Люси Мод Монтгомери

Энн с острова Принца Эдуарда

Всем девушкам мира, которые хотели узнать больше об Энн

Кто страстно сокровище ищет,

С годами его обретет,

И Любовь с Судьбою свыше

Покров с него сорвет

А. Теннисон© Перевод. В. Бернацкая, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Глава 1. Ветер перемен

«Прошла жатва, кончилось лето»[1] – процитировала Энн слова из Библии, мечтательно обводя взглядом опустевшие поля. Они с Дианой Барри собирали яблоки в Зеленых Крышах, а сейчас, отдыхая от трудов праведных, присели в солнечном уголке сада. Легкий ветерок, напоенный все еще летним, благоуханным ароматом папоротников из Зачарованного Леса, нес на своих воздушных крылышках семена чертополоха.

Но все вокруг не забывало напоминать об осени. Вдали угрюмо шумело море, осиротевшие, высохшие поля окаймлял желтый золотарник, а берег ручья, бегущего ниже Зеленых Крыш, утопал в нежно-фиолетовых астрах. Озеро Мерцающих Вод было синим-синим, и это не была переменчивая весенняя синева или нежная лазурь лета. Вода обрела ясную, основательную спокойную синь, словно ей надоели прежние забавы и игры, и она нашла наконец покой, неподвластный легкомысленным мечтаниям.

– Лето было прекрасным, – сказала Диана, с улыбкой покручивая новое колечко на левой руке. – А его венцом стала свадьба мисс Лаванды. Наверно, мистер и миссис Ирвинг сейчас на Тихоокеанском побережье.

– У меня такое ощущение, что за это время они могли бы с успехом совершить кругосветное путешествие, – вздохнула Энн. – А ведь прошла всего неделя. И сколько перемен! Нет мисс Лаванды, уехали мистер и миссис Аллен. Как сиротливо выглядит пасторский дом с закрытыми ставнями! Вчера я проходила мимо, и у меня было чувство, словно в доме покойник.

– У нас никогда не будет такого священника, как мистер Аллен, – с мрачной уверенностью объявила Диана. – Этой зимой на нас посыплются, как из рога изобилия, многочисленные кандидаты, но по воскресным дням мы частенько будем оставаться без проповеди. Уедете и вы с Гилбертом – хоть вешайся!

– Фред останется, – проговорила лукаво Энн.

– А когда к вам переедет миссис Линд? – Диана поспешила сменить тему, словно не расслышала этих слов.

– Завтра. Я этому рада – правда, это еще одна перемена. Вчера мы с Мариллой полностью освободили гостевую комнату. И знаешь, мне это было неприятно. Глупо, конечно, но наши действия казались мне кощунством. Старая комната всегда представлялась мне святилищем. В детстве я считала ее самым таинственным местом в мире. Помнишь, как меня преследовало желание провести ночь в комнате для гостей? Но это не относилось к гостевой комнате в Зеленых Крышах! Нет, никогда! Это казалось невероятным – я и глаз не сомкнула бы от благоговейного страха. Когда Марилла посылала меня с каким-нибудь поручением, я не могла просто пройти по этой комнате, а ступала робко, на цыпочках, затаив дыхание, будто нахожусь в церкви. А выходя оттуда, чувствовала большое облегчение. По обе стороны от зеркала там висели портреты Джорджа Уайтфилда[2] и герцога Веллингтона[3], которые сурово сдвигали брови, когда я находилась в комнате – особенно, если осмеливалась глянуть в зеркало. Но это было единственное зеркало в доме, которое не искажало изображение. Меня всегда удивляло, как Марилла осмеливается убирать эту комнату. А сейчас ее не просто убрали, а, можно сказать, вылизали. Джорджа Уайтфилда и Герцога препроводили наверх. «Так проходит мирская слава»[4], – произнесла Энн со смехом, в котором присутствовала и грустная нотка. Неприятно, когда рушатся старые кумиры, даже если вы их переросли.

– Без тебя здесь будет очень одиноко, – жалобно произнесла Диана – наверное, в сотый раз. – Не могу поверить, что ты уезжаешь уже на следующей неделе.

– Но пока мы вместе, – подбодрила ее Энн. – Мысль о расставании не должна омрачать эти радостные дни. Мне самой тяжело покидать Зеленые Крыши, с которыми сроднилась навек. Ты говоришь об одиночестве! Но горевать нужно мне. Ты останешься среди друзей… и Фред будет рядом! Меня же будут окружать чужие люди – ни одной родной души.

– Будет Гилберт… и Чарли Слоун, – сказала Диана, копируя лукавую интонацию Энн.

– Чарли Слоун – большое утешение, конечно, – с иронией согласилась Энн, и обе легкомысленные девицы заливисто расхохотались. Диана прекрасно знала, что думает Энн о Чарли Слоуне, но отношение подруги к Гилберту Блайту оставалось неясным, несмотря на частые доверительные беседы. Да Энн и сама этого толком не знала.

– Насколько мне известно, пансион мальчиков находится на другом конце Кингспорта, – продолжила Энн. – Но я рада, что еду в университет, и уверена, что со временем полюблю это место. Однако первые недели на стенку лезть буду, это точно. В Королевской Академии нас хотя бы на уикенд отпускали домой, и с каким нетерпением я этого ждала. А тут только каникулы на Рождество, а до него еще тысячу лет.

– Все меняется или вскоре изменится, – печально проговорила Диана. – У меня такое чувство, что ничего уже не будет по-прежнему.

– Думаю, мы находимся на перепутье, – сказала задумчиво Энн. – Этого не избежать. Уж не знаю, Диана, так ли хорошо взрослеть, как мы думали в детстве.

– Даже не знаю, что сказать. Кое-что хорошее в этом есть, – ответила Диана, теребя колечко с особой улыбкой, всегда вызывающей у Энн чувство собственной неполноценности. – Но многое озадачивает. Иногда мысль о неотвратимом взрослении пугает, и тогда кажется – все на свете отдала бы, чтоб снова оказаться в детстве.

– Думаю, со временем мы привыкнем быть взрослыми, – весело предположила Энн. – Неожиданностей будет все меньше – хотя именно они вносят изюминку в жизнь. Сейчас нам по восемнадцать. Через два года будет двадцать. В десять лет мне казалось, что двадцать – глубокая старость. Так что не успеем опомниться, как ты превратишься в степенную матрону, а я в обходительную старую деву – тетушку Энн, приезжающую к тебе в отпуск повидаться. У тебя ведь найдется уголок для меня, правда, Ди? Конечно, не гостевая комната – на это я не претендую? Разве старая дева может на такое рассчитывать. Подобно Урии Гипу[5], я буду смиренной и довольствуюсь укромным местечком подальше от гостиной.

– Что за чушь ты несешь, Энн, – рассмеялась Диана. – У тебя будет лучший на свете богатый красавец-муж, ни одна гостевая комната в Эйвонли не устроит тебя, и ты будешь задирать нос перед друзьями юности.

– Печальная участь! Мне нравится мой нос, и я не уверена, что вздернутый будет лучше, – сказала Энн, поглаживая очаровательный носик. – Больше мне гордиться нечем, и я не могу себе позволить испортить то единственное, чего не стыжусь. Поэтому, даже если я выйду замуж за короля Каннибаловых островов, обещаю тебе, Диана, не задирать нос.

Весело посмеявшись на прощание, девушки расстались – Диана направилась домой, в Яблоневый Косогор, а Энн – на почту. Там ее ожидало письмо, и, когда Гилберт Блайт нагнал Энн на мосту через Озеро Мерцающих Вод, она светилась от счастья.

– Присцилла Грант тоже едет в Редмонд, – воскликнула Энн. – Разве это не чудесно? Я на это надеялась, но сама Присцилла не думала, что отец ее отпустит. Однако его уговорили, и, выходит, мы будем жить с ней вместе в одном пансионе. С такой подругой, как Присцилла, можно противостоять целой армии со знаменами, и ни один профессор теперь не страшен.

– Думаю, Кингспорт нам понравится, – сказал Гилберт. – Говорят, это уютный старинный городок с чудесным заповедником. Природа там великолепная.

– Не думаю, что она лучше, чем в наших краях, – тихо проговорила Энн, оглядываясь вокруг любовно-восхищенным взглядом человека, для которого дом – лучшее место на свете и другого такого не найти.

Опершись на перила моста, они молча стояли, впитывая очарование сумерек – как раз у той опоры, на которую Энн вскарабкалась из тонущей плоскодонки, когда изображала Элейн, плывущую в Камелот[6]. Багровый цвет заката еще окрашивал западное небо, но луна уже поднималась над горизонтом, и ее серебристый отблеск падал на спокойную гладь озера. Нежная тень воспоминаний окутала молодых людей.

– Ты очень молчалива, Энн, – проговорил Гилберт.

– Боюсь разрушить эту благостную красоту, – прошептала она.

Неожиданно Гилберт положил ладонь на тонкую белую руку, лежащую на перилах моста. Его карие глаза потемнели, все еще мальчишечьи губы приоткрылись, готовые произнести слова полные мечтаний и надежды. Но Энн отдернула руку и быстро повернулась.

– Мне нужно домой! – воскликнула она с наигранной беззаботностью. – У Мариллы с утра разболелась голова, а близнецы в это время дня обычно ходят на голове, с ними трудно. Нужно торопиться.

Энн, как показалось бы со стороны, непринужденно болтала о всякой всячине, пока они не подошли к тропе, ведущей к Зеленым Крышам. У бедного Гилберта не было никакого шанса вставить хоть словечко. Когда они расстались, Энн почувствовала облегчение. Со времени той, сблизившей их, минуты откровенности в саду Обители Эха[7] у нее возникла странная неловкость в общении с Гилбертом. Что-то непонятное вторглось в давнее знакомство одноклассников, и оно могло испортить старую дружбу.

«Раньше меня никогда не радовало расставание с Гилбертом, – думала с печалью и обидой Энн, поднимаясь по тропе. – Если он не оставит эти глупости, нашей дружбе придет конец. А мне этого не хочется. Почему мальчики такие неразумные?» Собственная «разумность» тоже была под вопросом. Она до сих пор ощущала на руке нежное прикосновение Гилберта и не могла назвать это чувство неприятным. Другое дело – когда подобную вольность позволил себе три дня назад Чарли Слоун во время танцев на вечеринке в Уайт-Сэндз. Вот это было по-настоящему отвратительно – Энн даже передернуло от воспоминания. Но проблемы, связанные с потерявшими голову поклонниками, мгновенно испарились, стоило ей оказаться в простой, лишенной сентиментальности атмосфере кухни Зеленых Крыш, где, уткнувшись в диван, лил горькие слезы восьмилетний мальчик.

– Что случилось, Дэви, где Марилла и Дора? – спросила Энн, заключив его в объятия.

– Марилла укладывает Дору, – рыдал Дэви, – а я плачу, потому что Дора свалилась в погреб головой вниз и весь нос исцарапала, и…

– О, не плачь, дорогой. Я понимаю, как ты расстроен, но слезами горю не поможешь. До завтра у нее все заживет.

– Я плачу по другой причине. Не потому, что Дора свалилась в погреб, – оборвал нравоучение захлебывающийся от рыданий мальчик. – А потому, что я не видел, как это произошло. Вечно все интересное проходит стороной!

– О, Дэви! – Энн с трудом подавила нечестивое желание рассмеяться. – Что интересного в том, что бедняжка упала с лестницы и расшиблась?

– Не очень-то она и расшиблась, – возразил с вызовом Дэви. – Если б она и правда убилась насмерть, я бы горевал. Но нас, Китов, не так просто укокошить. В этом мы похожи на Блюитов. В прошлую среду Херб Блюит свалился с сеновала и, прокатившись по собранной репе, оказался прямиком в стойле, чуть ли не под копытами злобного дикого жеребца. Однако он уцелел, отделавшись тремя сломанными ребрами. Миссис Линд говорит, что некоторых людей и топором не убьешь. А что, миссис Линд завтра к нам переезжает?

– Да, Дэви, и, надеюсь, ты всегда будешь с ней вежлив и обходителен.

– Да, не беспокойся… Она что, будет меня укладывать спать?

– Возможно, а что?

– А то, что при ней я не смогу молиться, как делал при тебе.

– Это почему же?

– Не думаю, что хорошо говорить с Богом при посторонних. Дора может поступать, как хочет, а я не стану. Подожду, когда миссис Линд уйдет, а потом прочитаю молитвы. Так можно, Энн?

– Можно, если не забудешь этого сделать, Дэви.

– Вот те крест, не забуду. Ведь читать молитвы забавно. Но при других это совсем не то, что при тебе. Не уезжала бы ты, Энн. Не пойму, чего ты так рвешься уехать и бросить нас.

– Рвусь – не то слово, Дэви, просто я понимаю, что это необходимо.

– Но если не так сильно хочешь, то и ехать не надо. Ты ведь взрослая, Энн. Когда я вырасту, буду делать только то, что хочется, – ничего через силу.

– Во взрослой жизни, Дэви, тебе часто придется делать не то, чего тебе хочется.

– Вот уж дудки, – решительно заявил Дэви. – Как бы не так! Сейчас мне приходится делать разные неинтересные вещи, иначе вы с Мариллой отправите меня в постель. А когда я вырасту, никто не сможет мне указывать, что делать. Вот будет лафа! А знаешь, Энн, мать Милти Булдера говорит, что ты едешь в университет, чтоб подцепить себе жениха. Это правда? Я хочу знать.

На секунду Энн чуть не задохнулась от возмущения, но тут же рассмеялась. Не следует обращать внимания на слова грубой и пошлой миссис Булдер.

– Вовсе нет, Дэви. Я еду учиться, чтобы взрослеть и узнавать много нового о разных вещах.

– О каких?

– «О башмаках и сургуче, капусте, королях»[8], – процитировала Энн.

– А вот если б ты захотела подцепить жениха, с чего бы начала? Я хочу знать, – настаивал Дэви. Было видно, что этот вопрос его заинтересовал.

– Лучше спроси об этом миссис Булдер, – сказала Энн, не подумав. – Она наверняка больше меня знает, как это делается.

– Обязательно спрошу, как только ее увижу, – серьезно сказал Дэви.

– Дэви! Даже не вздумай! – Энн осознала свою ошибку.

– Но ты сама мне велела, – с разочарованием произнес Дэви.

– Тебе пора в постель, – вышла из затруднительного положения Энн.

Уложив Дэви, она пошла к Острову Виктории и там сидела в одиночестве, окутанная сумеречным лунным светом. У ее ног смеялась вода и сливались в дуэте ветер и ручей. Энн всегда любила это место. Сколько фантазий родилось у нее здесь у чистой, сверкающей воды! Ее и сейчас не оставляли мысли о влюбленных юношах, соседках с ехидными насмешками и прочих девичьих проблемах. В своем воображении она рассекала легендарные моря, когда-то омывавшие берега затерянной Атлантиды и таинственного Элизиума[9], следуя путеводной звезде, ведущей ее в Страну Мечтаний. Эти грезы были богаче реальности: ведь все зримое когда-нибудь исчезает, а фантазии живут вечно.

Глава 2. Осенние гирлянды

Последние недели пролетели быстро, заполненные незримыми и бесконечными «делами напоследок», как говорила Энн. Нужно было со всеми попрощаться, и эти визиты были либо приятные, либо не очень – в зависимости от того, симпатизировали люди устремлениям Энн или считали, что она заважничала и надо «поставить ее на место».

В честь Энн и Гилберта «Общество улучшателей» устроило прощальный вечер в доме Джози Пай, выбрав это место отчасти из-за того, что дом большой и удобный, а отчасти из-за того, что сестры Пай отказались бы от участия в проводах, если б предложение собраться у них в доме не было принято. Вечер удался. Вопреки обыкновению сестры Пай были очень милы и любезны и не сделали ничего такого, что бросило бы тень на мероприятие. Джози была настроена очень дружелюбно – настолько, что снисходительно похвалила Энн:

– Тебе идет новое платье, Энн. Выглядишь в нем почти хорошенькой.

– Как это мило с твоей стороны, – отозвалась Энн с лукавым блеском в глазах.

Ее чувство юмора набирало силу, и слова, которые в четырнадцать лет ее бы ранили, теперь могли только позабавить. Джози подозревала, что в глазах Энн таится усмешка, но никак на это не отреагировала и только шепнула Герти, спускаясь вниз: «Теперь Энн, став студенткой университета, станет еще больше воображать – вот увидишь!»

Собралась вся «старая банда», атмосфера была веселая и задорная, полная юношеской беспечности. Присутствовали все: розовощекая, с очаровательными ямочками Диана Барри, за которой тенью следовал верный Фред; аккуратная и разумная Джейн Эндрюс; Руби Джиллис – неотразимая в шелковой блузке кремового цвета и с красным цветком герани в золотистых волосах; Гилберт Блайт и Чарли Слоун – оба старались держаться поближе к быстрой и неуловимой Энн; Кэрри Слоун, бледная и печальная: говорили, что ее отец запретил Оливеру Кимбаллу даже приближаться к их дому; Муди Сперджен Макферсон, чье круглое лицо и торчащие уши были такими же круглыми и торчащими, как всегда; и Билли Эндрюс, просидевший весь вечер в углу, хихикая всякий раз, когда к нему обращались; он тоже с довольной усмешкой на широком, веснушчатом лице не спускал глаз с Энн Ширли.

Энн было заранее известно о вечере, но она понятия не имела, что им с Гилбертом, как основателям «Общества», торжественно преподнесут «адрес» и памятные подарки. Ей – томик пьес Шекспира, а Гилберту – авторучку. Энн была так удивлена и растрогана добрыми словами в «адресе», который пафосно зачитал в пасторской манере Муди Сперджен, что в ее больших, серых глазах заблестели слезы. Она всецело отдавалась делам «Общества», и на душе у нее стало тепло от того, что друзья это поняли и высоко оценили. Все казались ей удивительно милыми, дружелюбными и искренними, даже у сестер Пай оказались свои достоинства. В эту минуту Энн была готова обнять весь мир.

А вот завершение вечера было несколько испорчено. Когда они ужинали на залитой лунным светом веранде, Гилберта охватило сентиментальное настроение, и он совершил ошибку, сказав Энн несколько нежных слов. Желая его наказать, Энн стала кокетничать с Чарли Слоуном и разрешила тому проводить ее домой. Однако выяснилось, что неоправданная жестокость больше ранит того, кто ее причиняет. Гилберт с беспечным видом, как ей показалось, пошел провожать Руби Джиллис, и они, смеясь и болтая, неспешно удалялись в прохладной тишине. Похоже, эта парочка неплохо ладила, в то время как Энн изнывала от скуки, слушая непрерывный монолог Чарли Слоуна, который за весь вечер не сказал ничего стоящего. Энн время от времени рассеянно вставляла «да» или «нет», а сама вспоминала, как обворожительно выглядела сегодня Руби, и невольно отмечала, насколько заметнее при лунном свете лупоглазость Чарли. Она пришла к выводу, что мир не такое уж прекрасное место, как ей казалось в начале вечера.

«Все дело в том, что я просто устала», – с облегчением сказала себе Энн, оказавшись наконец одна в комнате. «Конечно, дело именно в этом», – повторяла она. Но на следующий вечер, увидев из окна Гилберта, вышедшего из Зачарованного Леса и твердой, бодрой походкой пересекавшего ручей по старому бревенчатому мостику, она испытала невероятный прилив радости, хлынувшей из какого-то тайного источника. Значит, Гилберт не собирается провести последний вечер накануне отъезда с Руби Джиллис.

– У тебя усталый вид, Энн, – сказал Гилберт.

– Да, я чувствую себя уставшей, – призналась Энн. – И не только… я почти в бешенстве. Устала я от того, что весь день собирала чемодан и много шила. А в бешенстве из-за того, что ко мне приходили поочередно шесть женщин пожелать счастливого пути, и каждая умудрилась сказать что-нибудь такое, от чего жизнь начинала терять краски и все вокруг становилось серым и мрачным, как ноябрьское утро.

– Вот старые перечницы, – участливо отозвался Гилберт.

– Вовсе нет, – сказала серьезно Энн. – В этом все и дело. Будь они вредные, я бы их в расчет не брала. Но они как раз милые, добрые, по-матерински заботливые, любят меня, и я их люблю. Поэтому их слова и намеки много для меня значат. Эти женщины дали мне понять, что ехать в Редмонд и добиваться степени бакалавра гуманитарных наук – чистое безумие, и теперь я в раздумье: а вдруг они правы? Миссис Слоун со вздохом выразила сомнение, выдержу ли я академическую нагрузку, и я вдруг представила, как к концу третьего курса становлюсь безнадежной жертвой нервного истощения. По мнению миссис Эбен Райт, четыре года учебы в университете слишком дорогое удовольствие, и я поняла, насколько безответственно тратить деньги – свои и Мариллы – на мою прихоть. Миссис Белл выразила надежду, что университетские нравы не испортят меня, как бывает с некоторыми, и меня пронзил страх, что к выпуску я превращусь в невозможное существо, которое задирает нос и смотрит сверху вниз на всех и все в Эйвонли. А миссис Илайша Райт предположила, что девушки в Редмонде, особенно те из них, что живут в Кингспорте, «ужасно выпендриваются и разодеты в пух и прах». Буду ли я чувствовать себя с ними на равной ноге? И я увидела перед собой затюканную, плохо одетую, деревенскую девушку, шаркающую по аудиториям Редмонда в ботинках с красно-коричневыми носами.

Энн закончила свой рассказ коротким смешком. Любое неодобрение – даже со стороны тех людей, чье мнение мало значило для нее, – ранило эту чувствительную натуру. На какое-то время жизнь утратила для нее очарование, а честолюбивые стремления потухли, подобно задутой свече.

– Тебя не должно заботить их мнение, – запротестовал Гилберт. – При всех достоинствах наших соседей у них очень ограниченный взгляд на вещи. Все непривычное предается анафеме. Ты первая девушка из Эйвонли, которая поступила в университет, а, как тебе известно, всех первопроходцев считают безумцами.

– Да, я это знаю. Но чувство отличается от знания. Здравый смысл говорит мне, что ты прав, но временами здравый смысл покидает меня. И тогда в меня вселяются разные нелепые мысли. Представляешь, после ухода миссис Райт у меня руки тряслись, и я не могла собрать чемодан.

– Ты просто устала, Энн. Выбрось все это из головы. Пойдем лучше погуляем по лесу за болотом. Там должна быть одна вещь, которую мне хочется тебе показать.

– Должна быть? То есть, ты не уверен, что она там есть?

– Не уверен. Но из того, что я видел весной, полагаю, что есть. Пойдем. Представим себя снова детьми и пойдем, куда ветер дует.

И они с легким сердцем отправились в путь. Помня о погубленном вечере предыдущего дня, Энн была очень мила с Гилбертом, а тот, проявив мудрость, вел себя как старый школьный друг, не больше. Миссис Линд и Марилла смотрели из окна кухни вслед молодым людям.

– Прекрасная будет пара, – одобрительно произнесла миссис Линд.

Марилла невольно поморщилась. В глубине души она мечтала об этом союзе, но ей было неприятно, что миссис Линд говорила о нем так обыденно, словно передавала последнюю сплетню.

– Они еще дети, – категорично заявила она.

Миссис Линд добродушно засмеялась.

– Энн – восемнадцать. В этом возрасте я была уже замужем. А мы, Марилла, просто состарились, и нам кажется, что наши дети никогда не вырастут. Энн – молодая женщина, а Гилберт – молодой мужчина, и он боготворит землю, по которой она ступает. Это всем видно. Он прекрасный парень – лучше Энн не найдет. Только бы ей не набраться в Редмонде всякой романтической ерунды. Не нравится мне это совместное обучение и никогда не нравилось. И я не верю, что молодежь в таких местах занимается чем-то серьезным. У них один флирт на уме, – заключила она.

– Им все же приходится немного учиться, – сказала с улыбкой Марилла.

– Разве что чуть-чуть, – фыркнула миссис Рейчел. – Хотя Энн, думаю, будет прилежно учиться. Она никогда не была склонна к флирту. И все же жаль, что Гилберта она не ценит, как он того заслуживает. Ох, уж эти девушки! Чарли Слоун тоже по ней с ума сходит, но выходить за него я бы ей не посоветовала. Конечно, все Слоуны – хорошие, честные, уважаемые люди. Но, если присмотреться, они всего лишь СЛОУНЫ!

Марилла понимающе кивнула. Для человека со стороны утверждение, что Слоуны всего лишь Слоуны, осталось бы непонятным, но ей оно было яснее ясного. В каждом поселке есть подобное семейство – все его члены могут быть хорошими, честными, уважаемыми людьми, однако они СЛОУНЫ, и навсегда такими останутся, несмотря на все их ангельские речи.

* * *

– Теперь этот лес действительно зачарованный – в нем живут призраки воспоминаний, – сказала Энн, наклоняясь, чтобы сорвать папоротник – его восковая белизна говорила о прошедших ночных заморозках. – Я так и вижу двух маленьких девочек – Диану и себя, – которые по-прежнему здесь играют или сидят в сумерках у Ключа Дриады, дрожа от страха перед призраками. У меня до сих пор мурашки по коже, когда я под вечер иду по этой тропе. Один выдуманный нами призрак зарезанного ребенка был особенно страшен – он подкрадывался сзади и хватал за руку ледяными пальцами. И мне чудится, что я так и слышу, как он украдкой следует за мной. Я не боюсь ни Белой Дамы, ни обезглавленного мужчины, ни скелетов, а вот призрак этого ребенка лучше бы мне не выдумывать. Как же рассердила эта наша игра Мариллу и миссис Барри! Страшно вспомнить! – закончила Энн, улыбаясь своим воспоминаниям.

В лесу за болотом в лиловых просветах между деревьями дрожала легкая паутина. Миновав мрачные заросли шишковатых елей, а потом утопающую в кленах солнечную долину, они подошли к тому, что искал Гилберт.

– А вот и она, – с удовлетворением произнес Гилберт.

– Яблоня здесь? В лесу? – воскликнула восхищенная Энн.

– Да, настоящая, дарящая плоды яблоня, затерявшаяся среди сосен и буков, далеко от ближайшего сада. Весной я случайно здесь оказался и увидел ее – всю в цвету. Тогда и решил непременно прийти сюда осенью, чтобы посмотреть, будут ли на ней яблоки. И смотри, она увешена ими сверх меры! И выглядят аппетитно – темно-желтые, с красноватыми бочками. У большинства диких яблонь плоды зеленые, не соблазнительные.

– Наверное, когда-нибудь в прошлом сюда занесло семечко, – мечтательно проговорила Энн. – И как только ему удалось пустить корни, прижиться и существовать среди чужаков?.. Какая отважная, стойкая яблоня!

– Садись на это упавшее дерево с подушкой из мха, Энн. Представим, что это лесной трон. А я полезу за яблоками. Они висят высоко – видно, что дерево изо всех сил тянулось к солнцу.

Вкус яблок был выше всяких похвал. Под коричневатой кожицей оказалась нежная белая мякоть с редкими красноватыми прожилками, а к обычной сладости садовых яблок примешивался необычный пикантный привкус, которого не было у культурных соплеменников.

– Даже роковое яблоко из райского сада не могло иметь более изысканный вкус, – сказала Энн. – Однако пора домой. Смотри, три минуты назад были еще сумерки, а сейчас все окрашено лунным светом. Какая жалость, что мы упустили переходный момент. Впрочем, такие моменты, думаю, уловить невозможно.

– Давай обойдем болото и вернемся домой по Тропе Влюбленных. Дурное настроение оставило тебя, Энн?

– Я о нем даже не помню. Эти яблоки как манна небесная для изголодавшейся души, – искренне проговорила Энн. – Я чувствую, что полюблю Редмонд и проведу там четыре потрясающих года.

– А что потом после этих четырех лет?

– Будет какой-то новый поворот в жизни, – не задумываясь, ответила Энн. – Пока не хочу об этом думать. Так интереснее.

В этот вечер Тропа Влюбленных была особенно чарующая – спокойная и таинственная в бледном сиянии луны. Молодые люди шли неторопливо, в приятном дружеском молчании, ни одному из них не хотелось говорить.

«Будь Гилберт всегда таким, как в этот вечер, как было бы все просто и замечательно», – подумала Энн.

Гилберт не мог отвести от девушки глаз. Стройная, в легком платье она напоминала белый ирис.

«Удастся ли мне когда-нибудь завоевать ее любовь?» – думал он с болью в сердце.

Глава 3. Прощальные напутствия

В понедельник утром Чарли Слоун, Гилберт Блайт и Энн Ширли покинули Эйвонли. Энн рассчитывала на хорошую погоду. Диана собралась отвезти ее на станцию, и девушки надеялись, что их последняя совместная поездка будет приятной. Но когда в воскресенье вечером Энн ложилась в постель, стонущий за окном восточный вечер не сулил ничего хорошего. И его зловещее обещание сбылось. Проснувшись, Энн увидела, как крупные капли дождя бьются в окно и рассекают серую поверхность пруда, оставляя на воде расходящиеся круги. Туман поглотил холмы, и мир стал казаться тусклым и мрачным. Энн встала рано, чтобы успеть на поезд, прибывающий к отплытию парохода, и одевалась в безрадостном полумраке, глотая слезы, льющиеся против ее воли по щекам. Она покидала родной дом, самое дорогое для нее место, и предчувствие говорило, что покидает его навсегда. Только на каникулы она сможет приезжать сюда, а это не то же самое, что постоянно здесь жить. Какое же здесь все родное и любимое – ее беленькая комната под крышей, приют детских мечтаний; постаревшая Снежная Королева за окном; звонкий ручей в долине; Приют Дриады; Зачарованный Лес и Тропа Влюбленных! Тысяча дорогих мест, пронизанных воспоминаниями прежних лет. Будет ли она счастлива, лишившись всего этого?

В то утро завтрак в Зеленых Крышах был овеян печалью. У Дэви, наверное, впервые в жизни кусок в горло не лез, и он, не стесняясь, лил слезы, размазывая овсянку по тарелке. Аппетит у всех отсутствовал, только Дора с удовольствием поглощала еду. Подобно бессмертной и рачительной Шарлотте, которая «хлеб с маслом уплетала»[10], когда мимо проносили на ставне бездыханное тело ее безумного возлюбленного, Дора принадлежала к тем счастливым созданиям, которых трудно чем-то потревожить. Трудно вообразить нечто, что могло бы нарушить ее безмятежность. Конечно, она сожалела о том, что Энн уезжает, но это не мешало ей отдать должное яйцу-пашот на бутерброде. Нисколько не мешало. Видя, что Дэви отложил тарелку в сторону, она съела и его порцию.

Диана приехала вовремя на двуколке; ее лицо раскраснелось под серым дождевиком. Пришло время прощаться. Миссис Линд вышла из своей комнаты, чтобы сердечно обнять Энн и напомнить о необходимости следить за своим здоровьем при любых обстоятельствах. Марилла в своей резкой манере, с сухими глазами чмокнула Энн в щеку и выразила надежду, что та сразу подаст о себе весть, как только устроится на новом месте. Со стороны могло показаться, что к отъезду Энн она относится равнодушно, но, присмотревшись, случайный наблюдатель прочел бы в ее глазах истинные чувства. Дора степенно поцеловала Энн в щеку, выдавив из себя две показательные слезинки, а Дэви, льющий слезы на заднем крыльце с тех пор, как все вышли из-за стола, наотрез отказался прощаться. Увидев, что Энн направляется к нему, он вскочил на ноги, мигом взбежал по задней лестнице и укрылся в платяном шкафу, из которого ни за что не хотел вылезать. Его сдавленные рыдания были последними звуками, которые слышала Энн, отъезжая от Зеленых Крыш.

Дождь лил всю дорогу до Брайт-Ривер – именно на эту станцию ехали девушки, так как поезда, идущие через ближайшую станцию Кармоди, не доходили до порта Шарлоттауна. Когда они добрались, Чарли и Гилберт были уже на перроне, и поезд как раз дал свисток. Энн еле успела купить билет, оформить багаж и расцеловаться с Дианой. Сердце так и рвалось вернуться с Дианой в Эйвонли – она боялась, что умрет от тоски по дому. Хоть бы унылый дождь прекратился! Он словно оплакивал ушедшее лето с его милыми радостями. Даже присутствие Гилберта не приносило утешение – ведь рядом был еще и Чарли Слоун, а «слоунизм» можно терпеть только в хорошую погоду. В дождливую погоду он невыносим.

Однако когда пароход покинул гавань, все изменилось к лучшему. Дождь неожиданно прекратился; сквозь облака проглянуло солнце, окрасившее свинцово-серую воду медным сиянием и оживив дымку, затянувшую красноватые берега острова. Все это вместе предвещало хороший день. А тут еще у Чарли Слоуна разыгрался приступ морской болезни – да так, что ему пришлось спуститься в каюту. Энн и Гилберт остались на палубе вдвоем.

«Как хорошо, что все Слоуны, оказавшись в море, страдают от морской болезни, – без тени жалости подумала Энн. – Разве можно с трепетом бросить прощальный взгляд на «родимый берег», если рядом стоит Чарли, делая вид, что испытывает те же сентиментальные чувства?»

– Ну, вот мы и отплыли, – прозаически произнес Гилберт.

– Сейчас я испытываю те же чувства, что и байроновский Чайльд-Гарольд – только для меня это не совсем «родимый берег», – сказала Энн, отчаянно моргая, чтобы не расплакаться. – Думаю, мой «родимый берег» – Новая Шотландия. Но ведь настоящая родина – то место, которое любишь больше всех остальных, и для меня таким является добрый старый Остров Принца Эдуарда. Мне трудно представить, что я не жила здесь всегда. Первые одиннадцать лет вспоминаются, как страшный сон. Семь лет назад миссис Спенсер привезла меня сюда на этом же пароходе из Хоуптауна. Видел бы ты меня в приютском ужасном платье из жесткой полушерстяной материи и выцветшей матросской шляпе! На пароходе я облазила все углы и, разжигаемая любопытством, обошла палубы и каюты. Вечер приезда был изумительный – берега Острова, красноватые от местной глины, красиво поблескивали на солнце. И вот я снова пересекаю этот пролив. Ах, Гилберт, надеюсь, я полюблю Редмонд и Кингспорт, но пока в этом не уверена.

– А где твой философский настрой, Энн?

– Он погребен под накрывшей меня гигантской волной одиночества и тоски по дому. Три года я ждала этого момента, а сейчас на пути в Редмонд меня невыносимо тянет домой. Впрочем, что это я? Философский настрой и радостное настроение обязательно вернутся, только перед этим мне нужно хорошенько выплакаться. Это просто необходимо, но нужно дождаться, когда я окажусь в постели в каком-нибудь пансионе. И тогда Энн снова станет прежней Энн. Хотела бы я знать, вылез ли уже Дэви из шкафа.

В девять часов вечера поезд подошел к Кингспорту. Молодых людей ослепил голубой свет переполненного народом вокзала. Энн была основательно сбита с толку, но тут ее крепко обняла Присцилла Грант, еще с субботы живущая в Кингспорте.

– Ну, вот и ты, дорогая! Думаю, ты устала и валишься с ног, как было со мной по приезде.

– Устала! Не то слово. Я чувствую себя измученной и глупенькой провинциальной девочкой примерно лет десяти. Ради бога, отвези свою несчастную, измученную подругу куда-нибудь, где она сможет прийти в себя.

– Мы сразу поедем в пансион. Кэб ждет нас неподалеку.

– Какое счастье, что ты здесь, Присси. Не будь тебя, я наверняка села бы тут на чемодан и горько заплакала. Какое утешение увидеть знакомое лицо в толпе горластых незнакомцев!

– Неужели это Гилберт Блайт? Как он возмужал за последний год! Когда я учительствовала в Кармоди, он выглядел еще как школьник. А это, конечно, Чарли Слоун. Вот кто совсем не изменился – ни капельки! Наверное, таким он родился и до восьмидесяти лет останется таким же. Сюда, дорогая. Еще двадцать минут – и мы дома.

– Дома, – простонала Энн. – Ты называешь домом какой-то отвратительный пансион и еще более отвратительную спальню, окно которой выходит на грязный задний двор?

– В нашем пансионе нет ничего отвратительного, Энн. А вот и кэб. Залезай, а водитель займется твоим багажом. Наш пансион совсем неплох, и ты сама завтра утром в этом убедишься. После ночного отдыха мир предстанет перед тобой в более радужном свете. Этот большой старинный дом из серого камня на Сент-Джон-стрит расположен недалеко от Редмонда – пешком можно дойти. Раньше в районе жили сливки общества, но мода меняется, и теперь домам на Сент-Джон остается только вспоминать о былом величии. Эти дома очень большие, и потому хозяевам приходится сдавать комнаты, чтобы дом не пустовал. Во всяком случае, так представляют положение наши хозяйки. Они просто душки – это я говорю о хозяйках.

– Сколько же их?

– Двое. Мисс Ханна Харви и мисс Ада Харви, близнецы лет пятидесяти.

– Близнецы просто преследуют меня, – сказала с улыбкой Энн. – Где бы я ни оказалась, они тут как тут.

– Теперь эти дамы уже не близнецы. После тридцати они перестали ими быть. Мисс Ханна не очень элегантно постарела, а мисс Ада осталась тридцатилетней, но тоже без особой элегантности. Не знаю, умеет ли улыбаться мисс Ханна – я никогда не видела на ее лице улыбки, но зато мисс Ада улыбается все время – и я не могу понять, что хуже. Но обе – милые, добрые создания, и каждый год они сдают две комнаты, потому что для рачительной мисс Ханны невыносимо сознавать, что в доме «зря пропадает лишнее место». И делают они это не потому, что им не хватает денег, как уже семь раз успела сказать мне мисс Ада. Наши комнаты находятся рядом, и окна моей – действительно смотрят на задний двор. А из окна твоей комнаты видно кладбище Сент-Джон, которое находится на противоположной стороне улицы.

– Звучит мрачно, – поежилась Энн. – Уж лучше вид на задний двор.

– Все не так страшно. Подожди – сама увидишь. Сент-Джон – очень старое кладбище, там давно никого не хоронят, и оно превратилось в одно из достопримечательностей города. Вчера я исходила его вдоль и поперек и получила большое удовольствие. Оно обнесено толстой каменной стеной, вдоль которой растут огромные деревья. Внутри тоже ряды деревьев, и много старых диковинных надгробий с необычными, удивительными надписями. Непременно сходи туда и сама все увидишь. Как я уже сказала, на кладбище теперь никого не хоронят. Правда, несколько лет назад там водрузили красивый монумент в память о солдатах Новой Шотландии, павших в Крымской войне. Он стоит как раз напротив входа, и, говоря твоими словами, там найдется «простор для воображения»… А вот и доставили твой багаж, и мальчики пришли пожелать нам спокойной ночи. Как думаешь, Энн, я обязана пожать руку Чарли Слоуну? У него всегда холодные и какие-то склизкие руки. Нужно пригласить их навещать нас иногда. Мисс Ханна сурово объявила мне, что «молодые джентльмены» могут приходить к нам в гости два раза в неделю – разумеется, в подходящее время. А мисс Ада с улыбкой попросила меня проследить, чтобы те не сидели на ее вышитых подушках. Я обещала, но про себя подумала: а где им тогда сидеть? Разве только на полу, ведь подушки с батенбергскими кружевными чехлами у нее лежат повсюду. Одну из них она даже положила на крышку рояля.

Энн от души рассмеялась. Веселая болтовня Присциллы достигла своей цели – тоска по дому на какое-то время отступила и даже когда Энн осталась одна в новой комнатке, не нахлынула вновь в полной мере. Энн подошла к окну и выглянула наружу. На улице было темно и тихо. Над деревьями кладбища Сент-Джон взошла яркая луна и осветила темную голову огромного каменного льва на постаменте. Энн не верилось, что утром она еще была в Зеленых Крышах. Это не укладывалось в голове – так много событий и переездов случилось за этот день.

«Наверное, луна смотрит сейчас с высоты и на Зеленые Крыши, – вдруг пронзила ее мысль. – Но не надо думать об этом, иначе опять накатит приступ тоски. Даже плакать себе не позволю – отложу до более подходящего времени. А сейчас постараюсь быть умницей спокойно лягу в постель и усну».

Глава 4. Апрельская леди

Кингспорт – своеобразный старый городок, дающий представление о ранних колониальных временах и, окутанный атмосферой прошлого, напоминал элегантную пожилую даму, одетую по моде ее юности. Местами ростки современности вторгались в него, но сердцевина оставалась неповрежденной. В городе было много любопытных реликвий, и местные легенды придавали ему романтический флер. В былые времена это был форпост, расположенный на границе с индейцами, которые иногда давали жару поселенцам. Позднее разросшийся городок стал семенем раздора между англичанами и французами; он частенько переходил из рук в руки, и каждый раз очередная оккупация оставляла свой след в его облике.

Посреди городского парка до сих пор стоит каменное укрепление, так называемая «башня мартелло»[11], испещренная туристическими откровениями; за городом, на холмах, можно увидеть руины старой французской крепости, а на площадях – несколько допотопных пушек. Любознательные туристы могут открыть для себя и другие исторические достопримечательности, и наиболее впечатляющая из них – старое кладбище Сент-Джон, расположенное в самом центре города. С двух его сторон протянулись тихие улочки со старинными особняками, а с двух других – современные, шумные улицы с новомодными постройками. Житель Кингспорта не может не испытывать благоговейного трепета перед этим священным местом, ибо если он чего-то стоит, то у него обязательно найдется похороненный на кладбище предок под странной, покосившейся плитой, стоящей в головах могилы или покровительно ее накрывающей, на которой выбиты основные даты и факты его жизни. Истинных произведений искусства среди этих памятников не найдешь. Большинство изготовлено из грубо обработанного бурого или серого местного камня, и лишь в немногих случаях мастер попытался как-то приукрасить свое детище. В то время было принято вырезать на камне череп и скрещенные кости, и этот мрачный символ часто соседствовал с головкой ангела. Многие надгробия были повалены или разбиты. Почти все они пострадали от разрушительного действия времени – некоторые надписи были полностью стерты, другие – с трудом поддавались расшифровке. На кладбище было тесно от могил и сумрачно от ив и вязов, под сенью которых мирно почивали покойники, убаюканные ветром и шелестом листвы, и их не тревожили шум и гам современного города по другую сторону стены.

На следующий день Энн совершила свою первую – из многих последующих – прогулку по кладбищу Сент-Джон. Утром они с Присциллой отправились в Редмонд, чтобы зарегистрироваться в качестве студенток, но после регистрации они были полностью свободны – других дел в университете пока не было, и это радовало. Что за радость оказаться в толпе незнакомых юношей и девушек, по большей части растерянных и словно не понимающих, на каком свете они находятся!

Девушки-первокурсницы стояли в стороне небольшими группами по двое или по трое, искоса поглядывая друг на друга. Юноши-первокурсники – постарше и опытнее – столпились на большой парадной лестнице и во всю силу молодых легких орали песни, что было своего рода вызовом извечным врагам – второкурсникам, которые с высокомерным видом свободно расхаживали взад-вперед, бросая презрительные взгляды на мелюзгу. Гилберта и Чарли нигде не было видно.

– Вот уж не думала, что придет день, когда я буду рада видеть кого-нибудь из Слоунов, – сказала Присцилла, идя рядом с Энн по университету. – А сейчас я безумно хочу взглянуть в выпученные глаза Чарли! Все-таки они знакомые.

– Да, – вздохнула Энн. – Что я испытала, когда стояла в очереди, дожидаясь внесения моего имени в списки, не передается описанию! Я чувствовала себя ничтожной капелькой в огромном, наполненном ведре. Плохо сознавать свою незначительность, но еще хуже догадываться, что ты никогда… никогда… ее не преодолеешь. Именно такие чувства я испытывала. У меня было ощущение, что я невидимка, и кто-то из второкурсников может невзначай на меня наступить. И что такой меня опустят в могилу – неоплаканной, бесславной, неоцененной.

– Подожди до следующего года, – утешила подругу Присцилла. – Тогда у нас будет такой же скучающий вид всезнайки, как у всех второкурсников. Согласна – неприятно чувствовать себя незначительной капелькой, но это все же лучше, чем быть большой и неуклюжей, заполняющей собой весь Редмонд. Вот такое у меня чувство – вероятно, потому что я дюйма на два выше всех остальных студентов. Я не боялась, что кто-то из второкурсников на меня наступит. Скорее, боялась, что меня примут за слона или за выращенную на картошке «деревню».

– Думаю, мы не можем простить Редмонду то, что он не маленькое педагогическое училище, не наша «Королевская Академия», – сказала Энн, восстанавливая по крупицам свою философию оптимиста, дабы прикрыть упадок духа. – Покидая училище, мы всех знали, и нам воздавали должное. И мы бессознательно ожидали в Редмонде продолжения того, что было там. А сейчас почва уходит у нас из-под ног. Слава богу, что ни миссис Линд, ни миссис Райт не знают и никогда не узнают о моем нынешнем душевном состоянии. Иначе слышать мне: «Я тебе и говорила». Они, конечно, решили бы, что это начало конца. На самом деле это всего лишь конец начала.

– Золотые слова. Теперь я узнаю прежнюю Энн. Скоро мы привыкнем к новой обстановке, заведем друзей, и все наладится. Кстати, Энн, ты обратила внимание на девушку, стоявшую в одиночестве у женской раздевалки? Хорошенькую, с карими глазами и печально изогнутым ртом?

– Да, обратила. Мне показалось, что она единственная, кто выглядел такой же одинокой и беззащитной, какой я себя чувствовала. Но у меня есть ты, а у нее никого.

– Кажется, ей, и правда, было нелегко. Она несколько раз делала попытку подойти к нам, но так и не решилась. Наверное, слишком робкая. Жаль, что не подошла. Если б я не ощущала себя неуклюжим слоном, то сама проявила бы инициативу. Но мне было страшно представить, как я грузно тащусь через холл на глазах орущих на лестнице мальчиков. Она была самой хорошенькой из всех первокурсниц, но даже красота не помогает пережить первый день в Редмонде, – заключила Присцилла со смехом.

– После обеда я собираюсь на кладбище Сент-Джон, – сказала Энн. – Сомневаюсь, что в таком месте можно взбодриться, но, похоже, оно единственное место поблизости, где растут деревья, среди которых мне сейчас просто необходимо быть. Сяду на одну из каменных плит, закрою глаза и представлю, что нахожусь в Эйвонли.

Однако все пошло по-другому. На старом кладбище было много интересного, так что разумнее было держать глаза открытыми. Девушки прошли на кладбище через центральный вход и оказались перед простой, массивной каменной аркой, увенчанной огромным британским львом.

– «На Инкермане красна ежевика от пролитой крови,

И воинской славой навеки увенчаны темные горы», – процитировала с волнением Энн.

Кладбище встретило их тенистой прохладой и шелестом листвы. Девушки бродили в высокой траве среди могил, читая необычные, многословные эпитафии, высеченные в тот век, когда у людей было больше свободного времени.

– «Здесь покоится прах Альберта Крофорда, эсквайра, – прочитала Энн надпись на обветшалой серой плите, – возглавлявшего в течение долгих лет артиллерийские войска Его Величества в Кингспорте. Он нес службу вплоть до мирного договора в 1763 году, после чего ушел в отставку по состоянию здоровья. Это был храбрый офицер, любящий муж и отец, верный друг. Скончался он 29 октября 1792 года в возрасте 84 лет». В этой эпитафии, Присси, большой простор для воображения. Сколько приключений, должно быть, он пережил! А что до его личных качеств, то это лучший человек на свете. Интересно, восхваляли ли его так при жизни?

– А вот еще, – сказала Присцилла. – Послушай… «Светлой памяти Александра Росса, покинувшего этот мир 22 сентября 1840 года в возрасте 43 лет. Этот памятник – знак признательности от того, кому он преданно служил в течение двадцати семи лет и кто считал его своим другом и во всем ему доверял».

– Какая замечательная эпитафия, – задумчиво проговорила Энн. – Лучшей – я бы для себя не хотела. Все мы в разной степени слуги, и, когда на наших могильных плитах пишут, что мы были верными слугами, нет нужды ничего прибавлять. Вот смотри, Присси, какое печальное маленькое надгробие – «Памяти любимого ребенка». А рядом другое – «В память о том, кто похоронен в другом месте». Хотела бы я знать, где его подлинная могила. Современные кладбища, Присси, далеко не так интересны, как это. Ты была права, я буду часто сюда приходить. Это место я уже полюбила. Смотри, мы здесь не одни – в конце аллеи девушка.

– Да. И, кажется, именно та, какую мы видели утром в Редмонде. Я уже минут пять наблюдаю за ней. Она несколько раз порывалась пойти в нашу сторону, но каждый раз поворачивала обратно. То ли она ужасно застенчивая, то ли ее терзают угрызения совести. Пойдем – познакомимся. Думаю, на кладбище это сделать легче, чем в Редмонде.

И они направились по длинной, поросшей травой аллее к незнакомке, сидевшей на почерневшей могильной плите под раскидистой ивой. Девушка действительно была хорошенькая, а неправильные черты лица делали ее красоту живой и необыкновенно притягательной. Ее гладкие, каштановые шелковистые волосы блестели, круглые щечки покрывал нежный румянец. Большие и бархатистые карие глаза под черной стрелкой бровей, красиво изогнутый пунцовый ротик… Из-под элегантного коричневого костюма выглядывали модные туфельки, а шляпка из бледно-розовой соломки, украшенная золотисто-коричневыми маками, определенно и безошибочно указывала на то, что создана настоящим мастером. Присцилла вдруг смутилась, вспомнив, что ее собственную шляпку сварганила деревенская мастерица, а Энн задала себе неприятный вопрос, не выглядит ли сшитая ею и подогнанная мисс Линд по фигуре блузка простенькой самоделкой.

В какой-то момент девушкам захотелось повернуть назад, но они уже свернули к темному надгробию. Отступать было поздно. Девушка поняла, что с ней хотят заговорить. Она мигом вскочила на ноги и шагнула к ним, протягивая руку и улыбаясь весело и дружелюбно. Ни тени робости, ни следов больной совести.

– Мне так хотелось узнать, кто вы такие! – горячо воскликнула она. – Меня прямо распирало от любопытства. Я видела вас сегодня в Редмонде. Там был какой-то кошмар, правда? Я тут же пожалела, что не осталась дома и не вышла замуж.

Энн и Присцилла так и покатились со смеху от этого неожиданного признания. Кареглазая девушка тоже рассмеялась.

– Действительно пожалела. И шанс выйти замуж у меня был. Давайте присядем на плиту и познакомимся. Не вижу здесь никаких трудностей. Не сомневаюсь, мы будем обожать друг друга. Я поняла это сразу, как только увидела вас в Редмонде. Мне сразу захотелось подойти и обнять вас обеих.

– Почему же ты этого не сделала? – спросила Присцилла.

– Потому что не могла на это решиться. Мне вообще трудно принимать решения – я страдаю нерешительностью. Только соберусь что-то сделать, как мне тут же представляется, что есть другой, лучший выбор. Это ужасный недостаток, но такой уж я родилась, и нельзя меня за это винить, как делают некоторые. Только поэтому я не решилась подойти к вам, хотя мне очень этого хотелось.

– А мы посчитали тебя робкой, – сказала Энн.

– Нет… нет, дорогая. Робость не из числа множества недостатков – или достоинств – Филиппы Гордон. Фил – для краткости. Так меня и называйте. А как вас зовут?

– Это Присцилла Грант, – представила Энн подругу.

– А это Энн Ширли, – сказала Присцилла.

– Мы обе с Острова, – проговорили обе в один голос.

– А я из Болинброка в Новой Шотландии, – сказала Филиппа.

– Болинброк! – воскликнула Энн. – В этом городе я родилась.

– Правда? Тогда ты синеносая[12].

– Вовсе нет, – возразила Энн. – Кажется, Дэн О’Коннелл[13] говорил, что если человек родился в конюшне, это не повод называть его лошадью. Я островитянка до глубины души.

– В любом случае я рада, что ты родилась в Болинброке. Есть в этом что-то родственное. И поверяя тебе мои секреты, я не буду чувствовать, что раскрываю душу перед кем-то чужим. А рассказывать придется – не умею хранить секреты, не стоит и пытаться. Это мой самый большой недостаток – ну, и нерешительность, как я уже говорила. Вы не поверите! Мне понадобилось целых полчаса, чтобы решить, какую шляпку надеть. И это сюда – на кладбище! Сначала я склонялась к тому, чтобы надеть коричневую шляпку с пером. Но стоило мне ее надеть, как стало ясно, что розовая с опущенными полями намного лучше. Не в силах прийти к определенному решению, я положила обе шляпки на кровать, закрыла глаза, ткнула булавкой и попала в розовую. В результате я ее надела. Она мне идет, правда? Скажите, вы считаете меня хорошенькой?

Присцилла не могла не рассмеяться, услышав этот наивный вопрос, да еще произнесенный с серьезным видом. А Энн, импульсивно сжав руку Филиппы, произнесла:

– Увидев тебя утром, мы подумали, что нет в Редмонде девушки красивее тебя.

На изогнутом ротике Филиппы заиграла чарующая улыбка, обнажившая белоснежные мелкие зубки.

– Я и сама так думаю, – сделала она еще одно ошеломляющее признание. – Но мне хотелось услышать подтверждение этого из ваших уст. Видите, я не могу определиться даже в том, что касается собственной внешности. Придя к выводу, что с ней все хорошо, я в тот же миг начинаю в этом сомневаться. К тому же у меня есть вредная двоюродная бабушка, которая обожает повторять со скорбным вздохом: «Ты была такой очаровательной малышкой. Куда все делось?» Я обожаю теток, но недолюбливаю двоюродных бабушек. Пожалуйста, говорите мне чаще, что я хорошенькая, если вам не трудно. Тогда я чувствую себя увереннее. Если хотите, я отвечу вам тем же, и сделаю это с чистой совестью.

– Спасибо, – засмеялась Энн. – Но мы с Присциллой настолько убеждены в своей неотразимости, что уверения со стороны нам не нужны. Так что не трудись.

– Да вы смеетесь надо мной. Наверно, считаете безумно тщеславной, но это не так. Тщеславия во мне нет ни капли. И я с радостью делаю комплименты другим девушкам, если они того заслуживают. Как я рада, что познакомилась с вами! Я приехала в субботу и с тех пор изнываю от тоски по дому. Ужасное чувство, правда? В Болинброке я была важной персоной, а в Кингспорте никто! Временами я чувствовала, что впадаю в депрессию. Кстати, где вы обосновались?

– Дом 38 по Сент-Джон-стрит.

– Как все удачно складывается! Я живу за углом, на Уоллес-стрит. Правда, жилище мне не нравится. Там сумрачно и уныло, а окна моей комнаты выходят на уродливый задний двор. Трудно найти место гаже. И еще кошки… Конечно, не все кошки Кингспорта собираются там ночью, но половина – точно. Я обожаю кошек, мирно дремлющих на коврике перед камином, но кошки в полночь на заднем дворе – совершенно другие существа. Я проплакала всю первую ночь на новом месте, и кошки в этом от меня не отставали. Видели б вы утром мой распухший нос. Как я жалела, что уехала из дома!

– Непонятно, как ты все-таки добралась до Редмонда при своей нерешительности, – заметила с улыбкой Присцилла.

– А я ничего не решала, дорогая. Все решил за меня отец. Не знаю, почему, но он зациклился на этом. Разве можно представить меня бакалавром? Хотя с учебой я справлюсь. Мозгов у меня хватает.

– О! – неопределенно произнесла Присцилла.

– Это правда. Но пускать их в дело – тяжелая работа. А бакалавры гуманитарных наук – образованные, достойные, мудрые, серьезные люди… или должны такими быть. Нет, мне совсем не хотелось в Редмонд. Я согласилась только потому, что хотела угодить отцу. Он такой душка. А если б не поехала, пришлось бы выйти замуж. Мама так хотела этого. Вот у кого решимости хоть отбавляй. Но мне одна мысль о замужестве в ближайшие годы была неприятна. Хотелось сначала вволю повеселиться, пожить в свое удовольствие. Смешно представить меня бакалавром, но еще нелепее – почтенной матроной. Мне всего восемнадцать лет. И я подумала, что лучше поехать в Редмонд, чем выходить замуж. К тому же как решить, за кого идти?

– Желающих было так много? – засмеялась Энн.

– Пруд пруди. Я ужасно нравлюсь молодым людям – это правда. Но рассматривались только двое кандидатов. Остальные были слишком молоды или слишком бедны. А мне надо выйти замуж только за богатого.

– Почему?

– Разве можно представить меня женой бедняка? Ничего полезного делать я не умею, а замашки у меня – будь здоров! Нет, у моего мужа должна быть куча денег. Поэтому выбор пал на этих двоих. Но я и тут не могла определиться. Я была уверена – кого бы я ни выбрала, всю оставшуюся жизнь непременно буду жалеть, что не вышла за другого.

– А ты никого из них… не любила? – нерешительно спросила Энн. Ей было нелегко говорить с незнакомым человеком о величайшей тайне, преображающей мир.

– Боже мой! Конечно, нет. Я никого не могу полюбить. Впрочем, и не стремлюсь. Мне кажется, когда любишь, превращаешься в рабу мужчины. Он обретает над тобой власть и может причинить боль. Я этого боюсь. Нет-нет. Алек и Алонсо – милые мальчики, и оба мне нравятся, но я не знаю, кто нравится больше. Вот в чем беда. Алек красивее. Я никогда не смогла бы выйти замуж за некрасивого мужчину. И характер у него покладистый. А еще прелестные темные кудри. Он само совершенство. Но я не уверена, что мне нужен муж без единого недостатка.

– Тогда почему тебе не выйти за Алонсо? – спросила серьезно Присцилла.

– Как можно связать судьбу с человеком, носящим такое имя?! – печально произнесла Фил. – Не думаю, что я вынесла бы такое. Но у него классический нос, и было бы большим утешением иметь в семье нос, на который можешь положиться. Я вот своим недовольна. Пока мой нос развивается по линии Гордонов, но я боюсь, как бы он не перекинулся к Бернам. Я его каждый день осматриваю, чтобы убедиться, что он еще гордоновский. Мама из семьи Бернов, и нос у нее самый что ни есть берновский. Видели бы вы его! Красивый нос – все для меня. У тебя прелестный носик, Энн Ширли. Нос Алонсо, конечно, склоняет чашу весов в его пользу. Но это имя – АЛОНСО! Принять решение было невозможно. Вот если б можно было поступить с ними, как со шляпками – поставить рядом, закрыть глаза и вонзить булавку…

– А как Алек и Алонсо отнеслись к твоему отъезду? – поинтересовалась Присцилла.

– Парни не теряют надежды. Я сказала, чтоб они подождали, пока я приму решение. Они оба меня боготворят и потому согласились на отсрочку. А я тем временем намерена хорошо повеселиться. Надеюсь, в Редмонде я тоже буду пользоваться большим успехом. Без поклонников в жизни нет никакой радости. А вам не показалось, что мальчики-первокурсники довольно невзрачные? Среди них я разглядела только одного красивого парня. Он ушел как раз перед вами. Я расслышала, как приятель назвал его Гилбертом. У самого приятеля неприятно выпученные глаза. Вы что, собираетесь уходить? Останьтесь еще ненадолго.

– Нам пора, – довольно холодно ответила Энн. – Уже поздно, а у меня есть еще кое-какие дела.

– Вы ведь будете приходить ко мне в гости, правда? – спросила Филиппа, вставая и обнимая девушек поочередно. – И я буду вас навещать. Мне хочется подружиться с вами. Вы обе мне страшно понравились. Я не надоела вам своей болтовней?

– Не совсем, – рассмеялась Энн, ласково обнимая Фил в ответ.

– Поверьте, я не так глупа, как может показаться на первый взгляд. Просто принимайте меня, какая я есть, со всеми моими недостатками, и, думаю, со временем вы меня полюбите. Какое очаровательное место это кладбище! Хотела бы и я обрести здесь покой. А вот эту могилу я не заметила… ту, что за железной оградой… на камне выбито, что здесь лежит гардемарин, павший смертью храбрых в бою между «Шенноном» и «Чесапиком»[14]. Подумать только!

Энн застыла у ограды, не спуская глаз с истертой временем плиты, сердце у нее сильно забилось. Старое кладбище, склоненные ветви деревьев, тенистые аллеи – все исчезло. Перед ее взором предстала гавань Кингспорта почти за век до этого дня. Из тумана проступил огромный фрегат со сверкающим сигнальным флагом Англии, а за ним шел другой, на палубе которого лежало завернутое в звездно-полосатый флаг тело героя – храброго капитана Лоренса. Рука времени перевернула страницы – это «Шеннон» триумфально входит в гавань с захваченным «Чесапиком».

– Вернись к нам, Энн Ширли, вернись, – засмеялась Филиппа, дергая девушку за руку. – Ты ушла от нас в прошлый век.

Энн со вздохом вернулась в реальность, глаза ее мягко светились.

– Мне всегда нравилась эта старая история, – сказала она, – и хотя англичане выиграли сражение, мое сердце навсегда с храбрым, павшим в бою командиром. Эта могила возвращает нас в прошлое, оно оживает перед нами. Этому гардемарину было всего восемнадцать. На эпитафии написано, что он «скончался от множественных ран, полученных в славной битве». Такой смерти позавидует каждый солдат.

Прежде чем уйти, Энн отколола от платья букетик лиловых маргариток и возложила на могилу юноши, погибшего в страшной морской дуэли.

– Ну, и что ты думаешь о нашей новой знакомой? – спросила Присцилла, когда они расстались с Фил.

– Она мне нравится. Несмотря на тот вздор, который она несет, есть в ней что-то милое. И я верю, что она не так глупа, как кажется. Но этот прелестный ребенок вряд ли когда-нибудь повзрослеет.

– Мне она тоже по душе, – сказала Присцилла уверенно. – Фил говорит о парнях не меньше Руби Джиллис. Но от слов Руби меня тошнить начинает, а над Фил хочется по-доброму посмеяться. Почему так?

– Есть разница, – произнесла Энн с задумчивым видом. – Руби по-настоящему сосредоточена на молодых людях. Любовь и любовные отношения для нее – игра. Когда она хвастается своими победами, она намеренно подчеркивает, что у тебя поклонников меньше. А Фил говорит о своих ухажерах так, словно они просто приятели. Она воспринимает мальчиков как добрых друзей и радуется, когда их много. Ей нравится быть популярной и хочется, чтобы все об этом знали. Даже Алек и Алонсо – теперь эти имена для меня неразделимы – для нее всего лишь товарищи по играм, которые хотят, чтобы она играла с ними всю жизнь. Я рада, что мы с ней познакомились, и рада, что пришла на это старое кладбище. Кажется, сегодня я пустила маленький корешок души в землю Кингспорта. Надеюсь на это. Терпеть не могу, когда меня насильственно «пересаживают».

Глава 5. Письма из дома

Еще три недели Энн и Присцилла чувствовали себя чужими на чужой земле. Потом неожиданно все встало на свои места – Редмонд, профессора, классы, студенты, учеба и общение. Жизнь перестала складываться из отдельных фрагментов, а сложилась в одну картинку. Первокурсники почувствовали себя не сборищем разных личностей, а единым сообществом со своим духом, одними лозунгами, общими интересами, предпочтениями и амбициями. Они победили второкурсников в ежегодном художественном конкурсе, чем обрели уважение в университете и поверили в собственные силы. Второкурсники три года подряд выигрывали этот конкурс, и нынешняя победа первокурсников была, по общему мнению, результатом стратегического руководства Гилберта Блайта, который применил новую тактику, чем деморализовал противника и привел команду к победе. В результате его избрали президентом курса. Пост почетный и ответственный (по крайней мере, с точки зрения первокурсников), многие мечтали его занять. Гилберта также пригласили присоединиться к «Ягнятам» – привилегированному студенческому обществу Редмонда, – редкое приглашение для первокурсника. Перед посвящением ему следовало пройти обязательное испытание, а именно ходить весь день по Кингспорту в соломенной женской шляпе и огромном кухонном фартуке из ситца с ярким и безвкусным цветастым узором. Гилберт легко преодолел испытание, весело разгуливал по городу и учтиво приподнимал шляпу при встрече со знакомыми женского пола. Чарли Слоун, которого «Ягнята» не пригласили, сказал Энн, что не понимает, как Гилберт такое терпит и что лично он никогда не согласился бы на такое унижение.

– Представляю Чарли Слоуна в ситцевом фартуке и соломенной дамской шляпе, – хихикала Присцилла. – Вылитая бабушка Слоун получилась бы. А Гилберт даже в этой нелепой одежде выглядит мужественно.

Энн и Присцилла быстро влились в светскую жизнь Редмонда, во многом благодаря знакомству с Филиппой Гордон. Отец Филиппы был богатый и известный человек, принадлежащий к старому аристократическому «синеносому» семейству. Этот факт в сочетании с красотой и харизмой Фил, что не отрицали все ее знающие, открывал перед ней двери всех салонов, клубов и обществ Редмонда, а где бывала она, там бывали и Энн с Присциллой. Фил обожала новых подруг, особенно Энн, и была полностью лишена снобистских предрассудков. «Любишь меня – люби моих друзей» – был ее неосознанный внутренний девиз. Фил легко и естественно вводила Энн и Присциллу в постоянно расширяющийся круг ее знакомств. Девушки из Эйвонли сами не заметили, как оказались в центре яркой и интересной жизни города на зависть другим первокурсницам, которые, не сумев добиться расположения Филиппы, были обречены прозябать где-то на обочине настоящей жизни.

Для Энн и Присциллы, с их более серьезным отношением к жизни, Фил с момента их первой встречи оставалась все тем же забавным и милым ребенком. Но, как она заявила при знакомстве, «мозгов у нее и правда хватало». Иначе было бы трудно объяснить, как она умудрялась находить время для занятий, учитывая ее светскую востребованность. Дома у нее также собирались большие компании. Поклонников у Фил было хоть отбавляй – девять десятых первокурсников и многочисленные юноши с других курсов соперничали из-за ее милостивой улыбки. Это приводило девушку в восторг, и она простодушно сообщала подругам о каждой новой победе, сопровождая свой рассказ комментариями, от которых у незадачливого поклонника запылали бы уши.

– Похоже, у Алека и Алонсо не намечается серьезных соперников, – пошутила Энн.

– Ни одного, – согласилась Филиппа. – Я каждую неделю пишу обоим и рассказываю все о здешних поклонниках. Думаю, мои рассказы их забавляют. А вот молодой человек, который мне нравится, полностью недоступен. Гилберт Блайт не обращает на меня никакого внимания. Похоже, он видит во мне кого-то вроде хорошенького котеночка, которого можно мимоходом погладить. А причина этого мне ясна. Я завидую вам, королева Энн. Мне следует вас ненавидеть, а я, напротив, обожаю и, если один день не вижу, чувствую себя несчастной. Таких девушек я раньше не встречала. Когда ты смотришь на меня своим фирменным взглядом, я чувствую себя жалким насекомым, и мне хочется стать лучше, умнее и сильнее. Тогда я даю зарок неукоснительно следовать этим благим намерениям, но стоит на горизонте показаться симпатичному парню, как я мгновенно об этом забываю. Как прекрасна университетская жизнь! Теперь смешно вспомнить, в какой ужас она привела меня в первый день. Однако во всем есть благо – иначе я не сошлась бы так близко с вами. Энн, скажи еще раз, что ты меня немножко любишь. Мне не терпится это услышать.

– Я очень тебя люблю, и ты действительно милый, очаровательный, плюшевый, без коготков… котенок, – сказала Энн со смехом. – Одного не могу понять – когда ты успеваешь делать домашние задания?

Должно быть, Фил находила для этого время, потому что успевала по всем предметам. И даже вечно всем недовольный профессор математики, которого раздражали студентки (он был категорически против приема в университет девиц), не мог ее ни на чем подловить. Она была первой среди студенток по всем предметам, кроме английского языка, где первенство неоспоримо принадлежало Энн Ширли. Благодаря усердным занятиям с Гилбертом в течение двух лет, учеба на первом курсе оказалась для Энн очень легкой, что оставляло достаточно времени для светской жизни, доставлявшей ей огромное удовольствие. Но она ни на мгновение не забывала об Эйвонли и о живущих там дорогих людях. Каждую неделю Энн испытывала особую радость в день, когда из дома приходили письма. После первых писем у нее мелькнула мысль, что со временем она может полюбить Кингспорт и почувствовать себя здесь как дома. До этого Энн казалось, что Эйвонли где-то на другом конце света. Письма же стали связующей нитью между домом и университетом, старая жизнь слилась с новой, и разделяющего барьера между ними уже не было. С первой почтой пришли письма от Джейн Эндрюс, Руби Джиллис, Дианы Барри, Мариллы, миссис Линд и Дэви. Письмо Джейн было образцовым по части каллиграфии – каждая «t» была аккуратно перечеркнута, над каждой «i» стояла четкая точка, но в письме не было ничего интересного. Она ничего не писала о школьных новостях, о которых особенно хотелось знать Энн, и не ответила ни на один заданный ей вопрос. Зато подробно рассказывала, сколько кружев она связала за последнее время, какая погода стоит в Эйвонли, какого фасона платье она намеревается сшить и что она чувствует, когда у нее болит голова. Руби Джиллис в послании пространно описывала страдания, связанные с отсутствием подруги, говорила, как ее не хватает, спрашивала, какие в Редмонде парни, но в основном рассказывала о своих волнующих переживаниях в отношениях с многочисленными поклонниками. Над этим глупеньким, безобидным письмом можно было только посмеяться, если б не приписка: «Судя по письмам, Гилберту в Редмонде хорошо, а вот Чарли, похоже, там не очень нравится».

Выходит, Гилберт переписывается с Руби! Что ж, хорошо. У него есть на это право. Но…

Энн не знала, что Руби первая написала Гилберту, и тот из вежливости ответил. Энн презрительно откинула письмо. И только легкое, полное новостей, прелестное письмо Дианы позволило ей избавиться от неприятного постскриптума. В письме, пожалуй, слишком много говорилось о Фреде, но в нем было много и других интересных известий, и, читая его, Энн чувствовала себя так, словно снова была в Эйвонли.

Письмо от Мариллы было сухим и бесцветным, в нем не доставало живой информации и эмоций. И все же от него пахнуло родной, простой жизнью в Зеленых Крышах, где ее всегда ждали мир, покой и безграничная любовь. В письме миссис Линд подробно описывалась обстановка в церковной жизни. Теперь, когда заботы о домашнем хозяйстве сократились, миссис Линд смогла больше времени уделять церковным делам и погрузилась в них с головой. В настоящее время ее волновала проблема нехватки толковых претендентов на пустующую кафедру в Эйвонли.

«Похоже, в наши дни в священники идут только балбесы, – с горечью писала она. – Видела бы ты, что за кандидаты к нам приезжают… и какие убогие проповеди читают! Половина того, что они говорят, просто неверно и, что еще хуже, не соответствует христианскому учению. Тот, кого прислали последним, хуже всех. Он берет библейский текст, а рассуждает о чем-то постороннем. И представь, он верит в то, что язычники спасутся! Вот так! Если этому верить, то зачем тогда мы тратим деньги на миссионерскую деятельность за рубежом? К чему эти траты! В прошлое воскресенье он объявил, что следующую проповедь посвятит «плавающему топору»[15]. Мне кажется, что лучше б ему ограничиться библейскими темами, а не гнаться за сенсациями. Если пастор не может найти в Священном Писании тему для проповеди, то дело обстоит плохо. В какую ты ходишь церковь, Энн? Надеюсь, ты делаешь это регулярно. Часто вдали от дома люди пренебрегают заботой о душе, и, думаю, студенты университета в этом особенно преуспевают. Мне говорили, что многие из них делают домашние задания в воскресные дни. Надеюсь, ты никогда не опустишься до такого. Вспомни, как тебя воспитывали. И будь осторожна в выборе друзей. Никогда нельзя знать, кого встретишь в этих университетах. На первый взгляд они могут показаться овечками, а присмотришься – сущие волки в овечьей шкуре. Лучше с ними вообще не знаться, если они не с нашего острова.

Я чуть не забыла рассказать, что случилось, когда нас навестил священник. Ничего смешнее я в жизни не видела. Я так и сказала Марилле: «Представляю, как хохотала бы Энн, будь она здесь!» Даже Марилла не удержалась от смеха. Надо сказать, наш священник – плюгавый толстяк, и ноги у него колесом. А старый боров мистера Харрисона, крупный такой, бродил неподалеку, потом завернул в наш двор и устроился на заднем крыльце. Мы его даже не заметили. Когда священник появился в дверях, боров в испуге вскочил. Он хотел было дернуть на улицу, однако просвет был только между кривыми ногами святого отца. Туда боров и устремился, но из-за своей огромности сбил с ног маленького священника и утащил того на спине. Когда мы с Мариллой подошли к двери, шляпа священника уже летела в одну сторону, а трость – в другую. Никогда не забуду это зрелище. Бедный боров был до смерти перепуган. Теперь, дойдя в Библии[16] до места, где говорится о стаде обезумевших свиней, бросившихся с обрыва в море, я всегда буду представлять борова мистера Харрисона с восседающим на нем святом отце. Наверняка боров думал, что это сам дьявол у него на спине. К счастью, близнецов поблизости не было, и они не видели священника в такой неподобающей позе. Перед самым ручьем пастор то ли спрыгнул, то ли свалился, а обезумевший боров промчался через ручей и скрылся в лесу. Мы с Мариллой сбежали вниз, помогли несчастному подняться и отчистить сюртук. Пастор не поранился, но был в ярости и, кажется, решил, что во всем виноваты мы. Он не слушал наших уверений, что боров не наш и, напротив, все лето нам досаждает. И вообще, зачем пастор направился к заднему крыльцу? Неясно. Мистер Аллен никогда так не делал. Да, такого священника, как мистер Аллен, днем с огнем не найдешь. Но нет худа без добра. С тех пор боров у нас не объявлялся и, думаю, мы никогда его больше не увидим.

В Эйвонли все спокойно. А Зеленые Крыши совсем не такое уединенное место, как я считала. Думаю, нынешней зимой я снова начну вязать свои одеяла. У миссис Сайлас Слоун есть красивый новый узор из яблоневых листьев.

Когда мне нужно взбодриться, я читаю криминальную хронику в бостонской газете, которую мне присылает племянница. Раньше я ничего подобного не читала, но там бывают интересные случаи. Штаты, должно быть, ужасное место. Надеюсь, ты туда никогда не поедешь. Девушки в наше время мотаются по всему свету – ужасные времена! Совсем как сатана из Книги Иова – туда-сюда, вверх и вниз. Не мог Бог такое задумать.

С твоего отъезда Дэви ведет себя неплохо. Только однажды расшалился, и Марилла в качестве наказания заставила его весь день носить фартук Доры. Так он потом изрезал все ее фартучки в клочья. Тогда я его отшлепала, а он в ответ загонял до смерти моего петуха.

В мой бывший дом въехали Макферсоны. Жена – превосходная хозяйка и очень любит порядок. Она выкорчевала все мои нарциссы – на ее взгляд, сад с ними выглядит неухоженным. Их посадил еще Томас, когда мы поженились. Судя по всему, муж тоже неплохой человек, а ей надо поскорее расстаться с привычками старой девы, какой она так долго была.

Учись в меру, не тушуйся и носи теплое по погоде белье. Марилла очень за тебя волнуется, а я ее успокаиваю, говоря, что теперь у тебя намного больше здравого смысла, чем раньше, и все у тебя будет хорошо».

Письмо Дэви начиналось с жалоб.

«дорогая энн попроси пожалста мариллу штоб она не привязывала меня к перилам моста кода я иду ловить рыбу мальчишки надо мной смеются. без тебя здесь одиноко но в школе весело. джейн эндрюс злее тебя. прошлым вечером я напугал миссис линд фонарем из тыквы[17]. она разозлилась а еще разозлилась кода я гонял по двору ее петуха и он сдох. я этого не хотел отчего он окочурился не пойму миссис линд бросила его в свинарник и напрасно. мистер Блэр дает 50 центов за хорошего мертвого петуха. я слышал как миссис линд просила священника помолиться за нее. хочется знать Энн што она такова плохова сделала. я смастерил змея с чуда каким харошим хвостом. милти болтер вчера рассказал отличную историю. она правда. старый джо моузи и леон играли на прошлой неделе в карты на пне в лесу. но тут появился большой черный человек выше деревьев схватил карты вместе с пнем и с грохотом исчез. представляю как они сдрейфили. Милти говори што черный человек это сам дьявол. я хочу знать энн так ли это. мистер кимбел из спенсерваля заболел и его кладут в больницу. пойду спрошу у мариллы так ли это. марилла говорит что по нему психушка плачет а не больница. он думает што внутри у него змея а как это когда внутри змея скажи энн я хочу знать. миссис белл тоже болеет а миссис линд говорит што она просто слишком думает о своем животе».

«Интересно, – подумала Энн, складывая письма, – что миссис Линд сказала бы о Филиппе?»

Глава 6. В парке

– Какие у вас планы на сегодня, девочки? – спросила Филиппа, зайдя к Энн в субботу днем.

– Хотим пойти в парк погулять, – ответила Энн. – Хотя мне стоило бы остаться дома и дошить блузку. Но разве можно работать в такой день? В воздухе ветает нечто такое, что будоражит кровь и волнует душу. Пальцы мои задрожат, и шов будет неровный. Так что вперед – в парк, к соснам.

– «Хотим» включает еще кого-то, кроме тебя и Присциллы?

– Да, Гилберта и Чарли. Будем рады, если и ты присоединишься.

– Тогда я буду без кавалера, а это непривычно для Филиппы Гордон.

– Новые впечатления расширяют кругозор. После этого опыта ты будешь сочувствовать бедняжкам, которым частенько приходиться гулять в одиночестве. А где же жертвы твоей красоты?

– Ох, я от них устала, не хочу, чтоб сегодня меня беспокоили. Легкая хандра охватила меня – ничего, впрочем, серьезного. На прошлой неделе я написала Алеку и Алонсо, вложила оба письма в конверты, надписала адреса, но не запечатала. Тогда и произошел этот смешной случай. То есть, Алек нашел бы его смешным, но не Алонсо. Я торопилась, но все же решила сделать приписку (как я думала, к письму Алека). А потом отправила оба письма. Сегодня утром я получила ответ Алонсо. Представляете, девочки, я случайно добавила постскриптум к его письму, и Алонсо был в ярости. Конечно, он скоро остынет – да хоть бы и нет, – но день испорчен. И я решила пойти к вам – поднять настроение. Когда начнется футбольный сезон, у меня не будет ни одной свободной субботы. Футбол – моя страсть! У меня есть прелестная шляпка и свитер в полоску цветов Редмонда – я их надену на игры. Со стороны буду походить на рекламу парикмахерской[18]. А твой Гилберт Блайт избран капитаном команды первокурсников, знаешь?

– Да. Он сказал нам вчера вечером, – поспешила с ответом Присцилла, видя, что Энн, возмущенная местоимением «твой», не собирается отвечать. – Они с Чарли заходили. Мы заранее знали об их визите и основательно подготовились, убрав подальше все подушечки мисс Ады. Особенно изысканную, с рельефной вышивкой, я сняла со стула и от греха подальше засунула под него. Мне казалось, так будет безопаснее. И что ты думаешь! Чарли Слоун направился прямиком туда, увидел на полу подушку и, решив, что это непорядок, торжественно ее извлек, положил на стул и восседал на ней весь вечер. Боже, что стало с подушкой! Сегодня мисс Ада со своей вечной улыбкой, за которой таился упрек, спросила меня, почему я позволила сидеть на подушке. Я ответила, что не разрешала, просто так сошлись звезды, а определенную роль тут сыграл «слоунизм», с которым я не в силах бороться.

– Подушки мисс Ады ужасно действуют на нервы, – сказала Энн. – На прошлой неделе она закончила еще две – от плотной вышивки места на них свободного не осталось – и набила до упора. В комнатах подушки уже все заполонили, и мисс Ада разместила их у стены на лестничной площадке. Те постоянно падают, а когда идешь по лестнице в темноте, то и дело о них спотыкаешься. В прошлое воскресенье, когда доктор Дэвис возносил молитву за всех, кто подвергается опасности в морской стихии, я мысленно прибавила: «и за тех, кто живет в домах, где задыхаешься из-за обилия подушек». Ну, вот мы и готовы. Я вижу мальчиков, которые идут к нам через кладбище. Ну что, Фил, решишься соединить свою судьбу с нашей?

– Да, если разрешите идти рядом с Присциллой и Чарли. Последняя степень одиночества все же не для меня. Я вот не понимаю, Энн, зачем такому симпатяге, как Гилберт, водиться с этим пучеглазым?

Энн напряглась. Не то чтоб она была в восторге от Чарли Слоуна, однако он был из Эйвонли, и никто со стороны не имел права над ним смеяться.

– Чарли и Гилберт всегда были друзьями, – произнесла она холодно. – Чарли – хороший друг, а глаза он себе не выбирал. И за них не в ответе.

– Ни за что не поверю! Конечно, в ответе. Наверно, в прошлой жизни совершил нечто ужасное, и теперь несет за это наказание. Мы с Прис собираемся сегодня подшучивать над ним всю дорогу, будем делать это открыто – не за спиной, но он этого даже не заметит.

И, надо сказать, «плутовки», как назвала их Энн, выполнили свои «благие намерения». Чарли же пребывал в блаженном неведении. Значит, он совсем неплох, думал Чарли, если с ним гуляют две привлекательные девушки, особенно Филиппа Гордон – известная красотка. Может, это откроет глаза Энн, и она поймет, что есть люди, которые могу оценить его по достоинству.

Гилберт и Энн немного отстали. Они шли под сенью сосен по извилистой тропе, вьющейся вдоль берега бухты, и наслаждались тишиной и спокойствием прекрасного осеннего дня.

– Эта тишина сродни молитве, правда? – сказала Энн, подняв глаза к сияющему небу. – Как я люблю сосны! Кажется, что их корни уходят глубоко в романтику прошлых веков. Какое утешение – вырваться иногда сюда и тихо поговорить с ними. Здесь я всегда чувствую себя счастливой.

– «Гор одинокая просинь…

И, повинуясь волшебству,

Как темные иголки с сосен,

Заботы канули во тьму», – закончил Гилберт. – Действительно, в присутствии этих великанов наши заботы кажутся такими мелкими, правда, Энн?

– Если меня когда-нибудь постигнет большое горе, я буду искать утешение у сосен, – задумчиво произнесла Энн.

– Надеюсь, такого не будет, – отозвался Гилберт, у которого не увязывалась мысль о горе с идущим рядом живым и веселым существом. Ему еще не открылось, что тот, чей дух воспаряет до небес, может впасть в глубокое отчаяние, а тот, кто ярче радуется, особенно остро страдает.

– Нет, когда-нибудь обязательно будет, – размышляла Энн. – Сейчас моя жизнь похожа на поднесенную к губам чашу счастья. Но в каждом вине есть небольшая горчинка. И когда-нибудь я ее отведаю. Надеюсь, тогда буду сильной и храброй и смогу выдержать удар. И еще хочется, чтоб несчастье случилось не по моей вине. Помнишь, как доктор Дэвис сказал в воскресной проповеди, что беды, которые посылает Господь, несут в себе также утешение и силу, а беды, которые навлекаем на себя сами – нашей глупостью или порочностью, – переносятся труднее всего? Но в такой прекрасный день, как этот, грех говорить о несчастьях. Нужно наслаждаться чистой радостью бытия.

– Будь моя воля, я оставил бы в твоей жизни только счастье и радость, – произнес Гилберт тоном, который означал для Энн «впереди опасность».

– С твоей стороны это было бы неразумно, – поспешно перехватила она инициативу. – Жизнь была бы неполной без испытаний и горестей… но, боюсь, мы это признаем, только когда у нас все в порядке… Давай поторопимся. Наши друзья уже в беседке и машут нам оттуда.

Молодые люди сидели в беседке и любовались багровым с золотом осенним закатом. Слева от них в фиолетовой дымке растворились крыши и шпили Кингспорта; справа протянулась гавань, закат расписал ее в фантастические медно-розовые краски. Впереди мерцала атласно-гладкая, отливающая серебром вода, а вдали вырисовывались в тумане мягкие очертания острова Уильяма, охранявшего город, как огромный бульдог. Маяк посылал сквозь туман свой зловещий свет, на который отвечал другой маяк вдали.

– Доводилось ли вам видеть столь впечатляющее зрелище? – задала вопрос Филиппа. – Меня не особенно тянет на остров Уильяма, а если б и потянуло, не факт, что я туда бы попала. Взгляните на часового у флага на вышке форта. Он словно сошел со страниц романа, вам не кажется?

– Если зашла речь о романах, – сказала Присцилла, – мы искали вереск, но, понятное дело, не нашли. Наверное, его время уже прошло.

– Вереск! – воскликнула Энн. – Разве он растет в Америке?

– Есть только два места на всем континенте, где его можно найти, – сказала Фил. – Одно – прямо здесь, в парке, а другое – где-то в Новой Шотландии, только я забыла, где именно. Здесь еще стоял как-то знаменитый шотландский полк «Черная Стража», и, когда весной солдаты перетряхивали соломенные матрасы, семена вереска упали на землю и прижились.

– Какая прекрасная история! – воскликнула в восхищении Энн.

– Давайте вернемся домой по Споффорд-авеню, – предложил Гилберт. – Там мы увидим «красивые дома богатой знати». Споффорд-авеню – самая красивая улица города. Там селятся только миллионеры.

– Давайте, – согласилась Фил. – Там есть одно потрясное местечко – я хочу его показать тебе, Энн. К миллионерам оно не имеет никакого отношения. Дом граничит с парком и находится там еще с тех времен, когда на месте Споффорд-авеню была проселочная дорога. Словно сам там вырос. Остальные дома на улице мне не нравятся. Слишком уж новые, даже окна в них из листового стекла. А тот домик – загляденье… и называется он… Но, подождите, надо сначала к нему подойти.

Молодые люди увидели его сразу, как только поднялись из парка на холм, окруженный соснами. На самой вершине, где Споффорд-авеню, словно выдохшись, переходила в обычную проселочную дорогу, стоял белый бревенчатый домик, над низкой крышей которого, словно стражи, простерли ветви сосны. Красно-золотые виноградные лозы увивали домик, сквозь них проглядывали зеленые ставни. Крошечный садик перед домом был окружен низкой каменной оградой. Несмотря на то что на дворе стоял октябрь, благоухали старомодные, невероятные цветы и кустарники – божье дерево, лимонная вербена, алиссум, петунья, ноготки и хризантемы. Узкая дорожка, выложенная кирпичом в елочку, шла от ворот к крыльцу. Можно было подумать, что это место перенесли из какой-нибудь заброшенной деревушки, если б по соседству на аккуратно подстриженном газоне не располагался огромный дворец табачного короля, казавшийся рядом со сказочным домиком образцом пошлости и безвкусия. По словам Фил, здесь и крылась разница между «рожденными» и «сделанными» домами.

– Ничего более очаровательного я в жизни не видела, – восхитилась Энн. – Глядя на этот домик, я испытываю идущую из детства непонятную сладкую боль. Он даже оригинальнее и прелестнее дома мисс Лаванды.

– Прошу обратить особое внимание на его название, – сказала Фил. – Взгляните! Оно написано белыми буквами на арке над воротами – Домик Патти. Правда, чудо? Особенно на улице с особняками под названиями «Сосновый бор», «Кедровая роща» или «Вязники». А тут «Домик Патти». Я в восторге!

– А ты знаешь, кто такая Патти? – спросила Присцилла.

– Как я выяснила, это имя старой дамы, владелицы дома – Патти Споффорд. Она живет здесь со своей племянницей… лет тысячу… может, немного меньше. Преувеличение – это так поэтично, правда Энн? Местные богачи не раз хотели купить этот лакомый кусок – он теперь стоит целое состояние, но Патти категорично отказывается. За домом вместо заднего двора – яблоневый сад. Вы увидите его, если пройдем немного дальше. Настоящий яблоневый сад на Споффорд-авеню!

– Сегодня вечером я буду думать только о Домике Патти, – сказала Энн. – Я почувствовала себя его частью. Интересно, сможем мы каким-то образом увидеть его изнутри?

– Маловероятно, – сказала Присцилла.

Энн загадочно улыбнулась.

– Да, маловероятно. Но я верю, что это случится. У меня есть странное, вызывающее мурашки ощущение – можете назвать это предчувствием, что я с Домиком Патти познакомлюсь ближе.

Глава 7. Снова дома

Первые три недели в Редмонде длились вечность, а дальше время до конца семестра пролетело за миг. Студенты не успели оглянуться, как первые экзамены были уже на носу. Однако после усиленной подготовки все сдали их в большей или меньшей степени успешно. Среди первокурсников лидировали Энн, Гилберт и Филиппа; Присцилла не намного им уступала; Чарли Слоун тоже сдал экзамены вполне прилично. Вид у него был такой довольный, словно он был первым по всем предметам.

– Не могу поверить, что завтра в это время я буду в Зеленых Крышах, – сказала Энн накануне отъезда. – И все же это случится. А ты, Фил, будешь в Болинброке и увидишься с Алеком и Алонсо.

– Жду не дождусь, – подтвердила Фил, покусывая шоколадную конфету. – Они такие милые. Будут танцы, поездки, веселье без конца. Но вам, королева Энн, никогда не прощу, что эти каникулы вы проведете не со мной.

– Зная тебя, Фил, я догадываюсь, что «никогда» означает «три дня». Очень любезно с твоей стороны пригласить меня в Болинброк, и я как-нибудь с удовольствием туда поеду. Но только не в этом году. Мне просто необходимо побывать дома. Я всем сердцем туда стремлюсь.

– Не думаю, что тебе будет весело, – насмешливо заметила Фил. – Устроят пару посиделок по шитью стеганых одеял, и все старые сплетницы будут критиковать тебя и шушукаться за спиной. Ты умрешь от скуки и одиночества.

– В Эйвонли от одиночества? – Энн стало смешно.

– А вот если б поехала со мной, провела бы время шикарно. Вы покорили бы Болинброк, королева Энн, своими чудесными волосами, неповторимым стилем… да всем. Ты не похожа на других. У тебя был бы ошеломительный успех… а я грелась бы в лучах твоей славы… «не роза, но подле розы». Решайся, Энн.

– Твоя картина светского триумфа впечатляет, но я покажу тебе другую. Я еду домой в старый деревенский дом, когда-то зеленый; теперь, изрядно поблекший, он стоит среди голых яблоневых садов. Внизу бежит ручей, за ним – декабрьский еловый лес, где я часто слышала звуки арфы, на струнах которых играют ветер и дождь. Неподалеку пруд, сейчас он хмурый и погруженный в себя. В доме две пожилые женщины – одна высокая и худая, другая полненькая толстушка, еще там двое близнецов: девочка – образцовый ребенок, а мальчика миссис Линд называет «исчадьем ада». А наверху меня ждет маленькая комната под крышей, в ней до сих пор витают мои детские мечты. Там стоит большая кровать и на ней пышная перина, которая после пансионского матраса кажется верхом роскоши. Как тебе такая картина, Фил?

– Не очень-то веселая, – скривила рожицу Фил.

– Но я не сказала тебе о том, что все преобразит, – мягко продолжила Энн. – Там меня ждет любовь, Фил, верная, нежная любовь, какую я нигде больше не найду. С ней моя картина становится шедевром, правда? Пусть краски и не очень яркие.

Фил отодвинула коробку с шоколадом, молча встала и, подойдя к Энн, обняла ее.

– Хотела бы я быть такой, как ты, – просто сказала она.

Уже следующим вечером Диана ждала Энн на станции в Кармоди. Домой они возвращались вместе под молчаливым, глубоким, звездным небом. На подъезде к Зеленым Крышам стало видно, что дом основательно подготовился к празднику. Во всех окнах горел свет, разрывая темноту, и расцветал огненно-алыми бутонами на темном фоне Зачарованного Леса. Во дворе пылал яркий костер, а вокруг него весело плясали две маленькие фигурки. Когда коляска свернула под тополя, одна из фигурок издала дикий крик.

– Дэви называет этот вопль индейским боевым кличем, – сказала Диана. – Его научил работник мистера Харрисона. И Дэви последнее время постоянно практиковался, чтобы встретить тебя этим приветствием. Миссис Линд говорит, что она из-за этого на грани нервного срыва. Дэви подкрадывается к ней сзади и орет во весь голос. Праздничный костер тоже его выдумка. Он две недели собирал хворост и приставал к Марилле, чтобы та разрешила полить кучу керосином перед тем, как поджечь. Судя по запаху, он ее уговорил, хотя миссис Линд до последнего не сдавалась, говоря, что Дэви сожжет себя и всех остальных, если ему такое позволить.

К этому времени Энн уже вылезла из коляски. Дэви в восторге обхватил ее колени, и даже Дора прильнула к руке.

– Классный костер, правда, Энн? И смотри, какие яркие искры взлетают, если помешать в нем кочергой! Это все для тебя, Энн! Как я рад, что ты приехала домой!

Отворилась дверь, и на фоне льющегося из кухни света возник темный силуэт Мариллы. Она предпочла встретить Энн в тени, боясь, что не выдержит и заплачет от радости, и тогда уже не будет той сдержанной, суровой Мариллой, которая считает неприемлемым открытое проявление чувств. За ней вышла миссис Линд – все та же добрая, почтенная особа. Любовь, о которой Энн говорила Фил, окутала ее нежностью и заботой. Ничто на свете не может сравниться с семьей, старыми друзьями и Зелеными Крышами! Как сияли глаза Энн, когда они сидели за полным разными вкусностями праздничным столом, как раскраснелись ее щеки, каким серебристо-звонким был смех! И Диана останется у них на всю ночь! Как в старые добрые времена! И на столе стоял парадный, с розовыми бутонами сервиз! А это было для Мариллы высшим проявлением чувств!

– Думаю, вы с Дианой проболтаете всю ночь, – насмешливо заметила Марилла, когда девушки поднимались по лестнице. После такого явного проявления чувств с ее стороны она испытывала некоторое смущение.

– Конечно, – весело согласилась Энн. – Только сначала уложу Дэви. Он на этом настаивает.

– А как иначе! – сказал Дэви, когда они поднялись. – Хочется, чтобы кто-то слушал, когда я читаю молитвы. Какой интерес молиться одному?

– Ты в это время не один, Дэви. С тобой всегда Бог.

– Но Его не видно, – возразил Дэви. – Я хочу молиться при том, кого я вижу. Только не при Марилле и миссис Линд.

Дэви не торопился приступить к молитве и после того, как на него натянули серую фланелевую ночную рубашку. Он стоял перед Энн, потирая одной босой ногой другую, и словно не решался что-то сказать.

– Ну, дорогой, становись на колени, – сказала Энн.

Дэви подошел и спрятал лицо на груди у Энн, но на колени не встал.

– Энн, – проговорил он еле слышным голосом. – Я не могу молиться. Уже неделю не могу. И вчера не молился, и позавчера.

– Но почему, Дэви? – мягко спросила Энн.

– А ты не будешь злиться? – проговорил он умоляющим голосом.

Энн посадила себе на колени маленького мальчика в серой фланелевой рубашке и прижала к плечу кудрявую головку.

– Разве я когда-нибудь злилась, когда ты со мной делился, Дэви?

– Нет, никогда. Но вид у тебя был часто расстроенный, а это еще хуже. То, что скажу сейчас, может тебя сильно расстроить… и ты будешь стыдиться меня… наверное, будешь.

– Ты сделал что-то нехорошее, Дэви? И потому не можешь молиться?

– Нет, ничего не сделал… пока. Но хочу сделать.

– Что ты хочешь сделать, Дэви?

– Я… я хочу произнести плохое слово, Энн, – с усилием проговорил Дэви. – Я слышал его от работника мистера Харрисона на прошлой неделе и с тех пор все время думаю об этом слове и хочу сказать вслух… даже когда читаю молитву.

– Тогда скажи, Дэви.

Дэви с удивлением поднял пылающее лицо.

– Но, Энн, это ужасное слово.

– Говори!

Дэви бросил на Энн недоверчивый взгляд и затем тихо произнес дурное слово. И тут же прижался к ней лицом.

– О, Энн, я никогда больше его не скажу. Мне и не захочется. Я знал, что оно плохое, но не понимал, насколько… плохое.

– Уверена, ты больше никогда его не произнесешь. Даже мысленно. И я бы на твоем месте не водилась с этим работником.

– Знала бы ты, какие обалденные боевые кличи он издает, – сказал Дэви с некоторым сожалением.

– Ты ведь не хочешь, чтоб твоя голова была набита мусором из плохих слов, правда, Дэви? Они отравляют сознание, изгоняя хорошие и мужественные мысли.

– Не хочу. – Было видно, что мальчик глубоко задумался.

– Тогда не сближайся с теми людьми, которые их употребляют. А теперь ты можешь молиться, Дэви?

– О, да. – Дэви с готовностью сполз с кровати и встал на колени. – Очень даже могу. Мне теперь не страшно произносить «И если смерть во сне придет», – как было, когда я хотел сказать то слово.

Вероятно, в эту ночь Энн и Диана поделились друг с другом всем, что накопилось за время разлуки, но это осталось между ними. За завтраком обе были свежими, глазки у них весело блестели, словом, они выглядели так, как только молодые девушки могут выглядеть после бессонной ночи и тайных признаний. Снег еще не выпал, но когда Диана по бревенчатому мостику возвращалась домой, в воздухе носились белые хлопья и опускались на буро-серые поля и леса, застывшие в лишенном сновидений сне. А вскоре отдаленные склоны и холмы затянулись призрачным туманом, словно бледная осень накинула на себя нежную вуаль невесты, застыв в ожидании снежного жениха. Так что Рождество в Эйвонли все же состоялось и прошло чудесно. Утром принесли письма и подарки от мисс Лаванды и Пола. Энн открыла их в веселой, праздничной атмосфере кухни Зеленых Крыш, наполненной тем, что Дэви, принюхавшись, назвал «зашибенским ароматом».

– Мисс Лаванда и мистер Ирвинг поселились в своем новом доме, – сообщила Энн. – Нет сомнений – мисс Лаванда совершенно счастлива. Это чувствуется по тону письма… здесь еще несколько слов от Шарлотты Четвертой. Бостон ей не нравится, и она отчаянно скучает по дому. Мисс Лаванда просит меня, когда я окажусь дома, зайти в Обитель Эха, растопить камин, проветрить и освежить дом и заодно осмотреть подушки – вдруг отсырели? Думаю, мы с Дианой на следующей неделе можем туда пойти и заодно провести вечер с Теодорой Дикс. Я соскучилась по ней. Кстати, Людовик Спид все еще за ней ухаживает?

– Говорят, что так, – сказала Марилла. – И похоже, что ухаживание затянется. Все уже не верят, что дело закончится свадьбой.

– Будь я Теодорой, поторопила бы его, – сказала миссис Линд, и ее заявление ни у кого не вызвало сомнений.

Пришло поздравление и от Филиппы. В нем, написанном ее характерным небрежным почерком, содержались подробности встреч с Алеком и Алонсо, перечислялось, что они говорили и делали и как выглядели при первом свидании.

«Я до сих пор не решила, за кого из них выйти, – писала Фил. – Как было бы хорошо, если б ты находилась рядом и приняла решение за меня. Кому-то придется это сделать. При встрече с Алеком у меня екнуло сердце, и я подумала: «Вот он – моя судьба». Но когда пришел Алонсо, сердце снова ускоренно забилось. Так что поведение сердца – не точный признак, хотя во всех романах, что я читала, меня в этом убеждали. Но твое сердце, Энн, встрепенется при встрече с Прекрасным Принцем, правда? Видно, с моим – что-то не так. Зато время я провожу здесь великолепно. Как бы мне хотелось, чтобы ты была здесь! Сегодня идет снег, и я в восхищении. Я боялась, что в этот раз у нас будет «зеленое» Рождество, чего я просто терпеть не могу. Ну, когда в Рождество все вокруг грязно-коричневого цвета и вид такой, будто этой грязи лет сто. Вот это называется «зеленым» Рождеством. Не спрашивай меня почему. Как говорит лорд Дандрери[19]: «Есть вещи, уразуметь которые не может никто».

Энн, было у тебя такое, что ты садишься в трамвай и обнаруживаешь, что у тебя нет денег на билет? У меня такое случилось на днях. Это просто ужас! У меня был с собой пятицентовик. Я думала, он в левом кармане пальто. Сев на место, я полезла за монетой, но ее там не было. Меня прошиб холодный пот. Я сунула руку в другой карман. И там нет. По телу прошла дрожь. Пошарила в боковом кармане. Тот же результат.

Я сняла перчатки, положила рядом на сиденье и снова обшарила все карманы. Монеты нигде не было. Тогда я встала, подпрыгнула и осмотрелась. На пол ничего не упало. В трамвае было полно людей, возвращавшихся из оперы, все с интересом уставились на меня, но на такие пустяки мне наплевать.

Я даже подумала: не сунула ли монету случаем в рот, а потом ненароком проглотила?

Что делать, если кондуктор остановит трамвай и высадит меня? Вот будет конфуз! Поверит ли он, что я жертва собственной рассеянности, а не убежденная преступница, решившая бесплатно прокатиться? Как мне хотелось, чтобы рядом оказались Алек или Алонсо! Но их не было, и все потому что я в них нуждалась. Когда они не нужны – оба тут как тут. Я не могла решить, что скажу кондуктору, когда он подойдет. Как только на ум приходило одно объяснение, я чувствовала, что оно неубедительное, и начинала искать другое. Казалась, не оставалось иного выхода, кроме как отдаться на волю Провидения, но при всей отрадности этой мысли я ушла недалеко от старушки, которая, услышав во время шторма совет капитана довериться милости Божьей, воскликнула: «О, капитан, неужели дела настолько плохи?»

И как обычно бывает, когда я потеряла всякую надежду на благополучный исход, а кондуктор поднес свой ящичек моему соседу, я вдруг вспомнила, куда положила эту противную монету. Я ее все-таки не проглотила. Выудив монету из указательного пальца перчатки, я опустила ее в ящик. Широко улыбнувшись пассажирам, я почувствовала, что мир вновь прекрасен».

Прогулка в Обитель Эха не уступала прочим рождественским радостям. Энн и Диана отправились туда знакомым путем через буковый лес, захватив с собой корзинку с ланчем. Дом не открывали со дня свадьбы мисс Лаванды, и вот он вновь распахнул свои двери навстречу ветру и солнечному свету, а пламя каминов окрасило веселыми бликами комнаты. Аромат засушенных розовых лепестков вновь носился по дому. Казалось, мисс Лаванда вот-вот вбежит в комнату легкими шагами, приветствуя гостей искрящимся взглядом карих глаз, а Шарлотта Четвертая с голубыми бантами и с улыбкой до ушей заглянет в дверь. И Пол будет бродить неподалеку, погруженный в свои фантазии.

– Я чувствую себя призраком, вернувшимся в залитое лунным светом прошлое, – засмеялась Энн. – Давай выйдем в сад и послушаем, здесь ли эхо. Возьми рожок. Он все там же, за кухонной дверью.

Эхо было дома, за белой рекой, такое же серебристое и многоголосое, как и раньше. И когда оно стихло, девочки снова заперли дом и покинули Обитель Эха, затерявшись в розовом и шафранном зимнем закате.

Глава 8. Энн получает первое предложение

Старый год не растаял тихо в зеленоватых сумерках розовато-желтого заката, а предпочел уйти с бешеным ветром и снежной метелью. Эта ночь была одной из тех, когда ураганный ветер с воем несется над замерзшими лугами и темными низинами, стонет, словно погибающее существо под навесами крыш, и безжалостно швыряет снег в дрожащие оконные стекла.

– В такую ночь людям хочется забраться под одеяло и возносить благодарственные молитвы, – сказала Энн. К ней вчера пришла Джейн Эндрюс, да так и осталась на ночь. Девушки уютно устроились под одеялами в комнате под крышей, однако Джейн думала совсем не о молитвах.

– Энн, – торжественно начала она. – Я хочу тебя кое о чем спросить. Можно?

У Энн слипались глаза после вечеринки накануне у Руби Джиллис. Она предпочла бы спать, а не выслушивать признания Джейн – тем более что не ждала ничего интересного. Она не представляла, о чем пойдет речь. Может, Джейн тоже собралась замуж. Ходили слухи, что Руби Джиллис помолвлена со школьным учителем из Спенсерваля, по которому вздыхали все девушке в округе.

«Я скоро останусь единственной из нашей четверки без малейшей надежды на влюбленность», – сонно подумала Энн, а вслух произнесла:

– Конечно, можно.

– Скажи, Энн, – произнесла Джейн все так же торжественно, – что ты думаешь о моем брате Билли?

Энн чуть не поперхнулась от этого неожиданного вопроса, не зная, что ответить. Что она думала о Билли Эндрюсе? Да ничего она о нем не думала. Круглолицый, глуповатый, с вечной улыбкой на лице, добродушный Билли Эндрюс – кому он интересен?

– Я… я не понимаю, Джейн, – пробормотала она. – Что ты конкретно хочешь знать?

– Тебе нравится Билли? – спросила Джейн напрямик.

– Ну, конечно… конечно, нравится, – запинаясь, ответила Энн, не понимая, говорит ли она правду.

Конечно, Билли ей не неприятен. Однако можно ли благодушную снисходительность, с какой она относилась к нему, считать симпатией? Что, в конце концов, пытается выяснить Джейн?

– Ты хотела бы видеть его в качестве мужа? – спокойно спросила Джейн.

– Мужа? – Энн, которая приподнялась было в постели, желая лучше разобраться в своем отношении к Билли Эндрюсу, в изумлении рухнула на подушку. – Чьего мужа?

– Твоего, конечно, – ответила Джейн. – Билли хочет на тебе жениться. Он всегда был без ума от тебя, и теперь, когда отец оформил на его имя верхнюю ферму, ничто не мешает ему жениться. Но Билли такой застенчивый – сам не может сделать предложение и попросил меня сделать это за него. Роль была мне не по душе, но он не отставал, пока я не согласилась, пообещав при удобном случае переговорить с тобой. Так что ты об этом думаешь, Энн?

Что это? Не сон ли? Может, это один из ночных кошмаров, когда тебе во сне вдруг открывается, что ты помолвлена или даже замужем за человеком, который тебе противен, или ты вообще его не знаешь и не можешь понять, как это случилось? Нет, Энн Ширли лежит в своей постели, в глазах ни капли сна, а рядом Джейн Эндрюс, сделавшая ей предложение от имени своего брата. Энн не понимала, то ли ей морщиться от отвращения, то ли рассмеяться, но решила не делать ни того ни другого, чтобы не ранить чувства подруги.

– Джейн, понимаешь, я не смогла бы выйти замуж за Билли, – заставила себя с трудом выговорить Энн. – Мне такое и в голову не приходило. Никогда!

– Не приходило, – согласилась Джейн. – Билли всегда был слишком робкий для ухаживания. Но ты хорошенько подумай, Энн. Билли – хороший парень. Даже не будь он моим братом, я повторила бы эти слова. Он работящий, без вредных привычек, и на него всегда можно положиться. Ближняя соломка лучше дальнего сенца. Он еще просил передать, что готов ждать, пока ты не окончишь учебу, если тебе так хочется. Хотя предпочел бы сыграть свадьбу весной – до посевной. Он будет хорошим мужем, а я с радостью обрела бы в тебе сестру.

– Я не могу выйти за Билли, – решительно заявила Энн. Она наконец пришла в себя, собралась с мыслями и даже почувствовала раздражение. Все это было просто смешно. – Тут даже и думать нечего, Джейн. У меня нет к нему чувств, так и скажи.

– Я была в этом уверена, – со вздохом облегчения призналась Джейн, радуясь, что честно выполнила свою миссию. – Я говорила Билли, что предложение обречено, но он настаивал. Что ж, ты приняла решение, Энн, и, надеюсь, не пожалеешь.

Джейн холодно произнесла последние слова. Она и раньше не сомневалась, что у влюбленного Билли нет никаких шансов на взаимность. И тем не менее сейчас она испытывала некоторую досаду. Энн Ширли, всего лишь приемная сиротка, не имевшая ни кола, ни двора, отказала ее брату из уважаемого рода Эндрюсов. «Но, как говорится, высоко взлетела, больно падать будет», – злобно подумала Джейн.

А Энн позволила себе в темноте улыбнуться мысли, что может когда-нибудь пожалеть об отказе выйти за Билли.

– Надеюсь, Билли не примет отказ близко к сердцу, – вежливо сказала она.

Джейн сделала движение на подушке, словно хотела покачать головой.

– Во всяком случае, твой отказ сердце ему не разобьет. У Билли достаточно здравого смысла. Ему еще нравится Нетти Блюит, и наша мама очень бы хотела видеть ее в невестках. Нетти очень хозяйственная и экономная. Когда Билли узнает, что ты за него не выйдешь, думаю, он женится на Нетти. Только, Энн, прошу, не говори никому о нашем разговоре, хорошо?

– Конечно, – сказала Энн, которой совсем не улыбалось предать достоянию общественности тот факт, что Билли Эндрюс сделал ей предложение, а получив отказ, переметнулся к Нетти Блюит. Нетти Блюит!

– А сейчас пора спать! – предложила Джейн и почти мгновенно отключилась. И хотя ей самой был чужд «макбетовский» стиль, но она, подобно Макбету, «зарезала сон»[20] подруге. А та, получившая первое предложение руки и сердца, почти всю ночь маялась без надежды уснуть, и ее мысли были далеко не романтическими. Только на следующее утро у нее появилась возможность над всем хорошенько посмеяться. Когда Джейн ушла, холодно попрощавшись (ведь Энн решительно отклонила брачное предложение и тем самым отказалась от чести породниться с Домом Эндрюсов), Энн вернулась в свою комнатку и наконец дала волю долго сдерживаемому смеху.

«Если б я могла с кем-нибудь поделиться! История такая смешная! – подумала она. – Однако нельзя. Хотелось бы рассказать все Диане, но это невозможно, даже если б я не обещала Джейн хранить тайну. Диана тут же посвятит во все Фреда – я знаю, так и будет. Ну, вот я и получила первое предложение. Я подозревала, что когда-нибудь это случится, но не думала, что получу его через доверенное лицо. Смешно получилось, но есть в этом что-то обидное».

Энн понимала истоки обиды, хотя и не облекала свою мысль в слова. Прежде она мечтала о том дне, когда ей впервые зададут этот важный вопрос. Но в мечтах все происходило красиво и романтично, и претендент на ее сердце был непременно хорош собой, темноглазый, элегантный и красноречивый. Прекрасного Принца ожидал драгоценный приз – «да», а незадачливого влюбленного – вежливый, деликатный отказ, выраженный прекрасным слогом. Этот отказ был настолько изящен, что мог считаться не хуже согласия, и отвергнутый претендент уходил почти счастливый, поцеловав ей руку и заверив в вечной преданности. А у нее оставалось прекрасное воспоминание, вызывающее гордость, хотя и окрашенное некоторой печалью.

И вот вместо чарующего переживания в ее памяти останется эта нелепая сцена. Билли Эндрюс упросил сестру сделать от его имени предложение, потому что отец отписал ему верхнюю ферму. А в случае отказа собирался переключиться на Нетти Блюит. Вот тебе и вся романтика! Энн засмеялась, а потом вздохнула. Ушло одно из девичьих мечтаний. Неужели этот болезненный процесс продолжится, пока жизнь не станет окончательно прозаичной и однообразной?

Глава 9. Нежеланный поклонник и желанный друг

Второй семестр в Редмонде пролетел так же быстро, как и первый, – «можно сказать, промелькнул», как выразилась Филиппа. Энн доставляло удовольствие все – стимулирующее соперничество в учебе, новые знакомства, укрепление старых, веселые вечеринки, участие в различных обществах, расширение кругозора и возникновение новых интересов. Занималась она усердно, ибо решила добиться стипендии Торберна, присуждавшейся за успехи в английской литературе. Получение стипендии означало продолжение учебы на следующем курсе без посягательства на скромные сбережения Мариллы, а этого Энн твердо решила не делать.

Борьба за стипендию была важным делом и для Гилберта, и все же он находил время для частых визитов на Сент-Джон, 38. Он сопровождал Энн на все студенческие сборища, и она знала, что о них шушукаются по углам все редмондские сплетники. Энн это бесило, но делать было нечего – не бросать же такого старого доброго друга, тем более что он проявлял разумность и осмотрительность. Это было мудро с его стороны – ведь немало молодых людей с радостью заняли бы его место рядом со стройной рыжеволосой студенткой, чьи серые глаза сияли, как вечерние звезды. Юноши никогда не ходили за Энн табуном, как за Филиппой, ставшей у первокурсников некоронованной королевой. Однако долговязый, рассудительный первокурсник; общительный, полноватый, невысокий второкурсник; и высокий третьекурсник-эрудит – все они любили заходить на Сент-Джон, 38, и вести в гостиной, утопая в вышитых подушках, беседы с Энн о разных «логиях» и «измах», а также о других приятных, но не столь серьезных предметах. Гилберту они не нравились, и чтобы не дать никому из них преимуществ перед собой, он старался держать себя в руках и не выказывать не ко времени своих подлинных чувств к Энн. Гилберт по-прежнему оставался для нее другом детства и юности и в этом качестве мог успешно противостоять ее поклонникам, бросившим ему вызов. Как друг он был для Энн предпочтительнее остальных, и она радовалась, что молодой человек оставил прежние глупости, хотя иногда задумывалась, отчего так произошло.

Только один неприятный случай омрачил эту зиму. Как-то вечером Чарли Слоун, восседая на самой любимой подушке мисс Ады, спросил у Энн, можно ли надеяться, что в будущем она даст согласие «стать миссис Чарли Слоун». Так как это предложение последовало после неудачной попытки Билли Эндрюса добиться того же через посредника, оно не так сильно оскорбило романтические чувства Энн, как могло бы, и все же нанесло очередной удар по иллюзиям. К тому же она никогда не подавала Чарли никаких надежд, и это особенно ее бесило. «Но чего еще можно ожидать от Слоунов?» – как сказала бы презрительно миссис Линд. А «слоунизм» присутствовал у Чарли во всем – в позе, тоне, выражении лица, словах. Он не сомневался, что оказывает большую честь девушке, делая такое предложение. А когда Энн решительно отказала, сделав это как можно деликатнее – ведь даже у Слоунов есть чувства, которые надо щадить, – из него прямо-таки попер «слоунизм». Чарли повел себя далеко не так, как отвергнутые обожатели в воображении Энн. Он, напротив, разозлился и не скрывал этого, и даже сделал несколько оскорбительных замечаний. Энн взорвалась и произнесла резкую речь, саркастичность которой пробила защитный «слоунизм» Чарли. Тот схватил шляпу и бежал с пунцовым лицом, а Энн бросилась наверх по лестнице, спотыкаясь о подушки мисс Ады, а оказавшись в своей комнате, упала на кровать, заливаясь слезами от ярости и пережитого унижения. Неужели она пала так низко, что вступила в перепалку с одним из Слоунов? Неужели возможно, чтобы Чарли мог сказать нечто, лишившее ее самообладания? Это было настоящее падение – даже соперничество с Нетти было не так унизительно!

«Как мне хочется никогда больше не видеться с этим жутким уродом», – рыдала Энн в подушку, задыхаясь от ярости.

Но это было невозможно, хотя оскорбленный Чарли и старался держаться от нее подальше. Подушки мисс Ады теперь отдыхали от его насильственной близости, а когда он встречал Энн на улице или в коридорах Редмонда, отвешивал ледяной поклон. Такие натянутые отношения между прежними одноклассниками сохранялись почти год. Затем Чарли перенес свою приязнь на полненькую, розовощекую, голубоглазую и курносую второкурсницу, которая оценила его по достоинству, и после этого простил Энн и снизошел до прежнего общения, снисходительно давая ей понять, как много она потеряла.

Однажды взволнованная Энн торопливо вбежала в комнату Присциллы.

– Вот взгляни! – воскликнула она, бросая Присцилле письмо. – Это от Стеллы – в следующем году она собирается в Редмонд – и посмотри, что она придумала. По-моему, отличная мысль, если только мы сумеем справиться. А ты как думаешь, Прис?

– Прежде чем ответить, я должна знать, о чем идет речь, – сказала Присцилла и, отложив в сторону греческий словарь, взяла в руки письмо. Девушки учились со Стеллой Мейнард в Королевской Академии, и Стелла после ее окончания, получив диплом сельского учителя, до сих пор работала в школе.

«Я собираюсь уйти от дел, дорогая Энн, – писала Стелла, – и на следующий год поступать в университет. В Академии я проучилась три года и поэтому имею право поступить сразу на второй курс. Мне наскучило учительствовать в деревенском захолустье. Когда-нибудь я напишу трактат «Трудные дни сельской учительницы». Это будет разрывающее сердце реалистическое произведение. Рядовой обыватель не сомневается, что мы, учителя, как сыр в масле катаемся, а вся наша забота – получать раз в квартал жалованье. А я в трактате поведаю всю правду о положении учителя. Не проходит и недели, чтобы я не слышала от кого-нибудь, что учителя гребут денежку и просто валяют дурака. Если б злые языки замолкли, я решила бы, что нахожусь, наверно, уже на небесах. «Тебе-то жалованье ни за что платят, – покровительственно говорит какой-нибудь умник. – Все, что тебе нужно делать – это сидеть и слушать, как дети отвечают уроки». Поначалу я спорила, но потом стала умнее. Факты – упрямая вещь, но, как сказал один мудрец, заблуждения – много упрямее. Так что теперь я красноречиво молчу и снисходительно улыбаюсь. Я веду в своей школе девять разных классов и рассказываю обо всем понемногу – от внутреннего строения дождевых червей до планет солнечной системы. Моему младшему ученику четыре года – мать его отправила в школу по принципу «с глаз долой», а старшему – двадцать – его вдруг осенило, что ходить в школу и получать образование легче, чем ходить за плугом. Мне стоит диких трудов, чтобы за шесть часов провести занятия со всеми учениками по разным предметам, и я не удивлюсь, если дети чувствуют себя, как тот маленький мальчик, которого впервые повели в кино. «Тут приходится смотреть то, что случится потом раньше, чем узнаешь, что было до этого», – пожаловался он. У меня самой тоже иногда возникают такте чувства.

А какие письма я получаю! Мать Томми недовольна тем, что сын не так быстро продвигается в арифметике, как ей хотелось бы. Томми все еще на стадии вычитания, в то время как Джонни Джонсон уже перешел к дробям, а ведь он и вполовину не так умен, как Томми. Отец Сузи хочет знать, почему дочь не может написать письмо, не сделав ошибки в каждом втором слове, а тетушка Дика требует, чтобы племянника отсадили от скверного мальчишки Браунов, который учит его плохим словам.

Что до жалованья, то оно и слова доброго не стоит. Если боги хотят наказать какую-нибудь девушку, то удобнее всего сделать ее сельской учительницей!

Ну вот, пожаловалась – отвела душу. Однако последние два года доставили мне и радости достаточно. И все же я собираюсь в Редмонд.

А теперь, Энн, я перехожу к своему плану. Ты знаешь, как я ненавижу пансионы. Я уже четыре года живу в них, и это меня очень утомило. Не думаю, что смогу вынести еще три!

Почему бы тебе, мне и Присцилле не снять совместно небольшой домик в Кингспорте и не вести хозяйство самим? Кстати, это будет гораздо дешевле. Конечно, без экономки нам не обойтись, и у меня есть одна на примете. Я как-то рассказывала тебе о тете Джеймсине. Она милейшая тетушка на свете, несмотря на свое имя. Но тут она не виновата. Ее так назвали в честь отца, утонувшего в море за месяц до ее рождения, а его звали Джеймс. Я всегда зову ее тетя Джимси. Ее единственная дочь недавно вышла замуж за миссионера и уехала в дальние края. Тетя Джеймсина осталась одна в огромном доме, и ей ужасно одиноко. Если мы захотим, она приедет в Кингспорт и будет вести наше хозяйство, и я не сомневаюсь, что вы обе ее полюбите. Чем дольше я вынашиваю этом план, тем больше он мне нравится. У нас будет прекрасная, независимая жизнь.

Если вам с Присциллой эта идея по душе, вы могли бы поискать что-нибудь подходящее уже этой весной. Не стоит откладывать поиски до осени. Будет лучше, если дом будет с мебелью, если нет – не беда, сумеем откопать что-нибудь на чердаках у себя и старых друзей. В любом случае дайте ответ поскорее – тете Джеймсине надо знать, что ей планировать на следующий год».

– Мне кажется, мысль замечательная, – сказала Присцилла.

– И я того же мнения, – радостно согласилась Энн. – Конечно, нам живется и здесь неплохо, но, откровенно говоря, пансион нельзя сравнить со своим домом. Так что давай начнем поиски сразу – до экзаменов.

– Сомневаюсь, что нам удастся быстро найти подходящий дом, – предупредила Присцилла. – Не питай иллюзий, Энн. Хорошие дома в приличных кварталах могут быть нам не по карману. Скорее всего, придется довольствоваться убогим домишком на убогой улочке, где живут люди, с которыми не найдешь общего языка, и ограничиться обществом друг друга.

Девушки тут же приступили к поискам, но дело оказалось еще труднее, чем предполагала Присцилла. Предложений хватало – были дома меблированные, были и без мебели, но одни были слишком большие, другие – слишком маленькие, некоторые – дорогие, другие – далеко от Редмонда. Пришли и прошли экзамены, семестр подошел к концу, а «дом мечты», как называла его Энн, оставался воздушным замком.

– Надо отложить поиски на осень, – устало сказала Присцилла, когда в один прелестный апрельский день, полный свежести и синевы, они гуляли по парку, глядя на мерцающую под жемчужной дымкой воду в гавани. – Может, тогда и найдем какую-нибудь лачугу, а если не найдем, пансион никуда не денется.

– Нельзя портить такой прекрасный день заботами, – отозвалась Энн, восторженно глядя по сторонам. Сосновый аромат витал в прохладном воздухе, а синее небо над головой было кристально чистым, словно опрокинутая, благословенная чаша. – Я полна весной, апрельское волшебство бурлит в крови. Я грежу наяву, Прис. Это все от западного ветра. Пронизанный надеждой и радостью, он сводит меня с ума. А когда дует ветер с востока, я словно слышу стук дождя по крыше и полные печали волны, разбивающиеся о серый берег. В старости при восточном ветре у меня непременно будет разыгрываться ревматизм.

– А как весело, спрятав подальше зимнюю одежду, отправиться на прогулку впервые в легком платье, правда? – сказала со смехом Присцилла. – Чувствуешь, будто заново родилась.

– Весной все новое, – сказала Энн. – И сама весна каждый год новая. Ни одна не похожа на другую. В каждой есть своя изюминка. Взгляни, какая зеленая трава у пруда и как набухли почки на ивах.

– Экзамены позади, и в следующую среду заключительное торжественное собрание. Ровно через неделю мы будем дома.

– Я рада, – мечтательно произнесла Энн. – У меня так много желаний. Хочу посидеть на заднем крыльце и ощутить ветерок, доносящийся с полей мистера Харрисона. Хочется искать папоротники в Зачарованном Лесу и собирать фиалки в Фиалковой Долине. Помнишь наш майский «золотой денек» и пикник, Присцилла? Хочу послушать лягушачий хор и шепот тополей. Но за прошедший год я полюбила Кингспорт и рада, что осенью сюда вернусь. А это было бы под вопросом, если б я не выиграла стипендию Торберна. У меня рука не поднялась бы прикоснуться к сбережениям Мариллы.

– Хоть бы нам найти подходящий дом! – вздохнула Присцилла. – Взгляни на Кингспорт, Энн, сколько там домов, и ни одного для нас. «Все лучшее впереди!»[21] Как тот древний римлянин, мы или найдем дом, или построим. В такой прекрасный день в моем лексиконе нет слова «поражение».

Они бродили в парке до заката, наслаждаясь чудесной атмосферой дивного весеннего дня, а домой, как обычно, возвращались по Споффорд-авеню, чтобы полюбоваться Домиком Патти.

– У меня такое чувство, что сейчас может свершиться чудо, – сказала Энн, когда они поднимались по склону. – Что-то вроде предвестия – такое описывается в книгах. Ой… ой, ты только взгляни, Прис, и скажи, не брежу ли я?

Присцилла взглянула. Предчувствие не обмануло Энн. На арке у входа в Домик Патти покачивалась небольшая, скромная табличка: «Сдается, с обстановкой. За справками обращаться в дом».

– Как думаешь, Присцилла, – спросила шепотом Энн, – неужели нам удастся снять Домик Патти?

– Вряд ли, – засомневалась Присцилла. – Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Наше время совсем не сказочное. Не стоит надеяться, Энн. Разочарование было бы слишком тяжелым. Наверно, и цена будет неподъемная. Не забывай, дом стоит на Споффорд-авеню.

– В любом случае нам надо все выяснить, – решительно заявила Энн. – Сегодня уже поздно, сделаем это завтра. О, Прис, хоть бы нам повезло! Я с первого взгляда чувствовала некую связь с Домиком Патти.

Глава 10. Домик Патти

Вечером следующего дня подруги решительно ступали по кирпичной дорожке в елочку через маленький дворик. Апрельский ветер шумел в кронах сосен, а в рощице довольно крупные и самонадеянные малиновки важно расхаживали по тропинкам. Девушки робко позвонили. Суровая, седовласая служанка открыла дверь, за которой открылась большая гостиная, где перед камином у веселого огонька сидели две дамы – такие же суровые и седовласые. Хотя одной было по виду лет семьдесят, а другой – пятьдесят, разницы особенной между ними не было. У обеих под очками в стальной оправе были на редкость большие, голубые глаза; на каждой – чепец и серая шаль; обе неторопливо, без остановки вязали. Мирно покачиваясь в креслах, они молча смотрели на девушек. Подле каждой из них сидела белая, в зеленых пятнышках, большая фарфоровая собака с зеленым носом и зелеными ушами. При виде собак фантазия Энн разыгралась – близнецы представились ей божествами, охранявшими покой Домика Патти.

Несколько минут царило молчание. Взволнованные девушки не могли найти слов, а старые дамы, как и фарфоровые собаки, похоже, не стремились к беседе. Энн огляделась по сторонам. Как все здесь мило! Другая дверь открывалась в сосновую рощицу, и малиновки смело забирались на самый порог. На полу в художественном беспорядке были разбросаны круглые плетеные коврики – такие плела Марилла в Зеленых Крышах, но даже в Эйвонли они считались старомодными. А ведь они здесь на Споффорд-авеню! Массивные, полированные напольные часы громко и торжественно тикали в углу. Над камином висел очаровательный шкафчик, за стеклом которого поблескивали причудливые фарфоровые фигурки. Стены были увешаны старинными гравюрами и рисунками. Из одного угла вела наверх лестница. На первом повороте у длинного окна стояла скамья, которая прямо зазывала на ней передохнуть. Все здесь было – и Энн это чувствовала – как должно быть.

Молчание явно затянулось, и Присцилла подтолкнула Энн, давая понять, что пора начинать разговор.

– Мы… мы… увидели объявление, что ваш дом сдается, – негромко проговорила Энн, обращаясь к старшей из дам, полагая, что именно она мисс Патти Споффорд.

– Ах, да, – сказала мисс Патти. – Я как раз собиралась его снять.

– Значит… значит, мы опоздали, – печально произнесла Энн. – Вы уже сдали другим?

– Нет, мы просто решили оставить эту затею.

– Как жаль! – вырвалось у Энн. – Я полюбила этот дом и надеялась, что нам удастся в нем пожить.

Мисс Патти отложила рукоделье, сняла очки, протерла их, снова надела и словно впервые разглядела Энн. Другая дама повторила ее движения в той же последовательности, будто была зеркальным отражением.

– Вы полюбили дом? – спросила она, сделав акцент на «полюбили». – Или он вам просто приглянулся? Нынешние девушки склонны к преувеличениям, и трудно понять, что они на самом деле имеют в виду. В мое время все было по-другому. Тогда девушка не сказала бы, что любит турнепс тем же тоном, каким могла бы сказать, что любит мать или Спасителя.

Но совесть Энн была чиста.

– Я действительно полюбила ваш дом, – вежливо сказала она. – Полюбила с первого взгляда, когда увидела его прошлой осенью. Мы с двумя подругами по университету решили в новом учебном году отказаться от пансиона и завести собственное хозяйство, и вот теперь подыскиваем жилье. Я была на седьмом небе от счастья, когда увидела ваше объявление.

– Если наш дом так вам полюбился, вы его получите, – сказала мисс Патти. – Мы с Марией как раз сегодня решили дом не сдавать, потому что ни один из претендентов нам не понравился. Особой необходимости сдавать дом у нас нет. Мы можем позволить себе съездить в Европу, не пуская жильцов. Конечно, лишние деньги не помешают, но ни за какие блага в мире я не оставила бы дом на тех людей, какие приходили его смотреть. Вы – совсем другое дело. Я верю, что вы его полюбили и будете к нему добры. Так что я согласна.

– Только не знаю, сможем ли мы оплатить ренту, – нерешительно проговорила Энн.

Мисс Патти назвала нужную сумму. Энн и Присцилла переглянулись. Присцилла покачала головой.

– Боюсь, для нас это слишком дорого, – сказала Энн, не в силах скрыть разочарования. – Мы всего лишь студентки, и не из богатых.

– А сколько вы могли бы заплатить? – спросила мисс Патти, не отрываясь от рукоделия.

Энн сказала. Мисс Патти согласно кивнула.

– Этого достаточно. Как я говорила, острой необходимости в деньгах у нас нет. Хоть мы и не богаты, но на поездку в Европу финансов хватит. Я не была в Европе, и желания туда поехать у меня никогда не возникало. Но моей племяннице Марии Споффорд, здесь присутствующей, взбрело в голову посетить Старый Свет. А разве можно молодую особу отпускать одну так далеко?

– Думаю… думаю нельзя, – пробормотала Энн, видя, что мисс Патти говорит со всей серьезностью.

– Конечно, нельзя. Поэтому я еду с ней. Думаю, что и сама смогу получить удовольствие от поездки. Мне семьдесят лет, но от жизни я еще не устала. Я давно бы съездила в Европу, если б меня раньше посетила такая мысль. Мы будем отсутствовать года два, может, три. Отплываем в июне, ключ вам передадим и оставим все тут в полном порядке. Сможете заселяться, когда захотите. Мы уберем только самые дорогие для нас вещи.

– А фарфоровых собак оставите? – робко поинтересовалась Энн.

– А вы бы этого хотели?

– О, да. Они восхитительные.

Лицо мисс Патти приняло довольное выражение.

– Я очень дорожу этими собаками, – гордо произнесла она. – Им больше ста лет, и они сидят по обе стороны этого камина с тех самых пор, как мой брат Аарон привез их из Лондона пятьдесят лет назад. Именно в честь брата была названа Споффорд-авеню.

– Золотой был человек, – вступила в разговор мисс Мария. – Теперь таких уже нет.

– И хороший дядя для тебя, Мария, – с чувством произнесла мисс Патти. – Хорошо, что ты его не забываешь.

– Я всегда буду его помнить, – торжественно провозгласила Мария. – Я так и вижу, как он стоит здесь у камина, заложив руки за фалды фрака и сияя улыбкой.

Мисс Мария поднесла к глазам носовой платок, но мисс Патти решительно перешла от сентиментальных воспоминаний к делу.

– Собак я оставлю, только дайте обещание осторожно с ними обращаться, – сказала она. – Их зовут Гог и Магог[22]. Гог смотрит направо, а Магог – налево. И последнее. Как вы относитесь к тому, чтобы дом по-прежнему назывался Домиком Патти?

– Конечно. Нам очень нравится это название.

– Вижу, вы здравомыслящие девушки, – сказала мисс Патти с чувством глубокого удовлетворения. – Вы не поверите, но все люди, что приходили до вас, выражали желание поменять название на то время, что будут тут жить. Но я открыто заявила им, что дом сдается вместе с названием. Он так зовется с момента, когда перешел ко мне по завещанию брата Аарона – так будет и до конца наших с Марией дней. А новый владелец может назвать его как угодно – любым дурацким именем, – закончила мисс Патти с таким выражением, словно произносила: «После нас хоть потоп!»[23] – А сейчас не хотите ли осмотреть дом перед заключением договора?

Осмотр дома привел девушек в полный восторг. Внизу, помимо внушительной гостиной, располагались кухня и небольшая спаленка. Наверху было три комнаты – одна большая и две поменьше. За окном одной из тех, что поменьше, росли высокие сосны, и Энн в душе понадеялась, что это будет ее спальня. Бледно-голубые обои и старинный туалетный столик с подсвечниками радовали глаз. У окна с ромбовидными стеклами стоял диван, обтянутый голубым муслином с оборками по краям, – прекрасное место и для занятий, и для мечтаний.

– Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Вдруг утром станет ясно, что все это нам пригрезилось, – сказала Присцилла, когда они вышли на улицу.

– Мисс Патти и мисс Мария не слишком похожи на призраки из снов, – засмеялась Энн. – Хотя трудно представить, как они колесят по свету в своих чепчиках и шалях.

– Думаю, перед путешествием им придется от них избавиться, – сказала Присцилла, – но вот вязание они из рук точно не выпустят. И даже гуляя по Вестминстерскому аббатству, будут продолжать вязать. В этом нет никаких сомнений. А мы тем временем будем жить в Домике Патти на Споффорд-авеню. Я уже ощущаю себя миллионершей.

– А я поющей от радости утренней звездой, – сказала Энн.

В тот же вечер на Сент-Джон, 38, притащилась смертельно уставшая Фил Гордон и сразу рухнула на кровать Энн.

– Девочки, я еле жива. Чувствую себя, как человек без родины[24]… или без тени? Не помню точно. Словом, я упаковывала вещи.

– Полагаю, ты измучилась, не зная, что брать в первую очередь и куда все это изобилие засунуть, – засмеялась Присцилла.

– Ты права. Но когда я с трудом все запихнула, а моя хозяйка и служанка сели на чемодан, чтобы он закрылся, я вдруг поняла, что приготовленные мной для торжественного собрания вещи остались внутри. Пришлось снова отпирать истерзанный чемодан и чуть ли не час в нем рыться, чтобы извлечь нужную одежду. Мне несколько раз казалось, что я близка к цели, но всякий раз вытаскивала не то. Однако вслух я не бранилась, Энн.

– Я этого не говорила.

– Но подумала. Я и правда еле сдержалась. Тут еще и насморк замучил – только сморкаюсь, сиплю и скулю. Как вам такая аллитерация? Королева Энн, скажите что-нибудь, что подняло бы мой дух!

– Вспомни, что в следующий четверг ты увидишь Алека и Алонсо, – сказала Энн.

Фил печально покачала головой.

– Когда у меня насморк, мне ни один не нужен. А теперь о вас двоих. Что случилось? Вы прямо светитесь изнутри. Более того, сияете. Так в чем причина?

– После каникул мы переезжаем в Домик Патти, – торжественно произнесла Энн. – И обрати внимание, не на пансион. Мы его сняли, и будем там жить. Потом к нам присоединится Стелла Мейнард, а ее тетя будет нашей экономкой.

Фил вскочила, утерла нос и бухнулась перед Энн на колени.

– Энн… девочки… возьмите и меня к себе. Я буду хорошо себя везти. Если комнаты для меня не найдется, я готова спать в саду, в собачьей будке. Я видела – там есть.

– Встань, дурочка.

– Не сдвинусь с места, пока не пообещаете, что следующую зиму мы проведем вместе.

Энн и Присцилла переглянулись.

– Фил, дорогая, нам хотелось бы жить с тобой, – осторожно произнесла Энн. – Но будем откровенны. Мы с Прис – бедные девушки, Стелла Мейнард тоже не из богатых. Хозяйство у нас будет скромное, еда не та, к которой ты привыкла. Если мы будем жить вместе, тебе придется приспосабливаться. А ведь ты богата, это видно по плате, которую вносишь за пансион.

– Еда меньше всего меня беспокоит! – с трагическим видом воскликнула Фил. – Лучше зеленый салат с друзьями, чем запеченный бык в унылом пансионе[25]. Не думайте, что я состою из одного желудка, девочки. Я могу жить на хлебе и воде… ну, разве еще с чуточкой джема. Только возьмите меня в долю.

– Кроме того, придется еще и потрудиться. Тетя Стеллы одна не справится. Каждой надо будет исполнять определенные обязанности. А ты…

– Не тружусь и не пряду[26], – опередила подругу Филиппа. – Но я всему научусь. Мне только раз показать. Начать с того, что я умею застилать постель. И помните, пусть я не умею стряпать, зато умею владеть собой. А это уже что-то. И на погоду не ворчу. Тоже немало. О, пожалуйста, пожалуйста! Я никогда ничего не хотела так сильно… ой, какой жесткий пол.

– Есть еще кое-что, – решительно заявила Присцилла. – Все в Редмонде знают, что ты всякий день принимаешь гостей. В Домике Патти это не получится делать. Гостей мы будем принимать только по пятницам. Тебе тоже придется придерживаться этого правила.

– Неужели вы думаете, что я буду возражать? Меня это только радует. Я и сама подумывала навести порядок в своем расписании, но все не хватало решимости и настойчивости. Для меня будет большим облегчением знать, что все под вашим контролем. Если не позволите связать мою судьбу с вашей, я умру с горя и буду пугать вас призраком. Пристроюсь на пороге Домика Патти, и вы, входя и выходя, будете спотыкаться об меня.

Энн и Присцилла снова переглянулись.

– Ну, мы ничего обещать не можем, пока не переговорим со Стеллой. Думаю, она возражать не будет, а мы тем более.

– А если тебе надоест наша скромная жизнь, ты всегда можешь уйти. Без обид, – прибавила Присцилла.

Фил вскочила, обняла обеих подруг и, радостная, убежала.

– Надеюсь, все будет как надо, – философски заметила Присцилла.

– Многое и от нас зависит, – твердо заявила Энн. – Мне кажется, Фил прекрасно дополнит наше счастливое семейство.

– С Фил приятно дружить и вместе проводить время. Да и с оплатой будет легче. Но каково жить с ней бок о бок? Нужно пуд соли съесть, чтобы понять, сможешь ли ты жить с этим человеком.

– Вот и проверим, на что каждый годится. Мы должны вести себя, как разумные люди, которые живут сами и дают жить другим. Фил беспечная, но не эгоистка, и я верю, что все у нас сложится хорошо в Домике Патти.

Глава 11. Новый виток жизни

Энн вернулась в Эйвонли в ореоле стипендии Торберна – победительницей. Все говорили ей, что она нисколько не изменилась, и тон их был удивленный и даже разочарованный. В Эйвонли тоже перемен не наблюдалось. Во всяком случае, так поначалу казалось. Но когда в первое воскресенье после возвращения Энн села в церкви на семейную скамью и окинула взглядом прихожан, она заметила некоторые перемены, говорившие о том, что время не стоит на месте даже в Эйвонли. С кафедры вещал новый священник. На скамьях несколько мест пустовало. Не стало старого дядюшки Эйба с его предсказаниями; испустила последний вздох миссис Питер Слоун; Тимоти Коттону удалось наконец умереть после «двадцати лет тренировок», по словам миссис Линд; ушел и старый Джошуа Слоун, которого в гробу никто не узнал, так аккуратно были подстрижены его бакенбарды. Все они спали вечным сном на маленьком кладбище за церковью. А Билли Эндрюс женился на Нетти Блюит! В это воскресенье они впервые вдвоем пришли на службу. Когда Билли, сияя от гордости и счастья, вел свою разодетую в пух и прах жену к скамье Эндрюсов, Энн потупила глаза, чтобы скрыть веселые искорки. Ей вспомнился ураганный вечер во время рождественских праздников, когда Джейн от имени Билли сделала ей предложение. Похоже, сердце Билли не было разбито отказом. «Интересно, – подумала Энн, – в случае с Нетти он тоже сестру подослал, или на этот раз набрался смелости и сам сделал предложение?» Похоже, все семейство Эндрюсов распирало от гордости и радости, начиная от миссис Хармон на скамье до поющей в церковном хоре Джейн. Джейн ушла из местной школы и осенью собиралась уехать на Запад.

– Не может найти здесь жениха, вот в чем дело, – насмешливо заметила миссис Линд. – Говорят, она едет, чтобы подлечиться. Никогда не слышала раньше о ее проблемах со здоровьем.

– Джейн – порядочная девушка, – отозвалась преданная Энн. – Никогда не старалась привлечь к себе внимание, как некоторые.

– Да, перед мальчиками она хвостом не крутила, это точно, – согласилась миссис Линд. – Однако замуж хочет, как и другие девушки. Что заставило бы ее переехать в захолустный западный городок, если б мужчин там не было намного больше, чем женщин? И не спорь со мной!

Но в этот день в церкви не Джейн привлекла внимание Энн, а Руби Джиллис, стоящая рядом в хоре. «Что случилось с Руби?» – думала Энн с удивлением и страхом. Руби выглядела еще красивее, чем прежде, но голубые глаза лихорадочно блестели, на щеках пылал нездоровый румянец, она очень исхудала, а руки, державшие ноты, казались прозрачными.

– Руби больна? – спросила Энн у миссис Линд по дороге домой.

– Руби Джиллис умирает от скоротечной чахотки, – ошеломила ее миссис Линд. – Все это знают, кроме самой Руби и ее семьи. Они этот факт не принимают. Их послушать – так она совершенно здорова. Когда болезнь перешла в открытую форму, ей пришлось отказаться от работы, но теперь она уверяет, что осенью снова начнет преподавать. Даже подала заявление в школу Уайт-Сэндз. Но вот что я тебе скажу – к учебному году бедняжка будет уже в могиле.

Энн выслушала это известие с замиранием сердца. Неужели Руби Джиллис, ее давняя подруга, умирает? Как такое может быть? В последние годы они не были близки, но школьная дружба никуда не ушла, и Энн это остро почувствовала, когда на нее обрушилась печальная новость. Руби – такая красивая, такая веселая, кокетливая! Невозможно представить, чтобы на нее пала тень смерти. При выходе из церкви она радостно и сердечно приветствовала Энн и горячо приглашала назавтра к себе.

– Во вторник и среду меня дома не будет, – торжествующе шепнула Руби. – Будет концерт в Кармоди и вечеринка в Уайт-Сэндз. Меня сопровождает Герб Спенсер. Это мой новый поклонник. А завтра приходи обязательно. Хочется вдоволь с тобой наговориться. Хочу все знать о твоей жизни в Редмонде.

Энн понимала, что на самом деле Руби не столько хочется узнать о ее делах, сколько похвастаться новыми победами, но прийти обещала. Диана вызвалась ее сопровождать.

– Я уже давно собираюсь навестить Руби, – сказала она, когда на следующий вечер подруги вышли из Зеленых Крыш, – но одна пойти не решалась. Тяжело видеть, как Руби тараторит без умолку, делая вид, что с ней ничего не происходит, а сама время от времени прямо заходится в кашле. Она цепко держится за жизнь, но, говорят, шансов победить болезнь, у нее нет.

Девушки молча шли по красноватой, сумеречной дороге. В верхушках деревьев допевали предзакатные песни малиновки – ликующие звуки тонули в золотистом воздухе. С прудов и болот, где селились лягушки, неслась нежная серебристая мелодия, сплетенная из их голосов, она звенела над пробуждающимися к жизни полями, радостно отзывавшимися на солнечную ласку и теплый дождь. В воздухе витал пьянящий, сладкий и благотворный аромат молодых побегов малины. Низины затягивал белесый туман, а вдоль ручья голубыми звездочками вспыхивали фиалки.

– Какой восхитительный закат, – сказала Диана. – Он похож на волшебную страну, правда? Вон то длинное лиловое облако – берег, а ясное небо впереди – отливающее золотом море.

– Если б мы могли приплыть туда в лодочке, сотканной из лунного света, как написал однажды в своем сочинении Пол[27], – сказала Энн, очнувшись от своих мечтаний. – Помнишь? Вот было бы прекрасно. Как думаешь, нашли бы мы там наше детство, наши прежние весны и пробуждения природы? Те цветочные клумбы, что Пол там видел… может, это розы, что цвели для нас?

– Перестань! – попросила Диана. – От твоих слов начинает казаться, что мы ветхие старухи, у которых все в прошлом.

– Немудрено, что возникают такие мысли после последнего известия о бедной Руби, – сказала Энн. – Если верно, что она умирает, то могут случиться и другие печальные вещи.

– Ты не будешь возражать, если мы заскочим на минутку к Илайше Райту? – спросила Диана. – Мама велела отнести горшочек с вареньем тете Атоссе.

– А кто это?

– Ты не знаешь? Это миссис Самсон Коутс из Спенсерваля, она тетя миссис Райт и моего отца тоже. Ее муж зимой умер, она осталась одна, совсем без средств, и тогда Райты пригласили ее к себе. Мама тоже предлагала ее взять, но отец решительно воспротивился, не желая жить в одном доме с тетей Атоссей.

– Она так ужасна? – рассеянно спросила Энн.

– Сама все поймешь за то недолгое время, что мы там проведем, – сказала многозначительно Диана. – Отец говорит, что у нее лицо, как томагавк – будто воздух рассекает. А язык еще острее.

В этот вечер тетя Атосса занималась тем, что резала клубни картофеля для посадки. На ней был старый, выцветший фартук, седые волосы растрепались. Тетя Атосса не любила, когда ее «заставали врасплох», и потому проявила себя не лучшим образом.

– Так вы и есть та самая Энн Ширли, – сказала тетка, когда Диана представила подругу. – Как же, наслышана, – проговорила она тоном, подразумевавшим, что ничего хорошего в полученных сведениях не было. – Миссис Эндрюс говорила мне, что вы вернулись домой и заметно похорошели.

В том, что сама тетя Атосса считала, что Энн до идеала – ох, как! – далеко, не было никаких сомнений. Говоря с девушками, она не прекращала яростно орудовать ножом.

– Наверное, нет никакого смысла предлагать вам присесть? – проговорила она с сарказмом. – Какой вам интерес! Дома больше никого нет.

– Мама прислала вам этот горшочек с вареньем из ревеня, – вежливо сказала Диана. – Она только сегодня его сварила и подумала – а вдруг вам понравится?

– Спасибо, – поблагодарила тетя Атосса с кислым видом. – Никогда не была поклонницей варенья твоей матушки – она кладет слишком много сахара. Но ложечку попробую проглотить, хотя этой весной аппетит у меня никуда не годится. Я не здорова, – объявила она, – но превозмогаю хвори и держусь на ногах. Люди, которые не работают, здесь не нужны. Вас не затруднит отнести горшочек в кладовую? Я тороплюсь закончить с картофелем сегодня. Наверное, вы, юные леди, ничем таким не занимаетесь. Боитесь испортить ручки.

– Пока мы не сдали в аренду нашу ферму, я всегда резала картофель для посадки, – улыбнулась Энн.

– А я и сейчас это делаю, – рассмеялась Диана. – На прошлой неделе три дня этим занималась. Правда, потом протираю руки лимонным соком и надеваю лайковые перчатки.

Тетушка Атосса фыркнула.

– Ручаюсь, ты вычитала этот рецепт из глупых журналов, которые постоянно читаешь. Как только мать тебе позволяет! Впрочем, она всегда тебе потакала. Когда Джордж на ней женился, мы все разом сказали, что хорошей жены из нее не получится.

Тетя Атосса тяжело вздохнула, давая понять, что все, даже самые страшные прогнозы, полностью сбылись.

– Уже уходите? – спросила она, видя, что девушки встали. – Конечно, какая радость беседовать со старой теткой вроде меня. Жаль, что мальчиков нет дома.

– Мы хотим успеть ненадолго забежать к Руби Джиллис, – пояснила Диана.

– Отговорка всегда найдется, – сказала тетя Атосса с показной любезностью. – Все у вас делается на ходу. Убегаете, прежде чем успеете толком поздороваться. Это все университетские штучки. А от Руби Джиллис лучше подальше держаться. Доктора считают, что чахотка – вещь заразная. Я так и знала, что осенняя поездка Руби в Бостон плохо кончится. Чего зря болтаться по свету! Люди, которым дома не сидится, всегда что-нибудь да подцепят.

– Те, что сидят дома, тоже болеют. Некоторые даже умирают, – возразила Диана.

– Тогда им хотя бы не в чем себя винить, – с торжеством парировала тетя Атосса. – Говорят, ты в июне выходишь замуж, Диана.

– Мало ли чего болтают, – сказала Диана, покраснев.

– Ты с этим не затягивай, – предупредила тетя Атосса. – Такие, как ты, быстро увядают. А у тебя хороши только волосы и цвет лица. А мужчины Райты непостоянны. А вам, мисс Ширли, надо носить шляпу с большими полями. Эти ужасные веснушки надо скрывать. А вы к тому же и рыжая! Ну, с этим ничего не поделаешь. Какой уж Бог сотворил! Предайте Марилле Катберт привет. С моего приезда в Эйвонли она меня ни разу не навестила, но жаловаться тут нечего. Катберты всегда задавались и смотрели на остальных свысока.

– Теперь видишь, какая она противная! – задыхаясь, проговорила Диана, когда они бежали прочь от дома Райтов.

– Даже хуже мисс Элайзы Эндрюс, – сказала Энн. – Но если задуматься – как жить с именем Атосса?! От такого у кого угодно характер испортится. Ей надо было вообразить, что ее зовут Корделией. Это могло бы спасти положение. Такой прием очень помог мне, когда я не любила свое имя.

– Джози Пай со временем станет такой же, – сказала Диана. – Мать Джози и тетя Атосса – двоюродные сестры. Ах, как я рада, что мы от тетушки быстро дали деру. Она такая вредная – во всем видит только плохое. Папа рассказывает про нее забавную историю. В Спенсервале был священник – добрый, набожный человек, но сильно глуховат. Обычную речь он почти не слышал. Каждое воскресенье на молитвенном собрании прихожане поочередно поднимались и возносили молитвы Богу или читали какой-нибудь стих из Библии. Однажды тетя Атосса вскочила со своего места и вместо того, чтобы молиться или проповедовать, вылила ведро помоев на присутствующих и, называя всех по имени, перечислила грязные сплетни о каждом, вспомнив все ссоры и скандалы за последние десять лет. Под конец тетка заявила, что ее воротит от спенсервальской церкви – больше она порога ее не переступит и надеется, что десница божья поразит эту церковь. Потом она села, задыхаясь от гнева, а священник, ни слова не услышавший из ее речи, благочестиво заключил: «Аминь! Да услышит Господь молитву нашей дорогой сестры!» Слышала бы ты, как папа рассказывает эту историю!

– Если уж речь зашла об историях, – сказала Энн доверительным тоном, – то последнее время я все чаще задумываюсь, не написать ли мне рассказ – настоящий рассказ, который было бы не стыдно опубликовать?

– А что? – отозвалась Диана, проникшись этой невероятной идеей. – В нашем литературном клубе ты сочиняла потрясающие истории.

– Ну, это другое, – улыбнулась Энн. – Я вот думаю-думаю, а приступать боюсь. Если мой рассказ отвергнут, это будет унизительно.

– Присцилла однажды говорила, что все первые рассказы миссис Морган были отклонены. Но с твоими, уверена, такое не случится – у нынешних редакторов больше здравого смысла.

– Маргарет Бертон с третьего курса написала прошлой зимой рассказ, и его опубликовали в журнале «Канадская женщина». Я надеюсь, что мой будет, по крайней мере, не хуже.

– А ты тоже пошлешь свой в «Канадскую женщину»?

– Сначала попробую предложить его более крупному журналу. Все зависит от того, какого рода будет эта история.

– А о чем она будет?

– Еще не знаю. Нужен хороший сюжет. С точки зрения редактора это самое главное. Пока единственное, что я твердо знаю, – это имя героини. Я назову ее Аверил Лестер. Правда, красиво? Только никому не говори, Диана. Я сказала только тебе и мистеру Харрисону. Поощрения от него я не дождалась. Он сказал, что сейчас пишут много чепухи, и от меня он ждал большего после года учебы в университете.

– Что мистер Харрисон в этом понимает? – презрительно заметила Диана.

Дом Джиллисов сиял огнями, слышались веселые голоса гостей. В гостиной Леонард Кимбел из Спенсерваля и Морган Белл из Кармоди сверлили друг друга глазами. Заглянули и несколько веселых девушек. Руби была в белом платье, ее глаза и волосы поблескивали. Она непрерывно болтала и смеялась, а когда все остальные девушки ушли, пригласила Энн наверх, чтобы показать новые летние платья.

– У меня есть еще недошитое платье из синего шелка, но в нем будет летом жарковато – оставлю его до осени. Тогда я начну преподавать в Уайт-Сэндз. Как тебе нравится моя шляпка? Вчера на тебе в церкви была прелестная. Но я предпочитаю поярче. Ты обратила внимание на двух смешных парней в гостиной? Каждый решил пересидеть другого. Мне ни один из них не нужен. Герб Спенсер – вот кто мне по-настоящему нравится. Видно, он предназначен мне судьбой. На Рождество я думала, что мой избранник – учитель из Спенсерваля, но потом узнала о нем такое, что быстро дала ему от ворот поворот. Тогда он чуть ума не лишился с горя. А этих двух парней я сегодня не ждала. Мне хотелось всласть наговориться с тобой, столько тебе рассказать! Ведь мы всегда были хорошими подругами, правда?

Беспечно смеясь, Руби обняла Энн за талию. На мгновение их взгляды встретились, и в глубине искрящихся весельем глаз подруги Энн увидела нечто, отчего ее сердце болезненно екнуло.

– Приходи почаще, Энн, хорошо? – шепнула Руби. – Приходи одна – ты мне нужна.

– Как ты себя чувствуешь, Руби?

– Я? Прекрасно. Никогда не чувствовала себя лучше. Конечно, я ослабела после зимнего кровотечения. Но только взгляни, какой у меня сейчас цвет лица. Разве я похожа на больную?

В голосе Руби послышалось раздражение. Она с недовольством отвела от Энн руку и побежала вниз по лестнице в гостиную. Там она забавлялась подшучиванием над двумя воздыхателями, а Энн и Диана, почувствовав себя лишними, вскоре ушли.

Глава 12. Раскаяние Аверил

– О чем ты мечтаешь, Энн?

Как-то вечером девушки проводили время в волшебной долине у ручья. В воде отражались колышущиеся стебли папоротников, на берегу зеленела молодая трава, и цветущие дикие груши белоснежным ароматным занавесом уронили свои ветви.

Со счастливым вздохом Энн покинула мир грез.

– Я обдумываю мой рассказ, Диана.

– Так ты уже начала его писать? – воскликнула Диана с неподдельным интересом.

– Да. Правда, я написала всего несколько страниц, однако теперь представляю рассказ в целом. У меня много времени ушло на обдумывание сюжета. Я перебрала в уме несколько вариантов, но ни один не подходил героине по имени Аверил.

– А ты не подумала изменить имя?

– Нет, это невозможно. Я пробовала, но ничего не получилось. Это все равно, как если бы я решила изменить твое имя. Аверил стала для меня такой реальной, что, пытаясь дать ей другое имя, я продолжала видеть в ней Аверил. Наконец я придумала сюжет, который ей подходит. Затем возникли волнения с именами прочих персонажей. Ты представить себе не можешь, насколько это увлекательно. Я часами лежала без сна, придумывая эти имена. Имя героя будет Персиваль Дарлримпл.

– Так ты уже всех назвала? – печально спросила Диана. – Если не всех, тогда, может, позволишь мне дать имя хотя бы одному – пусть даже незначительному персонажу. Тогда у меня будет ощущение, что я тоже имею отношение к рассказу.

– Ты можешь дать имя наемному мальчику у Лестеров, – уступила Энн. – Он единственный остался неназванным.

– Пусть он будет Реймондом Фицосборном, – предложила Диана. Со времен литературного клуба, организованного ею, Энн, Джейн Эндрюс и Руби Джиллис, у Дианы сохранилось в памяти много подобных имен.

Энн с сомнением покачала головой.

– Боюсь, имя слишком аристократичное для работника. Не могу представить себе, что кто-то по фамилии Фицосборн кормит свиней и собирает щепу.

Диана не понимала, почему такое невозможно при наличии воображения, которому все подвластно, но решила, что Энн виднее. В результате мальчишку назвали Робертом Реем, кратко – Бобби.

– И сколько тебе заплатят за рассказ? – спросила Диана.

Об этом Энн даже не думала. Она жаждала славы, а не барышей, и ее мечты о сочинительстве не омрачали корыстные соображения.

– А мне дашь почитать? – умоляюще произнесла Диана.

– Когда закончу, прочту тебе и мистеру Харрисону. И жду от вас суровую критику. Больше никому не покажу рассказ до публикации.

– А конец у тебя будет счастливый или печальный?

– Еще не знаю. Я предпочла бы печальный – так романтичнее. Но у редакторов предубеждение против плохих концов. Профессор Гамильтон однажды сказал, что только гений может решиться написать рассказ с несчастливым концом. А я далеко не гений, – скромно заключила Энн.

– Мне тоже нравится, когда все хорошо кончается. Пусть они поженятся, – сказала Диана, которая со времени своей помолвки с Фредом считала, что именно так должна заканчиваться любая история.

– Но ты ведь любишь поплакать при чтении?

– Да, но только в середине истории. А в конце все должно быть хорошо.

– Однако хоть одна сцена должна быть трагической, – произнесла задумчиво Энн. – Может, сделать так, что Роберт Рей попадает в какую-нибудь серьезную переделку, и тогда я смогу описать его конец.

– О, нет, не убивай Бобби, – рассмеялась Диана. – Он принадлежит мне, и я хочу, чтобы он жил и процветал. Если тебе так нужно, убей кого-то еще.

В течение следующих двух недель Энн переживала творческие муки. Она то радовалась плодотворной идее, то впадала в отчаяние, когда какой-нибудь строптивый персонаж отказывался вести себя должным образом. Диана не могла этого понять.

– Так заставь их делать то, что тебе нужно, – говорила она.

– Не могу, – сетовала Энн. – Аверил такая своевольная. Она делает все наперекор тому, что мне надо. Это портит все написанное ранее, и приходится все начинать заново.

Наконец рассказ был написан, и, уединившись в комнатке под крышей, Энн прочитала его Диане. Роберта Рея она, в конечном счете, в жертву не принесла и, дойдя до «трагической сцены», бросила внимательный взгляд на подругу. Диана, как и положено, ревела в три ручья, но в конце выглядела разочарованной.

– Почему ты убила Мориса Леннокса? – укоризненно спросила она.

– Этого негодяя нужно было наказать, – уверенно произнесла Энн.

– Но он мне больше всех нравился, – запротестовала Диана.

– Морис Леннокс мертв – и это окончательно, – недовольно сказала Энн. – Оставь я его в живых, он продолжал бы преследовать Аверил и Персиваля.

– А что, если изменить его к лучшему?

– Исчезла бы романтика и, кроме того, история бы затянулась.

– В любом случае рассказ великолепный, Энн. Он сделает тебя знаменитой, не сомневаюсь. А название ты придумала?

– Еще давно. Я назову его «Раскаяние Аверил». Неплохо звучит, правда? А теперь, Диана, скажи откровенно, заметила ты какие-нибудь недостатки в моем рассказе?

– Ну, – колебалась Диана. – Разве что, по сравнению с остальным, место, где Аверил печет пирог, кажется мне не очень романтичным. Все пекут пироги. Героине не к лицу стоять у плиты.

– Это комедийный эпизод, и он один из лучших в рассказе, – сказала Энн.

Кстати, она была совершенно права. Диана благоразумно воздержалась от дальнейших замечаний, но мистер Харрисон оказался въедливым критиком. Первым делом он заявил, что в рассказе слишком много описаний.

– Убери эти красивые картинки – в глазах рябит, – бессердечно потребовал он.

Энн укололи его слова, но в глубине души она чувствовала, что мистер Харрисон прав, и заставила себя вычеркнуть большую часть столь дорогих ей описаний. Потребовалось трижды переписывать рассказ, чтобы удовлетворить требовательного мистера Харрисона.

– Я отказалась от всех описаний, кроме заката. У меня рука не поднимается его выбросить. Это лучшее в рассказе.

– Закат не имеет никакого отношения к твоей истории, – сказал мистер Харрисон. – И зачем ты взялась писать о богатых горожанах? Что ты о них знаешь? Поместила бы действие в Эйвонли. Конечно, деревне надо дать другое название, а то миссис Рейчел Линд решит, что героиня списана с нее.

– Нет, это невозможно, – возразила Энн. – Эйвонли – лучшее место на свете, но его не назовешь особенно романтическим.

– Осмелюсь сказать, что в Эйвонли было много романтических историй, да и трагических тоже, – сказал сухо мистер Харрисон. – Люди в твоем рассказе не похожи на реальных людей. Они слишком много болтают, да и изъясняются как-то высокопарно. В одном месте этот парень Дарлримпл разлился речью аж на две станицы и не дал девушке даже словечка вставить. Случись такое в жизни, она бы сразу поставила его на место.

– Никогда в это не поверю, – решительно заявила Энн. В глубине души она думала, что такое изящное, поэтическое объяснение завоевало бы сердце любой девушки. И было ужасно даже предположить, что Аверил, по-королевски величественная Аверил может кого-то «ставить на место». Она могла только отвергать поклонников.

– К тому же, – подытожил безжалостный мистер Харрисон, – я не пойму, почему она не досталась Морису Ленноксу. Он гораздо мужественнее другого. Конечно, натворил много плохого, но хотя бы действовал. Персиваль только и делает, что ноет.

«Ноет» – это еще хуже, чем «ставить на место».

– Морис Леннокс – негодяй. Не пойму, почему он всем так нравится, – сказала Энн. – Больше Персиваля.

– Персиваль слишком хороший. Он вызывает раздражение. В следующем рассказе добавь в характер героя чуточку перчинки.

– Аверил никогда бы не вышла за Мориса. Он вел себя недостойно.

– Она исправила бы его. Мужчину можно исправить, а слюнтяя – никогда. Сама история у тебя хорошая, слушать интересно, признаюсь. Только ты слишком молода, чтобы написать что-нибудь стоящее. Вот годков через десять…

Энн про себя решила, что следующий рассказ никому не отдаст на критику. Иначе может пропасть всякое желание писать. Энн не стала читать рассказ Гилберту, хотя он о нем знал.

– Если рассказ примут, ты увидишь его уже в печатном виде, а если нет, то и смотреть нечего.

Марилла ничего не знала об этой авантюре. Энн в воображении представляла, как читает ей уже напечатанный в журнале рассказ, и, дождавшись от нее похвалы (воображению и это подвластно), торжественно объявляет, что она и есть автор.

Настал момент, когда Энн отнесла на почту большой пухлый конверт и с неподражаемой самоуверенностью юности написала на нем адрес самого известного журнала из всех известных. Диана при этом была взволнована не меньше Энн.

– Как ты думаешь, когда придет ответ? – спросила она.

– В течение двух недель должен прийти. Я буду плясать от радости, если рассказ примут.

– Конечно, примут. Тут и думать нечего. И наверняка попросят прислать еще. Со временем ты будешь такой же знаменитой, как миссис Морган, и я буду гордиться знакомством с тобой, – сказала Диана, обладавшая редкой способностью бескорыстно восхищаться талантами и добродетелями друзей.

После недели сладостных грез наступило горькое пробуждение. Однажды вечером Диана, зайдя в комнату под крышей, увидела, что на Энн лица нет.

– Неужели рассказ вернули? – с недоверием воскликнула Диана.

– Да, – последовал краткий ответ.

– У редактора, наверно, не все дома. А чем он объяснил такое решение?

– Да ничем. В письмо просто вложили карточку, на которой было напечатано, что рассказ не подходит журналу.

– Я никогда не была высокого мнения об этом журнале, – сказала возмущенная Диана. – В «Канадской женщине» печатают рассказы намного интереснее, и стоит он дешевле. Думаю, редактор из тех, для которых интерес представляет только творчество янки. Не расстраивайся, Энн. Вспомни миссис Морган, у которой отвергали первые рассказы. Пошли его в «Канадскую женщину».

– Я так и сделаю, – сказала Энн, вновь обретая надежду. – И если его напечатают, пошлю один экземпляр этому американскому редактору. Но описание заката уберу. Похоже, мистер Харрисон был прав.

Закат был убран, но, несмотря на такую героическую жертву, редактор «Канадской женщины» прислал рукопись назад так быстро, что возмущенная Диана заявила, что рассказ явно не читали, и поклялась немедленно отозвать подписку. Второй отказ Энн встретила с холодным отчаянием. Она убрала рукопись в хранившийся на чердаке сундук рядом с сочинениями времен литературного клуба, но перед этим, уступив просьбам Дианы, отдала ей копию.

– Вот и конец моим литературным планам, – с горечью произнесла Энн.

Она ничего не говорила мистеру Харрисону, пока он прямо не спросил, как обстоят дела с рассказом.

– Его не приняли, – кратко ответила Энн.

Мистер Харрисон искоса бросил взгляд на нежный профиль вспыхнувшего румянцем лица.

– Надеюсь, ты продолжишь писать, – подбодрил он девушку.

– Нет. Никогда больше не возьму пера в руки, – заявила Энн, считая с высоты девятнадцати лет, что после такого фиаско путь в литературу для нее закрыт.

– Я не стал бы на твоем месте бросать это дело, – сказал задумчиво мистер Харрисон. – Писал бы иногда рассказы, но не торчал бы над душой у редактора. Писал бы о тех людях и местах, которые мне хорошо известны, персонажи моих рассказов не говорили бы высокопарным языком, и я позволил бы солнцу вставать и садиться, как ему положено, и не превращать обычное природное явление в событие вселенского масштаба. Если б в мой рассказ затесался какой-нибудь неприятный, отрицательный персонаж, я не изображал бы его только черной краской, а дал бы ему шанс стать лучше. Не сомневаюсь, что в жизни есть очень плохие люди, но их не часто встретишь, хотя миссис Линд уверена, что мир только из них и состоит. А в большинстве из нас есть и хорошие качества. Продолжай писать, Энн.

– Нет, и не уговаривайте. Не стоило и начинать. После Редмонда буду продолжать преподавать. Это у меня получается. И никаких больше рассказов.

– После Редмонда придет время обзавестись мужем, – сказал мистер Харрисон. – Не дело идти моим путем и откладывать это надолго.

Энн встала, чтобы идти домой. Временами мистер Харрис был просто невыносим. «Ставить на место», «слюнтяй», а теперь еще и «обзавестись мужем». Кошмар!

Глава 13. Путь грешника

Дэви и Дора собирались в воскресную школу. В этот раз им предстояло идти одним, так как обычно сопровождавшая их миссис Линд подвернула лодыжку и с трудом передвигалась, потому осталась дома. И на службе они одни будут представлять семейство: Энн еще с вечера уехала в Кармоди на встречу с друзьями, а у Мариллы в очередной раз разболелась голова.

Дэви медленно спустился по лестнице. Дора, которой со сборами помогла миссис Линд, уже ждала его в прихожей. Дэви собрался сам. В кармане у него лежали пять центов на пожертвования в церкви и один цент – на воскресную школу. В одной руке он держал Библию, в другой – учебник. Дэви выучил заданный урок, знал текст из Священного Писания и ответ на вопрос из катехизиса. Как он мог не подготовиться, если всю вторую половину дня прошлого воскресенья провел на кухне миссис Линд, где она заставила его выучить все наизусть? Можно было ожидать, что он, полностью подготовленный, будет находиться в состоянии полного умиротворения перед занятиями, но нет, внутри у него бурлили волчьи страсти. Когда он подошел к Доре, из своей кухни, прихрамывая, вышла миссис Линд.

– Ты умылся? – строго спросила она.

– Да. У меня чистое все… что видно, – ответил с вызовом Дэви.

Миссис Линд вздохнула. Она сомневалась насчет шеи и ушей. Но если попробовать провести полный досмотр, Дэви может дать деру, и тогда ищи-свищи его.

– Смотрите, ведите себя, как надо, – напутствовала она детей. – Не топчитесь в пыли. Не болтайте на крыльце с ребятами. Не ерзайте на скамье. Не забудьте текст из Священного Писания. Не потеряйте деньги на пожертвования и не забудьте опустить их в кружку. Держите рот на замке во время службы и внимательно слушайте проповедь.

Дэви не удостоил ее ответом. Он шагал по тропе впереди кроткой Доры. А внутри него все клокотало от гнева. С тех пор как миссис Линд воцарилась в Зеленых Крышах, Дэви не знал покоя. Он страдал или думал, что страдает от ее рук и языка, ведь миссис Линд не могла жить с кем-то рядом – будь ему девять лет или девяносто, – не пытаясь воспитать того в нужном ключе. Только вчера она влезла в разговор и убедила Мариллу не отпускать Дэви на рыбалку с ребятами Тимоти Коттона. Дэви до сих пор кипел от возмущения.

Когда они свернули с тропы, Дэви остановился и скорчил такую зверскую рожу, что Дора, хоть и знала таланты брата в этой области, испугалась, как бы он не остался навсегда с перекошенным лицом.

– Черт бы ее побрал! – взорвался Дэви.

– О, Дэви, не ругайся, пожалуйста! – в ужасе воскликнула Дора.

– Это не ругательство – не настоящее ругательство. Да хоть бы и так – плевать хотел, – осмелел Дэви.

– Если тебе так уж надо ругаться, не делай этого хотя бы в воскресенье, – взмолилась Дора.

Хотя до раскаяния Дэви не созрел, однако в глубине души сознавал, что зашел слишком далеко.

– Тогда я придумаю собственное ругательство, – заявил он.

– Бог накажет тебя за это, – торжественно произнесла Дора.

– Тогда Он просто противный чистоплюй, – убежденно сказал Дэви. – Разве непонятно, что человеку иногда нужно выпустить пар?

– Дэви! – ужаснулась Дора, ожидая, что брата тут же поразит гром, но ничего не произошло.

– Я не допущу, чтобы мной командовала миссис Линд. У Энн и Мариллы есть такое право, а у нее нет. Все буду делать ей наперекор. Вот увидишь!

И Дэви на глазах у скованной ужасом Доры в подчеркнутом молчании ступил с поросшей травой обочины на глубокую по щиколотку мягкую пыль, скопившуюся на дороге за четыре недели засухи, и зашагал по ней, намеренно загребая ногами, пока совсем не исчез в облаке пыли.

– Это только начало, – торжественно объявил он. – Я обязательно зависну на крыльце и буду подолгу болтать с каждым, кто этого захочет. На скамье буду ерзать и перешептываться и скажу, что не выучил текст из Писания. И прямо сейчас выброшу деньги на пожертвования.

И Дэви с явным наслаждением швырнул шесть центов через забор мистера Барри.

– Это тебя черт попутал, – укоризненно проговорила Дора.

– Он здесь не при чем, – вскипел Дэви. – Я сам это придумал. И вот еще. Я не пойду ни в воскресную школу, ни на службу. Буду играть с Коттонами. Они вчера мне сказали, что не пойдут в воскресную школу. Мать у них уехала – никто не может заставить. Присоединяйся, Дора, оторвемся по полной.

– Не хочу я никуда идти, – запротестовала Дора.

– Тебе придется, – заявил Дэви. – Если не пойдешь, настучу Марилле, что в прошлый понедельник Фрэнк Белл поцеловал тебя в школе.

– А что я могла поделать? Это было неожиданно! – воскликнула Дора, заливаясь румянцем.

– Но ты ему не врезала и, похоже, даже не рассердилась. Я так и скажу Марилле, если откажешься идти. Давай срежем путь, пойдем через поле.

– Я боюсь коров, – сказа Дора в надежде, что под этим предлогом ей удастся улизнуть.

– Что за вздор бояться коров? – фыркнул Дэви. – Да они младше тебя.

– Зато больше, – сказала Дора.

– Не тронут они тебя. Пошли же. Будет классно! Вот вырасту, вообще в церковь ходить не буду – и без ее на небо попаду.

– Нет, ты в другое место попадешь, если не будешь чтить священный день, – проговорила несчастная Дора, следуя за ним против своей воли.

Но Дэви не испугался – пока. Ад был где-то далеко, а рыбалка с мальчишками рядом. Дэви хотелось, чтобы Дора тоже загорелась его азартом, но она то и дело оглядывалась, глаза ее наполнились слезами – это здорово портило настроение. Ох, уж эти девчонки! Однако в этот раз он даже мысленно не произнес «черт бы их побрал»! Не то чтобы он чувствовал себя виноватым за прошлое ругательство – пока нет, – но счел, что лучше не искушать Таинственные Силы несколько раз за день.

Младшие Коттоны играли на заднем дворе и с азартом встретили появление Дэви. Пит, Томми, Адольф и Мирабель Коттон были дома одни. Мать и старшие дочери уехали по делам. Дору обрадовало уже то, что дома осталась Мирабель, все-таки будет не одна в компании мальчишек. Правда, Мирабель – загорелая, шумная, смелая – по части баловства не уступала братьям, но все же она носила платья.

– Мы пришли, чтобы порыбачить, – объявил Дэви.

– Ура! – хором заорали Коттоны и тут же бросились копать червей. Впереди неслась Мирабель с консервной банкой в руке. Доре хотелось сесть и зареветь во весь голос. Зачем только этот противный Фрэнк Белл ее поцеловал! Не случись этого, она могла бы быть не здесь, а в любимой воскресной школе. На пруд пойти компания побоялась – их могли увидеть прихожане по дороге в церковь. Пришлось ловить рыбу в лесном ручье за домом Коттонов. Форели в нем было предостаточно, и они прекрасно провели время – Коттоны точно, но, похоже, и Дэви тоже. Некоторая предусмотрительность в нем все-таки осталась, он заранее снял ботинки и чулки и надел старый комбинезон Томми Коттона. В такой экипировке ему были не страшны ни кустарник, ни кочки, ни болота. Дора была олицетворением горя. Она плелась за остальными по лужам, сжимая в руках учебник и Библию, и с унынием думала о любимом классе, где она могла бы сейчас находиться, сидя перед учительницей, которую обожала. А вместо этого она скитается по зарослям вместе с дикими Коттонами, стараясь уберечь туфельки от грязи, а также не порвать и не испортить нарядное белое платьице. Мирабель хотела дать ей свой фартук, но Дора с презрением отказалась.

Клев был хороший – как и обычно по воскресеньям. За час маленькие грешники наловили рыбы достаточно, чтобы со спокойной совестью вернуться домой. Дора с большим облегчением церемонно уселась на крышу курятника, в то время как остальные ребята носились по двору, самозабвенно и шумно играя в салки. Потом все забрались на крышу хлева и стали вырезать свои инициалы на кровле. Курятник с плоской крышей и куча соломы внизу подтолкнули Дэви на новое озорство. Ребята поочередно взбирались на постройку и кубарем, с визгами и воплями скатывались оттуда в мягкую солому. Так прошло еще полчаса.

Но даже самочинным удовольствиям когда-нибудь приходит конец. Когда на мосту через пруд затарахтели колеса, Дэви понял, что служба закончилась, и им с Дорой пора возвращаться. Вернув Томми комбинезон, он натянул на себя праздничную одежду и со вздохом посмотрел на свой улов. О том, чтобы взять его с собой, даже мысли не было.

– Что скажешь? Ведь клево время провели? – спросил Дэви с вызовом, спускаясь с Дорой к полю.

– Я – нет, – твердо заявила Дора. – И никогда не поверю, что тебе было по-настоящему весело, – прибавила она, проявив необычную для нее проницательность.

– Нет, было! – воскликнул Дэви слишком демонстративно. – А ты сидела на одном месте, как… как ослица.

– Я не собираюсь водиться с Коттонами, – высокомерно заявила Дора.

– С Коттонами все нормально, – возразил Дэви. – Им живется веселее, чем нам. Делают, что хотят, и говорят все, что пожелают. Теперь я тоже так буду жить.

– Есть такие вещи, которые ты не перед всеми отважишься произнести, – осмелела Дора.

– Нет таких вещей.

– Еще как есть. Разве назвал бы ты перед священником кошку «шлендрой»?

Тут было над чем задуматься. Дэви не был готов к ответу на такой конкретный вопрос. Но Доре необязательно давать точный ответ.

– Конечно нет, – нехотя признался он. – «Шлендра» – это не святое слово. Я не стал бы говорить со священником о кошке.

– А если бы пришлось? – настаивала Дора.

– Назвал бы ее «проказницей».

– Думаю, «шалунья» было бы лучше – раздумчиво произнесла Дора.

– Ты думаешь! – отозвался Дэви с нескрываемым презрением.

На душе у Дэви было неспокойно, но он скорее бы умер, чем признался в этом Доре. Теперь, когда веселью пришел конец, в нем пробудились угрызения совести. А может, и правда было бы лучше пойти в воскресную школу и на службу. Да, миссис Линд любит командовать, но зато у нее в буфете всегда есть печенье, и она не жадничает. И тут еще он некстати вспомнил, как на прошлой неделе, когда он порвал новые школьные брюки, она аккуратно их починила и даже не наябедничала Марилле.

Но Дэви еще не до конца испил чашу греха. Ему предстояло узнать, что один грех влечет за собою другой. В тот день они обедали с миссис Линд, и она первым делом спросила, все ли мальчики из его класса были сегодня в воскресной школе.

– Да, – сказал Дэви, чуть не поперхнувшись. – Были все… кроме одного.

– Ты прочел текст из Писания? И ответил на вопрос из катехизиса?

– Да.

– Миссис Малколм Макферсон была в церкви?

– Не знаю.

«Ну, хоть тут сказал правду», – подумал несчастный Дэви.

– А собрание женского благотворительного общества состоится на следующей неделе?

– Да, – подтвердил Дэви дрожащим голосом.

– А молитвенное собрание?

– Я… я не знаю.

– Должен знать. Все объявления надо внимательно слушать. Какой текст из Библии взял сегодня мистер Харви для проповеди?

Дэви сделал судорожный глоток из чашки и, проглотив вместе с водой оставшиеся укоры совести, отчетливо произнес текст, выученный несколько недель назад. К счастью, миссис Линд прекратила мучительный допрос, но у Дэви уже кусок в горло не лез.

Съев одну порцию пудинга, он даже не попросил добавки.

– Что с тобой сегодня? – всполошилась миссис Линд. – Ты не заболел?

– Со мной все хорошо, – пробормотал Дэви.

– Ты такой бледный. Лучше тебе сегодня держаться в тени – не лезь на солнце, – предостерегла его миссис Линд.

– Знаешь, сколько раз ты солгал сегодня миссис Линд? – с укоризной задала вопрос Дора, когда они остались одни.

Дэви, и так уже на грани отчаяния, резко повернулся к ней.

– Не знаю и знать не хочу, – ответил он. – Заткнулась бы ты, Дора Кит.

Потом Дэви, укрывшись за поленницей, предался думам о печальном жребии грешника.

Когда Энн вернулась, Зеленые Крыши окутывала безмолвная тьма. Энн, сонная и усталая, сразу поспешила к себе. На неделе прошла серия веселых молодежных вечеринок, которые затягивались допоздна. Едва коснувшись подушки, она уже впадала в сон, как дверь тихо отворилась, и детский голосок окликнул ее: «Энн!»

Энн села в постели, с трудом отбросив дремоту.

– Это ты, Дэви? Что случилось?

Фигурка в белой рубашке метнулась к ее постели.

– Энн, – разрыдался Дэви, обнимая ее за шею. – Как я рад, что ты вернулась. Я не могу уснуть, пока не расскажу это кому-то.

– Расскажешь что?

– Как я несчастен.

– Почему ты несчастен, дорогой?

– Потому что был сегодня очень плохим, Энн. Таким ужасным я еще не был.

– Что ты натворил?

– Даже страшно сказать. Ты перестанешь меня любить. Сегодня я не мог прочитать молитву. Я не могу открыть Богу, что я сделал. Мне стыдно.

– Он и так все знает, Дэви.

– Вот и Дора так же говорит. Но я подумал – вдруг Он на этот раз не заметит. Лучше я тебе сначала расскажу.

– Так что же ты все-таки сделал?

И Дэви все разом выплеснул.

– Я не пошел в воскресную школу, а отправился на рыбалку с Коттонами… много чего наврал миссис Линд… не пересчитать сколько… и еще я… сказал скверное слово… не поворачивается его повторить… и Бога обозвал.

Воцарилось молчание. Дэви замер от страха. Неужели Энн настолько потрясена сказанным, что больше никогда с ним не заговорит.

– Что ты теперь со мной сделаешь, Энн? – испуганно прошептал он.

– Ничего, дорогой. Ты и так уже наказан.

– Нет, не наказан. Со мной ничего не сделали.

– Ты ведь после нехороших дел был несчастным?

– Еще каким! – пылко подтвердил Дэви.

– Значит, тебя наказала твоя совесть.

– А что такое моя совесть? Мне нужно знать.

– Она находится внутри тебя и дает знак, когда ты поступаешь нехорошо, а если упорствуешь, делает тебя несчастным. Ты это замечал?

– Да, но я не знал, что это совесть. Хорошо бы, у меня ее не было. Веселее бы жилось. А где она живет, Энн? В животе?

– Нет. Она живет в душе, – ответила Энн, радуясь, что в комнате темно, и легче сохранять серьезность при обсуждении таких важных вопросов.

– Видно, от нее тогда не отделаться, – сказал Дэви со вздохом. – Ты расскажешь обо мне Марилле и миссис Линд?

– Нет, дорогой. Никому не расскажу. Ведь ты сожалеешь о случившемся?

– Еще как!

– И это больше не повторится?

– Нет, но… – осмотрительно прибавил Дэви. – Я могу поступить плохо в других случаях.

– Но ты не будешь говорить бранных слов, пропускать воскресные службы и лгать, чтобы скрыть то плохое, что сделал.

– Не буду. Это того не стоит.

– Тогда, Дэви, скажи Богу, что ты виноват, и попроси у Него прощения.

– А ты простила меня, Энн?

– Да, дорогой.

– Тогда не так уж и важно, простит меня Бог или нет, – обрадовался Дэви.

– Дэви!

– О… я попрошу у Него прощения… сейчас же попрошу, – быстро опомнился Дэви и соскочил с постели, поняв по тону Энн, что сказал нечто ужасное. – Я не против попросить прощения. – Прости меня, Боженька, за то плохое, что я сегодня натворил. Я постараюсь всегда быть хорошим по воскресеньям. Пожалуйста, прости… Ну, вот, Энн.

– А теперь мигом в постель, как хороший мальчик.

– Хорошо. Теперь я не чувствую себя несчастным. У меня легко на душе. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

С чувством облегчения Энн опустилась на подушку. Как же хочется спать! Но через секунду…

– Энн! – Дэви стоял у кровати. Энн с трудом разлепила глаза.

– Что опять случилось, дорогой? – стараясь скрыть нотку раздражения в голосе, сказала она.

– Ты обращала внимание, Энн, как искусно плюется мистер Харрисон? Думаешь, если хорошо потренироваться, я сумею научиться плевать, как он?

Энн села в постели.

– Дэви Кит, – сказала она, – марш спать! И чтоб я тебя в эту ночь больше не видела. Иди наконец.

И Дэви поспешно удалился.

Глава 14. Вызов

Энн сидела с Руби в саду Джиллисов. День, вальяжно пробравшись меж деревьями, перешел в теплый, затянутый нежной дымкой вечер. Казалось, мир утопает в цветах. Сонные долины дремали в опустившемся тумане. Причудливые тени расписали просеки, а луга покрыл пурпур астр.

Энн отказалась от поездки при лунном свете на побережье в Уайт-Сэндз, чтобы провести вечер с Руби. Этим летом Энн часто навещала ее по вечерам, хотя временами задумывалась, есть ли кому-нибудь от этого прок, и подчас, возвращаясь от Руби, принимала решение больше к ней не ходить.

За лето здоровье Руби сильно пошатнулось – она становилась все бледнее, речи о преподавании в Уайт-Сэндз больше не шло: «папа сказал, что до Нового года лучше работу в школе отложить». Даже рукоделие, которое она так любила, у нее не шло, и вышивки все чаще выпадали из слабеющих рук. Однако Руби не теряла своей обычной жизнерадостности; казалось, была полна надежд, щебетала или рассказывала шепотом о своих поклонниках, их соперничестве и переживаниях. Именно это делало визиты к подруге такими тяжкими. Энн пугало то, что раньше казалось пустой забавной болтовней: на отчаянную жажду жизни падала тень неминуемой смерти. Руби очень привязалась к Энн и никогда ее не отпускала, пока та не давала обещания прийти вновь. Миссис Линд не раз говорила Энн, что не одобряет эти частые визиты, предупреждая, что чахотка болезнь заразная. Марилла тоже сомневалась в необходимости этих посещений.

– Каждый раз, возвращаясь от Руби, ты выглядишь измученной, – сказала она.

– Все так печально и горестно, – тихо произнесла Энн. – Похоже, она не осознает своего положения. И все же я чувствую, что Руби нуждается в помощи… она ей необходима… я хотела бы ей помочь, но не знаю как. Находясь с ней рядом, я не могу отделаться от ощущения, что присутствую при ее битве с невидимым врагом – вижу, как она из последних сил старается победить. Вот почему я прихожу домой измученная.

Но в этот вечер таких пронзительных чувств у Энн не возникало. Руби была странно молчалива. Она ни слова не проронила о веселых вечеринках, поездках, платьях и поклонниках. Укутав белой шалью худенькие плечи, она лежала в гамаке рядом с нетронутым рукодельем. Длинные золотистые косы, вызывавшие зависть у Энн в школьные годы, свободно ниспадали на плечи: Руби вынула из прически шпильки, сказав, что от них у нее болит голова. Чахоточный румянец на время отступил, и она стала похожа на бледного, измученного ребенка.

Взошла серебристая луна, наградив жемчужным блеском ближайшие облака, внизу в лунном сиянии мерцал пруд. Прямо за владениями Джиллисов стояла церковь, к ней примыкало старое кладбище. Лунный свет освещал белые надгробия, и они рельефно выделялись на фоне темных деревьев.

– Как странно выглядит кладбище в лунном сиянии, – вдруг сказала Руби. – Словно мираж. – И она содрогнулась. – А ведь я скоро там лягу. Вы с Дианой и все остальные будете ходить по земле полные жизни… А я буду там, на старом кладбище… мертвая.

Это прозвучало так неожиданно, что привело Энн в замешательство. На мгновение она онемела.

– Ты ведь знаешь, что это правда? – настойчиво потребовала ответа Руби.

– Знаю, – тихо произнесла Энн. – Знаю, Руби, дорогая.

– Все это знают, – горестно вымолвила Руби. – Я тоже это знала… все лето… но не хотела сдаваться. О, Энн, – она порывисто схватила руку подруги и умоляюще произнесла: – Я не хочу умирать. Мне страшно умирать.

– Почему тебе так страшно, Руби? – мягко спросила Энн.

– Потому что… потому что… Нет, я не боюсь, что не попаду на небеса. Ведь я верую в Бога и хожу в церковь. Но там… будет все другое. Я все думаю и думаю… мне страшно… что я расстанусь с родными. Я верю, что на небесах чудесно, и в Библии это говорится… но там не будет того, к чему я привыкла здесь.

Энн вдруг припомнилась история, которую рассказала Филиппа, и тогда она казалась забавной. В ней шла речь о старике, который говорил почти то же самое о будущей жизни. Помнится, они с Присциллой тогда посмеялись. Но когда такое произносила дрожащими губами Руби, было совсем не до смеху. Как это печально, трагично… и верно! На небесах не будет того, к чему привыкла здесь Руби. В ее привольном, веселом земном существовании, в пустяшных интересах и стремлениях не было ничего, что подготовило бы ее к такой грандиозной перемене, позволило бы не видеть загробную жизнь как нечто чуждое и нежеланное. Энн беспомощно искала нужные слова, чтобы ей помочь. Как их найти?

– Мне кажется, Руби… – начала она нерешительно, ибо всегда с трудом делилась с другими людьми затаенными, идущими от сердца мыслями или новыми идеями, еще не совсем в уме оформленными, о великой тайне земного существования и будущей загробной жизни. Ее прежние детские понятия уступили место более глубоким мыслям. Но как же трудно говорить об этом с людьми такого склада, как Руби Джиллис. – Мне кажется, у нас неверное представление о жизни после смерти, о том, что нас ждет впереди. Думаю, жизнь на небесах не так уж сильно отличается от земной, хотя большинство людей думают иначе. Я верю, что мы будем продолжать жить во многом так, как живем здесь, и оставаться собой – только нам станет легче быть хорошими и следовать высочайшим идеалам. Сгинут все трудности и сомнения – у нас откроются глаза. Не бойся, Руби.

– Я ничего не могу с собой поделать, – жалобно проговорила Руби. – Даже если все, что ты говоришь о небесах, правда – а ты не можешь быть уверена, вдруг это игра воображения? – там не может быть точно так, как здесь. Это невозможно. Мне хочется жить в этом мире. Я так молода, Энн. Я еще не видела жизни. Я упорно боролась, сколько могла, но смерть не осилить. Придется умереть и покинуть все, что я люблю.

У Энн мучительно сжалось сердце. Неискренние утешения были неуместны – к тому же все, что говорила Руби, было ужасающей правдой. Руби действительно оставляла на земле все, что любила. Все ее сокровища были на земле, ее существование наполняли маленькие радости жизни, неминуемо проходящие; она не задумывалась о вещах, которые сопровождают нас в вечность, являясь мостом между двумя жизнями, переходом от сумерек к сияющему дню. Энн верила, что Бог позаботится о подруге… и она все поймет, а сейчас неудивительно, что ее душа цепляется в слепой беспомощности за то единственное, что она знает и любит.

Руби приподнялась на локте, обратив свои прекрасные голубые глаза на залитое лунным сиянием небо.

– Я хочу жить, – проговорила она дрожащим голосом. – Хочу жить, как другие девушки. Хочу выйти замуж и… иметь детей. Я всегда любила малышей, Энн. Я не могла бы сказать об этом никому, кроме тебя. Ты поймешь, я знаю. А бедный Герб… он любит меня, и я люблю его. Никто, кроме него, мне не нужен… и если б мне суждено было жить, я вышла бы за него замуж… мы были бы счастливы. О, Энн, как же тяжело!

Руби откинулась на подушки – рыдания сотрясали худенькое тело. Энн в приливе жалости молча сжала ее руку, и это было лучше сбивчивых, несовершенных слов. Понемногу Руби успокоилась, рыдания стихли.

– Я рада, что открыла тебе душу, Энн, – прошептала она. – Это стало для меня облегчением. Я все лето хотела с тобой об этом заговорить – всякий раз, когда ты приходила. Хотела, но не могла. Казалось, если я скажу, что умираю, или кто-то другой на это намекнет, тогда смерти точно не избежать. Я не хотела об этом говорить или даже думать. Днем среди людей в веселой суете отгонять печальные мысли нетрудно. Но ночью, когда я не могла уснуть, было очень страшно, Энн. Мысль о смерти не давала покоя. Смерть приходила и смотрела мне в лицо, и я с трудом сдерживалась, чтобы не закричать от страха.

– Теперь ты не будешь больше бояться, правда, Руби? Ты будешь смелой и поверишь, что все с тобой будет хорошо.

– Надеюсь. Буду думать о том, что ты сказала, и постараюсь в это поверить. А ты приходи ко мне почаще, Энн.

– Обещаю, дорогая.

– Конец уже близок. Я это чувствую. И мне хочется видеть в эти дни тебя, а не кого-то другого. В школе ты мне нравилась больше других девочек. В отличие от остальных ты не была завистливой или скаредной. Вчера ко мне приходила бедняжка Эм Уайт. Помнишь, мы с ней были не разлей вода целых три года? А потом на школьном концерте вдруг разругались. И с тех пор не разговаривали. Ну, не глупо ли? Такие вещи теперь кажутся мне такими ничтожными. Но вчера мы с Эм помирились. Она сказала, что давно бы пришла, но не знала, хочу ли я этого. И я не делала никаких попыток к примирению, потому что тоже боялась, что ей это не нужно. Как странно, что люди не понимают друг друга, правда, Энн?

– Много ошибок случается в жизни от взаимного непонимания, – сказала Энн. – Но мне пора идти, Руби. Уже темнеет – тебе нельзя оставаться на сыром воздухе.

– Приходи скорее снова, Энн.

– Я приду скоро. И если смогу чем-то тебе помочь, буду рада.

– Знаю. Ты уже помогла. Теперь мне не так страшно. Покойной ночи, Энн.

– Покойной ночи, дорогая.

В лунном свете Энн медленно брела домой. Этот вечер многое изменил в ней. Жизнь обрела новое значение, в ней была важная цель. На поверхности все оставалось прежним, но в глубине нарастали перемены. Она не должна встретить свой конец, как хрупкий мотылек Руби. Когда придет ее срок, она не будет с ужасом думать о будущей жизни как о чем-то чужом, к чему ее не подготовили предыдущие мысли и стремления. Милые радости жизни хороши на своем месте, но ради них не стоит жить, надо стремиться к высшей цели и не терять надежды – небесная жизнь должна начинаться здесь, на земле. В тот знаменательный вечер в саду Энн последний раз видела Руби живой. На следующий день «Общество по улучшению жизни в Эйвонли» устроило прощальную вечеринку в честь Джейн Эндрюс накануне ее отъезда на Запад. И пока легкие ножки танцевали, ясные глаза смеялись, а веселая болтовня не умолкала, к одной душе в Эйвонли поступил приказ, от которого нельзя было уклониться или его проигнорировать. На следующее утро по поселку пошла молва, что Руби Джиллис умерла. Это случилось во сне, она ушла тихо, без страданий, с улыбкой на лице, словно смерть пришла к ней помочь преодолеть рубеж, как добрый друг, а не грозный фантом, которого она боялась.

После похорон миссис Линд с чувством произнесла, что красивее покойницы она не видела. В Эйвонли еще долго вспоминали, как прекрасна была Руби в белом одеянии среди нежных цветов, которыми украсила ее Энн. Руби всегда была хороша, но ее красота была земной, мимолетной, в ней было что-то вызывающее, словно она старалась привлечь к себе внимание; духовность ее не осеняла, ум не облагораживал. Но смерть своим прикосновением освятила эту красоту, придав чертам чистоту и тонкость, которых прежде не было. Казалось, жизнь и любовь, глубокое горе и большие радости женского существования отпечатались на этом новом лице. И Энн, глядя сквозь пелену слез на подругу детских игр, подумала, что это лицо было предназначено ей Богом, и именно оно навсегда осталось в ее памяти.

Перед тем как траурная процессия покинула дом, миссис Джиллис отозвала Энн в сторону и вручила той маленький сверток.

– Я хочу передать тебе это, – сказала она, заливаясь слезами. – И Руби была бы рада. Эту салфетку она вышивала тогда. Узор не совсем закончен – игла осталась в том месте, куда ручки моей девочки воткнули ее в последний раз накануне смерти.

– Работа всегда остается незаконченной, – согласилась миссис Линд со слезами на глазах – Однако всегда найдется тот, кто ее закончит.

– Трудно осознать, что человека, которого ты хорошо знала, нет больше на свете, – сказала Энн, когда они с Дианой возвращались домой. – Руби ушла первой из нас. А потом по одному – кто раньше, кто позже – все мы оставим этот мир.

– Да, полагаю, так и будет, – отозвалась Диана, поежившись.

Она предпочла бы не зацикливаться на этой мысли, а обсуждать детали похорон: великолепный гроб, обтянутый белым бархатом, на нем настоял отец («Джиллисы любят пыль в глаза пускать – даже на похоронах», – заметила миссис Линд), печальное лицо Герба Спенсера и отчаянные рыдания одной из сестер Руби. Но о таком Энн не стала бы говорить. Она ушла глубоко в себя, и Диана почувствовала себя одинокой, понимая, что не может разделить думы подруги.

– А Руби была большая хохотушка, – неожиданно сказал Дэви. – На небесах она будет так же часто смеяться, как на земле? Я хочу знать.

– Думаю, будет, – последовал ответ.

– Что ты говоришь, Энн! – Вид у Дианы был растерянный.

– А почему нет, Диана? – серьезно спросила Энн. – Думаешь, на небесах мы никогда не будем смеяться?

– Ну… не знаю, – запнулась Диана. – Это кажется… не совсем правильным. В церкви ведь смеяться нехорошо.

– На небесах не будет все, как в церкви, – сказала Энн. – Во всяком случае, не все время.

– Да уж, надеюсь, – горячо произнес Дэви. – Иначе вообще не стоит туда попадать. В церкви скукотища. Но на небеса я пока не собираюсь. Я буду жить сто лет, как мистер Томас Блюит из Уайт-Сэндз. Он говорит, что живет так долго, потому что всегда курил, а табак убивает все микробы. А мне скоро можно будет курить табак, Энн?

– Нет, Дэви. Надеюсь, ты никогда не будешь курить, – рассеянно проговорила Энн.

– А что ты скажешь, если меня убьют микробы? – возмутился Дэви.

Глава 15. Мечта в новом ракурсе

– Уже через неделю мы вернемся в Редмонд, – сказала Энн. – Ее радовала перспектива возвращения к занятиям и университетским друзьям. Приятные мечты витали и вокруг Домика Патти. Мысли о нем ассоциировались с домашним очагом, хотя она никогда там не жила.

Счастливо прошло и лето – пора безмятежной жизни с жарким солнцем, ясными облаками, ощущением счастья от мира, обновлением и укреплением старой дружбы. За это лето Энн научилась жить достойнее, трудиться упорнее и развлекаться от чистого сердца.

«Не всему учат в университете, – думала Энн. – А жизнь учит повсюду».

Последняя неделя этих замечательных каникул ознаменовалась неожиданной проделкой судьбы, представившей мечту Энн в новом ракурсе.

– Ну, как, пишешь новые рассказы? – добродушно поинтересовался мистер Харрисон, когда Энн пила чай вместе с ним и миссис Харрисон.

– Нет, – отрезала Энн.

– Я не хотел тебя обидеть. Просто миссис Слоун на днях сказала, что около месяца назад с нашей почты был отправлен пухлый конверт на адрес монреальской компании «Роллингз», производящей пекарский порошок. Она предположила, что, возможно, кто-то из Эйвонли надеется получить приз за лучший рассказ, в котором упоминается название разрыхлителя. По ее словам, почерк на конверте был не твой, но я подумал – чем черт не шутит?

– Ко мне это не имеет никакого отношения! Я видела объявление о конкурсе, но не собиралась в нем участвовать. Писать рассказ, чтобы рекламировать пекарский порошок, – какой позор! Вроде забора Джадсона Паркера с рекламой лекарств.

Произнося эти высокомерные слова, Энн даже не подозревала, чего себе накликала. Тем же вечером Диана с горящими глазами и пылающими от волнения щеками влетела в комнату под крышей, держа в руках письмо.

– Энн, это тебе. Я была на почте и решила, что сама его принесу. Открой скорее. Если это то, что я думаю, моему счастью не будет конца.

Озадаченная Энн вскрыла конверт и прочитала напечатанный на машинке текст.

Мисс Энн Ширли, Зеленые Крыши,

Эйвонли, Остров Принца Эдуарда

Дорогая леди,

С удовольствием сообщаем, что Ваш очаровательный рассказ «Раскаяние Аверил» получил приз в двадцать пять долларов на нашем последнем конкурсе. Мы организуем его публикацию в ведущих канадских газетах, а также собираемся издать небольшим буклетом и распространять среди клиентов. Спасибо за проявленный Вами интерес к нашей акции.

С наилучшими пожеланиями,

Компания «Роллингз»– Ничего не понимаю, – растерянно произнесла Энн.

Диана захлопала в ладоши.

– Так и знала, что твой рассказ победит – даже не сомневалась. Это я послала его на конкурс.

– Диана!

– Да, я, – торжествующе воскликнула Диана, присев на кровать. – Увидев объявление о конкурсе, я тут же подумала о твоем рассказе. Сначала хотела предложить тебе послать. Но потом передумала – ведь ты совсем утратила веру в свой талант. И тогда решила сама отослать подаренную мне копию, не поставив тебя в известность. Если б рассказ не приняли, ты никогда бы про это не узнала и, значит, не было бы повода расстраиваться. Не принятые рукописи назад не возвращают, а в случае победы тебя ждал бы приятный сюрприз.

Диана не отличалась особой проницательностью, но от нее все же не укрылось отсутствие у Энн особой радости. Сюрприз был – но ликование отсутствовало!

– Что с тобой, Энн? Ты будто не рада!

Энн тут же изобразила на лице улыбку.

– Как может меня не радовать твой бескорыстный поступок, твое искреннее желание доставить мне удовольствие, – медленно проговорила она. – Просто я ошеломлена… не могу это осознать… и ничего не понимаю. Ведь в рассказе ни слова не сказано… – Энн споткнулась на этих словах… – о пекарском порошке.

– Про порошок добавила я, – сказала Диана, обретая уверенность. – Это оказалось проще простого… конечно, помог опыт, полученный в нашем литературном клубе. Помнишь, место, где Аверил печет пирог? Так вот я приписала, что при готовке она пользовалась пекарским порошком компании «Роллингз», потому и пирог получился таким вкусным. А в конце Персиваль прижимает Аверил к сердцу со словами: «Дорогая, будущее прекрасно, оно принесет исполнение всех наших мечтаний – и тут я вставила нужные слова – при условии, что мы станем пользоваться пекарским порошком – компании «Роллингз».

– О, боже! – вырвалось у Энн, у которой было ощущение, что на нее вылили ушат ледяной воды.

– В результате ты выиграла двадцать пять долларов, – с торжеством произнесла Диана. – Я слышала, как Присцилла говорила, что в «Канадской женщине» платят только пять.

Энн протянула Диане розовый чек, вызывающий у нее отвращение.

– Я не могу его принять. Деньги по праву твои, Диана. Ты отправила рассказ и внесла в него изменения. Я бы его не отправила. Так что возьми чек.

– Позволь мне самой принять решение, – фыркнула Диана. – То, что я сделала, сущая безделица. С меня хватит и чести быть подругой победительницы. Ну, мне пора. Надо было бежать домой прямо с почты – у нас сегодня гости. Но я не могла пропустить такие новости. Я так рада за тебя, Энн.

Энн вдруг наклонилась к подруге, обняла ее и крепко поцеловала.

– У меня самая лучшая, самая преданная подруга на свете, – сказала она дрожащим от волнения голосом, – и поверь, я ценю побудившие тебя мотивы.

Диана, довольная и смущенная, удалилась, а бедная Энн, зашвырнув в ящик письменного стола ничем не повинный чек, словно то были деньги, добытые преступным путем, бросилась на кровать и вне себя от стыда и оскорбленных чувств залилась слезами. Ей никогда не смыть с себя этот позор – никогда!

Под вечер зашел Гилберт, торопившийся поскорее поздравить Энн с победой – побывав в Яблоневом Косогоре, он услышал последние новости. Но при виде лица подруги слова поздравления застыли у него на устах.

– В чем дело, Энн? Я думал, ты прыгаешь от счастья, отхватив премию? Это замечательно!

– О, Гилберт, и ты туда же, – взмолилась Энн тоном, в котором явственно звучало: «И ты, Брут!» – Я думала, ты поймешь. Разве ты не видишь, как все ужасно.

– Признаюсь, не вижу. А что не так?

– Все, – простонала Энн. – Я чувствую себя навеки опозоренной. Представь себе чувства матери, которая видит на своем ребенке вытатуированную рекламу пекарского порошка! У меня такие же чувства. Я люблю свой бедный рассказ, я вложила в него лучшие чувства. Какое кощунство опустить его до уровня рекламы пекарского порошка. Помнишь, как говорил нам профессор Гамильтон на уроке литературы в Королевской академии? Нельзя писать из низких или дурных побуждений, надо всегда ориентироваться на высокие идеалы. Что он подумает, если узнает, что я написала рассказ ради рекламы пекарского порошка? А когда это докатится до Редмонда? Да меня засмеют! Буду притчей во языцех!

– Такого не случится, – сказал Гилберт, с тревогой подумав, не связано ли беспокойство Энн с возможной реакцией проклятого третьекурсника. – Студенты будут думать так же, как я. Ты, как девять десятых из них, не купаешься в деньгах и потому решила честно заработать на расходы в учебном году. Не вижу в этом ничего низкого или дурного, что давало бы повод для насмешек. Конечно, всякий предпочел бы создавать литературные шедевры, но о плате за учебу и пансион тоже забывать не стоит.

Взгляд на происшедшее с позиции здравого смысла несколько успокоил Энн. Хотя грусть о поверженном высоком идеале осталась, но теперь Энн избавилась от страха быть осмеянной.

Глава 16. Скорректированные отношения

– От этого места веет теплом домашнего очага – не меньше, чем от родного дома, а может, и больше, – заявила Филиппа Гордон, восхищенно осматриваясь по сторонам.

В сумерки в большой гостиной Домика Патти собрались Энн, Присцилла, Фил, Стелла, тетя Джеймсина, кошки – Рыжий, Джозеф и Кошка Сара, а еще Гог и Магог. От камина по стенам плясали языки пламени, кошки уютно мурчали, а на столе в огромной вазе мерцали в золотистом полумраке оранжерейные хризантемы – дар одной из жертв Филиппы.

По подсчетам девушек прошло уже три недели, как они окончательно обосновались на новом месте, и теперь все уже не сомневались, что их эксперимент ждет успех. Первые две недели после возвращения в Кингспорт прошли в приятных, домашних хлопотах, девушки обустраивались, заводили незамысловатое хозяйство и приноравливались друг к другу.

Энн рассталась с Эйвонли без особой грусти. Последние дни каникул были не из приятных. Получивший приз рассказ напечатали в местных газетах, а на прилавке магазина мистера Уильяма Блэра лежала большая стопа розовых, зеленых и желтых буклетов с «Раскаянием Аверил», которые хозяин раздавал покупателям. Целую пачку он отослал Энн, и та тут же бросила ее в печку. Однако чувство унижения от несоответствия публикации высоким идеалам испытывала лишь она одна, остальные жители Эйвонли считали получение приза большой удачей. Многочисленные друзья взирали на нее с восхищением, а несколько недоброжелателей – с завистью и презрительным недоверием. Джози Пай заявила, что Энн Ширли позаимствовала рассказ у другого автора – якобы она читала его раньше в одной из газет. Слоуны, узнавшие или догадавшиеся, что Чарли получил «от ворот поворот», говорили, что гордиться тут нечем – такое мог сочинить любой, если б за это взялся. Тетя Атосса упрекнула Энн, что та принялась за «сочинительство» – никто из родившихся в Эйвонли не опустился бы до такого. Вот что бывает, когда берут сироту – не пойми откуда родом и невесть от каких родителей. Даже миссис Линд одолевали мрачные сомнения, пристало ли порядочной девушке «пописывать рассказики», но чек на двадцать пять долларов почти примирил ее с этим обстоятельством.

– Удивительно, что за такие выдумки платят хорошие деньги, – сказала она, и в ее тоне были одновременно гордость и порицание.

Учитывая все это, неудивительно, что Энн почувствовала облегчение, оставив за спиной Эйвонли. Было приятно вернуться в Редмонд на правах «стреляного воробья» – набравшейся ума второкурсницы, которую в веселый день начала занятий приветствовало множество друзей. Здесь были Прис, Стелла и Гилберт, а также Чарли Слоун, напустивший на себя такой важный вид, какой прежде не снился ни одному второкурснику, и Фил, так и не разрешившая вопрос противостояния Алека—Алонсо, и Муди Сперджен Макферсон. После окончания Королевской академии последний постоянно преподавал в школе, но теперь его мать решила, что пришло время оставить это занятие и начать готовиться к поприщу священника. Однако бедолаге не повезло в самом начале университетской карьеры. Несколько безжалостных второкурсников, товарищи по пансиону, как-то ночью набросились на него и обрили полголовы. В таком виде Муди Сперджену пришлось ходить, пока волосы не отросли. Он с горечью признался Энн, что иногда сомневается, есть ли у него нужные для священника качества.

Тетя Джеймсина присоединилась к девушкам, только когда они полностью подготовили дом к ее приезду. Мисс Патти прислала Энн ключ, сопроводив письмом, в котором сообщала, что Гог и Магог находятся в ящике под кроватью гостевой комнаты, но при желании их можно оттуда извлечь. В постскриптуме она выражала надежду, что девушки проявят здравомыслие при развешивании на стенах картинок. Не прошло и пяти лет, как гостиную оклеили новыми обоями, и они с Марией не хотят лишних дырок. Все должно быть в пределах разумного. В остальном она полностью полагалась на Энн.

Какое удовольствие доставило подругам обустройство собственного дома! «Это почти то же самое, что выйти замуж, – заметила Фил. – Даже лучше! Вить гнездышко хорошо, когда тебя не тормошит муж». Девушки принесли с собой любимые вещички, чтобы сделать новое жилище уютнее. У Прис, Фил и Стеллы было множество милых безделушек, а картинки они развешивали на стенах, руководствуясь собственным вкусом, без должного уважения к новым обоям мисс Патти.

– Когда будем уезжать, все дырочки обязательно замажем, – убеждали они Энн. – Хозяйка даже не заметит.

Диана подарила Энн подушку, набитую сосновой хвоей, а девушки, съезжая со старой квартиры, получили в дар от мисс Ады еще одну – роскошно и искусно вышитую. Марилла прислала большущий ящик с разными вареньями, прозрачно намекнув, что ко Дню благодарения их ждет еще одна корзина. От миссис Линд Энн получила лоскутное одеяло и еще пять в придачу.

– Возьми и эти, – сказала она повелительным тоном. – Лучше одеяла использовать с толком, чем хранить в старом сундуке на чердаке, где их того и гляди источит моль.

Ни одна моль никогда не осмелилась бы покуситься на эти одеяла – слишком уж сильно несло от них нафталином. Одеяла две недели висели в саду Домика Патти, прежде чем девушки решились внести их в дом. Для аристократической Споффорд-авеню это было исключительно редким зрелищем. Живший по соседству бесцеремонный старик-миллионер заявился к ним, изъявив желание купить одеяло – «вон то, с роскошными желтыми и красными тюльпанами», что подарила Энн миссис Линд. Он сказал, что его мать тоже шила такие одеяла, и оно будет напоминать ему о ней. Старик был очень разочарован отказом, и Энн в письме к миссис Линд поведала ей об этом случае. Польщенная добросердечная женщина ответила, что у нее есть еще одно, точно такое же, и она может его уступить. В результате табачный король получил то, что хотел, и потребовал, чтобы с тех пор одеяло всегда украшало его кровать, хотя жена, светская дама, была крайне недовольна такой причудой мужа.

Зимой одеяла миссис Линд девушкам очень пригодились. При всем своем очаровании Домик Патти имел и недостатки. Дом был холодный, и в морозные ночи девушки с удовольствием забирались под теплые одеяла, надеясь, что подарившей их доброй женщине обязательно зачтется этот христианский поступок. Энн выбрала себе голубую комнатку, приглянувшуюся ей с самого начала. Присцилла и Стелла поселились в большой, а Фил с удовольствием устроилась в маленькой комнате над кухней. Тетя Джеймсина расположилась в комнате подле гостиной. А Рыжий поначалу спал на крыльце.

Вскоре после приезда возвращаясь из университета, Энн обратила внимание, что встречные люди смотрят на нее с затаенной, снисходительной улыбкой. Энн в тревоге пыталась сообразить, что с ней не так. Съехала шляпка? Развязался пояс? И тут, изогнув шею в желании разрешить этот вопрос, Энн впервые увидела Рыжего. За ней трусцой поспешал самый неприглядный представитель кошачьего племени, каких ей доводилось видеть. Он был уже далеко не котенок, тощий и облезлый. Кончики ушей были порваны, один глаз заплыл, а щека нелепо распухла. Цвет шерсти не поддавался описанию. Если б черного кота основательно опалили со всех сторон, может, тогда полученный цвет дал бы представление об оттенке шерсти шелудивого кота.

Энн шикнула на него, но кот никак не отреагировал. Пока она стояла, он сидел, укоризненно уставившись на нее здоровым глазом, а когда двинулась дальше, поплелся следом. Энн пришлось терпеть его общество до калитки Домика Патти, которую она захлопнула прямо перед его носом, наивно полагая, что больше кота не увидит, однако, когда минут через пятнадцать Фил открыла дверь, рыжевато-коричневый кот сидел на крыльце. Более того, он стрелой влетел в дом и прыгнул к Энн на колени, издав вкрадчивое и одновременно ликующее «мяу».

– Энн, – строго спросила Стелла, – это твое животное?

– Нет, конечно нет, – с отвращением отвергла такое предположение Энн. – Это чучело прицепилось ко мне по дороге. А ну, пошел вон! Я хорошо отношусь к приличным кошкам, но такие паршивцы, как ты, мне не нравятся.

Кот, однако, и ухом не повел. Он свернулся калачиком на коленях у Энн и замурлыкал.

– Похоже, он тебя удочерил, – засмеялась Присцилла.

– Я не хочу, чтобы меня удочеряли, – упрямо заявила Энн.

– Бедняга голоден, – пожалела кота Фил. – У него кости видны.

– Я его накормлю, а потом пусть убирается, откуда пришел, – решительно сказала Энн.

Кота накормили и выставили за дверь. Утром он по-прежнему сидел на крыльце, а как только открыли дверь, пулей ворвался в дом. Холодный прием нисколько его не смущал – ни на кого, кроме Энн, он не обращал ни малейшего внимания. Из жалости девушки продолжали его кормить, но к концу недели стало ясно, что надо принимать решение. Внешность кота изменилась к лучшему. Глаз и щека приняли нормальный вид, он нагулял жирок – видели даже, как он умывается.

– Но как бы то ни было, держать его в доме нельзя. На следующей неделе приезжает тетя Джимси и везет с собой Кошку Сару. Мы не можем держать двух кошек – Рыжий будет Сару задирать. Он по природе боец. Вчера затеял драку с котом табачного короля и дал тому хорошую взбучку.

– Нужно с ним расстаться, – согласилась Энн, мрачно поглядывая на предмет дискуссии, лежавший на коврике у камина с видом невинного агнца. – Вопрос – как? Как могут четыре слабые девушки избавиться от кота, не желающего, чтобы от него избавились?

– Нужно усыпить его с помощью хлороформа, – тут же нашлась Фил. – Это самый гуманный способ.

– А кто из нас знает, как это делается? – все так же мрачно спросила Энн.

– Я знаю, дорогая. Это одна из немногих – печальных – вещей, которые мне особенно удаются. Именно так я избавилась дома от нескольких кошачьих особей. Утром кормишь кота на славу. Потом берешь старый джутовый мешок (у нас такой есть на заднем крыльце), запихиваешь туда кота, а сверху накрываешь деревянным ящиком. Затем берешь бутылочку с двумя унциями хлороформа, откручиваешь пробку и засовываешь под ящик. Сверху кладешь что-нибудь тяжелое и забываешь об этом до вечера. К ночи животное умрет и будет мирно лежать, свернувшись калачиком. Ни боли, ни борьбы.

– Похоже, это нетрудно, – сказала Энн с сомнением.

– Совсем нетрудно. Предоставьте это мне. Я все сделаю сама, – заверила ее Фил.

Хлороформ купили, и на следующее утро Рыжего ожидал печальный конец. Утром кот с аппетитом позавтракал и прыгнул к Энн на колени. Сердце девушки дрогнуло. Бедное создание ее любило, доверяло. Как можно стать соучастницей его уничтожения?

– Возьми его скорей, – сказала она торопливо Фил. – Я чувствую себя убийцей.

– Не переживай, он не будет страдать, – пообещала Фил, но Энн уже убежала.

Черное дело провернули на заднем крыльце. Весь день девушки старались держаться от крыльца подальше. Вечером Фил объявила, что Рыжего следует похоронить.

– Пусть Прис и Стелла выкопают яму в саду, а мы с Энн поднимем ящик, – распорядилась она. – Эта часть процедуры всегда неприятна.

Фил и Энн с тяжелым сердцем вышли на цыпочках на заднее крыльцо. Фил осторожно сняла с ящика камень. И тут из-под ящика донеслось слабое, но отчетливое мяуканье.

– Он живой, – проговорила Энн, в изумлении садясь на порог кухни.

– А должен быть мертвый, – недоуменно отозвалась Фил.

Повторное слабое мяуканье доказало, что Энн права. Девушки растерянно переглянулись.

– Что будем делать? – спросила Энн.

– Сколько можно вас ждать? – поинтересовалась Стелла, появляясь на пороге. – Могилка готова. «Но ты молчишь – и все молчат!» – процитировала она насмешливо.

– «О нет! Усопших голоса, как буря дальняя, звучат»[28] – быстро подхватила Энн, значительно указывая на ящик.

Взрыв хохота разрядил напряжение.

– Нужно не трогать его до утра, – сказала Фил, водружая камень на место. – Он уже пять минут не подает голоса. Возможно, то мяуканье было прощальным. Или, возможно, никакого мяуканья вообще не было, а у нас просто разыгралось воображение на фоне естественного стресса.

Наутро, когда ящик подняли, Рыжий с одного прыжка оказался на плече у Энн и начал усердно вылизывать ей щеку. Более живого кота нельзя было представить.

– В ящике дырка, – простонала Фил. – Я ее не заметила. Теперь ясно, почему он остался жив. Придется все повторить.

– Ну, уж нет, – неожиданно объявила Энн. – Мы не будем еще раз убивать Рыжего. Он мой кот, и вам придется с этим примириться.

– Тогда сама договаривайся с тетей Джимси, – сказала Стелла, подразумевая, что отходит от этого дела и умывает руки.

Так Рыжий стал членом семьи. По ночам он спал на коврике на заднем крыльце, а дни проводил в домашнем кругу. К приезду тети Джеймсины он преобразился и стал вполне благообразным, упитанным котом с гладкой, блестящей шерстью. Но, подобно кошке Киплинга, он «гулял сам по себе». Он всегда был готов вступить в бой с другими котами, и те, в свою очередь, тоже чуяли в нем врага. Постепенно Рыжий воцарился во главе всего аристократического кошачьего рода Споффорд-авеню. Из человеческих существ он признавал и любил только одну Энн. Никто другой даже прикоснуться к нему не осмеливался.

Того, кто все же предпринимал такую попытку, встречало гневное шипение и звуки, напоминающие грубую человеческую брань.

– Самомнение этого кота зашкаливает, – заметила как-то раз Стелла.

– Милый котик, очень милый, – возразила Энн, любовно лаская Рыжего.

– Не знаю уж, как он уживется с Кошкой Сарой, – с недоверием проговорила Стелла. – Кошачьи драки в саду по ночам трудно вынести. А если такое будет происходить еще и у нас в гостиной, – страшно представить!

В назначенное время приехала тетя Джеймсина. Энн, Присцилла и Фил с трепетом ожидали ее появления, но как только она воцарилась подле камина на кресле-качалке, словно на троне, они, образно выражаясь, склонились перед ней, став ее преданными подданными.

Тетя Джеймсина была пожилой женщиной, очень маленького роста, со слегка напоминающим треугольник лицом и большими добрыми голубыми глазами, сохранившими молодость и надежды юной девушки. Щеки у нее были румяные, а снежно-белые волосы были уложены над ушами в аккуратные букли.

– Это старомодная прическа, – сказала она, усердно творя спицами что-то воздушно-розовое, как облака на закате. – Я сама из прошлого века. Старомодна моя одежда, да и мои взгляды. Не хочу сказать, что они от этого лучше. Пожалуй, гораздо хуже нынешних, но я к ним привыкла. Новые туфли могут быть красивее, но в старых – удобнее. Я достаточно стара, чтобы вникать в проблемы туфель и мнений. Вы, наверно, думаете, что я собираюсь воспитывать вас и требовать соблюдения приличий, но этого вы не дождетесь. Вы достаточно взрослые, чтобы понять, как себя вести исходя из ваших целей. А я не стану мешать вам, – заключила тетя Джеймсина с лукавым блеском в молодых глазах, – двигаться к вашей гибели избранным вами путем.

– Но как нам разобраться с кошками? – проговорила Стелла с мольбой в голосе.

Тетя Джеймсина привезла с собой не только Кошку Сару, но и кота Джозефа. Тот, как объяснила тетя, принадлежал ее старинной подруге, которая уехала в Ванкувер.

– Она не могла взять Джозефа с собой и слезно умоляла позаботиться о нем. Я не посмела ей отказать. Кот прекрасный – я хочу сказать, что характер у него прекрасный. Она назвала его Джозефом, потому что его шерсть имеет много оттенков, как и имя «Джозеф» на разных языках.

Кот, и правда, был весь в цветных пятнах. «Как мешок из лоскутов», – с отвращением сказала Стелла. Какой цвет был основным? Определить это не представлялось возможным. Лапы у него были белые с черными пятнами, спина серая – с огромным желтым пятном на одном боку и черным – на другом. Хвост – желтый с серым кончиком. Одно ухо – желтое, другое – черное. Черная метка над одним глазом придавала ему пугающе пиратский вид, хотя на самом деле это был безобиднейший из котов, с нравом кротким и мягким. В одном отношении – но только в одном – он был как «полевая лилия»[29]. Он не трудился, не прял и не ловил мышей. Но даже Соломон «во славе своей» не спал на таких мягких подушках и не пировал роскошнее Джозефа.

Джозеф и Кошка Сара прибыли на экспрессе в отдельных коробках. После того как их выпустили и накормили, Джозеф залег в приглянувшемся ему уголке на мягкую подушку, а Кошка Сара с серьезным видом уселась перед камином и стала мыть лапой мордочку. Эта крупная, гладкая, серо-белая кошка держалась с большим достоинством, несмотря на свое более чем плебейское происхождение. Тете Джеймсине ее подарила прачка.

– Прачку звали Сара, поэтому мой муж стал звать малышку Кошка Сара, – объяснила тетушка. – Теперь кошке восемь лет, и мыши стараются держаться от нее подальше. Не волнуйся, Стелла. Кошка Сара никогда не дерется, да и Джозеф крайне редко.

– Ну а в целях самозащиты? – уточнила Стелла.

В этот момент на сцене появился Рыжий. Раскованными прыжками он достиг середины комнаты и тут увидел незваных гостей. Кот замер на месте, хвост его так распушился, что стал втрое больше, а шерсть на спине встала дыбом. Нагнув голову, Рыжий издал страшный вопль, полный ненависти и вызова, и ринулся на Кошку Сару.

Величавая дама перестала умываться, с любопытством взглянула на Рыжего и могучей лапой легко отразила нападение. Рыжий беспомощно покатился по коврику и поднялся, ничего не понимая. Как могла какая-то кошка так лихо влепить ему пощечину? Он с сомнением взирал на Кошку Сару – напасть снова или лучше воздержаться? А та неторопливо повернулась к нему спиной и продолжила свой туалет. Пожалуй, лучше воздержаться, решил он. И больше никогда к ней не лез. Теперь правила устанавливала Кошка Сара.

Как раз в этот момент Джозеф опрометчиво приподнялся и зевнул. Рыжий, горя желанием смыть с себя позор, набросился на кота. Мирный по натуре Джозеф, однако, умел дать отпор, и это у него неплохо получалось. В результате стычки у них возникали каждый день – всегда с ничейным результатом. Энн, уверенно державшая сторону Рыжего, невзлюбила Джозефа. Стелла была в отчаянии. А тетя Джеймсина только посмеивалась.

– Дайте им повоевать, – миролюбиво говорила она. – Со временем они станут добрыми друзьями. Джозефу не мешает подвигаться – пусть разгонит жирок. А Рыжему пора понять – он не главный кот на этом свете.

В конце концов Джозеф и Рыжий смирились с ситуацией, и из заклятых врагов превратились в неразлучных друзей. Они спали на одной подушке, обнявшись лапами, и с серьезным видом вылизывали один другому мордочки.

– Все мы привыкли друг к другу, – сказала Фил. – А я научилась мыть посуду и подметать пол.

– Только не говори, что ты специалист по усыплению кошек, – рассмеялась Энн.

– Тогда все дело испортила дырка в ящике, – запротестовала Фил.

– Хорошо, что она была, – серьезно проговорила тетя Джеймсина. – Признаю, что котят приходится топить – иначе кошки заполонили бы весь мир. Но приличного взрослого кота нельзя убивать… если только он не высасывает сырые яйца.

– Видели бы вы, как выглядел Рыжий, когда сюда заявился! Ничего приличного! Урод, каких мало, – сказала Стелла. – На черта был похож.

– Не верю, что черт так уж уродлив, – задумчиво произнесла тетя Джеймсина. – Будь он некрасив, не было бы от него столько греха. Я всегда представляла его довольно привлекательным мужчиной.

Глава 17. Письмо от Дэви

– Пошел снег, девочки, – сказала Фил, входя в дом ноябрьским вечером. – Дорожка в саду усыпана прелестными звездочками и крестиками. Никогда раньше не замечала, насколько изысканные формы у снежинок. На такие вещи обращаешь внимание, только когда ведешь простую жизнь. Спасибо, что приобщили меня к ней. Какое волшебное чувство – переживать, что фунт масла подорожал на пять центов.

– Масло правда подорожало? – озабоченно спросила Стелла, которая заправляла в хозяйстве финансами.

– Правда. А вот и само масло. Торговаться, оказывается, интереснее, чем флиртовать, – серьезно заключила Фил.

– Цены растут, как на дрожжах, – вздохнула Стелла.

– Не бери в голову, дорогая. Слава Богу, воздух и спасение души остаются бесплатными, – сказала тетя Джеймсина.

– И еще смех, – добавила Энн. – Налога на него еще не ввели, и это замечательно, потому что сейчас вы посмеетесь от души. Я прочту вам письмо от Дэви. Правописание за последний год у него выправилось, а вот со знаками препинания пока путаница. Однако письма у него интересные. Послушайте и посмейтесь, прежде чем мы уткнемся в учебники.

«Дорогая Энн, – писал Дэви, – я берусь за перо чтобы сообщить тебе что все мы здоровы чего и тебе желаем. Сегодня валит снег и Марилла говорит что это бабушка на небе взбивает свою перину. Эта бабушка жена Бога? Скажи, Энн. Мне надо знать.

Миссис Линд была серьезно больна но сейчас ей гораздо лучше. Она упала с лестницы в подвал на прошлой неделе. Когда она падала то ухватилась за полку где стояли ведра для молока и кастрюли. Полка не выдержала и полетела вслед за ней. Классный был грохот! Марилла сначала подумала что это землетрясение. Одну кастрюлю здорово покорежило а миссис Линд растянула ребра. Пришел доктор и дал ей лекарство чтобы растирать ребра но она его не поняла и всю растирку выпила. Доктор сказал это чудо что она не загнулась но ей наоборот полегчало и теперь она говорит что доктора мало что смыслят в болезнях. А кастрюлю мы не выправили и Марилле пришлось ее выбросить. На прошлой неделе был День благодарения. Занятий не было и у нас был офигительный обед. Я ел фруктовый пирог жареную индейку пончики сыр варенье и шоколадный торт. Марилла сказала что я лопну но этого не случилось. У Доры от обжорства заложило уши, но сама боль была не в ушах а в животе. А у меня ничего не болело.

У нас новый учитель. Он любит пошутить. На прошлой неделе он велел нам, мальчикам третьеклашкам, написать сочинение какую мы выбрали бы жену. А девочкам какого бы они хотели мужа. Он хохотал до колик в животе когда читал наши сочинения. Посылаю тебе мое – думаю тебе будет интересно почитать.

Какую я хочу жену.

У нее должны быть хорошие манеры она должна вовремя меня кормить делать то что я велю и всегда быть со мной вежливой. Ей должно быть пятнадцать лет. Она должна помогать бедным держать дом в порядке быть покладистой и регулярно ходить в церковь Еще она должна быть красивой и кудрявой. Если у меня будет такая жена я стану ей примерным мужем. Я думаю жена должна очень заботиться о муже. У некоторых бедных женщин вообще нет мужа.

Конец

На прошлой неделя я был в Уайт-Сэндз на похоронах миссис Райт. Муж покойницы ужасно горевал. Миссис Линд говорит, что дедушка миссис Райт спер овцу но Марилла ее осадила – о мертвых говорить плохо нельзя. А почему Энн? Я хочу знать. Это ведь не секрет.

На днях миссис Линд страшно на меня разозлилась потому что я спросил жила ли она во времена Ноя. Я не хотел ничего плохого. Просто хотел знать. Так жила она при Потопе или нет?

Мистер Харрисон решил избавиться от своей собаки он ее повесил но пока копал могилу она ожила и убежала за амбар. Тогда он снова ее повесил и на этот раз она не сбежала. У мистера Харрисона новый работник очень неуклюжий. Мистер Харрисон говорит что он левша на обе ноги. А у мистера Барри работник ленивый так говорит миссис Барри. Не то чтоб ленивый говорит мистер Барри просто он считает что на все есть воля Божья.

У миссис Эндрюс сдохла свинья та что получила приз и которой миссис Эндрюс так гордилась. Раз – и нету. Миссис Линд говорит что это наказание за бахвальство. Но пострадала ведь свинья ее то за что. Заболел Милти. Доктор прописал ему лекарство ужасное на вкус. Я предложил выпить лекарство за него и просил всего двадцать пять центов но он отказался. Все Булдеры ужасные жадины. Милти сказал что лучше выпьет сам и сбережет денежки. Я спросил у миссис Булдер что делают женщины чтобы заполучить мужа и та прям взвилась от ярости и сказала что не знает потому что никогда не бегала за мужиками.

Улучшатели собираются перекрашивать магистрат им надоел синий цвет.

Новый священник приходил к нам вчера вечером на чай и съел три куска пирога. Если б я столько съел миссис Линд назвала бы меня обжорой. Ел он жадно откусывал большие куски Марилла учит меня никогда так не делать. А почему священникам можно? Я хочу знать.

Больше новостей нет а вот тут шесть поцелуев хххххх И еще Дора посылает один х.

Твой искренний друг Дэвид Кит.P.S. Энн скажи а кто отец дьявола? Я хочу знать.

Глава 18. Подарок мисс Жозефины «девочке Энн»

С наступлением рождественских каникул девушки разъехались по домам, но тетя Джеймсина решила никуда не двигаться и осталась в Домике Патти.

– Знакомые приглашали меня погостить, но куда я денусь от трех кошек, – сказала она. – Не оставлять же этих бедняг одних на целых три недели. Если б у нас были надежные соседи, которые согласились бы кормить кошек, тогда можно было бы подумать, но на этой улице одни миллионеры. Поэтому я остаюсь хранительницей дома и буду дожидаться вашего возвращения.

Энн ехала домой, полная, как всегда, радостного предчувствия, но на этот раз ее надежды не полностью сбылись. В Эйвонли пришла ранняя, суровая, с лютыми ветрами зима – таких холодов местные старожилы не припомнили. Зеленые Крыши буквально утопали в огромных сугробах. На протяжении этих незадачливых каникул почти ежедневно бушевала метель, и даже когда она отступала, снег продолжал валить. Дороги не успевали очищать от снега. «Общество улучшателей» трижды пыталось собраться, чтобы отметить начало студенческих каникул, но каждый раз метель так бушевала, что никто не осмеливался выйти из дома. В конце концов эту затею оставили. Энн, всей душой любящая Зеленые Крыши, не могла тем не менее не вспоминать с тоской о Домике Патти, уютно тлеющих дровах в камине, лукавых глазах тети Джеймсины, трех кошках, веселой болтовне подружек и радости пятничных вечеров, когда на огонек заходили университетские друзья, чтобы поговорить о вещах серьезных и легкомысленных.

Энн чувствовала себя одинокой. Диана все это время не выходила из дома из-за обострения бронхита. В Зеленые Крыши она приходить не могла, да и Энн редко выбиралась в Яблоневый Косогор: короткий путь через Зачарованный Лес был занесен снегом, да и долгий – вдоль Озера Мерцающих Вод – был не лучше. Руби Джиллис мирно спала на занесенном снегом кладбище, а Джейн Эндрюс учила детей где-то на Западе. Верный Гилберт, правда, почти ежедневно пробирался сквозь сугробы в Зеленые Крыши, но теперь его визиты были не те, что прежде, – они почти пугали Энн. Когда во время наступившей паузы она поднимала глаза, то видела во взгляде старого друга особенное выражение, какое ни с каким другим не спутаешь, и самое ужасное было в том, что под серьезным взглядом карих глаз она чувствовала себя неловко и заливалась краской, словно… словно… короче, она испытывала сильное смущение. Ей хотелось снова оказаться в Домике Патти, где всегда находился кто-то, позволявший выйти из такой деликатной ситуации. Когда приходил Гилберт, Марилла поспешно удалялась на половину миссис Линд и неизменно уводила с собой близнецов. Ее действия были настолько красноречивы, что Энн кипела внутри от ярости, но ничего не могла с этим поделать.

А вот Дэви был совершенно счастлив. Он радостно выходил по утрам из дома, расчищал лопатой дорожки к колодцу и курятнику и объедался рождественскими лакомствами, которые, соревнуясь между собой, готовили в честь приезда Энн миссис Линд и Марилла. А еще он читал книгу из школьной библиотеки – захватывающую историю об удивительном человеке, который то и дело попадал в невероятные передряги, из которых его спасали землетрясения или вулканические взрывы, и он в очередной раз доказывал, что его голыми руками не возьмешь и с каждым разом все более преуспевал. Заканчивалась история великолепным триумфом героя.

– Говорю тебе, Энн, это обалденная книга, – восторженно говорил Дэви. – Гораздо интереснее Библии.

– Да что ты говоришь? – улыбнулась Энн.

Дэви посмотрел на нее с любопытством.

– И ты не сердишься, Энн? Миссис Линд страшно рассердилась, когда я ей так сказал.

– Да, я не сержусь. Когда девятилетний мальчик читает приключенческий роман с бо́льшим интересом, чем Библию, это только естественно. Когда повзрослеешь, я надеюсь, ты поймешь, какая чудесная книга Библия.

– Мне и сейчас кое-что в ней нравится. Вот, к примеру, рассказ о Иосифе – просто класс! Но на месте Иосифа я не простил бы братьев. Ни за что! Поотрубал бы им на фиг головы. Когда я сказал это миссис Линд, она прямо взбесилась, захлопнула Библию и сказала, что в таком случае больше никогда не станет мне оттуда читать. И теперь я рот боюсь открыть, когда она воскресными вечерами читает мне отрывки из Библии. На следующий день в школе я пересказываю Милти Булдеру очередную историю со своими пояснениями. Я рассказал ему про пророка Елисея и медведиц, он страшно испугался и с тех пор не смеется над лысиной мистера Харрисона[30]. А на нашем острове водятся медведи? Скажи, Энн. Я хочу знать.

– Сейчас уже нет, – рассеянно произнесла Энн, глядя, как ветер с силой мечет в окно снежные комья. – Когда же наконец закончится эта метель?

– Один Бог знает, – беспечно отозвался Дэви, собираясь продолжить чтение.

На этот раз Энн пришла в негодование.

– Дэви! – воскликнула она с упреком.

– Так говорит миссис Линд, – запротестовал Дэви. – Как-то вечером на прошлой неделе Марилла сказала: «Да поженятся наконец Людовик Спид и Теодора Дикс?» А миссис Линд ответила: «Один Бог знает!» Так и сказала.

– Не надо было ей так говорить, – сказала Энн, мучительно соображая, как выйти из трудного положения. – Нехорошо произносить имя Господне всуе. Не делай так больше, Дэви!

– А если я произнесу его медленно и торжественно, как священник? – серьезно спросил Дэви.

– Даже тогда.

– Хорошо. Не буду. Людовик Спид и Теодора Дикс живут в Центральном Графтоне, и миссис Линд говорит, что он ухаживает за ней уже лет сто. Если так пойдет, они ведь могут состариться, и им будет не до свадьбы? Правда, Энн? Надеюсь, Гилберт так не затянет. Когда вы поженитесь, Энн? Миссис Линд говорит, что это дело решенное.

– Миссис Линд… – начала с жаром Энн, но тут же остановилась.

– …просто старая сплетница, – спокойно закончил Дэви. – Так ее все называют. Так дело правда решенное? Я хочу знать.

– Ты очень глупый маленький мальчик, Дэви, – сказала Энн, с надменным видом покидая комнату.

На кухне никого не было, и Энн села у окна, за которым сгущались ранние зимние сумерки. Солнце ушло за горизонт, и ветер стих. На западе из лиловых облаков выступила бледная холодная луна. Небо темнело, только на западе у горизонта разгоралась все ярче желтая полоса, словно оставшиеся лучи света собрались в одном месте; на этом фоне отчетливо проступали на дальних холмах силуэты елей, похожих на священников в темных сутанах. Глядя на застывшие белые поля, которые выглядели особенно холодными и безжизненными в дерзком свете этого мрачного заката, Энн вздохнула. Она чувствовала себя одинокой, а на сердце лежала печаль – сможет ли она продолжить учебу в университете в следующем году? Это было сомнительно. Единственная доступная для второкурсника стипендия была слишком мала. У Мариллы брать деньги Энн не хотела, а возможность заработать летом нужную сумму тоже была под вопросом.

«Наверное, придется пропустить следующий год, – с тоской подумала Энн. – Устроюсь преподавать в какой-нибудь школе по соседству, пока не скоплю достаточно денег, чтобы завершить учебу. К этому времени мои сокурсники уже окончат университет, да и Домик Патти будет мне не по карману. Но сдаваться нельзя! Я рада, что при необходимости могу заработать себе на жизнь».

– К нам прокладывает путь мистер Харрисон, – объявил Дэви, появляясь на пороге. – Надеюсь, он несет почту. Мы ее уже три дня не получали. Хотелось бы знать, что там проделывают противные либералы. Да будет тебе известно, Энн, я консерватор. А с либералами нужно держать ухо востро.

Мистер Харрисон действительно принес почту, и веселые письма от Стеллы, Присциллы и Фил быстро развеяли уныние Энн. От тети Джеймсины тоже пришло письмо, в нем она сообщала, что в камине постоянно горит огонь, кошки здоровы и комнатные растения процветают.

«У нас изрядно похолодало, и я позволила кошкам спать в доме. Рыжий с Джозефом устроились на диване в гостиной, а Кошка Сара – в изножье моей постели. Когда я просыпаюсь по ночам с мыслями о своей бедной дочери, меня утешает мурлыканье кошки. Если б дочь поехала не в Индию, а в любое другое место, я бы так не волновалась. А в Индии, говорят, ужасные змеи. И Кошке Саре приходится долго мурлыкать, чтоб прогнать мои мысли о змеях. Я со многим готова смириться, но только не с существованием змей. Не могу понять, зачем Бог их создал. Иногда мне кажется, что Он здесь не при чем – тут, скорее, приложил руку дьявол».

Тонкое письмо с напечатанным на машинке адресом Энн посчитала не столь важным и оставила напоследок. А прочитав, оцепенела. На ее глазах выступили слезы.

– Что случилось, Энн? – спросила Марилла.

– Умерла мисс Жозефина Барри, – тихо проговорила Энн.

– Значит, все-таки умерла, – сказала Марилла. – Она болела больше года, и Барри со дня на день ждали печального известия. Хорошо, что бедняжка отмучилась – она ужасно страдала. А к тебе, Энн, она всегда была добра.

– И осталась до конца. Это письмо от ее адвоката. Мисс Жозефина завещала мне тысячу долларов.

– Здорово! Это же куча денег! – воскликнул Дэви. – Ведь это на нее вы с Дианой вспрыгнули, когда она спала в гостевой комнате?[31] Правда? Диана мне рассказала. Поэтому она оставила тебе так много денег, да?

– Помолчи, Дэви, – тихо сказала Энн. Эмоции переполняли ее, и она незаметно удалилась к себе, оставив Мариллу и миссис Линд обсуждать печальное известие.

– Как вы думаете, Энн выйдет теперь замуж? – разволновался Дэви. – Доркас Слоун, когда выходила летом замуж, сказала, что будь у нее деньжата, она не сошлась бы ни с одним мужчиной, но даже вдовец с восемью детьми лучше, чем золовка за стеной.

– Придержи язык, Дэви, – строго сказала миссис Линд. – Говорить такое маленькому мальчику – себя позорить.

Глава 19. Интерлюдия

– Подумать только, мне уже двадцать, и меня больше не назовешь подростком, – сказала Энн, уютно устроившись на коврике у камина с Рыжим на коленях. Ее слова были обращены к тете Джеймсине, которая сидела за чтением в своем любимом кресле. Кроме них в гостиной никого не было. Стелла и Присцилла ушли на собрание какого-то комитета, а Фил прихорашивалась наверху перед очередной вечеринкой.

– Похоже, ты испытываешь легкую грусть, – сказала тетя Джеймсина. – Быть подростком прекрасно. Я рада, что до сих пор нахожусь в этом возрасте.

Энн засмеялась.

– И вы никогда из него не выйдете. Даже в сто лет вам все равно будет восемнадцать. Мне, правда, немного грустно, и еще я испытываю некоторую неудовлетворенность. Когда-то давно мисс Стейси сказала, что к двадцати годам полностью формируется характер – во благо или во зло. Но я не ощущаю такой цельности – в моем характере все так шатко.

– Как и у каждого, – подбодрила ее тетя Джеймсина. – В моем – тоже полно сомнительных мест. Думаю, мисс Стейси имела в виду, что в двадцать лет становится понятно, в каком направлении ты будешь развиваться дальше. Не думай об этом, Энн. Исполняй свой долг перед Богом, ближними и собою и наслаждайся жизнью. Это моя философия, и она меня никогда не подводила. А куда сегодня идет Фил?

– На танцы. И наденет новое роскошное платье из кремово-желтого шелка с тончайшим кружевом – этот наряд очень идет к ее карим глазам и каштановым волосам.

– В словах «шелк» и «кружево» таится некая магия, – сказала тетя Джеймсина. – В самом звучании слышится приглашение к танцу. А желтый шелк… Платье словно соткано из солнечного света. Я всегда мечтала о таком платье, но сначала мать, а потом муж даже слышать об этом не хотели. Когда окажусь на небесах, первым делом обзаведусь желтым шелковым платьем.

Энн рассмеялась, и под этот звонкий смех во всем великолепии бального убранства сошла Фил и придирчиво осмотрела себя в большом овальном зеркале на стене.

– Зеркало, которое подчеркивает твои достоинства, – бесценно, оно придает уверенности, – сказала она. – А в том, что висит в моей комнате, я вижу зеленую лягушку. Как ты меня находишь. Энн?

– Ты просто само совершенство, Фил! Тебе это известно? – в восхищении произнесла Энн.

– Конечно, известно. Иначе для чего нужны зеркала и мужчины? Но я не об этом. В моем туалете все на месте? Хорошо сидит юбка? Может, розу приколоть пониже? Боюсь, сейчас она высоковата – виден какой-то перекос. С другой стороны, я терпеть не могу, когда что-то щекочет ухо.

– Все прекрасно, а твоя юго-западная ямочка обворожительна.

– Что в тебе особенно привлекательно, Энн, так это твоя щедрость на похвалы. В тебе нет и капли зависти.

– А с чего бы ей завидовать? – спросила тетя Джеймсина. – Может, она и не такая хорошенькая, как ты, но носик у нее получше.

– Я это знаю, – согласилась Фил.

– Мой нос всегда служил мне утешением, – призналась Энн.

– А мне еще нравится, как у тебя на лоб ниспадает прядка волос. Вот этот милый локон, кажется, вот-вот упадет, но он замер в деликатном равновесии. А что касается моего носа – я за него тревожусь. Боюсь, что к сорока годам он уверенно займет почетное место среди «берновских» носов. Интересно, как я буду выглядеть в сорок лет? Как думаешь, Энн?

– Как солидная и почтенная замужняя женщина, – пошутила Энн.

– Нет, этого не будет, – заявила Фил, удобно устраиваясь поблизости в ожидании своего кавалера. – Джозеф, не смей прыгать на колени, разноцветное чудовище. Своей шерстью ты испортишь платье. Нет, Энн, я не буду иметь солидный вид. Хотя мужем обзаведусь.

– Кто им будет – Алек или Алонсо?

– Точно кто-то из них. Но я еще не решила – кто именно.

– Неужели тебе трудно решить? – с упреком сказала тетя Джеймсина.

– Я как качели, тетушка – туда-сюда, туда-сюда, и ничто меня не остановит.

– Надо остепениться, Филиппа.

– Стоило бы, – согласилась Фил, – однако, сколько чудесных мгновений тогда уйдет из жизни! А что до Алека и Алонсо… Если б вы их знали, то поняли, как трудно сделать выбор – они оба замечательные.

– Тогда ищи кого-нибудь другого, – предложила тетя Джеймсина. – Взять хоть этого парня с четвертого курса – Уилла Лесли. Он тебе предан, и у него большие, выразительные, кроткие глаза.

– Слишком большие и слишком кроткие… как у коровы, – безжалостно произнесла Фил.

– А что ты скажешь о Джордже Паркере?

– Что о нем можно сказать? Только то, что он всегда выглядит, будто его только что накрахмалили и тщательно прогладили утюгом.

– А Марр Холворти? Уж он-то безупречен.

– Согласна. Но он беден. Я должна выйти за богатого человека, тетя Джеймсина. Богатство и хорошая внешность – это необходимые условия. Будь Гилберт Блайт богат – вот за кого бы я с удовольствием вышла.

– Да что ты говоришь?! – воскликнула Энн весьма сердито.

– Вижу, вам не нравится такая идея, хотя самим Гилберт не нужен, – съехидничала Фил. – Но не будем о неприятном. Полагаю, когда-нибудь мне придется выйти замуж, но постараюсь, чтоб этот злосчастный день наступил нескоро.

– Только не выходи замуж без любви, – сказала тетя Джеймсина.

– Любовные оды вышли из моды, – пропела насмешливо Фил. – А вот подоспел и мой экипаж. Бегу! Счастливо оставаться, мои старомодные душечки!

– Ничего не скажешь, она красивая, ласковая и добрая, но ты уверена, Энн, что у нее все в порядке с головой?

– Думаю, с головой у нее полный порядок, – сказала Энн, пряча улыбку. – Просто у нее такая манера выражаться.

Тетя Джеймсина покачала головой.

– Надеюсь на это, Энн. Очень надеюсь, потому что полюбила ее, но понять не могу – у меня крыша от нее едет. Она не похожа ни на одну из моих знакомых девушек и ни на одну из тех, какими была сама.

– А сколькими девушками вы были, тетя Джеймсина?

– Полудюжиной – не меньше.

Глава 20. Гилберт заводит серьезный разговор

– Как скучно и безрадостно прошел день, – зевнула Фил, растягиваясь на диване, откуда предварительно согнала двух недовольных котов. Энн оторвала глаза от «Записок Пиквикского клуба». Теперь, когда весенние экзамены были позади, она позволила себе насладиться Диккенсом.

– Для нас этот день был скучным, – раздумчиво произнесла Энн, – а для кого-то – волшебным. Возможно, кто-то даже прыгал от счастья. Кто знает, может, сегодня случилось нечто грандиозное… написана великая поэма… или родился гений. Или чье-нибудь сердце разбилось.

– Умеешь ты добавить ложку дегтя в бочку меда, дорогая, – проворчала Фил. – У меня нет желания слушать о разбитых сердцах… и о прочих неприятных вещах.

– Неужели, Фил, ты надеешься всю жизнь прожить без неприятностей?

– Нет, конечно. У меня и сейчас их хватает. Что хорошего в необходимости выбора между Алеком и Алонсо? У меня от этого голова пухнет.

– Ты ни к чему не относишься серьезно, Фил!

– А зачем? Серьезных людей и без меня хватает. Миру нужны и беззаботные создания вроде меня – с ними веселее. Представляешь, каким кошмарным местом была бы земля, если б все стали благоразумными, рассудительными и чертовски серьезными. Моя миссия, как говорит Джошуа Аллен, «очаровывать и обольщать». Признайся, Энн, разве жизнь в Домике Патти не стала с моим приходом приятнее и веселее?

– Стала, – согласилась Энн.

– И все вы меня любите – даже тетушка Джеймсина, хоть и считает меня чокнутой. Ну, и зачем мне тогда меняться? Ох, у меня глаза слипаются, дорогая. Я не спала до часу ночи, не могла оторваться от душераздирающей истории о призраках. Я читала, лежа в кровати, и – можешь поверить? – когда закрыла книгу, мне было страшно встать и выключить свет. Именно так и было! И если б Стелла не вернулась домой поздно, лампа так и горела бы до утра. Я окликнула Стеллу, объяснила, в чем дело, и попросила погасить свет. У меня не было сомнений, что если я решусь сделать это сама, кто-нибудь схватит меня у кровати за ногу… Кстати, Энн, не знаешь ли, где собирается тетушка Джеймсина провести это лето?

– Тетя Джеймсина решила остаться здесь. Думаю, из-за кошек, хотя она уверяет, что хлопотно открывать на одно лето дом, а ездить по гостям она не любит.

– А что ты читаешь?

– «Записки Пиквикского клуба».

– За этим романом у меня всегда разыгрывается волчий аппетит, – сказала Фил. – Там так много и вкусно едят. Персонажи, похоже, проводят всю жизнь за столом, уплетая ветчину, яйца и молочный пунш. После этой книги я просто опустошаю буфет. Даже от простого упоминания о ней хочется поесть. Нет ли у нас чего-нибудь вкусненького, королева Энн?

– Утром я испекла лимонный пирог. Можешь полакомиться.

Фил словно ветром сдуло, а Энн в компании Рыжего вышла в сад. Был влажный вечер, пронизанный одуряющими запахами, такие вечера бывают ранней весной. Снег в парке не совсем сошел, по дороге в гавань еще лежали под соснами подтаявшие под апрельским солнцем, почерневшие сугробы. Дорогу развезло, и в вечернем воздухе разлилась прохлада. Однако кое-где уже пробивалась трава, а в укромном уголке парка Гилберту посчастливилось увидеть цветущее земляничное дерево, и он вышел из парка с цветами в руках.

Энн сидела в саду на большом сером камне, всматриваясь в рожденное природой стихотворение – березовую ветку, изящно изогнутую на фоне бледно-красного заката. Она мысленно возводила воздушный замок, с залитыми солнцем двориками и величественными залами, благоухающими восточными ароматами. Там Энн была единственной хозяйкой и королевой. Увидев идущего через сад Гилберта, она нахмурилась. В последнее время Энн избегала оставаться с Гилбертом наедине, но на этот раз он застал ее врасплох, она была одна – даже Рыжий куда-то улизнул.

Гилберт сел рядом и протянул ей первые весенние цветы.

– Не пробуждают ли они в тебе, Энн, воспоминания о доме и наших школьных прогулках весной?

Энн зарылась лицом в цветы.

– Мне кажется, что я прямо сейчас нахожусь на пустоши мистера Сайласа Слоуна, – восторженно произнесла она.

– Ты там окажешься уже через несколько дней.

– Нет, только через две недели. Хочу сначала погостить у Фил в Болинброке. Ты будешь в Эйвонли раньше меня.

– Этим летом я вообще никуда не поеду. Мне предложили работу в редакции «Дейли Ньюс», и я намерен согласиться.

– О… – Энн не знала, как ей отнестись к этому известию. Как может пройти лето в Эйвонли без Гилберта? Подобная перспектива ей не понравилась. – Что ж, для тебя это большая удача, – сказала она без особого энтузиазма.

– Надеюсь, что все сложится в мою пользу. Эта работа поможет оплатить следующий год в университете.

– Только не выкладывайся по полной, – сказала Энн, толком не понимая, что именно имеет в виду. Хоть бы скорее вышла Фил! – Ты и так напряженно работал всю зиму. Какой чудесный вечер, правда? Сегодня под тем кривым деревом я нашла целую россыпь белых фиалок. У меня было чувство, будто я набрела на золотую жилу.

– Рядом с тобой всегда присутствует чудо, – сказал Гилберт, тоже отстраненно.

– Пойдем, взглянем, может, там еще остались цветы, – воодушевленно предложила Энн. – Сейчас позову Фил и…

– Не надо ни фиалок, ни Фил, – тихо проговорил Гилберт, взяв ее руку так крепко, что она не могла ее отнять. – Мне нужно тебе что-то сказать.

– Не надо, Гилберт, – умоляюще попросила Энн. – Пожалуйста, не надо.

– Я должен наконец это сказать, Энн. Дальше так продолжаться не может. Я люблю тебя. Ты это знаешь. Не могу передать… насколько сильно люблю. Ты можешь обещать мне, что в будущем станешь моей женой?

– Нет, не могу! – произнесла Энн с отчаянием в голосе. – О, Гилберт, ты все испортил.

– Значит, я тебе совсем не нравлюсь? – проговорил Гилберт после мучительной паузы, во время которой Энн не осмеливалась поднять глаза.

– Что ты! Ты для меня дорогой друг. Но тех чувств, о которых ты говоришь, я не испытываю.

– Но я могу хотя бы надеяться, что ты полюбишь меня… со временем?

– Нет, это невозможно, – с болью произнесла Энн. – Так, как ты хочешь, я никогда не смогу тебя полюбить, Гилберт. Давай не будем больше никогда говорить об этом.

Снова возникла пауза, и она так ужасно затянулась, что Энн была вынуждена поднять глаза. На Гилберте лица не было, а выражение глаз… Энн вздрогнула и отвернулась. Во всем этом не было ничего романтического. Неужели предложения руки и сердца должны быть обязательно нелепыми или… леденящими душу. Она никогда не сможет забыть, каким было в эту минуту лицо Гилберта!

– У тебя есть другой? – тихо спросил он.

– Нет… никого нет, – честно ответила Энн. – В таком смысле у меня ни к кому нет чувств, и ты мне нравишься больше, чем любой другой на свете. И мы должны… должны остаться друзьями.

Гилберт горько рассмеялся.

– Друзьями! Дружбы мне мало, Энн. Мне нужна твоя любовь, но ты говоришь, что тут надеяться мне не на что.

– Мне жаль. Прости меня, Гилберт, – только и смогла вымолвить Энн. Куда делись изысканные и возвышенные речи, которые она в воображении произносила, отказывая незадачливым поклонникам?

Гилберт бережно освободил ее руку.

– Тут нечего прощать. Просто иногда мне казалось, что я тебе не безразличен. Я ошибся – вот и все. Прощай, Энн.

Энн быстро пошла в свою комнату, села у окна, перед которым росли сосны, и захлебнулась слезами. Из ее жизни ушло что-то бесконечно драгоценное. Ушла дружба с Гилбертом. Ну, почему она должна потерять ее вот так?

– Что с тобой, дружок? – спросила Фил, возникая на пороге в лунном сиянии.

Энн не ответила. В эту минуту ей хотелось, чтобы Фил была на другом конце света.

– Ты что, отказала Гилберту Блайту? Где твои мозги, Энн Ширли?

– Ты считаешь, что отказаться выйти замуж за человека, которого не любишь, большая глупость? – отозвалась холодно Энн, не желая продолжать разговор.

– Ты чувствуешь любовь и не понимаешь, что это она. Начинаешь рыться в проклятом воображении, натыкаешься на то, что придумала о любви раньше, и ждешь, что настоящая любовь будет похожа на твою выдумку. Похоже, это моя первая разумная мысль. Не понимаю, как я до нее додумалась?

– Фил, – взмолилась Энн, – прошу, дай мне побыть одной. У меня мир разлетелся на куски. Мне нужно собрать его заново.

– Только без Гилберта? – внесла ясность Фил, уходя.

Мир без Гилберта! Энн тоскливо произнесла эти слова. Каким же унылым и одиноким будет этот мир! И все это по вине Гилберта. Он погубил их прекрасную дружбу. И теперь ей придется научиться жить без нее.

Глава 21. Вчерашние розы

Две недели в Болинброке прошли для Энн превосходно, если не считать болезненного чувства неудовлетворенности от последнего разговора с Гилбертом. Впрочем, времени, чтобы предаваться печальным размышлениям, у нее почти не было. Многочисленные друзья Фил обоего пола захватили Маунт-Холли, великолепное старое поместье Гордонов, и веселились там от души. Поездки, танцы, пикники и катания на лодках сменяли друг друга, и все эти развлечения Фил обозначила выразительным названием – «гулянья». Алек и Алонсо всегда толклись где-то рядом, и Энн невольно задалась вопросом – способна ли эта парочка на что-то другое, кроме как ходить на задних лапках перед непредсказуемой Фил? Оба были приятными, крепко сложенными молодыми людьми, и Энн не могла ответить подруге, кто из них лучше.

– А я так надеялась, что ты облегчишь мне выбор и подскажешь, кого из них обнадежить, – расстроилась Фил.

– Нет, уж изволь сама принять решение. Ведь ты главный эксперт в этом вопросе, когда дело касается других, – съязвила Энн.

– Это совсем другое, – убежденно заявила Фил.

Но самым отрадным и значимым событием за время пребывания в Болинброке стало для Энн посещение дома, где она родилась. Как часто в ее воображении представал ветхий желтый домик на окраине! И сейчас, когда они с Фил вошли через калитку в нужный двор, Энн с восхищением окинула его взглядом.

– Я почти таким его и представляла, – сказала она. – Под окнами, правда, нет жимолости, зато у калитки растет куст сирени, а на окнах муслиновые занавески. И как я рада, что он выкрашен в желтый цвет!

Дверь им открыла очень высокая и очень худая женщина.

– Да, двадцать лет назад Ширли здесь жили, – ответила женщина на вопрос Энн. – Они снимали этот дом. Почти в одно время сгорели от лихорадки. Грустная история. Осталась дочка. Очень слабенькая. Думаю, ее давно уже нет на свете. Тогда девочку взяли старый Томас с женой – будто им своих ребят не хватало.

– Девочка не умерла, – улыбнулась Энн. – Это я была тем ребенком.

– Да что ты говоришь! Ишь, какая большая выросла, – воскликнула женщина, ее словно удивило, что Энн не осталась младенцем. – Дай-ка взгляну на тебя. Сходство есть. Цветом лица и волос ты пошла в папу. Он тоже был рыжий. Но глаза и рот мамины. Прелестная была женщина. Моя дочь училась у нее – и прямо ее боготворила. Твоих родителей схоронили в одной могиле, и школьный совет принял решение поставить им за заслуги в учительском деле надгробный камень. Может, войдете?

– Я бы хотела осмотреть дом, если позволите, – попросила Энн.

– Конечно, заходите. Домик небольшой – обойдешь его быстро. Я все прошу мужа пристроить новую кухню, но он не из тех, у кого все в руках спорится. Внизу – гостиная и две комнаты наверху. Ты уж сама дом осмотри – мне надо к малышу. Ты родилась в комнате, выходящей окнами на восток. Помнится, твоя мама говорила, что любит наблюдать восход солнца и, по ее рассказам, ты родилась как раз в это время, и первое, что она увидела, был луч солнца на твоем лице.

Сердце у Энн бешено колотилось, когда она поднялась по узкой лестнице в комнату, где родилась. Это место казалось ей святилищем. Именно здесь ее мать предавалась радостным мечтам о будущем ребенке, здесь в священный час рождения свет восходящего солнца озарил лица обеих, и здесь ее мать умерла. Слезы проступили на глазах у Энн, она с благоговением осматривала комнату. Этот один из величайших моментов ее жизни навсегда отложился в ее памяти нездешним, вечным сиянием.

– Невероятно, но я родилась, когда мама была моложе, чем я сейчас, – прошептала Энн.

Внизу ее ждала хозяйка дома. Она вручила Энн пыльный пакет, перевязанный поблекшей голубой ленточкой.

– Тут старые письма. Я нашла их в шкафу наверху, когда мы сюда переехали, – сказала она. – Не знаю, что это за письма, – никогда их не рассматривала. Но на первом написано «мисс Берте Уиллис», а это девичья фамилия твоей матери. Возьми их, если хочешь.

– О, спасибо… спасибо! – воскликнула Энн, радостно прижимая пакет к груди.

– Больше ничего в доме не было, – продолжала хозяйка. – Мебель продали, чтобы расплатиться с доктором, а мамины платья и безделушки забрала миссис Томас. Думаю, ничего из вещей долго не продержалось. Насколько я помню, дети у Томасов были сущие дикари.

– У меня нет ничего в память о маме, – проговорила с волнением Энн. – Не могу передать, как я благодарна вам за эти письма.

– Не стоит благодарности. А глаза у тебя точь-в-точь, как у матери. Она могла передать глазами все, что чувствовала. Отец был попроще, но тоже очень милый. Помнится, когда они поженились, все вокруг говорили, что не было на свете пары счастливее. Только счастье у бедняжек длилось недолго, но они до конца не переставали любить друг друга. А это многого стоит…

Энн страстно желала поскорей добраться до дома и прочесть дорогие письма, но сердце призывало совершить еще одно небольшое паломничество. В одиночестве отыскала она тот зеленый уголок старого болинброкского кладбища, где покоились родители, и возложила на могилу принесенные с собой белые цветы. Затем поспешила в Маунт-Холли, закрылась в своей комнате и принялась читать письма. Писем было немного – около дюжины: Уолтер и Берта Ширли редко расставались. Прошедшие годы оставили свой след – листки пожелтели и выцвели по краям. На этих помятых, в пятнах страницах не было никаких мудрых слов – только слова любви и надежды. От них веяло очарованием былых времен, возникали образы дорогих людей. Берта Ширли была наделена литературным даром, за ее письмами угадывался завораживающий облик автора, чьи слова и мысли не утратили с течением времени красоты и прелести. Ее письма были нежными, возвышенными, идущими от души. В них сквозила материнская гордость за малышку – умненькую, красивую, наделенную тысячами разных достоинств. Одно было написано отцу вскоре после ее рождения во время его недолгого отсутствия.

«Я люблю ее больше всего, когда она спит, и еще сильнее, когда она просыпается», – так написала Берта Ширли в постскриптуме. Возможно, то были ее последние слова перед смертью.

– Этот день – лучший в моей жизни, – сказала Энн тем же вечером Фил. – Я нашла моих родителей. После этих писем они стали для меня по-настоящему родными. Я больше не сирота. Будто раскрыла книгу и нашла между страницами вчерашние розы, оставшиеся такими же прекрасными и благоуханными.

Глава 22. Весна и Энн возвращаются в Зеленые Крыши

Тени от горящего камина плясали на стенах кухни в Зеленых Крышах. Был прохладный весенний вечер, через открытое восточное окно лились в дом негромкие сладостные звуки сумеречного сада. Марилла сидела у камина – во всяком случае, там находилось ее тело. Душой она перенеслась в прошлое, когда ноги отлично ей служили. Последнее время Марилла подолгу тут сидела, оправдывая себя тем, что приходится постоянно что-то вязать для близнецов.

– Наверное, я старею, – сказала она.

На самом деле за прошедшие девять лет Марилла почти не изменилась – разве немного исхудала и стала еще более угловатой. В волосах прибавилось седины, но они были все так же туго скручены в узел, проткнутый двумя шпильками – неужели теми самыми? Но выражение лица было теперь другим, рот, таивший ранее скрытую усмешку, преобразился, на губах все чаще появлялась добрая улыбка, смягчился и стал ласковее взгляд.

Марилла вспоминала прошлую жизнь – полное запретов детство, которое однако нельзя было назвать несчастным, потаенные мечты и несбывшиеся надежды юности и затем долгие, серые и монотонные годы взрослой жизни. Все изменилось с появлением Энн – живого ребенка, наделенного богатым воображением, с горячим, полным любви сердцем, принесшего в ее жизнь буйную фантазию, яркие краски, тепло. Эта девочка озарила и превратила унылую пустыню в цветущий розовый сад. Марилла подумала, что из шестидесяти лет своей жизни она жила только девять – рядом с Энн. И завтра вечером Энн снова будет здесь.

Дверь кухни отворилась. Марилла подняла глаза, ожидая увидеть миссис Линд. Но на пороге стояла Энн, высокая, с сияющими, словно звезды, глазами, в руках она держала букет из майских цветов и фиалок.

– Энн! – воскликнула Марилла. Впервые в жизни она утратила свою сдержанность – бросилась к девушке, порывисто ее обняла и прижала к груди, смяв цветы. Она с нежностью покрывала поцелуями рыжеволосую головку и нежное лицо. – Я ждала тебя только завтра. Как ты добралась из Кармоди?

– Пешком, драгоценная моя Марилла. Я еще не забыла, как много раз проделывала этот путь на ногах, когда училась в Королевской Академии. Почтальон привезет мой чемодан завтра. А я не могла дождаться и приехала на день раньше. Прогулка в майские сумерки была просто чудесной! На пустоши я собрала майские цветы, а потом в Фиалковой Долине – она похожа сейчас на большую цветущую вазу – добавила еще вот эти, небесного оттенка цветы. Вдохни их аромат, Марилла… Насладись им.

Марилла покорно понюхала цветы, но ее больше занимала Энн, чем цветочный аромат.

– Садись, девочка. Представляю, как ты устала. Сейчас накормлю тебя ужином.

– Над холмами взошла красивейшая луна, а лягушки всю дорогу развлекали меня пением. Я в восторге от него. Их пение вызывает в памяти чудесные весенние вечера прежних лет. И прислушиваясь к нему, я всегда вспоминаю первый вечер под крышей этого дома. Ты помнишь его, Марилла?

– Еще бы! – красноречиво произнесла Марилла. – Никогда не забуду!

– В тот год они наперебой заливались на болоте и у ручья. Я тогда слушала в сумерки у окна их пение и не могла понять, как можно одновременно выражать и безудержную радость, и глубокую грусть. Как же хорошо снова оказаться дома! Редмонд прекрасен и Болинброк тоже, но мой дом здесь – в Зеленых Крышах.

– Говорят, Гилберт этим летом не приедет домой, – сказала Марилла.

– Не приедет. – Что-то в голосе Энн напрягло Мариллу, и она внимательно взглянула на девушку, но та уже сосредоточенно возилась с цветами, ставя их в вазу. – Разве они не прелестны? Только посмотри, – торопливо проговорила Энн. – Год – это книга, ты согласна? Весна там разрисована майскими цветами и фиалками, лето – розами, осень – красными кленовыми листьями, а зима – вечно-зеленой хвоей и остролистом.

– А Гилберт хорошо сдал экзамены? – продолжала о своем Марилла.

– Отлично. В своем классе он был первым. Однако где близнецы и миссис Линд?

– Рейчел и Дора у мистера Харрисона. А Дэви – у Булдеров. Да вот, кажется, и он.

Дэви вбежал в кухню, увидел Энн, остановился, а потом с восторженным воплем бросился ей на шею.

– Как я рад тебе, Энн! А я с осени подрос на два дюйма – меня сегодня измерила миссис Линд. И взгляни, Энн, у меня нет больше переднего зуба. Миссис Линд привязала к нему один конец нитки, а другой – к двери, а потом захлопнула дверь. Зуб я продал Милти за два цента – у него их целая коллекция.

– Зачем ему столько зубов? – спросила Марилла.

– Он смастерит из них ожерелье для игры в индейцев, – объяснил Дэви, забираясь к Энн на колени. – Он собрал уже пятнадцать зубов, и остальные ребята обещали ему свои, когда выпадут, так что теперь нет никакого смысла собирать самому. Говорю же, у Булдеров деловая хватка.

– Ты хорошо себя вел у миссис Булдер? – спросила Марилла строго.

– Да, Марилла, но до чего же скучно быть хорошим. Надоело – жуть.

– Быть плохим надоест гораздо быстрее, – сказала Энн.

– Зато это веселее, – настаивал Дэви. – А раскаяться всегда можно.

– Раскаяние не всегда избавляет от последствий плохих поступков. Помнишь тот день в прошлом году, когда ты прогулял воскресную школу? Ты тогда сказал, что быть плохим – того не стоит. А чем вы с Милти сегодня занимались?

– Удили рыбу, гоняли кошку, искали птичьи яйца и переговаривались с эхо. В зарослях за амбаром Булдера громкое эхо. Скажи, Энн, а что такое эхо? Я хочу знать.

– Эхо – прекрасная нимфа, она живет в лесах и иногда пересмеивается с нами из-за холмов.

– А какая она?

– Глаза и волосы у нее темные, а шея и плечи белые, как снег. Но смертному нельзя увидеть ее красоту. Она быстрее молнии, и нам знаком только ее дразнящий, переливчатый смех. Ты можешь слышать его вечерами под звездным небом, но саму фею никогда не увидишь. Если приближаешься к ней, она ускользает, а потом смеется над тобой из-за соседнего холма.

– Это правда, Энн? Или вранье? – Дэви смотрел на Энн широко раскрытыми глазами.

– Дэви, – произнесла Энн с отчаянием в голосе, – неужели ты не способен отличить фантазию ото лжи?

– Тогда скажи, кто перекликается с нами из кустарника за домом Булдера? Я хочу знать.

– Подрастешь, Дэви, и я тебе все объясню.

Упоминание о возрасте направило мысли Дэви в другом направлении, и, немного подумав, он с серьезным видом шепнул:

– Энн, я собираюсь жениться.

– Когда? – спросила Энн, тоже сохраняя серьезность.

– Когда вырасту, конечно.

– Ну, отлегло от сердца. И кто же невеста?

– Стелла Флетчер. Она со мной в одном классе. И знаешь, Энн, таких хорошеньких девочек еще поискать надо! Если я не доживу до нужного возраста, ты уж за ней пригляди.

– Хватит нести чепуху, Дэви Кит! – строго остановила Марилла мальчика.

– Это не чепуха! – возмутился Дэви. – Я обещал жениться на ней, и, если я умру раньше срока, она будет моей вдовой по обещанию. А приглядеть за ней некому, кроме старенькой бабушки.

– Садись ужинать, Энн, – сказала Марилла, – и не позволяй этому ребенку втягивать себя в дурацкую болтовню.

Глава 23. Пол не находит скальных людей

Лето в Эйвонли было чудесным, хотя иногда посреди летних забав Энн охватывало чувство, что «недостает того, что должно быть здесь». Но она даже себе не призналась бы, что все дело в отсутствии Гилберта. Иногда, возвращаясь в одиночестве с молитвенного собрания или посиделок в компании «улучшателей», в то время как Диана с Фредом и другие веселые парочки растворялись на темных, освещенных лишь лунным светом улицах, Энн чувствовала в сердце щемящее чувство сиротливости, с которым не умела справиться. Гилберт не писал ей, хотя она считала, что уж это он мог сделать. Энн знала, что Диана изредка получает от него письма, но с вопросами к ней не приставала, а та, уверенная, что Энн в курсе всего, что происходит в жизни Гилберта, инициативу не проявляла. Мать Гилберта, веселая и простодушная женщина, не наделенная достаточным тактом, взяла в назойливую привычку громким голосом спрашивать у Энн в присутствии посторонних людей, давно ли ей писал Гилберт. Бедная Энн мучительно краснела и бормотала: «Да, прошло какое-то время», и этот ответ всеми, в том числе и миссис Блайт, воспринимался как проявление девичьей скромности.

А в остальном лето радовало. В июне у Энн гостила Присцилла, а после «приехали навестить родные пенаты» на июль и август мистер и миссис Ирвинг, Пол и Шарлотта Четвертая.

Обитель Эха снова наполнилась радостным шумом, а к эху за рекой вернулась прежняя работа – подражать звонкому смеху, доносившемуся из старого сада за елями.

Мисс Лаванда совсем не изменилась – разве что стала еще милее и красивее. Пол ее обожал, и на их дружбу было приятно смотреть.

– Я не зову ее мамой только по одной причине, – объяснил Пол. – Так я обращался к своей настоящей маме, и больше ни к кому. Вы ведь меня понимаете. Я зову ее Мама Лаванда и люблю больше всех, после папы. Даже чуточку больше вас, учительница.

– Так и должно быть, – ответила Энн.

Полу исполнилось тринадцать, и для своего возраста он был очень высоким мальчиком. Его лицо и глаза остались такими же красивыми, а воображение, как призма, по-прежнему раскрашивало все вокруг в цвета волшебной радуги. Они с Энн, «родственные души», подолгу бродили по лесам, полям и побережью.

Шарлотта Четвертая расцвела и превратилась в юную барышню. Распростившись с голубыми бантами прежних времен, она укладывала волосы в пышную прическу «а-ля помпадур», но лицо осталось веснушчатым, нос – вздернутым, а рот и улыбка – до ушей.

– Вам не кажется, мисс Ширли, что у меня появился акцент янки? – С волнением спрашивала она.

– Я ничего такого не заметила, Шарлотта.

– Как я рада. А то дома мне сказали, что он есть. Думаю, они просто подшучивали надо мной. Не хочу иметь акцент янки. Не подумайте, что я против них что-то имею, вовсе нет, мисс Ширли. Они воспитанные люди. Но говор Острова мне милее всего.

Первые две недели Пол провел у своей бабушки Ирвинг в Эйвонли. Энн встретила его там. Пол горел желанием поскорее отправиться на берег к Норе, Златокудрой Даме и Братьям Матросам. Он с трудом дождался конца ужина. Скорей бы увидеть нежное личико Норы, которая печально высматривает его на побережье! Но вечером он пришел домой отрезвленный и притихший.

– Неужели ты не нашел своих скальных друзей?

Пол печально тряхнул каштановыми кудрями.

– Братья Матросы и Златокудрая Дама совсем не появились, – сказал он. – Пришла Нора, но она уже другая. Нора изменилась.

– О, Пол, это ты изменился, – сказала Энн. – Для скальных людей ты уже слишком взрослый. Они любят играть с детьми. Боюсь, что Братья Матросы никогда уже не приплывут к тебе на волшебной жемчужной ладье с парусами из лунного света, а Златокудрая Дама не станет играть тебе на позолоченной арфе. Даже Нора скоро перестанет приходить. Приходится расплачиваться за право стать взрослым, Пол. Волшебную страну придется оставить позади.

– Всегда вы несете всякий вздор, когда остаетесь вдвоем, – сказала старая миссис Ирвинг довольно благосклонно, но с ноткой укоризны.

– Нет, это не вздор, – отозвалась Энн, печально качая головой. – Мы становимся рассудительными, очень рассудительными, и это не радует. Когда мы узнаем, что язык дан нам для того, чтобы уметь скрывать мысли, наши речи уже не так интересны.

– Это не так… Язык нам дан, чтобы мы могли обмениваться мыслями, – серьезно возразила миссис Ирвинг. Она никогда не слышала о Талейране и не была поклонницей остроумцев.

Энн безмятежно провела в Обители Эха две недели золотого солнечного августа. За это время ей случайно удалось придать ускорение слишком уж неспешному ухаживанию Людовика Спида за Теодорой Дикс, что нашло отражение в «хрониках Эйвонли». В те же дни в Обители гостил Арнольд Шерман, пожилой друг семейства, немало украсивший жизнь этого родственного круга.

– Как весело мы провели здесь время, – сказала Энн. – Я и за вечность так бы не отдохнула. А еще через две недели я вернусь в Кингспорт, продолжу учебу в университете и буду жить в Домике Патти. Мисс Лаванда, это прекраснейшее место. Мне кажется, что у меня два дома: один здесь – в Зеленых Крышах, а другой – в Домике Патти. Как же быстро пролетело лето! Вроде только вчера я вернулась в Зеленые Крыши с букетом майских цветов. А в детстве лето тянулось бесконечно. Казалось, нет ему ни конца, ни края. Теперь же оно – миг!

– А вы с Гилбертом по-прежнему добрые друзья? – тихо спросила мисс Лаванда.

– Я ему такой же друг, как и раньше, мисс Лаванда.

Мисс Лаванда покачала головой.

– Я вижу, что-то произошло, Энн. Возможно, я проявляю неуместную настойчивость, и все же задам тебе вопрос. Вы что, поссорились?

– Нет. Просто для Гилберта дружбы стало мало, а другого я ему дать не могу.

– Ты в этом уверена?

– Абсолютно.

– Мне очень жаль.

– Интересно, почему все вокруг решили, что я должна выйти замуж за Гилберта Блайта? – сказала Энн с раздражением.

– Потому что вы созданы друг для друга – вот почему, Энн. И не покачивай упрямой головкой. Все так и есть.

Глава 24. Появляется Джонас

Проспект-Пойнт

20 августа

«Дорогая Энн – с «и» на конце, – писала Фил. – Мне придется долго бороться со сном и поддерживать отяжелевшие веки, чтоб написать тебе это письмо. Прости, что долго не объявлялась, но повинную голову меч не сечет, и, поверь, я вообще никому не писала. И вот сейчас передо мной лежит кипа писем, и на каждое нужно ответить, «засучив чресла и перепоясав рукава», – ох, совсем запуталась в фразеологизмах. Ужасно хочется спать. Прошлым вечером мы с кузиной Эмили были в гостях у соседей. Там были еще люди, но как только за этими несчастными закрылась дверь, хозяйка и три ее дочери принялись перемывать им косточки. Я догадывалась, что за нашей спиной будет то же самое. Когда мы вернулись домой, миссис Лилли сообщила, что у наемного рабочего наших соседей, похоже, скарлатина. У миссис Лилли всегда найдется для вас что-нибудь веселенькое. А, надо сказать, заболеть скарлатиной – для меня страшнее смерти. В ту ночь я глаз не могла сомкнуть – меня мучила перспектива ужасной болезни. Я ворочалась с боку на бок, а когда ненадолго проваливалась в сон, меня там ждал кошмар. К трем часам ночи я уже пылала в жару, болело горло, и раскалывалась голова. Стало ясно, что это скарлатина. Поднявшись в панике, я нашла медицинский справочник кузины Эмили и прочла симптомы болезни. Представь, Энн, у меня были все. Вернувшись в постель, я поняла, что самое страшное уже случилось, и заснула как убитая. Не понимаю, как убитые могут спать. Но утром я была как огурчик, и мысли о скарлатине меня покинули. Даже если б я вчера заразилась, болезнь не смогла бы проявиться так скоро. Днем я это понимала, но в три часа ночи логика подводит.

Думаю, тебе интересно узнать, что я делаю в Проспект-Поинт. Я люблю летом проводить месяц на море. И папа настоял, чтобы в этот раз я поехала к его троюродной сестре Эмили, которая держит в Проспект-Поинт «пансион для особых гостей». И две недели назад я сюда приехала. Все было как обычно. На станции меня встретил старый дядюшка Марк Миллер на своей дедовской колымаге с лошадкой – «многоцелевой», как он выразился. Этот милый старец угостил меня пригоршней розовых мятных леденцов. Мятные леденцы всегда несут для меня религиозный привкус. Думаю, все дело в том, что в детстве бабушка Гордон совала мне леденцы в церкви. Однажды я спросила ее, не так ли пахнет «святость»? Есть леденцы дядюшки Марка мне не хотелось: он выудил их из своего кармана вместе с несколькими ржавыми гвоздями и еще с чем-то. Мне не хотелось ранить чувства старика, я приняла дар, но потихоньку сбрасывала леденцы вдоль дороги. Когда исчез последний, дядюшка Марк промолвил с некоторой укоризной: «Зря вы, мисс Фил, так быстро их смахнули. Может, и живот заболеть».

У кузины Эмили, кроме меня, всего пять постояльцев – четыре дамы в солидном возрасте и молодой человек. За столом справа от меня сидит миссис Лилли – она их тех людей, которым доставляет изощренное удовольствие подробно рассказывать о своих недомоганиях, болезнях и расстройствах. Если заговорить при ней о какой-то болезни, она непременно скорбно покачает головой и скажет: о, я хорошо с ней знакома – и подробно распишет все обстоятельства этого знакомства. Джонас рассказывает, что однажды упомянул при ней о сухотке спинного мозга, и она сказала, что ей известно это заболевание. Она страдала от него десять лет, пока ее не исцелил странствующий врач.

Кто такой Джонас? Придется подождать, Энн Ширли. В свое время я все о нем тебе расскажу. Сейчас не хочу впутывать его в рассказ о почтенных дамах.

Моя соседка слева – миссис Финни. Она, скорее, стонет, чем говорит, и потому каждую минуту ждешь, что она вот-вот разрыдается. Создается впечатление, что вся ее жизнь – юдоль печали, а улыбка – не говоря уже о смехе – легкомыслие, достойное лишь порицания. Она еще худшего мнения обо мне, чем тетушка Джеймсина, но в отличие от последней не любит меня.

Мисс Мария Гримсби сидит наискосок от меня. В день приезда я посетовала, что, похоже, пойдет дождь, – и она рассмеялась. Когда я сказала, что дорога со станции была очень приятной, она снова рассмеялась. На мое замечание, что комаров здесь мало, – она прямо покатилась со смеху. Рассмеялась она и тогда, когда я отметила, что Проспект-Поинт, как всегда, прекрасен. Думаю, она не удержалась бы от смеха, если б я ей сказала, что мой отец повесился, мать отравилась, брат сидит в тюрьме, а я больна чахоткой в последней стадии. Она ничего с этим не может поделать – такой уж родилась, но и это очень печально и жутковато.

И наконец – миссис Грант. Эта милейшая старушка обо всех говорит только хорошее, поэтому как собеседница она не заслуживает интереса.

А теперь перейдем к Джонасу.

В первый же день после приезда я обратила внимание, что сидящий за столом напротив молодой человек улыбается мне так приветливо, словно мы знакомы с колыбели. Дядюшка Марк успел по дороге сообщить, что молодого человека зовут Джонас Блейк, он студент теологии и этим летом замещает священника в миссионерской церкви Поинт-Проспект.

Он нехорош собой – право, более некрасивого молодого человека я в жизни не видела. У него нескладная фигура с непропорционально длинными ногами, прямые и гладкие волосы цвета соломы, зеленые глаза, а уши – лучше о них вообще не упоминать.

Зато у него чарующий голос – и, если закрыть глаза, можно прийти в восхищение, а еще у него, вне всякого сомнения, прекрасная душа и золотой характер.

Мы сразу с ним подружились. Он выпускник Редмонда, и это нас сблизило. Мы ходили на рыбалку, катались на лодке и гуляли под луной по песчаному берегу. В лунном свете его некрасивость не бросалась в глаза – и он был ужасно мил! Он прямо излучал добро. Пожилые дамы – кроме миссис Грант – не в восторге от Джонаса, потому что он много смеется и шутит, и больше уделяет внимания твоей легкомысленной подруге, чем им.

Почему-то мне не хочется, Энн, чтобы он считал меня непутевой болтушкой. Это смешно. Почему меня должно заботить, что парень с волосами цвета соломы по имени Джонас, которого я прежде в глаза не видела, обо мне думает?

В прошлое воскресенье Джонас читал проповедь в местной церкви. Я пошла на службу, но у меня в голове не укладывалось, что проповедовать будет именно он. Тот факт, что он священник или скоро им станет, продолжал мне казаться розыгрышем.

И тем не менее проповедь произнес Джонас. Не прошло и десяти минут с начала проповеди, как я почувствовала себя такой маленькой и ничтожной, что оставалось только изумляться, как меня вообще замечают люди. Джонас ничего не говорил о женщинах и ни разу не взглянул на меня, но я вдруг осознала себя жалкой, беспечной, малодушной бабочкой. Как далека я от представления Джонаса об идеальной женщине – сильной, благородной, не бросающей слов на ветер! Сам он был серьезным, участливым, искренним. Именно таким должен быть священник. Я не могла поверить, что считала его некрасивым – но он и правда некрасив! Как я могла не замечать этот вдохновенный взгляд, этот умный, высокий лоб, обычно скрытый под небрежно спадающими волосами.

Его потрясающую проповедь я могла бы слушать вечно, однако, когда он закончил, я с болью осознала свою незначительность. О, Энн, мне захотелось быть такой, как ты.

Джонас нагнал меня по дороге домой и улыбнулся так же весело, как обычно. Но теперь его улыбка не могла меня обмануть. Ведь в церкви я видела настоящего Джонаса. И я задумалась, сможет ли он когда-нибудь увидеть настоящую Фил, которую никто, даже ты, Энн, никогда не знал.

– Джонас, – сказала я, позабыв, что обычно называю его мистер Блейк. Ужасно, правда? Но бывают такие минуты, когда об этикете забываешь. – Вы прирожденный священник. Никем другим вы не могли бы быть.

– Вы правы. Не мог, – серьезно ответил он. – Долгое время я пытался найти себе иное занятие. Я не хотел быть священником. Но потом стало ясно, что этот путь мне предназначен – и с Божьей помощью я постараюсь достойно его пройти.

Джонас говорил тихим, торжественным голосом. У меня не было сомнений, что он будет достойно и честно нести вверенную ему миссию, и счастлива будет женщина, которая в силу характера и воспитания сможет помогать ему в этом. Она должна быть не перекати-поле – не безвольным существом, которое не в силах справиться со своими пустячными прихотями. Эта женщина всегда будет знать, какую шляпку надеть. Хотя шляпка вполне может быть единственной. У священников никогда нет лишних денег. Но разве это повод для тревоги? Ведь у нее есть Джонас.

Не бери в голову, Энн, и даже не подумай, что я влюблена в мистера Блейка. Разве могу я увлечься некрасивым бедным студентом теологии, с прямыми волосами цвета пакли – да еще по имени Джонас? Как выражается дядюшка Марк: «это невозможно и, более того, немыслимо».

Доброй ночи.

Фил.P.S. Да, немыслимо, но, боюсь, это произошло. Я одновременно счастлива и несчастна, и испугана. Он не полюбит меня – я это знаю. Как ты думаешь, могу я со временем стать подходящей женой для священника? И должна ли я непременно начинать общую молитву?

Ф.Г.»

Глава 25. Появление Прекрасного Принца

– Я вот раздумываю, что лучше – остаться дома или пойти погулять, – сказала Энн, глядя из окна Домика Патти на дальние сосны парка. – Остаток дня я могу провести в сладостном безделье, тетя Джимси. Можно понежиться дома перед уютным камином с тарелкой вкуснейших яблок, тремя согласно мурчащими кошками и двумя изысканными фарфоровыми собаками с зелеными носами. А можно отправиться в парк и наслаждаться там очарованием серых осенних деревьев и свинцовой воды, набегающей на прибрежные скалы.

– Будь я такой молодой, как ты, Энн, я предпочла бы прогулку в парке, – отозвалась тетя Джеймсина, щекоча вязальной спицей желтое ухо Джозефа.

– А мне казалось, тетя, что вы считаете себя такой же молодой, как все мы, – шутливо произнесла Энн.

– Душой – да. Но ноги у меня не такие резвые, как ваши. Иди – подыши свежим воздухом, Энн. Последнее время у тебя что-то усталый вид.

– Пойду, пожалуй, в парк, – торопливо объявила Энн. – Не тянет меня сегодня к домашним радостям. Хочу почувствовать себя свободной, необузданной одиночкой. В парке будет пусто – все отправились на футбольный матч.

– А почему ты не пошла?

– «Никто не приглашал меня, сэр, она сказала»[32]. Никто, кроме коротышки Дэна Рейнджера. С ним я никуда бы не пошла, но, не желая ранить его нежные, крошечные чувства, сказала, что не собираюсь идти на игру. Переживаний я не испытываю. Сегодня у меня нет настроения смотреть футбольный матч.

– Тогда иди, подыши свежим воздухом, – повторила тетя Джеймсина. – Только не забудь зонтик. Чувствую, что пойдет дождь – заныли ноги.

– Ревматизму подвержены только старые люди, тетушка.

– У всех могут заболеть суставы, Энн. Но ревматизм души – удел стариков. К счастью, у меня его никогда не было. Если такой ревматизм в тебе поселился, пора заказывать гроб.

Стоял ноябрь – месяц малиновых закатов, улетающих на юг птиц, грозных и печальных гимнов моря и отчаянных завываний в соснах. Энн бродила по аллеям парка в надежде, что всесильные порывы ветра выметут печаль из ее души. Она не привыкла к подобной душевной смуте. С начала третьего года учебы в Редмонде к ней не возвращалось ее обычное отношение к жизни – оптимистичное и ясное.

А со стороны жизнь в Домике Патти текла, как и раньше, в приятном чередовании забот по дому, учебы и развлечений. По пятницам к вечеру в большой гостиной, ярко освещенной огнем камина, собиралась большая компания, слышались непрерывные шутки и смех, а тетя Джеймсина дарила всем гостям лучезарные улыбки. К ним часто приезжал с ранним поездом из богословской академии Джонас – тот, о котором писала в письме Фил, – и уезжал с последним. В Домике Патти он стал желанным гостем, хотя тетя Джеймсина укоризненно качала головой и говорила, что нынешние студенты богословия совсем не похожи на тех, что были в ее времена.

– Он очень мил, дорогая, – сказала она Фил, – но будущий священник должен быть серьезнее и основательнее.

– Разве не может хороший христианин часто смеяться? – потребовала ответа Фил.

– Обычный человек может, но мы говорим о священниках, дорогая, – укоризненно произнесла тетя Джеймсина. – И тебе не стоит так открыто флиртовать с мистером Блейком – право, не стоит.

– Я с ним не флиртую, – протестовала Фил.

Но никто, за исключением Энн, ей не верил. Все думали, что Фил просто развлекается в своей обычной манере, и дружно корили ее за такое поведение.

– Мистер Блейк не принадлежит к мужчинам типа Алека—Алонсо, – сурово отчитала ее Стелла. – Он серьезно относится к жизни. Ты можешь разбить ему сердце.

– Думаешь, мне удастся? – спросила Фил. – Хотелось бы в это верить!

– Вот уж не думала, Филиппа Гордон, что ты такая бесчувственная. Заявить, что хочешь разбить мужчине сердце! Ну и ну!

– Не перевирай, дорогая! Я сказала, что мне хотелось бы в это верить. Верить, что у меня достаточно для этого сил!

– Не понимаю тебя, Фил. Ты намеренно с ним кокетничаешь, заранее зная, что он тебе совсем не нужен.

– Я хочу заставить его сделать мне предложение, если получится, – спокойно сказала Фил.

– Ну, как знаешь, – отступилась Стелла.

Иногда по пятницам к ним заходил Гилберт. Похоже, он всегда пребывал в хорошем настроении, никому не уступая в шутках и остроумии. Гилберт не искал общения с Энн, но и не избегал ее. Когда обстоятельства сводили их вместе, он держался вежливо и дружелюбно, как с одной из знакомых. Прежнего духа товарищества уже не было. Энн с тоской это отмечала, однако была рада и благодарна Гилберту за то, что он справился с постигшим его разочарованием. Она боялась, что разговор, состоявшийся апрельским вечером в саду, нанес ему жестокий удар, и рану придется долго залечивать. Теперь она видела, что беспокоиться не о чем. Мужчины умирают и идут на корм червям – но не из-за любви. Гилберт явно не пребывал на грани смерти. Он наслаждался жизнью, был полон энергии и честолюбивых замыслов. И не собирался впадать в отчаяние из-за того, что его отвергла красивая девушка. Вслушиваясь в шутливую перепалку между ним и Фил, Энн задавалась вопросом, не померещилось ли ей то отчаянное выражение в его глазах, когда она сказала, что никогда не сможет его полюбить.

Было много желающих занять освободившееся место Гилберта. Но Энн безжалостно отвергала эти попытки. Если настоящий Прекрасный Принц так и не придет, она не станет довольствоваться суррогатом. Так она и сказала себе, гуляя в парке тем серым осенним днем.

Предсказание тетушки Джеймсины все же сбылось – хлынул дождь. Точнее сказать – разверзлись хляби небесные. Энн раскрыла зонтик и поспешила вниз по склону. Когда она свернула на дорогу к гавани, с моря налетел мощный порыв ветра и вывернул зонт наизнанку. Энн в отчаянии вцепилась в ручку. И в этот момент рядом раздался голос.

– Простите… Могу я предложить вам воспользоваться моим зонтом?

Энн подняла глаза. Высокий, красивый, элегантный молодой человек – темные глаза, меланхолический, загадочный взгляд, мягкий, мелодичный, чарующий голос – словом, герой ее девичьих грез стоял перед ней во плоти. Даже если б его изготовили на заказ, он не смог бы больше соответствовать ее идеалу.

– Благодарю вас, – смущенно произнесла Энн.

– Нам лучше поскорее добраться до той беседки у мыса, – предложил незнакомец. – Там можно переждать дождь. Такие сильные ливни быстро заканчиваются.

Слова были самыми обычными, а вот интонация… И сопровождающая их улыбка! У Энн затрепетало сердце.

Они добежали до беседки и сели, переводя дух, под гостеприимной крышей. Энн со смехом приподняла злополучный зонтик.

– Когда мой зонтик неожиданно выворачивается наизнанку, я начинаю верить в зловредность неодушевленных предметов, – весело сказала она.

Капли дождя сверкали на ее блестящих волосах, распустившиеся локоны ниспадали на лоб и шею. Щеки разрумянились, а огромные глаза сияли, как звезды. Спутник смотрел на нее с восхищением. Энн почувствовала, что краснеет под его взглядом. Кто он? К лацкану его пиджака была приколота бело-алая эмблема Редмонда, однако она знала в лицо практически всех редмондских студентов, кроме первокурсников. Но этот любезный молодой человек не мог быть первокурсником.

– Вижу, мы оба из одного места, – улыбнулся он, заметив красно-белую эмблему Редмонда на груди Энн. – Это достаточная рекомендация. Меня зовут Рой Гарднер. А вы, полагаю, мисс Ширли, которая недавно прочла доклад о творчестве Теннисона на заседании общества филоматов.

– Но я вас не видела, – призналась Энн. – Скажите, на каком вы курсе?

– Похоже, пока ни на каком. Два года назад я окончил второй курс в Редмонде, и с тех пор жил в Европе. А вот сейчас собираюсь продолжить учебу.

– Я тоже на третьем курсе, – сказала Энн.

– Значит, мы еще и однокурсники. Теперь я смирюсь с потерей двух лет, которые пошли коту под хвост, – сказал молодой человек со значительным выражением прекрасных глаз.

Прошла добрая половина часа, пока дождь наконец пошел на спад. Но время пролетело незаметно. Когда тучи рассеялись и слабые лучи ноябрьского солнца вновь осветили гавань и сосны, Рой предложил проводить ее домой. Перед калиткой он попросил разрешения ей позвонить, и разрешение было дано. Энн вошла в дом с пылающими щеками, а сердце колотилось с такой силой, что стук отдавался в пальцах. Рыжий тут же прыгнул ей на колени, чтобы лизнуть в лицо, но быстро смекнул, что сегодня обычных нежностей ему не дождаться. Энн переполняли романтические мечты, и было бы жестоко требовать от нее внимания к какому-то корноухому коту.

В этот вечер в Домик Патти была доставлена коробка с дюжиной великолепных роз. Фил ловко подхватила выпавшую из букета карточку, прочитала имя и поэтические строки на обороте.

– Рой Гарднер! – воскликнула она. – Вот уж не знала, Энн, что ты знакома с ним.

– Я встретила его сегодня днем в парке, когда полил дождь, – поспешила объяснить Энн. – Мой зонтик вывернулся наизнанку, и Рой предложил мне помощь.

– О! – Фил с любопытством взглянула на Энн. – Неужели этот заурядный случай явился поводом для роскошного букета из роз с длинными стеблями и вложенным сентиментальным стихотворением? И почему при взгляде на карточку ты залилась блаженным румянцем? Твое лицо тебя предало, Энн.

– Оставь эти глупости, Фил. Ты знакома с мистером Гарднером?

– Я встречала двух его сестер, и слышала, конечно, о нем, как любой член высшего общества Кингспорта. Гарднеры – одно из самых аристократических и богатых «синеносых» семейств. Рой – красив до безумия и при этом умен. Два года назад его мать заболела, поэтому ему пришлось оставить университет и поехать с ней за границу – его отец давно умер. Должно быть, он очень расстроился, что пришлось прервать учебу, но виду, как говорят, не показывал. Ну и ну, Энн! Чую пахнет романчиком. Почти завидую тебе, но не слишком. Как ни хорош Рой Гарднер, но до Джонаса ему далеко.

– Ну, ты и болтушка! – снисходительно проговорила Энн.

Этой ночью она не могла долго заснуть, да ей и не хотелось спать. Ни один сон не смог бы сравниться с теми чудесными фантазиями, которые будоражили ее сердце. Неужели к ней пришел настоящий Принц? И вспоминая эти дивные черные глаза, которые глубоко всматривались в ее собственные, она почти верила, что так оно и есть.

Глава 26. Появляется Кристина

Обитательницы Домика Патти чистили перышки, собираясь на прием, который по традиции третьекурсники устраивали для четверокурсников. Энн оглядела себя в зеркале голубой комнаты и осталась довольна отражением. Новый наряд превзошел все ее ожидания. Изначально это было обычное платье из кремового шелка с шифоновой накидкой. Но Фил настояла на том, чтобы взять его домой на рождественские каникулы и там вышила на шифоне крошечные розовые бутончики. Ловкие пальцы Фил сотворило чудо, ставшее предметом зависти редмондских девушек. Даже Элли Бун, носившая одежду из парижских магазинов, не удержалась и проводила тоскующим взглядом Энн, поднимавшуюся по лестнице в шифоновой розовой грезе.

Энн не могла решить, вколоть ли в волосы белую орхидею из тех, что прислал накануне Рой Гарднер. Ни у одной из девушек, она знала, не будет на приеме таких цветов. Вошедшая в комнату Фил не могла скрыть восхищения при виде подруги.

– Энн, несомненно, это твой вечер! В девяти случаях из десяти я могу быть первым номером. Но на десятый – ты вдруг преображаешься, и я остаюсь в тени. Как тебе это удается?

– Все дело в платье. Прекрасное оперенье.

– Вовсе нет. Последний раз ты поразила меня красотой, когда на тебе была старая фланелевая голубая блуза, сшитая миссис Линд. Если Рой не влюбился в тебя раньше, то сегодня уж точно потеряет голову. Мне не нравится эта орхидея на тебе, Энн. И это не зависть. Просто орхидеи не твои цветы. Слишком уж они экзотичные… тропические… высокомерные. Не вкалывай их в волосы, прошу.

– Не буду. Признаюсь, я сама их не жалую. Не чувствую с ними родства. Рой не часто присылает мне орхидеи – он знает, что я люблю цветы, рядом с которыми приятно жить. А орхидеи – цветы для визитов.

– А я получила от Джонаса букет из нежных розовых бутонов… но сам он не приедет. Ему надо провести молитвенное собрание где-то в трущобе. Однако не думаю, что ему так уж хотелось прийти. Боюсь, Джонас не любит меня по-настоящему. Я никак не могу решить – зачахнуть мне от горя и умереть или продолжить учебу, получить степень бакалавра, быть разумной и полезной?

– Ты не можешь быть разумной и полезной, поэтому лучше тебе зачахнуть и умереть, – уверенно проговорила Энн.

– Какая ты безжалостная, Энн!

– А ты глупышка, Фил! Джонас любит тебя, и ты это прекрасно знаешь.

– Но он этого не говорит. А я не могу его заставить. Похоже, что, правда, любит. Но пламенный взгляд – не основание, чтобы начать вышивать салфеточки и подшивать скатерти. Пока не получу официального предложения, ни за что не примусь за такую работу. Как говорят – не искушай судьбу.

– Мистер Блейк не решается сделать тебе предложение, Фил. Он не богат и не может предложить тебе того, к чему ты привыкла.

– Думаю, ты права, – с грустью согласилась Фил. – Но тогда я, – продолжила она, оживившись, – сама сделаю предложение. И все будет хорошо. Больше никаких тревог. Кстати, последнее время Гилберт неразлучен с Кристиной Стюарт. Ты слышала об этом?

Энн в это время застегивала на шее тонкую золотую цепочку. Неожиданно она почувствовала, что замочек не поддается. Что такое с ним – или дело в пальцах?

– Нет, – небрежно бросила она. – А кто такая Кристина Стюарт?

– Сестра Рональда Стюарта. Этой зимой Кристина приехала в Кингспорт учиться музыке. Сама я ее не видела, но, говорят, она очень хорошенькая, и Гилберт от нее без ума. Когда ты отвергла Гилберта, я была зла на тебя. Но Рой Гарднер предназначен тебе судьбой. Теперь я это вижу. Ты оказалась права.

Энн не покраснела при этих словах, как краснела обычно, когда подруги говорили, что ее свадьба с Роем дело решенное. Все вокруг разом потускнело. Болтовня Фил стала казаться пустой, а будущий прием – скучным. Досталось и Рыжему.

– Брысь с подушки, дрянной кот! Почему тебе не сидится на полу?

С орхидеями в руках Энн сошла вниз. Там под присмотром тетушки Джеймсины согревались перед камином вывешенные в ряд пальто девушек. Рой Гарднер в ожидании Энн дразнил Кошку Сару. Та не жаловала молодого человека и всегда поворачивалась к нему спиной. Но остальным обитателям Домика Патти он нравился. Тетя Джеймсина, очарованная его неизменной любезностью и мягкой интонацией пленительного голоса, заявила, что он лучший из всех знакомых молодых людей и что Энн невероятно повезло. Всеобщие похвалы пробуждали в Энн дух противоречия. Ухаживание Роя было таким романтическим, о каком только могла мечтать юная девушка, и все же Энн не хотела, чтобы тетя Джеймсина и подруги говорили о свадьбе как о деле решенном. Когда Рой, подавая пальто, шепнул ей поэтический комплимент, она не залилась краской и не ощутила сердечного трепета, как обычно. По дороге в Редмонд Энн была, на взгляд Роя, слишком молчалива, и он также отметил необычную бледность ее лица, когда она вышла из дамской раздевалки. Однако переступив порог зала, Энн вдруг оживилась – щеки ее зардели, глаза засияли. Она с веселым выражением лица посмотрела на Роя. В ответ он подарил ей улыбку, которую Фил называла «глубокой, загадочной, бархатной». Энн смотрела на Роя, но не видела его. Ее внимание было сосредоточено на Гилберте, стоявшем под пальмами на противоположной стороне зала и живо беседующем с девушкой – должно быть, с Кристиной Стюарт.

Девушка была очень красивая и статная – последнее со временем могло привести к полноте. Темно-синие глаза, лицо, словно высеченное из слоновой кости, черные, как ночь, блестящие прямые волосы.

«Она точь-в-точь такая, какой я всегда мечтала быть, – подумала печально Энн. – Кожа цвета розовых лепестков, сияющие фиалковые глаза, волосы – как вороново крыло – все это у нее есть. Странно, что ее не зовут Корделией Фитцджеральд! Но фигура у меня лучше, а о носе и говорить нечего».

Это заключение несколько утешило Энн.

Глава 27. Взаимные откровения

В ту зиму март пришел кротким и нежным агнцем. Дни, которые он принес с собой, были золотыми, свежими, звенящими; заканчивались они морозными розовыми сумерками, постепенно растворяющимися в волшебной стране лунного света.

Над девушками из Домика Патти нависла тень апрельских экзаменов. Все они усердно занимались, и даже Фил с несвойственным ей упорством проводила дни за учебниками и конспектами.

– Я собираюсь побороться за стипендию Джонсона по математике, – уверенно заявила она. – По греческому я тоже могла бы легко получить стипендию, но сосредоточусь лучше на математике – хочу доказать Джонасу, что у меня ума палата.

– Джонас любит тебя больше за красивые карие глаза и прелестно изогнутый ротик, чем за могучий интеллект под кудряшками, – сказала Энн.

– В моей юности знание математики считалось ненужным для настоящей леди, – заметила тетя Джеймсина. – Но времена меняются. Уж не знаю, к лучшему ли? А стряпать ты умеешь, Фил?

– Совсем не умею. Раз в жизни попробовала испечь имбирный пряник, но все окончилось полным провалом. Пряник вспучился по краям и провалился посередине. Можете себе представить! Но, думаю, когда я основательно займусь кулинарией, мне не помешает окрепший на математике интеллект.

– Может быть, – осторожно согласилась тетя Джеймсина. – Я не против высшего образования для женщин. Моя дочь – магистр гуманитарных наук. И прекрасно готовит. Правда, этому я научила ее до того, как передала на руки профессору математики в университете.

В середине марта пришло письмо от мисс Патти Споффорд, она сообщала, что они с мисс Марией проведут за границей еще год.

«Так что можете владеть Домиком и следующую зиму, – писала она. – Мы наметили поездку по Египту. Хочется успеть напоследок взглянуть на Сфинкса».

– Представьте этих дам, путешествующих по Египту. Даже глядя снизу вверх на Сфинкса, они наверняка не оторвутся от вязания, – засмеялась Присцилла.

– Я рада, что мы сможем жить здесь еще год, – сказала Стелла. – Я боялась, что хозяева скоро вернутся. Тогда наше уютное гнездышко было бы разрушено, а нам, бедным птенчикам, пришлось бы искать приют в суровом мире съемных комнат.

– Пойду-ка я в парк, – объявила Фил, отбросив учебник. – Думаю, когда мне будет восемьдесят, я порадуюсь, что сегодня вечером выбралась на прогулку.

– О чем ты? – спросила Энн.

– Пойдем со мной, дорогая, и я тебе расскажу.

Прогулка в парке окутала девушек тайной и волшебством мартовского вечера. Вечер был тихим и нежным. Глубокая, белая тишина была особенно очевидной из-за пронизывающих ее множества легких, серебристых звуков, угадываемых скорее сердцем, чем ухом. Девушки медленно шли по длинной сосновой аллее, которая, казалось, вела прямо в сердцевину багряного, бьющего через край зимнего заката.

– Вернувшись домой, я сочинила бы стихи об этой благословенной минуте, если б умела, – сказала Фил, остановившись на открытом месте, где розовый свет падал на зеленые верхушки сосен. – Как прекрасно это великое белое безмолвие и темные деревья, которые словно вечно пребывают в своих мыслях.

– «Леса были первыми Божьими храмами», – тихо процитировала Энн строку из Хейза[33]. – В таком месте нельзя не испытывать благоговения, и, гуляя среди сосен, я всегда чувствую себя ближе к Нему.

– Я самая счастливая девушка на свете, Энн, – неожиданно призналась Фил.

– Значит, мистер Блейк все-таки осмелился сделать тебе предложение? – отозвалась Энн.

– Да. И пока Джонас говорил, я трижды чихнула. Разве не ужасно? И я сказала «да» чуть ли не раньше, чем он закончил, – боялась, вдруг передумает? Я на седьмом небе от счастья. Не могла поверить, что Джонас смог полюбить такую легкомысленную особу.

– Не такая уж ты легкомысленная, – серьезно проговорила Энн. – В душе ты другая – любящая, преданная, женственная. Почему ты так глубоко прячешь другую Фил?

– Не знаю, королева Энн. Ты права – душа моя не легкомысленная, у нее просто такая оболочка, и я ничего не могу с этим поделать. Таким, как я, цитируя миссис Пойзер[34], «надо высидеть по-другому и вылупиться заново» – только тогда в нас может что-то измениться. Но Джонас знает меня настоящую и любит, несмотря на легкомысленную оболочку. А я люблю его. Как я удивилась, когда поняла, что полюбила Джонаса! Никогда бы не подумала, что можно влюбиться в некрасивого мужчину. И еще было странно, что мне достаточно одного поклонника, да еще по имени Джонас! Я собираюсь звать его Джо. Красивое, энергичное, короткое имя! А вот к Алонсо уменьшительное имя не подберешь!

– Кстати, как там Алек и Алонсо?

– На Рождество я сказала им, что не выйду ни за одного из них. Сейчас смешно даже вспомнить, что у меня когда-то возникали такие мысли. Парни очень расстроились, да и я чуть не расплакалась – так мне было их жалко. Но я твердо знала, что в мире есть только один мужчина, которого я хочу видеть своим мужем. Я приняла это решение сразу, и это было легко. Как прекрасно чувствовать уверенность в своем выборе и знать, что это именно твой выбор, а не кого-то другого.

– А ты сможешь и впредь сохранить эту способность?

– Умение принимать решение – ты имеешь в виду? Не знаю, но Джо дал мне прекрасный совет. Он говорит: если я колеблюсь, не зная, как поступить, надо подумать, какое решение я сочла бы верным в восемьдесят лет. В любом случае Джо быстро принимает решения, а для семьи хватит решимости и одного человека.

– А что скажут твои родители?

– Отец не будет многословен. Он считает, что я всегда права. А вот мама наговорится всласть. У нее не только нос, но и язык берновский. Но в результате все будет хорошо.

– Тебе придется от многого отказаться, став женой мистера Блейка.

– Зато у меня будет он. По оставленным в прошлом вещам я грустить не стану. Мы поженимся через год в следующем июне. Этой весной Джо заканчивает богословскую академию и возглавит миссионерскую церковь в бедном квартале на Патерсон-стрит. Представь себе – я и в трущобах! Но с ним я готова жить даже среди гренландских льдов.

– И это говорит девушка, утверждавшая, что выйдет замуж только за богача, – сказала Энн, обращаясь к юной соседке.

– Не осуждай меня за глупости молодости. Я и в бедности, и в богатстве сохраню свой веселый нрав. Вот увидишь! Я научусь стряпать и шить. Торговаться на рынке я уже научилась, поселившись в Домике Патти. И однажды целое лето преподавала в воскресной школе. Тетя Джеймсина уверена, что, выйдя замуж за Джо, я разрушу его карьеру, но это не так. Пусть у меня мало здравого смысла и рассудительности, зато есть то, что больше ценится – умение располагать к себе людей. Один мужчина в Болинброке ужасно шепелявит, но всегда выступает на молитвенных собраниях. «Если не можете светить, как электрическая лампочка, светите, как свеча», – говорит он. Я буду маленькой свечой для моего Джо.

– Ты неисправима, Фил. Я так сильно тебя люблю, что не могу произнести просто милое и легкое поздравление. Но я всей душой желаю тебе счастья.

– Я это знаю. Эти большие серые глаза выдают истинную дружбу. Когда-нибудь и я буду так же смотреть на тебя, Энн. Ты ведь выйдешь за Роя?

– Моя дорогая Филиппа, слышала ты о знаменитой Бетти Бакстер, которая «отказывала мужчине, прежде чем он делал ей предложение»? Я не намерена идти по стопам этой достойной дамы и не стану отвергать или принимать предложение, пока оно не поступило.

– Весь Редмонд знает, что Рой без ума от тебя, – бесхитростно произнесла Фил. – И ты ведь тоже его любишь, Энн?

– Думаю… да, – неохотно ответила Энн.

Она чувствовала, что должна бы покраснеть, делая такое признание, но не покраснела. А вот когда при ней заговаривали о Гилберте Блайте или о Кристине Стюарт, она заливалась краской. А ведь Гилберт Блайт и Кристина Стюарт ничего для нее не значили – абсолютно ничего. Энн перестала задаваться вопросом о причинах подобных реакций. Что касается Роя – да, она влюблена в него, и даже очень. А разве могло быть иначе? Ведь он – ее идеал. Кто мог бы устоять перед этими чудесными черными глазами и волшебным голосом? Разве добрая половина редмондских девушек отчаянно не завидовала ей? А какой дивный сонет он прислал ей на день рождения вместе с коробкой фиалок! Энн помнила его наизусть. Очень хороший – в своем роде. Конечно, не уровня Китса или Шекспира – даже влюбленная Энн видела разницу. Но от такого сонета не отказались бы журналы. И главное – стихи были посвящены Ей, а не Лауре, или Беатриче, или Деве Афин[35] – ей, Энн Ширли. И как романтично, когда в рифмованных строках твои глаза называют утренними звездами, румянец сравнивают с восходом солнца, а губы – с райскими розами. Гилберту никогда не пришло бы в голову воспевать, к примеру, ее брови! Зато Гилберт умел ценить хорошую шутку. Энн однажды рассказала Рою смешную историю, и он даже не улыбнулся. И тогда ей вспомнилось, как хохотали над этой историей они с Гилбертом, и она впервые всерьез задумалась, не станет ли ей со временем скучновато с человеком, лишенным чувства юмора. Но разве уместно требовать от меланхолического, загадочного героя знания юмористической стороны жизни. Совершенно неуместно.

Глава 28. Июньский вечер

– Интересно, каково было бы жить в мире, где царит вечный июнь? – сказала Энн, выйдя из сумерек цветущего, душистого сада к парадному крыльцу, где на ступенях сидели Марилла и миссис Линд, обсуждавшие прошедшие сегодня похороны миссис Самсон Коутс. Между ними втерлась Дора, прилежно уча урок. Дэви сидел на траве неподвижный, как манекен портного, и вид у него был настолько мрачный, насколько позволяла смешная ямочка на одной щеке.

– Ты устала бы от вечного лета, – вздохнула Марилла.

– Думаю, ты права, но сейчас мне кажется, что прошло бы много времени, прежде чем я устала. Особенно, если б все дни были такими, как сегодняшний. Все радуется июню. Дэви, что с тобой? Откуда ноябрьское выражение лица в пору цветения?

– Мне все надоело – я устал от жизни, – ответил юный пессимист.

– В десять лет? О, боже, как печально!

– Я не шучу, – сказал Дэви с достоинством. – Я уд… уд… ручен, – с героическим усилием произнес он трудное слово.

– Но отчего, по какому поводу? – спросила Энн, усаживаясь рядом.

– Новая учительница, которая заменила заболевшего мистера Холмса, задала мне на понедельник десять примеров. На это у меня уйдет весь день. Нечестно заставлять работать по субботам. Милти Булдер сказал, что не будет их решать, а Марилла меня заставляет. Не нравится мне мисс Карсон.

– Нельзя так говорить об учительнице, Дэви, – строго заметила миссис Линд. – Мисс Карсон – замечательная девушка. Положительная – без сучка и задоринки.

– Не очень впечатляющая характеристика, – рассмеялась Энн. – Мне вот нравятся люди с задоринкой. И мнение о мисс Карсон у меня лучше вашего. Я видела ее вчера на молитвенном собрании, и глаза у нее могут быть не только серьезными. Не отчаивайся, Дэви. Завтра наступит новый день, и я помогу с примерами, насколько это в моих силах. Не трать этот дивный час между светом и мраком, тревожась о математике.

– Тогда не буду, – оживился Дэви. – Если поможешь с примерами, я еще успею сходить с Милти на рыбалку. Жаль, что похороны тетки Атоссы состоялись сегодня. Будь они завтра, я бы на них пошел. Мать Милти обещала, что Атосса непременно поднимется в гробу и отругает тех, кто пришел ее хоронить. Но Марилла сказала, что ничего подобного не было.

– Бедная Атосса мирно почивала в гробу, – торжественно провозгласила миссис Линд. – Никогда она не казалось мне более привлекательной. Немного слез пролилось над ней, бедняжкой. В семействе Илайши Райта были рады избавиться от нее, и кто бы осудил их за это?

– По-моему, нет ничего ужаснее, чем покинуть этот мир, не оставив после себя никого, кто горевал бы о тебе, – произнесла с содроганием Энн.

– Никто, кроме родителей, не любил бедную Атоссу – даже ее муж, – заявила миссис Линд. Она была его четвертой женой. У него была такая странная привычка – жениться. С Атоссой он прожил недолго. По словам доктора, он умер от несварения желудка, а я не устану повторять, что виной всему ее злой язык. Бедняжка знала всю подноготную о других, но в себе так и не разобралась. Но что поделать? Ее больше нет, и следующим важным событием будет свадьба Дианы.

– Как-то смешно и одновременно жутко думать о том, что Диана выходит замуж, – со вздохом сказала Энн, обхватив колени и глядя в просвет между деревьями Зачарованного Леса на светящееся окно комнаты Дианы.

– Не вижу ничего жуткого в ее выборе, – эмоционально отозвалась миссис Линд. – У Фреда Райта хорошая ферма, и сам он безупречный молодой человек.

– Конечно, он не тот шальной, бравый, порочный шалопай, о котором когда-то мечтала Диана, – улыбнулась Энн. – Фред – само совершенство.

– Так и должно быть. Неужели ты хотела бы, чтоб Диана вышла замуж за негодяя? Или, может, ты сама собралась за такого?

– Нет, конечно. За негодяя я бы не вышла. Но, думаю, хотела бы выйти за того, кто мог бы стать порочным, но не стал. Фред слишком уж положительный.

– Надеюсь, со временем ты станешь более рассудительной, – сказала Марилла.

В голосе Мариллы звучала горечь. Она была просто раздавлена известием, что Энн отказала Гилберту Блайту. В Эйвонли просочились слухи об этом, хотя никто не знал откуда. Возможно, Чарли Слоун проявил догадливость и выдал свое предположение за реальный факт. А может, Диана выдала секрет Фреду, а тот кому-то проболтался. Во всяком случае, тайну не сохранили. Теперь миссис Блайт уже не спрашивала у Энн на людях, не получала ли она писем от Гилберта, и при встрече просто проходила мимо, холодно кивнув. Энн втайне переживала из-за этого – ей всегда нравилась веселая, молодая сердцем мать Гилберта. Марилла отмалчивалась, а вот миссис Линд отпускала время от времени язвительные замечания, пока до нее не дошла новая сплетня. Мать Муди Сперджена Макферсона рассказала миссис Линд, что у Энн появился в университете новый «воздыхатель» – богатый, красивый и разумный. После этого миссис Рейчел перестала терзать Энн, хотя в глубине души сожалела, что та отвергла Гилберта. Богатый жених – это прекрасно, но при всей своей практичности миссис Рейчел не считала, что одного этого хватит для счастья. Если Энн действительно нравится Прекрасный Незнакомец больше, чем Гилберт, тогда уж ничего не поделаешь, но миссис Рейчел боялась, не совершает ли девушка ошибку, решив выйти замуж за «кошелек». Марилла знала Энн слишком хорошо, чтобы предполагать такое, но чувствовала, что правильный порядок вещей сбился с курса.

– Чему быть – того не миновать, – мрачно проговорила миссис Рейчел, – а то, чего не должно быть, иногда случается. И, боюсь, это может произойти в случае с Энн, если не вмешается Провидение – вот что я скажу, – со вздохом закончила она. Миссис Линд опасалась, что Провидение не вмешается, а сама она не решалась что-то предпринять.

Энн направилась к Ключу Дриады и там уютно устроилась среди папоротников у подножия большой белой березы, где они с Гилбертом часто проводили летом время. После экзаменов Гилберт снова устроился на лето в газету, и Эйвонли без него снова оказалось довольно скучным местом. Писем он теперь Энн не писал, и ей их очень не хватало. Рой, напротив, слал письма дважды в неделю, и они были настолько изысканы, что прекрасно смотрелись бы в чьих-нибудь мемуарах или биографиях. Читая эти письма, Энн не сомневалась, что любит Роя так же сильно, как прежде, однако ее сердце ни разу не затрепетало так болезненно, как в тот раз, когда миссис Слоун вручила ей конверт, надписанный четким, прямым почерком Гилберта. Тогда она поспешила домой и там торопливо вскрыла конверт в своей комнате под крышей. В нем оказался отчет о работе какого-то университетского общества – только и всего. Энн швырнула ни в чем не повинный, многословный и нудный документ в дальний угол и села писать особенно нежное послание Рою.

Приближалась свадьба Дианы – до нее осталось пять дней. В Яблоневом Косогоре стояла кутерьма – там пекли, варили, тушили и жарили, ибо свадьба готовилась пышная, традиционная. Энн, конечно же, была отведена роль подружки невесты, о чем они договорились с Дианой еще в детстве, когда им было по двенадцать лет. Из Кингспорта ждали Гилберта – ему предстояло быть на свадьбе шафером. Энн получала большое удовольствие от этих суматошных приготовлений, но за радостными волнениями в ее сердце таилась легкая боль – ведь она, по сути, теряла давнюю дорогую подругу. Новый дом Дианы находился в двух милях от Зеленых Крыш – много не наездишься, и о прежнем тесном общении речь идти не могла. Энн взглянула на свет в окне Дианы, бывший долгие годы для нее маяком. Теперь он не станет веселить ее в летние сумерки. Две горькие слезы проступили на серых глазах.

«Как же ужасно, – подумала она, – что людям приходится взрослеть… выходить замуж… и становиться другими!»

Глава 29. Свадьба Дианы

– Все же единственные настоящие розы именно розовые, – сказала Энн, перевязывая белой лентой букет невесты. – Они говорят нам о любви и верности.

Охваченная волнением Диана в белом свадебном платье стояла посредине комнаты, ее черные кудри покрывала тонкая, словно подернутая инеем вуаль, которую согласно прежнему детскому уговору собрала на ней Энн.

– Эта картина близка к той, какую я представляла себе давным-давно, когда оплакивала твою неизбежную свадьбу и нашу будущую разлуку, – рассмеялась Энн. – Под этой призрачной вуалью ты – невеста моей мечты, Диана, а я подружка невесты. Правда, у меня нет рукавов-фонариком, о которых я мечтала в детстве, хотя эти, кружевные, даже красивее. И сердце мое не совсем разбито, и к Фреду я хорошо отношусь.

– Мы ведь не расстаемся, Энн, – возразила Диана. – Я не уезжаю на другой конец света. Мы по-прежнему будем крепко любить друг друга. И навсегда сохраним нашу дружбу, в которой поклялись много лет назад, правда?

– Правда. Мы были верны нашей клятве. Наша дружба прекрасна, Диана. Ни словом, ни отчуждением, ни недобрым взглядом мы ее не омрачили, и, надеюсь, так будет всегда. Однако многое изменится. У тебя появятся новые интересы. Я останусь в стороне. Но такова жизнь, как говорит миссис Линд. Она дарит тебе одно из своих лучших одеял с узором «кудрявый табак» и обещает подарить мне такое же, когда придет мой черед.

– Самое неприятное, что на твоей свадьбе я не смогу быть подружкой невесты, – посетовала Диана.

– Я буду «подружкой» на свадьбе Фил с мистером Блейком в следующем июне, а потом возьму паузу: знаешь поговорку: «подружка три раза – невеста ни разу», – сказала Энн, глядя в окно на бело-розовое роскошество сада. – А вот и священник идет.

– Ох, Энн, – задыхаясь, проговорила Диана, резко побледнев, ее била дрожь. – Я так волнуюсь… боюсь, не справлюсь… сейчас грохнусь в обморок.

– Только попробуй. Мигом оттащу тебя к бочке с дождевой водой и окуну туда с головой, – заявила Энн без всякого сочувствия. – Взбодрись, дорогая. Свадьба, похоже, не так ужасна, раз множество людей прошли через эту церемонию и остались живы. Взгляни, как спокойно и сдержанно я держусь. Соберись с духом!

– Посмотрим, как ты поведешь себя в такой ситуации, мисс Энн Ширли. Ой, я слышу, поднимается отец. Дай мне букет. Вуаль в порядке? Я очень бледна?

– Ты прелестна. Поцелуй меня, дорогая, в последний раз как Диана Барри.

– Зато теперь тебя будет целовать Диана Райт. А вот и мама зовет.

Следуя простому и доброму старинному обычаю, Энн спустилась в гостиную под руку с Гилбертом. Здесь на верхней площадке лестницы они впервые увиделись после Редмонда – Гилберт приехал только сегодня. Он вежливо пожал ей руку. Гилберт хорошо выглядел, только немного похудел, как она отметила. При виде Энн, в легком белом платье с ландышами в блестящих густых волосах, на его смуглом лице вспыхнул яркий румянец. Они вместе вошли в переполненную гостиную, и по рядам прошелестел шепот восхищения. «Какая красивая пара!» – шепнула Марилле взволнованная миссис Линд.

Фред вошел один, неспешным шагом, а за ним торжественно, опираясь на руку отца, вплыла Диана. В обморок она не упала, не было и других неожиданностей, которые помешали бы свершению таинства. Затем последовал пир и общее веселье. Ближе к концу вечера Фред и Диана укатили по серебристой лунной дороге в свой новый дом, а Гилберт вызвался проводить Энн до Зеленых Крыш.

В веселой суматохе вечера к ним вернулись отголоски старой дружбы. Как было чудесно снова идти рядом с Гилбертом по исхоженной дороге!

Ночь была такой тихой, что можно было услышать перешептывание цветущих роз… смех маргариток… шелест травы… хор из множества нежных звуков. Лунный свет озарял знакомые поля, преображая мир.

– Может, погуляем по Тропе Влюбленных, прежде чем ты пойдешь домой? – спросил Гилберт, когда они перешли мост над Озером Мерцающих Вод, где огромным золотым цветком утопала луна.

Энн охотно согласилась. Этим вечером Тропа Влюбленных стала поистине дорогой в волшебный мир – мерцающий, таинственный, окутанный белой пеленой лунного света. Было время, когда прогулка с Гилбертом по Тропе Влюбленных показалась бы Энн опасной. Но появление Роя и Кристины сделали тропу безобидной. Болтая с Гилбертом, Энн возвращалась к мыслям о Кристине. Перед отъездом она несколько раз виделась с Кристиной и держалась с ней в высшей степени любезно. Кристина тоже была очень мила. Они общались на сердечной ноте. Но все же их знакомство не переросло в дружбу. Похоже, Кристина не была «родственной душой».

– Ты собираешься провести в Эйвонли все лето? – спросил Гилберт.

– Нет. На следующей неделе я двинусь на восток, в Вэлли-Роуд. Эстер Хоторн попросила заменить ее в школе на июль-август. Школа там работает и летом, а Эстер не очень хорошо себя чувствует. Так что поеду ее подменить. В каком-то смысле я этому рада. В Эйвонли я стала ощущать себя немного чужой. Грустно, но это так. Даже не укладывается в голове, что так много мальчиков и девочек превратилось за эти два года во взрослых юношей и девушек. Половина моих учеников изменилась. Я чувствую себя старой, когда вижу, как они занимают места, на которых прежде были ты, я и наши друзья.

Энн с улыбкой вздохнула. Она чувствовала себя старой, мудрой женщиной, что говорило лишь о том, какой юной она была. Энн внушала себе, что горит желанием вернуться в те далекие счастливые дни, когда будущая жизнь виделась в розовом тумане надежд и иллюзий и обладала чем-то, что не поддавалось определению и теперь бесследно исчезло. Где сейчас эти мечты, куда они канули?

– Так и вертится мир, – здраво и несколько рассеянно проговорил Гилберт.

«Интересно, думает ли он сейчас о Кристине? – пронеслось в голове у Энн. – Теперь, когда уехала Диана, Эйвонли совсем опустеет!»

Глава 30. Роман миссис Скиннер

Энн сошла с поезда на станции Вэлли-Роуд и огляделась по сторонам, не приехал ли кто ее встретить. Ей предстояло поселиться у некой мисс Джанет Свит, но вокруг не было никого, кто хотя бы отдаленно соответствовал облику дамы из письма Эстер. Неподалеку в телеге в окружении мешков с почтой сидела одна лишь немолодая женщина. По самым оптимистическим прогнозам весила она не меньше двухсот фунтов, лицо у нее было круглое и красное, как луна перед осенним равноденствием, и такое же простоватое. На ней было тесное, черное, кашемировое платье – из тех, какие уже лет десять как вышли из моды, пыльная черная соломенная шляпа, отороченная желтой лентой, и изрядно потертые черные кружевные перчатки.

– Эй, вы! – крикнула она, махнув кнутом в сторону Энн. – Это вы, что ль, новая училка в Вэлли-Роуд?

– Да.

– Я так и думала. Училки в Вэлли-Роуд всегда пригожие, а вот в Миллерсвилле и посмотреть не на кого. Джанет Свит сегодня спросила меня, не могу ли я захватить вас со станции. Я ответила, почему и нет, если мешки не доставят девушке неудобства. В нашу телегу и мешки-то с трудом влезают, да и я сама покрупнее Томаса. Подождите, мисс, я мешки чуток отодвину, и вы тогда втиснетесь. До дома Джанет всего две мили. А вечером мальчишка – работник у соседей – заедет за вашим чемоданом. Меня зовут Скиннер – Амелия Скиннер.

Энн с трудом протиснулась между мешками, улыбаясь про себя такой ситуации.

– А ну, трогай, лошадка, – скомандовала миссис Скиннер, натягивая вожжи пухлыми руками. – Сегодня я впервые поехала за почтой. Томас собрался протяпать турнепс и попросил меня съездить. Я быстренько перекусила – и в путь. Мне дорога даже нравится, хоть немного нудновато. Какое-то время я сижу и думаю, а потом просто сижу. А ну, пошевеливайся, лошадка! Хочу быстрей до дома добраться. Томас без меня скучает. Мы ведь молодожены.

– О! – вежливо отозвалась Энн.

– Всего месяц назад. Томас долго за мной ухаживал. Прямо как в романе.

Энн попыталась представить миссис Скиннер героиней романа, но это ей не удалось.

– Да что вы говорите? – так же вежливо проговорила она.

– Да. Ко мне подкатывал еще один мужчина. А ну, пошевеливайся, лошадка! Я так давно похоронила мужа, что люди уже не ожидали, что я снова выйду замуж. Но когда моя дочь – она тоже училка, как и вы, – уехала работать на Запад, мне стало одиноко, и я была не прочь завести с кем-нибудь отношения. Тут ко мне стал захаживать Томас и еще один – Уильям Обадия Симен, так его зовут. Я долго не могла решить, на ком остановиться, а они все ходили ко мне и ходили, и тут я забеспокоилась. Надо было выбирать. Уильям богат, у него отличная ферма, и в расходах он не стесняется. Из этих двоих он был лучшей партией. А ну, пошевеливайся, лошадка!

– И почему же вы тогда не вышли за него? – спросила Энн.

– Да он меня не любил, – ответила миссис Скиннер, словно говоря о чем-то обыденном.

Энн широко открыла глаза и посмотрела на миссис Скиннер, желая убедиться, что она правильно ее поняла. Но та явно не шутила.

– Он овдовел три года назад, и хозяйство с тех пор вела сестра. Потом она вышла замуж, и ему потребовался кто-то, кто приглядывал бы за ним и домом. А там есть за чем присматривать, поверьте! Прекрасный дом. Ну-ка пошевеливайся, лошадка! А Томас бедный человек. Дом его не протекал только в сухую погоду, больше ничего хорошего о нем не скажешь – разве что расположен он на красивом месте. Но Томаса я любила, а на Уильяма глаза б мои не смотрели. Я прикидывала и так и сяк. «Сара Амелия Кроу (первый муж был Кроу), – размышляла я, – если хочешь, выходи замуж за богатого, но счастлива ты не будешь. Не могут люди жить вместе в этом мире хотя бы без толики любви. Так что прибейся ты к Томасу – он любит тебя, ты любишь его, и ничего вам больше не надо». А ну, пошевеливайся, лошадка! И я сказала Томасу, что выбрала его. Все это время я избегала ездить вблизи дома Уильяма из страха, что при виде этого богатства могу дать задний ход. Но теперь я об этом даже не вспоминаю, так счастливо живу с Томасом. А ну, пошевеливайся, лошадка!

– А как к этому отнесся Уильям Обадия? – спросила Энн.

– Поскандалил немного. Но сейчас присматривается к одной костлявой старой деве из Миллерсвилля, и, думаю, она долго тянуть не будет – мигом это сокровище сцапает. А женой она будет получше его первой. Уильям вообще не хотел на той жениться. Он сделал предложение, потому что велел отец, и надеялся, что ему откажут. А она, представьте, согласилась. Так и попал впросак! А ну, пошевеливайся, лошадка! Она была отличной хозяйкой – ничего не скажешь, но скряга неимоверная. Восемнадцать лет носила одну и ту же шляпку. А когда надела новую, Уильям встретил ее на улице и не узнал. Шевелись, лошадка! Думаю, я чудом избежала беды. Если б вышла за Уильяма, то была бы так же несчастна, как моя бедная кузина Джейн Энн. Та вышла замуж за богатого – по расчету, не по любви – и как же она несчастна! На прошлой неделе она ко мне приезжала и горестно причитала: «О, Амелия, как я тебе завидую. Лучше б мне жить в шалаше с любимым, чем в большом доме с тем, за кого вышла». Ее муж вовсе не негодяй, но упрямый и со странностями – в жару, например, может натянуть на себя шубу. Единственный способ заставить его что-то сделать – это уговаривать поступить наоборот. Любовь могла бы это сгладить, а без нее – никакой жизни. А ну, пошевеливайся, лошадка! А вон в лощине и дом Дженет. «Закраек» называет она его. Красиво там, правда? Думаю, вы будете рады выбраться из этой груды мешков.

– Да, несомненно. Но от поездки в вашем обществе я получила большое удовольствие, – искренне ответила Энн.

– Вот еще, скажете! – Миссис Скиннер была явно польщена. – Обязательно передам Томасу ваши слова. Он прямо счастлив, когда мне делают комплименты. Шевелись, лошадка! Вот мы и приехали. Надеюсь, вам понравится в нашей школе, мисс. Туда от дома Джанет есть короткий путь через болото. Только соблюдайте осторожность. С дорожки ни шагу в сторону, а то засосет, как корову Адама Палмера, и никто не услышит и не увидит вас вплоть до Судного дня. А ну, пошевеливайся, лошадка!

Глава 31. Энн – Филиппе

«Энн Ширли шлет привет Филиппе Гордон.

Дорогая, мне давно пора написать тебе. Я обосновалась в Вэлли-Роуд, замещаю тут местную учительницу. Живу я в «Закрайке» – так называет свой дом хозяйка мисс Джанет Свит. Джанет – просто душка и собой недурна – высокая, но не дылда, полноватая – но не расплывшаяся. Это признак особенной бережливости, которая против расточительности даже в объеме собственного тела. У нее мягкие, каштановые волосы с легкой проседью – она завязывает их узлом; веселое лицо, розовые щеки и большие, добрые глаза цвета незабудок. Вдобавок она из тех замечательных, старомодных поварих, которые стряпают удивительно вкусные вещи, создают настоящее пиршество, и нисколько не задумываются о том, посильно ли это твоему пищеварению.

Мне она нравится, и я ей тоже – в основном из-за того, что напоминаю сестру, которая умерла молодой, ее тоже звали Энн.

– Очень рада вам, – бойко проговорила она, увидев меня во дворе. – Правда, я представляла вас другой. Темноволосой – как моя сестра Энн. А вы рыжая!

Несколько минут я думала, что вряд ли Джанет продолжит нравиться мне, как показалось сначала. Но потом напомнила себе, что к человеку, назвавшему меня «рыжей», нельзя относиться с предубеждением. Может, Джанет вообще не знает слово «каштановый».

«Закраек» – милое местечко. Этот белый домик стоит в небольшой очаровательной лощине у дороги. Пространство между домом и дорогой занимает сад, где плодовые деревья растут вперемешку с цветами. Тропа к парадной двери выложена по краям раковинами моллюсков квахогов – Джанет называет их «квакушками». Крыльцо увито виргинским плющом, а крыша поросла мхом. Моя уютная комнатка примыкает к гостиной – она настолько мала, что в ней, помимо меня, помещается только кровать. В ее изголовье картина с изображением Робби Бернса, стоящего под сенью плакучей ивы над могилой Мери[36]. Лицо у Робби ужасно несчастное – немудрено, что мне здесь часто снятся дурные сны. В первую ночь приснилось, что я не могу смеяться».

Гостиная крошечная и опрятная. Огромная ива затеняет единственное окно, отчего комната в изумрудном полумраке кажется гротом. На спинках стульев – прелестные вышитые салфеточки, на полу – цветастые коврики; книги и открытки аккуратно разложены на круглом столе, на каминной полке – вазы с сухими букетами, а между ними живописно расставлены пять гробовых табличек – в память об ушедших родителях Джанет, ее брате, сестре и об умершем здесь наемном рабочем! Так что если я свихнусь в ближайшее время, всех извещаю, что меня довели до этого наклепки с гробов.

Но все вместе приводит меня в восторг, о чем я сообщила Джанет, чем ее очень порадовала, и она еще больше меня полюбила. Эстер она недолюбливала: та говорила, что в комнате темно и это вредно для здоровья, к тому же противилась спать на пуховой перине. А я обожаю спать на пуховых перинах, особенно на тех, что помягче – совсем вредных. Джанет говорит, что для нее большое утешение смотреть, с каким аппетитом я ем, а то она боялась, что я буду, как мисс Хоторн, есть на завтрак только фрукты, пить горячую воду и подобно той убеждать Джанет отказаться от всего жареного. Эстер – хорошая девушка, безусловно, но не без причуд. Беда в том, что у нее плохо с фантазией и есть склонность к несварению.

Джанет сказала, что я могу принимать в гостиной молодых людей. Не думаю, что их тут много найдется. Пока я не видела в Вэлли-Роуд ни одного, если не считать соседского наемного работника Сэма Толивера – долговязого, белобрысого парня. Недавно он пришел вечером к нашему дому и целый час просидел на садовой решетке неподалеку от парадного крыльца, где мы с Джанет рукодельничали. Вот все, что он за это время сказал: «Угощайтесь леденцами, мисс! Хорошая подмога при простуде. Вечером тут кузнечиков пруд пруди. Это точно».

Но здесь присутствует и любовная история. Видно, у меня судьба такая – вечно влезать в любовные дела старшего поколения. Мистер и миссис Ирвинг часто говорят, что своим счастьем обязаны мне. Миссис Стивен Кларк из Кармоди не устает меня благодарить за намек, который, на самом деле, мог бы дать и кто-нибудь другой. Хотя вряд ли Людовик Спид пошел бы дальше благодушного ухаживания за Теодорой Дикс, если б я не вмешалась.

Однако в нынешнем случае я активного участия не принимаю. Попробовала было сначала помочь, но от этого стало только хуже. При встрече все подробно расскажу».

Глава 32. Чай у миссис Дуглас

В первый четверг после приезда Энн в Вэлли-Роуд Джанет пригласила ее на молитвенное собрание. Сама Джанет расцвела перед собранием, как роза, надев голубое в цветочек муслиновое платье с бо́льшим количеством воланчиков, чем можно было ожидать от такой экономной персоны, и шляпку из итальянской соломки, украшенную розочками и тремя страусовыми перьями. Такое преображение поразило Энн. Позже она поняла, почему Джанет так вырядилась – мотивы были стары как мир.

Молитвенные собрания в Вэлли-Роуд устраивались в основном женщинами. В этот раз на собрании присутствовали тридцать две женщины, два подростка и один мужчина, не считая священника. Энн присмотрелась к мужчине. Его нельзя было назвать ни красивым, ни молодым, ни модно одетым. Ноги у него были излишне длинными, и он, как мог, скрывал их под стулом. У этого сутуловатого мужчины были крупные руки, волосы жаждали похода к парикмахеру, усы тоже были запущены. Но Энн нравилось его лицо – открытое, честное, оно говорило о доброте, и было в нем еще что-то, недоступное описанию. Она пришла к выводу, что этот человек сильный и много страдал. Ей показалось, что он из тех людей, что стойко переносят испытания, и если б ему пришлось идти на костер, он взошел бы туда, сохраняя добродушно-ироническое выражение лица, пока огонь не охватил бы его.

Когда молитвенное собрание закончилось, мужчина подошел к Джанет и сказал:

– Могу я проводить вас до дому, Джанет?

Джанет облокотилась на его руку «так церемонно и робко, словно была шестнадцатилетней девушкой, которую впервые провожают домой», позже рассказывала Энн подругам в Домике Патти.

– Мисс Ширли, разрешите представить вам мистера Дугласа, – степенно произнесла она.

Мистер Дуглас кивнул и сказал:

– Я видел вас на собрании, мисс, и еще подумал, какая славная девушка.

В девяноста девяти случаев из ста такие слова не вызвали бы у Энн ничего, кроме раздражения, но в устах мистера Дугласа они прозвучали искренне, и Энн почувствовала, что получила настоящий, идущий от сердца комплимент. Она признательно улыбнулась и пошла следом за ними по залитой лунным светом дороге.

Выходит, у Джанет есть поклонник! Это привело Энн в восторг. Джанет – подлинный эталон образцовой жены – веселая, экономная, снисходительная и к тому же королева кухарок. Было бы возмутительно, если б Природа оставила ее старой девой.

– Джон Дуглас просил пригласить тебя в гости к своей матушке, – сказала Джанет на следующий день. – Его мать никогда не выходит из дома и большую часть времени проводит в постели. Но она обожает общество и всегда просит меня познакомить с постояльцами. Ты свободна сегодня вечером?

Энн подтвердила, что свободна, но позже заглянул мистер Дуглас и от имени матери пригласил их в субботу на чай.

– Почему вы не надели свое очаровательное платье с розочками? – спросила Энн, когда они вышли из дома. День был жаркий, и вид у Джанет – то ли от волнения, то ли от черного, плотного кашемирового платья – был такой, будто ее живьем поджаривали на костре.

– Боюсь, как бы миссис Дуглас не сочла его слишком легкомысленным и не подходящим к случаю. Хотя Джону оно нравится, – ответила она с явным сожалением.

Ферма Дугласов находилась в полумиле от «Закрайка» на вершине холма у всех на виду. Сам дом был большой, благоустроенный и достаточно старый, чтобы вызывать почтение. Рядом был разбит сад, неподалеку разрослась кленовая рощица. За домом находились хозяйственные постройки – все в отличном состоянии. Словом, все вокруг говорило о достатке. Выходит, терпеливая выдержка, читаемая на лице мистера Дугласа, не была связана с долгами по кредитам.

Джон Дуглас встретил их на пороге и провел в гостиную, где в удобном кресле восседала его мать.

Энн почему-то думала, что миссис Дуглас такая же высокая и худощавая, как и сын. Но она оказалась миниатюрной женщиной с пухлыми розовыми щечками, кроткими голубыми глазами и детским ртом. На ней было красивое, сшитое по последней моде черное шелковое платье, на плечи накинута пушистая белая шаль. С кружевным чепчиком на снежно-белых волосах она выглядела как кукольная бабушка.

– Как поживаешь, Джанет, дорогая? – проворковала миссис Дуглас. – Я так рада тебя видеть. – И она подставила пухленькую старую щечку для поцелуя. – А это, как понимаю, наша новая учительница. Я счастлива познакомиться с вами. Мой сын поет вам дифирамбы, даже я немного ревную, уверена, Джанет и вовсе может голову потерять от ревности.

Бедная Джанет залилась краской. Энн в ответ сказала нечто вежливое, что обычно говорят при знакомстве, а затем все сели, и завязался разговор. Вести разговор оказалось делом нелегким, все ощущали неловкость, кроме миссис Дуглас, которая, не чувствуя дискомфорта, заливалась соловьем. Она усадила Джанет рядом и время от времени поглаживала ей руку. Джанет в ответ улыбалась, но было видно, что ей неудобно и душно в этом чудовищном платье. На лице Джона Дугласа улыбки не было.

За столом миссис Дуглас учтиво попросила Джанет разлить чай, отчего та раскраснелась еще больше.

Энн описала это чаепитие в письме к Стелле:

«Чего только за столом не было – холодный язык, цыплята, земляничное варенье, лимонный пирог, разные пирожки с фруктовой начинкой, шоколадный кекс, печенье с изюмом, фунтовый кекс и, кажется, еще пирог с карамелью. Когда я уже была готова отделиться от стола, съев вдвое больше обычного, миссис Дуглас со вздохом посетовала, что на столе, наверно, нет ничего такого, отчего у меня бы проснулся аппетит.

– Видимо, после стряпни нашей дорогой Джанет вас уже ничем не удивишь, – сказала она ласково. – В Вэлли-Роуд по этой части ее никто не превзойдет. Может, еще кусочек пирожка, мисс Ширли? Вы совсем ничего не едите.

А надо сказать, Стелла, я уже отведала язык, изрядный кусок курицы, три песочных печенья, довольно много варенья, кусок пирога и основательную порцию шоколадного кекса!

После чая миссис Дуглас с доброжелательной улыбкой обратилась к сыну с просьбой пригласить «дорогую Джанет» в сад на прогулку и срезать для нее несколько роз.

– А мисс Ширли на это время составит мне компанию, правда, милочка? – жалобно произнесла она и со вздохом снова откинулась в кресле.

– Я никуда не гожусь, мисс Ширли. Вот уже двадцать лет длятся мои страдания. И все эти двадцать лет я медленно умираю.

– Какой ужас! – сказала Энн, стараясь вызвать в голосе нотки сострадания, отчего почувствовала себя круглой идиоткой.

– Случались такие ночи, когда все думали, что я не дотяну до рассвета, – значительно продолжила миссис Дуглас. – Никому не понять, через что я прошла, – никому, кроме меня. Я чувствую, что угасаю. Мое безрадостное паломничество скоро завершится, мисс Ширли. Для меня большое утешение, что я передаю Джона в руки хорошей жены, которая присмотрит за ним после моей смерти. Только это утешает меня, мисс Ширли.

– Джанет – прекрасная женщина, – с теплотой промолвила Энн.

– Да она просто чудо! – согласилась миссис Дуглас. – И хозяйка отличная – я никогда такой не была. Здоровье не позволяло, мисс Ширли. Я рада, что Джон сделал такой разумный выбор. Я надеюсь и верю, что мой единственный сын будет счастлив.

– Несомненно, – сказала Энн и впервые в жизни почувствовала себя глупой. Понять причину она не могла. Почему ей нечего сказать этой милой, улыбающейся ангельской улыбкой старой женщине, которая ласково поглаживает ей руку?

– Надеюсь, увидеть тебя скоро, дорогая Джанет, – с любовью произнесла миссис Дуглас, когда мы уходили. – Ты не часто к нам заглядываешь. Но, думаю, скоро настанет день, когда Джон приведет тебя сюда навсегда. – Когда она произносила эти слова, Энн случайно взглянула на Джона Дугласа и пришла в ужас. Так мог бы выглядеть человек под пытками, когда мучители поворачивают дыбу и боль становится нетерпимой. Энн решила, что он, должно быть, заболел и поспешила увести снова залившуюся краской бедную Джанет.

– Не правда ли, миссис Дуглас очаровательная женщина? – сказала Джанет, когда они возвращались домой.

– Мм… – задумчиво отозвалась Энн, теряясь в догадках, почему у Джона Дугласа был такой несчастный вид.

– Она настоящая мученица, – сочувственно произнесла Джанет. – У нее бывают жуткие приступы. Джон находится в постоянной тревоге. Он боится лишний раз выйти из дома в страхе, что в его отсутствие может произойти очередной криз.

Глава 33. «Только все ходил и ходил…»

Спустя три дня Энн, вернувшись из школы, застала Джанет в слезах. Слезы и Джанет были настолько несовместимы, что Энн пришла в сильное волнение.

– Что стряслось? – воскликнула она с беспокойством.

– Сегодня мне исполнилось… сорок лет, – рыдала Джанет.

– Вчера вам было почти столько же, но вас это не тревожило, – успокаивала ее Энн, пряча улыбку.

– Но… но, – продолжала Джанет, захлебываясь от рыданий, – Джон Дуглас не возьмет меня замуж.

– Ему просто надо дать время, – неуверенно сказала Энн. – И он обязательно сделает предложение.

– Время! Да у него было двадцать лет. Сколько ему еще нужно? – В голосе Джанет звучала обида.

– Вы хотите сказать, что Джон Дуглас ухаживает за вами уже двадцать лет?

– Да. И за все время ни разу не заговорил о женитьбе. Не думаю, что и впредь заговорит. Я об этом никогда и ни с кем словом не обмолвилась, но теперь чувствую, что пришла пора выговориться – иначе можно рехнуться. Мы начали встречаться двадцать лет назад – еще мама была жива. Он все приходил к нам и приходил, и через какое-то время я стала вязать одеяла – словом, готовилась к новой жизни, но он даже не намекал на женитьбу, только все ходил и ходил. А что я могла сделать? Прошло восемь лет, и умерла мама. Я думала, что теперь уж он заговорит – ведь я осталась совсем одна на свете. Он был очень добр ко мне, проявил настоящую заботу, но не более того. О женитьбе – ни слова. Так все идет до сих пор. Люди меня осуждают. Говорят, что я не иду за него замуж из-за больной матери – вроде как не хочу ухаживать за старухой. Да я бы с радостью заботилась о матери Джона! Но я не делаю попыток оправдаться. Пусть лучше осуждают, чем жалеют. Так унизительно, что Джон не делает мне предложения. Не пойму только почему? Мне было бы легче, если б я знала, в чем причина.

– Может, мать не хочет, чтоб он на ком-то женился? – предположила Энн.

– Нет, что ты! Она всякий раз говорит, что будет счастлива увидеть Джона женатым, прежде чем пробьет ее смертный час. Даже намеки делает – ты сама слышала в прошлый раз. Я думала, что от стыда сквозь землю провалюсь.

– Тогда ничего не понятно, – признала Энн. Ей пришел на ум Людовик Спид. Нет, там другой случай. Джон – человек из другого теста. – Следовало бы вам проявить характер, Джанет, – решительно заявила она. – Почему вы давно не дали ему отставку?

– Не могла, – жалобно проговорила Джанет. – Я ведь всегда любила Джона. Другой не был мне нужен – так что приходи он, не приходи, результат был бы один.

– Но прояви вы характер, он, возможно, объяснился бы, – настаивала Энн.

Джанет покачала головой.

– Нет, боюсь, он решил бы, что я правда этого хочу, и ушел бы навсегда. Наверно, я слабохарактерная от природы, но тут уж ничего не поделать.

– Нет, еще не поздно. Проявите твердость, Джанет. Дайте понять этому человеку, что не можете больше мириться с его нерешительностью. Я поддержу вас.

– Даже не знаю, – неуверенно произнесла Джанет. – Не уверена, что наберусь духу. Это так давно тянется. Но я подумаю.

Энн чувствовала, что разочаровалась в Джоне Дугласе. А ведь он ей сразу понравился. Трудно было поверить, что такой мужчина может двадцать лет подряд водить женщину за нос. Да, его следует проучить, и Энн злорадно подумала, что такой поворот событий доставил бы ей удовольствие. Она пришла в восторг, когда Джанет на следующий день по дороге на молитвенное собрание сказала, что собирается «проявить характер».

– Хочу, чтобы Джон Дуглас знал – я не собираюсь больше терпеть унижения.

– Вы полностью правы, – с жаром одобрила Энн.

После окончания молитвенного собрания Джон подошел к Джанет с обычным предложением. Вид у женщины был испуганный, но она не отступила.

– Нет, благодарю вас, – ответила Джанет ледяным тоном. – До дома я и одна доберусь. Не потеряюсь – уже сорок лет по этой дорожке хожу. Так что не утруждайте себя, мистер Дуглас.

Энн смотрела на Джона Дугласа – в ярком свете луны его лицо скривилось, словно от боли при очередном повороте дыбы. Не говоря ни слова, он повернулся и зашагал прочь по дороге.

– Остановитесь! Остановитесь! – вырвался из груди Энн душераздирающий крик. В эту минуту она не думала об ошарашенных немых свидетелях этой сцены. – Мистер Дуглас, остановитесь! Вернитесь!

Мужчина остановился, но с места не двинулся. Энн стремительно подлетела к нему, схватила за руку и буквально потащила обратно к Джанет.

– Вы должны вернуться, – умоляюще повторяла она. – Это ошибка – моя ошибка. Это я уговорила Джанет такое сказать. Она не хотела. Но теперь все в порядке, правда, Джанет?

Джанет молча взяла Джона под руку, и они пошли дальше вместе. Энн смиренно брела следом и проскользнула в дом через задний ход.

– Что и говорить! Хорошенькую ты оказала поддержку, – насмешливо сказала Джанет.

– Простите, я не выдержала, – с раскаянием произнесла Энн. – Мне казалось, что на моих глазах свершается убийство. Я должна была его вернуть.

– Хорошо, что ты так поступила. Когда я увидела, как Джон Дуглас уходит все дальше от меня по дороге, я почувствовала, что с ним вместе уходит вся радость и счастье, отпущенные мне в этой жизни. Меня охватил ужас.

– Он спросил, почему вы так сказали?

– Нет, вообще об этом не упомянул, – уныло проговорила Джанет.

Глава 34. Джон Дуглас объясняется

Энн еще надеялась, что из их отчаянной попытки что-то выйдет. Но ничего не происходило. Джон Дуглас приходил, приглашал Джанет покататься и провожал домой с молитвенных собраний – словом, делал то, что и предыдущие двадцать лет и что, похоже, собирался делать и впредь. Лето приближалось к концу. Энн преподавала в школе, писала письма и занималась самообразованием. Ей нравился короткий путь до школы и обратно. Она всегда выбирала его – по тропинке через болото. Там было очень красиво – болотистая земля, ярко-зеленая от множества мшистых кочек, серебристый ручеек, змейкой пробегавший среди них, стройные ели, стволы и ветви которых поросли серо-зеленым мхом, а корни – какими-то восхитительными лесными растениями.

И все же жизнь в Вэлли-Роуд была несколько однообразной. Но один уморительный случай таки произошел.

Энн не видела долговязого, белобрысого Сэмюеля с его мятными леденцами с того дня, когда он заявился к Джанет в сад, – если не считать редких встреч на дороге. Но в один теплый августовский вечер он появился снова и важно расположился на крепкой грубой скамейке у крыльца. На нем была его обычная рабочая одежда – брюки с множеством разнообразных заплат, голубая рубашка из денима, драная на локтях, и поношенная соломенная шляпа. Он мял во рту соломинку и с важным видом поглядывал на Энн.

Та со вздохом отложила книгу и взяла в руки рукоделие. Разговор с Сэмом не входил в ее планы.

После долгого молчания Сэм неожиданно заговорил.

– Уезжаю я отсюда, – отрывисто бросил он, махнув соломинкой в сторону соседнего дома.

– Вот как? – вежливо отозвалась Энн.

– Да.

– И куда едешь?

– Хочу подобрать местечко и в своем доме обосноваться. Один дом приглядел – в Миллерсвилле. Но если я его сниму, мне нужна женщина.

– Думаю, да, – нерешительно высказалась Энн.

Опять последовала долгая пауза. Наконец Сэм вынул соломинку изо рта и сказал:

– Пойдешь за меня?

– Ч…то?! – Энн чуть не задохнулась от неожиданности.

– Пойдешь замуж, говорю?

– Ты это серьезно? – с сомнением проговорила Энн.

– Да.

– Но я тебя едва знаю! – возмущенно воскликнула Энн.

– Вот поженимся и узнаем друг друга, – сказал Сэм.

Энн собрала всю волю в кулак.

– Разумеется, я не выйду за тебя замуж, – высокомерно заявила она.

– Тебе же хуже будет, – предостерег ее Сэм. – Я малый работящий, и деньжат на черный день отложил.

– Не говори со мной больше об этом. Что это взбрело тебе в голову? – сказала Энн, чувство юмора которой победило гнев. Ситуация была абсурдной.

– Ты с виду хороша, да и проворная к тому же, – сказал Сэм. – Мне лентяйка не нужна. Подумай как следует. Я немного подожду. А сейчас мне нужно идти коров доить.

Иллюзии Энн, касающиеся брачных предложений, потерпели в последние годы такой крах, что от них мало чего осталось. И она от всего сердца посмеялась над очередным нелепым претендентом, не испытывая при этом никаких душевных терзаний. Вечером Энн изобразила всю сцену в лицах, и они с Джанет безудержно хохотали над впавшим в сентиментальность Сэмом. В один из последних дней пребывания Энн в Вэлли-Роуд к «Окрайку» примчался на своей двуколке Алек Уорд с сообщением для Джанет.

– Вас срочно зовут к Дугласам, – сказал он. – Кажется, старая миссис Дуглас на этот раз действительно умирает, после того как на протяжении двадцати лет валяла дурочку, притворяясь умирающей.

Джанет побежала за шляпой. Энн спросила, действительно так ли плохи дела у миссис Дуглас.

– Не так плохи, как раньше, – убежденно сказал Алек. – Потому я и думаю, что положение серьезное. Раньше она, если что, с воплями носилась по дому. На этот раз лежит, словно в рот воды набрала. А если миссис Дуглас молчит – добра не жди. Значит, ей и правда худо – поверьте!

– Вам не нравится миссис Дуглас? – спросила Энн с любопытством.

– Мне нравятся кошки, когда они кошки, и не нравятся кошки, когда это женщины, – проронил он загадочную фразу.

Джанет вернулась домой в сумерки.

– Миссис Дуглас больше нет, – устало проговорила Джанет. – Она умерла вскоре после моего приезда. Но успела сказать, что теперь надеется на мой скорый брак с Джоном! У меня даже ком к горлу подкатил. Выходит, мать Джона думала, что это я из-за нее не выхожу за сына замуж! Я не могла сказать ни слова – в комнате были еще женщины. К счастью, Джон на это время вышел.

Джанет залилась слезами. Желая ее успокоить, Энн приготовила горячий имбирный чай. Позже она обнаружила, что вместо имбиря заварила белый перец, но Джанет не заметила разницы.

Вечером после похорон Джанет и Энн в закатный час сидели на ступенях парадного крыльца. В соснах утих ветер, небо на севере пронзали яркие зарницы. Джанет была в своем черном некрасивом платье и выглядела как нельзя хуже – глаза и нос распухли от слез. Они почти не говорили – Джанет отвергала все попытки Энн поднять ей дух, предпочитая оставаться несчастной.

Вдруг щелкнула задвижка, и в сад вошел Джон Дуглас. Он направился к ним прямо по клумбе с геранью. Джанет встала. За ней встала Энн. На Энн было белое платье, и ростом она всегда выделялась, но Дуглас ее даже не заметил.

– Джанет, – сказал он. – Ты согласна быть моей женой?

Эти слова, которые двадцать лет держались в заточении, теперь должны были прозвучать как можно скорее.

Красное от слез лицо Джанет, не в силах покраснеть еще больше, обрело угрожающе багровый цвет.

– Почему ты раньше этого не говорил? – медленно произнесла она.

– Я не мог. Она заставила меня пообещать – мать заставила. Девятнадцать лет назад у нее случился страшный приступ. Все думали, что она его не переживет. И тогда мать вынудила меня поклясться, что я не сделаю тебе предложения, пока она жива. Доктор сказал, что дольше шести месяцев она не протянет, но я все равно не хотел этого обещать. Однако мать, несмотря на слабость и мучения, продолжала на коленях умолять меня. Я не мог не согласиться.

– А что твоя мать имела против меня?

– Ничего. Абсолютно ничего. Просто не хотела, чтобы при ее жизни в доме была другая женщина. Она сказала, что, если я не дам такого обещания, ей придет конец, и я буду убийцей. Я его дал. Она так и не освободила меня от клятвы, хотя потом уже я стоял на коленях.

– Почему ты не рассказал мне? – у Джанет перехватило горло. – Если б я только знала! Почему ты молчал?

– Мать потребовала, чтобы я никому не говорил о нашем договоре, – хрипло произнес Джон. – Она заставила поклясться на Библии. Джанет, поверь, я никогда б не дал такого обещания, если б знал, что это затянется на долгие годы. Ты не представляешь, Джанет, как тяжело дались мне эти девятнадцать лет. Я знаю, тебе тоже было не легче, но ведь ты, несмотря ни на что, все-таки выйдешь за меня, правда, Джанет? О, Джанет, скажи! Я пришел к тебе сразу, как только смог.

Тут ошеломленная Энн обрела разум и поняла, что здесь ей нечего делать. Она тихонько проскользнула в дом и до следующего утра не видела Джанет. Только тогда Энн услышала, что было дальше.

– Какая же жестокая, безжалостная, лживая старуха! – вскричала Энн.

– Т-сс, о мертвых плохо не говорят, – торжественно произнесла Джанет. – Если б она была жива – другое дело… но она умерла. Так что не будем говорить о ней плохо. Наконец я счастлива, Энн. Если б я знала истинную причину, то согласилась бы ждать сколь угодно долго.

– И когда состоится свадьба?

– В следующем месяце. Конечно, она будет скромной. Но бабы языки все равно помозолят. Скажут, что я захомутала Джона сразу, как только бедную мать вынесли из дома. Джон хотел открыть всем глаза, но я его остановила: «Не надо, Джон, все-таки она твоя мать. Сохраним тайну между нами – не бросим тень на ее память. Сейчас, когда я знаю правду, мне все равно, что скажут люди. Меня это не тревожит. Пусть тайна упокоится вместе с ней». И в конце концов он со мной согласился.

– Я бы никогда такого не простила, – сердито заявила Энн.

– Станешь постарше, на многое будешь глядеть другими глазами, – сказала снисходительно Джанет. – Со временем понимаешь одну вещь – надо уметь прощать. И в сорок лет сделать это легче, чем в двадцать.

Глава 35. Последний учебный год в Редмонде

– Вот мы и собрались в нашем гнездышке – загорелые и радостные, как тренированные спортсмены перед состязаниями, – сказала Фил, усаживаясь с довольным видом на чемодан. – Как замечательно оказаться снова в уютном Домике Патти… увидеть тетю… и кошек. А Рыжий, похоже, лишился еще одного кусочка уха.

– Даже совсем без ушей Рыжий все равно останется лучшим котиком на свете, – объявила со своего чемодана верная Энн, в то время как Рыжий ерзал у нее на коленях, радостно приветствуя любимую хозяйку.

– А вы разве не рады нашему возвращению, тетушка? – потребовала ответа Фил.

– Рада, конечно. Только хочется, чтобы вы поскорее разобрались с вещами, – ответила тетя Джеймсина, сокрушенно взирая на груду чемоданов и коробок, окружавшую четырех смеющихся и весело болтающих девушек. – У вас еще будет время потрещать. Делу – время, потехе – час, как говорили в мое время.

– А в наше время все наоборот. Потехе – время, а делу – час, говорим мы. Работа пойдет гораздо лучше, если перед ней хорошенько гульнуть.

– Если собираешься замуж за священника, тебе придется пересмотреть свои взгляды и избегать жаргонных словечек вроде «гульнуть», – сказала тетя Джеймсина, усаживая на колени Джозефа и принимаясь за вязание. Она умела принимать неизбежное с той особой грацией, которая делала ее истинной королевой домоправительниц.

– Но почему? – простонала Фил. – Почему жена священника должна быть обязательно чопорной особой? Я не согласна. Жители Паттерсон-стрит говорят на сленге – своеобразном метафорическом языке, и если я стану его избегать, меня сочтут выскочкой и зазнайкой.

– Ты уже сообщила новость родным? – спросила Присцилла, потчуя Кошку Сару лакомствами из своей корзинки с завтраком.

Фил кивнула.

– И как они ее приняли?

– Мама была вне себя от ярости. Но я держалась стойко – это я-то, Филиппа Гордон, которой всегда было трудно принимать решения. Папа отнесся ко всему спокойнее. Его отец был священником, и он питает слабость к церковнослужителям. Когда мама успокоилась, я пригласила Джо в Маунт-Холли, и родители его полюбили. Правда, мама несколько раз неприлично намекала ему, какие большие надежды на меня возлагала. Да, мои каникулы не были усеяны розами, но я победила и отстояла Джо. А все остальное не имеет значения.

– Для тебя, – загадочно заметила тетя Джеймсина.

– И для Джо тоже, – возразила Фил. – Вы продолжаете его жалеть. Но почему? У меня в голове не укладывается. Мне кажется, ему можно позавидовать. Во мне он обретает умную, красивую жену с золотым сердцем.

– Мы-то знаем, как относиться к твоим словам, – спокойно сказала тетя Джеймсина. – Надеюсь, с посторонними ты говоришь по-другому. А то люди бог весть что могут подумать.

– А вот об этом я и думать не хочу. Мне неинтересно, как к моим словам отнесутся другие. Так можно и жизнь себе испортить. Не верю я, что Бернс был искренен в своей молитве, когда хотел видеть себя таким, каким видят его другие.

– Думаю, все мы порой просим в своих молитвах то, в чем совсем не нуждаемся. И если заглянем в свое сердце, то увидим, что так оно и есть, – откровенно произнесла тетя Джеймсина. – Но мне кажется, такие молитвы высоко не поднимаются. Так, однажды я молилась, чтоб мне было дано простить одну особу, но сейчас понимаю, что мне вовсе не хотелось ее прощать. И когда я это поняла, то простила, не прибегая к молитве.

– Не могу представить, что вы можете долго не прощать, – сказала Стелла.

– Было такое. Но с годами понимаешь, что держать на кого-то зло – только себе во вред.

– Это напоминает мне… – И Энн рассказала историю Джанет и Джона.

– А теперь поведай нам о романтической сцене, на которую ты туманно намекала в одном из своих писем, – потребовала Фил.

Энн ярко изобразила в лицах любовное признание Сэмюеля. Девушки покатились со смеху, и даже тетя Джеймсина улыбнулась.

– Вообще высмеивать своих поклонников – дурной тон, – серьезно сказала тетя Джеймсина. – Хотя я и сама так делала, – невозмутимо добавила она.

– Тетушка, расскажите нам о своих поклонниках, – взмолилась Фил. – У вас наверняка их было достаточно.

– Зачем употреблять прошедшее время, – возразила тетя Джеймсина. – Они у меня и сейчас есть. В моем поселке три вдовца спят и видят, как меня заполучить. Не думайте, девочки, что любовные истории случаются только в вашем возрасте.

– Робкие взгляды влюбленных вдовцов… не очень-то романтично, тетя.

– Может и так, но и молодые люди тоже не всегда романтичны. Некоторые из моих поклонников были далеко не романтиками. Как я смеялась над ними, беднягами! Был такой Джим Элвуд, он словно всегда находился в полудреме и не понимал, что происходит вокруг. То, что я сказала ему «нет», он осознал только через год. Потом он женился, и вскоре его жена вывалилась из саней, когда они возвращались домой из церкви, и он этого даже не заметил. Был еще Дэн Уинстон. Этот умник все знал. Все, что относится к этому миру – и даже к будущему. Он мог ответить на любой ваш вопрос – даже если вы спрашивали о точной дате Судного дня. Милтон Эдвардс был просто милашкой – он мне нравился, но замуж за него я так и не вышла: во-первых, шутки до него доходили только через неделю, а во-вторых, он так и не сделал мне предложения. Горацио Рив был интереснее других, но докопаться до сути его рассказов было непросто из-за его многословия и склонности к приукрашиванию. Я никогда не могла понять – лжет он или дает волю своему воображению.

– Расскажи и о других, тетя.

– Лучше идите и распаковывайте вещи, – сказала тетя Джеймсина, по ошибке махнув на девушек не той рукой, в какой были спицы, а той, в какой был Джозеф. – Другие юноши были слишком хорошими и не заслуживают насмешек. Я храню о них благодарную память. Кстати, в твоей комнате, Энн, стоит коробка с цветами. Ее доставили примерно час назад.

Прошла неделя после возвращения девушек в Домик Патти, и после нее они усердно принялись грызть гранит науки – ведь конечной целью последнего года в Редмонде было получение диплома с отличием. Энн ушла с головой в английский, Присцилла корпела над классическими языками, а Филиппа зубрила математику. Иногда они валились с ног от усталости, иногда впадали в уныние, иногда им казалось, что отличные оценки не стоят того, чтобы так надрываться. В один дождливый ноябрьский вечер Стелла в полном унынии зашла в голубую комнату. Там среди вороха скомканных страниц, в круге света, идущего от лампы, сидела на полу Энн.

– Что ты такое делаешь, душа моя?

– Просматриваю работы нашего школьного литературного клуба. Захотелось глотка свежего воздуха, какой-то перемены, чтобы вдохнуть в себя бодрость. Я сидела за учебниками, пока голова кругом не пошла. Тогда я поднялась к себе и вытащила из сундучка старые страницы. Эти истории пропитаны девичьими слезами и страшными трагедиями – трудно не удержаться от смеха.

– У меня самой настроение – хоть вешайся, – сказала Стелла, рухнув на диван. – Все представляется бессмысленным. Ничего нового в голову не приходит. Мысли все старые. Какой смысл жить на свете, скажи, Энн?

– Дорогая, это все от переутомления – и еще из-за погоды. Унылый дождливый вечер после дня зубрежки кого угодно в тоску вгонит, если только ты не Марк Тэпли[37]. Ты ведь знаешь, смысл жить есть!

– Наверно, ты права. Но в настоящую минуту мне так не кажется.

– Подумай о тех великих и благородных людях, которые жили и трудились в этом мире, – сказала мечтательно Энн. – Разве не стоит пойти вслед за ними и научиться тому, что они создали за свою жизнь? Заразиться их вдохновением? А еще подумай о тех великих душах, что последуют за нами. Разве не стоит потрудиться и в силу своих возможностей подготовить им путь – сократить дорогу хоть на один шаг?

– Разум мой согласен с тобой, Энн. Но душа остается печальной и вялой. В такие дождливые вечера у меня опускаются крылья.

– А я люблю ночной дождь. Лежишь в постели и слушаешь, как он стучит по крыше и шелестит иголками сосен.

– Если он ограничивается крышей – то еще ладно, – сказала Стелла. – Но так бывает не всегда. Прошлым летом я провела одну ужасную ночь в старом фермерском домике. Крыша там протекала, и дождь барабанил прямо по мне. И никакой поэзии в этом не было. В полной темноте мне пришлось подняться и спешно передвигать кровать на сухое место. А, надо сказать, кровать была из тех допотопных образцов мебели, которые весят около тонны. А потом эти «кап-кап» продолжались всю ночь и все нервы мои издергали. Ты не представляешь, какой жуткий звук производит ночью крупная капля дождя, когда тяжело плюхается на голый пол. Словно шагает призрак или что-то в этом роде. Чему ты смеешься, Энн?

– Да вот эти наши старые рассказы… Фил назвала бы их «убийственными», потому что в них почти все погибают. Какими потрясающими красавицами были наши героини и какие роскошные наряды носили! Шелка, атлас, бархат, бриллианты – их обычная одежда. Вот, например, в рассказе Джейн Эндрюс героиня спит в прелестной белой атласной рубашке, расшитой мелким жемчугом.

– Продолжай, – попросила Стелла. – Я начинаю чувствовать вкус жизни – она сносная, пока есть над чем посмеяться.

– А вот из моего рассказа. Героиня веселится на балу, «сверкая с головы до ног огромными бриллиантами чистой воды». Но какой толк в красоте и роскошном наряде? «Пути славы ведут лишь к могиле»[38]. Этих красавиц или убьют, или они умрут из-за разбитого сердца. Другого не дано.

– Дай мне почитать какие-нибудь твои истории.

– Вот хоть этот шедевр. Обрати внимание на веселенькое название – «Мои могилы». Сколько слез я пролила, пока писала этот рассказ, а девочки, те прямо утопали в слезах, пока я его читала. Мать Джейн Эндрюс отругала дочь за то, что она в ту неделю положила в стирку слишком много носовых платков. Это горестная история о скитаниях жены священника методистской церкви. Я сделала ее методисткой, потому что по сюжету требовалось, чтобы она скиталась. Всюду, где она жила, она хоронила ребенка. У нее было девять детей, и их могилы были разбросаны повсюду – от Ньюфаундленда до Ванкувера. Я описала детей, их могилки, надгробия и эпитафии. Изначально у меня было намерение похоронить всех девятерых, но при кончине восьмого – мои фантазии об ужасных смертях истощились, и я позволила девятому ребенку остаться в живых – правда, в теле безнадежного калеки.

Пока Стелла читала «Мои могилы», заливаясь смехом при особенно трагических моментах, а Рыжий спал сном праведника, свернувшись клубочком на рассказе Джейн Эндрюс о пятнадцатилетней красавице, ухаживающей за прокаженными в лепрозории, где, естественно, она заражалась и умирала от страшной болезни – Энн перебирала другие рукописи, вспоминая школу в Эйвонли и членов литературного клуба. Какое замечательное время проводили они за сочинениями историй, сидя под елями или среди папоротников у ручья! Ни Греция со своей славой, ни Рим со всем его великолепием не смогли бы произвести ничего, что могло бы сравниться с забавными и горестными историями литературного клуба. Среди рукописей Энн обнаружила запись, сделанную карандашом на обрывке оберточной бумаги. Смех заиграл в ее серых глазах, когда она вспомнила время и место ее создания. Эта запись была сделана, когда она провалилась сквозь крышу сарайчика Коббов на дороге Тори.

Энн пробежалась по ней глазами, а потом стала внимательно читать. Это был разговор между астрами, душистым горошком, дикими канарейками в кусте сирени и духом хранителем сада. Закончив чтение, она продолжала сидеть, уставившись в одну точку, а когда Стелла ушла, разгладила помятую бумагу.

– Верю, что у меня получится, – решительно проговорила она.

Глава 36. Визит Гарднеров

– Тебе письмо с индийской маркой, тетя Джимси, – сказала Фил. – Вот три для Стеллы, два для Прис и восхитительно толстое – для меня от Джо. А для тебя, Энн, ничего, кроме какой-то рекламки.

Никто не обратил внимания, как вспыхнуло лицо Энн при виде тонкого конвертика, небрежно переданного Фил. Но через несколько минут Фил заметила, как преобразилась Энн.

– Надеюсь новости хорошие, дорогая?

– «Друг молодежи» принял мой литературный этюд, который я отправила туда две недели назад, – сказала Энн, стараясь сохранять невозмутимость, словно привыкла получать такие приятные известия каждый день. Нельзя сказать, что это ей удалось.

– Вот это да, Энн Ширли! Как замечательно! А что за этюд? Когда его напечатают? Они тебе заплатили?

– Да. Они прислали чек на десять долларов, и редактор пишет, что хотел бы ознакомиться с другими моими произведениями. И эти замечательные люди их увидят! Этот набросок я нашла в своих старых бумагах, переписала его и отправила в журнал, но никак не ожидала, что его примут – там нет сюжета, – сказала Энн, вспоминая скорбные переживания, связанные с «Раскаянием Аверил».

– А что ты сделаешь с десятью долларами? Предлагаю отправиться в город и напиться, – предложила Фил.

– Я так и решила – прокутить эти деньги самым сумасбродным образом, – весело объявила Энн. – Во всяком случае, это честные деньги – они не похожи на те, что я получила за ужасную рекламу пекарского порошка. Те деньги я потратила разумно – на одежду, но всякий раз надевала вещи с отвращением.

– Только представьте! В Домике Патти живет настоящий писатель! – воскликнула Присцилла.

– Это большая ответственность, – торжественно провозгласила тетя Джеймсина.

– Да уж, – согласилась серьезно Прис. – Писатели – народ сложный. Никогда не знаешь, с какой стороны к ним подойти. Энн может списать героинь и с нас.

– Я имела в виду, что писать для печати – большая ответственность, – строго поправила ее тетя Джеймсина, – и, надеюсь, Энн это понимает. Моя дочь тоже сочиняла рассказы до отъезда за границу, но теперь у нее появилась более высокая цель. Ее девизом было: «Никогда не пиши ни одной строки, за которую тебе было бы стыдно на своих похоронах». Тебе, Энн, тоже следует придерживаться такого правила, если продолжишь заниматься литературной деятельностью. Хотя Элизабет почему-то всегда произносила это со смехом, – добавила тетушка с недоумением. – Элизабет всегда любила посмеяться. Почему это ее потянуло к миссионерам? Не понимаю. Конечно, я счастлива, что она вступила на этот путь… молилась об этом – но лучше б этот удел ее обошел.

Тетя Джеймсина никак не могла понять, почему эти легкомысленные девушки разом рассмеялись.

Глаза Энн весь день лучились от радости, в голове зрели планы и задумки, и это творческое состояние не оставляло ее и на увеселительной прогулке, устроенной Дженни Купер. И даже зрелище идущих впереди Гилберта и Кристины не омрачило ее радужные надежды. Однако она не настолько витала в небесах, чтобы не обратить внимания на неловкую походку Кристины.

«Гилберт, похоже, видит только ее лицо. Как это похоже на мужчин», – подумала с презрением Энн.

– Ты будешь дома в субботу днем? – неожиданно спросил Рой.

– Да.

– Мама и сестры хотели бы тебя навестить, – спокойно произнес он.

Что-то вроде мурашек пробежало по телу Энн, и ощущение было не из приятных. Из семейства Гарднеров она ни с кем не была знакома, понимала всю ответственность и достаточную определенность визита, и это ее пугало.

– Буду рада их видеть, – спокойно отозвалась Энн, а сама задумалась, так ли уж она будет рада. Радоваться вроде бы следует. Но не выльется ли этот визит в мучительное испытание? До Энн доходили слухи, что семейство Гарднеров обсуждало «любовное помешательство» сына и брата. Рой, должно быть, приложил немало усилий, чтобы поспособствовать этому визиту. Энн понимала, что подвергнется детальному обследованию. Из того, что они согласились на встречу, выходило, что не исключается факт, что она может войти в семью.

«Буду держаться естественно. Не буду из кожи вон лезть, чтобы понравиться», – горделиво решила Энн, но все же задумалась, какое платье лучше надеть в субботу и как лучше уложить волосы – по-новому, высоко, или оставить прежнюю прическу? – словом, прогулка была испорчена. К вечеру она решила надеть на встречу коричневое шифоновое платье, а прическу не менять.

В пятницу во второй половине дня ни у кого из подруг не было занятий в университете. Стелла решила воспользоваться случаем и села писать доклад для Общества филоматов за столиком в углу гостиной. На полу рядом были беспорядочно разбросаны ее черновики и рукописи. Стелла уверяла, что если не будет сбрасывать со стола каждый исписанный лист, то работа у нее не пойдет. Энн во фланелевой блузе и саржевой юбке с растрепавшимися на улице волосами сидела посреди комнаты на полу и дразнила Кошку Сару куриной косточкой. Рыжий и Джозеф уютно расположились у нее на коленях. С кухни доносился теплый, ни с чем не сравнимый запах печеного теста – это Присцилла готовила шоколадный торт. Вскоре она в огромном фартуке с перепачканным мукой носом внесла в гостиную свое творение с нанесенной поверх глазурью, чтобы показать его тете Джеймсине.

И как раз в этот момент в дверь постучали. Никто на стук не отреагировал, кроме Фил, которая ждала посыльного из магазина с новой шляпкой и бросилась открывать дверь. На пороге стояли миссис Гарднер и ее дочери.

Энн торопливо вскочила на ноги, сбросив с колен возмущенных котов, и машинально переложила куриную косточку из правой руки в левую. Присцилла, которой нужно было пересечь комнату, чтобы вернуться на кухню, совсем растерялась, сунула шоколадный торт под подушку на диване и стремглав бросилась вверх по лестнице. Стелла лихорадочно собирала разбросанные страницы. Только тетя Джеймсина и Фил сохраняли присутствие духа. Благодаря им все спокойно расселись, даже Энн. Спустилась Присцилла – уже без фартука и муки на носу. Тем временем Стелла привела в порядок свой уголок, а Фил поддерживала контакт с гостями, ведя легкую светскую беседу.

Миссис Гарднер была красивая, высокая, худощавая дама, элегантно одетая, держалась она непринужденно и сердечно, хотя ее сердечность казалась слегка наигранной. Алина Гарднер была молодой копией мамы – но уже без всякой сердечности. Она изо всех сил старалась сохранять любезность, но ее попытки каждый раз скатывались к снисходительному и покровительственному тону. В стройной и веселой Дороти Гарднер было много ребяческого. Энн знала, что она любимая сестра Роя, и сразу прониклась к ней теплотой. Дороти была бы очень похожа на Роя, если б природа наградила ее мечтательными темными глазами вместо светло-коричневых с пляшущими чертиками. Благодаря ей и Фил визит прошел совсем неплохо, если не считать некоторого напряжения в атмосфере и двух достойных сожаления случаев. Рыжий и Джозеф, предоставленные сами себе, стали весело носиться друг за другом по комнате, между делом вскочили на колени миссис Гарднер и тут же соскочили, оставив даму в полном недоумении. Миссис Гарднер поднесла к глазам лорнет и с любопытством следила за бешеной гонкой, словно никогда не видела кошек раньше. Энн, подавив нервный смешок, как могла, извинилась перед ней.

– Вы любите кошек? – спросила миссис Гарднер довольно снисходительно, но с оттенком некоторого удивления.

Несмотря на нежные чувства к Рыжему, Энн нельзя было назвать истинной любительницей кошек, но тон заданного вопроса ее возмутил. Ей вдруг вспомнилась миссис Блайт, которая так любила кошек, что держала их столько, сколько разрешал муж.

– Милейшие создания, правда? – лукаво заметила Энн.

– Никогда не любила кошек, – холодно ответила миссис Гарднер.

– А вот я их обожаю, – сказала Дороти. – Они красивые и независимые. У собак душа нараспашку. При них чувствуешь себя неловко. А кошки восхитительно человечны.

– Какие у вас очаровательные фарфоровые собаки. Можно поближе взглянуть? – спросила Алина и, направившись к камину, стала невольной виновницей еще одного происшествия. Взяв руки Магога, она села на подушку, под которой Присцилла спрятала шоколадный торт. Присцилла и Энн обменялись страдальческими взглядами, но поделать ничего было нельзя. Полная достоинства Алина продолжала сидеть на подушке и важно обсуждать фарфоровых собак до самого конца визита.

Дороти улучила момент и, сжав руку Энн, жарко прошептала:

– Я знаю, мы с вами подружимся. Рой много рассказывал о вас. Я единственная из всей семьи, с кем он может поговорить по душам, бедняжка. Не станешь ведь откровенничать с мамой или Алиной. Как, должно быть, хорошо вам, девушкам, жить здесь вместе! Не разрешите мне иногда вас навещать?

– Буду всегда вам рада, – сердечно ответила Энн, радуясь, что одна из сестер Роя оказалась такой милой. С Алиной они не сойдутся – это ясно, а вот с миссис Гарднер надежда, пожалуй, еще не утрачена. Однако Энн вздохнула с облегчением, когда за гостьями закрылась дверь.

– «Нет слов печальнее –

Могло быть все иначе»[39], – процитировала трагическим голосом Присцилла, поднимая подушку. – Этот торт можно теперь с полной уверенностью назвать полным провалом. И подушка испорчена. Пятница – несчастливый день, с этим не поспоришь.

– Люди, обещающие быть в субботу, не должны приходить в пятницу, – резонно заявила тетя Джеймсина.

– Скорее всего, это ошибка Роя, – сказала Фил. – В обществе Энн он не всегда отдает себе отчет в том, что говорит. Кстати, где Энн?

Энн ушла наверх. Она чувствовала, что вот-вот расплачется. Но вместо этого заставила себя рассмеяться. Рыжий и Джозеф были ужасны. Зато Дороти – душка!

Глава 37. Молодые бакалавры

– Я хотела бы быть мертвой, и чтоб сейчас был завтрашний вечер, – простонала Фил.

– Если проживешь долго, сбудется и то и другое, – безмятежно произнесла Энн.

– Тебе легко говорить! Ты в дружеских отношениях с Философией. А вот про меня такого не скажешь. Завтрашний экзамен приводит меня в ужас. Что подумает Джо, если я провалюсь?

– Этого не будет. А как сегодня прошел греческий?

– Не знаю. Может, сочинение получилось хорошим, а может – ужасным, и Гомер перевернулся в гробу. Учебники и постоянная зубрежка довели меня до того, что стало трудно составлять собственное мнение о предмете. Маленькая Фил будет без ума от счастья, когда это экзасумасшествие закончится!

– Экзасумасшествие – не слышала такого слова.

– Неужели у меня нет права изобрести свое слово? – возмутилась Фил.

– Слова не изобретают – они родятся сами, – сказала Энн.

– Не важно. Я все равно различаю вдали спокойные воды без всяких экзаменационных бурунов. Девочки, только представьте себе – ведь наша редмондская жизнь почти завершилась!

– Это не укладывается в голове, – печально произнесла Энн. – Кажется, только вчера Прис и меня била дрожь в толпе первокурсников. И вот уже подошел к концу четвертый курс, пришел черед выпускных экзаменов.

– «Почтенные, мудрейшие синьоры», – процитировала Фил строки из «Отелло». Как вы думаете, стали мы мудрее за эти четыре года в Редмонде?

– Иногда так не кажется, – строго сказала тетя Джеймсина.

– О, тетя Джимси, разве мы не были хорошими девочками – вместе и по одному – эти три года, что вы нас опекаете? – умоляюще проговорила Фил.

– Вы – все четверо – были самыми милыми, добрыми и хорошими девушками, которые когда-либо учились в Редмонде, – ответила тетя Джеймсина – она никогда не скупилась на комплименты. – Но, боюсь, у вас еще недостаточно здравого смысла. Этого следовало ожидать. Только опыт дарует здравый смысл. Ему не научишься в университете. Я не училась в университете четыре года, но знаю о жизни много больше вашего, юные леди.

– «Многие вещи рвутся из правил,В колледже учат далеко не всему,И в школе, источнике первых знаний,Пожалуй, не все узнать я могу», —степенно произнесла Стелла.

– Чему вас научили в Редмонде, помимо мертвых языков, геометрии и подобной чепухи? – вопросила тетя Джеймсина.

– Думаю, еще многому, – запротестовала Энн.

– Нам открылась одна важная истина, о которой говорил профессор Вудли на последнем заседании Общества филоматов, – сказала Фил. – Вот его слова: «Юмор – пикантная приправа на жизненном пиру. Смейтесь над своими ошибками, но и учитесь на них, подтрунивайте над неудачами, но и черпайте из них силу, отпускайте шутки по поводу своих проблем, но и решайте их». Разве не стоит всему этому научиться, тетя Джимси?

– Стоит, дорогая. Если приучишь себя смеяться над тем, над чем стоит смеяться, и не смеяться над тем, над чем не следует, обретаешь мудрость и проницательность.

– А что ты, Энн, извлекла для себя из университетского курса? – негромко спросила Присцилла.

– Мне кажется, – медленно заговорила Энн, – я научилась видеть в небольшом затруднении – безделицу, разминку, а в серьезном препятствии – предвестие победы. Подводя итоги, могу сказать, что этому меня научил Редмонд.

– Мне тоже хочется процитировать профессора Вудли, чтобы вы поняли, чему я здесь научилась, – сказала Присцилла. – Помните, что он сказал в своем выступлении? «Нам так много дано всего в мире – надо только иметь глаза, чтобы видеть, сердце, чтобы любить, и руки, чтобы собирать. В мужчинах и женщинах, в искусстве и литературе бездна того прекрасного, чем стоит восхищаться и радоваться». И Редмонд в какой-то степени научил меня этому.

– Из ваших слов становится ясно, – заметила тетя Джеймсина, – что если у человека достаточно смекалки, то за четыре года в университете он может научиться тому, на что в обычной жизни ему требуется лет двадцать. Это убеждает меня в ценности высшего образования. Раньше у меня были сомнения по этому поводу.

– А что делать тем, у кого нет смекалки, тетя Джимси?

– Если у человека ее нет, то он нигде ничему не научится – ни в университете, ни в обычной жизни. Проживи он хоть сто лет, умом он останется сущим младенцем. Жаль таких людей – это их несчастье, а не вина. А те, у кого смекалка есть, должны вечно Бога за это благодарить.

– А что такое смекалка, тетя Джимси? Объясните, – сказала Фил.

– Нет, не возьмусь объяснять, юная леди. Те, у кого она есть, знают, что она такое, а те, у кого нет, так и останутся в неведении. Так что нет нужды искать объяснения.

Трудные дни пролетели, экзамены остались позади. Энн получила диплом с отличием по английскому языку и литературе; Присцилла – по классическим языкам; Фил – по математике. Стелла добилась хороших успехов по всем предметам. Остались торжественная церемония вручения дипломов и выпускной бал.

«Раньше я назвала бы этот день вершиной своей жизни», – подумала вслух Энн, вынимая фиалки из присланной Роем коробки, и задумчиво посмотрела на них. Она уже хотела прикрепить цветы к наряду, но тут ее взгляд задержался на другой коробке. В ней были ландыши – свежие и душистые, именно такие цветут в июне во дворе Зеленых Крыш. Рядом с коробкой лежала визитка Гилберта Блайта.

Энн задумалась, с чего бы Гилберту присылать ей цветы. Зимой она редко его видела. В одну из пятниц после рождественских каникул он заглянул раз на огонек в Домик Патти, но больше они не пересекались. Энн слышала, что Гилберт усердно занимается, нацелившись на диплом с отличием и премию Купера, и почти не принимает участия в светской жизни Редмонда. Сама Энн весело провела зиму и часто участвовала в разных затеях. Она много времени проводила с Гарднерами, сдружилась с Дороти, и в студенческих кругах со дня на день ожидали объявления о ее помолвке с Роем. Энн тоже этого ждала. Но сегодня, собираясь на торжественную церемонию, она вдруг отложила фиалки Роя, и ее рука сама потянулась к ландышам Гилберта. Почему? На этот вопрос точного ответа у нее не было. Но сейчас, когда она добилась осуществления своих давних стремлений, ей вспомнились прежние дни в Эйвонли, когда все было еще мечтой, вспомнились старые друзья. Было время, когда они с Гилбертом весело рисовали в воображении день, когда на них, новоиспеченных бакалавров, наденут шапочку и мантию. Этот чудесный день настал, и фиалкам Роя тут места не было. Только цветы старого друга казались уместными на этом празднике сбывшихся надежд.

Долгие годы этот день манил ее, мысли о нем пленяли, но теперь, когда он настал, то запомнился ей не тем захватывающим моментом, когда величественный ректор вручил ей шапочку, диплом и объявил бакалавром гуманитарных наук, не радостным блеском в глазах Гилберта при виде ландышей, не вопрошающим, озабоченным взглядом Роя, проходившего мимо на подиум, не снисходительным поздравлением Алины, не горячими, искренними пожеланиями Дороти, а неожиданно пронзившей ее странной болью, которая тенью пала на этот долгожданный день, оставив легкий, но ощутимый привкус горечи.

Вечером состоялся бал выпускников. Собираясь на него, Энн отложила в сторону нитку жемчуга, которую носила в подобных случаях, и вынула из чемодана небольшую коробочку, полученную ей в Зеленых Крышах на прошлое Рождество. Там лежала изящная золотая цепочка с подвеской в виде нежно-розового эмалевого сердечка. «С наилучшими пожеланиями от старого друга. Гилберт» – было написано на открытке. Тогда Энн, – улыбнувшись при воспоминании о роковом школьном дне, когда Гилберт обозвал ее «морковкой, а потом принес розовый леденец в виде сердца, тщетно пытаясь помириться, – написала короткое письмо с выражением благодарности. Но само украшение она так никогда и не надела. А сегодня вечером с мечтательной улыбкой застегнула цепочку на белой шее.

В Редмонд они шли с Фил вдвоем. Энн молчала, а Фил болтала о всяких пустяках и, среди прочего, сказала:

– Я сегодня слышала, что сразу после торжеств Гилберт Блайт и Кристина Стюарт объявят о помолвке. Ты что-нибудь об этом знаешь?

– Нет, – сказала Энн.

– Похоже на правду, – беспечно проговорила Фил.

Энн ничего не ответила. Она чувствовала, как в темноте пылают ее щеки. Сунув руку за воротник, она нащупала золотую цепочку. Одно энергичное движение – и цепочка разорвана. Испорченное украшение она сунула в карман. У нее тряслись руки, в глазах щипало.

Однако на балу Энн была веселее всех, а пригласившему ее на танец Гилберту безжалостно отказала, заявив, что у нее все танцы расписаны. И потом, когда девушки сидели перед догорающим камином в Домике Патти, согревая озябшую на весенней прохладе нежную кожу, она беспечнее других болтала, обсуждая события прошедшего дня.

– Вечером, когда вы ушли, заходил Муди Сперджен Макферсон, – сказала тетя Джеймсина, поддерживавшая огонь в камине во время их отсутствия. – Оказывается, он не знал про выпускной бал. Этому молодому человеку следовало бы на ночь обматывать голову резиновой лентой, чтобы уши не оттопыривались. Одному моему поклоннику это очень помогло. Я дала ему такой совет, и он его послушал, но никогда мне этого не простил.

– Муди Сперджен – серьезный молодой человек. – Его беспокоят более высокие материи. Знаете ли вы, что он собирается стать священником? – зевнула Присцилла.

– Думаю, для Бога уши в этом случае не так важны, – серьезно заключила тетя Джеймсина, отказавшись от дальнейшей критики Муди Сперджена. Тетя Джеймсина с почтением относилась к служителям культа и даже к тем, которые только готовятся ими стать.

Глава 38. Обманчивый рассвет

– Только представьте, на этой неделе я буду в Эйвонли – какая чудесная перспектива! – говорила Энн, склонившись над коробкой, куда складывала одеяла миссис Линд. – Но в то же время на этой же неделе я навсегда покину Домик Патти – ужасная перспектива!

– Интересно, отзовется ли в девичьих снах мисс Патти и мисс Марии наш веселый смех? – озадачилась Фил.

Мисс Патти и мисс Мария возвращались домой, исколесив большую часть обитаемых земель планеты.

«Мы приедем на второй неделе мая, – писала мисс Патти. – Думаю, Домик Патти покажется мне маленьким после зала царей в Карнаке, но, признаюсь, я никогда не любила больших помещений. Так что с радостью возвращаюсь домой. Когда путешествуешь в зрелом возрасте, приходится потрудиться и объехать много мест – ведь больше из дома не выберешься. Впрочем, со временем это начинает нравиться. Боюсь, что спокойная жизнь будет теперь Марии не по душе».

– Мои фантазии и мечты я оставлю здесь – пусть они принесут счастье следующим обитателям, – сказала Энн, с грустью обводя взглядом голубую комнату – ее милое пристанище, где она провела три счастливых года. У этого окна она молилась, опустившись на колени, и выглядывала из него, любуясь, как за соснами зреет закат. Слушала, как по стеклу стучат капли осеннего дождя, и, сидя на подоконнике, приветствовала малиновок весной. Энн задалась вопросом, не продолжают ли витать в старых домах мечты живших здесь прежде людей, которые любили и страдали, смеялись и плакали, не остается ли после них нечто невидимое, неуловимое и все-таки реальное – многоголосая память?

– Мне кажется, – сказала Фил, – комната, где человек мечтает, грустит, радуется и живет, становится связанной со всеми этими состояниями и, в конечном счете, обретает индивидуальность. Не сомневаюсь, если б я пришла в эту комнату и через пятьдесят лет, она сказала бы мне: «Энн, Энн»! Какое чудесное время мы тут провели, дорогая! Сколько веселья, шуток и дружеских пирушек знали эти стены! В июне я выйду замуж за Джо и знаю, что буду безмерно счастлива. Но сейчас мне хочется, чтобы наша чудесная редмондская жизнь не прекращалась вовеки.

– У меня сейчас такое же неразумное желание, – призналась Энн. – Несомненно, будущее подарит нам более глубокие радости, но никогда уже больше не будет того восхитительного, безалаберного состояния, которое мы испытали здесь. Оно закончилось, Фил.

– А как ты поступишь с Рыжим? – спросила Фил, глядя, как привилегированный кот важно входит в комнату.

– Я заберу его с собой вместе с Джозефом и Кошкой Сарой, – объявила тетя Джеймсина, идущая вслед Рыжему. – Нехорошо разлучать кошек – они так привыкли друг к другу. Все, как у людей.

– Грустно расставаться с Рыжим, – печально сказала Энн. – Но взять его в Зеленые Крыши не могу. Марилла терпеть не может кошек, а Дэви просто его доконает. К тому же, похоже, я надолго в Эйвонли не задержусь. Мне предложили место директрисы в средней школе Саммерсайда.

– И ты согласилась? – спросила Фил.

– Я… я еще не решила, – проговорила смущенно Энн, залившись краской.

Фил понимающе кивнула. Ясно, что Энн не может строить планы до решающего разговора с Роем. А он скоро с ней объяснится – в этом не было никакого сомнения. И Энн, конечно же, ответит «да» на предложение «согласна ли ты»? Саму Энн вполне устраивало нынешнее положение. Да, она влюблена в Роя. Но, размышляя о любви, Энн в душе сознавала, что представляла ее себе иначе. Вопрос – существует ли в жизни то, что тебе рисует воображение? Такое она уже пережила в детстве, когда увидела холодный блеск бриллианта, совсем не похожий на то фиолетовое великолепие, каким она любовалась в своих фантазиях. «Не таким я представляла себе бриллиант», – сказала она тогда разочарованно. Но Рой – замечательный молодой человек, и они могут стать счастливой парой, даже если в их жизни не будет той пикантной изюминки, которая дарит тебе особое волнение и восторг. Когда вечером Рой зашел в Домик Патти, чтобы пригласить Энн на прогулку, все знали, что он ей скажет, и не сомневались, каким будет ее ответ.

– Энн повезло, – сказала тетя Джеймсина.

– Наверное, – согласилась Стелла, передергивая плечами. – Рой – славный молодой человек и все такое. Но на самом деле ничего особенного в нем нет.

– Похоже, в тебе говорит зависть, Стелла, – с упреком сказала тетя Джеймсина.

– Так может показаться, но я не завидую, – спокойно возразила Стелла. – Я люблю Энн, и мне нравится Рой. Все говорят, что Энн делает блестящую партию, и даже миссис Гарднер ею очарована. Звучит так, словно их брак предопределен небесами, но у меня есть сомнения. Попомните мое слово, тетя Джеймсина.

Рой сделал предложение в той самой беседке у мыса, в какой они скрывались от дождя в день их первой встречи. Энн сочла очень романтичным, что для важного разговора он выбрал именно это место. Рой просил ее руки в такой изысканной форме, будто вычитал текст из «Полного руководства по этикету», как это сделал в свое время один из поклонников Руби Джиллис. Все было безупречно. И звучало искренне. Не было никаких сомнений, что Рой вкладывал душу в свои слова. В них не было ни одной фальшивой ноты. В идеале Энн следовало испытывать волнение и трепет. Но этого не было, она была ужасающе безучастна. Когда Рой замолк в ожидании ответа, Энн уже открыла рот, чтобы произнести фатальное «да», и тут вдруг почувствовала дрожь во всем теле, словно впереди замаячила пропасть. Наступил один из тех моментов, когда нам мгновенной, слепящей вспышкой прозрения открывается то, чему нас не научили прожитые годы. Энн отдернула руку.

– Я не могу стать твоей женой… не могу… не могу! – в отчаянии воскликнула она.

Рой побледнел. Вид у него был довольно глупый. Он даже не сомневался в положительном ответе.

– Что ты хочешь сказать? – произнес он запинаясь.

– То, что я не могу стать твоей женой, – с отчаянием повторила Энн. – Я думала, что смогу – но нет.

– Почему? – уже спокойнее спросил Рой.

– Потому что… недостаточно тебя люблю.

Краска залила лицо Роя.

– Выходит, ты два года водила меня за нос, – медленно произнес он.

– Нет, что ты! – Энн с трудом произносила нелегкие слова, чувствуя себя несчастной. Как ему объяснить? Она чувствовала себя в тупике. – Я думала, что люблю… честное слово, думала… но сейчас поняла, что это не так.

– Ты разрушила мою жизнь, – с горечью сказал Рой.

– Прости меня, – умоляюще проговорила Энн. Щеки ее пылали, глаза налились слезами.

Рой отвернулся и несколько минут стоял, глядя на море. Потом белый, как мел, обернулся к Энн.

– Ты не оставляешь мне никакой надежды? – спросил он.

Энн молча покачала головой.

– Тогда… прощай, – сказал Рой. – Я не могу этого понять. Не могу поверить, что ты другая – не та девушка, какую я в тебе видел. Но упреки здесь бесполезны. Ты – единственная, кого я мог полюбить. Во всяком случае, благодарю тебя за дружбу. Прощай, Энн.

– Прощай, – отозвалась Энн дрогнувшим голосом. Рой ушел, а она еще долго сидела в беседке, глядя, как белесый туман медленно и неумолимо застилает бухту. Энн испытывала унижение, стыд и презрение к себе. И волны этих чувств накатывали снова и снова. Однако в глубине души возникло странное ощущение вновь обретенной свободы.

В сумерки Энн проскользнула в Домик Патти. У нее было одно желание – поскорее оказаться в своей комнате, но у окна ее ждала Фил.

– Ничего не говори, – сказала Энн, вспыхнув до ушей в предчувствии неизбежной сцены. – Подожди, пока не услышишь то, что я должна тебе сказать. Рой сделал мне предложение… и я ему отказала.

– Отказала? – не поверила своим ушам Фил.

– Да.

– Энн Ширли, ты в своем уме?

– Думаю, что да, – устало проговорила Энн. – О, Фил, не ругай меня, ты не понимаешь.

– Естественно, не понимаю. В течение двух лет ты подавала явную надежду Рою – а теперь говоришь, что ему отказала. Выходит, ты просто безбожно флиртовала с ним.

– Никакого флирта не было. Я действительно думала, что люблю его, – и вдруг меня пронзило понимание: я не хочу быть его женой.

– Мне кажется, – жестко произнесла Фил, – ты целилась выйти за него из-за денег, а потом победило твое лучшее «я» – оно и помешало на это пойти.

– Нет. Я никогда не думала о его деньгах. Ох, я не могу объяснить тебе, Фил, как не смогла объяснить и ему.

– Я убеждена, что ты постыдно обошлась с Роем, – в запале сказала Фил. – Рой – красивый, умный, богатый и добрый. Чего еще тебе надо?

– Мне хочется разделить судьбу с человеком близким мне по духу. Рой – другой. С ним я потеряла голову – красивый, осыпает тебя романтическими комплиментами. А позже внушила себе, что должна его любить – ведь он мой темноглазый идеал.

– На что уж я нерешительная – никогда не знаю, чего хочу, но ты меня переплюнула, – сказала Фил.

– Ты ошибаешься – я знаю, чего хочу, – возразила Энн. – Но мои желания меняются, и тогда всякий раз приходится постигать их заново.

– Вижу, с тобой говорить бесполезно.

– И не надо, Фил. Я низвергнута во прах. Испорчены все предыдущие годы. Теперь, перебирая в памяти редмондские дни, я буду постоянно вспоминать об унижении, пережитом в этот вечер. Рой презирает меня… теперь и ты… да и сама я себя презираю.

– Бедная моя, – смягчилась Фил. – Иди ко мне. Дай мне тебя утешить. Разве у меня есть право отчитывать тебя? Если б не встреча с Джо, я вышла бы за Алека или Алонсо. Как же все перепутано в жизни. Не так, как в романах, где все идет как по маслу.

– Надеюсь, никто больше не будет звать меня замуж до конца моих дней, – всхлипывала Энн, абсолютно уверенная, что она действительно этого хочет.

Глава 39. Свадьбы продолжаются

В течение нескольких недель после возвращения домой Энн остро ощущала, что ее жизнь пошла по нисходящей. Ей не хватало веселой, дружной атмосферы Домика Патти. Минувшую зиму она провела в сладостных мечтах, но теперь все они рассыпались в прах, а новые – не рождались из-за стойкого отвращения к себе. Энн поняла, что одиночество с мечтами восхитительная вещь, а без них оно не приносит никакой радости.

Она не видела Роя после их мучительного объяснения, но перед самым отъездом ее навестила Дороти.

– Мне жаль, что ты не вышла замуж за Роя, – сказала она. – Мне так хотелось обрести в тебе сестру. Но ты права. С ним ты померла бы от скуки. Я его люблю, он замечательный, но совсем не интересный. На вид кажется, что в нем есть изюминка, но на самом деле ее нет.

– А наша дружба от этого не пострадает? – грустно спросила Энн.

– Конечно, нет. Ты слишком хороша, чтобы терять дружбу с тобой. Нам не суждено быть сестрами, но подругами мы останемся в любом случае. И не огорчайся из-за Роя. Сейчас он чувствует себя ужасно – каждый день изливает мне душу, но это пройдет. Всегда так было.

– О, всегда? – сказала Энн слегка изменившимся голосом. – Значит, такое бывало и прежде?

– Да, дорогая, – откровенно сказала Дороти. – Пару раз, и он тут же бросался ко мне поплакаться в жилетку. Не то чтобы его отвергали, девушки просто переключались на других молодых людей и вскоре объявляли о помолвке. Правда, когда он познакомился с тобой, то клялся мне, что никого прежде не любил, а прежние увлечения – всего лишь мальчишеские фантазии. В любом случае, не вини себя.

И Энн приняла решение не заниматься больше самоедством. Она испытывала смешанные чувства – облегчения и негодования. Рой уверял, что она единственная, кого он любил. И сам искренне верил в это. Для Энн было большим утешением знать, что она не разрушила Рою жизнь. Были другие богини и еще будут, а Рою было необходимо кому-нибудь поклоняться. Так были развеяны очередные иллюзии, и Энн тоскливо подумала, что без них жить довольно скучно. В день приезда она спустилась вечером из своей комнаты с печальным лицом.

– Что случилось со Снежной Королевой, Марилла?

– Я знала, что ты будешь опечалена, – сказала Марилла. – Мне и самой невесело. Я помню это дерево с детства. Оно рухнуло во время мартовской сильной бури. Ствол совсем прогнил.

– Я буду скучать по нему, – горестно произнесла Энн. – Моя комната осиротела. Каждый раз, выглядывая в окно, я буду ощущать эту потерю. И Диана никогда уже меня не встретит.

– У Дианы теперь другие заботы, – многозначительно произнесла миссис Линд.

– А теперь расскажите мне все эйвонлийские новости, – попросила Энн, усаживаясь на крыльце, где вечерний свет пролился на ее волосы золотым дождем.

– Мы почти обо всем тебе писали, – сказала миссис Линд. – Ты еще, пожалуй, не знаешь, что Саймон Флетчер сломал ногу. Для семьи это только благо. Теперь они переделают сотни дел, чего не могли себе раньше позволить из-за неуступчивости старика.

– У него в роду все упрямцы, – заметила Марилла.

– Это правда. Взять хоть его мать. На молитвенном собрании она перечисляла проступки своих детей и просила всех за них молиться. Дети, понятно, злились и вели себя еще хуже прежнего.

– Ты не рассказала новости о Джейн, – напомнила Марилла.

– Эта Джейн… – презрительно фыркнула миссис Линд. – Она приехала на прошлой неделе. Собирается замуж за одного миллионера из Виннипега. Не сомневаюсь, что ее мамаша времени зря не теряла и растрезвонила об этом повсюду.

– Как я рада за Джейн! – искренне воскликнула Энн. – Она заслуживает этого.

– Я ничего против Джейн не имею. Она хорошая девушка. Но какая из нее миллионерша! А у будущего мужа, похоже, других достоинств, кроме кучи денег, нет. Миссис Эндрюс уверяет, что он англичанин, сделавший состояние на рудниках, но я подозреваю, что он всего лишь янки. Деньги у него точно есть – Джейн он прямо осыпал подарками. Обручальное кольцо подарил с таким огромным бриллиантом, что он смотрится как пластырь на ее пухлой лапке.

Миссис Линд не смогла скрыть горечи в голосе. Джейн, эта скучная трудяга, отхватила миллионера, в то время как к Энн, похоже, никто не сватался – ни богатый, ни бедный. А хвастовство миссис Эндрюс переходило все границы.

– А как дела у Гилберта Блайта? – спросила Марилла. – Он на прошлой неделе приезжал сюда – такой бледный и худой, что я с трудом его узнала.

– Зимой он занимался слишком усердно – засучив рукава. Он получил диплом с отличием по классическим языкам и премию Купера. А ее уже пять лет никому не присуждали! Думаю, он страшно переутомился. Да и все мы немного устали.

– Во всяком случае, ты бакалавр гуманитарных наук, а Джейн Эндрюс никогда уже им не стать, – сказала миссис Линд с тайным злорадством.

Спустя несколько дней Энн пошла навестить Джейн, но той дома не было.

– Она уехала в Шарлоттаун готовить приданое, – с гордостью сообщила Энн миссис Эндрюс. – Местная портниха не сможет сделать того, что требуется Джейн при данных обстоятельствах.

– Я слышала приятные новости о Джейн, – сказала Энн.

– Да, у Джейн все хорошо, хоть она и не бакалавр, – ответила миссис Эндрюс, с гордостью вскидывая голову. – Мистер Инглис – миллионер, свадебное путешествие они проведут в Европе. А вернувшись, поселятся в Виннипеге в мраморном особняке. Единственное, что огорчает Джейн, – муж не позволит ей готовить. А она такая замечательная кулинарка! Мистер Инглис при своих деньгах нанимает для этого кухарку. Помимо кухарки, у них будут еще две горничные, кучер и слуга-посыльный. А как у тебя дела, Энн? Я не слышала, чтоб к тебе сватались после окончания университета.

– О, – засмеялась Энн, – я собираюсь стать старой девой. Не могу найти человека себе по душе.

Последнее она произнесла с умыслом. Она сознательно хотела напомнить миссис Эндрюс, что если и останется старой девой, то не из-за отсутствия претендентов. Но миссис Эндрюс было трудно угомонить.

– Слишком разборчивые девицы обычно остаются у разбитого корыта. Я вот тут слышала, что Гилберт Блайт помолвлен с мисс Стюарт? По словам Чарли Слоуна, она очень красивая. Это правда?

– Про помолвку ничего не знаю, – ответила Энн со спартанским спокойствием, – но она действительно очень красивая.

– Я раньше думала, что вы с Гилбертом поженитесь, – сказала миссис Эндрюс. – Если ты не образумишься, Энн, упустишь всех поклонников.

Словесную баталию Энн решила не продолжать. Нельзя справиться с противником, который на укол рапиры отвечает ударом боевого топора.

– Раз Джейн нет дома, – сказала Энн, поднимаясь с гордым видом, – пожалуй, я удалюсь. Зайду, когда она вернется.

– Конечно, заходи, – горячо поддержала ее миссис Эндрюс. – Джейн не из гордячек. Она собирается и дальше поддерживать связь со старыми друзьями. Джейн будет рада тебя видеть.

Сам миллионер приехал в Эйвонли в последний день мая и с шиком увез невесту из дома. Миссис Линд злорадно отметила, что жениху не меньше сорока, и вдобавок он плюгавый, тощий и с проседью. К слову сказать, миссис Линд не упустила ни одного его недостатка.

– Чтобы позолотить такую пилюлю, как он, потребуется все его золото, – торжественно провозгласила она.

– Мистер Инглис производит впечатление приличного, добросердечного человека, – возразила верная подруга Энн. – И Джейн он, похоже, боготворит.

– Хм, – недоверчиво фыркнула миссис Линд.

На следующей неделе выходила замуж Фил Гордон, и Энн поехала в Болинброк, чтобы быть на свадьбе подружкой невесты. Фил была ослепительна, настоящая королева фей, а преподобный Джо так лучился счастьем, что никто бы не посмел назвать его некрасивым.

– В свадебное путешествие мы отправимся в край Эванджелины[40], – сказала Фил, а затем поселимся на Паттерсон-стрит. Мама в ужасе, она считает, что Джо мог получить приход в месте получше. Но паттерсонские трущобы расцветут розами для меня, если рядом будет Джо. О, Энн, я так счастлива, у меня прямо сердце замирает.

Энн всегда радовалась счастью друзей, но иногда становилось грустно, что счастье разлито повсюду, а ей ни капли не перепадает. То же чувство сохранилось у нее и в Эйвонли. На этот раз она встретилась с Дианой, переживающей неземное блаженство, как всякая женщина, у которой под боком спит первенец. Энн с благоговением взирала на юную мать – такого чувства по отношению к Диане она прежде не испытывала. Неужели эта бледная женщина с сияющими глазами и есть та маленькая розовощекая, в темных кудряшках Диана, подруга ее школьных дней? У Энн возникло странное чувство отчуждения от реальности, словно она застыла в прошлом и не имела никакого отношения к настоящему.

– Красавец, правда? – сказала Диана с гордостью.

Пухлый младенец был вылитый Фред – такой же круглолицый, такой же красный. Энн не могла с чистой совестью назвать его красавцем, но подтвердила, что он душка и его хочется поцеловать.

– Раньше я хотела девочку, чтобы назвать ее Энн, – сказала Диана. – Но сейчас, когда родился маленький Фред, я не променяла бы его на миллион девчонок. Он просто не мог быть другим – он само совершенство.

– Для матери ее малыш всегда самый лучший, – весело проговорила миссис Аллен. – Если б родилась маленькая Энн, ты обожала бы ее не меньше.

Миссис Аллен впервые со времени отъезда посетила Эйвонли. Она осталась такой же веселой, очаровательной и добросердечной. Старые подруги восторженно ее приветствовали. Жена нового священника была вполне достойной особой, но назвать ее «родственной душой» язык не поворачивался.

– Не могу дождаться, когда он подрастет и заговорит, – вздохнула Диана. – Так хочется услышать от него слово «мама». И я сделаю все, чтобы первое впечатление обо мне было у него приятным. Мое первое воспоминание о маме связано с тем, что она меня шлепает. Наверное, было за что, она хорошая мать, и я горячо ее люблю, но хотелось бы, чтобы первое воспоминание было более радостным.

– У меня сохранилось одно воспоминание о маме – самое драгоценное из всех, – сказала миссис Аллен. – Мне было тогда пять лет, и меня отпустили в школу под надзором двух старших сестер. Когда занятия закончились, сестры пошли домой порознь, и каждая думала, что я иду с другой. А я ушла с маленькой девочкой, с которой играла на перемене. Ее дом был рядом со школой, мы пошли туда и стали лепить из глины пирожки. Мы прекрасно проводили время, пока не появилась старшая сестра, она была в ярости. «Ах ты, вредная девчонка! – закричала она и, с силой схватив меня за руку, потащила за собой. – Сию же минуту домой! Ну и влетит тебе. Мама ужасно зла. Тебя ждет хорошая трепка». Раньше меня никогда не пороли. Мое маленькое сердечко затрепетало от страха. Никогда в жизни я не была так несчастна, как в тот раз по дороге домой. Фими Камерон пригласила меня к себе, а я не знала, что так делать нельзя. И вот теперь меня за это накажут. Дома сестра вытолкала меня на кухню, где у очага в сумерках сидела мама. У меня ноги подкашивались – я едва могла стоять. А мама подхватила меня и, не говоря ни слова упрека, поцеловала и прижала к сердцу. «Я так испугалась, что ты потерялась, дорогая», – нежно сказала она. Лицо ее сияло любовью, я это видела. Мама и потом не бранила меня и не укоряла, только взяла слово, что я никуда не буду больше уходить без разрешения. Вскоре она умерла. Это мое единственное воспоминание о ней. Разве оно не прекрасно?

Возвращаясь домой по Березовой Тропе и Ивняку, Энн чувствовала себя еще более одинокой. Как давно не ходила она этим путем! Все вокруг благоухало в этот темно-лиловый вечер. В воздухе повис тяжелый аромат цветущих деревьев – обоняние уже отторгало эту пресыщенность. Молоденькие березки вдоль тропы, которые помнила Энн, выросли и стали большими деревьями. Все изменилось. Энн чувствовала, что будет рада, когда лето закончится, и она уедет, а на новом месте уйдет с головой в работу. Тогда жизнь не будет казаться такой пустой.

«Я мир познал – мечты мои исчезли»[41], – вздохнула Энн, успокоенная романтичностью мысли о мире, лишенном романтики!

Глава 40. Книга Откровения

Ирвинги приехали на лето в Обитель Эха, и в июле Энн провела у них три счастливых недели. Мисс Лаванда совсем не изменилась, а Шарлотта Четвертая за это время превратилась во взрослую юную леди, но по-прежнему обожала Энн.

– Скажу откровенно, мисс Ширли, мэм, в Бостоне я не встретила никого, кто мог бы сравниться с вами, – откровенно признала она.

Пол тоже повзрослел. Ему было шестнадцать лет, и каштановые кудри уступили место короткой стрижке с пробивавшимися завитками. Теперь его больше интересовал футбол, чем сказочный мир. Но между ним и прежней учительницей сохранилась прочная связь. Родственные души узнают друг друга даже по прошествии многих лет.

В Зеленые Крыши Энн вернулась промозглым, унылым и холодным июльским вечером. Над заливом пронесся свирепый летний ураган, и море ответило на него штормом. Когда Энн вошла в дом, первые капли дождя забарабанили по окну.

– Тебя привез Пол? – спросила Марилла. – Почему ты не пригласила его переночевать у нас? Ночь обещает быть бурной.

– Пол вернется в Обитель Эха еще до сильного ливня. Во всяком случае, это было его желание – ему хотелось вернуться домой. Что до меня, я прекрасно провела у них время, но очень соскучилась по вам, дорогие. Дом, милый дом! Дэви, ты что, опять вырос?

– Пока тебя не было, я вырос на целый дюйм, – гордо заявил Дэви. – Выходит, я одного роста с Милти Булдером, и я на седьмом небе от счастья. Теперь он не будет хвастать, что он выше. А ты знаешь, Энн, что Гилберт Блайт умирает?

Энн застыла на месте и молча смотрела на Дэви. Кровь отхлынула у нее от лица, и Марилла испугалась, что она сейчас грохнется в обморок.

– Придержи язык, Дэви, – сердито проговорила миссис Линд. – Энн, не смотри так… не смотри так! Мы не хотели обрушивать на тебя все сразу.

– Это… правда? – спросила Энн не своим голосом.

– Гилберт очень болен, – серьезно сказала миссис Линд. – Он свалился с брюшным тифом сразу после твоего отъезда в Обитель Эха. Так ты ничего не слыхала?

– Нет, – проговорил все тот же чужой голос.

– Случай был тяжелым с самого начала. Доктор сказал, что организм больного ослаблен из-за страшного переутомления. Сразу пригласили опытную сиделку, все было сделано, как положено. Не смотри так, Энн. Пока есть жизнь – есть надежда.

– Вечером заходил мистер Харрисон и сказал, что надежды нет, – снова влез Дэви.

Марилла, выглядевшая старой и измученной, встала с места и с мрачным видом выпроводила Дэви из кухни.

– Не смотри так, дорогая, – сказала миссис Линд, обнимая своими старческими добрыми руками бледную, как мел, девушку. – Не надо терять надежду, я не теряю. Он крепкий, как все Блайты, а это много значит.

Энн мягко высвободилась из объятий миссис Линд, прошла через кухню, ничего не видя перед собой, миновала переднюю и стала взбираться по лестнице в свою комнату. У окна она упала на колени, глядя перед собой невидящим взглядом. Было очень темно. Дождь вовсю молотил по трепещущим полям. В Зачарованном Лесу от проносящейся бури стонали вековые деревья, и воздух содрогался от грохота гигантских волн, обрушивающихся на дальний берег. А Гилберт умирал.

В жизни каждого человека – не только в Библии – есть своя Книга Откровения. В эту тягостную ночь среди бури и мрака Энн, не смыкая глаз, читала свою. Она любила Гилберта – всегда его любила! Теперь она это знала. Потерять его будет невыносимым страданием – все равно что отрубить себе и отбросить правую руку. Как поздно пришло к ней это знание… слишком поздно – даже горькое утешение быть рядом в его последний час уже невозможно! Если б не ее слепота… ее несусветная глупость, она имела бы право идти сейчас к нему. А так он никогда не узнает, что она любила его, и уйдет из жизни, думая, что ничего для нее не значил. И для нее впереди долгие, пустые, одинокие годы! Она этого не выдержит – не сможет! Съежившись от ужаса возле окна, она впервые в своей веселой, юной жизни захотела умереть. Если Гилберт уйдет навсегда, не сказав ни слова, не подав знака, она не сможет жить. Без него жизнь не имеет цены. Они созданы друг для друга. В этот час смертельной муки она в этом не сомневалась. Он не любил Кристину Стюарт – никогда не любил. Как же глупа она была, не сознавая, какие узы связывают ее с Гилбертом, и принимала легкое увлечение Роем Гарднером за любовь! И теперь она расплачивается за свое безрассудство, как за преступление.

Миссис Линд и Марилла перед сном тихонько поднялись к комнате Энн, прислушались и, ничего не услышав, удрученно покачали головами и удалились. Буря бушевала всю ночь, но на рассвете стихла. Края темноты окрасились волшебным узором. Вскоре вершины холмов заиграли рубиновым ободком. Облака сместились к горизонту и там сбились в большие, мягкие и белые кучи. Небо очистилось и засияло голубизной и серебром. Тишина окутала мир.

Энн поднялась с колен и тихо спустилась вниз. Во дворе влажный после дождя ветер освежил ее бледное лицо и охладил сухие, горящие глаза. С тропинки донеслось веселое посвистывание. Через мгновение Энн увидела Пасифика Бьюта.

Силы вдруг оставили Энн. Если б она не ухватилась за ивовый сук, то упала бы. Пасифик был наемным рабочим Джорджа Флетчера, который жил по соседству с Блайтами. Миссис Флетчер была теткой Гилберта. Пасифик знает… если что… знает, если есть что знать.

Пасифик уверенно шел по красной тропинке, насвистывая. Энн он не видел. Она трижды безуспешно пыталась его окликнуть. Парень почти прошел мимо, когда ей наконец удалось заставить свои дрожащие губы произнести: «Пасифик!»

Пасифик обернулся с улыбкой и пожеланием «доброго утра».

– Скажи, Пасифик, – слабым голосом проговорила Энн, – ты идешь от Джорджа Флетчера?

– Ага, – дружелюбно подтвердил Пасифик. – Вчера мне передали, что мой старик захворал. Но буря разыгралась не на шутку, вот я и отправился домой с утра пораньше. Пойду коротким путем.

– А ты не слышал, как Гилберт Блайт чувствует себя? – Отчаяние вынудило Энн задать этот вопрос. Услышать самое худшее – ужасно, но неопределенность тоже была невыносима.

– Ему лучше, – сказал Пасифик. – Ночью болезнь отступила. Доктор сказал, что теперь он быстро встанет на ноги. А ведь он был на волосок от смерти. Слишком уж переучился. Ну, мне пора спешить. Мой старик уж заждался.

Пасифик пошел дальше, все так же посвистывая. Энн смотрела ему вслед, и жгучее ночное страдание в ее глазах постепенно вытесняла радость. Этот нескладный, некрасивый, оборванный паренек казался ей прекрасным гонцом, несущим добрые вести. И впоследствии, глядя на его смуглое, круглое лицо с черными глазами, Энн всегда будет вспоминать это утро и пролитый на нее елей радости.

Веселое насвистывание Пасифика растворилось в тишине где-то на Тропе Влюбленных, оставив после себя лишь призрак мелодии. Энн еще какое-то время стояла под ивами, остро ощущая сладость жизни, как бывает, когда минует страшная опасность. Утро стало казаться прекрасной чашей в ореоле дымки и волшебства. А неподалеку в уголке двора ее ждал чудесный сюрприз – только что распустившиеся розы в капельках хрустальной росы. Переливчатое пение птиц в ветвях большого дерева над головой Энн как нельзя лучше соответствовало ее душевному состоянию. На ум ей пришли слова из очень старой, замечательной и правдивой Книги: «Вечером водворяется плач, а наутро радость»[42].

Глава 41. «Любовь поднимает бокал времени» [43]

– Я пришел пригласить тебя погулять, как в добрые старые времена, по сентябрьскому лесу и по холмам, «где запахи дурманят», – сказал Гилберт, неожиданно появившись возле крыльца. – Можем навестить и сад Эстер Грей.

Сидевшая на каменном пороге Энн с кипой бледно-зеленой, тонкой ткани на коленях рассеянно подняла глаза.

– Мне очень хотелось бы, Гилберт, – медленно произнесла она, – но я право не могу. Сегодня вечером я иду на свадьбу Элис Пенхаллоу, и нужно привезти в порядок платье. Мне очень жаль. Погулять – было бы прекрасно.

– Тогда, может, завтра? – спросил Гилберт, по виду не слишком огорченный.

– Да. Завтра можно.

– Тогда поспешу домой, чтобы успеть сделать те дела, что собирался отложить на завтра. Значит, Элис Пенхаллоу выходит замуж? Для тебя, Энн, это уже третья свадьба за лето – Фил, Элис и Джейн. Никогда не прощу Джейн, что она не пригласила меня на свадьбу.

– Ты простишь, если подумаешь о многочисленных родственниках семейства, которых нельзя было не пригласить. Дом едва вместил всех. Меня пригласили только потому, что я давняя подруга Джейн. Да и миссис Эндрюс хотела, чтобы я увидела Джейн во всем ее великолепии.

– Говорят, из-за множества бриллиантов трудно было понять, где кончаются они и начинается Джейн?

Энн засмеялась.

– Да, драгоценностей на ней было много. И за этими бриллиантами, белым атласом, тюлем, кружевами, розами и флердоранжем нашу строгую Джейн трудно было разглядеть. Но она была счастлива, и мистер Инглис тоже. А особенно – миссис Эндрюс.

– Ты в этом платье пойдешь на свадьбу? – спросил Гилберт, глядя на невесомые, изящные складки и оборки.

– Да. Правда, красивое? А в волосы вплету звездчатку. Этим летом ее особенно много в Зачарованном Лесу.

Гилберт вдруг представил себе Энн в зеленоватом с оборками платье, увидел в воображении нежные девичьи изгибы плеч и шеи и звездочки, сверкающие в локонах рыжеватых волос. От этого видения у него перехватило дыхание, но он взял себя в руки и отвернулся, чтобы уйти.

– Тогда до завтра. Желаю хорошо повеселиться.

Энн со вздохом смотрела ему вслед. Гилберт держался дружески… очень дружески… даже слишком. После выздоровления он часто приходил в Зеленые Крыши, и старая дружба понемногу возвращалась. Но Энн теперь это не устраивало. Рядом с розой любви цветок дружбы померк и лишился прежнего аромата. Энн снова впала в раздумья, испытывает ли Гилберт к ней какие-либо чувства, кроме дружеских. В повседневной жизни лучезарная уверенность в их любви, открывшаяся ей в то памятное утро, померкла. Ее преследовал отчаянный страх, что сделанную ею однажды ошибку нельзя исправить. Возможно, Гилберт все-таки любит Кристину. Может, они даже помолвлены. Энн пыталась изгнать из сердца напрасные надежды и примириться с будущим, где все посвящено работе. Честолюбивые планы займут место любви. Она может быть хорошей – пусть и не выдающейся – учительницей, а ее небольшие рассказики, имеющие успех у важных редакторов, дают надежду на осуществление литературных амбиций. Однако… однако… Энн снова со вздохом принялась за свое зеленое платье.

Когда назавтра пришел Гилберт, Энн ждала его, свежая, как рассвет, яркая, как звезда, несмотря на долгое веселье предыдущего вечера. На ней было зеленое платье – не то, какое она надевала на свадьбу, а старое, которое Гилберт как-то похвалил на университетском вечере. Оттенок зеленого подчеркивал благородный цвет ее волос, искрящее серебро серых глаз и нежную, подобную ирису, кожу. Когда они шли по тенистой лесной тропе, Гилберт, искоса поглядывая на Энн, подумал, что никогда еще она не была такой красивой. А Энн, тоже украдкой поглядывающая на Гилберта, подумала, что после болезни он стал выглядеть старше. Мальчишеские годы остались позади.

День был чудесный, и молодые люди наслаждались лесной дорогой. Энн даже пожалела, что они быстро добрались до сада Эстер Грей, где сели на старую скамью. Красота и здесь не отпускала их, взяв в плен, – как и в тот «золотой денек», когда Диана, Джейн, Присцилла и она, Энн, забрели сюда. Тогда сад утопал в нарциссах и фиалках, теперь золотарник зажег по углам свои факелы, а земля цвела голубыми астрами. Из леса, как и тогда, доносился звонкий плеск ручья в березовой долине. В мягком воздухе дрожал отдаленный рокот моря. Поля за садом были огорожены изгородями, выбеленными солнцем за долгие годы до серебристо-серого цвета; дальше тянулись длинные холмы в тенях осенних облаков. Западный ветер навевал старые фантазии.

– Мне кажется, край, где сбываются мечты, таится в голубой дымке над долиной, – тихо проговорила Энн.

– А у тебя есть не исполнившиеся мечты, Энн? – спросил Гилберт.

Что-то в его голосе впервые с того злополучного вечера у Домика Патти заставило ее сердечко бешено заколотиться. Однако ее ответ прозвучал легко и естественно:

– Конечно, есть. У каждого они есть. Что хорошего, если б все мечты исполнились? Не мечтать – все равно что умереть. Какой восхитительный аромат источают астры и папоротники к вечеру! Вот бы еще увидеть эти ароматы. Думаю, прекрасное было бы зрелище!

Но Гилберта было не так просто увести в сторону.

– У меня есть мечта, которая не отпускает меня, хотя подчас кажется неосуществимой. Я мечтаю о доме с уютным камином, кошкой, собакой, шагами друзей… и тобой!

Энн хотела заговорить, но слова не шли с языка. Счастье окатило ее мощной волной и почти испугало.

– Два года назад я задал тебе, Энн, один вопрос. Если б я задал его снова, ответ мог быть другим?

Энн не могла справиться с волнением. Но она подняла глаза, сияющие восторгом многих поколений влюбленных, и посмотрела на него так, что все было понятно без слов.

Энн и Гилберт оставались в саду до нежных, обволакивающих все вокруг сумерек, – наверно, такие бывают в Раю. Им столько надо было сказать друг другу, вспомнить сделанное, сказанное, услышанное, обдуманное, прочувствованное и неправильно истолкованное.

– Я думала, ты любишь Кристину Стюарт, – сказала Энн с упреком в голосе, словно сама была не без греха, считая, что влюблена в Роя Гарднера.

Гилберт по-мальчишески рассмеялся.

– Кристина с кем-то помолвлена в родном городе. Я это знал, и она знала, что мне это известно. Ее брат по окончании университета попросил меня опекать сестру, которая должна была зимой приехать в Кингспорт продолжить музыкальное образование. Она не знала в городе ни души и могла чувствовать себя одинокой. Я выполнил его просьбу. Кристина оказалась очень милым человеком. Она одна из самых приятных девушек, каких я знаю. Мне известно, что университетские сплетники приписывали нам романтические отношения. Я на это не обращал внимания. После твоих слов о невозможности нашего союза ничто не имело для меня значения. Другой девушки у меня не могло быть – даже в будущем. Существовала только ты. Я любил тебя с того момента, как ты разбила грифельную дощечку о мою голову.

– Не понимаю, как ты мог продолжать любить такую дурочку, какой я была, – сказала Энн.

– Я пытался освободиться от этой любви, – откровенно признался Гилберт, – не потому, что ты такая, какой себя называешь, а потому что рядом с тобой появился Гарднер. «У меня нет шансов», – решил я. Но разлюбить тебя так и не смог. Если б ты знала, как тяжело дались мне эти два года, когда я верил, что ты выйдешь за него замуж! А тут еще на каждой неделе кто-нибудь да брякнет, что ваша помолвка не за горами. И я верил в худшее до того благословенного дня, когда, приходя в себя после болезни, получил письмо от Фил Гордон – вернее, Фил Блейк, – в нем она писала, что на самом деле между тобой и Роем ничего нет, и советовала предпринять еще одну попытку. После этого, к удивлению доктора, мое выздоровление пошло семимильными шагами.

Энн засмеялась… и тут же содрогнулась от страха.

– Никогда не забуду ту ночь, когда я думала, что ты умираешь. О, Гилберт, тогда я поняла, что люблю тебя, и боялась, что уже слишком поздно.

– Но поздно не было, любимая. Теперь все горести позади. Давай запомним этот день и будем всю жизнь благословлять его за тот бесценный подарок, что он нам подарил.

– Это день рождения нашего счастья, – тихо сказала Энн. – Я всегда любила этот старый сад, а теперь он станет мне еще дороже.

– Но мне придется просить тебя подождать, Энн, – удрученно сказал Гилберт. – Курс по медицине я закончу только через три года. Но и после я не смогу осыпать тебя бриллиантами и отвезти в мраморный дворец.

Энн засмеялась.

– Мне не нужны ни бриллианты, ни мраморные дворцы. В этом я похожа на Фил. Не скрою, бриллианты и мраморные дворцы – дело хорошее, но без них больше «простора для воображения». А в ожидании нет ничего страшного: сознание будущего счастья поможет нам дождаться радостного часа – мы будем работать друг для друга… и мечтать. Какими сладостными будут теперь наши мечты!

Гилберт привлек ее к себе и поцеловал. А потом новоиспеченные король и королева радостной обители любви отправились домой. Они шли по извилистым лестным тропам в окружении цветов, нежнее и ароматнее которых не было на свете, и по знакомым лугам, над которыми веяли ветры надежд и воспоминаний.

Примечания

1

Иеремия, 8:20. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Джордж Уайтфилд (1714–1770) – английский проповедник, один из основателей протестантской церкви методистов.

3

Артур Уэсли, первый герцог Веллингтон (1769–1852) – британский полководец, победитель битвы при Ватерлоо.

4

Перевод латинской фразы «Sic Transit Gloria Mundi».

5

Урия Гип – отрицательный персонаж из романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфильд», злодей и циник, прикидывающийся смиренником.

6

Смотри «Энн из Эйвонли» – вторую книгу из серии про Энн.

7

См. «Эйн из Эйвонли».

8

Строчка из стихотворения «Морж и Плотник» английского писателя и математика Льюиса Кэрролла (1832–1898).

9

Элизиум – понятие из античной мифологии, обозначающее блаженную часть загробного мира, обитель для героев и праведников.

10

Строка из стихотворения «Страдания Вертера» английского писателя-сатирика Уильяма Мейкписа Теккерея (1811–1863).

11

Башня Мартелло – небольшая круглая крепость, предназначенная для обороны. Название происходит от генуэзской башни на мысе Мортелла, признанной трудно доступной при ее осаде.

12

Прозвище по сорту картофеля с фиолетовым или лиловым оттенком, который выращивается в провинции Новая Шотландия.

13

Дэн О’Коннелл (1775–18437) – ирландский политический деятель.

14

Сражение американского фрегата «Чесапик» против британского «Шеннона» – морское столкновение в рамках Англо-американской войны 1812–1815 г.

15

4 Цар. 6: 5–7. Чудо, совершенное пророком Елисеем, когда упавший в воду железный топор всплыл по его молитве.

16

Мф. 8:32.

17

Один из главных атрибутов праздника Хэллоуин.

18

Барберпол – полосатый шест-реклама мужских парикмахерских.

19

Лорд Дандрери – добродушный, недалекий аристократ из пьесы «Наш американский кузен» (1858) английского драматурга Тома Тейлора (1817–1880).

20

«Не спите! Макбет зарезал сон!» «Макбет», акт II, сцена 2 (перевод Ю. Корнеева).

21

Строка из стихотворения «Раби Бен Эзра» английского поэта Роберта Браунинга (1812–1889).

22

Гог и Магог – варварские племена, нашествие которых, согласно пророчествам, потрясет мир в «последние времена».

23

Фраза приписывается нескольким известным людям, в том числе и фаворитке Людовика XV маркизе де Помпадур.

24

«Человек без родины» (1863) – рассказ американского писателя и религиозного деятеля Эдварда Хейла (1822–1909).

25

Измененная фраза «Лучше блюдо зелени, и при нем любовь, нежели откормленный бык, и при нем ненависть» из Библии. Притчи 15:17.

26

«Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, ни прядут…» Евангелие от Матфея 6:28.

27

Смотри «Энн из Эйвонли» Л. М. Монтгомери.

28

Джордж Гордон Байрон. «Дон Жуан. Песнь третья» пер. Т. Гнедич.

29

«Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут, но и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них». От Матфея 6:28.

30

Пророк Елисей проклял детей, которые насмехались над ним и звали «плешивым», и тех растерзали медведицы. (4 Цар. 2.23–24).

31

См. «Энн из Зеленых Крыш».

32

Слова из старинной английской детской песенки, распространенной в XIX веке.

33

Джон Рассел Хейз (1866–1945) – американский поэт, воспевавший в своих стихах красоты природы.

34

Миссис Пойзер – персонаж из романа «Адам Бид» выдающейся английской писательницы Джордж Элиот (1819–1880).

35

«Дева Афин» – стихотворение лорда Байрона (1810), посвященное юной девушке из Афин. Лаура и Беатриче – возлюбленные Петрарки и Данте, воспетые поэтами в своих стихах.

36

Имеется в виду вымышленная героиня из стихотворения «На берегу Афтона» шотландского поэта Роберта Бернса (1759–1796).

37

Марк Тэпли – персонаж романа «Мартин Чезлвит» Чарльза Диккенса, верный и остроумный спутник главного героя.

38

Цитата из «Элегии, написанной на сельском кладбище» английского поэта Томаса Грея (1716–1771).

39

Цитата из стихотворения «Мод Мюллер» американского поэта Джона Гринлифа Уиттиера (1807–1892).

40

«Эванджелина: История Аркадии» – поэма американского поэта Генри Лонгфелло (1807–1882). Аркадия – историческая область Древней Греции, ставшая символом идиллического мира.

41

Цитата из стихотворения «Речушка» Уильямса Каллена Брайанта (1794–1878) – американского поэта-романтика.

42

Псалтирь 29:6.

43

Цитата из стихотворения «Лорд Борлей» английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892).