© Чудинова Е., 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Огни Маймачена заливали светом широкую деревянную сцену – место, где вскоре должна была разыграться трагедия. Десятки фонарей, подвешенных во дворе уличного театра, дрожали в вечернем воздухе, и в их мерцающем свете даже лица зрителей казались разукрашенными актерскими масками. Маймачен – а точнее, Маймачен Цэкяту, или Китайская Кяхта, – слобода вольная и открытая. Но стоит лишь сойти с ее торговых улиц, как будто проваливаешься в потемки чужой души. Уже не одно столетие здесь меряются силами русские купцы и китайские шанжэни. Он весь как этот двор: пестрый балаган, где купцы кружатся меж башен чайных цыбиков[1], словно марионетки в шелках. Лоскуты тканей сверкают в тусклом свете фонарей, похожих на клетки с экзотическими птицами. У прилавков стоят худые, согбенные фигуры, льнущие к своим товарам, как демоны из древних китайских сказаний. Здесь человек кажется гротескным ожившим памятником самому себе, а товар – атрибутом пестрого спектакля. Спектакль же идет повсюду: у прилавка, в трактирах, а этим вечером и на сцене.

Китайские актеры в ярких шелковых одеждах давали оперу. Зрители, собравшиеся вокруг, шептались, перешучивались, над двором стоял оживленный гул русской, монгольской и китайской речи. И только двое не обращали внимания на происходящее.

Первый был бурят – невысокий, но крепкий мужчина с непроницаемым, словно высеченным из камня лицом. Внешне спокойный, он привычно подмечал больше, чем следовало. Второй – русский, в простой одежде – длинном балахоне и юфтевых ботинках, его фигура была едва различима в полумраке.

– Караван отправляется утром, в девять. Будьте готовы. Если не успеете, следующий только через неделю, – тихо сказал русский, склоняясь к своему спутнику.

Бурят кивнул ровно в тот момент, когда раздался звук гонга, призывающий зрителей занять свои места. И словно по команде, вышли акробаты – гибкие, как кошки, они взмывали в воздух, закручиваясь в невероятных позах. Их шелковые костюмы переливались всеми цветами радуги, а движения были точны, как механизм дорогих швейцарских часов. Пока публика, затаив дыхание, следила за тем, как артисты бросают вызов законам тяготения, по рядам пошел, держа в руках деревянную шкатулку с изображением драконов, завернутый в традиционное длинное темное одеяние китаец. Он подходил к каждому, кланяясь и напоминая о важности поддержки артистов, чтобы те могли продолжить свою работу.

Зрители – кто охотно, а кто с опаской – доставали монеты и аккуратно клали их в шкатулку. Время от времени кто-то вкладывал бумажную банкноту, и тогда китаец, не меняя выражения лица, склонял голову в знак благодарности, будто это был ритуал, не менее важный, чем сам спектакль. Он подошел к торговцу; тот молча бросил в шкатулку пару монет, не отрывая взгляда от сцены.

– Сепасибо, капитан, – сказал китаец и обратился к буряту: – Сыталасту, пелеятеле! Исадалеке пэлеехалэ?

Бурят молча посмотрел на него, не выражая ни интереса, ни раздражения. За него ответил торговец:

– Издалека-издалека приехал. Что спрашиваешь? – поморщился он и повернулся к буряту. – Вы по-кяхтински как, понимаете?

Бурят нахмурился. А китаец продолжил:

– Твоя походи-походи долага. Курема грязенека, сапоги хорошанеки. Долага-долага походи твоя сапоги.

Торговец придвинулся к уху бурята и, взяв его за локоть, шепнул:

– Вишь, сапоги хвалит. Дайте ему монету, чтобы отстал. Есть у вас? А то я кину? Караван не из дешевых удовольствие, понимаю.

Бурят сунул руку в карман, достал пару серебряных монет и бросил китайцу.

– Сепасибо за монеза, капитан, шипики-хорошанеки монеза. Посемотери сыпетакеля, шипики карасиво поигро́, перамшо солово.

– Останьтесь посмотреть спектакль, – перевел русский, – он очень красивый, и вам обязательно понравится.

Он по-дружески похлопал бурята по плечу и огляделся по сторонам: не привлекли ли они чуть больше внимания, чем это было нужно для дела. Бурят не ответил. Он хотел попрощаться с торговцем и уйти, но тут раздался громкий бой барабанов, напоминающий отдаленные раскаты грома. На сцене из полумрака медленно появилась фигура – высокий воин в накидке, усеянной символами дордже. В руках он держал длинное копье, которое блестело в свете фонарей. Его глаза были полны решимости, а осанка выдавала гордость и силу. Это был Гесар Линг, легендарный воин, пришедший, чтобы защитить земли Тибета от зла. Бурят замер и сел на место. Русский довольно улыбнулся: мол, я же говорил, что понравится.

За Гесаром последовали воины в доспехах, украшенных сплетенными шерстяными нитями и бронзовыми бляхами. Их лица были покрыты яркими красками, и каждый двигался с отточенной грацией: все их шаги и жесты были заранее продуманы и имели свое особое значение. Они приблизились к краю сцены, высоко подняв головы, и произнесли молитву, обращенную к духам гор и рек, прося их о защите и силе.

После появился шаман с бубном. Он взмахнул рукой, разгоняя невидимый туман, и запел глубоким дрожащим голосом. Гесар сделал шаг вперед, вскинул копье к небу и громко произнес клятву победить зло и защитить свой народ.

Овше Мирзунов, так звали бурята, тоже встал. Он мысленно повторил клятву за Гесаром и хотел попрощаться с торговцем, но того уже не было на месте. Увлекшись легендой о стране, которая стала ему домом и судьбой, Овше не заметил его исчезновения. Не увидел он и как тот перебросился парой слов с китайцем, собиравшим деньги, и сунул ему в руку еще пару-тройку монет. Будь на сцене любой другой спектакль, Овше бы не задумываясь ушел еще до начала. Но с Тибетом была связана вся его жизнь.

Все началось еще в детстве. Однажды ранним утром мать позвала его с собой. В кругу своих предков она заколола овцу, кровь которой стекала по земле. Овше с замиранием сердца наблюдал, как мать шептала заклинания, обращаясь к духам. В этот момент ему показалось, что мир вокруг затих, и лишь ветер, играя с травами, приносил звуки давних песен. «Я видела тебя у подножия великих гор, рядом с человеком в желтых одеждах. Он станет твоим наставником, и ты должен будешь служить ему без сомнений», – произнесла она, и ее глаза были полны любви и печали.

Овше вздохнул, вспоминая беспечные детские годы, и пошел со двора. Актеры уже начали готовиться к следующей театральной миниатюре. Часть зрителей разбрелась: кто завернул в трактир, кто пошел прогуляться вдоль торговых лавок. Овше отправился искать караван-сарай, где он мог бы скоротать остаток ночи. Для этого нужно было свернуть с главной улицы в Китайский ряд.

Здешние жители сохранили свои обычаи и вкусы. Наружные стены домов были голыми, серыми, будто обожженными временем, но лавки украшали деревянные резные панели с изображениями драконов, фениксов и других мифических существ или шелковые ткани с вышитыми облаками и волнами. Что удивительно: все содержалось в большой чистоте и порядке, хотя в Маймачене совершенно не было женщин. Это был исключительно мужской торговый мир. И все же Овше показалось, что между рядов промелькнул силуэт женщины в длинном платье и шляпке. Он присмотрелся. И правда: среди гуляющих шла девушка. Совсем юная барышня. Жар, исходящий от десятков фонарей, заставил ее расстегнуть длинный шерстяной плащ. Из-под аккуратно надетой шляпки выбилось несколько темных прядей. В ладонях барышня сжимала перчатки и изредка поправляла юбку, цеплявшуюся за камни мостовой, а ее черные кожаные ботинки были почти серыми от дорожной пыли. Фонари освещали ее лицо со строгими и тонкими чертами, в которых угадывалось упрямство. Она с интересом оглядывала лавки и людей, но глаза ее опасливо блуждали в поисках пары надежных синих мундиров.

Девушка на минуту остановилась перед трактиром, откуда доносились крики и музыка. За столом сидели четверо рабочих со складов, с виду русских. Над их кружками парили плотные облака от дешевого байцзю[2]. Их глаза, мутные и жадные, заметили ее сразу. Один, очевидно старший среди них, прищелкнул пальцами. Его взгляд скользнул по ее телу и задержался на груди дольше, чем следовало. Он встал, и компаньоны потянулись за ним, не говоря ни слова, лишь обменявшись красноречивыми взглядами. Рабочие поспешили за девушкой. Главарь задержался. Он подозвал маленького парнишку, вертевшегося возле трактира в надежде заполучить монету-другую. Тот взял пару медяков и побежал вперед. Девушка, не подозревая, что оказалась в центре внимания, посмотрела на уличных танцоров, но затем, словно почувствовав на себе чужие взгляды, неторопливо двинулась дальше. Она не заметила, что за ней идут четверо мужчин и один незримый защитник, решивший остаться рядом до конца.

Овше знал и такие взгляды, и чем они заканчиваются. Он последовал за рабочими, держась на расстоянии. Увидел, что девушка беспечно сворачивает в узкий переулок, следуя за маленьким китайчонком, который исчез за поворотом, слившись с темнотой.

Еще мгновение – и вместо мальчишки перед ней встали два рослых мужлана. Барышня замерла, оглядываясь по сторонам, но бежать было некуда. Путь назад перекрыли еще двое. Главарь не спеша приблизился к девушке, осклабился, одарив ее ароматом китайских настоек, и рывком сорвал медальон с ее груди.

– Экая роскошь, – усмехнулся, подбрасывая украшение в воздухе. – Гляди-ка, ребята, не иначе как фамильная. Интересно, а сама-то ты такая же драгоценная?

Остальные противно загоготали, переглядываясь, как стервятники перед дележом добычи.

Овше остановился в тени, сжимая кулаки. Его дыхание стало частым и резким. Он видел, как мерзавцы двинулись на девушку. Подался вперед. Ступал тихо, но быстро. И вырос перед главарем ровно в ту секунду, когда тот хотел лишить наряд девушки модной отделки.

– Оставьте ее, – бросил он, глядя главарю прямо в глаза.

Тот среагировал мгновенно: ухватил Овше за грудки и рванул к себе. Остальные окружили их кольцом, как волки, готовые к броску. Девушка, воспользовавшись моментом, резко шагнула назад, а затем побежала прочь, ее шаги эхом отдавались в переулке. Она пронзительно закричала, и ее голос разорвал ночную тишину.

На ее крик поспешили китайцы с соседней улицы. Рабочие переглянулись – они явно не хотели лишнего шума и внимания. Главарь оттолкнул Овше и, оценив потенциал приближающейся толпы, махнул своим людям. Они, не говоря ни слова, скрылись в темноте, затерявшись среди торговых складов и амбаров.

Овше, не задерживаясь, тоже свернул в соседний переулок. Тишина и полумрак поглотили его мгновенно. Резкий контраст с шумом и светом главных улиц поражал: тут царили бедность и запустение, мрак был темнее, а грязь гуще. Овше подумал о том, что, возможно, зря вмешался. Главарь, пусть и ушел, явно не был доволен, а у Овше имелись дела поважнее, чем уличные стычки.

Он привычным жестом коснулся своей сумки – и замер. Холодный пот проступил на его лбу. Не может быть! Сумка была пуста. Ни письма, ни револьвера. Как он так сглупил! Но кто? Рабочий? Торговец, с которым он обменялся парой слов на спектакле? Лишь двое были достаточно близко, чтобы незаметно обворовать его.

Овше вспомнил слова старого ламы, который предупреждал, что за ним пойдет охота. Горько усмехнулся: как можно было быть таким беспечным?

– Нечего рассуждать. Надо найти вора, – пробормотал он себе под нос.

Овше выскочил обратно на оживленную улицу. Спектакль только что закончился, и люди спешили по домам в Маймачен или Кяхту. Он бежал мимо трактира к театру и уже на подходе к палаткам артистов на другой стороне улицы увидел четыре знакомые фигуры – рабочих. Овше заметил, как рядом с ними остановился торговец, тот самый, с которым он встречался. Случайность? Или они действовали вместе? И девушка… Могла ли она быть связана с ними?

Овше рванул вперед, стараясь не потерять их из виду. Торговец двигался быстро, не один – рядом с ним шли еще несколько человек. Рабочие же завернули к постоялому двору. Что делать? За кем идти? За торговцем, решил Овше и поспешил по дороге прямо. Внезапно из-за угла на него вылетела лошадь. Он отпрыгнул, чтобы увернуться от повозки, которая чуть не сбила его с ног. Но когда снова огляделся, торговец исчез.

Овше всмотрелся в соседние переулки, пытаясь понять, куда мог свернуть преследуемый, но улицы закручивались, как лабиринт. Он прошел мимо рядов, надеясь заметить хоть какой-то след. Но люди покидали Маймачен: вереница повозок тянулась в Кяхту, еще больше людей шли пешком. Овше двинулся за ними. Русские не станут жить в Маймачене. Всего десяток верст пустой земли – и будет Кяхта. Российская империя, где должна была закончиться его миссия. Закончится ли? Старый лама надеялся на него.

Овше брел по темным улочкам Кяхты, взгляд его блуждал от тени к тени, выискивая знакомые силуэты. Вор где-то здесь, он это чувствовал. Пройдя несколько переулков, бурят остановился. Вдали послышался скрип телеги, и он затаил дыхание. В телеге сидели те же рабочие, которых он упустил из виду, решив следовать за торговцем. Колеса загрохотали по булыжникам, и телега пронеслась мимо, но ее пассажиры ехали молча.

Телега остановилась у небольшого склада. Овше узнал голоса. Они. Он прокрался ближе и притаился за ящиками у стены, чтобы услышать их разговор.

– Поторапливайся, Шаркун, – донесся до него хриплый голос. – У нас времени в обрез, а то охрана заявится. Пора заканчивать прежде, чем они нас найдут.

– Не спеши, Скрипка, – лениво отозвался тот. – Все делаем, как надо. Кто паникует – тот трухляк[3], а мы хорошие ребята[4]. Приказ был – доставить в целости. Ты же знаешь, заказчику не понравится, если хоть что-то пойдет не так.

Этот голос Овше узнал: главарь. Шаркун. Овше пригнулся ниже, краем глаза наблюдая, как рабочие выкатывают из склада большую бочку. Он уловил запах – спирт или водка. Один из них наклонился к бочке и проверил пломбу.

– Лишь бы по дороге не лопнула, – буркнул Шаркун, хлопая бочку по боку. – Все должно быть четко, иначе с этим типом на границе не выйдет ничего хорошего.

– А что, и он приедет сам? – спросил второй, пересчитывая бочки в телеге.

– Хрен его знает, – отозвался Шаркун, оглядываясь вокруг. – Но сказали, что он все сам примет. Место – граница. Может, кого и пошлет.

– А что с этим делать? – спросил Скрипач, вынимая из-за пазухи смятый конверт. – Грек все запомнил, лучше сжечь.

– Тебе что, совести не хватает, щенок? – ответил Шаркун, выхватывая конверт. – Это нам пригодится. Подпись видишь? Косарь ее подделает, и больше денег срубим. Никто не заметит, все выиграют. А больше всего – я.

Овше прижался к стене, его сердце гулко стучало. Они! Вот только это, видно, совсем не рабочие. Четверка, судя по всему, занимается контрабандой. Китайцы дорого платят за водку. Возможно, тогда девушка ни при чем. А вот торговец? Мог ли он быть заказчиком? И что же делать? Их четверо. Он один. Старый лама просил его поторопиться, успеть до начала июля. Овше посмотрел на небо. Скоро полнолуние.

В полнолуние мать усаживала его у костра, завораживая рассказами о духах предков, о том, как они оберегают их народ. «Мой мальчик, ты не просто сын кочевника. Твоя душа рождена для великого пути. Духи показывают мне дорогу, которая лежит за пределами этих степей. Ты станешь связующим звеном между мирами, и твоя судьба – служить чему-то большему, чем ты сам», – говорила она.

Решено. Овше подкрался к грабителям, держась в тени и двигаясь бесшумно, как барс на горных склонах. Его дыхание было ровным, а взгляд – острым и сосредоточенным. Он дождался, пока один из воров отделился от остальных, и именно тогда нанес первый удар.

Резким движением в технике хайдонг Овше ударил ребром ладони в шею, точно по уязвимой точке – туда, где тело забывает о силе и разум уступает инстинкту. Враг рухнул, не успев понять, что случилось. Его товарищ бросился к Овше с поднятыми кулаками, но напрасно: грубая ярость не работала против многолетней дисциплины. Овше помнил наставления учителя в монастыре Сера-Чей: «Сила теряет смысл, когда движения ее суетливы. Будь рекой: плавной и текучей, но прячущей камни среди волн». Скользнув в сторону с грацией облака, он избежал удара, а затем последовали быстрый захват, бросок и бесшумное падение противника на землю.

Один за другим грабители теряли равновесие, не только физическое, но и внутреннее. Их хаотичные удары напоминали волны, разбивающиеся о камни – бесполезно и обреченно.

Атаки Овше были не просто физической техникой, но философией: «Каждый удар – решение, каждый шаг – движение к истине».

Воры, осознав, что их враг не так прост, столпились вокруг него. Овше поднял палку, лежавшую рядом, и сделал выпад, мгновенно став ведущим в этом танце. Он использовал палку, как тибетский монах посох, с легкостью отбивая удары и нанося ответные. Овше чувствовал движение тел противников, прочитывал их намерения до того, как те их воплощали, – это были внутренняя гармония и сосредоточенность, рожденные долгими медитативными практиками.

Скрипач попытался обхватить его со спины, но Овше, быстро повернувшись, освободился из захвата, применяя силу противника против него самого. Он опрокинул нападавшего на землю и холодно, бесстрастно наблюдал, как его отчаяние превращается в страх. Овше схватил одного из нападавших, прижал его палкой к стене.

– Конверт!

– Чего? Ты, узкоглазый, совсем спятил? Это тебе не кирпичи[5] возить – руки убрал и не лезь! Катафалк завтра на нашей стороне будет, вы их уже хорошенько потрясли. Хватит с вас! – Он дернулся вперед и занес руку, метя Овше в лицо.

Раздался выстрел, и Овше пошатнулся, чувствуя, как холод пронзает его бок. Со склада вышел главарь. Он наблюдал за схваткой с самого начала и, конечно, узнал защитника девицы в рюшах. Воры переглянулись, вытирая с лиц пот. Шаркун, бросив короткий взгляд на Овше, махнул остальным:

– Вот же черт, не получилось на тихую. Забросим его на склад, – буркнул он. – У нас времени мало. Отливаем бензин и поджигаем к черту все это дело.

– А не проще ли в реку его? – прохрипел Косарь, озираясь. – Меньше шума будет.

Шаркун раздраженно махнул рукой:

– Нет. Склад – самое то. Водку жалко. Зато никаких следов. Удачно подвернулся, а? Даже искать его снова не пришлось.

Овше, с трудом оставаясь в сознании, слышал их разговор сквозь туман боли. Он почувствовал, как его потащили и бросили на холодный пол. Ноздри защипало от резкого запаха. Воры возились с бочкой, торопливо выливали часть ее содержимого на пол, не замечая, что он еще жив.

– Готово! Поджигай! – крикнул тот, которого Шаркун назвал Греком.

– Стой. – К Овше снова подошел Шаркун. – Обыщите его, лишним не будет.

Один из них нащупал на шее Овше тесьму, наполовину скрытую под рубашкой. Он потянул за цепочку и вытянул небольшой медальон, покрытый какими-то рисунками.

– Это еще что? – озадаченно спросил он у остальных, вертя украшение в руках.

Шаркун нахмурился, рассматривая выгравированные символы: крест и трехглазый ворон.

– Может, что шаманское, – пробормотал Косарь, поджимая губы.

– Ох, не к добру, – заскулил Скрипач, крестясь. – Мне про шаманов сказывали, наведут порчу. Наедет катафалк на нас, вот увидите.

– Дурак ты, Скрипка. За него нам сыпанут знатно! Кончайте тут. На, Косарь, конверт прибери до Верхнеудинска. Там пригодится.

Словно колючие иглы, вонзались их слова в сознание Овше. Проиграл. Он почувствовал, как одежда пропитывается вонючей жидкостью. Скрипач чиркнул спичкой. Пламя заплясало у входа, дым стал невыносимым. Рубаха и штаны Овше загорелись. Корчась от боли, он поднатужился и стал кататься по земляному полу склада, но огонь уже перебрался на тюки с пшеницей. Собрав все силы, Овше встал на ноги и бросился к выходу. К пылающему складу уже бежал мужик с ведрами в руках – он заметил дым. Овше вывалился ему навстречу, и мужик от страха выплеснул воду из ведер прямо на него. Овше попытался подняться, его голос прерывался:

– Ук… рали… – пробормотал он, силясь выговорить. – Найти… Да… ма. В-в-верх.

Мужик только замотал головой, не понимая, что он хочет сказать, и потащил Овше на дорогу.

Последним, что тот увидел, было огромное горящее лицо матери:

«Ты – мост между мирами, мой сын, и лишь через служение ты сможешь обрести покой. Путь твой нелегкий. Твоя воля – это тень воли духов. Но будь осторожен: великое может погубить тебя».

Старший унтер-офицер Матвей Сергеевич Карелин и ротмистр Александр Александрович Сенеко въехали в город ранним утром. Кяхта с ее каменными зданиями и мощеными улицами встретила их тишиной и холодным воздухом. До самого горизонта тянулись выветренные, лысые холмы, серые от ветра и времени. Вдоль улиц расположились лавки и склады, украшенные русскими и китайскими вывесками, напоминающими о давней торговле чаем и шелком. И над всеми строениями витал неуловимый дух приграничного хаоса, где все всегда напоминало о скрытом соперничестве культур.

Карелин теребил край темно-синего кителя, но скоро пальцы замерзли, и он спрятал руки в карманы. Июнь, а тепла как не бывало. Он угрюмо оглядел старые дома: не любил маленькие порубежные города, всегда слишком беспокойные, ведь перейти границу легко во всех смыслах.

– Не злись, Матвей, – бросил Сенеко, поправляя аккуратную, почти новую шинель с золотистыми пуговицами, сверкавшими при каждом его движении. Он взглянул на Карелина с долей иронии, зная, что тот предпочел бы быть где угодно, только не здесь. – Dum spiro, spero. Раз уж губернатор поручил нам доставить охранные грамоты, значит, дело государственной важности. Едет итальянский князь, сам понимаешь. Хотя не удивлюсь, если Иван Петрович в очередной раз что-то перепутал.

Александр Александрович устроился поудобнее, насколько это возможно было в служебной бричке. Он утомился в дороге и покряхтывал, с надеждой взглядывая на Карелина. В Иркутском юнкерском училище мальчишка показал себя с лучшей стороны. Прошел полугодовые курсы жандармов. Не без пробелов в делопроизводстве, конечно (и сам Сенеко не любил эту бумажную волокиту), но упорства ему не занимать. Выпустился он в первой категории, молодец – офицер уже через три года службы. Мог бы и дальше пойти по военной линии, да вернулся. Иркутск, как ни крути, дом родной. Да и мать ждала его. Сенеко давно ее знал. Отец Матвея был его лучшим другом. Сгинул в Персии то ли в девяносто четвертом, то ли в девяносто пятом году. Так и числится без вести пропавшим. Вот Александр Александрович, помня об отце, и взял паренька к себе, в Главное жандармское управление. Толковых людей всегда не хватает, к тому же хотелось задуматься о пенсии. Взрастить себе замену. Карелин – непростой, упрямый, но правильный. Малость до бильярда охоч, да шары не карты, требуют от человека сосредоточенности, равномерного напряжения – и телесного, и нравственного.

Бричка остановилась. Ее высокие деревянные колеса заскрипели, возница что-то лениво прокричал им. Карелин и Сенеко едва успели выйти, как к ним подскочил совсем юный парнишка в форме. Он был бледен, взгляд нервно перебегал с одного прибывшего на другого. Юноша вытер лоб платком и, понизив голос, заговорил:

– Господа, вы как нельзя вовремя. Беда у нас тут… – Он судорожно вздохнул. – Приехали вы из самого Иркутска, а мы тут не углядели за складом. Бензин-то для князя Борезе вчера привезли. Думали – ну кому он тут нужен? Охрану как раз собирались приставить, и вот – пожар. Огонь вспыхнул ночью, да так, что и спасти-то ничего не успели.

Матвей, осматривая этого нескладного юнца в кителе, застегнутом наспех – пуговицы и петли шли вкось, как в спешке или по рассеянности, – даже как-то просветлел, и уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Пустячное «грамотное» дело принимало интересный оборот, и Карелин молча слушал, пока юноша докладывал:

– А итальянцы-то, господа, сами знаете, гонщики… Сегодня будут здесь. А бензина теперь нет. Все сгорело, ничего не осталось. – Он сжал губы, бросив виноватый взгляд на Сенеко. – Вы уж простите, но без вашей помощи головы не сносить. Эти гонщики… Они ж с самого Китая до Парижа едут! Сами понимаете, что будет, если они приедут, а тут пусто, ничего не готово. Ну кто ж знал…

Сенеко усмехнулся, но взгляд его выдал понимание серьезности положения. Он повернулся к Карелину и положил руку ему на плечо.

– Ну что ж, – сказал Сенеко, бросив оценивающий взгляд на напарника, – надо помочь. Не то и нам достанется от Ивана Петровича. Мы посмотрим, что можно сделать, только, может, вы представитесь нам? – обратился он к жандарму.

Тот чуть не схватился за сердце, а нащупав неправильно застегнутые пуговицы, и вовсе потерял дар речи.

– Ну же, Бог не выдаст, свинья не съест, – подбодрил его Александр Александрович.

– Ефрейтор Фирсанов, Аркадий Фантинович. Я провожу вас. Замешаны иностранные граждане, и дело уже передали Кириллу Семеновичу в жандармерию, а он и так вас ожидает. У нас тут, видите ли, нехватка людей. Граница – крутимся как можем, а все одно что ни день, то снуют шельмы, даже казачьи разъезды уже к ловле контрабандистов подключились.

Фирсанов, нервно посматривая на Карелина и Сенеко, повел их к местному управлению. Это было небольшое здание с фасадом из потемневшего от времени дерева, напоминавшее больше дом деревенского старосты, чем серьезное учреждение. Внутри царила полутьма; на стенах висели пожелтевшие от времени афиши и объявления, в коридоре стояли тяжелые деревянные шкафы, полные бумаг и отчетов. Пахло пылью, пролитыми чернилами и табаком.

Жандармское управление в Кяхте, как и в других пограничных городах, было не полностью укомплектовано и держалось на нескольких дежурных, обеспечивающих порядок в городе. Оказавшись в кабинете, Карелин и Сенеко встретились с начальством в лице исправника Кирилла Семеновича Зорева – мужчины среднего возраста, в засаленном мундире и с обветренным лицом, на котором морщинами отпечатались годы службы в этих местах. Он выглядел встревоженным, но, увидев жандармов, ощутимо приободрился.

– Добро пожаловать в Кяхту, господа, – сказал он, поклонившись. – Мы тут, в самом деле, как манны небесной вашей помощи ждем. У нас, сами видите, сотрудников мало, да и такой беды мы не ожидали. Теперь без вашего вмешательства точно не обойтись.

Александр Александрович довольно кивнул. Кирилл Семенович, не дав ему ответить, быстро сориентировался и повернулся к своему секретарю:

– Немедленно отправь телеграмму в Иркутск, в главное жандармское. Проси, чтобы поручили нашим гостям расследование этого пожара. Вы же как раз приехали по делу итальянцев, так пусть и на пожарное разбирательство приказ дадут. Бензин их сгорел. И Мухина, Сергея Львовича, пара бочек. – Голос исправника звучал твердо, но во взгляде была надежда, что такой решительный шаг укрепит его собственные позиции.

Карелин, услышав про телеграмму, украдкой посмотрел на Сенеко. Они приехали сюда с миссией вручить охранные грамоты итальянским гонщикам, участвующим в ралли «Пекин – Париж», и Матвей всю дорогу мрачно молчал. И вот столь незначительное задание могло обернуться длительным расследованием.

– Мы, конечно, поможем, – отозвался Сенеко, – тем более что это и в наших интересах. Звучит так, будто эти дела и правда связаны. – Он подмигнул Матвею, мол, видишь, говорил тебе, найдется работенка и поинтересней. – Матвей Сергеевич займется. Отправьте с ним кого-нибудь показать материалы и место происшествия.

– А вот Аркадий Фантинович его и проводит. Аркаша, везите к складу Мухина. Да его самого пригласите.

Сенеко остался в кабинете заместителя начальника управления, чтобы уладить формальности, касающиеся передачи дела жандармам в главное управление. Им предстояло дождаться срочной телеграммы с одобрением, чтобы официально приступить к расследованию.

Карелин же последовал за Фирсановым, тем самым юношей, который встретил их. В конце коридора, в углу, скрытом от посетителей шкафами, стоял его стол. На нем – с десяток пирамид из разных бумаг. Молодой человек виновато улыбнулся и протянул пару листов.

– Вот, Матвей Сергеевич, все, что собрали. Протоколы, опись сгоревшего имущества, паспорта на оборудование. Присаживайтесь, изучайте. Я пока за Сергеем Львовичем пошлю. На складе с ним и встретимся.

Матвей открыл папку и погрузился в чтение. Произошедшее, как первый удар по пирамиде в бильярде, требовало подготовки. Игра началась.

– У Сергея Львовича свой заводец винокуренный. Но вы не подумайте, все официально. Склад был застрахован. В поджоге он не заинтересован, от этой ситуации ему больше убытка, чем прибыли. Ждет, понимаете, пока мы закроем дело, чтобы выплату получить и восстанавливать помещение. А выплата не покроет расходов, Сергей Львович уже подсчитал, – пояснил Фирсанов.

– Понимаю. Только быстро вряд ли получится, из-за одного кикса[6] партию проиграть не хотелось бы. Но мы постараемся. – Матвей несколько раз ободряюще щелкнул пальцами. – Кто погиб? У вас здесь имя не указано.

– Бродяга какой-то. Личность не установлена. По виду то ли китаец, то ли монгол. Возможно, он и поджег. Установлено только, что похожего на него человека замечали около города несколько свидетелей. Нашел его дворник Семен, который пожар-то и обнаружил.

– Что же привело несчастного бродягу туда?

– Вероятно, склад хотел ограбить. Он, может, и не один был. Видите ли, дело такое. От контрабандистов покоя тут нет, мы же на границе. Таможня не справляется. Казачьи разъезды по вечерам патрулируют, да народу мало и не шибко рвения у них. Их даже пару раз из револьверов обстреляли. Вот и повадились то китайцы, то наши водку таскать. Ладно бы честь по чести покупали, а то, видите ли, совсем совесть потеряли – теперь и склады грабят. Может, что не поделили. Вот и сожгли, как говорится, и концы в воду. Больно он обгоревший, от ожогов и скончался.

– Интересно мне вот еще что: Семен показал, что погибший все пытался сказать ему что-то…

– Этого не знаю, Семен так и не разобрал толком. Тот еще все по рукам себе хлопал, мешал от огня оттащить.

– А по рукам зачем?

– Кто его разберет? Может, раскаивался, что грабеж и поджог устроил, – пожал плечами Фирсанов. – Вы спросите Семена, он недалеко от склада работает. Поедемте, сами все и посмотрите. Все на месте: и следы, и тело. Людей мало, не успеваем-с.

На складе воняло гарью и бензином. Карелин медленно обходил территорию, внимательно рассматривая каждую деталь. Стены были в копоти, пол покрыт слоем обугленной древесины, но Матвея насторожило количество следов от сгоревших бочек. Слишком мало. Судя по записям, на складе числилось несколько десятков единиц такой тары. Даже если при пожаре они сгорели почти полностью, металлические обручи остались, и по ним можно было определить места, где стояли бочки. Он прошелся вдоль помещения, оглядывая каждый угол. Вокруг валялось лишь несколько погнутых железяк и обгоревших досок.

Матвей задумался. Расследование всегда напоминало ему бильярдную партию – хитроумную, требующую выдержки и расчета. После обыкновенной разбивки все выглядело просто: линии на столе, движение, цель. Он машинально провел рукой по коротенькой бородке, снова отмечая для себя, как неравномерно она растет: здесь густо, там пусто. «Ну что ж, точно как наш расклад с пожаром», – подумал он. Следующим этапом партии был анализ положения. В данном случае еще предстояли осмотр тела и опрос свидетелей.

Труп представлял собой малоприятную картину. Погибший покрылся пеплом и пылью от пожара. Когда Матвей приподнял обгоревший рукав, заметил, что ткань украшена еле заметными узорами. Витиеватые узлы, плотно сплетенные и напоминающие сложные петли, тянулись вдоль манжеты. Он всмотрелся в необычный узор и перерисовал его в блокнот.

– Что при нем нашли? – спросил у Фирсанова, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.

– Ничего. Гол как сокол, – ответил помощник, равнодушно пожав плечами.

Матвей попытался узнать у него про узоры, но юноша только долго и усиленно морщил лоб. Он вообще не проявлял рвения к осмотру склада. Почесывал за ухом и пару раз заикнулся о том, что его дело было сообщить и привезти господ из Иркутска на место пожара, а дальше уже работа для опытных сыскарей.

Что ж, делать нечего. Остаются свидетели. Матвей побрел за Фирсановым к бричке. Глядя под ноги, он заметил в пыли что-то блестящее. Аккуратно вынул платок и не спеша поднял что-то вроде медальона.

На первый взгляд это было простое украшение, но внимание Матвея привлекли вырезанные линии и углубления. Он заметил, что поверхность была местами потемневшей, а сам металл оказался удивительно тяжелым, вещица эта внушала уважение одним лишь своим весом. Карелин растерянно уставился на свою находку. Желтоватый металл, матовый блеск и легкие следы окисления… Судя по всему, латунь.

Карманный платок ловко обернулся вокруг находки, скрывая ее от посторонних глаз. Соперник по партии, возможно случайно, а может и умышленно, разбил пирамиду, рассыпав в беспорядке шары по столу, так что от Карелина теперь зависело, сможет ли он разыграть их правильно.

Старик-дворник Семен сидел на бревне у стены, по-хозяйски щурясь на гостей из-под ладони, как будто они пришли не расспрашивать, а мешать ему работать. Рядом валялись пустые ведра и смотанные тряпки, а сам он выглядел так, будто был тут с самого рассвета. Выцветшая рубаха, грязная жилетка, сапоги грубой выделки… Пальцы неторопливо поигрывали маленьким ножиком, которым он что-то строгал, коротая время.

– Семен, это вы? – позвал Матвей, останавливаясь перед ним.

– Ага, я. А вы кто такие будете? – буркнул дворник, не поднимая глаз.

– Не морочь голову, Семен, – пробурчал Фирсанов, досадливо смахивая пылинку с рукава. – Говори все, как мне утром рассказывал, и мы уйдем.

Семен тяжело вздохнул, провел рукой по щетинистому подбородку:

– Ох, и страшный же он был. Как черт из огня выскочил. Я воду в него и плеснул с перепугу.

– Говорят, вы первый на месте были.

Старик медленно поднял голову и недовольно сощурился:

– Ну а то кто ж, барин? Я, значит, пришел тушить, думал – пожар, да. Вижу: дымок-то идет. А тут из дверей… – Семен картинно замолчал и вытаращил глаза, как на икону. – …Черт! Самый настоящий, барин! Вываливается, спотыкается, прямо на меня смотрит! А я, значит, был с полными ведрами, вот и окатил его всего. От души облил, чтоб не мучился.

– Черт, говоришь? – переспросил Матвей, приподняв бровь.

– Да кто ж еще! Черней ночи, дымом весь пропахший, глаза – огоньки. А потом… – Семен понизил голос и склонился ближе, как будто делился страшной тайной. – Заговорил он! Да не по-человечьи, а бурчал чего-то. Я чуть ведро не выронил.

– И что дальше? – терпеливо спросил Матвей, подавляя желание закатить глаза.

– А дальше очухался я. Смотрю – не черт вовсе, а человек! Только в таком виде, что и врагу не пожелаешь. Я его, значит, подхватил под мышки да к дороге потащил. Думаю, пусть там кто-то разбирается, а то еще сгинет у меня на глазах.

Старик умолк, откинувшись на бревно с видом человека, который только что совершил подвиг, достойный былинного героя. Фирсанов затоптался на месте, кряхтя и бросая взгляды на часы – ему явно не терпелось поскорее закончить разговор и уйти.

– Что он говорил, когда вы его нашли? – спросил Карелин, вглядываясь в лицо старика.

Семен вытер лицо рукавом и нерешительно ответил:

– Вот тут ерунда какая-то, барин. Он что-то бормотал о какой-то крале. Еще сказал найти даму и все повторял: вверх, вверх. Вздор всякий, ничего я не понял, о чем он толковал, – пробормотал он, опустив взгляд.

Матвей коротко кивнул старику на прощание, будто отметил его последние слова как нечто важное, и неспешно зашагал дальше. Фирсанов уже начинал переминаться с ноги на ногу, бросая на Карелина недовольные взгляды. Но Матвей словно не замечал этого. Он бродил по округе, то останавливался у лавок и домов, беседуя с хозяйками, то окликал ребятишек, что скакали по мостовой. Местные отвечали неохотно, косились с подозрением, но из этих отрывочных разговоров Карелин все же сумел вытянуть главное: неподалеку действовала шайка ссыльных, промышлявших чем попало у самой границы. Не исключено, что именно они имели отношение к поджогу.

Фирсанов нервничал все больше.

– Матвей Сергеевич, да мы уже, кажется, все узнали! – то и дело бурчал он. – Давайте уж… вернемся.

И когда даже самые терпеливые собеседники начали пожимать плечами, они вернулись к складу. Фирсанов тяжко выдохнул, явно радуясь, что это хождение по мукам наконец завершилось, но у брички их ждал Сергей Львович Мухин, заместитель представителя Русско-Китайского банка. Именно банк занимался снабжением итальянского экипажа на пути через Российскую империю, а бочки с бензином привезли на склад Мухина.

Сергей Львович был человеком средних лет, лицо его выглядело утомленным, но глаза сверкали живо, с хитринкой. Во всем его облике чувствовалось не то равнодушие, не то нарочитое презрение к внешней опрятности, как будто заботы и дела значили для него куда больше, чем безупречный вид.

– Сергей Львович, что же, у вас на складе и охраны не было? – заметил Карелин.

– Привезли бочки и бензин только вчера вечером, – начал Мухин, поправляя воротник. – Время было, знаете, позднее, не думали, что что-то случится. Охрану не успели поставить. Понадеялись на разъезды, они каждый вечер улицы патрулируют.

Карелин внимательно изучал его. Костюм представителя банка, хоть и поношенный, был добротным и даже элегантным: коричневая суконная куртка с застежками на пуговицах из темного металла, брюки, сшитые на заказ. Туфли потертые, но в хорошей форме. Однако взгляд его часто убегал, как будто уважаемый представитель банка сам не был уверен в том, что говорил. Впрочем, Карелин знал, что представители банка могут быть такими. Это не просто личная привычка – скорее, профессиональный рефлекс. Постоянная необходимость скрывать важные данные от посторонних, избегать прямых разговоров и манипулировать фактами, не оставляя следов, – обязательная составляющая их работы и становится частью натуры. В таких условиях искренность и открытость могут означать уязвимость, а потому служащие часто вырабатывают привычку к молчаливой настороженности и скрытности.

– Здесь, в городе, еще есть автомобили? – продолжил Матвей.

Мухин покачал головой, нервно сглотнув:

– Не могу сказать. Я отвечаю только за сопровождение князя Борезе. Больше ни за кого. А в Кяхте, да и в Троицкосавске, автомобилей нет. Как-то купцы привезли один, но мы ни разу не видели его на ходу.

– А про контрабандистов, что же, не слыхали вы или не опасаетесь?

– Да они здесь частые гости. У них ведь свои предприятия, Матвей Сергеевич, да и обороты их куда солиднее моих. Мне о таких масштабах только мечтать остается. Семен вполне справлялся с охраной моего мелкого склада, – усмехнулся Мухин. – Вы лучше у Кирилла Семеновича спросите, он больше меня знает об этом деле.

Вот и замкнулся круг. Матвей поискал глазами Фирсанова: тот стоял у брички и меланхолично кивал в ответ какому-то запыхавшемуся мальчику. Матвей направился к ним. У него оставалось два вопроса, которые не давали ему покоя: кто был этот человек, погибший в огне, и какую кралю-даму требовал искать? «Как будто специально поставили в невыгодную позицию», – мелькнула мысль. Но вместо раздражения он ощутил азарт.

Фирсанов скучно окликнул его: пора было ехать к границе с Маймаченом. Итальянский экипаж отметился там и приближался к Кяхте.

«Итала» князя Борезе выехала из ворот Маймачена, словно оживший гигант из сказки. Ее массивный корпус отбрасывал густую тень на пыльную дорогу, а высокие, открытые колеса, казалось, могли перемолоть любое препятствие. Обшитая прочными металлическими пластинами, машина выглядела неуязвимой. Слышался шум двигателя – глухое, грозное рычание, которое усиливалось и перекатывалось по улицам, заставляя прохожих оглядываться. «Итала» не просто ехала, она заявляла о готовности покорить любые дороги, которые осмелятся встать у нее на пути.

Фирсанов до этого момента никогда не видел автомобиля, и массивный механизм с высокими колесами и открытым корпусом его ошеломил. Но ему приходилось держать себя в руках – и перед Карелиным, и особенно перед иностранцами. Все-таки представитель власти. Он выпрямился, стараясь сохранить спокойствие, и сделал шаг вперед, хотя сердце его отчаянно колотилось. Матвей, заметив состояние полицейского, едва сдержал улыбку и первым пошел навстречу итальянцам, чтобы приободрить коллегу.

– Старший унтер-офицер Карелин из Иркутского жандармского управления. Приветствую вас в Кяхте, господа.

Князь Сципионе Борезе – статный и уверенный в себе, с легкой улыбкой и взглядом, полным решимости, – ответил дружелюбным кивком. Его усы и бородка оставались безупречными даже после нескольких часов тряски по пыльной дороге. На нем был автомобильный костюм – светло-зеленый, сшитый на заказ из плотной ткани, которая защищала от дорожной пыли и ветра. Широкие брюки, заправленные в высокие кожаные сапоги, казались идеально выглаженными, а из-под ворота куртки элегантно выглядывал легкий платок, завязанный небрежным, но изысканным узлом. Борезе легким движением руки снял очки и протер их платком. Его темные глаза блеснули, и он оглядел окрестности с тем спокойствием, которое свойственно человеку, привыкшему управлять не только автомобилем, но и обстоятельствами.

– Борезе, – представился князь на русском и почти без акцента. – А это Этторе Гиларди, мой механик, и Луиджи Бартини, журналист и хроникер нашего путешествия.

Матвей кивнул, коротко взглянув на Бартини, который изучающе оглядывал городок и явно уже представлял, как описать увиденное для своих читателей. Гонщики выглядели несколько уставшими: лица в пыли, глаза полузакрыты, то ли в попытке защитить их, то ли от долгого недосыпа. Гиларди осторожно снял кожаные перчатки, но его пальцы с трудом разжались – видно было, что они затекли от долгого напряжения за рулем. Князь сделал пару шагов, наклоняя голову в сторону, чтобы размять шею. Матвей смотрел на них и думал, как сообщить, что, возможно, они не смогут продолжить поездку. Борезе махнул рукой в сторону авто:

– Прошу, синьор офицер, присоединяйтесь. Думаю, вам будет интересно взглянуть на этот механизм поближе. – Его голос звучал с вызовом, словно он приглашал в мир, куда мало кто допущен в принципе, а в этой глуши тем более.

Матвей, не колеблясь, шагнул вперед и сел в машину рядом с князем. Фирсанов проводил его удивленным взглядом. Беднягу до сих пор немного потряхивало от впечатлений, и он вздохнул с облегчением, когда «Итала» наконец исчезла за поворотом.

В управлении их встретил Зорев, от растерянности которого не осталось и следа.

– Ваши документы в порядке, конечно, – начал он, держа бумаги перед собой, – но вот печать поставить я пока не могу. Обстоятельства подозрительные: пожар на складе прямо перед вашим приездом. Почему бы это так сложилось?

Карелин удивился этой перемене в исправнике и напомнил:

– С этим делом теперь разбираемся мы с ротмистром Сенеко. Бензин сгорел, но это еще не повод задерживать господина Борезе и его экипаж. Они пострадавшие, а не подозреваемые, ведь их не было в городе во время пожара.

Кирилл Семенович продолжал строить из себя невозмутимого каменного идола, но Карелин продолжил, делая шаг вперед:

– Кирилл Семенович, князя и его экипажа не было в Кяхте, когда это случилось. И если вы собираетесь задержать их, вам потребуется нечто большее, чем просто подозрения. Сейчас гонщикам нужно помочь, а не чинить препятствия. Склад сгорел, а бензин пропал. Весь. У нас нет причин считать их виновными.

Зорев, видя, что Карелин непоколебим, кивнул, скрывая довольную улыбку. Он понимал, что доводы унтер-офицера обоснованы, и затеял всю эту возню больше для проформы, чтобы показать свою осведомленность и бдительность. День приближался к концу, и он не хотел затягивать с формальностями.

Князь Борезе, хорошо знавший русский язык, следил за беседой Карелина и начальника управления и передавал своим спутникам суть происходящего. После короткого объяснения он и его команда, забыв о сдержанности, начали бурно обсуждать ситуацию по-итальянски.

Гиларди, вскинув руки к небу с таким драматическим размахом, что его жест казался достойным кульминационного момента «Тоски» Пуччини, широко развел руки и запрокинул голову, будто взывал к самим небесам. Лицо исказили отчаяние и возмущение, как у человека, узревшего всю вопиющую несправедливость мироздания.

– Madonna mia! Come faremo adesso? È un disastro! Senza benzina, come possiamo proseguire?[7]

Члены команды не скрывали эмоций, живописно жестикулируя и показывая, что перспектива задержки их совершенно не устраивает. Борезе пытался успокоить их, заверяя, что синьоры жандармы наверняка сделают все возможное, чтобы решить проблему с бензином.

– Нам нужно ехать, синьор офицер, – обратился он к Матвею. – У нас почти не осталось бензина, мы не можем задерживаться.

Карелин уверенно кивнул, пытаясь успокоить их:

– Ваше превосходительство, генерал-губернатор Иркутска поручил мне и ротмистру Сенеко обеспечение вашей безопасности и снабжение всем необходимым. Поэтому не беспокойтесь. Я постараюсь решить все вопросы как можно скорее. Мы найдем способ обеспечить вас топливом.

Зорев все это время что-то писал в протоколе, поглядывая на часы. Заметив, что рабочий день подошел к концу, он мгновенно закрыл тетрадь и сменил тон. Его лицо расплылось в широкой улыбке, и он с радушием, почти игриво, пригласил гостей:

– Я понимаю, что у вас были трудности в дороге, и сейчас вам просто необходимо отдохнуть. Вечером вас ждут в купеческом клубе, где мы приготовили небольшой прием. Александр Александрович уже там.

Борезе бросил взгляд на Карелина, в его глазах была еще заметна тревога, но, услышав слова Зорева, расслабился. Перспектива казалась заманчивой, и князь понял, что сейчас им лучше воспользоваться гостеприимством хозяев, чем продолжать спорить. Он согласно кивнул, и итальянские гости последовали к выходу. Зорев предложил пересесть в экипаж, распорядившись оставшимся жандармам запереть ворота и стеречь «Италу».

Спустя несколько минут они уже подъезжали к зданию купеческого клуба – внушительному, добротному особняку, в котором все говорило о солидности и вкусе его завсегдатаев. Фасад был идеально ровным, украшенным богатой лепниной; на крыше – резной фронтон, по бокам – тяжелые кованые фонари. К дверям вела аккуратная мощеная дорожка, а у самого входа дежурили двое услужливых мальчишек, готовых подхватить багаж.

Князь задержал взгляд на изысканной ковке перил парадного крыльца, на блеске начищенных медных накладок, украшавших массивную дубовую дверь. Внутри витал знакомый аромат лакированного дерева, воска и свежезаваренного чая. Паркет под ногами сиял чистотой. Под самым потолком по белоснежной штукатурке тянулись лепные орнаменты – кариатиды, розетки, завитки, – придавая помещению почти театральный вид.

Матвей на ходу стянул перчатки и огляделся: справа располагался гардероб, слева – дверь в чайный зал, из-за которой доносились приглушенные голоса и тихий звон фарфора, а прямо перед ними тянулась широкая лестница на второй этаж со ступенями, покрытыми ковровой дорожкой. Князь Борезе оглянулся на Матвея с легкой улыбкой. Матвей, спеша за князем, снял китель и отдал его слуге.

– Неплохо живет Кяхта, – пробормотал он себе под нос, разглядывая роспись на стенах, изображающую верблюжий караван, бредущий через пустыню, и кяхтинских купцов, азартно торгующихся с несговорчивыми шанженями.

Князь направился к дверям большого зала, откуда доносились знакомые Матвею звуки: легкие удары кия о бильярдный шар и сдержанный смех игроков. Матвей пошел следом за Борезе, ощущая, как любопытные взгляды присутствующих скользят по ним.

Первым поднялся им навстречу господин в классическом костюме темно-серого цвета, с изысканной отделкой воротника и манжетов. Он поправил пенсне и заговорил, обращаясь к князю Борезе и его команде:

– Добро пожаловать, господа. Анатолий Литвинов, представляю Российско-Китайский банк.

– Приятно познакомиться, синьор, – ответил Борезе, протягивая руку в ответ.

Мухин, подошедший вместе с Литвиновым, изредка бросал взгляды на Карелина, словно надеясь уловить его реакцию, но тут же отворачивался, пытаясь выглядеть невозмутимым. Когда Карелин посмотрел на него, Мухин, стараясь держать себя в руках, кивнул, но как-то неуклюже и слишком резко.

– Аглая Тимофеевна, прошу вас, подойдите к нам, – обратился Литвинов к девушке, сидящей в углу за книгой. – Знакомьтесь, господа, это племянница нашего генерал-губернатора Ивана Петровича Моллериуса. Приехала учиться в Кяхту. Да, не удивляйтесь, князь. Наш город славится как центр образования, ведь здесь в него много вкладывают со времен Бестужевых.

Девушка, отложив книгу, поднялась, поправила складки юбки, которые, несмотря на все ее усилия, упрямо сминались. Ее пальцы пробежались по кружевному воротнику, оттягивая его, словно тот душил ее.

– Удивительно, как можно было придумать такое чудо моды, – пробормотала она себе под нос, поправляя пояс, слишком туго стягивавший талию.

Рукава-фонарики, изначально выглядевшие роскошно, теперь тоже казались сковывающими каждое движение. Она встряхнула юбку, будто надеясь, что удастся стряхнуть объемную драпировку платья. После нескольких попыток не сдержалась и засмеялась, но в ее глазах промелькнула искренняя тоска по свободе движений, которой лишал этот шедевр женской моды.

Аглая окинула взглядом лица гонщиков, опустила глаза и сделала небольшой поклон, коснувшись пола краем юбки. Строгость правил этикета утомляла ее, потому она весьма скучно приветствовала иностранных гостей, хотя князь восхитился ее знанием итальянского языка (впрочем, весьма посредственным, поддержать дальнейшую беседу с ним Аглая уже не смогла). Выждав немного и поблагодарив за внимание, она отошла и остановила свой взгляд на Карелине. Высокий, светловолосый, с прямой осанкой и широкими плечами, он держался спокойно и немного скованно, словно не привык быть в центре внимания. Он выделялся не только своей молодостью, но и суровым, чересчур сосредоточенным видом, выразительным взглядом зеленых глаз, который проникал в душу собеседника, вытаскивая из него все секреты. Девушку укололо то, что он воспринял ее лишь как часть общего фона, а не как даму, достойную его внимания.

– Карелин, да? Давно не видела новых лиц здесь, в Кяхте, – произнесла она с легкой улыбкой, пожимая ему руку, но сразу заметила, что ее обаяние, кажется, на него не подействовало.

«Интересный экземпляр», – мрачно подумала Аглая. Она была той самой «красавицей Кяхты». Ее волосы, гладко уложенные и завитые у концов, блестели в мягком свете, подчеркивая идеальный пробор и строгую аккуратность прически. Только глаза, по ее мнению, были недостаточно хороши – не голубые, не карие, а просто серые. Она тихонько вздохнула. О ней говорили все с самого ее приезда, и Аглая успела привыкнуть, что мужчины не могут отвести от нее глаз. А этот словно не замечал ее. За свои двадцать три года Аглая уже успела составить мнение о жандармах, но Карелин не соответствовал стереотипу: «Серьезен, наверняка небогат… и за юбками не волочится», – с легким разочарованием отметила она. В ее глазах он стал типичным статистом – строгий, серьезный и немного замкнутый.

– Нас направили из Иркутска с проверкой, – машинально ответил Матвей, обмениваясь коротким взглядом с Сенеко, который тоже пришел приветствовать итальянцев.

– Красавица, а? – раздался громкий голос господина, стоящего у окна. Он смотрел на пришедших, не скрывая восхищения.

Аглая склонила голову в ответ, как будто именно так и нужно было реагировать на ее появление. Матвей наконец осознал, что пропустил момент, когда следовало уделить внимание даме. Он растерялся и задержал взгляд на ее лице, будто заново ее увидел. Глаза Аглаи блеснули, и во взгляде мелькнуло что-то вроде молчаливого одобрения – вот, мол, как должно себя вести в ее присутствии. Смущение охватило Матвея, и он попытался скрыть его за напускной суровостью, но неловкость уже выдал легкий румянец на щеках. Князь Борезе, видя, как смутился молодой офицер, решил разрядить обстановку.

– Несомненно, все девушки в России прекрасны… – начал было он, но странный господин перебил его:

– Что за мощь! Нам бы да в караван такую. Но больно дорого, так что обойдемся пока верблюдами. – Он по-свойски похлопал князя по плечу и представился: – Бушмаков, Григорий Михайлович, поторговываю здесь чаем. Пока еще.

– Очень рад, – с улыбкой ответил князь. – Приятно, что вам понравился автомобиль. Итальянское качество. Машина уже прошла почти полмира, и вот мы здесь.

Зорев оглядел собравшуюся компанию и кивнул в сторону бильярдного стола:

– А не закончить ли нам этот денек за партией? Господа, присоединяйтесь, – пригласил он.

Карелин, глубоко задумавшись, даже не взглянул на бильярдный стол.

А между тем стол был хорош. Не в каждом губернском городе такой можно найти, а в Кяхте он запросто стоял посреди просторной залы. Работа фабрики Якова Гоца. Массивные дубовые ножки, украшенные глубокой резьбой, придавали столу величественный вид. Борта из американского ореха были гладкими на ощупь, с идеально натянутым зеленым сукном, которое обещало безупречный ход шаров. Каждая луза обрамлялась точно вырезанными медными кольцами, крепко сидевшими в древесине. На столе все было готово к большой пирамиде. Здесь могли себе позволить играть и в нее.

Бильярд был не просто предметом роскоши. Он служил центром притяжения, местом встреч, где обсуждались серьезные вопросы, заводились деловые знакомства, велись разговоры о делах, политике и бизнесе.

Александр Александрович с широкой улыбкой положил руку на плечо Матвея и, глядя на гостей, сказал:

– Господа, поверьте мне, Матвей Сергеевич – мастер бильярда. Кто захочет принять его вызов?

Гости, заинтригованные, переглянулись, а Борезе кивнул, согласившись присоединиться. Матвей, хоть и не проявлял особого энтузиазма, поклонился, взял кий и окинул взглядом стол, освещенный мягким светом ламп.

– Играем «шар и луза»? – уточнил Матвей.

Князь кивнул. Желтый шар занял место позади пирамиды, рядом с двумя красными и двумя белыми. Борезе, как опытный и страстный игрок, вошел в партию с явным удовольствием. Рука уверенно держала кий, а взгляд выискивал слабое место в обороне пирамиды. Он ударил по белому шару, отправив его в центр пирамиды. Раздался глухой щелчок, и шары разлетелись в разные стороны, нарушив тишину зала стуком.

– Весьма удачный разбой, – заметил Матвей, оценивающе следя за перемещением шаров.

Князь наклонился, наблюдая за результатом, и невозмутимо произнес:

– Посмотрим, сумеете ли вы справиться с такой расстановкой.

Карелин молча подошел к столу. Его рука легла на кий, взгляд задержался на желтом шаре. Каждое движение выдавало сосредоточенность. Он прицелился, замер на миг и нанес удар. Желтый шар коснулся борта и медленно закатился в дальнюю лузу.

Князь приподнял бровь.

– Игра будет долгой, – заметил он.

Обладая хорошей техникой, он легко угадывал траекторию шаров и демонстрировал утонченное мастерство. Но когда Матвей делал точные и сильные удары, Борезе наблюдал с уважением, невольно признавая, что у русского унтер-офицера завидная ловкость.

Тактика князя была элегантной, продуманной, он умело использовал моменты для точных ударов по крупным шарам. Ему удалось дважды положить красные шары (по тридцать очков каждый) и несколько белых (по двадцать). Однако из-за рискованного удара он потерял пять, вернув один из шаров на стол.

Матвей действовал с холодным расчетом, избегая ненужного риска. Он аккуратно играл на белых шарах, заработав стабильные восемьдесят очков, а затем, воспользовавшись моментом, забил красный. Его удары становились все более впечатляющими, и постепенно другие участники начали подходить ближе, чтобы наблюдать за игрой. За каждым его движением следили с восхищением, и даже Аглая Тимофеевна, которая ранее не выказывала интереса к этой мужской игре (ведь в центре внимания были какие-то пустячные шары, а не она), не могла оторвать взгляд от стола. Князь Борезе и Матвей Карелин шли практически вровень. Сто двадцать у князя и сто тридцать пять у Матвея.

На столе оставалось всего несколько шаров. Матвей опережал князя, но его конкурент не терял хладнокровия. Борезе, сделав короткую паузу, вновь склонился над столом, готовясь к следующему удару, который мог все изменить.

В напряженной тишине он тщательно прицелился. Его кий плавно двигался вперед-назад, будто смычок по струне. Удар. Шар мягко катился по зеленому сукну, но в последний момент отклонился и не дошел до лузы.

Матвей не упустил шанса. Он подошел к столу с невозмутимым видом, скользнув рукой по гладкому дереву борта. Выровнял плечи. Левой рукой уверенно поставил кий, а правой плавно отмерил замах. Вдох. Выдох. Удар.

Шар стремительно покатился. Угловая луза поймала его без малейшего звука. Шар исчез, а вместе с ним пропала напряженность, которая сохранялась все это время.

– Впечатляюще, – признал князь, отступив от стола и поклонившись. – Вы весьма достойный противник за бильярдным столом.

– Благодарю, ваше превосходительство. Холодный расчет полезен не только в расследованиях, – ответил Матвей, едва заметно улыбнувшись.

Он знал, что в игре, как и в его службе, чувство такта и стратегия решают многое, и что признание от такого человека дорогого стоит. Приняв похвалу, он скосил глаза на Аглаю Тимофеевну, как бы невзначай, чтобы уловить ее реакцию. Аглая, которая все это время наблюдала за игрой, быстро приняла равнодушный вид и лишь приподняла бровь. В ее взгляде читалось то ли одобрение, то ли насмешка – он не мог понять.

Борезе, отложив кий, заговорил о своих впечатлениях от Маймачена. Он увлеченно рассказывал о шумных улицах, толпах купцов и вечно занятых местных жителях.

Аглая сказала:

– Знаете, синьор Борезе, я тоже была там недавно. И на меня напали! – Она картинно опустила взгляд, ее голос дрогнул. – Ко мне пристали какие-то люди. Честно говоря, это было… неприятно. Все случилось так быстро, что я и опомниться не успела.

Бушмаков подскочил в кресле и замахал руками:

– Аглая Тимофеевна, просто вы не должны были уходить со спектакля одна! – В его голосе звучали беспокойство и досада. – Маймачен – это, по сути, город мужчин. В нем нет места для дам, особенно вечером. Вы ведь знаете, там по вечерам собираются и рабочие, и контрабандисты, да все кому не лень! О чем вы только думали?

– Вы правы, господин Бушмаков, – поддержал его Борезе, неодобрительно покачивая головой. – Такое место… Оно совсем не для дам. Там столько суеты, торговцы и толпы пьяных. У вас должно быть сопровождение, когда вы идете туда. Это просто необходимо!

Бушмаков обернулся к Борезе с кислой улыбкой:

– А у нашей барышни было сопровождение. Но вы представить себе не можете, что за нрав у этой особы! – Он с укором посмотрел на Аглаю. – Одно только ее появление в Кяхте чего стоило!

– Григорий Михайлович, не думаю, что нашим гостям это будет интересно, – возразила девушка. – Узнать об их путешествии, возможно, предложить помощь – вот чем необходимо заняться.

– Действительно, князь, не могу не отметить, что у вашего сундука в автомобиле трещина, – тут же подхватил Бушмаков. – Могу предложить вам свой. Он надежный, вместительный, отлично подойдет для такой дороги. Поверьте, вы оцените его удобство.

– Правда? Это было бы великой помощью. – Борезе оживился, и в его голосе прозвучала благодарность. – После всего, что случилось, такое великодушие – как раз то, что нужно. Ваши слова – как светлый луч! Примите мою искреннюю благодарность. Но прежде нам нужно решить вопрос с топливом. Иначе и ваш сундук не пригодится.

Борезе, сокрушенно подперев рукой подбородок, уставился в окно на неподвижный автомобиль. Пески и болота Монголии не смогли остановить их. А какой-то нелепый грабитель спалил здесь весь запас бензина!

Бартини молча сидел рядом, а Гиларди так и остался стоять у бильярдного стола. Итальянцами овладело необычайное, не свойственное им оцепенение. И Литвинов понял, что ситуацию нужно спасать. Он выдержал паузу, затем наклонился вперед и с самым серьезным видом произнес:

– Мы уже работаем над решением, ваше сиятельство. Возможно, удастся договориться с местными торговцами.

– Это с китайцами, что ли?! – Бушмаков схватился за темно-зеленый бархат подлокотника. – Вы предлагаете князю заливать в мотор китайское масло? Или, может, рисовый отвар?!

– Это, конечно, крайний вариант, – сухо ответил Литвинов. – Но если вы знаете другой способ добыть бензин в Кяхте за одну ночь, я с удовольствием выслушаю.

Гости купеческого клуба заговорили все разом, каждый старался перекричать другого, предлагая свои идеи. Бушмаков махал руками, показывая в сторону своей лавки, будто там уже ждал запас топлива. Рядом с ним другой купец, взволнованно размахивая шляпой над головой, громко предлагал свои услуги. Видно, сказалась старая ярмарочная привычка, и каждый на свой лад пытался доказать, что он лучше знает и быстрее поможет. Этторе Гиларди нервно потирал ладони, Бартини машинально поправлял волосы, бросая быстрые взгляды на окружающих.

Аглая удовлетворенно отошла к окну. Дискуссия о бензине так увлекла мужчин, что можно было не переживать о дальнейших расспросах о ее прибытии в Кяхту. Шуму и правда было много. Племянница губернатора оказалась совсем не той, за кого себя выдавала. Узнав о произошедшем, кяхтинцы еще долго судачили о странных нравах передовых современных девиц. Удивлялись ее поступлению в университет, не понимали, зачем ей это нужно и как это допускают родственники. В конце концов сошлись на том, что Аглая из равноправок (а может, даже и революционерок-социалисток), и решили держаться от иркутской баламутки подальше.

Тем временем принесли телеграммы, и несчастный разносчик все никак не мог докричаться до адресатов. Когда он их все-таки вручил, Мухин посерьезнел. Он развернул листок, быстро пробежал глазами по строкам и мгновенно убрал его в карман, поджав губы. Бушмаков же, получив свою телеграмму, напротив, расплылся в довольной улыбке. Его глаза засверкали, и он не стал скрывать воодушевления.

– Прошу простить, но дела зовут. – Он грузно встал с кресла и по-медвежьи раскланялся перед князем. – Очень хотел бы помочь с бензином, но у меня намечается важная сделка. Пойду собирать караван, времени мало. А о сундуке не волнуйтесь, к утру будет у вас. Бушмаков держит слово.

Карелин проводил взглядом этого эксцентричного господина, но тут заметил на пороге Фирсанова, уставившегося на него глазами больше бильярдной лузы. Он сразу понял, что тот прибыл с новостями, и, кивнув, позвал Сенеко:

– Александр Александрович, похоже, это к нам.

– Экую заячью душу к нам принесло, ему бы в койку пора, несчастному. – покачал головой Сенеко.

Они направились к выходу. Жандарм, дождавшись, когда они подойдут поближе, тихо произнес, стараясь говорить так, чтобы его услышали только двое:

– У нас новости по погибшему. Не просто пожар, господа. – Он сделал паузу, оглядываясь, чтобы убедиться, что их никто не слышит. – Похоже, что несчастного убили. Кирилл Семенович ждет вас вон там, в кабинете, за красными портьерами.

– Ну что, господа, отдохнули? – пробасил Зорев, бросив взгляд на иркутских гостей. – А дела не ждут. Аркаша, расскажите-ка новости.

Фирсанов заговорил спокойно, однако в его голосе отчетливо слышалось то самое напряжение, которое бывает у человека, случайно севшего на иголку, но решившего, что лучше терпеть, чем вставать:

– Заключение поступило. Тело погибшего сильно обгорело, но смерть наступила от огнестрельного ранения. Из него извлекли пулю сорок четвертого калибра. Судя по всему, это револьвер. «Смит-Вессон».

Матвей сначала помолчал, а потом горячо заговорил:

– Но это нам ничего не дает, такой можно найти повсюду. Значит, тело пытались уничтожить, чтобы не осталось следов? Интересно. Когда я осматривал его, на уцелевшем куске рукава видел странные узоры. Вот, я перерисовал. А чуть поодаль, на дороге, я нашел вот это. – Он достал из кармана медальон. – Сначала я подумал, что его мог потерять кто угодно, но потом присмотрелся: узоры такие же, как на рукаве. Кто он был, удалось установить? Судя по всему, инородец. Может, китаец или монгол?

Сенеко взял у Карелина медальон и блокнот.

– Слово – ветер, – сказал он, словно думая вслух. – Что я вижу? Ничего особенного. Узоры на рубахах – мало ли инородцев у нас в округе. А вот кто-то, Матвей Сергеевич, явно водку искал, не бензин. Наши контрабандисты не всегда знают, что у них под носом. Про водку-то все слышали, а бензин… да откуда им знать про бензин? Вот и попутали.

– Все правильно говорите, Александр Александрович, – поддакнул Кирилл Семенович. – Контрабандистов пруд пруди, чего только не возят – от чая до самогона. Водочные заводы в округе работают на полную катушку, товар везут по обе стороны границы. А что касается местных, так это и вовсе целая сеть – каждый второй тут в доле. И о бензине верно: да что им о нем знать? Верно, думали, водку везли. Ведь бочки у нас чаще с водкой идут, а не с каким-то там бензином. Поживиться хотели, да прогадали.

– А зачем же тогда они своего убили? – поморщил лоб Матвей.

Сенеко усмехнулся, покачивая головой, словно речь шла о чем-то привычном.

– Пастух овцу гладит, да сам ее за хвост держит. Кто же разберется, Матвей Сергеевич. Контрабандисты, как воронье – каждый норовит урвать свое, а если друг другу дорогу перешли, то и разборки обычное дело. Китаец, кореец, бурят, монгол – не важно. Здесь, на границе, все в одном котле варятся. Вот и они – делят свой мелкий товар, а до большой политики им нет дела. Но бывает так: не поделили или подумали, что свой нож к бочкам сунет… И вот тебе результат. Homo homini lupus est. Вот тебе и вся слава на границе, Матвей. Только нож под ребра, и никаких аплодисментов.

– И еще, донесения агентов подтверждают то, что Матвею Сергеевичу люди у склада говорили… – добавил Фирсанов – Наблюдали, значит, подозрительных личностей – то ли разбойники, то ли беглые ссыльные, то ли контрабандисты… Всегда четверо. Иногда пятеро, но приметы все те же. В Забайкалье тоже их видели, ближе к Баргузину, недели две назад – местные только и шепчутся, что «мертвые души» там паслись. Говорят, еще были замечены к северу от Селенги, где обычно контрабандисты шастают. Там всегда что-то происходит. А вот последний раз видели их у Маймачена, недалеко от самой границы. Пару дней назад.

Сенеко потер руки и посмотрел на Фирсанова поверх очков:

– Ага, вот мы и добрались до сути, Аркадий Фантинович. Контрабандисты, ссыльные – это они, точно говорю. Те же самые ребята, что водку крутят по обе стороны границы, и бензин по ошибке прихватили. Эти сами себя продали.

Матвей сомневался. Не давали ему покоя медальон и узоры на рукавах, но других вариантов у него не было. Хотя… В памяти всплыло сообщение из центрального управления об иностранных шпионах на границе с Персией и Китаем: один из этих агентов, особо дерзкий и изворотливый, был замечен в Сибири. Дальше его след терялся. Он бросил взгляд на ротмистра и добавил, размышляя вслух:

– Гонка могла бы служить идеальным прикрытием для передачи информации или даже товаров, особенно при таком протяженном маршруте, охватывающем весь континент. Гонщики, пересекающие множество границ и регионов, притягивают взгляды, но и отвлекают внимание: их машины могут перевозить больше, чем кажется на первый взгляд. Сейчас они направляются в Иркутск, потом пересекут всю Россию. Неплохое прикрытие для контрабандистов, что скажете? – произнес он, обращаясь к Сенеко.

Тот нахмурился, раздумывая над сказанным, и кивнул, признавая, что эта версия заслуживает внимания. А Кирилл Семенович расхохотался:

– А не вы ли, Матвей Сергеевич, пару часов назад рьяно защищали их передо мной?

– Да, я знаю, но ведь мы должны рассмотреть все возможные варианты? И потом, был бы скандал, если бы мы бездоказательно обвиняли итальянского князя. Так что давайте разберем все варианты внимательно.

Он начал говорить, загибая пальцы:

– Первый вариант – отвлечение внимания. Пока мы здесь суетимся с украденным бензином, контрабандисты занимаются своими делами. Кража может быть специально подстроена, чтобы увести нас по ложному следу, дать им время провести совершенно другую операцию в ином месте. Второй вариант – итальянцев просто использовали как прикрытие. Гонка проходит через многие стратегические точки – идеальный маршрут для перевозки контрабандного груза или сбора важных сведений. Бензин мог быть нужен для перевозки чего-то еще, и не сейчас, может позже. А вся эта шумиха опять же для отвлечения внимания.

Наконец, он поднял третий палец и провозгласил:

– И третий, более интересный вариант – это подрыв репутации. Например, Русско-Китайского банка. Кража бензина и создание дефицита топлива могут серьезно повлиять на снабжение гонки и поставить под удар не только ее участников, но и коммерческую репутацию банка. Если тот не сможет выполнить свои обязательства, его позиции могут пострадать. А кому это выгодно? Вполне возможно, что британским или французским конкурентам. В конце концов, борьба за влияние здесь идет полным ходом.

Матвей довольно потер руки. Ведь получался хитроумный карамболь, да не на бильярдном столе, а в самой жизни: биток – кража бензина, первый шар – банк, второй – гонщики, и все это влетело прямо в лузу международного скандала.

– Что думаете? Известно, кто соперники князя Борезе?

– Ты что же, Матвей Сергеевич, к шпионажу клонишь? Коли так, то вот тебе полный расклад. Или ты думаешь, мы в управлении только грамотами занимаемся? – Сенеко заложил руки за спину и прошелся вдоль экзотического изображения чайного каравана на изразцах печи. – На первом месте, конечно, сам князь с его «Италой». Следом идут несколько других команд. Голландцы. Годар и его «Спайкер» – ну что тут сказать? Он из тех, кто не прочь воспользоваться любой возможностью, чтобы вырваться вперед. Да и компания у него соответствующая – журналист дю Тайли, корреспондент «Ле Матен». Могли ли они заниматься чем-то подпольным, особенно учитывая голландскую связь с Восточной Азией? Вполне возможно. Топливо и информация в таких ситуациях могут оказаться в одних руках, да и маршрут гонки пролегает через ключевые точки Российской империи, где сведения передадут нужным людям. Дю Тайли же постоянно на связи с Европой. Затем два французских экипажа на «Де Дион-Бутон». Жорж Кормье и Виктор Коллиньон. Кормье еще может что-то показать, но Коллиньон… О, у того руки опускаются, как только мотор заглохнет. И механик его, Бизак, такой же – больше по части разговоров. Вряд ли их стоит воспринимать всерьез. Да, едва справляются с гонкой, но кто скажет, что это исключает их возможное участие в чем-то большем? Например, Жорж Кормье. Франция уже давно играет на азиатском поле. Китай, Индокитай – это все стратегически важные зоны. Так что кто знает, не поручено ли Кормье доставить что-то важное, прикрываясь гонкой. Это как в бильярде: видишь простой удар, но вся пирамида может разлететься, если правильно приложить усилие. Да ты лучше меня знаешь. Ну и наконец, «Конталь» Понса. Эти ребята сошли с дистанции в Монголии. Разбили свой трехколесный чудо-мобиль, да и вообще, я бы не ставил на них с самого начала. По сути, они давно выбыли из игры. Так что они и здесь пролетают. Да и с политикой Понс явно не связан, не тот уровень. Вряд ли он полез бы в интриги или шпионские дела. Как там говорят? Mediocris in fortuna, люди среднего достатка и амбиций.

Сенеко посмотрел на Карелина с любопытством, надеясь увидеть его растерянность, но никаким фуксом Матвея было не взять: он только больше раззадорился. А вот Фирсанов за его спиной растерянно моргал, как человек, который забыл, зачем вошел в комнату, и теперь надеялся, что кто-то ему напомнит. Сенеко ухмыльнулся и продолжил:

– В общем, контрабанда и шпионаж могли коснуться любого из них. Однако больше всего подозрений вызывает Годар со своим «Спайкером». А теперь, Матвей Сергеевич, послушай еще одну мысль. Этот пожар на складе и кража водки с бензином… Да, конечно, можно фантазировать о шпионских играх и сложных схемах. Но если смотреть на дело трезво, это все же больше похоже на банальную контрабанду. Тут, на границе, такие вещи происходят чаще, чем нам хотелось бы. Все идет через наши руки: водка, чай, ткани. Разборки контрабандистов – Иван Иваныча за Ивана Никифорыча приняли, банальная путаница. Не надо искать тут заговор на уровне держав. Просто кто-то хотел легкой наживы. И в такие ситуации попадают, как я говорил раньше, по глупости или из-за невежества.

Карелин взглянул на стол, запоминая все, что услышал. Молодость и горячий нрав требовали чего-то масштабного – заговора, шпионских интриг, серьезной миссии. Он досадливо кивнул, понимая, что доводы Сенеко звучат убедительно.

– Может, вы правы, Александр Александрович, – протянул Карелин. – И все же… Все слишком просто складывается – контрабандисты, бензин, водка…

Он задумался.

Получалось складно: шайка контрабандистов хотела поживиться водкой, выкрасть ее и перепродать. По ошибке захватили и бензин гонщиков. Скорее всего, что-то пошло не так. Александр Александрович прав. В таких делах всегда найдется тот, кто сорвет куш, а потом захочет скрыться с добычей. Матвей молчал, его прямой удар был здесь невозможен, а вот абриколь Сенеко – вполне уместен.

Фирсанов использовал паузу, чтобы доложить:

– Кроме того, по сообщениям Ворона, это наш сотрудник осведомления, те ссыльные сейчас в Кяхте, в одном из домов на окраине.

– Что же вы молчали, Фирсанов?! – всплеснул руками Сенеко.

– Тогда надо бы пока приглядеть за ссыльными. – Матвей покосился на Сенеко. – Других зацепок нет, эти ребята хоть какая-то ниточка.

Сенеко кивнул, с удовольствием ощущая, что дело движется.

– Верно. Матвей, возьми с собой Фирсанова. Время не ждет, завтра гонщикам нужно отправляться в путь. А мы с Кириллом Семеновичем пока подумаем, где бы раздобыть бензин. – Сенеко глубоко вздохнул, поудобнее устроившись в кресле.

Наконец-то, после долгих лет службы и постоянных слежек и допросов, он мог немного расслабиться. Молодой Карелин – как раз тот, кто способен взять на себя эту беготню. А сам Сенеко может впервые за долгое время спокойно покурить, сыграть в бильярд, да и просто насладиться тишиной.

– Я, Александр Александрович, пойду с молодняком, придам им еще агентов в помощь, если таковые есть сейчас в отделении. У нас, видите, дефицит. Каждый первый на счету, – отозвался Зорев и направился к выходу из кабинета.

Матвей тоже коротко кивнул и поспешил за ним. Фирсанов помедлил. Его тонкие пальцы дрожали, а кроме того он начал икать.

– Ну что, Аркадий Фантинович, – позвал его Матвей, – пора заняться делом. Последим за этими ребятами, может, что-то и всплывет.

Фирсанов нервно кивнул, прикрывая рот рукой и подавляя икоту. Он все еще переминался с ноги на ногу, оглядываясь по сторонам.

– Э-э, конечно, Матвей Сергеевич… Это ведь всего лишь контрабандисты, верно? – пробормотал он, протягивая руку к фуражке, но задержав на полпути, как будто не был уверен, надевать ли ее сейчас. С ногами получалось то же: они то слушались, то нет, и шаги у Аркадия Фантиновича получались короткими, неровными, а дыхание стало заметно тяжелым.

Оставшись один, Сенеко облегченно выдохнул. У выхода в другом конце комнаты послышался скрип. Кто-то пытался открыть дверь. Сенеко поспешил помочь. За дверью стояла Аглая. Подойдя к ней, он улыбнулся, но глаза его оставались серьезными.

– Александр Александрович, – с легким волнением начала Аглая, – как дела с поисками бензина для наших итальянцев? Они ведь не смогут ехать дальше, если мы не найдем его.

Сенеко, пожав плечами, мягко ответил:

– Сударыня, ну к чему вам волноваться о таких вещах? Вы юны, красивы, и эти проблемы не для вас. Разве вам мало приключения в Маймачене? Это ведь все нешуточное дело, не стоит вам вмешиваться.

– Но я даже не знаю, что произошло! Вероятно, дело очень серьезное, раз Иван Петрович прислал вас из Иркутска. О чем вы говорили, и куда отправились Фирсанов с вашим помощником? Они привезут бензин?

– Аглая Тимофеевна, вы должны понимать, что здесь, в Кяхте, совсем другие порядки. Это не салон в Иркутске и не университетская библиотека, где можно спокойно заниматься делами. Вы однажды уже попали в неприятности. Вам нужно быть осторожнее. Не ходите в одиночку по незнакомым улицам, не доверяйте каждому встречному. Здесь полно людей, у которых могут быть свои планы, и не все они доброжелательны.

Аглая надула губы, собираясь ответить, но, прежде чем успела произнести хоть слово, к ним подошел Мухин, с интересом прислушиваясь к беседе. Сенеко взглянул на него, потом обернулся к Аглае и, приподняв брови, добавил:

– И помните, что некоторые тайны совсем не для юных барышень.

С этими словами он поклонился и направился к выходу, оставив ее с Мухиным.

Аглая тут же пожаловалась тому:

– Сергей Львович, ну вот, Александр Александрович не хочет ничего рассказывать! А ведь это так важно, и гонщикам нужна помощь!

Мухин усмехнулся и, понизив голос, склонился ближе к Аглае:

– Ну есть у нас тут один способ достать бензин, – начал он. – Слышали про старика Левковича? Купец, жмот и скряга, но богатей. Так вот, приобрел он себе автомобиль, да никому не сказал. Даже и бензина прикупил. Только не сложилось у него – то ли сломал машину, то ли не смог пользоваться. Пытался даже возврат оформить через банк, но не вышло. Так и стоит автомобиль в гараже, а бензин-то при нем. Только Левкович никому не скажет, где это добро хранит. Но, – Мухин оглянулся, заговорщицки подмигнув, – для красивой юной дамы авось и сделает исключение? Попробуете его разговорить?

Аглая тут же загорелась, глаза ее засверкали от волнения и желания помочь. Ей понравилась мысль о том, чтобы выступить спасительницей, блистать на вечере и, возможно, привлечь внимание того жандарма из Иркутска. Стремление быть заметной проявлялось буквально во всем: от дерзких причесок с лентами и шляпами экстравагантных форм до нарядов смелых цветов и фасонов, далеких от привычных канонов моды. А когда случалось что-то трагическое, вроде равнодушия заезжего офицера, она была готова рисковать, чтобы добиться нужного ей результата.

– Где я могу его найти? – спросила она возбужденно.

Мухин, оглянувшись по сторонам, наклонился и прошептал адрес.

– Вот там. Только смотрите, он привередливый. Да и поздно уже, темно… – начал он, но Аглая уже убегала.

– Осторожней! – крикнул он ей вслед.

Аглая скрылась за дверью, не услышав предупреждения.

Мухин только вздохнул, глядя ей вслед и покачивая головой: понимал, что пытаться удержать ее бесполезно.

Никаких помощников Зорев Матвею не нашел. Кроме Фирсанова, но какой от него толк? Кирилл Сергеевич и сам заметил, что у него руки трясутся, когда выдавал револьвер. Теперь они вдвоем устроились в кустах неподалеку от дома, где скрывались ссыльные. Ночь уже накрыла город, и холодный ветер прорывался сквозь плотную ткань кителя, пробирая до костей. Матвей, сидя на корточках, прислушивался к каждому звуку. Ему было тесно в густых зарослях кустарника, ветки и листья цеплялись за мундир, но он не шевелился – привычка, выработанная еще в военном училище, когда на учениях приходилось часами лежать без движения, ожидая команды.

Фирсанов тоже старался сидеть как можно тише, хотя видно было, что долго выдерживать неподвижность ему тяжело. Он периодически покачивался, пытаясь найти более удобное положение, но каждый раз получал от иркутского жандарма укоризненный взгляд, как бы напоминающий: терпи.

Карелин наблюдал за домом. Какое-то время ничего не происходило, но вот ворота открылись, и две фигуры уселись на бревна перед забором. Говорили негромко, но жандармы сидели в нескольких саженях, и Матвей подался вперед, не сводя глаз с темных фигур собеседников, обсуждающих свои дела.

Один из них, щуплый и жилистый, вытащил из кармана спички, закурил, и, сделав затяжку, сплюнул на землю.

– Ну что, завтра двинем в Верхнеудинск, там покупатель ждет, – сказал он, понизив голос. – Слыхал, сахар там в бочках, под замком держат, а купцы товар к осени подбирают. Мелочь, а на хлеб хватит.

– Мелочи, – усмехнулся второй, рослый, с густыми усами. – Да только слыхал я, что у того купчишки не один сахар – там и пара сундуков с деньгами водится. Так что, если все гладко пойдет, можно и покрупнее что зацепить. Не люблю я по мелочам. А ты как, Скрипка? Верхнеудинск – не Кяхта, там за всяким углом свои делишки, но все можно провернуть.

– По мелочи-то все жмут, а вот сундук под носом не прячут, – ответил первый, затягиваясь снова. – Глядишь, и караван еще подцепим. Развернемся там, не зря ведь едем.

Скрипка, снова оглядываясь, кивнул, довольный перспективами. И заметил, что кто-то к ним приближается.

В темноте шла девушка, направляясь прямиком к ним, как к старым знакомым. Дойдя до ворот, она замедлила шаг, осматривая их в поисках названия улицы и номера дома.

Это была Аглая. На главной улице дворники уже зажгли фонари, льющие на тротуары рассеянный желтый свет. Однако впереди, на дороге к дому старика, царила темнота – фонарей там не было, светила лишь луна. Аглая невольно сжала пальцы, ощущая волнение и предвкушение. В голове вздорной девицы прочно засела мысль: «Ну что, теперь смогу помочь гонщикам. Буду героиней вечера, и эти выскочки из Иркутска увидят, на что я способна». Она ускорила шаг, но оставалась настороже, все-таки было темно, вспомнился Маймачен и то досадное происшествие. Домов было несколько, и она не знала, какой из них ей нужен. А потому, увидев каких-то людей у забора, двинулась к ним.

– Извините, пожалуйста, – обратилась она к сидящим на бревнах. – Подскажите, это дом номер девять?

Мужчины переглянулись и приняли заинтересованный вид. Они разглядели девушку, и щуплый прищурился, а рослый ухмыльнулся, мгновенно узнав ее.

– Ну-ка, ну-ка, кого я вижу! – выдавил щуплый, криво улыбаясь. – Это ж та самая… Краля из Маймачена! Смотри-ка, сама к нам пожаловала.

Аглая поняла, что попала совсем не туда, куда направлялась, и почувствовала, как холод пронесся по спине, а сердце заколотилось быстрее. Она сжала кулаки, чтобы скрыть дрожь, и сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Ноги на мгновение словно приросли к земле, но она заставила себя сделать шаг вперед. Голова чуть приподнялась, подбородок стал тверже, хотя пальцы крепко вцепились в платье. Ее взгляд был направлен прямо, но страх она изо всех сил старалась скрыть за напускной уверенностью.

– Очень жаль, что вы не знаете дороги! Придется спросить у кого-то еще, – воскликнула она.

Но мужчины уже поняли, что она узнала их, и снова переглянулись, как звери, почуявшие легкую добычу.

– А мы тебя, красотка, недавно вспоминали, – сказал второй, схватив Аглаю за руку быстро и крепко, как редкий трофей. – Тогда убежала, а теперь не уйдешь.

Щуплый Скрипка закричал:

– Эй, Шаркун, иди сюда! Глянь, кого принесло!

Через мгновение из дома вышел мужчина. Он быстро осмотрел Аглаю с головы до ног, словно оценивая добычу.

– А, голубушка, так это ж та самая птичка! – Шаркун явно был доволен, что девушка забрела к ним в логово. – Ну, подходи ближе, красавица, рассказывай, с чем тебя занесло сюда.

Аглая вздрогнула, услышав этот мерзкий голос. В памяти тут же всплыл Маймачен – внезапно появившийся человек, шумный рынок, толпы людей, среди которых можно было скрыться, позвать на помощь. Она обернулась, оглядывая улицу в поисках прохожих. Но здесь, в этом заброшенном уголке, не было никого. Пустота и тишина. Никого, кто мог бы ей помочь. Пропала. Пропала окончательно. А ведь Сенеко предупреждал ее.

Карелин, наблюдая из кустов, понял, что дело принимает опасный оборот. Он тихо, но решительно сделал шаг вперед, знаками велев Фирсанову остаться. Бедняга уже и так трясся от страха больше, чем от холода. Понимая, что нужно действовать быстро, Матвей сбросил китель и ловко вывернул его наизнанку. На внутренней стороне ткань была без знаков отличия, выцветшая, но прочная. Этот старый трюк, который он перенял от отца, помогал жандарму превратиться в обычного горожанина – один взмах, и вывернутый китель выглядел как простое серое пальто.

Карелин, едва заметно улыбнувшись воспоминанию о том, как отец рассказывал, что с таким вывернутым кителем можно обмануть любого, надел его. Глянул на ссыльных, проверяя, не заметили ли они его маневра. Быстро застегнул китель и, стараясь держаться непринужденно, вышел из укрытия.

Теперь он выглядел как обычный прохожий и не привлекал внимания, никто из контрабандистов не мог догадаться, что перед ними жандарм.

Матвей отбежал к другому концу усадьбы и, выйдя из-за угла, крикнул так, чтобы слышали все вокруг:

– Аглая Тимофеевна, это вы? Ну наконец-то! Все беспокоятся, куда вы исчезли. А вы здесь. Пойдемте, вас уже давно ищут.

Аглая сразу же узнала жандарма из Иркутска и подыграла ему:

– О, Матвей Сергеевич, так хорошо, что вы здесь! Эти господа тут… такие любезные, но я, кажется, не туда зашла.

Шаркун шагнул ближе, прищурив глаза:

– Эй, Матвей, говоришь? Поздновато ты, барышня уже к нам в гости приглашена.

Карелин подошел ближе и остановился рядом с щуплым, который держал Аглаю:

– Простите, господа. Сударыня случайно сюда забрела, а теперь ей пора домой. Пойдемте. – Он взял Аглаю за руку и потянул к себе.

Шаркун хмыкнул и наклонился к ним, разглядывая Карелина внимательнее:

– Ну, значит, тебе придется объясниться. Девчонка-то ничего, хороша, а вот ты слишком подозрительный.

Карелин сдержанно улыбнулся, но ответил с холодком:

– Боюсь, объяснений тут не будет. Вам ведь не нужно, чтобы полиция интересовалась этим местом? Так что мы уйдем по-хорошему.

Щуплый дернул Аглаю на себя и толкнул прямо в крепкие объятия Шаркуна. Тот тут же выхватил нож и приставил его к горлу девушки. Он зло усмехнулся и бросил Карелину:

– Уходи по-хорошему, пока цел, а девчонка – наша. Это не твое дело, так что не лезь.

Карелин не двинулся с места. Видя это, Шаркун нахмурился и приказал подельникам:

– Грек, Скрипка, разберитесь с ним! А эту я заберу.

Двое каторжан бросились на Карелина, готовые затеять драку, но тот был начеку. Он моментально выхватил револьвер, и гром выстрела разорвал ночную тишину. Пуля ушла в небо, и, пока эхо разносило грохот, Карелин уверенно направил ствол на Шаркуна.

– Отпустите барышню, – твердо сказал он, глядя прямо в глаза главаря. – Или в следующий раз я не промахнусь.

Шаркун сплюнул на землю, зло сверкая глазами. В его планы не входила вся эта возня, но уж больно хороша была девка. Он прикидывал, как бы уложить не в меру храброго мальца и укатить с ней, но замер, его взгляд устремился к началу улицы. Вдалеке показался казачий разъезд – двое конных при оружии, их силуэты четко вырисовывались в сумерках. Он махнул подельникам отступать:

– Ладно, валим отсюда! Чтоб не вышло, как с тем узкоглазым, а то легавые давно хвостом ходят. Не хватало еще светиться тут!

Шаркун резко свистнул, и из ворот с грохотом вылетела запряженная телега. На передке сидел Косарь, держа поводья, а двое его товарищей, не дожидаясь остановки, ловко запрыгнули на телегу, ухватившись за края.

Карелин стоял напряженно, взгляд его цепко следил за каждым движением Шаркуна. Он ждал момента – возможности вмешаться и спасти Аглаю, но оставался на месте, как сжатая пружина, готовая сработать в любую секунду. Шаркун засуетился, отступил, толкнув Аглаю вперед. Одновременно он подал знак Косарю. Лошади дернулись, реагируя на резкий рывок поводьев. Груженая телега пошла в занос, ее тяжелый бок с угрожающим скрежетом надвигался на девушку. Дубовые доски борта врезались в плечо, а колесо ударило по голени.

Аглая вскрикнула и, не выдержав удара, упала на землю без чувств. Шаркун, не теряя ни секунды, вскочил на телегу, а Косарь резко дернул поводья. Телега ускорилась, быстро удаляясь по темной улице.

Карелин замер, оказавшись перед трудным выбором: приводить в чувство Аглаю, лежащую на земле без сознания, или броситься в погоню за подозреваемыми, которые могли ускользнуть навсегда. Он взглянул на девушку, сжав зубы от досады. Но тут краем глаза заметил казачий разъезд, приближающийся к месту происшествия.

Не теряя времени, он закричал:

– Фирсанов! К казакам, живо! Передай, чтобы гнали за ними!

Фирсанову не хотелось вылезать из кустов, но он не посмел ослушаться Карелина и поспешно рванул к казакам, размахивая руками и указывая в сторону уезжающей телеги. Конники сразу же пришпорили лошадей, пустившись в погоню.

Матвей опустился на колено рядом с Аглаей, похлопал ее по щекам, пытаясь привести в чувство, но то и дело косился в сторону, куда скрылась телега со ссыльными. Он с трудом сдерживал нетерпение. Нельзя было упустить ни секунды, а здесь эта легкомысленная особа.

– Очнитесь же, Аглая Тимофеевна! – вырвалось у него, когда девушка начала приходить в себя.

Он грубовато поддержал ее, чтобы она не упала снова, но вдали вдруг раздались выстрелы. А ну как упустят преследуемых? Аглая наконец открыла глаза, и Матвей не сдержался:

– Ну что, барышня, доигрались? Вы хотя бы представляете, что наделали? Думаете, это просто детская забава? – Карелин смотрел на нее с холодным равнодушием, без тени снисхождения во взгляде. – Неприятности в Маймачене ничему не научили? Теперь вы умудрились вляпаться в дело здесь. Или вы намеренно ищете себе приключений?

Аглая попыталась отстраниться, но Карелин крепко держал ее.

– Может, вы не понимаете, но из-за вас мы упустили контрабандистов. Это было следственное дело государственной важности, а не прогулка по саду! – продолжал он, не давая ей вставить ни слова.

Аглая медленно поднялась на ноги, выпрямила спину и потрясенно смотрела на Карелина. Ее лицо сначала отразило недоумение, а затем – бурное негодование. Она была ошеломлена тем, что этот жандарм так с ней разговаривает:

– Вы позволяете себе слишком многое! Знаете ли, я – племянница генерал-губернатора Иркутска! Одно мое слово, и вы…

– И что? – перебил Карелин, не отводя взгляда. – Ваш дядя, конечно, может отправить меня куда угодно, но уж точно он заставит и вас вернуться домой, где вы не будете путаться под ногами.

Аглая замерла, слова застряли у нее в горле. Она привыкла, что ее капризы всегда исполняются и окружение с готовностью идет ей навстречу, ни в чем не отказывая. Мужчины, обычно очарованные ее красотой и положением, всегда смотрели на нее с восхищением и вниманием, будто ее присутствие – редкий дар. Но этот жандарм, не считаясь с ее привилегиями и статусом, обращается с ней, как с непослушной девчонкой. Взяв себя в руки, она подняла подбородок и, стараясь сохранять спокойствие, ответила Карелину ледяным тоном:

– Вы… вы забываете, с кем разговариваете, господин жандарм. – Голос ее дрожал от сдерживаемого возмущения. – Я ни к какому делу, тем более к вашему, отношения не имею.

Она бросила на Карелина возмущенный взгляд, пытаясь показать, что не намерена выслушивать упреки от кого бы то ни было, а уж тем более от человека, который, кажется, совсем не понимает, кто перед ним стоит.

Карелин спокойно парировал:

– Звание и связи, барышня, не освобождают от последствий необдуманных поступков. Здесь, – он указал рукой на улицу, где скрылись бандиты, – ваш статус не защищает от опасности, в которую вы сами себя втянули.

Он смерил Аглаю взглядом, давая понять, что не впечатлен ее угрозами.

– И если бы не ваш «интерес к делу», то, возможно, мы уже были бы на шаг ближе к разгадке.

Аглая вспыхнула и резко вскинула подбородок:

– Да я здесь не просто так! – бросила она с вызовом. – Кто-то должен был заняться вопросом бензина для гонщиков. Вот и пришлось взять это на себя, раз у вас есть дела поважнее. Хотя, насколько я помню, мой дядя именно на вас возложил ответственность за безопасность и обеспечение гонщиков всем необходимым.

Матвей уже собирался охладить ее пыл, напомнив, что именно этим и занимался, но тут послышался стук копыт, и на улице появились казаки. Фирсанов примостился вторым за одним из конников, ухватившись за него обеими руками. Его лицо выражало одновременно испуг, облегчение и неловкость.

Карелин тут же закрыл рот и выпрямился, стараясь не выдать раздражения. Аглая фыркнула, увидев, как неловко Фирсанов держится, не зная, как спрыгнуть с лошади. Сначала он пытался опереться на спину казака, но рука соскользнула, и он чуть не скатился вниз. Спешно цепляясь то за седло, то за ремни, он медленно сползал, будто по веревке, пока наконец не оказался на земле, при этом одной ногой запутался в стремени. Дернув его с внезапным прыжком, он едва не упал лицом вперед и поспешил отступить от лошади, бросая взгляды то на Карелина, то на Аглаю и проверяя, заметили ли они его нелепые маневры при спуске. Потом торопливо подошел к Карелину и, все еще отдуваясь, сообщил:

– Мы старались… правда, как могли, Матвей Сергеевич! Но не догнали их, они укатили в сторону Верхнеудинска. Вот, гляньте, что выронили. – Он протянул Карелину скомканный лист бумаги.

Карелин развернул его. На помятом клочке была набросана карта – наспех, криво, без масштаба, с огибающими линиями, похожими скорее на огороды, чем на дороги. Но среди каракулей он разглядел знакомые ориентиры и линию и узнал маршрут предстоящей гонки. Его брови сдвинулись, взгляд стал сосредоточенным. «Похоже, гонка и убийство все-таки связаны, – подумал он, всматриваясь в карту. – Придется ехать в Верхнеудинск».

Матвей внимательно изучал карту, его взгляд двигался по отмеченным точкам. Он сосредоточенно всматривался в каждый штрих, стараясь понять, что именно связывает этот маршрут с недавними событиями.

Аглая, учуяв что-то важное, осторожно сделала шаг вперед. Она подходила ближе, вытягивая шею, и склонилась к его плечу, словно случайно оказалась рядом. Ее взгляд скользнул по краям карты, и она едва заметно прикусила губу, стараясь разглядеть детали. Карелин, почувствовав ее приближение, резко обернулся.

– Сударыня, вам стоило бы меньше интересоваться чужими делами, – сказал он, складывая карту и убирая в карман.

Аглая, заметив, что строгий тон и упреки не работают, решила сменить тактику. Она немного отступила, а затем сложила руки, будто пытаясь согреться. Поежившись, взглянула на Карелина и вздохнула, стараясь показать, что дрожит от холода.

– Матвей Сергеевич, – мягко произнесла она, будто позабыв о недавней перепалке, – здесь, знаете ли, прохладно становится… – Она бросила на него взгляд из-под ресниц, ожидая, что тот поймет намек.

Карелин равнодушно повел плечами, но заметил ее посиневшие губы. В этот момент он осознал, что ошибался. Эта девушка пережила страх, и его холодность только усугубляет ее тревогу. Он увидел, что она дрожит и, похоже, ищет его поддержки, в то время как он ее отталкивает. Возможно, ее упреки отчасти справедливы. Ей действительно страшно, а он, поглощенный своими задачами, не заметил этого.

– Замерзли? – спросил Карелин, глядя на девушку с легкой заботой.

Не дожидаясь ответа, он снял китель и бережно накинул ей на плечи. Она сразу перестала дрожать и с благодарностью и удивлением взглянула на него.

– Спасибо, – прошептала, осознавая, что его жест стал неожиданным шагом к примирению.

Фирсанов неловко крякнул и закашлялся.

– Что делать прикажете? Казачий разъезд готов выполнять любые указания, – сказал он, поправляя свою форму.

– Отпустите их, – коротко ответил Карелин. – Пускай патрулируют окрестности. Может, что-то удастся выяснить.

Фирсанов кивнул, его лицо озарило облегчение. Затем, не дожидаясь дальнейших указаний, он стремительно развернулся и, спотыкаясь, побежал к казакам, спеша поскорее покинуть это страшное место.

Когда они остались наедине, Карелин вновь обратился к Аглае:

– Где же вы хотели достать бензин?

Аглая, вспомнив о разговоре с Мухиным, ответила:

– Я услышала о старике, который когда-то купил автомобиль, но не ездит на нем. Он живет где-то здесь, и говорят, что у него есть запасы.

– Пойдемте, я провожу вас к этому старику, а потом мне нужно дальше, – сказал Карелин, уверенно шагая вперед и не оставляя ей шанса отказаться.

Аглая куталась в китель, ощущая его приятную тяжесть и тепло. Теперь она оказалась позади иркутского выскочки и оглядывала Карелина. Каждый раз ее взгляд задерживался на нем чуть дольше, чем прежде. Мечтательная улыбка мелькнула на ее губах, но тут же скрылась, как только Матвей обернулся, заметив, что его спутница замедлила шаг.

Задумчиво глядя вперед, он возвращался к своим мыслям. Время от времени он машинально прикасался к карману, где лежала карта, и его взгляд становился все более сосредоточенным и устремлялся далеко вперед – в Верхнеудинск. Он уже строил план следующего этапа расследования.

– Скажите, Аглая Тимофеевна, – вдруг произнес он, не оборачиваясь, – откуда вы знаете этих контрабандистов?

Аглая вздрогнула, но тут же выпрямилась и вскинула голову:

– Я? Знать их не хочу! Это они напали на меня в Маймачене.

– Они? – Матвей почесал бороду и, не замедляя шага, скользнул по ней взглядом. – Я тогда в клубе не совсем внимательно слушал, прошу прощения. Так как же вам удалось от них спастись?

Аглая пожала плечами, стараясь казаться равнодушной, но в голосе послышались нервные нотки:

– Им помешал какой-то мужчина.

– Какой мужчина? Кто он?

– Не знаю… – Аглаю передернуло. – То ли бурят, то ли казах, я не разглядела.

– А как он был одет?

– Ох, Матвей Сергеевич, – с досадой махнула рукой Аглая. – Я вам уже сказала: было темно, я испугалась и убежала. Мне было не до разглядываний!

Матвей снова сосредоточился на дороге, но теперь его мысли вертелись вокруг сказанного Аглаей. Случайный спаситель в Маймачене? Или не такой уж и случайный? Что там говорил о последних словах погибшего дворник Семен?

Матвей и Аглая подошли к дому, который принадлежал разыскиваемому ими купцу. На дверной табличке значилось его имя: Гавриил Семенович Левкович.

Дом был основательный, старый, но вполне еще крепкий. Стены из массивного бруса, почерневшего от времени, большие окна, обрамленные резными наличниками, свидетельствовали о богатстве и вкусе хозяина. Крышу покрывала темная черепица, дверь была украшена железными накладками и снабжена крепкими замками. Высокая и широкая лестница резного крыльца создавала образ прочной, надежной крепости. Внутри едва мерцал тусклый свет. Карелин и Аглая постучали. За дверью послышался легкий шорох, затем осторожное движение и приглушенные голоса – будто в комнате переглянулись и перекинулись парой слов, прежде чем решиться открыть.

Дверь распахнулась. На пороге стоял представительный старик с седыми усами – сам Гавриил Семенович. За его спиной, в стороне, виднелся еще один человек: аккуратный японец в черном костюме. Он молча склонил голову в знак приветствия.

– Добрый вечер, – начал Карелин, снимая шляпу. – Гавриил Семенович Левкович? Мы пришли по важному делу.

– Что ж, проходите, к нам редко кто заглядывает, мы не привыкши, – сухо ответил старик. – Придется вам обождать, пока мы закончим.

В комнате они увидели небольшой стол, на котором лежала доска с камнями. Гавриил Семенович и его гость играли в го[8]. Японец вежливо кивнул:

– Садзи Като, помощник господина Бушмакова. Рад знакомству, господа.

Карелин и Аглая представились. Като аккуратно перемещал черные камни по доске, выбирая места, где укрепить свою территорию, и обдумывал каждый ход с особой тщательностью. Старик Левкович ставил белые камни, так же внимательно следя за каждым движением японца, то захватывая новые участки доски, то блокируя расширение черных.

Тишина в комнате нарушалась лишь легким стуком камней о доску. Аглая с интересом наблюдала, как черные камни постепенно окружают белые, а Карелин, хоть и не понимал правил, не мог не заметить, что старик слишком легко дает себя обыграть.

– Так что же вы молчите, господа, – заговорил Гавриил Семенович, делая очередной ход и не отводя глаз от доски. – Зачем пожаловали? Не часто к старому Левковичу заходят. У меня тут не универсальный магазин.

Карелин обменялся быстрым взглядом с Аглаей, затем спокойно ответил:

– Нам нужен бензин для экипажа князя Борезе, участника ралли «Пекин – Париж». Говорят, у вас есть кое-какие запасы.

Гавриил Семенович поднял глаза от доски, посмотрел сначала на Карелина, затем на Аглаю, оценивая их.

– И зачем мне с вами делиться, – спокойно проговорил он, – если никто, кроме господина Като, мной не интересуется? Это во-первых. А во-вторых, что же, у Русско-Китайского банка совсем силенок не осталось, что даже бензина не припасли? Знаю, слышал. Они мне возврат отказались оформить, а я им бензин давай. Это что за новости такие? Гляди, Като, какие лихие гости пожаловали.

Матвей растерялся. При опасности он действовал быстро и решительно – руки сами находили оружие, ноги выбирали нужный путь, а мысли складывались в четкий план. Но вот в подобных ситуациях, где требовалось дипломатическое чутье, он ощущал неуверенность. Гавриил Семенович не проявлял ни малейшего интереса к их просьбе. Его лицо оставалось безучастным, как будто речь шла не о бензине, а о ветре и температуре воздуха. Это равнодушие сбивало с толку. Сложив руки на груди, Матвей едва ли мог скрыть замешательство. Пауза затянулась, и в тишине комнаты стук камней о доску звучал как обратный отсчет времени до конца визита.

Аглая, почувствовав напряжение в воздухе и растерянность Карелина, решила воспользоваться своим обаянием.

– Знаете, Гавриил Семенович, – произнесла она почти задумчиво, словно размышляя вслух, – вы человек предусмотрительный. Это чувствуется сразу: вы не спешите с решениями, умеете взвешивать выгоды и риски. И возможно, в сложившейся ситуации дело вовсе не в бензине. – Она подалась вперед, понизив голос: – Бывает, что ценность предложения измеряется не в самих вещах, а в том, что стоит за ними. Может быть, мы могли бы обсудить, что действительно было бы вам интересно? Помощь, услуга, поддержка в нужный момент – ведь это всегда больше, чем просто товар. – И, улыбнувшись: – Уверена, мы сумеем придать этому делу такую форму, при которой ваше участие будет не только замечено, но и оценено в самых достойных кругах.

Аглая взглянула на старика с искренним интересом, стараясь угадать, что именно могло бы привлечь его. Гавриил Семенович тоже испытующе смотрел на Аглаю. Его лицо не выдавало никаких эмоций, но глаза по-юношески задорно блеснули.

– Вы, девушка, неглупы, – произнес он, скрестив руки на груди. – Но мне не нужно ничего. У меня есть все, что необходимо. Так что, если хотите, подумайте еще. Твой ход, Като.

– Гавриил Семенович, позвольте, я расскажу нашим гостям одну притчу? – спросил Като, бросая камни.

Старик насупился, зыркнул на японца из-под тяжелых бровей, оценивая его намерения и пытаясь понять, что именно тот задумал.

– Что ж, давай послушаем, – произнес наконец, скептически приподняв бровь.

Он скрестил руки на груди, не спеша, словно хотел подчеркнуть готовность внимательно выслушать, но в то же время оставляя за собой возможность отказаться от предложения. Старик знал, что его проницательный друг за простыми словами умеет прятать большие тайны, и ему не терпелось выяснить, что именно Като попытается донести до гостей.

– Я услышал эту притчу давно, еще в Японии. Старый учитель рассказывал мне ее. Это история про дерево, которое росло высоко в горах. Оно было крепким, с толстой корой и ветвями, которые год за годом ломались под тяжестью снега и ветра. Но дерево все стояло. И вот однажды подошел к нему странник и спросил: «Почему ты так одиноко стоишь здесь? Никого вокруг – ни птиц, ни зверей». Дерево ответило: «Птицы боятся моей жесткой коры, звери не находят тени под моими ветвями. Я слишком крепкое, чтобы они могли быть рядом». Тогда странник сказал: «Ты кажешься крепким и недоступным, но даже в самом прочном стволе течет сок, который может дать жизнь. Не ветви твои пугают, а то, что ты не даешь почувствовать свое тепло. Прими хотя бы одного гостя, и сердце твое станет мягче». Дерево, подумав над словами странника, склонило одну из своих ветвей. И вот птица, увидев это, села на нее, греясь в лучах солнца, которые наконец пробились через тяжелые ветви. С тех пор дерево и птица стали неразлучны. Птица находила укрытие и пищу в кроне дерева, а дерево получало тепло и радость от присутствия нового друга.

Матвей едва сдержал раздражение. Ему не нравились притчи и иносказания, он предпочитал прямолинейность. Считал, что аллегории не помогут им в решении проблемы, поэтому вежливо перебил:

– Господин Като, ваши притчи, безусловно, интересны, но сейчас нам нужно сосредоточиться на конкретной задаче, и я предпочел бы говорить прямо. Нам необходим бензин, и давайте обсудим это без лишних отступлений.

Аглая, наблюдая за Като и Карелиным, почувствовала, как ее настроение меняется. Ей был почти ясен смысл притчи, которую рассказывал Като. Она ощутила радость и самодовольство – было приятно осознавать, что Карелин не уловил этой тонкости, которая могла помочь в их ситуации. Она ехидно покосилась на Матвея.

– Гавриил Семенович, а вот ваш автомобиль. Он вроде бы сломался? И в Кяхте никто его починить не сумел? Но, возможно, итальянские специалисты смогли бы? – вкрадчиво произнесла она.

После этих слов Аглаи старик и Като понимающе переглянулись. Гавриил Семенович кивнул:

– Это уже интересней. Пожалуй, надо было сразу вести разговор с прелестной дамой.

Он неторопливо отложил камни, с ленивым любопытством посмотрел на Аглаю и замер в благодушном ожидании, словно проверяя, хватит ли у девушки ума и дерзости продолжить. Аглая не подвела. С энтузиазмом, едва ли не с вызовом, она вскочила с места и сделала шаг вперед – ловко и грациозно как актриса, хорошо знающая свою роль. Голос ее прозвучал звонче обычного – ровно настолько, чтобы привлечь внимание искушенного купца:

– В таком случае, Гавриил Семенович, мы могли бы также предложить вам урок по вождению и советы по поддержанию автомобиля на ходу!

Она игриво взмахнула рукой и склонилась, делая реверанс. Затем, почувствовав, что вдохновение захлестнуло ее, добавила с задором:

– А может, вы согласитесь на небольшой заезд? Представьте себе, каково это – ощутить ветер в волосах, находясь за рулем своего автомобиля, и мчаться рядом с итальянским князем!

Аглая не могла скрыть радости и заливисто засмеялась. В этот момент она действительно почувствовала себя на высоте. Гавриил Семенович тоже захохотал, услышав ее предложение. И, откидываясь на спинку стула, легким движением поправил очки, как будто хотел лучше рассмотреть очаровательную девушку.

– Вот какова! А уж Като, шельма, знал, про что напомнить, – сказал он. – Согласен, но только в компании такой обворожительной спутницы, как вы, Аглая Тимофеевна.

– О, благодарю Гавриил Семенович, но с меня, пожалуй, хватит приключений на этой неделе.

Карелину было трудно скрыть недовольство тем, что этой самолюбивой особе так легко удалось расположить к себе старика. Он перевел взгляд на Гавриила Семеновича, который весело потирал руки, предвкушая приключение. Понял, что необходимо уступить свой ход, отойти и еще раз переосмыслить сложившееся положение. Теперь ведь придется решать, как уладить дело с гонщиками. Удастся ли вообще выполнить обещанное?

Старик задорно щелкнул пальцами:

– Ну что ж, прелестная муза, куда распорядиться привезти бензин?

Собрав остатки гордости, Карелин приосанился. Он принял самый серьезный вид и с легким покашливанием, напоминающим стук старого телеграфного аппарата, шагнул вперед. Отдать Аглае право первым номером разыграть этот эпизод – значило не просто отступить, а формально капитулировать. А на такое Карелин, конечно же, пойти не мог.

– Бензин следует доставить к отделению жандармерии, – отчеканил он. – Там мы спокойно решим, как поступить дальше. Надеюсь, Гавриил Семенович, вы не забыли о нашей договоренности. Мы, разумеется, рассчитываем на вашу поддержку.

Он энергично поднялся со стула, словно отсекая дальнейшую дискуссию, и деликатно взял Аглаю за локоть, намереваясь увлечь ее к выходу. Но та осталась сидеть, изящно отстранившись.

– Мы, пожалуй, порадуем вас своей компанией в другой раз, – откланялся Матвей, собираясь направиться к выходу.

Гавриил Семенович, уловив их намерения, поднял руку.

– Подождите-ка! – воскликнул он. – Не хотите ли задержаться немного? Я пригласил бы вас сыграть партию, а то Като еще не успел отдохнуть.

Карелин, нахмурившись, ответил старику:

– Разве господину Като не нужно помогать завтра Бушмакову с караваном? Это, как я понимаю, тоже важное дело.

Като, сидевший неподалеку, с легким удивлением, но сохраняя привычную вежливость, тихо спросил:

– С господином Бушмаковым? Простите, я не знал, что он куда-то направляется.

– Да, в клубе он получил телеграмму. Похоже, рассчитывает на крупную сделку. Был воодушевлен, хотя и старался скрыть это.

Получив ответ, Като поднялся и, сложив руки вдоль тела, поклонился Левковичу. А на прощание сказал Матвею:

– В Японии мы говорим, что, когда журавль танцует в пруду, его движения видят только тени на воде. Господину Бушмакову, возможно, стоит прислушаться к танцу своей удачи. Ему это не помешает.

Речь Като была спокойной и сдержанной, но, несмотря на философский смысл его слов, Карелин почувствовал, что на этот раз разобрал скрытое послание. Вежливая фраза недвусмысленно давала понять, что дела Бушмакова идут не лучшим образом, и эта сделка могла бы стать для него весьма своевременным шансом.

Утром на улице царило оживление. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь легкую утреннюю дымку, заливали ровным светом двор перед домом Левковича. Там, на площадке, толпились итальянские гонщики, оживленно обсуждая предстоящий старт. В воздухе чувствовалось радостное волнение: бензин найден и гонка продолжится. Итальянцы переговаривались, хлопали друг друга по плечам и благодарили Карелина.

– Signore Karelin! Grazie, mille grazie![9] – восторженно восклицали они, кланяясь Карелину. – Вы спасли нас!

Карелин, поправив фуражку и виновато улыбнувшись, поднял руку, призывая к тишине.

– Благодарить нужно не меня, господа, – сказал он. – Бензин нашли благодаря Аглае Тимофеевне. – Карелин кивнул на девушку, которая стояла в стороне и, к его удивлению, старалась не привлекать к себе лишнего внимания. – И господину Мухину. Он уже уехал в Верхнеудинск, чтобы подготовить там все необходимое для вашего пребывания.

Итальянцы, сразу обернувшись к Аглае, с восторгом начали аплодировать и благодарить ее:

– Grazie, signorina! Вы просто чудо! – воскликнул князь, и остальные поддержали его, окружив Аглаю с улыбками.

Она смущенно опустила глаза, но как же ей было приятно, что теперь «красавица Кяхты» стала еще и спасительницей итальянцев! Матвей исподлобья поглядывал на нее, ожидая подвоха, но ничего не происходило. Аглая вела себя безукоризненно, а вскоре и вовсе удалилась.

Солнце уже взошло, заливая утреннюю Кяхту золотистыми лучами. Подтягивалась вчерашняя компания, чтобы проводить итальянских гонщиков. Матвей стоял рядом с Сенеко, Зоревым и Литвиновым. Они наблюдали за приготовлениями к отъезду «Италы» князя Борезе, которая застыла посреди площади, сверкая металлом, готовая снова отправиться в путь.

Сам князь крутился возле автомобиля, проверяя тюки и сундуки и одновременно успевая поприветствовать тех, кто приходил на проводы. Его экипаж был в полном составе, а рядом, довольный и в приподнятом настроении, стоял Гавриил Семенович Левкович, старый купец. Его глаза светились от нетерпения – он впервые за многие годы собирался в путь, пусть и на короткую дистанцию. Гиларди удалось починить его автомобиль, а кроме того, все утро они катались по Кяхте, пугая ревом мотора местных жителей. В конце концов Левкович все же решился присоединиться к гонке хотя бы на пару верст.

– Ну что, готовы? – спросил Борезе, улыбаясь.

Левкович кивнул, усаживаясь в машину. Итальянцы заняли свои места.

Ровно в тот момент, когда толпа отошла от автомобилей, освобождая им пространство для проезда, на площадь – на сцену! – снова выплыла Аглая в необычном наряде – брючном костюме. Тонкие свободные брюки и пиджак, застегнутый на одну пуговицу, подчеркивали ее стройную фигуру, волосы были собраны в аккуратный узел. В этом наряде Аглая выглядела элегантной и дерзкой, и Матвею стала очевидна причина ее утренней скромности: она готовилась к эффектному выходу.

Толпа сначала изумленно затихла, но после разразилась громкими аплодисментами.

Левкович, заметив девушку, ахнул от восторга:

– Ну, сударыня, удивили!

Он засуетился, выскочил из автомобиля, обежал его трусцой и галантно распахнул дверцу, ожидая свою спутницу.

– Вы все-таки решили ехать? – окликнул Аглаю Матвей, не скрывая своего недоумения.

Но она прошла мимо, не услышав его вопроса в общем шумном гомоне. Левкович, оглядев ее, с одобрением кивнул:

– Прекрасный наряд, моя дорогая! Он придает вам особый шарм. Надеюсь, мой автомобиль будет ему под стать.

Аглая, сияя от удовольствия, не раздумывая поднялась на подножку:

– Едемте, Гавриил Семенович, не будем задерживать князя!

Мотор «Италы» взревел, и шум этого чудовищного механизма, нехарактерный для тихой кяхтинской улицы, разнесся по всей округе. Колеса начали медленно вращаться, вырываясь из пыли, и автомобиль, постепенно набирая скорость, понесся вперед. Под радостные возгласы провожающих «Итала» стремительно покидала город. Люди махали вслед, и вскоре автомобиль скрылся из виду, оставив за собой лишь клубы дорожной пыли и выхлопных газов.

Левкович помог Аглае усесться и, отъезжая, молодецки крикнул:

– В путь, мои дорогие!

Крепко сжимая руль, Гавриил Семенович впервые за долгие годы снова ощутил дух приключений. Его лицо было серьезным, но в глазах читались радость и волнение. Аглая обернулась посмотреть на остающийся позади город, и на мгновение задержала взгляд на Карелине. Но он смотрел в другую сторону – уже погрузился в свои дела. Матвей ждал Фирсанова, который должен был подогнать им служебную бричку.

– Ну что, Александр Александрович, пора подумать о наших дальнейших действиях.

Сенеко потер ладонью на колено. После долгих переездов старое ранение давало о себе знать.

– Матвей Сергеевич, – произнес он, устало вздохнув, – лучше тебе ехать вперед. Колено ноет, нужно переждать. И в таком случае я, очевидно, немного замедлю вас, а время, как мы знаем, – наше главное богатство. Если контрабандисты действительно находятся в Верхнеудинске, нам не следует позволять им ускользнуть. Я знаю, как это бывает, когда теряешь нить, и она исчезает, как дым. Кроме того, если ты поедешь раньше, у вас с Мухиным будет возможность узнать больше о ситуации. А я отправлюсь с караваном Григория Михайловича. Он тоже двинется в Верхнеудинск.

Сенеко медленно расправил спину, потер поясницу и добавил:

– Ваша задача – обеспечить безопасность бензина. Я же постараюсь разобраться с теми, кто может быть связан с контрабандой.

Вдалеке показалась бричка Фирсанова, покачивающаяся на ухабистой дороге, как лодка на мелком озере. Со стороны казалось, что седок расслаблен: руки небрежно лежат на коленях, плечи опущены. Но чем ближе бричка подъезжала к жандармам, тем заметнее менялся Фирсанов. Сначала он выпрямился, потом начал нервно оглядываться. Его лицо, еще недавно почти спокойное, вдруг приобрело озабоченное выражение, как у человека, который вспомнил, что оставил дома кипящий самовар. Наконец, остановив бричку, он спешился, осторожно переступая с ноги на ногу и неуверенно спросил:

– Ну что же, вы все-таки едете?

Сенеко, кивнув, произнес:

– Да, Аркадий Фантинович, мы решили оставить дальнейшее расследование в Кяхте на Зорева. В этом деле, как видите, нет большой важности.

Он сделал паузу, затем добавил:

– С пожаром вы успешно разберетесь, бензин для гонщиков нашелся, и трагедии, которой вы боялись, не произошло. Важно, чтобы вы следили за обстановкой и были готовы к любым неожиданностям.

Фирсанов с облегчением выдохнул и с благодарностью посмотрел на Сенеко:

– Спасибо, Александр Александрович. Я постараюсь не подвести вас.

Сенеко проводил Матвея к бричке. Они уже пересекли мощеную площадь, и в воздухе витал легкий запах земли и свежей зелени.

– Вы готовы? – спросил Сенеко, остановившись рядом с бричкой.

Карелин кивнул, проверяя свои записи и снаряжение.

– Да, надеюсь, дорога будет спокойной.

На пути из Кяхты в Верхнеудинск местность менялась с каждым километром. Сначала дорога извивалась среди зеленых холмов, вдоль веселых ручьев, которые, перекликаясь друг с другом, несли свежесть в нагретый солнцем воздух. Высокие сосны стояли вдоль обочин, стройные, как часовые, но вскоре их сменили широкие поля – залитые светом, покрытые колышущейся травой и дикими цветами, будто рассыпанными рукой щедрого живописца. Путешествие шло без сюрпризов, и где-то после полудня Матвей, гнавший во весь опор, встретил возвращающихся в Кяхту Аглаю Тимофеевну и Левковича.

Двигатель автомобиля сипло ревел, время от времени издавая громкие хлопки, будто чихал, легкий дымок тянулся из выхлопной трубы, оставляя за машиной тонкий шлейф запаха сгоревшего масла. Казалось, автомобиль живет собственной жизнью, он то и дело подрагивал и подскакивал на ухабах, как непослушная лошадь, которую только что научили ходить рысью. Матвей успел лишь поднять руку в попытке поздороваться, но машина промчалась мимо него с такой скоростью, что он почувствовал себя неподвижным столбом на обочине. Словами перекинуться не удалось – еле успел прикрыть рот от взлетевших в воздух листьев, хвои и прочей лесной шелухи.

Бричка неслась по узкой лесной дороге, петляющей среди раскидистых сосен. Колеса, обитые железом, скрипели при каждом обороте, под копытами лошадей хрустели корни, выпирающие из земли, и мелкие камешки, которые разлетались в стороны. Лошадь, покрытая тонкой пленкой пота, тяжело фыркала, а ее сбруя звенела, как старые колокольчики, перекликаясь с шумом ветра в верхушках деревьев. Матвей же ничего не замечал, он ехал, погруженный в свои мысли. Те от Кяхты и пожара повернули к отцу, который пропал без вести во время похода в Персию. Воспоминания о нем были полны теплоты, но и горечи – отец всегда был человеком действия, неизменно стремящимся к новым открытиям. Именно это неудержимое стремление вперед к новому, большому, непознанному в конце концов и унесло его без следа.

Матвей раскрыл старую тетрадь, страницы которой были исписаны мелким почерком. Перебирая листы, он наткнулся на заметку о британском агенте в Персии.

Карелин вспомнил тот день, когда получил эту тетрадь – срочной посылкой прямо из лагеря. Зачем же отец отправил ее? Знал, что может не вернуться? Или хотел оставить что-то ему на память о себе? Или же предчувствовал, что сын пойдет по его стопам, и желал, чтобы тот знал о его мыслях и переживаниях?

Сейчас, почти дочитав записи до конца, Матвей понял, что отец, возможно, попал в одну из тех ловушек, которые сам же ставил, уверенный, что справится с любыми трудностями. Наткнулся на непредвиденные обстоятельства, оказавшись в сложной ситуации, и впервые в жизни не смог найти выхода.

Только начало смеркаться, как вдали засветились огоньки. Карелин добрался до постоялого двора в небольшой деревне. Лошадь была измотана, как и он сам. Хозяин встретил его и провел к скромным комнатам. Однако отдыхать Матвей не собирался – у него не было времени, после короткой передышки нужно было ехать дальше. Спросив чаю и чего-нибудь горячего, он уселся на скамью в ожидании ужина и снова раскрыл отцовскую тетрадь.

Карелин почувствовал, как горло сжалось. Эти строки звали в прошлое, в те времена, когда его отец боролся не только за честь, но и за истину.

За окном послышался приглушенный стук лошадиных копыт. Всадник выглядел взволнованным и, осадив коня, начал осматриваться. Хозяин постоялого двора, заметив его растерянность, указал на трактир. Гонец быстро направился туда и, наконец, увидев Карелина, подошел к нему, пытаясь восстановить дыхание.

– Матвей Сергеевич Карелин? – спросил он, стараясь говорить четко. – Меня отправил Сенеко.

Он наклонился, тяжело оперся руками на колени и сдавленным голосом продолжил:

– Нападение на караван в нескольких километрах отсюда. Несколько человек ранены.

Карелин вскочил, быстро схватил револьвер и накинул пальто.

– Лошадь, – коротко бросил он, и гонец кивнул, тут же выйдя за ним.

Матвей растолкал возницу, взял у хозяина три свежих лошади, и через минуту вместе с гонцом они мчали в лес. Топот копыт разносился по ночной дороге.

Сумерки еще не успели сгуститься, и очень скоро Матвей увидел место происшествия. Караван разбит, повозки стоят в беспорядке, вокруг валяются тюки с товаром, перевернутые ящики с надписями на китайском, плетеные цыбики, мешки с крупой и бочонки с медом. Повозки, запряженные верблюдами и монгольскими лошадьми, стояли неподвижно, животные нервно переминались с ноги на ногу.

Карелин оглядывал разбитый караван, и сердце у него сжалось от беспокойства: подобные нападения не всегда обходятся без жертв. Налеты на караваны в Прибайкалье, особенно в этом году, становились все более дерзкими. Разбойничьи шайки действовали быстро и не щадили тех, кто пытался сопротивляться. Порой караванщиков захватывали врасплох и беспощадно убивали, если те не соглашались выдать ценные грузы. Часто такие нападения превращались в кровавую бойню, особенно если среди бандитов были дезертиры или сбежавшие из ссылки уголовники. Убить для них было делом обыденным, и участившиеся слухи о таких нападениях тревожили и местных жителей, и представителей власти, которая все чаще теряла контроль над этими пустынными землями.

Но здесь людей не тронули. Судя по разбросанным вокруг тюкам, сегодняшние налетчики явно искали что-то конкретное. Они перебрасывали сундуки, корзины и мешки, выкидывая то, что их не интересовало.

Матвей увидел Александра Александровича и Бушмакова. Живы! Бушмаков выглядел сосредоточенным и решительным, как истинный лидер, готовый взять на себя ответственность за своих людей. Несмотря на очевидный страх, он сохранял стойкость и самообладание, что внушало уверенность остальным. Сенеко стоял рядом, без оружия. Его больное колено подрагивало, и он перенес вес на здоровую ногу, стараясь не показать слабости. Но даже в этом движении было видно его упрямство: Сенеко явно собирался стоять до последнего, не позволяя сломить себя.

Взгляд Матвея остановился на человеке в странной одежде.

То ли парень, то ли… Он напрягся, вглядываясь. Прядь темных кудрявых волос выбилась из-под кепки. Серые холодные глаза мерцали, словно отблеск стали в полумраке. Карелин едва поверил тому, что видел.

– Не может быть… – прошептал он.

Как она могла оказаться здесь? Она же должна была вернуться в Кяхту с Левковичем! Вспомнилось недавнее нападение ссыльных – тот миг, когда он был вынужден рисковать ради ее безопасности. Ему вдруг представилось, будто на бильярдном столе, когда он готовится к идеальному удару, лежит соринка, что портит расчет, сбивает прицел. Мешает сосредоточиться. И Аглая Тимофеевна – именно такая помеха, пренебрежимо малая деталь, которая снова грозит вывести его из равновесия.

Матвею пришлось взять себя в руки и быстро оценить диспозицию. Сам он находился в стороне, прикрытый густыми кустами, но достаточно близко, чтобы увидеть каждый шаг бандитов. Группа нападающих рассыпалась вдоль повозок, один стоял у верблюдов, держа животных под контролем, другой среди тюков с товаром. В руках у них поблескивало оружие, а глаза, острые и холодные, рыскали в поисках добычи.

В центре всей этой сцены помещался главарь шайки с револьвером в руках, но Матвей сразу заметил: несмотря на уверенный вид, он постоянно бросал взгляды на другого человека, стоящего немного в стороне. Тот не ворошил вещи и не выкрикивал приказы, но члены шайки на него постоянно оглядывались, словно ждали одобрения своих действий.

Карелин понял, кто здесь действительно командует. Настоящий главарь был осторожен и не вмешивался напрямую, оставляя всю грязную работу своим подельникам.

Матвей знаком подозвал возницу и гонца:

– Значит, так, слушайте внимательно! Нам их перехитрить надо. Вот что делаем: вы берете пару камней побольше и бегаете туда-сюда вдоль опушки. Главное, громко топайте и в кусты эти камни кидайте. Пусть думают, что у нас там целый взвод прячется.

– Взвод из двух человек? – насупясь, возразил гонец. – Они нас враз раскусят.

– А ты не переживай, твоя задача – создать видимость. Бегай вокруг каравана, камни кидай. Главное, не попадись им на глаза! Появляйся то там, то тут. И если увидишь, что они смотрят, громко кричи что-нибудь вроде: «Эй, ребята, сюда!» – и сразу исчезай.

– Матвей Сергеевич, а ежели в меня стрельнут? – боязливо спросил возница.

– Значит, ты убедительно сыграл роль большого отряда! А если серьезно, держись за деревьями, они тебя прикроют. Главное – шуму побольше. Начинаем по сигналу. Ясно?

Возница и гонец переглянулись, каждый по-своему осмысливая этот странный план, и, пожав плечами, начали готовиться к «военной хитрости».

Матвей подкрался как можно ближе к каравану и выстрелил из револьвера. Пуля пронзила ночь и угодила «настоящему командиру» в руку. Мужчина вскрикнул, выронил револьвер и рухнул на землю, зажимая рану.

– Вы окружены! Отряд жандармерии подоспел к каравану. Бросайте оружие и выходите немедленно, если не хотите попасть под арест!

После этого Матвей махнул рукой и громко скомандовал воображаемому отряду:

– Всем занять позиции!

Затем он начал перемещаться из укрытия в укрытие, говоря громко и с паузами, как будто отдавал команды жандармам, чтобы сбить бандитов с толку. В лесу было темно, и бандиты не могли разглядеть окруживших их. Эффект неожиданности и уверенность Матвея заставили их встревожиться и усомниться в своей безопасности. Главный, оценивая ситуацию, бросил быстрый взгляд на подельников.

Карелин видел, что его блеф работает, и усилил напор:

– Вы окружены со всех сторон, сопротивление бесполезно! Выходите и положите оружие на землю!

Бандиты впали в панику. Один из них бросил тревожный взгляд на своего главаря, другой уже начал пятиться назад, а третий сорвался с места и, забыв про осторожность, бросился в лес. Паника передалась остальным, распространяясь, словно искра в сухой траве. Бандиты разом обратились в бегство.

Матвей не терял времени. Он снова выстрелил в воздух и, меняя позиции, громко выкрикивал команды, словно обращаясь к воображаемому отряду:

– Всем за ними! Не дать уйти ни одному!

С этими словами он быстро переместился к ближайшему дереву, давая новый сигнал. Возница с гонцом не подвели, то и дело подскакивали с разных сторон, крича и ругаясь. Эхо голосов и выстрелов усиливало иллюзию погони. Каждый новый звук казался бандитам подтверждением того, что жандармы идут по их следу. Они ускоряли бег, не глядя назад. Страх овладел ими, и никто не решился остановиться.

Карелин продолжал перемещаться по периметру, поддерживая видимость погони. Лишь когда последний бандит исчез, оставив караван и его людей в безопасности, он позволил себе облегченно выдохнуть.

Сенеко и Бушмаков, загородившие собой людей, напряженно вглядывались в темноту, вслушиваясь в звуки выстрелов и громкие команды, разносящиеся в ночи. Ожидание было невыносимым: каждый новый крик или выстрел заставлял их быть настороже, готовыми прийти на помощь спасительному отряду. Наконец, из леса на поляну выбежал человек.

Один.

Карелин.

Сенеко ошеломленно уставился на него.

– Матвей Сергеевич? – проговорил он, откровенно недоумевая. – Ты… один?

Бушмаков нахмурился, оглядывая темную кромку леса, словно все еще надеялся увидеть большой отряд, а потом перевел изумленный взгляд на Карелина.

– Так где жандармы? Где подкрепление? – с трудом выговорил он, бросая взгляд то на лес, то на Карелина, не в силах поверить, что погоня состоялась без поддержки.

– Никого нет. Я блефовал. Мы здесь втроем.

Бушмаков удивленно уставился на него:

– Как это – блефовали? Вы же сказали, что они окружены!

Матвей пожал плечами:

– Если бы я не сказал это, они бы не сбежали. А так у нас была возможность спасти вас и уйти живыми. Подкрепления не будет – но теперь нам надо быстро двигаться дальше, пока они не догадались, что их провели.

Матвей обернулся к Сенеко, с трудом сдерживая раздражение.

– Объясните, почему она здесь? – Его голос был резким.

Сенеко бросил взгляд на Аглаю и покачал головой.

– А как ты прикажешь ей что-то запретить, а, Матвей Сергеевич? Она решила, что должна следовать за гонщиками. Уговорила Бушмакова взять ее с караваном.

– Как же вы не помешали, Александр Александрович? Вы ведь ротмистр Иркутского жандармского управления. – Карелин повернулся к Аглае, в его глазах читалось возмущение. – А вы, значит, снова решили, что ваши прихоти важнее здравого смысла?

Аглая вскинула голову, не сводя с него решительного взгляда.

– Прихоть? Я не собиралась сидеть в Кяхте, когда совсем рядом единственное настоящее событие – ралли Пекин – Париж! – Ее голос звучал с вызовом. – Я хочу узнать больше об этом соревновании. Может, даже напишу статью в газету!

Карелин удивился:

– Газета? Ради статьи? Вы готовы ставить на кон не только свою безопасность, но и жизни всех вокруг ради пары строк?

– Не забывайте, Матвей Сергеевич, с кем говорите. Вы никто, чтобы мне указывать.

– Никто? Что же, ясно. – Он взглянул на Сенеко и покачал головой. – На этом караванном пути никому нет дела до вашего положения. Если вы ищете опасных приключений, уверяю, они сами вас найдут. Только вот мне опять приходится спасать вашу жизнь.

Аглая замолкла, ее губы крепко сжались, но по глазам было видно, что она признала правоту Карелина. Он спасал ее уже второй раз. Вытаскивал из ситуаций, в которых она не должна была оказаться.

Взглянув на нее последний раз, Матвей повернулся к Сенеко и коротко бросил:

– Пойдемте к Бушмакову.

Купец уже немного пришел в себя после нападения, но все равно выглядел потерянным. Карелин осмотрел разбросанные вещи. Его пальцы скользнули по крышке сундука, приподняли ее – аккуратно уложенные тюки с чаем остались нетронутыми. Он молча проверил каждый ящик, каждый мешок, пытаясь найти что-то такое, что могло бы объяснить это странное нападение.

– Загадочная вылазка, – сказал он. – Эти люди не грабили, а что-то искали. Контрабанду?

Бушмаков выпрямился, придав лицу обиженное выражение.

– Какая контрабанда, господин Карелин? Я честный купец! – Он обвел руками свои товары, словно приглашая их осмотреть. – Вот сундуки, пожалуйста, глядите! Ни одного с двойным дном, никаких скрытых отделений. Все честно.

И Бушмаков тут же бросился открывать сундуки, настойчиво демонстрируя их содержимое.

– Вот, глядите! – сказал он, приподняв крышку. – Никаких тайников, все как на ладони.

Он сунул руку в один из тюков с тканями, встряхнул его для пущей убедительности, вынул отрез шелка.

– Шелк как шелк, хлопок как хлопок, – проговорил, расправляя ткань. – Ни потайных карманов, ни спрятанных шкатулок.

Карелин стоял неподвижно, наблюдая.

– Вот вам ящики, без перегородок, все на виду, как и должно быть, – продолжал Бушмаков.

Он поднял несколько ящиков, поставил их на землю и постучал по дну, чтобы показать, что никакой хитрости нет.

Матвей, отойдя с Сенеко в сторону, взглянул на товарища пристально.

– Вы знаете, Александр Александрович, странное это нападение. Не похоже на обычный грабеж, – тихо заговорил он. – Пожар на складе, а теперь это… Начинаю думать, что между ними есть какая-то связь.

Сенеко кивнул, его взгляд оставался внимательным.

– Ты о чем, Матвей Сергеевич?

– Во-первых, не исключено, что это намеренное уничтожение улик. Могли поджечь склад, чтобы скрыть следы чего-то незаконного. Тогда и нападение на караван – это попытка найти и уничтожить то, что не успели убрать в первый раз. Видели, как все переворошили? А не забрали ничего.

– Не успели. Ты вовремя явился. Что еще? – сдержанно поинтересовался Сенеко.

– Разборки среди контрабандистов, – ответил Карелин. – Могли искать ценный груз, спрятанный среди обычных товаров. Может, они думали, что именно этот караван везет что-то особенное – вроде спирта, драгоценностей или дорогого фарфора. Либо же третий вариант. Ошибка, – отвечая на вопросительный взгляд Сенеко, пояснил Карелин. – Караван спутали с другим и ожидали найти в нем те товары, что якобы остались после пожара на складе. Иногда местные банды слишком спешат и хватаются за любую возможность наживы, не разобравшись до конца.

Сенеко устало вздохнул и посмотрел на Карелина с легкой насмешкой – его немного утомляла эта неуемная энергия.

– Матвей Сергеевич, да на этом пути почти каждый караван как кость на дороге, всегда найдется тот, кто захочет на него напасть. Нечего удивляться. Здесь же через леса идут и торговцы, и контрабандисты, и беглые. Грабители нападают и ради водки, и ради чая… Обычное дело.

– А вы заметили действия главаря? Не того, кто ворошил все, а стоявшего в стороне, которого я ранил? – спросил Матвей, понизив голос. – Не похоже на простой грабеж. Он явно отдавал приказы, но сам избегал брать что-либо в руки, словно искал что-то конкретное.

Сенеко задумчиво кивнул.

– Да, это странно. – пробормотал он, потом добавил: – Но что тогда искали? Здесь же все на виду, никаких тайн. Чай, ткани. Что еще могло быть?

Карелин перевел взгляд на Бушмакова. Тот уже совершенно отошел от потрясения: с легкой улыбкой на губах отхлебывал из дорожной фляжки и, заметно оживившись, вполголоса шутил с Аглаей, будто происшедшее уже не имело значения.

Аглая, напротив, выглядела испуганной. Третье нападение за одну неделю даже для ее авантюрной натуры оказалось испытанием. Тем не менее она внимательно слушала Бушмакова, стряхивая травинки со своих клетчатых брюк. Темные кудри выбились из-под кепки и легли на плечи. И в Иркутске не часто встретишь девушку в подобном наряде, а здесь он выглядел нарочито дерзким, как у актрисы, сошедшей с афиши и оказавшейся в самой гуще событий.

В Верхнеудинске Карелин, Бушмаков и Сенеко сразу отправились к помощнику начальника губернского жандармского управления, чтобы дать отчет о случившемся на караванном пути. Все это было скучно, и Аглая, потоптавшись немного вместе со всеми у входа в мрачный замок (так она окрестила весьма внушительное сооружение с тяжелыми дверями и узенькими окнами), направилась в гостиницу.

Она все еще чувствовала напряжение после нападения, но старалась держаться уверенно. Город, хоть и незнакомый, не представлялся ей таким опасным местом, как Маймачен. Путь ее лежал через Соборную площадь, которая стучала и гремела, что немудрено – считай, сердце города. Над площадью возвышался белокаменный собор с золотыми куполами, и пока Аглая шла, во все стороны разносился колокольный звон. От площади дорога тянулась мимо приземистых купеческих домов с резными наличниками, в которых располагались лавки и мастерские. А дальше была булочная, откуда доносился запах свежего хлеба. Он был таким насыщенным и манящим, что заставил остановиться.

На прилавке лежали круглые золотистые румяные булочки, словно маленькие солнышки, что только что выкатились из печи. Запахи ванили, меда и корицы щекотали ноздри и дразнили аппетит. Аглая проглотила слюну – голод напомнил о себе урчанием в животе. Булочки были невероятно аппетитны: пухлые, с глянцевой поверхностью, на которой блестел сахарный сироп, как утренние капли росы на лепестках. Они выглядели легкими, как облачка, и наверняка таяли бы во рту… Это предположение нужно было проверить, и Аглая вошла в булочную. Несколько минут спустя, убедившись, что вкус ничуть не уступает виду, она неторопливо пошла дальше. Теперь ей было все интересно: и сам город, и его жители, и уличный скрипач, наигрывающий нехитрую, но трогательную мелодию, чтобы развлечь толпу.

– Господин Като! Господин Като! – закричала она мужчине в черном пиджаке, под которым виднелась рубашка с высоким воротом, завязанная широким шелковым поясом оби. – Я здесь! Аглая, Аглая Тимофеевна! Помните, мы познакомились у Левковича?

Като обернулся, явно смущенный неожиданной встречей. Он поклонился, держа руки за спиной, но в его жестах сквозила легкая нервозность, будто он не ожидал, что увидит ее именно здесь.

– Аглая Тимофеевна… – проговорил он с неуверенностью в голосе, оглядываясь по сторонам. – Да, вот… Я… Приехал по делам.

– Это из-за нападения?

Като резко остановился, его глаза расширились, и он, казалось, совсем растерялся. Нервно провел рукой по волосам и быстро огляделся.

– Н-нападение? – пробормотал он, стараясь сохранять спокойствие, но выдав напряжение дрожащим голосом. – Какое нападение?

– На караван, – ответила Аглая. – Напали по дороге сюда. Я ведь, помните, поехала с Гавриилом Семеновичем за князем, а потом… Ладно, не совсем потом. Я заранее решила, что поеду дальше с вашим хозяином, с Бушмаковым. Так вот вчера ночью на наш караван напали!

Като еще раз повел плечами, как бы раздумывая над услышанным, потом быстро замотал головой:

– Нет-нет, я… не из-за этого, – поспешно ответил он, пытаясь собраться. – У меня… – Он опустил глаза, неловко улыбнувшись. – У меня здесь… невеста.

Като, казалось, все больше нервничал, а затем неловко склонился перед Аглаей.

– Простите… Я, пожалуй, пойду… Есть еще дела в городе, – пробормотал он, избегая ее взгляда, развернулся и направился к железнодорожной станции.

«Какой все-таки чудной, – подумала Аглая. – Даже не поинтересовался, как я это пережила!»

Она проводила господина Като взглядом, отмечая поспешность его ухода и чувствуя, как ее медленно отпускает напряжение от пережитого этим днем. Прямо над фигурой удаляющегося господина Като сверкала на солнце свежей краской вывеска: «Гостиница Николая Егоровича Баткова».

Аглая уже не думала о разговоре с Като, когда наконец пришла в предоставленный ей номер, прилегла на кровать и позволила себе закрыть глаза, готовясь к долгожданному отдыху.

Тем временем у Карелина и Сенеко дела шли неважно. Начальника жандармского отделения не было на месте, поэтому, не добившись ничего, они тоже отправились в гостиницу. Николай Егорович встретил их лично и, попросив лакея отнести вещи в номера, пригласил господ отдохнуть в гостином зале. Тот был просторным, с высокими потолками и широкими окнами. Пол покрывали прочные дубовые доски, отполированные до блеска, а в центре зала раскинулся ковер с восточными узорами. В углу располагался бильярдный стол, к большому удовольствию Матвея. Вдоль стен – мягкие кресла с резными ножками и обивкой из гобеленовой ткани. В зале уже собралось немало интересных лиц. А возле бильярда нашелся и начальник отделения – ротмистр Владимир Павлович Шеккер.

Увидев Сенеко, он широко улыбнулся и протянул руку.

– Александр Александрович! Редко вас здесь увидишь, рад встрече, – приветствовал он, оглядываясь на его спутников. – Какими судьбами?

Сенеко, коротко кивнув, произнес без лишних церемоний:

– Нападение на караван по дороге сюда. Произошло совсем недавно.

Шеккер тут же посерьезнел, его взгляд стал внимательным.

– Нападение? Неприятности на наших дорогах? Нужно поговорить об этом подробнее, – сказал он, приглашая Сенеко пройти с ним в сторону.

Бушмаков нервно оглядывался, словно кого-то искал. Карелин, наблюдая за ним, решил не мешать и сел в кресло. Дверь приоткрылась, и в зал вошел человек, похожий на иностранца. Он остановился на пороге, окинув взглядом комнату. Управляющий, заметив его нерешительность, жестом указал на Бушмакова.

Незнакомец направился к тому и, едва приблизившись, вежливо наклонил голову.

– Антон Солье, посланник московского французского чайного дома, – представился он по-русски с легким французским акцентом. – Простите, мне пришлось сойти с поезда здесь, в Верхнеудинске. Потерялся мой багаж, и, к сожалению, я не смог прибыть вовремя для нашей встречи в Кяхте, как планировалось. Очень сожалею об этих непредвиденных неудобствах.

Пока они беседовали, в зал вошли еще двое. Первый, невысокий и худой, живо перемигивался с окружающими и сразу привлекал к себе внимание – он был явно не из тех, кто прячется за кулисами. Пестрое пальто, заляпанные чернилами манжеты и небрежно накинутый шарф выдавали в нем человека, привыкшего к перу и бумаге. С бледного лица с острыми чертами и цепкими глазами не сходила улыбка. Он сразу представился всем, кого не знал: Федор Игнатович Тюфяев, репортер газеты «Сибирь». И действительно, все в нем, от нервного подергивания руки до внимательных глаз, выдавало пронырливого газетчика.

Следом за ним, высоко подняв голову и сдержанно оглядывая зал, вошел второй мужчина. На нем был безупречно сидевший костюм, в руке – трость с серебряным набалдашником. Истинный джентльмен. В отличие от разговорчивого Тюфяева, этот господин не представился и молча уселся в углу.

– Ну, господа, надеюсь, это ралли принесет нам немало интересных событий, – заметил Тюфяев, обращаясь ко всем присутствующим. – Все-таки не каждый день такие события здесь, в Забайкалье!

Оживленный и явно стремившийся поделиться последними новостями репортер встал в центре гостиной и начал рассказывать:

– Встретил я князя Борезе, господа. О, это действительно что-то небывалое для здешних мест! А как они выкрутились…

Он вдруг осекся, услышав, как господин, устроившийся в углу, кашлянул, будто напоминая о своем присутствии. Тюфяев обернулся, а джентльмен вежливо кивнул остальным.

– Прошу прощения, что не представился сразу, – сдержанно сказал он, его голос звучал ровно и спокойно. – Эдвард Дэвид Кениг, инженер «Хадсонс Бэй Компани». Мы с господином Тюфяевым имели честь вместе быть представленными князю и разрешить небольшое затруднение, возникшее у экипажа на пути. Но событие и правда небывалое. И стоит того, чтобы отметить нам всем вместе.

Предложение Кенига было поддержано, под звон бокалов кто-то предложил сыграть в бильярд, и компания желающих собралась у зеленого стола. Пока игроки сосредоточенно прицеливались, разговор не угасал: обсуждали гонку и нападение на караван, пытаясь получить от Бушмакова подробности. Бильярдные шары мерцали на гладкой поверхности стола. Однако Карелин, несмотря на свою обычную страсть к игре, держался в стороне. Он следил за движением шаров, но чаще посматривал на Бушмакова, подмечая каждое его слово и жест.

В другой части комнаты, в клубах сигарного дыма, Сенеко в окружении лениво переговаривающихся гостей тихо беседовал с Шеккером. Матвей улавливал отрывки их разговора, но никак не мог понять сути. Он пытался подойти поближе, делая вид, что изучает игру за столом, но каждый раз, когда он приближался, разговор затихал или переходил на другие темы.

«Два события, – размышлял Карелин, стараясь соединить их в голове, – оба вроде бы спонтанны, но не слишком ли? Приторно обычны, с одной стороны, с другой – в этой последовательности действий мог быть порядок, который пока не понятен». В памяти всплывали игры, когда опытный бильярдист, казалось бы, хаотично разгонял шары по столу. На первый взгляд – набор несвязанных между собой движений, случайные удары. Но внимательный наблюдатель всегда замечал, что за каждым из них скрывался расчет, что каждое касание было подготовкой к выигрышной партии.

Наконец, Сенеко и Шеккер замолчали, и Александр Александрович, подойдя к Карелину, наклонился и тихо сообщил:

– Шеккер утром получил телеграмму. Меня срочно вызывает губернатор Моллериус. – Он бросил взгляд в сторону стола, будто проверяя, не подслушивает ли кто. – Тебе же придется остаться здесь, Матвей Сергеевич, и следовать за гонщиками.

Карелин нахмурился:

– А как же…

Но Сенеко жестом остановил его, бросив коротко: «После поговорим», – и, едва заметно кивнув, направился в сторону Шеккера. Явно решил не давать объяснений в присутствии посторонних.

Отдохнув, Аглая собралась выйти в свет, ведь не зря же она захватила с собой чемоданчик и вообще затеяла всю эту авантюру. Она выбрала наряд, подходящий для вечернего визита в гостиную. Изысканное и подчеркивающее ее утонченность платье с высоким воротником-стойкой было оторочено нежным кружевом. Длинные рукава плотно облегали руки до запястий, а нежные сборки на плечах и груди подчеркивали женственность силуэта. Аглая остановилась в небольшом фойе у входа в гостиную. Бросив взгляд в зеркало, она поправила кудри, затем пригладила края воротника, чтобы придать себе собранный вид. Но рука так и замерла у темного локона, не успев прибрать его. В фойе кто-то говорил с явным раздражением и выраженным акцентом:

– Григорий Михайлович, я требую то, что мне полагается немедленно! Мы договаривались на одну цену, и я не могу позволить себе промедление.

Второй голос Аглае был знаком – он принадлежал Бушмакову. Тот отвечал:

– Вдвое больше, Солье. Ставки возросли. Я должен быть уверен…

– Вдвое больше? Вы, должно быть, шутите!

Аглая тихо прокралась ближе ко входу и выглянула из-за плотной шторы, но разговор внезапно прервался: из гостиного зала собеседников окликнул очень строгого вида мужчина:

– Господа, все уже успели сыграть, кроме вас. Давайте обсудим ставки на ралли за бильярдным столом, – с улыбкой предложил он.

Солье и Бушмаков переглянулись, затем неспешно направились к столу, где собрались остальные. Бушмаков, подойдя к столу, наклонился к Тюфяеву и задал вопрос:

– Ну скажите, стоит ли в этих краях гонять на автомобилях? Тут и контрабандисты, и просто воры. Я удивлен, что с гонщиками еще ничего не случилось. Очевидно, все благодаря тщательной охране наших доблестных жандармов. – Он похлопал по плечу стоящего рядом Карелина. – Какова, по-вашему, цель всего этого мероприятия?

Тюфяев, засмеявшись, отставил кий и воскликнул:

– Так это ж не просто гонка, Григорий Михайлович! Это историческое событие! Нечто такое, за чем весь мир следит, и мы вместе с ним. Я для «Сибири» сделаю шикарный репортаж. Ни у кого такого не будет. Особенно эта история…

– Разве может быть что-то более подходящее для знакомства с Россией, чем ее дороги? Или отсутствие таковых, – заметил Солье с ироничной усмешкой, чем вызвал смех у сдержанного Кенига. А после добавил: – Так ли важно, куда ведет дорога, когда нужно пройти испытание? Это ралли… Оно проверяет не только машины, но и людей.

Карелин, потянувшись за мелом, взглянул на Тюфяева и спросил:

– Скажите, Федор Игнатович, а почему же вы тогда остались здесь, а не поехали дальше? Экипаж князя, насколько мне известно, движется быстро.

Тюфяев хитро подмигнул и наклонился ближе.

– Есть у меня одна мыслишка… – начал он, но не успел закончить.

В комнату вошла Аглая, и ее присутствие мгновенно оживило гостиную. Она грациозно вышагивала в такт ударам киев, а ее платье привлекало взгляды. Кениг застыл на мгновение, перестав следить за бильярдным шаром, Солье с уважением склонил голову, а Тюфяев смущенно пригладил волосы. Карелин, напротив, сохранил свою сдержанность и отошел в сторону, предпочитая не участвовать в общем восхищении.

Аглая, заметив, что разговор вернулся к теме ралли, оживилась и начала рассказывать о том, как ей довелось проехать несколько верст на автомобиле с Левковичем.

– Ах, вы бы видели, как это было! – воскликнула она, заново переживая каждую минуту поездки. – Сначала я думала, что эта адская машина просто развалится на дороге. Она так грохотала и тряслась, что мне казалось, мы едем не по земле, а по крышам старых изб! А Гавриилу Семеновичу все нипочем, сидел за рулем с таким видом, словно управляет собственной коляской.

– О, вот это репортаж, Аглая Тимофеевна! – восхищенно воскликнул Тюфяев. – Вам бы самой стать автором статьи о гонке, ведь такое описание ни один репортер не передаст!

– А запах! Этот бензин, этот дым – я думала, что задохнусь. – Аглая мило сморщилась. – Но знаете, что самое удивительное? Когда мы проехали первые десять верст, я вдруг почувствовала… азарт! Как будто мы обогнали саму жизнь. Гавриил Семенович так заразительно смеялся, что я крепче вцепилась в поручень, боясь, что меня просто выбросит из этой железной бочки.

– Признаюсь, мадемуазель Аглая, мне даже в голову не пришло бы, что дама решится на такой подвиг. Француженки диву бы дались! – Солье изящно поправил пенсне и оглядел Аглаю, словно она была редкой диковинкой из экзотических стран. Затем с изяществом, достойным театральной сцены, он приложил руку к сердцу и сделал шаг назад, как бы признавая ее триумф.

– Вы, несомненно, превзошли все ожидания, – добавил он, отвесив легкий поклон. – Однако скажите, милая мадемуазель, неужели вы ни разу не пожалели о своем смелом решении? Эти автомобили кряхтят ужасающе, не хуже старого органа в моем родном Сен-Мало.

Аглая покачала головой и лукаво улыбнулась:

– Ах, месье, какой там орган! Я, собственно, ни разу органа и не слышала. Но когда едешь на автомобиле, он ревет так, что кажется, будто сам дьявол устроил концерт. Ни одного звука, кроме этого рева, не разобрать. Да и в Сен-Мало я никогда не была – только слышала, что там красиво. Но знаете, что я подумала? Если там действительно так, как говорят, то, пожалуй, стоит отправиться туда… хотя бы на том же автомобиле, чтобы впечатления были полными!

– Ехать в автомобиле здесь, по этим дорогам… Нужно иметь смелость, ведь машина не поезд – у нее под колесами нет прочных рельсов, – вступил Кениг, до этого не участвовавший в разговоре. – Вы, безусловно, обладаете мужеством! Лично я не рискнул бы проехать столь значительное расстояние на автомобиле. Одно дело короткая поездка, и совсем другое – дни пути, полные тряски, шума и… – он сделал паузу, чтобы придать словам вес, – непредсказуемых поломок.

Даже Бушмаков, ранее осуждавший вылазку Аглаи в Маймачен, поддержал ее:

– О да, мадемуазель отважна! При нападении на караван она держалась как истинный товарищ. Не выдала ни страха, ни слабости! Никому и в голову не пришло, что это девушка!

Аглая сделала паузу, чтобы перевести дух, и, опустив голос, добавила:

– О, благодарю, Григорий Михайлович, но это уже другая история. Там было страшно мне, а во время поездки на автомобиле старушки крестились, дети кричали, а один мужик даже бросил свою лошадь, думая, что на него летит нечистая. Вот это, господа, был настоящий триумф!

Аглая вся светилась от удовольствия, но не блистала. А могла бы, если бы этот молчаливый голубой мундир тоже уделил ей внимание. Но Матвей Сергеевич сидел в кресле и делал вид, что читает газету. Именно делал вид, поскольку Аглая была достаточно наблюдательна, чтобы заметить его совершенно неподвижные глаза, уставившиеся в одну точку. И, выбрав момент, когда восхищение смелой барышней пошло на спад, она обратилась к Карелину:

– Матвей Сергеевич, а можно мне поехать с вами за гонщиками?

Карелин, застигнутый врасплох, нахмурился.

– Не совсем понимаю, на каком основании вы так уверены, что, во-первых, я поеду с ними, а во-вторых, что для вас найдется место?

Аглая, нисколько не смутившись, ответила:

– Вы, кажется, еще не знаете, что Александр Александрович уезжает поездом в Иркутск. Я встретила его с начальником жандармского отделения на выходе. Как же его… такая фамилия немецкая. Штреккер, кажется? Вот я и подумала, что его место в бричке теперь свободно.

Карелин совсем помрачнел, даже не пытаясь скрыть удивление.

– Любопытно, Аглая Тимофеевна, как быстро вы узнаете новости, – сказал он.

– Знаете, Матвей Сергеевич, вам бы уже пора понять, что я умею разговаривать с людьми и узнавать нужные сведения. Не так ли?

– Вижу, вы из тех, кто не упустит своего, – заметил Матвей. – Но разговаривайте об этом с Александром Александровичем. У меня нет таких полномочий.

На мгновение их взгляды встретились – и Карелин понял, что Сенеко будет очень нелегко отказать ей.

А за бильярдным столом в отсутствие дамы разговор снова вернулся к итальянскому экипажу ралли. Все восхищались князем и его механиком, их бесстрашием и находчивостью. Тюфяев пел дифирамбы Бартини, своему коллеге из итальянской газеты «Корриере делла сера» и британской «Дейли Телеграф», восхищаясь его организаторскими навыками, благодаря которым князь вырвался вперед.

– Удивительно, но оказалось, что в России можно пересечь полстраны на автомобиле, да еще и в таком грандиозном соревновании. Это сравнимо разве что с торговым караваном, которому тоже нет препятствий на пути.

– Не могу не согласиться, – кивнул Солье. – Ведь если так легко проезжает торговый караван, то почему бы и автомобилю не рискнуть? Хотя, конечно, и с караваном что-то может случиться в пути. С нами рядом человек, только что переживший такое происшествие, – Григорий Михайлович. Но все же экипажу князя гораздо сложнее, ведь не все торговцы столь чистосердечны, верно? – добавил он, глядя на Бушмакова.

Тюфяев засмеялся, откинувшись на стуле:

– Забавно, господа, что об этом говорит иностранец. Как будто мы не видели, как японцы снуют туда-сюда. Да ведь у нас тут просто проходной двор для всяческого рода лазутчиков и шпионов, еще со времен японской войны!

– Очень жаль, господа, что вы считаете караван увеселительной поездкой, – недовольно закряхтел Бушмаков. – Но, смею вас заверить, ни один шпион не сравнится в хитрости с местными… Знаете, эти байки, что в рулонах не только ткани, а кое-кто и вовсе вывозит спрятанную под лошадиным снаряжением водку или документы… Впрочем, я человек честный! А что касается недавнего нападения, так Матвей Сергеевич тут единственный, кто верит, будто у меня искали какую-то контрабанду. Это неудивительно: жандарму положено быть подозрительным, а тем более тому, кто не знаком со мной лично. Но поверьте, Матвей Сергеевич, скоро вы измените свое мнение.

Солье, скрывая усмешку, взглянул на Бушмакова:

– О, в том, что вы человек честный, не может быть сомнений, Григорий Михайлович.

– Но даже такому опытному торговцу, как вы, Григорий Михайлович, трудно справиться одному, – сказала Аглая с легкой улыбкой. – Я вот встретила вашего помощника здесь, рядом с трактиром. Господина Като. Он был заметно взволнован и никак не отреагировал на новость о нападении на м… караван. Конечно, он прикрывался визитом к невесте. Но разве не поэтому он здесь? Зачем вы его вызвали?

Бушмаков удивился, услышав это:

– Като? Странно… – Он на мгновение задумался, потом добавил: – Я не вызывал его сюда и не припомню, чтобы у него были какие-то поручения в Верхнеудинске.

В гостиный зал вернулись Шеккер и Сенеко. А за ними вошел Мухин. Возникло какое-то трагическое напряжение, вызванное их молчаливым, почти торжественным появлением. Матвей, не выказывая лишних эмоций, лишь краем глаза наблюдал за троицей. Он уловил особое выражение на лице Шеккера – холодное, немного высокомерное, с оттенком удовлетворения тем, что он здесь важная персона, имеющая влияние на всех. Мухин, увидев Карелина, напротив, оживился и, подойдя, кивнул в знак приветствия, а затем тихо сообщил:

– Бензин снова задерживается в пути. У меня подозрения, что не обошлось без тех же проблем, что и раньше. Как бы не случилось еще одного пожара, как на складе в прошлый раз, – нахмурился он. – Александр Александрович не слушает меня, считает, что дело закрыто.

Тут его восторженно перебил Тюфяев:

– Ох, Сергей Львович, какое приключение мы с вами пережили! Позволите мне рассказать? – И, не дожидаясь ответа Мухина, продолжил: – Представьте, господа: гонщики оказались без бензина, и знаете, что я предложил? Поискать его в аптеке! Ведь бензин в основном используют для медицинских нужд – для очищения и дезинфекции инструментов. Об автомобилях и не слышали. И правда, аптекарь достал весь запас, что у него был, и отдал князю!

Мухин сдержанно кивнул, одарив Тюфяева холодным взглядом:

– Благодарю за вашу помощь. В этой ситуации – находка не из легких.

Кениг, наблюдая за вновь прибывшими, с улыбкой заметил:

– Позволю себе заметить, что про медицинское назначение бензина все же вспомнил сначала я, а потом и вы подхватили, Федор Игнатович. Но это мелочи, ведь автомобиль снова на ходу. А почему бы князю и его экипажу не присоединиться к нам? – обратился он к Мухину. – Мы, конечно, уже успели обсудить ралли и сыграть в бильярд, но ведь вечер только начался.

– Увы, – Мухин покачал головой, – завтра на рассвете гонщики отправляются в Мысовую и должны быть готовы к отъезду, а потому они просят извинения за свое отсутствие.

Матвей выскользнул из гостиной и направился к управляющему гостиницей. Он был рад, что Мухин, похоже, разделяет его сомнения по поводу столь скорого закрытия дела. Пожар, при всех совокупных доводах о его случайности, требовал дальнейшего расследования. Эту мысль подкрепляло и то, что Аглая упомянула странное появление Като – тот не должен был быть здесь и не сопровождал караван Бушмакова. Даже не слышал о планирующейся поездке. А чтобы появиться здесь в одно время с ним, должен был выехать одновременно или даже раньше.

Карелин негромко спросил Николая Егоровича, перекладывавшего ключи за стойкой:

– Скажите, господин Като не останавливался здесь?

Батков, удивленный вопросом, отрицательно покачал головой.

– Нет, сударь, господин Като квартирует на улице Покровской, – ответил он. – Почти всегда там. Спокойное место и удобно для дела.

Матвей коротко поблагодарил и, надев форменную куртку наизнанку, направился на указанную улицу. Дойдя до нужного дома, он остановился на другой стороне, устроившись в тени высокого забора. Ждать пришлось недолго – вскоре в подъезд вошел Като. Карелин заметил повязку на его руке – точно в том месте, куда он ранил главаря шайки, напавшей на караван.

Матвей задумался. Ему хотелось бы остаться и продолжить наблюдение, но время было уже позднее, и он сильно устал после бессонной ночи. Он еще колебался, когда вдруг дверь снова открылась, и Като вышел на улицу. Теперь он был одет совершенно по-другому – в незаметную рабочую одежду: на нем были темная рубаха с закатанными рукавами и штаны из грубой ткани, на голове – старая кепка, натянутая на лоб.

Времени на раздумья не было, и Матвей отправился за японцем. Он шел осторожно, стараясь не привлекать внимания, прячась за столбами и прохожими, и внимательно наблюдал за каждым движением Като, который совсем не спешил. Японец остановился у расписания поездов, склонился к доске, изучая время отправления. Карелин, не теряя его из виду, встал немного поодаль и, скрестив руки на груди, притворился равнодушным прохожим.

Затем Като направился в трактир, где, видимо, общался с кем-то из знакомых. Когда он вышел, Карелин вновь последовал за ним.

На перроне Като вдруг свернул к поездам, и Матвей ускорил шаги, стараясь не отстать. Он заметил, как Като осмотрелся, затем, удостоверившись, что никто его не видит, залез в товарный состав, который готовился к отправлению в сторону Мысовой.

Матвей остановился на мгновение, ощущая, как внутри него нарастает волнение. Он был решительно настроен выяснить, что задумал этот человек, и вскочил на платформу соседнего вагона.

Итальянский экипаж, стремительно движущийся к Мысовой, внезапно наткнулся на препятствие. Дорога перед ним исчезла, растворилась в грязи, траве и сухих ветках. «Итала» остановилась на разъезде между Мысовой и Танхоем, и команда, собравшись вокруг нее, принялась обсуждать ситуацию.

Проблемы оказались серьезнее, чем они предполагали. Дежурный этого маленького разъезда, подойдя к ним, сообщил, что мосты в районе находятся в полуразрушенном состоянии и не выдержат вес автомобиля. Глубокие трещины и провалы, образовавшиеся на дороге после строительства Транссиба, оставили от прежнего пути лишь печальные воспоминания. Местами земля провалилась, обнажая вонзившиеся в землю камни и превращаясь в заболоченную трясину.

– Как же мы теперь проедем? – задумчиво произнес Гиларди, рассматривая карту, в то время как дежурный растерянно стоял рядом, удивляясь этим странным гостям.

– Надо сходить на разведку, – предложил Бартини, указывая туда, где дорога сворачивала в лес.

Князь Борезе с Этторе отправились вперед, но вскоре вернулись с недовольными лицами.

– Дорога в ужасном состоянии! Там такие ямы, что никакая машина не пройдет, – сообщил Гиларди, сбивая с обуви грязь.

Итальянцы разочарованно посмотрели на дежурного. Он вжал голову в плечи и развел руками, как будто понимал, чем вызвано расстройство иностранных господ: заброшенная дорога и груды камней оказались непреодолимыми препятствиями не по его вине.

– Это самое, вы свою повозку пока поставьте вот тут, под навес. Ага. А сами проходите в дом, погреться-покумекать. А мне, это самое, поезд встретить нужно. Вы обождите, обождите пока.

Раздался гудок, и дежурный побежал к железной дороге. Прибыл товарный поезд. И пока неторопливые кондуктор и дежурный проверяли и подписывали документы, в тени поезда что-то мелькнуло. Темная фигура проскользнула к краю одного из вагонов.

Като.

Приподнявшись, он осторожно выглянул из щели, наблюдая за действиями дежурного и поездной бригады. Японец выжидал момент, когда все будут отвлечены. Он тихо спрыгнул на землю, пружинисто приземлился и, оставаясь в тени вагона, оглянулся по сторонам. Поезд скрывал его от взглядов с платформы, и он успел заметить, что дежурный углубился в изучение бумаг. Като едва заметно выдохнул. Пробежал вдоль поезда и спрятался в кустах возле домика дежурного. Его целью был автомобиль. Като подошел к нему и стал что-то искать.

Матвей скрючился между ящиками в соседнем вагоне и осторожно наблюдал за происходящим, стараясь оставаться вне поля зрения Като. Он внимательно следил за каждым его движением: как тот выбирается из вагона, замирает, осматривается и плавно скользит к кустам. Впору было усомниться, что этот японец всего лишь торговый служащий: он явно умел не только подписывать бумажки.

Когда Като приблизился к автомобилю, Карелин выпрыгнул на перрон и рысцой побежал к домику дежурного, прячась за вагонами. Его сердце колотилось, но он сдерживал себя, дожидаясь того самого момента, когда Като начнет действовать. И вот, едва японец углубился в поиски внутри автомобиля, Матвей подошел ближе, встав всего в нескольких шагах от него.

Като ничего не подозревал. Его руки сосредоточенно скользили по ящикам и сиденьям, пальцы нетерпеливо ощупывали обшивку. Он открывал сумки, поднимал кресла. Но, судя по всему, не находил того, что искал. И когда резко обернулся в поисках новой цели, то увидел Карелина, спокойно стоящего перед ним. Ноги его будто приросли к земле, и японец замер, уставившись на Матвея.

– Стоять! – зачем-то крикнул Матвей, хотя Като и так никуда не двигался. – Вы арестованы.

Като замер, но ничего не ответил. Карелин шагнул ближе, указывая на повязку на руке Като.

– Вам придется много чего объяснить, включая нападение на караван, – произнес он с холодной решимостью. – Начнем с этой повязки.

Като медленно убрал руку с повязкой, стараясь скрыть ее от взгляда Матвея, но делал это неуклюже. В его манере движений сквозила японская сдержанность, но в этот момент она подводила его – нервное подергивание губ и легкое покачивание тела выдавали его внутреннее состояние. Карелин шагнул вперед и твердым голосом повторил:

– Господин Като, вы арестованы.

Его слова повисли в воздухе, и на мгновение даже ветер, казалось, замер, не решаясь нарушить тишину. Но в следующий миг Като совершил отчаянный рывок на волю. Карелин огляделся вокруг. Стрелять он не хотел. А при себе не было ничего, что могло бы остановить пленника, и он окинул взглядом небольшой сарай возле железнодорожного здания. Старая промасленная сигнальная веревка в оплетках, позабытая среди других хозяйственных вещей, как раз оказалась под рукой.

Като тем временем бежал в сторону леса, только края его расстегнутой рубахи мелькали в рассветных сумерках. Карелин спрятал револьвер и с веревкой в руках кинулся за японцем. Он догнал его уже у леса, повалил и, удерживая сопротивляющегося пленника, скрутил.

– Неужели думали, что уйдете? – сухо бросил он, затягивая узлы.

Като молчал, его дыхание сбилось, но он упорно не издавал ни звука. Карелин же, не теряя времени, вывел пленника обратно к дежурному домику.

На шум выбежали трое итальянцев.

– Матвей Сергеевич! – удивился князь. – Что здесь происходит? Кто с вами?

Карелин, крепко держа Като за плечо и не сводя глаз с его напряженного лица, коротко ответил:

– Поймал того, кто может знать кое-что о последних нападениях и поджогах.

Борезе приблизился, всматриваясь в лицо Като и пытаясь понять, кто этот человек и какую угрозу он может представлять.

– Но почему здесь? – спросил Бартини.

– Господа, не подумайте, что я тут случайно. – начал объяснять Матвей. – На караван господина Бушмакова напали накануне вечером. Этот человек, – он кивнул на Като, – связан с ним, причем тесно.

Он сделал паузу, встретив внимательные взгляды итальянцев.

– А здесь он пытался найти что-то в вашем автомобиле. Я уверен, это не было простым грабежом.

Князь Борезе с легким недоумением оглядел Карелина, приподняв бровь.

– Мой дорогой Матвей Сергеевич, – воскликнул он, – что такого ценного мы можем везти, чтобы это заинтересовало вашего… подопечного? Все наше имущество – лишь немного одежды да походные припасы. Денег у нас с собой почти нет, а те, что есть, хранятся в кожаной сумке, прочно закрепленной под сиденьем, но японец этот, полагаю, едва ли охотится за нашим скромным запасом монет.

Бартини нахмурился.

– А может, он и не искал ничего? – заметил он с сомнением. – Кто знает, может, этот японец просто хотел навредить нам? Вспомните, у нас ведь уже были проблемы с бензином, не так ли? Может, это вовсе не случайность?

– Пожалуй, вы правы, я как-то не подумал об этом. Но автомобиль осматривать не стоит. – Карелин выпрямился. – Я наблюдал за ним от начала до конца и могу поручиться – он ничего не взял.

– Это самое, вы кто это? Что такое? Почему веревку без спросу взяли? – раздался за их спинами голос дежурного.

Товарный поезд загудел, застучал колесами и проехал мимо них. Матвею пришлось быстро объяснить еще раз, кто он и что здесь делает. Дежурный долго ворчал, но смирился с потерей старой дрянной веревки.

– Вы, это самое, останетесь еще или что мне делать?

Тут итальянцы что-то начали бурно обсуждать. А Матвей попытался выяснить у дежурного, когда будет поезд до Верхнеудинска.

– Синьор Карелин, – тихо, словно не желая привлекать внимания, обратился к нему Бартини, – у нас возникли новые трудности…

Князь Борезе кивнул, поджав губы.

– Бензина нам не хватит, – сказал он глухо. – И мосты на маршруте Мысовая – Танхой повреждены. Мы не сможем продвинуться дальше, даже если бы у нас был полный запас горючего.

Гонщики обменялись взглядами, понимая, что момент истины неумолимо приближается.

– Нам необходимо найти решение, чтобы продолжить гонку, – добавил князь. – Дорога здесь ужасная, но мы можем вернуться в Мысовую. Только что делать дальше?

Итальянцы застряли в непроходимой лесной чаще неизвестно где. Но, поняв, что было бы гораздо хуже, если бы вдруг, по счастью для них (и к несчастью для Матвея, хотя, как знать?), на станцию не прибыл жандарм, который немного им знаком и не откажет в помощи, князь, подумав, предложил:

– Судя по всему, здесь дальше дороги нет, и нам лучше остановиться в Мысовой, чем терять время на поиски. Тем более лучше поберечь бензин, пока наши запасы не нашлись. Подвезем вас до Мысовой? Это будет быстрее, чем на поезде. Дорогу мы уже знаем. А там разберетесь.

Карелин кивнул, прислушиваясь.

– Благодарю, князь, – ответил он спокойно. – Думаю, это разумно. Успеем добраться до Мысовой и посмотрим, что можно предпринять. Если бензин будет, найдется и решение.

Князь коротко кивнул и пригласил всех к автомобилю. Матвей подтолкнул Като ближе. Тот сел. Матвей забрался следом. Когда Бартини влез третьим, Матвею вспомнился Фирсанов, впервые увидевший автомобиль. И хотя машина уже медленно двигалась вперед, ощущение тесноты не покидало его. Этот автомобиль, рассчитанный на двоих пассажиров на заднем сидении, казался слишком узким для трех человек. Едва тронулись, как он почувствовал, что кузов вздрагивает на выбоинах, передавая толчки всем пассажирам, а мышцы рефлекторно сжимаются при каждом повороте.

Шум мотора звучал слишком близко, перекрывая собой все прочие звуки. Запах горючего пропитывал влажный утренний воздух. Здесь все было не так, как в привычной бричке или в вагоне поезда, и каждый метр дороги ощущался всеми нервами.

Автомобиль снова вздрогнул, и после очередного толчка внезапно замер – правое переднее колесо попало в глубокую яму в глинистой земле. Машина накренилась, словно решив отдохнуть от трудного пути. Все выбрались наружу, и Карелин увел Като в сторону. Матвею было неловко, что он не может помочь князю и его коллегам, но предоставлять возможность Като убежать он не желал. А потому они стояли рядом, наблюдая, как гонщики пытаются освободить автомобиль.

Князь Борезе, не теряя спокойствия, оценил положение машины, потом снял перчатки и подошел к колесу. Он опустился на колено и провел рукой по краю шины, проверяя, можно ли ее вытащить без лишних усилий. Бартини тем временем вытащил лопату и принялся осторожно подкапывать землю вокруг ямы, стараясь не задеть шины. Их движения были точны и выверенны, как у опытных мастеров, привыкших к встречам с подобными преградами на дорогах.

Гиларди, стоя рядом с колесом, уперся обеими руками в раму, прикидывая, с какой стороны лучше приложить усилие. На его лице отражалась та же решимость, с которой он преодолевал перевалы и пустыни Монголии, не оставляя ничего на волю случая.

– Держитесь крепче, Бартини, я толкну на счет три, – произнес он, напрягаясь.

Бартини подмигнул Карелину, предвкушая интересную историю, которая пополнит их копилку впечатлений, и, засучив рукава, продолжил копать.

– Раз-два-три! – дал команду Гиларди, и они приподняли машину, пытаясь вывести колесо из ямы.

Автомобиль дрогнул, но не сдвинулся. Борезе лишь усмехнулся, как будто такая преграда не стоила и внимания, и дал знак повторить попытку. Наконец задние колеса с громким хлюпаньем освободились из захвата глинистой почвы, и машина, кренясь, неловко выехала на ровную поверхность. Но в этом рывке что-то пошло не так – половина вещей из багажника и с заднего сиденья посыпалась внутрь салона, и среди них оказался небольшой походный сундук. Карелин заметил его и удивился: такой обычно использовали для долгих поездок русские торговцы.

– Откуда у вас это? – спросил он.

Князь Борезе развел руками.

– Как же? Вы не помните? Это от нашего доброго друга Бушмакова. По дороге из Монголии один из наших сундуков пострадал в дороге, и Григорий Михайлович был так любезен, что подарил нам этот на замену.

В Мысовой Матвей проводил гонщиков до большой избы, выделенной им по распоряжению местного начальства для отдыха после изматывающей дороги. Изба оказалась уютной, с широкими лавками, теплой печью и запахом сухого дерева. Борезе, Гиларди и Бартини выглядели разочарованными – задержка на неопределенный срок не входила в их планы, но они понимали, что с дорогами в этих местах все обстоит не так просто.

– Ничего не поделаешь, господа, – произнес князь, разглядывая непривычную для итальянцев избу. – Похоже, мы задержимся здесь дольше, чем планировалось.

Глава Мысовой уверил их, что примет все возможные меры для скорейшего обследования трактов, хотя сдержанно признался, что не питает больших надежд. С тех пор как проложили железную дорогу, старые пути постепенно приходили в негодность и почти не использовались, особенно после дождей, когда грунт становился рыхлым и податливым.

– Зато могу обещать вам горячий ужин и свежие постели, – добавил глава, прощаясь.

Карелин помог гонщикам устроиться, отряхнул мундир и, взглянув на часы, понял, что поезд до Верхнеудинска отправляется совсем скоро. Он направился к исправнику, у которого оставил под стражей Като.

– Пора, – коротко бросил Карелин, забирая задержанного. И они отправились на станцию.

Поезд отправлялся через двадцать минут. Оказавшись в вагоне, Матвей преисполнился решимости узнать, кто стоит за событиями последних дней. Он разглядывал японца. Като был невысокого роста, полноват, но, как уверился Матвей, довольно гибок и силен. Темные прямые волосы аккуратно причесаны, лицо непроницаемое: Като отличала молчаливая сдержанность, характерная для японцев. Но его взгляд, Карелин не мог этого не заметить, время от времени скользил по вагону. И после бесплодных поисков останавливался на руке, обмотанной уже совсем серой, с красными пятнами повязкой.

– Вы, конечно, наделали делов, но, может быть, пока мы едем, все выясним? Пора распутывать этот клубок, – прервал Матвей молчание.

Като не ответил.

– Что же вы искали у Бушмакова? Зачем вы напали на караван?

Като молча уставился в окно.

– Вы связаны с пожаром на складе Мухина в Кяхте?

Като закрыл глаза.

«Не на того напал», – подумал Матвей. Он хорошо усвоил главное правило успешной игры: победу получает тот, кто сумел сохранить спокойствие и холодную голову. Поэтому, пока Като строил из себя немого, Матвей попытался собрать все имеющиеся факты. В памяти еще свежи были события недавнего нападения на караван, где японец оказался в центре событий. Да, нападения на караваны в Прибайкалье стали обычным явлением, особенно в этом году, когда шайки разбойников действовали все наглее. Могло ли это быть от того, что у них в союзниках был тот, кто знает устройство торговли изнутри? Искал ли Като контрабанду? Что-то, что было похищено со склада в Кяхте? Или же дело в чем-то другом? Шаркун с подельниками выронили карту с маршрутом ралли. Но причем тут караван Бушмакова? А если Като и погибший в пожаре были соперниками Шаркуна? А если они были союзниками и таким образом просто отвлекли внимание от настоящей цели? И Бартини прав? Матвей отвлекся, бросился за Като, Александр Александрович и так считает, что дело – пустышка, а на самом деле они упускают нечто большее.

«Но связаны ли вообще эти два дела? – неожиданно пронеслось в его голове. – Или все же это просто совпадение?»

Не было ответов. Матвей посмотрел в окно: там в отражении над его головой нависло небольшое облако. «Все-таки король[10], да еще на маскараде[11]». Матвей разочарованно потер подбородок и в задумчивости выдернул пару волосков из своей и без того жиденькой бородки.

На станции в Верхнеудинске Матвея ждал сюрприз: вся «гостиная» компания провожала Сенеко в Иркутск. Естественно, с подачи Аглаи Тимофеевны. Само собой, Александр Александрович чуть не опоздал на поезд, увидев Карелина со связанным Като впереди. Хвала Господу, что Бушмакова не было. Шеккер потребовал отчет о своевольных действиях, Солье с Кенигом проявляли солидарность иностранцев и молчали. А Тюфяев бросился с расспросами, как голодная шавка на кость.

Александр Александрович не был уверен, что они с Матвеем пересекутся, но втайне надеялся на это. Он получил телеграмму неугомонного Карелина с Мысовой и, передав заботы о Като Шеккеру, отвел Матвея в сторону к круглому буфетному столику на импровизированное совещание.

Сенеко оставил Карелина и Шеккера выяснять подробности нападения на караван, но перед этим деловито и обстоятельно изложил свои мысли, выделяя возможную связь Като с шайкой контрабандистов.

– Один из его агентов уже накопал кое-что. – Сенеко кивнул на Шеккера, и тот приосанился. – Като, возможно, связан с местной сетью контрабандистов. На его след, конечно, вышли не сразу, а через некую сделку, заключенную неподалеку от бурятских трактов.

Сенеко сделал паузу и бросил на Карелина предупреждающий и многозначительный взгляд.

– Но, Матвей Сергеевич, тут дело может быть не только в контрабанде, – тихо начал он. – Японцы не зря дышат нам в спину. Ты же знаешь, после войны они не просто так взялись поддерживать антиправительственные движения, да и контрабанду оружия снаряжать. Подрывная деятельность на нашей территории – их прямая стратегия. Нападение на караван может быть лишь пробой сил, своеобразной проверкой на прочность. Сколько у нас патрулей, как быстро отреагируем… Не исключено, что они так собирают сведения о передвижениях и снабжении, а заодно и ослабляют наш контроль в пограничных районах. Нельзя сбрасывать со счетов происхождение Като – ведь это для нас, может, просто инцидент. А для него? Осторожность нам не помешает. Такие, как Като, скрывают истинные намерения за безупречной репутацией, и мы не знаем, кто его истинные покровители. Вполне возможно, что он замешан в схемах куда более серьезных, чем простая контрабанда. Помни, – добавил он тихо, почти шепотом, – такие, как он, не держат никого за близкого человека и могут в один момент перевернуть игру. Будь настороже: кто бы ни стоял за этим, он попытается обвести нас вокруг пальца, как только почувствует опасность.

Сенеко, попрощавшись с остальными, уехал в Иркутск. Матвей еле отвязался от назойливого Тюфяева. Аглая Тимофеевна держалась на удивление спокойно, что представлялось настораживающе странным. Но Матвею было некогда раздумывать о причинах ее грусти, и он вместе с Шеккером и Като проследовал в управление.

– Владимир Павлович, – начал он, глядя на начальника жандармского управления, – давайте обсудим обстоятельства пожара на складе. У меня есть несколько версий, которые могут пролить свет на последние события.

Шеккер, устроившись поудобнее в кресле, кивнул, готовясь слушать.

– Нападение на караван и пожар… Не думаю, что это простые случайности. – Карелин говорил тихо, почти на грани слышимости. Он провел рукой по лбу, обдумывая полученные факты и возможные версии. – Первая версия – это банальная крыса. Бушмаков говорит, что Като – честный человек, добропорядочный. Тем не менее это как раз делает его удобной фигурой для работы изнутри. Если так, он, возможно, использовал знание торговых маршрутов, чтобы совершить нападение.

Матвей на мгновение прикрыл глаза, прокручивая события в памяти.

– А что, если нападение на караван было отвлекающим маневром? – произнес он. – Что-то оставили на месте, а что-то украли. Может, история с бензином – лишь прикрытие для того, чтобы похитить нечто более ценное? Если бы все внимание было направлено на пожар и потерю бензина, никто бы и не заметил, как истинная цель исчезает. Но если так, то зачем Като пошел на открытое нападение? Он ведь оказался в центре событий, и его легко могли бы задержать. И сделали это. Или же его заставили быть частью игры, цель которой до сих пор не ясна. Бартини, в свою очередь, предположил, что Като вовсе не искал что-то конкретное, скорее пытался навредить участникам ралли. Проблемы с бензином начались как по заказу.

Матвей нахмурился, ощущая знакомое чувство – что чего-то не хватает. Какой-то мелкой, почти незначительной детали, которая, впрочем, могла бы склеить версии воедино и прояснить истинный смысл всех событий.

– Александр Александрович говорил, что вы можете снова вернуться к версии о большом шпионаже итальянцев или их соперников, – заметил Шеккер, поглаживая подбородок. – Но у нас нет конкретных улик. Кроме того, пожар мог быть вызван случайностью. Однако согласен, связь между этими событиями стоит рассмотреть.

– Понимаете, некоторые из нападений могут быть спланированы, чтобы отвлечь внимание от более крупных операций. Как вы считаете, он здесь может быть замешан? – спросил Карелин, взглянув на японца.

Като молчал, его выражение лица не выдавало ни эмоций, ни страха. Шеккер перевел взгляд на него.

– Я пока ничего не могу сказать, – произнес Шеккер, – нам нужно больше информации. Отправим запрос в Кяхту Зореву. Возможно, у него уже появились какие-то новые сведения.

Карелин кивнул, понимая, что впереди их ждет много работы.

Когда они прибыли в управление, он уверенно шагнул к двери и обернулся к Като.

– Посадите его в камеру и обеспечьте охрану, – отдал он распоряжение.

Шеккер, стоя рядом, нахмурил брови.

– Позвольте уточнить, Матвей Сергеевич, – начал он с ноткой раздражения в голосе. – Вы, конечно, помощник Александра Александровича, но здесь я начальник жандармского управления, и распоряжения отдаю тоже я… И если вам нужно будет, чтобы я охранял этого японца, так вы скажите мне, а я разберусь, куда его и как за ним следить. – Его голос стал более жестким.

– Прошу прощения, Владимир Павлович, – вежливо отозвался Матвей. – Ни в коем случае не хотел вмешиваться в ваши распоряжения.

Верхнеудинск окутали сумерки, когда Матвей наконец переступил порог гостиницы. Внутри было оживленно, как обыкновенно бывает в часы вечерних разговоров. Здесь собрались все: Солье, Аглая Тимофеевна, Тюфяев, Бушмаков и Мухин. Увидев Карелина, Бушмаков сразу же поднялся, его даже немного затрясло от возмущения.

– Объясните мне это! – воскликнул он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. – Като напал на караван! Арестован! Под стражей? Это невозможно! Человек с идеальной репутацией! Какие у него могут быть мотивы?

Карелин выдержал его взгляд, стараясь сохранить спокойствие, хотя и сам чувствовал, как накаляется ситуация.

– Не знаю, Григорий Михайлович, – ответил он. – Возможно, он преследовал свои цели и искал что-то. Нам еще предстоит выяснить, что именно и зачем.

Бушмакову хотелось выговориться, сбросить накопившееся волнение, но он вдруг замолк, сник и не стал спорить.

Мухин, улучив момент, поднял голову и сообщил:

– Я только что получил телеграмму от гонщиков из Мысовой. Дороги нет – мосты сломаны, состояние ужасное. Бензин, опять же, где-то задержался.

– Вот и отлично, – вмешался Тюфяев с блеском в глазах, делая шаг вперед. – Пусть возвращаются сюда: я возьму у них интервью, узнаю все из первых уст! Представьте только, какой материал выйдет! Гонка, сломанные мосты, суровая сибирская природа… Если они не проехали дальше, то и другие не проедут, ведь у князя – лучшая техника! Да и мы не будем ломать голову над их безопасностью, а они вернутся с захватывающими историями о препятствиях, которые, безусловно, добавят ралли пикантности.

Аглая тут же возмутилась:

– Гонщики не могут ждать, Федор Игнатович! Столько усилий, и вы хотите сказать, что все зря? Мы должны найти альтернативный путь. Нужно действовать!

– К сожалению, мы вряд ли что-то сможем сделать. Привести в порядок такой большой отрезок дороги невозможно, – заметил Карелин, обращаясь к собравшимся. – Но что-то необходимо предпринять. Только вот что?

Мухин предложил:

– Может, еще раз провести разведку? Вдруг кто-то из местных знает, какие маршруты еще доступны.

Все посмотрели на Карелина, ожидая его решения, а в комнату вбежал курьер, держа в руках телеграмму.

Мухин быстро развернул ее и прочитал текст. Его лицо мгновенно побледнело.

– Гонке конец! – воскликнул он, размахивая телеграммой. – Второй экипаж нагоняет итальянцев! Все гонщики застопорятся в Мысовой!

Слова Мухина повисли в воздухе, и напряжение в комнате стало почти осязаемым.

– Нам нужно срочно искать решение! – продолжил он, стараясь собраться с мыслями. – Мы не можем позволить, чтобы ралли закончилось здесь.

В этот момент Аглая встала и незаметно покинула комнату.

Матвей, погруженный в свои мысли, устроился в кресле, вертя в руках медальон, который нашел в Кяхте. Теплый свет лампы мягко бликовал на его поверхности со странными символами, и, разглядывая их, Матвей пытался понять, что же скрывает это украшение. Солье, заметив медальон в руках Карелина, подошел ближе. Его взгляд, живой и пытливый, изучал надписи на нем.

– Что это у вас, Матвей Сергеевич? – тихо, но с нескрываемым интересом спросил он, наклонившись ближе. – Можно взглянуть?

Карелин поднял глаза, обдумывая, стоит ли делиться находкой. Пальцы крепче сжали медальон, но он все-таки протянул его Солье, чувствуя, как в груди зарождается странное беспокойство.

– Это… – начал он, но не нашел подходящих слов.

Солье осторожно взял медальон, его пальцы скользнули по холодной поверхности, потерли надписи.

– Выглядит интересно, – произнес он.

– Я нашел его у склада после пожара, когда исчез бензин у гонщиков. Вы как будто встречали подобное ранее?

– Не могу сказать, – сказал Солье задумчиво. – Я видел подобные в Японии. Это буддистские медальоны, используемые в качестве амулетов. Обычно их носят, чтобы защититься от злых духов или привлечь удачу.

– Буддистские медальоны? Это может быть связано с Като?

– Возможно, – ответил Солье, продолжая осматривать медальон. – В Японии их часто изготавливают из дерева или металла и украшают символами, связанными с буддизмом.

Матвей, забрав медальон, начал размышлять над словами Солье.

– Надо выяснить, что Като искал у Бушмакова, – пробурчал он себе под нос.

Солье покачал головой и сказал:

– Матвей Сергеевич, прошу извинить, вы, вероятно, разговаривали сами с собой, но все же достаточно громко, чтобы я услышал. Не стоит пытаться. Японцы известны своим молчанием и сдержанностью. Вы вряд ли добьетесь от Като откровенности.

– Вы имеете в виду, что он никогда не скажет нам правды?

– Именно, – ответил Солье. – Японцы умеют держать свои мысли при себе, как никто другой. Они предпочитают молчать, не раскрывать свои намерения. Это часть их культуры. Даже в сложных ситуациях они не выдают своих чувств. Да что далеко ходить, вспомните, французская пресса, освещая русско-японскую войну, восхищалась японцами. Везде писали о методах ведения войны Японией, ее организации и необычном для Европы подходе к разведке. Японских шпионов серьезно готовят именно к психологическим нагрузкам. А самураи? Вы ведь понимаете, что любой японец – это, по сути, самурай, даже если он не носит доспехов, – произнес Солье с задумчивой улыбкой. – У этих людей железная выдержка, и наши солдаты поражались их стойкости на пути к смерти.

– Значит, придется действовать иначе, – заметил Карелин, потирая подбородок.

Аглая ощущала, как в груди стучит сердце. Ей непременно нужно было понять, что побудило Като совершить нападение на караван и тем более обыскать автомобиль гонщиков. Вся эта ситуация казалась ей неестественной и очень увлекательной.

«Ну что же, если никто не хочет это выяснять, придется мне самой», – мысленно повторяла Аглая, сжимая в руках маленькую сумочку и стараясь сохранять спокойный вид. Да, в затее с бензином она не справилась самостоятельно. Но если у нее получится сейчас, вот бы посмотреть на этого Карелина.

В управлении царила деловитая тишина. Когда Аглая вошла, то сразу увидела Шеккера, который только что закончил говорить с одним из подчиненных. Заметив Аглаю, он коротко кивнул, удивленно вскинув бровь.

– Чем обязан, Аглая Тимофеевна? – его голос звучал насмешливо, но не грубо.

Аглая сдержанно кивнула, глядя на него прямо.

– Вы понимаете, я не могу оставить все так, как есть, господин Шеккер, – произнесла она, сжимая край сумочки. – Мне хотелось бы знать, что именно нашел или… что искал Като у гонщиков. Если бы он действительно был опасен, я бы сразу это поняла. Он не похож на преступника.

– Но ведь факты говорят об обратном. – Шеккер пожал плечами, намекая на то, что дело решено. – Однако если хотите, можем обсудить некоторые… детали. – Сказано было вежливо, но все же Аглая почувствовала: он не относился к ее словам всерьез.

Не в силах сдержать волнение, она подошла к столу с ворохом бумаг, печатями и массивной чернильницей. Попыталась ту приподнять.

– Владимир Павлович, мне кажется, что мы ошибаемся насчет него. Разрешите мне поговорить с Като! Я переживаю.

Он аккуратно забрал чернильницу из ее рук и поставил ее на край стола. Затем, помедлив, убрал на полку у стены, подальше от возможных всплесков эмоций.

– Прошу вас, не утруждайте себя такими… действиями, – добавил он, бросив взгляд на стол, словно проверяя, что еще может оказаться в ее руках. – Вы же понимаете, что он под стражей. Я не могу просто так пропустить вас к нему.

– Но это важно! – перебила его она. – Ему нужна поддержка. Пожалуйста, разрешите.

Владимир Павлович, немного смягчившись, кивнул, но тут же заметил, как Аглая потянулась к массивной печати, лежавшей рядом с бумагами.

– Ах, Аглая Тимофеевна, – вздохнул он, с ловкостью опытного игрока в крокет перехватывая ее руку прежде, чем печать покинула стол. – Благодарю вас, как раз нужна.

Он осторожно поднял печать и убрал в ящик стола, заперев на ключ.

– Прошу вас, не превращайте мой кабинет в театр военных действий. Ваши слова и без дополнительных эффектов достаточно убедительны. Только учтите, никому ни слова…

Шеккер поднялся из-за стола, на ходу поправляя мундир, и жестом пригласил Аглаю следовать за ним.

– Пойдемте, но предупреждаю: разговоры с арестованными – дело щекотливое. Будьте осторожны в словах.

Они вышли в коридор. Аглая шагала за Шеккером, разглядывая картины на стенах – преимущественно строгие портреты прежних начальников управления, глядящих на нее с укором. У лестницы, ведущей вниз, воздух стал заметно холоднее. Аглая поежилась, чувствуя, как сырость подвального помещения пробирается под кожу. Шеккер зажег фонарь и начал спускаться, освещая путь.

– Здесь всегда так, – бросил он через плечо. – Не удивляйтесь, если вам покажется, что стены шепчут. Это всего лишь эхо.

Подвал оказался длинным коридором с низкими арочными сводами, сложенными из грубого камня. Полы земляные, утоптанные до блеска. Вдоль стен – ряды массивных дверей с маленькими окошками, забранными решетками. Из некоторых камер доносилось тихое бормотание или скрип кроватей.

– Като здесь, – шепнул Шеккер, останавливаясь у одной из дверей. Он обернулся к Аглае, поднял фонарь, чтобы разглядеть ее лицо. – Помните: только вопросы, никаких эмоций.

Он открыл тяжелую дверь.

– У вас есть десять минут, – сухо произнес Шеккер, жестом приглашая Аглаю войти.

Тусклый свет лампы, струившийся из окна коридора, едва прорезал темноту, но Аглая сразу заметила японца – он сидел на простой деревянной лавке, теребя что-то в руках.

Аглая подошла ближе и присмотрелась. Като спрятал вещицу в кулак, но она успела увидеть, что это кулон, простой, но элегантный, необычной формы и с замысловатым узором. Она невольно подалась вперед и с любопытством спросила:

– Ах, какой у вас красивый кулон, что это такое? Подарок?

Като поднял глаза. В них мелькнули удивление и едва уловимая печаль. Он вздохнул, обдумал что-то и тихо произнес:

– Это… просто вещица.

Голос прозвучал приглушенно, без уверенности.

– Такие подарки не бывают случайными, – заметила Аглая мягко.

Като пожал плечами.

– Тот, кто подарил ее, вам дорог, – добавила она.

Като медленно поднял голову. Аглая не спешила, позволяя ему самому решить, готов ли он говорить.

– Поверьте, господин Като, иногда не только люди, но и вещи доверяют мне свои секреты.

Он внимательно посмотрел на нее, а затем тихо проговорил:

– Это от моей невесты.

– Ах да, вы же приехали к невесте. Значит, не врали. Вам удалось встретиться?

Като покачал головой.

– Она не должна знать, – наконец выдавил он почти шепотом. – Если узнает… разочаруется.

Аглая внимательно посмотрела на него, ее голос стал тише, но в нем слышалась твердость:

– Вы уверены? Любовь не так легко разрушается, даже под тяжестью правды. Может быть, она поймет больше, чем вы думаете.

– Я не могу ее подвести. Она не заслуживает этого.

Матвей решил уединиться, чтобы сосредоточиться, шум и разговоры вокруг сбивали его с мысли. Чувствуя нарастающее беспокойство, он подумал, что лучше всего вернуться в управление – там, в тишине, он сможет еще раз внимательно изучить материалы дела. Но когда он вошел в управление, сразу увидел поднимающегося из подвала Шеккера. Заметив Карелина, тот резко остановился, чуть не промахнувшись мимо последней ступеньки.

– А, Матвей Сергеевич! – воскликнул он, натянуто улыбаясь. – Какими судьбами?

Матвей остановился и спросил:

– Что-то случилось с Като?

Шеккер на мгновение застыл, затем резко оживился и затараторил:

– С Като? Да нет, ничего серьезного! Все в порядке, совершенно в порядке. Я просто… проверял, ну, это… вентиляцию. Да-да, вентиляцию! Здесь, знаете, воздух тяжелый.

Он засуетился и попытался встать так, чтобы заслонить собой проход в подвал.

– А у вас что-то срочное? Может, на свежий воздух? Там так хорошо, солнышко светит!

Заметив нервозность, Матвей пристально посмотрел на начальника.

– С Като точно все в порядке?

Шеккер кашлянул, сунул руку в карман, собираясь достать часы, но тут же убрал ее.

– Абсолютно. Все под контролем. Вам правда не стоит беспокоиться. А вы сами как? Все в порядке? Может, чаю?

Из подвала донесся звук шагов, и на лестнице появилась Аглая Тимофеевна. Увидев ее, Карелин напрягся.

– Аглая Тимофеевна? – В его голосе прозвучало удивление. – Что вы делали внизу?

Шеккер попытался вставить слово, но Матвей жестом остановил его.

– Владимир Павлович, вы позволили ей войти в камеру?

Шеккер выпрямился, словно натянутая струна, и поднял руку, как бы требуя тишины.

– Матвей Сергеевич, – произнес он начальственным тоном, в котором все еще проскальзывали нотки смущения. – Напоминаю, кто здесь командует.

Он сделал шаг вперед, складывая руки за спиной, и взглянул на Матвея сверху вниз.

– Аглая Тимофеевна находилась там по моему распоряжению. Считаю, что в данной ситуации это было необходимо.

Матвей сжал губы, но не ответил. Шеккер, видимо решив, что одержал верх, продолжил, напуская на себя еще больше важности:

– И вам, офицер, не мешало бы помнить, что вопросы допуска и допросов решаю я, а не вы.

– А кроме того, я здесь по своему желанию, Матвей Сергеевич, – произнесла Аглая, пожав плечами. – Я имею право знать, что происходит.

– Владимир Павлович, все же эта девушка – не ваш подчиненный, чтобы вводить ее в курс наших дел, – ответил Матвей, обращаясь к Шеккеру, будто Аглаи там не было. – Като – подозреваемый, и ее не должно быть здесь.

Шеккер развел руками, пытаясь смягчить напряженную ситуацию:

– Матвей Сергеевич, я ведь лишь хотел как лучше, – произнес он, глядя на Аглаю. – Като молчит, и, признаться, никто не может его разговорить. А вдруг Аглая Тимофеевна сумела бы?

– Да, вдруг? – возразила Аглая, не желая отступать.

– Вам не следует вмешиваться в небезопасное дело, которое выходит за пределы вашего понимания. – Матвей уже сбился со счету, сколько раз ей об этом напоминал. Но и Аглая была столько же упряма, сколько уверенна в своей способности находить решения в сложных ситуациях.

– Я могу найти информацию, которую вы не сможете получить, если будете продолжать прятать голову в песок.

Не теряя самообладания, Матвей окинул Аглаю долгим взглядом.

– Информация, говорите? – тихо, но твердо произнес он. – Вы, вероятно, недооцениваете, насколько опасно это может быть. Като – не просто молчаливый пленник, а фигура с куда более темными связями, чем можно представить.

Он повернулся к Шеккеру, добавил уже более жестким тоном:

– А вы, Владимир Павлович, полагаете, что допрос можно доверить кому угодно? Мне же нужно докладывать вам о каждом шаге.

Шеккер не успел ответить, Аглая подошла к Матвею.

– Хорошо, я уйду, – произнесла она с горечью. – Но знайте, я не оставлю это дело без внимания.

Карелин, сдерживая раздражение, молча проводил Аглаю к выходу, контролируя каждый ее шаг. Когда она пересекла порог, он задержался, чтобы убедиться, что незваная гостья действительно покинула здание.

На улице было тихо, воздух холодил кожу, пахло сыростью и печным дымом из труб соседних домов. Аглая остановилась на ступенях, прижала руки к груди, пытаясь удержать в себе рой мыслей, и посмотрела на Карелина. В ее глазах читалась решимость, которая, казалось, только крепла от его молчания. «Дурацкий зеленоглазый блондин, – подумала она. – А мама еще говорила, что такие предпочтительнее голубоглазых. Однако вот Солье – элегантен, красив и обходителен. А глаза голубые!»

Она чувствовала, как напряжение в ней нарастает, требуя выхода, но сдержала себя. Ее пальцы дрогнули, и она быстро сжала их в кулак, как бы напоминая себе о том, зачем она здесь.

– Знаете, Матвей Сергеевич, – начала она, не отводя взгляда, – хоть вы и держите меня за легкомысленную особу, но вам ведь, как я вижу, не удалось его разговорить. А я, между прочим, кое-что узнала.

Матвей мгновенно преобразился в вежливого и будто восхищенного собеседника. Склонив голову, он посмотрел на нее с вниманием, как если бы перед ним стояла не взбалмошная девушка, а уважаемый коллега.

– Должен признаться, Аглая Тимофеевна, вы меня заинтриговали, – произнес он с подчеркнутой любезностью. – Что же такое вы узнали?

Аглая на мгновение замялась, ее взгляд скользнул в сторону. Видно было, что ей не хочется делиться информацией – возможно, она предпочла бы самостоятельно довести дело до конца. Но город чужой, подсказок мало, и, как бы ни хотелось самой разузнать все, без помощи ей не обойтись.

– У Като есть невеста, – наконец ответила она, снова встретив его взгляд. – И судя по всему, она здесь, в Верхнеудинске. Я увидела у него медальон с нотами.

– Медальон? Какой медальон? – спросил Матвей, невольно засунув руку в карман и нащупав там медальон со склада.

– Обычный такой медальон, партия Германа из «Пиковой дамы», – ответила она, ее голос наполнился уверенностью. – Слова «Ты любовь моя, Лиза».

Карелин, удивленный ее знаниями, с интересом посмотрел на девушку:

– Вы по нотам смогли определить оперу?

– Господин Като тоже удивился. А у меня просто хорошее образование, – с легкой улыбкой ответила Аглая. – Так вот, ее зовут Елизавета. Она наполовину японка и православная. Но это все, что мне удалось у него узнать. Если она связана с музыкой, наверное, ее можно найти среди тех, кто выступает здесь. Я готова помочь.

Тут Матвей заметил движение у крыльца. Повернувшись, он жестом попросил Аглаю подождать, а затем осторожно шагнул вниз. Внезапно быстрым движением он ухватил за руку того, кто пытался скрыться в тени ступенек.

– А, Тюфяев, и чего это вы здесь мнетесь? – холодно произнес Карелин, глядя на журналиста.

Тюфяев выдавил натянутую улыбку, напыжился и попытался изобразить спокойствие.

– Да вот, просто проходил мимо… – начал он, но, видя, что Карелин его не отпускает, решил, что лучше идти напролом. – И случайно услышал… о какой-то опере?

– Да, – ответила Аглая, – говорим о партии Германа из «Пиковой дамы».

– Замечательно! – подхватил Тюфяев. – Как раз сегодня вечером меня пригласили на выступление любительского театра. Уверяют, там будет интересно. Выступает девушка со странной фамилией: Танака.

Он хитро прищурился и добавил, обращаясь к Карелину:

– Не удивлюсь, если это ваша японская шпионка.

– Очень забавно, Тюфяев.

– Если это действительно она, нам нужно ее найти! Я могу поговорить с ней после выступления. Уверена, она скорее доверится мне, чем жандарму! – запальчиво воскликнула Аглая. Она взглянула на Карелина, ожидая его одобрения (но его не последовало), и быстро слетела с крыльца:

– Не благодарите, Матвей Сергеевич!

Тюфяев, обращаясь к Карелину, с нетерпением спросил:

– Ну что, Матвей Сергеевич, какие у вас новости о Като? Вы извините, что я тут, так сказать, занимался непристойным и недостойным делом, но мне срочно нужно что-то доложить в газету!

Карелин, покачав головой, ответил:

– Вы разве мало подслушали? Пока ничего. Молчит.

– Молчание? – Тюфяев поджал губы. – Это может означать только одно: у него есть свои секреты. Возможно, именно они станут основой для моего следующего репортажа: «Молчаливый враг: тайны японского шпиона», – пробормотал он, проверяя на слух звучание. – Или, может, так: «Тень из Японии: молчание под стражей»?

– Даже не думайте ни о каком репортаже, – ответил Карелин, пристально глядя на Тюфяева. – Иначе рискуете сами оказаться в камере за разглашение секретной информации.

Тюфяев на миг опешил, но тут же вернул себе беспечный вид, пожав плечами.

– Вижу, вы серьезно настроены, Матвей Сергеевич, – протянул он, скрывая разочарование за легкой усмешкой. – Но любой факт может стать интересным материалом, вы же знаете, мы, журналисты, этим живем.

– Значит, ралли привлекло вас настолько, что вы отложили все другие дела? Интересно, – с легкой иронией ответил Карелин, словно между делом.

Тюфяев усмехнулся и, покачав головой, отозвался:

– Ах, Матвей Сергеевич, вы не представляете! Ради этой гонки я отложил целую экспедицию на Кавказ. Дело уж было решенное, даже билеты на поезд купил. Но как услышал о ралли – понял, что должен быть здесь! И знаете, я же не только сюда рвусь. Побывал и в Турции, и в Персии – это отдельная история, там каждый шаг, как по тонкому льду, – и даже в Монголию посчастливилось заглянуть. Европа, конечно, вне конкуренции – там уж интриг на каждом углу, от политики до благородных дуэлей. Ну а тут, согласитесь, Матвей Сергеевич, такое событие!

– Как вам удается столько путешествовать? Да не абы куда – все по местам стратегическим. Газета все оплачивает? – поинтересовался Карелин, искренне удивляясь.

– О, это не так просто, как может показаться! – ответил Тюфяев, смеясь. – Но, вы знаете, мне просто повезло. И даже не о деньгах речь. Чутье журналиста подсказывает, где можно ухватить интересную историю.

Карелин, вспомнив о медальоне, который нашел у склада после пожара, достал его из кармана и протянул Тюфяеву.

– Посмотрите, – сказал он. – Я нашел в Кяхте. Не знаете, что это?

Тюфяев поднес медальон к глазам, как ювелир, оценивающий бриллиант. Он покрутил его в руках, поднес к свету, даже постучал пальцем, проверяя на прочность. Наконец с важным видом покачал головой и, вздохнув, изрек:

– Честно говоря, не встречал таких. Это, похоже, что-то японское?

– Возможно, – произнес Карелин, вновь взглянув на брошь. – Но я не уверен.

– А ценное ли оно?

Карелин на мгновение задумался, понимая, что Тюфяев, несмотря на свои шутки, задает вполне уместный вопрос.

– Пока не ясно.

Тюфяев с явной неохотой протянул медальон Карелину, задержав его в пальцах чуть дольше, чем следовало.

– Возьмите, возьмите, – пробормотал он, поглядывая на медальон напоследок. – Хотя, признаться, я бы его и сам приберег… Такая красота! Если что-то узнаете, дайте знать. Это может быть интересно для репортажа.

– А вы в Японии не были? – уточнил Карелин, с любопытством глядя на него.

– Увы, нет.

– Жаль, – произнес Матвей, на прощание пожав руку Тюфяеву. – Мне нужно поговорить с Григорием Михайловичем, пока Аглая ищет невесту Като.

– Удачи вам! – ответил Тюфяев, поклонившись. – Надеюсь, вскоре услышу интересные новости.

Карелин направился к Бушмакову, надеясь, что удастся выудить хотя бы малую толику полезной информации о нападении на караван и о Като. Однако, едва начался разговор, он понял, что добьется немногого. Торговец, обычно уверенный и разговорчивый, теперь выглядел совершенно иначе. Лицо его осунулось, черты заострились. Он часто переводил взгляд с одного угла комнаты на другой. Матвей склонился ближе к нему:

– Григорий Михайлович, как давно Като у вас работает?

Бушмаков откинулся на спинку стула, изобразив на лице задумчивость, и начал мерно постукивать пальцами по подлокотнику.

– Лет пять, не меньше. Еще до войны он появился. Сказал, что остался здесь по личным причинам. Работал честно, без нареканий.

– А чем занимался в Японии, знаете?

Бушмаков перестал стучать пальцами, скрестил руки на груди и поджал губы, собираясь с мыслями.

– Говорил, что был моряком. Упоминал торговые суда. Потом осел здесь. Устроился ко мне, когда я искал кого-то надежного для хозяйственных дел. Он ведь владеет и китайским, и английским. Очень удобно. Рассказывал, что английский выучил в портах, общаясь с капитанами и торговцами, а китайский – на рейсах в Поднебесную. Приходилось часто бывать там и на Тайване. Такой человек был бы полезен в любом деле, особенно в торговле.

Бушмаков развел руками, как бы подчеркивая очевидность своих слов, но тут же снова скрестил их на груди, внимательно наблюдая за реакцией Карелина. Матвей, не отрывая взгляда от блокнота, продолжил:

– С кем он общался? Были у него друзья, знакомые?

– Почти ни с кем. Он из тех, кто держится обособленно. Разве что старик Левкович… да, с ним он иногда разговаривал. Но тот чудаковатый, сами знаете. А вот с Като они, кажется, ладили. О чем говорили – не знаю. Левкович редко говорит о своих делах. Остальных Като избегал. Жил тихо у себя в комнате.

Карелин приподнял бровь, делая пометку в блокноте, и спросил:

– И вас не беспокоило, что Като общался с Левковичем?

– С Левковичем? Нет, мы, конечно, в какой-то степени конкуренты, но к тому времени, как появился Като, старик уже давно отошел от дел. Он больше на старьевщика похож, чем на купца. Сидит у себя в доме, запирается на все замки, а от торгового прошлого у него остались только слухи да воспоминания. – Бушмаков наклонился вперед, уперев локти в стол, и продолжил с легкой усмешкой:

– Да и потом. Вот и вы, и Шеккер, слышал, пытались Като допрашивать – и что? Он никому ничего не рассказывает. Такой тип, что даже с самим собой вряд ли делится секретами.

– Как Като вел себя в последнее время? Что-то необычное замечали?

– Не могу сказать, – выдавил он. Голос его звучал глухо, почти надломленно. – Все как всегда. Работал, не жаловался. – Он резко поднялся со стула, облокотился на край стола и посмотрел на Карелина – Если и были странности, я их не заметил. Что мне теперь делать? Он у меня работал столько лет! – Бушмаков вдруг ударил ладонью по столу. – Если что-то выяснится, я хочу знать!

Он отступил на шаг, провел рукой по лбу и добавил с едва скрываемым отчаянием:

– Все-таки я ему доверял.

Матвей уловил его смятение и понял, что сегодня от Бушмакова вряд ли получит что-то большее. Тот оказался слишком потрясен и раздосадован, чтобы говорить сдержанно и по делу. Купец проводил его до двери, но, оставшись один, еще долго задумчиво смотрел на закрытую дверь, поглаживая трость.

Версии Матвея касались не только нападения на караван, но и пожара на складе, к которому, как он подозревал, мог быть причастен Като. Но был ли пожар связан с контрабандой? Здесь именно Кениг мог бы пролить свет на детали, ведь он был инженером и, возможно, имел представление о характере пожара и мог заметить что-то в его природе, что ускользнуло от остальных. Карелин хотел узнать, какие выводы Кениг мог сделать, исходя из своего опыта. Умышленный поджог или случайность, и если поджог, то мог ли он и нападение на караван быть звеньями одной цепи?

После Кенига Карелин собирался обратиться к Солье. Тот, как показалось Карелину, был хорошо осведомлен о том, что происходило в регионе. Версия о том, что Като мог искать что-то конкретное – не просто контрабанду, а, возможно, сведения или товар, о котором знали лишь немногие, – требовала подтверждения. Солье мог обладать связями с иностранными агентами или, по крайней мере, понимать, как распределяются потоки товаров и какие грузы могут представлять для контрабандистов интерес.

Аглая, ощущая волнение от предстоящей встречи, в очередной раз за этот долгий день входила в управление. С ней была невеста Като – Елизавета. Аглая понимала, что от ее действий зависит не только судьба Като, но и душевное спокойствие этой девушки. Улучив момент, спросила у нее шепотом:

– Вы точно хотите его видеть?

– Да, – ответила Елизавета тихо, но твердо. – Я должна знать, что с ним.

Аглая улыбнулась, стараясь вселить в девушку уверенность:

– Хорошо. Я постараюсь убедить Шеккера, что это необходимо.

– Владимир Павлович! Нужно, чтобы Елизавета увиделась с Като, – заявила Аглая без обиняков.

Шеккер резко поднял взгляд, не скрывая недовольства.

– Барышни, у нас тут не приемный покой. И потом, кто сказал, что я могу снова позволить свидание с подозреваемым? – пробурчал он, недовольно оглядев Елизавету.

– Она его невеста. Владимир Павлович, понимаете, любовь способна творить чудеса, нередко то, что не удается узнать вам, следователю, может раскрыться в разговоре с близким человеком. Особенно если этот человек – тот, кому допрашиваемый доверяет, кого любит. Если Като действительно хранит какой-то секрет, только Елизавета сможет добраться до сути. Это, возможно, наш единственный шанс узнать правду.

Шеккер переводил взгляд с Аглаи на Елизавету и явно колебался, но все-таки вздохнул и отложил бумаги.

– Ладно, но только недолго.

Аглая с видимым облегчением кивнула и, не теряя времени, повела Елизавету к камере, где держали Като. Она остановилась снаружи, пытаясь сдержать волнение. Она вслушивалась в приглушенные голоса, которые доносились из-за двери, надеясь уловить хоть что-то.

Наконец дверь открылась, и Елизавета вышла. Ее лицо было задумчивым и озабоченным.

– Садзи… Господин Като хочет поговорить с господином Карелиным, – тихо сказала она, глядя Аглае прямо в глаза.

Девушки, покинув кабинет, направлялись к выходу, когда увидели посыльного, спешащего им навстречу. Остановившись, они пропустили его в кабинет Шеккера.

– Телеграмма для Карелина, – сообщил посыльный, заглядывая в кабинет и протягивая бумагу.

Шеккер бросил на него раздраженный взгляд:

– У меня нет времени таскать ему эти бумажки! – процедил он, качая головой. – Отдайте ее кому-нибудь другому.

Аглая, услышав его слова, быстро шагнула вперед:

– Я могу отнести телеграмму Матвею Сергеевичу, – предложила она решительно.

Шеккер не стал возражать, лишь махнул рукой:

– Вы с невестой закончили уже? Да? Берите, только быстро! Не задерживайтесь!

Когда Аглая вышла на улицу, ветер коснулся ее лица, укрощая волну тревоги, охватившую ее. Она остановилась, взглянула на телеграмму и быстро пробежала ее глазами. Но ее ждало разочарование: разобрать можно было только фамилии Карелина и Сенеко, а весь текст состоял из цифр.

По пути к гостинице ее охватило мучительное беспокойство. Она думала, что Като мог оказаться не тем, кем казался, но воспоминания о его вежливости, хороших манерах и помощи с бензином не давали ей в это поверить.

Войдя, Аглая сразу заметила у окна Карелина с инженером. Кениг стоял напротив, держа руки за спиной. Его осанка была безупречной. Матвей внимательно слушал, не перебивая, лишь изредка кивая. Аглая приблизилась, уловив часть их разговора.

Кениг, поправляя очки на переносице, сказал:

– Судя по вашим словам, Матвей Сергеевич, это действительно выглядит как намеренный поджог. Особенно если воспламенение началось сразу в нескольких местах, как вы упомянули. Это свойственно поджогам, где используется горючая жидкость для ускорения распространения огня. Здесь не обошлось без стороннего вмешательства, я бы так предположил.

Карелин кивнул, затем протянул ему медальон, который нашел у склада, но Кениг, взглянув на него, задумчиво поджал губы и, покачав головой, ответил:

– К сожалению, не могу вам помочь. Такие вещи мне не знакомы.

Стараясь быть как можно незаметнее, что было совсем ей несвойственно, Аглая двинулась к Карелину. Увы, ее нарочитая осторожность привлекла внимание всех присутствующих мужчин. Аглая напряженно огляделась по сторонам и тихо попросила:

– Матвей Сергеевич, можно вас на минуту? Это срочно. – Ее голос едва слышался в общем шуме.

Карелин извинился перед Кенигом, бросил быстрый взгляд на Тюфяева, который, как обычно, крутился поблизости, и последовал за Аглаей в дальний угол зала.

– Матвей Сергеевич, Като хочет поговорить с вами. Как мне это удалось? Ну… женские штучки, – попыталась она отшутиться, но, заметив его серьезный взгляд, добавила смущенно: – Я… привела его невесту. И вот еще, вам просили передать. Из Иркутска от Александра Александровича.

Она протянула ему телеграмму, стараясь не встречаться с ним взглядом. Матвей развернул листок и усмехнулся.

– Надеялись узнать, что в телеграмме?

Аглая вспыхнула, но не успела ответить, как из-за спины Карелина выглянул Тюфяев.

– Простите, Матвей Сергеевич, но нельзя ли мне пару слов? – вежливо, но настойчиво обратился он к Карелину. – Всего мгновение.

Карелин закатил глаза, но, понимая, что от настырного журналиста так просто не отделаться, повернулся к нему:

– Что еще?

– Матвей Сергеевич, насчет вашего медальончика, – тихо заговорил он. – Навел я справки. Так вот, это не просто украшение. Этот предмет – отличительный знак тибетских служителей, ценная вещь. Не могли бы вы еще раз показать ее? Так сказать, чтобы мне удостовериться в этом.

– Федор Игнатович, не сейчас. Мне нужно срочно в управление, позже переговорим.

– Но, может, тогда я пойду с вами? Мне нужно быть там, где разворачивается настоящая интрига!

– Уверен, вы и без меня найдете чем себя развлечь, – бросил Карелин.

Однако Тюфяев, видимо, не собирался так просто отпускать его. С широкой улыбкой он схватил Матвея и Аглаю за руки и, словно празднуя триумф, вывел в центр комнаты, под восторженные взгляды гостей.

– Дамы и господа! – воскликнул он, привлекая всеобщее внимание. – Вот она, героиня вечера! Сумела-таки разговорить нашего загадочного японца!

Все тут же обратились к Аглае, засыпав ее вопросами и восхищенными возгласами. Солье, стоя рядом, шутливо подмигнул:

– Слышали, господа, у нас тут настоящий детектив! Федор Игнатович, вам срочно нужно взять у Аглаи Тимофеевны интервью.

– Я вам и так скажу, что Като вот-вот в чем-то признается! – Аглая бросила загадочный взгляд на окружающих, ее глаза светились азартом. – Но в чем – это еще неизвестно.

Вокруг нее тут же собралась небольшая группа любопытствующих. Каждый из них пытался выяснить, какую роль она сыграла в недавних событиях. Карелин, воспользовавшись моментом, направился к выходу. Шагал он быстро и целеустремленно – мысленно уже был в подвале управления, где должен был состояться важный разговор с Като.

Выйдя на улицу, Матвей услышал гул голосов и шум экипажей. Он ускорил шаг, затем побежал, ощущая, как холодный воздух обжигает легкие. Добравшись до управления, распахнул дверь и шагнул внутрь. Сразу заметил Шеккера, который стоял у двери своего кабинета, озабоченно оглядываясь по сторонам.

– Матвей Сергеевич! – воскликнул тот, почти бросаясь ему навстречу. – Вы как раз вовремя! – Голос Шеккера был напряженным, а в руках он сжимал помятую записку. – Только что сообщили: произошло нападение на обоз, который вез бензин для гонщиков! Тот самый бензин, который удалось добыть… Но теперь срочно нужно выезжать.

Однако в указанном месте лесная дорога была пуста. Никаких следов нападения или людей. Земля ровная, без колеи, без следов борьбы. Карелин спрыгнул с повозки и начал осматриваться. Шеккер остался рядом с лошадью, сердито поглядывая вокруг.

– Здесь никого не было, – заключил Карелин.

Вдруг послышался стук копыт. На дороге показалась телега. Лошадь шагала медленно, а на козлах сидел мужик.

– Эй, добрый человек! – окликнул его Шеккер. – Никого не видел здесь?

Мужик остановил телегу, взглянул на них и покачал головой.

– Никого. Дорога пустая. Ни людей, ни повозок. Может, вам в другое место надо?

– Ладно, спасибо, – коротко бросил Шеккер мужику. – Поехали обратно.

Смеркалось, и лес вокруг казался все более мрачным. Карелин сидел в повозке, молча глядя на дорогу. Лошадь медленно тащила их обратно в город. Шеккер держал в руках кнут, но ни разу не тронул лошадь.

– С бензином, кажется, все в порядке, – нарушил тишину Карелин, не глядя на спутника. – А ведь у нас были более важные дела.

Шеккер поморщился, словно хотел возразить, но только фыркнул.

– Нужно узнать, откуда взялась эта записка, – добавил Карелин, наклонившись вперед, чтобы лучше видеть дорогу в сгущающихся сумерках.

Шеккер хлопнул кнутом по борту повозки, но не ответил. Матвей заметил этот жест, но промолчал. На горизонте замаячили огни города. Легкий ветерок донес запах сырой земли и дыма из печных труб.

– Кто-то явно хотел отвлечь нас, – сказал он, снова нарушив тишину.

До управления доехали молча. Лишь стук копыт и скрип повозки нарушали тишину. Карелин первым спрыгнул на землю, бросив взгляд на окна здания. Шеккер шагал за ним. Дверь оказалась приоткрыта. Матвей остановился, всматриваясь в темноту коридора.

– Странно, обычно заперто, – пробормотал Шеккер, нервно оглядываясь.

Матвей пошел вперед и огляделся, пытаясь понять, что произошло. Недалеко у стены лежал дежурный с белым как мел лицом. Матвей осторожно склонился над ним, оценивая состояние, и крикнул Шеккеру:

– Срочно приведите его в чувство!

Не дожидаясь ответа, он бросился к камерам. Остановившись у двери, Матвей на мгновение задержал дыхание, словно заранее знал, что увидит. На полу неподвижно лежал Като. Пятна крови на его одежде темнели в полумраке.

Кто-то очень не хотел, чтобы японец заговорил.

Матвей сидел за столом в полутемном кабинете. Перед ним лежал чистый лист бумаги, он тщетно пытался записать услышанное от Шеккера. В комнате пахло табаком и сыростью.

Начальник управления стоял у окна. Он поглядывал то на запотевшее стекло, то на Карелина и, кажется, был готов обороняться, хотя вопросов еще не последовало.

– Никто не видел этого агента? – тихо спросил Карелин. Он и так знал ответ, но надеялся на чудо.

Шеккер отрицательно качнул головой. Он устало провел рукой по лицу, потер виски, пытаясь унять пульсирующую боль. Губы сжались в тонкую линию, пальцы нервно застучали по столешнице.

– Никаких данных. Ни описания, ни имени. Этот человек просто исчез.

Матвей поджал губы и, не поднимая глаз, задал следующий вопрос:

– То есть вы просто поверили написанному в неизвестно откуда взявшейся записке?

Шеккер вздрогнул, бросив быстрый взгляд на Карелина.

– Почему же неизвестно? Ее принесли, как у нас заведено, – отрывисто проговорил он. – Времени было мало. Но, признаю, это стало ошибкой.

Матвей отложил перо и пристально посмотрел на Шеккера. Тот отвел взгляд.

– Давайте дальше. – продолжил Шеккер. – Нападение на дежурного. Что удалось выяснить?

– Напали со спины. Ударили и все. Очнулся он уже после. Не успел ничего понять. – Карелин поднялся из-за стола, прошелся по комнате, легко касаясь пальцами полок. Остановился у шкафа, где пылились старые отчеты. – Камеру открыли его ключом.

– Матвей Сергеевич, да у нас с людьми беда с тех пор, как после японской войны всех отозвали! – Шеккер всплеснул руками, его голос дрожал от раздражения и усталости. – Сотрудников не хватает! Жандармов растянули по заданиям, а революционеров меньше не стало, только прибавилось! – Он бросил взгляд на Карелина. – Вы хотите идеального порядка? Тогда скажите, где мне взять людей?

– Сейчас речь не о том, Владимир Павлович, где взять людей, – сказал он, обрывая причитания начальника. – А о том, как все это произошло. Камеру открыли, убили Като – все в считаные минуты, – продолжил Карелин, возвращая разговор к сути.

– Да вы понимаете, Матвей Сергеевич, у нас не было ни времени, ни людей, чтобы записку проверить! – голос Шеккера дрожал от возмущения. – Оставили одного дежурного, одного!

Он обвел комнату жестом, словно показывая, что весь этот беспорядок – результат недосмотра сверху.

– Теперь мне за это отвечать, – добавил он тише. – Как будто это я лично ключи от камеры раздавал!

Карелин сделал шаг ближе, понизив голос.

– Владимир Павлович, никто не посмеет поставить под сомнение ваш авторитет. Мы разберемся, – продолжил он. – Но для этого мне нужно ваше содействие. Начнем с главного. Кто заходил в управление сегодня? Все ли сотрудники были на своих местах?

Шеккер, стоявший у стола, нервно поправил манжеты.

– Сегодня? Да кто угодно! У нас весь день люди снуют туда-сюда: кто с отчетами, кто за распоряжениями. Еще Аглая Тимофеевна. – Он опустил глаза. – Если хотите, я подниму журнал.

Карелин, не выказывая ни малейшего интереса к оправданиям, перевел взгляд на шкаф с бумагами.

– Постарайтесь выяснить, кто мог принести записку. И скажите, Владимир Павлович, не могли ли в этом участвовать ваши сотрудники?

Шеккер замер, его лицо покраснело от возмущения.

– Матвей Сергеевич, это уж слишком! – выпалил он, вскинув руки. – Мои люди преданы делу, это я вам гарантирую!

– Гарантии – дело хорошее, Владимир Павлович, но ключи от камеры оказались в руках убийцы. – Он провел рукой по краю стола, затем остановился, размышляя вслух. – Как четко спланировано. До мелочей.

Матвей ненадолго замолчал, глядя в окно, где сумерки постепенно переходили в ночь.

– Противник – настоящий ас, – произнес он с едва уловимой горечью. – Он рискует, не играет машинно. Многие пытаются действовать осторожно, выжидая, бесконечно меля кий и прицеливаясь, надеясь на ошибку партнера. Но этот ударил прямым штосом, с расстояния. Самый трудный удар, но и самый честный для мастера.

Он повернулся к Шеккеру, его взгляд снова стал сосредоточенным.

– Нам предстоит выяснить, кто стоит за этим, и сделать свой ход.

Позже утром (для всех оно еще только наступало, и лишь для Матвея, который толком не спал уже вторую ночь, день тянулся уже много часов) он пришел в дом, где жила Елизавета – невеста Като. Она подняла на него глаза, и в их блеске было что-то болезненное. Покрасневшие припухшие веки говорили о пролитых слезах. Она не старалась скрыть это, но и не искала утешения. Матвей, сняв шляпу, склонил голову.

– Примите мои соболезнования, – произнес он тихо.

Елизавета промолчала, ответив лишь легким кивком.

– Простите, что тревожу вас в такой момент, – продолжил Матвей. – Но, возможно, вы знаете, о чем хотел поговорить Като перед…

– Нет. – Она снова тихо покачала головой. – Он не успел ничего рассказать. Он только сказал, что это важно, и… и просил вас выслушать.

Матвей внимательно наблюдал за Елизаветой. Она сидела с прямой спиной, сложив руки на коленях. Торопливо отвела взгляд в сторону, чтобы не встретиться с ним глазами, и глубоко вдохнула.

– Простите за прямоту, – продолжил Матвей, опуская фуражку на стол, – но господин Като… он мог быть вовлечен в деятельность, связанную со шпионажем. Возможно, вы что-то знаете? Какие-то намеки, странные разговоры?

Елизавета прижала платок к губам, взгляд ее метнулся к окну.

– Нет, – выдохнула она. – Ничего такого. Он… он был просто помощником у господина Бушмакова. По крайней мере, я так думала.

Матвей опустился в кресло напротив.

– Когда вы познакомились? – спросил он мягко, пытаясь снять напряжение.

Елизавета на мгновение прикрыла глаза.

– Это было здесь, в Верхнеудинске, – начала она, голос ее стал тише. – На премьере спектакля. Я тогда играла… небольшую роль. Он пришел в тот вечер с друзьями. Я видела его в зале – он сидел в первом ряду, выделялся. Сами понимаете.

Она замолчала, взгляд ее устремился в прошлое. В этом взгляде были и тоска, и горечь, и то неуловимое, что рождается, когда вспоминаются образы, которые уже не вернуть.

– После спектакля, – продолжила она чуть оживленнее, – он пришел за кулисы. Похвалил мою игру, хотя она была далека от идеала. Сказал, что его тронуло. Мы разговорились, и… так началось наше знакомство.

– Он рассказывал, чем занимается?

– Нет. Он упоминал, что путешествует, иногда подрабатывает переводами. А остальное… я не спрашивала. Этого было достаточно. Мы редко обсуждали его дела. Ему больше нравилось слушать меня.

– Вы уверены, что он ничего не говорил о своей работе, связях? Возможно, кого-то упоминал?

Елизавета снова покачала головой, теперь уже увереннее.

– Ничего. Я даже не знаю, почему он приехал. Мы не успели об этом поговорить. Он только… только сказал, что должен закончить одно дело и что это будет его последняя поездка.

В комнате установилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием свечи. Матвей выпрямился, подбирая слова.

– Последняя поездка… Вы понимаете, что это могло значить?

– Нет, – резко ответила она, подняв на него глаза. – И не хочу понимать. Садзи не заслуживал… этого.

Матвей почувствовал, как слова застряли у него в горле.

– Простите, – сказал он тихо, опуская взгляд. – Не хотел вас расстраивать.

Она не ответила, но ее напряженное молчание было выразительнее любых слов. Матвей встал, поправив воротник, и на мгновение задержал взгляд на ее руках, которые все так же судорожно сжимали платок.

– Если что-то вспомните… – начал он, но замолчал, понимая, что продолжение лишено смысла.

Она лишь кивнула, не глядя на него. Немного помолчав, Матвей достал из кармана медальон и протянул его Елизавете.

– Еще одна небольшая просьба, и больше не смею вас задерживать. Это нашли у тела погибшего при пожаре в Кяхте. Мне сказали, что эта вещица из Японии. Не могли бы вы посмотреть?

Елизавета взяла медальон в руки, внимательно рассмотрела его. Ее лицо на мгновение выразило недоумение, а затем она мягко покачала головой.

– Он буддийский, но не японский. Больше похож на тибетский.

– Вы уверены?

– Да, – тихо ответила она. – В Японии буддийские медальоны отличаются. Они имеют форму монеты с отверстием посередине и украшены иероглифами или изображениями Будды. Тибетские же обычно круглые, с изображениями мантр или священных символов. Я немного знаю об этом от отца. Он был переводчиком при российской миссии в Японии и часто общался с путешественниками, которые бывали в Тибете. А еще в Нагасаки, где я выросла, был буддийский монастырь, и один из монахов рассказывал мне о разных традициях.

Карелин задумался, пытаясь связать услышанное с имеющимися фактами.

– Значит, этот медальон не мог принадлежать Като? – уточнил он.

– Скорее всего, нет, – ответила Елизавета. – Он никогда не упоминал о Тибете или подобных вещах. Он считал это лишним. И у него было только одно украшение. Его подарила я.

– Спасибо за помощь. Если вспомните что-то еще, пожалуйста, сообщите. – Матвей поднялся, надевая фуражку.

– У меня остались некоторые его вещи, – неожиданно добавила девушка. – Может, что-то будет полезно.

Она вернулась в комнату и вынесла небольшой узелок.

– Благодарю вас, – произнес он, глядя ей прямо в глаза.

– Надеюсь, вы узнаете, зачем он это делал, – тихо сказала на прощание.

Выйдя от Елизаветы Танаки, Матвей развязал узелок. Среди личных вещей лежала записная книжка с кожаным переплетом, потертая по краям. На обложке не было никаких надписей, только едва заметный оттиск круглой печати, который угадывался под определенным углом. Матвей раскрыл книжку, и перед ним появились плотные страницы, исписанные аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

На первых страницах шли краткие записи на японском. Многие были сделаны карандашом, что позволяло легко стирать написанное. Дальше, на следующих страницах, появились строки, написанные латиницей и шифрованными символами, некоторые – на немецком языке. Не получи он телеграмму от Сенеко, долго бы ему пришлось ломать голову над этим. Но после убийства он расшифровал послание своего наставника: «Като немецкий шпион. Будьте осторожны. Не доверяйте ему».

Карелин обратил внимание на одну странную деталь: на некоторых страницах были вклеены небольшие кусочки бумаги с символами и знаками, похожими на китайские.

В середине книжки был маленький кармашек, сшитый вручную. Матвей аккуратно вынул его содержимое: небольшой листок, свернутый вчетверо, с указанием координат и времени.

На последних страницах были эскизы, сделанные наспех. Несколько схем, похоже, складских помещений, дорожные маршруты и контуры зданий с подписанными окнами и дверями. На одной из страниц было написано по-русски: «Пекин – Париж». Затем мелко: «Потребовал много. Ищу решение».

Карелин задержался на этих словах. Его мысли перенеслись к отцовской тетради с записями о предателе-британце, сорвавшем важную операцию. Сейчас Матвей, как и отец, пытался найти ключ к разгадке в бессвязных заметках и шифрах.

Матвей пристально посмотрел на книжку в руках, словно сравнивая ее с бильярдной партией. Здесь тоже был противник – настоящий игрок, не горячий и не безрассудный, а терпеливый и хитрый. Он рисковал, но с холодным расчетом.

Матвей глубоко вздохнул. Нужно было отыграться.

– Кто ты, Като? – пробормотал он, глядя на схему складов. – И кто стоит за тобой?

Он убрал книжку в карман и, еще раз оглянувшись на дом Елизаветы, направился в управление. Впереди был долгий день.

Гостиница Николая Егоровича Баткова встречала утро тихо и степенно, как и подобает уважаемому заведению. Фасад, выкрашенный в светло-желтый цвет, поблескивал на солнце. Резные ставни, украшенные замысловатым орнаментом, были распахнуты, впуская свежий утренний воздух. Над входом висела вычурная вывеска с позолотой, обещающая «лучшие удобства для почтенных господ».

В столовой пахло свежезаваренным чаем и только что испеченными булочками. На длинном буфете стояли фарфоровые чайники, блюда с пирамидками колотого сахара и вазочки с густым малиновым вареньем. Рядом – серебряные подносы с тонкими ломтиками ветчины, сыром и свежими огурцами. В центре зала на круглом столе красовалась корзина с горячими булками и румяными ватрушками, прикрытыми вышитым льняным полотенцем.

Особо взыскательным гостям предлагались копченая рыба и несколько видов солений, а также рассыпчатая гречневая каша со сливочным маслом. Официанты в накрахмаленных передниках двигались бесшумно, наполняя чашки и подкладывая угощения. Но почтенные гости предпочитали всему этому гастрономическому изобилию беседу. Солье, едва пригубив чай, обвел взглядом собравшихся, прежде чем заговорить.

– Чудесный завтрак, господа, – начал он, больше для поддержания светской беседы, чем в искреннем восхищении. – Ваша русская кухня – это… как вы говорите, «душа на столе»?

Бушмаков, до этого задумчиво ковырявший вилкой гречневую кашу, оживился:

– Душа, душа… А вы попробуйте еще вот эту ветчину. Николай Егорович лично отбирает лучшие окорока, в этом весь секрет.

– Город, правда, кажется немного… скромным.

– Скромным? – переспросил Бушмаков, щедро намазывая масло на хлеб. – Вы что же, новостей не слышали? У нас тут жизнь бурлит, страсти такие, что Парижу и не снились!

Кениг, аккуратно подвинув чашку с кофе, взглянул на Бушмакова.

– Бурлит, может, только в вашей сфере, – сухо заметил он, разрезая тост с почти математической точностью. – На железной дороге все идет ровно, как по рельсам. Да и происшествия, надеюсь, нас больше не потревожат.

– У вас все по линейке да чертежам! – фыркнул Тюфяев, небрежно размазывая кашу по тарелке. – А у меня вот по-своему: ночью, знаете ли, спал! И пропустил все самое интересное! Убийство! А теперь хоть стой, хоть падай – никакого материала!

– Не обижайтесь на него, – с улыбкой вставил Бушмаков, кивая на журналиста. – У него работа такая: что-то копать, кого-то раскапывать.

Солье, лениво наблюдавший за разговором, медленно поднял руку, словно собираясь привлечь внимание к чему-то важному, и заговорил с легкой задумчивой улыбкой:

– Знаете, господа, иногда кажется, что сама жизнь любит играть с нами в свои странные игры. Вот возьмем хотя бы меня. Потерял багаж, застрял в этом… очаровательном месте, не успел встретиться с Григорием Михайловичем в Кяхте. И что же? Оказался в гуще таких событий, что поневоле задумаешься о случайностях.

Кениг недовольно поморщился, а Бушмаков громко засмеялся, откладывая вилку и вытирая руки салфеткой.

– Да уж, месье Солье, – сказал он с улыбкой, в которой скрывались одновременно одобрение и легкая ирония. – У нас тут не жизнь, а самый настоящий театр. Но, знаете, роли у каждого свои. Вот взять хотя бы меня. Я, конечно, в главной роли – Кнуров из «Бесприданницы». Все думаю, как бы выгодней провернуть дело, да не забыть о закусках.

Он повернулся к Тюфяеву, указав на него с видимым удовольствием:

– А вы, сударь, – такой себе Нил из «На дне». Все порываетесь искать правду в грязи и не боитесь испачкаться. Наш достопочтенный инженер Кениг – это, несомненно, барон из «Смерти Павла I». Он уверен, что без четких чертежей и порядка ни один мост не устоит. Ну а вы, месье Солье, – герой какой-нибудь французской мелодрамы. За улыбкой на публику скрываете не иначе как целый чемодан секретов и парочку чужих грехов.

Бушмаков сделал паузу, обвел всех взглядом и, смеясь, добавил:

– Да, господа, наш Верхнеудинск мог бы стать сценой для целой антрепризы!

– Действительно напоминает тщательно срежиссированную театральную постановку, – заметил Тюфяев, обводя край стакана кончиком пальца. – Шпионы, убийство, гонки… настоящая смесь трагедии и фарса в угоду публике, требующей зрелищ!

Кениг, который до этого молчал, поправил манжеты:

– Осталось только узнать, кого позвали в постановщики.

Дверь кабинета приоткрылась, и в зал вошел Шеккер. Он остановился у двери, провел рукой по лбу, будто пытаясь стереть с него тяготы ночи, и оглядел присутствующих.

– Ну, господа, вы, конечно, уже слышали. Като… – пробормотал он с ноткой раздражения. – Одни неприятности. Весь штат теперь на допросе.

– Да уж, Владимир Павлович, и как ваш Карелин прохлопал. – Бушмаков встал из-за стола и заметил то ли с упреком, то ли с легким ехидством: – Молод, горяч. Но согласитесь, он знает свое дело. Если он ведет себя так, значит, ему есть на что опереться.

Шеккер раздраженно фыркнул, остановился и, стиснув кулаки, уставился в пол, пытаясь подавить нахлынувшее негодование, прежде чем заговорить.

– На что опереться? – огрызнулся он. – На что, по-вашему, он может опереться?

Бушмаков невозмутимо сложил руки на груди.

– Владимир Павлович, вы слишком переживаете, – мягко сказал он. – У Матвея Сергеевича свои методы, у вас свои. И если он копает, значит, ему есть что искать. И пусть ищет! Вот я, например. Пригрел у себя предателя… А ведь в людях-то я, кажется, разбираюсь и обвести меня не так-то просто. А Като? Работал у меня под боком. И что? Обвел вокруг пальца, а я и не понял. Но не в том дело. Мне другое интересно.

– Что еще? – нахмурился Шеккер.

– А что он хотел сказать Матвею Сергеевичу? – задумчиво произнес Бушмаков. – Ведь, как я понял, он намеренно искал встречи с ним. Почему? Что такого знал Като, что не успел рассказать?

Слова Бушмакова повисли в воздухе. Шеккер, услышав вопрос, закашлялся, затем отвернулся к окну, усердно наблюдая, как утренний свет медленно пробивается сквозь сизую дымку. На улице закипала жизнь: торговцы открывали свои лавки, откуда уже доносился запах свежеиспеченного хлеба. У колонки хлопотала женщина, осторожно наливая воду в блестящее ведро. Мимо неспешно проехала телега с молочными бидонами, гремя ободами по неровной мостовой. Возле трактира стоял извозчик, зевая и натягивая поводья усталой лошади.

– Что мог бы сказать Карелину Като? – пробормотал Шеккер, будто повторяя вопрос для себя. – Может, он хотел предупредить… или указать.

– Указать? – тут же уцепился Тюфяев. – Это уже интересно. На что именно?

Шеккер тяжело вздохнул и повернулся обратно к Бушмакову.

– Сложно сказать. Может быть, он что-то понял. Или узнал.

– Но что? – не унимался Тюфяев. – Почему Карелину?

– А вы, Федор Игнатович, – спросил Солье – всегда были так любопытны или это ваша приобретенная, профессиональная черта?

Он откинул салфетку и аккуратно положил ее рядом с тарелкой. Его взгляд на мгновение задержался на вазочке с вареньем, словно он размышлял, стоит ли продолжить столь изысканную трапезу, но вместо этого медленно встал.

– Это ведь очевидно. Потому что Карелин не просто жандарм. Он умеет докапываться до сути. Като, вероятно, считал, что именно молодой и нестандартно мыслящий офицер сможет разобраться в этом деле, довести его до конца.

– Или потому, что знал слишком много и чувствовал, что время на исходе, – тихо добавил Бушмаков.

Шеккер молча сел в кресло, а Бушмаков, обдумывая что-то свое, снова потер подбородок и заговорил, сменив тон на более деловой:

– Кстати, Солье, есть ли новости о вашей сделке? Мы ведь так и не смогли толком переговорить. Эта суматоха с Като спутала все карты.

– Новостей пока нет, – ответил Солье. – Спрос есть, но требуется время, чтобы выстроить правильные связи.

Бушмаков хмыкнул, откинулся в кресле и вытянул ноги. Его темно-зеленый сюртук, отделанный черным атласом по краям лацканов, обтянул широкую грудь. Рукой с массивным перстнем привычно поправил золотую цепочку часов, свисающую с кармана жилета.

– Спрос-то есть, – он небрежно стряхнул невидимую пылинку с рукава и с явной гордостью расправил манжеты безукоризненно белой сорочки, – но он имеет свойство уходить туда, где предложение приходит быстрее.

Солье приподнял бровь, едва уловимая улыбка мелькнула на его губах.

– Быстрое предложение, – сказал он медленно, – это часто компромисс качества. Но вы правы, Григорий Михайлович. Скорость тоже имеет цену.

– Кому нужнее, тот и заплатит больше, дорогой мой Антон.

– Но в нашем деле важнее всего доверие. Никто не предлагает такие партии и такие условия, Григорий Михайлович. Я надеюсь, вы понимаете, что я готов выполнить все в срок. Но для этого мне нужно немного больше… времени.

Бушмаков усмехнулся, но в его глазах блеснул холод.

– Время – деньги. Кому как не нам это знать.

– И точно! Как хорошо, что вы мне напомнили. Как раз жду телеграммы от банка. Надо бы проверить, не пришла ли.

Солье взял со стола свои перчатки, медленно натянул их и направился к двери, не оглядываясь.

– Простите, господа, но я просто вынужден вас просить, – заговорил Тюфяев. – Князь Борезе до сих пор стоит на месте, и мне совсем нечем порадовать редакцию. Может, мне написать о вашем расследовании? Это бы точно вызвало интерес!

Шеккер встал, словно его подбросило, и резко махнул рукой.

– Никаких статей! – сказал он так категорично, что Тюфяев невольно отступил на шаг. – Вы что, не понимаете, что это расследование? Любая публикация может испортить все дело! Даже намек.

Тюфяев сначала застыл, оглядывая комнату с видом человека, который не знает, куда себя деть, потом засеменил, подходя ближе к Шеккеру и дерганными движениями напоминая китайского болванчика – одну из тех кивающих фигурок, какие выставляют в витринах лавок.

– Ну позвольте, Владимир Павлович. Ведь дело-то серьезное, почему бы не привлечь внимание общественности? Я же могу обойтись без деталей. Только общая картина. Пару слов о Като, намек на загадочного убийцу… Вы не представляете, как это читается!

– Нет! – рявкнул Шеккер. – Никаких «пару слов». Вы даже не должны были знать об этом, понимаете? Я делился информацией только потому, что здесь собралась, так сказать, теплая компания. И Григорий Михайлович, к слову, пострадавший не раз.

Бушмаков усмехнулся, наблюдая за перепалкой, но промолчал. Тюфяев, однако, не собирался так просто сдаваться.

– Вы же понимаете, что редактор меня убьет, если я не отправлю материал! Мне нужен хоть какой-то эксклюзив.

– Эксклюзив? – Шеккер смотрел на него так, будто хотел вышвырнуть за дверь. – Хотите эксклюзив? Вот мой вам совет: пишите о погоде, о дрянном холодном лете, но не лезьте в то, что вас не касается. Если хоть слово о Като появится в вашей газете, я лично прослежу, чтобы вам больше некуда было писать. Это понятно?

– Ну зачем же так грубо, Владимир Павлович, – пробормотал Тюфяев, но больше настаивать не стал. – Я просто хотел помочь…

– Помочь? – Шеккер почти насмешливо прищурился. – Оставьте это, Федор Игнатович. Сыт по горло всякой помощью! И не мешайте тем, кто действительно занят делом.

Журналист растерянно кивнул и отошел в сторону, сжимая в руках блокнот. В комнате снова установилась напряженная тишина.

Бушмаков наконец заговорил, его тон был язвительным:

– Владимир Павлович, вы прямо гроза акул пера. Не рановато ли вы показали когти?

Шеккер бросил на него раздраженный взгляд, но промолчал, устало опускаясь в кресло. Взгляд его был отсутствующим, а голос, когда он заговорил, прозвучал неожиданно тихо:

– Я просто не хочу, чтобы это дело стало цирком. И без того слишком много лишних глаз и ушей.

Пока остальные постояльцы гостиницы наслаждались кулинарными изысками, Матвей сидел в управлении, склонившись над письменным столом и пощипывая подстриженную бородку. Затем, в порыве озарения, он провел рукой по волосам, слегка взъерошив их, но в тот же миг, кажется, пожалел об этом – рука быстро опустилась обратно на стол. Матвей пролистал записную книжку Като. Дежурившие в тот вечер агенты не могли вспомнить, как выглядел человек, принесший записку.

«Като, – размышлял он, – напал на караван Бушмакова, обыскал автомобиль итальянцев, и… ничего. Ничего не нашел ни в караване, ни в автомобиле. Что же он искал?»

Карелин мысленно отбрасывал одну теорию за другой. Контрабанда? Вряд ли. Если бы это была контрабанда, она наверняка не осталась бы незамеченной и не потребовала бы таких рискованных действий. Значит, это должно быть что-то небольшое, что можно спрятать где угодно.

Вспомнив о медальоне, который он нашел у склада в Кяхте, Матвей нахмурился. Солье утверждал, что видел похожие в Японии. Однако Елизавета сказала, что медальон не японский. Был ли все-таки Като связан с пожаром на складе? Но он же и помогал им с Аглаей добыть бензин у Левковича. Если его целью были итальянцы, зачем он помог? А караван Бушмакова? Матвей вспомнил, как сам сказал Като о том, что Бушмаков готовит караван. До того момента тот не знал об этом. Получается, внимание Като переключилось на Бушмакова после того, как Матвей сам дал ему наводку. Но что же тогда Бушмаков мог перевозить? «Что-то для той крупной сделки», – задумался Матвей. Он тяжело вздохнул, перевел взгляд на книжку и вернулся к изучению записей, стараясь найти в них хоть какую-то зацепку.

Несколько имен, мест и дат. Рядом – загадочные символы, которые Матвей сначала принял за пометки, но позже понял, что это мог быть зашифрованный текст. Одно из имен – «Бушмаков». Еще несколько записей касались неразборчиво написанной «цели», и Карелин напрягся, замечая, что срок истекает в конце июля. Шла ли речь о контрабанде или о чем-то другом, он пока не знал.

Матвей поднялся, убрал книжку в карман и, быстро натягивая мундир, обратился к ближайшему жандарму:

– Где сейчас Владимир Павлович?

Жандарм, немного смутившись, ответил, избегая прямого взгляда:

– В гостинице, Матвей Сергеевич. Сказал, что занят важным делом.

Карелин решил не терять времени. Он уже направился к двери, когда в помещение вошел курьер.

– Телеграмма от князя Борезе, – сообщил он, протягивая бумагу.

Развернув листок, Карелин пробежался глазами по строчкам. Весть была тревожной. Гонщики жаловались: их настигают другие экипажи, бензин все еще не доставлен, а дорога по-прежнему только одна – сквозь бурелом, канавы и заброшенные мосты. Матвей машинально сжал листок, задумавшись о словах Бартини, брошенных ему при аресте Като.

«Могут ли за недавними событиями стоять другие экипажи?» Мысль была навязчивой. Но как бы он ни старался связать факты, версия рушилась на главном: дороги для гоночных экипажей не было, и уж точно не по вине соперников итальянцев.

Перед входом в гостиницу Баткова хлопотал мальчишка с ведром, старательно поливал ступени, чтобы утренний ветер не запылил плитку. Из глубины двора раздавался негромкий говор – видимо, слуги готовились к встрече новых гостей.

Карелин поднялся по скрипучим ступеням и оказался в просторном вестибюле, где пахло свежевымытым паркетом и вчерашним ужином. За стойкой сидел управляющий – сухопарый человек в крахмальном воротничке. При виде Матвея он вежливо привстал, но сразу же вернулся к своим записям.

Матвей огляделся и сразу заметил Бушмакова. Тот стоял у дальней стены, беседуя с мужчиной в длинном черном плаще. Карелин замедлил шаг, стараясь не привлекать внимания. Бушмаков, словно почувствовав его взгляд, на мгновение напрягся, но тут же наклонился к своему собеседнику и что-то шепнул. Мужчина в черном бросил быстрый, почти мимолетный взгляд в сторону Матвея, затем плавно развернулся и исчез за дверями, ведущими к лестнице.

Матвей подошел ближе, но Бушмаков уже как ни в чем не бывало поглаживал трость, его лицо выражало лишь легкое любопытство. Из бильярдного зала, покачиваясь, вышел Шеккер. В руке он держал бокал, в котором медленно таял лед, оставляя на стеклянных стенках прозрачные разводы.

– А в управлении сообщили, что вы ушли по важному делу, Владимир Павлович, – холодно произнес Матвей, приближаясь к нему. – Мы тут ведем расследование, а вас и след простыл.

Шеккер, услышав упрек, резко вздохнул, словно собираясь сдержать раздражение, которое мелькнуло в его глазах.

– У нас что, новый порядок? Или вы решили примерить на себя роль начальника управления? – бросил он и нервно сжал губы, стараясь сохранить видимость спокойствия.

– Пока вы отдыхаете, происходят убийства, – не менее резко ответил Карелин, пристально глядя на него.

Глаза Шеккера недобро вспыхнули:

– Вы что, меня подозреваете? – воскликнул он обиженно. – Напоминаю, я не обязан перед вами отчитываться.

– Но обязаны перед законом, – сухо парировал Матвей, делая еще шаг вперед, чтобы их взгляды встретились на одном уровне.

Напряжение между ними стало почти осязаемым, как натянутая струна, готовая лопнуть. Но спор внезапно прервал Бушмаков, который появился сбоку с самодовольной улыбкой. Его манеры, как всегда, были бесцеремонными.

– Господа, господа, зачем же так горячиться? – с усмешкой начал он, легко хлопнув Шеккера по плечу. – А я вот только что имел занятный разговор. Связи, знаете ли, – великая сила.

– Какие именно связи, Григорий Михайлович? – уточнил Карелин. Голос его звучал спокойно, но внимательный взгляд был прикован к собеседнику.

– О, самые разные! – Бушмаков широко развел руками, словно охватывая невидимый список своих возможностей. – От посыльного в уездной конторе до самого господина губернатора. Думаете, шучу? А вот и нет. Список можно продолжать бесконечно, но, как говорится, зачем вам лишние подробности?

Карелин подался вперед, внимательно следя за словами и жестами Бушмакова. Его глаза сузились, будто он пытался выловить в общей легкости ответа что-то более существенное.

– И как же эти связи помогут и, самое главное, кому? – спросил он, на этот раз с нажимом, отчего тон стал куда менее дружелюбным.

– Как же кому? Да вам же и помогут, – с наигранной легкостью отмахнулся Бушмаков, как будто вопрос Карелина был смехотворен сам по себе. – Скоро экипаж князя поедет дальше. Это я вам обещаю. И возможно, не один. Проверну свое дельце и устрою себе отдых с развлечением: двинусь вслед за князем!

С этими словами он лениво откинулся на спинку стула, бросив короткий взгляд на Карелина, словно проверяя, какое впечатление произвели его слова. Матвей, впрочем, никак не отреагировал, только покачал головой.

И тут в вестибюль влетел Мухин. Плащ его был наброшен кое-как, ботинки заляпаны грязью, а дыхание сбилось так, что слова вырывались рывками. Он бросил быстрый взгляд на присутствующих, но, заметив Бушмакова, нахмурился и махнул рукой, подзывая Карелина и Шеккера.

– Матвей Сергеевич, Владимир Павлович, – шепотом заговорил он, едва те подошли, – это нельзя обсуждать при всех. Давайте отойдем. Бензин наконец-то прибыл… на склад… в Верхнеудинске. Нужно отправить его в Мысовую. Если Владимир Павлович поможет, все получится… Но тут важен полный контроль, иначе…

Когда все трое оказались у окна, подальше от других, Мухин продолжил, понизив голос до едва слышного шепота:

– Слишком много любопытных глаз и ушей. Нам нужно отправить бензин в Мысовую утренним поездом.

Он вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже сероватую полоску пыли, и с тревогой посмотрел на Шеккера.

– Конечно, Сергей Львович, – с легкой улыбкой произнес тот. – Я получил сообщение и уже работал над этим, пока Матвей Сергеевич занимался расследованием убийства Като.

Карелин, до этого молчавший, выпрямился, пристально вглядываясь в Шеккера.

– Владимир Павлович, – начал он, – а как организована безопасность на складе? Сведения о шайке, которая орудовала в Кяхте, дошли в Верхнеудинск. Бандиты здесь. Главный у них Шаркун – беглый с Сахалина. Нужно быть осторожными. Бензин – это не просто груз, это и ценность, и опасность.

– Матвей Сергеевич, склад уже находится под охраной, и еще я поручил дежурному удвоить количество караульных. Смена будет каждые четыре часа. А на случай непредвиденных обстоятельств я договорился с местными казаками – они готовы выдвинуть патруль по первому сигналу.

– Хорошо, а что с транспортировкой? – спросил Мухин. – Утренний поезд – наш единственный шанс. Если что-то пойдет не так…

Матвей снова постучал пальцами по столу, его лицо оставалось сосредоточенным.

– Да и по дороге может случиться все что угодно: нападение, саботаж, пожар. Как вы собираетесь это предусмотреть?

Шеккер выдержал его взгляд, прежде чем ответить. Тон стал твердым, почти холодным.

– Вагон с бензином будет закреплен ближе к локомотиву. В случае нападения его проще защитить. Я выделю человека для сопровождения – надежного, проверенного. Он будет следить за грузом лично.

Мухин, уже расслабившись, все же бросил последний вопрос:

– А ваши люди к этому готовы? Знают, как обращаться с таким грузом?

– Уверен, – отрезал Шеккер. – Я сам их инструктировал. А для дополнительной безопасности мы не будем раскрывать никому точное время погрузки. Даже рабочие узнают об этом за час до начала.

– Думаю, что неплохо было бы связаться с князем Борезе или с главой Мысовой, чтобы он оказал дополнительное содействие, – вставил Матвей.

Шеккер улыбнулся, но его тон остался деловым.

– Благодарю, Матвей Сергеевич, но уверен, что все пройдет гладко. Главное, чтобы поезд не задержали где-нибудь в пути. Учитывая состояние дорог и погоду, рисков хватает.

Мухин снова заговорил, тихо, размышляя вслух:

– Нам бы только добраться до Мысовой. Но… – Он замолчал, затем медленно перевел взгляд на Шеккера. – По дальнейшему пути следования князя до сих пор определенности нет.

Мухин вздохнул так тяжело, что, казалось, вместе с воздухом из легких у него улетучились и последние надежды. Он как-то весь согнулся и пробормотал с видом мученика:

– Сегодня Григорий Михайлович обнадежил, что скоро все проблемы будут решены. Но что именно он имел в виду – этого не сказал. Завтра на рассвете я буду на станции. Хочу лично убедиться, что погрузка прошла без проблем. Владимир Павлович, – он пристально посмотрел на Шеккера, – надеюсь, ваши люди не подведут.

– Не подведут, – твердо заверил Шеккер. – Можете на меня рассчитывать.

Матвей, склонив голову набок, задумчиво потер подбородок, прежде чем негромко предложить:

– Надо бы у Бушмакова уточнить, что он имел в виду, говоря о дороге для автомобиля князя. Может, он что-то знает, чем мы могли бы воспользоваться.

Он оглянулся на кресло, где сидел торговец, но того уже там не было. Шеккер недовольно поморщился и глухо пробурчал:

– Бушмаков – человек непостоянный. Слишком многое знает, но редко говорит по делу. Однако если он что-то придумал, рано или поздно об этом станет известно.

Мухин, немного успокоившись, кивнул на прощание и вышел, оставив Карелина и Шеккера вдвоем. Матвей подошел ближе к Шеккеру, его лицо стало более серьезным. Он развернул перед ним список вещей из каравана, который ему предоставил Бушмаков.

– Владимир Павлович, мы упускаем что-то важное, – тихо сказал он. – Като нанял людей и напал на караван. Зачем? Он искал что-то конкретное, и я должен выяснить, что это было.

– Матвей Сергеевич, вы уже проверили список. Бушмаков тоже ничего не заметил. – Шеккер пожал плечами. – Может, это было что-то незарегистрированное?

– Или нечто настолько неприметное, что никто не придал этому значения. Но что? – Матвей откинулся в кресле, глядя в потолок. – Нужно выяснить, что Като искал в автомобиле князя. Может быть, он искал не вещи, а какие-то документы? Или письмо, которое случайно затерялось в багаже?

– Мы не можем обыскивать автомобиль князя без разрешения. И вы это знаете, – покачал головой Шеккер.

– Но это не все. Нам нужно установить связь между Като и теми, кого он нанял. Если эти люди еще где-то поблизости, мы должны их найти. И главное, нужно понять, о чем он хотел поговорить со мной. У вас есть люди, чтобы дать их в помощь мне? Мне нужны хотя бы трое, чтобы все проверить.

Шеккер скептически прищурился.

– Матвей Сергеевич, я уже говорил, что большая часть моих людей занята охраной склада и бензина. Но я постараюсь выделить кого-то. Одного, максимум двух человек.

Карелин кивнул, но в его взгляде мелькнуло недовольство.

– Этого будет мало. Мы теряем время. Мне нужны не только помощники для осмотра каравана, но и люди, которые будут искать нападавших. Те скрылись, но, если мы начнем действовать сейчас, шансы их найти еще есть. Они могут быть где угодно – на рынке, в трактирах, за городом. Владимир Павлович, мне нужны ваши агенты.

Шеккер сжал губы в тонкую линию, будто взвешивая слова Матвея.

– Я выделю вам троих, – наконец сказал он. – Но поймите, Матвей Сергеевич, это предел. Больше людей у меня просто нет.

Матвей вернулся в бильярдную, где пахло мелом и сукном. В этот час здесь было пусто, только тонкие лучи света из высоких окон падали на стол, разделенный углами и линиями игры, как жизнь – противоречивыми последствиями событий. Матвей облокотился на бортик, медленно провел рукой по гладкой поверхности. Его пальцы нащупали оставленный кем-то кий, и он машинально поднял его. Матвей поставил биток на сукно, отступил на шаг и взялся за кий. Сначала он поместил его слишком высоко – фальшивый прицел. Затем прицелился ниже, совмещая линии, угол, центр шара и направление удара.

«Мало знать, где истинная точка прицела, – подумал он. – Нужно еще ударить так, чтобы все сошлось».

Он наклонился, наблюдая за мнимым движением шара. В игре, как и в жизни, идеально чистых ударов не бывает. Часто приходится исправлять фальшивое положение на ходу, менять планы, добиваться результата, даже когда кажется, что все идет не так. Но это дело он не оставит. Даже если придется целиться и бить вслепую, он найдет верный угол.

Матвей вышел, вновь оказавшись в холодном коридоре гостиницы. Открыл дверь своего номера, не зажигая света, прошел к кровати и взял с вешалки старый пиджак. Ему нужно было переодеться, чтобы не выделяться.

«Като работал на немцев, – продолжал он размышлять. – Но почему? Почему он выбрал Германию, а не Японию? В конце концов, Япония только что одержала победу в войне с Россией. Логично было бы, если бы он работал на них».

Матвей задумчиво поправил шляпу перед треснувшим зеркалом. У него было несколько версий. Возможно, у Като имелись личные связи в немецкой разведке, или те сделали ему предложение, от которого он не смог отказаться. А может, японца завербовали, шантажируя какими-то тайнами из его прошлого. Немецкая разведка действовала умно и агрессивно, и Като, несомненно, был полезным активом в их игре.

Но что именно он искал? Карелин натянул перчатки и застегнул пальто, еще раз проверив карман, где лежала его записная книжка.

«Письмо? Шифровку? Какие-то документы? Это могло быть что угодно. Возможно, дипломатическая переписка, раскрывающая планы России в Азии. Или данные о японской разведке. А может, технические чертежи, которые могли бы заинтересовать немцев. Что-то важное, ради чего стоило рискнуть даже жизнью».

Он обернулся к двери и снова задумался. Немцы явно интересовались чем-то более важным, чем экономические маршруты. Их действия могли быть направлены как против России, так и против ее союзников – Британии или Японии.

Карелин повязал шарф и вышел в темный коридор. Его план был прост: поговорить с местными торговцами о контрабанде и исключить эту версию. Город, словно живой организм, дышал слухами и тайнами, и если кто-то что-то знал, то именно те, кто ежедневно преступает грань закона.

Спускаясь по лестнице, он пробормотал себе под нос:

– Если Като искал письмо или шифровку, значит, кто-то хотел скрыть эту информацию любой ценой. А если это немцы, то в такой игре ставки гораздо выше, чем мы можем себе представить.

Карелин шел по длинному коридору гостиницы, стараясь не обращать внимания на гулкие звуки своих шагов, отражавшиеся от пустых стен, когда из бокового прохода появился британский инженер Кениг, беззвучно и с той строгой четкостью, которая всегда была присуща его движениям.

– Я слышал о случившемся убийстве, – начал он, кивнув в знак приветствия. – Хотел бы сообщить вам, что вчера вечером я видел Бушмакова, который разговаривал с каким-то мужчиной в черном плаще. Нет, простите, это был черный пиджак. Да, определенно. Совершенно новый. И такие стоптанные шитые сапоги. Я обратил на них внимание, потому что верх у них был коричневый, а низ черный. В тот момент я не придал этому значения, но сейчас…

Карелин замер на месте и медленно повернулся к Кенигу. Казалось, он прикидывает, насколько важна информация, которую тот собирается сообщить, и стоит ли ей доверять.

– Говорите, господин Кениг, – произнес Карелин настороженно, но ровным голосом. – Вы расслышали, о чем они говорили? – спросил он, наклоняясь ближе.

Кениг покачал головой.

– Нет, разговор был слишком тихим, а я проходил на приличном расстоянии. Но то, как они выглядели, как-то… настораживало. Возможно ли, что Бушмаков был не просто расстроен, а разгневан? Особенно после его слов о предательстве Като.

Карелин молчал, обдумывая услышанное. Мысль о мести показалась ему не лишенной смысла. Бушмаков был вспыльчив поначалу, но затем стал чрезмерно равнодушен к японцу. Прежде чем он успел ответить, Кениг немного смягчил тон, будто пытаясь перевести разговор на нейтральную тему:

– Знаете, признаюсь, железные дороги у вас в России впечатляют. Даже в таких удаленных местах, как здесь, они построены с удивительным мастерством. Но что касается обычных дорог… Ужасное запустение. Именно это и тормозит ваш прогресс. Здесь невозможно двигаться быстро, если не по рельсам.

Карелин кивнул, проявляя вежливость.

– Благодарю за то, что поделились вашим наблюдением, – ответил он.

Слова Кенига о мужчине в черном продолжали вертеться в голове. Он уже выстраивал цепочку возможных связей: мужчина в черном, Бушмаков, Като, месть.

Коротко поблагодарив инженера за информацию, он направился дальше. Но коридоры гостиницы никак не желали оставаться пустынными – едва Матвей шагнул за угол, как из очередной двери на него вывалился Тюфяев. Журналист выглядел взволнованным и слегка помятым, будто его только что вытащили из пыльного архива.

– Матвей Сергеевич, добрый вечер! – начал он, вытаскивая из внутреннего кармана блокнот. – Я слышал о смерти Като… Что за жуткая история. Вы не могли бы хотя бы намекнуть, как продвигается расследование? Это было бы отличным материалом для редакции.

– Никаких статей, Федор Игнатович, – отрезал Карелин. – Мы уже обсуждали это. Любая публикация только помешает.

Тюфяев все же попытался возразить:

– Но ведь общественность должна знать, что происходит! Матвей Сергеевич, это же не просто убийство – тут замешаны гонки, караваны, контрабанда, интриги и, возможно… – он понизил голос, – международный скандал.

Карелин выдержал паузу, его взгляд стал холодным.

– Именно поэтому я говорю вам: никакой информации для прессы, пока расследование не закончено. Если вам нечем порадовать редакцию, напишите о погоде. Лето невероятно холодное.

Тюфяев совсем скис, быстро пролистал блокнот и, видимо решив сменить тему, спросил:

– Хорошо, хорошо… Но скажите, удалось ли что-то узнать о медальоне?

Карелин машинально сунул руку в карман и вытащил названный предмет. Его пальцы пробежались по шероховатой поверхности.

– Пока ничего. Но одно я знаю точно: эта вещица буддистская, не японская, – сказал он спокойно, глядя на медальон в свете тусклой лампы.

Глаза Тюфяева загорелись любопытством, он наклонился ближе.

– Буддистская? Ну конечно, буддистская! – Его голос был полон воодушевления. – Видите, я же вам говорил. А что, если это не просто украшение, а часть какого-нибудь древнего ритуала? Или… ключ к тайному заговору?

Карелин посмотрел на него с выражением досады и усталости. Он спрятал медальон обратно, словно отсекая дальнейшие рассуждения журналиста.

– Ваши догадки, Федор Игнатович, оставьте для своих заметок. Я еще не знаю, как он связан с этим делом.

Но Тюфяев не собирался сдаваться. Его глаза блеснули озорными огоньками.

– Матвей Сергеевич, а вы случаем не к Аглае Тимофеевне направляетесь? – Журналист ухмыльнулся, предвкушая, как Карелин смутится.

– А вам-то какое дело? – произнес Матвей сухо. – У меня свои задачи. Лучше займитесь собственными.

Тут Тюфяев понизил голос, как будто собирался рассказать что-то совсем уж скандальное.

– Вы даже не представляете, Матвей Сергеевич! Вчера вечером Аглая Тимофеевна получила записку. Ее принес какой-то мальчишка. После этого она куда-то ушла и вернулась уже поздно. Говорят, была совсем на себя не похожа!

Карелин, который уже собирался прервать поток его слов, замер.

– И что же это должно значить? – Матвей почувствовал, как нарастает беспокойство. И как этой девице удается во что-нибудь да ввязаться! Но теперь, когда в деле фигурировали убийства, ее привычная тяга к приключениям могла обернуться серьезной опасностью.

– Не знаю, Матвей Сергеевич, – продолжил журналист, явно наслаждаясь моментом. – Но вы ведь сами понимаете: записки, ночные прогулки – все это так… подозрительно, не правда ли?

– Вы слишком много фантазируете, – ответил Матвей. – А я, в отличие от вас, предпочитаю опираться на факты.

– Факты, факты… – Голос Тюфяева наполнился театральной драматичностью. – Пожар, буддистский медальон, нападение на караван, убийство Като… Цепочка, согласитесь, занятная. А медальон-то явно непростая побрякушка! Ритуалы, символы, тайные сообщества, шпионы… Кто знает, может, Като нашел информацию не на тех людей и хотел выйти на что-то крупное. А еще, знаете ли, странное совпадение. В ночь убийства кто-то из наших знакомых, так сказать, прогулялся. Случайность?

Матвей отвернулся, давая понять, что разговор окончен, но что-то из сказанного его задело. Он пошел дальше, едва сдерживая раздражение, но спустя пару шагов чертыхнулся и резко повернул в сторону комнаты Аглаи Тимофеевны. Подойдя к двери, он с силой постучал, выждал пару секунд и повторил стук, на этот раз громче.

– Кто там? – раздался за дверью приглушенный голос Аглаи.

– Карелин, – ответил он коротко.

– Подождите минуту, – сказала Аглая.

– У меня нет времени ждать, – отрезал Карелин, снова постучав.

Он сделал шаг назад, пытаясь успокоиться. Через несколько мгновений дверь приоткрылась.

– Что вы хотели? – спросила Аглая, не скрывая недовольства.

– Нам нужно поговорить, – сказал Карелин, стараясь держать себя в руках. – Это важно.

Аглая вздохнула, открывая дверь шире, и отступила в сторону, позволяя ему войти.

Комната встретила его полумраком – шторы были задернуты, из небольшой щели между ними падал на кровать мягкий свет. Легкий сквозняк колыхал тонкую занавеску, впуская в комнату еле слышный уличный шум. На спинке стула висело пальто, а рядом на полу стояли ботинки с налипшими на них комьями грязи.

Аглая присела на кровати. Темные волосы, обычно собранные в строгий и изящный узел, рассыпались по плечам. Серые глаза, глубокие и задумчивые, были устремлены в одну точку, но стоило ему войти, как в них мелькнуло что-то новое – тихая радость, смешанная с легким смущением. В этот миг Аглая не пыталась казаться великолепной красавицей, которая привычно ловит восхищенные взгляды на балах и приемах. Напротив, ей было удивительно спокойно от присутствия Матвея, и, наверное, оттого ее щеки порозовели, когда она вдруг поняла, что он смотрит на нее. Смутившись, она поднялась навстречу, пытаясь придать себе более опрятный вид. Она провела рукой по растрепанным волосам, поправила край своего дорожного костюма, но эти жесты были скорее символическими, чем необходимыми.

– Матвей Сергеевич, – проговорила она слабым голосом. – Что случилось?

Матвей закрыл за собой дверь и, сложив руки на груди, спросил, не скрывая беспокойства:

– Лучше скажите, что случилось у вас. Где вы были вчера вечером? И почему снова рискуете, вместо того чтобы держаться подальше от всего этого?

– Это было личное, – ответила она после долгой паузы. – Просто… дело, которое я должна была уладить.

– Личное? Кто прислал вам записку?

Она подняла глаза, взгляд был полон горечи.

– Матвей Сергеевич, – ее голос дрожал, – мне не следовало ввязываться в эти приключения… Все это из-за меня! Като и его бедная невеста, у которой я только что была… Она так переживает, а я… я только создаю новые проблемы.

Карелин замер на мгновение, увидев хрупкость и ранимость Аглаи, обычно скрытые дерзкими манерами. Девушка смахнула слезу, прежде чем продолжить:

– Раньше я боялась поездов, а теперь понимаю, что автомобили еще хуже. Они гудят, шумят, будто хотят всех разогнать с дороги. И пугают больше, чем паровоз. Все это… оказалось совсем не таким, как я представляла. Я думала, что это будет захватывающе. Но оказалось иначе. Эти автомобили… Они не только пугают, они страшны. Люди вокруг смотрят на них, как на чудо, а мне казалось, что они вот-вот вырвутся из-под контроля и врежутся куда-то.

Ее руки задрожали, когда она продолжила:

– Дорога была ужасной. Грязь, ухабы, тряска… Я думала, что еду за интересной историей, а оказалась в полной неразберихе. И на этот караван напали. Я не знала, что все так обернется. Думала, это будет развлечение. Но теперь понимаю, что была не права. И… мне страшно, Матвей Сергеевич. Я… не думала, что это будет так. Я просто хотела быть полезной, узнать что-то важное, но все вышло из-под контроля.

– Теперь вы знаете. И в следующий раз подумайте дважды, прежде чем ввязываться в подобные авантюры. Но… постойте, вы боялись поездов. А Кениг сказал, что железные дороги в России гораздо лучше.

– Матвей Сергеевич, вы о чем? – тихо переспросила она.

– Извините, но мне срочно нужно на телеграф.

Аглая смотрела вслед Матвею, удивленная его безразличием. Еще секунду назад казалось, что он переживает за нее, но теперь эта мысль, едва мелькнув, растаяла. Она невольно провела параллель. Тот француз, представитель чайной компании Катуаров, всегда изыскан и обходителен. Ах, маменька когда-то предупреждала ее об опасностях таких мужчин, о том, что от голубоглазых только беды. Но вчера, когда Аглая возвращалась поздно вечером, Солье встретился ей на лестнице. Он ничего не спросил, не попытался выяснить причины ее состояния, но подал чистый батистовый платок, угадав, что он ей пригодится. Его молчание оказалось куда красноречивее, чем любые слова. Сравнение напрашивалось само собой. Один оставлял ее страдать в одиночестве, а другой освобождал от тяжести сомнений.

А сам объект нечаянных женских раздумий уже шагал прочь, подгоняемый мыслью, которая только что пришла ему в голову. Матвею нужно было срочно отправить сообщение генерал-губернатору Моллериусу. И как он не догадался раньше!

Поздним вечером в гостинице наконец стало тихо, и Карелин пытался расслабиться, играя в бильярд. Вид зеленого сукна столов и тихий стук шаров успокаивали, но усталость не отпускала. За день он обошел полгорода, пытаясь разыскать человека в черном пиджаке, с которым встречался Бушмаков. Скорее всего, Кениг имел ввиду вовсе не сапоги, а чирки. Однако этого было мало. Каждый третий тут носил и пиджак, и чирки. Единственной стоящей зацепкой оказывался разноцветный крой обуви. Никто из простых верхнеудинцев, кроме английского денди, не обращал внимания на цвет. Местные преобразовывали чирки, пришивая к ним голенища. Естественно, из кожи того цвета, какую находили. Поэтому результат оказался не лучше, чем у тех ударов, где шар только подбирался к лузе, но неизменно останавливался в миллиметре от края.

Полдня Матвей шатался по шумным чайным, пропахшим гарью трактирам и холодным улочкам, надеясь добыть хоть крупицу информации.

В чайной ему удалось разговорить старика. Тот сидел за дальним столиком со старой мятой газетой, украдкой бросая взгляды на шумные компании за столиками вокруг. Непохоже, чтобы он читал – скорее, искал повод для беседы или слух, что скрасит вечер. Карелин, быстро оценив ситуацию, снял перчатку, достал из внутреннего кармана рубль и негромко постучал монетой по деревянной столешнице.

– За ваше время и откровенность, – произнес он тоном, который подразумевал: отказа быть не может.

Старик тут же поднял глаза, хищно блеснувшие в полумраке. Он смерил Матвея взглядом, цокнул языком и потянулся за монетой. Матвей быстро отдернул руку и поинтересовался персоной в разноцветных чирках.

– Видел, как же. Рыбак это. Тихий такой. Все на берегу ошивается. Сидит себе с удочкой, а сам, поди, караулит кого-то.

– Караулит, говорите? И часто он там бывает?

Старик усмехнулся, криво повел плечом.

– Да каждый вечер, как по часам. Только рыбы я у него ни разу не видел.

В трактире, где воздух был густым от самоварного пара и табачного дыма, Матвей устроился за угловым столом, вытянув ноги и положив руки на обшарпанную столешницу. Глаза его следили за бойким мальчишкой, который лавировал между столами с чайником, ловко разливая кипяток в чашки.

– Эй, паренек, – негромко позвал Матвей, подгадав момент, когда тот задержался у стойки. – Человека в разноцветных чирках здесь не видали?

Мальчишка резко обернулся, хитро сощурившись.

– Это вы про Евсейку-кузнеца? – отозвался он, опираясь локтем о стойку и наклоняясь ближе, словно это была важная тайна. – Люблю, когда заходит. Шутник, анекдоты рассказывает.

Из третьего трактира его отправили в синагогу. Матвей, уже изрядно вымотанный блужданиями, добрел до нее к вечеру. Внутри пахло воском и старым деревом, лампы отбрасывали теплый свет на узорчатые стены. Раввин, склонившийся над книгой, поднял на него взгляд поверх очков.

– Простите, среди ваших прихожан нет кого-нибудь в штопаных чирках, черных снизу, а сверху коричневых? – спросил Матвей.

– Был такой, был. – Раввин вздохнул, покачал головой. – В чирках, как вы сказали. Пришел – и ушел. Что с него взять?

– Кто таков? – спросил Матвей, пристально глядя на раввина.

Тот сцепил пальцы, шумно выдохнул.

– Не представился. Сказал, из Иркутска. Сверток оставил, сам пропал. Человек как дым: был – и нету. Не наш.

Матвей просмотрел сверток: ничего. Кедровое масло да пара коврижек. Очередная загадка без ответа.

Несколько раз Карелин прохаживался у пристани, но похожих рыбаков не увидел. В конце концов, он решил оставить пока этого рыбака-отшельника и заняться незаконными делами забайкальцев.

Вскоре Матвей уже толкался в рядах торговцев на шумном рынке, где запах пряностей смешивался с гарью и настойчиво голосили зазывалы. Но и здесь каждый говорил что-то свое. Наконец ему удалось разговорить одного из продавцов, приличного вида мужика в ладном тулупе.

– Тут не любят про такое говорить, сударь. Но если уж вам очень надо… – Он окинул Матвея оценивающим взглядом. – Спросите Черкасову. Марфу Дмитриевну. Бывает здесь редко. Но пару дней назад как раз приехала. Железная женщина. Ей тут все известно, даже то, что никому знать не полагается. Да только говорить с ней – это как по битому стеклу ходить, без дела она языком не чешет.

Марфа Дмитриевна Черкасова оказалась старой купчихой, овдовевшей и державшей теперь наследство мужа в своих руках (несколько фабрик, парочка питейных заведений и торговля на азиатском направлении), и проявила необычайный интерес к действиям жандармов и недавним происшествиям в Кяхте. Возможно, ее любопытство объяснялось тем, что она стремилась быть в курсе всех событий. Черкасова была женщиной примечательной во всех смыслах. Полная, но не грузная, она двигалась с удивительной легкостью. Яркий шелковый платок с замысловатым узором смотрелся на ее голове как корона, а руки, крепкие и обветренные, были созданы для того, чтобы управлять и людьми, и событиями. Когда Марфа Дмитриевна говорила, ее голос, густой и теплый, словно самоварный пар, обволакивал собеседника. Но за этой мягкостью пряталась сталь: по интонациям было понятно, что шутить с ней опасно.

Во время беседы Карелин пытался осторожно расспрашивать ее о контрабанде и происшествиях в Кяхте. Ее осведомленность поражала: Марфа Дмитриевна знала всех и обо всем, причем не только в Верхнеудинске. Говорить о делах она умела так, что каждый ее ответ казался одновременно шуткой и загадкой, однако в какой-то момент она произнесла фразу, которая засела у него в памяти.

– Вы знаете, Матвей Сергеевич, – сказала она, склонив голову набок, будто обдумывая, стоит ли продолжать, – иногда люди делают вещи, которые на первый взгляд кажутся нелогичными. Просто потому, что хотят защитить кого-то. Или дать ему шанс на новую жизнь. Даже если для этого нужно пойти на обман. Вы ведь, наверное, сталкивались с подобным?

– Возможно, сталкивался, – ответил он. – Но иногда обман может принести больше вреда, чем пользы. Особенно если он раскрывается.

Марфа Дмитриевна улыбнулась, но в ее глазах мелькнуло беспокойство.

– Вот именно, – произнесла она, поджав губы. – Поэтому надо быть осторожным. Очень осторожным.

После этих слов она быстро перевела разговор на другие темы – цены на ткани и сплетни о заезжих купцах.

К вечеру Матвей чувствовал себя измотанным, но упорно отказывался признавать поражение. День не прошел напрасно – даже обрывочные свидетельства и бессвязные рассказы могли в конечном счете сложиться в цельную картину. Однако мысли путались, а нервы были напряжены до предела. Чтобы перевести дух и упорядочить размышления, он решил зайти в бильярдную гостиницы.

Зала встретила его тихим перестуком шаров. Матвей прошел к дальнему столу, где маркер предлагал игрокам решить задачу «Ожерелье». Шары были выставлены замысловатой цепочкой, и задача заключалась в том, чтобы попасть в тот, что помещался над угловой лузой, не нарушив расстановку остальных.

– Сложно, но решаемо, – задумчиво произнес кто-то из игроков, приподнимая кий. – Вот так. Удар сверху, под углом.

Матвей остановился у края стола, наблюдая за действиями игрока. Шар, поднятый умелым ударом, изящно перескочил через «ожерелье» и с легким стуком упал в лузу. Решение задачи напомнило ему текущие события: разгадка лежала за чередой препятствий, каждое из которых нужно было обойти, не нарушив общий порядок. Он тоже взял кий и сосредоточился на игре, стараясь отвлечься от расследования, но мысли упорно возвращались к событиям последних дней.

Като. Его убийство слишком странное, чтобы быть просто актом мести. Нет, тут что-то большее, не личное. Иначе непонятен его интерес к автомобилю князя Борезе.

Карелин сделал точный удар, проследил за тем, как шар скатился в лузу, и вновь вернулся к своим мыслям. Като работал на немцев, это точно. «Потребовал больше». Эта была последняя запись в его записной книжке, сделанная в день, когда Матвей с ним познакомился у Левковича. Кто и за что требовал больше? С Левковичем он дел не вел. Бушмаков?

Карелин сделал еще один удар, не заметив, как подошел Мухин. Лицо Сергея Львовича выражало беспокойство.

– Завтра бензин отправляется из Верхнеудинска в Мысовую, – начал Мухин, наблюдая за точными движениями Карелина. – Лишь бы не было сюрпризов.

Матвей сделал удар, и шар плавно скатился в лузу. Он выпрямился, отложил кий и повернулся к Мухину.

– Проблем быть не должно. Главное – правильно организовать погрузку.

– Все бы хорошо, но, даже если бензин вовремя доставят в Мысовую, – начал Мухин, останавливаясь и бросая взгляд в окно, за которым начинало накрапывать, – князь может так и не двинуться дальше. Там не дороги, а грязь по колено.

Матвей оперся на край стола, внимательно разглядывая Мухина:

– А что Бушмаков? Что он говорит?

– Молчит, – коротко ответил Мухин, не скрывая досады. – Ни намека, ни плана, ни слова. Только загадочные намеки утром были: мол, все скоро решится. Вот и думай теперь, что он имел в виду.

Карелин задумался, проводя пальцами по борту стола.

– Именно поэтому я думаю, что стоит задействовать железную дорогу, – сказал он наконец. – Это единственный надежный способ обеспечить продвижение гонщиков дальше.

– Железная дорога? Это возможно? – спросил Мухин, прежде чем отправить шар точно в центр стола.

– Возможно, но для этого нужно разрешение генерал-губернатора Моллериуса, – ответил Карелин, наблюдая за движением шаров. – Без его согласия даже пытаться бесполезно.

– А он разве не поддержит гонку? Это же и его престиж тоже.

Карелин усмехнулся, покачав головой.

– Генерал-губернатор не будет рисковать, особенно если дело касается использования железной дороги для такого нестандартного мероприятия. Нужно убедить его, что это необходимо и безопасно.

Мухин задумчиво потер подбородок, оглядывая бильярдный стол.

– Думаете, возможно его уговорить?

– Не знаю, – честно ответил Карелин. – Но попробовать стоило. Это единственный вариант, если мы хотим, чтобы гонка продолжалась. Запрос уже отправлен, остается ждать ответа.

Мухин вздохнул.

– Ну что ж, Матвей Сергеевич, надеюсь, все получится.

Карелин кивнул, забивая очередной шар в лузу.

– У нас нет другого выбора, – сказал он твердо.

Шары катились по зеленому сукну, по залу разносился мерный стук. Матвей держал кий крепко, как оружие, сосредоточенно вглядываясь в расположение шаров, выверяя каждый удар. Бильярд напоминал ему о дисциплине и стратегии.

Но вдруг привычный ритм вечера нарушился.

К нему подошел управляющий, бледный и тяжело дышащий.

– Матвей Сергеевич, срочно! Подкоп к складу с бензином. Нападение!

Карелин, едва услышав эти слова, отбросил кий.

Через несколько минут он уже мчался к складу. Тусклый свет фонарей выхватывал из темноты движущиеся фигуры. Вдалеке слышались гулкие выстрелы, иногда их перекрывали крики, отдающиеся эхом на пустыре. Стрельба началась внезапно. Охрана, поставленная по указанию Шеккера, яростно отбивалась от неизвестных, и Карелин, заняв позицию за бочками, внимательно осматривал происходящее. Воздух был наполнен пороховым дымом.

Он пригляделся и понял, что шайка нападавших – это люди Шаркуна. Они, похоже, не собирались задерживаться: отходили от склада, явно намереваясь скрыться. Шаркун был в паре саженей от склада. Он координировал их отступление, указывая на густую рощу, куда они спешно направлялись. Следом, почти скользя, двигался Грек. Чуть позади держался щуплый Скрипка. Последним двигался Косарь – низкий и плотный, бежать ему было явно труднее, чем сидеть на козлах телеги. Жандармы преследовали их, но не могли сократить расстояние.

Матвей напрягал зрение, всматриваясь в непроглядную тьму ночи и пытаясь сосчитать убегающие тени. Четверо? Или все-таки пятеро? Позже он заметил еще одного человека, прячущегося за складом. Похоже, тот не был связан с шайкой Шаркуна: он двигался осторожно, пытаясь не попадаться на глаза ни бандитам, ни жандармам.

Фигура скользнула за дальние ящики, но тут воздух прорезал одиночный выстрел. Звук был приглушенным, судя по нему, стреляли не из табельного оружия жандармов или револьверов бандитов.

Человек за складом пошатнулся, схватился за бок и рухнул на землю. Карелин напрягся. Звук выстрела раздался не оттуда, где находились жандармы или шайка Шаркуна. Был еще другой стрелок, где-то поблизости, с явно модифицированным оружием. Матвей почувствовал странное волнение. Он быстро добрался до упавшего, держа оружие наготове. Сердце его сжалось от дурного предчувствия. Он подошел ближе и в слабом свете фонаря увидел лицо того, кто еще недавно был жив.

Бушмаков.

Карелин замер. Шок и недоверие на мгновение парализовали его. Бушмаков – человек, которого он подозревал, но никак не ожидал увидеть среди нападавших. Его застывшее лицо кричало о невыносимом поражении.

Карелин и Шеккер стояли в номере Бушмакова, разложив на столе его личные вещи. Свет настольной лампы падал на документы, купчие и путевые заметки. Их внимание привлекла записка, лежащая посреди этого беспорядка. Матвей медленно разгладил бумагу. На ней были записаны время и место: «Встреча у склада с бензином. Сегодня, 23:30».

Шеккер, взглянув на записку, резко обернулся к Карелину.

– Вот вам, пожалуйста, – с вызовом произнес он, голос его был полон раздражения. – Это доказательство, черт побери! Предательство, саботаж – все как на ладони! Бушмаков готовил кражу бензина. Он хвастался своими сундуками, деньгами и связями. Неспроста же он упоминал, что скоро обогатится!

Карелин склонился над запиской, обдумывая слова Шеккера. Встреча у склада, назначенная с точностью до минуты, не могла быть случайной. Но то, как Бушмаков погиб, порождало больше вопросов, чем ответов. Это не была шальная пуля. Убийство выглядело как тщательно продуманный акт: выстрел сделали точно в момент, когда внимание всех было приковано к побегу шайки Шаркуна и перестрелке с жандармами.

– Нет, Владимир Павлович, это не просто предательство, – тихо проговорил Карелин, разглаживая край записки. – Это целенаправленное убийство. Кто-то хотел убрать Бушмакова именно в этот момент, чтобы воспользоваться суматохой. Но кто?

Шеккер нахмурился, его взгляд блуждал по беспорядку на столе.

– Кто угодно, Матвей Сергеевич! Может, его же компаньоны решили устранить лишнего. Или те, с кем он вел двойную игру. Этот человек жил в постоянном круговороте денег и сделок. Нельзя так просто сколотить состояние, не нажив врагов.

Карелин откинулся на спинку стула, потер виски. Выстрел, который он слышал, не был случайным. Оружие явно переделали, возможно, добавив глушитель. Такой использовали профессионалы, люди с доступом к передовым военным разработкам.

– Выстрел был слишком точным и профессиональным, – добавил Карелин. – Если бы стрелял кто-то из шайки Шаркуна, звук был бы другой, да и действовали бандиты поспешно, палили хаотично, лишь прикрывая отход. Жандармы тоже ни при чем. Это было что-то другое.

Карелин взглянул на Шеккера. Тот хмуро потер подбородок.

– Если это направлено против Борезе, – Карелин словно продолжал говорить сам с собой, – то зачем? Кто мог пойти на такое? Шаркун и его шайка? Они обычные контрабандисты, им до гонки и дела нет. Значит, кто-то их нанял. Но кто?

Шеккер хмыкнул, скрестив руки на груди.

– Конкуренты? Князь – человек известный, его участие в гонке вызывает зависть. Слишком много желающих выставить его в дурном свете.

– Возможно, – кивнул Карелин, но в его голосе прозвучало сомнение. – Кража бензина, нападение на склад…

Он провел рукой по столу, стирая пыль со старого путевого журнала.

– А что, если дело в самом князе? – продолжил он. – Борезе может что-то скрывать. Като искал что-то сначала у Бушмакова, а потом у князя. А теперь и Като, и Бушмаков мертвы.

Шеккер приподнял бровь.

– Вы хотите сказать, что князь связан с их убийствами? Вы понимаете, как это звучит?

– Пока нет, – вздохнул Карелин, продолжая размышлять. – Но вспомните, что Бушмаков передал Борезе свой сундук вместо сломанного.

Шеккер нахмурился, а Карелин тем временем углубился в свои мысли.

– Като работал на немцев, – проговорил он, начиная ходить по комнате. – Если он что-то искал, это должна была быть информация или товар, важный для Германии. Может, чертежи, шифровки, дипломатические бумаги. Или даже контрабанда, замаскированная под обычный груз. Сундук, который передал Бушмаков, вполне мог скрывать что-то подобное.

– И вы думаете, Борезе в этом замешан? – спросил Шеккер, его тон стал более серьезным.

– Не могу утверждать, – признался Карелин. – Но если князь перевозил что-то тайное, используя гонку как прикрытие, это многое объясняет. Кражи бензина могли быть не просто саботажем, а попыткой помешать доставке груза. Като, возможно, что-то узнал и хотел раскрыть князя мне. А Бушмаков… Если он был посредником, его могли убрать, чтобы спрятать все концы.

Он остановился, задумчиво глядя на стол, где лежала карта гонки, найденная у Шаркуна.

– Или наоборот, – продолжил Матвей, словно озаренный новой мыслью. – Что, если Борезе вовсе не виноват? Может, он сам стал жертвой. Кто-то использует его имя и гонку, чтобы прикрыть свои действия. Но кто? Немцы? Или кто-то из его окружения?

Шеккер молчал, глядя на Карелина, и пытался решить, восхищаться его логикой или посчитать его безумным.

– И как вы это собираетесь доказывать? – наконец спросил он.

Карелин повернулся к нему, его взгляд стал жестким.

– Для начала я должен узнать, что в том сундуке. Если правда скрывается там, это изменит все.

Шеккер хмыкнул, и его лицо выразило раздражение.

– Вздор, Матвей Сергеевич, – отрезал он, махнув рукой. – Все это ваши догадки: сундуки, шпионы, карты… Это же абсурд! Бушмаков виновен – вот и все. Он был человеком алчным, хитрым, и ваши версии не выдерживают никакой критики.

Карелин нахмурился, но не перебил его. Шеккер продолжил:

– Вспомните, кто организовывал караван. Бушмаков. Кто знал о складе? Бушмаков мог быть в курсе. У кого были связи с местными бандитами? Бушмакова видели с каким-то человеком, и это мог быть его же подельник, которого он сам нанял для выполнения грязной работы.

Владимир Павлович сделал шаг к столу, взял карту гонки, найденную у Шаркуна, и развернул ее.

– А это? – добавил, постучав пальцем по карте. – Зачем это Шаркуну? Бандиты явно планировали нападение на князя или его ресурсы. А кто мог передать им такие подробности? Конечно же, Бушмаков. Вчера он все уши прожужжал, что собирается ехать дальше с князем.

Шеккер бросил карту обратно на стол и подошел ближе к Карелину.

– Убийство Като? Это тоже работа Бушмакова. У него был мотив. Като узнал что-то такое, что могло разоблачить Бушмакова, и стал опасным свидетелем, когда начал слишком глубоко копать. У Бушмакова хватало людей, чтобы устранить его. Да и наемников, таких как Шаркун, он мог легко подкупить.

Он посмотрел на Карелина с вызовом.

– Подумайте сами, Матвей Сергеевич. Бушмаков ждал денег от Солье, но он хвастался, что и без того вскоре разбогатеет. Это значит, что он готовил крупную сделку. Возможно, хотел продать бензин или использовать его для чего-то другого. Все сходится.

Шеккер усмехнулся, его тон стал еще более язвительным:

– Вы знаете, Матвей Сергеевич, если уж вы готовы видеть заговор во всем, почему бы не подозревать и Мухина? Бензин был на его складе. Это он организовывал перевозку. Может, и он был в сговоре с Бушмаковым?

Карелин посмотрел на Шеккера, понимая, что тот специально обостряет разговор.

– Владимир Павлович, – спокойно ответил он, – это абсурд. Мухин не имел никакого мотива. Ему и так досталось больше всех.

– А Бушмаков, по-вашему, тоже невиновен? – перебил Шеккер, с вызовом глядя на Карелина. – Человек, который, возможно, заработал состояние на контрабанде? Он был готов на все ради наживы. Он знал, где и что хранят, умел договариваться и с жандармами, и с бандитами.

Шеккер шагнул ближе к столу, скрестив руки на груди.

– Вот вы все говорите о каких-то сундуках и заговорах. А я вам скажу просто: Бушмаков сам спланировал эту кражу. Может, даже предложил Като что-то продать или обменять, а тот отказался или потребовал свою долю. Напал на караван. Устранить его стало проще всего. Вот вам и мотив.

Шеккер не знал о записной книжке Като, но его слова подтверждали ровно то, что в ней было написано. Карелин слушал молча, пока Шеккер продолжал:

– Да, я допускаю, что кто-то еще мог быть замешан. Но точно не князь. Борезе здесь вообще ни при чем. А ваши теории про шпионов, сундуки и карты – это просто попытка усложнить очевидное. Все гораздо проще: Бушмаков жадный, хитрый торгаш, и его игры зашли слишком далеко.

Шеккер откинулся на спинку стула, его взгляд стал задумчивым.

– Знаете, Матвей Сергеевич, эта ситуация напоминает мне случай из моей службы в Персии лет десять назад. Тогда, в 1895 году, мы получили сведения о возможном шпионском заговоре. Говорили, что иностранный посланник был убит, и подозревали политические мотивы. Мы начали расследование, ожидая раскрыть сложную сеть интриг. Но в итоге оказалось, что это было обычное ограбление, совершенное местными ворами, которые даже не знали, кто жил в том доме.

– И все же, Владимир Павлович, во-первых, Като был немецким шпионом – это факт. Есть свидетельства, подтверждающие это, информация от Александра Александровича. Во-вторых, утром один из людей, которых вы мне выделили, доложил, что среди контрабандистов поговаривают о Шаркуне. У них какой-то заказ на хорошие деньги, но ходят слухи, что дело не ладится. Одни говорят, что груз задержали, другие – что заказчик не спешит платить. И еще кое-что: якобы кто-то из них уже начал беспокоиться, что эта сделка может обернуться серьезными проблемами.

Шеккер вскинул голову, раздраженный упрямством Карелина. Он едва сдерживал гнев, видя, что тот все еще не спешит ставить точку в этом деле.

– Вы не хотите замечать очевидного, – бросил он, голос срывался от негодования. – А между тем это моя территория, мое расследование! И если кто-то виновен, я доведу это до конца.

С этими словами Шеккер решительно направился к выходу, громко хлопнув дверью за собой. Тишина повисла в комнате.

Матвей остался один. Он посмотрел на путевые заметки, карты и записку, а затем машинально сунул руку в карман, где хранил медальон. Тот оказался пустым.

– Странно… – тихо произнес Карелин.

Он быстро осмотрелся, обшарил карманы брюк, пиджака, но медальона нигде не было. Сердце на мгновение сжалось от дурного предчувствия, но он тут же заставил себя успокоиться.

– Позже, – пробормотал он сам себе. – Сейчас не до этого.

И тут он резко стукнул себя по лбу, воскликнув вполголоса:

– Рапорт!

О случившемся нужно было сообщить еще вчера. Сенеко наверняка уже негодует, не получив от него никаких известий. Карелин быстро оделся и поспешил вниз по лестнице, на ходу натягивая перчатки.

Улицы Верхнеудинска, покрытые свежим слоем грязи после недавнего дождя, были полупустыми. Изредка проезжала телега, груженная сеном или ящиками, а по обочинам встречались торговцы и редкие прохожие. Матвей, пригнувшись от порыва ветра, шагал все быстрее.

Телеграф находился в небольшом деревянном здании, обшитом темными досками, с покосившейся вывеской. Изнутри доносились гудение аппаратов, щелчки ключей и обрывки фраз. Лампы в стеклянных колпаках тускло освещали пространство, где несколько служащих, склонившись над столами, отстукивали послания. Воздух был пропитан запахом масла и нагретого дерева.

Войдя внутрь, Матвей помедлил, давая глазам привыкнуть к полумраку. Служащий за стойкой оторвался от своего листа и бросил на Карелина усталый взгляд:

– Срочное отправление, господин?

– Да, – коротко ответил Матвей.

Он быстро набросал текст и протянул лист:

– В Иркутск. Для Сенеко. Срочно.

Служащий кивнул и принялся за работу, а Матвей огляделся, подмечая простоту обстановки. Деревянные лавки вдоль стен, пара уставших людей, терпеливо дожидающихся своей очереди, и неизменный шум аппаратов, напоминающий ритмичный стук сердца невидимого огромного организма. Удивительным казалось, что по тонким проводам мчатся сотни сообщений – радостных и грустных, полных надежд или тревог, – стремясь соединить людей, разделенных тысячами верст.

Матвей уже подходил к гостинице, когда из-за угла выбежал мальчишка. Он летел стрелой, не глядя по сторонам, и едва не врезался в Карелина.

– Эй, стой! – окликнул его Матвей, схватив за плечо.

Мальчишка вырваться не пытался, но глянул на Карелина испуганно. Лет десять, не больше. Рваная куртка, обветренные руки.

– Ты что здесь делаешь? – строго спросил Карелин. – Вчера сюда бегал? Записку носил?

Мальчишка замялся, но потом кивнул.

– Носил, – сказал он осторожно. – Барышне красивой. Сказали к ней отнести.

– Кто сказал?

– Купчиха одна, Черкасова ее зовут. – Мальчишка расправил плечи, словно пытаясь показать, что ни в чем не виноват. – Зачем это вам, господин? Я ничего плохого не делаю. Просто записки ношу. То сюда, то туда. Денежку за это имею.

– А еще кому записки носил? – спросил Матвей, стараясь не выдавать внезапного напряжения в голосе. – За последние дни. В гостиницу или из гостиницы.

Мальчишка почесал затылок, будто вспоминая.

– Такому большому господину носил, – сказал он наконец. – А ему человек в черном передал. Страшный такой, глаза как угли.

– Где он живет, этот человек в черном? – спросил Матвей.

– Не знаю, – честно ответил мальчишка. – Но записку ту я носил в кабак. На улице Песочной.

Карелин достал из кармана пару монет и протянул мальчишке.

– Спасибо, парень. Иди по своим делам. А про наш разговор никому ни слова, понял?

Мальчишка кивнул и исчез в темноте. Карелин быстро вывернул китель, чтобы не привлекать лишнего внимания, и направился к кабаку. Крепко задумался: не упустил ли он кого-то в своем раскладе?

Аглая… Девица была в городе во время пожара. Она помешала задержанию шайки Шаркуна и, как ни крути, вновь оказалась замешанной. Потом – караван. Като… Матвей помотал головой, будто стряхивая наваждение. Что, если Аглая действительно связана с этим всем? Никто бы не заподозрил племянницу губернатора. Уж слишком это неправдоподобно. Матвей вспомнил истории, когда секреты утекали через доверчивых мужей или добропорядочных племянниц. Например, ту, когда австро-венгерский полковник[12], занимавший высокие посты в армии, оказался шпионом, передававшим информацию России. Такие случаи показывали, что даже ближайшие родственники или доверенные лица могли быть вовлечены в шпионские интриги. Ах да, еще слова сгоревшего в Кяхте про какую-то кралю. Пронырливый репортеришка намекал, неужто правда…

Матвей шагнул к кабаку, окинув взглядом улицу. Не только Аглая была у него на уме. Марфа Черкасова – вот еще загадка. Слишком много она знает, слишком уж ловко ведет разговоры. Что вообще связывает ее и Аглаю?

Кабак на Песочной улице оказался убогим заведением с закопченными стенами и тяжелым запахом дешевой выпивки. Карелин вошел и занял место в углу, откуда можно было наблюдать за входом. На него не обратили внимания: в поздний час посетители либо клевали носом над кружками, либо ссорились хриплыми голосами.

Матвей заказал пива, но даже не притронулся к кружке. Он смотрел на дверь, надеясь на появление человека в черном. Время тянулось мучительно долго. Люди входили и выходили, но того, кого он ждал, не было.

«Слишком тихо», – подумал Карелин, мельком глянув на старую стену, облупившуюся от сырости. Но уходить Карелин не спешил. Иногда терпение приносит плоды, и сейчас он был готов ждать хоть до рассвета, если понадобится.

В какой-то момент дверь открылась, и в кабак вошел человек. Матвей мельком глянул на него и замер: это был Тюфяев. И выглядел он подозрительно: его глаза быстро пробежались по залу, словно он боялся быть узнанным.

Матвей пригнулся, сделав вид, что рассматривает кружку. Он поднес ее к губам, притворяясь, что пьет, хотя его глаза внимательно следили за каждым движением журналиста. Тюфяев, не замечая Карелина, направился к одному из столов в дальнем углу, где сидел средних лет мужчина в потертом пиджаке и кепке. Их разговор был тихим, почти незаметным, но движение рук не ускользнуло от внимания Матвея.

Тюфяев что-то достал из кармана и протянул мужчине. В слабом свете лампы блеснул знакомый предмет. Карелин сразу его узнал: медальон, найденный у погибшего в Кяхте. Его сердце застучало быстрее, но он сохранял хладнокровие, продолжая наблюдать. Мужчина вытащил из кармана кошель и передал журналисту несколько купюр.

Матвей больше не мог ждать. Он медленно встал, пошатываясь. Подойдя ближе, громко, но с нарочитой неуклюжестью произнес:

– А вот это интересно! Игнатьич, возвращай украденное!

Журналист вздрогнул, бледность его лица выдала испуг. Мужчина, сидящий напротив, быстро забрал деньги обратно и отодвинулся.

– Эй, я тут ни при чем, – резко сказал он, бросив на Тюфяева тяжелый взгляд. – Краденое мне не нужно. Забирай! – С этими словами он поднялся и стремительно вышел из кабака.

Матвей повернулся к Тюфяеву. Журналист, казалось, готов был провалиться сквозь землю.

– Ну? – холодно произнес Карелин, протянув руку. – Где вы взяли медальон? Говорите, иначе будете объясняться уже не со мной, а с жандармами.

Матвей не спешил уходить. Он сел напротив Тюфяева, его холодный взгляд буравил журналиста.

– Рассказывайте, Федор Игнатович, – сказал он, скрестив руки на груди. – Как медальон оказался у вас? И зачем же вы его продаете?

Тюфяев сглотнул, чувствуя, как под этим взглядом ему становится душно, словно весь воздух из кабака исчез.

– Матвей Сергеевич, это… это недоразумение, честное слово! – начал он, но, видя, что Карелин молча ждет, продолжил: – Медальон меня заинтересовал. Я не хотел его продавать ради наживы, а просто… просто хотел узнать, что он собой представляет. Ведь он явно необычный.

– Не уходите от ответа, – резко прервал его Карелин. – Вы отдали его в чужие руки за деньги. Зачем?

Тюфяев вздохнул, в глазах его промелькнула тень стыда.

– Ладно, ладно, – проговорил он, нервно теребя рукав куртки. – Я послал пару телеграмм в столицу, кое-кому из знакомых в Азии… и узнал, что это не просто медальон. Это отличительный знак персоны, приближенной к Далай-ламе. Такой, говорят, может стоить приличных денег, особенно если найдется тот, кто понимает его ценность.

Карелин не шелохнулся, его взгляд оставался таким же тяжелым.

– То есть вы решили сделать на этом состояние? – холодно спросил он.

– Нет! – воскликнул Тюфяев, едва не подпрыгнув. – Честное слово, нет. Я хотел продать его лишь потому, что думал… что думал, он тут никому не нужен. А потом я… я передумал! Да, было дело, раньше я мог что-то там… подворовывать. Молодость, дурость. Но сейчас я совсем другой человек. Писать – вот мое дело. Писать, понимаете? Это… это просто ошибка!

Тюфяев со вздохом опустил взгляд на медальон и трясущимися руками протянул Карелину.

– Возьмите. Я не собирался делать ничего плохого. Только не говорите никому, пожалуйста! Ни жандармам, ни господину Шеккеру. Он меня уничтожит!

Матвей взял медальон и медленно спрятал в карман, глядя на журналиста с холодной задумчивостью. Молчание длилось несколько долгих секунд, прежде чем он ответил.

– Хорошо, – наконец произнес он. – Никому не скажу. Но у меня есть условие.

– Любое! – торопливо заверил Тюфяев.

– Спросите у своих знающих людей, – начал Карелин, не сводя с него взгляда, – что мог делать человек, приближенный к Далай-ламе, в России. И все, что узнаете, сразу сообщите мне.

Тюфяев вздохнул с облегчением и кивнул.

– Конечно, Матвей Сергеевич. Обещаю.

Карелин поднялся и посмотрел на него сверху вниз.

– И надеюсь, что ваши обещания стоят больше, чем статейки.

С этими словами он развернулся и вышел из кабака, оставив Тюфяева в одиночестве.

Матвей снова направился к телеграфу, чтобы навести справки о Тюфяеве. Войдя в здание, он сразу заметил знакомую фигуру: Шеккер стоял у стойки со сложенным листком бумаги в руках и что-то подписывал, кивая телеграфисту.

Когда Шеккер обернулся, взгляд его был колючим, пронизывающим. Он явно не обрадовался появлению Карелина. Глаза его сузились, по лицу промелькнула тень недовольства.

– Матвей Сергеевич, – холодно произнес он, и голос его был полон сдержанного раздражения. – Не ожидал встретить вас здесь. Полагаю, вы все еще пытаетесь разгадать несуществующие тайны, мешая нашему расследованию?

– Я тут по делу. Срочная телеграмма в Иркутск, – коротко ответил Карелин.

Служащий кивнул и взял записку. Матвей наблюдал, как текст аккуратно перекладывают на бланк телеграммы. Отправка заняла не больше минуты, но в голове Карелина уже зрел новый план.

Когда оператор закончил, Матвей не отошел от стойки. Он взял еще один листок бумаги и задумался.

Написал:

«Кяхта. Фирсанову. Срочно».

Затем передал телеграмму оператору и добавил:

– Отправьте немедленно.

«Шеккер играет в свою игру, – подумал Карелин. – Но кто он в этой партии?»

Вернувшись в гостиницу, Матвей наконец позволил себе немного отдохнуть. Беспокойство последних дней изматывало, и, закрыв дверь номера, он почувствовал, как сильно устал. Скинув китель и сапоги, Матвей сел за стол, где лежала старая тетрадь отца. Она давно стала для него не просто памятной вещью, а чем-то вроде путеводной нити в моменты сомнений.

Он открыл ее наугад.

Матвей провел рукой по пожелтевшей бумаге. Отец описывал события сухо и лаконично, но за словами чувствовалась вся тяжесть пережитого.

Матвей представил эту картину. Снежные горы, бесконечные холода, люди, продирающиеся сквозь непогоду с единственной целью – защитить интересы России.

Матвей нахмурился, листая страницы дальше. Его взгляд упал на строки, написанные не так четко, как остальные.

Утро принесло Карелину две новости: хорошую и плохую. Первая пришла в виде телеграммы от генерал-губернатора: гонщикам разрешено двигаться по железной дороге, чего настойчиво добивался Карелин. Его предложение теперь стало официальным решением. Но радость от этого известия тут же омрачила вторая новость: Карелин отстранялся от ведения расследования и сопровождения экипажа князя Борезе. Ему приказали немедленно вернуться в Иркутск.

Матвей оперся о край стола, держа в руках телеграмму. Слова расплывались перед глазами, несмотря на яркий утренний свет, пробивающийся через щели ставен. Все, что он сделал, все его усилия – и вот такой итог? Он не сомневался, что близок к разгадке. Рапорт Сенеко должен был прояснить его позиции, но вместо этого обернулся формальным приказом. Он сжал телеграмму в руках так, что она чуть не порвалась.

Дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Шеккер. Лицо его сияло. Он медленно снял фуражку и небрежно бросил на стол, отмечая свое торжество.

– Ну что, Матвей Сергеевич, пора собирать чемоданы? – произнес он с едва скрытой издевкой. – Генерал-губернатор все решил, как положено. Теперь я сопровождаю князя Борезе.

Карелин поднял на него тяжелый взгляд, не вставая со своего места.

– Рад за вас, Владимир Павлович, – сухо ответил он, стараясь держать голос ровным. – Очевидно, ваш опыт в Персии оказался более ценным, чем я мог предположить.

Шеккер улыбнулся, делая вид, что не замечает сарказма.

– Видите ли, Матвей Сергеевич, это не только опыт, но и умение быть… гибким, – сказал он, сделав шаг ближе. – Вы слишком прямолинейны, и это, увы, не всегда играет на руку в таких делах. А вот я… – Он многозначительно пожал плечами. – Иногда приходится думать не только о законе, но и о том, как его использовать.

– Вы хотите сказать, что я мешал? – спросил Карелин, не сводя с него взгляда.

Шеккер улыбнулся еще шире.

– Вы сказали это, не я. Но раз уж вы сами поняли… да, можно и так сказать. Теперь мне не придется оглядываться через плечо, боясь, что кто-то сорвет мои планы. Все-таки каждый должен заниматься своим делом, не так ли?

Матвей остался сидеть в пустом кабинете, машинально раскручивая в руке карандаш. Слова Шеккера не отпускали его. Матвей перевел взгляд на телеграмму, лежащую на краю стола. Его пальцы дрогнули, и он резко поднялся, стукнувшись коленом о ножку стола. Боль привела его в чувство.

Тишина кабинета стала невыносимой. Она давила, обостряя все – усталость, раздражение, беспомощность. Карелин надел фуражку, забрал бумаги и направился к выходу, чувствуя, как гулкие шаги по пустому коридору заполняют пустоту в груди.

Улица встретила его прохладным утренним ветром, запахом сырости от реки и тихим скрипом телег, которые катились мимо. Матвей остановился на пороге управления и замер. Отстранение… Он должен быть здесь, чтобы докопаться до истины. А вместо этого его отправляют обратно, как дурака[13], случайно залетевшего в лузу.

«Что теперь?» – подумал он, скользнув взглядом по прохожим, ищущим свое место в будничной суете. Ему нужен был знак, зацепка, чтобы продолжить расследование. Он невольно огляделся еще раз, стараясь уловить в толпе что-то или кого-то, кто может подсказать путь.

– Господин жандарм! – раздался знакомый тонкий голос.

Матвей обернулся и увидел мальчишку, который бегал с записками для Аглаи. Тот подскочил к нему, едва переводя дыхание, и, схватившись за бока, выпалил:

– Я знаю, где человек в черном! Он же вам нужен, вы вчера спрашивали!

– Что ты говоришь? Ты знаешь, где он? – резко спросил Матвей, внезапно ощутив надежду.

– У реки, на том берегу! – воскликнул мальчик. – Он паромщик.

– Веди.

Мальчик схватил его за рукав и повел вниз по улице к пристани. Под ногами хрустели камни, утреннее солнце поднималось над горизонтом, освещая воду, лениво плещущуюся у берега.

На пристани лицом к воде стоял мужчина в темной одежде, его руки уверенно закрепляли на столбе канат. Матвей подошел ближе, и паромщик обернулся, вытирая руки о куртку. Он внимательно оглядел Матвея, сохраняя равнодушный вид. Матвей узнал в нем того человека, который разговаривал с Бушмаковым в гостинице.

– Чего надо? – спросил он сухо.

– Мы не знакомы, – сказал Матвей, внимательно всматриваясь в его лицо. – Но я вас видел у Барткова пару дней назад. Вы ведь тот самый паромщик, который разговаривал с Бушмаковым?

Паромщик помолчал, потом кивнул.

– Было дело. Он хотел, чтобы я перевез автомобиль на пароме. – Мужчина развел руками. – Я в тот день после разговора с ним поехал в Мысовую. Хотел с князем Борезе согласовать детали. Но они отказались… А потом я узнал, что Бушмакова убили.

– Значит, вас не было в ту ночь в Верхнеудинске? – спросил Матвей.

Паромщик хмыкнул.

– Ясно дело, не было. И слава богу. Мальчишки сказали мне, что жандармы с ног сбились, меня искали. Вот я и послал Еремку к вам. А с чего бы мне кого убивать? Меня только переправы интересуют.

Матвей задумчиво молчал. Слова паромщика звучали правдоподобно и, казалось, снимали с него все подозрения. Но в убийстве Бушмакова это ничего не проясняло. Скорее запутывало. Торговец хотел предложить помощь князю Борезе. Тогда он еще бросил, что и сам скоро уедет при деньгах. Случайность? Или кто-то намеренно хотел убрать его с пути? Матвей все больше склонялся к мысли, что Бушмаков что-то знал. Возможно, хотел выторговать что-то у князя. А переправа – лишь предлог.

– Если вспомните что-нибудь еще, найдите меня, – наконец произнес Матвей, внимательно глядя на паромщика.

Тот пожал плечами, ухмыльнувшись.

– Я-то здесь при чем? Бегать за вами мне, конечно, ни к чему, но если что… может, и найду.

Матвей задержал взгляд на нем еще на мгновение, но затем отвернулся и зашагал прочь. Паромщик не вызывал подозрений – его история была простой и понятной. Однако понимания это не добавило. Бушмаков по-прежнему оставался в центре событий: его действия, противоречивые и скрытные, вызывали новые вопросы. Кто мог иметь мотив, чтобы убрать его?

Карелин шел по набережной, мельком оглядывая пристань и мысленно возвращаясь к разговору с паромщиком. В голове крутилась мысль: возможно, ответил Фирсанов, и остается надеяться, что ему в Кяхту еще не доложили, что Матвей отстранен.

Не мешкая, он направился к телеграфу. У небольшого деревянного здания царило оживление: мужчины в шляпах с загнутыми краями, нарядные дамы и мальчишки-посыльные сновали туда-сюда с бумажками в руках, как будто от их скорости зависела судьба мира. Из дверей доносились обрывки громких разговоров, а из окон просачивался звук непрерывного тиканья и гудения аппаратов.

Матвей остановился у входа, привычно поправил фуражку и вошел внутрь. Удушливый запах воска и машинного масла встретил его у порога. Вдоль стен теснились лавки, на которых ждали своей очереди несколько человек. Очередь перед стойкой была плотной, люди переговаривались, перекрикивая гудение машин. Кто-то нервно поглядывал на часы, кто-то ворчал, перебирая в руках бумажки, а один пожилой мужчина и вовсе казался готовым упасть в обморок от долгого ожидания. Ждать своей очереди не было времени. Матвей подвинулся ближе, стараясь пройти к стойке незаметно, но кто-то из очереди фыркнул:

– А вы куда? Все ждем, между прочим!

Матвей оглянулся, стараясь сохранить спокойствие.

– Срочное дело, – сказал он.

Громкое недовольное ворчание пронеслось по рядам, но все же перед жандармом люди нехотя расступились.

– Для меня телеграммы не было? – спросил он у дежурного оператора, стараясь не выдавать своего напряжения.

Тот мельком взглянул на Матвея, затем потянулся за бумагами.

– Карелин Матвей Сергеевич? – уточнил он.

– Да.

– Есть телеграмма из Кяхты. Пришла сегодня утром.

Матвей схватил телеграмму, быстро пробежал ее глазами, и сердце его замерло. Очередь за его спиной все еще бурлила, слышались раздраженные голоса, но для Карелина в тот момент весь мир словно исчез.

Это было сообщение от Фирсанова:

Матвей, крепче сжав в руке телеграмму, остановился у стены телеграфа. Мимо сновали прохожие, скрипели колеса тележек, но он не замечал этого. Его мысли вновь и вновь возвращались к событиям последних дней.

Медальон. Он ясно помнил, как впервые увидел его в Кяхте, в пыли у дороги. Тогда он показался просто странной находкой, но теперь все становилось очевидным: медальон принадлежал посланнику Далай-ламы, который вез письмо к императору.

Бушмаков. Его роль теперь выглядела куда более мрачной. Он явно был связан с убийством посланника. Возможно, именно он устранил Като, когда тот догадался о его двойной игре. Все сходилось: Като узнал слишком много, а Бушмаков, чтобы сохранить свою позицию, решил убрать опасного свидетеля. Но вот следующая смерть, гибель самого Бушмакова, оставалась загадкой. Кто-то расчистил себе дорогу, устранив его. Значит, этот кто-то – тот, кому также нужно было это письмо. И это не немцы.

Матвей задумчиво провел рукой по лбу. Далай-лама. Он знал об этой фигуре немного. Памир, Афганистан, Персия – три точки на огромной шахматной доске, где сталкивались интересы великих держав. Его отец упоминал, как британцы пытались манипулировать тибетскими эмиссарами, чтобы подорвать влияние России в Средней Азии.

«Но зачем? – думал Матвей, сжимая в кармане тетрадь отца. – Почему нужно красть письмо, чем оно опасно?»

Карелин спускался по скрипучим доскам крыльца. Разгадка письма Далай-ламы может пролить свет на многое. Зачем-то за ним охотились сразу несколько разведок.

Он остановился, уставившись на проезжавшие мимо розвальни, и попытался собрать воедино все, что знал. Геополитика не была его сильной стороной – он жандарм, а не дипломат. Он слышал о стычках на границах, о трудностях с обеспечением безопасности на таких территориях. Британия, главная соперница России, постоянно искала способы расширить свое влияние, включая подстрекательство соседних государств к действиям против России. Тибет когда-то рассматривал Российскую империю как возможного союзника в борьбе с британской экспансией. Далай-лама как духовный и политический лидер обращался к России за защитой. Матвей вспомнил слова отца о сложных переговорах, о том, как эмиссары Далай-ламы пытались заручиться поддержкой империи. Возможно, это письмо – еще одна такая попытка. Он нахмурился, вспоминая рассказы коллег. В Иркутске говорили о подозрительных лицах, прибывающих с юга, из Китая или Британской Индии. Шпионы, контрабандисты, дипломаты – грань между ними часто стиралась. Его коллеги пересказывали истории о британских агентах, которые разыгрывали сложные комбинации, чтобы обойти русские интересы. Итак, Британия.

Насколько далеко могла зайти эта борьба? Матвей осознавал, что его знания ограниченны. Он мог только предполагать: возможно, письмо содержало дипломатическое предложение, которое могло изменить баланс сил в регионе. Может, в нем была информация, способная дискредитировать Россию? Или даже разжечь новый конфликт?

В размышлениях Матвей не заметил, как оказался на берегу Селенги. Он тяжело вздохнул, глядя на неспокойную воду. По дну бурного потока перекатывались камни, как бильярдные шары по столу. Мысли смешивались с водой, терялись и утекали вниз по течению, но одно он знал наверняка: по крайне мере две разведки – британская и немецкая – уже вступили в борьбу за письмо. Немцы, похоже, проиграли, но британцы… Они все еще в игре. Может, кто-то еще. А вот играет ли кто-нибудь за Российскую империю?

«Шеккер или я? – подумал Матвей, глядя на свое отражение в луже на обочине. – Если происходящее действительно часть Большой игры, то ставки гораздо выше, чем мне казалось».

Вернувшись с телеграфа, он пересек сумрачный холл гостиницы. Его шаги звучали гулко, сопровождаемые скрипом половиц. Поднявшись в свой номер, он торопливо начал собирать вещи. Копировальный пресс, найденный в доме Бушмакова, не выходил у него из головы.

– Этторе… – пробормотал он, перекладывая вещи.

Копировальный пресс с инициалом «Э» на бирке мог быть отправлен в Верхнеудинск с целью изготовить фальшивку. Настоящее письмо Далай-ламы, возможно, содержало важные политические или экономические сведения, которые шпион должен был скрыть или изменить. Но если Бушмаков начал читать или копировать письмо, он мог осознать его ценность и решить сыграть на себя, рассчитывая продать копии нескольким сторонам. Это сделало его неудобным для шпиона. Его убийство стало необходимым шагом, чтобы восстановить контроль над ситуацией.

Матвей затягивал ремень на чемодане, когда его вдруг осенило. Сундук! Тот самый, который Бушмаков заменил в автомобиле князя Борезе. Опытный торговец, он наверняка использовал трюк с двойным дном. Если письмо или его копия все еще существует, то, скорее всего, оно спрятано именно там.

Карелин застыл на месте, держа в руках фуражку. Мысль обожгла его, словно ледяной ветер. Если он прав, то шпионом мог быть сам князь. Или же…

Не теряя времени, он схватил чемодан и выскочил из номера. Его сапоги громко застучали по лестнице.

– Господин Карелин, вы уже уезжаете? – окликнул его Бартков, но Матвей даже не обернулся.

Он выскочил на улицу, вдохнув прохладный воздух. Направление было очевидным – управление.

– Где Шеккер? – выпалил Матвей, тяжело дыша.

Офицер замялся, но все же ответил:

– Уехал. Рано утром, после визита к вам. Он получил разрешение сопровождать гонщиков.

Матвей почувствовал, как кровь прилила к вискам. Все подтверждалось.

– На вокзал! – бросил он самому себе, разворачиваясь к двери.

На вокзале бурлила привычная жизнь: грузчики катили громоздкие телеги с багажом, проводники переговаривались, издали доносился сиплый свист паровоза, обещающий скорое отправление поезда. Матвей пронесся через толпу, не обращая внимания на удивленные лица, и подбежал к дежурному на платформе.

– Поезд на Мысовую? Когда? – резко спросил он, хватая того за рукав.

Дежурный неторопливо приподнял веки, словно продираясь сквозь плотную завесу раздумий, окутавших сознание. Его рука замерла на полпути к фуражке, а затем с почти мучительной медлительностью поправила ее.

– Мысовая, говорите? – протянул он. – Да… минут десять как ушел.

Он зевнул, прикрыв рот ладонью, и снова замер, глядя куда-то вдаль. Паровоз, который мог увезти Карелина к цели, давно исчез за горизонтом, не оставив за собой даже запаха угля в воздухе.

Разочарование и бессилие охватили Матвея, но тут из толпы на него вдруг вышел Кениг. Его походка была неспешной, но уверенной, а трость привычно покачивалась в руке.

– Господин Карелин, что-то случилось? – вежливо спросил он, заметив хмурое лицо Матвея.

Тот кивнул и, сделав шаг навстречу, коротко рассказал о произошедшем: о своем отстранении, о новых данных, которые он успел получить, и о необходимости срочно догнать князя Борезе.

Кениг выслушал Матвея, опираясь на трость, и покачал головой.

– Что ж, господин Карелин, – начал он, взглянув на железнодорожные пути. – Вижу, гонка идет не только среди экипажей. У вас здесь все сложнее, чем кажется на первый взгляд.

– Я должен догнать Шеккера, – коротко ответил Матвей.

– Я видел его, – кивнул Кениг. – С ним было еще несколько человек. Аглая Тимофеевна, Солье, тот журналист, Тюфяев, и ваш знакомый господин Мухин.

– Все вместе? – удивился Карелин. – Мухин понятно, а остальные зачем поехали?

– Встретил их в зале ожидания, – пожал плечами Кениг. – Они разговаривали с проводником. Солье как раз рассказывал, что наконец получил свои вещи и едет домой. Говорил об этом с таким облегчением, словно багаж для него был чем-то вроде потерянного сокровища. Вы бы слышали, как он рассуждал о том, что без него, мол, и возвращаться домой не стоило. Забавно, что для одних вещи – это просто вещи, а для других чуть ли не смысл жизни. Тюфяев, конечно, за экипажем увязался – репортажи не ждут. Аглая Тимофеевна… не знаю. – Здесь Кениг сделал паузу, а его взгляд стал насмешливым, но теплым. Он внимательно посмотрел на Карелина и добавил с легкой улыбкой: – Знаете, порой волнения дам имеют очень простой источник.

Карелин замолчал, осмысляя услышанное. Уехали так скоро. Впрочем, Матвей действительно потерял время на телеграфе. Но это было необходимо.

– Матвей Сергеевич, – продолжил Кениг, поднимая трость и указывая ею в сторону путей. – Если вам нужно срочно догнать их, у меня есть предложение. У моей компании здесь имеется маневровый паровоз. Он стоит на запасном пути у товарной платформы. Машина свободна, задания на нее сейчас нет. Если вы согласны, я могу распорядиться, чтобы вас доставили до Мысовой.

Матвей бросил на него быстрый взгляд, в котором смешались удивление и благодарность.

– Это может спасти положение, – сказал он. – Благодарю, господин Кениг.

– Не стоит благодарности, – мягко ответил тот. – В подобных обстоятельствах промедление ни к чему.

С этими словами Кениг сразу направился к маневровому локомотиву. Он шел быстро, почти не оглядываясь, и по мере приближения к путям в его движениях исчезала всякая светская расслабленность. Подойдя к паровозу, Кениг обменялся с машинистом несколькими короткими фразами, затем указал тростью сначала на сцепку, потом вдоль линии, в сторону выхода со станции. Машинист внимательно выслушал и кивнул.

Матвей ждал. Он задумчиво смотрел Кенигу вслед, отмечая про себя эту внезапную уверенность и точность жестов. Спустя мгновение Кениг обернулся, отступил на шаг от будки машиниста и жестом подозвал Карелина.

Маневровый локомотив был небольшим, рассчитанным на короткие расстояния и частые остановки. К нему был прицеплен один служебный вагон с глухими бортами и узкими окнами.

Бригада заканчивала подготовку к движению. Машинист стоял у будки, проверяя регулятор и положение реверса. Помощник обходил локомотив с масленкой, последовательно смазывая трущиеся части и проверяя сцепку с вагоном. Кочегар открыл дверцу топки и несколькими движениями лопаты выровнял слой угля, затем прикрыл заслонку, регулируя тягу.

Один из рабочих присел у колесной пары, осмотрел тормозные колодки и подтянул соединительную тягу. После этого он поднялся и коротко кивнул машинисту. Матвей направился к локомотиву.

– Все будет готово через несколько минут, – заметил Кениг, осматривая состав. – У вас есть время перевести дух.

Матвей собирался что-то ответить, когда с противоположной стороны платформы появилась знакомая фигура. Это была Марфа Дмитриевна – в тяжелом дорожном платье, обильно украшенном рюшами и вышивкой. Ее широкополая шляпа едва держалась на голове. За ней следовала вереница носильщиков, сгибающихся под тяжестью чемоданов. Черкасова прижимала к груди записку и выглядела обеспокоенной, но при виде Матвея и Кенига на ее лице появилась надежда.

– Господа! – обратилась она к ним, ускоряя шаг. Подойдя ближе, улыбнулась, хотя в ее голосе чувствовалась тревога. – Простите, что беспокою. Мне сказали, что вы направляетесь в Мысовую, верно?

Кениг приподнял бровь, вежливо кивая:

– Так и есть, госпожа Черкасова. Что-то случилось?

– Ах, дело в том, что мне нужно срочно уехать в Танхой, – начала она, тяжело переводя дыхание. – По делам! Утренний поезд я пропустила. Телеграмма от моей компаньонки пришла слишком поздно, а как теперь быть – понятия не имею! Вы бы не могли оказать мне услугу? Мне сказали, что у вас собственный паровоз и вы скоро выезжаете.

Матвей пристально посмотрел на нее. Ее появление было настолько внезапным, что не могло не вызвать подозрений. Но Черкасова выглядела вполне искренней: она беспрестанно вздыхала, а руки в темных перчатках нервно теребили застежку сумки. Кениг, в свою очередь, воспринял просьбу спокойно, даже с легкой улыбкой.

– Конечно, госпожа Черкасова, – произнес он, жестом приглашая ее пройти к составу. – Похоже, наш маленький поезд становится все популярнее.

Матвей медленно кивнул, но не мог не заметить странный блеск в глазах Черкасовой, когда она приказывала перенести чемоданы в вагон.

Пассажирский поезд на Мысовую проехал уже треть пути. Внутри было тепло, но душновато, запах угля вместе с паром просачивался внутрь через щели окна. Разговоры начались с обмена отдельными репликами, но вскоре стали более оживленными.

– Вот вам и прогресс, – заметил Шеккер, откидываясь на сиденье и указывая на часы. – Поезда идут по расписанию, телеграф работает без перебоев, и все же мы, как и прежде, зависим от капризов природы и человеческой несообразительности.

– Прогресс? – переспросил Тюфяев. – Это вы еще не сказали о том, что электричество скоро в каждый дом проведут. Или о том, что через двадцать лет все на аэропланах летать будут.

– Сомневаетесь? – поднял бровь Солье, аккуратно поправляя манжеты. – Не забывайте, что Европа шагает вперед семимильными шагами. Телефонные линии растут, автомобили становятся все доступнее. Если кто-то и отстает, так это Россия. Хотя… – Он с улыбкой взглянул на Аглаю. – У вашей страны есть потенциал. Главное – найти ему правильное применение.

Тюфяев тут же нахмурился, будто сомнение в прогрессивности России стало ударом по его личной чести.

– Это, знаете ли, вопрос времени. Мы еще только начинаем, зато темпы у нас какие! Взгляните на Урал – металлургия растет, заводы модернизируются. А вы, господин Солье, знаете, что в России масштабы совсем иные.

– Масштабы да, – вступил Мухин. – У нас ведь страна огромная. Дороги строить… это же сколько средств нужно? Хотя, конечно, было бы лучше, если б дороги хорошие, – добавил он нерешительно.

Шеккер, до сих пор молчавший, хмыкнул и подался вперед.

– Показатели в промышленности есть, это правда, – начал он спокойно, будто подводя итог. – В том же Петербурге заводы работают полным ходом. Но ведь и проблем хватает. Аграрный сектор у нас по-прежнему далек от современных методов. И рабочей силы на заводах не хватает. Молодежь в деревнях остается, а кто идет в города – неграмотные, необученные. Все это тормозит прогресс.

– Ну, это временно, – возразил Тюфяев, все еще с пылом в голосе. – Невозможно же за несколько лет исправить то, что столетиями складывалось.

– Невозможно, но и медлить нельзя, – отрезал Шеккер, посмотрев на него строго. – А то будем гордиться масштабами, пока другие еще дальше уйдут.

Солье усмехнулся, выждав паузу.

– Впрочем, должен признать, мне по душе ваша вера в прогресс. Но вот, например, автомобили. Вы уверены, что через десять лет хотя бы половина губернских городов увидит что-то получше телеги? – Он взглянул на Тюфяева с легким вызовом.

– Обязательно увидит! – горячо ответил журналист. – Наша империя – страна возможностей, и те, кто этого не понимает, просто не видят дальше собственного носа.

– Ну, как скажете, – примирительно развел руками Солье.

Аглая, до сих пор молчавшая, подняла глаза и тихо добавила:

– Может быть, дело не только в возможностях, но и в людях? Если у нас будет больше таких, кто верит в перемены, как вы, Федор Игнатович, прогресс пойдет быстрее.

Тюфяев от ее слов расправил плечи, явно польщенный. Шеккер лишь хмыкнул, а Мухин снова закивал, соглашаясь сразу со всеми.

Поезд замедлил ход, за окном замелькали строения станции.

Шеккер первым распахнул дверь, впуская в коридор шлейф дорожной пыли и пара. Он шагнул вниз, за ним Мухин, прижимая к груди папку с документами. Следом осторожно спустился Солье, галантно предложив руку Аглае, которая сдержанно улыбнулась. Тюфяев вышел последним, держа блокнот и озираясь с видом человека, ищущего сенсацию.

– Господа, не теряем времени, – заявил Шеккер, поглядывая на Мухина. – Князь Борезе должен знать, что у нас есть разрешение. Надо срочно все подготовить.

Тюфяев, поправив записную книжку в кармане, увязался за ними.

– Уж это событие нельзя упустить! Разрешение на движение по железнодорожному полотну, все благодаря господину Шеккеру! Великолепный материал для моего репортажа, – пробормотал он, подстраиваясь под шаг спутников.

Аглая и Солье остались стоять на платформе. Солье, поправляя манжеты, с легкой улыбкой обернулся к своей спутнице.

– Надеюсь, вы не против немного прогуляться? – начал он, предлагая ей руку. – Поездка была утомительной, а здесь воздух свежий.

Аглая рассеянно кивнула и приняла предложенную руку. Ее мысли были далеко от этого места. В голове крутились картины утреннего отъезда. Она так поспешно собрала вещи, даже не попрощалась ни с кем. Когда Шеккер сообщил всем об отстранении Матвея, она испытала странное облегчение. Ее больше не будет донимать этот сухарь в синем мундире. Но за облегчением пришло другое чувство – страх.

Солье, видя ее невнимательность, наклонился к ней, мягко заговорив:

– Вы знаете, что меня всегда восхищало в путешествиях? Люди. Их традиции. Например, китайцы с их удивительными чайными церемониями. Вы когда-нибудь пробовали настоящий улун или пуэр?

– Улун? – переспросила Аглая, вздрогнув от неожиданного вопроса. – Нет, не думаю.

– Значит, вы многое упустили, – с легкой улыбкой продолжил Солье. – Этот чай раскрывается постепенно, как и человек, когда вы узнаете его ближе. Сначала кажется горьковатым, но потом… столько оттенков. Невероятно, правда?

Аглая улыбнулась. Она слушала Солье и находила в его словах скрытый смысл, придавала им другое значение.

– А вы не хотели бы однажды побывать в Китае? – мягко продолжил он, глядя на нее внимательно. – Это могло бы стать для вас удивительным приключением.

– В Китае? – повторила Аглая, словно стараясь вернуть сосредоточенность. – Наверное, да… когда-нибудь.

Солье, пользуясь ее рассеянностью и почти касаясь ее щеки, произнес:

– Только представьте: горные деревни, чайные плантации, тихий шелест листьев… Это место, где легко забыть обо всем и просто быть. Еще их забавная манера переиначивать европейские имена. Я бы звался там Аньдун. Немного похоже на французское Антуан, не правда ли?

Аглая кивнула, но ее мысли снова унеслись к Карелину. Она не могла понять, почему его отстранение так тревожит ее. Может, потому что рядом с ним, несмотря на его холодный тон и строгий взгляд, она все же чувствовала себя защищенной. Она отчаянно пыталась забыть эту мысль, сосредоточившись на галантных речах француза.

У здания главы Мысовой толпа сгрудилась плотным кольцом, словно муравьи вокруг пролитого меда. Мужики в косматых тулупах и засаленных картузах щурили глаза, разглядывая блестящий капот автомобиля. Ребятишки – босоногие, с чумазыми лицами – наперебой старались заглянуть внутрь салона, выкрикивая восхищенные замечания.

Старуха с тяжелым узлом на спине неодобрительно качала головой, бормоча:

– Чудо заморское, а на наших ухабах все одно не проедет.

Возле машины хлопотал Гиларди, заляпанный машинным маслом. Он негромко напевал себе под нос, копаясь под капотом. Борезе стоял неподалеку, беседуя с Бартини. На князе был легкий дорожный плащ, который он держал нараспашку, несмотря на холодный ветер.

– Гляди, как робит, – толкнул локтем товарища коренастый мужчина с густыми рыжими усами. – Наш бы так не сумел.

– Да уж, господин какой, – протянул другой, почесав затылок. – А в чем сила его эта железная? Как бы не в духах злодейских.

Пахло горелым маслом и древесным углем. Женщина с кувшином молока, завернутым в плотную ткань, остановилась рядом, утирая краем платка пот с лица. Она стояла молча, но глаза ее не отрывались от машины.

Из толпы раздался громкий вопрос:

– А это ж он сколько пудов весит? – вызвавший смех и оживление.

Бартини, заметив интерес публики, обернулся и, жестикулируя, что-то коротко объяснил князю. Борезе кивнул и махнул рукой, словно разрешая зрителям приблизиться. Толпа зашумела громче, обступив автомобиль, будто церковное чудо.

Увидев Аглаю, князь улыбнулся, шагнул вперед и тепло пожал ей руку.

– Синьорина Аглая! Какая приятная неожиданность, – воскликнул он, его глаза блеснули от радости. – Рад видеть вас здесь.

– Ваше сиятельство, – с легким поклоном ответила Аглая, ее голос прозвучал тише, чем обычно.

Князь перевел взгляд на Солье и учтиво спросил:

– Позвольте узнать, кто ваш спутник?

– Антон Солье, представитель чайной компании Катуаров, – представился француз, склонившись. – Приятно познакомиться, ваше сиятельство.

– Рад знакомству, господин Солье, – ответил князь, окинув его внимательным взглядом. – Простите за беспорядок. Наше путешествие – не самое спокойное предприятие.

– Я заметил, – с легкой улыбкой ответил Солье, кивнув в сторону автомобиля. – Кажется, гонка оставляет свой след не только на дороге.

Князь усмехнулся, но его лицо снова посерьезнело.

– Жаль, что мы потеряли господина Бушмакова. Он был человеком, на которого можно положиться. В Кяхте он многое для нас сделал, да и здесь предлагал переправу организовать.

– Переправу? – переспросил Солье, подняв бровь. – Не знал, что это обсуждалось. Что же он предлагал?

Князь, заметив интерес, ответил просто:

– Хотел перевезти нас на пароме. Но, как видите, мы в итоге выбрали другой путь.

Солье лишь кивнул, но в его глазах мелькнуло любопытство. В этот момент из здания вышел Шеккер. Он уверенно пересек двор, подойдя к автомобилю. Его взгляд скользнул по толпе, затем остановился на сундуке, стоящем рядом с машиной. Подойдя ближе, он похлопал по крышке рукой.

– Теперь все будет в сохранности, господа, – заявил он громко, обводя взглядом присутствующих. – Можете не беспокоиться, дальше все пойдет гладко.

Толпа оживилась еще больше, несколько человек зашептались, но Шеккер уже отвернулся, продолжая отдавать распоряжения.

Через несколько минут автомобиль был готов к отъезду. Князь и Гиларди уселись на переднее сиденье, Шеккер занял место позади. Аглая и Солье отошли в сторону, наблюдая за суетой.

Тюфяев, все это время записывавший что-то в блокнот, вдруг шагнул ближе к машине.

– А какие модификации у автомобиля? – спросил он, внимательно разглядывая колеса. – Я слышал, что он был подготовлен специально для ралли. Правда ли, что подвеска усилена?

Князь улыбнулся, терпеливо выслушав вопрос:

– Уверяю вас, автомобиль полностью соответствует всем необходимым требованиям. Но об остальном лучше спросите моего механика.

– Значит, так и напишу, – пробормотал Тюфяев, торопливо делая пометки. Затем он поднял взгляд, снова обращаясь к князю. – До встречи в Танхое! Надеюсь, успею вас там догнать.

Князь коротко кивнул, все еще улыбаясь.

– Всегда приятно находиться в такой теплой компании, господин Тюфяев, – ответил он с легкой иронией.

Автомобиль заурчал и вскоре тронулся, медленно выезжая за ворота. Тюфяев отошел к краю площади, продолжая делать заметки в своем блокноте, а Аглая смотрела вслед уезжающему экипажу, и ее накрыло странное чувство. Она вспоминала, как из Кяхты князь уезжал с этой же уверенностью, с тем же блеском в глазах. Но тогда рядом с ней был Карелин. Холодный, сдержанный, и все же с ним она чувствовала себя иначе – защищенной.

Теперь его не было. И это ощущение пустоты ее угнетало, как бы она ни пыталась скрыть это за внешним спокойствием.

Маневровый локомотив «Хадсонс Бэй» медленно приближался к Мысовой, выбивая размеренный ритм по рельсам. Внутри вагона тишина нарушалась лишь звуком скрипящих колес и глухими обрывками разговора. Матвей сидел напротив Марфы Дмитриевны, которая, уложив свои многочисленные вещи, вдруг заговорила о прошлом.

– Вы говорите, Оренбург? – переспросил Карелин, пытаясь скрыть удивление.

– Да, да, юноша, – оживленно подтвердила Черкасова, поправляя шляпку. – В молодости я знала вашу семью. Ваш отец… какой он был человек! Строгий, но справедливый. Он служил тогда еще в губернском управлении. Помню, как он наставлял моих братьев, когда те совсем распустились.

– Вы знали моего отца? – спросил Матвей, теперь уже слушая внимательно.

– Конечно, знала. Весь город его знал, – продолжила она, немного понизив голос. – А потом вы исчезли. Сначала ваш отец, потом и вы все. Переехали куда-то. И больше о вас никто ничего не слышал.

Карелин задумался. Он уже давно забыл детство в Оренбурге. Но теперь, когда имя отца всплыло в разговоре, воспоминания начали возвращаться. Еще мальчишкой он видел, как отец запирается в кабинете с картами и бумагами, часто говорит о границах, приказах, а порой отправляется в длительные поездки. Отец всегда казался ему человеком, живущим в двух мирах: родном, привычном – и другом, далеком и опасном.

– Простите, – сказал Матвей немного потерянно. – А как вы оказались здесь, в Верхнеудинске?

Но, прежде чем Черкасова успела ответить, Кениг перебил их.

– Вон там! – раздалось из другой части вагона. – Видите? Деревня! Мы рядом. Тормозите состав!

Вагон качнуло, колеса заскрипели, и поезд начал замедлять ход. Карелин встал, чтобы выглянуть в окно. Мысовая уже была близко.

Состав остановился у небольшой платформы, и Черкасова, поднявшись с места, принялась приводить в порядок свою шляпку и платье.

– Ну что, господин Карелин, – обратилась она к Матвею с легкой улыбкой. – После такой тряски в поезде не мешало бы размяться.

Матвей согласился, и вскоре они вышли из вагона. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая все вокруг золотистым светом. Дорога вела к дому главы, куда Матвей и решил направиться.

Когда они подошли, то заметили две фигуры у лестницы. Аглая и Солье стояли бок о бок, тихо беседуя. Но стоило им заметить приближающихся, как девушка вдруг замолчала и отступила назад.

Матвей невольно остановился, изучая ее лицо. Это была уже не та Аглая, которую он знал: бойкая, уверенная, порой даже дерзкая. Ее взгляд избегал его, она казалась смущенной и почти испуганной.

– Аглая Тимофеевна, – произнес Матвей, прищурившись, – что-то случилось?

Она не сразу ответила, нервно поправляя перчатку.

– Нет… То есть все в порядке, – проговорила она тихо. – Просто не ожидала вас здесь увидеть.

– Разве? – Матвей не сводил с нее взгляда, но тут Черкасова вмешалась, прерывая неловкую паузу.

– Аглая Тимофеевна? – сказала она сухо, оглядывая девушку с ног до головы. – Не иначе как та самая, о которой все говорят. Вы ведь, должно быть, много путешествуете с этими гонщиками.

Тон Черкасовой был учтивым, но холодным, почти отчужденным. Аглая напряглась, будто слова задели ее.

– Добрый день, – ответила она, пытаясь улыбнуться. – Простите, я вас не знаю…

– Марфа Дмитриевна Черкасова, – коротко представилась та. – Приятно познакомиться.

Аглая кивнула. Матвей почувствовал странное напряжение в воздухе. Дамы делали вид, будто не знают друг друга, хотя мальчишка-посыльный показал, что Аглая была у купчихи. Черкасова пыталась держать дистанцию, но взгляд ее был слишком цепким. Солье, чтобы разрядить обстановку, шагнул вперед и улыбнулся.

– Господин Карелин, госпожа Черкасова, как я рад вас видеть! Надеюсь, вы присоединились к нам, чтобы насладиться чудесным вечером?

Матвей, все еще погруженный в свои мысли, ответил коротким кивком.

– Мы тут по делу, – ответил он сухо. – Но да, приятно снова видеть знакомые лица.

Матвей бросил взгляд на Аглаю, ее смущенный вид все еще не давал ему покоя, но время терять было нельзя. Он резко сменил тему:

– Где князь Борезе и Шеккер? – спросил, обращаясь к Солье.

Тот пожал плечами, взглянув в сторону дороги:

– Они уже уехали. Автомобиль отправился около двадцати минут назад. А что случилось?

Матвей сжал губы, колеблясь. Но затем решительно произнес:

– Их нужно догнать. Они подозреваются в шпионаже.

Аглая, до этого молча стоявшая рядом, удивленно подняла глаза.

– Но Шеккер сказал, что вас отстранили, – заметила она, ее голос звучал неуверенно.

Матвей устремил на нее взгляд, полный упрека. Аглая отвела глаза. Ее пальцы начали перебирать ткань платья, будто надеясь нащупать спасительную нить, которая могла бы вывести ее из этого неловкого положения. Но никакой нити не было. Она тихо вздохнула, опустила голову, но не смогла удержаться от короткого, почти виноватого взгляда на Матвея.

Тот, не желая продолжать эту немую сцену, обернулся к Черкасовой. Та стояла неподалеку, с деланным спокойствием изучая свои перчатки.

– Марфа Дмитриевна, извините. Нам придется покинуть вас раньше, чем планировалось. Мы с господином Кенигом поедем дальше.

Черкасова замерла, ее лицо сначала побелело, а затем порозовело от обиды.

– Как это покинуть? – воскликнула она, хлопнув в ладоши и дернув головой так, что перья на шляпке задрожали. – Вы обещали помочь, а теперь просто уезжаете? Это же возмутительно! Я одна, в этом месте, с вещами… Куда мне теперь?

Ее голос поднялся до истеричного визга, привлекая внимание всех вокруг. Аглая, которая до этого выглядела растерянной, вдруг оживилась. На ее лице мелькнула тень озорства, и она шагнула к Карелину.

– Матвей Сергеевич, – обратилась она к Карелину, гордо вскинув подбородок. – Возьмите меня с собой. Я не могу здесь оставаться.

Матвей, удивленный ее внезапным порывом, растерялся.

– Аглая Тимофеевна, – ответил он. – Вы опять встреваете в приключения? Разве вам недостаточно тех, что были раньше? Вы ведь говорили, что устали.

– Но… – начала она. – Теперь я передумала.

В этот момент к ним подошел глава Мысовой – степенный пожилой мужчина, чье лицо с глубокими морщинами казалось вырезанным из старого дуба. Его густые седые брови двигались в такт словам, словно подчеркивая каждую фразу. На плечах висел потертый, но все еще внушительный форменный сюртук, лацкан украшала серебряная булавка в виде двуглавого орла. Руки, сложенные за спиной, нервно перебирали четки – давняя привычка, оставшаяся с тех пор, как он служил в волостном суде.

– Господа, успокойтесь, – произнес он примирительно. – Ведь вы догнали пассажирский. Он через два часа отправляется на Танхой. Дама вполне может воспользоваться им.

Черкасова сразу ухватилась за эту идею.

– Вот и отлично! – заявила она, бросив взгляд на Аглаю. – Мы с Аглаей Тимофеевной поедем вместе. Так она будет в безопасности и не ввяжется больше в какие-то сумасшедшие истории!

Аглая покраснела, но ничего не ответила, лишь отвернулась, скрестив руки.

Солье, все это время наблюдавший со стороны, подошел ближе и, учтиво поклонившись, обратился к Матвею:

– Матвей Сергеевич, если позволите, я поеду с вами. Вдруг вам понадобится помощь.

Карелин задумался на мгновение, оценивая предложение. Наконец, кивнул.

– Хорошо, господин Солье. Надеюсь, вы понимаете, на что идете.

Солье улыбнулся, словно подтверждая свою решимость.

– Поверьте, господин Карелин, я готов к любым неожиданностям.

– Ну и я заодно, – вставил Тюфяев с улыбкой, явно довольный собственной решимостью. – Матвей Сергеевич, такие события нельзя упускать. Уверен, вы же не захотите оставить историю без свидетеля?

Карелин бросил на него усталый взгляд, но не возражал, понимая, что спорить с Тюфяевым бесполезно. Тот уже пристраивался рядом с Солье, явно чувствуя себя частью новой экспедиции.

В это время далеко впереди автомобиль князя Борезе с трудом, но двигался по узкому железнодорожному мосту, колеса грохотали по рельсам, а металлические балки натужно скрипели. Шеккер сидел рядом с князем Борезе, крепко вцепившись в дверную ручку, его лицо скривилось. На заднем сиденье Бартини и Гиларди оживленно спорили, сверяясь с картой, но их разговор перекрывал гул мотора.

– Тише, – бросил князь, обернувшись. – На этом мосту лучше сосредоточиться.

В этот момент переднее правое колесо автомобиля попало в узкую щель между рельсом и мостовым настилом. Раздался громкий треск, машина резко дернулась вбок, и все пассажиры вскрикнули.

– Черт побери! – выругался Шеккер, пытаясь удержаться за дверь.

Автомобиль накренился и перевернулся, швырнув пассажиров друг на друга. Бартини с криком упал между сиденьями, сверху на него вылилось масло из открывшегося резервуара. Он замахал руками, пытаясь выбраться, но только крепче застрял, его итальянские ругательства эхом разносились по мосту.

Князь Борезе, сжав зубы, толчком открыл заевшую дверь, вылез наружу и потянул за собой Гиларди. Шеккер оказался в самом низу, почти у земли с трудом выбрался с другой стороны и упал на землю, благо мост был совсем невысоким, примерно с половину «Италы». Его фуражка скатилась к ногам, лицо было заляпано грязью, но он все равно первым делом огляделся. Автомобиль уткнулся носом в мелкий ручей, через который был положен мост, и теперь находился почти в вертикальном положении.

– Надо же! – вдруг воскликнул он, увидев, что сундук, соскользнувший с задних сидений, покатился по мосту и с глухим стуком упал вниз на камни с противоположной стороны.

Шеккер замер, а затем стал пробираться к нему через поломанные сваи.

– Какого дьявола… – пробормотал он

Забравшись на мост, Шеккер снова устремился вниз, перепрыгивая с уступа на уступ, не замечая, как острые ветки царапают руки, а камни – сапоги. Его дыхание сбивалось, но он продолжал спускаться, не отрывая взгляда от сундука.

Гонщики были живы, но потрясены. Бартини, зажатый между сиденьем и рамой перевернутого автомобиля, издавал слабые стоны, пока князь Борезе и Гиларди с трудом пытались его освободить. Одежда их была порвана, лица блестели от пота и грязи, но серьезных повреждений не оказалось.

– Мы живы! – прокричал Гиларди, таща Бартини за плечи. – Но кто-то должен отправиться за помощью! Здесь ни души!

Шеккер, услышав эти слова, еще быстрее устремился к сундуку, как будто ничего более важного в мире для него не существовало.

– Что вы делаете?! – разорвал тишину голос князя. Борезе обернулся и заметил, как Шеккер, не обращая внимания на происходящее, схватился за сундук. – Нам нужна помощь!

Шеккер резко выпрямился, сжимая сундук в руках. Его взгляд был холодным, решительным.

– Я иду за помощью! – бросил он, перекрывая князя. – Вы оставайтесь здесь.

Он повернулся и, подхватив сундук, скрылся за деревьями.

Карелин сидел на деревянной скамье вагона, глухо гремящего по рельсам. Колеса выбивали мелкий щебень, и монотонный стук ритмично отдавался в груди. Взгляд Матвея был прикован к пейзажу за окном: лес вдоль дороги казался непроглядным, как тайна, которую он никак не мог разгадать.

Сзади раздавались негромкие голоса – Солье и Тюфяев разговаривали. Карелин машинально прислушался.

За окном мелькнули перелески, за которыми вдруг открылась гладь реки, отливающая в утреннем свете серебром. Солье, задумчиво глядя на пейзаж, произнес:

– Этот вид… напоминает мне Персию. Река, пустынный берег… Там, конечно, все иначе, но что-то общее есть.

Тюфяев, облокотившись на подлокотник, с легкой улыбкой посмотрел на Солье.

– Персия, говорите? Интересно. Вы бывали там?

– Бывал. Примерно лет десять назад. По делам компании. – Солье кивнул, не отводя взгляда от реки. – А вы?

Тюфяев оживился.

– Тоже. В 1895-м. Правда, у меня тогда была совсем иная цель. Репортаж. Хотел разобрать все по косточкам: культуру, политику, странные слухи.

– Слухи? – Солье повернул голову, его губы изогнулись в улыбке.

– Именно так, – отозвался журналист. – Может быть, вы застали тот случай? Посланник, убитый при таинственных обстоятельствах?

– Что-то такое припоминаю.

– Да-да, – оживился Тюфяев. – Это был жуткий случай. Все сначала думали, что это какой-то шпионский заговор. А потом оказалось, что его убили местные воры, даже не знавшие, кого обчистили. – Он усмехнулся, бросив взгляд на Солье. – Вы же понимаете, я тогда не мог упустить такую историю. Но, признаться, подробностей так и не выяснил. А вы?

Солье пожал плечами, наклонив голову, словно собираясь что-то сказать, но потом передумал.

– Деталей тоже не помню, – произнес он небрежно, но в его голосе чувствовалась неискренность. – В таких случаях всегда больше слухов, чем истины. А вот вы, Тюфяев, наверняка уже тогда пытались докопаться до чего-то сенсационного?

– Конечно, – с вызовом усмехнулся журналист. – Не могу же я сидеть сложа руки, ведь мир полон тайн.

Карелин оторвался от окна и перевел взгляд вглубь вагона. У двери стоял помощник машиниста с сигнальным фонарем; он приоткрыл створку и, высунувшись наружу, внимательно следил за путями. Время от времени он коротко переговаривался с машинистом, передавая замечания о стрелках и состоянии хода. Карелин не прислушивался. Образ Шеккера – с его неприязненной улыбкой и резкими, уверенными движениями – не выходил из головы. Назначение в Персию, участие в интригах, слишком многое сходилось. Скорость заметно снизилась.

– Там на мосту автомобиль. Что-то случилось, – крикнул помощник.

Карелин поднялся и тоже высунулся в узкое окошко. На мосту, переброшенном через узкую речку, виднелся накренившийся автомобиль, возле него суетились люди. Матвей сразу узнал Борезе и его механика, Гиларди. Князь энергично размахивал руками, давая указания, а Гиларди с усилием пытался вытянуть кого-то из машины.

Карелин внутренне ликовал. Он догнал их. Сейчас он сможет поговорить с князем, задать все вопросы и выяснить, что на самом деле происходит.

Но внезапно его взгляд зацепился за нечто странное. На краю поля зрения, за мостом, ближе к лесу, мелькнула фигура. Карелин напрягся. Человек направлялся к лесу быстрыми шагами, прижимая что-то к груди.

Шеккер.

Карелин узнал его сразу. Тот самый сундук, который, по всей видимости, был причиной всех бед, теперь оказался у него в руках. Шеккер почти исчез среди деревьев.

– Стой! – крикнул Карелин, но звук его голоса потонул в шуме реки и грохоте паровоза.

Кениг кивнул, быстро передал указание машинисту, и состав загремел тормозами, остановившись у самого моста. Карелин первым спрыгнул на землю и побежал туда, где полулежал автомобиль, застрявший на мосту.

Князь Борезе, стоявший рядом с Гиларди, заметив Карелина, встрепенулся.

– Господин Карелин! – воскликнул он, словно надеясь на спасение. – Что вы здесь делаете?

– Долгая история, – коротко ответил Матвей, его взгляд скользнул по поврежденному автомобилю. – Что случилось?

– Колесо попало в щель, – объяснил князь, вытирая со лба пот. – Автомобиль завалился и застрял намертво. Мы не можем его вытащить. Скоро пойдет поезд, а мост заблокирован! Шеккер побежал за помощью.

– Шеккер? – переспросил Карелин, сжав челюсти. – Он не за помощью побежал.

Князь замер, глядя на Матвея с изумлением.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил он, нахмурившись.

– Я видел его, – резко ответил Карелин. – Он бежал в лес. С сундуком.

Князь нахмурился еще сильнее, его взгляд метнулся к месту, куда упал тот самый сундук. Теперь он действительно исчез.

– Сундук… – начал Борезе, но осекся. – Не может быть.

– Может, – твердо произнес Матвей. – Это не просто сундук. Это ключ ко всему происходящему.

Он замер, осознавая сложность ситуации. Она напоминала партию à la guerre: восьмерка замазана на подставке, и ни прямой шар, ни карамболяж не подходят. Осталось только использовать абриколь – сложный и рискованный удар с рикошетом, требующий идеального расчета.

Пассажирский поезд из Мысовой будет здесь примерно через час, а значит нужно как можно скорее освободить автомобиль. Иначе случится авария, ведь поезд идет с гораздо большей скоростью, чем их рабочий состав. Но и Шеккера с его подозрительной одержимостью не следовало оставлять без внимания. В голове Матвея пульсировала единственная мысль: что делать? Преследовать Шеккера или же попытаться остановить поезд?

– Матвей Сергеевич, – голос Солье прозвучал спокойно, но настойчиво, – вы жандарм. Поезд остановится, если вы этого потребуете. Вам нужно туда.

Карелин обернулся, посмотрел на француза.

– А Шеккер? – спросил он, колеблясь.

– Мы найдем его, – заверил Солье, быстрым движением поправляя перчатки. – Я и господин Тюфяев.

– Что? – раздался встревоженный голос журналиста, стоявшего поблизости. – Я? Но зачем? Это опасно!

Солье спокойно взглянул на Тюфяева.

– Вы ведь хотите настоящий репортаж, верно? Вот он, репортаж вашей жизни.

Тюфяев замялся, глядя то на Солье, то на Матвея. Его плечи поникли, но, с трудом сглотнув, он кивнул.

– Хорошо, – выдавил он. – Но если что, я вам это припомню.

Матвей вздохнул, одолеваемый сомнениями. Но Солье прав: никто другой не сможет остановить поезд. Он крепко пожал руку француза.

– Если найдете его, не пытайтесь схватить сами, – предупредил он. – Просто следите за ним. Поняли?

– Разумеется, господин Карелин, – с легким поклоном ответил Солье.

Матвей развернулся и побежал к Кенигу, который уже проверял состояние служебного состава.

– Нам нужно срочно ехать на ближайший пост, – резко сказал Карелин. – Надо предупредить о поезде.

Кениг не стал задавать лишних вопросов, он просто махнул машинисту, приказывая трогаться вперед. Колеса снова загрохотали по рельсам. Карелин, глядя на остающийся позади мост, чувствовал, как время уходит сквозь пальцы.

Шеккер близко, но сейчас главное предотвратить столкновение.

Локомотив затормозил на следующем разъезде, и Матвей первым спрыгнул с платформы, торопясь к телеграфному посту. Дежурный, пожилой мужчина с усталым, но внимательным взглядом, вышел из будки, вытирая руки о выцветший платок.

– Что за спешка, господа? – спросил он, прищурившись.

– Чрезвычайная ситуация, – коротко ответил Карелин. – На мосту застрял автомобиль. Следующий поезд должен быть остановлен немедленно. Телеграфируйте на ближайший пост.

Дежурный кинул взгляд на Кенига, как бы ожидая подтверждения.

– Все так, – кивнул инженер. – Положение критическое.

Дежурный, не теряя времени, уселся за аппарат и начал быстро отбивать сообщение. Щелчки ключа телеграфа раздавались в помещении, пока Карелин шагал туда-сюда, с трудом сдерживая нетерпение.

– Сообщение принято, – наконец сказал дежурный, обернувшись. – Поезд из Мысовой будет остановлен на следующей станции.

– Отлично, – кивнул Карелин. – Теперь другое дело. Где ближайшая деревня? Мне нужно собрать людей, чтобы помочь вытащить автомобиль.

Дежурный задумался, указал направление жестом:

– Верст десять к северу отсюда. Деревня небольшая, но люди там крепкие, помогут, если попросить.

Карелин быстро оглянулся на него.

– Могу я взять одну из ваших лошадей? – спросил он.

Дежурный не раздумывая кивнул:

– Разумеется. Берите любую.

Через несколько минут Карелин уже мчался по пыльной дороге. Лошадь, почувствовав нетерпение всадника, шла резвым галопом, выбивая копытами облака пыли.

Когда Матвей въехал в деревню, небо уже серело, изредка слышались голоса – кто-то подгонял корову, кто-то звал детей к ужину, но стоило раздаться стуку копыт, как люди притихли и подняли головы, глядя в сторону чужака.

Матвей остановил лошадь у первой избы, что стояла у самой дороги. На крыльце, одной рукой опершись на косяк, замер мужик средних лет с усталым и проницательным взглядом. Одет был в вытертый армяк, на ногах стоптанные лапти, а в руке кружка, курящаяся паром. Видно, чай пил, шум прибытия незваного гостя оторвал его от дела. Мужик помолчал, внимательно оглядывая Матвея, а потом нехотя поинтересовался:

– Кого Бог послал? Или, может, весточку несете?

– На мосту застрял автомобиль, – начал Матвей, слегка запыхавшись. – Нам нужна помощь, чтобы его вытащить. Это срочно.

Мужчина, взглянув на усталое лицо Карелина и его форму, кивнул.

– Сейчас людей соберу, – ответил он. – Пойдемте, расскажете, что делать.

Вскоре крестьяне начали выходить из домов, вооружившись веревками, лопатами и ломами. Карелин, видя готовность этих людей, ощутил облегчение. Возможно, удастся спасти автомобиль и избежать катастрофы.

Когда Карелин и крестьяне достигли моста, открывшееся им зрелище многих заставило замереть. Одна из шпал, удерживавших колеса, упала вниз, предупреждая о неминуемой катастрофе. Машина еще держалась на мосту, но переднее колесо уже нависло над рекой.

– Быстрее сюда! – громко крикнул Карелин, разворачивая веревку.

Мужчины бросились к нему, хватая инструменты. Один за другим они обвязывали колеса веревками, затягивая узлы в отчаянной спешке. Кто-то приволок из леса и пытался подложить поваленную молодую березку под скатывающееся колесо, кто-то держал машину, рискуя быть задавленным ее весом.

– Тяни! – кричал Карелин. – Не дайте ей сорваться!

Веревки натянулись, издав пронзительный звук. Под автомобилем лопнула еще одна шпала, он дернулся, и все напряглись еще сильнее. Мужчины, стиснув зубы, медленно тянули, шаг за шагом приближая автомобиль к спасению.

– Еще! Еще чуть-чуть! – выкрикнул один из крестьян, вжимая сапоги в скользкую землю.

Дерево трещало, крики перемешивались с напряженным хрипом. Внезапно последовал резкий рывок, и корпус машины, подскочив, наконец выбрался на твердую поверхность. Люди, побросав инструменты, оглушительно закричали, радуясь победе.

Князь Борезе подошел к автомобилю первым. Его лицо выражало смесь усталости и облегчения. Он крепко пожал руку Карелину.

– Матвей Сергеевич, вы спасли нас. И поезд. Спасибо!

Карелин коротко кивнул, его взгляд метнулся к лесу.

– Все благодаря этим людям, – ответил он, указывая на крестьян. – Но пока это еще не конец.

Борезе улыбнулся, но Карелин уже не смотрел на него. Его глаза были устремлены на черную кромку леса. Туда, куда скрылся Шеккер.

– За дело, – тихо пробормотал он самому себе. – Теперь за дело.

Карелин, не отводя взгляда от леса, обратился к князю.

– Ваше сиятельство, – произнес он. – Не возвращались ли Тюфяев и Солье?

Князь покачал головой, его лицо выражало легкую обеспокоенность.

– Нет, Матвей Сергеевич, – ответил он. – Они ушли одновременно с вами, но пока их не было.

Только князь произнес эти слова, как из леса кто-то вышел. Матвей побежал навстречу. Это был Тюфяев.

– Господин Карелин, пойдемте, – сказал он, его голос звучал негромко, но в нем чувствовалась необычная напряженность.

– Что случилось? – бросил он, но Тюфяев лишь качнул головой.

– Лучше вам это увидеть самому, – ответил журналист. – Все там.

Карелин напрягся.

– Что с Шеккером? – спросил он, его голос прозвучал глухо.

Тюфяев, все еще пытаясь отдышаться, провел рукой по вспотевшему лбу.

– Он… он мертв, – наконец выдавил он, тяжело глядя на Матвея.

Мост, река, звуки людской суеты – все на мгновение исчезло для Карелина. Только эти слова, словно эхо, звучали в его голове. Он сделал шаг вперед, пристально глядя на Тюфяева.

– Как это произошло? – требовательно спросил он.

Тюфяев глубоко вздохнул, нервно облизав губы.

– Мы с господином Солье разделились, – начал он, слова вырывались резко, будто ему было тяжело их произносить. – Я услышал выстрел. Побежал на звук, но не успел. Потом раздался еще один выстрел. Когда я прибежал, Солье был рядом с ним. Шеккер… он лежал там, мертвый.

Карелин нахмурился, взгляд его стал напряженным.

– И что сказал Солье? – спросил он.

Тюфяев вытер пот со лба, оглядываясь, будто все еще ощущал чей-то взгляд из леса.

– Сказал ничего не трогать, ждать вас. Солье… он ранен, – тихо добавил он, опустив голову. – Сказал, что Шеккер увидел его первым и начал стрелять. Ранил его в ногу.

– А вы? Вы видели, что произошло?

– Нет, – признался Тюфяев, опустив плечи. – Я прибежал уже после. Солье сказал, что сам не ожидал… Шеккер выстрелил, и ему пришлось защищаться.

Карелин молча отвернулся, пытаясь осмыслить услышанное.

– Матвей Сергеевич, – добавил Тюфяев, взволнованно глядя на него. – Господин Солье ждет вас. Просил поторопиться. Ему нужна помощь.

Матвей шел через лес за Тюфяевым. Ветки хлестали по плечам, под ногами шуршала слежавшаяся хвоя. Тюфяев держался впереди, время от времени оборачиваясь, чтобы убедиться, что Карелин следует за ним.

– Вот здесь, – наконец произнес он, останавливаясь. Голос его был все еще немного дрожащим. – Они там.

Карелин ускорил шаг и вскоре увидел Солье. Тот сидел, прислонившись к дереву, его лицо было бледным, но спокойным. На ноге – самодельная повязка, сделанная удивительно аккуратно. Солье заметил Карелина и кивнул.

– Господин Карелин, рад, что вы так быстро пришли, – проговорил он с легкой улыбкой. – Как видите, я не в лучшем состоянии, но жив.

Матвей мельком взглянул на рану.

– Не серьезно, – заключил он. – Вы можете идти?

– Конечно, – спокойно ответил Солье. – Я не привык жаловаться.

Карелин перевел взгляд на неподвижное тело Шеккера и медленно подошел, осматривая место происшествия. Шеккер лежал на спине, на его лице застыло выражение удивления. Рука все еще сжимала револьвер.

– Где вы научились так метко стрелять? – спросил Матвей, оборачиваясь к Солье.

Тот усмехнулся, поправляя повязку на ноге.

– Я торговец, господин Карелин. Иногда в дороге это не менее важно, чем умение вести переговоры. Бывали времена, когда это спасало мне жизнь.

Карелин ничего не ответил, но взгляд его стал еще более сосредоточенным. Он увидел сундук – тот самый, который так ревностно охранял Шеккер. Матвей подошел к нему и осторожно поднял крышку. Внутри ничего особенного не оказалось. На первый взгляд.

Пальцы Карелина скользнули по дну, и он почувствовал едва заметный край.

– Второе дно, – произнес он тихо. Несколько секунд – и скрытая панель откинулась. Но и там ничего не было.

Пустота. Ни письма, ни каких-либо других документов.

Карелин выпрямился, его лицо оставалось бесстрастным, но внутри все кипело. Либо письмо было изъято раньше, либо его никогда не было в сундуке.

– Ну? – произнес Солье, с трудом поднимаясь на ноги и подходя ближе. – Что было в этом сундуке?

Матвей закрыл крышку, захлопнув ее с неожиданной силой.

– Возможно, ничего и не было, – ответил он холодно.

– Тогда зачем все это?

Матвей подошел ближе, внимательно глядя на француза.

– Господин Солье, расскажите еще раз, что произошло, – произнес он. – С самого начала.

Солье вздохнул.

– Как вы и просили, я следил за Шеккером, – начал он спокойно. – Мы с господином Тюфяевым решили разделиться, чтобы охватить больше территории. Я пошел вправо, вдоль тропы, а он двинулся влево. Все было тихо, пока я не заметил движение в стороне. Это был он. Шеккер.

– И что дальше? – уточнил Карелин, наблюдая за каждым движением француза.

– Я остановился. Решил следить, чтобы ничего не упустить. Но он увидел меня. И, Матвей Сергеевич, он не колебался. – Солье нахмурился. – Он сразу начал стрелять.

Карелин сжал губы, обдумывая услышанное.

– Вы ответили?

– Конечно, – кивнул Солье, его голос оставался ровным, но твердым. – Это была самозащита. Выстрелы прозвучали почти одновременно. Его пуля задела мою ногу, но мне удалось попасть точнее. Только это и спасло мне жизнь.

Солье с сожалением поправил штанину, осторожно разглаживая ткань. Брюки, сшитые из дорогого шерстяного твида, теперь утратили свой безупречный вид, и француз тяжело вздохнул, сокрушаясь, что испорчена такая хорошая вещь.

– После того как он упал, я подошел ближе, чтобы убедиться, что опасность миновала, и увидел, что он мертв, – добавил он, глядя прямо на Карелина. – Вы бы поступили так же, Матвей Сергеевич.

– Почему вы решили, что это был Шеккер? – спросил Карелин, глядя на Солье.

Француз посмотрел на него с легким недоумением.

– Потому что сундук был у него, – просто ответил он. – Думаю, это достаточно ясно.

Матвей глубоко вздохнул, обдумывая услышанное. Ответы звучали логично, без излишней суеты. В действиях Солье не было ни паники, ни агрессии, ни попыток скрыть что-либо. Он сохранял уверенность, присущую человеку, привыкшему к стрессовым ситуациям.

Матвей вернулся к мосту вместе с Солье и Тюфяевым. Его взгляд остановился на группе людей, собравшихся вокруг князя Борезе. Гонщики стояли с напряженными лицами, князь что-то тихо обсуждал с Бартини. Увидев Карелина, Борезе сделал шаг вперед. Но Матвей повернулся к крестьянам, которые стояли рядом, ожидая указаний.

– Есть среди вас местный голова или староста? – спросил он.

– Да, есть, – ответили ему.

– Хорошо, – кивнул Карелин.

Он бросил взгляд на Тюфяева: тот уже успел вытереть лоб и принять почтительно-измученный вид, какой обычно принимают люди, искренне сочувствующие, но исключительно на безопасном расстоянии.

– Тюфяев, будьте любезны показать людям дорогу к телу.

Тюфяев вздрогнул так, будто его окликнули с того света. Платок выпал из рук, усы дрогнули.

– Снова?.. – вырвалось у него, но, встретив спокойный и совершенно непроницаемый взгляд Карелина, он поспешно кивнул. – То есть… разумеется.

Он суетливо закивал и замахал крестьянам:

– Пожалуйте, господа… Прошу, прошу. Тело на том же месте… никуда уже не денется.

Крестьяне переглянулись и молча двинулись за ним.

– После этого, – продолжил Карелин уже им вслед, – сообщите на ближайшем разъезде. Пусть телеграфируют жандармам в Верхнеудинск. Отправить некого – из жандармов здесь только я, да и мне предстоит ехать с князем вместо погибшего.

Люди быстро принялись выполнять поручение. Карелин же повернулся к князю.

– Ваше сиятельство, – попросил он, – расскажите мне о сундуке. О том, который вам привез Бушмаков. Вы знали о двойном дне?

– О чем вы говорите? Двойное дно? – Борезе удивился. – Я и не предполагал, что в сундуке может быть что-то необычное.

– А кто пользовался этим сундуком? – уточнил Матвей, не отводя взгляда.

– Все мы, – вмешался Гиларди. – Бартини укладывал туда наши документы, инструменты, все, что нужно в дороге.

Князь вздохнул и указал на кучку вещей на земле.

– Бартини собрал это. Шеккер выбросил все, что было в сундуке, когда убегал. Вот, можете посмотреть сами.

Карелин подошел ближе, присел на корточки и начал изучать вещи. Обычные бумаги, запасные части для автомобиля, даже одежда. Он поднял взгляд на князя.

– А его поведение? – спросил Матвей. – Пока вы ехали сюда, заметили что-нибудь странное? Непривычное?

Борезе нахмурился, обернувшись к Гиларди и Бартини.

– Нет, – ответил князь. – Мы изредка разговаривали. Шеккер, как всегда, был спокоен.

– И все? – уточнил Карелин.

– Да, – уверенно ответил Борезе. – Ничего более. Мы думали, он пошел за помощью, но…

«Итала» снова встала на рельсы и направилась к ближайшему разъезду. Борезе занял место за рулем, а Гиларди устроился рядом с ним, не выпуская из рук карту маршрута. Сзади уселись Карелин и Солье. Тюфяев же, не найдя свободного места, с тихим вздохом забрался на багажник. Его обычая болтливость сменилась задумчивым молчанием – он все еще переваривал произошедшее.

– Удобно? – бросил Борезе через плечо, притормозив, чтобы лучше слышать.

– О, вполне, ваше сиятельство, – отозвался Тюфяев, цепляясь за спинку сиденья. – Главное, что жив, а остальное – пустяки.

Дорога тянулась между деревьями, шум ветра и стук колес задавали ритм, каждый был погружен в свои мысли. Но Карелин нарушил молчание.

– Ваше сиятельство, – обратился он к князю. – На разъезде я телеграфирую в Верхнеудинск, в жандармское управление железными дорогами. Попросим, чтобы ваш экипаж включили в расписание поездов. Так вы сможете двигаться дальше безопасно и с меньшими рисками.

– Это разумно, – согласился Борезе, повернув голову. – Мы, конечно, рады, что автомобиль выдержал, но я предпочел бы избежать подобных приключений в будущем.

– Я поеду с вами дальше, – продолжил Матвей. – Больше некому вас сопровождать.

Борезе задумался на мгновение, но, кивнув, одобрил предложение.

– Вы оказали нам неоценимую помощь, господин Карелин. Мы будем рады вашему обществу.

– И я тоже готов присоединиться, – внезапно добавил Солье, его тон был спокойным, но решительным. – После всего, что случилось, дополнительная пара рук может пригодиться. Особенно если автомобиль снова застрянет.

– Уверены, что хотите продолжить это нелегкое путешествие? – спросил князь с легкой улыбкой.

– Я привык к трудностям, ваше сиятельство, – ответил Солье. – Для меня это не более чем очередной вызов.

Борезе улыбнулся шире и взглянул на Карелина.

– Хорошо. Нам нужны надежные люди. Господин Солье, ваше присутствие будет весьма кстати.

Тюфяев, слушая этот разговор с багажника, лишь тяжело вздохнул, но больше по привычке, чем будучи недовольным ситуацией.

Автомобиль прибавил ходу, плавно вписываясь в очередной поворот. За ним открылся разъезд с ожидающими возможности продолжить движение поездами и суетящимися людьми. Несколько фигур выделялись на общем фоне: Мухин, Аглая, Черкасова и Кениг. Они стояли, переговариваясь и пытаясь догадаться, какие новости везет приближающийся автомобиль.

Машина замедлила ход и, качнувшись, остановилась у платформы. Матвей, не теряя времени, открыл дверцу и вышел первым. Его лицо сохраняло сосредоточенность, шаг был быстрым и уверенным, что сразу привлекло внимание всех собравшихся.

– Шеккер мертв, – коротко бросил он, переводя взгляд с одного лица на другое. Его слова прозвучали как гром среди ясного неба.

– Мертв? – переспросила Аглая, ее голос дрогнул. Она инстинктивно схватилась за руку Черкасовой. – Но… как?

– Подробности позже, – добавил Карелин, избегая лишних объяснений. – Сейчас мне нужно отправить несколько срочных телеграмм.

Не дожидаясь вопросов, он направился к телеграфной будке, оставив остальных в замешательстве.

– Мы стояли на мосту, – начал Борезе, вытирая платком вспотевший лоб. Его голос, обычно спокойный, сейчас звучал напряженно. – Колесо застряло между досками, и машина завалилась. Едва не полетели в реку.

Бартини кивнул, скрестив руки на груди.

– Шеккер вызвался идти за помощью, – добавил он, устремляя тяжелый взгляд на Солье. – Но вот что странно: он ушел, прихватив наш сундук. Почему?

– Сундук? – удивился Мухин.

– А потом господин Солье… – Бартини почти перешел на шепот. – Он… убил его.

Возникла гробовая тишина. Все взгляды устремились на Солье. Тот стоял с выправкой, достойной военного, но его лицо побледнело.

– Я защищался! – виновато произнес Солье, обводя собравшихся напряженным взглядом. – Нельзя же оставаться в бездействии, когда в тебя стреляют.

Дверь телеграфной будки скрипнула, вышел Карелин, направился прямо к ним, и все замолкли, предчувствуя важные известия. Карелин остановился, встретился взглядом с Борезе.

– Все улажено, ваше сиятельство. Ваш автомобиль официально включен в расписание поездов. Теперь вы можете отправляться дальше.

Князь с облегчением выдохнул, кивнув Карелину.

– Благодарю вас, Матвей Сергеевич, – произнес он. – Вы сделали больше, чем я мог ожидать. Надеюсь, впереди нас ждут только хорошие новости.

– Удачи, ваше сиятельство, – добавил Матвей, глядя ему прямо в глаза.

Он повернулся к Кенигу, который стоял поодаль, прислонившись к своей повозке.

– Господин Кениг, благодарю за вашу помощь. Что вы планируете делать дальше? – спросил Карелин.

Инженер задумчиво посмотрел в сторону горизонта, где рельсы терялись в дымке.

– Думаю, двинусь в Танхой, – ответил он. – Мало ли что еще случится, а я могу пригодиться. Тем более что сейчас Танхой ближе, чем Верхнеудинск.

Карелин кивнул.

– Это разумно. Мы все должны быть начеку.

Первыми отправились гонщики. Их автомобиль легко прокатился мимо платформы. Люди с любопытством провожали его взглядами, перешептываясь о заморской диковине. Аглая стояла в стороне, прислонившись к деревянному столбу. Ее серые глаза, обычно живые и внимательные, были задумчивыми. Она задержала взгляд не на самой машине, а на людях внутри. Аглая почувствовала странное облегчение. Хладнокровие Карелина, казавшееся раньше едва ли не высокомерием, теперь открывалось ей с другой стороны. Она осознала, что именно эти выдержка и стойкость помогали ему справляться со всеми испытаниями. В этой непоколебимости была сила, позволяющая ему оставаться верным долгу, и это не могло не внушать уважения.

Когда автомобиль исчез вдали, началась подготовка к отправлению пассажирского поезда. Аглая и Марфа Дмитриевна, захватив вещи, медленно направились к своим местам. Паровоз уже гудел, и все вокруг казалось живым и одновременно каким-то далеким.

– Вот и все, – пробормотала Черкасова, поправляя шляпку, украшенную перьями. – Теперь только вперед.

Аглая не ответила. В душе разрасталась тревога. Покориться судьбе, смириться с обстоятельствами, как велено благопристойной барышне? Или, как она делала не раз, встать наперекор всему – себе, людям, даже миру?

Все ее существо будто металось между этими двумя полюсами. Покорность манила простотой – если принять неизбежное, можно обрести покой. Но в этой мысли было что-то слишком серое, мертвящее. Она вспомнила, как в детстве, держась за веревку самодельного воздушного змея, бежала против ветра, не обращая внимания на мамины крики. Тогда она знала, что ей никто не указ. И сейчас, возможно, тоже знала, но не находила в себе сил для бунта.

– Если только вперед, то вперед, – тихо произнесла она.

Последним разъезд покидал рабочий состав Кенига. Вагон, где сидели Мухин и Тюфяев, помещался рядом с кабиной – это был рабочий состав, без удобств для пассажиров, с простыми сиденьями и полками для инструментов. Настроение мужчин было разным: Тюфяев строчил карандашом в блокноте, записывая мысли в лихорадочной спешке, а Мухин, напротив, откинулся на жесткое сиденье, сложив руки на груди. Его лицо выражало редкую для него расслабленность.

Кениг стоял рядом с машинистом в кабине паровоза, держа руку на краю окна и следя за сигналами вдоль железнодорожного полотна. Он обернулся, мельком взглянув на пассажиров в вагоне.

– Поехали, господа, – сказал он, прищурившись от яркого света заходящего солнца. – Пусть и мы не опоздаем к новым событиям.

Разъезд, теперь уже опустевший и спокойный, словно растворился в легкой дымке. Никто больше не ждал отправления, глухой стук колес эхом разносился в тишине уходящего дня.

Для «Италы» поездка шла спокойно, случилось лишь одно небольшое происшествие. Дорога, петлявшая через густой лес, неожиданно вывела на узкий мост, проложенный над неглубоким ручьем с каменистым руслом. Автомобиль, словно проверяя прочность старых досок, подрагивал, колеса с каждым оборотом издавали скрип, пробирающий до костей. Карелин, сидевший с краю, почувствовал, как воздух вокруг стал густым и напряженным.

– Осторожнее, Гиларди, – бросил Борезе, сжимая руль. – Этот мост не внушает доверия.

Гиларди, сидевший рядом с ним, кивнул, сосредоточенно глядя вперед.

– Еще чуть-чуть, – пробормотал он.

Автомобиль двигался вперед с невыразимой осторожностью. И вдруг – резкий толчок. Колеса в очередной раз застряли между шпалами, и автомобиль остановился, угрожающе накренившись.

– Дьявол! – выругался Гиларди, бросив взгляд на Борезе.

– Тяни! – коротко приказал князь.

Гиларди, собравшись, резко дернул рычаг управления. Машина с силой рванулась вперед, скрежет металла отдался в ушах, и колеса с трудом вышли из колеи. Но вместо того, чтобы вернуться на мост, автомобиль резко ушел вправо. Пассажиров сильно тряхнуло, и Карелин, который сидел на краю, еле успел ухватиться за край кузова, чтобы не упасть на соседей.

– Черт побери! – воскликнул он, приподнимаясь и поправляя фуражку, съехавшую на глаза.

В тот же момент из машины начали выпадать плохо закрепленные вещи. Первой вылетела почтовая сумка с письмами, за ней последовали несколько свертков и коробок. Все это с глухим стуком упало на доски моста.

– Стоп! – крикнул Карелин, но Борезе уже заглушал двигатель.

– Что это за бардак? – недовольно пробормотал князь, выходя из машины. Он обернулся к Гиларди, но тот лишь виновато пожал плечами.

Карелин вышел из автомобиля, быстрым шагом направился к мосту и начал собирать рассыпанные вещи. Его внимание привлекли два дорожных портфеля, лежавшие поодаль. Карелин поднял один, отряхнул его от пыли и тут же схватил второй. Подойдя к стоявшему рядом Гиларди, он протянул их:

– Это, кажется, ваши?

Гиларди, утирая лицо платком, удивленно взглянул на портфели и покачал головой.

– Нет, не мои.

– О, это мои! Не хватало потерять их второй раз, – раздался голос Солье, который стоял неподалеку и тут же шагнул к Карелину. Он взял портфели и, улыбнувшись, добавил: – Благодарю вас, Матвей Сергеевич.

Карелин не ответил, но его взгляд скользнул с портфелей на Солье, а затем упал на кожаную сумку. Бумаги беспорядочно рассыпались рядом.

– Похоже, это ваше, князь. Зачем вы возите с собой все эти письма? – спросил он, возвращая связку Борезе.

Князь вздохнул, принимая бумаги, и тщательно осмотрел конверты, проверяя их сохранность.

– Да, – ответил он, перебирая письма. – Эти письма имеют для меня двойную ценность. Во-первых, это напоминание о людях, с которыми я пересекся на своем пути. В каждом из них есть что-то личное, важное, что делает путешествие не просто гонкой, а человеческой историей. Во-вторых, эти письма необходимы для отчетности перед организаторами и спонсорами. Мне нужно зафиксировать каждый этап и подтвердить выполнение условий, а письма – это доказательства, свидетельства моего пути.

Солье, стоявший рядом, посмотрел на связку писем с видимым интересом.

– Это правильно, ваше сиятельство, – произнес он, задумчиво разглядывая один из конвертов. – После потери моего багажа я понял, что важные бумаги лучше всегда держать при себе.

Его внимание привлекли печати на одном из писем.

– Какие красивые печати. Китайские, не так ли? – заметил он, указывая на одну из них.

Борезе нахмурился, взяв конверт из рук Солье.

– Странно… Не припоминаю такого, – произнес он, покручивая письмо в руках. – Наверное, кто-то вручил мне его в пути.

Он пожал плечами, словно не придавая этому большого значения.

Карелин ничего не сказал, но его взгляд задержался на конверте. Затем он кивнул.

– Ну что ж, князь, – произнес он, возвращаясь к машине, – давайте наконец освободим этот проклятый мост.

По прибытии в Танхой все собрались в трактире на постоялом дворе. На столе, покрытом потертой скатертью, мерцала тусклая лампа, наполняя комнату теплом и легким запахом копоти.

– Господин Карелин, – обратился к Матвею князь, прерывая тишину, – хочу еще раз поблагодарить вас за те бумаги, которые вы привезли нам в Кяхту. Сейчас они очень пригодятся.

Матвей, сидевший напротив, кивнул, принимая благодарность. Его лицо оставалось бесстрастным, но внимательным.

– Рад, что оказался полезным, ваше сиятельство, – спокойно ответил он.

Солье и Кениг, которые только что вошли в трактир, переглянулись и остановили на Карелине вопросительные взгляды.

– Бумаги? – не выдержал Кениг, садясь за стол. – Если позволите, господин Карелин, что это за бумаги такие?

– Документы, господа, – ответил Матвей, выпрямляясь. – Жандармским управлением уже запрошена дополнительная информация по приезжающим. Здесь, в Танхое, все иначе. Это военная база.

– Военная база? – переспросил Солье, его тон выдавал легкое недоумение.

– Именно, – подтвердил Карелин. – Здесь строго запрещено находиться без разрешения или задерживаться надолго. Каждый должен предоставить документы и вещи для проверки.

Князь, видимо, привыкший к подобным порядкам, только вздохнул, откинувшись на спинку стула.

– Правила есть правила, – заметил он. – И полагаю, нам не стоит их нарушать.

– Конечно, ваше сиятельство, – согласился Карелин. Он перевел взгляд на Солье и Кенига. – Надеюсь, у вас все в порядке с документами?

– У меня с собой все необходимые бумаги, господин Карелин, – уверенно ответил Солье. – Хотя я бы предпочел не задерживаться здесь дольше, чем необходимо. Этот ваш Танхой выглядит слишком сурово для обычного путешественника.

– Не путешественники здесь главные, – мягко усмехнулся Карелин. – Главное – порядок.

Тюфяев, похоже, оправился от потрясения, вызванного смертью Шеккера, и теперь, обретя второе дыхание, снова ощутил себя в роли летописца.

– Здесь невозможно что-либо узнать, – пожаловался он. – Писать мне снова запретили. А ведь дорога сюда могла стать отличным материалом для моего репортажа. – Он сделал паузу, наклоняясь ближе к князю. – Ваше сиятельство, расскажите хотя бы о ваших впечатлениях от пути из Мысовой. Как вы оцениваете этот этап путешествия? Ведь такие подробности наверняка будут интересны читателям. Особенно все, что связано с вашим экипажем и теми… неожиданностями, которые вы пережили.

– Весьма живописная местность, должен сказать, – ушел от ответа Борезе. – Хотя местами слишком сурова. Дороги могли бы быть лучше, но, знаете, мне кажется, что такие испытания только добавляют приключениям изюминки.

Тюфяев с воодушевлением кивнул, записывая каждое слово в блокнот.

Тем временем Солье, сидевший рядом, обратил внимание на Аглаю. Она устроилась в углу за одним столом с Черкасовой. На удивление, девушка, обычно бойкая и разговорчивая, молчала. Солье подался вперед, адресуя ей вежливый вопрос:

– Аглая Тимофеевна, если не секрет, какие у вас планы на ближайшее время? Вы ведь так хотели сюда приехать?

За нее неожиданно ответила Черкасова. Ее голос прозвучал уверенно, как будто она давно решила за двоих.

– Мы сдружились с Аглаей Тимофеевной, – сказала она, сложив руки на коленях. – Пока есть возможность, планируем заехать в Иркутск. Аглая Тимофеевна обещала познакомить меня с генерал-губернатором. А потом навестим ее родителей. Бедняжка так потрясена этим путешествием, что ей нужен отдых в кругу родных и близких людей. Спокойствие сейчас самое главное.

Карелин, до этого молча наблюдавший за разговором, не смог удержаться от саркастической усмешки.

– Спокойствие и Аглая Тимофеевна? Это удивительно. Вы не похожи на ту бунтарку и выскочку, с которой я познакомился в Кяхте.

Аглая мгновенно покраснела, в ее глазах мелькнул вызов.

– Бунтарка? – начала она резко, выпрямляясь с гордостью, но ее взгляд наткнулся на спокойное лицо Черкасовой, и она заметно смягчилась. – Матвей Сергеевич, возможно, вам стоит узнать меня получше. Конечно, путешествие оказалось непростым, – продолжила она уже тише, словно обращаясь только к нему. – Оно многому учит, помогает увидеть себя… и других.

Черкасова бросила на нее успокаивающий взгляд и кивнула.

– Именно так, – добавила она. – Путешествия учат нас многому, но главное – они помогают понять, где тебе действительно место.

Матвей отвел глаза, стараясь скрыть смущение. В его голове зазвучали слова Аглаи, оставившие странное чувство, будто между ними еще слишком много недомолвок.

На постоялый двор въехал экипаж, и Карелин, сидевший у окна, едва уловимо напрягся. Он сразу узнал прибывшего. Это был Сенеко. Матвей не стал ждать, пока тот войдет, и быстро направился ему навстречу, но не успел даже произнести слово, как Сенеко, едва переведя дух, коротко бросил:

– Матвей Сергеевич, нам нужно поговорить. Немедленно.

Карелин, чувствуя, как от холодного тона начальника у него внутри все напряглось, последовал за ним в отдельную комнату трактира. Дверь за ними закрылась, и Сенеко, даже не пригласив сесть, повернулся к Карелину.

– Ты понимаешь, в каком положении сейчас находишься? – начал он. Голос его был тихим, но в нем чувствовалась угроза.

Карелин, стараясь сохранять хладнокровие, ответил:

– Пока нет, Александр Александрович. Объясните, что происходит.

Сенеко долго смотрел на него, словно пытаясь прочитать его мысли, затем резко выдохнул.

– Ты под подозрением. В предательстве и шпионаже.

Карелин остолбенел. Слова прозвучали, как гром среди ясного неба. Он растерянно моргнул, чувствуя, как волна негодования и недоумения накатывает на него.

– Это какая-то ошибка, – твердо произнес он. – Я не знаю, чем заслужил такие обвинения. На чем они основаны?

Сенеко сложил руки за спиной, взгляд его стал суровым.

– На докладах Шеккера. Он отправил несколько сообщений о вашей «подозрительной активности». И твоя роль в его смерти теперь рассматривается как доказательство. По его словам, ты скрываешь важные сведения, саботировал расследование и использовал свое положение в личных целях.

Карелин почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он едва сумел выдавить:

– Александр Александрович, это неправда. Шеккер был… сложным человеком, но я ни в чем подобном не виновен.

Сенеко нахмурился, помолчал, затем медленно, с явной неохотой произнес:

– Дело не только в его докладах. Губернатор еще в самом начале нашей операции вызвал меня для разговора о тебе. Он сообщил, что прошлое, особенно связанное с твоим отцом, может быть причиной для тревоги.

– Мой отец? Как он здесь замешан?

– Губернатор не сообщил деталей. Но я и так знаю, какие толки шли после исчезновения твоего отца. Он был мне другом, и я никогда не верил в россказни о его предательстве и шпионаже, но ваша фамилия давно вызывает вопросы у определенных людей. А теперь, после смерти Шеккера, подозрения падают на тебя.

Матвей замолчал. «Оклеветали», – мелькнула мысль, но ее тут же сменило тяжелое осознание: теперь это пятно могло лечь и на него. Он смотрел на Сенеко, надеясь увидеть хоть малейший намек на поддержку. Но выражение лица начальника оставалось бесстрастным.

– Что теперь? – глухо спросил Матвей.

Сенеко вздохнул.

– Тебе нужно доказать свою невиновность. Иначе все, чего ты добился, обернется против тебя.

– Мой отец всегда служил честно. Я знаю, что его обвинили, чтобы скрыть истинных виновных, – наконец произнес Матвей, пытаясь говорить твердо, но голос предательски дрогнул.

– Я здесь не для того, чтобы обсуждать старые дела, – сухо сказал Сенеко. – Сейчас важно одно: эти подозрения – не просто слова. Будь готов защищать себя, Матвей Сергеевич.

Тишина в комнате прерывалась лишь их дыханием. Наконец, Матвей решился.

– Александр Александрович. – Голос его был твердым, но в нем чувствовалась горечь. – Я надеюсь, что вы доверяете мне. Я знаю, что подозрения весомы, но…

Он опустил глаза, будто собираясь с мыслями, затем посмотрел прямо на начальника.

– Мой отец учил меня никогда не предавать. Ни людей, ни свою страну. Он говорил, что честь – это единственное, что остается у человека, когда все остальное утрачено.

Сенеко скрестил руки на груди, молча слушая.

– Отец пропал без вести, – продолжил Карелин, взгляд его на мгновение стал стеклянным. – Скорее всего, погиб. Это случилось много лет назад, в одном из его походов. Он был верен делу, но… его предали. Недавно мне привезли его тетрадь. Там отец описал, как его подставили, как враги заманили его в ловушку, используя обман и шпионский заговор. Все повторяется, Александр Александрович. Только теперь со мной.

– Матвей Сергеевич, какое облегчение для старика, – сказал Сенеко, слабо улыбнувшись. – Я знал. Я тебе верю. Признаюсь: возможно, я был не прав, и с самого начала следовало довериться тебе. Давай сыграем партию в бильярд. Иногда это проясняет мысли.

Они отправились в небольшой зал при трактире, где стоял бильярдный стол. Матвей взял кий и начал выстраивать первый удар. Сенеко, стоя напротив, продолжил разговор.

– Ты знаешь, что скоро будет подписано соглашение между Россией и Британией? – спросил он, глядя на шар, катящийся по зеленому сукну.

– Я что-то слышал. Но как это связано с нами? – Карелин подал кий начальнику, наблюдая за его движениями.

Сенеко сделал точный удар, сбив несколько шаров в лузы.

– Все связано. – Он выпрямился, посмотрел на Матвея. – Твой отец… Тогда в Персии он столкнулся с британским шпионом, мастером интриг. Предполагаю, что именно этот человек подстроил ту ловушку, в которую он попал. И по последним сведениям он сейчас в России. Его цель – сорвать соглашение. Или, что вероятнее, использовать его в своих интересах. Почему здесь, в Забайкалье, я не знаю.

– О причинах немного догадываюсь я. Ему нужно письмо Далай-ламы.

И Матвей рассказал Сенеко все, что ему удалось собрать по крупицам за последние дни.

– Матвей Сергеевич, дело серьезное. Если мы имеем дело с Олбриджем, то наши шансы малы. До сих пор ему удавались все его предприятия. Даже Шеккер вполне мог стать пешкой в его игре. Возможно, он сам до конца не понимал, во что ввязался. Но ты прав, это большая игра. Теперь, Матвей Сергеевич, все зависит от того, насколько ты готов действовать дальше.

Карелин стоял у стола, наблюдая за тем, как Сенеко обдумывает следующий ход. Кий в руках начальника выглядел неуклюже, словно принадлежал не ему. Матвей, не выдержав паузы, мягко заметил:

– Для дуплета нужно бить тоньше, чем в полшара. Тогда он пойдет искусственным французом.

Сенеко хмыкнул, покачав головой, и после короткого раздумья протянул кий Карелину:

– Нет уж, Матвей Сергеевич. У меня, боюсь, руки не те. Сделайте вы.

Матвей медленно кивнул. Он прицелился, на мгновение задержал дыхание и коснулся шара. Удар был едва ощутимым, но точным. Шар, как будто неохотно, медленно пополз, отскочил от борта и оказался в лузе.

Ночь опустилась на Танхой тяжелым покрывалом. Военная база, привыкшая к строгому распорядку, на время замирала, но никогда полностью не спала. Караулы сменялись, дозорные мерно шагали по периметру, время от времени останавливаясь, чтобы вслушаться в шорохи ночи. Но тьма оставалась такой же непроглядной, как в любом другом месте. Только в ней под прикрытием тишины кипела невидимая жизнь.

Где-то вдалеке, ближе к окраине базы, шептались тени. Шайка бандитов, нанятая незаметным неудачником, мечтавшим заработать чуть больше за счет воровства, обсуждала свои планы. Их разговоры были еле слышны за шумом ночного ветра, но настроены бандиты были решительно.

Тем временем в трактире при постоялом дворе другой ночной игрок старался не привлекать внимания. Бедный журналист, дрожащей рукой достав из кармана ворованные английские запонки, пытался выторговать за них хоть несколько рублей. Его голос звучал хрипло, почти умоляюще, но все, к кому он обращался, смотрели на него с презрением. Воришка знал, что шансов мало, но отчаяние подталкивало к попытке.

Еще один человек случайно стал свидетелем того, что не должен был увидеть. Инженер, ворочавшийся в постели и не находивший покоя, вдруг вспомнил, что оставил свою трубку в рабочем составе на станции. Собственная забывчивость показалась ему досадной, и он решил прогуляться за трубкой. Но едва он вышел из комнаты, как его взгляд зацепился за темную фигуру, выскользнувшую из дома. Это был человек, которого, как он был уверен, давно должны были накрыть сон и усталость.

У главного входа на военную базу, в полумраке, мелькнула женская фигура. Шелест платья и едва уловимый аромат духов растворялись в прохладной ночной тишине. Девушка шагала уверенно. Не замедляя шага, она подошла к стоящему сбоку гаражу, на миг задержалась у двери, прислушиваясь, а затем толкнула ее и исчезла за тяжелой створкой, которая закрылась с приглушенным скрипом.

Однако самой опасной тенью этой ночи стал некто в сером кителе, спрятавшийся на складе с первыми сумерками, опустившимися на южный берег Байкала. Его движения были бесшумными. Он схоронился так надежно, что даже опытные дозорные, заглянувшие в помещение, не обратили бы на него внимания. Он был невидимкой, тенью среди коробок и бочек, ждущей момента для своего следующего хода.

Склад, где стоял автомобиль князя и хранились бочки с бензином, был темным и угрюмым, как гробница. Лунный свет, пробивавшийся сквозь узкие окна, едва освещал высокие стеллажи и груды ящиков. Запах масла и металла наполнял воздух.

Ни звука. Ни движения. Пространство было пронизано тишиной, которую не нарушало даже присутствие автомобиля. Он стоял как молчаливый страж, укрытый тьмой.

Но вот дверь скрипнула. Этот звук прокатился по складу, заставляя каждый угол наполниться напряжением. Внутрь бесшумно скользнула темная фигура. Человек двигался с грацией охотника, тщательно избегая случайных звуков. Он пересек склад, остановился возле автомобиля и зажег небольшой фонарь. Луч света скользнул по пространству.

Рука осторожно потянулась к дверце машины. Короткий металлический щелчок, и вот он уже в салоне. В тишине едва слышно зашуршала бумага, когда он вытащил связку писем, спрятанную между сидений.

Человек выпрямился, держа свою добычу. Он уже собрался уйти, но в этот момент склад вдруг ожил. Яркий свет хлынул с потолка, ослепляя и обнажая все, что еще мгновение назад было скрыто в тени.

– А ну-ка, стой! – раздался холодный и уверенный голос.

У рубильника стоял Карелин. Его рука все еще лежала на ручке выключателя. Свет заливал ящики, автомобиль, рассыпанные письма и фигуру Солье, застывшего в центре этого хаоса с пачкой писем в руках. Из автомобиля раздался тихий писк. Солье моментально среагировал, шагнул к машине и, вытащив оттуда Аглаю, рывком притянул к себе, прикрываясь ею, как щитом.

Партия проиграна, мрачно отметил Карелин, наблюдая, как Солье одной рукой удерживает Аглаю, а другой поднимает пистолет, приставляя к ее виску.

– Не двигайтесь, Карелин, еще шаг – и она мертва.

Матвей остановился, опустив руку с револьвером, но не до конца.

– Солье, или, вернее сказать, Олбридж? Что вы делаете? Это безумие. Отпустите барышню.

Солье, глядя на него, подтолкнул Аглаю вперед.

– Раскопал-таки, – процедил он. – А она что делает здесь? Это тоже ваш план?

Карелин молчал, его взгляд был прикован к Аглае. Она замерла, как марионетка в руках кукловода. Ее лицо оставалось удивительно спокойным, лишь дрожащие губы выдавали страх.

И вдруг их глаза встретились. В этом взгляде был не только страх, но и что-то еще. Что-то глубоко человеческое, неподвластное ни обстоятельствам, ни угрозам. Решимость? Карелин не мог понять до конца.

– Отвечайте вы, – резко произнес Солье, подтолкнув Аглаю.

Та вздрогнула, но голос ее, хотя и дрожал, прозвучал неожиданно четко:

– У меня есть сестра. Елизавета.

Солье поднял брови, а Карелин замер. Девушка продолжила, словно боялась, что если остановится, то уже не сможет заговорить снова:

– Она должна была выйти замуж, но… она не хотела. Мы поменялись местами. Я уехала вместо нее в Кяхту, куда ее отправили родители. А она сбежала с женихом в Петербург под моим именем. Но долго скрывать все не удалось. Я осталась в Кяхте. Потом уехала с Бушмаковым в Верхнеудинск. Остальное вы знаете.

Солье, услышав это признание, на мгновение потерял свой жесткий тон.

– Вот как…

– Марфа Дмитриевна, – тихо добавила Аглая, – моя двоюродная тетя. Она приехала, чтобы забрать меня домой. Она знает все и считает, что это позор для нашей семьи. А я не хотела. Поэтому спряталась здесь, чтобы утром уехать с князем дальше.

Солье усмехнулся, ослабив хватку.

– Очень трогательно. Но что дальше? Устроим воссоединение семьи – или вы все-таки продолжите стоять на моем пути? – Он вновь напрягся, внимательно наблюдая за Карелиным. – Уберите револьвер, Матвей Сергеевич, иначе она умрет.

Карелин крепко сжал уже почти опущенный револьвер. Аглая начала дрожать, едва сдерживая слезы, и взглядом молила о пощаде. Матвей тяжело вздохнул и отбросил оружие в сторону.

– Вот так, – усмехнулся Солье, его голос снова стал уверенным. – Я недооценил тебя, щенок. Мадемуазель, возьмите веревку. Свяжите его, – приказал он, не допуская возражений.

Аглая осторожно наклонилась, подняв веревку с пола. Сердце билось так громко, что, казалось, его могли услышать все. Ее пальцы дрожали, но она старалась этого не показывать. Аглая остановилась перед Карелиным. Его взгляд оставался невозмутимым, но едва заметный кивок дал понять: он знает, что делает. Она обвила его запястья веревкой, туго затянув узел.

Солье, стоявший поодаль, пристально наблюдал за действиями Аглаи. Увидев ее покорность, он кивнул, удовлетворенно усмехнувшись.

– Хорошо, мадемуазель, – сказал он. – Только не думайте, что я позволю вам что-либо затеять. Кроме того, мне придется связать и вас. Предосторожность прежде всего. На кону условия соглашения между двумя державами, и я не могу допустить, чтобы вы помешали.

Солье жестом велел ей вернуться в автомобиль. Аглая медленно села в машину, он связал ее по рукам и ногам, крепко прикрутил к креслу. На лице девушки мелькнуло удивление, но она сдержалась, понимая, что любая попытка сопротивления приведет к большему риску для Матвея.

– Уверяю вас, – добавил Солье, – мне это тоже не доставляет удовольствия. Но сейчас я должен быть уверен, что все пройдет без осложнений.

Он затянул узлы, проверил их прочность, а затем вернулся к Матвею. Схватив его за плечо, он снова туго опутал веревкой его руки и ноги, оставив лежать на полу, обездвиженного и беспомощного.

Стоя над ним, с удовлетворением осмотрел свою работу. Теперь, когда и Карелин, и Аглая были связаны, он чувствовал себя полноправным хозяином положения. Ему оставалось лишь одно – завершить задуманное и скрыться, пока еще не слишком поздно. Он вытянул из связки письмо, которое буквально вчера не смог припомнить князь Борезе.

– Знаете ли вы, что это? – спросил он Матвея и Аглаю, держа письмо перед собой.

Карелин молчал, напряженно следя за каждым движением противника.

– Конечно, нет, – сам ответил за него Солье, ухмыльнувшись. – Это триумф Британии. Настоящий, блестящий триумф. Соглашение о разделе сфер влияния скоро будет подписано. А этот ваш Далай-лама – жалкий мечтатель, полагающий, что его слова могут что-то изменить. Россия никогда не узнает, что могла бы приобрести. Какую власть могла бы получить.

– Стоило ли это трех жизней? – тихо, но твердо спросил Карелин, глядя прямо на Солье. Его голос звучал как обвинение, от которого нельзя было уклониться.

Солье усмехнулся, его глаза блеснули холодной иронией.

– Стоит и пяти, – отрезал он, бросив быстрый взгляд на Аглаю, все еще дрожащую от страха. Однако, заметив, как ее глаза расширились, он мгновенно изменил тон. – Но такой прекрасной барышне еще рано умирать, – добавил он. – Если уж она так хотела сбежать, то почему бы не со мной?

Аглая вздрогнула, ее глаза полыхнули смесью ужаса и возмущения. Она открыла рот, чтобы ответить, но Карелин заговорил первым, его голос прорезал напряженную тишину.

– Где ваша честь, если вы готовы идти по головам ради своих интересов? – выкрикнул он, в его словах слышались боль и ярость.

– Долг и честь, – протянул Солье, словно смакуя эти слова, – прекрасные понятия, Матвей Сергеевич. Но они существуют лишь до тех пор, пока выгодны. У каждого своя честь. Для меня честь служить собственным интересам. Для вас – следовать своим принципам. Вопрос лишь в том, кто из нас останется в выигрыше. Судя по тому, что случилось с вашим отцом, это снова буду я. История пишется победителями, а те, кто цепляется за честь, остаются на обочине. Мир – это не место для благородства. Это место для силы.

Аглая неожиданно подняла голову.

– Сила – это не только умение побеждать. Это способность оставаться человеком.

– Как трогательно, – сухо бросил Солье. – Боюсь, барышня, вы слишком молоды, чтобы понять.

– Может, вы правы, – сказала она, с вызовом подняв подбородок. – Но это не оправдание для того, чтобы топтать других ради своих целей.

– Каждому – своя цена, мадемуазель Аглая. Лучше спросите себя: вы готовы заплатить свою?

Резким движением ноги Солье ударил по стоявшей рядом бочке с бензином. Тяжелая бочка завалилась, и жидкость начала растекаться по полу.

– Итак, мадемуазель. – Солье прищурился, не скрывая самодовольной ухмылки. – Думаю, пришло время завершить наши дела здесь. В Китае нас ждет жизнь куда более спокойная. Вы, я и все, что еще потребуется.

Аглая вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Она бросила взгляд на склад, понимая, что внутри, в окружении бензина и ящиков, остается Карелин. У Солье в руке уже наготове была коробка спичек.

– Уехать? – переспросила она, не выказывая ни волнения, ни страха. Старалась говорить спокойно, хоть сердце ее готово было вырваться наружу. – Да, это… наверное, нужно. Здесь нам больше нечего делать, – сказала она, скрывая дрожь в голосе.

– Отлично, мадемуазель. Видите ли, для нас с вами впереди много возможностей. – Солье ударил ногой по второй бочке. Та с грохотом перевернулась. – Прежде чем мы уйдем, мне нужно завершить кое-какие дела. Этот господин больше не будет нам помехой.

Он запрыгнул в автомобиль. Гул мотора наполнил помещение. Солье выжал педаль, и автомобиль рванул с места, лавируя между бочками и ящиками. Когда он достиг ворот, Солье резко затормозил, выбежал из машины и открыл ворота, толкнув их обеими руками.

– Прощайте, Карелин, – бросил он, с явным удовольствием зажигая спичку и бросая ее на растекшийся по полу бензин.

Он замер, глядя на спичку, которая угасла в луже, не вызвав ни малейшего возгорания. Тишина в складе была оглушительной, ее нарушало лишь дыхание Солье. Он снова наклонился, дотронулся до лужицы рукой, поднес пальцы к носу, но тут же резко отдернул руку. Это была вода.

– Что за черт? – прошипел он, его лицо исказилось в гневе и недоумении.

Карелин, несмотря на связанные руки, расхохотался, не скрывая облегчения. Его смех эхом разнесся по складу, заполняя собой каждый угол.

– Похоже, господин Солье, вас тоже обвели вокруг пальца, – произнес он, глядя на него с едкой усмешкой. – Должен признать, даже я не ожидал такого поворота.

Солье, стиснув зубы, повернулся к Карелину.

– Что это значит? Объясните немедленно! – гневно выкрикнул он, приближаясь.

– Это значит, – крикнул Матвей, – что в этих бочках нет бензина! Только вода. Если хотите, можете попробовать поджечь ее еще раз, – сказал он, усмехнувшись. – А знаете почему? Потому что вас опередили.

Солье смотрел на него, не скрывая раздражения, но молчал, ожидая объяснений. Карелин продолжил:

– Видите ли, господин Солье, гораздо раньше сюда приходил Мухин. Тот самый, который так рьяно сопровождал бензин. Он все это время играл на два фронта. И признаться, ваш план был почти идеален.

– Мухин? – Солье произнес это имя так, словно не мог поверить. – Я же сам…

– Да, – кивнул Карелин, наслаждаясь растерянностью собеседника. – Вы сами платили ему. От лица второго экипажа. Поэтому так точно подгадали время убийства Бушмакова. Но в этот раз, похоже, вы потеряли бдительность. Его подельники приходили сюда несколько раз и заменили бочки с бензином на бочки с водой. Без шума, без лишних вопросов. А вы… вы просто попались в мою ловушку.

Солье застыл на месте, его пальцы все еще нервно теребили спичечный коробок. Он замер на мгновение, затем его рука потянулась к револьверу. Но тут резкий крик Аглаи прорезал тишину:

– Кто-то идет! Я слышу шаги!

Солье остановился, его взгляд метнулся к двери. Ветер донес приглушенный шум – возможно, шаги, возможно, что-то другое, но этого было достаточно, чтобы он изменил свое решение. Он вернулся к автомобилю и потянул рычаг.

– Вы не уйдете от ответа, Солье! – выкрикнул Карелин, его голос звучал хрипло, но твердо.

Солье, уже заводя двигатель, обернулся через плечо:

– Может, и нет. Но это будет не сегодня.

Автомобиль загудел, застучала галька под колесами, да так сильно, что камни забарабанили в дверь. Матвей остался один.

Шум удаляющегося автомобиля становился все тише. Солье уезжал все дальше и увозил с собой Аглаю, племянницу губернатора. Уезжал на «Итале» князя Борезе! Матвей от досады пнул ногами бочку со злосчастной водой. Лучше бы он сгорел! А теперь все. Ничего не докажешь. Без Солье ему никто не поверит. Для князя закончится гонка. Про губернатора и говорить нечего. Моллериус и так не доверяет ему, а за племянницу и вовсе выкинет. Повесит все на него.

Матвей дернул руками. Потом ногами: бесполезно. Чертов Солье завязал узлы так, что самому не освободиться.

– Да чтоб тебя!

Матвей осекся. Что это с ним? Ведь партия еще не закончилась, просто он ошибся. Он плюнул на дисциплину и «нырнул» ради красивого завершения. Но и Солье не оставил Матвею «выжженной земли». Матвей жив. А значит, игра продолжается.

Он приподнялся, сделал глубокий вдох. Прислушался. Тишина. Автомобиля не было слышно. Только вот… Матвей перекатился ближе к двери. Все верно: чьи-то шаги. Кто-то приближался к складу.

Карелин напрягся: вдруг у Солье был сообщник? Он вжался в стену. Дверь открылась, и сквозь тусклый лунный свет Карелин разглядел знакомую фигуру.

– Матвей Сергеевич, вы здесь?

– Кениг?!

Британец подбежал к Карелину и стал развязывать веревки.

– Да, Матвей Сергеевич, это я.

– Но…

– Я не с ним. Надо было давно догадаться, что месье Солье совсем не француз. Меня все время что-то смущало в его речи, и лишь в том разговоре о Персии, помните, я понял, что именно. Его акцент, грассирование характерное для Кента. Моя мать родом оттуда. Вечером я увидел, как он пошел куда-то, и решил проследить. Как видите, не зря.

– Дальше я сам, – кивнул Карелин. – Спасибо вам, Кениг.

– Спасайте мадемуазель Аглаю. Правда, я не представляю, как вы догоните автомобиль князя Борезе, если ни один экипаж не смог этого сделать.

Матвей бросился на улицу. Было темно, он с трудом разглядел дорогу и свернул к базе. Там за забором имелся еще один склад. Мотоциклетный. Мотоциклет может и не быстрее, чем автомобиль, но маневренней. А кроме того, Солье некуда убежать. Если только… Жаль, что у него больше нет оружия. Не думать. Не думать об этом.

Каждый опытный игрок хоть раз достигал состояния, когда получается абсолютно все, что задумывается, его иногда называют «кураж». Сейчас нужно было вызвать это состояние. Напрячь и затем расслабить все мышцы. Контролировать мысли. И не думать о сопернике.

Матвей добежал до поворота на базу и вдруг увидел знакомую фигуру, которая попыталась скрыться.

– Тюфяев! Стоять!

Журналист хотел было убежать, но поняв, что Карелин догоняет его, остановился.

– Матвей Сергеевич! – Тюфяев пытался сохранить невозмутимый вид, но было видно, что он весь дрожит. – Как это вы меня узнали в такой темноте?

– Некогда, Тюфяев, доставайте свои отмычки и марш со мной.

– Это вы о чем? Никаких… – забормотал было Тюфяев, но Карелин не дал ему оправдаться.

– Быстро! – Он схватил его за плечо.

Тюфяев сразу как-то весь сник и засеменил рядом.

– Скажите хоть зачем?

– Откроете мне склад с мотоциклетами на военной базе.

– На ба… нет, Матвей Сергеевич, даже не просите. Я завязал, я правда завязал. Тот случай – это просто мелочь, это срыв. Я больше ни…

– На кону будущее соглашения с Британией! Живее!

Журналист затрясся и, не споря, поспешил за Карелиным к складу. Они подошли к воротам, и Карелин громко заявил:

– Иркутское жандармское управление! Открывайте! – Не дожидаясь ответа, он забарабанил в дверь.

Ему открыли два караульных, еще моложе него.

– По какому поводу? Нам не положено открывать, а тем более пускать…

– Унтер-офицер Карелин. Дело государственной важности, нет времени объяснять. Где у вас склад с мотоциклетами?

Сторожевые покосились на Тюфяева, но все же офицерская выправка и жандармский мундир перевесили. Они пустили Карелина с журналистом внутрь.

– Склад вон там. Но он закрыт, а ключи только у коменданта.

– У нас есть ключи, – тотчас ответил Карелин.

Он подтолкнул Тюфяева вперед и шепнул в затылок:

– Теперь не подведите, Тюфяев.

У того руки затряслись от напряжения.

– Ну же, на нас смотрят. – Карелин оглянулся на сторожевых. Те переминались с ноги на ногу и поглядывали на нежданных гостей.

Журналист сунул отмычку в замок… Тот поддался с резким скрипом. Тюфяев наконец выдохнул, а Карелин бросился к мотоциклету.

– Заправлены? – крикнул он сторожам, и, получив утвердительный ответ, выкатил мотоциклет из барака.

– Тюфяев, теперь закройте обратно. Это парадоксально, но вот и вы оказались на государственной службе. – Карелин шутливо отдал честь.

Мотоциклет взревел и скоро исчез в темноте за воротами.

Карелин мчался в темноте. Это было очень кстати. Он старался не думать о том, что сейчас с Солье и Аглаей. Мысли кружились в голове, как неудачно разбитый треугольник в бильярде, и ни один шар пока не удавалось отправить в лузу. А сейчас ошибаться уже было нельзя.

Темнота помогла. Отрезала лишние мысли, заставила думать только о том, что здесь и сейчас. Матвей все крутил, вертел и гонял разные варианты последнего хода Солье в этой партии. В том, что этот ход будет последним, сомнений уже не оставалось. Он мысленно проигрывал всю партию: с самого начала, со смерти несчастного посланника Далай-Ламы. Бушмаков, кяхтинский пройдоха, вот кто обошел искусного агента. Достал письмо первым. Посланник был убит, скорее всего самим Солье. Он был в Кяхте, тем самым пятым участником шайки Шаркуна, вот почему разнились показания. Скрывался у Като, оттуда и печатный пресс. Э. – совсем не Этторе, это Энтони. Приехал с Като в Верхнеудинск после неудачного нападения. Убрал Като, когда тот стал опасен. Затем Бушмакова. Подкупил Шеккера. И тогда же догадался, где письмо. Как и Матвей. С каждым поворотом шаров становилось все меньше, и скоро на его воображаемом бильярдном столе остался лишь один, последний. Он вдруг резко прибавил ходу, но не свернул к железной дороге, а поехал дальше.

Аглая бестолково всматривалась в темноту. Чего ждала? Они были вдвоем с Солье в прекрасном автомобиле князя Борезе. Как же она хотела на нем прокатиться! И ведь едет. Ночь, романтика.

– Не о такой поездке на «Итале» вы мечтали, мадемуазель Аглая? – вдруг сказал Солье. – Не смотрите на меня так. Я знаю, с кем бы вы хотели поехать на ней. И мне бесконечно жаль, что мой соперник еще жив.

– Не знаю, о ком вы, – начала было Аглая, но голос предательски задрожал. – И вообще, куда мы едем? Как вы хотите скрыться? На дороге повсюду жандармы, а утром, когда Матвея найдут…

– Поверьте, мы исчезнем еще до первых лучей солнца, – перебил ее Солье. – Да, мой первоначальный план провалился. Снова этот Карелин. Сынок. Раскрыл меня раньше, чем… Неважно. Моя основная задача выполнена – письмо у меня. А что будет со мной дальше – это дело десятое. Гораздо важнее то, что будет с вами.

– И что же? Отправите в ящике в Китай?

– Зачем же? У вас будут более комфортные условия. Надеюсь, у князя в автомобиле найдутся чистые тряпки, не хотелось бы остаться без галстука. Не смотрите на меня так, я и сам не рад тому, что мне предстоит сделать. Но иначе мне не спастись. Да, в моей жизни не будет прекрасной темноволосой красавицы. Как же жаль. Я, наверное, повторил это уже с десяток раз. Вы невероятная, Аглая Тимофеевна. И именно поэтому нам придется расстаться. Вы слишком русская.

Аглая затаила дыхание. В этот раз она явно переоценила себя. Никакой красоты не хватит, чтобы воспламенить такую ледышку. Что он задумал? Совершенно ясно, что ничего хорошего. И конечно же, никуда он ее не возьмет с собой, все-таки у него слишком голубые глаза. Матушка была права насчет них. Приносят только горе. Аглая бесцельно смотрела вперед, на мелькающие в свете фар шпалы. Стоп! Рано или поздно им навстречу из Верхнеудинска выедет поезд. «Итала» включена в расписание, но в сторону Иркутска, а не обратно. Она тихо застонала.

– О, мадемуазель, похоже, вы догадались о моем замысле?

Перед Карелиным замаячил тусклый огонек. Должно быть, Чикчан. Из домишки на переезде вышел сторож. Он брел с фонарем и твердил:

– Что такое? Это что такое?

Он продолжал повторять это, даже когда Карелин заглушил мотоциклет и слез с него.

– Как скоро здесь пройдет поезд из Верхнеудинска?

– Поезд, как должно по расписанию, проходит в час с половиною. Через пятнадцать минут.

– Помощь ваша нужна срочно. Поезд из Верхнеудинска необходимо остановить. Сигнальный фонарь есть?

– Конечно, фонарь имеется, все как положено. Как без фонаря. Только вот зачем остановить? Вы кто будете? И это что такое? – снова заладил старик, тыча пальцем в мотоциклет.

– Лошадь самоходная, – ответил Карелин.

Старик смягчился и пошел за фонарем.

Матвей же побежал по рельсам обратно в сторону Танхоя. Он надеялся, что все рассчитал правильно и оказался быстрее «Италы». Лес впереди него сжимался вокруг железной дороги, которая терялась в этом мороке, тянулась бесконечной лентой в пустоту. В тишине даже уханье филина отдавало резким грохотом барабана, и рев «Италы» трудно было не услышать. Матвей остановился. Гул нарастал. Луч света прошел сквозь изломанные ветви деревьев, и их кривые тени встали из темноты. Матвей свернул с рельсов и лег на насыпь. Теперь он уже явственно различал шум двигателя автомобиля. Еще пара минут, и он проедет мимо. Он напряг все мышцы и приготовился к рывку.

Взлетел, зацепился руками за край, ухватился крепче и прыгнул на багажник.

Аглая обернулась. В ее глазах вспыхнула решимость. Она с силой ударила по рычагу тормоза связанными ногами. «Итала» взревела и резко свернула влево. Солье в ярости повернул рулевое колесо в противоположную сторону. Аглая, привязанная к сиденью, рванулась вперед, и ее голова стукнулась о металлическую раму. Внезапный удар лишил ее сознания, и она бессильно сползла на сиденье, потеряв всякую способность сопротивляться. Маневр Солье не удался, автомобиль все равно выехал за край насыпи и устремился вниз. Матвей не удержался и кувырком покатился по гальке к передним колесам. От удара капот приоткрылся, горячий воздух хлестнул его по лицу.

Солье тряхнул головой, будто очнулся, взял себя в руки. Он вылез из машины, шатаясь, но тут же потянулся к кобуре. Револьвер блеснул в его руках. Карелин затаил дыхание. Меткий выстрел мог закончить эту сумасшедшую гонку.

Матвей рванул к капоту, нащупал резервуар с маслом и дернул его на себя. Одним движением окатил горячим маслом Солье. Тот вскрикнул, револьвер выпал из его руки и глухо ударился о землю.

– Находчив, сынок, – зашипел Солье, пытаясь вытереть лицо. – Похоже, ты хитрее своего отца. Но я справлюсь и с тобой.

Карелин, не теряя ни секунды, схватил домкрат, лежавший на полу машины, и со всей силы ударил Солье. Тот рухнул на рельсы, судорожно хватаясь за грудь. Тишина повисла над ними, но Карелин медлил, что-то в словах Солье задело его.

– Не смей даже упоминать моего отца, убийца, – выплюнул он, наклоняясь к Солье.

Солье лишь усмехнулся, его лицо исказилось в странной гримасе, будто на грани откровения и насмешки.

– Я вывел его из игры на Памире. Списал все на него – провал миссии, предательство. Да, сынок, твой отец так и остался в глазах всех предателем. Он думал, что сможет переиграть меня. – Солье криво усмехнулся. – Но его смерть была необходима. Он слишком много знал. И, возможно, у него даже были бы шансы, если бы не его слабость – вера в людей. Но, между нами, Матвей, все врут. Посмотри вокруг: врал Като, врал Бушмаков, врал Шеккер. Даже твоя Аглая – и та обманывала. Никому нельзя верить. А иногда даже себе. Твой отец помешал бы мне, помешал бы Британии. А теперь и ты…

Матвей не успел осознать опасность. Солье, напрягшись, внезапно бросился на него, сбил с ног. Карелин упал на спину, чувствуя, как холодный металл рельсов больно врезается в лопатки. Солье оказался сверху, обеими руками схватил его за воротник и с силой прижал голову Карелина к шпале. Сквозь гул ветра Матвей расслышал новые звуки – металлический лязг и свист пара. Он обернулся, насколько это позволяли обстоятельства. Из-за поворота вылетел поезд. Огни локомотива прорезали ночную тьму, он мчался прямо на них.

Карелин почувствовал, как сердце бешено заколотилось. Он напряг все силы, отбрасывая отчаяние. Нанеся резкий удар коленом в бок Солье, он перевернул его и сам оказался сверху. В последний момент Матвей отпрыгнул с рельсов, перекатываясь в сторону.

– Нет! – выкрикнул Солье, но было поздно. Гул локомотива поглотил крик. Сильный удар отбросил тело в сторону.

Иркутск встречал гостей густым гулом улиц – грохотом телег, стуком шагов и цоканьем копыт. Вдоль Ангары, еще окутанной предрассветным туманом, виднелись церкви, купола которых переливались на солнце. Матвей Карелин шел к дому генерал-губернатора. Его шаги, уверенные и быстрые, отражали его внутренний настрой. Несмотря на пережитое, он чувствовал, что все еще остается верен своему делу.

Величественное здание придавало встрече дополнительную торжественность, широкие лестницы вели к высоко поставленным дверям, которые открыл молодой адъютант.

Генерал-губернатор Моллериус, высокий мужчина с четко очерченными чертами лица, встретил Карелина в кабинете, обставленном тяжелой деревянной мебелью и украшенном картами и гербами. Его взгляд был внимателен, но дружелюбен, что вселяло надежду.

– Матвей Сергеевич, – начал Иван Петрович с легким поклоном, – я хотел бы лично поблагодарить вас за успешное завершение столь сложного дела. Вы справились несмотря на обвинения и интриги. Мы создавали вам помехи. Прошу принять мои извинения. – Он немного помолчал. – А теперь, прошу, расскажите о ходе расследования. Дело, безусловно, заслуживает подробного разбора.

Матвей поклонился, сдерживая неловкость от столь открытого признания.

– Благодарю вас, ваше превосходительство. Если позволите, изложу все по порядку, – сказал он, выпрямившись. – Все началось в Кяхте, с убийства неизвестного посланника Далай-ламы. У него было письмо, адресованное российскому императору. Это послание, как теперь ясно, украл Бушмаков, человек хитрый и, как выяснилось позже, находившийся на грани разорения, а потому крайне нуждавшийся в деньгах. Как он завладел письмом – мы, вероятно, уже не узнаем. Либо посланник был подкуплен, либо обворован. Также пока неясно, как на него вышел Солье. Скорее всего, он уже был к этому времени в Кяхте и скрывался у Като, считая, что тот работает на японскую разведку.

Карелин прошелся по комнате, пытаясь собрать в голове все детали.

– Но Бушмаков, поняв ценность письма, решил воспользоваться им для собственной выгоды. Он спрятал его в автомобиле князя Борезе и заменил сундук. Было ли письмо изначально в сундуке, неизвестно. Возможно, так Бушмаков хотел гарантировать себе безопасность. Что и подтвердилось после нападения Като.

Губернатор кивнул, показывая, что следит за ходом мысли Карелина.

– Като, как выяснилось, был шпионом немецкой разведки. Он узнал о письме из донесений и пытался захватить его, напав на караван Бушмакова. Я считаю, что и Солье участвовал в нападении. Однако письма не нашли, и Като был убит. Вероятно, он хотел сдать Солье, и тот действовал на опережение. Так же он поступил и с Бушмаковым, поскольку они так и не смогли договориться о цене. Бушмаков требовал много, а кроме того делал намеки на перепродажу документа заинтересованным лицам. Вряд ли это было правдой, но Солье поверил и убил купца. Даже несмотря на то что тогда мог только догадываться, где письмо.

Матвей остановился, чтобы выждать момент, затем продолжил.

– Позже Солье подкупил Шеккера, чтобы тот забрал письмо из сундука князя по дороге в Танхой. Но тут все пошло наперекосяк. Шеккер, возможно, решил передать письмо русским властям или немцам – мы этого никогда не узнаем. Но он сбежал с сундуком. Солье не мог рисковать. Он убил Шеккера, выдумав версию о самозащите.

Губернатор нахмурился, но не перебивал.

– А по дороге в Танхой, куда Солье отправился с князем, ведь Борезе остался единственной зацепкой, письмо выпало из связки и было случайно обнаружено мной. Что было дальше, вам известно.

Матвей сделал паузу.

– Это был сложный и опасный путь, ваше превосходительство. Но правда всегда побеждает.

Моллериус, казалось, остался доволен услышанным. Он откинулся в кресле, глядя на Карелина с выражением признательности.

– Благодарю вас, Матвей Сергеевич. Вы доказали свою преданность и честь. Мы позаботимся о том, чтобы ваше имя было очищено.

Жена генерал-губернатора, Анастасия Петровна, элегантная женщина средних лет, вошла в кабинет. Ее движения были грациозными, а голос, мягкий и теплый, сразу создавал ощущение уюта.

– Матвей Сергеевич, позвольте и мне поблагодарить вас, – начала она, подходя ближе. – Иван Петрович рассказывал мне о ваших заслугах. Вы проявили редкую доблесть.

Матвей поклонился, смущенный таким вниманием.

– Благодарю вас. Но я всего лишь исполнял свой долг.

Дама улыбнулась, затем взглянула на мужа и села в кресло напротив Матвея.

– Я слышала, что в этом деле была замешана наша племянница, Аглая Тимофеевна.

Матвей кивнул, стараясь не выдавать лишних эмоций.

– Да, мадам. Аглая Тимофеевна оказалась в центре событий. Не могу не признать, что ее участие оказалось полезным.

Анастасия Петровна приподняла бровь, ее улыбка стала тоньше.

– Полезным? – повторила она с легким сомнением в голосе. – Возможно, вам виднее, Матвей Сергеевич. Но, боюсь, она сама так не считает. Аглая очень расстроена. Мы все наслышаны о том, что она успела натворить. Теперь она в своей комнате, уверяет, что больна, и отказывается кого-либо видеть.

Матвей нахмурился. Аглая, которую он знал как дерзкую упрямицу, не тот человек, кто с легкостью пасует перед трудностями. Однако поведение девушки на постоялом дворе и в поездке показывало, что внутри нее происходила внутренняя борьба.

– Простите за вопрос, но она в безопасности? – тихо спросил он.

Жена Моллериуса вздохнула и откинулась на спинку кресла.

– В безопасности, конечно. Но ее душа, похоже, страдает. Может быть, это путешествие оказалось слишком тяжелым для нее.

Моллериус поднялся из-за стола, сделав жест рукой, словно ставя последнюю точку в разговоре.

– Матвей Сергеевич, – начал он, – вы заслужили благодарность не только от меня, но и от всей империи. Я распорядился, чтобы вы лично доставили письмо Его Императорскому Величеству в Петербург. Это слишком важно, чтобы доверить кому-то другому.

– Благодарю вас за доверие, ваше превосходительство.

Моллериус улыбнулся.

– Не доверять вам было бы ошибкой. Кстати, а о чем же говорится в письме?

– Не могу знать, ваше превосходительство. Письмо запечатано. Но, учитывая такую охоту за ним, могу предположить, что это прошение Далай-ламы о присоединении Тибета к Российской империи.

Матвей попрощался с генерал-губернатором и его супругой, поблагодарил их за прием и направился к выходу. Богатый дом с множеством коридоров и зал показался ему бесконечным лабиринтом. Он свернул в один из проходов, но, кажется, снова оказался не там, где нужно. Его шаги замедлились, и он огляделся.

И вдруг, словно из тени, из-за угла появилась Аглая. Ее лицо было бледным, но решительным. Она взяла Матвея за руку и потянула за собой.

– Аглая Тимофеевна? Что вы здесь… – начал он, но она приложила палец к его губам.

– Молчи, Матвей. Просто молчи, – прошептала она.

И прежде чем он успел что-либо сказать, она поднялась на цыпочки и поцеловала его. Это было внезапно, но совсем не похоже на ее обычную дерзость. Ее губы были теплыми.

Когда она отстранилась, ее глаза блестели.

– Спасибо тебе. За все. За то, что спас меня. В очередной раз.

Матвей хотел что-то ответить, но Аглая взяла его за руку и сжала ее, прежде чем быстро отступить.

– Прощай, Матвей. Я не могу остаться здесь. Я сбегу. Не хочу жить под надзором теток.

Она повернулась и сделала шаг назад в тень коридора, но задержалась.

– Может быть, мы еще встретимся.

Прежде чем он успел ее остановить, Аглая исчезла, оставив его одного. И это была уже прежняя Аглая. Непредсказуемая, необузданная. И он не мог ее удержать.

Петербург встретил Матвея промозглым ветром и серыми, залитыми дождем улицами. Сидя в экипаже, он ловил себя на мысли, что в каждом встречном силуэте ищет ее. Смех девицы, мелькнувшей за углом; стройная барышня, проходящая мимо. Все заставляло его вздрагивать, но каждый раз это была не она.

Попасть на прием к императору оказалось невозможно. Вместо этого Матвей получил направление в Министерство иностранных дел. Там он несколько дней сидел в приемных, выслушивая отговорки. Наконец его вызвали.

В кабинете заместителя министра Перелесского было душно. Сухощавый мужчина с хищным лицом, сидевший за широким столом, холодно оглядел Матвея. Тот аккуратно положил письмо на стол, объяснив, каким образом оно попало к нему.

– Благодарю вас, Матвей Сергеевич, – произнес хозяин кабинета, отодвигая документ в сторону. – Ваш вклад будет отмечен.

Матвей кивнул, собираясь уходить, но вдруг услышал вопрос:

– Карелин… Тот самый? Ваш отец участвовал в Памирских экспедициях, верно?

Матвей замер.

– Да, – ответил он, глядя в глаза чиновнику. – Это был он. И, если вы помните, его обвиняли в предательстве. Несправедливо. Он доказал обратное, хотя и ценой собственной жизни.

Покидая кабинет, он остановился у двери и обернулся. Генерал еще не успел отодвинуть письмо.

– Знаете, – начал он, – возможно, это повлияет на договоренности о разделении сфер влияния между Британией и Россией. По крайней мере, так думали те, кто охотился за этим письмом. Несколько разведок пытались его выкрасть.

Перелесский, все еще не отрывая взгляда от бумаг, кивнул. Его лицо не выдавало ни волнения, ни удивления.

– Мы разберемся, Матвей Сергеевич, – сказал он.

Матвей отдал честь и, повернувшись, вышел.

Заместитель министра остался сидеть в кабинете. Он задумчиво смотрел на письмо с печатью Далай-ламы. Потом медленно поднялся, подошел к камину и, не разжимая губ, произнес:

– Хорошая попытка.

Письмо вспыхнуло в огне, превращаясь в дым, который мгновенно исчез.

А Матвей шагал к вокзалу. Город провожал его суетой, сыростью, запахом угля, перемешанным с ароматом свежевыпеченного хлеба от ларьков. Шум толпы и стук колес создавали хаос, из которого Матвей пытался вырваться, лавируя среди спешащих прохожих.

На выходе он заметил газетного мальчишку, кричавшего громким голосом:

– Бал у императора! Князь Борезе, участник ралли «Пекин – Париж», в Петербурге! Последние известия!

Матвей, не раздумывая, взял газету и, развернув ее на ходу, пробежал взглядом первые полосы. Вот он, князь Борезе – фотография с балкона, ослепительная улыбка, костюм безупречного кроя. Под снимком мелким шрифтом шла заметка: «Итальянский гонщик, прибывший вчера в столицу, провел вечер на великосветском балу у императора. Говорят, князь Борезе, опережавший соперников почти на две недели, обсудил с императором впечатления от своего путешествия и поделился историями о дальних странах».

Карелин свернул газету, задумчиво провел по ее краю пальцем, прежде чем засунуть под мышку. Еще один взгляд на вокзал, на мерцающие в утреннем тумане рельсы – и он направился к вагону. Он прибыл в Петербург не ради бала, не ради аплодисментов или наград. Он привез письмо, за которое пролилась кровь и которое стало последней страницей в истории слишком многих жизней.

Перрон растянулся перед ним, как зеленое сукно бильярдного стола. Дворники, словно заботливые мастера, с метлами в руках тщательно убирая пыль и мелкий мусор, будто чистили сукно, готовя его к идеальной игре. На краю платформы рабочие аккуратно расставляли тележки для багажа, как шары перед новой партией. Проводники проверяли вагоны на предмет оставленных кем-то вещей, чтобы в этих лузах ничего не мешало новым игрокам.

Суета утихала, и перрон, словно тщательно подготовленный бильярдный стол, ждал новой игры, где каждый сделанный удар меняет судьбы тех, кто отправится в путь.

Цыбик – короб, обшитый кожей, для перевозки чая, кошенили и других товаров, боящихся сырости (устар.).

Байцзю – традиционный китайский алкогольный напиток, наиболее близкий к водке.

Трухляк – ненадежный человек.

Хорошие ребята – компания отчаянных грабителей и разбойников.

Кирпич – форма прессовки чая для удобства транспортировки и потребления.

Кикс – бильярдный термин, обозначающий неудачный удар кием по битку (шару), при котором наклейка кия скользит мимо желаемой точки удара.

Что мы будем делать? Это катастрофа! Как мы можем двигаться дальше без бензина? (Итал.)

Го – японская игра с глубоким стратегическим содержанием. Представляет собой размеченную линиями доску, на которой два игрока стараются оградить своими камнями (фишками) как можно большую территорию.

Спасибо, огромное спасибо! (Итал.)

Так условно называется спортсмен, играющий один против двух в бильярде.

Когда ни одного шара не видно, то есть ни одного нельзя играть.

Альфред Редль (1864–1913) – австрийский офицер, полковник, шеф военной разведки Австро-Венгрии, который оказался двойным агентом и шпионил в пользу Российской империи.

Случайно упавший в лузу шар.