Мы думаем, что все знаем о травме. Речь идет об историях, будто из газетных заголовков: случаи про чудом избежавших смерти людей, перестрелки в школах, войны, голод, насилие или жестокое обращение. Все эти трагедии по праву травмируют как тех, кто их переживает, так и тех, кто о них узнает. В моем мире, движимом психологией, мы называем эти примеры переломными моментами: единичным, выделяющимся среди других инцидентом, на который любой может указать и сказать: «В тот день моя жизнь изменилась».

Острые травмы, которые случаются в детском или подростковом возрасте, называются неблагоприятным детским опытом, или НДО [1]. К ним относят следующие события и состояния:

– физическое, сексуальное или эмоциональное насилие;

– воспитываться в нестабильной семье по причине развода или раздельного проживания родителей;

– воспитываться в семье с психически нестабильным родственником;

– воспитываться в семье с родственником, злоупотребляющим психоактивными или наркотическими веществами;

– один из членов семьи пытался покончить с собой или умер в результате самоубийства;

– родственник, отбывающий наказание;

– физическое или эмоциональное пренебрежение;

– наблюдение насилия в семье или в своем окружении.

Тем не менее, в жизни случаются и другие, глубоко тревожащие события, которые мы не часто относим к категории травмирующих. вы можете подумать: «Я все еще живу в том, что произошло со мной в детстве, но я не считаю свой опыт травмирующим». Многие дети подвергаются травле, живут в бедности или боятся ходить по улице. Возможно, вы помните, как родители сильно ссорились или целыми днями игнорировали друг друга. Возможно, вы боялись брата или сестру, у вас были проблемы с учебой, о которых никто не подозревал. Эти переживания могут казаться менее «значимыми», чем переломные моменты, потому что вы не можете выделить только один момент внутренней боли или страдания. Если бы ваша жизнь была фильмом, то не было бы ни одного момента, когда пугающий саундтрек подчеркивал бы: «Именно в этот момент я получил травму».

По правде говоря, все эти психотравмы называют хроническими, потому что они могут продолжаться и по сей день. Я называю хронические психотравмы сНДО – скрытым неблагоприятным детским опытом, потому что они могут накапливаться незаметно:

– воспитываться суровыми родителями;

– подвергаться травле;

– сталкиваться с отвержением;

– иметь психическое расстройство;

– жить в семье с родственником, страдающим хроническим серьезным заболеванием;

– расти нейроотличным человеком в нейротипичном мире;

– расти в травмировавшей вас среде;

– переживать множество других травмирующих событий, которые могут оставить свой след и привести к хроническим психотравмам.

Я даю определение психотравмы любому переживанию, которое оказалось настолько тяжелым для мозга, что он не смог его переварить, и в результате чего у человека было подорвано чувство безопасности в этом мире. Хоть в нашем современном мире слово «травма» и используется слишком часто, но, если вы нашли себя в вышеперечисленных критериях, значит вы получили травму – не важно, считают ли другие ваш опыт действительно травмирующим. И если у вас есть дети, вы являетесь частью Сообщества травмированных родителей.

Исходя из моего опыта работы клиническим психологом, не так важно то, что именно с вами произошло; важна сила воздействия травмирующего события на жизнь. Переломные моменты нисколько не «серьезнее» хронических психотравм: например, словесная травля может быть такой же травматичной, как и физическое насилие. Иногда одна травма перерастает в другую. У моей подруги Саманты один из родителей умер от рака, когда ей было десять лет: в школе дети не знали, как себя вести, рядом с ней. Они относились к ней так, словно рак был заразным. Постепенно их ощущение дискомфорта от присутствия Саманты переросло в остракизм, а остракизм – в откровенную травлю. Таким образом, Саманта переживала как острую (потеря родителя), так и хроническую (травля и пренебрежение) травмы одновременно.

Когда психологи вроде меня пытаются отличить травму от остальных психологических потрясений, одним из аспектов, на который мы обращаем внимание, является постоянное чувство одиночества. Травмирующее событие часто является тем, из-за чего вы чувствовали себя одинокими в своих усилиях разобраться с ним, и без психологической поддержки исцеление не наступало. В своей личной истории я решила не делиться переживаниями со своей матерью, несмотря на то, что она была очень чуткой и поддерживающей. Многие люди принимают такое решение, думая, что не хотят никого обременять своими проблемами. В школе Саманта чувствовала себя одинокой и растерянной: ее друзья не знали, как с ней разговаривать, а учителя не знали, как ее поддержать. Успокоение она находила только в еде: эмоциональное переедание приводило к увеличению веса, и дети в школе находили еще один повод для того, чтобы дразнить и избегать ее. Саманта чувствовала себя совершенно одинокой, и ее одиночество перед лицом ошеломивших ее событий стало само по себе вторичной травмой. Некоторым из вас, возможно, активно советовали молчать, не делиться пережитым, что часто случается с детьми, подвергшимися жестокому обращению (опять же, сНДО).

Часто даже острые травмы, известные как переломные моменты, не приводят к продолжительному ущербу психике: напротив, травма может продолжать влиять на самоощущение человека еще долгое время после того, как произошло травмирующее событие или события. Переживание травмы заставляет нас делать о себе или об окружающем мире определенные выводы. Эти выводы продолжают влиять на нас по мере того, как мы взрослеем, постепенно превращаясь в самоисполняющиеся пророчества, такими как вера в то, что мир – это не безопасное место.

То, как мы относимся к себе и другим, неосознанно передается нашим детям. Оно также повлияет и на то, как мы будем их воспитывать. Например, если вы считаете, что ничего не можете сделать правильно, ваше общение с ребенком укрепит это впечатление и заставит вас чувствовать себя еще хуже. Более того, вина, которую мы испытываем из-за совершенных родительских ошибок, – это настоящий яд по сравнению с виной за другие наши ошибки, потому что ставки выше. У всех у нас есть ожидания относительно того, как мы должны вести себя как родители и как должны вести себя наши дети. Некоторые родители чувствуют себя настолько виноватыми, раздраженными и подавленными, что воспитание само по себе становится практически новым травмирующим событием.

Травма – это также и то событие, которого у вас не было в результате того, что с вами произошло. Мы можем назвать это травмой потери. Примерами могут послужить подростки, которые пропускали уроки или постоянно опаздывали, потому что им приходилось заботиться о младших братьях и сестрах по утрам, когда взрослых дома не было; или это могут быть дети, над которыми постоянно издевались сверстники, в результате чего завести близкие дружеские отношения не было возможности. Трудно овладеть пониманием прочитанного на голодный желудок или следить за ходом урока математики, когда вы отгоняете мысли о том, что можете обнаружить, вернувшись домой из школы.

Травмы также могут произойти в первый раз и во взрослом возрасте. Возможно, вы состояли в браке с нарциссическим партнером или были вынуждены работать на токсичного начальника, который подорвал вашу самооценку. Возможно, вы потеряли члена семьи, были на волосок от смерти или оправились от тяжелой болезни. Многие из моих пациентов были травмированы пандемией COVID–19: их также переполняют мысли об изменении климата, войнах, скулшутингах и многом другом.

Я часто говорю своим пациентам, ставшим родителями, что детство написано карандашом, а взрослая жизнь – ручкой; во взрослой жизни нам труднее оправиться от последствий. Став взрослыми, от нас зависят другие люди – в том числе и наши дети, – и когда мы теряем ориентиры, последствия могут быть непропорционально серьезными. Подросток, который живет у родителей и теряет свою подработку, может быть разочарован, но увольнение матери-одиночки, чьи дети зависят от ее дохода, – это совершенно другой уровень стресса, который поднимает переживание увольнения до уровня травматизации.

Многие сопутствующие эмоции также возникают при преодолении взрослой травмы, когда вы пытаетесь быть родителем. Когда мы «теряем самообладание» по отношению к другу, мы можем потерять с ним дружбу; когда мы «теряем связь» с ребенком, он не перестает любить нас, но перестает любить себя. Мы инстинктивно понимаем, что наши действия могут навредить им, но в момент стресса мы этого не замечаем, или же видим, но не знаем, что с этим делать.

Я также обнаружила, что, если у вас обычно непропорциональная реакция на стрессовые факторы, то это может указывать на скрытую травму в прошлом. Например, если родитель травмирован мыслью о том, что ядерная война – это реальная угроза, у него могут быть сублимированные воспоминания, или он сам пережил нечто похожее, даже если на самом деле это событие было совсем другим. Возможно, он был разлучен со своими родителями в незнакомом месте и почувствовал, что мир рушится; возможно, он когда-то попал в сильный шторм или автомобильную аварию. Независимо от причины, его мозг преобразовал этот инцидент в более глобальный страх, который проявляется во взрослой жизни или при воспитании детей.

Жизель была слушателем одного из моих курсов по родительству. Однажды она сказала мне, что не сделала домашнее задание, потому что ей «было лень». Я была озадачена: Жизель – самый трудолюбивый и продуктивный человек из всех, кого я знала. Я также была в курсе, что у Жизель переживала как НДО, так и сНДО. Она иммигрировала в США в юном возрасте, и ее родителям пришлось начинать новую жизнь с нуля. Став взрослой, она стала матерью-одиночкой, когда ее муж погиб в результате несчастного случая. Сейчас она юрист, окончила вечернюю юридическую школу, а также открыла собственную компанию.

И все же, Жизель всю жизнь называли лентяйкой. В первые годы учебы в школе учителя называли ее так называли, потому что не умела читать по-английски; они говорили ей, что она недостаточно старается. Родители говорили, что она стала ленивой, потому что больше времени уделяла учебе, чем работе в их химчистке. Родители ожидали, что она будет вкладываться в их бизнес, но она всего лишь хотела хорошо учиться в школе. Эти осуждающие голоса укрепили в Жизель твердое убеждение, что она ленивая. К тому времени, перейдя в среднюю школу, учителя хоть и начали хвалить ее за успеваемость, но ущерб уже был нанесен.

Попытки мозга прожить или переосмыслить травму могут привести к физическому или эмоциональному расстройству, или к тому и другому сразу. У вас когда-нибудь возникали в голове навязчивые мысли, чувствовали ли вы постоянную беспричинную угрозу или неспособность расслабиться? Это некоторые из наиболее распространенных симптомов посттравматического стрессового расстройства (ПТСР).

Люди придают большое значение психологическим диагнозам, но они не такие уж и загадочные. Психологический диагноз – это просто список проявляющихся симптомов. В зависимости от интенсивности и частоты, а также от влияния на повседневную жизнь, они могут развиться до уровня расстройства, которое затем называют посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР).

На самом деле, не имеет значения, относитесь ли вы к категории людей, страдающих психическим расстройством. Психологи проверяют, соответствует ли человек критериям настоящего расстройства, только когда мы учитываем медицинскую страховку или принимаемые лекарства. Поскольку лекарств от ПТСР не существует, ставить точный диагноз практически бессмысленно.

Это не означает, что пережитый вами опыт не имеет значения; не обманывайте себя и не сомневайтесь в своих чувствах. Перечисленные выше симптомы реальны и могут повлиять на ваше родительство. Не у всех людей они будут проявляться одинаково: переживания каждого человека проявляются по-разному.

– ощущение паники, страха или беспокойства во время событий или инцидентов, напоминающих о травмирующем событии;

– избегание раздражителей, связанных с травмирующим событием (не выходить на улицу, держаться подальше от внешних напоминаний);

– замедленное проявление эмоций;

– диссоциативные реакции (мечтательность, потеря чувства времени);

– диссоциативные симптомы (деперсонализация и дереализация);

– преувеличенная реакция в момент испуга;

– флэшбеки;

– повышенная бдительность;

– неспособность вспомнить важные аспекты травмирующего события (диссоциативная амнезия);

– раздражительность;

– устойчивые и преувеличенные негативные убеждения или ожидания в отношении себя, других людей или мира («Я плохой», «Никому нельзя доверять», «Мир очень опасен»);

– стойкая неспособность испытывать положительные эмоции (счастье, удовлетворенность или чувство любви);

– стойкое негативное эмоциональное состояние, заметный сниженный интерес к значимым видам деятельности или участии в них, чувство отстраненности и отчужденности;

– устойчивые искаженные представления (неточные мысли, которые приводят к неправильным выводам), которые заставляют винить себя или других людей;

– наличие повторяющихся, непроизвольных, навязчивых, тревожных воспоминаний;

– проблемы с концентрацией внимания;

– безрассудное или саморазрушительное поведение;

– повторяющиеся тревожные сновидения, бессонница или нарушение сна.

Мы действительно не можем сказать наверняка, почему возникают симптомы ПТСР. Пытается ли мозг восстановить безопасность, или же симптомы являются отражением травматичного опыта? Это воспоминание, которое застряло в памяти, или же вся система памяти мозга каким-то образом повреждена травмирующим воспоминанием? Это эмоциональная реакция, которую ваше тело не может обработать, или это что-то другое?

Психодинамическая психотерапия – современный взгляд на психоанализ – предполагает, что эти симптомы могут быть частью или аспектом вашей личности, который вы не хотите признавать и который пытается привлечь внимание. Согласитесь, у вас не было бы снов, воспоминаний и флэшбэков, если бы мозг не пытался рассказать вам о чем-то, что произошло, потому что какой в этом был бы смысл?

Книга Бесселя ван дер Колка «Тело помнит все» доказывает, что травма не всегда возвращается в виде воспоминаний; она может проявиться и как физиологическая реакция. Вот почему Лиза Фельдман Барретт сказала: «Тело не помнит все, тело – это система счета событий» [2]. Она говорит о том, что материализовавшиеся воспоминания не вызывают у вас страданий – вместо этого воплощенные в реальность флэшбеки могут создавать физические симптомы, реакции или стресс, которые затем сами по себе становятся проблемой.

Симптомы ПТСР могут никогда не исчезнуть, однако вы можете научиться управлять ими, распознавать, когда они появляются (вы прочтете в части II, как это происходит) и создать набор приемов (подобных тем, что я описала в части III), которые вы можете использовать для их предотвращения.

Некоторые исследователи, как и я, считают, что расстройства личности являются следствием хронических психотравм или травм потери. Они связывают такие симптомы как постоянная неспособность завести друзей или стойкое отсутствие желания общаться с хроническими психотравмами, такими как суровое родительское воспитание, пренебрежение или травля. Если вам сказали, что у вас есть признаки пограничного расстройства личности, потому что вы «нуждающийся» или «напористый», возможно, вам поставили неверный диагноз: вместо него может быть комплексное ПТСР (кПТСР).

Вот как это могло быть. Например, если вы выросли во враждебной среде, то, несмотря на то, что вы никогда не испытывали чувства, что кто-то по-настоящему понимает вас, вы можете воспринимать любой знак одобрения со стороны другого человека таким же образом, как тонущий хватается за спасательный круг, – и реагировать на это с непреодолимым чувством привязанности. Такова логика, лежащая в основе «травматической связи» – когда у вас, наконец, возникают отношения, которые удовлетворяют основные потребности в привязанности, эти отношения становятся решающими. В рамках этих отношений вы чувствовали себя защищенными, вас замечали, успокаивали и оставались при этом непоколебимыми; поэтому вы сделаете все возможное, чтобы это ощущение повторилось. Такое поведение не означает, что вы манипулируете людьми или злы, и вы вовсе не «зависимы от отношений»: это зависимость от ощущения, которое дарит чье-то внимание к вам. Это может произойти и в дружбе, и в браке. Это похоже на то, как если бы вы всю жизнь жаждали чего-то соленого, а потом вам дали огромный пакет с солеными крендельками: вы собираетесь с жадностью проглотить их. А что происходит, когда вы не получаете этого чувства от человека, с которым вы находитесь в травматической связи? Вы обижаетесь как ребенок, который не добивается своего.

Существуют и другие расстройства личности, которые связаны с хроническими психотравмами. Одно из них – шизоаффективное расстройство. У человека, который в детстве подвергался травле, оскорблениям или унижению, могут развиться склонности к необщительности вплоть до дисфункции. Если вас воспитывали родители-нарциссы, которые возлагали на вас недостижимые надежды, у вас может развиться очень неустойчивое самоощущение или собственное нарциссическое расстройство личности.

Например, Хуан был неуклюжим, занудным ребенком, над которым издевались в школе, потому что он не был силен в спорте. Однако дома он был в центре внимания своей матери: она постоянно хвалила его за сообразительность и успехи в учебе, хвасталась ими перед друзьями, как своими собственными. И все же сын с отцом конфликтовали: отец критиковал Хуана, потому что тот не был послушным ребенком.

К тому времени, когда Хуан перешел в старшую школу, он уже избавился от своей неловкости; он стал высоким и сильным и неожиданно стал показывать успехи в спорте. Мальчики из его класса вместо постоянных нападок начали обращать на него больше позитивного внимания, и внезапно парень почувствовал, что наконец-то нравится окружающим.

Теперь Хуан везде был окружен похвалой: дома он по-прежнему был маминым любимчиком, а в школе получал уважение от мальчиков и внимание от девочек. Он стал самовлюбленным, с отчаянной потребностью доминировать в спорте и быть самым заметным и крутым в любой компании. Однако, в глубине души он не мог избавиться от чувства собственной никчемности, вызванного травлей в раннем возрасте. Он не мог избавиться от обидной критики, которой осыпал отец. Он все еще чувствовал себя никчемным неудачником. Его решением было доказать всему миру, что он победитель: отныне любой, кто вставал на пути к его цели, должен был быть уничтожен. Девушка, которая не была в нем заинтересована, учитель, который осмеливался критиковать его, или друг, который напоминал его самого в начальной школе, становились реальной угрозой, с которой нужно было публично бороться. Тот, кого обижали, стал обидчиком.

Как только вы поймете, откуда берутся ваши мысли, они перестанут быть такими страшными. Если у вас возникают какие-либо из этих мыслей, возможно, это посттравматическое стрессовое расстройство:

– Я начинаю свой день с планирования того, как все пройдет хорошо, чтобы быть мамой из рекламы, которая возится на траве со своим ребенком, полностью присутствуя в моменте и по-настоящему общаясь с ним. Но к концу дня мое поведение стало больше походить на поведение Халка – как только меня что-либо заводит, я теряю самообладание. Увидели ли вы симптомы ПТСР – раздражительность и преувеличенную реакцию в момент испуга, о которых упоминалось выше?

– Я просто не могу проявлять себя в роли родителя. Моя дочь всегда была более сложным ребенком, чем другие дети, и подростковый возраст не сглаживает ситуацию, но я не могу понять, как с этим справляться. Иногда чувствую себя такой оторванной от нее. Замечаете ли вы стойкую неспособность испытывать положительные эмоции, такие как любовь и эмоциональную связь, которые могут возникать при ПТСР?

– Я не знаю, как моя жена просто смотрит на нашего сына и сразу же интуитивно понимает, что ему нужно, а о чем он умалчивает, я просто не могу так делать. Я чувствую себя совершенно некомпетентным родителем. Я хорош во всем остальном – например, на работе коллеги считают меня просто суперзвездой, – но воспитание детей заставляет меня чувствовать себя идиотом. Видите ли вы стойкие и преувеличенные негативные убеждения или ожидания в отношении себя, других людей или мира?

– Я не могу разобраться в вопросах воспитания и постоянно распаляюсь. Я всегда забываю о приеме у стоматолога, о запасной спортивной форме, или начинаю делать уроки с ребенком слишком поздно. У других мам, похоже, нет таких проблем. Всю свою жизнь я была неорганизованной и замкнутой, так почему же, собственно, я решила, что смогу взять на себя ответственность за другого человека? Видите ли вы проблемы с концентрацией внимания, ощущение оторванности, мечтательность, которые связаны с ПТСР?

– Мне нужно дать своим детям все, чего не было у меня. Они хотят проводить со мной больше времени, но я все время на работе, потому что хочу, чтобы у нас было достаточно денег. Независимо от того, сколько я зарабатываю, мне никогда не кажется, что этого достаточно. Замечаете ли вы повышенную бдительность, ощущение того, что человек на грани катастрофы?

– Мой малыш все время плачет, потому что она знает, что у нее есть я, а я ни в чем не хороша. Видите ли вы стойкие искаженные представления, которые привели к самообвинению, в то время как на самом деле у младенцев нет подобных мыслей? Мышление младенцев ограничено «я голоден», «я промок», «я замерз» или «я доволен».

– Я злой, взрывной человек, и если проведу слишком много времени со своими детьми, то, мне кажется, их разрушу. Я делегирую заботу о детях жене, чтобы они были в безопасности. Замечаете ли вы повышенную бдительность, чрезмерную реакцию в момент испуга и стойкие негативные убеждения о себе?

Приложение «Психотравма»

Участок мозга, который реагирует на психотравму, называется миндалевидным телом. Когда произошел травмировавший вас инцидент, он подтолкнул мозг отреагировать, поэтому он создал как симптомы ПТСР, так и способ борьбы с этими симптомами. Миндалевидное тело – это невероятный механизм решения проблем, но оно не всегда понимает разницу между восприятием и реальностью, а именно не может отличить иллюзию безопасности от реальной безопасности. Это вынуждает нас принимать решения, которые позволяют ощущать себя в безопасности, а не те, которые бы на самом деле нас обезопасили. Таким образом, в травмировавшие моменты вы, вероятно, почувствовали себя беспомощным, поэтому миндалевидное тело заработало на полную мощность и придумало объяснение, почему произошла травма. Это объяснение затем создало модель поведения, которую вы могли бы использовать в будущем, чтобы создать иллюзию контроля, если бы та же угроза повторилась. Эта модель поведения становится вашим инстинктом самосохранения или реакцией на стресс.

Мне нравится приводить аналогию этой реакции на стресс в форме некоего приложения «Психотравма». В тот момент, когда вы получили психотравму, было создано одноименное приложение. Как и приложение на вашем смартфоне, оно выполняет только одну функцию и запускается самостоятельно по личному алгоритму, основанному на правиле «если произошло А, то будет Б». Если вас спровоцировать, то активизируется поведение, возникающее в ответ на стресс, и вы будете бороться, убегать, замирать или заискивать. Это может быть стремление угодить людям (заискивание), избегание (бегство), агрессия (борьба), контроль (борьба) или проявления перфекционизма (заискивание). Выбор поведения не имеет значения, главное, чтобы вы чувствовали себя в безопасности: «Если я буду безупречен, то никто не будет меня ни за что критиковать», «Если я буду контролировать каждый аспект жизни своих детей, то никто не сможет причинить им вред», «Если я буду угождать людям, то никто не будет надо мной издеваться», «Если я буду срываться всякий раз, когда слышу, что кто-то говорит “нет”, то никто не будет меня запугивать».

Приложение «Психотравма» создает иллюзию безопасности, чтобы вы могли продолжать жить своей жизнью. Это необходимая адаптация к среде, внушающей страх. Если бы каждый раз, садясь в свою машину, я беспокоилась, что кто-то перерезал мои тормозные магистрали, я бы боялась выходить из дома и никогда бы никуда не поехала. Если бы в моей жизни никогда не было травмирующих событий, я могла бы сесть за руль, не думая о тормозах, и подумала: «Моя машина никогда не подводила меня раньше, почему я должен думать, что она подведет меня сегодня?», потому что у меня было бы врожденное чувство безопасности.

Однако травма разрушает иллюзию защищенности, и мы забываем, что обычно как раз таки находимся в безопасности. После травмирующего события я начинаю верить, что, возможно, у меня могут выйти из строя тормоза, и каждый раз садясь в машину, я беспокоюсь, что попаду в ДТП. Или, возможно, я стараюсь соблюдать правила безопасности – может быть, каждый раз залезая под машину, чтобы проверить, целы ли тормозные магистрали, вызываю такси вместо того, чтобы ехать на своей машине, или решаю, что мне все-таки не нужно никуда ехать. Если бы я так поступила, я бы чувствовала себя в большей безопасности, но так ли это? Напротив, я бы потратила впустую много времени, энергии и ресурсов. В некотором смысле, я была бы в меньшей безопасности, если бы решила, что не хочу ехать к врачу на ежегодный медицинский осмотр, потому что не уверена в надежности машины – ведь в долгосрочной перспективе это может меня убить.

Вот тут-то и пригодится приложение: его работа заключается в том, чтобы восстановить нашу иллюзию безопасности для дальнейшего функционирования. Хоть это и предлагает стратегию, которая имеет лишь косвенное отношение к выживанию, но оно будет казаться нам очень важным. В этом случае приложение «Психотравма» может сказать: «На самом деле мне не нужно садиться за руль».

В определенный момент такое решение кажется наиболее безопасным, но в долгосрочной перспективе создает очень ограниченную и тесную жизнь. Это решает насущную проблему, но вместе с этим создает и другие трудности, которые вам придется преодолевать. Их появление заставляет нас верить в то, что это положительный эффект, но на самом деле они мешают нам жить лучшей, более безопасной и здоровой жизнью.

Приложение «Психотравма» всегда включено и отслеживает ваше месторасположение и окружение; зачастую оно становится вашей суперсилой. Например, то, что я могу абстрагироваться, полностью сосредоточиться на работе и быстро завершить начатое, является моей личной суперсилой. Эта стратегия срабатывала у меня в колледже и аспирантуре и отлично подходит для моих каждодневных дел. Это моя сильная черта, и я знаю, что это развилось у меня в ответ на травму, когда я не хотела думать о болезни и кончине своего отца и вместо этого была сосредоточена только на школьных занятиях. Я могу быть настолько поглощена работой, что могу буквально работать день и ночь напролет и не замечать, как проходит время. Многие жалуются на то, что во время работы им трудно войти в состояние потока, но лично мне трудно из него выбраться.

Вспомните любой фильм о супергероях: суперсила великолепна в той ситуации, когда она необходима, но она всегда вызывает проблемы в остальных сферах жизни героя. Заметили ли вы из предисловия, как моя суперсила создала проблемы в воспитании моих детей? Если я не запишу в своем списке пункт «побыть со своими детьми», я никогда не провожу с ними время полноценно: даже если я физически с ними, часть моего сознания – нет.

Упражнение «В чем ваша суперсила?»

Сможете ли вы назвать свою выделяющуюся привычку, поведение или действие, которые призваны предотвратить повторение травмы? Подумайте о своей суперсиле: именно за это вас хвалят на работе, в кругу семьи или в компании друзей. Вероятно, именно этот навык мешает вам быть тем родителем, которым вы хотели бы быть. Когда люди хвалят вас и говорят: «Ты такой […]», – это и есть ваша суперсила, которая, по совместительству, является и вашим личным ступором.

Приложение «психотравма» в действии

Наш мозг запрограммирован на поиск подтверждения того, во что мы уже верим. Этот процесс называется склонностью к подтверждению своей точки зрения, и именно благодаря ему приложение «Психотравма» сохраняет свою силу. Например, ребенок, которого постоянно критиковал его родитель-алкоголик, может усвоить следующее – если он очень тихий и услужливый (то есть, умеет угождать людям), то мать меньше критикует его. В результате угождение людям становится способом восстановления чувства безопасности. Приложение «Психотравма» напоминает взрослым людям «угождай другим, когда оказываешься в неудобной ситуации», тогда они сами начинают верить, что действительно должны угождать людям, чтобы продолжать быть в безопасности.

Даже при самой высокой производительности миндалевидное тело мозга и приложение «Психотравма» не может интерпретировать каждый наш опыт в режиме реального времени. Вот почему определенные триггеры – любая мысль или событие, вызывающие характерную реакцию психики и тела, – могут вызвать ощущение, что вы переживаете психотравму прямо сейчас, даже если она произошла двадцать лет назад. Термином для подобного переживания является эмоциональный флешбэк. Приложение «Психотравма» не видит разницы между тем, как на вас ругался начальник сегодня утром, и тем случаем, когда вы подверглись нападению в торговом центре пятнадцать лет назад. Если ваш десятилетний ребенок скажет что-нибудь колкое в ваш адрес, приложение отреагирует так, будто над вами снова издеваются в детстве. Оно не понимает, что ребенок, который стоит прямо перед вами, – человек, которого вы любите больше всего на свете; оно признает только ощущение, что над вами издеваются, и оно должно прекратиться. Вот почему родители иногда слишком остро реагируют, давят на своих детей или берут на себя слишком много: все эти реакции происходят из-за приложения.

Еще одна особенность приложения «Психотравма» заключается в том, что оно хоть и сообщает нам правду, но также и преувеличивает. В основе его алгоритма лежит крупица истины, полученная из вашей первоначальной травмы и склонности к подтверждению своей точки зрения, которая на ней основана. Это правда, что отпор может являться самозащитой, когда кто-то пытается вас запугать, но также верно, что срываться на своем ребенке, когда вы чувствуете, что над вами издеваются, не является эффективным воспитанием. Всякий раз, когда запускается программу «Я не позволяю никому над собой издеваться», вы рефлекторно реагируете на ощущение того, что вас травят. В этот момент вы больше не думаете и не действуете как родитель – вы выполняете команду приложения. То, что вы родитель, не означает то, что вы выполняете эту роль каждую секунду своей жизни.

Наконец, приложение «Психотравма» не различает обычный дискомфорт и реальную опасность. Верно то, что любая угроза может заставить вас чувствовать себя неуютно, но неверно то, что любой дискомфорт опасен. Это правда, что мой дискомфорт может иметь последствия, но это не значит, что моя жизнь закончится, если я его выдержу. Проблема в том, что приложение не видит разницы между этими понятиями.

Несмотря на то, что в прошлом ваши суперсила и приложение, возможно, помогали справляться с жизненными трудностями, они оба подрывают способность быть родителями. Навыки суперсилы не совместимы с применением тонкостей, нюансов и гибкости, необходимыми для того, чтобы быть хорошим родителем. Воспользовавшись своей суперсилой сосредоточиться на проблеме и решить ее, в общении со своим ребенком я буду воспринимать его только как проблему, требующую решения; я упускаю из виду, что на самом деле это человек, а не проблема. Таким образом, те навыки, которые помогают в моей работе, не являются подходящими навыками, для обучения чтению маленького ребенка.

Вам не нужен алгоритм воспитания вашего ребенка – вы хотите его всего лишь просто воспитывать. Как только приложение «Психотравма» начинает свою работу, вы больше не управляете своими истинными намерениями, и родительские обязанности перестают соответствовать вашим ценностям. Когда в конце рабочего дня вы спрашиваете себя: «Почему я снова начал кричать? Когда я наконец смогу справиться с этим?» знайте, что ваше приложение «Психотравма» вступило в силу.

Когда ребенок превращается в «хулигана, которого я должен утихомирить», «угрожающего человека, которого я должен успокоить», «проблему, которую я должен решить» или «стрессовый фактор, от которого я должен избавиться», у приложения «Психотравма» есть решение. Если вы угождаете людям, трудно сказать «нет» кому бы то ни было, но вдвойне трудно сказать «нет» ребенку, которого любишь. Однако детям иногда нужно слышать «нет». Если вы знаете, что во время стресса вы срываетесь на людей, вместо этого вы отдаляетесь, и в вашем времяпрепровождении с ребенком нет вашего присутствия. Может показаться, что избегание «лучше», чем крик, но, честно, действительно ли это так?

Более того, приложение переписывает наши родительские инстинкты. Когда люди говорят «доверяй своей интуиции», они имеют в виду свои инстинкты. Я же полагаю, что понятие «материнский инстинкт» несколько романтизировано; или, возможно, дело просто в том, что я родитель, переживший травму. Для нетравмированных людей идея инстинктов или интуиции, вероятно, в какой-то мере верна, потому что нормальное, здоровое развитие личности действительно может натренировать шестое чувство. Предполагается, что ваша интуиция посылает предупредительный сигнал, когда что-то идет не так. Эксперт по личной безопасности Гэвин де Беккер рассказывает о личной интуиции в своей книге «Дар страха» [3]. Вы можете ощущать это чувство как внутренний голос, который предупреждает о том, чтобы вы не садились в машину с незнакомцем; что, хоть эта девушка и ведет себя дружелюбно, но будет распускать о вас сплетни; чтобы вы не оставались после корпоратива, потому что вас зовет пообщаться нетрезвый начальник. Нормальное развитие личности без психологических травм действительно может помочь совершенствованию этого чувства.

Однако у травмированных людей есть внутренний инстинкт, который либо дает слишком острую реакцию (воспринимает все как угрозу), либо слишком невосприимчив (не воспринимает очевидные угрозы как опасные). В итоге нам остается верить, что мы плохие родители от природы, или что у нас нет того загадочного материнского инстинкта, который, похоже, есть у всех остальных.

Приложение «Психотравма» не позволяет вам услышать того, что пытается сказать интуиция, и вместо этого посылает другой план действий, который звучит как: «Забудь о своей интуиции. Я прав, и ты должен прислушаться ко мне». Это означает, что ваш родительский инстинкт может посылать очень правильные сигналы, но то, как вы на него реагируете, может быть очень и очень неправильным. Например, один из моих любимых мультфильмов – «Головоломка» (2015), если вы его еще не смотрели, пожалуйста, сделайте это! В одной из сцен главная героиня, девочка-подросток по имени Райли, приходит домой из школы, и, хотя она говорит, что в школе было здорово, она закатывает глаза, и ее родители видят, что что-то не так. Мама более сдержанна в своих эмоциях, но ее отца закатывание глаз провоцирует, что приводит к демонстрации силы, в результате чего он отправляет ее в свою комнату. Реакция папы была очень последовательной, он не видел в дочери человека, а проблему; внутреннее чутье отца не подвело его, ведь Райли закатила глаза, глядя на него. Но действия, которые он предпринял, руководствуясь внутренним чутьем, были неправильными: в тот момент Райли остро нуждалась в эмоциональной поддержке, одобрении и привязанности, но вместо этого она получила наказание.

Вы можете научиться развивать в себе родительский инстинкт, но сначала нужно закрыть приложение «Психотравма».

Не имеет значения, связаны ли симптомы ПТСР непосредственно с воспитанием ваших детей или с работой приложения «Психотравма»: большинство травмированных родителей испытывают и то, и другое. Иногда с симптомами легче справиться, потому что вы можете придумать (или вы, вероятно, уже это сделали) обходной путь. Например, если вы склонны к паническим атакам, возможно, вы предпочитаете не уходить далеко от дома; но, если представления о себе и мире зависят от психотравмы, то вы возможно, не знаете, как управлять своей жизнью, если нужно будет изменить свое поведение.

Психотравма выявляет каждый наш недостаток и заставит нас поверить в то, что они являются катастрофическими с точки зрения родительства. Любая критика в наш адрес, какой бы необоснованной она ни была, будет мелькать у нас перед глазами, когда будем родителями. Неважно, в чем именно заключаются эти недостатки, слышим ли мы про эгоизм, лень, неадекватность, ощущение себя плохим человеком, неудачником или недостойным любви: в тот момент, когда воспитание детей становится сложной задачей, просыпаются старые убеждения в себе.

Голос психотравмы выматывает: он съедает наши эмоциональные ресурсы, оставляя очень мало энергии для воспитания детей. Многие родители ощущают невероятное чувство вины, когда они срываются на своих детей, слышат, как сами говорят те же токсичные высказывания, что и их родители, или отстраняются от родительских обязанностей, потому что это кажется им невозможным и очень выматывающим.

Для Жизель психотравма дала полезный урок: трудолюбие и искренний интерес к любимому делу – отличный способ изменить свою жизнь. Но она также и солгала, научив Жизель видеть себя как «ленивую». Жизель не ленива, но ее личное приложение «Психотравма» будет напоминать об этом снова и снова. И в чем же этот пристыжающий внутренний голос заденет самые глубокие струны? Верно – в ее родительстве.

Жизель практически каждый день переутомляется до изнеможения, потому что внутренний голос напоминает ей, что она ленива. Она знает, что является единственным добытчиком в своей семье и чувствует, что ей всегда приходится вертеться. Тот факт, что дела в ее компании идут невероятно хорошо, не имеет значения: ее психотравма означает то, что переутомление обеспечивает ей безопасность, но это состояние делает ее менее защищенной, потому что она всегда вымотана. Ее отношения с детьми также страдают, потому что она никогда не делает перерыв в работе, чтобы провести с ними время.

Жизель знает, что в ее общении с детьми есть что-то неправильное, но она не знает, как это исправить. К счастью, она стала моей клиенткой, и в работе я использовала те же инструменты, что и в этой книге. Она пришла к пониманию, что из-за своего приложения постоянно занята и находится вдали от своих детей и не видит способа остановиться.

Фрейд говорил, что познать добро – значит творить добро. И все же, приношу извинения великому психоаналитику, между знанием того, как вести себя правильно, и реализацией нужного нам поведения существует огромная разница. У всех нас была ситуация, когда ребенок пришел домой со школы и начал действовать на нервы; мы изо всех сил старались не сорваться, но в итоге потеряли самообладание.

Знание того, что у вас есть внутреннее приложение «Психотравма» недостаточно, чтобы снести его или изменить настройки разрешений; вы также должны разобраться в термине «раненый внутренний ребенок». В следующей главе вы узнаете, как определить своего внутреннего ребенка и увидеть, как именно он продолжает влиять на ваше поведение, реагируя на травму. Если ваш раненый внутренний ребенок продолжает испытывать боль, это сработает вопреки вашему взрослому «я», и каждый раз, когда вы будете пытаться отключить или изменить настройки в своем приложении «Психотравма», ваш внутренний ребенок вновь и вновь будет включать их.

Восьмилетняя дочь Сары, Пенни, приходит в замешательство каждый раз, когда учительница дает ей задание, которое она не может выполнить, соблюдая все критерии оценивания. На одной из консультаций Сара рассказала мне, что однажды Пенни уже собиралась садиться в школьный автобус, как вдруг она обнаружила, что у нее нет с собой папки с домашними заданиями. Пенни попросили, чтобы мама проверила домашнюю работу и подписала ее – в школе проверят.

– Мама, мне нужно вернуться в свою комнату и забрать папку! И еще учительница попросила тебе передать, чтобы ты подписала ее!

Саре только что позвонила классная руководительница, чтобы сообщить, что Пенни часто опаздывает и это мешает работе в классе, что Пенни не должна была быть исключением и ей нужно каждый день ездить вместе с остальными детьми на автобусе.

Пенни расплакалась, как и Сара, которая позже поделилась со мной на консультации:

– В тот момент я потеряла всякое сострадание к своей дочери. Я начала кричать: «Ну сколько можно меня позорить?! Почему ты просто не можешь залезть в этот автобус?! Ты постоянно опаздываешь, хватит быть такой растяпой!»

Когда Сара рассказала мне про этот эпизод, я уловила в ее репликах слабое место или психотравмой. Она неизбежно проявляется и идет бок о бок с раненым внутренним ребенком: напротив меня внезапно оказывается не взрослый клиент, а подросток или ребенок. Когда Сара произнесла фразу «хватит быть такой растяпой», или, когда она достаточно категорично сказала «ты постоянно опаздываешь», я поняла, что этот язык отражает раненого внутреннего ребенка, он не похож на то, как говорит взрослый человек. И я уже знала, откуда у Сары эти фразы: она уже рассказывала мне, что страдала дислексией, из-за этого ее детство было наполнено стыдом, обвинениями и постоянными «ты что, тупая?» и «хватит лениться!». Она всегда немного опаздывала, неуверенно ходила по улице, затруднялась выполнить то, что другим детям давалось легко. Она всегда пыталась скрыть свою внутреннюю неуверенность.

Пенни пробудила в Саре раненого внутреннего ребенка, который не умел читать, в то время как все остальные уже делали это бегло. Все, что Сара могла слышать, это свой внутренний голос: «Учительница снова говорит мне, что я плохой родитель, я не могу позволить учителю считать меня плохой, я ненавижу, когда меня вынуждают чувствовать себя дурой». Тем временем Пенни отказывалась садиться в автобус, потому что у нее не было с собой папки с нужными домашними заданиями, но внутренний ребенок Сары не мог допустить того, чтобы Пенни не села в автобус, чтобы не опозориться.

Я объяснила Саре, что ее приложение «Психотравма» и раненый внутренний ребенок сработали сообща, чтобы помешать ей правильным образом отреагировать на проблемы своей дочери. Ее раненый внутренний ребенок не мог смириться с критикой со стороны учительницы, и алгоритмами ее приложения было принято решение, позволяющее избежать этого: заставить Пенни сесть в автобус и уехать в школу. Как бы Сара ни старалась снести эти алгоритмы, в стрессовые моменты ее раненый внутренний ребенок снова возобновлял их работу. Поэтому первое, над чем нам нужно было поработать, – это исцелить раненого внутреннего ребенка Сары.

Можем ли мы заглянуть в свой мозг и найти своего внутреннего ребенка, который сидит там на корточках, раскрашивает или лепит из пластилина? Конечно, нет. Внутренний ребенок – это метафора незавершенных стадий развития, непрожитого горя и других травм, которые мы не смогли переварить. Мы пользуемся метафорой, потому что не можем видеть внутреннего ребенка напрямую, но можем его почувствовать в моменты, когда реагируем на что-то как дети, а не как взрослые.

Однако, психолог и нейробиолог Лиза Фельдман Баррет утверждает, что все метафоры хоть и полезны, но ошибочны. Она имеет концептуальный смысл, потому что мы можем представить, как звучим, будучи более юной версией себя. Когда Сара говорит Пенни «хватит быть такой растяпой», это звучит так, словно шестилетний ребенок разговаривает с младшим братом или сестрой, а не с мамой, которая ведет себя как осознанный взрослый человек; представьте себе ситуацию, что вы находитесь в кругу семьи и внезапно вновь начинаете вести себя как одиннадцатилетний подросток, испытывающий неловкость в общении.

Однако, мы не всегда можем пользоваться этой метафорой при описании этого состояния. Многие психотерапевты используют данную метафору для разных целей. Например, книга Чарльза Уитфилда «Внутренний ребенок. Как исцелить детские травмы и обрести гармонию с собой» полностью посвящена идее о том, что внутренний ребенок – это фундамент, на котором строится наше здоровье, поэтому его нужно исцелить. Некоторые психологи используют метафору внутреннего ребенка как рану, которую мы должны обработать. Одни эксперты в области психологического здоровья расскажут вам о том, как принять своего внутреннего ребенка, другие же скажут «помочь ему вырасти» или «отвергнуть» его. В результате нам остается только гадать, является ли внутренний ребенок нашим преимуществом или проблемой, которую необходимо решить?

Есть два способа, которыми можно воспитать раненого внутреннего ребенка. Первый способ связан с привязанностью, которая является нашей врожденной системой выживания и позволяет нам оставаться рядом с теми, кто о нас заботится.

Наша система привязанности работает как у птенца из книги П. Д. Истмана «Ты моя мама?» – каждый раз, когда кто-то попадается ему на пути, он спрашивает, его ли это мама, или нет? Если нет, то в безопасности ли я с тобой? Если нет, то где же моя мама? Когда птенец, наконец, находит свою маму, в мире все становится хорошо и продолжается по-прежнему. Но когда мы не получаем того, что нам нужно, от нашей фигуры привязанности, наша внутренняя система не дает нам почувствовать, что все хорошо: если ты не моя мама, а свою маму я найти не могу, значит, я в беде, и я собираюсь продолжить поиски.

Привязанность – это способ выжить: она успокаивает, но это не обязательно комфортно ни для родителей, ни для ребенка. Все, что предназначено для поддержания вашей жизни, должно ощущаться как громкий, назойливый сигнал. Если наши потребности в безопасности не удовлетворяются, а протестное поведение (нытье, жалобы, плач и т. д.) при разлуке с человеком, к которому мы привязаны (мама или папа), не восстанавливает наше чувство безопасности, мы продолжаем его поиски, что в свою очередь повышает уровень стресса.

Второй способ формирования раненого внутреннего ребенка связан с тем, как мы проходим стадии психосоциального развития. Знаменитый психолог Эрик Хомбургер Эриксон считал, что, по мере взросления, мы должны решать важную психологическую головоломку на каждом этапе, чтобы перейти к следующему [1]. Я согласна с данной теорией и полагаю, что если мы не решим эту психологическую головоломку или решим нездоровым образом, это приведет к появлению раненого внутреннего ребенка, версии вашего «я» в младенчестве, вашего пятилетнего или пятнадцатилетнего «я», который все еще отчаянно пытается примирить то, что мир считает «нормальным», с их собственным восприятием. Я также считаю, если в детстве происходит психологическая травма и мы не получаем должной поддержки, чтобы справиться с ней, это может привести к появлению раненого внутреннего ребенка, который отчаянно пытается переварить эту травму и восстановить чувство безопасности.

Многие люди узнают об этапах психосоциального развития Эриксона на вводном курсе по психологии, но зачастую на нем не объясняется, что происходит, если какая-то из стадий не пройдена. Теория Эриксона предполагает развитие в характере человека определенных «добродетелей» или «сильных сторон», которые проявляются по мере прохождения каждой стадии.

Первая стадия, доверие или недоверие, формируется в младенчестве. Основные вопросы, с которыми сталкивается каждый из нас, таковы: могу ли я доверять миру? Это мир – безопасное место? Буду ли я обеспечен пищей, защитой, заботой, лаской, когда у меня возникнут в них потребности? Если младенец получает достаточную обратную реакцию (цитирую Д. У. Винникотта, педиатра и детского психоаналитика), у него появляется ощущение надежды [2]. С этим внутренним ощущением, даже если жизнь складывается не совсем удачно, младенец может поверить в то, что мир – достаточно безопасное место, и перейти к следующему этапу развития. Без него сформируется раненый внутренний ребенок, который всегда будет пытаться бороться с недоверием.

Вторая Эриксоновская стадия – это самостоятельность в противовес стыду и сомнениям. Она формируется в раннем возрасте – от года до трех лет. Главный вопрос на этом этапе: можно ли быть самим собой? Во время второй стадии малыш учится самостоятельно ориентироваться в мире. Они начинают пользоваться туалетом, исследовать мир и разговаривать для удовлетворения своих потребностей. Они также начинают замечать окружающий мир, выражать свои интересы и предпочтения. При успешном прохождении этого этапа развивается воля; без этого у ребенка будет чувство вины перед самим собой или крайняя пассивность в своих действиях.

Если родители понимают потребность ребенка исследовать мир, играть и учиться, терпеливы к его ошибкам, а также заботливы («Я понимаю, ты хочешь забраться на этот выступ, но он слишком высокий». «Я подержу тебя за руку и помогу тебе…» и т. д.), ребенок узнает, что он может самостоятельно справляться с жизнью и перейдет к следующему этапу развития. Вы когда-нибудь видели абсолютную радость на лице малыша, который успешно пользуется горшком, застегивает куртку или самостоятельно съезжает с горки на детской площадке? Это и есть автономия! Если родители требуют слишком многого слишком рано – если они ожидают совершенства и не дают пространства развитию и ошибкам, – у ребенка развиваются чувство стыда и сомнения в себе. Если вы живете с ощущением собственной ничтожности или испытываете чувство вины за ситуации, которые не можете контролировать, возможно, в вас живет внутренний ребенок, который все еще пытается ответить на главный вопрос: нормально ли быть самим собой?

Следующий этап развития знаменует собой детский сад и социализацию. Это период от трех до шести лет, когда инициативность борется с чувством вины. Главный вопрос этого этапа – можно ли мне двигаться, делать что-либо, действовать и влиять на что-то в этом мире? Успешное преодоление этого этапа заключается в здоровом осознании своих целей: «У меня есть задачи, которые я должен выполнить, и я знаю, как их выполнить хорошо; у меня есть желание и заинтересованность, и я могу действовать в соответствии с ними».

На этом этапе ребенок учится покорять мир. По сравнению с эмоциональной системой его исполнительные функции еще слабы, поэтому, когда ребенок расстраивается, он начинает активно выплескивать свой гнев. Он может закричать «тупой велосипед!», швырнуть его на землю, забыв про то, что он ему очень нравится. Родители должны найти баланс между тем, чтобы не заставлять детей чувствовать себя «плохими» из-за гнева, разочарования и ошибок, и тем, чтобы научить справляться с этими эмоциями. Если взрослые не допускают самостоятельности в этом вопросе или резко пресекают эмоциональные реакции, ребенок будет чувствовать себя виноватым. Если вы боретесь со своими эмоциями или говорите / делаете то, о чем позже сожалеете, возможно, внутри вас живет трех– или шестилетка, который все еще пытается ответить на следующие вопросы: «Нормально ли для меня что-либо делать, куда-то двигаться и совершать какие-либо действия? Нормально ли, что у меня есть свои предпочтения и интересы?

На следующем этапе, в возрасте от семи до десяти лет, в начальной школе, ребенок полностью погружается в социальный и академический мир. Существует много возможностей как добиться успеха, так и потерпеть неудачу: этот этап называется «трудолюбие против неполноценности», и, когда он пройден, ребенок обретает чувство компетентности. Основные вопросы заключаются в следующем: Смогу ли я преуспеть в мире людей и вещей? Хорош ли я так же, как другие дети? Это период самоанализа – осознания собственного «я», идеи о том, что другие люди тоже имеют свое «я», а также того факта, что некоторые люди могут делать что-то лучше, чем остальные. Если вы чувствуете себя «хуже» других людей или считаете, что вам приходится постоянно пытаться скрывать свою некомпетентность, даже если окружающие хвалят вашу работу, возможно, вашему раненому внутреннему ребенку от семи до десяти лет.

Следующий этап развития наступает в возрасте от одиннадцати до девятнадцати лет. Основные вопросы на этом этапе: кто я? Кем я могу быть? Подросток пытается разобраться в том, что такое идентичность и ролевая путаница. Подростки очень хорошо осознают необходимость вписываться в определенную группу и иметь четкую, уникальную идентичность. Подростки способны на многое, но при этом им приходится справляться одновременно с эмоциями и гормонами, присущими взрослым, и с недоразвитым мозгом, который больше напоминает мозг трехлетки! Они понимают мир, но при этом они эгоцентричны и импульсивны. Потребность подростка в независимости может угрожать его родителям – у него есть уверенность в себе, потребность в общении с другими людьми и обмене мнениями, а также импульсивность, поэтому они могут резко реагировать на попытку контроля. Родители часто беспокоятся о долгосрочных последствиях поведения своего ребенка – если вы будете развлекаться вместо того, чтобы готовиться к экзаменам, что станет с вашим будущим? Но подростки куда больше озабочены непосредственным познанием своей идентичности и окружающего мира. Если вы ходите вокруг да около, испытывая страх перед социальным миром, или сталкиваетесь с властными начальниками, романтическими партнерами или друзьями, у которых есть твердое мнение по любому вопросу, потому что вы на самом деле не уверены в том, что делать, возможно, у вас внутренний раненый подросток. Если вы чувствуете себя непокорным, игнорируете правила здравого смысла или совершаете рискованные поступки, возможно, в вас также живет раненый внутренний подросток.

Здоровая реакция на внутреннего ребенка признает право на чувство дискомфорта, но этот дискомфорт не должен означать для вас что-то ужасное. Например, когда мой друг Блейк еще ходил в детский сад, однажды он случайно сел не на тот автобус. Он расстроился, но водитель автобуса заметил его и отвез домой. Блейк вспоминает эту ситуацию как неприятную, но никогда не говорит о ней как о чем-то, что бесповоротно изменило его жизнь. Теперь у него осталось детское воспоминание о неприятном опыте, о котором он может рассказать своему ребенку дошкольного возраста, потому что он получил необходимую ему в тот момент поддержку – как со стороны водителя автобуса, так и со стороны родителей – Блейк не воспитал в себе раненого внутреннего ребенка. Если бы его мать пристыдила Блейка, сказав что-нибудь вроде: «Как ты мог сесть не в тот автобус, ты что, дурак? Никто из твоей группы не сделал бы ничего подобного!», внутренний ребенок Блейка, возможно, был бы ранен. Возможно, он посчитал бы себя менее трудолюбивым и способным по сравнению с другими дети. Если бы водитель автобуса разозлился, или, что еще хуже, воспользовался бы беспомощностью Блейка, у него, возможно, развился бы раненый внутренний ребенок, считающий, что он не может доверять миру. Но, благодаря тому, что и водитель автобуса, и его родители поддержали его, внутренний ребенок Блейка остался в порядке.

У вас также может быть одновременное ощущение здорового внутреннего ребенка в возрасте восьми лет и ощущение раненого внутреннего ребенка в возрасте двенадцати лет, в котором вы были травмированы. Я встречала многих родителей, которые очень хорошо справлялись с определенными стадиями психосоциального развития своих детей до тех пор, пока они не дорастали до стадии, которая не была преодолена родителем – так и начинал проявляться их раненый внутренний ребенок. Например, я помню, как призналась своей подруге в том, что испытываю чувство страха без видимой на то причины. Она напомнила мне, что я только что отпраздновала шестнадцатилетие моей старшей дочери.

– Интересно, есть ли в тебе та часть, которая считает шестнадцать лет очень опасным возрастом? – размышляла она. – Я думаю, что внутри тебя живет маленькая Робин, которая кричит, что в шестнадцать умирают папы, что в шестнадцать лет развивается посттравматическое стрессовое расстройство, что шестнадцать лет – это очень, очень опасный возраст.

Вместе с тем, неразрешенная детская травма может свести на нет любой этап психического развития точно так же, как от одной нитки может распуститься свитер. Если вы росли, думая, что мир безопасен, а затем, когда вам было восемь лет, пережили катастрофическое землетрясение, этот опыт может переписать вашу пройденную младенческую стадию, потому что внезапно ваш дом и среда, в которой вы жили, перестанут быть безопасным местом. Если психотравма случилась уже после того, как вы успешно прошли все этапы развития, это может отбросить вас на любой из них, в зависимости от того, какой характер несет в себе травма.

А если чувства безопасности у вас так и не возникло, то создать его гораздо сложнее – ведь изначального свитера никогда не существовало; у вас даже нет клубка пряжи. Вместо этого, ребенок должен перейти к следующему этапу, даже если его вопросы в предыдущем этапе еще не решены. Каждый раз, когда появляется новый раненый внутренний ребенок, это неизбежно повлияет на следующий этап, что может означать появление еще одного раненого внутреннего ребенка.

Но не отчаивайтесь, ведь то, что было распутано, можно связать заново. Согласно Эрику Эриксону, любая терапия предоставляет возможность в буквальном смысле пройти и разрешить каждую из стадий психосоциального развития.

Психологи-теоретики, такие, как Эриксон, вдохновили меня на размышления, а мой опыт работы с клиентами показал, как концепция внутреннего ребенка вписывается в контекст родительства после психотравмы. Я верю, что у всех нас есть хотя бы один внутренний ребенок, и в этом нет ничего плохого: ведь, если вы «воспитаете» своего внутреннего ребенка или попытаетесь полностью избавиться от него, то не сможете получить доступ к более ранним версиям себя; а не получив доступ, вы потеряете ценный инструмент для понимания того, через что проходит ваш собственный ребенок.

Внутренний ребенок – это мощный ресурс, который имеет решающее значение для здорового родительства. Недавно я нашла свои дневники за шестой класс; читая их, я отчетливо вспоминала записанные в нем случаи, а также эмоции, которые я чувствовала в том возрасте. Возможность воспользоваться этой информацией помогает мне быть родителем своих собственных детей, когда они достигают этого возраста. Ваш внутренний ребенок также может помочь понять других взрослых. Тот взрослый, который помнит то время, когда он плакал из-за перехода в новую школу, может развить в себе сострадание и быть добрым к новому коллеге на работе.

Однако с раненым внутренним ребенком все наоборот: он может подорвать наше родительство. На мой взгляд, раненый внутренний ребенок – это призрачная версия нас самих на каждом этапе, существующая в нашем сознании. Он остается незамеченным до тех пор, пока мы не сталкиваемся с его нерешенными важными вопросами, и тогда он может пробудиться, взять верх над ситуацией и лихорадочно восстановить права доступа к приложению «психотравма».

У многих родителей, переживших травмирующий опыт, внутренний ребенок все еще пытается разобраться в себе и в мире, но застывает на том этапе жизни, во время которого произошла психотравма. Раненый внутренний ребенок Сары появился в тот момент, когда учитель назвал ее тупицей при всех в классе. И, поскольку она переживает эту ситуацию сегодня, это влияет на ее отношения с Пенни. Дочь становится угрозой для раненого внутреннего ребенка Сары, ведь он должен притворяться компетентным и добиваться успеха: он просто не может вынести критики со стороны учителя. Каждый раз, когда Пенни опаздывает на школьный автобус, Сара напрягается. Она не видит в ней маленькую девочку, которой нужно учиться на собственных ошибках, она видит в ней угрозу – потенциальный объект критики в свой адрес, и она не может этого допустить. Возможно, она также неосознанно усиливает потребность Пенни в безупречном выполнении требований своих учителей, потому что сама испытывает такое же давление. И если у Пенни начнутся трудности в учебе, это будет катастрофой для Сары. Даже если у Пенни небольшие проблемы с чтением (что типично для учеников начальной школы), Сара начинает паниковать. Она может начать усиливать страхи Пенни по поводу того, что в школе будет слишком тяжело, а также слишком настойчиво заставлять дочь учиться или совершенствовать свои навыки просто из-за ее собственных нерешенных страхов перед недостаточной уверенностью в себе.

Раненый внутренний ребенок и приложение «Психотравма» работают сообща, заставляя нас придерживаться стереотипов, которые кажутся безопасными, но, по иронии судьбы, приводят к обратным результатам. Когда Сара оказала давление на Пенни и она села в школьный автобус, Сара почувствовала облегчение, но в то же время была расстроена своим порывом. И, в конечном счете, если Пенни будет чувствовать себя униженной рядом с мамой, это серьезно скажется на их отношениях. Сара знает это и понимает, что давление на Пенни противоречит ее родительским ценностям, но, похоже, не может остановиться.

Самый худший вариант развития событий – это когда внутренний ребенок постоянно руководит вашей жизнью. В таких обстоятельствах становится совершенно ясно, что вы можете не осознавать разницы между своими настоящими мотивами и реакциями раненого внутреннего ребенка.

Иногда, когда вы чувствуете, что вас провоцируют, вы пробуждаете раненого внутреннего ребенка. Именно тогда срабатывает приложение «Психотравма», которое удерживает вас в своего рода защитной позиции, помогая вашему раненому внутреннему ребенку. Это необходимо для того, чтобы снова почувствовать себя в безопасности. Вот как это работает: когда появляется ваш раненый внутренний ребенок, он кричит: «Прекрати это!» Приложение отвечает: «Хорошо, я справлюсь», запуская тем самым реакцию на стресс. Для Сары это означало: «Посади Пенни в автобус. Ей нельзя опаздывать. Учитель не может на меня ругаться».

Поскольку приложение «Психотравма» всегда предлагает одно и то же решение проблемы, ровно то же самое делает и раненый внутренний ребенок. Сара даже не могла предположить ситуацию, в которой ей было бы уместно позвонить учительнице и уточнить, что делать Пенни, если папка с домашними заданиями действительно потерялась. Сара не могла заступиться за себя и Пенни, потому что приложение лишило ее родительства всякой гибкости.

Раненый внутренний ребенок не сможет помочь вам в воспитании ребенка: как восьмилетний ребенок может вырастить двенадцатилетнего? Если ваши представления о себе и мире находятся под влиянием вашего восьмилетнего возраста, они, скорее всего, будут искажены. Восьмилетний ребенок будет цепляться за приложение «Психотравма», оценивая опасность на основе своего понимания окружающего мира в восьмилетнем возрасте; поэтому приложение остается включенным на максимальной мощности.

Когда Сара научится быть более гибкой, ее раненый внутренний ребенок начнет исцеляться. Учительница может по-прежнему ругать и Сару, и Пенни, однако Сара сможет относиться к этой критике более гибко. Она может подумать: «Да, с точки зрения учителя важно, чтобы Пенни добралась в школу на автобусе; но в то же время я знаю, в чем нуждается мой ребенок именно сейчас, и я могу постоять за себя и Пенни. Я знаю о ней больше, чем учитель».

Когда моей дочери исполнилось шестнадцать, мое приложение хотело обезопасить меня, но не утешить. Как раз наоборот: моему шестнадцатилетнему раненому внутреннему подростку было нужно, чтобы оно постоянно отслеживало опасность, потому что моей дочери было шестнадцать. Обсудив свой страх с подругой, я поняла, почему чувствовала себя неуютно. Как только я завершила тот разговор, мой раненый внутренний ребенок смог вздохнуть спокойно, потому что понял, что я, взрослая, готова защитить всех нас. На этот раз, когда я запретила некоторые разрешения приложения, они так и остались выключенными.

Наша важная работа как родителей после травмирующего опыта заключается в исцелении раненого внутреннего ребенка. Но нам нужно только залечить раны; нам не нужно избавляться от воспоминаний о травме и притворяться, что этого не было. Вместо этого нам нужно расширить свое понимание того, что произошло, чтобы раненый внутренний ребенок мог расслабиться, зная, что за дело отвечает взрослый, которому можно доверять.

Сара ужасно переживала из-за того утра на автобусной остановке, и она знала, что то, как она сорвалась на свою дочь, будет повторяться, если она не возьмет себя в руки. Она понимала, что ее неудачный школьный опыт влияет на отношения с Пенни, и все же Сара чувствовала себя застрявшей, потому что ей было слишком больно вспоминать свои детские годы.

Единственным способом, которым я могла заставить Сару сделать это – вернуться в те ужасно болезненные годы, – была ее сильная любовь к Пенни. Это чувство нужно было нам в качестве ресурса: нам нужно было осознать его, подумать о нем и преобразовать в энергию, необходимую для достижения цели. Мы не делали это ради маленькой Сары; мы сделали это ради Пенни. Ради Пенни Сара рассказывала мне о своем детстве, несмотря на то, что воспоминания о нем очень болезненны.

Чтобы исцелить раненого внутреннего ребенка Сары, нам нужно было сначала к нему обратиться, дать понять, что он не одинок, даже когда жизнь кажется суровой и ошеломляющей. Как мы поймем далее из этой книги, родители не являются авторами жизней своих детей, как бы нам иногда не хотелось ими быть, но мы можем быть их редакторами. Мы не можем контролировать то, что происходит в течение дня у ребенка, но мы можем контролировать то, как ребенок интерпретирует события в своей жизни.

Когда Сара пришла ко мне в кабинет, мы провели мозговой штурм, обсуждая чувства ее раненого внутреннего ребенка. Каково это – не уметь читать в первом классе?

Какими словами ее внутренний ребенок описал бы себя? Тупой? Ленивый? Рассеянный? Стеснительный?

Затем я попросила Сару взглянуть на своего внутреннего ребенка с точки зрения взрослого – любящего, заботливого родителя. Какие слова использовал бы взрослый, чтобы описать этого ребенка? Он так старался. Искренний. Стремящийся порадовать. Добрый. Отзывчивый. Артистичный. Творческий.

Домашним заданием Сары было написать письмо своему внутреннему ребенку шести лет. В нем повзрослевшей Саре нужно было рассказать маленькой Саре, что она понимает ее трудности, что такое дислексия, а также подсветить все замечательные черты характера, которыми обладает маленькая Сара.

Моя милая Сара!

Ты вовсе не глупая – у тебя дислексия. У тебя сильно развито визуально-пространственное мышление, и со временем ты научишься читать – просто не так, как другие дети.

Ты не замкнутая и не мечтательная – ты просто очень творческая и артистичная, и у тебя богатая фантазия.

Мне жаль, что тебе приходится ходить в школу, в которой тебя не понимают, и я горжусь тем, что ты продолжала стараться – ты такая смелая и неунывающая! Кроме того, твоя учительница не права. Она не должна дразнить тебя и называть тупой – мудрые взрослые не разговаривают так с детьми. Ее слова и действия красноречиво выражают ее ценности, а не то, какая ты на самом деле.

С любовью,

Большая Сара

Затем мы заново проработали методы воспитания Сары, оказывая ей ту поддержку, которой она не получала в детстве. Мой подход заключался в том, чтобы развить ее навыки в общении с Пенни как родителя.

Я попросила Сару:

– Давайте представим, что вы помогаете своей дочери пережить что-то болезненное. Что бы вы с сочувствием сказали Пенни?

Сара ответила:

– Я понимаю, что тебе страшно, но мы справимся. Все будет в порядке. Я всегда буду рядом с тобой.

Тогда я сказала:

– А теперь я хочу, чтобы ты обняла себя и сказала это самой себе. Скажи себе те же слова, которые ты сказала бы Пенни.

Сара вздохнула, и сказала своему внутреннему ребенку следующее:

– Возможно, это неправда, что у меня все плохо получается. Возможно, я так плохо себя чувствовала из-за того, что Пенни не была готова к занятиям, что это напомнило мне о том времени, когда надо мной издевалась учитель. Это неправда, что меня отвергали абсолютно все: это был тот самый учитель. Да, я не умела читать, но моя учитель должна была знать, что такое дислексия. Она была не права, обзывая меня перед всем классом. Я понимаю, почему ругать Пенни – это не выход; вместо этого я могу ей помочь.

Когда Пенни снова опаздывает в школу, а Сара разговаривает с ней без паники в голосе, мы понимаем, что раненый внутренний ребенок Сары больше не имеет доступа к приложению «Психотравма». Когда Сара может быть гибкой в своих ответах дочери, это означает, что контроль ситуации у Взрослой, а не у Маленькой Сары.

В вас всегда будет раненый внутренний ребенок, который будет помнить боль от травмировавшего его опыта. Это может оставить шрам, но разница в том, что у вас появится способность опираться на него, потому что раненый внутренний ребенок напоминает вам, насколько это болезненно. Рана никогда полностью не заживет, но мы можем использовать ее как источник силы, чтобы исцелить нашего внутреннего ребенка. Теперь внутренний ребенок Сары может предоставить ей силу, которая позволит использовать травмировавший ее опыт в благо: если Сара проявляет сострадание к людям, которые испытывают трудности, потому что она помнит, каково это – быть ничего не понимающей первоклашкой, это значит, что она обращается к своему внутреннему ребенку более осознанным и сочувственным способом.

Важно также и то, что, когда у Сары есть здоровый контакт с ее внутренним ребенком, у нее появляются и другие инструменты для воспитания Пенни, кроме приложения «Психотравма». Она отказывается от роботизированного, алгоритмического реагирования на спорные ситуации в духе: «Пенни должна успеть на школьный автобус, иначе я плохая мать. Я не могу быть плохой матерью, потому что я не могу быть дурой», «Я могу осознанно разговаривать с Пенни все утро и поддерживать ее. Даже если она опоздает на автобус, я смогу вынести осуждение со стороны ее учителя – это не значит, что я плохая мать».

Упражнение «Воспитание самого себя»

Вы можете воспитывать своего внутреннего ребенка одновременно с вашим собственным ребенком, используя описанный ниже монолог. Сначала найдите свою детскую фотографию или какой-нибудь предмет из вашего детства, который напоминает об этом периоде. Вы также можете поговорить с самим собой, смотря в зеркало.

Затем прочитайте вслух следующее перед тем, как первый раз за день видеть своего ребенка:

– Сегодня я буду эмоционально погружен в своего ребенка.

– Сегодня я сделаю так, чтобы мой ребенок почувствовал, что его замечают, понимают и слышат.

– И, пока я это делаю, я хочу, чтобы ты, мой внутренний ребенок, обратил внимание на мое послание к тебе.

Вы можете переписать свою речь так, чтобы она идеально подходила именно вам. Привожу в пример некоторые душевные раны внутреннего ребенка, которые, возможно, вам откликаются (вы можете назвать любые):

Я чувствовал себя:

– неловким;

– незамеченным;

– раскритикованным, обвиненным, пристыженным в тех вещах, которые я не мог контролировать;

– несовершенным;

– сломленным;

– нуждавшимся, прилипчивым к взрослым, слишком громким;

– неуклюжим;

– глупым;

– ленивый;

– недостойным любви.

Я боялся:

– быть брошенным;

– быть осужденным;

– быть плохим, в то время как я должен был быть «хорошим» или «удобным»;

– быть подверженным насилию или еще большей боли;

– быть голодным, обделенным;

– встречи со страшным человеком;

– быть подверженным травле;

– что мне причинят вред.

Дорогая Маленький(ая) я,

Наблюдая за тем, как я воспитываю [Имя вашего ребенка], ты увидишь, как я буду делать все, чтобы он(а) чувствовал(а), что его/ее замечают, понимают и слышат. Ты подумаешь, что ты бы хотел(а), чтобы и у тебя было то же самое. Ты почувствуешь, что тебе от этого грустно. Это нормально.

Ты можешь испытывать какие-то другие чувства, и это тоже будет нормально. Было бы так здорово, если бы у и тебя было все это. Было бы так замечательно, если бы тебя тогда заметили, поняли и услышали. Это не твоя вина, что у тебя этого не было. И твои чувства – тоже нормальны.

Прямо сейчас я собираюсь сделать это для [Имя вашего ребенка]. Пока я буду выстраивать отношения со своим ребенком, ты почувствуешь, будто то же делают и для тебя. Сегодня мой ребенок может совершить ошибку, запутаться, не справиться, и его нужно будет поддержать и успокоить. И я собираюсь сделать это.

Маленький(ая) я – когда я буду обнимать своего ребенка, я хочу, чтобы ты почувствовал(а), как я обнимаю тебя. Когда я буду его успокаивать, ты сможешь ощутить это спокойствие.

Ты почувствуешь, на что похожи принятие, забота; каково это, когда тебя слышат, поддерживают и понимают. И это тебе немного поможет. Я приглашаю тебя ощутить этот опыт.

С любовью,

Взрослый Я

По мере прохождения терапии некоторые из моих пациентов, переживших травмирующий опыт, делятся тем, что у них появляется чувство, будто их внутренний ребенок завидует их детям. Их комментарии часто звучат в духе «Хотел бы я быть своим ребенком». Если вы вспомните шутки на тему «Как по рассказам наших родителей, они добирались до школы», то вы поймете, что это чувство на самом деле проистекает из зависти вашего внутреннего ребенка к тому, что вашему собственному ребенку живется легче, чем вам. Это не значит, что «у него нет той выдержки, которую развил в себе я», даже если окружающие думают именно таким образом.

Испытывать подобные чувства родителю абсолютно нормально. Иногда мы пытаемся потушить, преуменьшить или начинать отрицать свою зависть, потому что мы считаем, что нам нельзя допускать подобные мысли: как мы можем завидовать собственному ребенку? Значит ли это, что мы не так сильно его любим?

Проблема в том, что пытаясь отрицать какую-то эмоцию, вы находитесь в ее власти. Все, что для нас неприемлемо, не поддается анализу; но когда мы действуем против интересов своего ребенка из-за неосознанной ревности к нему, это действительно повод поразмышлять на эту тему.

Давайте рассмотрим классический сценарий под названием «Отдел с игрушками в Таргете». (Мне всегда казалось, что отделы с игрушками в гипермаркетах должны сопровождаться звуковым сопровождением, которое обычно звучит, когда в фильмах ужасов появляется серийный убийца-психопат, потому что все самые ужасные сцены из нашего родительства происходят именно там. Аналогичным образом должны быть оборудованы прилавки со сладостями и угощениями перед кассой.) Ваш пятилетний сын Аарон требует новую игрушку, когда вы отправляетесь в Таргет за подарком на день рождения его двоюродного брата. Он хочет, чтобы вы купили такой же подарок и ему. Он хочет, чтобы вы купили все подарки именно ему. Прямо сейчас. Толкая тележку по отделу игрушек, вы тысячу раз слышите «купи». И когда вы отвечаете «нет», Аарон вздыхает все громче. У вас возникает ощущение, что взаимодействие проходит не очень хорошо, потому что это не «идеальный момент родительства», какие вы привыкли видеть по телевизору или в социальных сетях. Вы знаете, что следует поговорить с ним о том, как пережить данную фрустрацию, или найти компромисс, но когда Аарон начинает плакать, просыпается ваш внутренний ребенок. Вы начинаете думать, что: «Я ничего ему не куплю. Ему нужно понять, что он не может получить все, что хочет – и вообще он избалован. В моем детстве у меня никогда не было игрушек, и мама никогда не брала меня с собой в магазин за подарками. Как он посмел». И тогда вы начинаете действовать в соответствии с этими мыслями и начинать говорить «нет».

Заметили ли вы, как ваш внутренний ребенок взаимодействует с вашим приложением «Психотравма», заставляя вас думать, что причина такого поведения Аарона заключается в недостатке понимания жизни («Ему нужно понять, что он не может получить все, что он хочет»)? С каждой минутой ваш внутренний ребенок становится все злее и начинает каким-то образом проявлять себя, потому что испытывает зависть к вашему собственному ребенку.

Но что, если бы вы посмотрели на эту ситуацию с другой стороны и подумали о том, каково это – быть пятилетним ребенком в отделе игрушек: не завидует ли вам ваш внутренний ребенок?

Ответ «нет» на просьбу ребенка купить ему игрушку может быть по двум причинам. Первая заключается в искренней привязанности к ценностям вашего родительства, например: «Я понимаю, что ты действительно хочешь этот грузовик. Это сложно, но прямо сейчас мне нужно, чтобы ты сказал “да”, или “нет” на то, что сегодня я куплю тебе маленькую шоколадку и подарок для Дэниэля». В таком случае вы, как родитель, придерживаетесь этого «нет», потому что это ваши границы. Вы знаете, что на самом деле Аарону не нужна игрушка, а ему в свою очередь нужно научиться иногда принимать «нет» в качестве ответа. Вы рады этому решению, даже если Аарону трудно принять этот ответ.

Второе «нет» – это ответ, когда ваша психика находится в режиме выживания, потому что сказать «нет» всегда легче, чем «да». Когда наш мозг перегружен и мы пытаемся сохранить ресурсы на взаимодействие с окружающим миром, отказ позволяет нам удерживать контроль. Однако иногда следует размышлять, не завидует ли ваш внутренний ребенок вашему собственному ребенку, автоматически отказывая в просьбе. Если это так, вы должны действовать осторожно. Нормально отказывать своему ребенку – даже в игрушке или в шоколадке в магазине – и вам следует придерживаться своих границ и отвечать «нет», даже если ваш ребенок расстроен. Но отсутствие сочувствия, когда ваш ребенок борется с вашим отказом, – признак зависти у вашего внутреннего ребенка. Злиться на ребенка из-за его нервного срыва или называть его избалованным – это эмоции вашего раненого внутреннего ребенка.

Понимание того, что вы действительно можете завидовать своему собственному ребенку, на самом деле является признаком того, что вы на пути к исцелению, потому что вы лучше понимаете свои мысли и чувства. Вы можете осознать, что ваши осуждающие, карательные мысли исходят от эмоций раненого внутреннего ребенка.

В этой ситуации вы завидуете возможностям Аарона просить об изобилии вещей и получать их, а также его безграничной свободе проявлять эмоции даже в общественных местах. Вы цените, что ваши дети чувствуют себя в достаточной безопасности, чтобы делиться даже негативными эмоциями; на практике же это может вызывать чувство дискомфорта. Но если вы сможете сосредоточить свое внимание на собственном ребенке, а не на вашем внутреннем, вы можете сказать (Аарону вслух или самому себе): «Так трудно смотреть на это изобилие игрушек. Сегодня мы выбираем подарок на день рождения Дэниэля. Я могу сфотографировать игрушки, которые тебе нравятся, а потом, когда у тебя будет день рождения, мы сможем просмотреть все фотографии и выбрать одну. Сегодня я покупаю для тебя небольшое угощение, и все. Я вижу, что тебе тяжело – это нормально».

Сосредоточившись на своих ценностях – позволяя Аарону испытывать сильные, даже неприятные эмоции, и проявляя доброту и поддержку, а не осуждение, – вы больше вовлекаетесь в сопереживание и удерживаете своего раненого внутреннего ребенка от вмешательства.

Иногда, когда я наблюдаю, как мой муж ведет себя со своими детьми как осознанный отец, я завидую тому, что у моих детей есть возможность почувствовать, что значит хорошие отношения со своим отцом. В прошлом меня настолько поглощала ревность, что я полностью замыкалась в себе: вся семья проводила хорошо время, а я отстранялась и куда-нибудь уходила. Или я злилась на них и кричала что-нибудь в духе «Пора спать! Она еще не сделала домашнее задание! Зачем мы теряем время?!» Сегодня, когда я испытываю эти эмоции, я знаю, что мне нужна минута, чтобы признаться в том, что я чувствую, и, когда я смогу не отстраняться, я присоединюсь к своей семье.

У вас есть родительские ценности; просто вы можете не осознавать, что они у вас есть. вы цените что-то, что, по вашему мнению, может помочь, что-то, что для вас важно и то, ради чего вы готовы отказаться от других вещей.

Например, Сара очень хотела, чтобы родители и учителя поддерживали ее. Она хотела, чтобы кто-нибудь сказал ей:

– Сара, учиться читать трудно, но ты стараешься изо всех сил. Сделай глубокий вдох, дай себе время сосредоточиться и попробуй еще раз.

Когда она поняла, что способна оказать поддержку Пенни, даже если это будет стоить ей времени или критике со стороны учителей – она руководствовалась важными для нее родительскими ценностями.

Первое, на что нужно обратить внимание в своей жизни, это зависть! Если вы завидуете чему-то, что есть у вашего ребенка (качественным еде и одежде, вниманию, поддержке при негативных эмоциях, совместным занятиям), вы преследуете свои ценности.

Одна из моих родительских ценностей – это создавать возможности для спонтанной радости у своих детей. Когда мной управлял мой внутренний ребенок, я не могла участвовать в играх; но, избавившись от контроля внутреннего ребенка надо мной, я поняла, что тоже могу быть смешным родителем. Я могу отдавать даже то, чего не получала в своем детстве.

Видите ли вы, как эмоция, которую вы, возможно, не хотели признавать – зависть – на самом деле может помочь вам осознать ваши родительские ценности? Если вы завидуете чему-то, значит, вы цените это. Если вы цените, вы можете привлечь это в свою жизнь, даже если будете только отдавать.

Когда вы что-либо отдаете, ваш внутренний ребенок получает возможность почувствовать это. Именно так мы не даем в обиду нашего внутреннего ребенка, но в то же время не даем ему стать родителем наших собственных детей.

Теперь, когда у вас есть более глубокое понимание того, как на вас повлияла психотравма, давайте разберем, как она влияет на ваши родительские выборы и решения. Чтобы сделать это, мы должны обратиться к основам человеческой биологии и понять, как любой человек, вне зависимости от того, перенес он психологическую травму или нет, реагирует на окружающий мир.

Правда в том, что люди – очень простые существа. Часто задаваемый вопрос: для чего нужен мозг? Помните, на паре по философии мы проходили идею «я мыслю, следовательно, я существую»? Извините, Декарт, но вы были неправы! На самом деле мозг существует для одной цели: поддерживать жизнь. Все остальное, что мы делаем – от дизайна интерьера, до починки машин и сочинения песен – все это напрямую связано с одной простой целью.

Мозг поддерживает в нашем организме жизнь, активируя анализ закономерностей, который подсказывает нам, что ягода определенной формы всегда безопасна для употребления в пищу; что палка, используемая определенным образом, может помочь нам защитить себя; или что на неровной местности можно упасть, поэтому лучше принять меры предосторожности. Тот же анализ паттернов позволяет нам использовать знания для написания музыки, следования модным трендам и принятия родительских решений (например, «В прошлый раз я не взяла с собой перекусы в долгую поездку на машине, у детей случился нервный срыв – больше так делать не надо»).

Анализ закономерностей также определяет нашу реакцию на триггеры. Даже при способности ориентироваться в окружающем мире, существует множество вещей, которые мы хотели бы контролировать, но знаем, что не можем – например, погоду. Существует еще большой список вещей, которые, как нам кажется, мы активно контролируем, но на самом деле они определяются биологией, нашими мыслями или поведением других людей. Прекрасным примером этого являются триггеры. Триггеры – это автоматическая ассоциация – любая мысль или событие, которые вызывают у нас некую реакцию. Она приводит к отклику или изменению нашего поведения или эмоционального состояния. Если урчит в животе, значит вы проголодались и нужно перекусить; вас клонит в сон, поэтому вы направляетесь в спальню. Возможно, вы смотрите грустный фильм и плачете; или вы думаете о своей психотравме и замыкаетесь в себе. Возможно, ваш ребенок (или даже совершенно незнакомый вам человек) делает что-то, что вызывает у вас эмоциональную реакцию.

Триггеры случаются, и вы практически ничего не можете сделать для того, чтобы их остановить. Иногда вы довольны своей реакцией на триггер: «Да, я был голоден и хотел пообедать; спасибо, триггер»! А иногда вам бывает очень стыдно за свою реакцию: «Мне так стыдно за то, как я себя вел. Я так небрежно уплетал эти ребрышки на глазах у своих коллег, что не мог себя контролировать». Иногда вы можете быть сбиты с толку, не будучи способными установить связь между своим реакцией и триггером: «Почему я съел целую пиццу после того, как только что позанимался спортом и гордился собой за то, что я так забочусь о своем здоровье»?

Что же касается родителей, то триггеры влияют на то, как мы относимся к нашим детям. Все, что делает ребенок, может быть триггером, равно как и любая ваша мысль о ребенке или о себе как родителе может быть триггером. На самом деле, некоторые из наиболее триггерных мыслей могут быть связаны с тем, как мы оцениваем себя как родителей. Быть может, вам кажется, что вы не созданы для родительства, потому что как может хороший родитель быть отстраненным в совместное с ребенком время? Вас может спровоцировать вопрос о том, как хороший родитель может завидовать собственному ребенку. Скорее всего, вы будете спровоцированы, когда будете кричать на своих детей, особенно если они сразу после этого начинают плакать.

Можно подумать, что если бы вы больше любили своих детей, то они бы вас не провоцировали – но это неправда. Помните: реакция на триггеры происходит автоматически, и ее невозможно контролировать, как бы вы ни старались. В таблице ниже приведены некоторые из наиболее распространенных триггеров, которыми поделились со мной клиенты.

Итак, теперь вы понимаете концепт того, что триггеры провоцируют ответную реакцию. Психотравма влияет на интероцепцию – способность точно считывать и интерпретировать триггеры или предупреждающие сигналы, исходящие от нашего тела. Это означает, что иногда мы можем не замечать, как повышается уровень нашего стресса, а затем внезапно срываться на ребенке. Мы можем игнорировать состояние своего тела (потребность сходить в туалет, голод, жажду или усталость) до тех пор, пока не сдадимся. Если мы не умеем считывать сигналы своего тела, как же мы можем научить этому наших детей? Интероцепция также является источником внутренней чуйки – когда у нас появляется стойкое чувство, что с ребенком что-то не так и мы должны вмешаться. Если мозг не расшифровывает сигналы, поступающие от нашего тела, это серьезное преимущество, от которого мы отказываемся.

В глубине мозга у всех нас работают различные операционные системы, подобные приложению «Психотравма». На самом деле, приложение запускается именно из-за триггера; но между триггером и травмой есть критический путь, который его и запускает – сеть пассивного режима работы мозга (или СПРРМ).

Нейробиологи привыкли думать, что СПРРМ работает как своего рода экранная заставка, потому что это сеть клеток мозга, которые работают, когда мы не заняты решением задач. Это то, что происходит, когда мы позволяем своему разуму «расфокусироваться», например, когда оказываемся в нескольких поворотах вниз по шоссе, не помня, что вообще сели за руль. Однако нейробиолог и психолог Лиза Фельдман Барретт обнаружила, что эта интерпретация была ошибочна. Ее исследование, опубликованное в книге «Как рождаются эмоции», показало, что СПРРМ это то, к чему мозг подключается по умолчанию, когда он не пытается делать что-то другое [1]. СПРРМ по умолчанию создает действие вместо бездействия.

Если вы выросли в семье, где громкие голоса означали радость и веселье, внезапный крик ребенка, раздавшийся им просто ради того, чтобы пошуметь, покажется вам нормальным или, по крайней мере, терпимым, и ваша СПРРМ будет молчать. Но если вы выросли в среде, где часто было много громких споров и криков, возможно, вы не сможете справиться с тем, что ваши дети могут быть очень громкими, и будете резко реагировать на шум. Такая реакция не означает, что вы их не любите; это ваш мозг по умолчанию придерживается принципа «громко – значит опасно».

Каждый раз, когда вы становитесь свидетелем какого-либо события, ваш мозг по умолчанию использует некое предположение, чтобы осмыслить то, что вы видите, основываясь на воспоминаниях. В мультфильме «Головоломка» Райли пытается уснуть в первую ночь в своем новом доме в Сан-Франциско, и она слышит некие незнакомые звуки. Эмоция страха заставляет ее задуматься, нет ли поблизости медведя, потому что Райли родом из Миннесоты, где медведи – это проблема. Несмотря на то, что в Сан-Франциско не водятся медведи, ее мысли сразу же обращаются к ним, потому что медведь – это самое страшное, с чем она сталкивалась в своей жизни.

Вы не можете контролировать действия СПРРМ: данная функция вашего мозга, работающая по умолчанию, была запрограммирована из-за психотравмы. Если ваш малыш подбегает к вам, чтобы обнять, неожиданное прикосновение может стать для вас триггером, так как ваша СПРРМ распознает прикосновение как опасность.

Что действительно важно, так это то, что вы не можете винить себя за свои реакции на триггеры. Это все равно, что винить себя за гравитацию, ведь она на Земле существует по умолчанию. Если я брошу мяч, он всегда будет падать вниз. По умолчанию СПРРМ работает по принципу «мир опасен»: поэтому, когда мать, страдающая ПТСР, осуждает себя в духе: «Как я могу так беситься из-за того, что мои дети бегают и шумят? Я же их люблю, они еще совсем малыши» – это реакция на то, что ее спровоцировало – громкие звуки, странное поведение и т. д.

Есть ли у ваших триггеров «Где» и «Когда»?

Есть ли время суток, которое воспринимается вами как трудное? В течение следующих семи дней отслеживайте, где вы находитесь, и в какое время суток испытываете наибольшие трудности или ощущаете изменения в своем поведении.

Связано ли это место или время суток с какими-то сложными повседневными делами, например, с укладыванием детей спать или с тем, чтобы вовремя выйти из дома? Напоминает ли это место или время вам о вашей травме?

Триггеры также могут вызвать у СПРРМ ощущение, что вы переживаете воспоминание заново. Спросите любого психотерапевта, и вам ответят, что травмирующие воспоминания не ощущаются как воспоминания – они ощущаются как фрагменты прошлого, которые вторгаются в настоящее. Давайте кое-что проясним: термин «травмирующие воспоминания» является неправильным.

Людям, не входящим в сообщество травмированных родителей, трудно поверить в эту идею. К счастью, свежие исследования указывают на то, что мы всегда знали. Важное исследование, проведенное в 2023 году, показало, что травмирующие воспоминания не активируют центры памяти головного мозга – гиппокамп и миндалевидное тело, а делают это с поясной корой – частью мозга, которая обрабатывает такие мысли, как самоанализ или мечтания наяву [2].

Поясная кора – это часть мозга, которая на момент публикации этой книги изучена не очень хорошо. По-видимому, она обрабатывает мысли, направленные вовнутрь человеческого сознания, – своего рода интроспективное мышление, которое может возникнуть, когда мы становимся свидетелями какого-либо события и начинаем анализировать («Кто я такой в контексте того, что произошло?»). Это та часть мозга, которая формирует историю о том, что произошло, как если бы это происходило прямо сейчас. В статье авторы приходят к заключению, что «травмирующие воспоминания переживаются не как таковые воспоминания», а как «фрагменты предшествующих событий, подчиняющие себе настоящий момент». Это означает, что наш мозг обрабатывает травмирующие воспоминания так, будто они происходят прямо сейчас, даже если на самом деле они были двадцать лет назад.

Для тех из нас, кто был травмирован, это многое объясняет. Ощущение «Что только что произошло? Кто я сейчас? Что это значит для меня в нынешней реальности?» – звучит очень знакомо тем из нас, кто побывал в этом похожем на сон, измененном состоянии крайнего шока. Это эффект самореференции – когда мы погружаемся в свои мысли и теряемся в них – вот на что похожа работа поясной коры головного мозга.

Поясная кора и СПРРМ связаны между собой. Во время активации СПРРМ не происходит никакой новой обработки информации: мозг возвращается к своему стандартному режиму. Итак, если какой-то триггер подталкивает вас продолжать испытывать те же самое эмоции – шок, страх, ужас – вы тренируете свой мозг вызывать реакцию на ПТСР, заключающуюся в мгновенном переходе к уходу от реальности, флешбекам или панике как способам справиться с текущим стрессором. Для нашего мозга воспоминание – это не «О нет, я помню, когда это произошло!» Это «О нет, это происходит прямо сейчас». Мы не вспоминаем, мы переживаем заново.

Вы не можете контролировать свою СПРРМ, но вы можете ее переобучить. Однако, решение проблемы заключается не только в признании того, что вы любите своего ребенка, потому что одна только любовь к нему не может изменить тот факт, что ваш мозг работает на автомате. Хитрость заключается в том, чтобы научиться отключать СПРРМ, включив другую операционную систему – центральную исполнительную сеть (ЦИС). Исполнительная функция – это способность вашего мозга концентрироваться на текущей задаче; также это способность контролировать свои внутренние мысли и быть в моменте. Когда ваш мозг активно занят такого рода целенаправленными размышлениями, он, по определению, не может работать в режиме по умолчанию: он работает на опережение, а не на реагирование.

Мне было почти семнадцать, когда соседский садовник «убил» моего отца.

Однажды весенним днем я вернулась домой из школы. Моя мама сидела за кухонным столом и рыдала так, словно не в силах остановиться. Я замерла. Я не знала, что делать. Я хотела подойти к ней, но еще мне хотелось пойти в свою спальню и накрыться с головой одеялом. Мне хотелось плакать, как ребенку. Я издала какой-то звук, и она подняла голову и заметила мое присутствие.

Позже я узнала, что довело мою мать до слез: соседский садовник срубил кусты роз, которые сажал мой отец.

Несколько лет назад, когда у моего отца впервые обнаружили заболевание сердца, кардиолог дал ему рекомендацию переключиться на менее напряженную работу, питаться более здоровой пищей, бросить курить и начать заниматься спортом. Среди множества других изменений он занялся садоводством, чтобы снять стресс и немного повысить физическую активность (или хотя бы подышать свежим воздухом).

Никто не думал, что он продолжит это дело. Мой физически сильный, интеллектуальный, всегда в движении отец, стоящий на коленях в грязи и терпеливо ожидающий, когда прорастут цветы? Его выбор не казался предсказуемым, но он не сдавался. Сначала у нас во дворе выросла роза Шэрон. Затем в нашем почтовом ящике стали появляться каталоги семян, и он разрешил мне выбрать цветы. Нам были нужны тюльпаны, потому что у нас перед домом было тенисто, и это как-то влияло на качество почвы. Я выбрала цвета. По сей день фиолетовые тюльпаны – мои любимые цветы.

А на заднем дворе, в том уголке, который не был затенен нашей огромной вишней, росли кусты роз. Очевидно, розы – очень чувствительные представители растительного мира. Им нужно много заботы и внимания, и мой отец щедро одаривал их этим. Однако соседскому садовнику не понравилось, что розовые кусты осыпались лепестками на их участок. Когда мой отец был жив, он подрезал кусты так, что лишь несколько лепестков могли упасть на соседский газон. После смерти моего отца обрезка розовых кустов не входила в список приоритетов моей матери, но каждый день после обеда она приходила домой с работы и пила кофе, глядя на них из окна. Это был способ почувствовать, что мой папа рядом.

И вот однажды она пришла домой с работы, зашла в их спальню выпить кофе, а роз там не было. Соседский садовник забрался к нам на задний двор, когда она была на работе, а я в школе, и выкорчевал их все. Когда моя мать увидела это, ее реакция была похожа на то, как если бы мой отец снова умер.

Она не реагировала на воспоминания о моем отце, равно как она не помнила свои чувства в ту ночь, когда он умер. Она заново переживала его смерть, будто это происходило в тот момент. На нее нахлынули флешбеки: ощущение, что она потеряла контроль над собой, осознание чудовищности своей потери.

Когда речь заходит о том, как мы относимся к нашим детям, стресс, который они непреднамеренно создают, вызывают в нас не только травмирующие воспоминания, но и реакцию на пережитый травмировавший нас опыт. Допустим, ваш подросток злится на вас, а вы привыкли угождать людям. ваша СПРРМ переходит в режим по умолчанию и распознает его гнев как угрозу. Приложение «Психотравма» интерпретирует угрозу и реагирует на нее запрограммированным ответом на стресс: «Кто-то на меня злится, мне нужно сделать так, чтобы он не злился». Вот почему, даже если ваш подросток отказывается делать домашнее задание, вы отдаете ему ключи от своей машины и разрешаете уехать. Но угождение людям и выполнение каждой их прихоти не соответствует вашим родительским ценностям. После всего произошедшего вы сидите и думаете: «Что я наделал (а)? Я хотел (а) твердо стоять на своем, я хотел (а) сказать «нет». Как у меня вырвалось «да»?

Что же случилось? Вас стриггерило, СПРРМ среагировала по умолчанию и подключила приложение «Психотравма», чтобы выяснить, с какой угрозой вы имеете дело. Затем она предоставила алгоритмическую информацию о том, как вы обычно на нее реагируете. Ваше приложение отреагировало на эмоциональное воспоминание, схема, задействованная в травмировавшем вас событии, активировалась, и вы отреагировали автоматически. И, как только активируется эта схема, у нас остается еще меньше выбора в отношении того, как мы будем действовать дальше. Наш мозг по умолчанию работает в режиме «это происходит прямо сейчас» и использует отрепетированную реакцию, которая оттачивалась годами.

Задача травмированного в прошлом родителя заключается в том, чтобы отделить эмоциональные воспоминания от родительских решений. Нам нужно перестать действовать так, как велит нам наше приложение «Психотравма», так как оно использует наши самоощущение, интероцепцию, способность включаться в момент и внутренний голос. Мы должны уметь руководствоваться своей реакцией на стресс, а не пытаться контролировать ее. Нам нужно уметь сохранять присутствие духа в стрессовый момент, а не относиться к нему как к ситуации, которой необходимо избежать. Приложение не может ограничивать наши реакции только алгоритмическими ответами, такими как «когда кто-то меня расстраивает, я срываюсь на него», «когда я испытываю невыносимый стресс, я замыкаюсь в себе» или «когда кто-то злится на меня, я угождаю людям», потому что эти алгоритмические реакции не являются верными с точки зрения воспитания детей. Воспитание детей – это целенаправленные действия в соответствии с нашими ценностями, при этом во главу угла ставятся потребности развивающихся маленьких людей. Воспитание – это обучение детей главному навыку – быть человечными – миллионами крошечных шагов.

Я выделила пять различных родительских типов при ПТСР. Это типичные способы реагирования на ваши триггеры, основанные на том, как ваше приложение «Психотравма» поможет восстановить чувство безопасности. Если вы сможете распознать эти родительские установки, вы сможете предсказать, как будете реагировать на различные триггеры, чтобы в нужный момент сделать более осознанный выбор.

Каждый человек может реагировать на один и тот же триггер по-разному из-за своего восприятия и автоматических реакций. Например, когда некоторые люди путешествуют, им нужно принимать лекарства, чтобы снизить свою тревожность в полете. У меня точно такой же страх, но, поскольку я очень бдительна, мне нужно быть готовой действовать, поэтому я бы никогда не стала принимать лекарства, которые могут привести меня к сонливости. Мое приложение «Психотравма» запретило бы это и, вероятно, отказалось бы от лекарств, вместо этого удвоив выработку адреналина. Тем не менее, одна и та же эмоциональная составляющая – ощущение опасности в самолете – может привести к тому, что другой человек будет действовать совершенно противоположным образом и примет успокоительное.

И то, и другое действие являются реакцией по умолчанию в приложении «Психотравма», поскольку они оба алгоритмичны. Но ни одно из них не принесет нам пользы.

В терапии внутренних семейных систем (ВCС) мы говорим о «частях», как о «частях себя». Все мы состоим из разных частей, каждая из них работает в режиме по умолчанию. Если вы когда-нибудь говорили: «Часть меня хочет накричать на моего ребенка, а часть – обнять его», – вы инстинктивно мыслите в этой категории. И точно так же, как вы можете распознать свои непохожие друг на друга роли, вы можете распознать, что вы автоматически переключаетесь между разными режимами воспитания. Можете ли вы представить себя в каком-либо из описаний ниже? Не думайте о своем поведении в категории «как», подумайте о том, «почему так»:

– Вы тот самый запутавшийся родитель, который настолько поглощен своей собственной травмой, что у него не остается сил на воспитание детей? Вместо того, чтобы наладить с ними отношения, эти родители настолько подвержены влиянию своих родителей, нарциссического бывшего мужа или токсичных коллег, что их постоянно тянет обратно в ту первоначальную драму. Это родитель, который хочет быть отзывчивым, но в конечном итоге огрызается на своих детей, а затем испытывает сильное чувство стыда по этому поводу.

– Вы родитель-перфекционист, настолько сосредоточенный на «правильном» воспитании, что забываете о том, что на самом деле нужно вам и вашим детям? Например, у моей пациентки Кендры и ее мужа было тяжелое детство. Они не хотят, чтобы их дети воспитывались так, как воспитывали их самих, и настолько сосредоточены на том, чтобы быть идеальными, что всегда ищут признаки того, что кто-то другой может непреднамеренно травмировать их детей. Они также хотят дать своим детям все то, что им хотелось бы получить самим, но часто бывают разочарованы, потому что их дети плохо реагируют на их действия или не хотят участвовать в том, что интересно родителям.

– Вы тот самый отстраненный родитель, который выглядит немотивированным, но на самом деле защищает детей от самой большой опасности, которая, по вашему мнению, им угрожает: от отношений с вами? Отстраненные родители не всегда проявляют невнимательность; чаще всего они замыкаются в себе и не участвуют в жизни своих детей. Например, моя подруга Эми была трудоголиком и, следовательно, очень состоятельной. Она нанимала людей, которые занимались ее детьми, и говорила мне: – Мой персонал справляется с воспитанием детей лучше, чем я. Проверку домашних заданий я доверю репетитору, а не себе. Когда мы проанализировали ее ответы, она увидела, что ее трудоголизм был барьером, который она создала из-за укоренившегося в ней страха, что она причинит вред своим детям.

– Вы парализованный родитель, который четко понимает, чего вы не хотите делать как родитель, но понятия не имеет, что именно вам следует делать? вы постоянно чувствуете, что находитесь на грани катастрофы, но понятия не имеете, как это исправить? Я считаю, что такие родители очень восприимчивы к критике и желаниям влиятельных людей в их жизни, у которых тоже есть дети. Они часто прибегают к последним методам воспитания детей, но обнаруживают, что ни один из них не работает так, как показано в социальных сетях.

– Являетесь ли вы выживающим родителем, который может сосредоточиться только на том, чтобы пережить этот день, осознавая, что вы не даете своим детям того, в чем они нуждаются, но у вас не хватает эмоциональных ресурсов, чтобы изменить это? выжившие родители, скорее всего, пережили еще одну психотравму во взрослом возрасте в противовес детской травме или в дополнение к ней.

Если вы читаете это и думаете, что бывают моменты, когда с вами происходит все сразу, когда одна часть вас парализована, а другая – отстранена, ваши мысли близки к правде. Это нормально, если вы не всегда четко вписываетесь в какой-то один типаж.

Тем не менее, один из типажей, скорее всего, вызовет в вас наибольший отклик. Это тот типаж, о котором вам следует помнить в первую очередь, после чего вы сможете подробнее прочесть и о других установках, в которые вы вписываетесь как родитель. Иногда, отступая от одной установки, мы переходим к другой – это нормальная часть работы над собой.

Как только вы узнаете больше о своих родительских установках, вам будет легче распознавать свои триггеры при их проявлении. Если бы Кендра могла себе сказать: «Ну привет, родитель-перфекционист», когда у нее начинается стресс, она могла бы запретить работу приложения «Психотравма» и начать думать о других вариантах взаимодействия с детьми. Цель состоит в том, чтобы менять свои реакции и поведение постепенно и выработать новые, более эффективные методы воспитания.

Прочитайте вопросы в первом столбце таблицы ниже и варианты возможных ответов. Обведите ответ, который наиболее бы точно вам соответствовал. Вы, вероятно, обнаружите, что не всегда являетесь перфекционистом, или не всегда отстранены от своих детей, но обычно возвращаетесь к одному типажу, потому что именно на его поведенческих особенностях приложение «Психотравма» фокусирует ваше внимание.

Столбец, в котором больше всего выбранных вами ответов, соответствует вашему типажу родителя. Сначала прочтите главу, посвященную именно ему, затем прочитайте главу, которая соответствует второму по количеству обведенных ответов типажу, и так далее по убыванию.

Даже если вы не выбрали ни один из ответов в некоторых столбцах, все равно прочтите эти главы. Я обнаружила, что, когда мы рассматриваем проблемы, связанные с одним родительским типажом, могут возникать и те реакции, которые ему не свойственны. Мозг не всегда излечивает себя сам; он часто заменяет не самый лучший навык преодоления трудностей на другой, такой же не идеальный. Итак, если вы были запутавшимся родителем, а затем начали работать над своими личными границами, вы вполне можете превратиться в парализованного родителя.

Выполняя это упражнение, вы, возможно, могли подумать: «Ого, я во многом неправильно воспитываю своих детей. Я часто раздражаюсь. Это не здорово». Тем не менее, триггеры могут быть хорошим знаком: мы реагируем, потому что нам не все равно на ситуацию, которая для нас очень важна. Если в нас срабатывает наше ощущение некомпетентности в вопросе воспитания детей, это также означает, что мы ценим осознанное родительство. Пришло время разработать план по усовершенствованию родительских навыков. От каких бы триггеров вы не страдали, существует множество способов разработать план не только для того, чтобы справляться с ними, но также и для того, чтобы извлечь из них уроки.

Большинство книг по воспитанию детей посвящены попыткам исправить ошибки в родительском поведении в духе «что я сделал не так», но эти книги не помогут травмированным людям. Вопросы о том, «что» в поведении родителей не так – больше играть, меньше бить, больше разговаривать, меньше кричать – бессмысленны без понимания «почему». Правда заключается в том, что вы ведете себя определенным образом со своими детьми из-за ваших особых родительских предпочтений. Я постоянно говорю своим клиентам, что в терапии мы лечим не жизненные проблемы, а принимаемые нами решения. Ваши установки указывают на то, что вы должны понять, какие проблемы пытаетесь решить определенным поведением.

В следующих главах вы узнаете все о конкретных причинах того или иного поведения. вы сможете увидеть, откуда растут ноги у формирования того или иного типажа, и вам станет ясно, что именно вы можете изменить, чтобы начать принимать решения, соответствующие вашим родительским ценностям.

«Я чувствую себя в ловушке, будто на качелях, которые парят над раскаленной лавой, где на одном обрыве стоят мои родители, а на другом – мои дети. Я отчаянно пытаюсь сохранить баланс, чтобы все были счастливы, но не могу этого сделать. Единственный способ успокоить всех – это расставить приоритеты в требованиях моих родителей ко мне и в потребностях моих детей, а себя поставить на последнее место и притвориться, что все в порядке. Я выбился из сил и знаю, что не смогу поддерживать это равновесие вечно. Что же произойдет, когда я упаду с качелей?»

Эсме поделилась со мной этими чувствами в электронном письме. Мне откликнулось ее состояние разочарования и ощущения безысходности, и я сразу поняла, что Эсме – запутавшийся родитель.

Когда люди слышат слова «запутавшийся» и «родитель» в одном словосочетании, они могут подумать, что это относится к родителям, которые слишком сильно вовлечены в жизнь своего ребенка. И хотя такая ситуация действительно существует у детей травмированных родителей, я называю ее «родительским перфекционизмом», речь о котором пойдет в следующей главе.

Запутанность для травмированных родителей может быть более сложным для осознания понятием. Оно относится к тем родителям, на которых в настоящем по-прежнему сильно влияют их прошлые отношения: это может быть кто-то один, может быть несколько человек, включая родителей, бывшего супруга, токсичного начальника или заклятого врага, которые по-прежнему влияют на их самоощущение, на самую глубокую, подлинную часть их личности, которая говорит им: «Вот кто я есть».

Существуют две философских школы, объясняющие запутанность психики: теория объектных отношений и терапия внутренних семейных систем (ВСС). В теории объектных отношений, получившей весьма спорное название, «объект» – это не предмет, а «объект нашей привязанности», которым обычно является один или несколько наших основных значимых взрослых. По мере того, как мы привязываемся к ним – или нет – мы развиваем самоощущение. Как писала философ Хейзел Роуз Маркус в «Столпах социальной психологии»: «Вы не можете стать самим собой, опираясь только на себя» [1].

Согласно теории объектных отношений, если вы чувствуете, что о вас заботятся, у вас, скорее всего, разовьется здоровое и уверенное чувство собственного достоинства, и вы сможете жить в соответствии со своими истинными ценностями. Но если ваш значимый взрослый или даже тот, кто появился в жизни намного позже вашего рождения, будет проявлять пренебрежение или жестокое обращение, ваше самоощущение будет подорвано. Возможно, вы все еще будете осознавать свои ценности, но будете бояться действовать в соответствии с ними. Вы можете считать себя плохим, неполноценным и недостойным человеком. Вы можете стать неуверенным в себе, тревожным и отчаянно пытаться сохранить любые отношения, даже заведомо токсичные, чтобы укрепить свое самоощущение. Именно так можно запутаться, настолько глубоко увязнув в определенных нездоровых отношениях, что вы не видите из них выхода и не можете развить здоровую привязанность к своим детям.

Как вы узнали из предыдущей главы, терапия ВСС объясняет, как в одном человеке могут сочетаться сразу несколько аспектов личности. Терапия ВСС предполагает, что каждый человек состоит из множества субличностей, или «частей», в каждой из которых свои эмоции, мысли и поведение. Эти «части» можно разделить на два типа: менеджеры и изгнанники. Менеджеры пытаются контролировать наши эмоции и поведение, чтобы защитить нас от боли или вреда, заставляя нас придерживаться тех моделей поведения, которые позволяют нам чувствовать себя в безопасности. Изгнанники же хранят нашу эмоциональную боль или травму вне нашего сознания, чтобы мы могли оставаться функциональными в обществе. И менеджеры, и изгнанники могут помешать по-настоящему привязаться к нашим детям, потому что они могут лишить интуиции и внутренних ощущений, которые дают эмоции.

Ваше приложение «Психотравма» похоже на «менеджера» ВСС, который заставляет вас придерживаться старых проверенных моделей поведения, которые имели смысл в контексте вашей травмы, но больше не приносят пользы. Хуже всего то, что приложение может помешать вам по-настоящему привязаться к своим детям.

Если определенные чувства, бремя ответственности или наложенные обязательства удерживают вас в плену старых отношений, прошлом самоощущении, не актуальных для вас ценностях или целях, которые больше не важны для вас и отвлекают ваше внимание от ваших детей и истинных родительских ценностей, вы – запутавшийся родитель.

Запутавшиеся родители часто испытывают чувство гнева, отчаяния, фрустрации, вины или стыда. Они инстинктивно чувствуют, что в сложившейся ситуации есть что-то неправильное и что это влияет на их родительство. Они знают, что их трудности мешают им двигаться вперед, к своим детям, к своим ценностям; но они не могут освободиться от этого бремени, потому что запутанность слишком сильно влияет на ощущение себя как родителя. Они тешат себя иллюзией, что, лучше распоряжаясь своим временем или более четко объясняя свои действия, дыша глубже, применяя новейший метод борьбы со стрессом, позволяющий урезать свои нужды или получая больше поддержки от своего партнера, смогут справиться со своими трудностями и стать родителями мечты.

Сложность личности запутавшегося родителя заключается в том, что он способен сказать «нет», но предпочитает этого не делать, потому что последствия этих отказов могут быть слишком серьезны, чтобы их можно было преодолеть, по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Они инстинктивно понимают, что «нет» наказуемы – не только чувством стыда, но и внутренним ощущением того, что они плохие, эгоистичные, недостаточно хорошие и целеустремленные, ленивые, неорганизованные, неумелые, неквалифицированные. Иногда все, что нужно сделать – это отказаться от просмотра обновлений бывшего партнера в социальных сетях или ответа на сообщение, которое может быть для них деструктивным. Они могут сказать «нет», но это кажется им опасным; такие родители будут избегать последствий отказа.

Запутавшиеся родители хотят создать для своих детей среду, отличную от той, которая была в их семье, но это приводит к стрессу и срывам на детей. Например, на выходных вы переписываетесь с жестоким по отношению к вам бывшим по поводу времяпрепровождения с детьми, или размышляете о недавней ссоре с родителями, а когда ваш ребенок в этот самый момент говорит: «Я хочу еще одну сказку на ночь», – вы огрызаетесь в ответ: «Не видишь, что я устал(а)?! Быстро иди в кровать!».

Запутанность похожа на ловушку. Это может выглядеть следующим образом:

– Эмоционально накаленные ссоры с новым партнером бывшего супруга или супруги из-за чего-то незначительного, например, из-за небольшого изменения графика времяпрепровождения с общими детьми.

– Быть постоянно втянутым(ой) в драматический круговорот отношений с вашим бывшим партнером и его обширным кругом общения.

– Наблюдение за публикациями бывшего партнера в социальных сетях, даже если половина из них – это завуалированные нападки в вашу сторону, что заставляет чувствовать себя несчастным(ой). Тем не менее, вы чувствуете, что не можете остановиться листать ленту.

– Быть обратно втянутым (ой) в семью, в которой вы родились, из-за постоянных, предсказуемых кризисных ситуаций («Забери детей сестры со школы, она сегодня снова не в духе»), обязательств (присутствие на всех семейных мероприятиях, даже на тех, которые были организованы по желанию одного человека) или распределения семейных ролей (поддерживать круг общения мамы и обязанность навещать ее всякий раз, когда она чувствует себя одиноко). Вы чувствуете, что не в состоянии отказаться ни от одной из этих просьб.

– Подруга, которая иногда может вас поддержать и понимает, через что вам пришлось пройти, но которая не позволяет вам жить в реальности, отличной от ее собственной. Это тот самый друг, который не слышит «Сейчас не время, давай поговорим позже». Иногда такую дружбу называют травматической связью, когда кто-то понимает вашу психотравму и признает ее, но не воспринимает вас как личность со всеми ее «частями» по ВСС.

– Оставаться на работе в «золотой клетке», где вы работаете на начальника, который обладает властью и в некотором роде является вашим наставником, но который не уважает другие ваши приоритеты или временные рамки. Вы знаете, что, оставаясь, вы теряете драгоценные эмоциональные ресурсы, но цена ухода слишком высока.

Помните Эсме? Вот ее история. Она предприниматель, замужем, мама троих детей, и действительно хочет быть матерью в соответствии со своими ценностями, но чувствует, что застряла в бесконечном межпоколенческом цикле, который контролируется ее родителями. Эсме было одиннадцать лет, когда у ее отца начались серьезные проблемы со здоровьем, а матери пришлось вернуться на работу, чтобы сводить концы с концами. Перемены в семье Эсме были незаметными, но разрушительными: ее мать начала вести себя агрессивно и пить каждый день. Неспособность отца обеспечить семью вызвала у него чувство злости на весь мир, и он часто выходил из себя. С тех пор Эсме пережила много неприятных инцидентов. Ее психотравма проявилась как «смерть от тысячи порезов», что характерно для многих людей и родителей, страдающих от ПТСР.

С тех пор Эсме играла роль чуткого миротворца в семье. Она из тех, кто всегда пытается все исправить: сделать свою мать счастливой, успокоить отца. Но почему-то, несмотря на все ее усилия, она никогда не была достаточно хороша для своей семьи. На нее повесили ярлык эгоистки, хотя именно она постоянно старалась всем помочь.

Уже во взрослом возрасте Эсме никогда не будет чувствовать себя хорошо, если семья не признает ее полезности для них. Вот почему она стремится постоянно что-то делать для семьи, своих родителей, братьев и сестер: она хочет получить благодарность, мимолетное чувство успеха в деле, любви и признания от окружающих. Но проблема в том, что все эти хлопоты мешают ей заниматься производством тортов на заказ и, что еще важнее, налаживать здоровые отношения со своими детьми.

Эсме постоянно разрывается между родителями и своей семьей. Каждый день на ней висят все новые задачи: нужно забрать детей ее сестры со школы, иначе к ним домой придет опека; ее отцу нужно на прием к врачу, и его нужно подвезти. Ее мать очень требовательна и не понимает, почему Эсме не может все бросить и все время помогать своим родителям. Из-за этих нездоровых отношений родители Эсме провозгласили себя вершителями судеб в ее жизни.

В результате Эсме постоянно испытывает стресс: она разрывается между своими родительскими ценностями и своим прошлым. Когда она, наконец, поняла, что так больше продолжаться не может, она записалась ко мне на прием. В первый же день, когда она пришла, она сказала мне: «Когда я чувствую гнев или, что еще хуже, вину, это начинает отражаться на моем взаимоотношении со своими детьми: я просто не могу находиться рядом с ними. Я постоянно на взводе, и готова сказать то, что никогда бы прежде не сказала: “Разве ты не видишь, что у меня плохой день? Ты настолько эгоист, что тебе все равно?” Когда я читаю о разрыве межпоколенческого цикла и бережном воспитании, все всегда говорят о том, что нельзя возлагать на детей ответственность за наши эмоции. И вот я, по сути, заставляю своих детей заботиться о своем эмоциональном состоянии. С тех пор, как моей старшей дочери исполнилось одиннадцать лет, все стало только хуже, и именно тогда проявилась моя психотравма. Теперь у меня есть искушение надавить на нее прямо как делала моя мать, или наговорить ей гадостей, если ее поведение не идеально. Я становлюсь беспричинно злой, гораздо злее, чем когда-либо. В настоящий момент я прохожу обучение по бизнесу, и я постоянно пропускаю сроки сдачи домашних заданий или проектов из-за своих детей, родителей и всех их потребностей. И всякий раз, пытаясь установить границы в отношениях с родителями, я получаю от мамы или сестры упреки в эгоистичности и лени. Я чувствую себя в ловушке и не могу выбраться. Мне очень нужна ваша помощь. Научите меня быть спокойной матерью, независимо от состояния, или подскажите, как сказать маме, чтобы она поняла, что мне нужно беречь свои время и энергию для своих детей».

Я объяснила это желанием Эсме доказать себе и своей семье, что она не эгоистична и не ленива, а также тем, что ее приложение «Психотравма» пытается защитить ее раненого внутреннего ребенка, поддерживая функционирование ее родной семьи; и то, и другое противоречит ее истинным желаниям и ценностям. Правда в том, что Эсме не эгоистична и не ленива – она никогда не была такой. Она не должна заботиться о своих родителях как о своих детях, и никогда не должна была выполнять эту роль. В ее обязанности не входит «исправлять» семью, в которой она родилась, или даже укреплять их традиции и устои: это никогда не входило в ее задачи.

Моей целью было помочь Эсме осознать эти истины и дать возможность все «распутать». До тех пор, пока ее родители будут влиять на ее самоощущение, она никогда не сможет следовать своим истинным ценностям, быть искренней со своей семьей, быть преданной своим мечтам, желаниям и идеальной жизни. Пока Эсме позволяет родителям быть арбитрами ее реальности – до тех пор, пока она позволяет им быть теми, кто определяет ее лень, эгоистичность, статус хорошего человека, количество свободного времени и позволено ли ей жить свою жизнь – она будет запутавшимся родителем. Сосредотачивая свою энергию на «исправлении», она никогда не будет по-настоящему свободна.

Во время нашего второго сеанса Эсме глубоко вздохнула и сказала: «Мне так стыдно рассказывать вам эту историю. Несколько дней назад я по-настоящему разозлилась на свою одиннадцатилетнюю дочь. Я попросила ее поставить ужин в духовку перед моим приходом домой. Наверное, я выразилась недостаточно ясно – она поставила его в духовку, но ее саму не включила. Когда я начала кричать на нее, что теперь из-за нее никто не будет ужинать в свое обычное время, она расплакалась и сказала: “Мама, мне всего одиннадцать! Я не умею готовить!” Я почувствовала себя худшей матерью в мире. Я так зла на себя».

Когда Эсме рассказывала мне эту историю, я чувствовала, как в ней поднимаются гнев, страх и обида. Она наконец проявила свои негативные эмоции, и я была очень рада тому, что она смогла это сделать, потому что именно для этого и существует эмоция гнева. Гнев дает нам энергию для действий, фокусирует наше внимание на решении проблемы и является важным шагом к выходу из состояния запутанности. Ее гнев может подпитываться энергией, необходимой для создания новых отношений со своими родителями.

Эсме, как и многие родители, страдающие от ПТСР, часто испытывает скрытый гнев, и оно, как правило, проявляется в виде материнского гнева (я не совсем понимаю, почему мы разделяем его по гендерному признаку – ведь отцовский гнев тоже существует). Гнев выполняет в нашей психике две основные функции: он выявляет проблему и устанавливает личные границы. Когда вы чувствуете гнев по отношению к кому-то, особенно если он несоразмерен происходящему, или когда вы выражаете свой гнев фразами типа «ты всегда…», «ты никогда…», вы реагируете на нарушение ваших личных границ: истинное «я», самая драгоценная, нежная часть, оказывается под угрозой. Материнский гнев – это почти всегда вытесненный гнев: мы злимся на своих детей, в то время как нам следовало бы злиться на что-то совсем другое.

Гнев не является нашей базовой эмоцией: он служит прикрытием для других эмоций, таких как горе, грусть или страх. Эсме несет в себе горе по утраченному детству и в то же время оплакивает потерю детства и своих дочерей, даже несмотря на то, что они проживают его прямо сейчас. Ей грустно из-за того, что ее родители ценят ее только за то, что она может для них сделать, а не просто за то, что она есть. Ей грустно, что она теряет время и доверие своих детей, оставаясь запутавшейся в собственных проблемах. Кроме того, она испытывает всепроникающую грусть по своему внутреннему ребенку, которого воспитывали далеко не так, как мечтала об этом Эсме и как она воспитывает своих собственных детей. Она опасается, что теряет связь со своим истинным «я», все больше и больше отдаляется от своих желаний и ценностей.

Зачастую проблема заключается в том, что гнев отвлекает от этого осознания и создает новые проблемы. Когда Эсме срывается на детях и муже, ей становится стыдно за свои эмоции, что становится очередным ее проступком, который придется исправлять. Так она попадает в еще один цикл чувства вины и стыда.

В отличие от многих других специалистов в области психического здоровья, я ничего не имею против чувства вины: оно существует для того, чтобы сказать нам, что мы что-то сделали не так, причинили кому-то боль, или что в отношениях есть то, что нам нужно исправить. И все же есть разница между оправданным и неоправданным чувством вины. Когда мы чувствуем вину за то, что совершаем что-то несоответствующее внутренним ценностям, это чувство указывает на необходимость исправления, и, когда мы исправляемся, чувство вины проходит. Когда Эсме чувствует себя виноватой из-за того, что огрызнулась на свою дочь, чувство вины заставляет ее наладить отношения с дочерью и принять меры, чтобы больше не срываться на ней.

Родители Эсме пытаются заставить ее чувствовать вину, когда транслируют ей, что у нее не должно быть личной жизни или целей, не относящихся к ним, но не говорят об этом прямо, как и о том, что Эсме в очередной раз предала свои ценности. Вместо этого они говорят Эсме, что она предала их ценности или не оправдала их ожидания. К счастью, Эсме больше не придерживается этой системы ценностей, поэтому не испытывает чувства вины. Она знает, что ей не нужно исправлять хаос в семье, ведь его создала не она. Теперь Эсме может использовать свой гнев для реальной цели, ради которой он существует, а именно для установления границ; и она может делать это без чувства вины.

Запутавшимся родителям необходимо понять, как работают личные границы и почему они важны. Лучший способ выпутаться из сложившейся ситуации – уметь устанавливать личные границы. Проблема заключается в том, что большинство из нас много слышат о личных границах в социальных сетях, но на самом деле не понимают их концепта.

Личные границы – это, в самом простом смысле, место, где заканчивается «ты» и начинается «я». Они создаются для защиты своего «я», чтобы вы могли с уверенностью сказать: «Вот кто я есть. Это то, что я ценю. Это то, что для меня важно». Стабильное и реалистичное самоощущение – невероятная защита. Именно люди со слабыми границами и слабым самоощущением могут поддаться искушению, сбиться с пути или начать вести себя не в соответствии со своими ценностями. Наличие границ – это хорошо: сами по себе они не агрессивны. Нам нужны берега, чтобы сохранить воду в русле реки и избежать разлива и наводнений.

Когда я спросила Эсме, что происходит, когда она пытается установить границы со родителями, она ответила:

– Мама считает, что говорить о этом нелепо. Якобы, в наши дни люди ведут себя эгоистично и называют это «границами».

В словах матери Эсме есть доля истины: понятие личных границ часто сбивает нас с толку, и их можно спутать с другими терминами, такими как предпочтения. Я часто слышу, как люди злоупотребляют термином «личные границы», когда на самом деле имеют в виду предпочтения или зону комфорта. Например, моя пациентка Шейла как-то мне сказала:

– Моя свекровь хочет снова навестить моего ребенка?! Алло, а как же личные границы?!

Получение просьбы погостить не является нарушением границ – напротив, это просьба. Желание не приглашать бабушку с дедушкой в гости – это предпочтение.

Предпочтение – это не наша внутренняя ценность, это просто то, чего мы хотим. Тихий вечер дома – это предпочтение, которым мы можем воспользоваться по нашему желанию. Когда отсутствие спокойных вечеров дома приводит к тому, что мы начинаем нервничать, срываться на наших детях и игнорировать заботу о себе, проводить время дома больше не является предпочтением. Мы должны установить личные границы, которые соотносят нашу внутреннюю ценность с тем, что мы делаем – в данном случае это воспитание без криков.

Можете ли вы увидеть разницу? Любой может обратиться с просьбой. В ответ мы можем сказать «да» или «нет», но сама по себе просьба нейтральна. Я называю эти просьбы «предложениями», потому что они предлагают наше время и внимание другим людям. Предложения обычно нейтральны, если только в них не вкладывают чрезмерное психологическое давление; когда оно больше похоже на «предложение, от которого вы не можете отказаться», уже становится приказом.

Иногда предложение нейтрально само по себе, но наш внутренний ребенок воспринимает его как приказ. Свекровь может нейтрально пригласить вас в гости, а ваш внутренний ребенок может бояться сказать «нет». Это может звучать примерно так: «Если я скажу “нет”, значит, я плохой человек, потому что я “должен” быть добрее, я “должен” уделять ей время, я “должен” взять на себя ответственность за ее эмоциональное состояние, ведь она одинока».

Ребенок может нейтрально попросить вас довезти его до школы, вместо того, чтобы доехать на нее самому на автобусе; в это же время ваш внутренний ребенок снова боится сказать «нет». Это может звучать примерно так: «Если я откажу ему, то я буду плохим родителем, и мой ребенок будет думать, что я его не люблю».

Итак, если предложение со стороны другого человека на самом деле было не предложением, а приказом, или если ваш внутренний ребенок не знает, как сказать «нет», вам может быть трудно обозначить свои личные границы окружающим.

Нет ничего плохого в том, чтобы действовать вопреки своим предпочтениям. Например, я предпочитаю проводить вечера дома со своими детьми, но, если меня пригласят на вечеринку по случаю дня рождения лучшей подруги, я на нее пойду. Если бы принятие такого решения было основано на моих внутренних ценностях или личных границах, я бы, возможно, чувствовала себя иначе. Я бы могла сказать:

– Мой малыш не спал всю ночь, я вымотана, у меня сильно болит голова. Если я приду в таком виде, то на следующий день буду напряжена и сорвусь на своих детей, так что мне придется отказаться.

Тем самым я показываю, что я по-прежнему люблю свою подругу и искренне хочу поддержать ее, но посещение вечеринки противоречит моим более важным ценностям – заботе о детях и своем здоровье.

Личные границы – это не то же самое, что отчуждение; напротив, личные границы – это то, что его предотвращает, а игнорирование границ – это то, что его создает. Для того, чтобы внести ясность, я не имею ввиду, что Эсме должна прекратить общаться со своими родителями и проводить с ними время. Я не Эсме, поэтому у меня нет права голоса в том, как она будет распоряжаться своим личным временем, но, с другой стороны, ее родители также не могут так делать. Они могут обратиться к ней с просьбой или высказать свои предпочтения, у них даже могут возникнуть непредвиденные обстоятельства. И все же Эсме имеет право решать, что с этим всем делать, и она может сделать это, установив личные границы.

Личные границы и отношения с другими людьми кажутся нам противоположностями, потому что мы часто воспринимаем границы как возвышающиеся между нами стены. Но правда в том, что личные границы – это не расстояние, а близость. Что значит для вас фраза «слишком близко»? Все мы ответим по-разному. Хитрость в том, чтобы уважать личные границы другого, когда мы замечаем их проявления, потому что для них не существует объективного стандарта. Не существует такого понятия, как границы против кого-то: в идеале, это границы с кем-то. И мы можем подстраивать их под различные ситуации:

– Я люблю, когда ко мне приходят в гости, но, пожалуйста, звоните мне перед своим приходом.

– Вы можете брать мою мультиварку когда угодно, но, пожалуйста, постучите, прежде чем входить в мой дом.

– Я рад показывать вам свое новое пальто или машину, но предпочитаю не говорить, сколько это стоит.

– Даже если я не против, чтобы вы посмотрели на цену моей новой машины, я должен уважать ваше желание не говорить мне стоимость вашей.

Дело не в том, что один человек «правильный», а другой «слишком слабый» или «слишком чопорный»; дело в том, что у всех нас есть личные границы, которые для нас важны. Если мы игнорируем их, то в конечном итоге либо дистанцируемся от других, либо реагируем слишком остро. Куда разумнее изначально относиться с уважением к своим собственным границам.

Здоровая привязанность младенца начинается с овеществления, когда роль родителя сводится исключительно к удовлетворению потребностей ребенка. Наши первые воспитатели – это «кормилица», ласковый голос, успокаивающий запах. Младенец не понимает, что его мать (и, в какой-то степени, отец) – это отдельное существо, живущее в своей собственной реальности. Никто не ожидает от младенца осознания личных границ. «Мамочке нужно поспать в два часа ночи? Я ребенок, и мне нужна еда, поэтому я сейчас заплачу», – такое овеществление является здоровым и ожидаемым от младенца, но овеществление от взрослого человека достаточно нездорово и пагубно, потому что к вам не относятся как к полноправным и полноценным личностям.

Овеществление может сбивать с толку, когда типаж запутавшегося родителя ухаживает за новорожденным. Обычное овеществление вас младенцем может казаться угрозой и опасностью, потому что во всех травмирующих отношениях все происходило ровно также. Внезапно мы сталкиваемся с новым типом овеществления – со стороны наших детей, – что на самом деле закономерно и нормально, кажется нам пугающим. Это подходящий момент, чтобы сказать себе: «Овеществление со стороны взрослых людей – это нехорошо. Моему новорожденному позволено овеществлять меня. По мере того, как мой ребенок будет расти и взрослеть, наши отношения будут становиться более взаимными».

По мере взросления наши дети все меньше овеществляют нас, узнавая и прощупывая наши личные границы. Они остаются связанными с нами, но знают, что они – отдельные личности. Этот танец соединения и разделения – часть здоровой привязанности. Шестнадцатилетний подросток может понять, что даже если у него может возникнуть желание включить музыку в два часа ночи так громко, как этого позволяют динамики, это нарушит право остальных членов семьи на сон.

Начиная с раннего возраста, отношения между родителями и детьми выходят за рамки овеществления, и родитель берет на себя новую роль контейнирования. Срочная новость: малыши – это маленькие люди, которые переживают невероятные по силе эмоции, и наша работа как родителей – помогать им. Мы делаем это, «сдерживая» их эмоции: мы превращаем их эмоциональную реакцию в более управляемую, отражая их эмоции с помощью разговоров, успокаиваем их и находим отклик в их эмоциях. В какой-то степени мы всегда контейнируем своих детей, что является здоровым и ожидаемым от нас. И, как поняла Эсме, мы никогда не должны ожидать от своих детей, что они будут контейнировать наши эмоции.

В переполненном «контейнере» место не сможет увеличиться: мы не можем сдерживать эмоции наших родителей, агрессию нашего бывшего супруга, стресс нашего начальника, и одновременно контейнировать эмоции наших детей. Что-то нужно отдавать. Мы должны установить личные границы, чтобы сохранить наш «контейнер» доступным для наших детей. Запутавшиеся родители по-настоящему будут свободны, когда смогут защитить свой «контейнер», сказав:

– Мой «контейнер» принадлежит мне и моим детям. Я не несу ответственности за эмоции других взрослых.

Здоровое принятие личных границ предполагает понимание того, что одна и та же реальность может быть воспринята по-разному, потому что где заканчиваешься «ты», начинаюсь «я», а это означает, что мы будем воспринимать одно и то же событие по-разному. Праздничная вечеринка может стать по-настоящему веселым событием для одних членов семьи и кошмаром для других, которые быстро устают от шума и большого скопления людей.

Большинству родителей приходится соблюдать баланс: в моей семье бывали случаи, когда мне приходилось на время отказываться от своих семейных обязанностей, потому что мне нужно было посвятить время себе. Отказ от подобных мероприятий заставлял меня чувствовать себя виноватой и «эгоцентричной», и мне было тяжело с этим жить. Я осознаю, что в этом есть элемент «эгоцентризма» в том смысле, что я ставлю свои собственные потребности на первое место; но это не делает меня недостойной, эгоистичной или какой-то другой в негативном смысле этого слова. Это просто означает, что прямо сейчас, в данном контексте, мне нужно поставить на первое место свои собственные потребности. Трудно избавиться от этого чувства неполноценности, особенно если в нем есть доля правды (а доля правды есть в каждой лжи). Теперь, когда кто-то называет меня эгоисткой, я могу рассмотреть конкретную ситуацию с разных сторон, зная, что могу придерживаться нескольких противоречивых истин одновременно:

– Я имею право отстаивать время на себя. И это нормально, когда другие люди просят моего времени и внимания.

– Я имею право планировать свои дела заранее. И я имею право на свободное и гибкое расписание.

– Я имею право на свои эмоциональные реакции. И я имею право не говорить о своем эмоциональном состоянии.

Это нормально – самостоятельно оценивать свою реальность, ведь нам позволено быть самими собой. Просто потому, что кто-то вырос в семье, где не соблюдался режим дня и не было порядка, не означает, что они упрямы или помешаны на контроле, потому что четкое расписание позволяет им чувствовать себя в безопасности. Тот факт, что кто-то вырос в семье, где делятся всеми своими жизненными историями, эмоциональными реакциями и рассказами о жизнях других, не означает, что они снобы или замкнутые личности, если не хотят чем-то делиться. вы не можете заставить других смотреть на мир с вашей точки зрения; вы можете только попробовать его понять.

Вы снова можете делать выбор:

– Спросите себя: кто формирует мою реальность? Кто вторгся в мое самоощущение до такой степени, что может помешать мне жить в соответствии с моими ценностями?

– Представьте, что у вас есть волшебная палочка, которая заставит этого вершителя судеб увидеть и понять вашу точку зрения. Расскажите, какой бы стала ваша жизнь? Как изменилось бы ваше поведение как родителя? Что вы бы могли свободно делать?

– Насколько сильно вы хотите эту новую реальность? Можете ли вы желать ее слишком сильно? Понимаете ли, что вы и ваши дети заслуживаете этого?

– Правда в том, что вы не можете изменить точку зрения того, кто влияет на вашу реальность, но вы все равно можете действовать в соответствии со своими ценностями. Вот тогда-то вы и начнете жить по-настоящему настоящей жизнью.

После того, как мы определили, какими должны быть наши личные границы, если нас начинают притеснять или заставлять сомневаться в себе, у нас есть возможность установить эти границы с помощью кого-то, чьему мнению мы доверяем. Возможно, это ваш близкий друг, психотерапевт или супруг. Нам нужен тот, кто знает наши жизненные обстоятельства, может быть близок к ним, но смотреть на ситуацию более объективно и готов сказать нам правду. Мнение со стороны особенно полезно, если мы не уверены в том, слишком ли наши границы жесткие или нет.

Даже если вы обсудили свои личные границы с кем-то другим, и даже если он не согласен с некоторыми из них, окончательное решение остается за вами. После этого вы имеете право любезно и деликатно сообщать об этих границах окружающим вас людям. В любых отношениях личные границы должны быть обоюдными. Если вы звоните другу или соседу, чтобы поболтать, вы бы хотели, чтобы они стиснули зубы и не вешали трубку, или вы бы предпочли, чтобы они не стеснялись сказать: «Сейчас не самое подходящее время, можно я перезвоню тебе завтра, когда дети будут в школе»?

Поначалу, когда мы устанавливаем личные границы, мы можем быть жесткими и негибкими в отношении них. В этом есть логика – в конце концов, это новый навык! Совершенно нормально, что границы со временем меняются. Например, когда наши дети маленькие, мы можем быть немного менее гибкими в отношении гостей в вечернее время, потому что чрезмерная стимуляция перед сном может долго не дать малышам уснуть. Но, когда дети подрастут, мы, возможно, согласимся на более поздние визиты. Мы также можем решить, кто будет для нас исключением. Например, я не люблю отвечать на вопросы о том, где я покупаю одежду для своего ребенка, но двоюродная бабушка Берта одинока и очень интересуется такими вещами, так что я не против рассказывать ей это. Обычно я не одалживаю людям свою машину, но жена моего брата – очень аккуратный водитель.

Чаще всего мы живем в той реальности, где не соблюдаются границы дозволенного. Вот почему мы, родители, должны устанавливать их, укреплять и уважать. Когда наши дети увидят, как мы устанавливаем личные границы, особенно те, которые отвечают нашим внутренним ценностям, это поможет им развить в себе крепкое чувство собственного достоинства.

Когда Эсме начала устанавливать свои личные границы, я поняла, что она поступает в интересах своих детей. Она сказала мне:

– Я могла бы заниматься делами своего бизнеса, но в восемь часов я обычно помогаю своей младшей дочери с домашним заданием, поэтому перевожу телефон в беззвучный режим на час.

Эта личная граница транслирует ценности Эсме ее дочери, которая затем усваивает эту идею следующим образом: «Я знаю, кто я: я тот человек, на которого обращают внимание. Если у моей мамы есть личные границы, значит, они могут быть и у меня».

Когда вы знаете, кто вы есть на самом деле, вы также знаете, кем вы не являетесь, и в этом суть чувства безопасности. Установление четких границ – это то, что позволяет ребенку провести различие между «я сделал что-то плохое» и «я плохой». Если ребенок чувствует себя плохим, он не собирается признаваться в этом своим родителям. Но если ребенок что-то сделает не так, его самоощущение подскажет ему: «Я сделал что-то плохое, мне нужна помощь, чтобы это исправить», и он обратится за помощью к своим родителям. Именно это предотвратит перерастание этой маленькой ошибки в катастрофу. Я встречала взрослых, которые состояли в нездоровых, абьюзивных отношениях, чей корень рос из их детства, когда они чувствовали, что не могут рассказать своим родителям даже о малейшей ошибке. Я встречала детей, которые могли бы избежать РПП, если бы только смогли обсудить со своими родителями необходимость очищения организма, как только у них возникло такое желание. Мы хотим, чтобы маленькие люди следовали мысли «если я сделал что-то не так, мне помогут», а не «я облажался, мои родители ни за что не должны об этом знать».

Недавно я сводила своих детей в боулинг. Для детей это был довольно приятный день, но для меня он был довольно нервным. Мой младший ребенок капризничал: подгузники пришлось менять по несколько раз в разных местах. В боулинге было шумно и ярко, и у меня мгновенно заболела голова, как это бывает в перевозбуждающей обстановке.

Некоторые моменты того дня мне понравились: радость на лице моего полуторагодовалого сына, когда он покатил мяч, сбивший все кегли, и окружавшие нас люди поздравили его, была бесценна. И правда, когда это мама радовалась тому, что он все испортил и устроил беспорядок? Видимо, недостаточно часто!

Мой девятилетний сын сказал:

– Мамочка, это был самый лучший день в моей жизни.

И для него это было так; но для меня это было в основном изнурительной суматохой. Кто из нас прав, он или я? На самом деле, мы оба.

Мне не нужно убеждать моего сына, что тот день был ужасным. Мне не нужно, чтобы он подтверждал, мои слова о том, как мне было тяжело. Ему не нужно, чтобы я меняла свое мнение и заставляла себя верить, что это было чудесно. Я могу разделить его радость и удовлетворение, даже если сама этого не чувствовала. Нет ни одной по-настоящему верной интерпретации того или иного события, и это нормально.

Границы означают, что у каждого из нас может быть своя интерпретация реальности. Ему позволено веселиться, когда у меня болит голова; мне позволено испытывать головную боль и не получать от этого полного удовольствия. Совершенно нормально, когда одно и то же событие воспринимается по-разному: в этом нет ни малейшей проблемы.

Установление личных границ – лучший способ выйти из затруднительного положения. Все мы независимые люди, существующие в реальности, которая сосуществует с реальностями всех остальных, но находится за их пределами. В этой истории реальность моего ребенка была близка к моей, но не совсем идентичной. Это не только нормально, но и так и должно быть, потому что уважение наших сходств и различий – это то, как мы можем наладить отношения друг с другом.

В вашей жизни могут появиться новые неоднозначные, запутывающие вас люди, и теперь у вас есть несколько инструментов, чтобы распознать их и сразу принять меры. Если по тесту в главе 3 вы набрали больше всего баллов как запутавшийся родитель, вы можете сразу перейти к главе 9 и ознакомиться с моей моделью AIM, которая углубит ваше понимание того, как работать с вашими ежедневные триггерами и как относиться к вашему жизненному опыту. Если тест показал, что вы чаще ведете себя по-другому, сначала ознакомьтесь с главами 4–8.

Это нормально – хотеть, чтобы наши дети были здоровы и счастливы. Это нормально – хотеть, чтобы они были в безопасности. Это нормально – хотеть, чтобы они развивались и достигали совершенства во всем, чем хотят заниматься. Но если вы верите, что, приложив достаточно усилий, сможете сделать своего ребенка счастливым, здоровым или успешным, то вы, вероятно, перфекционист. На самом деле мы можем только направить наших детей; а что произойдет после, не будет от нас зависеть. Однако родители-перфекционисты смотрят на мир через иную призму; для них он более страшный, чем для других родителей.

Существует разница между стремлением быть настолько идеальным родителем, насколько это возможно – что бы это ни значило для вас – и стремлением быть перфекционистом. Я вижу в этом разницу как между фразами «я хочу» и «что, если». Я хочу, чтобы у моих детей была красивая одежда, верные друзья и чтобы они были счастливы: это разумные родительские ожидания. Но если ваши опасения по поводу достижения этих целей выражаются в виде «что, если» (например, «Что, если у моего ребенка не будет друзей?», «Если мой ребенок не будет счастлив?»), вы будете руководствоваться настоятельной необходимостью предупреждать каждую возможную ошибку, словно находитесь на экзамене. Если вы постоянно реагируете на внутренние «что, если» вместо того, чтобы жить в моменте и спокойно пользоваться родительскими инструментами, вы действуете в соответствии с глубинными страхами вашего внутреннего ребенка, а не занимаетесь воспитанием ребенка, который находится прямо перед вами. Но, как вы уже знаете, ваш внутренний ребенок не может воспитывать ребенка.

При начавшейся тревоге у нас есть два типа реакций: вы можете либо пойти в свою тревогу и устранить ее, либо полностью избежать проблемы и удалиться от мира. Родители-перфекционисты идут навстречу своей тревоге, чтобы попытаться контролировать результат. По иронии судьбы, на самом деле это ни что иное, как реакция на стресс, вызванный бегством, потому что они пытаются избежать потенциальной опасности. Я познакомилась с Эллисон на одном из моих курсов по родительству. Ее ребенок погиб от удушья, потому что он оторвал кусочек пластика от конструкции ходунков и положил его в рот. Несмотря на то, что Эллисон получила компенсацию в результате коллективного иска о неисправности оборудования, она убеждена, что трагедия произошла из-за ее недосмотра. Теперь, когда она занимается воспитанием своего второго ребенка, она не позволяет себе ничего, что могло бы отвлечь ее от наблюдения за малышом Джейсоном.

Помните ли вы вашу жизнь до рождения ребенка? Возможно, вы верили, что станете идеальной мамой или папой, словно король или королева из сказок; родителем, который никогда не будет кричать. Когда ваши иллюзии разрушились в первый раз, и поняли, что не идеальны (или, что еще хуже, что никогда таковыми не будете), насколько невыносимой была сама мысль о том, что вы все испортите? Здоровый, уравновешенный человек способен оправиться от неудач, даже если какое-то время он будет чувствовать себя виноватым в своих действиях; в конце концов он поймет, что просто невозможно идеально выполнять свои родительские обязанности каждый день. Но для родителей-перфекционистов любая ошибка влечет за собой множество последствий. Нетерпимость к неудачам часто рождается из страха, что произойдут ужасные вещи.

Поэтому родители-перфекционисты идут на все, чтобы быть идеальными и их ребенок не испытывал физической или эмоциональной боли. Какой бы опыт ни был невыносим для вас в детстве, вы пытаетесь изо всех сил, чтобы этого не произошло с вашим ребенком. Родители-перфекционисты беспокоятся о множестве «что, если»: «Что, если мой ребенок почувствует себя обделенным, если он не сможет заниматься тремя видами спорта? Что, если я накричу, и у моего ребенка останется травма на всю жизнь? Что, если его не примут в выбранный им университет, и это будет моей виной»? Все эти мысли были для меня нетерпимы; поэтому теперь они будут нетерпимы и для моего ребенка. Это называется экспериенциальным избеганием через посредника. Это не «я хочу избежать сильных эмоций» в понимании травмированного родителя, а «я не хочу, чтобы мои дети испытывали сильные эмоции». Проблема заключается в том, что достаточно сложно «контролировать» свои собственные эмоции, а контролировать эмоции другого человека сложнее в разы, сравнимые с геометрической прогрессией. Как проницательно отмечает Дэниэл Сигел в своей книге «Хорошие родители дают детям корни и крылья. 4 условия воспитания самостоятельного и счастливого ребенка»: «Ваша работа как родителя заключается не в том, чтобы уберечь детей от неудач, а в том, чтобы дать им рабочие инструменты и эмоциональную устойчивость, необходимые для преодоления жизненных бурь, чтобы затем быть в этих бурях рядом с ними» [1].

В этом заключается главный парадокс здорового родительства. Дети должны испытать некий терпимый уровень дискомфорта, страхов, проблем и разочарований, чтобы научиться справляться с этими жизненными трудностями во взрослом возрасте. Подобно тому, как воздействие грязи, легких детских инфекций и микробов может укрепить физическую иммунную систему, подобные эмоциональные испытания укрепляют нашу психологическую иммунную систему. Каждому родителю неприятно наблюдать за тем, как его ребенок чувствует себя некомфортно; но точно так же, как можно научить ребенка терпеть дискомфорт, мы должны сделать это для себя. С другой стороны, травмированные родители нетерпимы к любому уровню дискомфорта своего ребенка. Они никогда не смогут сказать что-то в духе: «Если моему ребенку что-то покажется невыносимым, мы разберемся с этим вместе». Они никогда не позволят своим детям пережить трудные времена, что является для их взросления большой потерей.

Вполне логично, что, когда мой ребенок вот-вот переживет эмоционально сложное событие – сокрушительное поражение, предательство друга, плохую оценку, – я могу перепутать свои воспоминания о травме с его переживаниями в реальном времени и рассматривать любое из них как потенциально несущее вред для его психики. Возможно, мне даже захочется вмешаться и спасти ребенка, думая, что это защитит его от травмы – но типичные детские разочарования или столкновения с порой несправедливым миром доставляют дискомфорт, а не наносят травму. Однако приложение «Психотравма» не видит никакой разницы, и кажется, что можно просто вмешаться и все исправить – написать записку, поговорить с учителем, смягчить удар. Но это не я воспитываю детей; это мое приложение пытается сказать, что любой дискомфорт потенциально травмирует и, следовательно, должен быть устранен.

Родители-перфекционисты знают, что им следует делать, но их поведение не отражает истинных знаний. Слишком много внимания уделяется тому, чтобы избежать родительской ошибки, связанной с тем, что нельзя делать, и родители-перфекционисты не находят возможности найти более удачное решение. В терапии принятия и ответственности единственное, что мы способны контролировать, – это наше внимание. Если мое внимание сосредоточено на том, чтобы не кричать, я сфокусирована на крике, и это означает, что я с большей вероятностью буду срываться на крик. Моей клиенткой была классная руководительница, которая пыталась справиться с криками – вместо того, чтобы думать: «Не кричи», я побудила ее размышлять «Когда я в стрессе, я буду петь свои просьбы, а не просто произносить их». Ее проблема со срывами исчезла, и ее ученики стали гораздо более собранными на занятиях. Они даже начали подпевать учительнице, что еще больше фокусировало их внимание! Поэтому, если вы отдаете себе команду «не кричать», даже если знаете все причины, по которым мягкое, доброжелательное и уверенное общение является частью здорового воспитания, вы не сможете получить доступ к этим знаниям, потому что забудете, что у вас есть для этого все необходимое. Когда «не кричи» превращается в по-настоящему громко сказанную вслух фразу, родители-перфекционисты неизбежно чувствуют стыд («Я знаю, как лучше – так почему же я не сделал этого лучше?»).

Исследование Кэрол Дуэк о мышлении роста, представленное в ее книге «Гибкое сознание», объясняет, как это работает [2]. Когда человек с установкой на развитие и самосовершенствование сталкивается с проблемой, он говорит: «Я не могу этого сделать – пока». Но люди с фиксированным мышлением, как у родителей-перфекционистов, придут к выводу «Я не могу позволить себе все испортить», потому что ошибки недопустимы и укажут на тот факт, что «Я плохой человек», а не «Я сделал неправильный выбор».

Существует много способов превратиться в родителя-перфекциониста, потому что каждый из них по-разному понимает совершенство. Одни предъявляют невероятно высокие требования к себе и своему поведению, например, «Я должен все делать идеально». Интересно, что эти родители в меньшей степени сосредоточены на конкретных достижениях своих детей, вместо этого вклиниваясь в их проблемы и решая их, чтобы удовлетворить потребность быть идеальными родителями. Основные страхи таких родителей-перфекционистов: «Не будет ли мой ребенок так же травмирован, как и я?», «Пострадает ли мой ребенок от моих травм?» Такие родители считают, что они должны быть очень бдительны, чтобы идеально выполнять свои обязанности – тем самым избегая травмирования своих детей.

Другой тип родителей-перфекционистов может быть очень целеустремленным, потому что они стремятся к успеху. В школе они были прилежными учениками. Именно их называли стойкими, пережившими трудные события, зрелыми и мудрыми не по годам. Их приложение «Психотравма» создает идеал «осознанного контроля»: если они несут ответственность за все, они также чувствуют себя в большей безопасности. Это правда, что целеустремленные родители обладают хорошей организаторской способностью: необходимо уметь расставлять приоритеты в задачах, чтобы достичь поставленных целей. Но детям нужны мы как личности, а не идеальные организаторы. Интересно, что даже когда мы чрезмерно на чем-то сосредоточены – типичная суперспособность приложения, – мы можем при этом оставаться не вовлеченными. Мы видим только проблему, а не все возможные ее решения или эмоции; мы не видим своего ребенка как личность. Наш ребенок – это не та задача, которую мы можем вычеркнуть из списка дел.

Многие родители-перфекционисты выглядят гораздо более собранными, чем другие типажи травмированных родителей. Если бы вы вошли в дом парализованного родителя, там был бы настоящий беспорядок. У семьи родителей-перфекционистов дом выглядит очень функциональным, аккуратным и чистым. Это не означает, что они беспокоятся о внешней картинке. Преследуя определенную цель, их жилье естественным образом становится более прибранным («Если мой ребенок будет профессиональным гимнастом, мне придется приложить немало усилий, чтобы мы пришли к этой цели, и беспорядок в доме будет нас отвлекать»).

Другим аспектом воспитания перфекционистов является стремление сохранить жизнь своим детям. Хоть это и базовая функция воспитания, родители-перфекционисты доводят эту ответственность до крайности. Пережитая ими травма разрушила иллюзию безопасности мира, и они не способны отследить, когда их внимания и тревоги становится слишком много. Это не приносит ни помощи, ни пользы в воспитании. Многие родители-перфекционисты проявляют повышенную бдительность, когда их дети еще младенцы. Мое родительство становилось похожим на перфекционизм в первые месяцы жизни каждого из моих детей: никому, кроме меня, не разрешалось прикасаться к ребенку из-за микробов, и я не могла спать, потому что должна была убедиться, что ребенок дышит. Однажды, когда мой малыш был в отделении интенсивной терапии, я впервые с его рождения смогла крепко уснуть, потому что за ним очень внимательно наблюдали врачи, которые могли бы сразу заметить что-то неладное. Со временем моя повышенная бдительность сходила на нет. Я снова могла нормально спать, а другие люди могли спокойно прикасаться к ребенку. Однако у некоторых родителей-перфекционистов с ПТСР этого никогда не происходит.

Некоторые родители-перфекционисты могут вести себя как родители-вертолеты. Их основная задача – избегать сожалений и разочарований: «Что, если мой ребенок упустит какую-нибудь возможность из виду? Что, если он общается не с теми друзьями? Что, если он не поступит в университет своей мечты?» Если это мысль «Что, если над моим ребенком начнут издеваться?» тогда мне, возможно, придется «нависнуть над детской площадкой». Если это «Что, если моего ребенка начнут ругать за то, что он не получил пятерку с плюсом?» тогда мне придется пойти и поругаться с учителем. Но если бы вы могли отменить доступ к приложению «Психотравма», то поняли, что эмоции ребенка не являются чрезвычайной ситуацией ни для него, ни для вас: «Я могу позволить ему самому решать свои проблемы».

И, наконец, родители-перфекционисты часто перегорают, впадают в депрессию и быстро истощаются. Они утрачивают всякое чувство радости от родительства и просто делают все возможное, чтобы родительство было идеальным. Подумайте о работе, где уровень ответственности всегда слишком высок, вы всегда должны быть на связи и подвергаетесь как внутренней самокритике, так и обвинениям со стороны. Звучит как верный путь к выгоранию, не так ли? На самом деле, в ходе одного исследования ученые обнаружили, что чем выше стандарты родительского перфекционизма, тем больше вероятность эмоционального выгорания [3].

Когда ребенок не может контролировать свое окружение, он пытается контролировать себя. Перфекционизм – это радикальная попытка самоконтроля, чтобы попытаться взрастить в себе чувство безопасности. Если травма случилась во взрослом возрасте, результат тот же; просто он зависит от более сложного понимания мира уже сформировавшейся психики: это более конкретное и менее глобальное явление.

Терапия ВСС рассматривает психику как нечто, состоящее из различных «частей», каждая из которых имеет свою точку зрения, чувства, воспоминания и цели. Все эти части существуют для обеспечения безопасности человека. Части подразделяются на три типа: менеджеры, изгнанники и пожарные. Согласно ВСС, перфекционизм часто возникает в результате деятельности «менеджерских» субличностей, роль которых заключается в поддержании контроля над внутренней средой и внешней жизнью индивида для защиты уязвимых «изгнанных» частей, несущих болезненные эмоции и воспоминания.

Терапия ВСС предполагает, что корень перфекционизма кроется в страхе, что если что-то не является идеальным, то в человеке обнаружится что-то глубоко плохое или недостойное. Этот страх обычно проистекает из более раннего жизненного опыта, когда мы чувствовали, что любовь, признание или безопасность от окружавших нас людей зависят от хорошей работы или соответствия определенным стандартам. Итак, «менеджерские» субличности используют перфекционизм как стратегию, позволяющую человеку не испытывать стыд, критику или неприятие, тем самым защищая наиболее уязвимые субличности «изгнанников» от триггеров и эмоциональной боли.

Родители-перфекционисты, возможно, также выросли в хронически нездоровой среде. Марша Линехан описывает это как дом, где вы не можете говорить о том, что чувствуете, потому что ваши эмоции вызывают беспорядочные, неуместные или экстремальные реакции [4]. Представьте, что вы плачете, потому что только что упали, а ваш папа кричит: «Заткнись, или я дам тебе повод поплакать по-настоящему», – это нездоровая обстановка в доме. Или в один прекрасный день твой отец реагирует совершенно по-другому, и он очень беспокоится о твоем состоянии. Его реакция вас запутывает, потому что вы никогда не знаете, какие эмоции испытаете в следующий раз. Таким образом, вам приходит в голову идея перфекционизма как стратегии, позволяющей избежать позора и обвинений.

Главный вывод, который можно извлечь из неблагоприятной окружающей среды, заключается в том, что любовь всегда должна быть чем-то обусловлена. Одно из решений этой дилеммы – развить в себе перфекционизм, полагая, что «нужно быть совершенным, чтобы испытать любовь, и необходимо оправдывать ожидания других людей, чтобы не быть отвергнутым». Затем вы вырастаете и становитесь родителем, и ваш внутренний ребенок направляет тот же перфекционизм на родительство. Вы транслируете свой опыт в мысль, что «ребенок никогда не должен быть расстроенным, потому что он будет чувствовать себя таким одиноким, пристыженным или обвиненным в том, что он плачет».

Родители-перфекционисты часто неверно истолковывают и путают ценности и цели родительства. Так в чем же разница? Цель – это то, что становится центром вашего внимания. Цель – это нечто неизменное: либо вы достигаете своей цели, либо нет.

Если вы заточены на достижение цели, ваше приложение «Психотравма» всегда давало понять, что вы в безопасности, особенно в детстве, потому что цель – это некая очень четкая задача, с которой можно справиться. Если ваши родители поставили перед вами цель приносить домой только пятерки, перед вами достаточно ясно измеримая и понятная задача. Когда цели ставятся нездорово, это может быть связано с родительским нарциссизмом («Твои успехи должны хорошо отражаться на мне»), или же это может быть связано со страхом выживания («Если у тебя не будет пятерок по всем предметам, ты не поступишь в университет своей мечты, и твоя жизнь будет разрушена»). Если приложение «Психотравма» гласит, что «мы избегаем критики, достигая целей», – вы попадаете в ловушку вечного перфекционизма, потому что всегда найдется другая цель, которой нужно будет достичь.

Я не считаю постановку целей злом, и родители должны ставить их перед своими детьми, особенно, если это служат какой-то ценности. Например, у нас есть семейные ценности, связанные с базовыми человеческими качествами. У меня есть определенные цели, которых должны достичь все мои дети, и достижение каждой из них становится небольшим обрядом вступления во взрослую жизнь. Мои дети должны продемонстрировать, что они могут погладить рубашку, поменять колесо, заправить машину, пришить пуговицу, пожарить яичницу, управлять основными финансовыми операциями, наносить удары самообороны и преодолевать удушающий прием. Я признаю, что этот список несколько произволен, и он основан на моей собственной потребности в этих навыках в разные периоды жизни! Один из моих детей не любил яйца и не хотел учиться их готовить, поэтому для меня не составило труда поменять его цель с «пожарить яйцо» на «приготовить тарелку макарон», потому что я не была заинтересована в приготовлении конкретно яиц. Я была заинтересована в достижении цели, что мой ребенок должен уметь готовить сам.

Однако цель, преследуемая во имя другой цели, – не лучшая причина для фокусирования вашего внимания. Некоторые цели особенно труднодостижимы. Если ваш ребенок не поступил в Гарвард, но его с распростертыми объятиями принимают в любом колледже Лиги Плюща, значит, он не подвел никого, кроме вашего приложения «Психотравма». И если дети все-таки достигают цели, что происходит дальше? Как правило, родители-перфекционисты и их дети находят другую цель, чтобы заполнить пустоту. Вы просто оставляете приложение включенным, потому что оно любит списки дел; опять же, такая система всегда создает больше целей.

Ценности связаны как с самопознанием, так и с выводами. Ценности указывают на то, кем стать, и что для человека действительно важно. Ценности гибки по своей сути, потому что не обязательно являются критериями успеха. На самом деле, они как бы незаметно подкрадываются к вам, особенно, когда видите их в действии. У меня бывали дни, когда я наконец-то могу я перевести дух и понимаю, что прошло уже несколько недель с тех пор, как в моем доме разыгралась настоящая драма, так что, стало быть, я следую своей ценности разговаривать со своими детьми спокойно и уважительно.

Если ваши семейные ценности заключаются в том, что занятия легкой атлетикой могут преподать жизненные уроки, это здорово, потому что есть множество видов спорта, которые можно выбрать. Но если вы подразумеваете, что дети должны заниматься спортивной гимнастикой, то это цель, а не ценность. Поступить в Гарвард – это цель. Найти лучший университет, которая удовлетворит академические потребности ребенка – это ценность.

Родители-перфекционисты сталкиваются с трудностями, когда их дети хотят отказаться от ранее важных целей. Например, тринадцатилетняя дочь Кэти, Эмили, хочет бросить гимнастику, хотя у нее очень хорошо получается и она занимается этим видом спорта уже три года. Кэти автоматически начинает беспокоиться, и вопрос «что, если» возникает очень быстро: «Что, если она пожалеет о своем решении в скором времени и почувствует себя плохо? Если бы она могла бросить гимнастику, от чего еще она откажется? Что еще может пойти не так? Разве я не должна была научить ее выдержке? Неужели я не смогла научить ее чему-то важному?»

Родители-перфекционисты, такие как Кэти, случайно разрушают любые стремления к выдержке, придерживаясь такого подхода. Дело в том, что когда родители говорят: «Я не могу позволить своему ребенку бросить учебу, потому что так я не научу его выдержке», они, в первую очередь, не учат его выдержке. В своей книге «Стойкость характера» Анджела Ли Дакворт пишет, что «выдержка – это страсть плюс настойчивость». Если Кэти проигнорирует тот факт, что Эмили утратила свою страсть к гимнастике, и заставит ее остаться в команде, то на самом деле она не научит ее выдержке; она будет укреплять упорство без энтузиазма, что является верным путем к эмоциональному выгоранию.

Настоящая проблема, с которой сталкивается Кэти, – это чувство свободы Эмили. Для Кэти очень страшно отказываться от поставленных целей. Ее внутренний ребенок забывает, что дети должны расти, меняться, эволюционировать. Ее приложение «Психотравма» и внутренний ребенок работают сообща, потому что приложение дает понять, что обычно, когда дети свободны в выборе своих собственных целей, это заканчивается плохо.

Чтобы обуздать перфекционизм Кэти и в то же время поддержать ее ценности, связанные с выдержкой, я объяснила ей разницу между целями и ценностями и показала, что гимнастика – это цель, а выдержка – ценность. Затем я научила ее своему правилу для детей и их занятий: никто не прекращает занятия, если что-то получается плохо. Всякий раз, когда у кого-то из моих детей выдается неудачный день за его любимым занятием, мы отмечаем эту дату в календаре и выбираем другой день через 3,5 недели. Если они спустя это время все еще хотят бросить это занятие, я не возражаю; единственным исключением может быть ситуация, когда они являются неотъемлемой частью спортивной команды, которая рассчитывает на них – тогда они действительно должны отыграть сезон, прежде чем бросить секцию. Я вывела это правило, прочитав свой дневник тренировок по боевым искусствам. У меня редко бывало так, что было три плохих недели подряд. Я также осознаю, что всякий раз, когда вы осваиваете новый навык, происходит прогресс: в какие-то дни вы будете становиться лучше, или получать от этого больше удовольствия, чем в другие. Это осознание учит тому, что сегодняшнему увлечению, возможно, хоть и не хватает энтузиазма, но вы можете пользоваться своей выдержкой, чтобы продолжать в том же духе. Более того, несмотря на то, что «идеальное» может быть врагом «хорошего», достижение «хорошего» приносит вам удовлетворение.

– Никки, я думал, мы договорились, что во время семейного отдыха не будет никаких телефонов.

Брайан закатил глаза, когда вошел в ресторан и увидел свою жену и троих детей сидящих за столом. Все трое были идеально одеты и вели себя безупречно, спокойно играя на айпадах. Никки сразу напряглась.

– Дети сегодня плохо себя вели. Это был напряженный день, и пока я развезла их по всем кружкам, мне, серьезно, не удалось ни перекусить, ни сходить в туалет. Мне просто нужно было что-нибудь съесть, а потом я собиралась попросить их убрать айпады. Это была крайняя мера.

Брайан покачал головой и повысил голос.

– Но мы так не договаривались! В семейное время экраны запрещены!

– Мы также договорились не ссориться в присутствии детей, но все происходит снова.

Никки, явно расстроенная, встала и, всхлипывая, направилась в уборную.

Если вам интересно, почему я описываю эту сцену так, будто я там была, то, в некотором роде, это действительно так. Оказывается, их одиннадцатилетняя дочь Хейли все это время записывала происходящее. (Она участвовала в тренде в Тиктоке, в котором вы соединяете вместе определенные слова своих родителей, чтобы это звучало так, будто их высказывания имели совершенно другой смысл. Судя по всему, это было забавно, так как в челлендже приняли участие все ее одноклассники). Если закрыть глаза на всю эту «этику записи людей без их согласия», я получила реальные доказательства и смогла спросить своих клиентов, Брайана и Никки, о том, что происходит на самом деле.

– Это была не ссора, – быстро ответила Никки. – Мы договорились, что не будем ссориться. Детям страшно, когда родители конфликтуют, поэтому мы этого не делаем.

Я подумала, но это и правда была ссора! Нет ничего плохого в том, чтобы не соглашаться друг с другом или спорить в присутствии своих детей. Проблема не в конфликте, а в обострении эмоций и обиде, которые его сопровождают. Но прежде чем я успела это сказать, вмешался Брайан:

– Прошу прощения, но вы говорили с нами о родительских ценностях – а это очень важная родительская ценность. Экранное время просто ужасно – оно превращает детей в ленивых зомби, которые не знают, как взаимодействовать с другими людьми, и не могут в дальнейшем пережить ни одну стрессовую ситуацию. И мы стараемся сделать так, чтобы их детство было максимально насыщенным – организуем их дни так, чтобы они были заняты семейными делами, – но они все равно смотрят в свои телефоны, им становится скучно, и они ссорятся. Я не уверен, что они проживают то детство, о котором мы для них мечтали.

– Ну, я не могу сделать это сама! – огрызнулась Никки. – Как я должна им приказать не делать этого? Последствия, о которых мы договорились, не работают, они не слушают, когда я с ними разговариваю. Я не хочу кричать на них и наказывать, мне не нравится, что у них так много экранного времени, но что мне делать, когда они просто не хотят слушать?

Я увидела, что и Брайан, и Никки говорят о том, чего они не хотят, но я так и не смогла услышать о том, чего хотят на самом деле. Я попросила их обоих рассказать мне о том, как они пришли к своим родительским ценностям.

Никки рассказала о своих родителях и их внезапных, громких ссорах. Они огрызались друг на друга, делали резкие завуалированные намеки руками, хлопали дверьми или старались не разговаривать друг с другом. Она была свидетельницей множества скандалов, которые продолжались до поздней ночи. Когда Никки была маленькой, у нее были хорошие отношения с каждым из родителей в отдельности, и она фантазировала об их разводе, а потом чувствовала вину – это же что-то ужасное, не так ли? Как можно было желать этого своим родителям? Поэтому ее родительское правило «без конфликтов» стало чрезвычайно важным, наряду со способностью сохранять спокойствие рядом с детьми. Она также чувствовала себя очень подавленной из-за реакции детей на их собственные сильные эмоции, предполагала, что возрастные кризисы не за горами, и что она никак не сможет оставаться спокойной, если все они будут оставаться в таких эмоциональных состояниях. Никки считала, что нанесет тяжелую травму детям, если они увидят ссору с мужем или ее неспокойную реакцию на что-либо. По мнению Никки, это было бы для них невыносимо.

Брайан рассказал о детстве, в котором он никогда не чувствовал себя по-настоящему важным. Его родители подолгу работали на очень ответственных и высоких должностях. Он просто хотел провести с ними немного времени, но его родители всегда были заняты, поэтому перепланировали его дни, предлагая одно занятие за другим. Еще он всегда был очень одинок. Застенчивый по натуре, Брайан мало общался с кем-либо вне школы. Он был одарен в учебе и любил читать, поэтому школа была для него светлым пятном в жизни.

– Однажды я прочитал книгу, в которой герой с тоской сказал: «Я хочу жизнь, наполненную людьми», и эта фраза навсегда запомнилась мне. Я не хочу жизнь, наполненную людьми, и именно этого я хочу для своих детей.

Его перфекционизм проявлялся в склонности переоценивать значимость семейной сплоченности в ущерб всему остальному.

Первая проблема заключалась в том, что и Брайан, и Никки путали цели и ценности. Это здорово – ценить семейное единение, но отсутствие экранного времени – это не ценность, а цель. В приложении «Психотравма» у Никки дети, ставшие свидетелями конфликтов, рассматриваются как представляющие для родителей угрозу, поэтому она требует от себя все время вести себя спокойно. Плохое поведение детей в ресторане, из-за которого и произошел записанный на видео конфликт, показалось ей настолько невыносимым, что ей пришлось уступить их требованиям. Для Брайана детские одиночество и скука являются самым настоящим кошмаром. Он никогда не хотел, чтобы его дети чувствовали себя отчужденными, одинокими и никому не нужными, как чувствовал себя он сам. Его приложение «Психотравма» вызвало разочарование, увидев экраны и расстроился. Если бы он пытался создать уютную семейную атмосферу, то на самом деле он сделал бы все по-другому.

Чего не хватает Брайану и Никки, так это того, что они неосознанно пытаются контролировать жизнь своего внутреннего ребенка, вместо того чтобы заниматься воспитанием своих троих реальных детей. Я объяснила, что для Брайана и Никки совершенно нормально не соглашаться друг с другом, даже в присутствии детей, если разногласия носят продуктивный, вежливый характер и разрешаются в их присутствии. Избегание Брайана связано с тем, чтобы его дети не чувствовали себя нелюбимыми. Он считает, что ребенок, использующий любой экран, по своей сути отчужден от окружающего мира, будто ему дают электронную соску вместо заботливого и искреннего отношения. Но существует также и способ побыть наедине с собой. Брайан никогда не испытывал этого в детстве, но такое действительно возможно.

Некоторые из моих самых приятных воспоминаний о моем собственном детстве связаны с чтением с родителями за кухонным столом, которые читали свои книжки. Эстер Бухгольц, одна из моих наставниц и автор книги «The Call of Solitude», говорит о необходимости иногда быть немного наедине с собой, обдумать ситуацию и пофантазировать, а также о том, что уединение – это не обязательно одиночество [5]. «В современном мире экранное время часто заменяет время чтения и обеспечивает все преимущества уединения вдвоем», как описывает Бухгольц. Однако экранное время – это такой же недостаток, как и любой другой: его может быть и слишком мало, и слишком много, и достичь золотой середины не всегда легко. Словно регулярные сладости или пропуски школы, однажды может наступить момент, когда на эти вещи можно положиться, не только как на положительные моменты, но и как на то, к чему можно прибегнуть в крайнем случае.

Пока Никки и Брайан обсуждали свои ценности и травмы, которые лежат в их основе, и то, где их ценности сходятся, а где расходятся, я помогла найти более гибкую семейную систему ценностей. Мы выполнили упражнение «Почему?» и пришли к некоторым новым выводам. Брайан понял, что не может навязывать правило «никакого экранного времени», поэтому ему приходится отказаться от него. Вместо этого он мог бы по-прежнему ценить семейное единение и придумывать занятия, которыми семья могла бы заниматься. Никки поняла, что детям полезно видеть, что их родители – тоже люди, и время от времени они могут терять самообладание или совершать ошибки, но при условии, что видят примирение.

Родители-перфекционисты боятся совершить ошибку, что побуждает жить как настоящим, так и будущим. Они думают, что родительские решения не подлежат изменению, словно написаны ручкой, а не карандашом, и мы всегда можем стереть их и написать все сначала. Анна Кан и Кристофер Уейант создали очаровательную книжку с картинками «Ластик» о девочке-ластике, которая чувствует, что она ничего не делает, потому что она все лишь стирает ошибки. На протяжении всей истории девочка узнает, что для роста, открытий и прогресса нужен ластик. Я часто читаю эту историю с родителями-перфекционистами, чтобы донести до них эту мысль: мы можем не только стереть ошибку, но и сделать ее более привлекательной для общей картины в целом.

В клинических терминах мы называем это «разладом и восстановлением». Разлад означает прекращение любого рода взаимоотношений. Это может произойти по целому ряду причин, таких как недопонимание, конфликты, эмоциональные всплески или любое поведение, которое заставляет чувствовать себя обиженным, брошенным и преданным. В случае небольшого конфликта – например, когда вы забываете купить нужную вещь – это чувство может быть едва ощутимым, но все равно пробудиться. Вот почему мы иногда так несоразмерно реагируем на какие-то мелочи, например, на то, что супруг (а) забыл (а) купить молоко или заправить машину. Множество накопившихся мелких конфликтов может спровоцировать крупный разлад, ту самую «последнюю каплю».

Восстановление следует за устранением разлада. Мы можем признать наличие проблемы, взять на себя ответственность за произошедшее, открыто ее обсудить и справиться с эмоциональными потрясениями. Любой разлад можно устранить – это знают люди, выросшие в здоровой среде, потому что они видели, как можно прийти к примирению. Они осознают, что иногда дети могут злиться на родителей, или, напротив, родители могут быть злы на детей, но всякий раз, когда происходит разлад в отношениях, они могут обсудить это и приступить к восстановлению. Они знают, что в этом нет ничего страшного – в худшем случае они вышли бы из конфликтной ситуации с негативными чувствами по отношению друг к другу, а в лучшем – у них был бы шанс на осознанный разговор, который позволил бы обеим сторонам лучше понять друг друга. Более того, когда родители совершают ошибки, ребенок понимает, что им позволено делать неправильный выбор, потому что в этой семье существует такая вещь, как исправление своих ошибок.

Доктор Ализа Прессман использует замечательную аналогию, чтобы объяснить здоровый круговорот конфликтов и примирений в своей книге «Пять принципов воспитания» [6]. Чтобы отношения между людьми развивались, им нужны небольшие, поддающиеся контролю разлады и примирения. Вспомните, как развиваются наши мышцы: когда мы тренируемся, мышечные волокна слегка надрываются. Именно эту болезненность в конечностях мы ощущаем после напряженной тренировки. Затем в нашем организме выделяются новые мышечные волокна, которые восстанавливают ткань, после чего мышцы увеличиваются. Отношения строятся точно по такому же принципу: без конфликтов и выяснений они начинают стагнировать. Когда мы очень усердно тренируемся и испытываем сильную усталость, то знаем, что наш разрыв потребует более серьезного восстановления. Мы знаем свои пределы и понимаем, что вскоре восстановимся. То же относится и к отношениям с ребенком. Когда разлад становится слишком серьезным, мы понимаем, что потребуется и более серьезный разговор.

Но если вы панически боитесь разлада со своим ребенком, то никогда не позволите себе или своему ребенку совершить ошибку. Мысли о возможном конфликте невыносимы, потому что не верите в возможность восстановления отношений: так говорит ваше приложение «Психотравма». Это правда, что разлады действительно доставляют дискомфорт, но, как я уже упоминала, дискомфорт не означает опасность.

Вторая ошибка, которую допускают большинство родителей-перфекционистов, заключается в том, что они сосредотачиваются на попытках избежать разлада, тогда как им следует сосредоточиться на том, как укреплять и восстанавливать отношения: когда и родитель, и ребенок чувствуют, что их замечают и слышат. Я могу гарантировать, что между вами и ребенком произойдет еще сотня разладов. И если вы будете придерживаться этого принципа, то сможете восстановить отношения после каждого из них.

Я была абсолютно уверена, что держу свою психотравму и реакции на триггеры под контролем, потому что очень хорошо умела использовать свою суперсилу, выражающуюся в адаптивной диссоциации: способность эмоционально дистанцироваться от любого стресса и при этом остаться функциональной. Эта стратегия хорошо помогла мне уложиться в сроки и закончить дипломную работу, но оказалось, что это далеко не идеальная стратегия воспитания детей.

Я усвоила это на своем горьком опыте. Я думала, что никто не замечает, как выполняла родительские функции: в конце концов, все были накормлены, сказки на ночь я читала, одежда у всех была опрятной, никто из моих детей не буянил в школе. Но однажды мой десятилетний сын просто посмотрел на меня, когда я резала морковь, и сказал:

– Мама, ты постоянно в себе, что с тобой? Ты разговариваешь с нами, но тебя как будто нет. Как будто здесь в комнате находится кто-то другой, но это не ты, меня это пугает. А когда ты улыбаешься, я не вижу в твоих глазах радости. Мне это не нравится, ненавижу, когда ты так делаешь. Почему ты так делаешь?

Затем он разрыдался. И я тоже.

Как так получилось, что я смогла произнести речь перед тысячей людей, находясь в такой же отстраненности и не получить ничего, кроме комплиментов? Как так получилось, что я могла проводить психотерапевтические сеансы с детьми того же возраста, что и мои, с моим куратором в наушнике, одноклассниками и никто не заметил этого состояния? Я осознавала, когда начинала впадать в диссоциацию, и полагала, что хорошо справлялась с этим на протяжении стольких лет. Однако десятилетний сын видел меня насквозь, и это пугало его до смерти, а уже это пугало меня.

Я осознавала, что диссоциация была реакцией на стресс, созданной моим приложением «Психотравма», равно как и то, что меня пугает быть родителем. Я не оправдывала своих собственных ожиданий и не укрепляла отношения со своими детьми. Со стороны другим все кажется «прекрасным», но в глубине я понимала, что чего-то не хватает. Я унаследовала от семьи культурные представления о «хорошей матери» – у всех есть свои мысли на этот счет. Я полагала, что хорошая мать должна быть знающей, женственной, расслабленной и всегда спокойной. Кроме того, я чувствовала стыд, не ощущала себя знающей и разбирающейся, мне говорили, что я недостаточно женственна, и я определенно не была расслабленной или спокойной (привет, ПТСР). Поэтому тот факт, что я знала, что нужно делать, но не делала этого, означал для меня, что со мной было что-то в корне неправильное как с матерью, как с личностью, как с человеком. И если я настолько ущербна, то каким-то образом причинила бы вред своим детям. Таким образом, я пришла к следующему выводу: если смогу держать свое истинное «я» подальше от детей ровно настолько, чтобы пережить этот день (то же проявление диссоциации), то они будут в безопасности. Я действительно чувствовала, «что мне нужно уйти, чтобы любить».

Видите, как сработала моя логика? Была ли у вас когда-нибудь мысль, что вы и вправду трусливый, ущербный человек, и будет лучше, если дети будут меньше с вами контактировать? Такое мышление часто оседает в голове, когда вы выходите из себя: кричите, сурово наказываете или слишком остро реагируете. Иногда материнский гнев на самом деле связан с выражением подавленных эмоций из детства или недавних травмировавших ситуаций; иногда он вызван просто отсутствием поддержки и несбалансированной нагрузкой, которую несет на себе мама. В любом случае, это абсолютно нормально – злиться, когда вы просите своего ребенка надеть носки в 377-й раз. Гнев часто сообщает нам о том, что существует некая проблема, но гнев мамы – это часто непропорциональная реакция.

Социальный работник и блогер Патрик Тихан называет этот вид ментальной гимнастики нежданной бедой. Вы прилагаете все усилия, чтобы подавить эмоции, особенно если испытываете оправданный гнев по поводу вашего детства, из-за чего, как вы знаете, не позволено или не положено злиться. Вместо этого вы злитесь на своих детей. Помните, что гнев никогда не является основной эмоцией – за ним всегда стоит базовая эмоция, и чаще всего это грусть или горе.

Например, мне не разрешалось злиться на смерть отца, потому что это стыдно. Поэтому я подавила свой гнев, пытаясь отречься от него и отвергнуть, но эмоция никуда не исчезла. Сегодня я понимаю, что моя адаптивная диссоциация была способом справиться со страхом, что мое «бешенство» проявится в виде сильной ярости из-за глупых или незначительных проблем.

Многие эмоции могут проявляться неожиданно. Вы можете смотреть рекламу лекарства от аллергии, где мама возится со своим ребенком на усыпанном цветами поле, и вы внезапно начинаете злиться. Или у ваших детей могут возникнуть обычные детские переживания, которыми не было возможности поделиться, и вы испытываете к ним сильную зависть. Вот почему вы держитесь от своих детей подальше, просматривая соцсети или задерживаясь допоздна на работе в попытке защитить их от своего сильного гнева, который может внезапно выплеснуться наружу без предупреждения или очевидных на то причин. По сути, вы отстраняетесь сразу от двух источников возможных проблем: вы отделяете себя от своего ребенка, пытаясь защитить его, плюс ко всему, вы отделяете себя от своих эмоций, которые считаете недостойными и нежелательными.

В терапии ВСС наша личность состоит из «субличностей». Прямо сейчас, когда я печатаю эти строки, одна часть меня по-настоящему заинтересована в том, что пишу, другая часть беспокоится, что я написала в этой главе не так много слов, как планировала, третья часть переживает, что объясняю теорию недостаточно ясно и вы, дорогие читатели, упустите суть повествования, и последняя часть, которая хочет выключить компьютер, взять плитку шоколада и поиграть в видеоигры.

Один из ключевых принципов ВСС заключается в том, что все наши субличности имеют право на существование. Это значит, что даже нежелательные для меня качества, – в их числе мамин гнев, ревность к собственным детям или беспокойство и зажатость в общении с детьми – важны. Те части, от которых мы пытаемся отречься, становятся «изгнанниками». По иронии судьбы, именно вытесненным частям из нашего сознания мы в конечном итоге даем больше власти и влияния.

Приняв тот факт, что гнев является частью вас, то можно направить эту энергию на пользу. Моя «гневная» часть могла бы дать энергию для занятий спортом, творчества или, наконец, для наведения порядка на кухне, потому что гнев можно использовать как источник решения проблем. Но изгнав эту эмоцию, мы лишаем себя полезных возможностей.

Иногда материнский гнев проявляется из-за того, что мы настолько хорошо понимаем своих детей, что их настроение и сильные эмоции становятся заразительными. Эта реакция больше связана с физиологией и химией мозга, чем с психологией, и это на самом деле хорошо. Когда эмоции вашего ребенка заражают вас, это означает, что вам не все равно.

У многих травмированных родителей неоднозначное отношение к своему телу. Психологическая травма влияет на многие биологические потребности и сигналы – сон, ощущение времени, кинестезию, даже на то, как мы воспринимаем звуки. Вот почему иногда родительство, которое зачастую сочетает в себе потребность в работе мозга и тела сообща, может казаться непреодолимым и ошеломляющим для нашей психики. Во время отстранения вы покидаете тело. Многие люди впервые ощущают пагубность этого разобщения с реальностью, когда становятся родителями.

Тело кажется источником неприятных ощущений. Для меня тело – это то, что нужно дисциплинировать, игнорировать, с чем нужно разбираться, или за что очень стыдно. В конце концов, когда я паникую, мое тело чувствует себя крайне неуютно. Помню в старших классах у меня возникла мысль: «Мне нужно тренировать тело, чтобы оно слушалось меня, а не наоборот. Ведь я должна быть ответственной». Это проявилось в том, что я не пользовалась туалетом, даже когда очень в нем нуждалась, или не ела, если это нарушало мой распорядок дня. Я считала, что мое тело коварно и его нужно держать в узде. Иногда эта идея включала в себя контроль над моими эмоциональными реакциями. Знакомо ли вам ощущение, когда вы пытаетесь рассуждать здраво, но слезы все выдают? Для многих людей, которые столкнулись с нарциссизмом близких, издевательствами со стороны братьев и сестер или травлю, это знакомое ощущение. Это похоже на самое ужасное предательство («Даже собственное тело не на моей стороне!»).

Если вы не можете доверять своему телу, то как можно доверять своим родительским инстинктам? Поэтому неудивительно, что отстраненные родители видят в концепции родительских инстинктов нечто запутывающее и несущее угрозу.

Отстраненное поведение – это реакция бегства от нахождения в настоящем моменте. Однако отстраненность не означает, что вы отказываетесь от своей жизни во всех ее аспектах: это адаптивная часть личности. На самом деле, вы можете быть действительно очень заняты все свое время. Возможно, вы очень успешны и продуктивны на работе или известны как по-настоящему чуткий и верный друг. Некоторые отстраненные родители используют свою занятость как прикрытие для того, чтобы не проводить время с детьми, а затем пытаются передать воспитание детей на аутсорсинг, позволяя (или платя) другим выполнять задачи, с которыми, по их мнению, они не очень хорошо справляются. Теоретически это не такая уж плохая идея, и на работе это называется делегированием полномочий, что часто поощряется. Они могут нанять репетитора по домашним заданиям, обратиться к пасторам, работающим с детьми, чтобы те провели с ними беседу о половом созревании, или попросить друга сводить дочь на шоппинг. Задачи будут выполнены, но проблема заключается в том, что передать на аутсорсинг свое присутствие в жизни детей нельзя: вы незаменимы.

Отстраненность также может выглядеть как прокрастинация в том смысле, что вы предпочитаете не вмешиваться, хотя знаете, что от вас ожидают присутствия в моменте. Прокрастинация – отличный способ избавиться от чувства вины, потому что вы не говорите: «Я не буду выстраивать свои отношения с ребенком». Вместо этого дети слышат: «Я скоро приду. Через пять минут. После этой серии. Когда закончу свои дела. Завтра». Но проблема в том, что дни продолжают откладываться. Когда приближается дедлайн, вы можете откладывать работу как можно дольше, но в конце концов вам придется ее выполнить. В воспитании детей нет дедлайнов, с которыми нужно бороться. В этом случае прокрастинация – это не потеря времени, а потеря отношений с детьми.

Честность помогает нам обращать внимание на то, что делаем. Когда мы честны с собой, то во время отстранения думаем что-то подобное: «Я боюсь, что моя психотравма нанесет ущерб моим детям, поэтому я принимаю решение передать свои родительские обязанности на аутсорсинг», «Я просто не очень хорош в родительских делах, поэтому и не делаю этого». Во время этих мыслей мы можем испытывать чувство вины, и оно побуждает пересмотреть решение. Прокрастинация – это ложь, которая смягчает чувство вины, потому что мы думаем: «Я обязательно сделаю это… скоро».

Таким образом, мы удовлетворяем ту часть себя, которая ценит присутствие, которая знает, что дети нуждаются в нас, и действительно хочет быть рядом, в то же время успокаивая нашего перепуганного внутреннего ребенка, который так боится находиться в моменте, потерять самообладание и закричать, или каким-то образом запятнать детей нашим позором.

Другие родители в буквальном смысле слишком мало делают, сидя на диване перед телевизором или просматривая социальные сети, в то время как их дети остаются без присмотра. Это отличается от парализованного родителя, который постоянно занят, но делает это непродуктивно (начинает миллион дел, но не заканчивает ни одно). Отстраненность – это непродуктивная занятость (например, чтение кулинарной книги вместо приготовления по рецепту).

Пациентка Луиза как-то сказала мне:

– Я могу буквально сидеть на диване и смотреть, как какой-нибудь знаменитый шеф-повар демонстрирует, как разделывать утку, одновременно играя в кулинарную игру на своем телефоне, а также заказываю пиццу на ужин детям, потому что испытываю стресс и мне нужно отключиться от мира. Я знаю, что в этом есть что-то ненормальное, но ничего не могу с собой поделать. Почему я не могу просто приготовить еду для детей?

Мысль о том, чтобы выключить кулинарное шоу и завершить игру на телефоне, вызывает слишком сильный стресс. Я спросила Луизу, что произойдет, если она отключит свои устройства и переключится на своих детей. Она ответила следующее:

– Ни за что. Тогда бы потоком нахлынули мои настоящие мысли, и я бы начала переживать еще больше.

По иронии судьбы, такие родители, как Луиза, очень заняты; просто это менее продуктивная занятость. Отстраненные родители научились быть очень занятыми людьми, которые постоянно что-то делают, но при этом смертельно боятся быть просто людьми. Луиза ничем не отличается от трудоголика, который избегает родительских обязанностей по социально приемлемой причине.

У отстраненного типа родителей могут быть пагубные привычки или зависимости, потому что это является ядром непродуктивной занятости: они настолько заняты зависимостями, что не воплощают в жизнь свои ценности и отказываются от присутствия в настоящем моменте. Например, люди, которые много пьют, часто прибегают к этому, чтобы успокоить разум и избежать стресса.

Под словом «зависимость» имеются в виду вещества. Злоупотребление алкоголем и запрещенными веществами – это действительно зависимости. Но есть много зависимостей, которые не считаются таковыми или воспринимаются как относительно безвредные. Некоторые из них, такие как трудоголизм или чрезмерные физические нагрузки, даже поощряются в обществе. Тем не менее, во многих отношениях зависимость от работы и пристрастие к алкоголю отвечают одной и той же цели. Трудоголизм – это респектабельная зависимость: суета и мантра «на том свете отдохну» звучит очень продуктивно и целеустремленно. Но какова цель всего этого? Если цель состоит в избегании тех сфер жизни, которые кажутся менее успешными, то постоянная работа не так уж сильно отличается от пьянства или употребления наркотиков.

Занятость – распространенная зависимость вовлеченных родителей. Многие отстраненные родители страдают депрессией низкой степени выраженности, которая ощущается как помеха где-то на задворках сознания: социальный работник Патрик Тихан называет это депрессией от гудения холодильника [1]. Когда отстраненный родитель чем-то занят, это дает ему некий стимул и позволяет не присутствовать. Они – короли многозадачности. Но многозадачность – это миф: вы действительно не можете сосредоточиться на двух вещах одновременно. Это иллюзия, что мы многозадачны, но на самом деле мозг переключается между двумя видами деятельности, не уделяя должного внимания ни одному из них. Отстраненные родители склонны к многозадачности в качестве подтверждения своего существования, но воспитание детей всегда требует полного включения.

Вы можете быть мамой-домохозяйкой, но при этом относиться к отстраненному типу, занимаясь домашним декором или садоводством. Есть люди, которые не зарабатывают достаточно денег, чтобы всегда быть занятыми: они отказываются от повышений, потому что так у них появится больше свободного времени. Другие чувствуют, что, трудоголизм занимает то свободное время, которое бы помогло разобраться в своих эмоциях.

Вы даже можете пойти в волонтерство, думая: «Я нужен этим детям, а не своим, потому что не причиню им вреда. Никто не сможет пристыдить меня за то, что провожу время вдали от своих детей, ведь это действительно благое дело». Это может оставить у детей неприятное впечатление: «Как я могу возражать против того, чтобы мои родители были волонтерами? У меня достаточно еды, а помогают голодающим».

Для некоторых отстраненных родителей существует зыбкая грань между употреблением и злоупотреблением веществами. Именно здесь проявляются культура и обычаи – например, это «сок» для мамы. Дополнительный бокал вина за ужином поможет вам пережить этот вечер, а таблетка с пивом поможет уснуть. Вы можете ошибочно думать: «Мне нужно расслабиться, потому что у меня очень сильные эмоции. Они могут выплеснуться наружу и кого-нибудь навредить. Я пью, чтобы защитить детей».

У отстраненных родителей часто возникают проблемы со сном, потому что это означает наличие времени для размышлений: вот почему они ложатся спать, когда уже падают без сил. Долгое время я была именно такой.

Когда дело доходит до сна, обычно у меня возникают три проблемы. Я не верю в то, что завтра будет лучше, поэтому мне трудно осознать, что день закончен, а все невыполненные задачи могут подождать. С одной стороны, это связано с пристрастием к постоянной занятости как способу избежать размышлений, с другой – с сомнениями в будущем, что часто встречается при ПТСР. Я также испытываю невероятную боязнь своей постели, потому что моя психотравма связана с кроватями и сном. Я была разбужена криком своей матери, когда спала крепким сном, пыталась сделать искусственное дыхание отцу, но он умер на моих глазах. Кровати стали для меня довольно пугающим местом: будучи подростком, я не могла понять, почему у меня начинались приступы паники, как только я ложилась спать, или почему мой мозг проигрывал ужасную сцену смерти отца снова и снова. Теперь я знаю, что это было приложение «Психотравма», предупреждающее меня о том, что не следует спать слишком крепко (повышенная бдительность), чтобы могла защитить себя и своих детей.

В конце концов, я изучила свой сон и обнаружила, что на самом деле у меня нет бессонницы – оказывается, просто очень чутко сплю. На самом деле, оказавшись в постели, я могу довольно быстро как заснуть, так и проснуться. Поэтому я внедрила определенные ритуалы, чтобы проспать всю ночь напролет.

Подумайте о своих собственных отношениях со сном. Действительно ли у вас бессонница, или вы боитесь быть «не занятым»? А может, вы боитесь собственных мыслей? Испытываете ли вы стыд и вину за то, что медлите с отходом ко сну, чувствуя, что лишаете своих детей (или себя) умиротворения и возможности отдохнуть?

Я познакомилась с Эми много лет назад на мероприятии, посвященному женскому предпринимательству, и мы сразу же подружились. Эми – одна из самых впечатляющих личностей, которых я когда-либо встречала. Я испытываю синдром самозванца, просто рассказывая историю о ее жизни. Эми приехала в эту страну из Китая подростком, не знала ни слова по-английски. Она не только полностью овладела английским, но и училась в школах Лиги Плюща, где получила степень бакалавра и магистра. И Эми, и ее муж Джеймс – профессионалы, у каждого из которых престижная карьера. Эми также основала некоммерческую организацию и занимается делом, которым она увлечена по-настоящему, – помогает женщинам из малообеспеченных семей открыть собственное дело. А еще она великолепна, невероятно искусно играет в теннис и просто чудо в тренажерном зале. Все, что она делает, безупречно.

Как бы мне ни нравилось их общество, я никогда не видела настолько отстраненных родителей, как Эми и Джеймс. У них есть восьмилетняя дочь Соня и пятнадцатилетний сын Генри. Они наняли множество людей для присмотра за детьми, потому что сами всегда очень заняты. У них есть репетитор по домашнему заданию, повар, домработница, профессиональный организатор и даже личный менеджер по детским покупкам. Они никогда не ездят отдыхать всей семьей, даже в поездки на один день, потому что слишком загружены работой – у них никогда нет времени на детей.

С годами я стала для Эми наставницей в родительстве. Думаю, я единственная, с кем она говорит о чем-то несовершенном. Однажды она призналась, что у нее не очень хорошие отношения с Генри. Она видит, что он хороший парень, но почти не интересуется своими родителями. В то же время она начала замечать, что тоже толком не общается с дочкой, и начала бояться, что Соня в конце концов отдалится от Эми, как это сделал Генри. Эми сказала мне:

– Не могу поверить, что так мало знаю о ее жизни. У Сони более близкие отношения с репетитором, чем со мной – я постоянно замечаю, как они смеются вместе. Но пытаясь заговорить, у меня ничего не получается, разговор ни к чему не приводит.

Эми относится к тому типу людей, которые учатся на практике, поэтому я посоветовала ей каждый день выделять немного времени для совместных игр, пусть даже всего на пятнадцать минут. Ее глаза тут же загорелись: это отличная идея! Она пообещала снова связаться со мной после выходных и сообщить, как все прошло.

На следующей неделе мы с Эми встретились за чашечкой кофе. Я спросила, как прошла семейная игра, и она ответила:

– Это была настоящая катастрофа! Мы с Джеймсом решили научить Соню игре в шахматы. Я научилась этому еще в Китае, потому что было частью школьной программы, а Джеймса научил играть дедушка: мы постоянно играли, когда встречались. Но Соне это было неинтересно! Она постоянно ерзала и извивалась. Ей не нравились все мои полезные отзывы, и когда я объясняла правила, по которым каждая фигура делает определенный ход, она все больше путалась и расстраивалась из-за этого. Чувствуя приближающийся проигрыш, она встала из-за стола, на это я сказала, что ей нужно проявить профессионализм и закончить партию, несмотря на то, что она проигрывает. Соня взорвалась, швырнула в меня ферзем и умчалась прочь. Очевидно, у меня не хватает терпения находиться рядом с маленькими детьми – вот почему я нанимаю репетиторов по домашним заданиям. Может, мне стоит записать ее на занятия по шахматам?

Я тяжело вздохнула, ведь здесь столько всего нужно было разобрать. Эми понимала, что она все испортила, и что ее приложение «Психотравма» пытается найти решение – нанять другого преподавателя, уволить старого, передать задачу на аутсорсинг и делегировать больше полномочий. Я осторожно спросила у Эми, понимает ли она, в чем должен заключаться смысл семейного времяпрепровождения. Так ли важно, чтобы Соня научилась играть в шахматы, потому что это игра, которая учит жизненным навыкам, математике или стратегическому мышлению? Ведь в таком случае шахматы никогда не станут связующим звеном – и, конечно, это не будет веселой игрой. Я объяснила:

– Эми, когда я предложила поиграть со своими детьми, я имела в виду что-то на их уровне. Смысл семейной игры в том, чтобы присутствовать всем вместе в моменте. Выберите какую-нибудь настольную игру, испеките вместе печенье или поиграйте в головоломку, которая соответствует возрасту ребенка. Любая игра, требующая мастерства – это не игра, особенно с теми людьми, которые склонны к соперничеству. В шахматы можно играть только тогда, когда вы на равном уровне, или, по крайней мере, вы оба очень хорошо в них играете. На начальных этапах обучения это никогда не будет похоже на игру.

Эми заплакала. Она сказала:

– Я действительно не понимаю, как быть настоящим родителем – у меня это ужасно получается. Я нетерпелива и критична, и могу быть откровенно злой. Слышала это про себя всю жизнь. В детстве мои родители постоянно ссорились из-за меня, я никогда не могла сделать свою маму счастливой. С одной стороны, я должна была быть ее гордостью, а это означало добиваться успех и получать хорошие оценки. С другой стороны, ее раздражал мой успех, она указывала на все мои недостатки, говорила что я вся в отца и его родню. Она использовала критику как способ задеть именно его. Не могу этого объяснить, но она была хорошей матерью. Когда я училась в начальной школе, она каждый год получала награду «Лучший родитель» – а я предатель, раз выставляю ее в плохом свете. Я злюсь на нее из-за развода с отцом, а позже из-за того, что один из ее парней заставил меня чувствовать себя не в своей тарелке. Когда я рассказала ей об этом, она заняла его сторону, а не мою.

Я не могла поставить диагноз матери Эми, не встретившись с ней лично, но мне показалось, что у нее были сильные признаки нарциссизма. На это указывает то, что Эми боится собственного тела, своей резкости, склонности к критике, своей злости и раздражения. Вполне логично, что Эми чувствует себя испорченной, постыдной, и в каком-то смысле – опасной. Это естественно, что она делегирует свои родительские обязанности – ее приложение «Психотравма» научило быть продуктивной и не обращать внимания на свою постоянную занятость. В глубине души она защищает своих детей от самой большой опасности в мире – от себя самой.

Чтобы избавиться от ощущения «испорченности», и снова начать общаться со своим ребенком, примите идею о том, что ни вы, ни ваше тело не являются проблемой. Вы не представляете из себя ту самую опасность, с которой может столкнуться ваш ребенок, вы не причинили ему непоправимого вреда, и поэтому вас не нужно держать вдали от детей. На самом деле, не так уж вы и особенны – все на удивление предсказуемо.

Какую бы психотравму вы ни пережили – в детстве или во взрослой жизни, – след, который она оставляет, ощущается своеобразно, будто клеймо. Тем не менее, следя в социальных сетях за путем исцеления какого-нибудь человека, читая много книг по самопомощи, вы можете осознать, насколько предсказуемы определенные закономерности. Вы не уникальны, и совершенно не токсичны. У вас достаточно предсказуемая и понятная реакция на сложные жизненные обстоятельства. Вы не бестолковый родитель. Вашим детям будет хорошо рядом с вами, даже если совершаете ошибки. Все что им нужно на самом деле – это ваше присутствие.

Попробуйте выполнить любое из приведенных ниже упражнений. Некоторые из них помогут отвлечься от мыслей и погрузиться в свое тело, что полезно в родительстве. Это позволит вам избавиться от неприятного ощущения, что ваше тело «грязное», «постыдное» или «неправильное».

Решение № 1. Независимо от того, какие постыдные мысли или чувства у вас были, все это нормально. Вам позволено как высказывать свои мысли, так и проживать свои эмоции. Как мы уже знаем из предыдущих глав, вы можете признать их и двигаться дальше, насколько это будет возможно.

Решение № 2. Познакомьтесь со своим телом поближе, устроив встречу с самим собой. Познакомьтесь заново с ощущениями, которые испытывает ваше тело: они должны быть приятными, а не болезненными.

Для меня знакомство со своим телом заново совпало с тем периодом, когда сын сказал, что боится моего отсутствия. В то время у меня было диагностировано патологическое ожирение (я не занималась спортом, потому что ощущение учащенного сердцебиения вызывало ассоциацию с приступами паники, а мое питание варьировалось от совсем никакого до очень беспорядочного), у меня были некоторые проблемы со здоровьем. Я была на консультации по диссертации со своим научным руководителем, доктором наук Эстер Бухгольц, у которой также было много проблем со здоровьем. Я заговорила с ней о мероприятии, на котором не присутствовала из-за приступа астмы. Она посмотрела на меня и сказала:

– Робин, у тебя астма, артрит и проблемы с пищеварением. Твое тело делает все возможное, чтобы убить тебя, а это значит, что оно пытается тебе что-то сказать. Когда ты наконец к нему прислушаешься?

Это был сигнал к осознанию, чтобы выстроить более здоровые отношения со своим телом. Первым способом, с помощью которого я заново познакомилась со своим телом, были физические упражнения. Когда вы интенсивно тренируетесь, тело дает о себе знать: вашим легким не хватает воздуха, вам хочется пить, вы потеете, вам жарко. Вы чувствуете приятную боль в мышцах, когда они двигаются теми способами, к которым не привыкли. Но самое главное, что реакция на стресс становится вашим другом. Это тот самый прилив адреналина, который помогает преодолеть последний подход или последний километр; небольшое повышение уровня кортизола, вызванное адаптационным стрессом от движения; то, как после этого организм наполняется эндорфинами, которые сочетают реакцию на стресс с чем-то приятным. Все это может стать способом снова встретиться со своим телом, пересмотреть с ним отношения.

Вторым способом, с помощью которого я примирилась со своим телом, была тренировка ощущений. Я научилась есть и пить осознанно – например, есть лед и ощущать, как ледяная струйка стекает по горлу. Идея в том, чтобы научиться настраиваться на ощущения в теле, а не просто отключать их, как только вы их почувствуете.

Решение № 3: Попробуйте прогрессивную мышечную релаксацию (ПМР) – это техника, когда вы напрягаете и расслабляете по очереди каждую из своих мышц. Эта практика очень увлекательна, потому что нужно прочувствовать все части своего тела. Вы активизируете каждую мышцу и сустав, что очень расслабляюще действует на организм. Когда я впервые изучила этот метод, я подумала, что у меня не получится и никогда не поможет заснуть. Но, как ни странно, это помогло. Может потребоваться до десяти повторений ПМР, прежде чем вы почувствуете расслабление, поэтому не сдавайтесь слишком рано. Я использовала технику перед сном со своими детьми – это невероятный способ объединиться с ними, помочь им расслабиться и почувствовать благодарность за свое тело, а также напомнить мне, как я за них благодарна.

В Интернете доступно множество видео и гайдов по ПМР – выберите то, что вам больше всего подходит. На моем веб-сайте (drrobynkoslowitz.com) есть ссылки на несколько моих любимых сайтов.

Решение № 4: В Терапии принятия и ответственности метафора шахматной доски показывает, как мыслят многие травмированные родители. Каждый раз, когда вам приходит в голову хорошая мысль о себе или своих отношениях с детьми, одновременно может возникнуть противоположная и столь же болезненная для вас мысль. Вы можете подумать, что-то наподобие: «Я была такой терпеливой со своими детьми, делая это ужасное домашнее задание, даже когда моя первоклашка начала из-за него нервничать». Сразу же может возникнуть противоложная мысль: «Да, но вчера ты накричала на нее, когда она пролила на тебя молоко, из-за этого ты опоздала на работу». Эти противоречивые мысли могут возникать бесконечно: ваш мозг способен генерировать как позитивные, так и негативные мысли. Но что, если вы – это не только позитивные или негативные мысли? Вы – шахматная доска: ваша задача – не терять свои мысли.

Давайте воспользуемся этой метафорой в качестве упражнения для ведения дневника. Сделайте на листе бумаги две колонки. В одной из них напишите о своей любви к детям и о позитивных мероприятиях, которые вы совершаете вместе с ними, у вас сразу же появятся противоположные факты. Во второй колонке запишите свои негативные мысли, вызывающие стыд. Когда вы можете увидеть на листе бумаги свои позитивные и негативные мысли, метафора шахматной доски становится более наглядной: у вас есть любовь к детям, вы совершаете позитивные действия, но также иногда совершаете и негативные поступки. Но вы не являетесь ни тем, ни другим, вы – шахматная доска. Все негативные мысли – это всего лишь мысли.

Решение № 5: Играйте со своими детьми. В главе 11 приведены советы по игре, которые подходят для каждого этапа развития, чтобы помочь вам начать это делать. А пока просто знайте, что даже если вы понятия не имеете, как играть, ребенок возьмет на себя всю тяжелую работу. Вам действительно ничего не нужно делать, вам не нужно использовать свое воображение. Когда вы устраиваете чаепитие с трехлетним ребенком, они повторяют каждую вашу реплику. Ваш ребенок может сказать:

– Мама, теперь ты скажи: «Еще печенья, пожалуйста».

А вы ответите:

– Еще печенья, пожалуйста, – и ваш ребенок передаст печенье.

Многие из моих клиентов не понимают, что, как и во всем остальном, они могут прекратить игру с детьми. Некоторые мамы даже высказывали мнение, что беспокойство о том, что они «застрянут на чаепитии навсегда». Но этого не будет, и, что более важно, вы можете остановиться, когда будете к этому готовы, и запланировать игру заранее. Попробуйте выполнить это упражнение: установите таймер на десять минут. Скажите своему ребенку, что вы можете поиграть только десять минут. Ваш ребенок может запротестовать, но это нормально – это не значит, что вы играли как-то неправильно; это просто означает, что он получил удовольствие и не хочет это прекращать. Таким образом, вы научили как своего внутреннего, так и своего собственного ребенка тому, что всегда можно продолжить завтра.

Решение № 6: Примите свое несовершенство. Я намеренно пишу ненужный абзац каждый раз, когда я сажусь писать; затем я пишу то, что нужно, записывая все свои мысли. Вместо того, чтобы пытаться создать идеальное начало, я пишу что попало, а затем концентрируюсь на работе.

Если вас ограничивает мысль, что вы идеальный родитель, то осознание, что никто не идеален, может помочь вам просто быть самим собой. Да, вы будете совершать ошибки, но вы сможете их и преодолевать. Лучшее, что может быть, – это быть в настоящем.

Мы с Эми обсудили несколько вариантов, как можно стать более доступной для своих детей. Я предложила ей каждый день выделять время на игру с Соней и общение с сыном. Она уже достаточно спортивна, поэтому я предложила ей пересмотреть свои отношения со своим телом с соматическим терапевтом, который понимает, как работать с травмами и телом.

С годами жесткие черты характера Эми смягчились. Она находит время, чтобы поиграть в то, что нравятся именно дочери. Как-то она даже взяла отгул, чтобы сходить с Соней на концерт поп-музыки, несмотря на то, что сама предпочитает классику. Она сказала мне:

– Мне не понравилась музыка, я не сказала об этом Соне. Но мне нравилось наблюдать за тем, какой счастливой была дочка. Мы купили одинаковые футболки, ели вредную еду, кричали и пели. Веселиться с ней было здорово!

Переосмысление может научить тому, что вы не являетесь проблемой, врагом себе или сломанными. Это поможет вам восстановить контакт с собой и включиться во все аспекты жизни. Вы сможете проявить себя в родительстве. И вот увидите – когда приложение «Психотравма» затихает, ваша подлинная личность по настоящему проявится.

Моя пациентка Мария позвонила в панике.

– Доктор, когда дело доходит до воспитания детей, я знаю, что мне нужно что-то сделать, но я не знаю, что именно. Мне кажется, у других родителей есть секретная информация, которая прошла мимо меня. В большинстве случаев я впадаю в панику, затем замираю и вообще ничего не предпринимаю. Или я бегаю и кричу на своих детей, но их поведение никак не меняется. У меня нет никакого плана общения с детьми – у меня его никогда не было! Я просто постоянно срываюсь на них. Единственное, что я знаю о родительстве, – это то, что все делаю неправильно.

Всякий раз, когда я слышу подобные жалобы, то понимаю, что у таких родителей приложение «Психотравма» заморожено. Они морально парализованы: они очень усердно работают, но не предпринимают целенаправленных действий. Или они кажутся безумно занятыми, мечущимися от задачи к задаче, старающимися говорить громче всех в комнате и постоянно пребывающие в критическом состоянии. Они выглядят не парализованными, а безумными. Если вы присмотритесь к их поведению, то увидите, что очень много усилий прилагается, но не очень эффективно: вспышки резкой активности сменяются полным изнеможением. Такое поведение можно сравнить со сбоем или глюком: оно шаткое, словно видео с помехами.

Сбои возникают в результате попытки сделать две противоположные вещи одновременно: подойти к ребенку, чтобы решить проблему, и убежать от него в страхе. И, поскольку это две противоположные реакции, мы «зависаем» и в итоге не приходим к результату.

Парализованные родители, с которыми я беседовала, принадлежат к двум разным (но иногда и пересекающимся) группам: те, кто боится сильных эмоций, и те, кто боится своих родительских инстинктов, потому что у них отняли чувство проницательности, способность пользоваться здравым смыслом, выбирать наилучший вариант действий в той или иной ситуации.

Чтобы понять, почему поведение парализованных родителей часто «дает сбои», давайте рассмотрим поливагальную теорию Стивена Порджеса [1]. Он выяснил, что преобладающее понимание в научном сообществе психотравмы и связанный с ней стресс не всегда сводились к реакции «бей или беги» – оказываясь в опасной ситуации, мы запрограммированы либо бежать, либо сопротивляться. Но что происходит с детьми, которые сталкиваются с постоянной, хронической опасностью в домашней обстановке, и она связана не с грабителем или пожаром, а с мамой или папой (или, во взрослой жизни, с растущими долгами или токсичным супругом)? Мы не говорим об эпизодических ссорах с родителями; мы говорим о родителях, которые эмоционально нестабильны или легко поддаются провоцированию нормальным поведением ребенка, превращая его в действительно несоразмерные и опасные реакции. У некоторых людей нервная система реагирует на стресс по-другому, что приводит к парализованности, когда они либо замирают, либо пытаются угодить, чтобы восстановить чувство безопасности. Их приложение «Психотравма» разработало решение и создало команду: «Когда рядом находятся эмоционально нестабильные люди, чьи сильные эмоции становятся проблемой для всех остальных, – нужно отключить эту проблему». Иногда для этого нужно просто остановиться, чтобы не усугублять ситуацию. Иногда это включает в себя заискивание, то есть угождение людям или их успокоение – то есть немедленное успокоение самого громкого голоса в комнате – с целью всегда сдерживать эмоции. Парализованные родители, как правило, колеблются между реакцией «замри» и «угождай».

И замирание, и угождение – это непроизвольные реакции: то есть не осознанны и не преднамеренные. Вы никогда не инициируете выяснение отношений, не обучаете своего ребенка новым навыкам и не прививаете ему никаких родительских или семейных ценностей – вы всего лишь барометр надвигающейся эмоциональной бури, вместилищем негатива и успокоитель для других людей.

Возможно, вы думаете: «Ну, я хотя бы делаю добро людям. Я не парализован, потому что все-таки что-то делаю». Даже активно угождая людям, вы все равно обездвижены, потому что способны это делать, только основываясь на опыте другого человека. Главная цель угождения – избежать проблем. Лучший способ сохранить спокойствие – это подавить эмоциональные реакции других людей, начав с наиболее угрожающего человека – того, у кого самые сильные эмоции.

Поведение родителей не было вашей виной. Но вы несете ответственность за то, чтобы сместить фокус с «где я этому научился?» на «каких ценностей я бы хотел придерживаться и развить сейчас?». Давайте разберемся, почему в приложении «Психотравма» был создан этот алгоритм, чтобы мы могли отменить выбор этих разрешений и расширить наш репертуар способов преодоления кризисных ситуаций. Чтобы сделать это, вы должны понять, что вас провоцирует в первую очередь. У парализованных родителей не всегда один и тот же триггер, но я считаю, что их можно сгруппировать по тематике.

Предполагается, что связь между родителем и ребенком должна быть глубокой и формирующей. Наша работа как родителей заключается в мягком, чутком и последовательном удовлетворении физических и психологических потребностей детей. Если это будет происходить в предсказуемом ритме на протяжении всего детства, у них разовьется чувство безопасности, которое является основой общего психологического здоровья – таковы цели хорошего воспитания. В этом разделе мы сосредоточимся на воспитании детей в широком смысле этого слова – что на самом деле нужно делать, чтобы воспитывать их в соответствии со своими ценностями.

Если вы думаете: «Звучит здорово, полностью это поддерживаю! Но как создать такую связь, если я понятия не имею, как это должно выглядеть», – то вы не одиноки. Я помню, как читала всевозможные книги по воспитанию детей, когда была молодой матерью, и чувствовала себя так, будто меня ведут на пятый этаж торгового центра, а я все еще сижу в подвале и не могу из него выйти. Авторы давали действительно отличные советы о том, как общаться с детьми, но это было выше моих сил. Независимо от того, насколько ясно это объяснялось, романтизировалось или восхвалялось, хорошее воспитание детей казалось мне недостижимым.

Знакомо ли вам это? Похоже ли на ваш личный опыт чтения книг о воспитании детей? Если да, то давайте вместе найдем лифт, который выведет вас из подвала и начнем с понимания теории привязанности; ранее в этой книге мы говорили о привязанности с точки зрения вашей травмы. Мы должны обеспечивать привязанность и к нашим детям – по сути, это наша родительская работа.

Психологи Тина Пэйн Брайсон и Дэниел Сигел разделяют привязанность на четыре аспекта: безопасность ребенка, внимание к его эмоциям, утешение в трудные моменты, надежность [1]. Если вы сможете придерживаться этих четырех аспектов, к вашему ребенку придет понимание, что мир и взаимоотношения между людьми безопасны, предсказуемы и стоят того, чтобы вкладывать свои усилия; кроме того, они будут понимать, что могут развить устойчивость к незначительным неудачам.

Те же четыре аспекта можно разделить на две категории. Когда нам говорят, что мы можем помочь ребенку почувствовать себя в безопасности, спокойным и уверенным в себе, нас, то по сути, просят обрести собственное спокойствие, привнести его в свою жизнь, а затем поделиться с другими (это называется совместной регуляцией эмоций). Когда нам говорят, что мы можем помочь ребенку чувствовать себя замеченным, это значит разделить с ним нашу радость. Признак крепкой привязанности это еще и взаимный восторг – родитель радуется ребенку, который в свою очередь радуется родителю, и они оба радуются отношениям.

Но спокойствие и радость – это две эмоции, которые психологическая травма забирает у нас. С ПТСР у вас нет ни спокойствия, ни радости. Вспомните, что мы уже обсуждали, как ПТСР делает нас сверхбдительными, лишает чувства безопасности, влияет на способность регулирования своих эмоций и блокирует связь с беззаботной жизнью.

Вы не сможете поделиться своим спокойствием, если сами его не испытываете.

Вы не можете поделиться своей радостью, если ее не чувствуете.

Осознание того, что привязанность сводится к тем же эмоциям, которые вы утратили из-за своей психотравмы, может ошеломить. Это огорчает. Но я верю, что вы можете это преодолеть. Теперь, когда вы понимаете, как приложение «Психотравма» влияло на ваше поведение и сформировало один из типов травмированного родителя, пришло время уменьшить его влияние и стать родителем мечты.

Теперь, когда вы понимаете, насколько серьезная психологическая травма может мешать вам жить, ее можно исправить. Хорошая новость заключается в том, что это проще, чем вы думаете. Мы сделаем это с помощью моей трехэтапной модели ПИМ – принятие, интеграция и миссия. Я использую эту модель со своими пациентами каждый день. Этот процесс – единственный известный мне способ повлиять на реальные и долговременные изменения. В нем собраны лучшие практики из различных школ терапии в виде простого набора шагов, которые мы можем использовать прямо сейчас, потому что у нас есть дети, которые зависят от нас.

Суть модели ПИМ заключается в том, чтобы мы вернули себе спокойствие и радость, а затем поделились ими с окружающими. Речь о том, чтобы провести работу над собой для того, чтобы стать родителями своей мечты и не допустить, чтобы наша психотравма не передалась детям.

Принятие означает, что мы воспринимаем свои травмы такими, какие они есть: это и те ужасные вещи, которые произошли с нами и которые мы не можем исправить, и те аспекты нормальной жизни, которые мы упустили из-за них.

Чтобы достичь принятия, нам нужно перестать зацикливаться на контрфактическом мышлении: это мысли «а если бы», которые мы вызываем в воображении, фантазируя об альтернативном развитии событий, пытаясь отвлечься от прошлого. Вы когда-нибудь смотрели фильм ужасов, и испытывали искушение крикнуть главному герою: «Не открывай эту дверь! Не уходи от друзей! Не надо искать потерявшегося Флаффи!» Ваши знания на сегодняшний день дают представление о том, как должны были действовать эти персонажи. Однако у нас нет возможности изменить то, что уже произошло, – ни при просмотре фильма, ни в реальной жизни. Герой фильма все равно отправится на поиски Флаффи и, как и ожидалось, встретит свой печальный конец.

Контрфактическое мышление – это постоянный анализ своей травмы в попытке убедить себя прошлого принять другое решение. «Не ходи на эту вечеринку», «Не ложись спать, не проверив датчики дыма», «Не садись в машину друга своего отца», – так ваш мозг пытается исправить то, что уже было сделано.

Многочисленные исследования, посвященные контрфактическому мышлению, показывают, как оно может быть ответственно за стойкость ПТСР. Исследователи, изучавшие выживших после теракта в Осло в 2011 году, обнаружили, что те, кто чаще прибегал к контрафактному мышлению, сообщали о гораздо большей симптоматике ПТСР, чем те, кто меньше прибегал к этому [2]. В другом исследовании у лиц, переживших сексуальное насилие, родителей, чьи дети стали жертвами террористического акта, и людей, переживших военные действия, которые в большей степени придерживались контрфактического мышления, был более высокий уровень стресса, склонность к более тяжелым формам ПТСР, чем у тех, кто меньше прибегал к такому мышлению [3], [4].

Другие исследования связывают контрфактическое мышление с воспоминаниями о прошлом [5]. Представьте, что вы попали в автомобильную аварию, а затем в течение нескольких недель после этого продолжали думать о моменте перед столкновением. Эти воспоминания – попытка вашего приложения «Психотравма» изменить прошлое: повернуть налево, а не направо. Часть вашего мозга, которая связана с травмой и воспоминаниями, – это лимбическая система, которая не умеет определять травмирующие события как прошлое. С момента, как произошло травмирующее событие, приложение частично находится в лимбической системе, поэтому оно также не может определять время события. Проще говоря, ваше приложение «Психотравма» не понимает концепцию прошлого: оно думает, что вы все еще можете отменить результат и повернуть налево. Именно здесь приложение создает алгоритм, который проводит параллели «если, то».

Но далеко не все из нас страдают из-за флешбеков: некоторые сразу переходят к контрфактическому мышлению, основанному на «если бы»: «Если бы я повернул налево, меня бы не сбили». Приложение «Психотравма» должно восстановить чувство безопасности, поэтому оно создает параллель, соответствующую вашему контрфактическому мышлению. Возможно, это мысли: «Я не умею водить машину», «Я не могу доверять себе» или «Я недостаточно компетентен, чтобы заботиться о своих детях».

Чтобы переработать травмирующее воспоминание и восстановить свои ресурсы, вы должны принять факт, что несчастный случай действительно произошел, который избавит вас от замкнутого круга в вашем сознании. Этот круг растрачивает драгоценную умственную энергию, которую нужно направлять на воспитание детей. Если мы признаем, что авария произошла, мы можем использовать контрфактическое мышление в качестве данных: «Я помню, что авария была страшной – теперь знаю, что нужно быть осторожнее за рулем. Я не могу изменить то, что уже произошло, но могу научиться жить с этим. Вся энергия, которая была потрачена впустую в попытках изменить прошлое, теперь может быть использована для более важных целей».

Американский психолог и писательница Марша Линехан называет этот процесс радикальным принятием [6] – иными словами, это принятие настоящего без попыток изменить его или отрицать. События, которые произошли, никогда не изменятся: мы не можем заставить их исчезнуть. В диалектической поведенческой терапии часто говорят: «Так и должно быть». Этот девиз не означает, что травмирующие события были чем-то приемлемым: это означает, что мы можем признать, что они произошли, но при этом оставаться в настоящем, не пытаясь изменить прошлое. Мы можем двигаться вперед, используя выводы, сделанные из прошлых событий.

Например, я до сих пор злюсь на то, что мой отец продолжал курить трубку и время от времени сигареты после того, как ему сказали про болезнь сердца. Иногда я испытываю сильный гнев, когда чувствую запах табачного дыма или вижу рекламу сигарет. Всякий раз, когда я думаю об этом, мой мозг начинает мыслить контрфактически: «Если бы мой отец бросил курить, у него не было бы сердечного приступа, и он не умер бы у меня на руках». По сути, мозг пытается убедить моего отца бросить курить. Это пустая трата психологических ресурсов, потому что сейчас я ничего не могу сделать, чтобы предотвратить смерть отца. Это правда, что это событие в раннем возрасте было для меня ужасной потерей, которой не должно было случиться, но это произошло, и я больше не могу тратить силы на то, чтобы переписывать прошлое.

Терапия принятия и ответственности делает фокус на идее того, чтобы мы старались не думать о произошедшем: это когда мы изо всех сил стараемся не чувствовать своего психологического дискомфорта. Мы стараемся не чувствовать тревогу, гнев или стыд – вместо этого мы намеренно пытаемся заглушить эти сигналы, не обращая на них внимания.

Терапия принятия и ответственности учит нас тому, что единственное, что мы в силах контролировать, – это наше внимание. Мы либо сосредотачиваемся на движении дальше – дистанцированию от боли, снятия стресса, дискомфорта или переключении эмоций, которые не хотим испытывать, – либо мы можем сосредоточиться на движении навстречу, сосредоточивая внимание на наших ценностях. Слово «принятие» в названии подхода означает принятие всех наших эмоций, не пытаясь избежать их: так как, принимая все это, мы можем приблизиться к нашим ценностям.

Помните, как в главе 3 мы говорили о терапии внутренних семейных систем и понятии «частей»? ВСС включает в себя концепцию, называемую принятием изгнанников. Изгнанники – это те части нашего «я», от которых мы хотим отречься. Мы пытаемся притвориться, что их не существует, и даже пытаемся сделать так, чтобы они перестали существовать. Я осознаю, что какая-то часть меня все еще злится из-за смерти отца. Этой части позволено высказаться, потому что все мои части важны (поэтому я приветствую нежелательные, изгнанные мысли). Мне позволено злиться на своего отца, но я также должна признать, что каждый раз, когда пытаюсь осудить или заглушить свой гнев – каждый раз, когда у меня возникает мысль «Как ты можешь злиться на мертвого человека?» или «Ты проявляешь неуважение к своему отцу и забываешь его положительные качества» – я изгоняю часть себя. Поступая так, я растрачиваю впустую кучу ресурсов, которые можно было бы использовать на что-то более продуктивное.

Приняв это, мы можем осознать, что травма нанесла нам серьезный психологический урон, но при этом мы не становимся сломанными или плохими людьми. В терапии принятия и ответственности, диалектической поведенческой и, конечно же, в терапии ВСС человек никогда не считается ущербным – вместо этого считается, что ему причинен ущерб. Возможно, с вашими детьми происходили инциденты, которые вы бы хотели обыграть по-другому. Но зацикливаться на этих предполагаемых неудачах – значит, идти вразрез с настоящим. Наш мозг хочет, чтобы мы нажали на кнопку перезагрузки и вернулись в детство, чтобы начать все сначала; но мы можем сосредоточиться только на том, чтобы стать лучше для будущего, ведь в будущем всегда есть возможность все исправить.

Самое важное преимущество, которое мы получаем от принятия, заключается в восстановлении наше спокойствие. Когда мы не пытаемся избежать неприятных эмоций или тратить время на рассуждения, противоречащие действительности, мы получаем гораздо больше ресурсов для саморегулирования: «Если я спокоен, значит, я контролирую свое состояние, и я могу поделиться спокойствием со своими детьми, когда им это понадобится». Что же касается меня, то я поняла, что достигла уровня принятия, когда осознала, что регулирование эмоций дается мне легче, хоть это и не просто. Способность брать все в свои руки и осознание возможностей – вот что дает нам принятие.

Вы можете изменить свой подход к воспитанию детей: в этом и есть смысл этой книги. И все же потребуется немало усилий, чтобы отказаться от рефлекторной зависимости своих суперсил, сформировавшихся после психотравмы. Ваша стратегия реагирования на травму – это продуманная стратегия, которая имеет реальную ценность. Например, человек, который старается угодить людям, не может не замечать выражения лица собеседника и не уметь читать его эмоции; и только вам решать, стоит ли переводить этот навык с автоматического на осознанный контроль. Правда в том, что в человеке нет буквально ничего, что он не мог бы изменить.

Однако, принятие означает игнорирование тревожных сигналов приложения «Психотравма», чтобы вы могли использовать свою суперсилу и действовать в соответствии со своими ценностями. Как мы уже говорили в главе 1, буквально в каждом фильме о супергероях одно из умений, которое делает героя великим, может привести к его падению. Хитрость заключается в том, чтобы использовать свою суперсилу, не подчиняясь ей: например, если вы всегда хотели быть спокойным, спонтанным родителем, но вы перфекционист, которому нужны структура, организованность и рутина, вы можете создать неструктурированные события в любое время дня. По сути, вы можете отключить приложение «Психотравма» и использовать суперсилу.

Поначалу использование ваших привычных навыков в стрессовые моменты может вызывать дискомфорт, потому что в приложении «Психотравма» есть настройки, которые вы активно отключаете. Принятие означает готовность выдержать этот дискомфорт во имя какой-то ценности. Горькая правда заключается в осознании, что не существует волшебных слов, которые автоматически изменят вашу точку зрения. Принятие означает, что вы сами становитесь арбитром своей реальности. Вы всегда будете реагировать на стресс одним из этих способов – «бей», «беги», «замри», «адаптируйся» – и при всех четырех способах чувствовать себя некомфортно. Я постоянно говорю своим клиентам, что воспитание детей часто напоминает плавание: мы должны признать, что вода мокрая, и в большинстве случаев плавание может приносить удовольствие; но иногда вода бывает и холодной. Иногда бывает и сильное течение. Это не значит, что вы не должны попробовать зайти в воду, даже если поначалу вам не хочется. Воду нельзя изменить, но можно надеть гидрокостюм, научиться серфингу и управлять течением. И когда вы это сделаете, то сможете использовать воду в своих целях, потому что вода никуда не денется.

На таблице ниже показаны некоторые типичные суперсилы по типам травмированных родителей. Если вы не увидите в таблице свою, попробуйте представить, как бы это сработало у вас? В чем вы хороши, за что вас хвалят вне дома, например, на работе или в кругу друзей, но это также мешает воспитанию ваших детей?

Аффирмации для развития принятия

Достигнув принятия, вы уважаете себя без осуждения. Вы уважаете свою суперсилу за те важные навыки, которые она дает. Вы можете уважать свои эмоции, которые словно держат вас за горло, потому что они хотят вам что-то сказать.

Воспользуйтесь любой из приведенных ниже аффирмаций: вы можете повторять их во время утренней чашки кофе или прикрепить их к зеркалу в ванной. Каждый день напоминайте себе, что психотравма хоть и изменяет мозг, но существует также и исцеление.

Скажите себе:

– Со мной это действительно случилось; это было ужасно; я ничего не могу сделать, чтобы это изменить.

– Моя психотравма изменила меня, и это нормально.

– Мне позволено испытывать дискомфорт.

– Я имею право жить в соответствии со своими ценностями.

– Я решаю, куда направить свою энергию.

– Для запутавшегося родителя: Я не могу исправить ситуацию в своей семье и не несу ответственности за эмоции других взрослых.

– Для родителя-перфекциониста: Я буду совершать ошибки, и это нормально. Мои дети будут иногда расстраиваться, и это нормально. Мои дети – это не я, у моих детей есть я. Они не одиноки.

– Для отстраненного родителя: Мне позволено испытывать стресс; стресс не является чем-то из ряда вон. Дискомфорт – это не опасность.

– Для парализованного родителя: Я не обязан решать все проблемы всех своих родственников. Я могу и должен расставлять приоритеты.

– Для выживающего родителя: Я сейчас нахожусь в режиме выживания. Это пройдет.

Упражнение «Принятие через оплакивание»

Контрфактическое мышление связано с тревогой, и очень часто за ней скрывается печаль. Один из способов избавиться от контрфактического мышления – это намеренно выбрать другой способ осмысления своей травмы и последующих тревожных мыслей. Если вы сможете принять все свои эмоции, включая печаль, вы также сможете позволить себе пережить момент скорби по поводу своей печали.

Устройте похороны и отпустите это. Попрощайтесь. Вы оплакиваете то, кем могли бы стать, если бы не травма. Найдите свои детские фотографии и посмотрите, каким радостным вы были. Осознайте, что вы утратили радость; признайте, что это было несправедливо и нехорошо по отношению к вам. Произнесите вслух мысли и чувства, которые вам не разрешалось высказывать, или мысли, в которых вы впервые признались. Оплакивайте то, что потеряли; оплакивайте того, кем вы были. И, как и любой период траура, это состояние рано или поздно пройдет.

А теперь попробуйте сказать следующее:

– Я помню, что произошло. Я отпускаю это, но собираюсь продолжать использовать свою суперсилу на благо своих ценностей. Это сделает меня лучшим родителем.

Люди, пережившие травму, часто говорят мне об одной и той же проблеме: они не могут предсказать или понять свою реакцию на те или иные события: «Не знаю, кто я. Словно хамелеон я в одних и тех же ситуациях веду себя по-разному. Не знаю, чего я хочу. Не знаю, что я ценю. Я умею притворяться, но знаю, что на самом деле во всем запутался». Как сказал мне один травмированный родитель, который с самого раннего возраста учился угождать людям: «Вы говорите мне, что я должен быть настоящим родителем, вкладывать в воспитание всего себя. Всю мою жизнь меня учили служить другим. Это то, что принесло мне похвалу и общественное признание, это то, что помогло мне выжить. Как я могу полностью посвятить себя воспитанию детей, если “себя” – нет?»

Причины, по которым люди с ПТСР приходят в замешательство, заключаются в том, что их травма подорвала их самоощущение, а их приложение «Психотравма» тем временем работает на полную катушку. Вместо того чтобы полагаться на свое наблюдающее «я» – «я», которое живет своей жизнью, – алгоритмы приложения заменяют «я» тем, что, по их мнению, является лучшим способом избежать опасности. Но, как вы уже поняли, приложение «Психотравма» часто ошибается, когда речь заходит о воспитании детей. Ваша задача – обновить приложение, позволяющее вам использовать свои навыки преодоления травмы и суперсилу и осознанно решить, какие выводы сделать и как дальше с ними жить. Этот процесс называется интеграцией.

Интеграция основывается на принятии. Это позволяет нам общаться со всеми нашими частями – с внутренним ребенком, с частью, которую пытаемся изгнать, с частью, которая пытается взять верх над остальными, – но не позволяет ни одной из них править балом. Интеграция позволяет нам продолжить работу по устранению эмпирического избегания, чтобы мы могли использовать эмоции в качестве одной из точек сбора данных наряду с нашими когнитивными способностями, здравым смыслом, жизненным опытом и вновь обретенной смелостью, чтобы обрести истинную мудрость. Проще говоря, интеграция означает, что наша травма становится всего лишь одним из аспектов нашей жизни: это одна из самых мощных суперсил, но она не должна выполнять всю тяжелую работу в психике. Мы должны услышать каждый наш внутренний голос, и тогда мы сможем сделать свой выбор.

В книге «Травма и исцеление» Джудит Герман пишет об интеграции в контексте терапевтических отношений: «Терапевт помогает своему клиенту научиться замечать, как его разум и тело адаптировались к травме, и что старые тенденции, которые диктуют безопасность из-за экстремальных физиологических реакций или неадекватного совладания с эмоциями, отступили на второй план» [7]. Мы можем проделать ту же работу самостоятельно. Замечаете ли вы, что многие из ваших переживаний, вредящих вам поступков и даже инстинктов на самом деле являются реакцией на травму? Действительно ли эти действия подходят для воспитания детей или оказывают им поддержку?

Акцент Герман на интеграции согласуется с мнением доктора Дэниела Сигела, который создал модель межперсональной нейробиологии (IPNB). Концепция нейронной интеграции Сигела называется самоорганизацией и в основном заключается в том, как вы создаете ощущение себя после травмы. Для IPNB интеграция означает объединение наших разрозненных частей – нашей интерпретации психотравмы, приложения «Психотравма» и связанного с ним поведения для выживания – с новой способностью переносить неприятные эмоции, трудные мысли и формированием нашего нового самосознания. Несмотря на то, что мы не можем изменить наше детство или травму, став взрослыми, мы можем изменить то детство, которое может быть у наших детей. Ошибки, которые мы уже совершили с нашими детьми, не изменятся, но мы можем сосредоточиться на том, чтобы исправлять их вместе с ними и совершенствоваться самим.

Заключительный урок интеграции взят из известной цитаты, которую часто приписывают пережившему холокост Виктору Франклу, автору книги «Человек в поисках смысла»: «Между стимулом и реакцией есть пространство. В этом пространстве наша сила выбирать свою реакцию. В нашей реакции – наш рост и наша свобода». Повышенная бдительность, эмоциональная раздраженность и диссоциация – все это негативные реакции на раздражитель, которые показывают, что ваша травма не интегрирована. Они также часто являются симптомами травмы, которые препятствуют вашему родительству. По мере того, как учитесь увеличивать паузу между возникшим триггером и вашей реакцией на него, вы либо осознанно используете свою суперсилу по отношению к травмам, либо предпочитаете не использовать ее вообще. Интеграция означает, что вы сами решаете, как реагировать, уменьшая значимость приложения «Психотравма».

Травма может либо усилить, либо заблокировать эмоциональный отклик по отношению к детям. Всякий раз, когда вы впадаете в панику, оцепенение, ярость или ужас, все известные вам методы воспитания летят в трубу, потому что за дело берется ваше приложение «Психотравма».

Многие травмированные родители думают, что ребенок провоцирует их, но это неправда: дети раскрывают свои триггеры. Дети не несут ответственности за ваше поведение. Одни из самых опасных вещей, которые мы можем сказать ребенку, – это «Не провоцируй меня» и «это ты виноват». Как только вы взвалите на ребенка ответственность за свои триггеры, вы сразу поменяетесь ролями в отношениях родитель – ребенок: получится так, что задачей вашего ребенка будет ходить вокруг вас на цыпочках, создавая для вас безопасное пространство. Обеспечивать безопасность ребенка – это задача родителя, а не наоборот.

Когда родитель заставляет ребенка следить за своими триггерами, это вызывает у последнего сильный стыд и может стать началом эмоционального инцеста. Эмоциональный инцест – это когда взрослый полагается на ребенка в удовлетворении своих потребностей в привязанности. Подробнее об этом опасном явлении описано в книге Алис Миллер «Драма одаренного ребенка и поиск собственного Я». Кроме того, это один из способов увековечивания психотравмы в межпоколенческих циклах.

Интеграция означает, что вы знаете про свои триггеры, осознаете ущерб, который они вам наносят, и имеете план на случай, если столкнетесь с ними. Вы сможете сказать: «Поведение ребенка вывело меня из себя. Но это моя работа – справляться со своими сильными эмоциями, и это не его вина».

Когда реакция на стресс застает вас врасплох или вы несоразмерно реагируете на поведение своего ребенка, вы не прошли путь интеграции до конца. Это особенно актуально для наших детей, которые продолжают расти и меняться. То, что может стриггернуть вас в общении с пятилетним ребенком, не будет похоже на триггеры, которые могут возникнуть у вас в общении с одиннадцатилетним или тринадцатилетним подростком. Это нормально – когда дети раскрывают наши триггеры, это открывает нам новый путь к интеграции.

Ниже в таблице показаны типичные эмоциональные реакции для типов травмированных родителей. Воспринимайте ее как важную информацию, с которой вы в дальнейшем решите, что делать. На мой взгляд, эти данные могут быть использованы в качестве основы для ценностей, поэтому я также написала колонку с девизами и аффирмациями, которые можете использовать, чтобы упростить интеграцию.

Внедряя аффирмации ниже в повседневность, вы восстанавливаете энергию, которую отобрало у вас приложение «Психотравма». Возможно, у вас есть эмоциональная реакция, который очень специфичен для вашей травмы и не указан здесь, но вы все равно можете воспользоваться аффирмациями, придумав свою собственную.

В ту минуту, когда вы перестаете реагировать на триггеры и начинаете действовать иначе, вы осознаете, что начинаете интегрироваться. Иногда вы осознаете, что полностью восстановились, только когда, например, прошло три года с тех пор, как поссорились с супругом или через несколько месяцев после того, как у вас произошла неадекватная реакция. Например, в прошлый раз, когда ваш друг отменил запланированную встречу, вы были рассержены на протяжении недели – но на этот раз вы погрустили несколько минут и занялись своими делами. Или прошло несколько недель, а у вас не произошло ни одной ссоры с сыном. Когда вы расстраиваетесь, ваша реакция соразмерна случившемуся. Интеграция может наступить незаметно: мы не знаем точного момента, когда это произойдет, но, когда мы это заметим, нам следует искренне порадоваться этому.

На последнем этапе нашей модели ПИМ вы будете воплощать свое полностью интегрированное «я» в действия: претворять в жизнь четкие родительские цели и ценности и формировать свою миссию как родителя, на которую можно будет опираться в трудные моменты.

Наше самоощущение основано на истории, которую мы рассказываем о себе. Психотравма это меняет и часто делает невозможным ее осознание или извлечение из нее уроков. Задача интеграции – переписать и переделать вашу собственную историю.

Чтобы изменить историю, вам нужно привлечь стороннего наблюдателя. В главе 7 мы использовали аналогию со спортивным комментатором из терапии принятия и ответственности, а спортивный комментатор – это наше наблюдающее «я». В этом упражнении подумайте о рассказчике, который будет рассказывать вашу историю: всеведающем голосе от третьего лица. Всеведающий рассказчик – это не голос в нашей голове; в некотором смысле он умнее нас, потому что обладает гораздо большим объемом информации и не чувствует наших эмоций. Главная задача – найти нового рассказчика, чтобы он помог нам рассказать новую историю.

В первую очередь, напишите свою историю, как если бы это была волшебная сказка, используя всеведущий голос рассказчика. Изобразите свою травму как злодея. Травмирующими событиями могут быть небезопасная для вас окружающая среда или страшные злобные монстры. Попробуйте обратиться к своему «я»: в сказке свобода воли находится за пределами вашего «я» – с вами просто что-то случается. Запишите, что чувствовали, как реагировали на свою психотравму (ваши эмоциональные реакции) и какова, по вашему мнению, мораль истории. Как мораль будет соотноситься с вашим приложением «Психотравма»?

Каждый человек найдет собственное понимание своих смыслов, а затем создаст миссию, связанную с этим смыслом. Миссия – это то, что позволяет нам создавать полную согласованность нашей жизни – это наше «почему». Миссия отвечает на вопрос: чему научила вас травма, что теперь будете ценить? Чего хотите для воспитания, детей и себя?

Миссия не обязательно должна основываться на чем-то линейном и последовательном, например: «Надо мной издевались, и поэтому мои дети будут противостоять тем, над кем издеваются». Необязательно следствие из произошедшей психотравмы должно быть именно таким – возможен и такой вариант: «Надо мной издевались, и я чувствовал себя одиноко. Я хочу, чтобы мои дети всегда чувствовали поддержку». И то, и другое может для вас сработать – это ваша личная миссия, которую сможете сформулировать для себя самостоятельно.

Некоторые могут посвятить себя миссии помощи другим людям, пострадавших от того же, что и они. Существует так много замечательных организаций и инициатив, основанных людьми, которые хотели оказать другим помощь, которой сами никогда не получали. Поделиться концепцией воспитания после травмирующего события и написать книгу, которая была мне нужна, когда я стала матерью, – это часть моей миссии.

Миссия может восполнить пробел в опыте, которого у вас не было. Допустим, в детстве вы чувствовали себя обделенным, потому что все друзья посещали кружки, а в вашей семье не было на них денег. Вы могли бы начать с того, чтобы дети брали уроки игры на фортепиано; но что, если они не захотят? Тогда вам необходимо копнуть глубже, найти то, чего вы пытаетесь достичь на самом деле. Из-за того, что я не играла на фортепиано, хотя мне этого очень хотелось, мне казалось, что мой мир тесен и я не могу делать то, что хочу. Так что, возможно, вашу миссию можно было бы переформулировать так: «Если мои дети хотят попробовать что-то новое, они попробуют, а я буду поддерживать их интерес. Я хочу, чтобы мои дети чувствовали полноту жизни. Я хочу, чтобы они чувствовали себя в безопасности».

Также можно ввести и микромиссии – небольшие практики и истины, которые можно привнести в свою семью, в общение с детьми, в отношения и работу. Например, когда я думаю о важности сна, моя миссия заключается в том, что даже если не хочу тратить время на вечерние ритуалы, я все равно это сделаю, потому что не смогу проявить себя как ответственный родитель, если не высплюсь. У вас может быть своя микромиссия, которая определяет способ, которым вы хотели бы показать, что воспитываете своих детей не так, как воспитывали вас.

Формулирование своих миссий помогает родителям задействовать свои суперсилы по-новому, чтобы понять, каким они хотели бы видеть свое родительство: каким родителем они хотят и не хотят быть. По сути, формулирование миссии помогает связать психотравму с их ценностями.

Формирование миссии – отличный способ принять тот факт, что ценности по своей природе иерархичны, и сказать «да» одной ценности часто означает сказать «нет» другой. Возможно, ваше приложение «Психотравма» хочет, чтобы вы ценили все, что может привести к улучшению родительских отношений. Так бывает, если вы выросли в семье постоянно критикующего или самовлюбленного родителя, или если проводите много времени в социальных сетях. Но дело в том, что, ценя креативность своих детей, я не могу ценить идеальный порядок в доме. Я могу ценить, что дети участвуют в различных внешкольных мероприятиях, но это значит, что не могу ценить семейные ужины. Вы можете качественно уделить внимание только одной или двум ценностям, и можете сделать осознанный выбор, который подходит вам и вашей семье.

Многим травмированным родителям трудно сделать подобный выбор из-за нашей нетерпимости к стыду и уязвимости. Если вы цените совместное времяпровождение с близкими больше, чем чистоту и порядок в доме, кто-то может вслух осудить беспорядок, что вызовет у вас стресс и стыд. Тем не менее, сформулировав свою миссию, вы делаете свою жизнь проще, так как избавляетесь от внутренних критикующих голосов, потому что вы делаете свой выбор: «Мой дом – не самый опрятный дом в мире, и это нормально, потому что чистота не стоит у меня на первом месте». В данном случае вы соответствуете ожиданиям вашей миссии и не испытываете стыда за то, что на самом деле для вас не важно.

Формулирование миссии – это осознанный способ показать детям, что они могут давать вам обратную связь и сообщать о том, как вы справляетесь с семейной миссией. Это не означает, что они несут полную ответственность за выполнение миссии – это означает, что у них есть право голоса. Если частью моей миссии является утверждение: «В этой семье мы ценим друг друга», – мои дети могут свободно рассказывать мне о случаях, когда они не чувствовали, что их ценили. Ребенок может указать, что ваше поведение не соответствует ценностям: например, я неоднократно слышала в свой адрес, как пользуюсь телефоном в семейное время, что не позволяет моим детям чувствовать, что их ценят так, как им хотелось бы. Мне нужна такая обратная связь, чтобы оставаться честной и преданной своей миссии.

Политика компании – это рабочее определение миссии, которая может быть поделена на конкретные правила или традиции. Например, старый неофициальный девиз Google гласил: «Не будь злым». Но, не зная политики компании, я понятия не имею, что это значит для пользователя их программного обеспечения. Их политика компании – не разрешать правительственным учреждениям получать доступ к моему компьютеру – это один из способов объяснить, что означает эта миссия в реальной жизни.

Некоторые из моих принципов, отвечающих моей миссии, заключаются в том, что в нашей семье мы ценим друг друга и общаемся уважительно. Я могу пользоваться этими правилами, когда обучаю своих детей навыкам общения или когда их поведение выходит за рамки, противоречащие моей семейной миссии. Использование этих правил приближает меня к образу родителя моей мечты.

Какие правила отвечают вашей миссии? Запишите два или три из них в свой дневник.

Правила гарантируют, что политика компании может соблюдаться: они дают ей определение на практике и заявляют о миссии. Они закрепляют значение каждого слова в формулировке родительской миссии.

Правила являются отличным способом вмешательства, когда дети начинают вести себя неподобающе – например, если обзывают друг друга плохими словами, вместо того, чтобы напрямую вмешиваться в ситуацию, мы можем напомнить им о правиле: «Мы следуем тем шагам, которые помогут разрешить конфликты в нашей семье конструктивно. Как мы можем решить проблему, из-за которой вы ссоритесь?» Это возлагает ответственность за выполнение миссии на всю семью и дает детям возможность все обдумать – как это сделать, выражаю ли я свое недовольство в уважительной форме, какие слова лучше cказать?

Некоторые из регламентов, или правил, которые я выбрала для следования своей миссии, звучат так: «Мы общаемся с уважением. За ужином мы общаемся друг с другом, что означает отсутствие гаджетов. Мы соблюдаем определенные стратегии для обсуждения разногласий между нами. Мы все живем под одной крышей, а это значит, что все вносим вклад в комфортную обстановку в доме».

Какие правила вы можете внедрить в поддержку своей миссии? Запишите два или три пункта в свой дневник, а затем объедините их.

Сэнди ценит отношения между людьми больше, чем материальные вещи, и его суперсила заключается в том, что ценит отношения важнее всего остального. Он сформулировал следующее:

Миссия: «В моей семье царит чувство близости и единения».

Девиз: «В моей семье мы уделяем приоритетное внимание совместному времяпрепровождению».

Правило: «Совместное времяпрепровождение, в частности, подразумевает семейный ужин, еженедельный вечер семейных игр и никаких телефонов после 18:00 как детям, так и родителям».

Используя этот образец, можете ли вы попытаться использовать свою суперсилу, чтобы повлиять на все три аспекта заявления о миссии?

Миссия: ________________________________________

Девиз: ___________________________________________

Правило: _______________________________________

Знаете ли вы, что над Фредом Роджерсом, любимым мистером Роджерсом нашего детства, в детстве издевались, стыдили за ожирение и считали недоразвитым? Именно этот опыт побудил его создать «Соседство мистера Роджерса». Он превратил свою психотравму в миссию: дарить детям радость.

Жизнь Фреда Роджерса – прекрасная иллюстрация целеустремленности. Сначала он смирился со своими негативными эмоциями – научился принимать их и жить с ними, ведь не существует настолько ужасной эмоции, от которой нужно было бы отстраниться.

Затем он интегрировался: он смирился с тем, что эти переживания действительно с ним случились. Фреду Роджерсу пришлось немало потрудиться, чтобы интегрировать психотравмы в свою жизнь. Поначалу он пытался преобразиться: как и многие дети, над которыми издевались, он сначала воспринимал себя как неполноценного человека, нуждающегося в исправлении. Он записался на курсы бодибилдинга, но, в конце концов понял, что с ним все в порядке. Во время занятий бодибилдингом он на всю жизнь полюбил плавание, а также научился принимать себя.

Он никогда не забывал о травле и задействовал эти эмоции для формулирования своей миссии: создать мир, в котором любые эмоции имели бы право на существование, и о них бы свободно говорили. Он воплотил свою миссию в жизнь, предоставив детям доброе и безопасное место – свой район, который был миром, где дети узнавали про то, как и какими словами описать трудности, с которыми они сталкиваются, опыт, которым они хотят поделиться, и их собственные интересы.

Сможете ли вы принять свою психотравму, интегрировать ее в свою жизнь и дать ей новый смысл, вместо того, чтобы вечно считать себя травмированным? В чем бы ни заключалась ваша миссия, будь то большая миссия, подобная миссии мистера Роджерса, или же миссия, затрагивающая только вашу семью, вы привносите в нее уникальное понимание устройства мира и отношений между людьми, позволяющее воплотить ее в жизнь – это сравнимо с чудом превращения вашей психотравмы в суперсилу. Вы можете перестать беспокоиться о том, что ваши действия могут навредить детям, ведь даете им уникальный дар – себя. И благодаря этому вы можете начать обретать радость.

Радость отличается от счастья или удовольствия. Радость – это чувство, которое мы испытываем, когда процветаем внутренне и живем в соответствии со своими ценностями. Радость – это приятное чувство, но оно намного глубже, чем кажется. Радость должна ощущаться как что-то едва уловимое и мимолетное; модель ПИМ вновь вселила в меня радость, и я знаю, что она может сделать то же самое и для вас.

Помню, какое чувство радости я испытала, когда впервые справилась с проблемой как родитель. Во время семейного мероприятия одна из моих дочерей рассказала о проблеме – над ней начали издеваться в школе, и она хотела получить поддержку и идеи, как с этим справиться от своих братьев и сестер. Мое приложение «Психотравма» попыталось подать сигнал тревоги: «Над ней издеваются! Это очень опасно! Нужно срочно решить это, ведь надо мной тоже издевались, а хулиганы слишком опасны». Тем не менее, интегрированная часть меня смогла отключить эту тревогу, и я с гордостью наблюдала, как мы все вместе искали решение проблемы. В тот момент я поняла, что хороший родитель: я создала семью, члены которой ценят друг друга и способны справляться с трудностями. Мои дети знают, как говорить о своих проблемах: они обращаются друг к другу за поддержкой. Они приходят ко мне со своими дилеммами, потому что верят в мою поддержку. Я создала семью, о которой всегда мечтала.

Родители ведут бесконечные списки дел: искупать ребенка, купить подгузники и школьные принадлежности, испечь двадцать четыре розовых кекса для школьного мероприятия, постирать футбольную форму, записаться на прием к врачу и стоматологу, приготовить тысячи завтраков, обедов и ужинов, а после них убраться, и, наконец, каждый день укладывать всех спать. У травмированных родителей также есть и огромный список усвоенных правил: не кричать, не злиться, не заставлять ребенка чувствовать себя неуверенным, не портить ему жизнь, не вступать в борьбу за власть, не бросать его, не побуждать отвечать за свои триггеры – иными словами, не травмировать их. Любому человеку действительно трудно разобраться в том, что нужно делать, и еще труднее разобраться в том, чего делать нельзя.

Если у вас естественным образом получается адекватно разрешать родительские дилеммы, решать проблемы кризиса трех лет или отвечать на нападки своего протестующего подростка, вполне вероятно, что в вашей семье были хорошие примеры для подражания в воспитании детей. Обобщенный термин, обозначающий этот навык, – проницательность. По сути, вы понимаете, что трудности иногда возникают, что ребенок будет испытывать стресс или фрустрацию, что иногда можете совершать ошибки, и это нормально. Но многих травмированных родителей любая проблема способна ошеломить и создать еще больше препятствий в родительстве.

Могут ли травмированные родители удовлетворить потребности детей, даже если бы у них не было примеров для подражания? Конечно же, да! Ключевым моментом для нас будет перенять лучшие методы воспитания и отказаться от идей, которые не подходят ни нам, ни детям. Таким образом, мы сможем сократить список того, что делать нельзя, чтобы нам было легче справляться с задачами.

Если у вас была достаточно надежная привязанность к своим родителям, то, вероятно, у вас выработалась внутренняя рабочая модель поведения, позволяющая спокойно жить. Если у вас возникнет проблема в любой из типичных родительских ситуаций, с которыми вы сталкиваетесь ежедневно, то будете уверены, что справитесь с ней самостоятельно. Однако, когда у вас сильная неуверенность в себе, ваша внутренняя рабочая модель не так надежна. Родители, у которых нет такой внутренней рабочей модели, чувствуют себя неуверенно, даже когда новый день еще не начался.

Оценка привязанности к своим родителям может вас сильно опечалить. Если ваша внутренняя рабочая модель не работает и у вас нет возможности ее обновить, не расстраивайтесь: в исследованиях о привязанности существует менее известная концепция, называемая заслуженной, или заработанной, безопасностью. Вы можете восстановить чувство своей привязанности во взрослом возрасте, проявив ее к своим детям и обеспечив себе заслуженную безопасность. Как уже было сказано ранее, мы сами воспитываемся в воспитании наших детей.

Современные родители придерживаются более мягкого, сострадательного подхода к воспитанию, который является своеобразным маятником, отходящим от более авторитарного подхода, в котором была воспитана я, и вы, вероятно, тоже. Некоторые стратегии того времени, которые использовали даже самые благонамеренные родители, на самом деле не были идеальными. Например, я не сторонник ставить ребенка в угол и отводить его в темную комнату подумать над своим поведением; я считаю, что нужно контролировать окружение ребенка, а не пытаться контролировать его самого; я не верю в то, что нужно обвинять или стыдить детей за ошибки, связанные с их естественным развитием; я никогда не пропагандирую суровые наказания, такие как порка или молчание.

Возможно, вы сталкивались с такими терминами, как мягкое родительство, осознанное родительство, родительство с низкими требованиями, отзывчивое родительство или даже естественное родительство. Все эти методы одинаковы в своей основе, и их цель состоит в том, чтобы развить новое чувство отзывчивости между родителями и ребенком, принимая во внимание теорию привязанности и новые исследования в области развития ребенка. В этих стилях воспитания приоритет отдается общению, а не исправлению, в ребенке видят маленького человека, познающего мир, а не чистый лист, на котором нужно формировать правильное поведение и поддерживать его. Я вижу данный стиль воспитания привлекательным, и, по большей части, эффективным. Основная философия, лежащая в основе, заключается в том, что родители должны учитывать эмоции ребенка и подходить к их решению индивидуально, чтобы удовлетворить потребности, соответствующие его развитию. Например, если ваш малыш плачет из-за переутомления, вам нужно применить стратегию успокоения, которая подойдет малышу, а не подростку; вам нужна стратегия, которая поможет справиться с переутомлением, а не с другими факторами стресса у малышей, такими как разлука.

Отзывчивое воспитание начинается с двух основных принципов: сопереживание / гармония с ребенком и осознанность / вовлеченность. Мы помогаем нашим детям научиться чувствовать свои эмоции, рассказывая о них и помогать их проживать, чтобы помочь радоваться жизни и справляться с трудностями. Сопереживание – это глубокое осознание эмоциональных и психологических потребностей ребенка и реагирование на них. Это означает признание чувств ребенка, погруженность и вовлеченность в его эмоциональное состояние, а также понимание его точки зрения. Когда мой ребенок срывается, я не наказываю и не стыжу его, а помогаю регулировать свое эмоциональное состояние вместе со мной, используя упражнения из главы 12. Как только они научатся определять свои эмоции и регулировать их, я обращаюсь к их эмоциям и разрабатываю эффективные стратегии, чтобы они могли справляться с такими же сложными эмоциями в будущем. Осознанная погруженность в эмоциональное состояние ребенка – основа отношений привязанности.

Отзывчивое воспитание означает уважительное и обоюдное общение со своими детьми, а не использование более авторитарных фраз вроде: «Ты сделаешь это, потому что я так сказал». Это означает, что нужно по-настоящему выслушать ребенка, когда у него есть вопрос, замечание, озабоченность или обратная связь – это значит принять решение. Время от времени мы все задаем себе вопросы: «Как мне обеспечить своих детей всем необходимым, чтобы они чувствовали себя в безопасности, замеченными и услышанными?», «Как же мне совмещать свои ежедневные дела и решения с критически важной ролью для них ролью – поддерживающего родителя?»

Когда мы размышляем над тем, какое родительское решение принять, мы можем задать себе один вопрос: поможет ли это решение или реакция моим отношениям с ребенком или навредит им? Чуткий родитель всегда ставит во главу угла отношения, а не поведение. Плохое поведение моего ребенка в магазине – это не показатель моего воспитания, это всего лишь одна из ситуаций, из который нужно найти выход. Если у моего ребенка случается истерика, это не вспышка гнева, от которой нужно избавляться; это адекватная с точки зрения развития психики ребенка реакция на сильный стресс. Если я буду постепенно помогать своему ребенку учиться справляться со стрессом, то в конечном итоге истерики прекратятся сами по себе. Проще говоря, отзывчивость означает позволить себе заботу по отношению к ребенку.

Некоторые люди считают, что отзывчивое воспитание провоцирует их. Вот почему многие сторонники мягкого родительства в социальных сетях склонны осуждать родителей, которые не соответствуют их идеалам, не стесняясь в выражениях. Одно из моих любимых утверждений – предположение о том, что любой, кто использует наклейки в качестве оценки, жестоко обращается со своим ребенком. Меня периодически просят прокомментировать посты в социальных сетях, в которых высказываются мнения о том, что детский сад разрушает привязанность, что дети не должны отделяться от своих родителей до детского сада (или вообще когда-либо – очевидно, нам всем следует переехать на ферму и учиться на дому), что если вы не будете брать своего ребенка на руки, его это травмирует, что совместный сон – это единственный способ дать детям почувствовать поддержку и т. д. В онлайн-сообществах по бережному воспитанию родители, особенно матери, часто обвиняют друг друга. Я часто читала ветки обсуждений, в которых родители из искренних побуждений, задавая вопросы типа: «Я стараюсь не наказывать своего сына, но что мне делать, если он избивает свою младшую сестру?», получали ответы примерно такого рода: «Если вы злитесь на своего ребенка, проблема в вас. Зачем вы вообще завели детей?»

Осуждения подпитывают наше чувство вины, что, иронично, делает нас менее восприимчивыми к эмоциям. А если вы переживаете ПТСР, то испытываете родительское чувство вины словно на стероидах, потому что в вас уже есть все виды неуверенности в себе, и приложение «Психотравма» постоянно кричит, что вы испортите своих детей. Как я уже говорила, трудно быть сосредоточенным на привязанности, если ваша внутренняя рабочая модель дает сбой. Когда вы обвиняете себя в том, что другим родителям, как вам кажется, удается сохранять хладнокровие и все время быть такими отзывчивыми и нежными, теперь вы знаете, что дело не в вас, а в травме.

Идеальное воспитание детей – это миф, и проблема далеко не всегда в вас. Я не думаю, что у Тейлор Свифт есть степень по психологии, но она явно получила психотравму.

Также неудивительно, что многие травмированные родители, которые пытаются быть отзывчивыми, в конечном итоге допускают ошибку, проявляя чрезмерную снисходительность к своим детям. Вместо того, чтобы стремиться к родительству без особых требований и с высокой степенью реагирования, у них получается родительство без требований, только с высокой степенью реагирования. Это нереалистично и, в конечном счете, вредно для детей. Иногда нам приходится устанавливать запреты, обозначать личные границы и обеспечивать безопасность, но иногда эти ограничения приводят к стрессу – это нормально.

Не думаю, что настоящие эксперты по воспитанию, иначе говоря, отзывчивые родители, на самом деле имели в виду: «Если ваш ребенок испытывает стресс, это означает, что вы плохой родитель». Полагаю, они с большей готовностью одобрили бы фразу: «Если ваш ребенок испытывает трудности, пожалейте его». Однако сочувствие очень легко превратить в желание все исправить: если мой ребенок действительно переживает из-за необходимости носить обувь, и я ему сочувствую: «Я вижу, ты так расстроен из-за того, что носишь обувь. В обуви иногда неудобно. Тебе так грустно», – кажется, что следующим логичным шагом было бы снять обувь. В конце концов, теоретически вы можете таскать на руках пятнадцатикилограммового ребенка, чтобы он не носил обувь: но это не отзывчивость, а вседозволенность.

Когда родитель придерживается авторитарного воспитания, он требует от ребенка определенного поведения или результатов, осуществляя над ним принудительный контроль. Этот стиль воспитания далеко не всегда злонамерен и жесток: такие взрослые обычно считают себя ответственными родителями, обучающих детей навыкам, необходимым для ориентирования в мире. В то время как цель ответственного воспитания – поддерживать отношения между родителями и детьми, цель авторитарного воспитания – контролировать поведение детей; но мы воспитываем не поведение, а маленьких людей.

Травмированные родители не хотят быть авторитарными взрослыми с принципом «или по-моему, или никак». Мы не хотим, чтобы наших детей к чему-то принуждали, особенно если сами росли так же; мы не хотим, чтобы наши дети чувствовали, что любовь к ним зависит от определенного поведения или овладения каким-либо навыком.

Также мы не хотим, чтобы дети чувствовали себя одинокими. Когда родители слишком строги, дети могут замкнуться в себе или начать входить в состояние диссоциации. Ваш внутренний ребенок, возможно, помнит, каково это, и будет избегать этого любой ценой. Результатом является снисходительный стиль воспитания, при котором разрешается абсолютно все, лишь бы избежать строгости во взаимодействии с детьми.

Иногда мы неосознанно усиливаем страхи детей, потому что боимся предъявлять требования. Это называется термином реификация. Когда ребенок чего-то боится и обращается к нам за советом, то мы можем взрастить в нем еще больший страх, если боимся того же самого. Например, предположим, что вы имеете дело с малышом, у которого проблемы со сном. Большинство малышей избегают сна: я встречала очень мало детей, которые с радостью сказали бы своим родителям: «Я устал, хочу выключить мультик и пойти спать». Если у вас возникают трудности с укладыванием ребенка спать и у вас есть свои собственные фобии по поводу сна, вы можете неосознанно передать его ребенку.

Я верю в то, что мы можем чутко реагировать на эмоциональные потребности наших детей, быть более нежными родителями, чем те, которые воспитывали нас, и в то же время быть ответственными и обучать наших детей навыкам эмоциональной регуляции, социальным навыкам и эмпатии, не прибегая к авторитарному родительству.

Объединив лучшее из этих двух подходов, я разработала практику, которую я называю воспитанием О2 (или двух О): отзывчивым и ответственным. Оно близко к идее Баумринд об авторитетном родительском воспитании, которое при правильном применении обеспечивает не только заботу и поддержку, но и четкие ожидания друг от друга, формирование личных границ и фокус на прозрачности между родителем и ребенком. Родители, применяющие данную стратегию воспитания, обладают гибкостью, позволяющей мягко и ненасильственно обучать детей различным навыкам: справляться с задачами, ответственностью и обязательствами, переживать разочарования и думать о других людях и их правах. Что касается авторитета, то воспитание двух О предполагает, что, когда мы недовольны поведением ребенка, наша задача – научить его поступать по-другому. Другими словами, когда ребенок за игрой просит еще один час, но пришло время идти спать, родители могут высказывать свои ожидания соблюдения режима без стыда и обвинений. Таким образом, воспитание двух О равносильно разрешению быть родителем.

Психолог Ализа Прессман хорошо описывает это сосуществование разных понятий в одной теории: «Приветствуются все эмоции, все виды поведения – нет» [2]. «Все эмоции приветствуются» – это отзывчивое воспитание; «не все виды поведения не приветствуются» – это ответственное воспитание. Воспитание двух О развивает эту идею дальше: несмотря на то, что мы всегда ставим на первое место отзывчивость, не менее важно корректировать поведение, которое вам не нравится, навыками, которые вы хотели бы привить ребенку. Не менее важно, чтобы ваш ребенок чувствовал, что он является частью процесса.

Воспитание О2 ориентировано на получение навыков: если у моего ребенка есть проблемы практически с чем угодно – с поведением за столом, словом «нет», учебой, установлением или поддержанием дружеских отношений, пунктуальностью, выражением своих эмоций, – я делаю вывод, что, скорее всего, у него нет какого-то базового навыка. Значит, мне нужно либо обучить навыку, либо, если мозг ребенка еще не готов к его освоению, мне нужно контролировать окружающую среду, а не ребенка. Мне нужен фундамент, чтобы разбить навык на более мелкие и понятные шаги, пока ребенок не будет готов овладеть им и использовать его самостоятельно.

В воспитании двух О мы всегда проявляем отзывчивость по отношению к нашим детям, исходя из основополагающего принципа, что они – это маленькие люди, которые нуждаются в нашей привязанности, сострадании и любопытстве, и что отношения с ними имеют первостепенное значение. После этого понимания мы можем перейти к более прагматичному, ответственному разделу: как я могу обучить своего ребенка навыкам и умениям, чтобы мы могли справиться с трудностями? Какие стратегии воспитания по-настоящему важны для меня? Есть ли в них концепция отзывчивости, или есть способ применить новые инструменты?

Перед вами пример воспитания двух О моей клиентки Аниты. Десятилетняя Патриция проявляла жестокость к своей сестре Софи: она кричала на нее, толкала и обзывала соплячкой. Каждый раз, когда Софи пыталась ей возражать, Патриция огрызалась: «Соплячка! Соплячка! Я не хочу разговаривать с соплячкой!»

Анита больше не могла выносить напряжение, царившее в доме, поэтому применила родительские принципы воспитания двух О. Она попросила Патрицию отойти и сделала глубокий вдох, чтобы морально подготовиться. Вместо того, чтобы кричать на Патрицию, которая явно была зачинщицей, по данному методу мы сначала обращаемся к Софи, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Анита обнимала Софи, пока та не перестала плакать, и успокаивала ее – в тот момент она была чутка к чувствам своей дочери. Анита сказала: «Софи, тебе сейчас, похоже, было непросто. Давай разберемся с этим вместе».

Затем Анита перешла к Патриции, которая сердито ворчала, сидя на диване. Несмотря на то, что действия Патриции расстроили ее, Анита знала, что любое родительское взаимодействие начинается с отзывчивости; также она понимала, что если дочь ведет себя неадекватно, то, скорее всего, есть причина. В какой области Патриции нужна помощь? Что именно она не понимает в уважительном общении друг с другом? Какие эмоции ей мешают?

Когда Анита сидела рядом со своей дочерью и разговаривала с ней, ее отзывчивость вернула чувство спокойствия. Она выразила сочувствие, сказав, что понимает, как Патриция могла расстраиваться из-за своей младшей сестры, и что злиться – это нормально.

Она сказала:

– Твой гнев говорит о том, что существует проблема. Поскольку люди не могут быть проблемами, Софи явно ею не является. Что происходит на самом деле?

Патрисия выпалила:

– Софи вечно портит мои вещи!

– Я понимаю. Никому не нравится, когда портят их вещи. Это действительно сильно расстраивает.

Патриция кивнула, и они на мгновение перевели дух. Анита продолжила:

– Что мы должны сделать, чтобы сохранить твои вещи в целости и сохранности? Может, есть другой способ, чтобы не кричать и обзывать ее?

– Я могла бы оставить вещи в своей комнате, но она все равно приходит, когда захочет, и все трогает.

Анита превратила это общение в беседу о решении проблем и перешла от отзывчивости к ответственности:

– Как ты думаешь, что нам следует сделать, чтобы Софи не приближалась к твоим вещам? Может, мне повесить замок на твой шкаф, поставить в твоей комнате полку повыше, куда она не сможет дотянуться, или напомнить ей о правиле, что она не может заходить в твою комнату без твоего разрешения?

Патриции понравилась идея повесить замок на дверцу шкафа, и она согласилась поместить туда свои самые ценные вещи. Она попросила маму напомнить Софи об уважении собственности других людей. Анита сказала:

– Я рада, что тебе стало лучше. Как ты думаешь, ты следовала нашей семейной ценности – уважительному общению?

Патриция ответила:

– Скорее всего, нет. Но все равно это Софи виновата в том, что я расстроилась.

– Я прекрасно понимаю, что ты почувствовала себя спровоцированной, но есть более разумный способ справиться со своими эмоциями. Ты могла бы попросить о помощи, могла бы взять передышку или могла объяснить Софи, чтобы она так не делала, не доводя ее до слез. Итак, в следующий раз, когда Софи снова разозлит тебя, что ты сделаешь?

– Я попрошу тебя о помощи.

– Отлично. Теперь тебе нужно придумать, как восстановить мир между тобой и твоей сестрой.

– Да, она все еще меня бесит, но я скажу ей, что она не соплячка.

Анита сказала:

– Я думаю, впредь тебе нужно вести себя по-другому. Я сейчас поищу Софи, чтобы мы все вместе могли обсудить новые правила.

Этот сценарий может показаться трудоемким решением простой ссоры между братьями и сестрами, но только задумайтесь, скольким социальным и эмоциональным навыкам Анита обучила своих дочерей. Она применила эмоциональную регуляцию. Она сосредоточилась на человеке, который больше всего нуждался в помощи в первую очередь. Она обучала эмоциям – помогала девочкам понять, что гнев предоставляет нам важную информацию о проблемах, которые нам необходимо решить. Она также помогла им наладить диалог и развить навыки эмоционального интеллекта, которые понадобятся им в жизни. Наконец, не было ни обвинений, ни стыда, но все извлекли важные уроки. И никакого наказания не потребовалось!

Когда вы впервые попробуете данную методику в воспитании детей, вашему приложению «Психотравма» это, скорее всего, не понравится. Оно предупредит вас о надвигающейся опасности того, что ребенок будет испытывать дискомфорт, когда вы будете обучать его какому-либо навыку. Но ваше приложение работает на основе нерелевантной и устаревшей информации: несмотря на то, что вы действительно столкнулись с трудностями и у вас не было ресурсов для получения помощи, ваш ребенок находится в совершенно другой ситуации. Он может столкнуться с некоторыми из тех же трудностей, с которыми сталкивались вы, но у него есть вы, его родитель, чтобы помочь ему сориентироваться. Они – не вы, у них есть ваши поддержка, готовность выслушать, нахождение рядом, и, самое главное, готовность быть родителем.

Если вы сталкивались с принудительным контролем, если эмоции вашего ребенка слишком сильно вас триггерят, или если вы сомневаетесь в своих родительских способностях, вы можете совершить ошибку, проявив излишнюю отзывчивость. Если принимаете поведение детей на свой счет, вы можете склониться к авторитарному воспитанию. Баланс – это ключ к успеху. Когда я думаю о балансе, я представляю себе качели. Ни один родитель никогда не сможет держать качели идеально ровно. Хитрость заключается в использовании и отзывчивости, и ответственности, мы можем уравновесить отношения с детьми, качнувшись в другую сторону.

Раньше считалось, что поведение детей является критерием хорошего воспитания. Если дети были послушными или вежливыми, родители слышали про то, как хорошо они справляются со своей работой. В системе воспитания двух О важно не поведение, а отношения: если отношения между вами достаточно прочные, вы знаете, что делаете хорошую работу.

Какие сигналы ребенок собирается подавать вам, чтобы вы понимали, что делаете хорошую работу? Когда ваш ребенок знает, что отношения между вами стоят на первом плане, и ребенок видит вас как решение проблем, а не их катализатор, вы достигли правильного баланса между отзывчивостью и ответственностью. Вы станете тем человеком, к которому они обратятся со своими трудностями, при этом у вас не будет ощущения, что вы ходите по тонкому льду, решая их проблемы. Вы знаете, что происходит в жизни ребенка, и ваши отношения характеризуют взаимность. Они видят в вас человека, который обеспечивает их всем необходимым: они чувствуют, что вы их замечаете, защищаете и успокаиваете. Ребенок чувствует вашу любовь, а вы чувствуете, что у вас есть кто-то, кто любит вас. Когда дети приходят к вам со своими проблемами, вы можете подумать: «Боже мой, что я делаю не так?», – но на самом деле, если дети вам доверяют, вы все делаете правильно.

Ментализация – это процесс, при котором отношения становятся внутренним голосом, а внутренний голос – эмоциональной восприимчивостью. Допустим, лучший друг вашего ребенка отвергает его. Первой мыслью вашего ребенка будет: «Я пойду к маме или папе, они знают, что делать». Когда он придет к вам и расскажет об этом, вы поймете, насколько грустным и отвергнутым он себя чувствует. Вы рассказываете ему, какой он замечательный и все то хорошее, что о нем знаете. Эта обратная связь становится их внутренним голосом. Со временем этот внутренний голос становится способностью к сопротивлению, к попыткам попробовать еще раз, даже после того, как что-то причинило ему боль. Это может означать способность начать жизнь заново во взрослом возрасте, после гораздо более тяжелых потерь.

Одно из моих самых дорогих воспоминаний – это когда мой сын поступил в колледж. Он увидел, как мне грустно, и нарисовал обложку альбома Тигренка Даниэля «Взрослые возвращаются к своим детям», только он изменил слова на «Дети возвращаются к взрослым». Это был переломный момент – раньше я пела ему эту песенку, чтобы адаптировать к детскому саду, когда он не хотел туда идти, а теперь он пел ее, чтобы утешить меня. Мы создали отношения, которые оба хотели поддерживать: для меня это главный признак хорошего воспитания.

Дети возвращаются к вам, когда у них с вами прекрасные отношения. Тот факт, что мои взрослые дети любят проводить время с нашей семьей, вовлекают меня с мужем в свою жизнь и по-прежнему близки со мной, говорит мне о том, что я все делала правильно, когда я сопротивлялась поддерживанию хорошего поведения в качестве показателя хорошего воспитания, и вместо этого сосредоточилась на выстраивании отношений. Я сделала правильный выбор.

Каждый ребенок рождается со своим собственным темпераментом, который является нашей биологически обоснованной, запрограммированной и предсказуемой реакцией на стресс. Например, насколько сильно вы будете реагировать на что-либо, обусловлено вашим темпераментом. Кто-то из детей более закрытый, кто-то более разговорчивый, кто-то более осторожен, кто-то более шумный. Ни одна из этих реакций не связана с вами или вашим воспитанием. Вы можете чувствовать ответственность за темперамент своего ребенка, но, по правде говоря, это ничего не говорит о вас как о родителе, с психотравмой или без нее. Ваш ребенок такой, какой он есть.

Если темперамент ребенка сильно отличается от вашего, родительство может даваться вам тяжело, поскольку ожидания от его поведения могут сильно отличаться от реальности. Человеку с низким уровнем энергии может быть очень трудно с активным ребенком. Иногда темперамент вашего ребенка может быть в точности таким же, как и у вас, что тоже может быть непросто. Если и родитель, и ребенок холерики, они могут сильно накричать друг на друга, а затем переживать из-за этого. То, как вы реагируете на темперамент вашего ребенка, гораздо важнее, чем сам его темперамент. Ребенок будет отличаться от вас как предсказуемым, так и непредсказуемым образом; и это не только нормально, но и ожидаемо. Принятие того, кто ваш ребенок и как он реагирует на окружающий мир, также является частью нашей модели ПИМ. Иногда мы рассуждаем о темпераменте в противоречивом ключе: «Только бы мой ребенок не унаследовал мою застенчивость», «Если бы только мой ребенок был больше похож на меня и меньше на моего бывшего мужа…». Однако мы можем вспомнить о принятии, что ребенок именно такой, каким он должен быть.

Система воспитания двух О учитывает темперамент ребенка и использует его как базу данных, чтобы вы могли разрабатывать стратегии, которые будут работать на него. Между темпераментом и поведением существует четкая граница: так что, хотя понятия хорошего или плохого темперамента, это всего лишь один из способов понять детей – темперамент ребенка в сочетании с жизненным опытом становится их взрослой индивидуальностью.

В исследованиях темперамента мы говорим о качественных и некачественных выборках. Каждый тип темперамента в одних ситуациях хорош, а в других вызывает сомнения. У нас, родителей, есть три основных варианта: мы можем находить и поощрять ситуации, в которых дети ведут себя хорошо; избегать ситуаций, с которыми они справляются не очень хорошо (и которые для них на самом деле не важны); или можем научить эмоциональной регуляции, чтобы они могли справиться с неизбежными ситуациями, с которыми справляются плохо. Это не ваша работа – менять темперамент ребенка. Ваша задача – найти оптимальное соответствие между тем родителем, которым вы хотите и можете быть, и темпераментом вашего ребенка.

Именно здесь в игру вступает воспитание двух О. Если ваша суперсила справляться с психотравмами плохо сочетается с темпераментом вашего ребенка, следует найти рабочий способ взаимодействия с ребенком, который не будет вас триггерить. Например, мое приложение «Психотравма» не справляется с очень громкими звуками, а у меня шумные по характеру дети. Я нашла наушники, которые могут блокировать самые громкие частоты звука, чтобы я могла общаться с шумным ребенком, не впадая в ступор и не зависая. Когда мои дети подросли и стали способны осваивать новые навыки, их шум стал проблемой в местах, где от людей ожидается тихое поведение. Там я использовала свои навыки ответственного воспитания и придумала игру, чтобы научить их управлять своим голосом в соответствии с окружающей обстановкой.

У каждого темперамента есть ситуации, для которых он подходит, и ситуации, для которых нет. Несоответствие темперамента не значит, что нужно полностью изменить себя или избегать той или иной ситуации. Однако наша работа как родителей – научить ребенка, как вести себя в ситуациях, с которыми им сложно справляться.

Такие моменты особенно сложны, когда ваш темперамент не совпадает с темпераментом ребенка. Если и вы, и ребенок реагируете очень остро – скорее всего, это означает, что ваш ребенок легко расстраивается и его трудно успокоить, а вы легко расстраиваетесь и вам требуется некоторое время, чтобы прийти в себя. Ваша задача – выяснить, какие способности к эмоциональной регуляции вашему ребенку не свойственны, и как помочь ему справиться с этими сложными ситуациями. Преимущество этого знания в том, что вы можете решить проблему на корню: если вы знаете, что определенная обстановка или вид деятельности будут сложными, можно придумать, как воссоздать ситуацию, чтобы добиться максимального успеха.

Иногда адаптация может быть очень необходимой для решения родительской проблемы. Например, одной из моих дочерей было трудно правильно держать карандаш, поэтому я купила ей специальную насадку: это разумное приспособление. Цель приспособлений – помогать решать проблему, а не устранять ее. Устранение проблемы означает устранение неприятных условий, чтобы вашему ребенку не приходилось делать то, в чем он не силен, то, что ему не подходит, или что его расстраивает.

Устранение проблемы может показаться нелепым: например, однажды я встретила родителя, который сказал мне, что у его сына Райана фобия громкого шума и, следовательно, он не выносит противопожарных учений в школе. Пытаясь успокоить своего сына, он попросил директора освободить его от участия в противопожарных учениях. Возможно, в самом начале учебного года такое устранение будет временно полезно, поскольку позволит ребенку, страдающему фобией, попасть в среду, в которой он чувствует угрозу. Но со временем ребенку нужно научиться справляться с трудностями. Противопожарные учения, в конце концом, могут однажды спасти жизнь!

С устранения можно начать, особенно если новый навык или способность кажутся непосильными, и это чувство может помешать ребенку освоить новый навык. Но устранение всегда должно быть первым, а не окончательным шагом. Затем мы можем постепенно повышать наши ожидания, чтобы ребенок овладел навыком, необходимым для решения сложной задачи. Эта стратегия называется эффектом растягивания, потому что вы мягко «растягиваете» ребенка, чтобы он мог освоить этот навык.

Помните, что резинки могут порваться, если их тянуть слишком быстро или с большой силой. Важно очень мягко подталкивать ребенка к овладению новым навыком, постепенно повышая его восприимчивость и концентрируясь на эмоциональной регуляции в процессе его выполнения. Растяжка должна быть мягкой и в форме игры: в следующей главе мы узнаем, как превратить в нее упражнения.

Когда Райан и его отец пришли ко мне на прием, я начала объяснять данную стратегию с объяснения, почему громкие звуки могут вызвать панику. Затем я научила Райана выполнять упражнения на глубокое дыхание и расслабление, чтобы, когда сын почувствует панику, он мог привести свой пульс в норму и дыхание под сознательный контроль, и справиться с панической атакой. На следующем занятии я включила звук пожарной тревоги, постепенно становившийся все громче и громче, и показала Райану, как дышать и относиться к шуму. В конце концов, с разрешения пожарной охраны, мы провели настоящие противопожарные учения, с которыми этот мальчик справился с легкостью. Он не только приобрел ценный навык, но и показал, каким смелым он был, встретив страх лицом к лицу. Начальник пожарной охраны даже прислал ему благодарственное письмо и вручил медаль за отвагу, сообщив, что, научившись справляться с этой фобией, он обезопасит себя, своих одноклассников и даже городских пожарных. Да, за участие в упражнении тоже полагалась награда, но самой большой наградой было чувство удовлетворения, которое Райан испытывал, встретившись лицом к лицу со своим страхом, осторожно «растягивая резинку» до тех пор, пока немыслимое не стало достижимым. Недавно я встретилась с отцом Райана, который сказал мне, что его сын теперь хочет стать парамедиком и работать в пожарной части!

Травмированные родители могут использовать два различных вида родительских приемов: те, которые помогают их родительству, и те, которые помогают детям усвоить важные уроки жизни в окружающем мире. Я помню, как мама на одном из моих родительских курсов сказала: «Я бы с удовольствием погрузилась в воспитание детей, но их нужно кормить, мой начальник считает, что должна отдать свою жизнь работе, иначе он не выдаст мне зарплату, а офис ортодонта вообще должен мне отдельную зарплату – я так часто звоню им, и словно живу в кресле их приемной»!

Я полностью ее понимаю: воспитание детей в соответствии с нашими ценностями требует много осознанности и сосредоточенности, но травмированным родителям трудно использовать эту энергию. И все же я обнаружила, что, упростив или превратив в рутину некоторые из своих домашних обязанностей, родительство перестало казаться невыносимой обязанностью. Эти советы помогут вам в полной мере насладиться времяпрепровождением со своими детьми.

Вы – лучший родитель, который только может быть у вашего ребенка. Его мозг и система привязанности настроены на то, чтобы быть именно с вами, а не с идеальной Мэри Поппинс, влиятельным человеком в Instagram[2] и идеализированной, нереалистичной версией вас. Они не хотят, чтобы их воспитывали по сценарию или алгоритму – им нужны только вы.

Вы можете чувствовать себя ущербным из-за своей психотравмы, слишком истощенным для родительства или просто подавленным, но для вашего ребенка вы просто его родитель. Тот факт, что вы читаете эту книгу и принимаетесь за работу, означает, что у вас уже получается гораздо лучше, чем вы думаете: вы готовы быть родителем с полным погружением в вашего ребенка, привнося в процесс воспитания настоящего себя.

Этапом того, чтобы полностью посвятить себя родительству, является примирение с вашим приложением «Психотравма». Как вы уже поняли, приложение по умолчанию отправляет вас непосредственно к родительским установкам, и они могут казаться непреодолимыми. По мере того, как будете чувствовать себя более комфортно, вы также научитесь лучше распознавать свои триггеры, то, как на них реагируете и как можете лучше понимать своего ребенка. Вы также узнали, что можете отключить приложение, просто сказав себе: «Спасибо за предупреждение, но дальше я разберусь самостоятельно».

Поначалу может показаться, что отказ от приложения «Психотравма» – это большая жертва, потому что оно работало стабильно, хоть и мешало вам полностью посвятить себя воспитанию детей: в какой-то период жизни оно помогло вам выжить, а отказаться от чего-то эффективного действительно сложно. Но родительство – не выживание, а процветание. Когда я занималась воспитанием маленьких детей, одновременно работая и учась в аспирантуре, мое приложение сообщало: «Обнаружен стресс – включите режим диссоциации». Это правило работало, потому что позволяло мне прожить свой день без криков, что было для меня худшим способом воспитания. Осознанно отказаться от своего приложения было ужасно, потому что я не знала, что еще делать рядом со своими детьми.

Вырваться из алгоритма было сложно. Я была готова кричать, потому что, избавившись от диссоциации, у меня еще не появился другой инструмент для борьбы со стрессом. В конечном счете, я поняла, что моя отчужденность вредит детям больше, чем кратковременный эмоциональный всплеск. Я также поняла, что крики не стали концом моих отношений с детьми: всегда была возможность все исправить, даже если совершила ошибку. Я должна была быть готовой учиться всему заново, и это означало смириться с тем, что время от времени что-то портила, а также быть готовой к восстановлению отношений, что на самом деле является лучшим примером для детей.

Теперь, когда я перестроилась, вместо того, чтобы позволить приложению «Психотравма» взять все под свой контроль, я расширила свой репертуар навыков: я научилась нескольким стратегиям саморегуляции, позволяющим контролировать свои эмоции. Когда я чувствую искушение выпасть из реальности, я могу вместо этого сделать осознанный перерыв, хотя бы на несколько минут, а затем вернуться к работе. Или я могу быть физически активной и проработать свои эмоции. Когда я испытываю искушение положиться на старый родительский подход, а не на мою интуицию, я могу признать этот инстинкт и затем действовать целенаправленно. Я обнаружила, что эти навыки не только снижают мою эмоциональную реакцию, но и помогают моему ребенку снизить свою собственную, успокоиться и двигаться вперед.

Когда вы пытаетесь активно удалять разрешения из приложения «Психотравма», напоминайте себе: «Мое приложение предназначено для выживания. Быть родителями – значит процветать». Да, это может показаться пугающим – но это возможно. И, делая это, вы исцеляете своего внутреннего ребенка, одновременно воспитывая своего реального ребенка.

На протяжении всей этой книги я давала вам множество советов, которые помогут достичь эмоциональной регуляции в более широком контексте повседневной жизни. Будут моменты, когда вам понадобится быстрое решение, чтобы прийти в более спокойное состояние. Однако имейте в виду, что саморегуляция не означает, что вы должны все время притворяться спокойным: она означает целенаправленную работу над тем, чтобы тело чувствовало себя лучше, чтобы мозг был «умнее» в данный момент. Ребенок заметит, когда его родители отвлекутся на минутку, переведут дух или осознанно будут пить воду, чтобы успокоиться. Когда они видят, как мы работаем над собой, они узнают, что эмоции – это не враги, что стресс – это не вечное состояние, и что они тоже могут саморегулироваться соответствующим возрасту образом. Самое главное, они понимают, что мы – взрослые люди и знаем, как обеспечить спокойствие друг друга.

Осознание того, что мы всегда можем управлять собой, позволяет нам полностью посвятить себя воспитанию детей. Мы не боимся своих сильных эмоций, потому что знаем, что можем саморегулироваться, когда нам это нужно. Нам не нужно притворяться спокойными или позволять нашему приложению «Психотравма» взять над нами верх. Мы здесь ради наших детей, несмотря на наше несовершенство. Нам не нужно быть идеальными – мы просто должны быть как можно более вовлеченными в то, что делаем.

Большинство методов лечения для восстановления после травм предполагают, что лучшим способом достижения саморегуляции часто является физический подход приведения тела в порядок. Когда у меня появляются какие-либо физические симптомы ПТСР, перечисленные в главе 1, я понимаю, что мне нужно целенаправленно заниматься саморегуляцией. Как только почувствую себя физически лучше, мой мозг сможет лучше контролировать ситуацию. Я могу обмануть свое тело, чтобы чувствовать себя лучше – это поможет мне функционировать и быть родителем. Затем, если мне понадобится, я всегда смогу вернуться и проанализировать эмоцию или спровоцировавшее событие.

В следующих упражнениях цель – разобраться с биологией. Вы сможете успокоить свою реакцию на стресс и симптомы ПТСР, вызванные выработкой адреналина и кортизола, наполнив мозг и тело серотонином, эндорфинами, окситоцином и дофамином. Диалектическая поведенческая терапия предлагает собой набор стратегий, известных как технику для снятия сильных эмоций: поддержание температуры тела, интенсивные физические упражнения, ритмичное дыхание, постепенная мышечная релаксация [1]. Я дополнила приведенный ниже список рекомендациями, основанными на моих собственных методах проб и ошибок:

– Погружение в холодную воду: охлаждение тела может снизить частоту сердечных сокращений, которая обычно учащается, когда мы эмоционально перегружены. Ополосните лицо холодной водой или примите холодный душ: лично для меня лучше всего подходит обливание лица холодной водой. Для этого задержите дыхание и опустите лицо в миску с ледяной водой примерно на тридцать секунд или приложите холодный компресс (или пакет со льдом) к глазам и щекам.

– Согревающие техники: Разогревание тела повышает частоту сердечных сокращений, который обычно пониженный во время подавленности, грусти или стыде. Примите горячую ванну или душ, укутайтесь в теплое одеяло. Теплые напитки без кофеина, таких как травяной чай, может оказывать успокаивающее действие.

– Попробуйте интенсивные физические упражнения: увеличив частоту сердечных сокращений, а затем сознательно позволив им замедлиться, вы сможете наполнить организм эндорфинами, сжечь избыток энергии и нервозность, а также снизить нежелательную реакцию на стресс за счет использования адреналина и кортизола, от которых вашему организму необходимо избавиться. Вы можете сочетать эту технику с родительством в виде прогулки или танцев, чтобы вместе с детьми снизить реакцию на стресс.

– Ритмичное дыхание: Вдохните через нос на счет «четыре». Задержите дыхание на счет «четыре». Выдыхайте через рот так долго, как только сможете. Повторяйте упражнение, пока не почувствуете себя спокойнее и дыхание не нормализуется. Это особенно хорошо работает, если у вас гипервентиляция легких или приступ паники.

– Постепенное расслабление мышц: Это отдельное упражнение является формой постепенного расслабления мышц, которое вы можете выполнять в любое время суток. Сядьте на твердый стул. Опустите весь вес своего тела на стул так сильно, как только сможете (как будто пытаетесь вдавить стул в пол). Затем приподнимитесь на стуле, как будто вы пытаетесь протащить стул через свое тело. Расслабьте мышцы и повисните на стуле, как будто вы тряпичная кукла. Повторите десять раз подряд.

– Совместное регулирование: Я часто замечаю, что совместное регулирование с детьми может быть намного эффективнее, чем саморегулирование. Использование любой из этих практик с детьми напоминает мне о том, что именно из-за них мне нужно чувствовать себя спокойнее. Иногда я создаю игру с использованием этих стратегий: например, когда я занимаюсь со своими детьми ритмичным дыханием, то называю это «дыхание по алфавиту». Мы делаем четыре вдоха, задерживаем дыхание на «четыре», а во время глубокого выдоха мысленно повторяем алфавит, и смотрим, сколько букв получится. Я также обязательно рассказываю детям о моем эмоциональном состоянии. Когда мы приходим в норму и рассказываем о стрессе, наши дети узнают, что эмоции – это просто временное явление и их не нужно опасаться. Все, что мне обычно нужно сказать, это: «Я сейчас испытываю сильные эмоции, так что я собираюсь сделать перерыв. Кто хочет присоединиться?» Это отличный пример для детей, и когда наш внутренний ребенок становится свидетелем этого, то тоже начинает исцелять.

– Смехотерапия: Иногда просто нужно посмеяться, потому что таким образом тоже можно снизить напряжение. Всякий раз, когда я чувствую, что уровень стресса в нашей семье становится заразительным, мы устраиваем игру под названием Luffy Tuffy: я беру пакет с этими конфетами и читаем друг другу шутки на обертках. Это действительно заставляет нас хихикать! Вы с таким же успехом можете использовать сборник анекдотов или рассказывать по очереди анекдоты, которые вы знаете.

Стратегия «сверху вниз» означает осознание непосредственного отношения к ситуации или своим эмоциям: иногда это означает обдумывание ситуации, даже если вы предпочитаете об этом не думать; иногда это предполагает принятие мер, например придется установить границы, изменить распорядок дня или провести сложный разговор. Как только вы увидите, сколько психологических ресурсов используете на избегание той или иной ситуации, то сможете понять, как это может повлиять на воспитание детей.

Я также твердо верю в необходимость ежедневного ведения дневника осознанности: это не столько выполнение упражнений в письменной форме, сколько ежедневное подведение итогов. Я воспринимаю это как наведение порядка в голове и сбор данных, которые можно использовать в будущем. Осознанность заключается в том, что вы подключаетесь к своему наблюдающему «я». В течение дня часть вас живет как ни в чем не бывало, а другая рассказывает историю, осмысляя то, что происходит. Часто в рекламных роликах голос диктора звучит осуждающе или злобно («Конечно, я забыл разморозить курицу. Я такой неудачник… как обычно, я облажался»). Наша же задача – попытаться заменить этот голос на наблюдающего рассказчика, а затем дополнить его, чтобы история была рассказана с более позитивной точки зрения (например я, которая забыла разморозить курицу, но держит в морозилке контейнеры с фрикадельками, которые можно разогреть в микроволновой печи, как раз на такой случай, вот это да!). Когда мы ведем дневник о прожитом дне, становится все легче и легче замечать осуждающий голос и отделять его от нашего самоощущения: он становится просто еще одной частью нашей личности, в то время как внутренний голос наблюдающего «я» становится сильнее. В результате наши автоматические эмоциональные реакции на все происходящее становятся менее непредсказуемыми и более управляемыми. Чем больше мы прислушиваемся к этому голосу наблюдателя, тем сильнее он становится, и, в конечном счете, мы способны регулировать наши эмоции лучше, когда больше принимаем самих себя.

Заведите в дневнике три колонки и пообещайте себе каждый день что-то записывать в каждую из них (см. таблицу ниже). Озаглавьте первую колонку «Что сегодня прошло хорошо?» В эту колонку записывайте все хорошее, даже самые маленькие победы. Наш мозг отлично умеет замечать плохое и не обращать внимания на хорошее, если только мы не примем осознанного решения сосредоточиться на этом. Со временем вы можете заметить, как часто начинает звучать внутренний голос критика. Например, когда вы записываете «Все поужинали», вы можете услышать пристыжающий голос, который говорит: «Подумаешь». Обратив внимание на это, вы сможете увидеть, что этот голос принадлежит не истинному «я», а лишь одному из голосов внутри. Это знание создает дистанцию между осуждающим голосом и вашим самоощущением, потому что вы – нечто большее, чем внутренний критик.

Озаглавьте вторую колонку как «Что сегодня пошло не так?» Заполняя ее, задайте себе один важный вопрос: чему я научился из этого опыта? Например, если вы поздно вернулись с работы усталым и напряженным и не справились с рутинными делами, ужином, домашней работой и отходом ко сну в соответствии с вашими ценностями, то, возможно, осознали, что позднее возвращение домой с работы – это проблема. Возможно, придется установить границы вашего рабочего дня или придумать обходной путь для тех дней, когда приходится работать допоздна (быть может, вы принимаете ванну не в тот вечер, или же вам стоит попробовать метод «дежурного родителя»). Цель состоит не в том, чтобы усилить критикующий голос внутри вас, который осуждает за неудачу; речь идет о том, чтобы встретиться с ситуацией лицом к лицу и собрать все возможные данные из проблемных мест. По мере внедрения новых стратегий, направленных на решение этих проблем, вы, возможно, заметите, как снижается чувство стыда, показываете внутреннему ребенку, что за все отвечает ресурсный взрослый, и укрепляется чувство самостоятельности и расширения ваших прав и возможностей.

Третья колонка будет озаглавлена как «Сбросить умственную нагрузку»: это мысли, которые неизбежно возникают в связи с ежедневными задачами, которые необходимо выполнить. Когда мы не пытаемся держать в голове миллионы списков, а вместо этого выписываем на лист бумаги, они становятся более управляемыми. Кроме того, их легче делегировать. Если «срочно постирать футбольную форму» появляется в списке слишком часто, пришло время либо делегировать эту задачу, либо купить больше формы, чтобы ее стирка не была постоянной необходимостью. Сбросив всю свою умственную нагрузку, я замечаю, как становлюсь намного спокойнее и гораздо лучше расслабляюсь перед сном, потому что моя жизнь кажется более управляемой.

Не могли бы мы присесть на минутку и поразмыслить о том пути, который только что прошли, читая эту книгу и выполняя упражнения? Все основные родительские навыки – это то, что вам нужно для воспитания детей в соответствии с вашими ценностями: на данный момент вы либо обладаете ими, либо у вас есть четкий путь к их развитию. Развивая эти компетенции, вы также становитесь на путь исцеления.

– Точное понимание своих эмоциональных состояний. Точно считывать каждую эмоцию, понимать, что эмоции являются посланниками, и правильно интерпретировать эти послания.

– Чувствовать себя комфортно даже в дискомфорте. Преодоление наших реакций, таких как стремление угодить людям или диссоциация, вызывает дискомфорт. Но дискомфорт – это не чрезвычайная ситуация, даже если наше приложение «Психотравма» говорит нам, что это невыносимо.

– Способность к эмоциональной регуляции. Способность снижать уровень адреналина или повышать его в зависимости от конкретной ситуации.

– Осознанное и стабильное самоощущение. Знание того, кто мы такие, каковы наши ценности, и способность связно рассказать о себе, помня о том, что является основой наших ценностей.

Если вы испытываете трудности на этапах принятия или интеграции модели ПИМ, или продолжаете чувствовать, что ваша психотравма слишком серьезна, подавляюща или болезненна для вас, возможно, вам захочется обратиться за профессиональной помощью. Наше приложение «Психотравма» часто советует быть самодостаточными, но нет ничего постыдного обратиться за помощью к лицензированному и профессиональному специалисту в области психического здоровья. Чем больше вам помогут квалифицированные специалисты, тем больше вы сможете сосредоточиться на совершенствовании своих собственных родительских навыков.

Возможно, вы неохотно идете к психотерапевту. Возможно, вы беспокоитесь о том, что разворошите тяжелые воспоминания. Иногда наша чрезмерная независимость заставляет чувствовать, что мы обязаны справляться самостоятельно, и полагаться на другого является слабостью и даже чем-то постыдным: надеюсь, вы понимаете, что это говорит приложение «Психотравма»! Некоторые из нас выросли в культурах или семьях, где терапия считается потаканием своим желаниям или расточительством. У некоторых из нас в прошлом был неприятный опыт общения с психотерапевтом, не знающим об особенностях ПТСР, из-за которого становилось только хуже. Для некоторых людей, переживших травму, это был неприятный опыт – те, кто посещал терапию в детстве, возможно, считали специалиста ненадежным или более лояльным к родителям, чем к нему. Это особенно верно, если в семье царила дисфункциональность или принудительный контроль.

Повторное проживание неприятных воспоминаний в терапии можно сравнить с зубной болью. Зубная боль мучает вас постоянно. В этом нет ничего ужасного (если только я не забуду пожевать с этой стороны, или не выпью горячего или холодного), но это может раздражать. Если я схожу к стоматологу, боль усилится до невыносимого уровня в момент сверления зуба: но, как только кариес будет устранен, я буду чувствовать себя намного лучше. Терапия может проходить по такому же сценарию: когда мы открываем дверь для неприятных воспоминаний, поначалу наш дискомфорт достигает очень высокого уровня. Но это помогает устранить источник боли, и в конечном итоге мы чувствуем себя намного лучше.

Что касается гипернезависимости, то я рекомендую рассматривать терапию как возможность для обучения. Если я прихожу на вечеринку и кто-то из моих соседей приготовил вкусный пирог, я могу попробовать угадать все ингредиенты и способ приготовления. Возможно, у меня получится такой же пирог, но, возможно, потрачу много времени, пытаясь разобраться в рецепте. Не разумнее ли просто позвонить соседке и попросить рецепт? Вы можете сами разобраться со своей психотравмой или поработать с психологом. Если мы не видим ничего постыдного в том, чтобы брать уроки плавания или вызывать сантехника, то нет ничего плохого в том, чтобы обратиться за помощью к психотерапевту.

Варианты проработки психотравм могут сбивать с толку. Существует так много различных методов – течения, школы, образовательные центры. Вот краткий обзор того, на что следует обратить внимание.

Можно провести собеседование с несколькими психотерапевтами, чтобы подобрать себе подходящего. Во-первых, поищите кого-нибудь, кто имеет лицензию в той юрисдикции, в которой вы живете. Например, в США такие дисциплины, как клиническая психология, клиническая социальная работа, клиническое консультирование, а также брачные и семейные терапевты регулируются лицензионными советами. Спросите у психотерапевта название его совета, а затем обратитесь к нему (большинство государственных советов для специалистов в области психического здоровья имеют базы данных с возможностью поиска лицензированных специалистов). Вам нужен именно лицензированный психотерапевт, потому что он подотчетен профессиональному совету и должен соответствовать стандартам практики, а также постоянно повышать свою квалификацию, чтобы быть в курсе новейших подходов лечения. Ищите психотерапевта, который проводит сеансы с учетом психологических травм и может рассказать о своей подготовке в области терапии. Наличие лицензии на практику в качестве специалиста по психическому здоровью не обязательно означает, что терапевт прошел специальную подготовку и имеет опыт работы с психологическими травмами, поэтому обязательно спросите у него про это. Ваш терапевт также должен проходить постоянную супервизию индивидуально или в группе.

Также важно обращать внимание на то, что вы чувствуете, находясь рядом со своим терапевтом: доверяете ли вы ему и чувствуете ли связь между вами. Если во время терапии происходит что-то некомфортное для вас, то совершенно нормально это обсудить. Хороший психотерапевт должен быть открыт для обратной связи и иметь в своем распоряжении убедительное объяснение того, почему он рекомендует определенные стратегии.

Психотерапевт всегда рядом, несмотря ни на что. Вы не можете «свалить травму» на психотерапевта – для этого к нему и ходят. Психотерапевт обучен справляться с любыми эмоциями, которые возникают у него во время вникания в ужасные истории и помогает клиентам справляться с большим количеством переполняющих их эмоций. Вам не нужно защищать терапевта или избегать разговоров о том, что может его «расстроить».

Стоит периодически оценивать эффективность вашей терапии, спрашивать терапевта, как, по его мнению, продвигается терапия и каковы дальнейшие направления лечения. Хороший психотерапевт всегда думает о том, как проходит терапия в настоящее время и каким, по его прогнозам, будет в дальнейшем. Это совершенно нормально начинать терапию, думая, что она будет посвящена одной теме, а в конечном итоге сосредотачиваться на чем-то другом. Ваша жизнь меняется, и проблемы, которые были важны раньше, могут уже не иметь такого значения: просто убедитесь, что и вы, и ваш терапевт согласны с тем, что работаете над достижением значимых целей.

Иногда психотерапевт может направить по терапии, которая для нас не будет иметь никакого смысла. Представьте, что у вас сильная боль в левой руке. Вы приходите в отделение неотложной помощи, и вам, едва взглянув, говорят: «Быстрее! Нам нужна интервенционная кардиология. У этого пациента сердечный приступ». Вы говорите: «Подождите, у меня болит рука», – и врач скорой помощи объясняет, что нервы, питающие сердце и другие части тела (например, руку), сходятся в спинном мозге, заставляя его неправильно интерпретировать источник боли: вы чувствуете это в своей руке, но проблема в вашем сердце.

Точно так же вы можете обратиться к психотерапевту из-за трудностей с установлением границ в отношениях с вашим токсичным начальником, и терапевт может начать расспрашивать о том, как вы в детстве подвергались травле, и о вашей трудной мачехе. Вы могли бы сказать: «Мне нужна была помощь с начальником, а не ворошить воспоминания из третьего класса!» Если ваш терапевт сможет объяснить, что причина травмы кроется в третьем классе и поэтому хочет поработать над этими воспоминаниями, вы можете следовать этой логике. Если терапевт говорит: «Ну, я не знаю, какое отношение боль в руке имеет к вашему сердцу, но я кардиолог и очень люблю проводить операции на сердце», – вам нужно найти другого врача. Если психотерапевт говорит: «Ну, я не знаю, какое отношение этот терапевтический подход имеет к вашему токсичному боссу, но я только что получил сертификат по нему, так что давайте им воспользуемся», – найдите другого психотерапевта.

Существует множество подходов к проработке психотравмы: у каждого из них есть своя теория патологии – что вызывает травму, и своя теория лечения – что с этим делать. Некоторые из подходов, которым я обучалась или эффективность которых мне известна, включают когнитивно-поведенческую терапию, ориентированную на психотравмы, психодинамическую психотерапию, диалектическую поведенческую терапию, терапию принятия и ответственности, терапию внутренних семейных систем, десенсибилизацию и переработку движений глаз, длительную психотерапию, поливагальную психотерапию, соматическую психотерапию и когнитивно-процессинговую терапию.

Для каждого из этих подходов существуют аккредитационные комиссии, и вы можете узнать, сертифицирован ли ими ваш психотерапевт. Аккредитация в области терапевтического подхода – это не то же самое, что лицензия на практику: лицензия распространяется на общую компетентность психотерапевта; аккредитация распространяется на специальную подготовку в области терапевтического подхода. Для работы с психологическими травмами терапевту необходимо и то, и другое.

Эта книга может стать вашим первым знакомством с сообществом родителей, переживающих ПТСР – добро пожаловать! Теперь вы можете присоединиться к нам во всех наших социальных сетях. До того, как я написала эту книгу, сообщество травмированных родителей было и остается сообществом в социальных сетях.

Я очень впечатлена своим сообществом, благодаря ему я познакомилась с одними из самых смелых и целеустремленных родителей. Люди, которые активны в моем сообществе в социальных сетях, борются со своими психологическими травмами и постоянно пытаются проявить себя с лучшей стороны в воспитании детей. Я восхищена вопросами, которые мы все задаем друг другу, обязательствами, которые мы готовы взять на себя, и ощущением постоянной общей миссии, которую мы все выполняем. Люди, с которыми я встречаюсь, – одни из моих кумиров. Они готовы работать над собой и стойко относиться к своим психотравмам и родительским обязанностям. Они готовы разорвать порочный круг, который едва не сломал их самих: именно этого я вам и желаю.

В социальных сетях со мной можно взаимодействовать по-разному, потому что я ценю опыт каждого человека, и мы все учимся друг у друга. В моем Instagram[3] люди постоянно взаимодействуют друг с другом и находят новых союзников, друзей и поддержку. У нас есть подписка, по которой люди могут задавать конкретные вопросы о своем родительстве, на которые я затем отвечаю в течение недели, и все подписчики могут просматривать ответы, так что мы учимся все вместе и извлекаем пользу из процессов друг друга. У нас есть группа в Facebook[4], где люди могут взаимодействовать друг с другом. Я делаю все возможное, чтобы отвечать на каждое сообщение от участников своего сообщества в социальных сетях.

Я предлагаю вам ознакомиться с моей новостной рассылкой, YouTube-каналом и подкастом. Все эти ресурсы удовлетворяют различные потребности сообщества. На YouTube у меня есть десятки двадцатиминутных видеороликов об играх, стратегиях воспитания детей по конкретным вопросам и многом другом. Они доступны для поиска, так что, если вы ищете конкретную тему, вам будет легко это сделать. Если вы ищете вариант организации семейного праздника, книжки с картинками и игры, которые помогут застенчивому ребенку ориентироваться в социальном мире, или мой взгляд на историю, связанную с психологической травмой, в последних мировых новостях, то вы можете найти эти ресурсы на YouTube.

Моя цель – менять мир к лучшему до тех пор, пока необходимость в травмированном воспитании отпадет, потому что дети будут воспитываться здоровыми, интегрированными людьми. Я думаю, что это возможно, и теперь вы сделали тот самый первый шаг. Используя мою модель достижения целей, вы можете увидеть, как после принятия и интеграции, воспитание детей в соответствии с вашими ценностями становится вашей миссией и смыслом. вы превратили свою травму в родительскую суперсилу, которой она теперь может стать, – потому что вы знаете свое «почему» – вы придали своей травме смысл, и стремитесь не разрушать, а созидать.

У вас получилось. Пришло время позволить вашим детям познакомиться с вами в полной мере, подлинно, интегрировано, а вам – по-настоящему насладиться взаимодействию с ними. Вы научились восстанавливать свое спокойствие и делиться им. Теперь же поделитесь своей радостью и создайте новый фундамент для радости свои детей.

Спасибо, что позволили мне стать частью вашего пути!