Сусанна Семеновна Жислина · 1965
Поэзия высокого накала Было начало тридцатых годов, когда Людмила Татьяничева пришла на Магнитку. Прекрасный город с прямыми стрелами улиц, с домами, устремляющимися ввысь, с красавцем гигантом, рождающим сталь, существовал еще только на кальке. А на деле была степь, бараки, груды земли и песка, выросшие при рытье котлованов. И была юность — беспокойная, готовая на любые лишения и подвиги. Пройдут годы, и Татьяничева, оглядывая пройденное, назовет десять прожитых ею в Магнитке лет нелегкими и прекрасными. Эти десять лет станут важнейшей вехой в ее биографии. Ведь неспроста откроет она стихами о Магнитке свой первый сборничек «Верность». Неспроста на протяжении многих лет она все снова и снова будет возвращаться к стихам о ней. Она не раз вспомнит в своих стихах приметы города, ставшего ей родным, — влажную кладку фундаментов, и сизые от дыма бараки, где происходила громкая читка газет, и колыбельную песенку, которую в брезентовой палатке пела мать над зыбкой сына. Пройдут еще годы, и она припомнит трогательную деталь из ранней жизни Магнитки. Так хотелось видеть свой город зеленым и так голо все было кругом («ведь не вырастишь тополя за день, и клена медлителен рост»), что люди придумали простой и неожиданный выход — не жалея ни сил, ни времени где-то в ложбине, «за рыжим бугром», расчистили землю и насадили аллею пальм из… железа. «Отгрохали за день аллею», — говорит поэт. И это «отгрохали» более, чем какое-либо другое определение, выражает сущность сказанного. В одном из своих давних стихотворений Татьяничева назвала строителей и первых поселенцев Магнитки летописцами «кипучих будней пятилетий». И впрямь, в ее стихах живут не только приметы, но и точные даты. Не раз встречается в них обозначение — тридцатый год. Год рождения Магнитки. Когда-то в тридцатом, в началеНелегких строительных дней,Любили смотреть мы ночамиНа редкую россыпь огней.Казалось, лучами проколотСтепи первозданный массив.При солнечном свете наш городЕдва ли тогда был красив.Бараки, землянки, палатки,Отвалов верблюжьи горбы…Это из раннего стихотворения в сборнике «Утро в новом городе». Биография Магнитки стала личной биографией Татьяничевой. Здесь в июле 1941 года вступила она в партию, здесь родился ее первый сын, сложилась ее судьба. Больше, чем когда-либо раньше, она здесь испытала чувство общности, чувство локтя со своими товарищами. Мы из тех, кто рослиНа скрещенных стропилах, —писала она в 1946 году в своем стихотворении «Слово товарищу». Мы построили первый барак,Мы поставили сотое зданье.(«Награда»)И это «мы», повторенное ею множество раз и во множестве стихотворений, означает ту сущность, какая свойственна Татьяничевой — поэту и человеку. Не сторонним наблюдателем, не певцом своего личного, узкого, а участником всего того, чем живет страна, ее люди, вошла Татьяничева в литературу. Есть хорошее русское слово «причастность». Татьяничева и в обычной беседе нередко произносит его, ибо оно в полной мере выражает то сокровеннейшее, что присуще ей. Быть там, где свершаются судьбы страны, стало ее органической потребностью. И когда близ Иркутска, на Ангаре, строители приступили к сооружению Братской ГЭС, Татьяничева поехала туда. Она побывала и у строившейся тогда громадной плотины, перекрывшей путь Ангаре, и у знаменитого Падунского порога, где кипела огромная стройка и в поселке Листвянке, у самых берегов Байкала. Но главное, что интересовало ее, — это созидатели всего совершающегося вокруг. И о людях, едущих в Сибирь «на нелегкий счастливый труд», она пишет стихи. Пишет о Байкале, о Падуне, об Ангарске — городе, выросшем в тайге, о простеньком цветке саране, увиденном ею впервые в долинах Ангары. Как дорогую реликвию хранит она пропуск в котлован Иркутской ГЭС. Уже в первые годы поэтической работы Татьяничевой в ее творчество рядом с темой Магнитки вошла тема любви. Вначале стихи этого плана были несколько подражательны. Но по мере возмужания и роста Татьяничевой как поэта ее любовная лирика приобретала гражданское звучание. Не к замкнутому мирку любовных переживаний, а к миру широких просторов, дерзаний, смелого вторжения в жизнь звала лирическая героиня Татьяничевой своего любимого. Мы не можем с тобоюБыть в дружбе и мире,Если хочешь, чтоб мирУместился в квартире,И чтоб я любоваласьНа синие горыНе на свежем ветру,А сквозь пыльные шторы[1].Это стихотворение «Слово к сверстнику» было как бы программным стихотворением сборника «Отчий дом», определяющим весь дальнейший путь поэта, гражданскую его направленность. Нет, не в книгах других поэтов, как многие начинающие, искала она темы для творчества. Главное — пристальнее вглядеться в жизнь народа, жить с ним одной жизнью и отсюда черпать и темы, и сюжеты, и интонации для своей поэзии. Почти два десятилетия спустя, уже зрелым, признанным мастером, она, оглядываясь на прошлое, скажет об этом в стихотворении «Моя привилегия». Я не ждала от жизни привилегий,Считала счастьем быть такой, как все……Я рыла доты,Строила заводыИ в зелень одевала пустыри.С народом вместе прожитые годыЗа мною встали, как богатыри.«С народом вместе прожитые годы»! Это горячие годы ее юности — годы строительства Магнитки, это суровые годы войны и трудные, но радостные годы восстановления. И содержанием поэзии Татьяничевой делается прославление мужества и упорства советских людей. Человек — первооткрыватель, идущий никем не проторенным и потому особенно трудным путем, — таков ее герой. В 1949 году она пишет стихотворение «Птичья стоянка» — о метеорологах, устроивших свою станцию на такой высоте, куда долетают лишь птицы. Тут ветры ночуют. Тут птичья стоянка.До нас тут никто не бывал.И то, что до них «тут никто не бывал» и никто не делал такого, что делают они, эти первые люди, пришедшие сюда, становится как бы неотъемлемым признаком и этих, и других героев стихотворений Татьяничевой. О счастье восхождения по трудным дорогам, каковы бы они ни были, о счастье первооткрытия все чаще и чаще в эти годы задумывается поэт. Геолог, вгрызающийся в горы, чтобы найти там минералы, руду, нефть — это первооткрыватель. Но первооткрыватель также и тот, кто меняет лицо страны, кто в бесплодных и голых от зноя пустынях пролегает каналы для того, чтоб …Хлопку там расти отныне,Цвести тропическим цветам…кто в далекой, глухой тундре, споря один на один с бураном, пургой, ветрами, «не смыкая усталых век», выбирает место для чудесного города своей мечты — Солнцеграда. Первооткрыватель и тот, кто приведет к городу Кургану, никогда не знавшему соленой волны, новое, созданное его разумом, волей, его руками море, кто приблизит …к океанской шириНашу многоводную страну.Человек меняет лицо страны! И она скажет о нем прочувствованные, горячие слова, назовет его мастером пейзажа. Эти стихотворения написаны поэтом в конце сороковых годов. Именно в эти годы в стихи Татьяничевой войдет тот лирический герой, образ которого затем постоянно из сборника в сборник, из года в год станет разрабатываться поэтом. Будет меняться его профессия, его внешний облик, рисунок его судьбы. Но неизменными останутся основные, присущие ему свойства — высокая человечность, мужество, упорство в достижении цели, широта дерзаний и непреоборимая преданность родной стране. Его мир — это «мир неуюта, поисков, движенья,Отвесных скал, неназванных высот,Тревожный мир, где слово «достиженье»Звучит лишь как стремление вперед,Где шаг ложится, как подкова, жесткоНа плиты скал и сухожилья руд».Именно в эти последние годы четвертого десятилетия Татьяничева особенно много начинает размышлять о труде как мастерстве, как искусстве. В поэзии Татьяничевой появляется тема мастерства. Это стихотворение «Прославлены умельцы камнерезы», в котором они названы «хранителями волшебного огня», это «Каслинское литье» — о всаднике, рвущемся в бой. Возьми фигурку на ладонь —Она из чугуна отлита,Не твой ли быстрокрылый коньВздымает звонкие копыта?Это «Чеканщик», в двенадцати строках которого поэт дает очень выразительное, очень точное определение чеканки. В то время как литейщик придает чугуну «пластичность форм, стремительность движенья», один лишь чеканщик, говорит автор, может дать ему «не общих черт живое выраженье», «чеканом… оживляет черты». Я читаю «Каслинское литье» и сразу же вспоминаю известные сказы П. П. Бажова «Чугунная бабушка» и «Иванко-Крылатко» о чудесном златоустовском пареньке Иванке-Крылатке. Том самом Крылатке, который сумел на булатной сабле сделать совсем живыми двух крылатых коней. Этой силе искусства, окрыленного, черпающего свой материал из живой действительности, из понятного, знаемого, родного искусства, которое переживает своих творцов, ибо оно бессмертно — посвящено и стихотворение Татьяничевой «Уральский виноград», написанное в те же годы, что «Чеканщик» и «Каслинское литье». Барин приказывает своему крепостному-камнерезу вырезать из камня виноград, чтобы он совсем не отличался от настоящего; задача непосильная: крепостной никогда в жизни винограда не видел. Что он видел?Белые метели,Островерхий синий Таганай,Сосны и нахмуренные ели —Милый сердцу,Но суровый край.А искусство, как бы напоминает поэт, немыслимо без знания материала, без той живой жизни, которую оно должно отражать. И вместо винограда уральским умелец вырезает из рубинов и гранатов знакомую ему рябиновую ветвь. Стихотворения Татьяничевой о труде как мастерстве, как искусстве сами по себе знаменовали и возросшее ее мастерство. В том же «Уральском винограде», остающемся, по моему глубокому убеждению, до сих пор одним из лучших стихотворений поэта, проявились присущие позднейшему периоду ее творчества и яркая самобытность, и превосходное владение подтекстом. Всмотримся в текст этого стихотворения. Вот его первые строки: Барский дом, окованный железом,Кружево чугунное оград.Мы еще не знаем, что произойдет дальше, но нас уже настораживают слова — «окованный железом»! И сразу по звучанию мы невольно сопоставляем их с железными оковами. Но это еще не все: как известно, слово многозначно, поэт подчеркивает здесь и резкую обособленность этого дома от окружающего его мира, и бесправие камнереза, приведенного в этот дом. Вторая строка уточняет предыдущую и одновременно служит дальнейшему раскрытию темы: она как бы намекает на искусство уральских умельцев — замечательных мастеров литья («Кружево чугунное оград»). Уже в самом начале стихотворения Татьяничевой удалось выявить богатство оттенков, имеющихся в слове, и тем самым углубить общий смысл произведения. И когда дальше она говорит о подневольном мастере: Знал он только горькую рябину,Красную, как ветреный закат, —то эти строки создают запоминающийся образ, благодаря предметному, точно найденному сравнению цвета рябины с ветреным закатом (народная метеорология связывает красный закат с ветреной погодой). Образ горькой рябины имеет тоже свой подтекст. Это не только обозначение уральского винограда («И с тех пор в народе повелось называть уральским виноградом красную рябиновую гроздь»), но и символ той горькой жизни, какую испытал крепостной мастер. И в стихотворении «Уральский виноград», и в предельно лапидарных миниатюрах Татьяничевой о камнерезах, каслинских литейщиках и чеканщиках — всюду ощущается колорит, присущий Уралу. Мы берем любой сборник Татьяничевой и, даже не зная, что она уралка, неизбежно почувствуем это. Почувствуем в описании характеров персонажей: Я с детства слышала не разОт бабки этот старый сказ.Узнав, что друг в бою убит,Подруга уходила в скит,Чтобы в лесном, глухом скитуОплакивать свою беду.Чтобы любовь свою сберечьОт наважденья новых встреч.Это из одного стихотворения. А вот из другого, того же периода: Мой отец охотник,Человек таежный.Он слова, как порох,Тратил осторожно.И третье: Гордым — легче,Гордые не плачутНи от ран,Ни от душевной боли.На чужих дорогах не маячат,О любви, как нищие, не молят.Стихи разные, а характер один — сдержанный, пытливый, волевой. Уральский характер! И природа у Татьяничевой — уральская. В ее стихах вы не встретите ни южного цветка, ни южного пейзажа. А ведь о природе она пишет немало. Но это все — ельник, сосны, таежные озера и снега, снега… Люди, что идут из бора, говорит она в одном из своих стихотворений, в тяжелых корзинах несут дары Севера — бруснику, грузди, кедровые шишки. Даже запахи, которые так чутко умеет слышать Татьяничева, — это запахи Севера: «запах прелой морошки», хвои, брусники. А уральский камень малахит, которому посвящено и названное так стихотворение! Оно написано двадцать лет назад, но и сейчас остается одним из лучших в ее творчестве. Когда-то над хребтом Урала,Соленой свежести полна,С ветрами запросто игралаМорская вольная волна.Ей было любо на простореС разбегу устремляться ввысь.Отхлынуло, исчезло море,И горы в небо поднялись.Но своенравная природаТо море в памяти хранит:В тяжелых каменных породахВолной играет малахит.Название этого стихотворения поэт вынес на обложку одной из своих книг. «Малахит», «Малахитовая шкатулка», малахитница из поэтичнейшего сказа Бажова «Медной горы хозяйка» — все это такое исконно уральское, родное Татьяничевой. А если на чужбине, среди сна,Согреет нас дыханием сосна,То, как рисунок на булатной стали,Возникнет в сердце песня об Урале.И в то же время Татьяничева — поэт широкого общерусского звучания. Недаром одно из своих стихотворений она начинает словами: Когда говорят о России,Я вижу свой синий Урал.А стихотворение сравнительно недавнее «Живу я в глубине России» заканчивает так: Как солнце в драгоценной грани,В Урале Русь отражена.Но возвратимся к теме труда. Как уже говорилось, об уральских камнерезах, чеканщиках Татьяничева писала на большом накале, на высокой приподнятости, запоминающейся и яркой образности. Это были люди искусства, и она изображала их приемами искусства (не избегая этой приподнятости своей речи). Именно в этот период в поэзию Татьяничевой вошел типический человек сороковых-пятидесятых годов — индустриальный рабочий. Как его изображать? Подходит ли этот язык, которым она рисует своих персонажей — уральских умельцев, к образу этого, живущего с нами бок о бок героя? Ведь он и говорит совсем не так, как те умельцы, в его повседневный язык вошли новые понятия, новые термины. Быть может, к образу этого героя подходят больше разговорные интонации, приближенность к языку прозы? И вот в творчестве Татьяничевой появляются стихи нового звучания. Это — «Артист», «Гайка», «Снова в цехе», «Однажды весной», «Иван Черныш» — стихи, написанные в сорок шестом, сорок восьмом и сорок девятом годах. Стихи о скоростниках, новаторах производства, людях, шагающих в будущее, обгоняющих свое время, стихи, различные по строению и по сюжетам. Иван Черныш — это мальчонка из Смоленщины, оказавшийся суровой уральской зимой на Магнитке. Мать его сожгли фашисты, отец воюет с ними где-то в партизанском крае. Татьяничева рассказывает о том, как осиротевшего парнишку усыновляет бригада комсомольцев-металлургов. Она воспитывает из него одного из лучших магнитогорских мастеров. В стихотворении «Снова в цехе» речь идет от лица его героя — передового рабочего, который, закончив войну в Берлине, вернулся на родной завод и не узнал своего цеха, настолько изменилась в нем техника производства. В стихотворении «Гайка» заточница Настя опережает в своей работе время. В лирической хронике «Однажды весной» рационализатор производства фрезеровщик Василий, несмотря на болезнь, добивается ускорения темпов нарезки шестерен. И здесь, в этих стихотворениях, и в других — в «Дне рождения», «Любимом труде» — есть общее. Это разговорные интонации. Они-то и придают им тональность, окраску. Благодаря им в контекст органически вплетаются прозаизмы, просторечия. Диалог и речь от первого лица, от лица нашего современника — передового рабочего — начинает играть в них первенствующую роль. В то же время в этом упоре на прозаизацию заключалась некоторая опасность: насыщенность стихотворения прозаизмами могла лишить его той образности и звучания, какие являются неотъемлемым признаком подлинной поэзии. Здесь чувство меры, такта в выборе слова, его места в контексте, его соотношения с остальным лексическим материалом должно было приобрести особое значение, ибо малейший перехлест неизбежно отразился бы на специфике произведения. И конец сороковых — начало пятидесятых годов становятся для Татьяничевой периодом поисков новых путей и возможностей. Мне думается, я не ошибусь, если скажу, что в этих поисках был и элемент экспериментирования. Но, как часто бывает во всяком экспериментировании, верный путь был найден не сразу. Больше того, в некоторых стихотворениях, вошедших уже в сборник «Утро в новом городе» и посвященных Магнитке, поэтический образ нередко отступал перед натиском газетной прозы. Как это получилось? В этом, видимо, сыграла роль и критика, ориентировавшая в тот период писателей на возможно более подробное изображение производственных процессов за счет глубокого и тонкого проникновения во внутренний мир человека. В поэзии лирика, раздумия о жизни, о времени, о любви подвергались осуждению, многое в ней подменялось риторикой, изображением внешних примет. Все то, что в совокупности с трудом позволяет называть литературу, по меткому определению А. М. Горького, человековедением, отходило на задний план перед детальным показом производственной деятельности. Явления, происходившие в литературе конца сороковых — начала пятидесятых годов, наложили свою печать и на некоторые стихотворения сборника «Утро в новом городе». Такие стихи, как «Заводская библиотека», «Учебный комбинат», «Много улиц есть зеленых» изобиловали прозаизмами, фразеологией, характерной для повседневной будничной речи при почти полном отсутствии поэтической образности. Но рядом с этими стихотворениями в сборнике были помещены и другие, которые выражали подлинную сущность писательского облика Людмилы Татьяничевой. Это — «Когда-то в тридцатом», «Мастер», «Награда». «Танк», «Мать». В стихотворении «Зеленый цех» поэт говорит о березках, растущих у обочины дороги: После смены — утром или под вечер,Как бы ни был зимний холод лют,В ватничках, наброшенных на плечи,С нами рядом деревца идут.И этот трогательный образ березок в ватничках, наброшенных на плечи, впечатлял так же сильно, как и «Колыбельная», что пела мать над зыбкой сына в брезентовой палатке, как стихотворение «Магнит-гора», в котором Татьяничева писала: А заря-то, какая заря,Словно в небе зажжен костер!Кто сказал, что Магнит-гораМного ниже Памирских гор?Не по уровню зыби морскойЯ отсчет высоты веду, —По высокой мысли людской,По движенью вперед,По труду.В дальнейшем поэт никогда не вернется к такой насыщенной прозаизации, как в тех неудавшихся стихах «Утра в новом городе». Никогда ни в один из своих последующих сборников не включит она их. Но означает ли это, что она вообще откажется от прозаизмов? Ни в малейшей степени. Когда нужно будет сказать ей о повседневных явлениях, когда нужно будет обличить ей серость, мельчание жизни, жадность, корыстолюбие, она призовет прозаизм, фразеологию, выражающую будничную прозу. Четыре года назад Татьяничева написала стихотворение «Двери», начинающееся словами: Я видела двериВ частных домах.Они, словно звери,Сидят на цепях.Крест-накрестСолидноЖелезом обиты.Хозяев не видно:Живут, как улиты.Наглухо запертые двери символизируют страсть к накоплению, уродливую тягу к стяжательству. Конечно, как обязательный атрибут, здесь собака овчарка, в которой хозяева специально культивируют свирепость и злость. «Кусались бы сами, да выгнили зубы», — говорит о них Татьяничева, ничуть не гнушаясь столь непоэтичным оборотом, как гнилые зубы. Такой грубости, напористости требует содержание самого стихотворения, заканчивающегося безоговорочным утверждением, что …Дом-скопидом,Не таясь,Без подвохаГотовит на сломМолодая эпоха.В этом стихотворении, бичующем то старое, что неизбежно должно отмереть, прозаизм, просторечие более чем уместны. Примерно в том же ключе написано и другое стихотворение той поры — «Ты вырастешь не таким». Но случается, что прозаизм, разговорное словечко Людмила Татьяничева вводит и в стихи на другие темы. И каждый раз это диктуется либо содержанием, либо той интонацией, той тональностью, в какой написано стихотворение. Вот, например, стихотворный рассказ «Случай в таежном поселке», датированный автором 1958-м годом. В нем идет речь о том, как медведь, забредший в поселок, свалил ларек, разбросал товары и, ничего не тронув, за исключением меда, ушел обратно в лес. И вид самого поселка, и удивление его жителей, которые, проснувшись, не могут понять, что это за странные, бескорыстные грабители, не взявшие ничего ценного, Татьяничева рисует в бытовом, сугубо жизненном плане. Рисует юмористически. И в этом юмористическом освещении, в котором ситуация выглядит комично, прозаизмы более чем уместны. Разговорная речь органически вошла в поэзию Татьяничевой и часто какое-нибудь слово, какое-либо просторечие создают впечатление интимности стихотворения. Слово-то какое выдумали:Брошенка.Только это словоВыдумали зря, —так начинается стихотворение «Называли брошенкой». И какие простые разговорные интонации в этих словах! Кажется, будто беседует поэт с кем-то очень близким, беседует интимно, задушевно. Идут пятидесятые годы. Все больше и больше чувствует поэт наступающую зрелость. Уже пройдено много дорог, и нет-нет, да и порой проскользнет строка об уходящей молодости. Вот зима, лед еще крепок под ногами, но дни становятся все длиннее, прозрачнее дали, а где-то на юге грачи уже готовятся к своему перелету в уральские края. Так пишет она в одном из своих стихотворений тех лет. И обращаясь к грачам, она говорит: Быть может, с вами возвратитсяХоть на день молодость моя!В стихотворении «Осень из цветного рукава» те же размышления о молодости, а в стихотворении «Перед вселением в новую квартиру» поэт вспоминает горячую юность свою и своих сверстников на Магнитке. И вот мы прошли половину пути,А кажется —Жизнь еще вся впереди.Зрелость! Слово все чаще и чаще появляющееся на страницах сборников Людмилы Татьяничевой. Слово, в которое вкладывается ею большое и многозначимое содержание. В нем и неизменно растущая требовательность к облику ее лирического героя, и требовательность к себе, к своей работе поэта и к своему долгу матери, к сыновьям, которых она должна воспитать достойными высокого звания «человек». Мужественный и смелый человек, человек вечной неуспокоенности, вечного стремления вперед — таков всегда был ее лирический герой. Да, ты такой, каким тебя люблю:Порывистый, настойчивый, не лгущий,Подобно небольшому кораблю,Навстречу штормам и ветрам идущий.Как нелегко и как легко с тобой!В тебе всечасно вижу перемены,Но ты не мыслей пестрый разнобой,Не чувств игра,Не вспыльчивость измены,А щедрая способность воплощатьВ себе черты стремительного века,В себе самом и в людях не прощатьТого, что недостойно человека.И критерий того, каким должен быть любимый, требования к лирическому герою переносит она и на своих сыновей. Начиная с середины сороковых годов, раздумья о сыновьях неуклонно тревожат Татьяничеву. И естественно, что образ ее сыновей, когда они станут взрослыми, сливается с образом лирического героя. Хочу, чтоб с детства жажда трудной славыТебя горячим ветром обожгла,Чтоб шел ты в жизнь путем непротореннымВ труде, в дерзаньях, в схватках боевых,Хочу, чтоб был и равным, и достойнымТы лучших современников своих.Так писала она в стихотворении «Сын». И в эти годы складывалась в ее воображении дальнейшая судьба сына. «Мальчик живет на свете только вторую осень», — говорила она в другом стихотворении, но, заглядывая в будущее, она видела его беспокойного, стремительного и всегда в открывании нового. То он мерещился ей летчиком, дерзким покорителем полюса, то новатором-металлургом, который «не мог… не влюбиться в эту сталь, бурлящую, как лава». Она видела его меняющим лицо земли, созидателем новых морей, для которого «несбыточного нет, перед ним открыты все пути». И она вспомнит другое детство, голодное, сиротское детство свое и своих сверстников. Как ни странно, но, думается, впервые на эти стихи о прошлом ее натолкнуло освоение целины. Была середина пятидесятых годов. На земли Сибири, Казахстана, Урала пришли сотни тысяч людей, чтобы штурмовать эти от века бесплодные степи, чтобы на целине, «где только ягель рос», заколосились рожь и пшеница, возникли поселки, зацвели сады… Именно в 1954—1955 годах пишет она несколько стихотворений о хлебе, взрощенном на целине, о колоске, пришедшем в эту прежде сухую степь, «как воин, и как отважный следопыт». Том самом колоске, о котором …в двадцатомМечтал здесь у костра Чапай.И, оглядываясь назад, к тем двадцатым годам, она увидит себя девочкой, той, что «ела недосыта тяжелый хлеб из горькой лебеды». Она вспомнит о забавных куклах своего детства, которых вместе с подружками лепила из желтой глины. А хлеб,Он был лишь у немногих.Разруха.Голод.Нищий быт.У наших кукол тонконогихБыл непомерный аппетит.А мы на них ворчали:— Дуры,Чем вас кормить в конце концов?!…Лепили детство мы с натуры,Не зная лучших образцов.Это стихотворение посвящено В. М. Инбер — поэту, с которым Татьяничеву связывает большая и благодарная дружба. Глубины чувств, краткости, выразительности — их всегда требовала от нее Инбер, кровно заинтересованная в ее писательской судьбе. И «Глиняные куклы» ответили такому требованию. Как раз в это время, т. е. к середине и концу пятидесятых годов, в поэзии Людмилы Татьяничевой появляются стихи о предреволюционной эпохе и первых годах революции. Образ тети Насти, старой крестьянки, профессиональной плакальщицы, чьих сыновей «война скосила», восходит к тем русским терпеливым женщинам, которых с такой силой сострадания воспел Некрасов. И некрасовское звучание мы слышим, когда читаем дальше: Она по мертвым голосила,Все слезы выплакав давно.За тертый грош,За корку хлебаДа за посулы без отдачОна в невидящее небоБросала свой протяжный плач.Но тут и кончается сходство с некрасовской крестьянкой, ибо вторая половина стихотворения о том, как распрямилась тетя Настя, когда в ее глухую деревеньку пришел ленинский декрет о земле и мире. Глубоко примечательны строки, в которых поэт, обращаясь к своему читателю, говорит: Навек запомни:Холод.Темь.Людей взволнованно поющих:«Кто был ничем, тот станет всем».Я особенно подчеркиваю эти строки, так как в них, думается мне, и заключается ответ на то, почему в поэзии Татьяничевой к этому времени возникла тема первых лет Октября. «Нет, мы не Иваны, не помнящие родства», как бы говорила она этими стихами, — мы навсегда должны хранить в своей памяти, «чем была и чем стала наша Русь». И образ тети Насти как бы сливался с образом старой России и России обновленной, получившей новую жизнь и новое содержание… В 1958 году пишет Татьяничева стихотворение «Первый концерт». И снова здесь речь идет о первых годах Октября и о великой заражающей силе искусства, которое пришло с революцией в маленький рабочий городишко над Исетью. Татьяничевой найдены здесь детали, удивительно точно воссоздающие перед нами быт этого уральского городка двадцатого года: сцена, наскоро сбитая из досок в холодном, мертвом из-за разрухи, кузнечном цехе (клуба не было, как не было и кино), жестяные заводские талоны вместо билетов в руках рабочих и первый в их жизни концерт, когда они прикоснулись к профессиональному искусству: Цвела душа у трудового люда.Ладонь устала хлопать о ладонь,И в ту же ночьСвершилось в цехе чудо:В горне кузнечном запылал огонь!Не случайно, конечно, эти стихотворения о первых годах революции соседствуют, например, с такими, как «Мальчишка», для которого прилет ракеты на «станцию Луна» кажется делом совсем обыкновенным. Он, оторвавшись от тетрадокИ губы вытянув смешно,Сказал с достоинством:— Порядок! —Как будто так и быть должно.Должно быть так,А не иначе.И удивительного нет,Что это нами,Нами начатШтурм неразгаданных планет.Его за скупость не корите:Мальчишка сдержан потому,Что продолжение открытийЭпоха вверила ему.Я сказала, что это стихотворение соседствует с «Первым концертом», не случайно. Не случайно, ибо в нем предельно доходчиво выражена мысль Татьяничевой, что революция, начатая Октябрем семнадцатого года, продолжается и в наши дни. Она продолжается дерзанием космонавтов, смелостью научного поиска и открытия, мастерством и новаторством рабочих, подвигом всего народа, стремящегося к все большим высотам. И восхищенные рожденьемЧудесной маленькой луны,Мы к новым далям и свершеньямУже опять устремлены.Это из стихотворения «О необычном». Но несколькими строками ранее в том же стихотворении говорится, что «мы очень быстро, привыкаем к тому, что создал наш народ». И поэт как бы подчеркивает: привыкать нельзя. Нужно помнить, какими жертвами, какими страданиями достигнуто наше Настоящее. Позднее она возвратится к этому в великолепном стихотворении «Берегите старых людей», которое невозможно читать без глубокого волнения, ибо в нем тема ответственности перед людьми, создавшими наше «сегодня», выражена с огромной силой: Для веселых весенних ветвейКорни более чем родня…Берегите старых людейОт обид.Холодов,Огня.За спиной у них —Гул атак,Годы тяжких трудовИ битв…Но у старости —Ломок шагИ неровен дыханья ритм.Но у старости —Силы не те,Дней непрожитыхМал запас…Берегите старых людей,Без которых не было б вас!Тема ответственности все сильнее и глубже начинает разрабатываться в поэзии Татьяничевой. Ответственность перед прошлым, ответственность перед современниками, отдавшими свою жизнь за свободу и независимость Родины. Татьяничева опять возвратилась к теме войны, которую она разрабатывала в трудные военные годы. Стоит только вспомнить ее «Ярославну», написанную в то время. Это было стихотворение о воинском подвиге, о стойкости, о верности в любви. Стихотворение, полное глубокой убежденности в конечной нашей победе над врагом. Труден путь твой, суровый и бранный,Но свободной останется Русь,И тебя я, твоя Ярославна.В славе подвигов ратных дождусь.Сейчас, более чем через десятилетие, тема войны возникает на совершенно иной основе. Прозрачны дали,И ветра спокойны,От ржавых мин очистилась земля,Но отступая, оставляют войныВоспоминаний минные поля.Так пишет она в стихотворении, носящем это название — «Минные поля». Взрывная сила таких воспоминаний огромна, и поэт не раз подчеркивает это. Теперь, к концу прошлого и началу нашего десятилетия, Татьяничева все чаще обращается к тяжелым военным годам. Но это не только память о минувшем — это предупреждение на будущее. Разве можно забыть о тех, кто жизнью своей оплатил, чтобы на спокойной и мирной земле цвели деревья, подымались хлеба, рождались дети? Разве можно допустить, чтобы люди были ввергнуты в новую, самую страшную, самую жестокую войну? Память о тех, что погибли, требует — никогда не забывать о них. И звучит, как клятва, стихотворение «Снег»: …Скорбный снег фронтовых могилИ сражения снег багряный,Позабыть тебя нету сил —Ты запекся кровавой раной.Говорю я от имени тех,Кто за жизнь на земле в ответе:Ты не будешь кровавым, снег,Ты и черным не будешь, снег,На цветущей моей планете.Мысль о том, что поэт и его современники в ответе за все, что может произойти «на цветущей… планете», если они будут безучастными, если всей силой своего разума, совести, доброй воли не восстанут против того, что несет человечеству война, пронизывает многие стихотворения этих последних лет. Как много нужно приложить стараний,Как надо нам друг другом дорожить.Чтоб обезболить боль воспоминанийИ память о погибших сохранить.Но не только к погибшим обращается поэт, говоря о войне, а и к тем, кого война осиротила, лишила молодости, радости жизни: к вдовам, оставшимся одинокими, к мальчонке с его оборванным войною детством, к юноше, превращенном войной в инвалида и к его матери с неисчислимой силой ее самопожертвования, со всей материнской ее ненавистью к войне. День и ночь душа ее в огне,День и ночь проклятья шлет войне.Идут годы. И с ними вместе все больше и больше растет сознание ответственности поэта, ответственности за все. Когда-то, еще в 1946 году, она написала стихотворение «Девушке», в котором говорила, что если сын даст мало счастья своей любимой, то это не он, а она сама, мать, ее «обворовала холодным нерадением своим», ибо не сумела воспитать сына настоящим человеком. О том, какое содержание она вкладывает в это слово — «настоящий человек», Татьяничева писала не раз. Но наиболее развернуто, наиболее полно определила она это в одном из своих стихотворений последних лет, так и названном ею «Человек». Да, сущность настоящего человека выражена в деле, которому он служит, будь это кузнец, хлебопек, геолог или строитель. Многое, очень многое может создать человек, но сейчас главное, говорит она, заключается в том, что он, человек, держит в своих руках судьбы планеты, что от него зависит — быть или не быть Земле «с борьбой ее трудной и сказочной новью» или погибнуть от ядерной бомбы. И потому заканчивает она стихотворение: Очень ответственноБыть человеком.Совсем недавно Леонид Мартынов опубликовал стихотворение «Невозможно». Единой мыслью проникнуто оно, той, что «невозможно жить на белом свете… не вникая ни во чьи дела», что нельзя быть спокойным, когда в разных концах планеты льется кровь, гибнут дети и женщины «и в набат гудят колокола». И та же горячая заинтересованность в судьбах мира, сознание ответственности, соучастия во всем, что происходит на земле, пронизывает всю поэзию Татьяничевой. Ответственности в большом и малом. «Невозможно жить на белом свете… не вникая ни во чьи дела!» И разве можно пройти мимо матери-одиночки, напевающей над кроваткой своей крошечной девочки колыбельную песенку: «Баю-баю, зорька, моя дочка…» И мимо искалеченной жизни какого-то паренька, который, рассорясь с любимой девушкой, на зло себе, женился на нелюбимой. И мимо лицемерия, когда дурного, неприятного человека, незваным пришедшего в гости, мы, кляня его приход, радостно приветствуем: «Сколько зим!» Факты, которые я здесь привела, очень различны по своей значимости. Они лежат как бы в разных плоскостях. Скажите на милость, можно ли ставить рядом судьбу матери-одиночки, и ложно понимаемое гостеприимство? И все же, оказывается, можно. Можно потому, что в каждом из таких стихотворений Татьяничева со всей страстью, со всем свойственным ее поэтическому дарованию темпераментом утверждает: так не должно быть! Не должно быть, потому что Неразумно этоИ жестоко.Разве мать с ребенкомОдинока?Материнство —Радость, сила, почесть,Выход навсегда из одиночества!Мать с ребенком дороги всем людям.Так давайте ж никогда не будемСтавить рядомМать и одиночка…Не должно быть того, чтобы юноша женился на нелюбимой, сделав несчастными и самого себя, и свою жену. И стихотворение «Песня без конца», в котором ведется речь об этом, превращается в горячий протест против компромисса, против неправды в любви так же, как «Злые стихи о гостеприимстве» клеймят, бичуют неправду, неискренность и лицемерие во взаимоотношениях между людьми. И чем старше становится Татьяничева, тем неуспокоеннее, взыскательнее, требовательнее она к себе и окружающим. Уже наступила пора спросить себя — не старость ли это? И она скажет: Стараясь в главном не отстатьОт жизни,Не постареть,А устареть боюсь!Старость, говорит она в другом стихотворении, наступает лишь тогда, «когда все переделаны дела и ничего на завтра не осталось». А дел у Татьяничевой, ох, как много! Здесь и большая общественная работа, и своя поэтическая, и общение с читателем: множество, множество читательских писем. Неведомая ей девушка ждет совета, как жить дальше, а мать, прочитавшая ее стихотворение о войне, пишет о своем единственном сыне, погибшем за день до капитуляции Германии. Начинающий поэт посылает ей свои стихи, а сын, который потерял в военные годы отца, просит порочь разыскать его… А сколько еще конференций, на которых она встречается со своим читателем, чтобы раскрыть перед ним чудесную страну Поэзию. Да, дел у Людмилы Татьяничевой, неотложных, добрых, очень много. А за свою вторую половину переваливают пятидесятые годы. Уже прошел XX съезд партии. Подозрительность уже не прячется под маской бдительности. Доверие, взаимопонимание, забота о товарище становятся основным законом жизни. И к человечности, к доброте зовет поэт в своих новых стихотворениях. Мысль ее всегда была обращена к человеческим деяниям, тема труда всегда была ключевой в ее творчестве. Но сейчас она органически связывается с добротой, потому что дело человека, его добрый труд — мера всех вещей, мерило ценности человека, его жизни. Есть руки выразительней, чем лица,Но то не слов бездушная игра.Рука, не устающая трудиться,За редким исключением добра.Так пишет она в стихотворении «Доброта». И образ этих добрых рабочих рук проходит через многие ее стихи. Она скажет о них как о самом большом чуде мироздания, об этих руках — белых, черных, коричневых, руках, что преграждают путь кровопролитным войнам, скажет, как о величайшем благе, потому что без них «наша земля была бы, как в шкуру, в пылищу одета». Рукам-работягам посвятит она стихотворение «Жар-птица», одно название которого наводит на мысль о сказке. И, действительно, читаешь о горюхе-сироте: Поднималась спозаранок,Пол скребла,Овец пасла.Словно ласточка-подранок,Ты в чужой семье росла.И невольно вспоминаешь русскую сказку «Морозко» — о стариковой дочери, которая «и скотину поила-кормила, дрова и водицу в избу носила, печку топила, обряды творила[2], избу мела и все убирала еще до свету». И именно эта старикова дочка обладает той добротой, какой начисто лишены две ее сестры — ленивицы и упрямицы, до смерти замерзшие в лесу. В «Жар-птице» Татьяничевой сохранена тональность русской сказки, сохранено в ней и присущее народному творчеству утверждение, что в конечном итоге награду получает тот, кто по справедливости достоин ее, т. е. труженик, человек доброго дела, а не тунеядец. Все больше и больше обращается Татьяничева в своей поэзии последних лет к теме душевной щедрости. В 1961 году она в стихотворении «Хороший обычай» рассказала о доброй традиции таежных охотников оставлять после себя для тех, кто забредет в лесную избушку, горбушку хлеба, вязанку сушняка, спички. И это не просто спички, подчеркивала она, а забота о неведомом путнике, «душевного тепла запас». Заканчивала же она стихотворение вопросом: А ты?Что ты оставишь людям,Чем отдаришь их, уходя?Из этого вопроса явствовало, что под конкретным частным случаем, описанным в стихотворении, скрывалось значительно большее — размышления о тактике поведения вообще, об устоях настоящего человека, жизненная цель которого заключается в самоотдаче. В разработке этой темы, ставшей для Татьяничевой в последние годы одной из основных, она проявила много выдумки, фантазии, подлинного мастерства. Вот фонарь, который Чтобы людям не сбиться с дорог,До рассвета в затекшей рукеДержит он золотой огонек.Или старый безымянный трудяга-мост, безропотно несущий на себе стотонную нагрузку тракторов и МАЗов и рухнувший под конец под их тяжестью. Или громоотвод, один принимающий на себя «смертоносные удары» молнии. Это о нем поэт говорит: Нет человечней этой службы —Живое заслонять собой.Удивительно изобретательна Татьяничева в показе этого образа доброты. Здесь и дрова, отдающие свое тепло людям, и ветер, что, на рассвете проснувшись, «заплел косички ивам, обнял елку и всех обласкал, приветил…» Разные образы и единый подтекст — душевная щедрость! Она говорит теперь о ней постоянно и почти всегда по-разному. А ведь и эта приверженность к своей большой теме, это умение показать ее каждый раз с какого-то нового угла зрения, обрести ее в каком-то новом обличий и есть признак подлинного искусства. Но та же доброта, воплощаемая Татьяничевой в образе рабочих мозолистых рук, щедрых «не на показ, не броско» оборачивается непримиримостью ко всему, что мельчит, уродует жизнь, лишает ее красок и красоты. И снова поэт говорит здесь не «в лоб», а языком искусства — языком образа. Четыре года назад Татьяничевой были написаны стихотворения «Пни» и «Плавучие острова». Эти плавучие острова — пласты земли, оторванные водой от своих берегов. На вечное кочевьеОни обречены.Бедуют по озерамОт берегов вдали,Лишенные опорыРодной своей земли.И читая стихотворение, мы представляем себе не только эти беспризорные плавучие острова, на которых «птица гнезд не вьет» и «лодки их обходят», но и человека, навсегда утратившего связь со своей Родиной. А «Пни»? Ведь здесь поэт говорит: Не смей судить по этим пнямО нашем звонком лесе!И мы воспринимаем эти слова как приказ тем маловерам и пессимистам, которые за отдельными недостатками не желают видеть великолепных достижений наших дней. Как известно, в народной поэзии, в том числе в лирических песнях, широко распространен образный параллелизм, сопоставляющий или противопоставляющий образы из мира природы психологическому состоянию человека. По своему построению, по отбору своих образов в стихотворении «Берегите старых людей» отчетливо чувствуется традиция русской народной лирики. Тема гуманизма, связанная с преемственностью поколений, воплощается здесь поэтом в первых двух строках в образе корней, дающих жизнь «веселым весенним ветвям». Был ли нов этот прием психологического параллелизма для творчества Татьяничевой последних лет? Ни в малейшей степени. Еще в 1946 году ею было написано стихотворение, в котором говорится о различных характерах двух вольных рек — одной, «словно легкая песня сквозная» и другой — сильной, мятежной, сметающей все на своем пути. Но однажды обе реки встретятся И в общее русло войдут на века,Ты знаешь, какая возникнет река? —спрашивает поэт и тут же поясняет, что под аллегорическим образом двух рек подразумевается встреча двух, нашедших настоящую любовь. О настоящей любви говорит Татьяничева и в другом стихотворении этого времени «Испытание», где проверка любви сопоставляется с испытанием металла на прочность. К психологическому параллелизму прибегает поэт и годы спустя в стихотворениях «В мае все деревья зелены» и «Привыкайте, белы гуси», так же повествующих о постоянстве и неверности в любви, стихотворениях с очень отчетливо выраженными интонациями и образной системой русской народной песни. Сейчас, когда тема душевной щедрости начинает занимать ключевые позиции в творчестве Татьяничевой, этот прием психологического параллелизма становится одним из излюбленных ею. Мастерски применяет она его в одном из последних своих стихотворений «Колодцы». Вот его начало: В песне об этом поется,А песня правдой сильна —Коль воду не брать из колодца,Покроется ряской она.Журавль —Работяга старинный —Не вскинет кленовой руки,Заглохнет источник глубинный,Замрут, отзвенев, родники…Нет, только не это,Не это!Не вычерпать сердца до дна…Коль речь зашла здесь о приемах письма, продолжим этот разговор и дальше. В начале своей профессиональной писательской работы Людмила Татьяничева в стихотворении «Я стою под всевидящим небом» признавалась в своем самом заветном желании, чтобы «слово, поющее слово» ей подчинилось. С тех пор прошли годы — поисков и ошибок, находок и достижений, годы длительного и, я сказала бы, самозабвенного труда поэта. Давно уже развенчана легенда о том, будто труд поэтический легок, будто талантливому литератору слово — единственно нужное — само, без всякого напряжения идет в руки. На примере Татьяничевой можно убедиться, как очень одаренный от природы человек становится крупным поэтом, мастером лишь в процессе преодоления инерции слова, в процессе борьбы за точность слова, предельно выражающего мысль. Почти десять лет назад Татьяничева написала вот это короткое стихотворение: Может быть, эта мысль не нова,Но веку она под стать:Признаю только те слова,Что делом готовы стать,Те, что друзьям и врагам не лгут,Метят не в бровь, а в глаз.Если такие слова и умрут,Умрут они позже нас.В восьми строках, очень скупых и сдержанных — вся программа поэта, его убежденность, что слово есть деяние, что оно должно быть неподкупно во вражде и дружбе, а потому долговечно. Вчитываешься в стихи Татьяничевой об ее поэтическом ремесле и отчетливо сознаешь, какие требования предъявляет она к себе, к поэту. В одном из стихотворений она говорит: «А мне нужна лишь простота…» И действительно, у Татьяничевой вы не найдете надуманных, выспренних строк, бряцающей риторики. Ее стихам чужда расплывчатость. Как правило, это небольшие, очень лаконичные произведения, где каждое слово необходимо, каждое как бы пригнано одно к другому. И это при глубине и отчетливости замысла! Попробуйте выбросить хотя бы одно слово из такого ее стихотворения: Из древних уральских руд.Когда —Не скажу я точно —Железное слово «труд»Сработано было прочно.Взвесив его в руках,Прапрадед сказал сурово:«Останется жить в векахНадежное это слово!Вместе с словами: «мать»,«Правда», «народ», «Россия» —Пойдет да пойдет шагать,Всю кривду,Все зло осиля».Краткость — большое и далеко не каждому дающееся искусство. Это мастерство, приобретаемое длительным и напряженным трудом. И вот в 1961 году Татьяничева пишет стихотворение, так и названное ею — «Мастерство». День и ночь.Не посменно.Лишь тем и живу,Что стремлюсь неизменноК мастерству,К мастерству!В чем же суть ее мастерства? Трудно, вернее, невозможно воссоздать полную картину того, как работает поэт в своем непрестанном стремлении к наибольшему совершенствованию. Как бы ни был упорен или нескромен исследователь, в это тайное тайных — в творческую лабораторию поэта — ему полностью вступить не дано. Да и всегда ли понимает сам поэт, каким образом достигает он волшебства слова? Стало уже трафаретным часто повторяющееся выражение «свежий образ». А чем же достигается эта свежесть? Много лет назад великолепный знаток и мастер стиха В. Я. Брюсов указывал на то, что слово с течением времени выветривается, утрачивает свою первоначальную образность, первоначальную метафоричность. «Поэт по свойству своего искусства, — говорил он, — должен заставить воспринимать слова не как понятия, а как что-то непосредственно действующее на чувство. Поэт должен вернуть слову его первоначальное эмоциональное значение». Маяковский говорил о таких словах, что они обветшали, Паустовский, назвав их «звуковой шелухой», утверждал: «Ничто так не омолаживает слово, как поэзия!» «Дожди-тихоходы», написанные Татьяничевой сравнительно недавно, и есть попытка вернуть слову его утраченную молодость. Идет дождь. Разве мы, люди XX века, чувствуем всю образность этого выражения? А ведь это метафора, влекущая за собой и другие метафоры. Дожди-тихоходыИдут не спеша.По рыжей стерне,Что острее ножа,По скользкой дороге,Сползающей в лог,Идут,Не щадяСвоих зябнущих ног.Нигде не произнесено здесь слово «осень», а мы уже знаем, что это глухая пора поздней осени. Давно своими зябнущими на ветру ногами идет дождь, мелкий дождь-тихоход. Поразительная вещь! Поэт не говорит, что дорога глинистая, а мы своим внутренним взором как бы видим весь этот осенний пейзаж с раскинувшимися до самого горизонта острыми иглами сжатых полей, с осклизлой дорогой, которая никогда бы не стала такой, будь здесь песок. Продолжим еще разговор о дожде, чтобы показать многоцветие палитры Татьяничевой в пределах даже одного образа. Вот «первый дождь молоточком пробует, хорошо ли растаял лед», — это о земле, куда упадет «золотое зерно». А на тридцатом этаже высотной гостиницы тот же весенний «теплый дождик, прежде чем пролиться, клювиком сперва ко мне стучится». Летом, в грозу, когда «июньских молний поединок был ослепительно хорош, литыми пулями дождинок к земле прибил все травы дождь». Здесь, как видим, развернутая метафора: образ пуль-дождинок вызван образом поединка. И, наконец, «зимний дождь, седая борода» — это о сосульках, в которые превратился дождь, пошедший не вовремя. Почти двадцать лет назад в стихотворении «Твоя родина» Татьяничева сравнивала дороги, лежащие перед юношей, вступающим в жизнь с верными мечами. Неточно, невыразительно было это сравнение одного из лучших стихотворений той поры. Правда, и тогда встречались запоминающиеся образы, например, река подо льдом сопоставлялась с девушкой, запертой в терему ревнивцем Морозом. В апрельскую глухую теменьЯ жду, волнуясь, у реки,Когда свой застекленный теремОна расколет в черепки.Большой удачей поэта было и «Каслинское литье», написанное в тот период. Но все это были отдельные находки и отдельные удачи. А борьба за овладение мастерством уже воспринималась поэтом как непрестанная борьба за точность слова, за соответствие образа общему замыслу. К концу пятидесятых годов мы увидели, к каким несомненным результатам привела она. Именно в это время Татьяничева написала два коротеньких стихотворения, каждое из которых представляет собой развернутую метафору. Вспомните, какое большое значение придает поэт рабочим рукам. И в одном из этих стихотворений тоже речь идет о них. Пустынные земли безруки,Им трудно себя уберечьОт стужи,От яростной вьюги,От зноя, готового сжечь.И счастлива видеть теперь я:В степях,Оттеснив ковыли,Растут молодые деревья —Веселые руки земли.Как оправдан образ безруких, т. е. беспомощных пустынных земель и деревьев — веселых рук земли, которым дано защитить эту землю! Удивительно точно найденный образ придает окраску, углубляет смысл написанного на эту же тему другого стихотворения — «Зеленые костры». Само название его — метафора, и она раскрывается в шести строках этой изящной и предельно скупой миниатюры. На земле, где только ягель рос,Где стучал копытами мороз,Где ветра нежданны и остры,Мы зажгли зеленые костры.Греют землю наши зеленя.Что ни лист —То язычок огня!Есть старая, множество раз повторяемая истина, что лишь тогда произведение имеет ценность, когда оно не ведет читателя проторенными путями, а открывает новое, ранее неведомое ему. Это относится не только к содержанию произведения, но и к манере его письма, к его образам. Показать вещь в неожиданном ракурсе, чтобы она, виденная десятки и сот ни раз, раскрылась перед человеком какой-то новой своей стороной, новым своим качеством, — не завидная ли это участь для подлинного художника? И когда Татьяничева, описывая рассвет, говорит, что «ромашки спят с открытыми глазами», мы, сыздавна привыкшие к ним, воспринимаем это как открытие. И разве не чувствуем мы ту бодрящую студеность зимнего дня, когда снег как-то особенно упруго скрипит под ногами, в словах «мороз хрустит зубами, как яблоки грызет»? И не придают ли очарование образу снегирей такие строки: Зарумянились кустарникиНе от утренней зари.Это красные фонарикиЗасветили снегири?И мне все чудится в этом четверостишии что-то очень трогательное, возвращающее к годам детства. И сравнительно недавнее стихотворение Татьяничевой «Одуванчик» тоже всей своей интонацией, всеми образами своими обращено к детству. Даже его первые строки Одуванчик цветет!Одуванчик цветет!напоминают возглас ребенка, впервые прикоснувшегося к чуду природы. А заключительные строки о том, как поздней осенью стоит этот одуванчик на крутом бугорке в своем ярко-желтом берете И на детском,Понятном для всех языкеГоворит нам о солнечном лете.Ведь это тоже образ, близкий восприятию ребенка. Таких теплых, трогательных образов в поэзии Татьяничевой последних лет мы встретим немало. Удивительно ласковые слова она находит в стихотворении «Здесь и в полдень все тропинки росны», когда говорит «нежен мох, как шерстка у зайчат», и в стихотворении об июльской жаре, когда с интимной, я бы сказала, доверчиво-детской интонацией поясняет: Зной не зной,Он просто очень щедрый.Он спешит раздаривать теплынь…К чему остановилась я на этих образах, ассоциируемых с детством? Мне думается, они в какой-то степени объясняют приемы письма Людмилы Татьяничевой в ее стремлении к максимальной выразительности, максимальной впечатляемости слова. Именно ребенок, не отягощенный привычными и уже ставшими трафаретом ассоциациями, впервые сталкиваясь с незнакомыми ему явлениями, воспринимает их свежо и непосредственно. Увидеть мир как бы глазами ребенка — это значит вернуть слову его первоначальную молодость. Но слово в поэзии несет двойную нагрузку. Оно призвано выражать не только замысел стихотворения и не только доносить до нас образ в своей первозданной сущности, оно также должно воздействовать на нас звуком, всей прелестью ритма и музыкой стиха. Аллитерация, смысловое ударение в ритме, внутренняя рифма, как и сам образ, служат единой цели — влиять на чувство и разум человека. И вот теперь-то несколько раскрывается, что подразумевалось Татьяничевой, когда в стихотворении «Соль удачи» Она писала: Залог успеха —Соль удачи —Трудолюбивое терпенье,А без терпенья мало значатИ озаренье,И уменье.Роль озарения, т. е. того, что обычно принято называть «вдохновение», Татьяничевой несомненно преуменьшена, ибо без озарения не бывает подлинного искусства, как нет искусства без невидной, трудной и порой самоотверженной работы мастера. Итак, переходим к рифме. Что означает в ней смысловое ударение? А то, что именно рифмующиеся слова несут на себе основной смысловой груз фразы. Это «не случайные, а важные для всей картины слова», — по определению С. Я. Маршака. «Самое характерное слово… строки», — так объясняет смысловое ударение в рифме В. Маяковский. И вот перед нами одно из лучших стихотворений Людмилы Татьяничевой, написанных ею в последние годы. Белая просторная палата,Белых коек невеселый ряд.Корпус хирургический… РебятаВ позах неестественных лежат.Мальчуганы наголо обриты,Оплели их длинные бинты.Лица побледневшие промытыДо почти стерильной чистоты.Я привела лишь начало стихотворения «Мы не плачем», но уже рифмы первых его восьми строк дают ясное представление о том, где происходит действие и о ком говорит поэт. Прочтите окончание каждой из строк: … палата……ряд…— ребята…… лежат……обриты……бинты……промыты……чистоты…И даже по этим рифмам вы сможете определенно сказать: речь идет о больнице, вероятнее всего — о хирургическом корпусе, так как именно с хирургией связаны и бинты, и чистота, особенно стерильная. И вы знаете также, что в палате больные дети — неспроста ведь две из приведенных стихотворных строк кончаются словами «лежат», «ребята». А внутренняя рифма! Вчитайтесь хотя бы в начальные строки уже упоминавшегося здесь стихотворения «Зной». Зной не злой.Он просто очень щедрый.Он спешит раздаривать теплыньНивам,Рекам,Даже шалым ветрам,Даже скалам,Уходящим в синь.Рифмуются «зной — «злой», «шалым» — «скалам». Эти рифмы придают еще большую музыкальность, большую певучесть стиху. Однако поэт знает: всякое излишество здесь противопоказано. И он дозирует внутреннюю рифму обдуманно, экономно, стараясь соблюсти чувство меры. Наконец, аллитерация. О том, какое значение имеет она для поэзии — общеизвестно. Но и аллитерация, т. е. повторение в стихе одинаковых или созвучных согласных, у Татьяничевой отнюдь не навязчива. Только тогда, когда буква за буквой начинаешь разбирать стихотворение, видишь, какую большую и в то же время не видную постороннему взгляду работу проделал поэт. Девчата встают до света,Не спится в грибное лето…Уходят в глухие падиДо полдня.А то и на день.Эти строки из стихотворения «Идут по грибы девчата». Внимательнее вслушайтесь в них — и вы услышите, как повторяются звуки «та-та», «ух-ух», как будто ухает филин в дремучем лесу и тонкими голосами перекликаются певчие птицы — «та-та-та». Я попыталась лишь заглянуть в творческую лабораторию Людмилы Татьяничевой, мастера взыскательного, строгого, владеющего чудесным даром рождать запоминающиеся, яркие образы. Стихи, цитированные здесь, в которых я старалась показать работу поэта над словом, в огромном своем большинстве написаны в самые последние годы. В годы, когда в жизнь вошло такое небывалое в истории человечества событие, как завоевание Космоса советскими людьми. Впрочем еще лет за 15—20 до полета Юрия Гагарина Татьяничева размышляла о будущем космонавта: Не знаю, то будет мой внук или правнук,Новый Икар непреклонного нрава.Несколько позднее она пишет стихотворение «Орленок». И уже не внук и не правнук, а сын, мерещится ей, бороздит просторы Вселенной. Повторяю — стихи написаны задолго до подвига Юрия Гагарина. А сейчас, когда из предвидения, завоевание Космоса превратилось в реальнейшую действительность, Людмила Татьяничева берет эту тему себе на вооружение. Поэзия мужества и дерзаний, в каких бы формах она ни проявлялась, всегда была сродни ей. Я перелистываю последние сборники Татьяничевой. Вот «Шестой океан», «Ждут вас орбиты», «Спутник», «Ракета», «Космическая пыль», «Беспредельность», «Завтра настало». Разве не чувствуется в самих названиях этих стихотворений единая тема — покорение Космоса? По-разному в различных своих стихотворениях разрабатывает Татьяничева эту тему. Но главный мотив в ней тот, что «наступила пора приручения звезд», что скоро уже «звезды приблизятся к нам на расстояние голоса» и что посланцы земли навсегда останутся верными ей. Даже спутник, пущенный людьми в Космос, как бы кричит тоненьким детским голосом через пространства Вселенной: — Люди мои дорогие,Как я грущу о Земле!Тема покорения Космоса властно вошла в поэзию Татьяничевой последних лет. Она нашла отражение и в образной системе ее стихотворений, даже тех, что говорят совсем о другом. Пред ней лежит ее судьба,Как невзлетевшая ракета.Это о женщине, глупо, по-мелкому растратившей себя. А вот о высотной гостинице: На моем тридцатом этажеНечто есть от Космоса уже.Но чаще всего, пожалуй, этот наисовременнейший, рожденный нашей эпохой, образ, входит в стихи Татьяничевой, когда она размышляет о жизни, о смерти, о вечности. А размышляет она об этом, судя по ее новым стихам, много и глубоко. В стихотворении «Витки» поэт сравнивает Землю с кораблем, несущимся в космическом пространстве. Каждый вокругсолнечный витокГодом называют на Земле, —говорит она и заканчивает стихотворение вопросом: На каком,Не знаю я,ВиткеС корабля придется мне сойти?Есть термин «философская лирика». Конечно, и к стихам Татьяничевой, написанным в последние годы, он вполне применим. Но дело ведь не в том, как назвать их и под какую рубрику их поставить. Главное, что это стихи зрелые и мудрые. Почти шесть лет назад в сборнике «Лирические Строки» было опубликовано стихотворение «Кольца». В могучем солнечном боруЕсть дерево одно.Умру — и тотчас топоруПодставит грудь оно.Это было стихотворение о смерти. Но почему же таким светом, бодростью, жизнеутверждением дышало оно? Да потому, что поэт говорил об отступлении смерти перед великой всесокрушающей силой жизни. И об этом отступлении перед деянием, остающемся и после человека, перед творчеством, никогда не стареющим и не умирающим, скажет она и в стихотворении «Опять весна». Опять весна.И синева без края.И жизнь бурлит —Светла и молода.И творчестваРеакция цепнаяСтареть душойНе даст нам никогда.А если умирать,То среди дела,Чтобы друзьяИ недруги твоиМогли подумать:«Жизнь твоя сгорела,Войдя в полетеВ плотные слои…»Это очень мужественное стихотворение и по своим мыслям, и по своему высокому строю. Оно приведено здесь целиком, ибо выражает сущность поэзии Татьяничевой, ее веру в бессмертную силу творчества, в доброе людское деяние. А размышления Татьяничевой о времени, к которым все чаще и чаще за последние годы обращается она! И опять — это не подведение итогов, а призыв, сильный, убеждающий уплотнить число дел за тот срок, что отпущен нам жизнью. Поэт зовет человека, чтобы он научился «скоростью мгновенья расщеплять», чтобы ничто не было оставлено им на потом, чтобы каждый день и час был насыщен и емок. Люди,Мы от времени зависим,А оно —Зависимо от нас!Просматриваешь сборники Людмилы Татьяничевой и видишь — какое обилие тем, сюжетов, образов! А она говорит о темах: — Их столько еще у меня, и они ждут своего времени, чтобы войти в стихотворения. И мы тоже ждем этих стихов, талантливых, мудрых и светлых. Примечания 1 Интересно, что при публикации в позднейших сборниках («День рождения», «Родной Урал», «Синегорье» и др.) это стихотворение приобретает более обобщенный характер. Если в «Отчем доме» автор, обращаясь к сверстнику, говорит от первого лица и речь здесь как бы идет о различии в мировоззрении двух, то в позднейших редакциях поэт говорит от имени своего поколения: «Мы с тобою в ответе за мир во всем мире» и вот поэтому — «мы не можем, товарищ, быть в дружбе и мире с тем, кто хочет, чтоб мир умещался в квартире». 2 Шила платья.