прокатился по собранию, когда все это увидели. Угги опустил голову, почесал за ухом и тревожно посмотрел на женщин. Затем он приказал им рассказать правду о смерти Стюркара: убил ли его пленник.

– Было бы хорошо, – добавил он, – если бы два или три свидетеля не говорили одновременно.

Сначала женщины как будто боялись своих собственных голосов, перешептываясь друг с другом, и было сложно заставить их говорить громче. Но вскоре их успокоили, и они начали говорить четко. По их словам, пленник подошел к камню и закричал. Затем он ударил Стюркара крестом по голове, отчего тот тоже закричал, после чего магистр ткнул Стюркара крестом в живот, и тот упал с камня. Все свидетели подтвердили это, но некоторые говорили, что поп ударил один раз, а другие – дважды, и вскоре женщины начали спорить друг с другом. Услышав эти показания, магистр побледнел от ужаса и, изумленно воздев связанные руки к небу, закричал: «Нет! Нет!» – но никто не стал его слушать, а старые женщины потянули за веревку, чтобы он замолчал.

Угги заметил, что показания довольно подробные, хотя, когда так много женщин говорят одно и то же, это вызывает сомнения.

– Неважно, сколько раз ударил убийца. Перед нами, – сказал он, – явное убийство, совершенное священником на священной земле. Это преступление, – продолжал Угги, – издревле считается самым отвратительным и случается так редко, что многие всю жизнь присутствуют на Тинге, но им ни разу не приходилось выносить решение по такому ужасному делу. Наказание, назначенное за такое преступление, известно, я думаю, лишь двоим: Сони и мне. Ну, может быть, еще Олаф, который считает себя самым мудрым, тоже знает о нем.

Было заметно, что Олаф Летняя Пташка остался недоволен этими словами. Тем не менее он смело заявил, что виновного следует повесить за ноги на самую нижнюю ветку дерева так, чтобы его голова оказалась в муравейнике. О таком наказании он слышал от стариков. Угги и Сони были довольны, услышав его слова.

– Нельзя было ожидать, что ты дашь верный ответ, – заметил Угги, – ибо ты еще слишком молод. Чтобы стать мудрым, нужно прожить дольше, чем ты думаешь. Подходящее наказание за подобное преступление следующее: виновный должен быть подвешен на Игг, как в древние времена называли нашего праотца Одина. А теперь пусть Сони расскажет, как именно это должно быть сделано.

– Нужно найти двадцать копий, – сказал Сони, – с неповрежденными древками, и на каждое копье, прямо под наконечником, нужно прикрепить кусочки креста. Затем копья нужно воткнуть в землю наполовину, рядом друг с другом, наконечниками вверх. На них и сбрасывают убийцу, и он должен там оставаться, пока его кости не упадут на землю.

– Таков закон, – произнес Угги. – Ты только забыл упомянуть, что на копья его нужно сбросить спиной, чтобы лицом он был обращен к небу.

По собранию пронесся довольный шепот, когда все узнали о столь древней и редкой пытке, которую никто никогда не видел. Магистр к тому времени успокоился и стоял с закрытыми глазами, что-то бормоча. Женщины же отреагировали гораздо более бурно: они закричали, что это слишком жестокое наказание, и они не хотели, чтобы так получилось, когда давали показания. А две из участниц обряда, состоявшие в родстве с Угги, протиснулись к нему сквозь толпу, назвали его старым дураком и спросили, почему он не рассказал о таком наказании до того, как они выступили в качестве свидетелей. Женщины заявили, что дали показания, которые он слышал, чтобы спасти жизнь попу, который им понравился и который гораздо могущественнее Стюркара. Они лишь боялись, что его оправдают, отпустят на свободу и он вернется в Геинге. Самой яростной была старая женщина, приходившаяся Стюркару племянницей, – ей удалось утихомирить остальных, и над толпой звучал только ее голос. Она была большой и грузной и тряслась от ярости, когда предстала перед Угги, заявив, что в Веренде ни одно решение не принимается без участия женщин, а мнение стариков вообще никого не интересует.

– Я нянчила этого Стюркара, этого тролля, много лет! – вопила она. – И жила этим. Что мне делать теперь, когда он умер? Ты меня слышишь, дурачок горбатый? Другой жрец, молодой, красивый, мудрый и сговорчивый, пришел и убил его, и никто не станет отрицать, что это давно нужно было сделать. Бросить этого юношу на копья? А я говорю, что он будет поручен мне, чтобы заменить того жреца, которого я потеряла. Он – хороший жрец, и когда танцы вокруг камня были окончены, он исполнил еще кое-какие обряды, к нашему всеобщему удовлетворению. Через девять месяцев весь Веренд сможет убедиться в силе и могуществе его колдовских чар. Многие нуждаются в услугах такого жреца, и все, кто к нему приходит, будут приносить дары – так я восполню свою потерю, кем бы он мне ни приходился, мужем или рабом. Чего вы добьетесь, бросив его на копья? Лучше вам самим сесть на них! Годы и познание законов лишили вас рассудка. Он – мой, и это будет платой за убийство, которое он совершил, ты слышишь?

Женщина потрясла кулаком перед носом Угги и едва не плюнула ему в лицо.

– Она права! Она права! Катла права! – кричали женщины. – Отдайте его нам вместо Стюркара! Нам нужен жрец!

Угги замахал руками и попытался перекричать их. Олаф Летняя Пташка чуть не упал с камня со смеху, видя замешательство мудреца. Сони Зоркий поднялся со своего места и заговорил голосом, который заставил всех замолчать.

– Мир был объявлен на этом собрании. Терпение к женщинам – признак мудрого человека. Было бы плохо, если бы мы нарушили мир, и особенно плохо это было бы для вас, женщины. Ибо мы можем приказать высечь вас на этом собрании березовыми или ореховыми прутьями, что стало бы большим позором для вас и ваших мужей. В таком случае все мужчины смеялись бы над вами всю жизнь, и я полагаю, вы этого не хотите. Поэтому прекратите ваши визги и брань. Но один вопрос я задам вам, прежде чем вы покинете это место: ударил ли поп Стюркара?

Женщины утихли. Они ответили хором, что тот даже не прикасался к Стюркару, а лишь что-то прокричал и поднял свой крест, отчего старик упал и умер. Это, заявили они, истинная правда, которую они могли бы сказать сразу, если бы знали, к чему это приведет. Женщинам во главе с Катлой было приказано удалиться, в то время как Угги и его двенадцать земляков обсуждали подходящее решение. Некоторые считали, что попа следует убить, поскольку нет сомнений в том, что он навел порчу на Стюркара и лишил его жизни колдовством. Остальные возражали, полагая, что человека, способного сглазить и убить Стюркара, разумнее сохранить, ибо он наверняка сможет оказывать влияние на женщин. Кроме того, были приняты во внимание слова старухи, так как она была права в том, что с геингцев нельзя требовать возмещения ущерба за потерю ее мужчины.

В итоге Угги вынес решение: Катла должна удерживать попа в неволе до следующего Тинга. Сони и все остальные согласились, что это справедливо.

– Я бы лучше не смог придумать, – признался Орм отцу Вилибальду позже. – С ней ему будет спокойно.

– Магистр и так желал стать рабом у смоландцев, несмотря на свою слабость, – ответил отец Вилибальд. – Возможно, божественное провидение направило его той ночью, чтобы изобличить языческого жреца и его мерзкие планы. Может, теперь он совершит благое дело.

– Возможно, – ответил Орм. – Но главное, что мы от него избавились. Воин-викинг имеет право на связь с женщинами, даже чужими. Но когда служитель Христа одним взглядом лишает женщин стыда, это недопустимо.

– У него будет шанс искупить вину в руках Катлы, – сказал отец Вилибальд. – Я бы предпочел клетку со львами и Даниилом, историю которого ты знаешь. Но такова воля Божья.

– Надеюсь, – сказал Орм, – она и дальше будет совпадать с нашими желаниями.

Тинг длился четыре дня, и было решено много вопросов. Все восхваляли мудрость Угги и Сони, кроме тех, кого решения не устраивали. Олаф Летняя Пташка, несмотря на молодость, проявил себя как опытный и проницательный муж, так что Угги признал: со временем он станет очень мудрым. Когда возникали трудности и стороны не могли договориться, призывался третий законоговоритель, как того требовал древний обычай. Дважды Олаф Летняя Пташка выносил решение в спорах между верендцами и геингцами, заслужив всеобщее уважение. Пока все шло хорошо, но порой некоторые участники Тинга выражали нетерпение: интересных поединков не предвиделось.

Один поединок все же был объявлен на второй день Тинга, из-за спора о краже лошадей между геингцами и финнведенцами. Свидетелей не было, а обе стороны были упрямы и хорошо знали закон. Но когда противники сошлись, они оказались столь неопытными, что сразу же поразили друг друга мечами и упали замертво, подобно расколотому надвое полену, что никому не доставило удовольствия. На лицах читалось разочарование: Тинг начинал казаться скучным.

На третий день все оживились, так как на рассмотрение вынесли сложное дело с непредсказуемым исходом: два знатных верендца, Аскман и Глум, заявили о двойной краже женщин. У них похитили дочерей, прекрасных девушек в расцвете сил, охотники на выдр из Геинге, из дикой восточной части страны, у брода Великого Быка. Имена воров были известны: Агни из Слевена, сын Кольбьерна, погибшего в огне, и Слатти, известный как Слатти Лиса, племянник Гудмунда с Совиной Горы, одного из двенадцати представителей Геинге. Кража произошла год назад, и девушки все еще находились у похитителей. Аскман и Глум требовали тройной выкуп за каждую девушку, считая это справедливой платой за оскорбление, нанесенное Гудне Вдове, сестре Глума, которая была с девушками в момент похищения и была так напугана, что долго не могла прийти в себя.

Добрую вдову, как пояснили они, привезли на Тинг. Она всем известна своей честностью, и после того, как все убедятся, что к ней вернулся рассудок, ее нужно выслушать как лучшего свидетеля. Гудне Вдова выступила вперед, выглядя властно и внушительно, но не отталкивающе. Она ясно и искренне рассказала, как все произошло: они с девушками отправились в ту глушь собирать редкие целебные травы. Они зашли дальше, чем планировали, и внезапно разразилась ужасная буря с громом, градом и ливнем. Испуганные и промокшие, они заблудились и нашли пещеру, где и укрылись. Там они замерзли, проголодались и устали. В пещере уже находились двое мужчин, охотников, которые жили там, когда ставили ловушки на выдр. Но они не вызвали опасений – радушно приняли девушек и вдову, освободили место у огня, дали еды и горячего пива. Они оставались там, пока буря не утихла ночью. Вдова переживала за девушек, потому что мужчины были в веселом расположении духа и говорили, что им давно не доводилось видеть женщин. Охотники щедро угощали их пивом из бочонка, который хранили в пещере, и девушки быстро захмелели. Вдова попросила объяснить им дорогу домой, и они сделали это, но слишком близко сидели к девушкам и проверяли, высохла ли на них одежда. Затем Слатти Лиса взял две палочки и предложил девушкам тянуть жребий, чтобы решить, с кем они будут спать. Вдова возмутилась и заявила, что девушки уйдут домой, несмотря на темноту. Сама же она из-за болей в спине останется в пещере.

– Я сказала это, – добавила она, – думая, что мужчины оставят девушек в покое, если я останусь с ними. Я была готова на это ради девушек, так как все, что они сделают со мной, будет не так страшно, как то, что они сделают с ними. Но вместо этого мужчины разозлились, оскорбили меня и вышвырнули из пещеры, сказав, что, если я не уйду, они будут преследовать меня стрелами. Целую ночь я блуждала по лесу, боясь диких зверей и призраков. Когда я добралась до дома, я рассказала все, и люди отправились к пещере, но она была пуста: мужчин, девушек и шкур выдр не было. После этого я долго болела.

Гудне Вдова закончила свой рассказ в слезах. Затем поднялся Гудмунд с Совиной Горы и заявил, что будет представлять дело от имени молодых людей. Он лучше подбирает слова и слышал другое изложение событий: от Агни из Слевена и Слатти, а затем от молодой женщины. Что касается речи Гудне Вдовы, то многое в ней правда, но многое и ложь. Слатти и Агни говорят, что пережидали в пещере бурю, когда услышали стоны. Слатти выглянул и увидел трех женщин под дождем, накрывших головы юбками. Сначала он испугался, думая, что это тролли, а женщины подумали то же самое, увидев мужскую голову из скалы. Все закричали от ужаса, но, поняв, что это простые смертные, он успокоил женщин. Они зашли в пещеру и сели у огня. Девушки были утомлены и плакали, но вдова была спокойна и не спускала глаз с мужчин, суша одежду. Вдова потребовала растереть ей спину и согреть шкурками выдр. Затем, выпив горячее пиво, она сняла почти всю одежду, объяснив это желанием почувствовать жар. Агни и Слатти знали, о чем думала вдова. И когда она предложила девушкам пойти спать в угол, а сама сказала, что останется присматривать, мужчины обменялись понимающими взглядами.

И Агни, и Слатти заверяли, что охотно бы помогли вдове, если бы она пришла одна. Однако им казалось предосудительным делить вдову, когда присутствовали две красивые девушки, желающие развлечений не меньше ее. Поступив иначе, они стали бы посмешищем для любого, кому рассказали бы об этом. Поэтому охотники уселись рядом с девушками, дружелюбно заговорили с ними и помогли согреть ноги у костра. К тому времени девушки развеселились, согревшись едой и питьем. Тем не менее они были застенчивы и почти не разговаривали, что вызвало уважение охотников, убедившихся в их скромности и воспитании. Девушки так приглянулись мужчинам, что те решили тянуть жребий, чтобы избежать споров. Но вдова, все более беспокоясь из-за отсутствия внимания, вскочила и завизжала, требуя, чтобы девушки немедленно шли домой, иначе случится нечто ужасное. Она утверждала, что они молоды и могут дойти за ночь, а ей придется просить приюта до утра из-за усталости и болей в спине. Это предложение изумило охотников, и они спросили, не собирается ли вдова убить девушек в лесу, где скрывается нечисть. Подобной жестокости они никогда не видели и решили защитить девушек от безумных прихотей вдовы. Охотники решили выгнать ее из пещеры, опасаясь за свою безопасность во время сна.

Итак, мужчины велели вдове уйти. Она была сильна, как бык, и вряд ли пострадала бы в лесу, ибо даже звери бежали бы от нее. Охотники схватили женщину, вытащили наружу и выбросили ее одежду из пещеры. На следующее утро они решили уйти, и девушки согласились сопровождать их, помогая нести силки и шкуры.

На Тинге свидетели подтвердили эти слова, услышанные от девушек.

– Эти молодые женщины вышли замуж за Агни и Слатти и довольны своими мужьями, у них уже есть дети. Я не думаю, что это можно назвать похищением. Парни дважды спасли девушкам жизнь: сначала приютив в пещере, а затем защитив от вдовы. Поэтому они охотно заплатят обычный выкуп, – заключил Гудмунд.

Его слова были одобрены людьми из Геинге, но жители Веренда остались непреклонны. Аскман и Глум утверждали, что похищение вдовы обошлось бы дешевле, чем похищение девственниц. Защита Гудмунда неубедительна, а вдова Гудне заслуживает компенсации за унижения, причиненные охотниками. Они не признают ее безумие, а готовы принять столько, сколько будет предложено за дочерей, но не собираются торговаться.

Были выслушаны свидетели с обеих сторон: те, кто слышал рассказ девушек, и те, к кому обращалась Гудне Вдова. Угги и Сони согласились, что дело сложное. В ожидании захватывающего поединка между четырьмя противниками собрание замерло в любопытстве. Угги предложил Сони разрешить дело как более мудрому и близкому другу. Но не убедив свою половину, призвали третьего судью – Олафа Летнюю Пташку.

Он заявил, что эта честь не принесет ему радости, ибо исход дела повлечет за собой ненависть и оскорбления. Сначала Олаф Летняя Пташка предложил компромисс – двойной выкуп вместо тройного. Но ни Геинге, ни Веренда не согласились. Гудмунд сказал, что Слатти беден из-за низкой цены на шкуры бобров и выдр, а Агни из Слевена потерял наследство после пожара. Максимум, что они могут предложить, – обычный свадебный выкуп при поддержке друзей и родичей. Жители Веренда считали претензии Аскмана и Глума разумными, ибо они издавна чтили своих женщин и не позволят безнаказанно увозить девушек в лес. Некоторые предлагали решить дело в поединке, полагая, что Аскман и Глум одержат победу, несмотря на возраст. Споры продолжались долго, но Сони и Угги не поддержали идею поединка.

– Никто не может обвинить женщин в этом деле. Было бы плохо лишать девушек либо мужей, либо отцов, – сказал Угги.

– Чтобы прийти к единогласному решению, необходимо выяснить, было ли совершено похищение, – заметил Олаф Летняя Пташка.

Угги ответил, что не сомневается в похищении. Слова о добровольном уходе девушек не оправдывают произошедшее, ибо они провели ночь с мужчинами, а каждый знает, что девушка готова быть с тем, с кем разделила ложе, особенно если он был первым.

Сони долго колебался, прежде чем вынести решение:

– Законоговоритель должен говорить правду, даже если она противоречит воле земляков. Было совершено похищение, ибо, выгнав вдову, охотники силой лишили девушек ее защиты.

Многие жители Геинге возмутились, но признали мудрость Сони.

– Хотя бы в этом мы согласны, – сказал Олаф Летняя Пташка. – Я тоже считаю, что было похищение. Нужно выплатить большую плату, а не просто свадебный выкуп. Но мы далеки от завершения дела, если мужья не хотят платить двойной выкуп, а отцы не хотят его принять. Верендцы имеют право отстаивать свои требования.

Орм, до этого молчавший, спросил, какова цена свадебного выкупа в быках или шкурах и как желают верендцы получить плату.

Угги ответил:

– Верендцы издавна выплачивают свадебный выкуп шкурами – тридцать шесть шкур куницы за молодую, сильную и здоровую дочь хорошего крестьянина. Это должны быть добротные зимние шкуры без прорех. Можно заплатить тридцать шкур бобра, при этом невесте не полагается приданого, кроме одежды, льняной рубашки на первую ночь, гребня, трех иголок и ножниц. Тройной выкуп – восемнадцать дюжин шкур куниц или пятнадцать дюжин шкур бобров. Подсчитать, сколько это стоит серебром, мне не под силу.

Более опытные в подсчетах земляки Угги, в том числе Токи, сын Серой Чайки, помогли ему. Они объявили, что тройной свадебный выкуп составляет семь марок серебра с четвертью. Гудмунд с Совиной Горы разразился смехом, услышав эту сумму.

– Ни за что! – взревел он. – Этого я не допущу. Вы меня за безумца держите? Пускай сражаются – любой исход поединка будет выгоднее.

Из толпы раздались возгласы поддержки: «Пусть дерутся!» Орм снова поднялся и объявил, что нашел решение, которое удовлетворит всех, ведь он присоединяется к противникам поединка.

– Гудмунд прав, – произнес он, – когда утверждает, что семь марок с четвертью – деньги немалые. Не многие из вас держали в руках такое богатство. Разве что те, кто ходил в походы с викингами к франкам, или присутствовал при разделе добычи у моего господина Альманзора, или получал деньги от короля Этельреда в Англии, или служил у императора Миклагарда. Но если мы возьмем треть от этой суммы, получится две марки и треть. Добавим к этому еще одну двенадцатую марки, а если треть разделить надвое, то выйдет одна марка и седьмая часть. Плюс одна двадцать четвертая марки. Нам известно, что Агни и Слатти готовы заплатить стандартный свадебный выкуп. Значит, не хватает двух шестых от всей суммы. Мне кажется, родственникам и соседям этих молодых ничего не стоит добавить недостающее. Я знаю Гудмунда с Совиной Горы и сомневаюсь, что он менее щедр, чем остальные. Одна марка и одна седьмая, да еще одна двадцать четвертая не разорят его, пусть даже он не самый богатый помощник. Уверен, что и среди остальных найдутся желающие помочь Слатти, то же самое сделают и родственники Агни. Если они заплатят, то у нас будет четыре шестых от суммы, останется лишь найти треть. Полагаю, среди двенадцати избранных найдутся те, кто готов заплатить, чтобы сохранить добрые отношения с соседями и свое доброе имя. Хотел бы я быть богаче, но как есть, свою долю я внесу. Если еще трое-четверо последуют моему примеру, недостающая треть будет собрана и дело уладится ко всеобщему удовольствию.

Орм закончил говорить и сел, а представители всех областей переглянулись и одобрительно зашептались. Сони Зоркий высказался первым:

– Радостно осознавать, что мудрость останется в приграничных землях и после моей смерти и смерти Угги. Орм из Гренинга, несмотря на молодость, ты сказал мудрые слова. Я не просто одобряю твое предложение, я сам заплачу недостающую часть трети от общей суммы. Кого-то это удивит, ведь всем известно, сколько у меня детей и как я им помогаю, но в многодетности есть и преимущество: даже если я внесу четверть этой трети, я себе это позволю, ведь соберу необходимую сумму со своих шестнадцати взрослых сыновей, которые промышляют в лесу. Пусть каждый из них отдаст по две шкуры, и я заплачу свою долю, да еще и останется на собственные нужды. Я готов помочь Агни из Слевена, потому что его мать была двоюродной сестрой моей четвертой жены. Но не молчите, и пусть каждый, кто хочет ко мне присоединиться, скажет об этом открыто и прославится на этом собрании.

Токи, сын Серой Чайки, поднялся и объявил, что не привык скупиться, когда другие проявляют щедрость.

– Говорю это, – добавил он, – хотя я всего лишь торговец шкурами. И меня, увы, часто обдирают – у меня не много добра, но мне большего и не нужно. Некоторые из вас знают это, ведь я платил хорошие деньги за плохие шкуры, но мне хватит, чтобы присоединиться к Орму и Сони, сколько бы они ни дали.

Угги Косноязыкий начал заикаться и запинаться, как это обычно с ним бывало, когда он волновался. Наконец он выдавил из себя, что это решение прославит жителей Геинге и Веренда, и он даст столько же, сколько и предыдущие ораторы. Два жителя Геинге, Черный Грим и Туркиль Волосатые Уши, выкрикнули, что не позволят верендцам превзойти их в щедрости и тоже присоединяются. Олаф Летняя Пташка заявил, что не видит причины, по которой кто-то другой должен прославиться, поэтому он готов дать вдвое больше, чем кто-либо.

– Вот мой шлем, – добавил он. – Складывайте все сюда, а Токи, сын Серой Чайки, раз уж он купец, пусть взвешивает деньги, чтобы не было ошибки.

Токи послал раба за весами, и все больше людей из Геинге и Веренда изъявляли желание внести свою лепту, понимая, что могут дешево купить себе славу, ведь чем больше участников, тем меньше доля каждого. Но Олаф Летняя Пташка напомнил, что Гудмунд с Совиной Горы еще не объявил, сколько готов внести он и его родственники. Гудмунд поднялся со своего места и смущенно заявил, что над этим вопросом нужно хорошенько подумать, ведь шестая часть общей суммы – это для него и его родичей немало.

– Никто не назовет меня скрягой, – сказал он, – но я всего лишь бедный крестьянин, и Орм из Гренинга ошибается, полагая, что я кто-то другой. В моем доме мало серебра, да и у остальных родственников Слатти, думаю, немного. Эта ноша для нас слишком тяжела, но если нас попросят внести половину шестой части, то, думаю, мы все вместе сможем наскрести нужную сумму. Здесь столько богатых и известных людей, чьи кошельки набиты серебром, вам ничего не стоит добавить оставшуюся половину шестой части к уже обещанной трети. Сделайте это – и ваша слава возрастет, а меня вы избавите от нищеты.

Услышав это, законоведы, избранные представители и остальные участники Тинга разразились хохотом, ведь всем было известно, что богатство Гудмунда превосходила лишь его скупость. Поняв, что поддержки ему не найти, он наконец уступил, и два человека, представлявшие родичей Агни, пообещали, что их доля будет выплачена.

– Лучше, – сказал Сони Гудмунду, – если ты соберешь деньги прямо сейчас, пока здесь столько твоих родственников и друзей, а я займусь сбором денег с родных Агни.

К этому времени Токи принесли весы, и он попытался подсчитать, сколько должен заплатить каждый желающий.

– Тринадцать человек вызвались участвовать, – сказал он, – каждый вносит равную сумму, кроме Олафа Летней Пташки, который внесет вдвое больше. Получается четырнадцать долей, которые нужно подсчитать. Непросто сразу сообразить, чему равна одна четырнадцатая от трети, семи и четверти марки серебра. Думаю, что даже самые умные торговцы из Готланда не сразу скажут. Но находчивый человек всегда найдет выход, и если мы переведем все в шкуры, то все станет ясно. Итак, одна четырнадцатая от шести дюжин куньих шкур – это одна седьмая от трех дюжин, и каждую долю следует считать по верхней шкуре, ведь она всегда немного теряет в весе, что я знаю по опыту. По моим расчетам, каждый должен выплатить сумму, эквивалентную шести куньим шкурам – плата небольшая, но почетная. Вот весы, вот гирьки – все желающие могут их проверить, прежде чем я начну взвешивать.

Знатоки, сведущие в подобных вопросах, решили провести скрупулезную проверку, поскольку ушлые торговцы нередко прибегали к хитростям, недовешивая товар на весах. Однако проверить весы можно было только на практике. Когда же несколько человек выразили сомнения в их точности, Токи незамедлительно заявил о своей готовности сразиться с любым, кто усомнится в их верности.

– Такова суть купеческого дела, – провозгласил он, – отстаивать честность своих весов в бою. А тот, кто страшится этого, вызывает подозрения, и с ним лучше не иметь дел.

– Никакой дуэли из-за весов не будет, – отрезал Угги, – а серебро, собранное в шлеме, будет передано Аскману и Глуму. Да и зачем тебе, Токи, нас обманывать, если твое серебро будет взвешено вместе со всем?

Все, кто обязался внести свою часть, достали серебро из кошельков, висевших на поясе, и принялись взвешивать: одни отдавали небольшие серебряные колечки, другие – мотки серебряной нити, третьи – разрубленное на мелкие кусочки серебро. Но большая часть платили серебряными монетами, привезенными из разных стран и отдаленных уголков мира, – некоторые из них были отчеканены в столь далеких землях, что никто не знал их названий. Орм расплатился остатками андалузских денег, а Олаф Летняя Пташка – византийскими монетами чеканки императора Иоанна Цимисхия.

Когда все деньги были собраны, Токи поместил их в тканевый мешок и взвесил еще раз. Весы подтвердили, что его расчеты оказались верны, и получилась ровно треть от общей суммы с небольшим остатком.

– Здесь слишком мало, чтобы делить повторно и возвращать вам, – заключил Токи. – Я даже не могу взвесить такое незначительное количество серебра на своих весах.

– Что же делать с этим? – спросил Угги. – Кажется, нет смысла отдавать Аскману и Глуму больше, чем они требовали.

– Отдадим это Гудне Вдове, – предложил он, – ей тоже полагается компенсация за причиненный ущерб.

Все согласились с этим разумным решением. Вскоре Сони и Гудмунд вернулись со своими долями, собранными среди родственников и друзей. Доля Сони была взвешена, и все сошлось, но доля Гудмунда оказалась неполной, несмотря на добавленные шкуры и два медных котла. Гудмунд громко сетовал на недостачу и клялся, что отдал все, что смог собрать. Он умолял кого-нибудь из двенадцати избранных заимодавцев дать ему недостающую сумму в долг, но никто на это не соглашался, так как заем Гудмунду считался выброшенными на ветер деньгами. Наконец Сони Зоркий произнес:

– Ты упрямый человек, Гудмунд, это всем известно. Но любого можно заставить изменить свое мнение разными способами, и ты, полагаю, не исключение. Мне припоминается, как Орм из Гренинга однажды применил такой способ вскоре после приезда сюда, когда ты отказывался продавать ему хмель и корм для скота по справедливой цене. Я думал, что хорошо знаю эту историю, но теперь не могу вспомнить детали из-за возраста. Поэтому, пока Орм расскажет нам о том, как он уговорил тебя, Гудмунд, ты подумай, где ты можешь найти недостающую часть своей доли. Будет любопытно узнать, каким способом он воспользовался.

Это предложение было встречено общим одобрением, и Орм, встав со своего места, коротко и ясно начал рассказывать о случившемся. Но его повествование было прервано Гудмундом, вскочившим и прокричавшим, что не желает пересказа этой истории.

– Мы с Ормом давно уладили все разногласия, и этот случай не стоит внимания. Подождите немного, я вспомнил, кто даст мне то, чего не хватает.

С этими словами Гудмунд быстро направился к своей землянке. После его ухода раздались крики, требующие немедленно дослушать историю, но Орм попросил рассказать ее кого-нибудь другого, подтвердив слова Гудмунда.

– Мы давно все уладили. Зачем злить его, если он пошел за серебром?

Прежде чем кто-либо успел что-либо сказать, Гудмунд вернулся, запыхавшись, с недостающими деньгами. Токи взвесил, и все сошлось. Итак, две трети свадебного выкупа от Слатти и Агни были переданы Аскману и Глуму, после чего те признали похитителей своих дочерей зятьями. Оставшуюся треть, которую должны были выплатить Слатти и Агни, каждый тесть получил обещание получить зимой – таким образом, молодые люди смогут расплатиться шкурами.

Но как только дело было закончено, Олаф Летняя Пташка потребовал выслушать обещанную историю о том, как Орм заставил Гудмунда уступить. Все оживились, и это предложение поддержал сам Угги.

– Всегда полезно послушать поучительную историю, – заявил он. – А эту я еще не слышал. Возможно, Гудмунд, ты бы предпочел, чтобы мы ничего не услышали, но ты сам своим поведением подтолкнул нас к этому. Рассказывай сам, если хочешь, а Орм Тостисон, без сомнения, напомнит тебе упущенные детали.

Гудмунд пришел в ярость и издал рев – это было его давней привычкой в гневе, за что его и прозвали Грозным. Склонив голову, он содрогнулся всем телом и, размахивая кулаками, заревел словно оборотень. Он надеялся, что его примут за берсерка, и в юности ему удавалось запугать многих, но теперь на это никто не покупался. Чем громче он ревел, тем громче становился смех окружающих.

– Я опасный человек, – заявил Гудмунд. – И тот, кто задевает меня, не остается безнаказанным.

– Если избранный вождь нарушает мир на Тинге, – спокойно произнес Токи, – угрозами, бранью, пьяными речами или выдуманными обвинениями, он должен заплатить за это штраф. Я запамятовал точную сумму, но наверняка здесь найдутся знатоки, которые напомнят нам.

– По законам Тинга он должен быть выведен за пределы огороженного круга для вождей и законоговорителей, – добавил Сони. – А если он будет сопротивляться или попытается вернуться, то поплатится своей бородой – таков древний обычай.

– За свою жизнь я лишь дважды видел, как вожди лишались бороды, – задумчиво произнес Угги, – и ни один из них не прожил долго, не выдержав позора.

Многие рассердились на Гудмунда, не из-за его рева – на это никто не обращал внимания – а из-за того, что слава, добытая ими, стоила больших денег, и теперь они винили во всем его. Поэтому мужчины гневно закричали, чтобы Гудмунд покинул Тинг, иначе они лишат его бороды. У Гудмунда была красивая ухоженная борода, и он не хотел подвергать ее опасности, поэтому уступил требованиям и покинул территорию Тинга, бормоча: «Тот, кто задевает меня, не уйдет безнаказанным». Орма попросили рассказать историю об их первой встрече с Гудмундом и о том, как он убедил его пойти на попятную. Рассказ развеселил собравшихся, но Орм был не слишком доволен необходимостью пересказывать прошлый инцидент. Под конец он сказал, что ему теперь нужно быть начеку, чтобы Гудмунд не отомстил.

Итак, сложное дело с похищением женщин было удачно разрешено. Многие обрели славу благодаря этому событию, но все единодушно признали, что Олаф Летняя Пташка и Орм из Гренинга заслуживают наибольшей похвалы. С самого начала Тинга Орм опасался услышать обвинения от жителей Финнведена за его поступок с Остеном из Ори или объяснения по поводу двух отрубленных голов, присланных в первый вечер. Но, поскольку никто не вспоминал об этом, он решил сам выяснить, готовы ли финнведенцы защитить своего соплеменника, которого оскорбили. Поэтому вечером третьего дня Тинга Орм в одиночку направился к жилищам людей из Финнведена с мирными намерениями, чтобы обсудить все с Олафом Летней Пташкой. Тот встретил его радушно, как и подобает вождю: разложил овечьи шкуры, пригласил Орма присесть, предложил кровяную колбасу, кислое молоко и белый хлеб и приказал слугам принести праздничный кувшин. Это был высокий глиняный сосуд с ручкой и узким горлышком, закрывающимся тяжелой свинцовой пробкой. Все это было принесено и аккуратно расставлено на земле перед ними вместе с кубками.

– Ты ведешь себя как вождь на Тинге, – заметил Орм.

– Тяжело вести беседу без кружки пива, – ответил Олаф, прозванный Летней Пташкой, – особенно когда один вождь принимает другого. На столе должно быть что-нибудь более крепкое, чем проточная вода. Ты много странствовал, как и я, и, возможно, ты пробовал этот напиток, который редко подают гостям в наших северных краях.

Олаф извлек пробку из кувшина и разлил по кубкам. Орм утвердительно кивнул, оценив цвет жидкости.

– Это вино, – констатировал он, – римский напиток. Я вкушал его в Андалузии, где его пьют втайне из-за запретов местного пророка. Затем я пробовал его однажды при дворе короля Этельреда в Англии.

– В Константинополе, который мы называем Миклагард, – произнес Олаф, – его употребляют утром и вечером. Особенно усердствуют попы, разбавляя его водой и выпивая втрое больше остальных. Они почитают его как священный напиток, но, на мой взгляд, пиво все же лучше. Добро пожаловать!

Оба сделали по глотку.

– Сладкий вкус вина ласкает горло после обильной трапезы из кровяной колбасы с солью, – сказал Орм. – Но я согласен, что лучше пива напитка нет. Однако пришло время сказать, зачем я прибыл, хотя, думаю, тебе и так известно. Мне нужно знать, являются ли две отрубленные головы, переброшенные мне через ручей, делом рук родичей Остена. Эти головы принадлежали двум священникам, твоим бывшим рабам. И еще я хотел бы узнать, не желает ли Остен моей смерти. Если да, то у него нет оснований, ведь я даровал ему жизнь и отпустил на свободу, когда он был в моей власти, после того как он проник в мой дом с целью отрубить мне голову для конунга Свейна. Ты знаешь, что я крещен и верю во Христа. Я знаю, что ты считаешь христиан плохими людьми, видя их деяния в Миклагарде. Но я уверяю тебя, что я не таков. Здесь, на Тинге, я понял, что и ты ненавидишь зло и насилие. Зная это, я и пришел к тебе сегодня вечером, иначе не стал бы переходить ручей.

– Не понимаю, как ты мог обратиться в христианство, – ответил Олаф. – Ничего не понимаю в твоем маленьком попе, который, как я слышал, исцеляет недуги всех приходящих к нему на Тинге, не требуя платы. Поэтому я считаю вас обоих неплохими людьми, несмотря на ваше христианство. Однако ты должен признать, Орм, что ты и твой поп возложили тяжелое бремя на моего родича Остена, заставив его принять крещение. От стыда он потерял рассудок, хотя, несомненно, этому способствовал удар секирой по голове, нанесенный кем-то из твоих домочадцев. Теперь он избегает людей, проводя большую часть времени дома в стенаниях или блуждая по лесу. Остен отказался ехать на Тинг, но выкупил двух попов у их владельцев за огромные деньги, тут же отрубил им головы и отправил их тебе с посланниками в качестве приветствия. Он уже понес достаточно наказания за покушение на твою жизнь: его крестили, он лишился имущества и рассудка. Но он все же мой родич. Я не скажу, что он не заслужил этого, ведь он был слишком богат и знатен, чтобы заключать подобные сделки с конунгом Свейном, я сам ему это говорил. Кроме того, я заявил, что не стану враждовать с тобой и мстить за него. Но, безусловно, Остен с радостью убьет тебя, если ему представится возможность, ибо он уверен, что вернет себе храбрость и веселье, убив тебя и твоего маленького попа.

– Благодарю за эти новости, – произнес Орм. – Теперь я знаю, чего мне ожидать. Ничего уже не поделаешь с теми двумя священниками, которым он отрубил головы, и я не стану мстить за их смерть. Но я буду бдителен на случай, если этот безумец снова покусится на мою жизнь.

Олаф кивнул и наполнил кубки вином. В лагере воцарилась тишина, нарушаемая лишь храпом спящих и шелестом листьев от легкого ветра. Орм и Олаф налили еще вина, и когда Орм пил, он услышал треск ветки за своей спиной в лесу. Наклонившись, чтобы поставить кубок на землю, он вдруг почувствовал, как что-то со свистом пронеслось мимо его уха. Олаф быстро вскочил и закричал, а Орм, обернувшись, заметил какое-то движение в лесу и пригнулся. «Мне повезло, что у меня хороший слух и быстрая реакция, – рассказывал он позже, – копье лишь слегка задело мою шею».

Раздался крик, и из леса выскочил человек с поднятым мечом. Это был Остен из Ори. Его безумие было очевидно: глаза налиты кровью и выпучены, а на губах пена. У Орма не было времени встать или схватить меч, лежавший в стороне. Он успел схватить безумца за ногу и повалить его, но в тот же миг получил удар мечом в бедро. Затем Орм услышал еще один удар и стон. Поднявшись, он увидел Олафа с мечом в руке и неподвижно лежащего Остена. Родич Олафа попал ему в шею, и тот был мертв. Разбуженные шумом люди сбежались со всех сторон. Олаф был бледен и смотрел на тело под ногами.

– Я убил его, хотя он был моим родичем, но я не потерплю, чтобы сумасшедший нападал на моего гостя. Кроме того, его копье разбило мой праздничный кувшин, я бы убил его хотя бы за это.

Сосуд был разбит вдребезги, и Олаф искренне сожалел о потере, так как такой кувшин было трудно найти в этих краях. Он приказал унести труп и выбросить его в болото, проткнув острыми кольями, чтобы безумец не восстал из могилы и не беспокоил людей. Орм отделался небольшим порезом на шее и раной в бедре, которая оказалась не опасной, так как лезвие меча задело нож и ложку на поясе. Орм вернулся в свою землянку, на прощание пожав руку Олафу.

– Ты потерял кувшин, – сказал Орм, – это досадно. Но ты обрел друга, если это утешит тебя. И я был бы счастлив думать, что добился того же.

– Ты добился того же, – ответил Олаф. – Мы оба получили щедрую награду.

С тех пор их дружба стала крепкой.

В последний день Тинга все согласились, что мир должен царить в приграничных землях до следующего собрания. Так завершился Тинг у камня Краки, разочаровав многих отсутствием достойных поединков. Отец Вилибальд отправился в лагерь, чтобы попрощаться с магистром, но старуха Катла уже увезла священника. Орм хотел, чтобы Токи поехал с ним в Гренинг, но тот отказался, объяснив это необходимостью закупки шкур. Однако они договорились поддерживать связь и часто навещать друг друга. Все разъехались по домам. Орм почувствовал облегчение, избавившись от магистра и своего врага Остена из Ори. На Рождество Токи и его жена из Андалузии, Мира, приехали в Гренинг. Все, что хотели рассказать друг другу Орм и Токи, не шло ни в какое сравнение с тем, сколько слов накопилось у Ильвы и Миры.

В начале весны жена Раппа, Торгун, родила сына. Рапп был счастлив, но, отсчитав месяцы назад, заподозрил неладное, так как день зачатия, по его расчетам, приходился на время молитв магистра над коленом Торгун. Домочадцы не скупились на похвалы младенцу, находя в нем сходство с отцом. Это успокаивало Раппа, но не избавляло от сомнений. Единственным человеком, чьему мнению он доверял безоговорочно, был Орм. Он попросил Орма осмотреть ребенка и сказать, на кого тот похож. Орм долго вглядывался в младенца и наконец произнес:

– Очевидно, что между вами существенное различие: у дитя два глаза, а у тебя – один. Но не стоит расстраиваться, ведь ты родился с двумя глазами. Если же не обращать на это внимания, то я еще не видел ребенка, так похожего на своего отца.

Эти слова успокоили Раппа, и он стал гордиться сыном. Он хотел, чтобы отец Вилибальд окрестил его Альманзором, но тот отказался давать ребенку языческое имя, и отцу пришлось довольствоваться именем Орм. Орм сам нес ребенка в церковь на крестины.

Через две недели после рождения этого ребенка Ильва родила второго сына. Он был смуглым и черноволосым, почти не плакал и смотрел вокруг большими серьезными глазами. Когда ему поднесли кончик меча, он облизал его с большим удовольствием, чем Харальд Ормсон. Все сошлись во мнении, что он рожден быть воином, и это пророчество сбылось. Ильва считала, что он похож на Золотого Харальда, племянника конунга Харальда, который, по ее воспоминаниям, был великим викингом с детства. Но Аса не соглашалась, утверждая, что у него все черты Свейна Крысиный Нос, тоже смуглого. Но мальчика нельзя было назвать Свейном, и в семье уже был Харальд, поэтому Орм назвал его просто Черноволосым. Ребенок вел себя на крестинах спокойно и важно, покусывая отца Вилибальда за палец. Он стал любимцем родителей, а со временем – величайшим воином приграничных земель. Много лет спустя, когда произошло множество событий, никто не пользовался такой славой при дворе Кнута Могучего, конунга Дании и Англии, как двоюродный брат короля Ормсон Черноволосый.

Часть четвертая

Золото булгар

Глава первая. Конец света. Дети Орма растут

И вот настал год, который многие ожидали как предвестник конца света. Орму исполнилось тридцать пять, а Ильве – двадцать восемь. Благочестивые христиане верили, что в этот тысячный год от рождения Христа он явится в небесах, окруженный сонмом сияющих ангелов, чтобы судить живых и мертвых и определить их участь: рай или ад. Орм слышал об этом от отца Вилибальда так часто, что почти смирился. Ильва же не могла решить, верит она в это или нет. Аса, напротив, радовалась мысли о том, что сможет увидеть это великое событие воочию, в своем лучшем наряде, а не в виде запеленутого мертвого тела.

Но кое-что все же беспокоило Орма. Во-первых, Токи по-прежнему отказывался принять крещение. Во время последнего визита Орм настойчиво убеждал друга сменить веру, перечисляя все преимущества, которые вскоре получат христиане. Однако Токи оставался непреклонен и лишь смеялся над усердием Орма.

– Без Токи вечера в раю будут казаться долгими, – часто говорил Орм Ильве. – Там не будет многих дорогих мне людей. Крока и Альманзора, Стюрбьерна и Олафа Летней Пташки, и многих других отважных воинов. Из тех, кто мне дорог, рядом будут только ты, наши дети, Аса, отец Вилибальд, Рапп и наши домочадцы. А также епископ Поппо и твой отец, конунг Харальд, с которым всегда приятно повидаться. Но я хотел бы видеть там и Токи. Это все его женщина, она удерживает его от крещения.

– Пусть поступают, как считают нужным, – отвечала Ильва. – Все может оказаться не так, как ты думаешь. Я не думаю, что Бог захочет так скоро уничтожить мир после всех усилий, вложенных в его создание. Отец Вилибальд говорит, что у нас вырастут крылья, но я не могу представить его, тебя или Раппа с крыльями без смеха. Мне не нужны крылья, но хотелось бы взять с собой мое золотое ожерелье. Однако отец Вилибальд считает, что это будет запрещено, поэтому я не жду конца света с таким нетерпением, как он, и поверю в него только тогда, когда увижу его начало.

Другой заботой Орма было решение, стоит ли сеять в этом году. Ему хотелось узнать, в какое время года ожидать пришествия Христа, но отец Вилибальд не мог ему этого сказать. Орм сомневался, окупится ли посевная, ведь вполне возможно, что собирать урожай не придется, или же он не понадобится, даже если удастся все собрать вовремя. Однако вскоре Орм к своему удовлетворению нашел решение этой проблемы.

С самого начала года молодые христианки стали предаваться телесным удовольствиям с большей жадностью, чем обычно. Они не знали, будут ли эти наслаждения доступны в раю, поэтому хотели получить их как можно больше, пока есть время. Какую бы форму ни приняла любовь на небесах, женщины сомневались, что она будет такой же приятной, как земная. Незамужние служанки стали совершенно неуправляемыми, бросаясь на каждого встречного мужчину. И даже среди замужних женщин произошли перемены, хотя они и оставались верны своим мужьям, полагая, что в преддверии Судного дня было бы неразумно поступать иначе.

В результате к весне большинство женщин в Гренинге забеременели. Когда Орм узнал, что Ильва, Торгун и остальные находятся в положении, он воодушевился и решил, что сеять в этом году необходимо как обычно.

– Дети не могут рождаться в раю, – заявил он, – значит, все они должны родиться на земле. Но это не может произойти раньше следующего года. Следовательно, либо Божьи люди ошиблись в расчетах, либо Бог передумал. Когда пройдет девять месяцев и ни одна женщина не забеременеет, тогда мы будем знать, что конец света действительно близок, и начнем к нему готовиться. А пока мы будем жить обычной жизнью.

Никакие доводы отца Вилибальда не могли убедить Орма в обратном. Но по мере того как год подходил к концу, а конец света все не наступал, священник и сам начал сомневаться в своей правоте.

– Возможно, Бог изменил свои планы, видя, что на земле еще так много грешников, до которых не дошла Благая весть.

Той осенью с востока пришел отряд чужеземцев. Они шли пешком вдоль границы. Все они были воинами, и все были ранены; у некоторых раны кровоточили. Чужеземцев было одиннадцать, и они шли от дома к дому, прося еды и ночлега. Там, где их принимали, они оставались на ночь, иногда на две, а затем продолжали свой путь. Они говорили, что они норвежцы и направляются домой, но больше ничего не рассказывали. Они вели себя мирно, не применяли насилия и, если им отказывали в ночлеге, безропотно уходили, словно им было все равно, поедят они или поспят.

Наконец они добрались до Гренинга, и Орм вышел поговорить с ними в сопровождении отца Вилибальда. Увидев священника, путники преклонили колени и искренне попросили его благословить их. Отец Вилибальд охотно благословил их, и странники обрадовались, что попали в христианский дом и встретили священника. Они жадно ели и пили, а насытившись, сидели тихо и безучастно, неохотно отвечая на вопросы, словно их мысли были заняты чем-то более важным. Отец Вилибальд осмотрел их раны, но больше всего они нуждались в благословении. Казалось, это единственное, чего им не хватало. Узнав, что завтра воскресенье, путники попросили позволить им присутствовать на обедне и послушать проповедь. Орм согласился, хотя и был раздосадован тем, что гости не хотят рассказывать о себе и о том, откуда они пришли.

В воскресенье была прекрасная погода, и многие приехали в церковь верхом, выполняя обещание, данное отцу Вилибальду в вечер крещения. Чужеземцам предоставили места на передних скамьях, и они внимательно слушали все, что говорил священник. Как обычно, в этом году он говорил о конце света, уверяя всех, что он близок, хотя и трудно сказать, когда именно, и что каждый христианин должен встать на путь истинный, чтобы не быть отвергнутым Господом в этот день. Услышав это, некоторые чужеземцы презрительно улыбнулись, а другие заплакали, и слезы градом катились по их щекам. После обедни чужеземцы снова попросили преподать им великое благословение, и отец Вилибальд исполнил их просьбу.

Затем они изрекли:

– Ты человек добрый, священнослужитель. Однако ты не в курсе, что предсказанное тобой уже свершилось – настал конец света. Христос призвал нашего правителя, и мы обречены на забвение.

Никто не мог постичь смысл их слов, а пришельцы не желали разглашать больше сказанного. Лишь постепенно открылась их история. Речь их была сдержанной, а голоса напоминали голоса мертвецов, словно мир утратил для них всякую ценность. Они поведали, что их конунг, Олаф Трюггвасон Норвежский, величайший из мужей, уступавший только Христу, погиб в жестокой битве с датчанами и шведами. Самих чужеземцев пленили шведы; их судно было захвачено множеством врагов, и, ослабленные боем, они были настолько окружены щитами и изранены, что не могли сопротивляться. Некоторые из их товарищей разделили судьбу конунга, отправившись к Христу. Затем воинов, вместе с другими пленными, перевезли на шведский корабль для отправки в Швецию. Всего на борту находилось около сорока человек.

Ночью, когда они стояли в устье реки, кто-то из пленных услышал название реки – Святая. Это было воспринято как божественный знак, и те, у кого еще оставались силы, освободились от пут и напали на шведов. Они убили всех, но большинство их товарищей погибло, и в живых остались только шестнадцать пленников. Выжившие взялись за весла и поплыли вверх по реке, пока могли. Пятеро наиболее израненных умерли, гребя, с улыбкой на устах. Затем одиннадцать выживших, вооружившись оружием убитых шведов, покинули корабль, намереваясь добраться сушей до границы Халланда, а оттуда – в Норвегию. Они считали себя ничтожнейшими из людей Олафа, поскольку только они выжили, в то время как их товарищи воссоединились с конунгом. Поэтому они не решались покончить с собой, боясь, что конунг не признает их. Они верили, что искупят свою вину, вернувшись в Норвегию и сообщив землякам о смерти Олафа. Каждый день они читали все известные им молитвы, хотя их было недостаточно, и вспоминали заповеди конунга о поведении воинов Христа. Они были рады встретить священника, получить возможность присутствовать на мессе и получить благословение.

Теперь им нужно было идти дальше, чтобы донести печальную весть. Пришельцы считали, что по завершении миссии получат знак, возможно, от самого конунга, что он считает их достойными присоединиться к нему, несмотря на их ничтожность. Они поблагодарили Орма и священника за доброту и продолжили свой путь. Больше в Гренинге не слышали ни о них, ни о конце света.

Год прошел без знамений, и на приграничных землях воцарилось спокойствие. Отношения со смоландцами оставались мирными, и не было значительных столкновений, за исключением убийств на праздниках и свадьбах, а также поджогов домов из-за соседских споров. В Гренинге жизнь текла своим чередом. Отец Вилибальд усердно служил Христу, хотя и жаловался на медленный рост паствы. Его раздражало, что люди желали креститься только в обмен на бычка или телку. Но он признавал, что могло быть и хуже, и верил, что некоторые из обращенных им мужчин и женщин стали менее порочны. Аса помогала отцу Вилибальду; она старела, но оставалась активной, присматривая за детьми и работниками. Аса и Ильва были подругами и редко ссорились, так как Аса помнила о королевском происхождении невестки и уступала ей, хотя это и было против ее натуры.

– Очевидно, – сказал Орм Ильве, – что моя мать упрямее тебя. Но хорошо, что все так, как есть, и она не пыталась оспорить твою власть в доме.

Орм и Ильва не жалели о своем выборе. Когда они спорили, то не стеснялись в выражениях, но это случалось редко и быстро забывалось, и никто не держал зла. Орм обладал странной особенностью: он никогда не бил жену. Даже в гневе он сохранял самообладание, и его ярость проявлялась лишь в перевернутом столе или сломанной двери. Со временем Орм осознал, что все их ссоры заканчиваются одинаково: он чинил сломанное, а решение принималось в пользу жены, которой не приходилось ни переворачивать стол, ни ломать дверь. Ильва лишь могла кинуть в мужа тряпкой или тарелкой. Осознав это, Орм решил, что спорить с Ильвой бессмысленно. Порой год проходил без семейных ссор.

У Орма и Ильвы родились еще двое детей: сын Ивар, названный в честь Ивара Широкие Объятья, которого Аса надеялась увидеть священником, и дочь Сигрюн. Токи, сын Серой Чайки, был главным гостем на крещении и выбрал имя девочке, несмотря на споры с Асой, желавшей дать христианское имя. Токи утверждал, что нет более красивого и прославленного в сагах имени, чем Сигрюн. Орм и Ильва уступили другу.

– Если все пойдет хорошо, – сказал Токи, – она выйдет за одного из моих сыновей.

Он не мог надеяться на близняшек, так как его сыновья были слишком молоды.

– Очень жаль, – подумал он, глядя на Оддни и Людмилу.

Близняшки созревали, и их красота была очевидна. Обе были рыжеволосыми и стройными и привлекали внимание мужчин. Но между ними было различие. Оддни была мягкой и послушной, умелой в рукоделии, слушалась родителей и редко вызывала недовольство Асы или Ильвы. Если такое случалось, то виновата была сестра, так как Оддни во всем слушалась Людмилу, а Людмила не любила слушаться, предпочитая командовать. Когда Людмилу наказывали, она кричала скорее от ярости, чем от боли, и мечтала отомстить, когда вырастет. Ей не нравилось работать на маслобойке или за ткацким станком – она предпочитала стрельбу из лука, в которой стала искусна, как Счастливый Ульф.

Орм не мог совладать с дочерью, но ее упрямство и бесстрашие нравились ему. Когда Ильва жаловалась на Людмилу, пропадающую в лесу с Ульфом и Харальдом, Орм отвечал:

– Кровь конунга в ее жилах, ей досталась двойная мера. Эту лошадку будет сложно укротить, надеюсь, это сделает кто-то другой.

Зимними вечерами, когда все собирались у очага, Людмила вела себя тихо и даже пряла, если кто-то рассказывал историю: Орм – о своих приключениях, Аса – о семье, отец Вилибальд – о событиях времен Иисуса Навина и царя Давида, Ильва – о своем отце, конунге Харальде. Людмила была рада, когда приезжал Токи, он был хорошим рассказчиком и знал много саг. Она наполняла его кружку и просила продолжать, и Токи редко отказывал ей.

Так было с Людмилой, дочерью Орма, всегда: мужчинам трудно было противоречить ей. Ее лицо отличалось бледностью, кожа плотно обтягивала высокие скулы, а темные брови подчеркивали взгляд. Хотя цвет ее глаз был таким же серым, как у многих девушек, мужчины, встречаясь с ней взглядом, чувствовали, что ничто в окрестных землях не сравнится с этой глубиной и силой. Первое знакомство Людмилы с мужским вниманием произошло летом после ее четырнадцатого дня рождения, когда Гудмунд с Совиной Горы прибыл в Гренинг верхом, сопровождаемый двумя мужчинами, которых он предложил в услужение Орму. Гудмунда не видели в Гренинге с тех пор, как Орм нанес ему оскорбление на Тинге, и даже на самом Тинге он перестал появляться. И вот неожиданно он прибыл, излучая дружелюбие, желая оказать Орму услугу, дабы загладить давнюю вражду.

– Я привез с собой, – заявил он, – двух лучших работников, каких когда-либо знавал мир. И я хочу предложить их тебе. Они не рабы, а вольные люди, и каждый из них стоит двоих, а то и больше. Я окажу тебе великую услугу, предложив их. Но будет справедливо, если и ты мне окажешь услугу, приняв их, ибо аппетит у них зверский. Они проработали у меня четыре месяца, и я понял, что мне не по карману их содержать. Я не так богат, как ты, и они разорят меня своей прожорливостью. Я побоялся ограничивать их в еде, поскольку они предупредили, что в противном случае станут опасными: голод делает их безумными к полудню и к вечеру. Однако они усердно трудятся на любого, кто их досыта накормит, и в работе им нет равных.

Орм воспринял предложение с подозрением и, прежде чем согласиться, подробно расспросил как Гудмунда, так и самих работников. Те не скрывали своих недостатков и честно рассказали о своей жизни и желаниях. Поскольку Орм остро нуждался в сильных руках, он в итоге согласился принять их на службу, и Гудмунд отбыл, страшно довольный. Мужчин звали Улбьерн и Грейп, это были молодые люди с вытянутыми лицами и льняными волосами. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять их недюжинную силу. Умом, однако, природа их обделила. Судя по акценту, они были родом из отдаленных земель. Работники поведали, что родились в Железоносной стране, лежащей далеко за пределами Западного Готланда. Там люди сильны, как медведи, с которыми они часто сражались ради забавы. Однако великий голод обрушился на те земли, и мужчины покинули свой дом, отправившись на юг в поисках мест, где можно было бы найти достаточно пищи. Они поработали во многих хозяйствах Западного Готланда и Смоланда, но, когда еды становилось мало, они убивали хозяина и шли дальше.

Орм заметил, что им, должно быть, попадались лишь трусливые хозяева, которых легко было убить. Но работники сурово взглянули на него и попросили отнестись к их словам серьезно.

– Когда нас одолевает голод, мы становимся берсерками, и никто не может нам противостоять. Но когда мы сыты, мы кротки и покорно выполняем волю хозяина. Такова наша природа.

– Еды у вас будет вдоволь, – заверил Орм. – Если вы действительно такие хорошие работники, как говорите, то есть будете не зря. Но если вам нравится превращаться в берсерков, то вы пришли не по адресу, ибо я с берсерками не церемонюсь.

Мужчины задумчиво посмотрели на Орма и спросили, когда будет полуденная трапеза.

– Мы уже немного голодны, – сказали они.

К их счастью, полуденную трапезу как раз собирались подавать. Двое новоприбывших уселись за стол и принялись есть с таким аппетитом, что все присутствующие были поражены.

– Каждый из вас съел за троих, – констатировал Орм. – Теперь я хочу увидеть, как вы работаете хотя бы за двоих.

– Увидишь, – ответили они, – поскольку кормишь ты на славу.

Орм первым делом поручил работникам выкопать колодец и вскоре признал, что они не преувеличили своих достоинств, поскольку быстро вырыли отличный колодец – широкий, глубокий, обложенный камнем от верха до самого дна. Дети, завороженные, наблюдали за их работой. Те ничего не говорили, но было заметно, как их взгляды то и дело устремлялись к Людмиле. Она не проявляла ни малейшего страха и поинтересовалась у Улбьерна и Грейпа, что происходит с человеком, когда он превращается в берсерка. Однако ответа на свой вопрос так и не получила.

Когда с колодцем было покончено, Орм приказал построить у реки новый сарай для лодок. И с этим заданием мужчины справились так же быстро и качественно. Ильва запретила дочерям приближаться к работникам, пока те трудятся у реки, опасаясь непредсказуемости этих полутроллей. После завершения строительства сарая Орм приказал им вычистить хлев. Все коровы находились на пастбище, в хлеву оставался лишь разъяренный бык, которого было опасно выпускать. Коровник был полон навоза, скопившегося за зиму, так что Улбьерну и Грейпу предстояло несколько дней тяжелой работы. Дети и вся семья побаивались этих двоих из-за их силы и странности. Улбьерн и Грейп почти ни с кем не разговаривали, лишь изредка, отвечая на вопросы, кратко рассказывали о своих подвигах, совершенных благодаря силе, о том, как они душили недокормивших их людей или ломали их пополам голыми руками.

– Когда гнев обуревает нас, никто не может сравниться с нашей мощью. Тем не менее здесь нас неплохо кормят, и мы довольны своим положением. Пока это продолжается, нет причин для беспокойства.

Одна лишь Людмила не испытывала страха перед ними. Она часто наведывалась в коровник, чтобы понаблюдать за их работой, иногда в сопровождении братьев и сестер, а порой и в одиночестве. В ее присутствии взгляды мужчин приковывались к ней, и, несмотря на юный возраст, она прекрасно осознавала, какие мысли роятся в их головах.

Однажды, когда Людмила осталась наедине с работниками, Грейп произнес:

– Ты мне нравишься.

– И мне тоже, – подхватил Улбьерн.

– Хочу порезвиться с тобой на сеновале, – предложил Грейп, – если хватит смелости пойти со мной.

– А я смогу подарить тебе больше удовольствия, чем Грейп, – заявил Улбьерн.

Людмила звонко рассмеялась.

– Вы оба мной увлечены. Как жаль, ведь я девственна и принадлежу к роду конунгов. Я не могу позволить себе связь с простым странником. Но один из вас привлекает меня больше, чем другой.

– Это я? – выпалил Грейп, откладывая лопату в сторону.

– Это я? – воскликнул Улбьерн, бросая метлу.

– Мне симпатичнее тот, кто из вас сильнее. Было бы интересно выяснить, кто же это.

Оба мужчины были охвачены пылкой страстью. Их взгляды встретились в злобном противостоянии.

– Возможно, – промолвила Людмила мягко, – тому, кто окажется победителем, я позволю немного посидеть со мной у реки.

Улбьерн и Грейп с диким рыком, подобно зверям, набросились друг на друга. Их силы были равны, и ни один не мог одержать верх. Стены и перекрытия хлева дрожали от их столкновений. Людмила поспешно ретировалась к выходу, чтобы не попасть под горячую руку разъяренных мужчин. В этот момент подошел Орм.

– Что за шум? – поинтересовался он. – Что там происходит?

Людмила обернулась к отцу и с улыбкой ответила:

– Дерутся.

– Дерутся? – переспросил Орм, приближаясь к Людмиле. – Из-за чего?

– Из-за меня, – радостно ответила она. – Может быть, именно так они и становятся берсерками. – И тут же в испуге убежала прочь, почуяв, что взор Орма наливается гневом.

У стены стояла старая метла. Орм сломал ее рукоятку, и этот обломок стал его единственным защитником, когда он ворвался внутрь и захлопнул за собой дверь. Сквозь рев работников прозвучал громовой голос Орма, и на миг в хлеву воцарилась тишина. Однако почти мгновенно рев возобновился с двойной силой. Служанки выбежали во двор и замерли, прислушиваясь, но никто не осмеливался открыть дверь и взглянуть, что происходит внутри. Кто-то попытался позвать Раппа с секирой, но его нигде не было видно. Внезапно одна из дверей распахнулась, и из коровника с оборванной веревкой на шее выскочил бык в смятении и помчался прочь в лес.

При виде этого зрелища все издали оглушительные крики, а Людмила наконец ощутила страх и разрыдалась, осознавая, что натворила гораздо больше, чем предполагала.

Наконец шум утих и наступила тишина. Орм вышел наружу, тяжело дыша и вытирая пот со лба. Он прихрамывал, его одежда была изорвана, а из бороды торчал вырванный клок волос. Орм окинул взглядом собравшихся и распорядился, чтобы сегодня ужин для Улбьерна и Грейпа не готовили.

– И завтра тоже, – добавил Орм. – А вот что с моей ногой, я не знаю.

Пошатываясь, он направился к дому, чтобы показать рану Ильве и священнику. Внутри коровника царил полный хаос, а двое берсерков лежали друг на друге в углу: из горла Грейпа торчал острый обломок метлы, а у Улбьерна изо рта вывалился язык – оба были мертвы.

Людмила боялась, что ее накажут розгами. Ильва считала, что она заслуживает порки за то, что явилась к двум берсеркам в одиночку, но Орм попросил проявить к девушке снисхождение. В итоге Людмила избежала наказания даже легче, чем могла себе представить. К тому же она описала события, предшествовавшие драке, таким образом, что все сошлись во мнении, что ее вины в произошедшем нет.

После того как отец Вилибальд осмотрел ногу и пришел к выводу, что рана незначительна, Орм остался доволен исходом событий. Пусть он и был уверен, что Гудмунд с Совиной Горы прислал этих работников, чтобы отомстить ему, все же он одолел двух берсерков голыми руками.

– Ты поступила премудро, Людмила, – заметил Орм, – направив гнев этих двоих друг на друга, когда они стали проявлять к тебе излишнее внимание. Сомневаюсь, что я один смог бы с ними справиться, если бы они предварительно не измотали друг друга. Поэтому, Ильва, я не советую тебе наказывать ее. Хотя было безрассудно с ее стороны идти к ним в одиночестве, ведь Людмила еще слишком наивна, чтобы понимать, какие мысли могут возникнуть у мужчин, глядя на нее.

Ильва недоверчиво покачала головой, но уступила мнению Орма.

– Все обернулось к лучшему, – заключил он. – Никто не станет отрицать, что эти двое молодцов отлично потрудились с тех пор, как появились здесь. Теперь у меня есть и колодец, и лодочный сарай, и моей репутации это пошло на пользу, а Гудмунд опозорен. Так что все в выигрыше. Но я дам ему понять, что если он еще раз попытается меня спровоцировать, то получит визит, который запомнит надолго.

– Я пойду с тобой! – с жаром воскликнул Черноволосый, внимательно слушавший разговор.

– Ты еще слишком юн, чтобы носить меч, – возразил Орм.

– Но у меня есть секира работы Раппа, – ответил мальчик. – Он утверждает, что вряд ли найдется другая секира с более острым лезвием, чем моя.

Орм и Ильва рассмеялись, но отец Вилибальд нахмурился и заметил, что не подобает христианскому ребенку говорить такие вещи.

– Я должен тебе повторить, Черноволосый, – сказал он, – то, что ты слышал от меня уже раз пять, если не десять: тебе следует меньше думать об оружии и больше о молитве «Отче наш», которую я тебе столько раз объяснял и просил выучить. Твой брат Харальд знал ее наизусть уже в семь лет. А тебе уже двенадцать, а ты все еще не выучил.

– Харальд может выучить ее за нас обоих, – дерзко ответил Черноволосый, – а я не тороплюсь зубрить поповскую тарабарщину.

Так шла жизнь в Гренинге, и редко случалось что-то примечательное. И Орм был бы вполне доволен тихой и спокойной жизнью до конца своих дней. Однако год спустя после того, как он расправился с берсерками, до него дошли известия, которые заставили его отправиться в свое третье дальнее странствие.

Глава вторая. Человек с востока

Прибытие Олафа Летней Пташки в Гренинг в сопровождении десяти приближенных было встречено с радушием. Пребывание продлилось три дня, что объяснялось крепкой дружбой между ним и Ормом. Официальной причиной визита было намерение добраться до Кивика на восточном побережье, чтобы закупить соль у готландских купцов, которые обычно там останавливались. Услышав об этом, Орм изъявил желание присоединиться к Олафу с той же целью.

Добыча соли в то время была крайне затруднительна, даже за большие деньги. Виной тому был конунг данов, Свейн Вилобородый, которому сопутствовала удача во всех начинаниях. Флотилии конунга Свейна, невиданные ранее по численности кораблей, бороздили моря, захватывая все попадавшиеся суда. Разграблению подвергся Хедебю. Ходили слухи об опустошении фризских земель конунгом Свейном. Более того, стало известно о его планах по завоеванию Англии и всего, до чего он мог дотянуться.

Торговля и товары мало интересовали Свейна – его интересовали лишь корабли и воины. С запада перестали приходить корабли с солью, так как никто не решался плавать в северных водах, делая соль дефицитом, за исключением привозимой готландцами из Винланда. Жители побережья скупали ее так быстро, что до внутренних районов почти ничего не доходило. Орм, взяв с собой восемь человек, вместе с Олафом Летней Пташкой прибыл в Кивик, где они провели несколько дней в ожидании корабля, как и множество других людей, собравшихся с той же целью. Наконец показались два тяжело груженных готландских судна, ставшие на якорь далеко от гавани. Спрос на соль был настолько велик, что готландцы торговали с осторожностью, опасаясь расправы со стороны нетерпеливых покупателей. Корабли были большие, с высокими бортами и многочисленными командами. Покупателям приходилось подплывать на небольших лодках, на борт пускали только по двое за раз.

Олаф Летняя Пташка и Орм наняли рыбацкую лодку и направились к кораблю. Оба были в красных плащах и сверкающих шлемах. Олаф выражал недовольство размером лодки, так как хотел приблизиться к торговому судну с большей торжественностью. Когда подошла их очередь, Орм и Олаф поднялись на борт корабля, над которым развевался штандарт предводителя. Их гребцы, по одному от каждого, громко провозгласили их имена, чтобы готландцы сразу поняли, что их посетили два предводителя.

– Олаф, сын Стюра, Великолепный, предводитель Финнведена, известный как Олаф Летняя Пташка! – провозгласил один.

– Орм, сын Тости, путешественник, морской вождь, больше известный как Рыжий Орм! – объявил другой.

Среди готландцев пронесся шепот, когда они услышали эти имена. Некоторые вышли вперед, чтобы поприветствовать покупателей, так как знали Олафа по восточным землям. Другие ходили с Торкелем Высоким в Англию и помнили Орма по тому походу. У борта, рядом с местом, где Орм и Олаф ступили на палубу, сидел человек. Внезапно он издал взволнованный звук и протянул к ним руку. Он был крупным, с седеющей спутанной бородой, с повязкой на глазах. Правая рука была отрублена по запястье.

– Посмотрите на слепого, – говорили готландцы, – кажется, он что-то хочет сказать!

– Похоже, он узнал одного из вас, – сказал капитан корабля. – Помимо этих увечий, он еще и лишен языка, поэтому не может говорить, и мы не знаем, кто он. Его привез купец с Востока, когда мы стояли в устье Двины и торговали с куршами. Купец сказал, что этот человек хочет добраться до Сконе. У него было серебро на оплату путешествия, поэтому я взял его. Он понимает, что ему говорят, и после многих расспросов я понял, что в Сконе у него семья. Больше я о нем ничего не знаю – даже его имени.

– Язык, глаза и правая рука… – задумчиво произнес Олаф Летняя Пташка, – Похоже на деяния византийцев.

Слепой быстро закивал в ответ.

– Я Олаф, сын Стюра из Финнведена, служил телохранителем императора Василия в Миклагарде. Ты знаешь меня?

Слепой покачал головой.

– Тогда, может, ты знаешь меня? – спросил Орм. – Хотя я не могу предположить, кем бы ты мог быть. Я – Орм, сын Тости, сына Торгрема, который жил в Гримстаде на холме. Ты знаешь меня?

При этих словах слепой возбужденно закивал, издавая невнятные звуки.

– Ты был с нами, когда мы ходили с Кроком в Испанию? Или в Англию с Торкелем Высоким?

На оба вопроса странник отрицательно покачал головой. Орм задумался.

– Ты сам с холма?

Человек кивнул и задрожал.

– Я давно покинул эти места, – сказал Орм, – но если ты знаешь меня, то, вероятно, мы были соседями. Ты покинул дом много лет назад?

Медленно кивнув, слепой тяжело вздохнул. Он поднял левую руку, растопырил пальцы и снова сжал их в кулак. Он повторил это пять раз, а затем показал еще четыре пальца.

– Наш разговор продвигается лучше, чем можно было ожидать, – заметил Олаф Летняя Пташка. – Если я правильно понял, он говорит, что путешествует уже двадцать девять лет.

Слепой кивнул.

– Двадцать девять лет, – протянул Орм, погруженный в раздумья. – Значит, мне было всего тринадцать, когда ты исчез. Попытаюсь вспомнить, уходил ли кто-то из наших земель в сторону Востока в те времена.

Слепой приподнялся, становясь лицом к Орму. Его губы беззвучно двигались, руки взывали, словно моля признать его. Вдруг Орм, изменившись в голосе, спросил:

– Ты ли это, брат мой Ари?

На лице незрячего промелькнуло подобие улыбки. Медленно кивнув, он пошатнулся и опустился на скамью, содрогаясь всем телом. Люди на корабле, изумленные встречей, чувствовали себя свидетелями события, достойного пересказа. Орм стоял, не отрывая взгляда от слепого.

– Не стану лгать, говоря, что узнаю тебя, – произнес Орм. – Слишком много воды утекло с нашей последней встречи. Ты сильно изменился. Но теперь ты вернешься со мной домой, где тебя сразу узнает та, кто всегда помнит о тебе. Ибо наша мать жива и часто вспоминает о тебе. Несомненно, сам Бог направлял тебя, ибо, ослепнув, ты все же нашел дорогу к дому, ко мне и к ней.

Затем Орм и Олаф вступили в торг с готландцами из-за соли. Оба были поражены алчностью, проявившейся у жителей Готланда, едва речь зашла о сделке. Многие из экипажа владели частью корабля и груза, и все они были приветливы и дружелюбны в обычном общении, но становились острыми, как лезвия, когда дело касалось заключения соглашения.

– Мы никого не принуждаем, – говорили они. – Будь то соль или что-то другое. Но всякий, желающий приобрести наш товар, должен заплатить назначенную цену или уйти с пустыми руками. Мы богаче других и стремимся к еще большему обогащению. Ибо мы, жители Готланда, самые смышленые на свете. Мы не грабим и не убиваем, как многие, а приумножаем свое состояние честной торговлей и цену соли знаем лучше вас. Слава конунгу Свейну, позволившему нам поднять цены.

– Не стоит считать умными тех, кто восхваляет конунга Свейна, – язвительно заметил Орм. – От пиратов и разбойников проще добиться справедливости, чем от вас.

– О нас часто говорят дурно, – парировали готландцы, – но это несправедливо. Взгляни на своего несчастного брата, найденного на нашем судне. При нем немало серебра, но никто из нас не покусился на него. Мы возьмем лишь оговоренную плату за еду и место на корабле. Другие бы забрали все серебро и выбросили его за борт. Мы же честны, хотя многие и думают иначе. Будь у него золото, исход мог быть другим, ибо перед искушением золотом не устоит никто.

– Мне захотелось выйти в море лишь для того, – сказал Орм, – чтобы встретить корабль, подобный вашему.

Готландцы расхохотались:

– Многие мечтают об этом, – ответили они. – Но те, кто пытается, возвращаются залечивать раны, если вообще возвращаются. Знай, что мы – сильные воины и не боимся демонстрировать силу, когда это необходимо. Стюрбьерна мы боялись, но более никого. Но довольно об этом! Скажи сейчас же: покупаешь или нет? Ибо многие ждут своей очереди.

Олаф Летняя Пташка наполнил мешки и расплатился, почти не произнеся ни слова. Орм, подсчитав, сколько должен заплатить, громко возмутился. В этот момент брат коснулся руки Орма. Разжал кулак, и Орм увидел горсть серебряных монет. Брат вложил их ему в руку.

– Вот видишь! – обрадовались готландцы. – Мы говорили правду! У него полно серебра. Теперь ты не сомневаешься, что это твой брат?

Орм с сомнением посмотрел на серебро и произнес:

– От тебя, Ари, я приму эти деньги. Но не думай, что я скуп или беден, ибо у меня довольно богатства на нас обоих. Однако платить торгашам всегда унизительно, особенно таким, как вы.

– Их больше, чем нас, – сказал Олаф, – и соль нам нужна любой ценой. Но, воистину, нужно быть богачом, чтобы вести дела с людьми из Готланда.

Мужчины коротко попрощались с торговцами, вернулись на берег и направились домой. Орм не знал, радоваться или печалиться, что везет домой столь сильно искалеченного брата. В пути, останавливаясь на ночлег, Орм и Олаф задавали Ари множество вопросов, пытаясь понять, что с ним произошло. Олаф Летняя Пташка не помнил, чтобы видел Ари в Миклагарде, но после долгих расспросов выяснилось, что тот был предводителем на одном из императорских боевых кораблей. Изувечили его не в наказание, а после пленения в битве. Причем Олаф оказался прав, предположив, что это дело рук византийцев. Узнать больше не удавалось, как бы искусно Орм и Олаф ни задавали вопросы, ибо Ари мог ответить только «да» или «нет». Оба видели, что он страдает от их неспособности сформулировать нужные вопросы и от своей – направить их в нужное русло. Мужчины поняли, что Ари был вовлечен в странную историю с золотом и предательством и что он владеет знанием, которым хотел бы поделиться. Однако все попытки разгадать, о чем речь, оказались тщетны.

– Ничего не остается, кроме терпения, – заключил Орм. – Нет смысла мучить тебя догадками. Вернувшись домой, мы обратимся за помощью к нашему священнику. Возможно, тогда мы разгадаем твою тайну, хотя сейчас это кажется невозможным.

Олаф Летняя Пташка сказал:

– Ничто из его грядущего рассказа не поразило меня так сильно, как его невероятное возвращение домой после столь долгого путешествия по земле и по морю в столь беспомощном состоянии. Если подобное чудо свершилось, то можно надеяться, что мы тоже сумеем разгадать его секрет. Но я останусь в Гренинге до тех пор, пока не узнаю, что именно он хочет нам поведать.

Ари тяжело вздохнул, вытер пот со лба и замер в неподвижности. При приближении к Гренингу Орм помчался вперед, чтобы подготовить Асу к встрече, опасаясь, что внезапные радость и горе от возвращения Ари могут оказаться для нее слишком сильными. Сначала слова Орма повергли ее в шок, и она залилась горькими слезами. Затем Аса упала на колени, начала биться головой о скамью и возносить благодарность Господу за возвращение сына, которого она считала погибшим. Когда Ари привели к дому, Аса выбежала навстречу, причитая, обняла сына и долго не отпускала, после чего тут же стала упрекать Орма за сомнения в родстве с ним. Успокоившись, она пообещала сшить Ари новую повязку на глаз – лучше прежней. Затем, услышав, что он голоден, она оживилась и принялась готовить любимые блюда сына.

Несколько дней Аса жила как во сне, заботясь только об Ари и его утешении. Ее глаза светились счастьем, когда он хорошо ел. Однажды он положил свою руку на ее руки в знак благодарности, и она заплакала от радости. Но когда ее бесконечные разговоры утомляли сына настолько, что он, зажав уши ладонью и культей руки, начинал громко стонать, Аса замолкала и послушно сидела тихо целую минуту, а затем начинала снова. Все домашние жалели Ари и старались помочь ему. Дети сначала боялись его, но вскоре полюбили. Больше всего Ари нравилось, когда его по утрам отводили к реке, где он ловил рыбу с кем-нибудь, кто помогал ему насаживать наживку и забрасывать удочку. Чаще всего он рыбачил с Черноволосым и Раппом, когда у того было время. Вероятно, он предпочитал их, потому что из всех домочадцев эти двое, как и он сам, любили тишину.

Все были заинтригованы историей несчастья, постигшего Ари, так как Орм рассказал все, что узнал от него во время их возвращения из Кивика. Олаф Летняя Пташка отправил своих людей с солью домой, оставив при себе в Гренинге только двоих. Он сказал Ильве, что хотел бы остаться, если получится раскрыть тайну Ари, так как чувствует, что это может быть что-то важное. Ильва с радостью позволила Олафу остаться, потому что он ей нравился и она всегда была рада его приезду. Кроме того, Ильва заметила, что Олаф все чаще смотрит на Людмилу, которой исполнилось пятнадцать лет и которая с каждым днем становилась все прекраснее.

– Нам очень повезло, что ты хочешь остаться, – сказал Орм, – потому что без твоей помощи мы не смогли бы ничего узнать от Ари. Ты единственный из нас, кто знает Миклагард и людей, живущих там.

Но, несмотря на все усилия Орма и Олафа, а также на старания священника и женщин, узнать историю Ари почти не удавалось. Они выяснили лишь, что все произошло на реке Днепр, в стране печенегов, недалеко от великого волока у днепровских порогов. Больше им ничего не удалось узнать, и даже Олафу Летней Пташке было трудно представить, что византийцы могли делать в тех краях.

Тогда Орм придумал, как помочь делу. Ари хорошо владел руническим письмом, поэтому Орм попросил Раппа выстрогать доску из липы, белую и гладкую, чтобы Ари мог писать на ней углем левой рукой. Ари с энтузиазмом взялся за эту задачу и некоторое время упорно трудился над доской, но письмо левой рукой давалось ему с трудом, а из-за слепоты руны наползали одна на другую, и никто не мог разобрать, что же старик хочет сказать. В конце концов в приступе гнева Ари отбросил доску с углем и отказался продолжать попытки.

Однажды, когда Рапп и священник обсуждали это дело, им пришла в голову идея получше: Рапп вырезал короткое бревнышко, выровнял и отполировал его, а затем вырезал на его поверхности шестнадцать рун – очень больших и четких, – разделив их глубокими канавками. Они с отцом Вилибальдом вложили деревяшку в руки Ари и попросили его ощупать поверхность. Старик обрадовался, поняв, чего от него хотят. Теперь он мог показывать одну руну за другой, составляя слова, которые хотел произнести. Отец Вилибальд с пергаментом и пером уселся рядом и записывал руны, которые указывал Ари.

Поначалу дело шло медленно и с трудом, но постепенно Ари запомнил положение каждой руны, и все затаили дыхание в ожидании, когда на пергаменте начнут появляться связные фразы. Каждый вечер священник зачитывал все, что ему удалось записать за день. Все слушали с жадностью, и через три недели вся история была записана. Однако первую часть рассказа Ари, где упоминалось место, в котором спрятаны сокровища, отец Вилибальд прочел только Орму.

Глава третья. История с золотом булгар

Я – самый обездоленный из живущих, поскольку зрение покинуло меня, лишен я и речи, и правой руки, а моего отпрыска погубил казначей императора. Однако я могу с уверенностью назвать себя и самым преуспевающим, ибо ведомо мне место, где сокрыты сокровища булгар. Открою тебе, священник, эту тайну, дабы не умереть вместе с ней, погребенной в моем сердце. Ты же передашь это брату моему, но никому другому. А он сам решит, делиться ли этой вестью с кем-либо еще.

На реке Днепр, в месте, где суда перетаскивают по суше в обход больших порогов, чуть ниже третьего порога, если плыть с юга, на правом берегу, между курганом печенегов, украшенным черепами, и небольшим выступом скалы в реке, где растут три куста роз, под водой, в узком рукаве, где обрывается каменистая гряда, под огромными глыбами, под нависающей отмелью, скрывающей дно, – там и лежит булгарское злато. И лишь мне одному известна эта тайна.

Сокровище покоится в четырех небольших ларцах с печатями императора. Каждый из них под силу поднять лишь двоим крепким мужам. А еще там пять кожаных мешков, полных серебра, и мешки эти неподъемные.

Изначально эти сокровища принадлежали булгарам, награбившим их у многих богачей. Затем они перешли к императору, у которого их похитил казначей Феофил Лакенодрака, а после этого они стали моими. И я захоронил их там, где они находятся и по сей день. Сейчас я поведаю тебе, как все произошло.

Когда я прибыл в Миклагард, я поступил в императорскую гвардию – как делали многие выходцы с севера до меня. Там служили шведы, датчане, норвежцы, исландцы, прибывшие издалека. Служба была хороша, платили исправно. Правда, я не успел принять участие в разграблении дворца после кончины императора Иоанна Цимисхия. Тогда удалось многое унести, и участники этого события долго вспоминали о нем. Таков древний обычай: после смерти императора его охране дозволяется разграбить императорский дворец. Мне многое что есть тебе рассказать, священник, но поведаю лишь самое необходимое, ибо длинные речи утомительны.

Долго я служил в охране, принял христианство и женился на женщине. Ее звали Карбонопсина, что переводится как «с угольно-черными бровями». По византийским меркам она происходила из знатного рода, поскольку ее отец был братом жены второго хранителя гардероба трех принцесс. Должно тебе знать, что в Миклагарде наравне с императором Василием, у которого нет детей, правит Константин, его брат, которого также называют императором. Но истинная власть принадлежит Василию. Он управляет землями, подавляет мятежи и ежегодно воюет с булгарами и арабами.

В то время как Константин, его брат, проводит время во дворце, развлекаясь сокровищами в окружении придворных и евнухов, льстящих ему. Когда кто-либо из них говорит Константину, что он столь же хорош, как и его брат, или даже лучше, тот легонько ударяет говорящего по голове черным жезлом с золотым орлом на конце и тут же щедро одаривает его. Он жесток, когда в дурном настроении, но особенно опасен в пьяном виде. Он – отец трех царевен. Их оберегают так, будто они выше всех людей на земле, кроме самих императоров, ибо лишь в их жилах течет императорская кровь. Имена их таковы: Евдокия – горбатая и изуродованная оспой, ее прячут от посторонних глаз; Зоя – одна из самых прекрасных женщин, с юных лет страстно желавшая мужчин. И Феодора – слабоумная и набожная. Все они незамужние, поскольку, по словам императоров, нет на свете человека, достойного стать их супругом. И это уже много лет является источником раздражения для второй из дочерей.

Мы, императорские гвардейцы, по очереди либо сопровождали императора Василия в походах, либо оставались во дворце с его братом. Я мог бы многое вспомнить и поведать, но рассказ мой движется неспешно, поэтому сейчас я расскажу о моем сыне.

Моя жена дала нашему сыну имя Георгий и крестила его под этим именем. Я же был в походе с императором, когда он родился. По возвращении я высек ее за это и назвал сына Хальфдан, ибо это доброе имя. Когда он вырос, его называли обоими именами. С матерью и остальной родней он общался на греческом, языке, распространенном среди женщин и священников, со мной же он говорил на нашем языке, хотя это и давалось ему с трудом. Когда мальчику исполнилось семь лет, моя жена объелась мидий и умерла, а я не стал брать себе другую жену, ибо дурно заключать брак с чужеземкой, а женщины Миклагарда ни к чему не годятся. Выйдя замуж, они становятся глупыми и ленивыми, а родив детей, быстро стареют, толстеют и становятся непослушными. Когда же мужья пытаются их обуздать, эти женщины с воплями бегут к своим священникам и епископам. Они не похожи на наших женщин, разумных, трудолюбивых и становящихся лишь мудрее и краше после рождения детей. Таково было общее мнение северян, служивших телохранителями. Многие из нас меняли жен каждый год, но все равно оставались недовольны.

Сын же был моей отрадой: хорошо сложенный, быстроногий, острый на язык и веселый. Он не боялся ничего и никого, даже меня. Женщины на улице оборачивались, чтобы взглянуть на него, когда он был мал, и не сводили с него глаз, когда он вырос. Это и погубило его, но ничего не поделать. Теперь он мертв, но я постоянно думаю о нем. Теперь я могу думать лишь о нем и о булгарском золоте. Если бы все сложилось иначе, это было бы его золото.

После смерти моей жены сын проводил много времени с ее родней, с хранителем гардероба Симбатием и его супругой. Они были стары и бездетны, ибо Симбатий, как и полагается служителю в женских покоях, был евнухом. И все же он был женат, как и многие другие византийские евнухи. Он и его жена любили Хальфдана, хотя и называли его Георгием. Когда я уходил в походы с императором, они присматривали за ним.

Однажды, вернувшись из похода, я застал старика, рыдающего от радости. Он рассказал, что мой сын подружился с принцессами – особенно с Зоей – и что они уже успели подраться и выяснить, что силы их равны, хотя она на два года старше. Несмотря на драки, Зоя сказала, что ей намного интереснее играть с ним, чем с племянницей митрополита Льва, которая падает не колени и плачет всякий раз, когда ей порвут платье, или с сыном царедворца Никифора, у которого заячья губа. Сама императрица Елена, потрепав мальчика по волосам, назвала его маленьким волчонком и сказала ему, что нельзя таскать ее императорское высочество принцессу Зою за волосы, когда она его обижает. Мальчик внимательно посмотрел на императрицу и спросил: «А когда можно?» При этом та снизошла до того, что громко рассмеялась. И, по словам старика, это был самый счастливый момент в его жизни.

Все это, в сущности, мелочи, но воспоминания – едва ли не единственное, что скрашивает мою жизнь.

С течением времени мир изменился, и многое произошло. Я опущу большую часть событий, иначе мой рассказ затянется надолго.

Приблизительно пять лет спустя, когда я возглавлял отряд телохранителей, Симбатий вновь прибежал ко мне в слезах, но на этот раз печаль была причиной его горя. В тот день он отправился в дальнюю гардеробную, где хранились облачения для коронации, куда редко кто заглядывал, – чтобы проверить отсутствие грызунов. Вместо крыс он застал Хальфдана и Зою, занятых некой игрой, зрелище которой повергло его в трепет. Они расположились на ложе, сооруженном из коронационных нарядов, добытых из сундуков. Пока Симбатий стоял в оцепенении, они схватили свою одежду и поспешно скрылись, оставив платья из пурпурного шелка, привезенные из страны серов, в плачевном состоянии. Симбатий, насколько это было возможно, разгладил измятые ткани и вернул их в сундуки. Если бы об этом стало известно, ему грозила бы верная смерть.

К счастью, императрица в то время была больна и находилась в своих покоях, а придворные были заняты ее здоровьем и за принцессой присматривали не так пристально, как обычно, и она воспользовалась моментом, чтобы соблазнить моего сына. «Нет сомнений, – говорил старик, – что вся вина лежит на ней, ведь кто мог заподозрить тринадцатилетнего мальчика в подобном?» Но ничего нельзя было изменить, и старик считал это величайшим несчастьем в своей жизни.

Я усмехнулся над его рассказом, подумав, что мой сын поступил как настоящий мужчина, постарался утешить старика и сказал, что Хальфдан еще слишком молод, чтобы подарить принцессе Зое наследника, как бы они ни старались, и что повреждения на платьях, вероятно, не столь серьезны. Но Симбатий продолжал горевать и оплакивать свою судьбу. Он утверждал, что наши жизни в опасности: его, его жены, моего сына и моя собственная, ибо, если император Константин узнает о произошедшем, он немедленно прикажет казнить нас всех. И добавил, что Зоя вряд ли испугается разоблачения ее связи с Хальфданом, ведь ей уже пятнадцать лет, и нрав у нее скорее дьявольский, чем девичий. Он был уверен, что вскоре она вновь начнет искать общества Хальфдана, поскольку он был едва ли не единственным, с кем ей дозволялось общаться, не считая женщин и евнухов. Рано или поздно все откроется, и принцесса отделается лишь выговором от епископа, а Хальфдана и нас всех убьют.

Его слова меня встревожили: я вспомнил о тех, кто был изувечен или казнен за оскорбление императорского величества, свидетелем чего я был за годы своей службы телохранителем. Мы позвали моего сына и обругали его за содеянное. Но он заявил, что ни о чем не сожалеет и что это не первый подобный случай, что он не мальчик, которого можно совратить, и что в любви он разбирается не хуже Зои. Я понял, что удержать их будет невозможно, и если это не прекратить, то на всех нас обрушится беда.

Я запер сына в жилище хранителя гардероба и отправился к начальнику императорской стражи. Его звали Захарий Лакенодрака, и он занимал должность главного оруженосца, что считалось очень почетным званием среди византийцев.

Захарий был высоким стариком почтенного вида. Перстни на его руках сверкали красными и зелеными камнями. Он был мудр и красноречив, но в то же время злобен и коварен, как и все знатные люди в Миклагарде. Я почтительно поклонился и сказал, что желаю покинуть службу в страже и прошу позволить мне провести остаток дней на одном из императорских боевых кораблей. Он выслушал мою просьбу и ответил, что ее исполнение будет непростым. Но потом задумался и сказал, что, возможно, сможет все устроить, если я окажу ему небольшую услугу: он хотел бы, чтобы архимандрит Софроний, духовник императора Константина, был жестоко избит. Ибо этот Софроний – его злейший враг, и в последнее время он клеветал на него за спиной у императора. «Я не хочу крови, – сказал он. – Поэтому использовать колющее или режущее оружие против архимандрита нельзя. Только крепкие дубинки, которые причинят ему жестокую боль». Захарий также сказал, что лучше всего избить архимандрита за пределами дворцовых садов, вечером, когда он возвращается от императора домой на своем белом муле. Я ответил, что принял христианство и для меня великий грех – поднять руку на святого человека. Но Захарий отчитал меня, как отец, и объяснил, что я заблуждаюсь. «Ибо этот архимандрит, – сказал он, – еретик и искажает учение о двух сущностях Христа, что и стало причиной нашей вражды. Поэтому наказать его – богоугодное дело. Однако он опасный человек, и будет мудро взять с собой двоих помощников, ибо до того, как стать монахом, Софроний был предводителем разбойничьей шайки в Анатолии и до сих пор может убить человека одним ударом кулака. Только сильные мужи из стражи смогут избить его как следует. Но я уверен, что твоя сила и мудрость помогут тебе справиться с этим делом. Так что бери с собой крепкие палки и надежных людей». Так говорил главный оруженосец Захарий, обманывая меня и ввергая в грех. Господь впоследствии наказал меня за избиение святого, ибо, даже если Софроний был плохим человеком, он все равно оставался священником. Но тогда я этого не понимал.

Я взял с собой двоих верных мне людей: Оспака и Скюлле, дал им вина и денег и сказал, что нам нужно избить человека, который искажает учение о двух сущностях Христа. Их удивило, что для этого нужно трое. Но когда вечером мы напали на архимандрита, их удивление улетучилось.

В момент нападения его мул лягнул меня, а четками из тяжелых свинцовых шаров архимандрит с такой силой ударил Скюлле в висок, что тот рухнул на землю бездыханным. Однако Оспак, сильный малый из Золанда, не уступавший медведю, стащил архимандрита с седла и бросил на землю. Кровь в нас взыграла, и мы отделали Софрония крепче, чем намеревались. Он проклинал нас и звал на помощь, но никто не пришел. В Миклагарде если кто-то слышит крик, то все бегут в другую сторону, чтобы их не обвинили в преступлении.

Вскоре мы услышали топот копыт и поняли, что это хазарские лучники из городской стражи. Мы бросили архимандрита, который мог только ползать, и скрылись. Но Скюлле пришлось оставить там.

На следующий день я отправился к оруженосцу Захарию. Тот был доволен поворотом событий и проявил ко мне уважение. С довольной улыбкой он сказал, что все вышло даже лучше, чем он надеялся. Когда стражники обнаружили Скюлле, он был мертв, а архимандрита заключили в тюрьму по обвинению в уличной драке и убийстве. Была надежда, что его не выпустят, пока не отрежут ему уши, ибо император Константин боялся своего брата, а император Василий всегда сурово наказывал священников, изобличенных в неподобающем поведении, и, кроме того, ему не нравилось, когда убивали его телохранителей. В качестве награды за мои труды моя просьба была немедленно удовлетворена. Захарий сказал, что уже поговорил со своими друзьями, занимающими высокие должности в морском ведомстве, и что вскоре я стану капитаном одного из красных кораблей, лучших во флоте.

Все произошло именно так, как он сказал, ибо даже знатные византийцы иногда держат слово. Меня назначили на хороший корабль, и таким образом мы с сыном избежали опасностей, подстерегавших нас во дворце. Мы отправились на веслах в Апулию, где сразились с воинами пророка Магомета, прибывшими из Сицилии и дальних земель. Мы провели там долгое время, и нам довелось пережить множество приключений, но рассказ о них занял бы слишком много времени.

Сын мой рос статным и крепким. Я определил его стрелком на свой драккар. Море было его страстью, и мы оба пребывали в довольстве. Но стоило нам сойти на твердую землю, как он терял разум от женщин, что типично для молодых мужчин. Это служило причиной наших размолвок. Мы бросали якоря в императорских портах, будь то Бари или Тарентум в Апулии, Мадона или Неаполь, где находились огромные доки и где мы получали выплаты. Там всегда находилось множество дам на любой вкус, ибо куда прибывает викинг с деньгами и добычей, туда стекаются девицы.

Но в этих городах были военачальники, именуемые стратегами. Были и командиры флотилий, в сапогах, отделанных серебром. Были и чиновники, называемые секретисами и логофетами, отвечавшие за жалованье и трофеи. Рядом с ними были их жены, прекрасные женщины с нежными голосами, изящными руками и подведенными глазами. Они обладали колдовским очарованием и не подходили для морских волков, о чем я часто говорил Хальфдану. Но он мои наставления игнорировал. К несчастью для него, женщины им восхищались, а он полагал, что лишь самые исключительные из них достойны того, кто был близок к дочери самого императора.

Византийские женщины горячи и легко изменяют своим супругам, когда их охватывает страсть. Однако их мужья не переносят неверности. И те из них, кто занимает влиятельные должности, приговаривают к смерти любого юношу, вызывающего подозрение, и даже своих жен, чтобы затем вступить в новый брак в надежде на большее счастье.

Я всегда советовал Хальфдану избегать связей с замужними дамами и довольствоваться теми, кто сам блюдет свою честь. Если бы он прислушался, ничего бы не случилось. Он был бы жив, а я не был бы покалечен и не сидел бы здесь, рассказывая тебе о сокровищах булгар, так было бы лучше. Но его убили не из-за женщины, а из-за золота. Однако из-за женщины наши пути разошлись, и все остальное стало неизбежным.

Это случилось, когда Захарий Лакенодрака выплюнул хлеб причастия прямо в лицо своему врагу, архимандриту Софронию, который к тому времени снова завоевал расположение императора. Захарий во всеуслышание заявил перед собравшимся судом, что архимандрит отравил причастие. Архимандрита за это высекли и отправили в отдаленный монастырь; однако Захарий был также лишен своей должности и ушей за оскорбление Христа. Ибо так заведено: если человек принял тело Христово, он должен верить и проглотить его, даже если подозревает, что оно отравлено.

Когда до меня дошла эта новость из Миклагарда, я от души рассмеялся, понимая, что сложно решить, кто из этих двоих больший злодей, и что их общее желание лишить противника ушей наконец-то исполнилось. Но у Захария был сын по имени Феофил, которому исполнилось тридцать лет, и он служил при дворе. После того как его отец лишился ушей и должности, сын бросился в ноги императорам. Он объявил, что грех, совершенный его отцом, поистине ужасен, а наказание настолько мягкое, что он проливает слезы радости всякий раз, когда думает об этом. В общем, он восхвалял великодушие императоров с таким рвением, что вскоре император Василий сделал его казначеем флота. Это означало, что в будущем Феофил будет контролировать распределение всей добычи, захваченной императорскими кораблями, а также отвечать за выплату жалованья морякам.

Мы прибыли с красной флотилией в Мадону, чтобы осмотреть днище и получить заработанное. Там же находился и казначей Феофил со своей женой. Я никогда ее не видел, но мой сын быстро нашел ее, а она – его. Их взгляды впервые встретились в церкви, и хотя он был всего лишь молодым лучником, а она – богатой женщиной, вскоре они начали тайно встречаться и утолять свою страсть. Я ничего не подозревал, пока однажды сын не сказал мне, что устал от моря и мечтает о более высокой должности при дворе казначея. Эта женщина убедила своего мужа, что Хальфдан – сын человека, который когда-то оказал услугу его отцу, преподав урок архимандриту. Таким образом, Хальфдан завоевал расположение не только женщины, но и ее супруга.

Услышав это, я сказал, что его намерения равносильны самоубийству. Я также сказал, что бросать меня одного, без родных, ради накрашенных глаз женщины – это жестоко. Но мой сын был непреклонен и отказывался слушать мои доводы. Эта женщина, говорил он, подобна пламени, она совершенна, и он не может без нее жить. Кроме того, он станет богатым и влиятельным на службе у казначея, и ему больше не придется влачить жалкое существование бедного стрелка. Он также утверждал, что ему не грозит опасность быть пойманным с женой казначея и убитым, потому что, как он напомнил мне, он наполовину византиец и лучше меня разбирается во многих вещах, включая женщин. Услышав эти слова, я пришел в ярость. Я проклял имя его матери, и на этом наша беседа закончилась.

Мне было очень тяжело. Но я надеялся, что со временем эта женщина наскучит ему, или он ей, и мой сын вернется. Я думал: когда моя служба закончится, мы вместе вернемся домой, на север, где сын найдет себе жену и забудет о своей византийской крови. Но время шло, император Василий, величайший военачальник, когда-либо правивший в Миклагарде, начал новую войну против булгар. Эти люди отважны и безжалостны, и они доставляли много хлопот своим соседям, вызывая гнев многих императоров. И вот император Василий поклялся уничтожить их страну, истребить всех до единого, а их конунга повесить в цепях над городскими воротами.

Он вторгся на их земли с огромной армией, а его красные драккары вошли в Понт Эвксинский, чтобы разорять побережье. Однако двенадцать лучших кораблей были выделены для специальной миссии, и мой драккар был среди них. Мы приняли воинов на борт – столько, сколько мог вместить корабль, – и пошли вдоль берега на север, пока не достигли устья величайшей из рек, называемой Дунаем. Командующим нашей флотилией был Бардас, он шел на самом большом из наших кораблей, и я услышал, пока мы плыли вверх по реке, выстроившись по три драккара в ряд, что казначей флота находится вместе с ним. Я обрадовался в надежде снова увидеть сына, если он все еще жив. Однако никто не мог сказать, зачем казначей сопровождает нас в этом походе.

Впереди мы услышали рев боевых горнов и, обогнув излучину реки, увидели огромную крепость. Она стояла, окруженная рвами и частоколами, на холме недалеко от реки. Вокруг простиралась пустынная болотистая местность, и ничто не открывалось взору, кроме камышей и птиц. Все мы были удивлены, что император послал нас в такое глухое место. Мы высадили воинов и лучников на берег, чтобы штурмовать крепость.

Булгары отважно сражались на своих укреплениях, и только на второй день битвы нам удалось одержать победу. Я был ранен стрелой в плечо и вернулся на корабль, где мне вытащили стрелу и перевязали рану. Когда стемнело, я, сидя на палубе, увидел в свете горевшей крепости людей казначея, возвращавшихся с пленными и с трудом передвигавшихся под тяжестью добычи. Корабль Бардаса и казначея стоял в конце нашего порядка, ближе всех к крепости. Перед ним стояли два других корабля, потом мой, а потом все остальные, выстроенные вверх по реке.

Вскоре после наступления темноты мы услышали крики и шум, раздавшиеся с одного из кораблей позади нас; люди с соседних кораблей кричали, спрашивая, что там случилось. Я подумал, что кто-то, возможно, попытался украсть добычу и Бардас преподает им урок. Но вскоре шум стих, и все затихло, кроме воя волков, почуявших запах плоти. Так я и сидел на палубе без сна из-за боли в руке.

А потом человек подплыл к моему кораблю. Я слышал всплески воды, когда он приближался, но ничего не мог разглядеть. Схватив копье, я приказал незнакомцу назваться, опасаясь нападения булгар. Однако, когда я услышал его ответ, мое сердце наполнилось радостью, ибо это был голос моего сына. Я помог ему подняться на борт, он сел, и я, тяжело дыша, сказал: «Как я рад тебя видеть. Я уже потерял надежду встретиться с тобой снова». Он тихо ответил: «Бардас убит на своем корабле, и многие из его команды убиты вместе с ним. Казначей и его отец бежали с золотом, и там больше золота, чем кто-либо когда-либо видел. Мы должны погнаться за ними и отнять его. У тебя на борту есть лучники?»

Я дал ему напиться, чтобы успокоить его, и ответил, что на борту осталось около пятнадцати лучников, а остальные – на берегу. Однако я хотел узнать больше об этом золоте, так как слышал о нем впервые. И он страстно ответил: «Золото принадлежало булгарскому конунгу, который прятал его здесь. Император узнал об этом и послал нас сюда со своим казначеем, которому доверял. Я видел золото, когда его грузили на борт, и помогал опечатывать его императорской печатью. Но казначей ненавидит императора за то, что он сделал с его отцом. Старик здесь, и они вместе спланировали все это. Все люди казначея были подкуплены для участия в заговоре, и, как только стемнело, они убили Бардаса, его помощников и лучников его охраны. Это не составило труда, потому что убитые ничего до этого не подозревали. Но я подумал так: совсем недавно это золото принадлежало императору, и тот, кто покусится на него, совершит преступление. Теперь золото принадлежит казначею. Но если отнять его у него, то кому оно будет принадлежать? Так я рассуждал. И затем, когда никто не видел, я спрыгнул за борт в реку и приплыл к тебе. Они не заметят моего отсутствия, решив, что я погиб в бою. Но теперь ответь мне: кому будет принадлежать золото, если мы отнимем его у них?»

Я размышлял вслух: «Не зря главный по сбору налогов оставил ладью ниже по реке, чтобы легче было раствориться во мраке. Если они уже пустились в бегство, то драгоценный металл достанется тому, кто сможет его захватить и удержать, таков негласный морской закон. Сначала они тихо поплывут по течению, а затем, когда их не будет слышно, возьмутся за весла. На рассвете поднимут парус, и попутный ветер быстро унесет их в открытое море. Важно понять, куда именно они направляются. Нужно тщательно все обдумать, ведь я не хочу действовать, пока не буду уверен в правильности выбранного курса».

Хальфдан промолвил: «Казначей говорил, что мы бежим в Тмутаракань, за Крым, где разделим богатства, а потом укроемся от гнева императора у хазар. Он говорил об этом не только мне, а значит, точно не собирается туда. Однако незадолго до похода я слышал, как он шептался с отцом после получения некоего донесения. Старик сказал, что им на руку, что великий князь Киевский снова заводит детей от наложниц и не оказывает прежнего почтения своей великой княгине, сестре нашего императора, а значит, их дружба ослабла. Поэтому я думаю, они планируют бежать с золотом в Киев».

Я ответил: «Хальфдан, ты смышленый парень, и, думаю, ты прав. Если они направляются в Киев, это нам на руку, ведь они проделают половину пути к нашему дому. А в Киеве мы найдем храбрых воинов, которые помогут нам отобрать у них золото, если мы не сможем справиться в одиночку. Поэтому не стоит начинать погоню сейчас, чтобы не выдать себя в море, иначе они что-то заподозрят и изменят курс. Но перед рассветом, когда даже самые бдительные стражи сомкнут глаза, мы бесшумно снимемся с якоря. Я страдал, Хальфдан, когда ты меня покинул. Но, возможно, все к лучшему, и это дело принесет нам удачу».

Так говорил я, глупец. Ведь ни один бог не любит, когда люди хвастаются удачей до ее наступления.

Я спросил сына о женщине, которая его соблазнила. Он ответил, что казначей устал от нее и отправил в монастырь, потому что она сопротивлялась наказаниям. «К тому же, – добавил он, – я тоже устал от нее, узнав, что она изменяет мне с другими юношами». Мне понравились эти слова, и я пообещал ему женщин получше, когда мы вернемся с золотом на север.

На рассвете мы снялись с якоря и вышли в реку, спрятав весла и уложив гребцов спать. Мы скользили вниз по течению, и никто не спросил, куда мы направляемся. Когда команда и лучники проснулись, я дал им еды повкуснее и выпивки покрепче, чем обычно, а затем объявил, что мы преследуем воров, укравших имперскую добычу. Больше я ничего не сказал. Я не собирался обманывать и угонять императорский корабль, я лишь хотел позаимствовать его на время. Я не считал это несправедливым, ведь император задолжал мне годовое жалованье.

Мы вышли в море, не зная, верна ли наша догадка. Но, достигнув устья Днепра, мы узнали от рыбаков, что красный императорский корабль вошел в реку днем раньше. Мой корабль был меньше, но я не боялся: на борту были лезгинские и хазарские лучники, отличные воины, а у казначея только его люди.

Началась изнурительная гребля с короткими передышками. Когда гребцы начинали жаловаться, я давал им двойную порцию вина и утешал себя тем, что казначею, чье судно тяжелее, еще труднее. На берегах не было ни табунов лошадей, ни печенегов, что было хорошо, ведь печенеги считают реку и все, что по ней движется, своей собственностью. Никто не рисковал причаливать к берегу, чтобы приготовить еду. Печенеги – самые дерзкие и опасные разбойники, даже император платит им дань за дружбу.

На четвертый день мимо нас проплыли три тела. По отметинам на спинах было видно, что это гребцы с корабля казначея, обессилевшие от работы. Это был хороший знак, и я надеялся догнать его у порогов.

На следующий день проплыли еще несколько трупов, но это были не люди казначея. А потом мы нашли его корабль, брошенный на мели. Значит, они захватили речное судно, чтобы плыть быстрее и легче перевезти сокровища волоком у порогов. Ведь килевой боевой корабль трудно тащить по суше.

К вечеру восьмого дня мы услышали шум порогов и достигли волока. Там никого не было, кроме двух гребцов, которых бросили, потому что они обессилели. Мы дали им вина, которое оживило их, и они рассказали, что казначей поставил корабль на катки днем. Но он не нашел лошадей или волов, чтобы тащить корабль, а у него остались только уставшие гребцы, значит, он недалеко.

Мы с Хальфданом обрадовались. Взяв лучников, мы пошли по следам корабля и увидели казначея с людьми между вторым и третьим порогами. Мы отошли от берега и проползли под прикрытием погребального кургана печенегских вождей, украшенного черепами, и стали ждать там, держа луки наготове.

Я увидел казначея и его отца, идущих рядом с кораблем в полном вооружении. Я приказал четырем лучникам взять их на прицел, а остальным убить надсмотрщиков за гребцами. Луки запели, люди попадали, мы выхватили мечи и, выкрикивая клич, атаковали. Гребцы бросили веревки и разбежались. Казначей и его отец не упали, их защитили доспехи.

Оруженосец Захарий удирал быстрее всех, хотя его поцарапали стрелы. Я сосредоточился на казначее. Я увидел его растерянное лицо, бледное над черной бородой, когда наши стрелы и крики настигли его. Он собрал вокруг себя людей, рыча на них страшным голосом, – он боялся потерять столько золота. Жаль, что он не остался стоять до конца. Хальфдан, я и лезгин Апчар первыми настигли их и вступили в бой с людьми казначея. Я видел, как он оскалился, узнав Хальфдана, но мы не могли пробиться к нему. Потом подоспели лучники, и мы оттеснили людей казначея обратно к кораблю.

Когда же наше сопротивление было сломлено, выяснилось, что казначей и его приспешники исчезли. Надвигался вечер, и я колебался в принятии решения. Начальник лучников, беспрекословно выполнявший приказы, получил указание преследовать беглецов вверх по реке, не прекращая погоню до наступления полной темноты. Я напомнил, что император обещал сто серебряных монет за голову казначея и столько же за главу его семьи, и награда будет выплачена тому, кто их доставит. Апчар и его отряд немедленно ринулись вдогонку.

Оставшись с Хальфданом, мы немедленно поднялись на корабль. В каюте, под завалами мешков и бочек, ждало сокровище: четыре небольших сундука и семь кожаных мешков, запечатанных императорской печатью. Вместо радости это огромное богатство вызвало беспокойство: как доставить его домой, не привлекая внимания.

Хальфдан предложил спрятать сокровище до возвращения лучников. Я спросил, где найти достаточно места для такого объема. Он предложил реку. «Ты прав», – ответил я и отправился на поиски подходящего места.

Я нашел место, где, как уже упоминал, река бурлит и пенится. Вместе мы перенесли туда сокровище и тщательно его замаскировали, оставив на корабле лишь два мешка серебра, решив, что это благоразумно.

Апчар и его люди вернулись, принеся головы, но не те, которые я ожидал. Мы вместе поужинали и выпили вина, найденного на корабле. Затем я обратился к Апчару: «Видишь эти два мешка с императорской печатью? Это сокровища, украденные казначеем Феофилом и его отцом у императора. Что там, серебро или золото, мне неведомо, так как печать императора неприкосновенна. Наша задача – немедленно доставить их императору, но приказ был не возвращаться без головы казначея. Поэтому мы с сыном отправимся вверх по реке, на поиски казначея, до самого Киева, и двое добровольцев пойдут с нами. Остальные вернутся на корабль с сокровищем и направятся в Миклагард. Мы найдем обратный путь, когда выполним задание».

Апчар согласился и, оценив вес мешков, поговорил с людьми. Двое хазар вызвались идти с нами. Апчар и его отряд отбыли, а я радовался, что пока все идет по плану. Мне были нужны лучники для поиска лодки на случай столкновения с грабителями или казначеем, если он собрал своих людей. Я думал, он будет бежать дальше. Но я ошибся.

Мы устали, и я первым встал на вахту. Затем я приказал хазару сменить меня, но он, вероятно, заснул, предопределив нашу судьбу. Ночью, когда мы спали на корабле, казначей с отцом и четырьмя сторонниками напали на нас врасплох.

Меня разбудил звук шагов. Я вскочил и выхватил меч, на меня бросились двое, и я вступил в бой. Я увидел, как казначей сбил хазара и замахнулся мечом на Хальфдана. Тот, вероятно, крепко спал, и едва успел обнажить меч.

Я отдал бы все, чтобы оказаться между ними. Двое моих противников пали, но я лишь мельком заметил это. Когда я повернулся к казначею, Хальфдан уже лежал у его ног. Я нанес удар с двух рук, мой последний и лучший: пробив шлем и кольчугу, меч вошел в голову казначея так глубоко, что я увидел его зубы во рту. Но в момент его смерти его меч вошел в мою глазницу. Я упал, понимая, что умираю. Но меня это не беспокоило, ведь Хальфдан мертв и я отомстил за него.

История подходит к концу. Дальше помню, что я лежал связанный, а оруженосец Захарий безумно хохотал. Он говорил о пытках и о золоте. Я плюнул ему в лицо и напомнил о его ушах. У него остался только один человек. Они отрубили мне руку, вскипятили смолу и окунули обрубок, чтобы я не умер быстро. Захарий обещал быструю смерть, если я скажу, где спрятано золото. Я отказался, не боясь боли, так как моя душа была мертва. Я сказал, что золото уже направляется к императору, и он поверил. Больше мы не разговаривали.

Потом я услышал крик, стон, кашель, падение и тишину. Я помню, как лежал в лодке, которую волокли по земле. Меня поили, но я не понимал, что происходит. Потом лодку качало на воде, и мне казалось, что я умер. Человек, который греб, много говорил, и я даже разбирал слова. Это был второй хазар – он пел, свистел и был очень весел. Во время нападения он убежал к моему кораблю, но тот уже уплыл. Тогда он вернулся, подкрался к тем двоим, что мучили меня, и убил их стрелами. Я не знаю, зачем он меня спас, должно быть, он был хорошим человеком, как и большинство хазар.

Двое бедных крестьян приплыли грабить с другого берега, и он отдал им корабль казначея со всем содержимым взамен на их лодку и помощь в перетаскивании меня через пороги. Так и случилось.

Я знаю лишь то, что он мне поведал сам. Он непрестанно хохотал и восхвалял свою фортуну, ведь с тел казначея и его родителя он сорвал немало золотых и серебряных украшений, а их оружие и броня отличались изысканной работой. С других павших он также добыл деньги и драгоценные камни. Вдобавок хазарин забрал великолепное золотое кольцо с пальца моего сына. Теперь он планировал купить в Киеве коней, а также рабынь, после чего надеялся вернуться к своим соплеменникам богачом в доспехах.

Пока он рассказывал, он проявлял ко мне трогательную заботу. У меня было желание броситься за борт и утонуть, но я был слишком немощен для этого. Ему было известно о моем намерении добраться до Киева, и, когда мы прибыли в город, он передал меня неким монахам. Я хотел отблагодарить его серебром, потому что он не тронул мой пояс, но он отказался принять что-либо, сказав, что получил достаточно и к тому же заслужил благосклонность Господа за то, что спас меня и выхаживал.

Я остался у монахов, и они заботились обо мне, покуда я не поправился и снова не стал грезить о золоте. Затем явились люди с севера и начали расспрашивать меня. Они поняли, что я стремлюсь вернуться на родину и имею средства заплатить за дорогу. Так я продвигался вверх по реке: меня передавали с корабля на корабль, пока наконец я не очутился на судне из Готланда, где и повстречал Орма.

Все это время меня терзала мысль, что я никогда и никому не смогу открыть тайну о золоте булгар и месте его сокрытия. Даже если по великой удаче мне удастся добраться до дома и воссоединиться со своей семьей. Однако теперь, благодаря твоей проницательности, священник, я смог рассказать все и могу умереть с облегчением.

Что касается золота, то Орм волен распорядиться им по своему усмотрению. Это огромное богатство, которого хватит на многих, и никто не сможет сказать, сколько оно стоит или сколько крови было пролито из-за него. Оно покоится там, где я сказал, и тому, кто знает, где искать, не составит труда его найти.

Кроме того, там найдутся знаки, безошибочно указывающие на нужное место, – это кости, обглоданные воронами дочиста, казначея Феофила и оруженосца Захария, да будут их души вечно скитаться и не найдут покоя до скончания веков, и моего сына Хальфдана, над чьей душой да смилуется Господь.

Глава четвертая. План похода за золотом

Узнав о существовании золота, Орм незамедлительно отправил гонца к Токи.

– Передай ему, – напутствовал он посыльного, – что речь идет об экспедиции за несметными богатствами на Восток, и его мнение по этому вопросу для меня ценнее всего. Желательно, чтобы он прибыл ко мне как можно скорее.

Токи не потребовалось иных убеждений, и еще до того, как Ари и священник завершили свой рассказ, он уже был в Гренинге, стремясь узнать больше о готовящемся предприятии. После радушного приема и кружки пива он произнес:

Я внимал рассказуо скрипе весел,золоте на Востокеи парусинеи тотчас вспомниля запах соли,волну морскуюи деготь киля.Однако Орм ответил ему с большей рассудительностью:

Кто сорок лет прожил,того от странствийудержит домажитейский опыт,ох, сложно будетнайти да выкрастьбулгаров златоиз Гардарики.– Но, признаюсь, размер сокровища просто ошеломляет, – добавил он, – и я еще никогда не нуждался в совете так остро, как сейчас. Ильва отказалась мне помогать, сказав, что решение должен принять я сам, а она нечасто так говорит. Поэтому я и позвал тебя, чтобы услышать твое мнение. Здесь еще и Олаф Летняя Пташка, побывавший на Востоке и обладающий огромным опытом. Как говорится, одна голова хорошо, а три – лучше, когда речь идет о таком важном деле, как это.

Затем Орм поведал Токи обо всей истории, случившейся с его братом Ари, и о булгарском золоте. Единственное, что он не упомянул, – это точное местонахождение клада.

– Это знание, – пояснил он, – останется при мне до тех пор, пока мы не доберемся до нужного места. Золото ведь может принести одни беды. Если я разболтаю, где оно спрятано, то найдутся люди, которые доберутся до него раньше меня. Если уж этому золоту суждено быть найденным, то достать его должен только я, никто другой, ведь оно завещано мне Ари, который считает, что скоро умрет. Однако тем, кто поможет мне в этом деле, я в случае успеха не поскуплюсь на щедрую долю. С тех пор как я услышал об этом золоте, я потерял сон и покой, мысли о нем не дают мне уснуть. Но больше всего меня тревожит то, что, отправившись за ним, я надолго покину дом, и меня будет мучить беспокойство за мою семью. К тому же плавание неизбежно потребует серьезных расходов на хороший корабль и команду. И если, добравшись до места, я обнаружу, что меня кто-то опередил, я потеряю огромные деньги.

Токи, не раздумывая, заявил о своей готовности отправиться в путь.

– Послушай моего совета, Орм, – сказал он, – отправляйся за этим золотом, иначе так и будешь сидеть здесь и думать о нем, потеряешь аппетит и сон, а сердце твое забудет о радости. Не удивлюсь, если ты сойдешь из-за этого с ума. Тебе суждено отправиться в путь за этим золотом, и судьбы не избежать. Я знаю людей с гораздо более тяжелой судьбой, чем твоя. Да, это будет долгое путешествие, но такое огромное сокровище невозможно добыть без трудностей. Ну а что касается меня, моя торговля шкурами сейчас идет неважно, жена моя беременна, и ничто не мешает мне составить тебе компанию.

– Рапп советовал мне то же самое, – сказал Орм. – Но он рассчитывал отправиться вместе со мной. А как только я сказал, что ему придется остаться дома присматривать за хозяйством и семьей, он тут же стал отговаривать меня от этой затеи. Отец Вилибальд сказал то, что я и ожидал: что я и так уже достаточно богат и слишком стар, и что мне пора думать о небесных сокровищах, а не о земных. Но с этим мне трудно согласиться.

– Священник ошибается, – заявил Токи, – хотя обычно он говорит мудрые вещи. Ведь чем старше становится человек, тем больше ему хочется богатства. Моя жена говорит, что так было даже с конунгом Харальдом, а он был мудрейшим из людей, несмотря на то что однажды мне удалось его обмануть. Да и меня с каждым годом все больше раздражают купцы из Готланда, даже если они предлагают хорошую цену за шкуры, что, правда, бывает редко.

– Годы меняют человека не только в этом, – сказал Орм. – Я не уверен, что смогу выдержать долгое плавание так же, как раньше.

– Я старше тебя, – ответил Токи, – но возраст мне не помеха. К тому же совсем недавно, если верить слухам, ты убил двух берсерков обычной палкой. Это, без сомнения, великий подвиг, который говорит о том, что в тебе еще горит огонь, хотя ты и не хочешь в это верить. Мне сказали, что причиной драки была твоя дочь Людмила, и если это правда, то женщины будут ей завидовать, а от мужчин у нее не будет отбоя. Но давайте послушаем, что скажет по этому поводу Олаф Летняя Пташка.

– Мы с Ормом долго обсуждали это, – задумчиво начал Олаф, – и я, как и он, колебался, не зная, как ему лучше поступить. Я, как никто другой, знаю, насколько сложным будет это путешествие и какие опасности нас подстерегают. Однако, когда у тебя есть корабль, полный храбрых воинов, можно многое преодолеть. Орм хочет, чтобы я поплыл вместе с ним, но у меня есть причины, по которым мне не следует этого делать. Я действительно могу быть полезен, так как мне хорошо знаком и путь до Миклагарда, и великая река, и все опасности, которые таятся в ней и по берегам. Я много думал над этим, и вот мой ответ: отправляйся за золотом, Орм, и я пойду с тобой, если ты отдашь мне в жены свою дочь Людмилу.

Орм уставился на Олафа в изумлении, а Токи разразился хохотом.

– Что я говорил! Вот и первый претендент!

– У тебя уже есть жена, – возразил Орм.

– У меня их две, – ответил Олаф, – таков обычай у вождей Финнведена. Но если ты отдашь мне в жены свою дочь, я отправлю их восвояси.

– Лучшего зятя мне не найти… – протянул Орм, задумавшись. – И неплохо было бы выдать Людмилу замуж до того, как вокруг нее снова начнут свирепствовать берсерки. Но это серьезный вопрос, его нужно обдумать. Ты уже говорил об этом с моими женщинами?

– Было бы нечестно говорить с ними до того, как я поговорю с тобой, – ответил Олаф. – Однако я думаю, что Ильва не будет против породниться со мной. Она знает, как и ты, что я самый богатый вождь в Финнведене, что у меня семь раз по двадцать коров, да еще и телки, и к тому же я происхожу из очень древнего рода.

– Ну, о своем роде я промолчу, – сказал Орм, – хотя многие считают его одним из лучших, ведь в моих жилах течет кровь самого Ивара Широкие Объятья, в честь которого я и назвал своего младшего сына. И не забывай, что моя дочь – внучка конунга Харальда Синезубого, так что более знатной невесты тебе не найти, хоть обыщи весь Смоланд. Если ты хочешь взять в жены Людмилу, тебе придется отослать своих нынешних жен прямо сейчас, и подальше, чем в пивоварню или пекарню. И не надейся, что она будет кроткой и послушной, если после свадьбы ты будешь ублажать в своей постели других женщин.

– Она достойна такой чести, – ответил Олаф. – Да и я понимаю, что трудно сохранить мир в доме, если у мужа больше одной жены. Но я рад, что ты не против моего сватовства, и благодарен тебе за это.

– Рано благодаришь, – промолвил Орм. – Сначала давай послушаем, что скажет Ильва по этому поводу. Решение, конечно, за мной, но мудрый муж всегда выслушает мнение своей жены, когда дело касается столь важного вопроса.

Послали за Ильвой, и когда она узнала о сути дела, то сказала, что совсем не удивлена.

– Я думаю, такому жениху не стоит отказывать, ведь ты, Олаф, и богат, и знатен, и вряд ли в наших краях можно найти жениха лучше тебя. Ты разумный человек, а я ценю это качество в мужчинах. Правда, твоя мудрость впечатлила бы меня больше, если бы ты выбрал Оддни, которая покладиста и послушна, да и хороша собой, ничуть не хуже сестры. Однако в подобных делах мужчина должен поступать так, как ему подсказывает сердце. Меня устраивает твой выбор в пользу Людмилы, ведь она строптива, и жить с ней непросто. Но, выйдя замуж, женщины иногда меняются к лучшему.

– Это истинная правда, – подтвердил Токи. – В девице нет ни единого порока. Ее характер ничем не хуже твоего, когда мы с Ормом впервые повстречали тебя в отцовском замке. Однако ты быстро научилась повиноваться, и я ни разу не слышал от Орма сожалений о сделанном выборе.

– Не говори глупостей, Токи, – возразила Ильва. – Я не стала покорной. Тех, в чьих венах течет кровь Горма, невозможно сломить – мы остаемся собой до Судного дня перед лицом Господа. Но Орм убил Сиктрюка, не забывай, и вручил мне ожерелье Альманзора, после чего я поняла, что принадлежу ему, ведь никто другой не смог бы на такое решиться. Так что не говори мне о моей покорности!

– Да, ожерелье оказалось полезным, – промолвил Орм. – Думаю, никто с этим не станет спорить. Возможно, у нас будет подобное и для Людмилы, когда вернемся домой с золотом. А теперь, Олаф, побеседуй с ней сам, и будем считать ее твоей невестой. Вы поженитесь, как только мы вернемся из похода, если, конечно, ты так же легко, как обещал, избавишься от своих жен.

Олаф заверил, что в Финнведене это не составит труда: женщинам достаточно выплатить компенсацию – и они уйдут. Это не займет много времени, и он не видел причин откладывать свадьбу до отплытия. Однако Ильва и Орм не одобрили эту идею, и Олафу пришлось уступить.

Сватовство для Олафа Летней Пташки прошло успешно, хотя и не совсем так, как он ожидал. Людмила приняла его предложение благосклонно, и они сразу же начали обсуждать совместные планы. Все заметили, что жених пришелся девушке по душе, хотя после она втайне призналась Ильве и Оддни, что ожидала увидеть великого вождя с руками, полными сокровищ. Она расспрашивала Олафа о его вспыльчивости в состоянии опьянения, о его настроении по утрам и вечерам, о внешности женщин, которых он оставляет ради нее, о его доме и скоте, количестве рабов и служанок, а также о содержимом его сундуков. Олаф ответил на все вопросы подробно, и Людмила осталась довольна.

Но отец Вилибальд, узнав о происходящем, не был рад, так как в суматохе забыли, что Олаф Летняя Пташка – язычник, и это сильно тревожило священника. Христианка, крещенная им, не могла быть отдана язычнику, настаивал он, и свадьба состоится только после крещения Олафа. Последовал бурный спор: Аса поддержала священника, а Ильва и Людмила были против. В конце концов Орм приказал прекратить спор, напомнив о важности подготовки к дальнему походу, и заключил, что время для обсуждения других вопросов еще будет. Если Олаф примет крещение – хорошо, а если нет, то у Людмилы будет возможность обратить его, если она сочтет это необходимым.

Аса упрекнула сына, но Орм напомнил ей об Ари и его судьбе. Отец Вилибальд был мрачен и заявил, что после тысячного года люди стали меньше стремиться к христианству, так как Христос не явился в небесах.

– Если так пойдет и дальше, – добавил он, – дьявол восторжествует, и вы все снова станете язычниками.

Орм призвал его не унывать и не думать о них плохо.

– Я доволен Христом, – сказал он, – и надеюсь, Он доволен мной, несмотря на то что я выдаю дочь по своему усмотрению. Многое должно произойти, прежде чем я отрекусь от Христа, ибо до сих пор Он всегда мне помогал.

Токи напомнил о новостях из Веренда, которые могут заинтересовать всех.

– Вы наверняка помните попа Рейнальда, – сказал он. – Того самого, который столкнул старика Стюркара со скалы во имя Христа. Старуха, у которой он был рабом, умерла, и теперь он свободный человек, пользующийся большим уважением. Он все еще священник, но больше не служит Христу, ибо устал от Него во время рабства, и теперь проклинает все, что с Ним связано. Вместо Него Рейнальд почитает древнего бога Фрейра и своими колдовскими знаниями наживает богатство. Все женщины ему повинуются, исполняют его приказы и почитают его как лучшего жреца. Говорят, он собрал шайку последователей и стал хевдингом у бродяг и негодяев.

Отец Вилибальд был в ужасе от этих новостей. Он заявил, что больше никогда не упомянет этого человека в своих молитвах и что никогда не слышал о священнике, так открыто предавшемся дьяволу. Ильва по-прежнему считала, что у магистра были и хорошие качества, и ей было жаль, что все так обернулось. Лишь Орм посмеялся над услышанным.

– Пусть они с дьяволом делают что хотят, – сказал он, – у нас есть дела поважнее.

Решение о походе за золотом было окончательным. Договорились, что если удастся купить подходящий корабль на побережье, то они отправятся в путь в середине лета.

– Самое сложное – набрать хорошую команду, – заключил Орм. – Нужны опытные моряки, умеющие управлять кораблем. Но здесь, вдали от моря, их немного. А с таким грузом, который мы планируем привезти, нанимать чужаков опасно. С одной стороны, нужно меньше людей, чтобы меньше платить. С другой – нужно больше, чтобы быть готовыми к любым опасностям.

Глава пятая. Они плывут до готландского Ви

Готовясь к отплытию, Олаф Летняя Пташка отправился домой, чтобы набрать команду из тех, кого знал в Халланде, в то время как Орм, Токи и Харальд, сын Орма, направились на побережье с целью найти и приобрести подходящий корабль. В устье реки они обнаружили судно, выставленное на продажу. Пожилой владелец решил продать его, чтобы обеспечить дочерям достойное наследство. Осмотрев корабль, они убедились, что он в хорошем состоянии и способен вместить около сорока восьми гребцов. Корабли таких размеров считались внушительными, но Орм полагал, что судно могло быть и больше, и Токи с ним согласился:

– Ибо на нем поплывут знатные вожди, – заявил он. – И шестьдесят гребцов не будут лишними.

– Когда мы доберемся до волока, о котором говорил Олаф Летняя Пташка, – заметил Харальд Ормсон, – мы только порадуемся, что корабль не такой огромный.

– Ты еще умнее, чем я думал, Орм, – сказал Токи, – ибо вижу, что мудрость свойственна не только тебе, но и твоим детям.

– Негоже, когда сын поучает собственного отца, – ответил Орм. – И в моем доме этого не будет – пока я жив. Но, должен признать, парнишка прав и нас ожидает более тяжелая работа, чем когда мы тащили колокол святого Иакова.

– Тогда мы были молоды, – отозвался Токи. – Теперь мы уважаемые вожди, и нам не нужно самим браться за веревки. Пусть молодые тянут канаты, пока мы будем прогуливаться рядом, заложив руки за спину и удивляясь их слабости. Впрочем, подобный корабль может оказаться непосильным для них.

В результате продолжительного торга Орм все же приобрел корабль.

В окрестных хозяйствах Орм закупил солод, свиней и быков, а также договорился с местными крестьянами о варке пива, забое скота и копчении мяса, чтобы обеспечить команду достаточным количеством еды и питья. Когда Орм узнал, сколько серебра ему предстоит за это выложить, он на мгновение потерял дар речи. Его изумление усилилось, когда он попытался нанять местных юношей для дальнего плавания. Домой Орм возвращался в мрачном настроении, ворча себе под нос, что булгарское золото разорит его до нитки.

– Я понял одно, – сказал Харальд Ормсон, – нужно иметь немало серебра, прежде чем отправляться на поиски золота.

– Верно сказано, – поддержал его Токи, – если так пойдет и дальше, то с опытом ты станешь столь же мудрым, каким был отец твоей матери. По преданию, браслет Одина каждую среду приносил новый браслет, и их становилось все больше. Но если бы у него не было самого первого, то не было бы и остальных. Так что не прикидывайся викингом, если у тебя нет серебра, или торговцем пушниной. Вот мой совет. Только скальды могут разбогатеть с нуля, но тогда им придется слагать саги лучше других, а это состязание отравит удовольствие от творчества.

На обратном пути Токи, Орм и его сын заехали к Сони Зоркому, так как у Орма была к нему просьба.

В просторном доме Сони было полно его сыновей и внуков. Сам хозяин к тому времени сильно постарел, постоянно замерзал и проводил время у огня, бормоча что-то себе под нос. Орм почтительно приветствовал его. Спустя несколько мгновений Сони узнал Орма, дружелюбно кивнул, спросил о новостях и принялся рассказывать о своем здоровье, которое уже не было таким крепким, как раньше, но и жаловаться пока было не на что. Главное, говорил Сони, что разум его все еще острый как нож и светлее, чем у многих.

Услышав о прибытии гостей, сыновья Сони пришли поприветствовать их. Это были крепкие мужчины разных возрастов. Когда они услышали, как их отец хвалится своим рассудком, то в один голос заявили, что старик давно выжил из ума и от его разума остался только длинный язык и старческое ворчание. Обиженный Сони замахнулся своей клюкой, заставив всех замолчать.

– Глупцы, – сказал он Орму. – Они думают, что, произведя их на свет, я израсходовал весь свой разум и ничего себе не оставил. Но это неправда, ибо ума от меня они унаследовали не много, что легко заметить. Да, иногда я путаю их имена или вовсе забываю их, и это раздражает их, и они злословят на меня. Но истина в том, что их имена не так уж важны, чтобы их помнить.

– Я приехал сюда, отчасти чтобы повидать тебя, – сказал Орм, – отчасти же чтобы повидать твоих сыновей. Я планирую вскоре отплыть в Гардарику за наследством и уже раздобыл корабль. Возможно, мне понадобятся смелые воины для этого путешествия. Я слышал, что твои сыновья славятся своей отвагой, и подумал, что было бы неплохо, если бы некоторые из них отправились со мной на корабле. Я достойно им заплачу, и, если все пройдет удачно, мы разделим серебро между теми, кто выживет.

Сони обрадовался этой новости. Он сказал, что давно не слышал вестей лучше и с радостью отправит отряд своих отпрысков на помощь Орму: «Пришло время им выйти в свет и набраться ума-разума. Да и в доме станет просторнее».

– Теперь, когда я стар, их слишком много для меня, – сказал Сони. – Возьми с собой половину, и это будет на пользу нам обоим. Только не бери самых старших и самых молодых оставь, возьми десяток тех, что посередине. Они никогда не ходили в море, но вполне пригодны для боя.

Некоторые из сыновей сразу захотели поехать, другие, подумав, тоже согласились. Они слышали истории о том, как Орм убил двух своих берсерков, и решили, что такой вождь им по душе. Вечером они обсудили с Ормом путешествие, и одиннадцать из них согласились отправиться с ним.

Они обещали быть готовыми к летнему солнцестоянию.

Токи считал, что взять сыновей Сони – хорошее решение, так как они могли сослужить отличную службу. Орм тоже был доволен, и на следующее утро, когда они отправились домой, от его расстройства не осталось и следа.

Когда они добрались до дома, их встретили с печальными новостями. Ари умер – его тело нашли в реке несколько дней назад. Черноволосый был единственным свидетелем произошедшего, но не мог толком ничего рассказать. Они с Ари ловили рыбу, и тот вел себя как обычно, только несколько раз потрепал единственной рукой Черноволосого по щеке и по волосам. Затем он внезапно вскочил, трижды перекрестился и уверенно пошел прямо в реку. Достигнув глубины, он исчез. Больше Ари не появлялся, и Черноволосый не смог ничего сделать, чтобы его спасти. Спустя долгое время Рапп обнаружил тело. Услышав эту новость, Аса слегла и стала просить о смерти. Орм пришел к ней, сел рядом и успокаивал ее как мог.

Он сказал, что человека, который оказался в положении Ари, можно простить. Он устал от жизни и хотел вырваться из своего ужасного положения. Поэтому он отправился на поиски мира с Богом, передав своим родичам знание о булгарском золоте.

– Теперь, – произнес Орм, – Бог вознаградит Ари, вернув ему зрение, дар речи и силу правой руки. Более того, я уверен, что сын вернется к нему. Все это вместе взятое – немалое утешение, и любой здравомыслящий человек на его месте поступил бы аналогично.

Аса согласилась с доводами сына, но глубокая скорбь долго не отпускала ее, и лишь через три дня она смогла подняться с постели.

Ари был похоронен возле церкви, неподалеку от места, где отец Вилибальд предал земле останки двух святых, обезглавленных Остеном из Ори. Аса решила, что ее место рядом с Ари, предчувствуя скорую встречу с ним в мире ином. После похорон Токи отправился домой, чтобы подготовиться к предстоящему путешествию. Незадолго до солнцестояния он и Олаф Летняя Пташка, в сопровождении верных людей, прибыли в Гренинг. У Олафа было немало дел: он щедро отблагодарил своих жен и отправил их из дома, хотя одна из них упорно противилась этому решению. Теперь, когда препятствий к законному браку с Людмилой не осталось, Олаф, прибыв в Гренинг, выразил горячее желание как можно скорее обвенчаться. Однако Орм оставался непреклонен, считая, что неразумно думать о свадьбе до завершения похода.

– Ты обручен с ней, – сказал он, – и этого пока достаточно. Жених – плохой попутчик в длительном походе. Мы договорились, и ты должен следовать условиям нашей сделки. Сначала помоги мне добыть золото, а потом получишь мою дочь в жены. Ибо не принято платить за помощь до ее оказания.

Олаф Летняя Пташка был человеком рассудительным и не мог не признать правоту Орма. Единственным его аргументом оставалась страстная любовь к девушке, что вызывало у окружающих улыбку. Когда Людмила проходила мимо, голос Олафа менялся, а дыхание перехватывало. Он признавался себе, что никогда прежде не испытывал подобного. Девушка разделяла чувства жениха и также мечтала о скорейшей свадьбе, но понимала, что переубедить Орма невозможно. И Олаф, и Людмила решили не терять надежды, ведь их сердца бились в унисон.

Перед отъездом Орм дал домочадцам четкие указания о том, как вести хозяйство в его отсутствие. Раппу было поручено остаться дома и отвечать за все, хотя тот до последнего ворчал и надеялся, что Орм изменит решение и позволит ему отправиться в поход.

Орм позаботился о том, чтобы у Раппа было достаточно людей для работы и защиты дома. Ильва должна была следить за домом и всем, что в нем происходит, и ни одно решение не могло быть принято без ее согласия. Харальд также остался в Гренинге, так как Орм не хотел подвергать первенца опасности в таком рискованном предприятии. Да и сам Харальд не горел желанием отправиться вслед за отцом.

Однако Веселому Ульфу было разрешено присоединиться к отряду, равно как и Черноволосому, после долгих уговоров и мольб, обращенных к Орму и Ильве. Настойчивое стремление Черноволосого отправиться в поход не раз доводило Ильву до слез отчаяния и гнева. Она спрашивала его, что может делать тринадцатилетний мальчик в компании опытных, закаленных в боях воинов. Но он отвечал, что, если ему не позволят пойти на этом корабле, он сбежит и присоединится к другому, а Веселый Ульф пообещал оберегать Черноволосого пуще себя, что, по мнению Ормсона, было излишним. Черноволосый пообещал быть осторожным, но уточнил, что намерен расправиться со всеми, кто посягнет на жизнь честных людей, если ему доведется с ними встретиться. С мечом и копьем в руках он считал себя настоящим воином. Орм был рад, что сын поедет с ним, хотя и не показывал этого Ильве.

Отец Вилибальд произнес пламенную речь о людях, отправляющихся в море на кораблях, и щедро одарил всех долгим благословением. Токи, Олаф Летняя Пташка и их язычники внимательно слушали проповедь вместе с остальными. Все сошлись во мнении, что после благословения почувствовали себя значительно лучше. Многие из команды после службы подошли к священнику и, обнажив мечи, попросили благословить и их оружие.

Пришло время отъезда. Женщины громко оплакивали уходящих, и среди отправляющихся было немало тех, кто испытывал глубокую грусть. Тем не менее многие были рады предстоящему приключению и обещали порадовать родных щедрыми подарками по возвращении домой. Орм был горд тем, что ведет в море такую доблестную компанию.

Они заехали за сыновьями Сони Зоркого. К моменту прибытия Орма они уже были готовы. Старик мирно сидел на скамье возле дома, наслаждаясь теплыми лучами солнца. Он попросил своих одиннадцать сыновей, готовящихся к отъезду, подойти к нему по одному, чтобы он мог попрощаться с каждым. Они поочередно приближались к нему, а он пристально смотрел на них, тихо произнося их имена и безошибочно обращаясь к каждому по имени. Когда последний из сыновей предстал перед Сони, старик замолчал, устремив взгляд в пространство, затем дрожь пробежала по его телу, он откинул голову назад и закрыл глаза. Остальные сыновья отступили назад и обеспокоенно зашептались:

– К нему пришло видение! Он что-то видит!

Вскоре старик открыл глаза и рассеянно огляделся, словно только что проснулся после долгого сна. Затем он моргнул, облизнул пересохшие губы, кивнул сыновьям и благословил их на начало путешествия.

– Что ты видел? – спросили сыновья.

– Вашу судьбу, – спокойно ответил старец.

– Вернемся ли мы назад? – в один голос воскликнули все.

– Семеро вернутся.

– А остальные четверо?

– Они останутся там, где останутся.

Все одиннадцать столпились вокруг Сони, умоляя рассказать, кому суждено остаться в живых.

– Ведь если четверо из нас обречены погибнуть в этом походе, не лучше ли им остаться дома? Тогда беда их не коснется!

Но старик лишь грустно улыбнулся:

– Теперь вы говорите глупости, – сказал он, – впрочем, как всегда. Я видел кудель, отмеренную пряхами для нитей ваших судеб, и четверым из вас ее досталось немного. Никто не в силах удлинить эти нити – и четверым из вас суждено умереть в скором времени. Неважно, отправятся ли они с Ормом или останутся здесь. Кто эти четверо – вы узнаете в свое время.

Сони отрицательно покачал головой, погрузившись в глубокое обдумывание, а затем произнес:

– Человеку редко доставляется удовольствие видеть руки прядильщиц, и немногим дано это увидеть. Но мне даровано такое зрение, хотя я предпочел бы не иметь его. Но лиц прядильщиц я никогда не видел.

Он снова затих. Потом посмотрел на своих сыновей и кивнул:

– Теперь уходите, – сказал он. – Семь из вас возвратятся. Это все, что вам необходимо знать.

Его сыновья не возражали, словно некая почтительность охватила их в присутствии старика. То же самое почувствовал и Орм с его товарищами. Но, отъехав от жилища Сони, сыновья еще долго ворчали на него и его странности.

– Я хотел спросить у него, чем все завершится для меня, – сказал Токи, – но я не осмелился.

– Я размышлял о том же, – ответил Олаф Летняя Пташка, – но мне тоже не хватило храбрости.

– Может быть, его слова – просто пустые россказни, – сказал Орм. – Хотя моя старуха тоже иногда предвидит то, что случится.

– Только не знающий Сони может счесть его слова пустой болтовней! – воскликнул один из сыновей Сони. – Все произойдет так, как он предсказал, ибо так было всегда. Но, сообщив нам это, он только усугубил ситуацию.

– Мне кажется, он знает больше, чем остальные, – заключил Токи. – Но разве вас не успокаивает мысль, что семеро вернутся в целости и сохранности?

– Семь, – мрачно повторил другой, – но кто эти семеро? Теперь у нас, братьев, не будет ни мига радости, пока четверо из нас не умрут.

– Тем слаще будет этот миг для вас, – сказал Орм, на что сыновья Сони лишь скептически фыркнули.

Когда они добрались до корабля и отправили коней домой, Орм сразу же повелел своим людям заново выкрасить драконью голову, поскольку для большей удачи корабля голова дракона должна быть алой, как кровь. Они погрузили все на борт, и каждый занял свое место. Сначала Орм не хотел приносить в жертву козла для привлечения удачи, но все были за, и в итоге он уступил.

– Ты можешь быть христианином, если хочешь, – сказал Токи, – но в море надежнее древние обычаи. Если не следуешь им, можешь просто кинуться в воду головой вниз, где поглубже.

Орм согласился, что в этом есть доля правды, но ему было тяжело оттого, что стоимость козла теперь прибавится ко всему, что он отдал за плавание еще до его начала. Наконец все было готово, и как только кровь козла потекла вниз по носу корабля, он отплыл – при прекрасной погоде и попутном ветре. Токи с детства хорошо знал воды на восток до Готланда и потому взял на себя обязанности кормчего, пока они не достигнут главного порта готландцев, который назывался Ви, что означало «Святое место». Мало кто разбирался в водах за пределами Готланда, но все надеялись, что там удастся нанять хорошего кормчего, ибо в Готланде их было в избытке.

Орм и Токи были рады снова оказаться в море. Казалось, что все заботы, угнетавшие их на берегу, вдруг исчезли. Когда они увидели вдали берега Листера, Токи сказал, что жизнь торговца шкурами была нелегкой, но сейчас у него так же спокойно на душе, как когда он впервые отправился в плавание с Кроком.

– Не понимаю, почему я так долго избегал моря, – сказал Токи, – ибо корабль с хорошей командой – это лучшее, что можно пожелать. Конечно, приятно сидеть в тепле на берегу, и я не могу никого за это осуждать, но путешествие в дальние земли, с ожидающей впереди богатой добычей, и свежий воздух, бьющий в лицо, – все это так великолепно, что лучше и быть не может. Да к тому же это верное средство от старости и печалей. И странно, что мы, люди Севера, понимающие это и знающие море намного лучше других, сидим дома, когда перед нами целый мир, который можно грабить.

– Возможно, – ответил Орм, – некоторые предпочитают состариться на суше, чем рисковать встретиться с этим вернейшим из средств от старости, с которым иногда сталкиваются мореходы.

– Мой нос чувствует множество запахов, – сказал Черноволосый, – и ни один из них мне не нравится…

– Это потому, что ты еще не привык к ним и не понимаешь, что лучше, – ответил Орм. – Возможно, запах моря здесь не так насыщен, как на Западе, ибо вода там более зеленая от соли и пахнет сильнее. Но и на этот запах я бы не жаловался.

Черноволосый ничего не ответил, ибо его настигла морская болезнь. Сначала он очень стыдился этого, но его стыд уменьшился, когда он увидел, что многие жители суши тоже повисли, перегнувшись через борт. То один, то другой начинал умолять слабым голосом немедленно повернуть корабль назад, пока они все не скончались.

Но Орм и Токи стояли у руля и чувствовали себя прекрасно.

– Они привыкнут, несчастные, – сказал Орм. – Я когда-то тоже страдал от этого.

– Посмотри на сыновей Сони, – сказал Токи. – Похоже, сейчас им есть о чем беспокоиться больше, чем о пророчестве их отца. Не сразу сухопутные крысы ощущают прелести морской жизни. При таком ветре они могут хотя бы извергать пищу по ветру, и ничего не вернется в лицо их товарищам, так что многих споров между вспыльчивыми парнями можно избежать. Но я сомневаюсь, что они это оценят по достоинству. Понимание приходит не сразу, а лишь с опытом.

– Все придет со временем, – согласился Орм, – но этот процесс будет болезненным. Если ветер утихнет, всем придется сесть за весла, и я боюсь, что для тех, кто не привык к гребле, это занятие окажется слишком суровым. Тогда они с тоской будут вспоминать время, когда могли спокойно извергать пищу за борт, избавленные от тяжелой повинности.

– Давай сделаем Олафа смотрящим за ними, – предложил Токи, – Эта задача требует того, кто привык, что ему подчиняются.

– Возможно, ему и будут подчиняться, – ответил Орм, – но его авторитет пострадает. Это непростая работа, и труднее всего, когда твои гребцы – свободные люди, не привыкшие к наказанию.

– Это отвлечет его мысли, – сказал Токи. – Судя по его лицу, его мысли сейчас далеко, что, впрочем, я понимаю.

Олаф Летняя Пташка пребывал в глубокой тоске. Он сидел на палубе рядом с ними, выглядел сонным и был молчалив. Через некоторое время он пробормотал, что не уверен, виной тому морская болезнь или любовная печаль, и спросил, не причалят ли они на ночь к берегу. Орм и Токи согласились, что это неразумно, если ветер сохранится, а на небе не будет туч.

– Если мы сейчас позволим себе пристать к берегу, – произнес Токи, – то попросту поддадимся настроениям этих сухопутных крыс. Многие из них, без всякого сомнения, не преминут воспользоваться этой возможностью и сбегут прочь этой же ночью. Они легко найдут дорогу обратно домой, счастливые, что избежали дальнейших испытаний. Но к тому времени, как мы доберемся до Готланда, они уже адаптируются к морской жизни, и тогда мы сможем без опаски отпустить их на землю.

Олаф Летняя Пташка тяжело вздохнул, но промолчал.

– К тому же, оставаясь в море, мы значительно сэкономим запасы провизии, – добавил Орм. – Ведь, если мы причалим к берегу, они наедятся до отвала, а на следующий день извергнут все обратно за борт. Таким образом, мы просто впустую потратим еду.

В этом он был абсолютно прав, так как ветер благоприятствовал им, и лишь немногим удалось насладиться трапезой, прежде чем в поле зрения появился Готланд. Черноволосый довольно быстро пришел в себя, а Веселый Ульф, с детства знакомый с морем, с большим удовольствием уплетал свою порцию, нахваливая ее и поглядывая на побледневшие лица остальных, явно испытывающих отвращение к пище. Однако, как только корабль вошел в более спокойные воды близ Готланда, аппетит вернулся к людям, и Орм заметил, что никогда прежде не видел такого неумеренного обжорства среди своей команды.

– Не стоит скупиться на еду для них, – заявил он, – ведь теперь от них может быть хоть какая-то польза.

В гавани готландского города Ви на якоре стояло бесчисленное количество кораблей, и Орм даже засомневался, разумно ли вообще заходить туда. Тем не менее они сняли голову дракона с носа корабля, заменили ее щитом мира и вошли в гавань на веслах, не встретив никакого сопротивления со стороны других судов.

Город оказался огромным, полным моряков и богатых торговцев, а когда люди Орма сошли на берег, они были поражены увиденным. Там были дома, полностью построенные из камня, а также другие постройки, предназначенные исключительно для распития пива. Богатство Ви было настолько велико, что даже проститутки разгуливали по улицам с кольцами из чистого золота в ушах и пренебрежительно относились к мужчинам, не имеющим пригоршни серебра, чтобы заплатить за их услуги.

Но наибольшее удивление и недоверие у новоприбывших вызывал один человек из земли саксов, который целыми днями соскабливал растительность с подбородков богатых горожан. В благодарность он получал медную монету от каждого, даже если умудрялся при этом знатно порезать клиента. Люди Орма сочли это занятие самым странным из всего, что им когда-либо приходилось видеть, и решили, что гордиться здесь явно нечем.

Олаф Летняя Пташка был в гораздо лучшем расположении духа, и они с Ормом отправились на поиски опытного кормчего. Остальные также жаждали размять ноги и утолить жажду, поэтому на корабле остались лишь немногие, в их числе и Токи, который вызвался охранять судно.

– Готландское пиво настолько крепкое, – объяснил он, – что однажды, еще в молодости, я слишком сильно напился в этой самой гавани. В результате я впал в уныние и убил человека. Мне с трудом удалось выбраться отсюда живым. У этих готландцев долгая память, и плохо будет, если они меня узнают и захотят призвать к ответу за такое незначительное дело, когда перед нами стоит столь важная задача. Поэтому лучше мне остаться на борту. Однако я бы посоветовал тем, кто сойдет на берег, вести себя мирно, ибо готландцы не терпят, когда чужаки нарушают их покой.

Спустя некоторое время Орм и Олаф вернулись с выбранным ими кормчим. Это был невысокий, коренастый седовласый мужчина по имени Споф. Он много раз бывал на Востоке, хорошо знал все маршруты и соглашался отправиться в плавание только после того, как лично осмотрит весь корабль. Говорил он мало, в основном кивал в ответ на увиденное. В конце осмотра он попросил попробовать корабельное пиво. Этот напиток Орм специально заказал сварить перед отплытием, и до сих пор никто не жаловался на его качество. Споф сделал несколько глотков и надолго задумался.

– Это все пиво, что у вас есть? – спросил он.

– Оно недостаточно хорошее? – поинтересовался Орм.

– Вполне подходит для употребления во время плавания, – ответил Споф. – Ничего против не имею. Лучше скажи мне вот что: твои люди послушны и исполнительны, любят тяжелую работу и привыкли довольствоваться малым?

– Довольствоваться малым? – удивился Орм. – Это уж вряд ли! Они не жалуются, только когда страдают от качки. Тем более что я выбирал их не за кроткий нрав. А что касается тяжелой работы, то не думаю, что они более склонны к ней, чем остальные.

Споф задумчиво кивнул.

– Так я и думал, – произнес он. – Мы доберемся до великого волока в разгар летней жары, и, если все пойдет по плану, тебе понадобится особенный драгель, который должен быть лучше того пива, что у тебя на борту.

– Драгель? – переспросил Орм, повернувшись к Токи.

– Мы, готландцы, – продолжал Споф, – чаще других ходили по рекам Гардарики и проникали вглубь этой страны дальше всех. Мы знаем там все течения и пороги, даже за мерянским волоком, куда никто не добирался на больших кораблях, кроме нас. И только благодаря нашему драгелю мы смогли продвинуться туда, где другие были вынуждены повернуть назад. Драгель должен быть исключительной силы и вкуса, чтобы укреплять дух и радовать сердце. Давать его людям можно только тогда, когда они тащат корабль через волок. В другое время они не должны и пробовать его. Мы, готландцы, его придумали и поэтому варим лучшее пиво в мире, ибо от его качества зависит наше благосостояние.

– Или я сильно ошибаюсь, – сказал Орм, – или этот драгель стоит немалых денег.

– Он настолько дороже любого другого пива, насколько лучше его, – ответил Споф. – Ну, может, немного дороже. Но он стоит своих денег, потому что без него ни один корабль не сможет попасть в сердце Гардарики.

– Сколько его нам потребуется? – спросил Орм.

– Дай-ка подумать, – протянул Споф. – Так, двадцатичетырехвесельный корабль, шестьдесят шесть человек, дорога до Киева… Там будет семь небольших порогов, их несложно преодолеть. А вот длинный волок до Днепра – это уже проблема. Думаю, хватит пяти самых больших наших бочек.

– Теперь я понимаю, – сказал Орм, – почему большинство моряков предпочитают ходить на Запад.

Заплатив за пиво и выдав Спофу половину суммы за предстоящее путешествие, Орм очень пожалел, что сокровище Ари не спрятано на дне какой-нибудь реки за океаном на западе, а не в Гардарике. Подсчитав оставшееся серебро, он мрачно пробормотал, что никогда не доберется до Киева, разве что нищим с посохом в руках, потому что ему придется заложить свой корабль и оружие готландцам, прежде чем он увидит эти стены.

– Тем не менее ты все еще кажешься мне хорошим человеком, Споф, – сказал Орм, – обладающим умом и хитростью, и, возможно, я не пожалею, что нанял тебя в качестве кормчего, хотя твоя цена и высока.

– Со мной, как и с драгелем, – ответил Споф без единой ноты обиды, – я беру дорого, но стою каждого серебряника, заплаченного за меня.

Орм и его дружина задержались на якоре в Ви на три дня. Споф настоял на изготовлении прочных подставок для пивных бочек, и отплытие отложилось до полного выполнения его требований. Несмотря на то что груз пива занимал много места и увеличивал осадку корабля, команда не жаловалась на дополнительную работу, ведь они уже успели оценить вкус этого напитка в городе.

К концу первого дня многие моряки растратили все свои сбережения и начали требовать от Орма аванс за предстоящее плавание, но безуспешно. Некоторые даже предлагали в обмен на пиво свои кожаные куртки и шлемы, но, натолкнувшись на отказ готландцев, затеяли драки. Городская стража немедленно прибыла на корабль, требуя солидную компенсацию за беспорядки. Орм и Олаф Летняя Птица долго спорили с ними, и в итоге сумма штрафа была уменьшена вдвое, хотя Орм все равно считал ее чрезмерной. После этого до отплытия никому не разрешалось сходить на берег без предварительной конфискации у всех оружия.

Сыновья Сони, имея собственные запасы серебра, усердно предавались пьянству в городе, однако отцовское пророчество не давало им покоя. На второй день они вернулись на корабль вдесятером, неся одиннадцатого на руках, находящегося при смерти. Братья рассказали, что предупреждали его о необходимости сдерживать свои страсти, но он подкрался к молодой девушке, работавшей в огороде за домом, и хитростью и силой уложил ее на землю. В этот момент из дома выбежала старая ведьма, схватила мотыгу и нанесла удар в голову незадачливому ухажеру. Они не успели предотвратить трагедию.

Токи осмотрел рану и вынес печальный вердикт: парень не выживет. Той же ночью он скончался, и скорбящие братья похоронили его, выпив за его благополучное путешествие в загробный мир.

– Такова была его судьба, – говорили они. – Старик всегда видит правду.

Несмотря на тяжелую утрату и добрые слова об усопшем, было очевидно, что часть их мрачного настроения рассеялась. Теперь, говорили они друг другу, неудача угрожает только троим, а значит, их проблемы уменьшились на четверть.

На следующее утро они вышли в море, держа курс на север, а Споф стоял у руля. Орм признался, что не знает, что их ждет в будущем, но надеется, что ему не скоро придется бросать якорь в гавани, столь опустошительной для кошельков мореходов, как гавань Ви в Готланде.

Глава шестая. Они доходят до Днепра

Обогнув оконечность острова Готланд, они взяли курс на восток, миновали остров Осиссла[7] и оказались в устье реки Двины. Этот водный путь служил началом Нижнего пути в Миклагард, которым наиболее часто пользовались выходцы с Готланда. Верхний путь, который предпочитали шведы, пролегал вдоль берегов Балагарда – земли финнов, вверх по водьской реке, ведущей в Ладогу, а затем через Новгород – к Днепру.

– Люди до сих пор спорят о том, какой из этих путей лучше, – заметил Споф. – И я сам не могу дать однозначный ответ, хотя прошел оба. Тяжелый труд гребли против течения всегда внушает мысль, что хуже дороги и быть не может. Нам повезло, что мы выступили в путь сравнительно поздно и избежали весеннего разлива.

Вход в реку был встречен с воодушевлением, несмотря на предстоящую греблю. Орм определил график: три дня гребли, один день отдыха – и они начали продвигаться вверх по реке, мимо земель ливов и семгаллов, изредка встречая небольшие рыбацкие поселения на берегах. Далее, в безлюдных местах, взгляд не находил ничего, кроме реки позади и густого, бесконечного леса, окружавшего их со всех сторон. Путники испытывали священный трепет перед этими дикими землями, и по ночам, у костров, им слышался издалека глухой рев, не похожий на голос известного зверя. Они перешептывались, предполагая, что это, возможно, и есть тот самый Железный Лес, о котором рассказывали старики, где до сих пор бродят потомки Локи.

Однажды им встретились три корабля, идущие вниз по течению, переполненные людьми и грузом, хотя на каждом было всего по шесть пар весел. Это были готландцы, возвращавшиеся домой.

Изможденные и загорелые мореплаватели с любопытством разглядывали приближающийся корабль Орма. Некоторые узнали Спофа и поприветствовали его. Обмен приветствиями продолжался от корабля к кораблю, пока они медленно расходились. Готландцы возвращались из Великой Булгарии на Волге, куда они плавали вниз по реке до самого Соленого моря, торгуя с арабами. Они везли богатый груз: ткани, изделия из серебра, рабынь, вино и пряности. Трое мужчин со второго корабля подняли обнаженную девушку и, держа ее за руки и за волосы, выставили за борт, предложив продать ее друзьям за двенадцать марок. Девушка отчаянно кричала и пыталась вырваться из рук, боясь упасть в воду, а люди Орма, затаив дыхание, наблюдали за происходящим. Не дождавшись ответа, готландцы втащили пленницу обратно на борт, где она разразилась ругательствами и показала им язык.

Готландские вожаки обратились к Орму с вопросами о его личности, цели путешествия и характере перевозимого груза.

– Я не купец, – ответил Орм, – направляюсь в Киев за наследством.

– Должно быть, это весьма ценное наследство, раз уж ты пустился в столь дальний путь, – с сомнением произнесли готландцы. – Но если твоя цель – грабеж, поищи другую жертву, ибо мы всегда хорошо вооружены!

После этих слов их корабли обошли судно Орма и продолжили свой путь вниз по реке.

– А девица-то была ничего, – мечтательно пробормотал Токи. – Судя по формам, ей не больше двадцати, хотя точно определить возраст женщины в таком положении сложно. И хотя лишь готландцы могут требовать двенадцать марок за девушку, даже столь юную, я ожидал, что ты, Олаф, попытаешься сбить цену.

– Я бы и рад, – ответил Олаф Летняя Пташка, – но я озабочен другим. Сейчас в моих мыслях лишь одна женщина, и я не хочу ее потерять.

Орм молча наблюдал за удаляющимися кораблями с мрачным видом.

– Кажется, мне суждено сразиться с готландцами до самой смерти, – заключил он, – хотя я и человек мирный. Их надменность не знает границ, и меня раздражает, что последнее слово всегда остается за ними.

– Думаю, мы сможем выяснить отношения на обратном пути, – сказал Токи, – если выполним нашу главную задачу.

Однако Споф предупредил, что, если они все же решатся на это, им придется поискать другого рулевого, так как он не станет участвовать в битве против соплеменников.

В полдень того же дня произошла еще одна встреча. Внезапно послышался громкий скрип весел, и из-за ближайшего изгиба реки показался корабль, быстро приближающийся на веслах. Гребцы работали изо всех сил, но, завидев корабль Орма, замедлили ход. Корабль был оснащен двадцатью четырьмя парами весел, как и у Орма, и был полон вооруженными воинами.

Орм немедленно приказал своим гребцам не снижать скорость, а остальным приготовиться к бою. Токи, стоявший у руля, изменил курс, чтобы сблизиться с незнакомцами борт о борт, чтобы исключить возможность тарана в случае начала сражения.

– Кто вы такие? – прозвучал вопрос с незнакомого корабля.

– Люди из Сконе и Смоланда! – ответил Орм. – А вы?

– Восточные гуты.

В этом месте река была достаточно широкой, а течение – слабым. Токи скомандовал гребцам левого борта усилить греблю, а гребцам правого борта поднять весла, чтобы их корабль быстро развернулся к соседнему, и оба судна начали скользить борт о борт вниз по течению, настолько близко, что их весла почти соприкасались.

– Мы держали вас на мушке и могли протаранить, если бы захотели, – сказал Токи, довольный своим маневром. – И это несмотря на то, что вы шли по течению. Мы не раз оказывались в подобных ситуациях.

Видя решимость смоландцев сражаться, предводитель восточных гутов заговорил более примирительно.

– Встречали ли вы на реке готландцев? – поинтересовались они.

– Три корабля этим утром, – ответил Орм.

– Вы разговаривали с ними?

– По-доброму. Они перевозили ценный груз и спрашивали, не встречали ли мы восточных гутов поблизости.

– Они спрашивали о нас? Боялись столкнуться с нами?

– Они сказали, что жизнь без вас становится скучной.

– Что ж, это в их духе, – согласились восточные готы. – Три корабля, говоришь? А что у вас на борту?

– Оружие и воины. Вам что-нибудь нужно от нас?

– Если ты говоришь правду, – ответил предводитель гутов, – то у тебя такой же груз, как и у меня, так что нам нечего делить. У меня есть предложение. Пойдемте со мной и устроим этим готландцам сюрприз. У них есть добыча, достойная сражения, и мы поделим ее по-братски.

– Что вы имеете против них? – спросил Споф.

– У них на борту богатая добыча, а у меня – ничего. Разве этого недостаточно? Удача отвернулась от нас, как только мы направились домой. Мы возвращались с Волги с добром, но меряне подстерегли нас на волоке через пороги и устроили засаду. Мы потеряли один корабль и большую часть груза, и мы не хотим возвращаться домой с пустыми руками. Пойдемте с нами, если вы те, за кого себя выдаете. Готландцев всегда стоит атаковать. Дома поговаривают, что они уже начали подковывать своих лошадей серебряными подковами.

– У нас важное и срочное дело, – сказал Орм, – но я не сомневаюсь, что готландцы будут рады встрече с вами. Три против одного – это в их стиле.

– Делайте как знаете, – угрюмо ответил предводитель гутов. – Я слышал, что люди из Сконе – толстые свиньи, которые думают только о себе и никогда никому не помогут.

– Да, мы редко думаем о восточных гутах, если вы сами не напоминаете о себе, – ответил Орм. – Но хватит болтовни, мы и так потеряли из-за вас достаточно времени. Прощайте!

Корабль Орма немного отстал, и Токи резко развернул его против течения. В этот момент гнев предводителя второго корабля взял верх над его благоразумием. Он схватил копье и неожиданно метнул его в Орма, прокричав:

– Это поможет тебе запомнить нас!

Олаф Летняя Пташка стоял рядом с Ормом. В этот момент он совершил подвиг, о котором многие слышали, но мало кто видел своими глазами. Когда копье полетело в Орма, Олаф шагнул вперед, поймал его в полете чуть позади наконечника, развернул в руке и бросил обратно с такой скоростью, что мало кто успел осознать, что произошло. Предводитель восточных гутов явно не ожидал такого молниеносного ответа, и копье поразило его в плечо, сбив с ног.

– Привет вам из Финнведена! – прокричал Олаф, а его люди, с одобрением кивая друг другу, громко закричали, гордясь подвигом своего вождя. Вся команда присоединилась к ним, хотя никто не сомневался, что столкновения с людьми из Восточной Гуты теперь не избежать. Но гуты, казалось, потеряли интерес к бою и безмолвно устремились вниз по течению.

– Я никогда не видел такого броска, – сказал Орм. – Благодарю тебя за это.

– Я владею оружием так же искусно, как и большинство мужчин, – сказал Токи, – но на такое я не способен. И заверяю тебя, Олаф, сын Стюра, что не многие слышали такое признание от Токи, сына Серой Чайки.

– Это врожденный дар, – заключил Олаф. – Хотя, возможно, несколько необычный. Я мог это делать с легкостью еще в детстве, но научить этому никого не смог.

В тот вечер, у огней на берегу, все обсуждали деяния Олафа и гадали, что произойдет, когда гуты настигнут жителей Готланда.

– Они не смогут атаковать три сильных корабля в одиночку, – заметил Токи, – как бы им этого ни хотелось. Я полагаю, они последуют за готландцами в открытое море, надеясь, что те попадут в шторм. Однако готландцы вряд ли откажутся от своего имущества так просто.

– Восточные гуты – опасный народ, – сказал Орм. – Я встречал их в Англии с Торкелем Высоким. Они отличные воины, считающие себя лучшими, поэтому им плевать на правила, из-за чего им сложно уживаться с другими. Они веселы в пьяном виде, но не любят шуток на трезвую голову. Но хуже всего, если они заподозрят насмешку за спиной, – гуты скорее пойдут на копье с голыми руками, чем позволят над собой смеяться. Поэтому я думаю, что ночью нам нужно усилить охрану на случай, если они передумают и вернутся.

Однако больше никаких последствий у этого столкновения не было, и, воодушевленные встречей с соотечественниками, люди Орма продолжили плавание вглубь неизведанных земель.

Приблизившись к месту, где вода клокотала вокруг огромных камней, они вытащили корабль на берег, разгрузили его и, протащив по проторенной дороге за порог, снова спустили на воду. Затем они переместили тем же путем все вещи и, погрузив их обратно на борт, поинтересовались, не пора ли им выдать по кружке хорошего драгеля. Однако Споф ответил, что только новички могут думать, что уже заслужили его.

– Это был не волок, – заявил он, – а всего лишь подъем. Драгель мы нальем, когда пройдем настоящий волок.

Несколько раз они преодолевали подобные пороги, некоторые из которых были длиннее и круче. Однако Споф каждый раз отвечал одно и то же, и оставалось только гадать, каким будет этот великий волок.

Каждый вечер, останавливаясь на ночлег, люди ловили рыбу в реке, и улов всякий раз был хорошим. Так что в еде никто не нуждался, хотя почти все запасы, приобретенные в начале путешествия, подошли к концу. Тем не менее люди грустно сидели у костров, готовя рыбу и мечтая о свежем мясе. Они соглашались друг с другом, что от однообразной рыбной диеты становится тоскливо. Они также устали от изнурительной гребли, но Споф успокоил их, сказав, что скоро все изменится.

– Ибо знайте, – сказал он, – что настоящая тяжелая гребля еще не начиналась.

Сыновья Сони страдали от рыбы больше других, поэтому каждый вечер они брали с собой копья и луки и уходили на охоту в лес. И хотя они отлично знали звериные тропы и места водопоя и без устали бродили по лесу, всегда возвращаясь в лагерь затемно, долгое время им не удавалось ничего поймать. Наконец братья обнаружили лося, которого им удалось загнать и убить. В ту ночь в лагерь они вернулись только на рассвете. Они развели в лесу костер и наелись до отвала, а оставшимся мясом делиться с остальными не захотели. После этого охота пошла лучше. К сыновьям Сони присоединились Веселый Ульф, Черноволосый и еще несколько человек из отряда, а Орм сокрушался, что не взял с собой пару своих больших охотничьих собак, полагая, что сейчас они бы очень пригодились.

Однажды вечером Черноволосый прибежал в лагерь, усталый и запыхавшийся, и позвал людей с веревками.

– Они добыли мяса для всех, – сказал он, и при этих словах все в лагере повскакивали на ноги. – Нам удалось загнать пять больших животных в болото и убить их, и теперь нужно много людей, чтобы вытащить добычу на берег.

Все радостно поспешили туда, и вскоре в лагере было достаточно мяса. Животные выглядели как огромные бородатые быки – таких Орм раньше не видел. Двое из людей Токи сказали, однако, что это дикие быки, которые еще иногда встречаются возле озера Аснен в Веренде, где их почитают как священных животных.

– Завтра у нас день отдыха, – сказал Орм. – Устроим пир.

Пир пришелся всем по душе. И мясо диких быков, которое все хвалили за неповторимый вкус и сочность, было съедено под остатки пива, которое они везли с собой с начала путешествия.

– Нестрашно, если мы его допьем, – сказал Орм, – оно уже начало портиться.

– Когда мы придем в город половцев, – сказал Споф, – купим там медовухи. Но никому не позволяй уговорить тебя прикоснуться к драгелю.

После того как силы после пира были восстановлены, Орм и его люди продолжили свой путь. Удача им улыбнулась, и подул сильный попутный ветер, так что весь день можно было идти под парусом. Теперь они достигли местности, где по берегам были заметны следы пребывания людей.

– Это страна половцев, – заключил Споф. – Но мы никого из них не встретим, пока не дойдем до города. Те, кто живет в этой дикой местности, никогда не подходят к реке, когда слышат о приближении кораблей, потому что боятся, что их поймают и заставят грести, а потом продадут в рабство в чужую страну.

Споф также рассказал, что у этих людей нет других богов, кроме змей, которые живут с ними в хижинах. Однако Орм посмотрел на Спофа с недоверием и сказал, что уже многое повидал и знает цену подобным рассказам.

И вот они достигли города половцев, который назывался Полоцк. Он был довольно большим, хорошо укрепленным и окружен частоколом. Многие горожане ходили нагишом, хотя голых женщин не было видно, потому что незадолго до этого местным жителям было приказано платить налоги, и глава города издал указ, по которому ни один мужчина не имел права носить одежду, пока не выплатит все, что задолжал великому князю. Некоторые из обнаженных людей были особенно печальны, потому что, как они объяснили, они уже заплатили все налоги, но одежды после того, как они заложили все, чтобы найти деньги, у них больше не было. В преддверии зимы мужчины предлагали своих жен в обмен на хорошую рубаху, а дочерей – за пару добротной обуви, найдя в людях Орма благодарных покупателей.

Правителем города был швед по имени Фасти. Он радушно принял путников и с любопытством расспрашивал о новостях с родины. Фасти был стар и служил киевскому князю уже много лет. В своем доме он держал полоцких женщин, и у него было много детей от них, а когда он был пьян, он предпочитал говорить на их языке, а не на своем. Орм купил у него свинину, медовуху и многое другое.

Когда все было готово к продолжению пути, Фасти пришел попрощаться с Ормом и попросил взять с собой своего писаря, которому нужно было добраться до Киева с большой корзиной голов. Старик объяснил, что великий князь любит, когда наместники городов напоминают ему о своей преданности, и ему всегда приятно получать такие доказательства их усердия. В последнее время дорога на Киев стала небезопасной, и Фасти не хотел упускать такую прекрасную возможность доставить князю его подарок. Писарь оказался молодым человеком родом из Киева. Помимо голов он вез с собой кусок овечьей шкуры, на котором были записаны имена бывших владельцев этих самых голов, а также перечень совершенных ими злодеяний.

Орм ценил гостеприимство, которое оказал им Фасти, и поэтому ему было трудно отказать старику в этой просьбе, хотя он и не горел желанием ее выполнять. Головы вызывали у Орма неприятные воспоминания, потому что совсем недавно он сам получил подобный подарок, а также он помнил, что его собственную голову собирались продать конунгу Свейну, хотя передача так и не состоялась. Орм полагал, что наличие этой корзины на борту скорее всего принесет большую неудачу, и все его люди думали так же. Кроме того, было заметно, что в летнюю жару головы начали портиться, и, не успев начать путь, люди начали жаловаться на исходящую от них вонь.

Писарь, казалось, не обращал ни на что внимания, сидя возле своей сумки, но на самом деле понимал язык северян. Вскоре он предложил спустить сумку за борт, привязав ее веревкой. Это предложение было одобрено, и сумку надежно прикрепили и выбросили в воду. К этому моменту на корабле уже был поднят парус, и судно двигалось достаточно быстро, когда Черноволосый вдруг закричал, что сумка оторвалась и исчезла.

– Теперь, писарь, самое разумное, что ты можешь сделать, – сказал Токи, – это прыгнуть за борт и вернуть свое сокровище. Боюсь, если ты вернешься в Киев без него, тебе не поздоровится.

Писарь, хоть и расстроился из-за пропажи, не был сильно обеспокоен. Он объяснил, что шкура важнее самих голов, и пока у него есть документ, он сможет обойтись и без них. В сумке их было всего девять, и он не сомневался, что найдет им замену в Киеве, у своих друзей, служащих при князе. В столице всегда хватало преступников, ожидавших казни.

– Нас учат быть милосердными, как Господь, – сказал он, – поэтому мы помогаем друг другу в беде. Одна голова ничем не хуже другой.

– Значит, здесь вы христиане? – спросил Орм.

– В Киеве, – ответил писарь, – таков указ великого князя, и мы предпочитаем ему подчиняться.

Вскоре корабль достиг слияния двух рек. Дальнейший путь лежал по правой реке, называемой Улла, где команду ждала тяжелая гребля. Течение усилилось, а река сузилась. Гребцам казалось, что они стоят на месте, несмотря на все усилия, и приходилось тащить корабль по берегу. Работа была долгой и трудной, и даже самые сильные жалели о беззаботных днях на Двине. Наконец Споф приказал вытащить корабль на берег, хотя они продвигались неплохо и день был в разгаре, потому что здесь, по его словам, начинался великий волок.

Земля была усыпана строительным мусором, оставленным путешественниками, спускавшимися или поднимавшимися по волоку: сломанными брусьями, катками и грубыми полозьями. Некоторые из них еще можно было использовать, остальное сделали из срубленных деревьев. Корабль вытащили на берег и закрепили на днище полозья по обеим сторонам киля. Пока все плотничали, из леса показались люди, остановились неподалеку и с подозрением смотрели на путешественников. Споф обрадовался и помахал им, поднял кружку пива и выкрикнул два слова, которые знал на их языке: «быки» и «серебро». Люди подошли, им предложили выпить, и они согласились. Орм мог воспользоваться услугами писаря Фасти в качестве переводчика.

У них были быки, которых они предлагали в аренду, но всего десять, хотя Споф хотел бы больше. Эти быки, как объяснили люди, паслись далеко в лесах, где их не нашли бы разбойники и сборщики дани, и через три дня должны были вернуться вместе с ними. Они просили небольшую плату за своих быков и хотели получить не серебро, а парусину, потому что их женщинам нравилась холщовая ткань. Но в случае гибели вола они хотели получить компенсацию. Орм посчитал их требования справедливыми и подумал, что это первые честные люди, с которыми он имел дело с тех пор, как отправился в путь.

В ожидании быков все работали, обтесывая и подгоняя доски. Вскоре они сколотили широкую телегу с прочными дубовыми кругляшами вместо колес. На телегу погрузили драгель и большую часть корабельного имущества и надежно закрепили.

В назначенный час вернулись незнакомцы с быками. Когда все было готово, двух быков впрягли в телегу, а остальных поставили тащить корабль.

– Если бы у нас было еще шесть быков, – сказал Споф, – было бы намного легче. Но нужно быть благодарным и за такую помощь, потому что тащить корабль по великому волоку – худшее испытание для путешественников.

Во время волока впереди шли люди, расчищая путь от упавших деревьев. За ними двигалась телега с быками, которых вели осторожно, чтобы ничего не сломалось. Как только колеса начинали дымиться, им смазывали оси свиным жиром и дегтем. Следом шел корабль, который, помимо быков, тянули несколько крепких мужчин. Когда дорога шла под гору или по траве и мху, быки справлялись без помощи людей, но на подъемах приходилось прикладывать все силы, а на неровной поверхности под полозья подкладывали катки.

Погонщики разговаривали со своими животными и пели им песни, поэтому быки старательно тянули лямку. Но когда люди Орма пытались говорить с быками на своем языке, те не реагировали. Люди Орма были очень удивлены. Стало быть, быки гораздо умнее, чем они думали, раз не понимают иностранной речи.

Люди устали от жары, тяжелого труда и переноски катков. Но они продолжали тащить, подбадривая себя видом телеги с драгелем впереди, и старались не отставать от нее.

Разбив ночной лагерь, все стали настойчиво требовать драгель. Однако Споф, посчитав первый отрезок пути несложным, заявил, что медовуха Фасти вполне заслуженная награда за него. С ворчанием люди выпили и быстро заснули. Следующий день оказался сложнее, как и предсказывал Споф. Задолго до полудня многие начали терять бодрость духа, но Орм и Токи поддерживали их добрыми словами, иногда лично помогая тянуть ладью и вдохновляя личным примером. Вечером Споф наконец объявил о возможности открыть драгель. Бочонок раскупорили, и каждому налили щедрую порцию напитка. Хотя все ранее пробовали драгель в готландском Ви, они единогласно признали, что только сейчас смогли оценить его качество по достоинству и что это, безусловно, стоило затраченных усилий. Орм счел, что возницам волов также следует выделить долю драгеля. Те охотно согласились и быстро опьянели, затянув громкие песни, так как привыкли лишь к слабой медовухе.

На третий день, когда люди Орма достигли длинного и узкого озера, зажатого между обрывистыми берегами, их задача стала проще. Повозка с волами продолжила движение вдоль берега, а ладью спустили на воду, не снимая полозьев, и с попутным ветром добрались до противоположного берега, где и разбили лагерь.

На холме неподалеку от стоянки располагалась деревня с плодородными пастбищами, где люди Орма заметили упитанный скот, который крестьяне спешили загнать в деревню, хотя до вечера было еще далеко. Деревня казалась большой и интересно укрепленной: высокий земляной вал с каменной кладкой местами прерывался частоколом из грубых бревен, который, как всем показалось, возможно было легко преодолеть.

Люди были в хорошем расположении духа, так как этот день выдался самым легким за последнее время, а вид скота пробудил желание отведать свежего мяса. Ни Орм, ни Олаф не желали больше платить серебром за продовольствие, считая такие траты излишними после всех предшествующих расходов. Однако многие, не в силах сдержаться, решили самовольно добыть себе ужин. Писарь Фасти сказал, что местные жители принадлежат к дикому племени дреговичей, не платящих князю дань, поэтому люди Орма вольны поступать с ними по своему усмотрению. Споф говорил, что бывал здесь семь лет назад, когда деревня только строилась, и тогда не видел скота, поэтому не было нужды беспокоить жителей. Орм приказал никому не причинять вреда без крайней необходимости и не брать скота больше нужного. Воины пообещали исполнить наказ и направились к деревне. Сыновья Сони особенно рвались в бой, так как после входа в Уллу у них не было возможности поохотиться из-за непрерывной тяжелой работы.

Вскоре до лагеря добрались и те, кто шел берегом с телегой. Узнав от писаря, что группа воинов отправилась за скотом в деревню, возницы волов попадали наземь, трясясь от смеха. Орм и остальные удивились их реакции, и писарь попытался узнать причину, но ответа не последовало. Возницы лишь сказали, что скоро все станет ясно, и вновь закатились смехом.

Внезапно со стороны деревни раздались дикие крики, и вся группа охотников за скотом стремительно побежала вниз по склону. Они отчаянно размахивали руками и громко кричали, хотя видимой опасности не было. Двое или трое упали на землю и остались лежать, катаясь с боку на бок. Остальные достигли озера и поспешно бросились в воду. Все в лагере изумленно наблюдали за происходящим.

– Что за ними гонится, дьяволы или призраки? – спросил Орм.

– Полагаю, пчелы, – ответил Токи.

Стало ясно, что Токи оказался прав, и все принялись хохотать не меньше возниц, которые с самого начала знали правду.

Беглецам долго пришлось оставаться в воде, не решаясь высунуться, пока пчелы не успокоились и не вернулись в ульи. Затем люди медленно вернулись в лагерь, крайне расстроенные, с опухшими лицами, уклончиво отвечая на вопросы, чувствуя себя униженными бегством от пчел. Хуже всего было то, что трое воинов остались лежать мертвыми на холме: двое из отряда Олафа Летней Пташки и один из сыновей Сони. Все были опечалены их гибелью, так как они были хорошими парнями, и Орм приказал вечером снова налить драгеля, чтобы почтить память погибших и поддержать пострадавших от укусов.

После этого возницы волов рассказали о дреговичах, а писарь переводил их слова.

Эти дреговичи, по их словам, хитрее других народов и нашли способ спокойно жить в своих деревнях. Они держат много пчел, которые гнездятся в бревнах, используемых для ограды. Как только чужаки касаются этих бревен или пытаются через них перелезть, пчелы немедленно вылетают и жалят их.

– Им еще повезло, – продолжали возницы, – что они попытались проникнуть в деревню днем, ведь ночью им бы пришлось еще хуже. Пчелы охраняют деревню только до наступления темноты, а ночью спят, поэтому хитрые дреговичи заводят медведей, которых ловят медвежатами, приручают и дрессируют. На ночь зверей выпускают, и если грабители проникают в деревню, те разрывают их на части, а потом возвращаются к хозяевам за медом в награду. По этой причине никто не решается нападать на дреговичей, даже важные люди, собирающие дань для князя.

На следующий день решили остаться, чтобы предать земле погибших. Некоторые предлагали в отместку поджечь деревню, но Орм категорически запретил это, мотивируя тем, что никто не нападал на убитых и они сами навлекли на себя беду. Тяжелее всего приходилось тем, кого сильнее всех искусали, они были слишком слабы, чтобы двигаться. Однако погонщики скота подошли к деревне и, держась на безопасном расстоянии, окликнули местных жителей. Вскоре они вернулись в лагерь, приведя с собой трех пожилых женщин. Те осмотрели пострадавших и смазали их укусы мазью из змеиного жира, женского молока и меда, смешанных с настоем трав.

Больные почувствовали значительное облегчение, и Орм наградил женщин пивом и серебром. Они выпили все до дна и скромно поблагодарили Орма за серебро. Писарь тоже что-то сказал им, но женщины лишь с любопытством взглянули на него, поклонились и вернулись в деревню.

Через некоторое время из поселения вышли несколько человек, ведя за собой трех свиней и двух молодых быков. Писарь попытался поприветствовать древлян, но те отмахнулись от него, приблизились к Орму и Олафу Летней Пташке и начали что-то оживленно говорить. Писарь постоял, послушал, а затем с криком ужаса убежал в лес. Кроме погонщиков скота, которые знали лишь несколько слов на языке северян, никто не понимал этих людей. Однако с помощью жестов им удалось объяснить, что жители деревни хотели бы отдать Орму свиней и быков в дар, если взамен он выдаст им писаря. Они жаждали отдать его на растерзание медведям, потому что им не нравились сборщики дани для великого князя.

Орм не мог удовлетворить эту просьбу, но угостил их пивом и заплатил за животных серебром, так что расстались они довольные. Позже в тот же день из деревни пришли другие старухи с большими головками сыра, которые отдали путешественникам в обмен на кружку пива. Все охотно согласились, что все обернулось лучше, чем ожидалось. Только жаловались, что приходили лишь старые женщины, а девушкам не разрешали покидать деревню.

Под вечер писарь прокрался обратно в лагерь, привлеченный запахом жареного мяса. Он умолял Орма не терять времени и как можно скорее уйти подальше от этих дикарей.

– Великий князь будет поставлен в известность об их поведении, – заявил он.

Вскоре Орм и его люди продолжили свой путь и достигли озера, большего, чем то, что они недавно миновали. На седьмой день волока они добрались до реки, которую Споф называл Бобровой, а погонщики быков – Березиной. Все обрадовались при виде этой реки, и на ее берегу допили остатки драгеля, так как самые тяжелые испытания остались позади.

– Однако теперь у нас нет пива, которое поможет нам на обратном пути, – заметил Орм.

– Это правда, – согласился Споф. – Но драгель нужен только на пути сюда. Люди как лошади: стоит им развернуть морду к дому, как они начинают идти охотнее, и их не нужно подгонять.

Здесь Орм рассчитался с погонщиками, дав им больше, чем те просили. Он не любил переплачивать купцам, которые казались ему разбойниками, но всегда был щедр к тем, кто честно ему служил. Кроме того, он чувствовал, что приблизился к булгарскому золоту. Погонщики поблагодарили Орма за щедрость и перед уходом отвели Спофа и Токи в деревню, где договорились с нужными людьми о предоставлении быков для обратного волока. Орм приказал выкопать схорон, куда они спрятали катки и полозья до следующего раза, потому что на пути сюда они износили три пары полозьев. Телегу они взяли с собой, полагая, что она может пригодиться, когда они доберутся до порогов.

Они плыли вниз по реке, мимо рыбацких лачуг, бобровых хаток и плотин, радуясь, что продвижение шло так легко. Река была черной и блестящей, по берегам росли деревья с густой листвой. Всем казалось, что рыба в этой реке более вкусная, чем та, что они ловили в Двине.

Только несколько человек гребли. Остальные отдыхали, рассказывали истории и гадали, смогут ли они закончить путешествие без единой битвы.

Река становилась все шире, и в конце концов они вышли в Днепр. Орм и Токи сошлись во мнении, что даже самые большие реки Андалузии не сравнятся с ним. А Олаф Летняя Пташка сказал, что из всех рек мира только Дунай больше Днепра. Однако Споф утверждал, что Волга больше всех, и рассказывал много историй о своих плаваниях по ней.

На пути Орму встретились четыре тяжело груженных корабля, идущих против течения, и его люди переговорили с находившимися на них. Это были купцы из Бирки, возвращавшиеся домой из Крыма. Они очень устали и жаловались на неудачи на обратном пути, хотя торговля была успешной. На порогах им пришлось сражаться, и они потеряли много людей, потому что печенеги пришли с востока, воюя против всех и пытаясь перекрыть передвижение по реке. Купцы предостерегли от дальнейшего следования до Киева, пока печенеги не покинут реку и не вернутся на свои восточные пастбища.

Орм задумался над этим и, попрощавшись с купцами, долго сидел, размышляя.

Глава седьмая. У порогов

В тот вечер они причалили к берегу, намереваясь заночевать неподалеку от небольшого поселения, где смогли приобрести баранов и хмельной медовухи. После трапезы Орм созвал совет с Токи и Олафом, дабы обсудить вести, услышанные от торговцев, и выработать дальнейший план действий, поскольку цель их путешествия была уже близка. Все трое поднялись на борт пустого судна, чтобы спокойно, избежав посторонних ушей, обсудить насущные вопросы. Там они и расположились, погруженные в вечернюю тишину, нарушаемую лишь стрекотанием насекомых над водной гладью и тихим плеском реки о борт корабля.

Орм понимал, что им предстоит разрешить немало важных вопросов.

– На данном этапе, – начал он, – для успешного завершения нашего предприятия нам необходимо все тщательно продумать. О кладе, кроме меня, вас двоих и пары молчаливых юнцов, никто не знает. Остальным известно лишь о нашем намерении посетить Киев для получения наследства. Даже Спофу я не раскрыл нашу истинную цель. Однако вскоре нам придется объявить людям о нашем дальнейшем пути к порогам и о том, что мое наследство находится именно там. Впрочем, стоит нам это сделать, и весь Киев будет обсуждать это сразу же по прибытии, ибо моряки, расслабляющиеся в гостеприимном порту, не способны хранить секреты дольше, чем требуется для опустошения трех кружек пива, даже под страхом смерти. А если цель нашей экспедиции дойдет до ушей великого князя и его приближенных, нас постигнет горькое разочарование, ибо тогда появятся многие желающие разделить нашу добычу или вовсе лишить нас жизни, присвоив все себе. Кроме того, теперь нам следует учитывать и печенегов, которые, вероятно, подстерегают нас у порогов.

Олаф и Токи согласились с тем, что им есть над чем задуматься. Токи поинтересовался расстоянием от Киева до порогов и возможностью пополнения запасов провизии после минования города.

– От Киева до порогов, полагаю, около девяти дней упорной гребли, – ответил Олаф. – Хотя Споф, вероятно, сможет сказать точнее. В былые времена мы закупали еду у пастухов по берегам, а также приобретали многое в богатой деревне северян. Однако ситуация могла измениться, учитывая беспокойную обстановку на реке.

– Было бы опрометчиво прибыть в Киев, не предупредив людей о наших дальнейших намерениях, – заметил Токи. – Ибо город полон соблазнов, и не исключено, что многие откажутся продолжить путешествие, сославшись на то, что мы ввели их в заблуждение.

– Самая серьезная опасность, – продолжил Олаф, – заключается в том, что великий князь может немедленно призвать многих из нас к себе на службу. Я служил князю Владимиру и знаком с порядками в Киеве. Он всегда щедро платил, а в нынешней неспокойной обстановке, возможно, предложит еще больше. Князь всегда считал, что в его охране недостаточно выходцев с Севера, ибо почитает нас самыми храбрыми и преданными воинами, каковыми мы, без сомнения, и являемся, и высоко ценит нас со времен, когда шведы помогли ему взойти на трон в юности. Он и сам имеет шведские корни и знает немало способов удержать людей с Севера в Киеве, даже если золото не прельстит их.

Орм кивнул, погрузившись в раздумья и глядя в воду.

– У нас есть множество причин избегать встречи с великим князем Владимиром, – произнес он, – хотя его слава так велика, а мудрость столь известна, что было бы жаль пропустить возможность повидаться с ним. Говорят, что теперь, когда он в преклонном возрасте, его почитают как святого, хотя ему и пришлось пройти долгий путь к этому. Величие князя Владимира почти не уступает величию конунга Харальда. Однако прежде всего для нас важна наша цель. Мы отправились за золотом, и, когда добудем его, перед нами встанет новая задача – как можно быстрее доставить его домой в целости и сохранности. Полагаю, все мы согласны с тем, что разумнее всего будет направиться прямиком к порогам, минуя Киев.

– Согласен, – подтвердил Токи. – Тем не менее считаю, что было бы правильно спросить совета у Спофа. Он знает этот путь лучше нас и, вероятно, лучше разбирается в обычаях печенегов.

Остальные поддержали его, и Орм позвал Спофа с берега. Когда кормчий поднялся на борт, Орм поведал ему о золоте.

– Я не рассказал тебе об этом сразу, – заключил он, – поскольку не был уверен в тебе. Однако теперь я знаю, что ты честный и надежный человек.

– Это путешествие окажется более долгим и опасным, чем я предполагал, – ответил Споф. – Цену за мои услуги ты счел высокой, и должен сказать, что, знай я о походе к порогам, моя цена была бы еще выше.

– Не беспокойся об этом, – заверил Орм. – За путешествие к порогам ты волен назвать свою цену. И я обещаю тебе, и Токи, сын Серой Чайки, и Олаф, сын Стюра, будут тому свидетелями, что ты получишь свою долю от сокровищ, если мы найдем их и благополучно доставим домой. И это будет полная доля кормчего.

– В таком случае я согласен с вами, – произнес Споф. – Мы, жители Готланда, больше всего ценим, когда точно знаем, что наши услуги будут щедро оплачены.

Поразмыслив над дальнейшим путем, Споф также подтвердил, что лучше всего будет сразу направиться к порогам.

– Проблем с продовольствием не возникнет, – заверил он. – Внизу по реке его легко найти и приобрести по доступной цене. Я знал людей, которые выменивали пять откормленных свиней с мешком овса на один топор с широким лезвием. Впереди нас ждут богатые деревни, как до, так и после Киева, и мы без труда сможем запастись провизией для достижения порогов и обратного пути. Однако будет лучше, если у тебя будет чем платить, как ты и делал до сих пор, если у тебя достаточно серебра, ибо неразумно отбирать что-либо силой по дороге туда, если ты намерен вернуться тем же путем.

Орм подтвердил, что у него еще осталось звонкое серебро, хотя большая часть уже была потрачена.

– Главной проблемой станут печенеги, – продолжил Споф. – Возможно, нам придется купить их лояльность. Но не исключено, что они не пропустят нас ни за какие деньги. Было бы хорошо, если бы ты рассказал мне, на каком берегу находится клад и между какими порогами.

– Он расположен на восточном берегу, – ответил Орм, – между вторым и третьим порогами, если считать с юга. Но само место я не раскрою никому, пока мы не доберемся туда.

– Значит, он спрятан на приличном расстоянии от места, где нам придется вытаскивать корабль на берег для волока, – заключил Споф. – Лучше всего будет подойти туда ночью. И неплохо бы взять с собой кого-нибудь, знающего печенежский язык, на случай, если они не захотят решить вопрос мирным путем. Но теперь с этим уже ничего не поделаешь.

– Мы сможем решить эту проблему, – заявил Токи, – если возьмем с собой писца, предоставленного Фасти. Он сможет закончить свои дела в Киеве на обратном пути. Никто не заметит его отсутствия, так как время нашего отправления неизвестно. Если потребуется общение с печенегами, у них наверняка найдется кто-то, понимающий его язык, даже если он не сможет понять их речь.

Так и было решено. На следующее утро, перед отправлением, Орм обратился к своим спутникам. Он объявил, что они направляются дальше Киева, к месту, где спрятано наследство, оставленное братом.

– Вероятнее всего, нам придется сражаться, – добавил он, – и если вы проявите себя храбрыми воинами, так что я успешно получу свое наследство, то, возможно, каждый из вас получит часть от него в дополнение к обещанной оплате за путешествие.

Все согласились, кроме сыновей Сони, которые ворчали, что двое из них точно погибнут и что им нужно пиво, а не тот сладкий напиток, который был единственным в этих землях, если им придется сражаться в полную силу.

Корабль несколько раз причаливал к берегу, чтобы посетить деревни полян, отличающиеся богатством. Там Орм покупал еду и питье, так что его команда была обеспечена всем необходимым, как и в начале путешествия. Затем однажды вечером, когда на реку спустился туман, судно тихо, на веслах, прошло мимо Киева, так что они едва заметили город. Писаря Фасти охватило беспокойство, когда он узнал, что они не собираются высадить его на берег.

– Вы же знаете, что у меня важное послание великому князю! – возмутился он.

– Было решено, что ты будешь с нами до порогов, – ответил Орм. – Ты хорошо умеешь общаться с людьми и можешь быть нам полезен. Мы высадим тебя в Киеве на обратном пути.

Эти слова сильно напугали писца, но после того, как он убедил Орма поклясться, что не заставит его грести и не продаст печенегам, он немного успокоился и согласился подождать с посланием великому князю.

Вскоре деревни по берегам стали встречаться реже, а затем и вовсе исчезли, уступив место бескрайним степям, где кочевали печенеги. С корабля иногда можно было увидеть стада овец и табуны лошадей на водопое, охраняемые всадниками в высоких кожаных шапках, вооруженными длинными копьями. Споф заметил, что стада видны только по левому берегу реки и никогда по правому, что является хорошим знаком. Это объяснялось тем, что из-за высокой воды в реке печенеги не могли переправить стада на другой берег, не потеряв много животных. Поэтому они высаживались только на безопасном берегу, но по-прежнему выставляли усиленные дозоры ночью.

Приблизившись к порогам за три дня пути, они стали еще осторожнее, гребли только ночью, а утром прятали корабль среди высокого тростника в небольших заливах на правом берегу. В последнее утро якорь был брошен в пределах слышимости порогов, а с наступлением темноты они перебрались на левый берег, где начинался волок.

Было решено, что двадцать человек останутся на корабле. Они тянули жребий, чтобы определить, кому остаться, и Токи оказался в их числе. Ему и другим предстояло отвести корабль на середину реки, встать на якорь и оставаться там всю ночь, пока они не услышат голоса, зовущие их с берега. Токи не хотел сидеть без дела на корабле, но подчинился жребию. Орм хотел оставить с ним и Черноволосого, но жребий был против.

Орм и Олаф Летняя Пташка отправились с остальными по длинному волоку, взяв с собой Спофа в качестве проводника. Все были вооружены мечами и луками. Споф уже ходил этим путем несколько раз. Он объяснил, что место, куда они направляются, находится за седьмым порогом, если считать с севера. Это три часа быстрой ходьбы, так что, учитывая время на поиски и подъем сокровища, им будет трудно вернуться до рассвета. Они взяли с собой телегу, которую использовали во время великого волока, чтобы погрузить на нее сокровище, а также писца, который не был рад необходимости сопровождать их. Орм и остальные отправились в путь в кромешной тьме, но все знали, что скоро взойдет луна, и Орм, несмотря на опасности, был доволен, что путь будет освещен, так как боялся не найти место, где спрятан клад.

Восход луны сразу же создал проблему: первым лучом света был освещен всадник в остроконечной шапке и длинном плаще, неподвижно стоящий на холме перед ними. Заметив всадника, все остановились и замерли. В ложбине, где они стояли, было еще темно, но всадник, казалось, смотрел именно туда, словно их шаги или скрип телеги могли достигнуть его слуха.

Один из сыновей Сони коснулся Орма своим луком.

– Здесь большое расстояние, – прошептал он, – и лунный свет обманчив, но мы можем снять его, если ты захочешь.

Орм колебался, а затем прошептал, что боевые действия не должны начинаться с его стороны.

Всадник на холме издал свист, похожий на крик чибиса, и второй всадник появился позади него. Первый вытянул руку и что-то сказал. Оба они застыли на мгновение, затем резко подняли своих лошадей на дыбы и ускакали, исчезнув из виду.

– Это, должно быть, печенеги, – сказал Орм, – теперь все будет сложнее, потому что они точно нас заметили.

– Мы уже возле пятого порога, – отозвался Олаф. – Жаль поворачивать назад, когда мы забрались так далеко.

– Не многие выстоят в бою против всадников, – заключил Орм, – особенно когда их больше.

– Может быть, они подождут рассвета, прежде чем напасть, – сказал Споф, – потому что им этот лунный свет не нравится больше, чем нам.

– Ладно, продолжим путь, – сказал Орм.

Они шли как можно быстрее, и, когда миновали седьмой порог, Орм начал осматриваться.

– Те, у кого зрение лучше, должны мне помочь, – сказал он. – В воде должна быть скала с тремя розовыми кустами на ней, хотя сейчас цветов и не должно быть.

– Вон там скала с кустами, – сказал Черноволосый, – но я не вижу, розовые они или нет.

Они спустились к воде и увидели еще три скалы, но они были без кустов. Затем Орм нашел место, где скала была расколота, под ней вода бурлила и пенилась, как и описывал Ари.

– Теперь нам нужно найти холм с черепами, который является могильным курганом печенегов, – сказал он, – тогда мы будем недалеко от нашей цели.

Они быстро нашли курган, Споф указал на высокий холм, расположенный недалеко от берега.

– Там похоронили вождя, – сказал он. – Я помню, мне рассказывали об этом. И после каждой битвы здесь, у порогов, они вешают головы врагов на колья вокруг этого кургана.

– Тогда поторопимся, – сказал Орм, – чтобы наши головы не висели здесь.

Он прошел вдоль трещины до места, находящегося между скалой с розовыми кустами и курганом с черепами.

– Вот и все, – провозгласил он. – Сейчас станет ясно, стоила ли эта длинная дорога затраченных усилий.

Все были полны надежд. Длинными копьями они измерили глубину под расщелиной в скале.

– Нужны рослые парни, чтобы извлечь добычу, – заметил Орм. – Я нащупал здесь каменную кладку у подножия скалы, все в точности, как и должно быть.

Двое братьев из дружины Олафа, Стафф Длинный и Скюле родом из Халланда, отличались высоким ростом. Они незамедлительно вызвались вступить в воду для проверки дна. Вода доходила им до шеи. Орм велел им нырнуть глубже и убрать камни, лежащие у скальной стены. Братья энергично принялись вытаскивать крупные камни один за другим. Работа была изнурительной, и им часто приходилось делать передышки, прежде чем возобновить усилия. Внезапно Скюле сообщил, что коснулся чего-то, отличного от камня, но не смог это вытащить.

– Осторожнее, – предупредил Орм, – сперва убери все камни с этого места.

– И здесь тоже что-то есть, не камень, – произнес Стафф Длинный, медленно извлекая некий предмет наружу. Это оказался объемный мешок, явно наполненный чем-то тяжелым, так что Стаффу пришлось крепко его держать. Когда он поднял мешок на поверхность, тот внезапно разорвался посередине из-за ветхости кожи, и поток серебряных монет хлынул обратно в воду. При виде этого зрелища у людей на берегу вырвался крик боли и отчаяния. Стафф отчаянно пытался удержать остатки мешка, а остальные в панике бросились помогать, но большая часть серебра все равно утонула.

– Превосходное начало! – с горечью воскликнул Орм. – Ты всегда так обращаешься с серебром? Что останется, если ты продолжишь в том же духе? Впрочем, – добавил он более спокойно, – теперь мы уверены, что прибыли в нужное место и что до нас здесь никого не было. Но будь осмотрительнее с тем, что осталось, халландец. Там должно быть еще четыре мешка.

Все начали подшучивать над Стаффом Длинным, отчего тот пришел в ярость и заявил, что сейчас же выйдет из воды. Он оправдывался тем, что мешок был гнилым, и добавил, что сам бы он позаботился о более надежной упаковке для такого сокровища.

– Пусть теперь кто-нибудь другой попробует сделать лучше! – воскликнул он.

Однако Орм и Олаф сошлись во мнении, что вины Стаффа в случившемся нет. Стафф успокоился и продолжил поиски добычи более размеренно.

– Здесь что-то еще, – сказал Скюле, извлекая очередную находку. – И это тяжелее камня.

Это оказалась небольшая медная шкатулка, покрытая зеленой патиной и очень тяжелая. Она была несколько раз обвязана тонкими красными шнурками и запечатана свинцовыми пломбами.

– Ах да, шкатулки! – вспомнил Орм. – Я совсем про них забыл. Должно быть четыре таких маленьких шкатулки. В них хранятся женские украшения. А все серебро в мешках.

Остальные мешки удалось достать без потерь. С каждой новой находкой радость людей усиливалась, и они забыли об опасности печенегов и о потерянном времени. Последние две шкатулки пришлось искать дольше, так как они глубоко ушли в речной грунт, но в конце концов братья смогли их обнаружить. Все сокровища были погружены на телегу.

К этому моменту большая часть ночи прошла, и когда Орм и его люди двинулись в обратный путь, страх перед столкновением с печенегами снова охватил их.

– Они появятся на рассвете, – напомнил Споф.

– Орму больше везет, чем большинству, – возразил Олаф Летняя Пташка, – да и моя удача не из худших. Вполне возможно, что мы вообще избежим встречи с этими печенегами. Ведь прошло много времени с тех пор, как двое всадников заметили нас, и потом мы никого больше не видели. Это может означать, что печенеги поджидают нас за последним порогом, где заканчивается волок, так как они не знают, что мы планируем пройти только половину пути и вернуться. Они не начнут преследование, пока не поймут свою ошибку, и если все пойдет хорошо, мы к тому времени уже будем в безопасности на корабле.

Однако в этом предсказании Олаф ошибся, хотя его слова почти сбылись. Вскоре после рассвета, когда до корабля оставалось совсем немного, сзади послышался топот множества копыт, и, обернувшись, люди Орма увидели печенегов, несущихся на них, как грозная буря.

Орм приказал своим воинам остановиться и окружить телегу, держа луки наготове. Все были полны решимости сражаться за свое серебро со всеми печенегами Восточных Земель.

– Пока хотя бы несколько из нас будут дышать, ни один чужак не прикоснется к этому возу, чтобы его захватить, – спокойно заявили они.

Однако печенеги оказались опытными воинами, и поразить их было непросто. Они не стали атаковать северян в лоб, а, пустив коней галопом, промчались на расстоянии выстрела, осыпая их стрелами на полном скаку. Затем, перегруппировавшись, они повторили этот маневр в противоположном направлении. Многие из дружины Орма были умелыми охотниками и хорошо владели луком, им удавалось показать свою сноровку, и ликующий крик вырывался из их уст каждый раз, когда враг падал с коня. Но случалось и так, что стрелы печенегов достигали цели, и вскоре Орм с Олафом пришли к выводу, что долго им не продержаться при таком раскладе.

В краткое затишье Орм подозвал к себе Черноволосого и Веселого Ульфа. Хотя оба были задеты стрелами, они сохраняли решимость и уверяли, что успели убить противника. К счастью, место их стоянки было защищено с одной стороны отвесными скалами, уходящими вниз к реке. Орм велел юношам спуститься по скалам и бежать вдоль берега к кораблю. Там они должны были позвать Токи на помощь, чтобы он немедленно прибыл со всеми оставшимися на борту воинами.

– Теперь судьба нашего предприятия в ваших руках, – напутствовал он их, – у нас скоро закончатся стрелы.

Гордые столь ответственным поручением, юноши выполнили приказ и быстро спустились по скалам. Вскоре печенеги снова атаковали, и в ходе этой атаки Олаф Летняя Пташка был ранен стрелой в грудь. Она пронзила кольчугу и вошла в тело.

– Хороший выстрел, – сказал он Орму, – Теперь тебе придется продолжать бой без меня.

С этими словами его колени подогнулись, но он сумел удержаться на ногах, затем взобрался на повозку и лег там, положив голову на мешок с серебром. Другие раненые уже лежали там среди мешков и шкатулок с сокровищами.

Когда печенеги пронеслись мимо в очередной раз и люди Орма выпустили свои последние стрелы, сзади послышались радостные крики:

– Пророчество старика сбылось! – закричали несколько голосов, – Финн, сын Сони, мертв! Стрела в его горле! Колбьерн, его брат, пал немного раньше. Теперь четверо погибли, и никто из нас не умрет, пока мы не вернемся домой!

Все произошло именно так, как они предсказывали. Как только стихли голоса братьев, со стороны корабля раздался боевой клич – Токи высадился на берег со своими людьми. Казалось, один их вид отбил у печенегов охоту к бою, потому что, пока дружина Орма суетилась, собирая стрелы, до них донесся затихающий топот копыт, а потом долина погрузилась в тишину.

Орм приказал своим людям не добивать раненых, оставшихся лежать на земле.

– Пусть остаются здесь, – решил он, – пока их сородичи не придут за ними.

Их собственные раненые, которые не могли идти, лежали в повозке. Семь человек покоились на земле вечным сном – их собрали и увезли с собой, чтобы с почестями похоронить при первой же возможности, после чего поспешили к кораблю, чтобы не дать печенегам вернуться.

Писарь Фасти пропал. Однако, когда все начали толкать телегу, его обнаружили спящим под ней. Его разбудили тычком копья и начали поддразнивать. Писарь же ответил, что этот бой его не касается, так как он чиновник, в чьи обязанности входит только сбор налогов. Он не хотел никому мешать. К тому же он очень устал после ночного перехода. Все согласились, что такое поведение говорит о необычайном спокойствии писаря, способного заснуть в самом разгаре битвы.

Вскоре они встретили Токи и его людей, и обе стороны обрадовались встрече. Токи без труда отогнал врагов. Как только он двинулся на них с криком и поднял стрелы, те сразу же обратились в бегство. В итоге все пришли к выводу, что печенеги, вероятно, тоже израсходовали свой запас стрел.

Вернувшись на корабль, Орм огляделся.

– А где мальчишки? – спросил он.

– Мальчишки? – удивился Токи. – Они же были с тобой.

– Я послал их вдоль берега, чтобы они позвали тебя на помощь, – сказал Орм изменившимся голосом.

– Что же могло с ними случиться? – сказал Токи, поглаживая бороду. – Я слышал топот копыт и боевые крики, а потом увидел печенегов, скачущих на нас, а потом развернувшихся обратно. Я сразу же высадился, чтобы помочь. Но мальчишек я не видел совсем.

Один из людей Токи сказал, что заметил трех спешившихся печенегов, которые вышли из-за скал и что-то тащили за собой в сторону лошадей, прежде чем корабль пристал к берегу. Он предположил, что это были убитые или пленные, но не стал думать об этом, потому что в голове были только мысли о грядущей битве.

Орм некоторое время молчал. Затем он снял шлем и бросил его на землю, после чего опустился на камень у берега и застыл, глядя в воду. Так он и сидел неподвижно, и никто не смел заговорить с ним.

Люди перешептывались, наблюдая за ним. Даже Токи не находил слов.

Споф и писарь Фасти перенесли раненых на корабль.

Наконец Орм поднялся. Он подошел к Токи и отстегнул от пояса свой меч, Голубой Язык. Все замерли в ужасе, раскрыв рты.

– Иду к печенегам, – объявил он. – Ждите здесь с кораблем три дня. Если вернется Черноволосый, отдай меч ему. Если никто из нас не вернется, отвези его домой и передай Харальду.

Токи взял меч.

– Плохо дело, – ответил он.

– Подели сокровища по совести, – сказал Орм, – так, как будто я жив. Нам, потомкам Тости, они не принесли большой удачи.

Глава восьмая. Орм встречает старого друга

Орм в сопровождении писаря Фасти отправился на поиски выживших среди поверженных печенегов. Вскоре они обнаружили юного воина, раненого, но подающего признаки жизни. Одна стрела застряла в его боку, другая – в колене. Несмотря на это, парень не терял бодрости духа: уплетал вяленое мясо, потягивал что-то из деревянной фляги, а его конь мирно пасся неподалеку.

Писарь объяснил печенегу цель их прибытия, успокоив его, что они пришли не за его жизнью. Орм через писаря предложил помощь, чтобы взобраться на коня и сопроводить его до ближайшего поселения. После нескольких повторов печенег понял и указал на раненое колено. Стрела прошла насквозь чуть позади коленной чашечки, и наконечник виднелся с внутренней стороны бедра. Жестами он пояснил, что пытался извлечь стрелу самостоятельно, но безуспешно. Орм разрезал штанину его кожаных брюк и протолкнул стрелу вперед, пока наконечник не вышел полностью, затем обрезал древко и вытащил его с другой стороны. Пока Орм занимался раной, печенег невозмутимо щелкал пальцами и тихонько напевал что-то, а по окончании процедуры залпом осушил флягу. Вторую стрелу он вытащил сам.

Орм достал из-за пояса горсть серебряных монет и протянул раненому. Лицо печенега озарилось радостью при виде серебра, и он с благодарностью принял дар.

Неподалеку стояли другие лошади, терпеливо ожидающие у тел своих павших хозяев. Когда Орм и писарь приблизились, животные испуганно шарахнулись, но по особому свисту печенега охотно подошли и позволили накинуть поводья на шею.

Орм с Фасти помогли раненому сесть на коня, тот перекинул простреленную ногу через седло и уверенно держался в седле. Писарь не испытывал энтузиазма по поводу дальнейшей поездки, но Орм приказал ему следовать за ними.

– Не подчинишься – сверну шею, – пригрозил он. – Это я, а не ты должен стать их пленником.

Писарь проворчал что-то о том, что сборщику податей не к лицу участвовать в подобных авантюрах, но ослушаться не посмел и больше не поднимал этот вопрос.

Они двинулись в степь, земли печенегов. Орм впоследствии вспоминал, что трудно представить себе место более унылое: ни деревьев, ни воды, ни диких зверей, ни поселений – лишь трава и бескрайнее небо. Только изредка какие-то странные зверьки, напоминающие огромных крыс, промелькивали между кочками. Дважды по дороге печенег останавливался, указывал на определенные растения, и писарь срывал их. Траву с широкими листьями они обернули вокруг раненого колена и закрепили тетивой лука. Видимо, это облегчило боль, так как он мог скакать дальше почти без устали.

К полудню они достигли печенежского стойбища, расположенного в ущелье, где по обе стороны ручья были разбросаны сотни шатров. При их приближении к поселению поднялся лай собак, плач детей, и лагерь мгновенно наполнился людьми и лошадьми. Молодой печенег триумфально въехал в поселение со своими пленниками. После того как ему помогли слезть, он с гордостью продемонстрировал серебро, полученное от Орма, и кивнул в его сторону.

Орм велел Фасти передать печенегам, что он желает поговорить с их вождем. Поначалу казалось, что его никто не понимает, но вскоре из толпы вышел коренастый кривоногий мужчина, владеющий языком писаря.

– Передай ему, – сказал Орм, – что два моих сына, еще совсем юные, были захвачены вами в битве у порогов прошлой ночью. Я их предводитель, и я пришел выкупить их. Я прибыл безоружным в знак мирных намерений и доброй воли.

Кривоногий задумчиво погладил длинный ус и перекинулся парой фраз с раненым. Их речь звучала как совиное уханье, но они, кажется, легко понимали друг друга. Многие из собравшихся рассматривали чужаков, злобно ухмыляясь, и проводили ножами по горлу. Как позже вспоминал Орм, это был самый страшный момент в его жизни, так как он решил, что они уже расправились с его сыновьями, хотя он надеялся, что это лишь намек на то, что собираются сделать с ним. Он был готов пожертвовать собой ради спасения Черноволосого.

– Спроси, живы ли еще мои сыновья, – приказал он писарю.

Кривоногий кивнул и что-то выкрикнул, и три воина вышли вперед – это были хозяева пленных.

Орм сказал:

– Скажи им, что я готов выкупить их пленников и дам много серебра, ибо это мои сыновья.

Поднялся шум, но кривоногий настоял, чтобы Орм и Фасти последовали за ним к вождям. Они подошли к трем большим шатрам и вошли за кривоногим в средний.

Три старика, одетые в меха и лысые, сидели на земле на овчинах, скрестив ноги, и ели похлебку из большой глиняной миски. Когда они вошли, кривоногий замер и жестом приказал Орму и Фасти молчать. Старики жадно ели, дуя на ложки и громко причмокивая. Когда миска опустела, они тщательно облизали ложки и спрятали их под мех. Лишь после этого соизволили заметить вошедших.

Один из них кивнул кривоногому, тот поклонился до земли и заговорил, а вожди слушали его с непроницаемыми лицами, сыто отрыгиваясь. Тот, что сидел посередине, был меньше ростом, с большими ушами. Он наклонил голову набок и внимательно уставился на Орма. Наконец кривоногий замолчал, и в шатре воцарилась тишина. Затем маленький вождь произнес несколько гортанных слов, после чего кривоногий благоговейно поклонился и вышел, забрав с собой писаря.

Когда они вышли наружу, вождь невысокого роста произнес неспешно:

– Приветствую тебя, Орм, сын Тости, хотя лучше нам не афишировать эту встречу. Сколько времени прошло с нашей прошлой беседы. Жива ли еще Ильва, дочь конунга Харальда, которая в детстве играла у меня на коленях?

Орм глубоко вдохнул. Он сразу узнал этого человека, как только услышал его голос. Это был Филимит, ирландский шут конунга Харальда.

– Она жива, – ответил Орм, – и прекрасно тебя помнит. Ее сын сейчас находится у тебя в плену. Поистине, это необычная встреча, которая может принести пользу нам обоим. Ты ли предводительствуешь у этих печенегов?

Филимит утвердительно кивнул головой.

– Когда становишься старше, выбираешь лучшее из того, что предлагает судьба, – сказал он. – И мне, признаться, не на что сетовать.

Старик что-то проговорил двум другим вождям, затем повернулся и громко крикнул в сторону дальней части шатра. Вошла женщина с огромным сосудом для питья, который старцы стали передавать друг другу, пока он не опустел. Женщина вновь наполнила кубок. Затем, когда он снова был выпит, двое других вождей с трудом поднялись и, покачиваясь, покинули шатер.

– Теперь они заснут, – сказал Филимит Орму, когда они остались вдвоем. – Эти люди быстро пьянеют, а опьянев, засыпают на полдня. Они простодушны. Теперь мы с тобой можем спокойно поговорить. Ты проделал долгий путь и, должно быть, проголодался?

– Ты прав, – ответил Орм. – После того как я узнал тебя, тревога отступила, и три вещи, которых я сейчас больше всего желаю, – увидеть сына, выпить чего-нибудь и утолить голод.

– Ты увидишь его, как только мы договоримся о выкупе, – сказал Филимит, – и он обойдется тебе в серебро. Если я поступлю иначе, все племя восстанет против меня. Но сначала ты будешь моим гостем.

Он отдал распоряжения, и в шатер вошли шесть женщин, которые расстелили на полу большой ковер и начали расставлять еду.

– Это мои жены, – пояснил Филимит. – Их может показаться много для старика, но таков местный обычай. Да и мне нужно чем-то себя развлечь: после смерти моего брата Фердиада я больше не могу заниматься своим ремеслом.

– Мне жаль твоего брата, – сказал Орм. – Как он умер? И каким образом ты здесь оказался?

– Ешь, а я расскажу. Я сам уже наелся. Пива у нас нет, увы, есть лишь напиток из кобыльего молока. Попробуй, тебе приходилось пить и хуже.

Это была прозрачная жидкость, кисло-сладкая на вкус, и Орм подумал, что будет трудно найти добрые слова для нее. Однако вскоре он почувствовал, что напиток довольно крепкий.

Филимит подождал, пока Орм закончит есть, и велел женщинам принести еще. Тем временем он поведал о том, что случилось с ним и его братом после их отъезда из Гренинга.

– Путешествовали мы долго, – начал он, – как и планировали, когда расставались с тобой в последний раз. И в итоге добрались до великого князя в Киеве. Мы пробыли у него два года, радуя всех своим искусством и заслужив большую славу. Но тогда мы стали замечать, что набираем вес. Это нас очень напугало, и, хотя нас просили остаться, мы решили уйти, так как изначально хотели выступить перед великим императором Миклагарда, пока мастерство не покинуло нас. Но мы так и не добрались до него, потому что у порогов нас схватили печенеги. Они решили, что мы слишком стары и бесполезны, и хотели убить нас, чтобы насадить наши головы на колья, как они обычно делают. Но мы показали им свое искусство, самое простое из того, что умели, и они пали ниц и стали поклоняться нам как богам. Однако нас не отпустили, и, как только мы немного выучили их язык, они сделали нас своими вождями – за нашу мудрость и знание магии. Вскоре мы привыкли к новой жизни, ведь быть предводителем проще, чем шутом. Кроме того, с некоторых пор старость начала сковывать наши движения. Великий архиепископ Кормак Мак-Куленан давным-давно говорил чистую правду: «Мудрый человек, перешагнув пятидесятилетний рубеж, не должен ни злоупотреблять крепкими напитками, ни предаваться страстной любви в холодную весеннюю ночь, ни танцевать на руках».

Филимит отпил из своей кружки и печально покачал головой.

– Он был трижды прав, – продолжил он. – Мой брат Фердиад забыл это предостережение, когда одна из его жен принесла ему мальчиков-близнецов. Тогда он сильно напился этого кобыльего молока и танцевал на руках перед всем племенем, как царь Иудейский перед Богом. Посреди танца он рухнул замертво. Я очень горевал о нем и горюю до сих пор, хотя нельзя отрицать, что это была достойная кончина для магистра шутовского дела. С тех пор я остался один среди печенегов и живу с ними в мире и согласии. Они как дети, глубоко чтят меня и редко идут против моей воли, за исключением случаев охоты за головами, что является их древним обычаем, от которого они не откажутся. Но расскажи теперь о себе.

Орм поведал все, что хотел услышать Филимит. Однако, когда дело дошло до сокровищ, Орм предпочел сказать лишь о трех мешках серебра, боясь заплатить больше, чем необходимо, за Черноволосого и Ульфа. В конце он описал битву с печенегами. Когда Орм закончил, Филимит сказал:

– Повезло, что мальчики остались живы. Все благодаря их юному возрасту. Воины, захватившие их, надеялись хорошо заработать, продав их арабам или византийцам. Так что тебе следует приготовиться к большой цене. Хорошо, что у тебя есть сокровища под рукой.

– Я заплачу любую цену, которую ты назовешь, – сказал Орм. – Справедливо, что сын дочери конунга Харальда должен стоить дорого.

– Я сам не видел мальчика, – продолжил Филимит, – так как не вмешиваюсь в дела моих людей, кроме случаев крайней необходимости. Они всегда захватывают пленников и сокровища на этих порогах. Но настало время уладить это дело без промедления.

Выйдя из палатки, Филимит начал раздавать команды, обращаясь то к одному, то к другому. Разбудили и двух других вождей, которые появились с сонными лицами. Затем Филимит уселся с ними на склоне холма, поросшем травой, и все жители лагеря плотным кольцом окружили их. Лишь после этого стражники вывели вперед двух пленников. Оба юноши были очень бледны, у Черноволосого в волосах виднелась засохшая кровь. При виде Орма их лица просветлели, и первое, что произнес Черноволосый, было:

– Где твой меч?

– Я прибыл сюда безоружным, чтобы вызволить вас, – ответил Орм. – Вы попали в плен по моей вине.

– Они напали на нас из засады в горах, – с горечью сказал Черноволосый, – и у нас не было возможности сопротивляться.

– Нас оглушили, – добавил Веселый Ульф, – а потом мы очнулись связанными на лошадях.

Филимит переговорил с двумя другими вождями и с теми, кто захватил юношей, после чего начались долгие переговоры об объеме выкупа, который Орм должен был заплатить.

– Таков наш обычай, – объяснил Филимит Орму, – что все участвовавшие в битве делят часть выкупа, а захватившие пленников получают двойную долю. Я сказал им, что Черноволосый – твой сын и ты влиятельный человек среди своего народа, но умолчал о том, что юноша еще и внук великого конунга, иначе их аппетиты не имели бы границ.

В конечном итоге они решили отправиться к кораблю на следующий день и договорились о том, что за Веселого Ульфа следует отдать столько серебра, сколько поместится в четыре печенежские островерхие шапки. За Черноволосого же запросили его вес в серебре.

Орм счел, что требуемая сумма чрезмерна, даже за столь важного человека, как его сын. Но, вспомнив свои чувства этим утром, когда он узнал о пленении Черноволосого, решил, что все обернулось лучше, чем он ожидал.

– Хорошо, что он у тебя некрупный, – заметил Филимит, чтобы утешить Орма. – Пришлось бы лезть в свои закрома гораздо глубже, если бы взвешивать нужно было тебя самого. Впрочем, сын стоит гораздо больше любого количества серебра. Вижу, что он дитя Ильвы. Очень жаль, что у меня нет сыновей. Был один, но умер в младенчестве, и теперь у меня только дочери. Мое предводительство унаследуют сыновья Фердиада.

Позже печенеги направились к лагерю, разбитому северянами у порогов, чтобы забрать раненых. Своих же убитых кочевники оставляли там, где те пали, ибо у них не было традиции хоронить погибших, за исключением великих вождей. Однако их расстроило, что северяне забрали тела убитых, лишив печенегов законных трофеев. Поэтому печенеги заявили, что теперь Орм должен будет заплатить им за отнятые головы.

Филимит упрекнул их за это требование, посчитав его необоснованным. Но когда печенеги стали настаивать, он сказал Орму, что не стоит чрезмерно давить на них в этом вопросе, ибо их жажда голов была маниакальной, и переубедить их было невозможно.

Орм неохотно согласился выполнить это требование, хотя почувствовал, что печенеги собираются обобрать его до нитки. Но его судьба была в их руках, и он решил, что в его положении будет неразумно противиться воле кочевников. Он с грустью подсчитал, насколько уменьшатся его запасы серебра после выплаты выкупа за юношей и выдачи положенной доли каждому из его людей. Однако, немного поразмыслив, он нашел выход.

– Я заплачу им за головы моих людей, как ты и советуешь, – сказал он Филимиту, – и дам сумму, которая им точно придется по вкусу. Когда мы доставали мешки со дна реки, то очень торопились, опасаясь нападения превосходящих сил. В спешке мы повредили один из мешков, и большая часть его содержимого рассыпалась в воду. А там были полновесные серебряные монеты. У нас не было времени, чтобы собрать их, так что по меньшей мере треть этих денег все еще лежит на дне реки, и, если твои люди не боятся воды, они смогут наловить там немало богатства.

Орм описал нужное место и объяснил, как его найти по грудам камней, которые образовались на прибрежных скалах, когда воины Орма доставали сокровища из воды. Филимит перевел слова Орма собравшимся, и, прежде чем он закончил, все юноши племени бросились к своим лошадям, чтобы первыми добраться до «серебряной рыбалки».

После решения этих вопросов Филимит предложил всем вместе поужинать и предаться веселью, вспомнив старые добрые времена. Он много говорил о конунге Харальде и своем брате Фердиаде, вспоминал о том, как приезжал к Орму в Гренинг и помогал отцу Вилибальду обращать язычников в христианство после ужина в церкви.

– Но теперь, когда Эринские Мастера исчезли, – сказал он, – в мире не осталось хороших шутов. Ведь у нас не было братьев, а мы – последние из рода Офланов, кто выступал перед монархами со времен короля Конкабара Макнесса. В одиночестве я пытался научить кого-нибудь из молодых печенегов своему ремеслу, но безуспешно. Эти мальчишки ни на что не годятся. В отчаянии я принялся за девочек и попытался научить их танцевать как мастера-шуты, но они оказались слишком глупы, чтобы следовать моим инструкциям, хотя я старался показать им, как нужно делать. Впрочем, они оказались не столь безнадежны, как мальчики этого племени, и одна из них даже смогла выучиться неплохо танцевать на руках и играть на свирели во время танца. Но не более того. Ни ее музыка, ни движения ног так и не достигли желаемого уровня.

Филимит сплюнул перед собой и покачал головой.

– И хотя она была всего лишь новичком в этом деле и никогда не стала бы кем-то бо́льшим, – продолжил он, – девица настолько возгордилась своим воображаемым мастерством, что стала выступать беспрерывно, пока я, наконец, не устал от этого и не сплавил ее в качестве подарка Гзаку[8]. О нем ты, без сомнения, наслышан, ибо он один из трех самых могущественных людей во всем мире. Он повелевает всеми печенегами и пасет свои табуны близ Крыма. Девочка ему понравилась, ибо он довольно простодушен и не много понимает в подобных вещах. В знак благодарности за щедрые дары Гзак отправил ее императору Миклагарда. Видимо, при дворе Миклагарда ощущался острый дефицит в танцовщицах и шутах, раз она удостоилась танцевать перед самим императором и его свитой. За свои выступления она снискала немалую похвалу, но тщеславие свело ее в могилу спустя год. На этом мои беды не закончились: прошлой зимой Гзак прислал гонцов с требованием отправить ему двух новых танцовщиц, не уступающих первой в мастерстве, чтобы заменить усопшую в Миклагарде. Теперь все мое время уходит на их обучение. Меня воротит от корявости этих бестолковых девиц, хоть я и отбирал их лично. Тебе, видевшему наше с братом выступление, и смотреть на них не стоит. Но если ты все же желаешь взглянуть, я не стану препятствовать. Возможно, они смогут развлечь твоих сыновей.

Орм изъявил желание увидеть танцовщиц, и Филимит распорядился, чтобы они приготовились. Его слова вызвали шумное ликование среди собравшихся.

– Все племя гордится ими, – печально произнес Филимит, – матери каждое утро омывают их кожу сладким молоком для чистоты. Но, увы, как бы я ни старался, им никогда не научиться танцевать как следует.

Землю перед вождями укрыли коврами, а по краям зажгли факелы. Под гул толпы появились танцовщицы. Они были стройны и выглядели примерно лет на четырнадцать. На их черных волосах виднелись красные шапочки, а нити зеленого бисера обвивались вокруг их грудей, одеты же девушки были в шаровары желтого шелка из страны серов[9], схваченные у лодыжек.

– Я уже и позабыл, когда последний раз любовался танцовщицами, – промолвил Орм. – Кажется, со времен службы у владыки Альманзора. Но должен признать, редко когда мне доводилось лицезреть более захватывающее представление, чем это.

– Не стоит оценивать их лишь по внешнему виду, важно, как они исполняют танец, – заметил Филимит. – Хотя, признаюсь, эскизы костюмов принадлежат мне, и, пожалуй, они заслуживают одобрения.

Вслед за танцовщицами появились два мальчика-сверстника, они присели на корточки и заиграли на дудочках. Как только зазвучала музыка, девушки запрыгали в свете факелов по кругу в такт звукам, то совершая резкие скачки, то важно выступая, то отскакивая назад, то вращаясь на одной ноге, так что все, кроме Филимита, сидели, завороженно следя за ними. Когда танцовщицы закончили, поток ликования обрушился на них. Заметив, что чужеземцам также понравился их танец, девушки смущенно улыбнулись, а после украдкой взглянули на Филимита. Тот равнодушно кивнул им и обратился к Орму.

– Я не могу раскрыть свои истинные чувства, – признался он, – потому что это глубоко ранит не только их, но и весь наш народ. Сегодня, в присутствии иноземцев, они продемонстрировали все свои лучшие качества. Музыканты, однако, вызывают у меня больше печали, чем танцовщицы, хотя они хазарские рабы, которым позволено много тренироваться, а хазар принято считать виртуозами игры на свирели. Но, как видишь, все это не более чем пустые слова.

Девушки возобновили свой танец, но вскоре Филимит сердито зарычал на них, и они прекратили.

– Я рад, что мой брат Фердиад избежал этого зрелища, – обратился он к Орму. – У него был более чуткий слух, чем у меня.

Старик что-то сказал музыкантам, и один из них подошел и протянул ему свою флейту.

И, словно по волшебству, звуки свирели преобразились, когда Филимит сам начал играть на ней. Казалось, он извлекает из нее радость и восторг, шутки и смех, красоту женщин и отблеск клинков, рассвет над морем и дыхание ветра над весенними лугами. Черноволосый и Веселый Ульф покачивались в такт музыке, словно не могли усидеть на месте. Вожди, расположившиеся по обе стороны от Филимита, блаженно кивали, погружаясь в дрему. Печенеги ритмично хлопали в ладоши и притоптывали ногами: одни смеялись, другие плакали. Танцовщицы легко кружились, словно превратившись в пух под звуки свирели Филимита.

Наконец он оторвал флейту от губ и довольно покачал своей большеухой головой.

– Недурно получилось, – заключил он.

– Уверен, – ответил Орм, – что в мире нет мастера, сравнимого с тобой. Неудивительно, что эти люди боготворят тебя с тех пор, как ты пришел к ним. Но невозможно понять, как ты извлекаешь такие звуки из простой трубки.

– Это зависит от чистоты дерева, из которого сделана флейта, и от правильности ее изготовления, – объяснил Филимит. – И эта чистота раскрывается только тогда, когда на ней играет тот, у кого в душе такая же чистота, а также достаточно терпения, чтобы постичь секреты инструмента. Но душа играющего не должна быть деревянной.

Писарь Фасти подбежал и, упав на колени перед Филимитом, попросил отдать ему эту флейту. По его щекам текли слезы.

– Зачем она тебе? – спросил старец. – Ты умеешь играть на ней?

– Нет, – ответил писарь. – Я служу сборщиком податей. Но я научусь. Я хочу остаться с тобой и играть на этой дудочке.

Филимит протянул ему флейту. Тот поднес ее к губам и подул. Получился лишь тонкий писк, и печенеги разразились хохотом, наблюдая за его безуспешными попытками. Но он продолжал дуть, бледный и сосредоточенный, а Филимит внимательно следил за ним.

– Что ты видишь? – спросил Филимит.

Писарь вернул флейту, рыдая:

– Я вижу только дудочку, на которой ты играл.

Филимит кивнул.

– Ты можешь остаться, – сказал он. – Я научу тебя. Когда я закончу тренировки с девушками, я займусь тобой и сделаю из тебя музыканта, достойного играть перед самим императором. Можешь оставить дудку себе.

Так закончился вечер, а на следующее утро Филимит вместе с гостями отправился к кораблю в сопровождении множества печенегов. Перед прощанием Филимит одарил всех. Каждому он вручил нож с золотой гравировкой на рукояти и искусно сделанными серебряными ножнами, а для Ильвы передал кусок шелка из страны серов. Ульф и Черноволосый поблагодарили его за подарки, а Орм опечалился, что у него нет ничего, чтобы подарить Филимиту в знак дружбы.

– Не многое приносит мне радость, – сказал Филимит, – и золото с серебром не в их числе. Неважно, что тебе нечего мне дать, мне не нужны дары, чтобы удостовериться в твоей дружбе. Хотя, раз уж ты заговорил об этом, есть одна вещь, которую я не прочь получить, если ты когда-нибудь сможешь мне ее передать. Твои большие охотничьи собаки еще живы?

Орм ответил, что они живы и здоровы, и их было четырнадцать, когда он уезжал. Филимит сказал на это:

– Черноволосый, скоро ты станешь настоящим воином и отправишься в свой собственный длительный поход, несмотря на юный возраст. Может случиться, что ты поедешь в Киев или, возможно, в Миклагард. И если это произойдет, возьми с собой двух-трех собак для меня в подарок. Это будет знак дружбы, которой я действительно буду дорожить, и мне не приходит в голову ничего, что могло бы доставить мне больше радости, потому что эти собаки родом из Эрина, откуда и я.

Черноволосый дал обещание исполнить эту просьбу, если когда-либо окажется в землях Востока. После этого они покинули расположение лагеря. Писарь Фасти лишь безучастно кивнул им вслед, так как его ум был занят другим: он сидел среди порабощенных хазар, увлеченно оттачивая мастерство игры на свирели. Черноволосый и Ульф не отказались бы задержаться у печенегов подольше, чтобы полюбоваться танцовщицами и разделить с ними другие развлечения, однако Орм торопился вернуться к своему кораблю и товарищам, поскольку, по его словам, без своего верного меча он чувствовал себя уязвимым и обычным человеком.

Когда они приблизились к реке, печенеги остановились на безопасном расстоянии от берега, чтобы избежать возможного конфликта с людьми Орма. Однако ни те, кто захватил Черноволосого и Ульфа в плен, ни остальные печенеги не собирались отпускать пленников без полного выкупа. Поэтому Орм в одиночку направился к своему кораблю. Увидев своего предводителя, команда радостно приветствовала его и немедленно спустила на воду шлюпку. Токи передал Орму его меч и с нетерпением спросил, как прошли переговоры. Орм рассказал о встрече с Филимитом и о том, как они договорились об условиях выкупа за Черноволосого и Ульфа.

Токи рассмеялся от радости.

– Нам тоже грех жаловаться на судьбу, – сказал он. – И тебе не потребуется тратить серебро на освобождение наших парней. У нас на борту девять связанных печенегов, которые станут более чем достойным выкупом за двоих наших воинов.

Он пояснил, что Споф, Длинный Стафф и многие другие члены команды не могли забыть о серебре, упавшем в реку.

– Они просили и умоляли меня, пока я наконец не согласился. Споф с двадцатью нашими воинами отправился вдоль правого берега, где не было риска нападения. На полпути между двумя порогами они переправились на мелководье и под покровом сумерек незаметно подкрались к месту, где лежало сокровище. Там они услышали радостные крики, увидели пасущихся коней и обнаружили печенегов, пытающихся выловить серебро из воды. Мы без труда захватили их всех, так как они были безоружны, и схватили их, прежде чем они успели выбраться из воды, вместе со всем серебром, которое им удалось добыть. Мы как раз обсуждали, стоит ли отпустить одного из пленников, чтобы отправить его к соплеменникам и потребовать освобождения тебя и наших парней.

Орм согласился, что это действительно хорошая новость, хотя и сомневался, что печенеги будут так же рады. Он на мгновение задумался.

– Я не стану требовать выкуп за этих пленников, – сказал он. – Но никто из нашей команды не пострадает от этого – только я. Однако мы отпустим их только после того, как печенеги освободят наших парней.

– Ты великий вождь, – сказал Токи, – и вправе поступать так, как считаешь нужным. Но в данном случае ты проявляешь щедрость к тем, кто этого не заслуживает, ведь они первыми напали на нас.

– Ты не знаешь Филимита, – ответил Орм. – Он заслуживает благородного отношения. Мы уладим это дело так, как я решил.

Они с Токи взяли мешок с серебром и донесли его до места, где ждали печенеги. Увидев содержимое мешка, те радостно засуетились, примеряя свои шапки, чтобы выбрать самую большую. У Филимита это вызвало гнев, и он, сняв свою шапку, приказал ею измерять серебро. Никто не осмелился возразить.

Затем они послали людей на поиски подходящей длинной палки среди валявшихся там обломков дерева. Те быстро вернулись с подходящим шестом. Шест положили на камень и выровняли так, чтобы с каждого конца он весил одинаково. Затем Черноволосый сел на один конец шеста, а на другой печенеги положили сумку для сельди, в которую Токи начал высыпать серебро из мешка. Он сыпал до тех пор, пока сторона Черноволосого не оторвалась от земли. Все печенеги, по словам старого шута, согласились с тем, что это дело было улажено способом, достойным предводителя. Ведь, говорили они, если бы Черноволосый снял с себя всю одежду перед взвешиванием, Орм сэкономил бы немало серебра и никто не упрекнул бы его в нечестности. Когда взвешивание завершилось, Токи с оставшимся серебром вернулся на корабль, а Орм обратился к Филимиту:

– Мне сопутствовала удача с тех пор, как начался этот поход, и немалая часть ее заключалась в том, что я встретил тебя. Когда мы покидали твой лагерь, ты одарил нас в знак дружбы, и теперь у меня есть ответный подарок для тебя. Видишь этих людей?

Токи освободил пленников, и Филимит со своими людьми уставились на них в изумлении.

– Это те, кто отправился на реку за серебром, – пояснил Орм. – Мои люди пошли туда с той же целью и захватили их там. Однако я возвращаю их тебе безо всякого выкупа, хотя многие, несомненно, сочтут это глупым поступком. Но у меня нет желания торговаться с тобой, Филимит.

– Ты достоин удачи, которая тебе сопутствует, – ответил Филимит.

– Тем не менее я обязательно привезу тебе огромных собак, – пообещал Черноволосый, – в следующий раз, когда буду проходить этим путем. И это произойдет скоро, поскольку после взвешивания серебра я чувствую себя настоящим мужчиной.

– Позаботьтесь о том, чтобы к нашему приезду были готовы танцовщицы, выкупанные в молоке, – добавил Веселый Ульф, – и чтобы они были не менее прекрасны, чем те, которых мы видели в этот раз!

Филимит в замешательстве почесал за ухом.

– И это все, на что, по-вашему, я гожусь? – спросил он. – Готовить вам танцовщиц к вашему возвращению? Да я выберу самых уродливых, каких только смогу найти, и прослежу, чтобы их обтирали конским навозом, чтобы у вас, глупых юнцов, и мысли не возникло украсть их у старого Филимита после всех трудов, что я вложил в их обучение!

Так Орм, Ульф и Черноволосый распрощались с магистром шутов и его печенегами и вернулись на корабль. Вскоре якорь был поднят, и люди Орма начали свой путь домой. Их раненые чувствовали себя намного лучше, и даже Олаф Летняя Пташка, пострадавший сильнее всех, был в хорошем настроении. Гребцы охотно налегли на весла, понимая, что им предстоит долгий путь против течения. Семеро сыновей Сони были веселее всех, несмотря на то, что на борту находились тела их двух погибших братьев, которых они намеревались похоронить на первой же стоянке вместе с другими умершими.

Токи размышлял о том, что это было необычное путешествие: они прошли долгий путь и заполучили великое сокровище, а Красная Скула (меч) до сих пор не покидала ножен. Однако он предполагал, что на обратном пути забот будет больше из-за такого количества золота на борту. Радостные Ульф и Черноволосый сидели на палубе и с энтузиазмом рассказывали остальным о своих приключениях в плену у печенегов. И только Орм был единственным на корабле, кто сидел в глубокой задумчивости.

– Сожалеешь, что отпустил тех пленников без выкупа? – спросил Токи.

– Нет, – ответил Орм. – Меня гнетет мысль, что моя удача была слишком велика, и теперь меня начинает терзать предчувствие, что дома может быть не все в порядке. Было бы хорошо узнать, как там обстоят дела.

Глава девятая. Путешествие домой. Олаф Летняя Пташка клянется стать христианином

Они предали земле своих усопших в уединенном месте, оградив их от нежелательного беспокойства, и продолжили свое плавание вверх по широкой реке, не встречая серьезных трудностей, с благоприятным ветром в парусах. Состояние Олафа Летней Пташки вызывало опасения, он отказывался от еды, а его рана затягивалась крайне медленно, что породило разговоры среди команды о необходимости зайти в Киев, чтобы опытные врачеватели могли оказать ему помощь. Однако сам Олаф категорически возражал, разделяя общее стремление Орма и остальных поскорее вернуться домой. Миновав Киев, судно не встретило протестов со стороны команды, поскольку все чувствовали себя людьми состоятельными и опасались подвергать свое серебро риску в чужих краях.

Когда они достигли Бобровой Реки и гребля стала требовать больших усилий, Черноволосый, наравне со всеми, взялся за весло, объявив, что теперь к нему следует относиться как к полноправному мужчине. Работа была для него изнурительной, но, несмотря на содранную кожу с ладоней, он не отпускал весла, пока не подошла его смена отдыхать. За это он удостоился похвалы от самого Спофа, чье одобрение можно было услышать крайне редко.

В поселении у волока их ждали многочисленные быки, согласно предварительной договоренности, что обещало значительно облегчить перетаскивание корабля по суше. Там же, неподалеку, они разбили свой прежний лагерь на три дня и отправили гонцов в деревню с просьбой к мудрым старым женщинам прийти и осмотреть рану Олафа, состояние которого ухудшилось из-за тряски во время волока. Старухи откликнулись на просьбу, осмотрели рану, вскрыли ее и влили туда настойку из толченых муравьев и древесных червей, что заставило Олафа издать громкий крик боли. По уверениям старух, это был хороший признак, поскольку чем сильнее крик, тем эффективнее лекарство. Затем они смазали рану мазью из бобрового жира и дали Олафу выпить горький напиток, призванный придать ему сил.

После своих манипуляций знахарки вернулись в деревню, откуда вскоре прибыли с большими охапками свежего сена и двумя пышногрудыми юными девами. Старухи раздели Олафа, обмыли его березовым соком и уложили в сено на медвежью шкуру, окружив его девушками, по одной с каждой стороны, чтобы согреть его их теплом. Затем ему снова дали выпить горькое питье и укрыли вместе с девицами воловьими шкурами. Практически мгновенно Олаф погрузился в крепкий сон, который продолжался в тепле день и две ночи. Проснувшись, девушки тотчас закричали, возвестив о возвращении к нему здоровья. Старухам щедро заплатили за лечение, девушек также хорошо вознаградили, хотя те категорически отказались повторить подобное лечение для кого-либо еще.

После этого Олаф Летняя Пташка стал быстро выздоравливать. К тому времени, когда они достигли города половцев, его рана зажила, и он снова мог есть и пить вволю, не уступая по аппетиту самым крепким воинам. В городе вожди посетили Фасти и рассказали ему о случившемся с его писарем, однако эта новость не вызвала у него особого беспокойства.

Люди Орма чувствовали себя в этом городе как дома. Они провели там три дня, предаваясь пьянству и любовным утехам, к выгоде и удовольствию местных жителей. С наступлением листопада они возобновили неспешную греблю вниз по Двине и вышли к морю с первыми ночными заморозками.

Однажды утром, неподалеку от острова Эзель, их атаковали эстонские пираты на четырех малых кораблях, полных воинов. Споф первым засек приближение из тумана и незамедлительно скомандовал грести изо всех сил. Когда пиратские суда, по два с каждого борта, сблизились и приготовились к абордажу, Споф умело сманеврировал, протаранив один из кораблей. Команда поврежденного судна была вынуждена в спешке плыть к берегу, так как их корабль быстро погружался в воду.

С другого пиратского судна забросили абордажные крюки, зацепив корабль Орма. В тот же миг семеро братьев, сыновей Сони, без щитов ринулись на палубу вражеского корабля. С громкими боевыми кличами они принялись рубить всех вокруг мечами и топорами с такой невероятной яростью, что практически самостоятельно избавили судно от его пиратской команды.

При виде произошедшего уцелевшие корсары решили, что столкнулись с безумными воинами, и поспешно ретировались.

Сыновья Сони были щедро вознаграждены похвалами за их отвагу, однако некоторые с кислой миной перебирались обратно на корабль, ругая своего почтенного родителя. Один лишился двух пальцев, у другого щеку пронзило копьем, третьему раздробило нос – никто не избежал увечий. Наиболее пострадавшие громче всех сетовали на отца, ведь, поверив его предсказанию, они бросились в бой, полагая, что им ничего не грозит. Другие возражали, напоминая, что старик обещал лишь, что семеро вернутся домой живыми, но ни слова не сказал про отсутствие царапин. Когда казалось, что братья вот-вот сцепятся в драке, Орм и Токи успокоили их разумными речами, и команда продолжила плавание без приключений.

Погода благоприятствовала им от Эзеля до самого устья реки, и они проделали путь под парусом. За это время Орм разделил серебро между всеми участниками, включая плату за службу и долю от добычи. Каждый получил больше, чем ожидал, и остался доволен.

Однажды на заре, когда Токи стоял за штурвалом, а остальные еще покоились, Орм присел рядом с ним. По выражению его лица было ясно, что его что-то тревожит.

– Многие на твоем месте были бы счастливы, – заметил Токи. – Все прошло как нельзя лучше, ты добыл огромное богатство, и скоро мы вернемся домой.

– Что-то гложет меня, хотя я и не могу понять что, – ответил Орм. – Возможно, это золото давит на меня.

– Как золото может тебя тяготить? – удивился Токи. – Ты теперь богат как конунг, а конунги не унывают от избытка сокровищ.

– Его слишком много, – мрачно произнес Орм. – Ты и Олаф получите свои законные доли, но даже после этого у меня останется непомерно много. Я обманул своих людей, сказав, что в шкатулках лишь женские украшения. И эта ложь может обернуться большой бедой.

– Не стоит беспокоиться раньше времени, – сказал Токи. – Никто не знает, что на самом деле в этих сундуках. А вдруг там одно серебро? Ты поступил мудро, сказав, что там женские безделушки. Я бы сделал так же, будь на твоем месте, ведь даже самые достойные теряют рассудок, зная о близости золота.

– Клянусь перед Богом, – произнес Орм, – что сейчас открою один из сундуков, и если там золото, я разделю его между всеми. Тогда у нас останется три сундука, один из которых будет твоим, один достанется Олафу, а один мне. Теперь, сказав это, я чувствую себя лучше.

– Ты вправе поступать, как считаешь нужным, – ответил Токи. – Что до меня, то мне больше не придется торговать шкурами.

Орм притащил одну из шкатулок, поставил на палубу и сорвал красные шнуры с имперской печатью. Шкатулка была надежно заперта, но Орм вонзил свой кинжал и нож Токи в щель под крышку и надавил всем весом, пока замок не сломался. Затем он откинул крышку, и они с Токи в изумлении замерли, глядя на содержимое шкатулки.

Токи благоговеино произнес:

Даже Фафнир[10]Во время оноНе бывалВ гнезде прелестней.Орм хранил молчание, что было непривычно, ведь обычно в ответ на висы Токи он тут же импровизировал свои, не уступающие, а порой и превосходящие по мастерству. Солнце уже взошло, и его свет озарил сундук, полный золота, чье сияние не померкло даже под воздействием речной воды. Большая часть содержимого состояла из монет всевозможных форм и калибров, плотно набитых в ларец. Но среди этого монетного изобилия можно было заметить изысканные ювелирные изделия: кольца разных размеров, цепи, колье, пряжки, запястья и другие подобные вещи, отличающиеся превосходным исполнением. «Словно аппетитные ломтики свинины в наваристом гороховом супе!» – подумал Токи.

– Эти безделицы непременно порадуют наших женщин, когда мы доставим их домой, – произнес он. – Если только они не потеряют голову от счастья, увидев их.

– Разделить это все поровну будет непросто, – заметил Орм.

Люди уже просыпались, и Орм объявил им, что один из ларцов с женскими украшениями будет поделен между всеми и что его содержимое оказалось даже лучше, чем он предполагал.

Распределение золота заняло весь день. Каждый получил по восемьдесят шесть монет разного достоинства. Такая же сумма была отложена для погибших, чтобы впоследствии передать ее их наследникам. Споф получил долю кормчего, увеличенную вчетверо. Раздел украшений оказался более сложной задачей, и зачастую приходилось рубить кольца и браслеты на части, чтобы никто не оказался в убытке. Впрочем, нередко люди заключали между собой сделки, обменивая несколько монет на понравившееся украшение целиком. Пару раз вспыхивали споры, но Орм велел им отложить выяснение отношений до высадки на берег, где они смогут разрешить их поединком. Некоторые из воинов никогда прежде не видели золотых монет, и когда Споф объяснил им, сколько серебра можно получить за один золотой, они застывали, уставившись в палубу, и, схватившись за голову, не могли осознать внезапно свалившееся на них богатство.

Когда дележ был окончен и ларец опустел, многие воины принялись за работу с иголкой и ниткой, чтобы увеличить объем карманов своих поясов. Другие принялись натирать золото до блеска. На корабле царила атмосфера ликования. Члены экипажа обсуждали свою удачу и будущее успешное возвращение домой, предвкушая предстоящее застолье.

Они достигли устья реки, вошли в нее и поднялись на веслах до владений фермера, известного Орму. Там корабль вытащили на берег, с хрустом ломая подмерзший за ночь лед, спрятали его и отправились нанимать лошадей. Часть людей отправилась по домам, но большинство осталось.

Споф был в замешательстве. По его мнению, лучшим решением было бы остаться зимовать у фермера, о котором ходили слухи, что он добрый человек, а весной найти корабль, отправляющийся в Готланд.

– Но для меня это будет бессонная зима, – добавил он, мрачно качая головой. – Потому что разве этот фермер настолько добр, что не убьет меня во сне, узнав, что у меня спрятано в поясе? Кроме того, остальные люди не прочь убивать выходцев из Готланда без лишних вопросов из-за богатства, которое, как они считают, у нас есть.

– Тебе стоит пойти со мной, – предложил Орм, – и погостить у меня этой зимой. Ты заслужил это. А весной ты вернешься сюда и сядешь на корабль до дома.

Споф поблагодарил Орма за предложение и с радостью его принял.

Все направились к дому, и было сложно сказать, кто сильнее желает поскорее добраться до Гренинга, Орм или Олаф Летняя Пташка.

На развилке дорог, одна из которых вела к дому Сони, семеро братьев остановились и принялись задумчиво чесать затылки. Орм спросил, что их беспокоит.

– Сейчас нам сопутствует удача, – ответили они, – большая, чем у других людей. Ведь мы богаты и уверены в том, что не умрем, пока не вернемся домой. Но как только мы снова увидим отца, его чары рассеются, и мы можем умереть в любой момент, как обычные смертные. До ухода из дома мы не боялись смерти, но теперь, когда у нас столько золота, все изменилось.

– Тогда вам следует пойти со мной, – предложил Орм, – и присоединиться ко мне на празднике в честь возвращения. Вы славные парни, и я найду вам место в доме до весны. А после этого вы сможете отправиться на поиски новых приключений, если захотите, и жить столько, сколько пожелаете.

Сыновья Сони с радостью приняли предложение и решили, что нескоро вновь навестят своего отца. Они решили, что лучше всего будет снова отправиться в Гардарику.

– Если таково ваше желание, – вмешался Черноволосый, – то отправляйтесь туда со мной, в качестве моих людей. Мы с Ульфом скоро собираемся туда.

– Ты слишком молод, чтобы разговаривать как вождь, – перебил его Орм. – Тебе стоит немного подождать.

По мере приближения к Гренингу нетерпение Орма усиливалось, и они с Олафом помчались вперед, оставив остальных позади. Первым, что они увидели, были люди, чинившие большие ворота. А затем они увидели сожженную церковь. Орма охватил ужас, и ему стоило огромных усилий заставить себя двигаться дальше, к дому. Люди, возившиеся с воротами, заметили его и радостно закричали, а из дома выбежала Ильва. Орм обрадовался, что с ней все в порядке.

– Хорошо, что ты вернулся, – сказала она. – Но было бы лучше, если бы ты вернулся пять дней назад.

– Что случилось в нашем доме? – спросил Орм.

– Четыре дня назад на нас напали разбойники ночью, – ответила Ильва. – Харальд ранен, Рапп убит, и вместе с ним еще трое. Они похитили Людмилу, ожерелье и еще много чего, а также забрали троих из моих служанок. Отца Вилибальда ударили по голове, и он при смерти. Мне удалось убежать с малышами, Оддни и Асой, и весь следующий день мы прятались в лесу. Я думаю, что это были смоландцы. Они увели скот, но собаки бросились за ними и вернули четырнадцать голов. Аса считает, что все могло быть гораздо хуже, и я тоже так думаю, особенно теперь, когда ты вернулся домой невредимым.

– И без того все плохо, – заключил Орм. – Рапп убит, Людмила похищена, священник тяжело ранен.

– И ожерелье… – добавила Ильва.

– Не стоит печалиться о нем, – сказал Орм. – У тебя будут любые украшения, какие только пожелаешь. Хорошо, что со мной еще много людей, ведь этот налет не останется без ответа.

– Ты прав, Орм, – подтвердил Олаф Летняя Пташка. – Они ответят за все. Кто-нибудь знает, откуда пришли разбойники?

– Никто ничего не знает, – ответила Ильва. – Харальда ранили в самом начале битвы, он сумел добраться до бани и остался там. Только отец Вилибальд может что-то знать, если сможет выздороветь и заговорить. Самое странное, что они подожгли только церковь. Отец Вилибальд был там, когда его ударили. Они забрали все, до чего смогли дотянуться, и по их голосам мы поняли, что это смоландцы. Их было очень много. Своих мертвых они забрали с собой. Пятерых убил Рапп со своими людьми, когда они сражались у ворот. Это все, что я знаю.

К этому моменту к дому подошли люди Орма, и Ильва радостно засмеялась, увидев Черноволосого живым и здоровым. Первым делом Орм отправил гонцов к соседям, чтобы попросить у них еды, потому что в амбаре после налета почти ничего не осталось, а в пивоварне было пусто. Затем он занялся ранеными. Харальд получил удар копьем в грудь и удар топором в плечо, но был полон оптимизма. Он заверил всех, что скоро поправится, и сказал, что больше всего хочет услышать рассказы Веселого Ульфа и Черноволосого об их приключениях.

Аса сидела возле священника и ухаживала за ним, как за сыном. Голова старика была перевязана бинтами, а сам он находился в полусознательном состоянии. Увидев Орма, он просветлел лицом и слабым голосом произнес: «Добро пожаловать домой!» – после чего снова потерял сознание. Аса рассказала, что он часто что-то бормочет, но никто не может разобрать, что он говорит.

Присутствие Орма значительно воодушевило ее, и не теряя времени она принялась отчитывать сына за несвоевременное возвращение, которое позволило случиться этому бедствию. Однако, узнав о сокровищах Ари, принесенных Ормом, ее гнев утих, и она решила, что это было обычное нападение – ничем не хуже тех, что она помнила из своей юности. Что касается похищения Людмилы, то Аса утверждала, что предвидела это из-за несчастливого имени девушки. Она верила, что Вилибальд поправится. Несмотря на его состояние, близкое к смерти, иногда он понимал ее слова, что было хорошим знаком. Ее больше всего беспокоили пустой амбар и угнанный скот.

Токи, Споф и Черноволосый вместе с другими людьми отправились по следам разбойников, чтобы узнать их направление. Сыновья Сони заверили их, что следы легко читаются из-за отсутствия дождей после нападения. После их ухода Орм тщательно допросил выживших из поселения Раппа, надеясь выяснить больше о нападавших. Однако они не смогли добавить ничего существенного к тому, что он уже узнал от Ильвы.

Выжившие рассказали, что накануне налета был праздник, который священник называл Днем всех святых. Старик произнес длинную проповедь, а вечером все изрядно выпили в честь святых. Затем все заснули крепким сном до рассвета, когда и произошло нападение. Собаки подняли лай, и почти сразу же разбойники начали таранить ворота бревнами, вскоре проломив их.

Рапп и Харальд первыми вступили в бой с незваными гостями, а вскоре к ним присоединились и остальные. Они сделали все, что могли, и большинству женщин удалось бежать с детьми через задний двор к реке, а затем в лес. Но разбойников было намного больше, поэтому им не удалось долго удерживать ворота. Священник, из-за возраста плохо слышавший, проснулся не сразу, несмотря на шум, и когда он, наконец, вышел, Рапп был уже мертв, а разбойники хозяйничали повсюду. Отец Вилибальд заметил, что они собираются поджечь церковь, закричал и побежал туда, поэтому некому было вовремя спустить собак.

Это было все, что они знали, ведь, увидев бездыханные тела Раппа и других, поняли, что нападавших слишком много, и предпочли бегство. Позже, когда разбойники ушли, люди спустили собак, так как нападавшие не смели приблизиться к ним. Собаки сразу же бросились по следам бандитов и через день вернулись с частью скота.

Орм выслушал все это с мрачным видом и пришел к выводу, что все обернулось крайне неудачно, но не было смысла винить кого-либо за то, что уже нельзя исправить. Он не стал осуждать тех, кто спас свои жизни после гибели Раппа и ранения Харальда.

Орм не знал, что его больше огорчает: смерть Раппа или судьба Людмилы, но чем больше он размышлял обо всем происшедшем, тем сильнее кипел в нем гнев, и он решил немедленно разделаться с этой бандой разбойников. Он предполагал, что это, скорее всего, люди из Веренда, хотя между Верендом и Геинге заключен мир и у него там не было врагов.

На следующий день отец Вилибальд снова пришел в сознание, хотя и был очень слаб, и сообщил важную новость.

Он рассказал, что, когда выбежал из дома, разбойники уже взломали ворота, и первое, что он увидел, – это языки пламени, охватившие солому, которой разбойники обложили церковь и подожгли. Подбежав к горящей постройке, он закричал, чтобы они оставили в покое церковь Господню.

– Затем, – продолжал он, – человек с черной бородой устремился ко мне. Он смеялся и громко кричал: «Церковь сгорит, ибо я отрекся от Господа! Это был мой третий грех! И больше нет греха на мне!» Таковы были его слова. Затем он снова засмеялся, и я узнал его. Это был Рейнальд, священник, который жил здесь когда-то, а потом предал себя в руки смоландцев на Тинге. Это точно был он, и никто другой. Мы уже слышали, что он продал душу дьяволу, помнишь? Я проклял его и побежал к разгорающейся соломе, но кто-то ударил меня, и я потерял сознание.

Все, кто услышал это, громко ахнули от изумления. Отец Вилибальд закрыл глаза и кивнул.

– Это правда, – продолжил он. – Тот, кто был служителем Господа, сжег мою церковь.

Аса и Ильва громко заплакали, потому что им казалось немыслимым, чтобы священник окончательно перешел на службу к дьяволу.

Олаф Летняя Пташка сжал зубы и медленно вытащил меч из ножен. Перевернув его, он упер рукоять в пол и скрестил ладони на острие.

– Ныне клянусь я, – произнес он, – что не сяду за стол, не лягу в постель и не разделю радости и веселья ни с кем, пока меч мой не вонзится в тело человека по имени Рейнальд, который был служителем Бога и похитил Людмилу, дочь Орма. И если Христос поможет мне вновь обрести ее, я буду следовать за Ним до конца дней своих.

Глава десятая. Они разбираются с безумным магистром

Весть о нападении на Гренинг и триумфальном возвращении Орма быстро облетела округу, и к его дому потянулись соседи, приведшие с собой людей и лошадей – все горели желанием помочь ему отомстить. Они жаловались, что подобные возможности в наши дни выпадают крайне редко, и с нетерпением ждали развития событий. Христиане утверждали, что имеют полное право участвовать в походе возмездия, учитывая надругательство разбойников над священником и их храмом. Орм радушно принимал добровольцев, сообщив, что ждет лишь возвращения Токи с отрядом, преследовавшим бандитов.

На третий день к вечеру дружина Токи вернулась. Они долго шли по следам разбойников на север и восток, и радостной вестью было то, что с собой они привели Торгун, вдову Раппа, которую нашли едва живой от голода в глухом лесу. Ей удалось сбежать от разбойников, и она брела между деревьями, пока хватало сил. Воины Токи несли ее по очереди, и трое даже успели предложить ей руку и сердце, что заметно ее оживило, но, как они с грустью констатировали, никто из них не мог сравниться с Раппом в ее глазах.

Торгун сообщила им важные сведения. Отец Вилибальд оказался прав: человек, известный им как магистр, теперь предводительствовал в банде. По дороге в лагерь разбойников он узнал Торгун и заявил, что отрекся от Бога и теперь волен творить, что захочет. Рейнальд сжег церковь, чтобы изгнать Бога из этих земель, так как теперь на много дней пути вокруг не осталось ни одного Божьего дома.

Его шайка, по словам Торгун, состояла из отъявленных негодяев, преступников и всякого сброда. Некоторые прибыли из Западного Готланда и Ньюдунга, найдя у него убежище и промышляя разбоем. Они были бесстрашны, их было много, а магистр обладал над ними огромной властью.

О Людмиле вдова знала немного, лишь то, что та держалась довольно стойко и грозила магистру и его головорезам скорой и неизбежной расплатой. Когда разбойники везли пленниц в свое логово, их настигли псы Орма. Искусав нескольких бандитов, одного – насмерть, собаки отбили часть скота и увели его обратно, что привело похитителей в ярость. Воспользовавшись переполохом, Торгун и Людмила попытались бежать, но их снова поймали.

В конечном итоге они добрались до разбойничьей деревни, расположенной на северной оконечности большого озера, которое оставалось по правую руку в конце их путешествия. Разбойники называли свою деревню Пристби[11]. Там Торгун была отдана на попечение Саксульфу, здоровенному и злобному детине с отвратительным характером. Он связал пленницу и швырнул на звериные шкуры в своей лачуге. Ночью, будучи в нетрезвом виде, он явился к ней, освободил от пут, но не предложил ни еды, ни питья. Торгун уже смирилась с потерей мужа, однако ее переполняло негодование от перспективы разделить ложе с таким человеком.

Дождавшись, когда Саксульф крепко заснет, она тихонько высвободилась из-под шкур. В поисках орудия для защиты она наткнулась на кухонную скалку. Ощутив, как она рассказывала, божественную силу, усиленную ненавистью и жаждой возмездия за смерть Раппа, Торгун нанесла Саксульфу сокрушительный удар скалкой по голове. Тот даже не издал стона, лишь слегка дернул ногами. Выбравшись из хижины, она скрылась в ночной темноте, покинув деревню незамеченной. Преследуемая страхом, Торгун брела целый день, а затем и еще один, следуя по тропам, по которым ее привели сюда. Она была голодна, лишь собирала немного клюквы по пути. В конце концов она упала от изнеможения, не в силах двигаться дальше, смиренно ожидая гибели от диких зверей. К счастью, Черноволосый и его люди нашли и накормили ее. Домой Торгун доставили на плечах мужчин.

Так Орм и его дружина узнали ценную информацию о местонахождении разбойничьего логова. Эксперты по местности предположили, что большое озеро, упомянутое Торгун, именуется Аснен. Двое воинов из команды Олафа Летней Пташки заявили, что знакомы с этой дикой местностью и знают, как туда добраться. Они предложили провести отряд Орма к разбойничьей деревне. Было решено совершить обходной маневр, повернув на запад после первого дня пути, чтобы атаковать разбойников с неожиданной стороны. Все согласились с этим планом, поскольку это позволяло прижать бандитов к озеру. Орм произвел подсчет воинов, и их оказалось сто двенадцать. Выступление было назначено на следующий день.

Беспокоясь о сохранности золота, Орм поздно вечером, когда все спали, вместе с Токи, Олафом и Черноволосым спрятал сундуки в укромном месте в лесу, вдали от дорог и тропинок, где их никто не мог обнаружить. Огромный запас серебра он решил не трогать, полагая, что он в безопасности в сундуках Ильвы, несмотря на то что охрану дома составляло всего несколько человек.

На следующее утро, еще до рассвета, все были готовы к выступлению. Но произошла небольшая задержка, так как Орм хотел взять с собой собак, которых нужно было познакомить со всеми участниками похода, чтобы избежать случайных укусов. Псы внимательно обнюхали каждого по два-три раза, быстро запоминая лица. Однако некоторых воинов животные восприняли с подозрением, злобно рыча на них и показывая нежелание признавать их «своими». Это вызвало всеобщее оживление, так как те, кому не удалось завоевать доверие собак, возмущались, утверждая, что пахнут не хуже остальных.

Наконец все было готово, и отряд двинулся в путь, собаки шли на поводке у тех, кого хорошо знали.

Они шли по следам разбойников, продвигаясь вглубь территории целый день, пока не достигли места, где была найдена Торгун. Там они остановились на ночлег. На следующее утро они свернули налево, доверившись двум проводникам из людей Олафа, хорошо знавшим местность. Три дня Орм и его воины пробирались по дикой местности, преодолевая болота, густые леса и крутые холмы, не встречая ни людей, ни поселений. Собаки четко знали свою цель, игнорируя запахи диких зверей. Их преимуществом было то, что они не издавали ни звука во время охоты на человека, пока их не спускали с поводка.

К полудню четвертого дня пути они достигли развилки двух троп. Здесь они сделали привал. Проводники сообщили, что озеро находится прямо по курсу, а разбойничья деревня расположена между ними и озером. Путь был нелегким, и Орм с Олафом решили, что нужно атаковать немедленно, так как припасы подходили к концу, а им обоим не терпелось поскорее завершить начатое. Несколько молодых воинов взобрались на дерево на холме, чтобы разведать местоположение деревни. Орм разделил отряд на три части: Токи возглавил первый, Олаф – второй, а сам Орм – третий. Собак вождь оставил при себе, чтобы их не спустили слишком рано. Токи должен был атаковать с севера, а Олаф Летняя Пташка – с юга.

Черноволосый отправился вслед за Токи в сопровождении сыновей Сони, которые уже считались людьми Ормсона. Орм приказал им не поджигать дома и не причинять вреда женщинам, поскольку некоторые из них, возможно, были похищены у честных мужей. По сигналу рога Токи оба отряда должны были стремительно атаковать, но тихо, без боевых кличей.

Токи и Олаф бесшумно повели свои отряды в обход, а Орм со своим отрядом пополз через кустарник, пока не достиг опушки леса вблизи деревни. Там воины уселись на землю и стали доедать остатки провизии в ожидании сигнала от Токи.

Орм взял с собой Спофа и прополз вперед в заросли бузины. Затаившись там, они стали изучать деревню. Она казалась большой, и много домов были новыми. Между домами кипела работа, суетились мужчины и женщины. Споф подсчитал, что в деревне должно быть около полутора сотен мужчин.

Между людьми из Гренинга и деревней в низине располагался небольшой пруд, служивший местным источником воды. Пожилая женщина с коромыслом и двумя ведрами подошла к пруду, наполнила ведра и медленно поплелась обратно. Затем появились двое мужчин, чтобы напоить четырех лошадей. У водопоя лошади вдруг встревожились и начали вставать на дыбы. Орм предположил, что они почуяли собак. Однако собаки стояли неподвижно позади него, подрагивая и принюхиваясь, но не издавая ни звука.

Людям у колодца удалось успокоить лошадей и увести их обратно в деревню. Спустя некоторое время три женщины направились к колодцу с ведрами в руках. Их сопровождали двое мужчин в качестве охраны. Орм затаил дыхание, увидев, что самой высокой из женщин была Людмила. Он прошептал это Спофу, а тот ответил ему, что охранники находятся в пределах досягаемости стрелы.

Рог Токи все еще молчал, и Орм не хотел раскрывать свое присутствие слишком рано. Он подал знак двум лучникам, находившимся недалеко от него. Они проявили себя в бою у порогов как меткие стрелки. Поднявшись и прикрываясь деревьями, они наложили стрелы на тетиву, но Орм приказал им подождать.

Женщины наполнили ведра и повернули обратно в деревню. В этот момент Орм дважды издал крик канюка. Он умел искусно имитировать этот звук, и все его дети хорошо знали этот сигнал. Услышав его, Людмила выпрямилась. Сделав несколько медленных шагов вместе со всеми, она споткнулась и расплескала воду из ведер. Что-то сказав охранникам, она снова направилась к колодцу, чтобы набрать воды. Все это она проделывала как можно медленнее. Когда ведра были наполнены, девушка села на землю, обхватив ногу руками. Охранники что-то сказали ей строгим тоном и подошли, чтобы поднять Людмилу. Но как только они протянули к ней руки, она резко упала на спину и закричала изо всех сил.

Со стороны Токи по-прежнему не было ни звука, но, как только собаки услышали крики Людмилы и начали лаять, Орм понял, что их заметили.

По его команде лучники разом натянули тетивы, и стрелы, словно с единым свистом, полетели в цель. Стрелы достигли цели, но толстые кожаные доспехи охранников выдержали удар, оставив их на ногах. Вытащив стрелы из своих тел, стражники подняли тревогу. В этот момент Людмила вскочила и ударила одного ведром по голове, после чего устремилась к лесу. Охранники бросились в погоню и быстро настигли ее. Тем временем из домов стали выглядывать любопытные, чтобы узнать причину шума возле колодца.

– Псы, вперед! – крикнул Орм, выбегая из укрытия. В тот же момент раздался звук рога Токи, а затем и боевые кличи воинов.

Но рог и крики были заглушены яростным лаем спущенных с цепи собак. Увидев надвигающуюся стаю, преследовавшие Людмилу охранники замерли от ужаса. Один с криком пустился наутек, но был мгновенно настигнут и свален на землю самым быстрым псом. Другой, сохраняя хладнокровие, бросился в пруд и, достав меч, приготовился к обороне. Три собаки накинулись на него одновременно – удар одной он отразил мечом, но две другие сбили его с ног, и он исчез под водой. Вскоре на поверхности показались только собаки.

Людмила, увидев Орма, прыгала от радости и засыпала его вопросами об Олафе и золоте, на которые он отвечал. Сама она, по ее словам, пользовалась положением дочери вождя, и ее не принуждали к близости ни с кем, кроме безумного священника, который был труслив, как скотина, так что могло быть и хуже.

Орм отправил за Спофом и поручил ему с двумя другими старшими воинами сопроводить Людмилу короткой дорогой в лес и оставаться с ней там до окончания битвы в деревне. Вскоре к ним присоединились и другие женщины, назвавшие себя женами священника. При виде собак Орма они пали ниц, замерли и остались нетронутыми.

Орм и его воины подоспели к деревне в самый разгар сражения. Люди Олафа сражались с бандитами на улице между домами, и голос Олафа выделялся среди шума битвы, предупреждая, что человек с черной бородой предназначен его мечу. Напав с тыла, Орм понес потери от стрел, летевших из окон соседних домов. Разбойники сражались храбро, но были окружены и перебиты. Затем Орм повел своих людей на зачистку домов от укрывающихся. На соседней улице он увидел тела двух своих псов, пронзенных копьями. Собаки были мертвы, но под каждой из них лежало растерзанное тело врага. Со стороны озера доносился устрашающий лай оставшихся псов.

Вскоре Орм встретил Олафа. Его лицо было в крови, а щит изрублен.

– Людмила спасена! – провозгласил Орм. – Она в безопасности!

– Благодарю тебя, Христос! – воскликнул Олаф. – Но где же чернобородый? Он мой!

Люди Токи встретили ожесточенное сопротивление, поскольку многие разбойники бросились к ним, услышав их боевые кличи в начале атаки. Орм и Олаф, собрав своих людей, ударили по врагам с тыла, придя на помощь Токи. Битва достигла своего апогея, и многие пали с обеих сторон, поскольку разбойники сражались как берсерки. Орм погнался за одним ускользнувшим, завернул за угол дома, но, едва миновав дверной косяк, столкнулся с двумя врагами: одним в кольчуге с мечом, другим лысым с топором. Того, что в кольчуге, Орм сбил с ног, а сам отскочил, уклоняясь от топора лысого. Однако, оступившись на куче навоза, он упал на спину и увидел, как лысый заносит топор над его головой.

Позже Орм рассказывал, что в этот момент его мысли вернулись к битве при Мэлдоне, случившейся давным-давно, и к щитам, защищавшим его тогда, и что он не испытал радости от мысли, что свой следующий ночной лагерь он разобьет уже на небесах. Но тут лысый выпучил глаза, неестественно открыл рот и, выронив топор, рухнул на четвереньки, а когда Орм снова вскочил на ноги, он услышал, как его зовут со стороны дома. Повернувшись, он увидел сыновей Сони, сидящих на крыше и машущих луками, довольных своей меткостью. После этого Орм почувствовал усталость и некоторое время стоял, оглядываясь. В деревне царил хаос. Женщины кричали, мужчины гонялись по домам, свиньи и коровы в ужасе носились по улицам, а большинство уцелевших разбойников бежали к озеру.

В одном из дверных проемов показались Черноволосый и Токи. С меча Токи капала кровь; он заявил Орму, что со времен его юности не было у него забавы лучше этой, и устремился в погоню за бегущими разбойниками, приказав своим людям следовать за ним. Черноволосый остался с Ормом, приказав своим людям спуститься с крыши.

Вдруг раздался громкий вопль, и они увидели чернобородого человека, несущегося на них с топором, и Олафа, преследовавшего его. Заметив Орма, чернобородый сменил направление, перепрыгнул через забор и бросился бежать. Но Черноволосый бросился за ним и ударил его по голове, свалив на землю.

– Он мой! Мой! – кричал Олаф, задыхаясь.

Пока разбойник корчился в агонии, Олаф наступил на него, схватил меч обеими руками и пронзил врага насквозь вместе с кольчугой, так что острие вошло глубоко в землю.

– Господи! Господи!!! – прокричал пригвожденный человек голосом, полным боли и ужаса, после чего затих.

– Я сдержал свою клятву, – произнес Олаф.

– Это он? – спросил Орм. – Тяжело узнать его под этой бородой.

– Не стоит во время боя таскать на себе награбленное, – сказал Олаф, склонившись над телом. – Посмотри!

Над воротом кольчуги блеснуло золото. Олаф снял украшение с шеи мертвеца – это было ожерелье Альманзора.

– Это он, – хмыкнул Орм. – Теперь, когда я задумался, я вижу еще одно доказательство. Кто в этом логове, кроме него, мог бы взывать к Господу? Интересно, что ему было нужно от Бога?

Глава одиннадцатая. Собаки Орма охотятся

Несколько воинов безумного магистра попытались спастись на лодках, но не многим это удалось, так как их преследовали воины и псы. Раненых добивали, считая их воплощением зла. Двадцать три воина Орма пали в бою, и многие получили ранения, но все признали, что это было славное сражение, о котором будут слагать легенды.

В поселении они нашли обильные запасы эля и закололи множество свиней. Затем погребли павших воинов вместе, насыпав над могилой курган и выпив в память об их подвигах. Как и предполагалось, в деревне обнаружили похищенных женщин. Каждой из них даровали корову и свободу выбора дальнейшего пути, а также позволили взять с собой столько имущества, сколько они смогут унести. Среди освобожденных оказались и две юные служанки Ильвы, которые были несказанно рады своему спасению. Они рассказали, что после побега Торгун они подверглись жестоким унижениям и содержались под строгой охраной. Теперь же они мечтали о браке с достойными мужчинами.

Собак восхваляли за их вклад в победу, и лишь две из них погибли. Когда воины собрали весь захваченный скот, Орм предложил доверить сопровождение стада в Гренинг псам, так как они были обучены этой работе. Всем раненым предоставили коней, и как только те смогли держаться в седле, Орм покинул разбойничью деревню, направившись домой кратчайшим путем, пролегавшим на юг вдоль озера.

Людмила ехала верхом вместе со всеми, и Олаф неотступно следовал за ней. Он попросил Орма и Токи не упоминать о двух девушках, которые согревали его в деревне дреговичей, опасаясь вызвать ее гнев. Орм и Токи посмеялись над ним, предположив, что он повредился рассудком от ран или от любви, если думает, что они способны на такую глупость. Однако Олаф серьезно ответил, что, поскольку он намного старше Людмилы, излишняя осторожность не повредит.

Из-за раненых они продвигались медленно. Впереди собаки неспешно вели стадо. Между псами и скотом не возникало разногласий, и когда какая-нибудь корова пыталась отбиться от стада, собаки быстро пресекали ее попытки.

Вечером они рано остановились на ночлег, уделив внимание раненым, а на следующее утро продолжили путь вдоль озера к месту, которое старики называли лугами Тора. Когда-то давно там жили люди, и на этих полях происходили великие сражения, что и дало название местности. Говорили, что земля на лугах пропитана кровью и трава там растет особенно буйно. Но с тех пор там не было видно ни людей, ни жилья.

Приблизившись к лугам, собаки внезапно заволновались, и воины подумали, что те почуяли медведя или запах пролитой крови. Но псы оставили стадо и бросились в заросли, откуда вскоре раздался яростный лай всей стаи, словно их снова отправили в бой. Орму это показалось странным, так как ни один из разбойников не скрылся в этом направлении, и все поспешили подняться на поросший вереском холм у дороги, чтобы лучше видеть происходящее.

Впереди, справа, за лесом простирался открытый луг, по которому бежали животные, преследуемые собаками. Стада, подобные этому, редко встречались людям.

– Дикие быки! – воскликнул один из воинов Токи. – Они гонят диких быков!

Вероятно, собаки решили, что эти животные тоже принадлежат к их стаду и их нужно пригнать домой вместе с остальными. Не жалея сил, они носились по полю, следя за тем, чтобы никто не сбежал, и с холма воины наблюдали, как собаки борются с особо упрямыми животными, чтобы направить их в нужную сторону. Диким быкам такое обращение не понравилось, и их рев заглушал даже собачий лай. Но в конце концов большую часть животных удалось сбить в стадо, которое собаки погнали на юг, после чего они скрылись среди лесистых холмов.

Поняв, что остановить собак невозможно, воины продолжили путь, самостоятельно погоняя домашний скот. Воины Токи, знакомые с повадками диких быков, объяснили, что иногда в начале зимы те приходят из Западного Гутланда, чтобы пастись на лугах Тора. И поскольку животные паслись на полях бога войны, старики верили, что они находятся под его защитой, и никогда их не трогали. В прежние времена быки обитали в этих местах в изобилии, но теперь их можно было увидеть лишь на лугах Тора, и то нечасто.

Они обнаружили следы стада диких быков к востоку от Камня Краки, но в густом лесу, дальше на юг, стало ясно, что собаки потеряли контроль над стадом, так как следов копыт становилось все меньше. Тем не менее собаки сумели удержать нескольких животных, и когда Орм добрался до дома, он узнал, что псы вернулись и привели двух быков, пять коров и несколько телят. Люди попытались было их остановить, но безуспешно, а когда те продолжили свой бег на юг, собаки решили, что выполнили свою работу, и, очень уставшие, прихрамывая, отправились к своим кормушкам.

После неожиданного появления диких быков в окрестных лесах жители Геинге еще долго пересказывали это диковинное событие. Люди шептались, что, раз уж довелось увидеть этих зверей воочию, можно ожидать чего угодно, и напоминали друг другу древнее поверье: не будет над ними конунга, пока быки не вернутся в их земли. Умудренные опытом старцы качали головами, призывая соседей готовиться к тяжелым временам и держать оружие наготове. Некоторые из новообращенных христиан верили, что вскоре Христос явится в Геинге на дивной колеснице, влекомой дикими быками, но эта версия не нашла широкой поддержки. Большинство ожидало возвращения конунга Свейна, и, когда до них дошли вести о его кончине в Англии, где он умер, почернев от злости из-за непокорности местных жителей, в Геинге устроили такой пир, что все запасы пива иссякли, а голоса охрипли от жажды, ведь кубки оставалось наполнять лишь молоком.

Но те, кому суждено было дожить до зрелых лет, стали свидетелями исполнения старого пророчества: Кнут Могучий, сын Свейна, конунг Дании и Англии, вошел в устье реки с флотом, превосходящим все, что когда-либо видели в этих краях, и вступил в битву на водах Святой реки с конунгами шведов и норвежцев.

На этом завершается повесть об Орме, сыне Тости, и его удаче. Он больше не участвовал в походах, но дела его шли в гору до самой старости. Единственной его жалобой была жалоба на боль в спине, которая иногда мучила его и которую даже отец Вилибальд не всегда мог облегчить.

Олаф Летняя Пташка взял в жены Людмилу. Они прожили счастливую жизнь вместе, хотя завистники поговаривали, что он уже не хозяин в своем доме. Споф несколько раз просил руки Торгун. Сначала она ему отказывала, считая его низким и седобородым, но когда он перестал стесняться и показал ей содержимое своего пояса, она поняла, что больше не может противиться его ухаживаниям. Они отплыли в Готланд на корабле, который остался в устье реки на зимовку. Вместе с ними в далекое путешествие отправились Черноволосый, Веселый Ульф и семеро сыновей Сони Зоркого. Они взяли с собой двух собак, чтобы сдержать обещание, данное Филимиту. Их странствия длились семь лет.

По возвращении Веселый Ульф женился на Оддни, которая не желала знать никого другого, а Черноволосый отправился в Англию и участвовал в сражении на Святой реке на корабле самого конунга Кнута.

Токи, сын Серой Чайки, не мог нарадоваться своему сундуку с золотом, он осыпал жену и дочерей таким количеством украшений, что, когда они выходили в свет, звон золота возвещал об их приближении издалека. Токи продал свое хозяйство в Веренде и построил просторный дом рядом с Гренингом. Там они с Ормом наслаждались обществом друг друга, как и Ильва с Мирой. Однако ни Токи, ни его жена так и не приняли крещение. Со временем младшая дочь Орма вышла замуж за старшего сына Токи, как их отцы и решили задолго до этого.

И Орм, и Токи дожили до глубокой старости, не познав скуки. И до последнего дня они не уставали рассказывать о годах, проведенных гребцами на кораблях халифа и на службе у своего повелителя Альманзора.

Примечания

Конунг – военный вождь, представитель родовой знати у скандинавов в раннем Средневековье. – Примеч. ред.

Свободный человек в скандинавских странах в раннее Средневековье, владевший своим хозяйством и не имевший отношения к знати. – Примеч. ред.

Северянин, северянин! (гэльский). – Здесь и далее примечания редактора. – Примеч. ред.

Vexilla regis prodeunt (лат.) – «Близятся знамена царя». – Примеч. ред.

Разорви мои цепи, свободу верни,

Слепым подари свет надежды в пути.

От зла огради, от беды защити

И благо для всех у небес испроси (лат.). – Примеч. ред.

Время Йоля – это самое темное время года, когда ночи самые длинные, а дни – самые короткие. Праздник Йоль знаменует собой возвращение света, солнца. – Примеч. ред.

Или Эзель – самый большой среди островов в северо-западной части Рижского залива. – Примеч. ред.

Половецкий хан. – Примеч. ред.

В древности одно из названий Китая. – Примеч. ред.

В скандинавской мифологии дракон, охраняющий золото нибелунгов. – Примеч. ред.

У пастора. – Примеч. ред.