Человек, сразившийся с мухой

Лесли Ф Стоун

Лесли Ф. Стоун. Человек, сразившийся с мухой

Ничто в светлой, уютной комнате, где располагалась лаборатория профессора Дункана Трента, не напоминало о средневековом алхимике с его покрытыми пылью фолиантами, чадящим горном, чучелом крокодила и пустыми человеческими черепами. Лаборатория размещалась в перестроенной оранжерее старого дома, служившего профессору одновременно жилищем и местом работы. Три стены были стеклянными, а всю крышу занимал световой фонарь, через который солнечные лучи свободно лились внутрь, озаряя здоровые, пышно цветущие растения. Они стояли в длинных ящиках вдоль окон или на специальных подставках. Даже в пасмурную погоду здесь было светло и приятно. Лишь невысокие рабочие столы, заставленные прозрачными стеклянными сосудами всевозможных форм и размеров, шкаф вдоль задней стены с рядами бутылей, снабжённых этикетками с загадочными научными названиями, да порой доносившийся резкий химический запах выдавали то, что эта комната принадлежит науке.

Поддерживать лабораторию в образцовом порядке было обязанностью Майка Тьюри. Каждый день он мыл красно-синий плиточный пол мыльной водой, смахивал пыль со столов и приборов, тщательно промывал стеклянную посуду, которую профессор велел приготовить для очередных опытов. Затем аккуратно поливал растения в горшках, приносил из сада свежесрезанные цветы, расставляя их по многочисленным вазам и чашам, пропалывал и подрезал цветы в ящиках. Иногда Майк становился и помощником профессора, когда тому требовалась вторая пара рук для особенно тонкой работы. Искалеченный войной ветеран нашёл для себя и своей жены спокойную и по-настоящему приятную жизнь на службе у профессора. Трент ценил его и нередко делился с бывшим фронтовиком своими последними открытиями – а порой и неудачами.

Сегодня в лаборатории всё уже было закончено, оставалось лишь полить растения. С этим Майк немного запоздал, потому что решил сперва вымыть все вазы и цветочные чаши. Теперь он, слегка прихрамывая и держа в руках тяжёлые лейки, вошёл в лабораторию. Хромота его была почти незаметна, хотя в сырой апрельский день, когда небо было затянуто низкими тучами, раненая нога ныла сильнее обычного.

– Мэри!

Раздался грохот. Лейки выскользнули из внезапно ослабевших рук, с бульканьем выплёскивая воду на кафельный пол. Майк, всегда такой собранный и расторопный, застыл как вкопанный возле французского окна лаборатории. Разинув рот от изумления, он уставился на свою жену: она сидела в одном из обтянутых ситцем стульев хозяина, покойно сложив руки на коленях, а её голова и тело были залиты золотистым сиянием, исходившим от расположенной над ней лампы.

С первого же взгляда было ясно, что лампа эта была необычной. Её абажур представлял собой блестящую металлическую чашу на высокой стойке, а льющийся из неё золотистый свет таил в своей глубине какой-то зловещий отблеск. Он рассекал серую полутьму комнаты, словно лезвие ножа.

– Мэри!

Второй крик Майка превратился в пронзительный вопль. Не каждому доводится увидеть, как его полнотелая жена прямо на глазах становится ребёнком, а именно это и происходило. Когда он впервые заметил её, Мэри, женщина с пышными формами, ростом около пяти футов четырёх дюймов, уже уменьшилась до каких-нибудь четырёх футов пяти дюймов. И за то время, что прошло между первым и вторым возгласом Майка, она стала ещё меньше. Она никак не реагировала на его крики и оставалась неподвижной; Майк заметил, что её глаза закрыты, а дыхание прерывисто.

Второй крик вывел Майка из оцепенения, вызванного первым испугом, и в следующее мгновение он стремительно бросился вперед, с поразительной быстротой преодолев разделявшее их пространство. Но злосчастный шнур от лампы стал причиной его падения. Зацепившись за него больной ногой, Майк потерял равновесие и с размаху полетел вперёд. Сила удара опрокинула сразу и стул, и лампу. Голова его с такой силой ударилась о кафельный пол, что он потерял сознание на несколько минут.

Когда стул и лампа с грохотом повалились на пол вслед за Майком, уменьшающееся тело женщины буквально отшвырнуло на ближайший цветочный ящик. Там она и повисла: голова лежала на краю ящика, ноги свешивались вниз; но поскольку она продолжала уменьшаться, становилось ясно, что скоро ящик сможет вместить её целиком. А золотой луч из поваленной лампы, веером расходясь по комнате, всё так же освещал её – как освещал теперь и неподвижное тело её мужа, рухнувшего у самого цветочного ящика!

Несколько минут спустя Майк приподнял пульсирующую болью голову, но это была не единственная часть тела, что болела у него; каждая косточка, каждая мышца ныли так, будто он предавался какому-то новому виду телесных упражнений, заставившему работать абсолютно все мускулы, даже те, о существовании которых он даже не подозревал. Из груди сам собой вырвался стон, потом ещё один; он неожиданно обнаружил, что стонать приятно. Минуты три он упражнялся в этом, пока не понял, что стоны требуют лишних усилий, и прекратил. Вместо этого он попробовал сесть и с удивлением убедился, что это ему вполне по силам. Но что это за странное место?

Вокруг него, насколько хватало глаз – казалось, на целые мили, – простиралась темно-красная равнина. Назвать её ровной можно было лишь условно: вся её поверхность была на редкость бугристой и шершавой. На холмы эти неровности не походили; они больше напоминали воронки – такие же рваные кратеры Майк видел на войне, но сейчас его рассудок был слишком потрясен, чтобы проводить подобные параллели. Он мог думать лишь о том, что происходило с ним прямо сейчас, и тщетно пытался отыскать в памяти хоть что-то похожее. Когда-то эта равнина, казалось, была гладкой и блестящей, словно отполированной. Теперь же её поверхность потускнела, стала шершавой, и только самые высокие края этих странных углублений ещё сохраняли следы былого глянца. Над всем вокруг разливался тусклый сероватый свет. Прикрыв ладонью глаза и напряжённо всматриваясь вдаль, Майк различал на горизонте какие-то смутные, не поддающиеся определению силуэты.

Но что это? С неба падал какой-то странный дождь. Дождём Майк называл его лишь потому, что не находил другого слова. Никогда прежде ему не доводилось видеть ничего подобного. Со всех сторон непрерывно падали какие-то частицы: валуны всевозможных размеров и очертаний – от тех, что были с бейсбольный мяч до глыб, в несколько раз превосходивших величиной его голову; палочки – длинные и короткие, всех мыслимых цветов и оттенков. Всё это сыпалось вокруг него сплошным потоком, заслоняя даль и вынуждая уворачиваться от ударов. Он слышал, как они падают на вокруг – щелчки… треск… глухие удары…. Одна такая штука задела его плечо, другая упала прямо на вытянутые ноги. К счастью, они оказались совсем лёгкими и не причинили боли, но Майк понимал, что падение вон той огромной глыбы, летящей прямо на него, не закончится так же. Он перекатился в сторону и вскочил на ноги. Глыба мягко шлепнулась на то место, где он только что сидел, – легко, словно гравитация здесь почти не действовала. Майк внимательно осмотрел её. Она имела форму куба, с виду напоминала железо, а на ощупь оказалась гладкой и холодной.

На несколько мгновений поток падающих сверху предметов поредел, и Майк смог как следует оглядеться. Далеко справа тянулась тёмная линия расселины, прорезавшей красную равнину. Она казалась сероватой и была не особенно глубокой – скорее широкой трещиной или неглубоким оврагом. За ней лежала ещё одна равнина – синяя, тусклого серо-голубого оттенка. Посмотрев налево, Майк различил вторую расселину, ещё более удалённую, а за ней – такую же синевато-серую равнину. Впереди красное пространство простиралось очень далеко, и лишь у самого горизонта угадывалась ограничивавшая его трещина. Но стоило ему повернуться кругом, как оказалось, что менее чем в сорока ярдах позади проходит четвёртая расселина, а за ней снова начинается такая же синяя равнина. Ему казалось самым естественным делом на свете стоять на красной равнине, ограниченной четырьмя прямыми расселинами, по ту сторону которых лежали серо-голубые пространства. Он попытался вспомнить, где видел этот узор раньше, но его пробуждение было настолько странным, что он не мог воскресить в памяти ничего, что предшествовало моменту, когда он очнулся здесь, на красной равнине. Сама попытка думать давалась с трудом. Он нащупал шишку на голове и решил, что потеря памяти вызвана именно ей.

Желая получше разобраться в окружающем, Майк стал изучать местность, лежащую за четырьмя расселинами. Все голубые равнины казались совершенно одинаковыми – насколько хватало взгляда. Лишь за четвёртой виднелось нечто необычное: в некотором отдалении от него из земли поднималась гигантская толстая колонна. Она уходила вверх под углом примерно в тридцать градусов, поднимаясь так высоко, что её конец терялся из виду. Казалось, она пронзала само небо и исчезала в его неразличимой голубизне. А еще дальше, в туманной дали, он едва различал нечто, похожее на высокую стену, но это его пока не интересовало. Его привлекала именно эта одинокая колонна посреди бескрайнего геометрического узора; на данный момент она казалась единственной целью, способной придать смысл его существованию.

Лавируя среди непрерывно сыпавшихся с неба предметов и почти машинально уклоняясь от них, он направился к ней. Они беспорядочно громоздились на земле, покрывая красную поверхность пёстрыми пятнами самых разных оттенков. Большинство из них походило на фрагменты животного, растительного или минерального происхождения. Они преграждали путь, и там, где через них нельзя было перелезть, приходилось их обходить. Предметы были неустойчивы, норовили выскользнуть из-под ног, а необходимость всё время отпрыгивать от тех, что продолжали падать, могла бы свести с ума кого угодно, но Майк был на удивление невозмутим и воспринимал происходящее как нечто само собой разумеющееся, в то же время осознавая, насколько неестественно выглядит это новое место.

Земля под ногами совсем не походила на обычную почву, скорее она напоминала какую-то остекленевшую массу, из которой словно выжгли всё органическое. Возможно, именно поэтому на её изрытой воронками поверхности ещё кое-где сохранялись остатки глянца. Но в конце концов Майку удалось оставить красную равнину позади: он замер на краю первого каньона – разделительной линии между красными и синими землями. Он осторожно начал спускаться по склону. Здесь поверхность была совсем иной: словно присыпанная мелким песком, она резко отличалась и по фактуре, и по цвету от красной равнины, оставшейся наверху. На самом дне ложбины он увидел с полдюжины странных образований – огромных сфер, каждая из которых во много раз превосходила его собственный рост. Они походили на шары из какого‑то прозрачного вещества, застывшие в хрупком равновесии; в их прозрачных глубинах будто играл свет, рассыпаясь радужными отблесками, стоило лишь на них посмотреть. Майк отважился протянуть руку и коснуться бока ближайшего шара. Тот оказался упругим и подался под его пальцами. Он сильно надавил на него всей ладонью, и, к его ужасу, сфера выпятилась наружу и превратилась в круглую липкую пасть, втянувшую руку в себя. В следующее мгновение его поволокло по поверхности и закрутило в миниатюрном водовороте! Одна нога и одна рука оставались свободными, но всё остальное тело прилипло, как муха к липкой бумаге, – он не мог пошевелиться, не мог ухватиться ни за что, чтобы вырваться.

Когда первый приступ паники прошёл, Майк перестал отчаянно вырываться и попытался понять, чем же был этот удивительный шар. Хотя вещество было липким и необычайно эластичным, оно совсем не смачивало кожу. Казалось, поверхность сферы покрывала тончайшая оболочка, удерживавшая её содержимое внутри. Именно эта оболочка не позволяла веществу соприкасаться с ним напрямую, но вместе с тем удерживала Майка в плену. Казалось, прошли минуты, а может, и часы, и тут он вдруг осознал, как сильно замёрз. Холод исходил от самой сферы; при этом она, похоже, понемногу уменьшалась в размерах. Одновременно внутри неё словно пробудилась какая-то могучая сила. Шар начал вытягиваться и вздуваться с неистовой силой, будто что-то распирало его изнутри. Вдруг Майк почувствовал, что падает. Последовал резкий толчок – словно где-то совсем рядом произошел взрыв, – и он обнаружил себя на земле. Шар исчез.

Не теряя ни секунды, Майк вскочил на ноги и, невзирая на ушибы от падения, сломя голову бросился вверх по склону лощины, обратно к синей равнине. Запыхавшись, он замер на самом краю и оглянулся на прозрачные сферы внизу. Ни одной не осталось. Все до единой исчезли – лопнули!

Поверхность синей равнины почти ничем не отличалась от красной. Она тоже казалась стекловидной, словно окаменевшей, и её так же покрывали беспорядочные груды всяческих обломков, упавших с неба, и их становилось всё больше, ведь сверху постоянно сыпались новые. По мере того как Майк шагал к странной наклонной колонне, стоявшей в дальнем углу равнины, искалеченная нога всё сильнее давала себя знать, и лишь спустя, казалось, бесконечно долгое время он наконец достиг её. Он устал, выбился из сил и проголодался, однако вокруг не было ничего съестного – ни в этой дикой унылой глуши, ни в карманах его синего рабочего джинсового комбинезона. Некоторое время он стоял у колонны, пытаясь разглядеть её вершину. Она была в несколько раз толще его самого, а её поверхность состояла из какого-то незнакомого ему материала. Казалось, она была волокнистой, вся испещрённой множеством мелких трещин, шероховатой, изъеденной выбоинами. Майк решил, что колонна, должно быть, очень древняя.

Впрочем, пришел он к выводу, вряд ли стоило ради нее сюда тащиться. Он повернулся к ней спиной и устремил взор вдаль, на высокий уступ, четко вырисовывавшийся на фоне неба. Тот казался сплошной непрерывной стеной могучего горного хребта, вздымавшейся ввысь на несколько тысяч футов и тянувшейся в обе стороны, насколько хватало глаз. Горы наводили на мысль о деревьях, зелени, воде и, возможно, пище. Но они же напоминали ему ещё о чём-то. На протяжении всего пути через равнины в его мыслях упорно всплывало одно-единственное имя. «Мэри, Мэри», – упрямо повторял его заторможенный мозг. И теперь что-то подсказывало ему, что Мэри нужно искать там, на вершине горы, хотя, хоть убей, он не мог вспомнить, откуда взялась эта странная мысль и кем вообще была эта Мэри!

Он решил было двинуться в путь немедленно, но тут же понял, насколько измучен и обессилен. Прежде всего нужно было поспать, дать отдых натруженному телу и больной ноге. Внезапно он заметил, что по другую сторону наклонной колонны дождь из падающих сверху предметов был не таким сильным, как там, откуда он пришёл. У самого её основания почти ничего не падало. Здесь, прислонившись к подножию колонны, он и решил немного поспать.

Майк так и не понял, что именно его разбудило, но в один миг он полностью очнулся, охваченный липким страхом. Он спиной почувствовал чей-то пристальный взгляд; волосы на затылке встали дыбом. У него перехватило дыхание, когда он увидел существо, стоявшее прямо перед ним: огромное черное чудище с шестью волосатыми лапами и двумя глазами, дробившимися на тысячи мелких сегментов, и в каждом из них отражался его собственный силуэт. Ничего более уродливого и жуткого ему видеть не приходилось. Между глазами морда была плоской, но ниже она раздувалась, переходя в страшную пасть с массивными челюстями, больше похожими на клыки. Размером чудовище было со слона, а на спине у него находилась пара великолепных прозрачных крыльев, слегка приподнятых, словно тварь была готова взлететь в любую секунду. От неё исходил резкий, всепроникающий запах, напомнивший Майку о разлагающейся плоти и гниении.

Как долго тварь разглядывала его, Майк не знал. Он чуть было не закричал, когда она сделала шаг в его сторону. Подавшись назад, Майк уперся спиной в массивную наклонную колонну. Ее твердость придала ему уверенности. Это была хоть какая-то защита, и он отступил ещё на шаг, плотнее прижимаясь к колонне и стараясь держаться от чудовища подальше. В ответ оно тоже сделало шаг, продолжая сверлить его тысячами глаз. Перед его мордой покачивались два длинных усика, которых Майк прежде не замечал. Он лихорадочно завертел головой в поисках хоть какого-то оружия и приметил лежащую неподалеку длинную сучковатую палку, которая вполне могла сойти за дубину. Правда, ради этого нужно было сделать шаг навстречу громадному чудищу, но в своем отчаянном положении Майк решился даже на это. К его удивлению, когда он двинулся вперед, существо попятилось. Ага, значит, эта тварь труслива!

Дубина оказалась тяжелой, почти неподъемной, но, ухватившись за неё обеими руками, Майк всё же сумел поднять её над головой. Существо тупо наблюдало за ним, и Майк перешел в наступление. Описав дубиной широкую дугу, он, изо всех сил, обрушил её на сверкающие глаза противника, но в тот миг, когда удар практически достиг цели, того уже не было на месте. Майк услышал жужжание крыльев – существо взмыло в воздух, – и почти сразу всё вокруг наполнилось низким гулом, похожим на раскаты далёкого грома; этот звук исходил из груди твари. Майк резко развернулся и увидел, что существо опускается на землю с другой стороны от него, и снова замахнулся дубиной.

На этот раз дубина зацепила одно из крыльев чудовища, разорвав его так, что летать оно больше не могло. Тварь попятилась, но тут же передумала и снова ринулась на человека. Майк опять замахнулся тяжелым оружием, чтобы обрушить его на неповоротливую голову зверя. Один из длинных усиков обломился, а зазубренный конец палки рассёк левый глаз, почти лишив чудовище зрения. Гул, исходивший от него, стал ещё громче. Оно снова бросилось в атаку, и снова Майк встретил его ударом. Одна из мохнатых лап полоснула его по спине, но не задела тела, лишь разорвала на плече джинсовую ткань рабочего комбинезона. Он уже сбился со счёта, сколько раз чудовище кидалось на него, а он отвечал точными, тяжёлыми ударами, и каждый удар достигал цели. Один глаз существа был полностью выбит, второй видел лишь наполовину, две лапы были перебиты, а уцелевшее крыло превратилось в лохмотья. Похоже, тварь совершенно потеряла ориентацию в пространстве, когда очередной удар снес второй усик с её макушки. Теперь она больше не ревела. Внезапно чудовище прекратило бой и бросилось наутек, поспешно уползая от разъяренного человека. Но Майк, опьяненный яростью боя, еще не закончил. Подняв дубину высоко над головой и замахнувшись ей как можно сильнее, он метнул её вслед отступавшему противнику. Заострённый конец вонзился в твёрдое чёрное тело между бессильно обвисшими крыльями и пригвоздил чудовище к земле. Там оно и осталось лежать, судорожно подёргивая ногами; из его тела вырывался лишь глухой, едва слышный гул.

Зрелище было омерзительным: из многочисленных ран сочилась красная липкая кровь, но в душе у Майка не нашлось места для жалости. Он отошел на несколько шагов, разглядывая поверженного врага и пытаясь понять, что это за существо и почему оно кажется таким знакомым.

– Да это же… муха! – сорвалось наконец с его губ, и едва произнеся эти слова, он сам им поразился.

Муха? Что такое муха? Почему он узнал это существо? Почему он оказался здесь? Что делает он в этом странном мире, кажущимся таким знакомым и вместе с тем остающимся совершенно чужим?

Один за другим Майк задавал себе эти вопросы, но не находил на них ответа. Мысли его были странно спутаны. В памяти всплывали туманные, неясные обрывки; ему всё казалось, что он вот-вот поймёт происходящее, но в следующий миг разум отказывался служить ему, оказываясь не в силах собрать всё воедино и разложить по полочкам. Он осознавал, что с ним произошло что-то неладное, что это не его родной мир и что всё вокруг в высшей степени неестественно. Он помнил, как уснул здесь, на синей равнине у наклонной колонны; помнил овраг, оставшийся позади, но никак не мог вспомнить, что было до его пробуждения на красной равнине.

И этот случай с мухой. В памяти всплывало, что в прошлом он убивал других мух, много мух – и вообще это было для него делом привычным. Он мог без всяких угрызений совести повернуться к ней спиной и оставить её подыхать, судорожно перебирая лапками, но это нисколько не объясняло, что такое муха и почему он сразу узнал её.

Пожав плечами, он отвернулся от колонны и снова устремил взгляд к едва различимому вдали горному хребту. Странный дождь, сыпавшийся с неба, заметно поредел; теперь лишь изредка какой-нибудь крупный обломок падал поблизости, и Майк успевал заметить его задолго до того, как тот достигал земли. Перед ним открылась вторая расселина, а за ней лежала ещё одна красная равнина, такая же, как первая. Про себя он называл эти равнины квадратами, но, как и в случае с мухой, не мог понять, откуда он это знает. Внезапно он почувствовал жажду, и это желание тотчас вытеснило все остальные мысли.

Стоя на краю оврага, Майк невольно вскрикнул: на его дне блестела река. Вода! Он почти бегом спустился по склону, но у самой кромки остановился как вкопанный. Никогда ещё ему не доводилось видеть такой странной воды. Она не двигалась, не текла, но и застоявшейся не казалась – прозрачная и чистая, она просто лежала в углублении. Там, где вода соприкасалась с берегом, её поверхность словно загибалась вверх, вернее, прогибалась внутрь, образуя вогнутый край. В нескольких футах от берега, напротив Майка, в ней лежал большой камень, и вода, казалось, отталкивалась и от него: вокруг валуна она тоже образовывала вогнутое углубление, словно она не желала касаться его!

Странный, невероятно странный мир!

Озадаченный, Майк наклонился к воде, твердо намереваясь попробовать её на вкус и узнать, действительно ли это вода. Но не тут-то было: стоило ему податься вперед, как она зашевелилась и двинулась ему навстречу! Он испуганно отпрянул, внезапно вспомнив причуды сферы на дне первого каньона. В своем уме он связал эти два явления, но объяснить их логически был не в силах. У него вырвался тяжелый вздох. Неужели в этом суровом краю, где законы природы перевернулись с ног на голову, всё настолько против него, что даже обычное утоление жажды превращается в невыполнимую задачу? Сколько еще он сможет протянуть без еды и воды?

Но, Боже! Что это за тварь, ползущая по расселине прямо к нему?! Так мог бы выглядеть динозавр в представлении первобытного человека. Майк увидел длинное, желтовато-зеленое, извивающееся тело, в несколько раз длиннее его самого, увенчанное массивной, отвратительно уродливой головой, а по всей длине тела через равные промежутки торчали небольшие пучки щетинок. Хотя чудовище ползло по дну оврага, эти щетинки возвышались над его краем. Майк отпрянул, едва не потеряв рассудок от страха, когда тварь вдруг свернула к его склону расселины и поползла вверх! Ее голова оказалась на одном уровне с его собственной еще до того, как он успел унять дрожь в коленях, но прежде чем он успел сделать хоть шаг назад, существо неожиданно свернуло и прошло мимо, даже не взглянув в его сторону. Майк почувствовал тяжелый, землистый запах, исходивший от существа.

– Господи! Да это же гусеница! – вырвалось у него, и вместе с этим словом пришло смутное воспоминание о том, что гусеницы, в сущности, безобидны и питаются растительной пищей.

Он торопливо спустился на дно впадины и перебрался на другую сторону.

Всё дальше и дальше он брёл по неровной поверхности равнины, понурив голову и опустив плечи, лишь изредка поднимая глаза, чтобы проверить, какую часть пути до горы он уже преодолел. Он оглянулся назад лишь однажды, но обнаружил, что наклонной колонны – его первой цели – уже не видно. Расстояния в этом причудливом мире обманчиво искажались, возможно, из-за особенностей освещения, но он уже ничему не пытался подобрать объяснение. Все его мысли занимал только тот островок зелени далеко на горном склоне, теперь вырисовывавшийся четче, однако на саму гору он поглядывал со страхом. Она казалась исполинским отвесным утесом, уходящим прямо в небеса. На такой человеку ни за что не взобраться. Равнина обрывалась у самого подножия утеса, будто гора не была неотъемлемой частью этого ландшафта, а появилась здесь позже, чем возникли равнины. Но когда он подошел ближе и замер у подножия, то понял, что она не так неприступна, как показалось сначала. Поверхность была волокнистой, испещренной неровностями, за которые цеплялись валуны и земля, и он различил несколько длинных, уходящих вверх трещин. Здесь было множество выступов, дававших надежную опору для рук и ног. Его поразила странная структура самого утеса. Он решительно не походил ни на одну гору, виденную им прежде: местами поверхность была мягкой, поддавалась под рукой или ногой, иногда даже крошилась, и тогда вниз сыпались мелкие хлопья какого-то волокнистого вещества.

Забыв о голоде и жажде, он начал карабкаться вверх, но через каждые несколько футов ему приходилось останавливаться, чтобы перевести дух. Наконец, по прошествии неизвестного количества времени, он добрался до сочной зелени, манившей его издалека. Это был крошечный островок мхов и лишайников, уцепившийся за горную стену. Прямо во мху пустил корни маленький зеленый кустик, усыпанный красными и желтыми ягодами. Еда!

Он сразу понял, что их можно употреблять в пищу, потому что на ягодах кормились два ярко-зелёных существа длиной не более четырёх футов. На вид они были уродливы, но, как вскоре выяснилось, совершенно безобидны. При его приближении они поспешили сбежать, и Майк без колебаний завладел их обедом. Ягоды оказались сладкими, сочными и удивительно сытными. К тому времени, когда он утолил голод, на кусте почти ничего не осталось. Они словно вдохнули в него новые силы и вместе с тем утолили жажду. Почти с сожалением он покинул это место, но гора по-прежнему звала его вверх.

Поднявшись более чем на три четверти высоты утёса, он оглянулся назад. Теперь перед ним лежал уходящий в бесконечность четкий рисунок из красных и синих равнин, разделённых сеткой словно прочерченных по линейке расселин. В туманной дали смутно вырисовывались исполинские силуэты, но он не мог подобрать им названия; и всё же он снова ощутил, насколько они ему знакомы, почувствовал, что когда-то, в прошлой жизни, прекрасно их знал. В нем зажглось страстное желание вернуться к жизни, которую он никак не мог вспомнить, тоска по себе подобным, по когда-то оставленному им миру.

Но сейчас он был утомлен, измучен – слишком измучен, чтобы двигаться дальше. Сон был нужен ему сильнее всего на свете. Он огляделся в поисках безопасного местечка, где можно было бы примоститься и восстановить силы. Примерно в дюжине футов над его головой из стены выдавался узкий уступ. Это было отличное убежище. Перебирая руками, он пополз к нему, уткнувшись взглядом в склон и сосредоточенно высматривая надежные зацепки для рук и ног. Из-за этого он совершенно не заметил существо, выбирающееся из пещеры, вход которой выходил прямо на заветный уступ. А вот существо его заметило!

И что это было за существо! Ростом более шести футов, красновато-бурого цвета, с необычайно длинным телом, разделённым на три части – голову, грудь и брюшко, причём грудь и брюшко соединялись невероятно тонкой талией. Оно было шестиногим, а его огромные фасеточные глаза могли видеть практически во всех направлениях сразу. Впрочем, куда больше тварь полагалась на чуткие усики-антенны, торчавшие из головы прямо над глазами и непрестанно исследовавшие воздух. Его ротовой аппарат выглядел на редкость свирепо: огромные тяжелые жвалы, казалось, могли одним махом перекусить пополам карабкающегося на уступ человека. Тварь замерла у самого входа в пещеру, не сводя глаз с ничего не подозревающего Майка. И хотя она не издала ни звука, к ней внезапно присоединился сородич. Он тоже выбрался из пещеры и теперь стоял рядом, выглядывая из-за спины первого чудища в ожидании приближающейся добычи.

Бедный Майк! Этот бой с самого начала был неравным. Измученный и обессилевший, он поднял голову лишь тогда, когда уже перевалил через край уступа. А потом было уже поздно, и, хотя Майк отчаянно отбивался, преимущество было на стороне пары муравьев, ринувшихся на него сразу с двух сторон. В этой схватке первый муравей лишился одного из усов, а второй потерял среднюю лапу. Затем Майк почувствовал, как первый муравей вонзил жвалы ему в плечо. Жгучий укол яда мгновенно лишил его сил, и всякая воля к сопротивлению испарилась. Он стал пленником.

Хотя первый из двух рыжих муравьев был крупнее своего сородича, Майка, чье тело внезапно обмякло, подобрал именно второй и закинул себе на спину. О путешествии по темным туннелям муравейника Майк ничего не помнил. Лишь ощутимый удар, когда пленитель сбросил его на твердый утоптанный пол, вернул его к реальности. Однако вернувшееся сознание не принесло с собой способности двигаться: тело Майка полностью онемело, парализованное укусом насекомого, и лишь разум оставался бодрствующим.

Спустя некоторое время Майк начал различать в окружавшей его темноте некие смутные очертания и понял, что лежит на какой-то мягкой, разлагающейся массе, зловонный запах которой бил в нос. Он скорее ощущал, чем видел, как его пленители беспрестанно сновали по помещению, где он находился. Что-то тяжёлое упало ему на поясницу и осталось лежать там, прибавив свой тяжёлый запах к остальным, от которых его мутило. Лежа без движения, он пытался восстановить в памяти события, приведшие его сюда, но яд, впрыснутый чудовищами ему в кровь, словно притупил работу мозга.

Он и не подозревал, что теперь оказался в своего рода «холодильнике», на складе рыжих муравьев – его «законсервировали» до тех пор, пока, говоря муравьиным языком (если у них вообще существовало нечто подобное), он не превратится в «провиант». У природы в запасе немало уловок, и, не располагая искусственными способами охлаждения, изобретёнными человеком, она всё же наделила своих любимцев – муравьёв – собственным способом сохранять пищу до тех пор, пока она не понадобится. Для этого они впрыскивают жертве слабый яд, парализующий нервные центры. Жертва остаётся живой, но уже не способна уползти или убежать и вынуждена просто ждать своего часа.

Паралич нервной системы лишил Майка всякого чувства времени, и он не знал, сколько пролежал в этом оцепенении. Он то и дело забывался сном, время от времени приходя в себя среди отвратительного запаха муравейника и разлагающихся останков, окружавших его. Наконец ему показалось, что мышцы начинают понемногу оживать. Сначала он смог пошевелить пальцем, потом рукой, затем поднял голову. Возможно, причиной было то, что он принадлежал к более высокоорганизованному виду, чем обычные жертвы муравьёв, и действие яда ослабевало быстрее. Он напряг мышцы одной руки, затем другой и попытался сесть, но тяжесть, давившая на бёдра, не давала ему подняться. После нескольких отчаянных усилий ему наконец удалось высвободиться.

Распрямившись, он сделал несколько глубоких вдохов, но к горлу снова подступила тошнота от окружавших его тяжелых запахов. Он сокрушенно размышлял, как ему выбраться из этого зловонного места. Что-то подсказывало: нужно уходить до того, как очередные фуражиры вернутся со своей добычей. В полумраке он смутно различил тускло освещенный круг – выход из этой камеры. Осторожно он пополз к нему, надеясь вырваться из своей тюрьмы.

По туннелю, открывшемуся перед ним, струился слабый свет, позволявший разглядеть стены прохода, уходящие куда-то вперед. «Эх, если бы у меня было хоть какое-то оружие», – подумал он, ведь он был совершенно безоружен. Пройдя по туннелю около сотни футов, Майк услышал приближающийся шум. Раздалось сухое шуршание, будто лапки скребли по твердому утоптанному полу, и звук чего-то волочащегося следом. В нос ударил новый запах. Это был муравей, тащивший кусок крыла бабочки. Майк стал медленно отступать назад, подальше от звука, но споткнулся и упал. Под ним лежало что-то твердое, ощупав предмет руками, он понял, что это обломок камня, о который только что запнулся. Он покрепче обхватил его пальцами, взвесил в руке и тут же почувствовал себя увереннее. Сгустившееся впереди темное пятно подсказало, что приближающийся муравей уже почти поравнялся с тем местом, где он затаился, прижавшись к стене.

Существо остановилось. Там, где находились его глаза, мелькнул едва различимый отблеск, и Майк услышал шорох – муравей уронил свою ношу. Он метнул камень туда, где только что видел глаз. Раздался хруст, словно раскололось что-то хрупкое, и в тот же миг его охватила паника. Она придала ему силы: ноги сами понесли его вперёд по тоннелю, в ту сторону, откуда пришёл муравей. Не успев опомниться, он очутился среди полудюжины таких же существ. В этом месте пересекались два туннеля: рабочий отряд гнал стадо тлей («муравьиных коров») обратно в стойла, но, обнаружив новое существо, все они одновременно постарались схватить его. Майк пустил в ход и руки, и ноги. Под его ударом хрустнула одна из мохнатых лап, и он тотчас превратил её в дубинку. Несколько мгновений он укрывался под брюшком одного из муравьёв (остальным стало трудно до него добраться), пока сам муравей не сумел изогнуться так, что эта уловка потеряла всякий смысл. Молотя руками и ногами, Майк всё же добрался до ближайшей стены. Тоннель, казалось, был переполнен муравьями, а стадо тлей только увеличивало общую неразбериху: твари так набились в проход, что не могли сдвинуться ни в одну, ни в другую сторону, а со всех сторон всё прибывали и прибывали новые.

Битва была почти беззвучной; слышалось лишь сухое скрежетание лап по земле да трение покрытых хитином тел друг о друга, и ещё – тяжёлое, прерывистое дыхание человека, сражавшегося за жизнь и свободу.

Главной заботой Майка было не подпустить жвалы чудовищ к своему телу, чтобы не получить новую порцию муравьиной кислоты. Однако челюсти, хоть и щелкали вокруг него, били мимо – настолько плотно сгрудились нападавшие. Дотянуться до человека могли лишь те муравьи, что оказались на периферии свалки у стены тоннеля, тогда как сам Майк, насколько позволял лес мельтешащих ног, старался держаться как можно ближе к полу.

Продолжая отбиваться, он понемногу продвигался вперёд, дюйм за дюймом, оставляя за собой след из переломанных лап, обломанных усиков и изувеченных тел. Одежда висела на нём лохмотьями, лицо и руки были исцарапаны и изодраны, из раны на виске текла кровь, заливая глаза, а по спине и груди тянулись длинные царапины. Дыхание со свистом вырывалось сквозь стиснутые зубы, из распухшей ноздри сочилась кровь, и удары его становились всё слабее. Огромная масса врагов в конце концов сомнет его – это был всего лишь вопросом времени.

Он толком не понял, что произошло: стена позади него вдруг осыпалась, и он кубарем полетел в открывшийся узкий лаз. Пара жвал беспомощно щёлкнула над его головой, а вслед за тем послышалось скрежетание жестких лап: муравей пытался расширить отверстие, в которое провалился Майк.

Толком не успев осознать, что именно спасло его столь чудесным образом, Майк попытался подняться, но тут же сильно ударился головой о низкий свод пещеры, в которую он угодил, и снова погрузился в спасительное беспамятство. Очнулся он от отчетливого ощущения движения и обнаружил, что его волокут по низкому туннелю, в который он попал при обрушении стены. Пещера оказалась туннелем, шедшим под прямым углом к тому проходу, где он только что сражался. Муравьи всё ещё пытались лапами и жвалами расширить отверстие, но туннель был слишком низок и узок для их громоздких тел. Тот муравей, что находился непосредственно за Майком в момент падения, теперь сам оказался раздавлен напиравшей сзади массой, и остальные пытались вытащить его по частям.

Поначалу темнота здесь показалась ещё гуще, чем в тоннеле, оставшемся позади, но, привыкнув к ней, Майк различил очертания существ, тащивших его. Это были уменьшенные копии тех муравьёв, от которых он только что спасся. Один держал его за волосы, другой вцепился жвалами в лямку комбинезона. Именно боль от того, что его тащат за волосы, и вернула Майка в сознание. С огромным трудом, преодолевая ужасную боль, он ухитрился извернуться так, чтобы упереться руками в пол туннеля, и приготовился снова драться. Но его спасло то, что он сделал. Первый муравей отпустил его волосы, как только он пошевелился, а второй отчаянно пытался высвободить жвала из лямки комбинезона. Ему это удалось как раз в тот момент, когда Майк встал на четвереньки, и парочка поспешно кинулась прочь.

Майк осторожно ощупал стены и понял, что диаметр туннеля нигде не превышал двух футов. Это означало, что весь путь ему придется проделать на четвереньках. Однако, судя по наклону пола, ход постепенно поднимался к поверхности. Он решил, что здесь ему не грозят прежние шестифутовые враги, но ползти часами на четвереньках казалось ему изнурительно тяжёлой задачей. Дважды он добирался до развилок и замечал, как мелкие существа бросаются врассыпную при его неуклюжем приближении. Только муравьиный облик подсказывал, кем были его спасители, но он слишком мало знал о повадках муравьев, чтобы догадываться, как крошечные муравьи‑воришки строят свое гнездо, искусно совмещая его с жилищем больших рыжих муравьёв. Подобно мышам, промышляющим в человеческом доме, эти крошечные фуражиры совершали набеги на кладовые и зернохранилища своих хозяев и, когда их воровство обнаруживалось, скрывались в узких тоннелях, куда крупные муравьи не могли за ними последовать.

Продолжая подъем, Майк заметил, что в туннеле становится светлее: откуда-то впереди просачивался дневной свет. Вскоре он различил крошечную серую точку, и это придало ему сил. Точка света становилась все больше и больше, и наконец он добрался до выхода. Там стоял муравей-часовой, но при виде человека он бросился наутек, и Майк свободно выбрался в зелёный мир на вершине. Туннель муравьёв‑воришек вывел его прямо на плато горного хребта!

Перед ним простиралась широкая равнина, а дальше темнел огромный лес, в котором росли всевозможные деревья и растения, украшенные цветами и овеваемые свежим, чистым, приятным ветром. Рай после ада!

Осторожно выбравшись наружу, Майк огляделся по сторонам, высматривая возможных врагов. Первой его мыслью было раздобыть оружие. Рядом с выходом лежала круглая сухая палка, и он тотчас подобрал её. Затем его соблазнил небольшой округлый камень, удобно ложившийся в ладонь; Майк спрятал его в карман. Он заметил, что и здесь воздух был полон падающих обломков – камней, волокнистых древесных палок, металлических глыб. Лес обещал защиту от этого дождя, но до него было ещё далеко. К тому же не было смысла задерживаться здесь: Майк опасался, что где-нибудь поблизости находится другой выход из гнезда рыжих муравьёв.

Путь через пустошь – так он про себя назвал пространство между собой и лесом – оказался чрезвычайно трудным. Почва пружинила под ногами, а местность была чрезвычайно пересечённой. Ему приходилось тщательно выбирать дорогу, чаще всего следуя по руслу какого-то высохшего водного потока и используя каждый встреченный по пути выступ как укрытие от сыпавшегося с неба мусора.

Он был голоден, измучен жаждой и слаб как после пережитого, так и в следствие потери крови. Порой всё плыло у него перед глазами, голова кружилась, и он, шатаясь, брел вперед, не особенно заботясь о том, что будет дальше. И вдруг, когда он думал, что не сможет сделать ни шага, когда язык во рту стал сухим, словно кусок фланели, он наткнулся на островок мха, в котором рос кустик, усыпанный красными и желтыми ягодами, похожими на те, что он нашел на горном склоне. Майк снова жадно набросился на них и уже подумывал прилечь и поспать, но уже дважды попытка отдохнуть заканчивалась нападением чудовищ этого ужасного мира; кроме того, здесь не было никакого укрытия от падающих с неба обломков, и потому он заставил себя идти дальше – дальше, к деревьям.

Забравшись на вершину небольшого холмика, возвышавшегося над окружающей местностью, чтобы осмотреться, он вдруг ощутил прилив восторга при виде чудовищной статуи, одиноко стоявшей посреди этой дикой местности. Она напомнила ему наклонную колонну, заинтересовавшую его еще на равнинах. К ней не вела ни одна тропа, но он чувствовал: если удастся добраться до нее, многое станет понятно.

У статуи было уродливое, чуждое, желтое лицо с раскосыми миндалевидными глазами. Её одеяния выглядели странными, непривычными, и всё же в её облике было что-то знакомое. Он пытался вспомнить, где уже видел нечто подобное. Какая-то неясная догадка мелькнула в его сознании, но он снова был не в состоянии уловить ее суть; казалось, после определенного момента его разум отказывался функционировать. Однако статуя была знаком – знаком того, что где-то поблизости должны обитать существа, создавшие её. Взобравшись на пьедестал, он огляделся по сторонам и заметил вдалеке отблеск воды, а над ней – высокий мост. А ещё дальше, за водой, виднелась опушка леса.

Он попытался бежать к озеру, но мышцы взбунтовались. Пришлось перейти на шаг, который был едва ли не медленнее ползания, – он с трудом пробирался в обход препятствий, загромождавших путь, постоянно терял направление и всё время уклонялся от летящего с неба мусора. Наконец он добрался до озера.

Опешив от досады, он уставился на него широко раскрытыми глазами. Это оказалось вовсе не озеро, а твердая гладкая поверхность, отчетливо отражавшая его силуэт. Он с разочарованием разглядывал свое отражение. Ну и зрелище! Лицо заросло густой длинной щетиной, волосы превратились в грязную, слипшуюся от пота массу с корками запекшейся крови, кожа на руках и лице была перемазана грязью и щедро сдобрена порцией ссадин и синяков. Джинсовый комбинезон превратился в лохмотья и держался на честном слове. Лицо осунулось и выглядело изнуренным.

Поднявшись на ноги, он посмотрел на мост, перекинутый через зеркальное озеро, и презрительно усмехнулся. Что за чудаки додумались строить мост над такой поверхностью? Он посчитал ниже своего достоинства пользоваться им и вместо этого ступил прямо на бутафорскую воду. На поверку она оказалась не такой гладкой, как показалось сначала: поверхность шла буграми и неровностями, прямо под стеклянной коркой виднелись пузырьки воздуха, а идти по ней было тяжело, словно по льду. Но любое покрытие казалось лучше пройденного хаоса, а ему нужно было добраться до деревьев. Небесный мусор сыпался на зеркало, как и на всё остальное, добавляя трудностей; под ногами при ходьбе то и дело перекатывались камушки.

Зеркальное озеро не доходило до самой опушки, и Майку снова пришлось осторожно пробираться по неровной, ухабистой земле. Именно тогда он и услышал первый крик.

– Помогите, помогите. Ради бога, кто-нибудь, спасите меня. Майк! Майк!

Голос, живой голос! И – о чудо из чудес – он узнал этот голос. Звали именно его.

– Майк, Майк, спаси меня!

– Мэри! Я иду! Иду! – крикнул он, удивляясь звуку собственного голоса.

Голос доносился из глубины леса. Он был нужен Мэри. Майк не стал задумываться, кто она такая. Он просто знал. Мэри была частью его самого, Мэри принадлежала ему, и сейчас он был ей нужен.

Он побежал между пригорками, машинально уворачиваясь от падающих с неба обломков. Всё остальное перестало существовать. Усталость осталась в прошлом, он даже забыл про поврежденную ногу. Он добежал до деревьев – огромных, с толстыми стволами, в несколько раз толще его самого, с причудливыми прямыми ветвями, на которых росли гигантские листья в несколько ярдов в поперечнике. А еще там были странные, похожие на лезвия стебли, поднимавшиеся прямо из земли на невероятную высоту. Вершины этих странных деревьев венчали колоссальные цветы, вновь заставившие его остро почувствовать собственную ничтожность, но сейчас было не время размышлять об этом.

– Майк! О Майк! Неужели ты никогда не придёшь?

– Иду! ИДУ!

Здесь деревья росли довольно редко, но, спеша на голос, Майк вскоре угодил в такие заросли, каких ему ещё не доводилось видеть. Трава с зазубренными, как пила, краями вздымалась выше его головы, колючие кусты и покрытые шипами вьюны цеплялись за него, удерживая на месте и заставляя сражаться за каждый шаг. Он успел пройти всего несколько футов в направлении доносившихся криков, как вдруг над ним пронеслась огромная тень, а воздух наполнился оглушительным, рокочущим гулом.

Не раздумывая, он метнулся влево, прямо в колючие заросли, жестоко исцарапавшие его, но колючки были всё же лучше смерти, пикирующей на него в обличье длинной змееподобной твари, несомой двумя парами широких прозрачных крыльев – радужных крыльев шириной в несколько ярдов каждое. Майк затаился среди толстых мясистых листьев колючего куста, понимая, что здесь чудовищное летающее существо не сможет до него добраться. Прошла целая вечность, прежде чем стрекоза отказалась от надежды на лёгкую добычу и унеслась прочь, с оглушительным свистом рассекая воздух своими великолепными крыльями.

Майк не вылезал из колючек еще несколько минут после того, как хищница скрылась. Затем он с трудом выпутался из зарослей, оставив на острых шипах изрядную часть того, что ещё оставалось от его одежды. Снова донесся испуганный голос, отчаянно звавший его, и он с удвоенной силой принялся продираться сквозь джунгли, не желавшие пропускать его.

И тут увидел её. Она была почти прямо перед ним, и с первого взгляда ему показалось, что она просто стоит и смотрит на него, но уже в следующее мгновение он понял: Мэри была в плену. Странный бесформенный сверток – кокон, в котором она находилась – висел примерно в футе от земли и был сделан из толстых шнуров толщиной с его большой палец. Другие грязновато-белые канаты тянулись от листьев и ветвей двух огромных деревьев. Проследив их взглядом, Майк увидел высоко над собой место, где они сходились в один узел вместе с бесчисленными нитями, приходившими со всех сторон. На одной из верёвок, высоко над этим узлом, виднелась круглая чёрная восьминогая фигура хозяина паутины. Майк сразу узнал в нём паука и понял, что Мэри стала его пленницей.

Она увидела его в тот же миг, что и он её, и на глаза ей навернулись слёзы.

– Майк, где ты был?! Скорее, вытащи меня отсюда, пока это исчадие ада не вернулось! Я… я… – она безудержно разрыдалась.

При виде Мэри сердце Майка переполнилось чувствами. Ему хотелось обнять её, успокоить, но прежде всего нужно было освободить её. Он бросился к ней и ухватился за один из канатов, чтобы проверить его на прочность, но тот оказался ужасно липким, и ладонь намертво прилипла к нему. Пришлось приложить немало усилий, чтобы оторвать руку. Эх, если бы у него был нож! Но за неимением ножа он принялся искать заострённую палку. Шнуры паутины оказались на редкость эластичными, а их истинная прочность крылась в клейком покрытии.

– Он идет, он идет! Быстрее, Майк, он снова меня ужалит![1]

Майк поднял голову и увидел, что паук поспешно спускается по одной из нитей. Он почувствовал колебание паутины и явился проверить, что происходит. Майк вспомнил о камне в кармане и метнул его в приближавшегося паукообразного монстра. Камень, казалось, на мгновение оглушил тварь, но она тотчас продолжила спуск. В гуще колючек Майк заметил длинную жердь. Её можно было использовать как копье, чтобы постараться хотя бы не подпустить тварь к Мэри. Мэри жалобно стонала, но вдруг воздух огласился её отчаянными, протяжными воплями.

После долгой поездки со станции профессор Дункан Трент проводил своего выдающегося друга и гостя, доктора Йоуэлла Морли, энтомолога, в свою уютную лабораторию. Получив сообщение с просьбой срочно приехать в связи с открытием нового луча, Морли поспешил из Нью-Йорка к старому другу. Они вошли в ярко освещенную комнату, смеясь и ведя беседу, совершенно не готовые к тому, что открылось их глазам.

– Моя Т‑лучевая лампа! – вскрикнул Трент, указывая трясущимся пальцем на то место, где на полу рядом с упавшим стулом лежало его последнее изобретение.

Забыв о друге, он бросился поднимать лампу, внимательно осматривая её, чтобы понять, не повреждена ли она.

– Кто-то пользовался ею, – вырвалось у него. – Колба ещё тёплая, хотя нить уже перегорела. Они были здесь меньше десяти минут назад: луч сжигает нить именно за это время. О, эти вандалы, эти… О, Майк, Майк! МАЙК!

Выкрикивая имя своего помощника, профессор выбежал из лаборатории. Морли слышал, как его голос эхом разносится по всему дому, а затем доносится из сада.

Доктор, предоставленный самому себе, лишь пожал плечами, слегка усмехнувшись. Он наклонился и поднял упавший стул, прислонённый к одному из цветочных ящиков у окна. Кто-то приложил немало сил, чтобы превратить этот ящик в подобие японского сада: среди растений были расставлены крошечные фигурки мужчин и женщин, изящные мостики и всякая всячина. С помощью маленького зеркала было сооружено озеро. Над цветами зависла стрекоза, а неподалёку виднелся открытый вход в муравейник – зрелище, достойное внимания энтомолога. На глаза Морли попался безобразный маленький сорняк, и, наклонившись, он выдернул его. А потом его блуждающий взгляд зацепился за кое-что ещё.

Он заметил крошечную, совсем свежую паутину, натянутую между двумя маленькими папоротниками в гуще еще каких-то сорняков. Доктор заметил, как беспокойно ведёт себя её крошечный хозяин, и, поскольку его профессия была одновременно и любимым увлечением, вынул увеличительное стекло, чтобы выяснить причину тревоги маленького хозяина паутины. Он поднёс лупу вплотную к сцене, разыгрывавшейся среди сорняков, и у него невольно вырвался удивлённый свист.

В этот момент в комнату вернулся бормочущий профессор Трент:

– Не могу найти этого проклятого парня, и его жену тоже. Ну и дела, чёрт побери…

Войдя через застекленную садовую дверь, он не смотрел под ноги, и в следующее мгновение воздух огласился целым потоком ругательств: учёный поспешно вытряхивал воду из ботинок. Он наступил на край одной из опрокинутых леек и вылил остатки воды себе на ноги.

– Дунк, старина, скорее сюда. Лучше взгляни на это…

Трент уловил волнение в голосе друга и уже в следующее мгновение с безграничным изумлением разглядывал захватывающую драму, разворачивающуюся под линзой увеличительного стекла. Он увидел невероятно крошечного человечка, отчаянно сражающегося с тем, что для него самого должно было казаться чудовищным пауком, в то время как в коконе из паутины висела бьющаяся в истерике женщина.

– Господи помилуй! Это же Майк и Мэри. Луч! Полный успех! Но что вообще заставило Майка…

Морли прервал его, доставая пинцет из внутреннего кармана.

– Неважно, почему они там оказались. Нужно немедленно их спасать. Этой соломинкой он никогда не убьёт паука! – С этими словами он подцепил паука пинцетом и безжалостно раздавил его. – Листок бумаги, пожалуйста, – добавил он, обращаясь к Тренту, и принялся осторожно освобождать женщину от нитей паутины.

Несколько мгновений спустя он перенёс испуганную, микроскопических размеров женщину на большой чистый лист белой бумаги, принесённый Трентом. Мужчину устроили рядом с ней, и с помощью лупы оба ученых увидели, как крошечный человек заключает в объятия свою упавшую в обморок спутницу.

Осторожно перенеся листок на стоявший рядом стол, доктор посмотрел на Трента с лукавой искоркой в глазах.

– Несомненно, друг мой, твои новые лучи работают безупречно. Но есть ли у тебя способ вернуть столь необычных представителей homo sapiens к их прежним размерам?

– Это проще простого, – ответил Трент. – Видишь ли, я довел до ума S-луч, или увеличивающий луч, задолго до того, как мне вообще пришла в голову мысль об этом уменьшающем луче. На самом деле Т-луч – всего лишь побочный продукт S-луча, о котором я тебе уже говорил. Но чего я не могу взять в толк, так это что толкнуло Майка на подобный шаг. Он парень степенный. За всю жизнь ни разу не позволял себе подобных выходок.

Морли кивнул в сторону опрокинутых леек.

– Я бы вряд ли стал приписывать эту «выходку», как ты её называешь, самому Майку. Судя по положению лампы, стула и вон той лейки, я могу предположить, что человек бросился спасать свою жену и в процессе упал, опрокинув всё остальное. Понимаешь…

– Черт побери, а ведь ты прав! Но Мэри вообще не должна была сюда заходить. Она далеко не так сообразительна, как Майк, и мне совсем не нравится, когда она хозяйничает в моей лаборатории.

– У неё часом нет ревматизма или чего-то в этом роде?

– Ну, возможно. Я никогда не интересовался, – сухо бросил Трент, не понимая, к чему клонит собеседник.

– Но неужели ты не заметил, друг мой, что смонтировал свой аппарат Т-луча в точно таком же абажуре, какие продаются в магазинах для проведения процедур лечебного ультрафиолетового облучения? Если я не ошибаюсь, в углу стоит его брат-близнец!

– Ей-богу, так ведь вон то в углу – лампа искусственного солнца! Я использовал её на некоторых культурах бактерий, чтобы наглядно продемонстрировать тебе свой эксперимент…

– Хм, и твоя Мэри, должно быть, их перепутала.

– Твоя правда. Теперь мне всё предельно ясно. Так, помоги-ка мне настроить эту аппаратуру для S-луча. Лучше перенести их на пол, верно?

Пока они беседовали, Трент деловито собирал причудливого вида агрегат, с помощью которого намеревался «вернуть прежний вид» Мэри и Майку.

Прошло всего несколько минут, и находившиеся в беспамятстве мужчина и женщина почти восстановили свои прежние размеры. Морли наблюдал за их ростом взглядом ученого, изумляясь тому, как стремительно они приходят в норму, и подмечая, что по мере увеличения их рост соответственно замедлялся.

– Ну вот, – воскликнул Трент, – кажется, в самый раз. Думаю, это обычный рост Майка. Не хочется превращать его в великана, – и он отключил направленный на супружескую пару красный луч аппарата.

Морли глубоко вздохнул.

– Твой помощник смахивает на форменного бродягу, Дунк. Мог бы и бриться порой. Да и женушка его – чистая замарашка.

Оба всё ещё находились в бессознательном состоянии, вызванном действием луча, и не могли слышать этой язвительных высказываний.

– Что ты говоришь? Надо же, ну и зрелище, верно? Но ведь утром Майк был гладко выбрит, да и Мэри я никогда прежде не видел растрепанной, не говоря уже о грязном переднике. Ей-богу, ну конечно! Постой-ка. Помнишь, я сказал, что лампа Т-луча была еще теплой, когда я её поднял? Это значит, что они пробыли под действием луча от силы десять минут до нашего появления. Но подумай, Йо, за эти несколько минут они успели перенести все мыслимые невзгоды! То, что для нас кажется минутами, для них в уменьшенном состоянии, должно быть, тянулось днями, если не неделями. Ведь с уменьшением тела естественным образом ускорилось сердцебиение и все процессы в организме. Вот откуда у Майка эта щетина. И посмотри, каким усталым и изможденным он выглядит. Готов поспорить, он еще и в весе потерял.

– Тс-с, Майк приходит в себя, – перебил его Морли.

С пола донёсся протяжный стон. Майк приоткрыл глаза, тут же снова зажмурился от света, словно у него закружилась голова, но почти сразу открыл глаза вновь и попытался сесть. Трент не произнес ни слова, давая мужчине прийти в себя. Женщина тоже застонала и что-то пробормотала себе под нос.

Морли помог Майку сесть, попутно проверяя его пульс. Мужчина смутно осознал, что над ним кто-то хлопочет, и попытался подняться на ноги.

– Не спеши, Майк, всё в порядке, – мягко сказал Трент.

Правда, прошло еще какое-то время, прежде чем супруги полностью осознали, где находятся. Трент и Морли перенесли Мэри на кушетку у дальней стены и оставили её там приходить в себя, после чего попытались помочь Майку окончательно сориентироваться. Память возвращалась к нему постепенно. Он порывался говорить, и после того, как ученые настояли, чтобы он сел на стул, который чуть ранее освободил Морли, Майк наконец заговорил – сперва обрывочными фразами, но затем всё более связно, и они выслушали его историю, пока он заново переживал события минувших десяти минут.

Посреди рассказа Майк вдруг резко втянул воздух.

– А тот паук, сэр… от которого вы спасли нас с Мэри? – эту часть он помнил смутно.

– Об этом мы расскажем тебе позже, – заметил Трент. – Поведай нам всё, что помнишь, с самого начала, пока воспоминания еще свежи. Ты же всё отчетливо помнишь?

– Все, сэр. Теперь-то мне всё ясно. Теперь я понимаю то, чего никак не мог взять в толк… там, внизу…

– То есть ты понимаешь, что с тобой произошло? И как это случилось?

– Ну да, сэр. Всё из-за Мэри, уж простите её, сэр. Её прихватил неврит, хотя я строго-настрого запрещал ей трогать вашу лампу искусственного солнца для прогревания. Так вот, я припозднился с поливом цветов и зашел в комнату, а она сидит под вашей новой лампой и прямо на глазах уменьшается…

– Так, и что же ты сделал, когда увидел её под лучом?

– Я сразу понял, сэр, что она перепутала лампы. Бросил лейки и рванулся к ней, да только, видать, споткнулся, и опомнился я, уже когда сидел посреди огромной красной равнины…

– Красной равнины? – профессор уставился на пол, и лицо его озарилось догадкой. – Ты имеешь в виду вон ту плитку?

– Да, сэр, я оказался аккурат посреди одной из этих красных плиток, и она выглядела как бескрайняя равнина, вся неровная и холмистая. А когда я поднялся на ноги, то за глубокими трещинами увидел синие дали. А потом я заметил огромную наклонную колонну… Боже милосердный, сэр, это же, должно быть, была ножка вот этого самого стула, на котором я сейчас сижу! – и он принялся подробно описывать, как выглядела та «колонна».

С этого момента Майк рассказал всю историю целиком: и про то, как обнаружил прозрачные сферы в первой ложбине, и про битву со стрекозой, и про странный ручеек, и про появление гусеницы, и про всё остальное. Собеседники выслушали его до конца, после чего Майк настоял на том, чтобы подняться и поставить стул в точности так, как его нашел Морли. Они отыскали то самое место, где стояла ножка стула: тельце мертвой мухи лежало нетронутым там, где и упало, а в «каньоне» между плитками всё еще поблескивала тонкая полоска воды – там, где Майк нашел свою «реку».

– Вот этого я никак не мог понять, сэр, – странного поведения воды. Я вроде как умом понимал, что это вода, и всё же она вела себя так дико… – и он принялся описывать «кожицу» на поверхности сферы и «реку».

Трент объяснил ему закон капиллярного притяжения и действие сил расширения. Вода, которую Майк обнаружил в шве между плитками, лежала на впитывающем основании, поэтому её края казались вогнутыми; окажись под ней невпитывающая поверхность, они выглядели бы, наоборот, выпуклыми. А натяжение той самой «кожицы» объяснялось молекулярными силами в жидкости, обеспечивающими сцепление всех частей.

– А те шары, что схватили меня, а потом взорвались?

– Обыкновенные капли воды, не более того. Ты ведь только что вымыл пол, и они ещё не успели испариться. Когда же вода превратилась в пар, сила расширения и произвела твой «ужасный взрыв».

– А падавшие с неба частицы? Сначала они очень мешали, но за ножкой стула их стало гораздо меньше, а потом, когда я поднялся на вершину горы… то есть цветочного ящика…

– Это были обычные пылинки, Майк. Ты же понимаешь, что наш воздух буквально забит частицами пыли. Мы отчетливо видим их, когда они кружатся в луче солнечного света, но мы знаем, что они падают непрерывно – ведь именно так они и скапливаются на поверхностях, на наших телах, мебели и прочем. Под микроскопом эти пылинки оказываются смесью органических, минеральных и металлических частиц. А то, что за твоей «колонной» их стало меньше, объясняется просто: ты оказался под сиденьем стула, частично защищавшим тебя!

Продолжая прослеживать свой путь по плитке, Майк отыскал место, где начал взбираться на стенку цветочного ящика, прежде принятую им за неприступный горный утес. С помощью лупы они смогли найти трещины и расселины, служившие ему опорой для ног, и крошечный лишайник, укоренившийся во мху, где Майк лакомился микроскопическими ягодами. Морли аккуратно сорвал крошечное растение и убрал его, чтобы позже провести анализ. Затем они нашли уступ, на котором стоял Майк, и вход в муравейник. Они даже увидели муравья, несшего вахту у входа. Ни один из ученых не проронил ни слова, когда Майк протянул палец и безжалостно раздавил мелкую тварь. Это была месть!

Он громко рассмеялся, когда заново увидел «дикие дебри», по которым плутал. Статуя оказалась фигуркой японского государственного деятеля, которую он сам когда-то поставил на это место. Зеркало заставило его усмехнуться ещё сильнее. Как ловко оно его одурачило! И какими же дураками казались ему тогда великаны, построившие мост через «озеро»! А его «деревья» были всего лишь маленькими растениями, высаженными его собственными руками. Если бы он вчера просто выдернул те крошечные сорняки, ему не пришлось бы так мучительно продираться сквозь «джунгли», чтобы добраться до Мэри. Обрывки паутины нашли всего в двух дюймах от зеркального озера. Какой невероятной казалась эта дистанция тому человеку ростом с блоху, которым он был!

Морли особенно заинтересовали события в муравейнике и он рассказал Майку, кому именно он обязан спасением. Однако именно Трент поднял вопрос, показавшийся ему самым загадочным во всей истории.

– Странно, Майк, – сказал он, – что ты, по-видимому, совершенно не сознавал, насколько уменьшился. Ты рассказываешь о своих приключениях так, словно был перенесён в какой-то чужой мир, сохранив лишь смутные, нереальные воспоминания о своей настоящей жизни. Неужели одной шишки на голове было достаточно, чтобы…

– Погоди, Дунк, мне кажется, я смогу объяснить это лучше, – вмешался Морли. – Дело вот в чем. С помощью довольно сложных алгебраических вычислений Кювье и Эжен Дюбуа – знаменитый ученый-физиолог, прославившийся открытием яванского питекантропа во время службы в колониальных войсках, а позже ставший профессором Амстердамского университета, – установили один непреложный факт. Удельный вес мозга того или иного вида животных не может опускаться ниже определенной пропорции по отношению к весу тела, если требуется сохранить нормальный для этого вида уровень интеллекта! Среди обезьян, самой разумной группы антропоидных млекопитающих, особь не может быть меньше игрунки, чей мозг составляет одну двадцать четвертую часть от общего веса тела, равного десяти с половиной унциям. Представьте, что эта обезьяна уменьшилась до трети своих размеров – тогда для сохранения прежнего уровня интеллекта ей понадобится мозг весом уже в одну шестнадцатую от массы тела. С другой стороны, менее сообразительные существа, к примеру, некоторые насекомоядные, весят едва ли десятую долю унции, а их мозг составляет одну сороковую от их веса, чего вполне хватает для их скромной умственной деятельности. Те же расчеты показывают, что человек, дабы обладать средним интеллектом, не может весить меньше тридцати трех с половиной фунтов.[2]

– Так вот, в случае с Майком, – продолжил Морли, – его уменьшение привело к относительной потере мозговой активности. Разума ему осталось ровно столько, сколько требовалось для выживания в том новом мире, где он очутился. Как следствие, память и созидательное, логическое мышление стали ему практически недоступны. Он мог вспомнить названия знакомых предметов, потому что они были глубоко запечатлены в его мозгу, но стоило ему попытаться рассуждать, как мыслительные процессы словно отказывались подчиняться. Он стал скорее животным, нежели человеком, неспособным удерживать абстрактную мысль достаточно долго, чтобы ясно осознавать происходящее. Взобраться на «гору» его побудила чистая логика выживания: остатки разума подсказали ему, что там он найдет пищу, воду и убежище. Но в нём всё же оставалось достаточно человеческого, чтобы, однажды наметив цель, продолжать идти к ней. Сыграло роль и подсознательное стремление к себе подобным – как он сам уже говорил, эта мысль то и дело всплывала в его голове. Именно поэтому он не мог мысленно представить Мэри или отчетливо вспомнить её, пока не встретился с ней лицом к лицу.

– Да, но ведь Мэри помнила Майка! Она звала его!

– Мэри вспомнила имя Майка лишь потому, что он был единственным известным ей защитником, – пояснил Морли. – Точно так же ребёнок, испугавшись темноты или случайно ушибившись, зовёт мать – того, кто может его защитить.

Ученые поговорили еще немного, прежде чем осознали, что Майк совершенно не в состоянии продолжать разговор. Его порезы и ушибы требовали срочной обработки. Вскоре Мэри проснулась после короткого забытья – к ней полностью вернулось сознание, и она сильно удивилась своему неопрятному виду. Мужчины подошли к кушетке. Едва завидев состояние мужа, она смертельно побледнела.

– Значит… всё это было наяву? Мне не приснились эти джунгли и… паук?

По крупицам они выведали у неё всю историю. Оказалось, она очнулась в каком-то перевернутом вверх дном мире, где вместо дождя с неба сыпались щепки и валуны размером крупнее её головы. Какое-то время она вообще не решалась сдвинуться с места от дикого страха. Затем голод заставил её отправиться на поиски пропитания. Наткнувшись на какие-то ягоды, она попыталась их поесть, но её напугала муха. Сама муха не обратила на неё никакого внимания, однако Мэри в панике бросилась бежать куда глаза глядят. Она уворачивалась от летающих в воздухе пылинок и спотыкалась о каждую неровность почвы – обычная песчинка казалась ей тогда высотой с холм. Так она добралась до «озера Майка», взобралась на мостик и обнаружила там огромное строение (крошечную декоративную беседку на вершине миниатюрного моста), принятое ей за некий храм. Там уже сидел местный обитатель – зеленая тля, и Мэри в ужасе пустилась наутек, кубарем скатившись с моста. Затем она добралась до тех самых джунглей, которые позже нашёл Майк, только ей попалась прогалинка, где сорняки были не такими густыми, и там она угодила в паутину. Паук парализовал ее своим ядом, а когда она пришла в себя, её уже окутывали плотные слои паучьего шелка. Она звала на помощь единственного человека, способного её спасти, – Майка, и как раз в тот миг, когда силы и мужество окончательно покинули её, он пришел. А закричала она от дикого ужаса, увидев, как прямо с небес на неё опускается гигантский пинцет доктора Морли.

Мэри призналась, что это был не первый случай, когда она пользовалась профессорской «солнечной лампой» для лечения неврита. Майк упоминал о новом луче профессора, но не сказал, что новый аппарат включается так же, как и солнечная лампа. Она искренне раскаивалась в своей оплошности и стала уверять Трента, что больше никогда не войдёт в его лабораторию без разрешения, но профессор только отмахнулся от её извинений.

– Ты оказала мне услугу куда большую, чем сама думаешь, Мэри. Я бы ни за что не осмелился испытать этот луч на человеке. Я понимал принцип его воздействия на органику и планировал ограничиться опытами на мышах да прочей живности. Сегодня ценой собственных нервов вы с супругом сослужили науке огромную службу, и я лично позабочусь, чтобы у тебя появилась собственная лампа искусственного солнца.

И на этом профессор Трент не остановился. Он положил на имя супругов солидную сумму в банк и отправил их на Ниагару, устроив им, по его собственному выражению, второй медовый месяц. Отчет о десятиминутном пребывании в микромире сначала опубликовали в научных журналах, но вскоре за него ухватился редактор одного из бульварных листков, несколько недель кряду смаковавший эту историю на радость почтеннейшей публике. Благодаря этой шумихе за Майком на долгое время закрепилось прозвище «Человек, сразившийся с мухой». Сам Майк жил дальше как ни в чем не бывало, хотя пережитое приключение всё же оставило на нем неизгладимый след. Во-первых, вскоре обнаружилось, что он стал на целый дюйм выше своего прежнего нормального роста. А во-вторых, до конца дней у него сохранилась прямо-таки фанатичная, непреодолимая неприязнь к мухам, муравьям и стрекозам!

Примечания

Пауки, подобно муравьям, парализуют своих жертв, сохраняя их живыми до тех пор, пока они не понадобятся для пропитания (прим. ред.)

Цитата из четвертой главы статьи профессора Рене Тевенена «Неведомые чудеса Вселенной, которые открылись бы нам, если бы наши глаза, обоняние и разум стали совершеннее», опубликованной в газете Sunday American Weekly от 22 декабря 1929 года. (Прим. ред.)