Хюганацу Монолог фармацевта. Книга 1 Иллюстрации Токо Сино Перевод с японского Алексея Муслаева Kusuriya No Hitorigoto © Hyuganatsu 2014 All rights reserved. Originally published in Japan by Imagica Infos Co., Ltd. Through Shufunotomo Co., Ltd. © Издание на русском языке. ООО «ЭксЭл Медиа», 2025 Вступление Рождение знаменитого сыщика! В этой истории, описанной в декорациях средневекового императорского дворца, юная служанка, приставленная к наложнице высшего ранга пробовать кушанья и питье на яд, раскрывает череду необъяснимых тайн. Захватывающий сюжет, полный неожиданных поворотов, а также дерзкая главная героиня, мгновенно завоевали любовь читателей по всему миру. И вот, спустя два года после первой попытки сериализации, по многочисленным просьбам читателей, роман получил переиздание. Изначальный текст веб-публикации значительно проработали, благодаря чему «Фармацевт» стал еще увлекательнее! Признайтесь, все мы ждали, когда в ранобэ появится настолько свежий и необычный главный герой – женщина-сыщик! Не сомневаемся, умозаключения и смелость Маомао подарят вам незабываемое удовольствие от чтения! Глава 1 Маомао «Вот бы сейчас на улицу и поесть жареного мясца из лавки… – замечталась Маомао и, подняв глаза к хмурому небу, невольно вздохнула. Мир вокруг пестрел великолепием, однако за его блестящим фасадом таилось нечто зловещее – некая скверна, источающая явный смрад. – Вот бы узнать, как там отец, ест ли как следует… А то три месяца прошло…» Как-то раз в лесу, куда Маомао отправилась собирать лекарственные травы, ее подстерегли трое похитителей. Эти люди (кого она позже обозвала Деревенщина Один, Деревенщина Два и Деревенщина Три) занимались, в сущности, сватовством, только сватали совершенно против воли. Они «искали невест». Точнее, похищали девушек для императорского двора. Справедливости ради стоит сказать, что дворовым слугам исправно платят жалованье и уже через два года разрешают покинуть пределы дворца – условия, на первый взгляд, неплохие, вот только у Маомао никто не спрашивал, согласна ли она бросить все и уйти на службу. Она привыкла к спокойной и размеренной жизни травницы, а быть служанкой при дворе ей было в тягость. Похитители обычно продавали девушек евнухам, чтобы выручить немного деньжат на выпивку, или пытались выдавать похищенных за своих дочерей, дабы родной крови не пришлось томиться на службе. Но Маомао и слышать не хотела оправдания тех, кто оторвал ее от привычного уклада. Да и не видела пользы в том, чтобы много рассуждать о них, ведь уже попалась, стало быть, избежать своей участи никак не могла. Маомао никогда не мечтала о службе во дворце императорских жен и по своей воле не связала бы с ним свою судьбу, если бы с ней не случилась эта досадная неприятность. Сам воздух там душит густым ароматом румян, мазей, порошков и благовоний, а улыбки придворных женщин в роскошных нарядах пугают своей наигранностью. Некогда Маомао решила, продавая вместе с отцом травы и снадобья, что нет на свете страшнее яда, чем улыбка женщины. И к ней до завидного часто прибегают как высокородные госпожи, так и девицы для утех из «дома цветов». Подумав так, Маомао подхватила стоявшую у ног корзину с бельем и направилась к соседнему павильону. В его внутреннем дворе, убранном грубым камнем и совершенно не похожем на пышные внешние покои, устроили прачечную, где множество слуг (и не разобрать, кто из них мужчина, кто – женщина) в поте лица стирали горы разнообразной одежды. Как правило, мужчинам во дворец императорских жен хода нет, если не считать самого императора, его кровных родственников – высокородных государственных мужей, – а также тех, кто и не мужи теперь вовсе, поскольку по каким-либо причинам лишились своего детородного корня. Иначе сказать, евнухов. Разумеется, в прачечной можно встретить лишь последних, ведь высокородные господа в подобные места не наведываются. Что до Маомао, то оскопление мужчин ей всегда казалось изуверством, тем не менее она понимала, что подобная мера необходима для придворного мужа, если ему надобно служить в окружении наложниц императора. Опустив свою ношу во дворе, Маомао приметила в ближайших комнатках другие корзины, в которых покоились уже выстиранные и высушенные на солнце одежды. На деревянных табличках, прикрепленных к ручкам корзин, красовались нарисованные растения и цифры. В них была нужда, поскольку далеко не все дворовые слуги умели читать, что вполне закономерно, ведь во дворце может оказаться кто угодно, даже похищенная с улицы крестьянка. Безусловно, с первых дней на службе всех новопришедших обучают дворцовому этикету и церемониалу и только после усвоения всех премудростей допускают к высоким господам, однако дремучему люду грамота дается с превеликим трудом. Еще повезет, если хотя бы половине служанок, набранных из деревень, удастся привить несколько иероглифов. Притом по мере разрастания императорского двора набирают все больше и больше дворни, отчего прислуга, что совершенно естественно, оказывается одна другой хуже. Впрочем, нынешнему дворцу императорских жен еще далеко до дворцов былых времен. И все же в ту пору, когда Маомао поступила на службу, в «цветнике» его величества проживало никак не меньше двух тысяч человек, если учесть всех наложниц и всевозможную прислугу. А со всеми евнухами и вовсе выходило около трех тысяч. Сама Маомао была распоследней служанкой, для которой не уготовано даже нижайшего ранга. Надеяться на большее она и не могла, так как не имела покровителя при дворе. Да и похитили ее сугубо для того, чтобы продать дворцу побольше прислуги. Будь у Маомао пышное, точно у цветка пиона, тело, или белоснежная кожа лица, как у полной луны, сияющей в ночи, ее бы, возможно, еще определили в наложницы низшего ранга, однако ни того ни другого она не имела. Маомао только и могла похвастаться, что здоровой кожей, да и ту обезобразили многочисленные веснушки. Сама она сухощавая, руки и ноги – что веточки. «Так, надо бы поторопиться с поручением», – наконец решила Маомао, взяла корзину с табличкой, где был нарисован цветок сливы и написано число семнадцать, и перешла на стремительный шаг. Ей хотелось поскорее вернуться в комнаты прислуги, пока хмурые черные тучи, затянувшие небо, не разразились слезами. Одежды в корзине Маомао принадлежали одной из наложниц низшего ранга, однако покои ее были убраны до того богато и пышно, что превосходили видом покои любых других наложниц того же ранга, отчего казались уже вычурными. По-видимому, та наложница вышла из семьи богатого купца. Чем выше положение наложницы при дворе, тем больше личной прислуги ей положено. К примеру, наложницам низшего ранга дозволяется держать при себе не более двух служанок. Маомао же, следует повторить, в число личных слуг не входила, поскольку ее не приставили ни к одной из наложниц. Вместо этого Маомао, как и другим подобным безранговым служанкам, поручали всю черную работу: убирать комнаты, стирать грязные одежды и приносить свежие. Наложницы низшего ранга, как и наложницы высшего, проживают в личных покоях, однако те располагаются довольно далеко от дворца императора. Порою так далеко, что его величество не то что редко туда захаживает, но и вовсе не обращает на те дальние уголки обширного сада свой благосклонный взор. Хотя, если бы император заметил такую наложницу и приказал бы пригласить ее к себе, после подобной милости сию деву непременно бы переселили в покои получше. А уж если бы ее удостоили повторной встречи, то все обитатели дворца императорских жен справедливо бы сочли, что она добилась у его величества определенного успеха и теперь входит в число его любимиц. Что до тех наложниц, кто не сумел заручиться благосклонностью императора, то они, достигнув границы детородного возраста, неизбежно теряли свое положение и в лучшем случае бывали пожалованы в жены какому-нибудь императорскому сановнику, если только род этих женщин не имел большого влияния. Трудно сказать, горька или сладка доля подобных «цветков» – каждая в «цветнике» решает по-своему. Но, как поняла Маомао, больше всего во дворце императорских жен страшатся вовсе не государя, не его благоволения или немилости, а того, что насильно выдадут за евнуха. Добежав до покоев наложницы низшего ранга, которой нужно было принести свежие одежды, Маомао легонько постучала в дверь. Ей открыла личная прислужница, приставленная к этой госпоже, и равнодушно отчеканила: – Оставь там. Сама наложница, источая сладостные ароматы, сидела в комнате, покачивая в руке чашу с вином. До жизни в «цветнике» императора она привыкла день ото дня слышать, как другие восхваляют ее красоту, но теперь, угодив сюда, к своей досаде обнаружила, что мир устроен гораздо сложнее. Иными словами, прежде она ютилась в углу, точно лягушка на дне колодца, и великолепие других роскошных «цветков» так ослепило ее, ошеломило и унизило гордость, что она больше не смела выйти за пределы своих покоев. «Если и носа никуда не казать, к тебе тоже никто не наведается», – заключила Маомао, поставив корзину с чистыми одеждами в закутке рядом с покоями наложницы. Подобрав взамен корзину с несвежим платьем, она вновь поспешила назад, в прачечную, – работы еще хватало. Маомао оказалась во дворце императорских жен не по своей воле, но все-таки она получала какое-никакое жалованье, а потому старалась добросовестно нести службу. К тому же она была травницей, а избравшие это ремесло привычны все исполнять тщательно. Притом Маомао надеялась, что, как только весь положенный срок выйдет, она навсегда покинет дворец, и тихо дожидалась того дня. Маомао и в мыслях не допускала, что однажды его величество соизволит одарить ее милостью и на ее долю выпадет счастье послужить ему лично. К сожалению, Маомао в своих ожиданиях жестоко обманулась, ведь никому не ведомо, что уготовано ему судьбой. Для своих семнадцати лет Маомао рассуждала чрезвычайно здраво, да только она была не властна над порывами своей юной души. Природное любопытство, жажда знаний и справедливости однажды подвели ее к невольной разгадке череды весьма странных событий, в которых сама Маомао не нашла ни крупицы странного. В ту пору во дворце императорских жен умерло уже несколько младенцев, и дворовые слуги поговаривали, что тому виной проклятие предыдущей наложницы государя, однако догадка Маомао не подтвердила эти слухи… Глава 2 Две наложницы – О-ох… Тоже думаешь, что их прокляли?! – Да! А еще говорят, будто в их покоях видели придворного лекаря! Поедая похлебку, Маомао невольно прислушалась к досужим разговорам двух сплетниц, усевшихся наискось от нее. На лицах их читалась печаль, но в глазах горел огонек любопытства. Обе девушки, Маомао и еще сотни служанок расположились в трапезной, где на завтрак кроме похлебки давали лишь кашу из смеси нескольких зерновых. – А ведь он исправно посещал и наложницу Лихуа, и наложницу Гёкуё! – продолжала первая сплетница. – Неужели! Сразу двух? Хотя у одной уже шесть месяцев, а у другой – три! – Да-да! Ну точно прокляли! Служанки говорили о двух любимых наложницах императора, госпоже Лихуа и госпоже Гёкуё. А по шесть и по три месяца, как догадывалась Маомао, исполнилось их детям. Дворец был самым настоящим царством слухов, и ходили они самые разные: некоторые касались наложниц, с кем возлежал государь, другие же затрагивали императорских наследников. Бывало, слуги злословили из обиды или издевки ради, или, желая хоть как-то спастись от духоты и зноя, служанки выдумывали всякие ужасы, от которых у иных кровь стыла в жилах. – Да-да, проклятие, не иначе! – продолжала настаивать одна из сплетниц. – Уже трое умерли! Она говорила о трех детях, рожденных императорскими наложницами, среди которых был наследник престола. Еще до того, как император взошел на трон, у него было дитя, двое других родились во время его царствования, однако все трое умерли еще во младенчестве. Впрочем, дети часто умирают, в этом нет ничего особенного, вот только императорские чада гибли один за другим, и это само собой вызывало некоторые подозрения. Ныне в живых остались лишь двое: наследный принц трех месяцев от роду, сын наложницы Лихуа, и принцесса шести месяцев от роду, дочь наложницы Гёкуё. «Может, их отравили?» – отправляя ложку в рот, задумалась Маомао, но тотчас отбросила эту мысль, посчитав сомнительной, ведь двое из погибших детей были принцессами, стало быть, не могли претендовать на престол. Так кому вздумалось избавляться от принцесс, если правом наследования наделены лишь мужчины? Что до сплетниц, сидевших наискось от Маомао, то те, позабыв о каше, так и застыли с палочками в руках, увлеченно обсуждая судьбу-злодейку и всевозможные проклятия. «Да хватит вам, не бывает никаких проклятий», – не без досады подумала Маомао. Она считала подобные разговоры чушью: разве можно одним проклятием уничтожить целый род? Хотя с такими взглядами ее скорее бы определили в стан инакомыслящих, чем в стан здравомыслящих. Однако же Маомао имела все основания отрицать проклятия, и в этом ей помогали знания. «Скорее всего, какой-то недуг. Может, наследственное? Из-за плохой крови? Интересно, какой смертью умерли эти дети…» – вопрошала себя Маомао, после чего, решившись, обратилась с теми же вопросами к сидевшим рядом болтушкам. Обычно ее считали нелюдимой и даже дикой, ведь она привыкла отмалчиваться, а не заводить беседу, но тут Маомао заговорила первой. Она и не подозревала, что, поддавшись любопытству, однажды горько пожалеет об этом… * * * – Подробностей не знаю, – охотно и с еще большим оживлением начала Сяолань, одна из болтушек. – Наложнице Лихуа, кажется, очень нездоровится – придворный лекарь день и ночь к ней ходит. – Самой наложнице тоже плохо? – уточнила Маомао. – Да-да, и ей, и ребенку. Однако придворный лекарь уделял чрезвычайно много внимания наложнице Лихуа не столько потому, что она и ее дитя тяжело болели, сколько оттого, что госпожа родила императору наследника. Ведь куда больше государь благоволит наложнице Гёкуё, да только она родила принцессу, что ставило ее на ступень ниже соперницы, следовательно, ценности в ней было меньше, и хлопотать о ней день и ночь даже не думали. – Подробностей, опять же, не знаю. Просто слышала, что голова болит, живот, тошнит еще, – напоследок, прежде чем уйти по делам, рассказала Сяолань все, что только выяснила о недуге наложницы. В знак благодарности Маомао угостила болтушку отваром солодки, который приготовила сама, нарвав трав в уголке дворцового сада. Запахом сие питье напоминало лекарство, но небрезгливого оно щедро одаривало сладостью. Служанкам редко выпадала возможность полакомиться чем-то сладким, поэтому Сяолань очень обрадовалась такому подарку. «Голова, живот и тошнота…» – мысленно перечислила признаки недуга Маомао. Но все-таки их отчаянно не хватало, чтобы докопаться до сути. Помнится, отец учил ее никогда не опираться на одни догадки. «Ладно! Хоть глазком погляжу на госпожу», – сказала она себе и решила поскорее закончить с работой. Следует сказать, дворец императорских жен был поистине велик, и в его угодья входило множество дворцов и павильонов поменьше. Здесь проживали никак не меньше двух тысяч служанок и наложниц и несли всевозможную службу свыше пятисот евнухов. Низшие служанки без ранга, такие как Маомао, набивались по десять человек в общую комнату, выделенную для дворовых, в то время как наложницы даже низшего ранга могли рассчитывать на собственные покои. Что до среднего ранга, то им жаловали отдельные палаты. Высшему же рангу были положены целые дворцы с кухней, трапезной и собственным садом. И порою угодья таких дворцов простирались столь широко, что уже напоминали небольшой город. Обычно у Маомао не было ни причин, ни интереса покидать восточные угодья дворца императорских жен, впрочем, в другие уголки она тоже захаживала, пусть и редко. В основном с тем, чтобы исполнить какое-нибудь поручение. «А если поручений нет, что мешает их выдумать?» – спросила себя Маомао. Сообразив, как можно провернуть дельце, она выискала ближайшую низкоранговую служанку – та держала корзину с одеждами из тончайшего драгоценного шелка. Обычно такое платье требовалось стирать на западной стороне, поскольку считалось, что шелк якобы быстрее изнашивается на востоке – то ли из-за свойств восточной воды, то ли из-за нерадивости местных прачек. Маомао же знала, что шелк портится от сушки на ярком солнце, но не спешила делиться своими знаниями с другими. Подойдя ближе, она бросила служанке: – Наши говорят, что в срединный дворец пришел необычайно красивый евнух. Хочу сходить посмотреть. Стоило ей обмолвиться о красивом евнухе, о котором она слышала от Сяолань, как служанка тут же согласилась подменить Маомао и вручила ей корзину. Во дворце императорских жен вспыхнуть любви почти негде и не к кому, и нередко дворовые девы до того отчаиваются, что даже евнухи, в которых от мужчины уже ничего не осталось, заставляют трепетать их сердце. Тут и там до Маомао доходили слухи о том, как очередная служанка, отслужив положенный срок, выскакивала замуж за евнуха. Сама Маомао считала, что для женщин даже такое лучше и полезнее для здоровья, чем единолично заниматься непотребствами. И все равно любовь к евнуху казалась ей странной… «Неужели однажды и я полюблю такого?» – задумавшись, спросила себя Маомао, но тут же, скрестив на груди руки, раздраженно фыркнула: вопросы любви ее ничуть не занимали. Наспех доставив корзину с бельем, Маомао отправилась к срединному дворцу и вскоре обнаружила, что в «сердце» императорских угодий чрезвычайно красиво: даже резьба колонн здесь была куда продуманнее и изысканнее, чем можно встретить во дворцах восточной окраины. Что ни говори, настоящее произведение искусства! Ныне самые роскошные и просторные покои, разумеется, занимала наложница Лихуа, мать наследного принца. И поскольку у императора временно не было императрицы, госпожу Лихуа, единственную, кто родила ему наследника, считали самой влиятельной во всем дворце императорских жен. Несмотря на поразительную роскошь «сердца» императорских угодий, Маомао открылась сцена площадной брани, какую обыкновенно устраивает городская беднота. В гуще событий были трое: одна самозабвенно кричала, другая стояла, виновато склонив голову, третий же метался от одной к другой, стараясь их урезонить. Еще несколько дев-чиновников робко суетились вокруг, не решаясь подступиться. «Прямо как в „доме цветов“…» – равнодушно отметила Маомао, поскольку суматоха ее ничуть не касалась и она могла спокойно постоять в сторонке вместе с другими зеваками. По властному голосу и одеждам Маомао поняла, что госпожа, разразившаяся бранью, есть не кто иная, как самая могущественная женщина во дворце императорских жен. Несомненно, то была наложница Лихуа, мать наследного принца. Та же, кто стояла, виновато склонив голову, была второй любимой наложницей императора, звали ее Гёкуё, и она родила государю дочь. Девы-чиновники, суетившиеся рядом, приходились госпожам личными служанками, а тот, кто силился всех урезонить, явно служил во дворце лекарем. О последнем господине, ставшем для этой службы евнухом, Маомао ничего толком не знала, но слышала, что во всем огромном дворце императорских жен лишь он один врачует. – Это все твои происки! Сама вместо наследника родила дочь, вот и вздумала убить моего сына, наслав проклятие! – с перекошенным от гнева лицом, что внушало уже не восхищение, а один только страх, кричала наложница Лихуа, обвиняя во всем свою соперницу, наложницу Гёкуё. Бледная, словно призрак, восставший из могилы, наложница Лихуа со свирепостью демоницы прожигала взглядом несчастную, а та лишь молча прижимала ладонь к поалевшей щеке – то был явный след от пощечины. Должно быть, бранящаяся госпожа не сдержалась. – Сяолин страдает не меньше наследника. Неужели вы считаете, что я посмела бы наслать на вас проклятие? – помолчав, холодно заметила Гёкуё, наложница с огненными волосами и нефритовыми сияющими глазами. Судя по ее внешности, в жилах госпожи текла «западная» кровь. Наконец она подняла голову и обратила взгляд на придворного лекаря: – Потому-то я и прошу осмотреть мою дочь. По-видимому, причиной суматохи оказался сам лекарь, отчего и пытался развести обе стороны. Должно быть, наложница Гёкуё пришла к нему выразить свое неудовольствие тем, что он навещает сугубо маленького принца и совсем позабыл о ее дочери. Материнские чувства госпожи очевидны и вполне понятны, однако ей бы следовало понимать, что для государства нет никого важнее наследника трона. К несчастью, лекарь ничуть не преуспел и был до того перепуган и глуп, что не мог вымолвить ни слова. «Самозванец! И к тому же дурак!» – презрительно хмыкнув, мысленно обругала его Маомао. Сколько он уже вьется возле наложниц, а до сих пор не заметил?! А может, и не знает, что именно надо искать? – Смерти младенцев, болит голова и живот, тошнота… И, самое главное, болезненная худоба наложницы Лихуа, – бубнила себе под нос Маомао, отходя все дальше и дальше от безобразной сцены. – Вот бы найти хоть какой-то клочок, чтобы написать… Глубоко задумавшись, она все шла и шла сквозь толпу, не различая перед собою лица людей… Глава 3 Дзинси – Опять началось, – уныло пробормотал господин Дзинси. В своем осуждении он был прав: не пристало первым красавицам дворца императорских жен устраивать такой переполох у всех на виду! И унимать наложниц как раз входило в его многочисленные обязанности. Пробираясь сквозь толпу к срединному дворцу, он вдруг заметил, что какая-то девица решительно шагает ему на встречу. На лице ее читалось полное безразличие к распрям наложниц, что само по себе было весьма необычно, ведь среди слуг она была такой единственной. И еще больше он удивился, когда эта маленькая хрупкая служанка с чертами совершенно не примечательными, если не считать веснушек, густо обсыпавших ей нос и щеки, проскочила мимо него, лица во всех смыслах незаурядного, бормоча что-то свое. На господина Дзинси она даже не взглянула. И все бы кончилось этим, если бы не новый поворот событий… * * * Не прошло и месяца, как дворец императорских жен облетела весть о том, что наследный принц скончался. Безутешная наложница Лихуа до того исхудала, что утратила былую красоту, а ведь ее когда-то звали «цветущей розой». Точной причины не знали: то ли наложницу одолевал тот же недуг, что и ее сына, то ли сказывались душевные муки. Несомненно одно: подорвав здоровье, она теперь не могла и мечтать о других родах. Принцесса Линли, старшая сводная сестра покойного наследника трона, тем временем совершенно оправилась от недуга и вместе с матерью стала утешением императору, скорбящему о потере сына. Судя по тому, сколь часто государь наведывается теперь к наложнице Гёкуё, легко предположить, что та уже снова тяжела. Очевидно, принцесса и наследный принц пали жертвой одного и того же недуга, но одна излечилась, а другой умер. В таком случае не разумно ли допустить, что причина выздоровления принцессы Линли кроется в том, что она старше погибшего брата? Разница между ними – три месяца, для взрослых пустяк, но для младенца срок весьма существенный. И остается без ответа вопрос: отчего же тогда не выздоровела наложница Лихуа? Что мешало ей, в отличие от чужого дитя, побороть болезнь? Быть может, ее губит горе? Вот что занимало мысли господина Дзинси, пока сам он занимался государственными делами, то и дело шлепая печатью. Под конец он решил, что лишь наложница Гёкуё сумеет пролить свет на эти события. – Отлучусь ненадолго, – поставив последнюю печать, бросил господин Дзинси, поднялся и покинул свой кабинет. * * * Принцесса Линли со здоровым румянцем на круглых, словно паровые булочки, щечках глядела на господина Дзинси с простой, присущей только детям, улыбкой. Крохотные пальчики сжимались на указательном пальце господина Дзинси: отпускать его она и не думала. – Ну же, разожми, – ласково попросила свою дочь красавица с огненными волосами. Оторвав принцессу от гостя, она бережно завернула ее в пеленки и уложила в плетеную люльку. Малышка, почувствовав, что ей жарко, выпуталась из них ножками, повернулась к гостю и, весьма довольная, принялась радостно пищать и агукать. – Кажется, вы пришли ко мне с вопросом? – спросила проницательная наложница, будто бы прочитав мысли господина Дзинси. – Думал осведомиться, каким же образом принцесса выздоровела, – не стал увиливать тот. На лице наложницы Гёкуё промелькнула улыбка, и госпожа извлекла из-за пазухи какой-то клочок ткани. Его явно рвали руками, а не отрезали ножницами. На клочке виднелась едва различимая надпись: выводили ее явно не чернилами, а травяным соком, отчего он впитался в ткань и расплылся. Да и почерк оставлял желать лучшего – слова едва угадывались. «В белилах яд, не касайтесь ребенка». Господин Дзинси невольно подумал: а не нарочно ли писали так небрежно, стараясь скрыть, от кого может быть послание? – В белилах? – переспросил он у наложницы Гёкуё. – Все так. Она передала люльку с принцессой кормилице, после чего отошла и вытащила что-то из выдвижного ящичка. Как оказалось, небольшую глиняную баночку, обернутую тканью. Когда наложница открыла ее гостю, в воздух взметнулось немного белого порошка. – Те самые? – утончил господин Дзинси. – Да, те самые. И господин Дзинси заключил, что в белый порошок могли что-то подмешать. Вот только наложнице Гёкуё не было нужды в белилах, ведь она от природы имела безупречно белоснежную кожу, в то время как наложнице Лихуа приходилось накладывать их густо-густо, дабы скрыть нездоровый цвет лица. – Принцесса у меня ненасытная, моего молока отчаянно не хватает. Чтобы докармливать мою дочь, к нам порой приходила одна женщина, – принялась объяснять госпожа Гёкуё. Господин Дзинси живо припомнил, что в кормилицы наняли мать, чье дитя умерло вскоре после рождения. – Она и пользовалась этими белилами. Очень уж их любила и считала их несравненными. – Где же она теперь? – Заболела, и я отпустила ее. Разумеется, щедро вознаградила за труды. Так, чтобы хватило на жизнь, – дополнила наложница Гёкуё. В ее словах чувствовались рассудительность и доброта. Выслушав ее, господин Дзинси допустил: в белила в самом деле могли подсыпать яд. Если мать, вынашивая ребенка, будет отравлена, это также повлияет на плод. После рождения ребенок может принять яд вместе с грудным молоком. Конечно, ни господин Дзинси, ни наложница Гёкуё не знали, что за яд подмешали в белила, но в подброшенном клочке говорилось, что в гибели наследного принца виновны именно они. Хотя, на первый взгляд, это были ничем не примечательные белила, притом сравнительно доступные. Быть может, весьма многие наложницы во дворце императорских жен накладывают такие же. – Невежество – зло, – сокрушалась наложница Гёкуё. – Мне следовало лучше следить за тем, как я обхожусь с дочерью и чем ее кормлю. – В том есть и моя вина, – подхватил господин Дзинси. В итоге по недосмотру погиб императорский наследник. Надо полагать, детей погибло еще больше, если учесть еще и тех, кто не выжил в утробе матери. – Разумеется, я предупредила и наложницу Лихуа, но, как бы ни увещевала, она все сделала наоборот, – продолжала госпожа Гёкуё. Даже потеряв сына, наложница Лихуа неустанно накладывала отравленные белила, дабы скрыть мешки под глазами и нездоровый цвет лица. К предупреждениям, что это смертельный яд, она оставалась глуха. Господин Дзинси вновь изучил клочок с посланием и поймал себя на странной мысли, что и ткань, и сам ее цвет довольно знакомы. Дурной же почерк виделся уловкой, призванной скрыть грамотность, к тому же в легкости и гладкости линий угадывалась женская рука. – Кто же и когда успел предупредить вас? – полюбопытствовал он. – Это случилось в тот день, когда я пошла к лекарю просить осмотреть мою дочь. В конце концов я ничего не добилась, но, вернувшись в покои, обнаружила на окне ветвь рододендрона. Все сводилось к тому, что предупреждение оставил тот, кто видел суматоху у срединного дворца, догадался о ее причине и подметил то, что не подметил никто другой. Но кто бы это мог быть? – Придворный лекарь не стал бы действовать скрытно, – заключил господин Дзинси. – Да, и он до последнего не знал, как лечить наследного принца. Тут господину Дзинси припомнилось, как в толпе зевак он наткнулся на странную служанку, которой, казалось, не было никакого дела до безобразной сцены, устроенной в самом «сердце» дворца императорских жен. Она решительно направлялась куда-то, бормоча что-то под нос. Поразмыслив немного, господин Дзинси насилу восстановил сказанное: «Вот бы найти хоть какой-то клочок, чтобы написать…» В его голове мигом все сложилось, и он рассыпался смехом. – Наложница Гёкуё, скажите, если я найду отправителя, как вы с ним обойдетесь? – Он оказал мне великое благодеяние, и я его непременно отблагодарю, – сияя взглядом, заверила та. По-видимому, в ней разыгралось живое любопытство и желание встретиться с тем, кто уберег ее от беды. – Понял вас. Позволите на время взять себе? – Разумеется. Жду от вас хороших вестей. Напутствовав его так, госпожа Гёкуё посмотрела господину Дзинси прямо в глаза, и ее лицо озарила прелестная улыбка. Тот почтительно улыбнулся ей в ответ, взял баночку с белилами и клочок ткани. Проведя по нему пальцами, он мысленно вернулся в тот день, когда разминулся со странной служанкой. – Если таково желание любимой наложницы императора, то я должен его всенепременно исполнить! – следом пообещал он с улыбкой, в которой проскакивала детская простота. С ней господин Дзинси напоминал ребенка, отправившегося на поиски сокровищ. Глава 4 Улыбка небесной девы Весть о смерти наследного принца застала Маомао в трапезной, когда во время ужина всем служанкам раздавали черные поминальные пояса. Их велели носить семь дней в знак скорби. В течение этого срока слугам совсем не давали мяса, которого и так недокладывали, отчего служанки страшно возмущались и дулись. Справедливо отметить, слуг и так кормили лишь дважды в день, да и то либо жидкой похлебкой, либо кашей из смеси нескольких зерновых и весьма редко давали к ней чуток овощей. Худенькой Маомао этого было предостаточно, однако хватало и тех, кто считал, что их явно держат впроголодь. Среди безранговых служанок встречались девушки самой разнообразной судьбы: и селянки, и городские, и даже в некоторых случаях дочери низших сановников. Обыкновенно последние могли надеяться на место получше, но именно грамотность решала, какое дело им поручат и какое жалованье назначат. Неграмотным девицам ничего не оставалось, кроме как браться за самую черную работу. Таким девушкам не стоило и надеяться, что однажды их возведут в ранг низшей наложницы и выделят собственные покои, ведь наложница – такая же должность при дворе, притом не хуже чиновничьей, стало быть, за ней закреплены определенные обязанности, содержание и жалованье. «Так все было напрасно…» – посетовала про себя Маомао. Она прекрасно знала, что именно вызвало недуг наследного принца. Наложница Лихуа, как и ее личные прислужницы, имела привычку обильно накладывать белила. Сие средство было столь дорогим и изысканным, что безродная девица его и во сне не увидит. Обычно белилами пользовались первые красавицы «улиц цветов», только те получали за одну ночь столько, сколько крестьянин за всю жизнь. Одни покупали белила сами, другим дарили покровители. Нередко бывает так, что девушка для утех густо белится день за днем, отказываясь замечать, что белый порошок разъедает ей кожу и постепенно губит. И не счесть, сколько женщин уже отравилось и умерло, но, как бы отец Маомао ни предупреждал, красавицы не внимали ему и не желали бросать белила. Помогая отцу, Маомао перевидала множество таких несчастных, уже истощенных и слабых. Они медленно угасали, а после уходили из жизни. Иными словами, предпочитая здоровью красоту, в итоге они теряли и то и другое. Поэтому Маомао, догадавшись, в чем причина недуга наследника, отломила две первые попавшиеся ветки рододендрона, набросала на клочках от юбки предостережения, привязала и отнесла наложницам. Только она не особо верила, что к ее посланиям отнесутся с должным вниманием. Когда семь дней скорби подошли к концу и разрешили снять черные пояса, до Маомао дошли слухи о наложнице Гёкуё. Поговаривали, будто император, страдая от гибели наследника, необыкновенно привязался к выжившей принцессе. А вот слухов о том, что государь якобы по-прежнему посещает наложницу Лихуа, потерявшую, между прочим, их общего сына, не было и в помине. «Удобно устроился», – съязвила в своих мыслях Маомао, доела жидкую похлебку, в которой плавал крошечный кусочек рыбы, убрала за собой посуду и пошла на работу. * * * – Вызывают? Меня? – удивилась Маомао, когда ее с бельем остановил один евнух и передал, что всем служанкам велено прийти в срединный дворец, в кабинет старшей смотрительницы. Во дворце императорских жен устроили три больших приказа, и девы-чиновники низшего ранга были приписаны к одному из них. Во втором служили так называемые внутренние чиновники – наложницы, имеющие собственные покои. В третьем же, именуемом Приказом внутреннего служения, состояли евнухи. «Кому я там понадобилась?» – удивилась Маомао. Но вскоре она увидела, как евнух зазывает других служанок, и решила, что понадобилась не она одна. Успокоившись, Маомао сочла, что срединному дворцу просто не хватает рабочих рук, и, поставив корзину с бельем у дверей очередной наложницы, последовала за евнухом. * * * Павильон, где устроили кабинет старшей смотрительницы, находился близ главных врат, через которые проходил сам государь, посещая дворец императорских жен. Всего таких врат было четверо, по числу сторон света. Маомао уже не раз бывала в павильоне старшей смотрительницы, но все равно чувствовала себя там неуютно. Он несколько уступал по красоте соседнему, где расположилась начальствующая над внутренними чиновниками, зато превосходил в своей пышности любые покои наложницы среднего ранга. Перила здесь украшала богатая резьба, киноварные колонны обвивали ярко раскрашенные драконы. Кабинет, куда пригласили Маомао, оказался не в пример скромнее наружного убранства и скудно обставлен: там был лишь один большой стол. Его уже обступили около десяти служанок и беспокойно топтались на месте, явно чем-то встревоженные, или воодушевленные, или же по-хорошему взволнованные. – Все, достаточно, остальные могут идти, – вдруг услышала Маомао и очень удивилась. Она нашла странным, что ее ни с того ни с сего выделили в толпе прислужниц и оставили в кабинете, но послушно прошла далее, пока остальные с озадаченным видом потянулись наружу. Несмотря на скудность обстановки, кабинет был довольно просторен, и здесь могло бы уместиться целое звено чиновников. Маомао растерянно поглядела по сторонам и запоздало заметила, что взгляды служанок прикованы к одному месту. В углу кабинета, как будто стараясь не выделяться, сидела некая молодая госпожа, рядом с которой высился услужливый евнух, а чуть поодаль от них расположилась еще одна женщина, но уже в летах. Маомао припомнила, что последняя как раз и есть старшая смотрительница, но тогда кто же другая напыщенная госпожа? И чем дольше Маомао разглядывала ее, тем больше недоумевала. У напыщенной госпожи оказались совсем не женские плечи и довольно строгие одежды. Волосы на затылке были подобраны в пучок, а оставшиеся свободно ниспадали на спину и чуть-чуть на плечи. «Так это мужчина», – догадалась Маомао. Мужчина глядел на столпившихся служанок с прекрасной мягкой улыбкой – так улыбаются лишь небесные девы. При виде него старшая смотрительница, вопреки летам, бесстыже краснела. И не она одна. И теперь-то Маомао понимала, почему все присутствующие девы стоят с алыми щеками. Скорее всего, перед ними сидел тот самый необычайно красивый евнух, о котором ходили слухи. Он и вправду был ослепителен: шелковистые волосы, мягкие черты лица, миндалевидные глаза, изящно изогнутые, словно ветви ивы, брови… Нет, подле этого господина любая небесная дева, сошедшая со свитков, устыдилась бы своей безобразности. «Жаль! Такая красота пропадает…» – мельком подумала Маомао. Краснеть она не собиралась, ведь знала, что во дворец императорских жен вхожи лишь евнухи, лишенные детородного корня, стало быть, потомства от них не дождешься. Ах, какие бы красивые дети родились от этого мужчины! Пока Маомао размышляла о всяких непотребствах (например, что с такой красотой небожителя впору соблазнять самого императора, будь, конечно, сей человек не мужчиной, а женщиной), созвавший служанок господин вдруг плавно поднялся с кресла, подошел к столу, взял кисть и принялся что-то изящно выводить по бумаге. Затем он вскинул голову, одарил всех присутствующих сладкой, как нектар, широкой улыбкой и показал написанное. Прочитав, что там на листе, Маомао так и остолбенела. «Ты, с веснушками, останься». Мужчина с красой небесной девы, должно быть, сразу заметил ее замешательство, поскольку перевел взгляд прямо на нее и снова улыбнулся до ушей. Убрав листок, сей господин дважды хлопнул в ладоши и объявил: – Все, можете расходиться. Возвращайтесь к работе. И вновь обескураженные служанки потянулись наружу, то и дело поглядывая через плечо. Они не понимали, что за надпись показал необычайно красивый евнух. Тут Маомао заметила, что все собравшиеся были как на подбор: маленькие, хрупкие и с явными веснушками. Однако они, в отличие от нее, не послушались письменного приказа, поскольку были неграмотны. А ведь он предназначался всем, не только Маомао… Сообразив, как сглупила, она попыталась выйти вслед за всеми, как вдруг чьи-то цепкие пальцы вцепились ей в плечо. Перепугавшись, Маомао дернулась и оглянулась, чтобы наткнуться на сияющую улыбку небесной девы. Улыбку, что не допускала никаких возражений. – Куда же ты? Я ведь попросил остаться. Глава 5 Приставленная к покоям – Странное дело… Мне сказали, что ты неграмотна, – нарочито красиво изрек евнух, обращаясь к Маомао. Та, чувствуя себя до крайности неуютно, покорно плелась за ним. – Да, семья у меня простая. Все это – какое-то недоразумение, – поспешила уверить господина она, а в мыслях своих огрызнулась: «Стала бы я о себе болтать!» Она собиралась притворяться до последнего, ведь неграмотным при дворе живется куда легче. С первого дня службы всех дворовых помечали как грамотных и неграмотных. Надобность была и в тех, и в других, но грамотные хлопотали больше. До сих пор Маомао удавалось не выделяться: речь ее была чуть неправильной, грубоватой, как и положено безродной служанке. Прекрасный евнух представился ей господином Дзинси. Улыбка у него была тонкая, невинная, будто этот человек и мухи не обидит, и все же в ней таилось нечто зловещее. Маомао чувствовала подвох и понимала, что ее загнали в угол. Выискав ее, господин велел следовать за ним, и так Маомао оказалась в его обществе. Если бы она воспротивилась, замотав головой, эта самая голова потом слетела бы с плеч. Маомао была лишь безродной служанкой, ничтожнейшей из ничтожных, а среди них незаменимых нет, вот она и поплелась за ним, лихорадочно соображая на ходу, что ее ждет, как ей быть и можно ли выпутаться. Разумеется, она вполне понимала, зачем господин Дзинси позвал ее с собой, но не могла взять в толк, как она попалась. Как выяснилось, что именно она, Маомао, послала наложницам предупреждение? Господин Дзинси, казалось, нарочно нес в руках клочок ткани, на котором расплылась неровная, едва разборчивая надпись. За время службы во дворце Маомао ни одной живой душе не призналась, что умеет писать и сведуща в травах и ядах, так что по почерку ее бы не уличили. Подкладывая клочки, Маомао внимательно поглядела по сторонам, чтобы никому не попасться. Неужели кто-то заметил? А даже если заметил, то как ее опишешь? Низкорослая и с веснушками? Во дворце таких полным-полно! Очевидно, сперва они собрали всех, за кем известна грамотность, и заставили писать. Даже если выводить иероглифы нарочито небрежно, манеру письма все равно не скрыть – настолько она особенная. Сравнив написанное с клочком, господин и его подчиненные принялись созывать служанок, считающихся неграмотными. А как среди них выискали Маомао, читатель уже знает. «Как же он нас подозревает! Видно, господин не обременен другими заботами!» – ворчала про себя Маомао, следуя за евнухом. Она догадывалась, что ее ведут во дворец наложницы Гёкуё. Вскоре они пришли, и когда господин Дзинси постучал в двери, им коротко и величаво ответили: – Прошу! В покоях их встретила красавица с огненными волосами. Она с любовью прижимала к себе младенца с мягкими кудряшками такого же огненного цвета. Щечки ребенка пылали, словно бутоны роз, кожа отличалась белизной – ровно такой же, как у матери; ротик был приоткрыт, и слышалось умиротворенное сопение. По всем признакам принцесса была совершенно здорова. – Я привел к вам ту, кого вы искали, – поспешил отчитаться господин Дзинси. – Благодарю вас за старания, – откликнулась наложница Гёкуё. Прежняя властность в голосе вдруг сменилась почтением. Следом наложница Гёкуё улыбнулась Маомао, но совсем не так, как улыбался господин Дзинси: на ее устах зацвела добрая улыбка, полная душевной теплоты. Приветив пришедшую так, наложница поклонилась. – Не стоит, госпожа! Я всего лишь служанка! – в испуге пролепетала Маомао, не забывая тщательно выбирать слова, чтобы не позволить себе грубости. Она не знала, правильно ли говорит, ведь не училась этикету, который с детства знают выходцы из знатных семей. – Стоит! И много больше стоит. Так я хочу выразить хотя бы толику своей признательности. Твой благой поступок спас жизнь моей дочери. – Госпожа, возможно, принимает меня за другого? Произошла какая-то путаница… – пробормотала Маомао, купаясь в холодном поту. Она всеми силами старалась отвечать вежливо, но что толку, если сама попытка отвергнуть признательность наложницы – непомерная грубость? Естественно, ей не хотелось лишиться головы, но еще меньше она желала иметь дело с сильными мира сего. Маомао надеялась не увязнуть в их обществе всерьез и надолго. Заметив, что наложница Гёкуё чуть растерялась, господин Дзинси предъявил клочок ткани, что не выпускал из рук. – Узнаешь? – обратился он к Маомао. – Полоска из той же ткани, из которой шьют рабочую одежду для низших служанок. – Кажется, похожа, – уклончиво ответила та, упрямо не желая сознаваться, хотя уже понимала, что зря старается. – Да. Точнее, из такой шьют одежды служанкам, приставленным к службе шанфу, – безжалостно добавил господин. Всех евнухов и служанок распределяли по шести службам – шанам. И Маомао была приписана к службе шанфу, ведающей платьями и драгоценностями наложниц. Об этом говорили ее скромные одежды из небеленого льна, и клочок в руках господина Дзинси был ровно такого же цвета и ткани. Пожелай он осмотреть ее юбку – и тут же на внутренней стороне, среди складок, обнаружит подозрительные швы. Иными словами, неоспоримое доказательство было прямо под носом. Конечно, Маомао сомневалась, что господин вздумает унизить ее в присутствии наложницы Гёкуё и осмотрит юбку, но не исключала и такого поворота событий. Чтобы избежать позора, ей ничего не оставалось, кроме как набраться храбрости и признаться в содеянном. – Чем может услужить сия ничтожная? – только и промолвила Маомао. Господин Дзинси и госпожа Гёкуё переглянулись. Оба сочли ее слова за чистосердечное признание. * * * На следующий день Маомао уже собирала свои скромные пожитки. Сяолань и остальные соседки по комнате смотрели на нее с завистью и настырно допытывались, как же так Маомао определили в другое место. Однако та на все расспросы лишь сухо улыбалась да отмалчивалась. Ее повысили в звании до личной прислужницы и приставили к покоям любимой наложницы императора. Многие бы сказали, что она возвысилась, как нельзя и мечтать… Глава 6 Отведчица Странная служанка оказалась самой настоящей находкой: наконец-то господин Дзинси мог избавиться хотя бы от одной из многих мучительных забот. Дело в том, что в распоряжении госпожи Гёкуё, любимой наложницы императора, пребывали всего четыре личных служанки, и столько вполне достаточно для наложницы низшего ранга, но неподобающе мало для высшего. Безусловно, прислужницы госпожи Гёкуё клятвенно уверяли, что справляются со всеми обязанностями и вчетвером, да и сама наложница не стремилась взять больше прислуги, хотя столь высокое положение само по себе обязывает. Однако она опасалась пускать во дворец посторонних, и на то были уважительные причины. Наложница Гёкуё казалась тихой доброжелательной женщиной. На самом же деле она отличалась редкой проницательностью и острым умом. Жизнь во дворце императорских жен и положение любимой наложницы императора обязывали ее относиться к своему окружению с опаской и держаться настороженно, иначе себя не сберечь. И особенно недоверчива она стала к чужим после неоднократных покушений, которые участились в ту пору, когда она носила под сердцем принцессу Линли. Изначально во дворце госпожи Гёкуё служили десять личных прислужниц, но вскоре после нескольких покушений их число уменьшилось до четырех. Притом наложницам воспрещалось брать в императорский «цветник» слуг семейных, если, конечно, такая госпожа не входит во дворец в качестве императрицы. В некоторых случаях для наложницы делалось исключение. Госпожа Гёкуё этим уже воспользовалась и на такие порядки сослалась, когда просила выписать себе кормилицу из отчего дома. Дев-чиновников Внутреннего дворца она откровенно остерегалась, поскольку, будучи чужачкой, никого толком не знала. Но малочисленность личных прислужниц все же оскорбляла достоинство госпожи Гёкуё, поскольку это не соответствовало ее высшему рангу. Таким образом, чтобы соблюсти приличия, следовало нанять хотя бы еще одну деву-чиновника. И весьма кстати под руку господина Дзинси подвернулась странная служанка с веснушками. Учитывая, что она спасла принцессе жизнь, наложница Гёкуё едва ли откажет ей. Вдобавок та дева знает толк в ядах, что весьма пригодится на новой службе. Однако необходимо поставить ее в такое положение, чтобы она при всем желании не смогла бы воспользоваться своими знаниями во вред… Размышляя так, господин Дзинси усмехнулся: ему казалось, что дело сделано, все разрешилось просто. И улыбка не сходила с его уст, покуда он прикидывал, не стоит ли обращаться с новой прислужницей учтивее и ласковее… Так, на всякий случай. Он понимал, что намерения и средства у него гнусные, но перемениться и не думал. Ведь в первую очередь его ценят за такую подлую натуру. * * * Повышение до служанки, приставленной к покоям, тем более до личной прислужницы любимой наложницы императора, несказанно меняет дело. Прежде Маомао была ничтожнее ничтожных, а ныне вдруг поднялась до среднего ранга. Как ее заверили, жалованье тоже поднимут, но что толку, если пятая часть все равно отойдет купеческому дому, продавшему Маомао во дворец императорских жен? Как ни посмотри, порядки странные и куда более выгодны царедворцам, чем простому люду. По крайней мере, Маомао считала так. Прежде она ютилась в общей комнате вместе с другими служанками, но в Нефритовом дворце в этом не было нужды – места всем хватало. Ей выделили личную, хоть и тесную, комнатку, где стояла самая настоящая кровать, пусть и занимавшая целую половину. До сих пор Маомао приходилось довольствоваться лишь тюфяком, набитым соломой, брошенным на пол. Маомао кровати обрадовалась: теперь можно вставать и ложиться когда вздумается, не топча соседок по комнате. Кроме этой была еще одна причина для радости, правда, Маомао пока что о ней не догадывалась. Помимо Маомао в Нефритовом дворце несли службу еще четыре девы-чиновника. Ходили слухи, что принцессу стали понемногу отлучать от груди, в связи с чем недавно отпустили кормилицу, однако Маомао и без лишних слов догадывалась, почему с ней распрощались на самом деле. У наложницы Лихуа число личных прислужниц доходило до десяти, и в этом отношении наложница Гёкуё заметно ей уступала. Поначалу девы-чиновники Нефритового дворца встретили весть о пополнении с настороженностью, тем более новенькая вдруг поднялась на их ранг из самых низов, но издеваться, как ожидала Маомао, над ней и не подумали. Напротив, все четверо глядели на нее с жалостью. Отчего же они так добры к ней, Маомао никак не могла взять в толк, но вскоре все прояснилось. * * * На столе перед Маомао стояли изысканные кушанья, обильно приправленные полезными для здоровья травами, и каждое только-только принесли с дворцовой кухни. Госпожа Хун-нян, старшая прислужница наложницы Гёкуё, то и дело брала одно из них и откладывала немножко в отдельную тарелочку, чтобы после выставить ее перед Маомао. Пока она занималась делом, наложница Гёкуё глядела на свою новую служанку с жалостью, но вмешиваться не собиралась. То же самое делали и другие прислужницы. Все шестеро находились в изысканно обставленных покоях наложницы Гёкуё, где она ежедневно принимала кушанья и питье, приготовленные для нее лично. А ведь каждый день блюда, предназначенные наложнице, проходят через множество рук, что само по себе грозит большой опасностью. Поскольку наложница Гёкуё пользуется расположением императора, ее неустанно пытаются отравить. Дабы отвести беду, у каждой наложницы есть отведчица – та, что будет пробовать кушанья и питье на яд. Недавняя гибель наследного принца встревожила всех. Вместе с тем пошли слухи, будто бы недуг принцессы Линли тоже вызван ядом. Разумеется, девы-чиновники Нефритового дворца даже не догадывались, что погубило младенца, и с тех пор в каждом кушанье боялись найти отраву неизвестного происхождения. А когда к госпоже приставили новую служанку для пробы пищи, девушки тут же сочли ее жертвой, отправленной на убой, устрицей, с которой покончат за один присест. Вдобавок Маомао предстояло пробовать не только кушанья госпожи Гёкуё, но и детскую пищу ее дочери, а также трапезу императора, подаваемую во время его посещений. Говорят, за то время, что наложница Гёкуё носила под сердцем принцессу, ее дважды пытались сжить со свету. Одна из прислужниц, отведав кушанья, пострадала не слишком, но у другой отнялись руки и ноги. Пожалуй, с приходом Маомао те прислужницы, кто временно исполнял обязанности отведчицы, наконец-то вздохнули с облегчением и возблагодарили судьбу за такой подарок. Завидев, что тарелочки, расставленные перед ней, из фарфора, Маомао нахмурилась: «Между прочим, если уж так боятся ядов, могли бы в первую очередь заиметь посуду из чистого серебра». Подумав так, она подхватила палочками немного маринованных овощей, внимательно осмотрела их и понюхала. Затем положила в рот, проверила, что язык не немеет со временем, и медленно проглотила. «Честно говоря, в моей пробе нет никакого смысла», – трезво оценила свою новую роль Маомао. Подобные предосторожности хороши, если в пищу добавили быстродействующий яд, но никак не медленный. К тому же дома Маомао ставила над собой опыты, и со временем ее тело стало невосприимчивым ко многим видам ядов, так что проявиться и сказаться на ней они уже не могли. Естественно, никто не требует от травников идти на подобные жертвы – Маомао занималась этим по доброй воле, желая утолить жажду знаний. В западных землях таких искателей, готовых пойти на все ради поставленной цели и пренебречь даже жизнью, называют «безумными учеными». Отец, будучи наставником Маомао в ядах и травничестве, не раз поражался безрассудству своей дочери. Лишь после того, как Маомао тщательно попробовала все кушанья и питье, употребив все знания о ядах, какие только имела, а другие убедились, что ей не стало дурно, наложница Гёкуё приступила к трапезе. Покончив с этим делом, Маомао взялась за пресную пищу, приготовленную маленькой принцессе. * * * – Считаю, нужно заменить всю посуду на серебряную, – как можно более бесстрастно сообщила Маомао старшей прислужнице. Госпожу звали Хун-нян, и она ведала всеми служанками Нефритового дворца. Маомао вызвали в ее покои, дабы она отчиталась о первом дне службы. Комната госпожи Хун-нян была просторной, но без излишеств, что говорило скорее о деловитости сей девы, чем о бедности ее рода. – Господин Дзинси предвидел, что ты это потребуешь, – вздохнув с облегчением, промолвила госпожа Хун-нян. Эта прислужница с очаровательной темноволосой головкой стояла уже на пороге своего тридцатилетия. Честная от природы, она не без неловкости призналась Маомао, что они намеренно не подали серебряную посуду. На эту хитрость, как оказалось, их подтолкнул господин Дзинси. Маомао и раньше догадывалась, что именно он предложил наложнице сделать ее отведчицей, и ей стоило больших усилий, чтобы тут же, перед госпожой Хун-нян, не скривить лицо в отвращении. – Отчего же раньше не сказала, что умела и обучена грамоте? Тебе бы платили гораздо больше. Твои способности можно употребить не только во зло, но и во благо. – Да, я училась, чтобы служить травницей. Не говорила же потому, что меня похитили и насильно привели во дворец императорских жен, а часть моего жалованья все еще отправляют похитителям, что до зубовного скрежета злит, – с чувством и несколько грубовато объяснилась Маомао. Удивительно, но старшая прислужница простила ей эту дерзость. – Хочешь сказать, тебя устроит получать меньше, лишь бы им не отправляли денег на выпивку? – разгадала ее замысел прозорливая госпожа Хун-нян. Сообразив, что за необдуманные слова не отругают, Маомао вздохнула с облегчением. – Самых бездарных из нас выгоняют уже через два года, – тем временем продолжала старшая прислужница с намеком, будто видит Маомао насквозь, что той, разумеется, не понравилось. Следом госпожа зачем-то взяла со стола кувшин и протянула его Маомао. – Зачем?.. – едва успела выпалить та, как вдруг запястье пронзила резкая боль. Кувшин драгоценного фарфора выскочил из пальцев и упал Маомао под ноги. На его боку тотчас расползлась длинная предательская трещина. – Что же ты роняешь? Он ведь стоит огромных денег! Его ни за что не купить на жалованье девы-чиновника! За порчу кувшина придется взыскать с тебя долг, и отправлять домой будет нечего. Маомао мигом разгадала намерения госпожи Хун-нян, и на ее бесстрастном лице зазмеилась ядовитая ухмылка: – Прошу прощения, – с готовностью повинилась она в ответ. – Возьмите за кувшин из тех денег, что идут домой. А будет не хватать – берите из тех, что дают мне на руки. – Договорились. Я сообщу старшей смотрительнице. А еще… – с этими словами госпожа Хун-нян поставила разбитый кувшин на стол, достала из ящичка деревянную дощечку и наскоро написала на ней что-то. – Держи ведомость. Это для того, чтобы получать надбавку к жалованью за пробу еды. Дело твое опасное, за него положена особая плата. И эта надбавка составляла почти столько же, сколько Маомао получала, трудясь низшей служанкой. Притом с этих денег похитителям ничего не отправляли, так что, как ни крути, их проданная невольница оставалась в выигрыше. «А госпожа знает, чем меня подкупить!» – подумала Маомао, низко поклонилась и покинула комнату старшей прислужницы. Глава 7 Ветвь Личных прислужниц у госпожи Гёкуё было четыре. Все они служили ей с той поры, когда наложница вошла в императорский дворец. И все с утра до ночи работали не покладая рук. Преимущественно они безо всякой помощи справлялись со своими обязанностями, благо что Нефритовый дворец не назвать большим, но если не хватало рук, приглашались низшие служанки, приписанные к службе шанцинь, ведающей внутренними покоями. Но даже в таком случае спальню наложницы и ее личные комнаты прибирали все те же четыре девы-чиновника, пусть это и не входило в их прямые обязанности. Поэтому новоприбывшей Маомао не давали никакой иной работы, кроме как поедать кушанья, для чего ее, собственно, и приписали к Нефритовому дворцу. Кроме госпожи Хун-нян никто из дев-чиновников не просил помощи у Маомао: то ли не желали обременять, то ли сочли, что она будет лишь путаться под ногами, а то и вовсе решили, что с нее довольно одной пробы кушаний и питья на яд. Быть может, они чувствовали вину за то, что ей доверили самое неприятное и опасное дело. И как бы Маомао ни навязывалась в помощницы, ее гнали обратно в комнату со словами «Ни о чем не волнуйся, деточка, рук у нас хватает». «Я для них чужачка…» – не без сожаления подумала Маомао. С начала службы почти все время она сидела в своей тесной комнатке. Дважды на дню ее вызывали отведать кушанья и еще раз в полдень, дабы попробовать чай. Раз в несколько дней, когда Нефритовый дворец посещал сам император, от Маомао требовали проверить особые яства, приготовленные сугубо для него. Они были призваны напитать и укрепить тело. Порою госпожа Хун-нян из жалости давала Маомао кое-какие поручения, но все были легкими, исполнялись быстро. Мало того что Маомао должна была перепробовать множество изысканных кушаний для наложницы и императора, так еще ее дважды кормили вместе с другими служанками, и пища в Нефритовом дворце была сытная и щедрая. Во время каждой чайной церемонии подавали сладости, и если после что-нибудь оставалось, немножко перепадало и Маомао. А поскольку она больше не изнуряла себя тяжелой работой, съеденное стало постепенно питать ее худощавое тело, отчего кое-где стали наливаться мышцы. «Чувствую себя свинюшкой, что откармливают на убой…» – то и дело сетовала она. Была еще одна причина, по которой Маомао не годилась для службы отведчицей. Смертельная доза яда всегда рассчитывается исходя из размеров тела, следовательно, чем полнее человек, тем вероятнее, что он выживет, и тем заметнее, что он отравлен, если вдруг начнет худеть. Маомао же была сама по себе тощей, а потому, приняв яд, могла не сразу заметить, что нездорова… Впрочем, не совсем так. Маомао все равно пребывала в уверенности, что не только перенесет большинство ядов, даже если доза будет смертельной, но и заметит свое отравление и начало истощения. В глазах других прислужниц маленькая и худенькая Маомао казалась чуть ли не ребенком, и те жалели ее и сочувствовали незавидному положению. Нередко за трапезой они накладывали ей побольше каши и овощей и при всяком удобном случае закармливали как только могли. «Так же меня жалели красавицы из „дома цветов“», – припомнила Маомао. Она была ко всем холодна, мало с кем говорила, притом выглядела весьма неприглядно. Тем не менее девушки для утех отчего-то всегда бывали добры к ней. Каждый раз, когда им удавалось урвать хоть лишнюю крошку еды или сладостей, они непременно угощали Маомао. Кажется, сама она не вполне понимала, почему ее жалеют. А причина крылась в ее левой руке, где осталось множество шрамов от порезов, ожогов и уколов. Маленькой тощей девочкой с израненной рукой – вот какой ее видели. Разумеется, Маомао скрывала шрамы за повязками, но даже с ними нередко ходила бледная и частенько лишалась чувств прямо на дороге. Другие считали, что с Маомао дурно обращались в семье, отчего она выросла холодной и нелюдимой, и многие жалели ее до слез. Им воображалось, что дома Маомао мучили, резали, жгли руку, но правда была в том, что все увечья она нанесла себе сама. Изучая заживляющие снадобья и мази от нагноения, Маомао все опробовала на себе, к тому же рано начала понемногу принимать расхожие яды, отчего получила к ним почти полную невосприимчивость. Доходило до того, что Маомао ловила ядовитых змей и позволяла им кусать себя. Увлеченная своими опытами, она забывалась и нередко принимала слишком много лекарств или ядов, отчего могла вдруг лишиться чувств. Что до покалеченной руки, то весь вред получила нерабочая левая, ведь Маомао была правшой. И нет, она нисколько не испытывала, как некоторые, извращенного удовольствия от самобичевания. Однако Маомао нельзя было назвать обычной девушкой хотя бы потому, что она, пытаясь утолить свою жажду знаний, уж слишком тяготела и часто прибегала к различного рода лекарствам и ядам. Отец Маомао был крайне обеспокоен изысканиями дочери. Они жили на «улице цветов», и он сам обучил ее грамоте, травничеству и лекарскому делу, дабы Маомао могла выбрать иной путь вместо того, чтобы стать девушкой для утех. Не успел он оглянуться, как на него стали клеветать почем зря. Некоторые понимали, откуда берутся шрамы на руке Маомао, но чаще люди бросали косые взгляды не на нее, а на отца. Ведь мало кто мог представить, чтобы юная незамужняя девица на попечении родителя вдруг начала наносить себе увечья ради сомнительных опытов. Девы-чиновники Нефритового дворца тоже не стали исключением: они дружно сочли, что это отец-изувер продал бедняжку Маомао во дворец, где ей выпала незавидная участь – пробовать кушанья и питье на яд. Неудивительно, что несчастную девочку жалели, а она ни сном ни духом не ведала, что о ней думают. «Только ем и ем… Вскорости в свинюшку превращусь!» – в очередной раз возмутилась Маомао и вдруг обнаружила, что ее комнату посетил нежданный и довольно-таки нежелательный гость. * * * – Что же задержало вас сегодня? – первым делом спросила наложница Гёкуё у своего гостя, сравнимого красотой с небесной девой. То был господин Дзинси, и на этот раз его сопровождал другой евнух. Видно, в обязанности молодого господина входило посещение наложниц высшего ранга, и он проведывал их время от времени. Гости принесли в дар сладости, которые Маомао тут же попробовала на яд. Покончив с этим, она отошла за спину наложницы Гёкуё, устроившейся на скамье. Обычно это место занимала госпожа Хун-нян, но она вышла поменять принцессе пеленки. Во время таких посещений присутствие личных прислужниц обязательно, поскольку евнухам не дозволяется говорить с наложницами наедине. – Только что пришло донесение. Наши войска с успехом подавили восстание варваров, – начал господин Дзинси. – Что вы говорите! Как же это удалось? Прошу, расскажите в подробностях! – с живым любопытством откликнулась наложница Гёкуё. Дворец императорских жен – что птичья клетка, и ей, певчей птичке, заточенной в ней, закономерно хотелось узнать как можно больше о внешнем мире. Разговоры о восстаниях варваров будоражили воображение госпожи Гёкуё, что ничуть не удивительно: она, пусть была любимицей императора и держалась степенно, в душе оставалась молода и горяча. Тем более она всего-то на два-три года была старше Маомао. – Простите, госпожа, но мне кажется, что разговоры о варварах лишь оскорбят ваш слух, – мягко отказал господин Дзинси. – Я бы ни дня не продержалась во дворце, если бы не имела привычки вникать во все стороны жизни, пусть даже самые неприглядные, – принялась решительно настаивать наложница Гёкуё. На это господин Дзинси мельком, словно оценивая, бросил взгляд на Маомао. – Уверяю вас, в донесении нет ничего занимательного, – вновь оговорился он, но все-таки уступил просьбе и принялся рассказывать последние вести из мира по ту сторону птичьей клетки. * * * Несколько дней назад императорские войска двинулись в поход на варваров, о которых стало известно, что они готовят какой-то мятеж. Обычно императору было неугодно воевать с дикими народами, чьи племена и поселения окружали империю, но порой приходилось применять силу. К счастью, варварский отряд лазутчиков удалось обнаружить раньше, чем они проникли глубоко в страну, и без значительных потерь обратить в бегство, однако на обратном пути императорское войско попало в беду. Когда разбили лагерь и сели ужинать, вдруг выяснилось, что в еду подмешали яд. Несколько десятков воинов сильно отравились, многие другие до сих пор жалуются на нездоровье. Подозрения легли на варваров, поскольку припасы для похода были заготовлены в ближайшем от врага поселении и незадолго до встречи с лазутчиками. Само поселение, даром что находится на землях империи, в прошлом имело тесные связи с варварскими кочевыми народами. Узнав об этом, один военачальник приказал схватить старосту деревни. Всех, кто оказал сопротивление, тут же объявили предателями и казнили на месте за пособничество врагу. Но оставался староста, и судьба всего поселения зависела от меры наказания, что ему вынесут. * * * Кратко изложив суть дела, господин Дзинси поднес чашу чая к губам и неторопливо отпил. «Как можно!» – возмутилась про себя Маомао. От ужаса ей хотелось схватиться за голову, и она с трудом сдержала свой порыв – вот настолько ей было невыносимо слушать рассказ господина. Как ни посмотри, в мире по ту сторону птичьей клетки творится такое, что лучше уж не знать и спать себе спокойно. Тут Маомао поймала на себе взгляд небесной девы – видимо, от господина Дзинси не ускользнуло то, что она нахмурилась. «И не надо на меня глядеть!» – хотела бы потребовать она, но высокородным господам ничего не запретишь. Похоже, красавец-евнух прочитал и это на ее лице – его губы изогнулись в наглой ухмылке, как будто подталкивающей что-нибудь вытворить. – Похоже, тебе есть что сказать? – обратился он к Маомао. На самом деле это был не вопрос, а самый что ни на есть приказ: живо выкладывай, что у тебя на уме. Маомао уловила его намек и решилась объясниться, хотя понимала, что в ее догадке мало толку – господин не послушается. Но все-таки она не могла промолчать, ведь ее безучастность грозила погубить целую деревню. – Если позволите, я поделюсь некоторыми соображениями, – начала она и вместе с тем потянулась к ветви рододендрона, стоявшей в вазе. К такой же ветке Маомао привязала послание для наложницы Гёкуё, дабы предупредить о яде в белилах. Оторвав листочек, она положила его себе в рот и прожевала. – Вкусно? – осведомилась наложница Гёкуё, на что Маомао помотала головой. – Нет. Зато такие вызывают тошноту и затрудненность дыхания. – Зачем же тогда съела? – господин Дзинси перевел на нее озадаченный взгляд. – Не страшно, – торопливо вставила Маомао, вынула ветку из вазы и положила на стол перед гостем. – Во дворце императорских жен ядовитые растения встречаются на каждом шагу. У этого яд содержится в листьях, у другого – в ветвях, у третьего – в корнях. Есть и древесина, что выделяет яд при горении. Она верила, что наложница Гёкуё и господин Дзинси достаточно проницательны, чтобы додумать остальное самостоятельно. Но все-таки Маомао решила выразиться прямо, пусть и считала, что говорить лишнее не стоит: – В походе воин нередко пользуется всем, что под руку попадется: то ветку сорвет, чтобы смастерить палочки для еды, то порубит неведомые ему деревья, дабы разжечь костер и устроить лагерь… – То есть… – Хочешь сказать… Господин и госпожа разом нахмурились. Похоже, оба сообразили, что жители той деревни пострадали от ужасной несправедливости. Маомао остановила взгляд на евнухе – тот в раздумьях поглаживал подбородок… «Уж не знаю, хватит ли господину влияния…» – засомневалась Маомао и понадеялась, что хотя бы так чуть облегчит участь того поселения. Тут в покои вошла госпожа Хун-нян, держа на руках принцессу Линли, заняла место Маомао, и та наконец-то смогла удалиться. Глава 8 Любовное снадобье В гостиной, в обитом тканью кресле, восседал прекрасный, словно небожитель, молодой господин с улыбкой небесной девы на устах. «Чем могу помочь, господин?» – без удовольствия подумала про себя Маомао, пока три другие личные прислужницы госпожи Гёкуё вовсю хлопотали, готовя гостю чай. На их зардевшихся личиках было написано воодушевление. Вскоре Маомао догадалась по шуму за перегородкой, что между девами разгорелся нешуточный спор, кто же удостоится чести подать господину чашу. Устав терпеть их препирательства, госпожа Хун-нян сама направилась за чаем, а трем прислужницам велела сейчас же удалиться в свои комнаты. Само собой, девушки приуныли и, опустив головки, покинули гостиную. Прежде чем чай предложили господину, Маомао, в чьи обязанности входила проба кушаний и питья на яд, поднесла к губам серебряную чашу, вдохнула аромат, убедилась, что ничего особенного нет, и осторожно глотнула. Все это она проделала под пристальным взглядом гостя, и тот не сводил его с самого начала, как только Маомао появилась в гостиной, отчего ей мучительно хотелось сбежать. Она даже ходила по комнате прищурившись, чтобы ни в коем случае не повстречаться с господином Дзинси взглядом. На ее месте любая девица была бы несказанно польщена, что такой прекрасно сложенный молодой господин, пусть и евнух, не может оторвать от нее глаз, но не Маомао. Ее увлечения никогда не совпадали с увлечениями простых людей. Пусть про себя она сравнивала красу господина с красой небесной девы, но сама не поддавалась ее очарованию и не чувствовала никакой приязни. – Мне кое-что преподнесли. Будь добра сказать, нет ли яда, – вдруг потребовал у Маомао гость. Сказав так, господин Дзинси указал на коробочку с баоцзы. Маомао послушно подошла, взяла из нее одну булочку и разломила пополам. Начинкой оказались мелко рубленные мясо и овощи, и от них исходил довольно знакомый аромат трав. Маомао тут же припомнила, как два дня тому назад пила бодрящий отвар с точно таким же запахом. – В них добавили любовное снадобье, – сказала она. – И ты поняла лишь по запаху? – удивился господин Дзинси. – От этого не отравитесь. Можете принять дар и вкусить баоцзы. – Легко сказать. Учитывая, кто подарил, я никак не могу их съесть. – Верно. Лучше не стоит, а то вдруг он через вас навестит наложницу ночью, – невозмутимо согласилась Маомао. Такой дерзости господин Дзинси совсем не ожидал, и на его лице на мгновение отразилась растерянность. Что ж, намек справедлив, ведь молодой евнух явно знал, что баоцзы содержат любовное снадобье, и пытался скормить их несчастной служанке, которой и возразить трудно. Можно сказать, ему еще повезло, что Маомао не одарила его презрительным взглядом, каким глядят на мерзкого червя, а отвращение свое утаила. Что уж таить, ей было весьма любопытно, кто же все-таки преподнес господину баоцзы с любовным снадобьем. В их разговор вмешалась госпожа Гёкуё – она засмеялась звонким, как колокольчик, смехом, но тот не разбудил маленькую принцессу Линли, посапывающую у наложницы на коленях. Решив, что больше не нужна, Маомао поклонилась госпоже и ее гостю. Она уж было засобиралась к себе, как вдруг господин остановил ее: – Не спеши. – Да, господин? Могу услужить чем-то еще? Тот переглянулся с наложницей Гёкуё, и оба кивнули друг другу. Видимо, они о чем-то договорились еще до того, как Маомао вошла к ним. – Приготовишь мне любовное снадобье? – спросил господин. В глазах Маомао на миг промелькнуло изумление, но затем зажглась искра любопытства. «Что все это значит?..» – спросила она себя. Признаться, Маомао даже не представляла, из чего приготовит любовное снадобье, однако сама мысль, что ей позволят повозиться с различными травами и ингредиентами, уже грела душу. Едва сдерживая улыбку, Маомао степенно ответствовала: – Если дадите время, снабдите необходимыми травами и утварью, я приготовлю вам нечто с похожим действием. * * * «Да что же это такое!» – внутренне возмущался господин Дзинси, нахмурив изящно изогнутые, словно ветви ивы, брови и скрестив на груди руки. С ним часто любезничали и твердили, что, родись он женщиной, из господина Дзинси вышла бы несравненная красавица, чья красота губила бы народы и страны, готовые за малость пасть к ее ногам. Льстецы любили прибавлять, что такая небожительница смогла бы обольстить самого императора, и подобные речи, разумеется, нисколько не радовали молодого господина. В тот день, впрочем, как и всегда, ему докучали просьбами: сначала явилась наложница среднего ранга, после подошли две низшего, затем чиновник из дворцового приказа… и под конец пристал некий человек из служилых. Как раз служилый и преподнес ему в дар баоцзы с любовным снадобьем, укрепляющим мужскую силу. Получив подозрительную коробочку, господин Дзинси поспешил отложить дела государственные, которые надеялся переделать ночью, закрыл кабинет и удалился в свои покои. Избегать службы он и не думал, просто опасался чрезмерного внимания к своей особе. Уже у себя господин Дзинси развернул свиток и принялся скользить по нему кистью, выводя имена наложниц, обратившихся к нему за день. Император к ним не захаживал, и они до того отчаялись, что уже были готовы пустить в покои другого мужчину. Что ж, крайне опрометчиво с их стороны. Пока что господин Дзинси не намерен давать ход этому списку, но рано или поздно все равно потребуется вынести решение касательно этих особ. «Любопытно узнать, сколь много птичек в этой клетке понимают, что мое присутствие – самое настоящее испытание их непорочности, дабы отсеять самоцвет от гальки?» – задумался он. Наложницам присуждают ранги в зависимости от того, насколько они родовиты, красивы и умны. Из всех трех мер лишь к складу ума относятся со всей строгостью. Наложницам должно иметь воспитание, достойное императрицы, но вместе с тем требуется, чтобы они были чрезвычайно добродетельными. Государь направил господина Дзинси во дворец императорских жен как раз для того, чтобы он отобрал для него достойнейшую из достойных. Бесспорно, подобное его величество не красит. Но все-таки именно господин Дзинси посоветовал императору двух наложниц: сообразительную и предусмотрительную госпожу Гёкуё, а также госпожу Лихуа, склонную ставить себя превыше всех и неспособную сдержать бурю чувств. В то же время последняя обладала несгибаемой волей – необходимым качеством для императрицы. Обе наложницы хранили верность императору и не смели помышлять о кознях против него. Госпожа Лихуа и вовсе была беззаветно очарована им. «Конечно, не подобает так высказываться о владыке, и все же он жесток», – стал размышлять дальше господин Дзинси. Император был озабочен лишь тем, как бы найти достойную его и государства супругу, дабы она родила ему побольше наследников. Если же госпожа, приведенная в его «цветник», не способна исполнить свой долг, он без лишних раздумий покинет ее навсегда и впоследствии вышлет из дворца императорских жен. С некоторых пор его величество стал особо расположен лишь к наложнице Гёкуё и захаживал сугубо в ее дворец. Что до истощенной, подобной бестелесному призраку наложницы Лихуа, то он посетил ее единожды, сразу после смерти наследного принца. Очевидно, она утратила его расположение. Что ж, не первая и не последняя. Наложниц, утративших для него всякое значение, император обычно отсылает в родной дом или жалует в жены своим сановникам. Подумав так, господин Дзинси взял бумагу со стопки, высившейся башней у него на столе. Она касалась наложницы по имени Фуё, что была четвертого, то есть среднего ранга. Ее пожаловали в жены одному военачальнику в награду за военные заслуги, которыми он отличился в походе против варваров. Особых подвигов он не совершал, зато принес неоспоримую пользу тем, что удержал других военачальников от необдуманных действий. Суть этого дела была куда непригляднее того, что попало в приказы и иные бумаги: сей военачальник удержал других от расправы над жителями поселения, которых ложно обвинили в пособничестве врагу. Что сказать? Лес рубят – щепки летят. – Интересно, получится или нет? – пробормотал господин Дзинси. На самом деле он надеялся, что все устроится как нельзя благополучно. И, дабы задумка удалась, ему, вероятно, понадобится помощь госпожи травницы. Тем более она оказалась куда полезнее, чем он ожидал. Он привык, что и мужчины, и женщины глядят на него с обожанием, с особым благоговением, а новая прислужница госпожи Гёкуё смотрела на него с отвращением, будто увидала отвратительную гусеницу. Возможно, она думала, что хорошо скрывает свои чувства, однако издевка в ее взгляде не ускользнула от господина Дзинси. Вдруг он поймал себя на том, что расплывается в улыбке. Но то была не улыбка небесной девы, когда чудится, что в выражении кроется едва ли не сладостная роса, пролившаяся с Неба. Нет, то была улыбка с едва уловимым злорадством. Конечно же, господин Дзинси не любил истязать себя общением с грубиянами, до унижений не бывал охоч, но его странно тянуло к чужой служанке… Ему казалось, что в его руки угодила новая игрушка… – Кто знает, кто знает… – пробормотав это, господин Дзинси отложил бумагу на тушечницу и решил, что пора бы отойти ко сну. Но прежде чем смежить веки, он обошел свои покои и тщательно запер все двери, чтобы к нему посреди ночи не нагрянул какой-нибудь незваный гость. * * * Хотя в народе говорят, что существует средство от всех болезней, однако на деле не бывает так, чтобы одно исцеляло все недуги. Так учил отец Маомао, и далеко не всегда она соглашалась с очередной горькой правдой, которой он делился с ней. Как и прочие, Маомао мечтала однажды открыть то самое заветное средство от всех недугов, которое бы подходило всем без исключения. Именно для этой благой цели она принялась ставить на себе многочисленные опыты, которые другие принимали за увечья и ужасались до того, что не могли глядеть на ее руку. К сожалению, пока Маомао ничего и близко не вывела. Сколь бы ни был неприятен господин Дзинси, его слова пробудили в Маомао любопытство. Оказавшись во дворце императорских жен, она только и могла, что целыми днями заваривать сладкий чай из гортензии. Притом в угодьях дворца императорских жен росло множество лекарственных трав, только у Маомао не было всей необходимой утвари для приготовления их должным образом. Также, живя вместе с другими слугами, она не могла ставить свои опыты, да и вообще всячески держала себя в руках, чтобы не прозвали чудачкой. Поэтому больше прочих наград Маомао обрадовалась появлению личной комнаты. Чтобы исполнить приказ господина Дзинси, Маомао засобиралась в кабинет придворного лекаря, куда ее загодя попросили явиться. Чтобы отвадить от себя любопытные взоры, она закинула на спину корзину для белья – госпожа Хун-нян как раз распорядилась, чтобы стирка входила в обязанности Маомао, и та, притворившись, что понесла чистое белье, отправилась в хранилище трав. Там ее уже поджидали двое. Один – тот самый лекарь, который ранее пытался урезонить наложниц Лихуа и Гёкуё, сцепившихся у срединного дворца. Другой – евнух, которого часто видели при господине Дзинси. Когда Маомао пришла, лекарь смерил ее оценивающим взглядом, то и дело поглаживая тонкие черные усики, подобные юрким вьюнам. Он всем видом показывал, что никак не может взять в толк, отчего какая-то девка из дворни смеет вторгаться в его владения. «Прошу, не гляди с таким отвращением на дурнушек, и без того им горько», – мысленно упрекнула этого господина Маомао. В отличие от лекаря, евнух, пришедший от господина Дзинси, был строг и вежлив, как и подобает слуге высокопоставленного человека. Он любезно проводил Маомао в хранилище. Как и ожидалось, от пола до потолка, вдоль трех стен, там высились длинные шкафы с многочисленными ящичками, где хранились лекарства и травы. Увидав такое богатство, Маомао невольно заулыбалась так, как не улыбалась еще никогда с первого дня появления во дворце императорских жен. Щеки ее заалели, глаза заблестели, а тонкие губы, обычно сжатые в нитку, изогнулись плавной дугой. Заметив ее восторг, евнух ответил изумлением, однако Маомао не обратила на него ни малейшего внимания, а только все скользила взглядом по надписям на ящичках, выцепляя названия редчайших лекарств. Потеряв самообладание, Маомао принялась метаться от ящичка к ящичку, да так прытко, что можно было б подумать, будто она исполняет какой-то диковинный танец. Радость переполняла ее, лилась через край, и так продолжалось четверть большого часа. – Вздумала проклясть кого-то? К чему эти пляски? – вдруг раздался голос господина Дзинси. Он появился на пороге совершенно неожиданно и, как оказалось, успел полюбоваться странноватым танцем служанки. * * * Маомао один за другим вытаскивала ящички, выискивая то, что могло бы ей пригодиться. Каждый ингредиент она заворачивала в бумагу и подписывала сверху кисточкой название. Поразительно, какая роскошь ее окружала: везде даже книги писали на бамбуковых дощечках, а тут целые бумажные листы для заворачивания лекарств! Пока она трудилась, лекарь с черными усиками, напоминающими юрких вьюнов, возмущенно следил за каждым ее шагом. В конце концов, не выдержав, евнух, пришедший от господина Дзинси, выпроводил этого своеобразного надзирателя и закрыл за ним дверь. Евнуха звали Гаошунь. Он был молчалив, крайне суров на вид и отличался крепким телосложением. Если бы Маомао не знала, что он служит во Внутреннем дворце, то ненароком приняла бы его за стражника. Он часто сопровождал господина Дзинси, и Маомао догадывалась, что этот человек состоит при нем и в основном ходит по служебным поручениям. Когда Маомао требовалось достать что-нибудь из верхних ящичков, господин Гаошунь с готовностью помогал ей и подавал нужное, пока его хозяин стоял без дела и просто глазел на них. «Шли бы вы куда-нибудь, уважаемый!» – не утерпев, холодно подумала Маомао. Вдруг на самом верху она заметила знакомое название и, естественно, попросила господина Гаошуня достать ей этот ингредиент. Когда он подал ей сверток, а она развернула, Маомао так удивилась, что на миг потеряла дар речи. На ее ладонях лежали несколько темных семян. Как раз их них можно было приготовить то, что Маомао хотела, только запаса явно не хватало… – Нет, этого будет мало, – с сожалением проронила она. – Что ж, если этого мало, мы достанем еще! – услышав о ее трудностях, легко пообещал красавец-евнух. Все это время он только и делал, что стоял и беззаботно улыбался. – Они растут в западных землях, далеко к югу. – Посмотрим в лавках редкостей. Ведомый любопытством, господин Дзинси взял из свертка одно семя. Видом оно напоминало абрикосовую косточку, но запах, шедший от него, оказался ни на что не похож. – Как они называются? – спросил господин Дзинси, на что Маомао ответила: – «Какао-бобы». Глава 9 Какао-бобы – Что ж, а вот и доказательство, что подействовало, – озадаченно проговорил господин Дзинси, обращаясь к Маомао. – Ваша правда, – согласилась она. Застав необыкновенное зрелище, молодой евнух несколько растерялся. – М-м-м, и как же… Как же до этого дошло? – беззаботная сияющая улыбка небесной девы сошла с уст господина, уступив место унынию и усталости. * * * Итак, вернемся на несколько больших часов раньше… Господин распорядился как можно скорее добыть какао-бобы, но Маомао доставили не их, а какао-порошок. К тому времени остальные ингредиенты, необходимые для любовного снадобья, уже принесли на кухню Нефритового дворца, и Маомао принялась за дело. За нею, изнемогая от любопытства, наблюдали три девы-чиновника, но долго глазеть им не позволили – явилась госпожа Хун-нян и приказала разойтись по своим местам. Перед Маомао разложили и расставили молоко, сливочное масло, сахар, мед, крепкое вино, сухофрукты и растительное масло для запаха – все это не только питало тело, но и придавало бодрости. В том числе для любовных утех. Маомао пробовала какао лишь раз в жизни. Однажды первая красавица «дома цветов» угостила ее застывшим кусочком, в котором кроме какао явно чувствовался сахар. Она назвала это лакомство «шоколадом». Кусочек был чрезвычайно мал – едва ли с кончик пальца, но едва Маомао распробовала его, как почувствовала такое помутнение, какое бывает разве что от чаши крепкого вина, если осушить ее разом. Притом на нее нахлынула необъяснимая радость. Шоколад принес скверный посетитель, надеясь с его помощью завоевать расположение одной из первых красавиц того «дома цветов», где служила Маомао. Преподнося дар, он сказал девушке, что сия сладость драгоценна, поскольку редка. К сожалению, для скверного посетителя все закончилось не менее скверно. Когда первая красавица увидала, что сталось с Маомао после одного кусочка, она пришла в неописуемый гнев, и хозяйка «дома цветов» навсегда запретила тому гостю появляться у них на пороге. Позже выяснилось, что купцы, сбывая шоколад, особо напирают на то, что он является бодрящим средством, укрепляющим тело для любовных утех. После того случая Маомао тоже раздобыла себе несколько какао-бобов, но так и не выгадала время, чтобы приготовить из них какое-нибудь снадобье. Да и посетители «дома цветов» не особо спешили раскошеливаться на неведомое и дорогое средство. Также с первого кусочка Маомао поняла, что шоколад приобретает свою форму благодаря маслам и жирам. Состав она прекрасно усвоила, поскольку имела привычку запоминать на вкус и запах множество снадобий и ядов, и эта способность помогала Маомао столь же ярко и четко запоминать вкус различной пищи. На улице стояла жара, и Маомао разумно сочла, что при такой погоде масло не сможет как следует затвердеть, поэтому решила не делать кусочков, а обмакнуть сухофрукты в полученную смесь. Конечно, лучше всего наморозить льда и охладить шоколад на нем, вот только Маомао его не просила, прекрасно зная, что в такую погоду его попросту не добудут. Вместо льда она придумала взять кувшин, прошедший только первый обжиг, наполнить его наполовину водой и накрыть крышкой. Так вода, испаряясь, сделает воздух внутри куда прохладнее, чем он есть снаружи. Благодаря этому смесь на фруктах должна была схватиться. Разрешив эту трудность, Маомао зачерпнула сваренный шоколад ложкой и попробовала немного. Ее встретила горечь, затем сладость, и, наконец, Маомао накрыло возбуждение. Безусловно, за годы опытов она приобрела значительную стойкость к вину и ядам, но шоколад с прежней силой действовал на нее. «Думаю, стоит нарезать сухофрукты помельче», – после пробы заключила Маомао. Для этого она взяла нож с дырочками, порезала сухофрукты пополам, обмакнула в смесь и разложила на блюде, которое поместила в кувшин так, чтобы оно плавало на поверхности воды. Накрыв кувшин крышкой, Маомао укутала его в рогожку и оставила охлаждаться. По ее расчетам, вечером, к приходу господина, все должно уже затвердеть. «В миске осталось немного…» – после всех трудов заметила она. И правда: далеко не вся смесь ушла на сухофрукты, а выбрасывать остатки было жалко: каждый ингредиент для шоколада был очень дорогим и питательным. К тому же Маомао сочла, что никакие любовные снадобья не заставят ее наделать глупостей, так что стоит припасти остатки себе и доесть позже. А чтобы было сподручнее, Маомао нарезала хлеб ровными кусочками, пропитала их шоколадом, выложила на блюде и оставила как есть, поскольку охлаждать их было не нужно. Она только прикрыла их крышкой и поместила на свободную полку. После готовки остались кое-какие ингредиенты, и Маомао все отнесла к себе. Затем она собрала грязную посуду и кухонную утварь и отправилась их мыть. Конечно, не помешало бы отнести и шоколадный хлеб к себе в комнату, но эта светлая мысль попросту вылетела у Маомао из головы. Быть может, оттого, что после пробы на нее нахлынуло счастье, и она чрезмерно оживилась. Но, как говорится, сделанного не воротишь, и оставленный хлеб успел наделать бед… * * * Пока Маомао бегала по поручениям госпожи Хун-нян и заодно собирала целебные травы, растущие во дворе, случилось кое-что из ряда вон. Про шоколадный хлеб Маомао начисто забыла. И когда ее радостную, с корзиной за спиной, набитой целебными травами, встретила бледная как смерть госпожа Хун-нян и взволнованная наложница Гёкуё, для Маомао это стало полной неожиданностью. Как оказалось, к ним также прибыл господин Гаошунь, что само по себе означало: красавец-евнух тоже где-то рядом. Госпожа Хун-нян, не отнимая ладони ото лба, молча указала в сторону кухни. Всучив евнуху-слуге корзину, Маомао метнулась туда, чтобы посмотреть, что же там стряслось, и так наткнулась на господина Дзинси. Он стоял посреди кухни с крайне озадаченным видом. Вокруг него, если выражаться иносказательно, сам воздух был пропитан тонкими ароматами любви – едва ли лепестки не сыпались. Посредине же три служанки сплелись в тесный клубок и спали мертвым сном. Одежды их сбились, юбки более не скрывали соблазнительно округлых бедер… – Объясни-ка мне, что тут происходит!!! – накинулась на Маомао госпожа Хун-нян. – Как бы вам сказать… – пробормотала Маомао, но прежде объяснений отошла от нее, подобралась к служанкам, присела и, задрав подол каждой по очереди, наконец сообщила: – Явно ничего страшного. Можете выдох… Не успела Маомао договорить, как раскрасневшаяся госпожа Хун-нян отвесила ей крепкий подзатыльник. Вскоре обнаружилось, что блюдо с шоколадным хлебом стоит не на полке, а на столе, и трех кусочков там не хватает. Видимо, девы-чиновники подумали, что это сласти, и полакомились ими. * * * После того как прислужниц разнесли по личным комнатам и уложили спать, Маомао, госпожа Хун-нян и господин Гаошунь так вымотались, что едва с ног не валились. Что до господина Дзинси и наложницы Гёкуё, то они остались в гостиной, где с любопытством поглядывали на диковинный хлеб. – Это и есть то самое любовное снадобье? – первой осведомилась наложница Гёкуё. – Нет. Вот что я хотела передать господину, – поправила ее Маомао и показала им сухофрукты в шоколаде, разложенные на блюде. Каждый кусочек был размером с ноготь большого пальца. – А хлеб тогда зачем? – не сообразил молодой евнух. – Оставила себе, чтобы полакомиться на ночь. Едва Маомао договорила, как от нее заметно отпрянули, словно она выдала нечто странное. Господин Гаошунь и госпожа Хун-нян глядели на нее во все глаза, будто сроду таких, как она, не видывали. Понимая, что без объяснений не обойдется, Маомао досказала: – Я привычная к крепкому вину и возбуждающим средствам, так что на меня они почти не действуют. Таких, как Маомао, называют бывалыми выпивохами, тем более ей доводилось пить вино, настоянное на ядовитых змеях, которых она прежде лично поймала и использовала в своих опытах. Как известно, вино тоже относят к лекарствам. И чем чувствительнее человек к определенному средству, тем сильнее оно на него действует. Например, в империи шоколадный хлеб сочтут за любовное снадобье, тогда как он вряд ли подействует там, где растут какао-бобы. Подобрав один из кусочков шоколадного хлеба, господин Дзинси поднес его к глазам и стал рассматривать. – Иными словами, мне можно есть его без опаски? – уточнил он. – Не стоит, господин, прошу вас! – разом вскричали его слуга Гаошунь и госпожа Хун-нян. Маомао вдруг поймала себя на мысли, что впервые слышит, как этот зрелый евнух, сопровождающий господина, поднимает голос. – Я лишь пошутил! – рассмеялся красавец и вернул кусочек шоколадного хлеба на блюдо. Во-первых, со стороны господина Дзинси непростительно принимать любовное снадобье в присутствии любимой наложницы императора. Во-вторых, если бы вдруг такой статный мужчина с румянцем на щеках и красотой небесной девы попался на глаза какой-нибудь женщине, она бы тут же лишилась рассудка. Что ж! Бывает, красота приносит человеку лишь страдания… – Если оно столь действенно, быть может, мне нужно попросить тебя приготовить сие для нашего государя? Чтобы, так сказать, снять последние препоны… – не пряча улыбки, спросила наложница Гёкуё. – Боюсь, мое снадобье в три раза сильнее обычных, что готовят для этих целей. – В три?.. – лицо госпожи Гёкуё окаменело. – Смогу ли я столько выдержать?.. – пробормотала она, но ее слов никто не разобрал. Очевидно, наложницам с государем приходится очень непросто… Между тем Маомао накрыла блюдо крышкой и подала его господину Дзинси со словами: – Оно сильнодействующее. Убедительно прошу принимать по одному фрукту за раз. Если съедите слишком много, велика вероятность, что у вас носом пойдет кровь. Хочу предупредить: сие снадобье следует употреблять только наедине с вашей возлюбленной. Выслушав наставления Маомао, господин Дзинси поднялся с кресла. Заметив, что он собирается уходить, госпожа Хун-нян и господин Гаошунь торопливо покинули гостиную, дабы собрать его вещи. Попрощавшись со всеми, наложница Гёкуё подобрала корзинку со спящей принцессой и вышла вслед за ними. Оставшись одна, Маомао уж было потянулась к блюду с хлебом, как вдруг почуяла позади сладковатый запах. – Прошу прощения, что озадачил своей просьбой. Благодарю за помощь, – подобно тягучему меду, разлилась сладкая речь у самого уха Маомао. Затем кто-то провел по ее волосам пальцами, чуть приподнимая хвостики и оголяя шею. Еще мгновение – и к ней прижалось что-то холодное. Маомао рывком обернулась – господин Дзинси уже махал ей на прощание, скрываясь в проеме двери. Она перевела взгляд на блюдо – так и есть, один кусочек хлеба исчез. И кто вор, очевиднее некуда. – Надеюсь, обойдется без жертв… – отрешенно пробормотала Маомао. Впереди была длинная-длинная ночь… Глава 10 Переполох с призраком Часть первая Инхуа, одна из личных прислужниц наложницы Гёкуё, всегда усердно исполняла свои обязанности, однако намедни она оплошала, задремав за работой, за что госпожа строго отчитала ее. Казалось бы, ничего необычного, однако Инхуа до того заела совесть, что она вознамерилась работать до изнеможения, начищая до блеска все подоконники и перила Нефритового дворца. Обычно девы-чиновники не берутся за грязную работу, для этого есть низшие служанки без ранга, но Инхуа сочла себя без меры провинившейся. А еще она хорошо помнила, сколь госпожа ценит трудолюбивых служанок. Родиной наложницы Гёкуё и Инхуа были далекие западные земли, где воздух сам по себе сух, земля скудна на руду и неплодородна. Всюду свирепствует засуха, и неурожаи здесь бывают куда чаще урожаев, отчего никто не мог нажить достаток. Как и многие другие прислужницы, приставленные к наложницам, Инхуа вышла из семьи сановника, только весьма небогатого, владеющего краем, где никогда не знали изобилия – выживали одним честным изнурительным трудом. Государь и высшие сановники обратили внимание на родину Инхуа лишь в день, когда во Внутренний дворец вошла ее землячка, наложница Гёкуё. И чем больше милости император даровал своей любимице, тем меньше его советники смели пренебрегать западной окраиной государства. К тому же наложница Гёкуё была не просто красавицей, пригодной сугубо для любовных утех, но и крайне мудрой женщиной, а Инхуа всегда мечтала быть подле такой госпожи, поэтому она без лишних раздумий последовала за ней во дворец императорских жен. Теперь же, когда прислужниц Нефритового дворца убавилось до четырех, Инхуа бесхитростно сочла, что оставшимся следует трудиться еще больше. Когда Инхуа зашла на кухню, чтобы расставить по местам чайную утварь и посуду, она увидела там новую прислужницу, занятую каким-то делом. Ее звали Маомао, говорила она редко, отчего другим девам-чиновникам было трудно понять, какова она из себя. Но раз госпожа Гёкуё приняла ее, решила Инхуа, значит, дурным нравом обладать никак не может. Только до слез жаль эту новую служанку: ходили слухи, будто бы над Маомао жестоко издевались дома и продали во дворец императорских жен, а после всех ужасов и мытарств бедняжку отправили не куда-нибудь, а на службу отведчицей кушаний и питья на яд. Инхуа охотно верила этим слухам, ведь лично видела на левой руке Маомао страшные раны и шрамы. А еще пришлая девица оказалась до того худа, что все в Нефритовом дворце так и норовили ее подкормить, а уборку поручать и не думали. Главным образом потому, что не хотели, чтобы несчастная закатывала рукава и показывала левую руку. Инхуа такому бережному обращению ничуть не завидовала, равно как и другие девы-чиновники. Все трое сочувствовали Маомао, не давали ей никакой работы и верили, что можно справиться и без нее. Однако старшая прислужница Нефритового дворца, госпожа Хун-нян, вскоре решила, что так больше продолжаться не может, и поручила Маомао заниматься стиркой, да и то не вполне ею, а сугубо таскать корзины с бельем в прачечную и обратно, чтобы лишний раз не привлекать внимание к увечной руке. Если была надобность, Маомао также ходила по всем прочим мелким поручениям. Само собой разумеется, личным прислужницам не по рангу носить одежды в прачечную, это входит в обязанности низших служанок, приставленных к шанфу, Высшей службе одеяний. Только однажды в платье наложницы Гёкуё обнаружили отравленную иглу, и с тех пор Инхуа и другие сами следили за облачением госпожи. А что делать? У наложницы Гёкуё множество недоброжелателей, вот и приходится девам-чиновникам с рангом заниматься неподобающей работой. Заметив, что Маомао варит в котелке какие-то травы, Инхуа спросила: – Что готовишь? – Отвар от простуды. Новая служанка всегда отвечала коротко – ровно столько, сколько необходимо для пояснений. Услышав очередной такой куцый ответ, Инхуа чуть ли не со слезами подумала, что это ужасное прошлое и дурное обращение сделали Маомао такой нелюдимой. Пусть новая служанка пробыла в Нефритовом дворце всего ничего, однако она успела прославиться тем, что сведуща в травах. Время от времени она что-нибудь готовила на кухне и притом умела чисто прибраться, а ее отвары, снадобья и мази оказались действенны. Взять, к примеру, мазь от трещин на коже, которую она дала Инхуа, – та и в самом деле заживляла. Поговаривали, что госпожа Хун-нян порою тоже просила ей что-нибудь приготовить. Подумав об этом, Инхуа достала серебряную посуду для чайной церемонии и принялась ее тщательно начищать. Новая служанка не любила болтать, но охотно слушала, и рассказывать ей что-либо было на редкость приятно. Чтобы не скучать за работой, Инхуа поведала Маомао жуткую историю, которую слуги передавали из уст в уста. Похоже, во дворце интерес к ней не стихал. То был сказ о белой парящей женщине… * * * Приготовив отвар от простуды, Маомао налила его в посуду и поставила в корзину для белья, с которой была уже неразлучна. С ней она направилась в кабинет лекаря при хранилище трав. Согласно порядкам дворца императорских жен, все лекарства следовало подавать этому человеку на одобрение, а иначе принимать их было нельзя. «Наверное, слухам не больше месяца», – подсчитала Маомао, размышляя о той загадочной истории, которую поведала ей Инхуа. Рассказ о призраке удивил ее, ведь прежде, до назначения в Нефритовый дворец, она ни о чем подобном не слышала, хотя ее знакомая служанка по имени Сяолань всегда делилась свежими сплетнями. Стало быть, о парящей белой женщине принялись болтать совсем недавно. И в истории было немало странного. Взять, к примеру, дворец императорских жен: он обнесен неприступными стенами, а те, в свою очередь, окружены рвом. Войти и выйти за его пределы иначе, чем через врата, попросту невозможно. Тем более поговаривали, что в глубоком рву покоятся все те наложницы, что пытались покинуть дворец вопреки воле императора. «Белую женщину видели у врат, однако там нет никаких павильонов, растет одна сосновая рощица. Началось все в конце лета… Именно в такую пору обычно…» – Трудишься в поте лица? Едва Маомао подумала о всяких непотребствах, как ее прервал неприятный голос, и спросили с явной издевкой. Перед ней как из-под земли вырос человек с мягкой улыбкой, что цвела на его губах, будто пион. Маомао без всякого выражения поглядела на него и пробормотала: – Что вы, господин, это мне никакого труда… Кабинет лекаря располагался в павильоне у южных врат, и там же неподалеку выстроились три главных управления дворца императорских жен, где часто бывал господин Дзинси. Наблюдая за тем, как он скрывается в тех дверях, а также припомнив, что он высокопоставленный евнух, Маомао по первости разумно предположила, что этот человек числится в Приказе внутренней службы. Однако в то же время ей показалось, что господин Дзинси нигде толком не состоит, а заведует делами сразу всего дворца императорских жен. «Может, он даже главнее старшей смотрительницы?» – спросила себя Маомао. Поразмыслив, она предположила, что он также может выступать попечителем самого императора, хотя верилось в это с трудом – так молод был господин Дзинси, которому на вид едва исполнилось двадцать. В таком случае он мог быть отпрыском государя, но тогда зачем ему становиться евнухом? Подозрительно и то, сколь близки они с наложницей Гёкуё… Не исключено, что сей господин выступает уже ее попечителем… «Или же он наперсник императора», – выдвинула последнюю догадку Маомао. Со стороны легко решить, что государь и наложница Гёкуё необыкновенно счастливы вместе, но любое счастье может быть обманчиво. Не исключено, что без вмешательства господина Дзинси им не обойтись. Устав ломать голову, кто же такой господин Дзинси, Маомао про себя решила, что он просто фаворит императора. – По глазам вижу, что думаешь о чем-то непочтительном… – прищурившись, заметил молодой евнух. – Вам только кажется, господин, – спокойно возразила Маомао. Поклонившись ему, она вошла в кабинет, где лекарь-самозванец с тонкими черными усиками, похожими на юрких вьюнов, усердно что-то толок в ступке. Маомао знала, что он занялся этим от скуки, а не ради приготовления лекарств. Если бы самозванец и в самом деле нес свою службу, Маомао не приходилось бы бегать к нему каждый день и отдавать то, что варит сама. Видимо, он знал составы лишь простейших снадобий. Глядя на него, легко догадаться, как же не хватает придворных лекарей во дворце императорских жен. Притом женщинам врачевать строго воспрещалось, а сведущих в ремесле мужчин следовало обязательно оскопить – в противном случае они не могли нести службу во дворце. Естественно, никто не спешил расставаться со своим детородным корнем. Сперва лекарь-самозванец явно недолюбливал Маомао, считая ее странной дворовой девицей, но вскоре смягчился к ней, особенно когда увидал, какие лекарства она готовит. Теперь он при каждой встрече подавал ей чай и сладости и по первой же просьбе позволял брать из хранилища любые ингредиенты. К сожалению, вместе с радушием и щедростью он был крайне безответственен и халатен, поскольку явно нарушал священную тайну, которая обыкновенно возникает между врачующим и страждущим, что само по себе достойно порицания. «Как можно!» – недоумевала Маомао. Тем не менее она не желала самозванца поучать: ее текущий уклад вполне устраивал. – Не могли бы вы взглянуть на отвар? – переступив порог, спросила она. – А, это ты, милая? Да, сейчас подойду, – заметив ее, лекарь-самозванец поднялся с места и побежал заваривать чай. На этот раз он подавал его не с пирожками-маньтоу, а с сэмбэями. Маомао им очень обрадовалась, ведь сладкое мало любила. Ее больше привлекали вино и пряности. Кажется, лекарь-самозванец хорошо запомнил предпочтения своей гостьи. У Маомао даже закралось подозрение, что так он пытается ее прикормить, но возмущаться, конечно, она и не подумала. Только решила, что лекарь – человек хороший, но трудится из рук вон плохо. – Угостите и меня, пожалуйста, – медовым голосом попросили за спиной Маомао, и кабинет лекаря едва ли не озарило нестерпимым сиянием. Ей и оборачиваться не пришлось, чтобы сказать, кто к ним пожаловал. Лекарь-самозванец с изумлением и благоговением взглянул на вошедшего и тут же куда подальше убрал смешанный чай и сэмбэи, заменив их на белый и юэбины. «Мой сэмбэй, не-е-ет…» – мысленно простонала Маомао, с досадой провожая взглядом вожделенное блюдо, которое шустро утащил лекарь. Пока он ходил, господин Дзинси, не убирая ослепительной улыбки с уст, со всеми удобствами устроился рядом с Маомао. Та, понимая, что сидеть в его присутствии не дозволено, попыталась было соскочить с места, но властный евнух удержал ее за плечо, оставив недоумевать, как можно так наглеть и распускать руки, не сгоняя с лица мягкого и благодушного выражения. – Простите, не могли бы вы принести из хранилища трав все это по списку? – любезно обратился к лекарю-самозванцу господин Дзинси, подавая ему бумагу. Маомао, даже толком не заглядывая в нее, поняла, что список весьма обширен и господин явился вовсе не к лекарю, а к ней самой. Самозванца же таким образом отослали, чтобы по благовидному поводу остаться наедине со служанкой. Лекарь знакомился с бумагой со страдальческим видом, то и дело бросая на гостей косые взгляды, но все-таки отправился в хранилище исполнять порученное. «Господин все подстроил…» – сказала себе Маомао, а вслух спросила: – Так что вам угодно? – Ты ведь уже слышала, что у нас завелся призрак? – Да, у нас поговаривают… – Так вот, это не более чем хождение во сне! – торжествующе объявил господин Дзинси. От него не укрылось, что на этих словах в глазах Маомао зажегся огонек любопытства. Улыбка небесной девы мигом исказилась, и господин, пакостно захихикав, огладил щеку Маомао своей широкой ладонью. Голос его сделался совсем сладким, точно вино, настоянное на плодах. – Тебе ведомо, как это лечить? – Не представляю. Насколько знаю, от этого недуга нет средств, – осторожно ответствовала она, стараясь не показаться глупой, но в то же время так, чтобы не задирать нос. Безусловно, она знала о такой болезни и лично наблюдала ее у других. Причины ее кроются в душевном разладе, а лекарства душу не лечат. Потому-то отец Маомао, когда какая-нибудь девушка из «дома цветов» принималась бродить во сне, не выписывал ей никаких порошков. – Но если все средства бессильны, чем тогда лечить? – задумался прекрасный евнух. – Не представляю, господин. Я ведь травница. Разбираюсь в травах, и довольно с меня, – отчеканила Маомао, надеясь так свернуть беседу. Она мельком глянула на господина Дзинси и заметила, что прекрасный лик небесной девы больше не сияет, глаза затуманила печаль. «Нельзя в них смотреть!» – одернула себя Маомао и уже хотела отвернуться, чтобы уберечь себя от этого хищника под видом невинной овечки… Хотела, да не смогла. Господин подстроился под нее, двинулся с ней в одну сторону, отчего их взгляды пересеклись. «Вот наглец! Какой же приставучий!» – вышла из себя Маомао. – Постараюсь что-нибудь придумать… – наконец с кислым видом выдавила из себя она. * * * Глубокой ночью к Маомао явился евнух по имени Гаошунь. Он должен был сводить ее к больной, страдающей хождением во сне. Говорил сей господин мало, казался человеком сухим и холодным, отчего можно было подумать, будто с ним трудно иметь дело, только Маомао, напротив, оказала ему расположение, поскольку видела в этом мужчине едва ли не родственную душу. Как известно, сладости нужно заедать соленьями или чем-нибудь подобным – так и приторному господину Дзинси никак не обойтись без черствого слуги, каким был Гаошунь. «Даже не похож на обычного евнуха», – заметила Маомао. Многие евнухи отличаются женственными чертами, поскольку их лишают детородного корня. Иначе сказать, мужского начала ян. От этого волосы у них становятся тоньше, характер – мягче, а вместо жажды любовных утех они начинают есть без меры, что приводит к полноте. Лекарь-самозванец – яркий тому пример. Безликий и заурядный, он, на первый взгляд, держался так же, как и любой мужчина его лет, но в личных беседах начинал походить на благородную и благовоспитанную хозяйку зажиточного дома. Господин Гаошунь, даром что имел гладкую, как у женщины, кожу, ни в чем на евнуха не походил. Складывалось впечатление, что он совсем не ведает страха и не лишен удали служилых людей. Если не знать, что он приставлен к дворцу императорских жен, о его должности так сразу и не скажешь. «Хотелось бы знать, как он избрал этот путь…» – задумалась Маомао, но спрашивать об этом, конечно, непозволительно. Так что, замотав головой, она оставила досужие домыслы. Господин Гаошунь шел впереди с фонарем в руке и показывал ей дорогу. На небе сияла лишь половинка луны, но в безоблачной ночи она все равно казалась достаточно яркой. В неверном свете очертания павильонов и дворцов, знакомые днем, становились совершенно чужими. Изредка в тенях деревьев раздавались шорохи и сладостные вздохи, однако господин Гаошунь и Маомао не обращали на них никакого внимания. Во дворце императорских жен истинным мужем является лишь государь, а потому любовь здесь между евнухами и служанками приобретает весьма причудливые формы. Что ж, неудивительно. – Госпожа Маомао, – вдруг позвал ее провожатый. От такой почтительности ей стало не по себе, и она возразила достаточно прямо: – Можно просто Маомао, я ведь не госпожа. Уверена, ваше положение, господин Гаошунь, гораздо выше моего. На это он обхватил подбородок пальцами и задумчиво склонил голову набок, после чего предложил: – Тогда как вам прозвище… Сяомао? «Зачем так по-детски?..» – мысленно рассердилась она. – Могу ли я попросить вас не глядеть на господина Дзинси как на мерзкую гусеницу? – следом изложил свою просьбу слуга-евнух. «Ну вот, раскусили…» – раздосадовалась Маомао. В последние дни ей стало куда сложнее скрывать свои чувства и сохранять бесстрастный вид. Судя по всему, лицо предательски выдавало ее мысли. Нет, Маомао не верила, что за одно только выражение с нее снимут голову, но понимала, что стоит поостеречься. Тем более это она была мерзкой гусеницей в глазах знатных особ. – Вернувшись сегодня от вас, господин заметил, что вы смотрели на него как на слизня, – принялся объяснять Гаошунь, пока Маомао мысленно кивала на каждое его слово. Она и правда считала господина Дзинси чуть ли не слизнем – скользким и противным, особенно после того, как он пожаловался на нее своему слуге, что совершенно не подобает тому, кто мнит себя благонравным мужем (даром что евнухи за полноценных мужей не считаются). – Господин дрожал как лист, глаза блестели от слез, с губ не сходила улыбка. Полагаю, так выглядит истинное блаженство, – не меняя строгого выражения, вдруг поэтично описал переживания своего хозяина Гаошунь. Только яснее от этого Маомао не стало – она окончательно запуталась. После таких слов господин Дзинси был тут же разжалован из слизней и переведен в ранг грязи под ногтями, да и те были на ногах. – Постараюсь больше так не смотреть… – с трудом выдавила из себя Маомао. – Спасибо. Многие не могут устоять перед очарованием господина Дзинси, особенно когда он светится счастьем. Мне же приходится улаживать недоразумения, а это бывает непросто. Сказав так, Гаошунь глубоко вздохнул, и в этом вздохе слышались все тяготы, с которыми тот столкнулся за долгие годы службы сиделкой у небесной девы. За этой неприятной и крайне изматывающей беседой они подошли к восточным вратам. Дворец императорских жен, как уже говорилось, окружали неприступные крепостные стены. Вздымались они высоко и превосходили рост Маомао почти в четыре раза. С внешней стороны стен тянулся глубокий ров, через который перебрасывали громоздкий подъемный мост, дабы доставить съестное и привезти новую прислугу. Опускался он с превеликим трудом, для чего использовалась тяга двух быков. Пробраться во Внешний дворец незамеченным тоже едва ли возможно: внутри у двустворчатых ворот выставлялось по двое евнухов, снаружи – по двое стражников. Побег же из дворца императорских жен карался смертью. Прибыв на место вместе с господином Гаошунем, Маомао подумывала наведаться в сосновую рощицу, раскинувшуюся у врат, чтобы поискать там целебные травы, однако так и не решилась – она побаивалась отлучаться при евнухе. Не став вызывать у провожатого неудовольствие, она устроилась в садовой беседке неподалеку и принялась ждать. Вдруг сияющий полумесяц скрыли чьи-то очертания. – А вот и призрак, – с этими словами господин Гаошунь указал в нужную сторону. Подняв глаза, Маомао увидела нечто невероятное: в самом деле, над ними парила некая особа в белых одеяниях. Точнее, она изящно ступала по крепостной стене, и каждый ее шаг складывался в причудливый танец. Ветер развевал полы ее одежд, ленты, точно живые, так и реяли. В длинных темных волосах запутались лунные лучи – до того они блестели, притом смолисто-черные пряди прекрасно очерчивали почти прозрачную фигуру. Неземная красота! Можно подумать, Маомао вдруг перенеслась к Персиковому источнику – до того восхитительным казалось это зрелище. – Цветок гибискуса в свете луны, – само собой сорвалось с ее губ. Господин Гаошунь на это как будто удивился и негромко произнес: – А вы проницательны. Небожительницу звали Фуё. Она была принцессой по роду и наложницей среднего ранга. В следующем месяце ее должны были пожаловать в жены одному военачальнику за успехи на службе. Глава 11 Переполох с призраком Часть вторая Природа снохождения оставалась загадкой – сей недуг не был до конца изучен. Больной спит, однако ходит так, будто сна у него ни в одном глазу. Так в чем же кроются его причины? Считалось, что в душевном разладе. А лекарства душу не лечат. Не существует снадобья, способного исцелить сердце. Маомао, неся службу в одном «доме цветов», собственными глазами видела, как сей недуг одолел одну из девушек для утех. Та была хороша и неизменно весела, сочиняла стихи, и ее даже собирались выкупить, но все сорвалось. Потому что она как одержимая стала каждую ночь бродить по коридорам. Дурные слухи, как известно, разносятся мигом. И вот однажды хозяйка «дома цветов» вздумала остановить девушку, страдающую снохождением, однако та набросилась на госпожу и расцарапала ей лицо до крови, до самого мяса. Утром обитательницы дома потребовали от больной объяснений, отчего та ведет себя как умалишенная, но девушка лишь с улыбкой спросила: «А? Что-то случилось?» Между тем на ее ногах виднелись ссадины и налипла грязь. И сколько бы несчастная ни силилась, припомнить она ничего не могла. * * * – И что же дальше? – допытывался у Маомао господин Дзинси, желая знать, что сталось с девушкой, страдающей снохождением. Кроме них в гостиной собрались господин Гаошунь и наложница Гёкуё, за маленькой принцессой приглядывала госпожа Хун-нян. – Ничего. Когда выкуп сорвался, ее блуждания прекратились, – сухо, без малейшего намека на сочувствие закончила Маомао. – Иными словами, она не желала выкупа? – предположила наложница Гёкуё, на что ее прислужница кивнула. – Скорее всего. Господин, который хотел ее забрать, был зажиточным купцом, но человек с семейством, с женой и даже внуками. К тому же ее срок в «доме цветов» подходил к концу, через год должны были отпустить. Очевидно, та девушка решила потерпеть еще год службы, чем связывать себя узами с нелюбимым мужчиной. В итоге, так и не получив других предложений о выкупе, она просто дождалась, когда ее срок выйдет, обрела свободу, и на этом все. – Ее плутания нередко начинались после сильных душевных переживаний, поэтому я готовила ей успокоительные и зажигала благовония, но они помогали лишь временно, – прибавила к сказанному Маомао. Она заботилась о девушке для утех, подменяя на службе своего отца. – Хм-м… – протянул господин Дзинси и со скучающим видом подпер рукой щеку. – Все ли ты рассказала? – Все, – как можно тверже ответила Маомао. Красавец-евнух глядел на нее пристально, и отчего-то казалось, что его мерзкий взгляд ползает по ней, словно насекомое. Маомао с трудом держалась, чтобы не выказать ему всю глубину своего омерзения. Но стоявший за спиной господина Гаошунь одним видом уговаривал ее не поддаваться чувствам и не давать слабину. Справившись с собой, Маомао встала и с поклоном пробормотала: – Позвольте откланяться. Мне пора за работу. Получив разрешение, она поспешила вон из гостиной. * * * Воротимся несколько назад, точнее, к утру после встречи с призраком… Дождавшись рассвета, Маомао отправилась в восточную часть дворца императорских жен, чтобы кратко переговорить с болтушкой Сяолань. Завидев знакомую, та тут же принялась выпытывать у Маомао подробности о наложнице Гёкуё и Нефритовом дворце. Сбыв ей парочку ничего не значащих сведений, взамен Маомао вызнала у нее, с каких событий начался переполох с призраком. Как оказалось, первые слухи поползли с полмесяца назад. Сначала белую женщину видели на северной стене, но вскоре она стала появляться на восточной, причем неукоснительно, каждую ночь. Перепуганные жуткими историями о призраках, стражи-евнухи не стали даже разбираться, что за госпожа такая. Белая женщина никому не вредила, а гонять ее и не думали. К тому же неприступные стены и глубокий ров сами по себе расхолаживали. Стража пребывала в уверенности, что при таких укреплениях никто и никогда не сможет угрожать спокойствию дворца императорских жен. Проще сказать, от стражи толку оказалось чуть, и Маомао решила попытать удачу с лекарем-самозванцем, благо что секреты больных он выбалтывал без раздумий. И тот без лишних уговоров поведал ей, что у наложницы Фуё в последнее время весьма нездоровый вид. Она была третьей принцессой маленького царства-шу, и до того незначительного, что сильные мира сего могли уничтожить его по щелчку пальцев. Даже высокое положение принцессы не обеспечило ей высшего ранга наложницы, в связи с чем проживала она не во дворце, а в личных палатах северной части императорского «цветника». Следом лекарь припомнил, что наложница Фуё – девушка утонченная и тихая, весьма скромная. На лицо недурна, но ничего особенного, разве что танцевать умеет и сие любит. Правда, столкнувшись с чем-то неожиданным, легко теряется и цепенеет. Однажды наложница Фуё танцевала на императорском приеме, где, к несчастью, запнулась и упала. Другие наложницы смеялись над нею в голос, а она до того опечалилась, что заперлась в своих покоях и с тех пор не показывается. Важно и то, что с ее прибытия во дворец прошло уже два года, а император так и не снизошел до нее. Притом поговаривали, что военачальник, которому отдадут принцессу в жены, на самом деле ее друг детства. – Надеюсь, она обретет с ним счастье, – под конец от души пожелал болтливый лекарь. Постепенно в голове Маомао складывалась непротиворечивая картина, но сообщать, до чего додумалась, она не спешила. «Не знаешь – не болтай, а догадки держи при себе», – приговаривал ее отец, и Маомао, в очередной раз прислушавшись к его словам, не стала ни с кем делиться своими мыслями. * * * Наложница Фуё, кроткая дева с фарфоровой кожей и заметным румянцем на щеках, наконец-то покинула дворец императорских жен через главные врата. Как и описывал ее лекарь-самозванец, внешность она имела едва ли примечательную, но весь «цветник» императора провожал ее, затаив дыхание и буравя завистливыми взглядами – таким непередаваемым счастьем сиял ее лик. Глядя на нее, каждая наложница, кому было суждено оказаться пожалованной очередному военачальнику или евнуху, в глубине души надеялась, что ее проводы тоже будут счастливыми. * * * – Можешь рассказать, как все было, мне, если не желаешь открывать подробности господину Дзинси, – с присущим лишь ей одной очарованием предложила наложница Гёкуё. Ей не исполнилось и двадцати, когда она стала матерью, однако на ее губах играла вовсе не умудренная женская, а озорная девичья улыбка. Маомао на миг задумалась, стоит ли раскрывать правду, но под любопытным взглядом госпожи все-таки уступила и начала со вздохом: – Я точно не знаю, это лишь предположение, поэтому, прошу вас, не обижайтесь. – Что ты, не обижусь! Самой ведь любопытно. Понимая, что этого разговора уже не избежать, Маомао собралась с духом и настойчиво попросила: – Тогда обещайте, что никому не скажете. – Рот на замок! – легко, даже несколько легкомысленно заверила ее наложница Гёкуё, и Маомао, скрепя сердце, решила довериться своей госпоже. Она поведала ей уже о другой девушке для утех, которая тоже страдала снохождением. Как раз об этой особе она не стала говорить при господине Дзинси и его слуге Гаошуне. Удивительно, но у другой девушки для утех тоже сорвался выкуп из-за повторяющихся приступов недуга. И ничто не помогало ей: ни благовония, ни порошки. Однако ей впоследствии поступило предложение от другого мужчины. Хозяйка «дома цветов» и слышать не хотела, чтобы отдавать покупателю больную девушку, ведь это поступок во всех отношениях недостойный. Тем не менее мужчина настаивал на выкупе, и в конце концов хозяйка уступила девушку за половину предложенного серебра. – Но все это оказалось обманом. – Обманом? – переспросила наложница Гёкуё. Вскоре выяснилось, что второй мужчина был знаком с предыдущим покупателем, человеком, что первым предложил выкуп. Он с самого начала знал, что девушка из «дома цветов» притворится больной и сорвет сделку, дабы после ее выкупил за полцены любимый мужчина. – Девушка не могла просто так уйти со службы, а мужчина не мог выкупить ее за полную цену, – подытожила Маомао. – Хочешь сказать, наложница Фуё замыслила то же самое? – не преминула узнать госпожа Гёкуё. Видимо, так и случилось. Военачальник, за которого она пошла, изначально был не слишком-то родовит, чтобы просить выдать за себя принцессу, пусть та и была всего лишь третьей дочерью из зависимого царства-шу. Ему ничего не оставалось, кроме как поступить на военную службу, чтобы заслугами получить право жениться на ней. К несчастью, принцессу уже отослали во дворец императорских жен в качестве подношения государю с целью выразить свою бесконечную преданность. Томясь в «цветнике» императора и думая о возлюбленном, она намеренно оступилась в танце, хотя известна тем, что прекрасно танцует. Иными словами, наложница Фуё вздумала опозориться, чтобы его величество пренебрег ею. Уединившись в своих палатах, с того дня она стала вести жизнь затворницы. Император, как принцесса того и желала, не снисходил до нее, и все это время она оставалась добродетельной и невинной. И вот военачальник своей безупречной службой добывает себе право жениться на наложнице Фуё, и та принимается блуждать по дворцу, чтобы все косо на нее глядели да перешептывались. Чтобы у императора даже мысли не закралось посетить ее. Чтобы он не сожалел, что его наложница досталась кому-то другому. Жадность присуща всем тиранам. Стоит подозрению закрасться в их душу, будто что-то вот-вот уплывет в чужие руки, как они начинают дорожить этой вещью, словно нет ничего драгоценнее. И если бы император решил вдруг возлежать с наложницей Фуё, то отдать ее в жены другому могли бы еще не скоро. Кроме того, принцессе было очень важно остаться нетронутой, иначе после ночи с императором она бы уже не нашла в себе сил показаться на глаза своему другу детства. Скорее всего, наложница Фуё танцевала у восточных врат потому, что ее друг детства должен был вернуться с восточного похода, и она молилась, чтобы он оказался цел и невредим. – Но это лишь догадка, – равнодушно закончила Маомао. – Узнаю нашего государя, – вздохнув, несколько растерянно подтвердила наложница Гёкуё. Вполне возможно, что любвеобильный император, завидев, как подданный горит страстью к его наложнице, волей-неволей возжелал бы ее. Его величество навещает наложницу Гёкуё лишь раз в несколько дней, и его частые отсутствия далеко не всегда связаны с государственными делами, ведь одна из обязанностей императора – оставить многочисленное потомство. – Сочла бы ты меня недостойной, если бы я призналась, что завидую наложнице Фуё? – неожиданно спросила госпожа Гёкуё. – Я бы так не сказала. – Маомао покачала головой. Теперь она окончательно уверилась, что добытые сведения складываются в ясную и непротиворечивую картину, однако о чем-либо докладывать господину Дзинси Маомао не собиралась – не хотела тем самым рушить чужое счастье. Порою бывает так, что о чем-то лучше не знать. Да и Маомао необъяснимо желала сберечь эту искреннюю нежную улыбку, расцветшую на губах наложницы Фуё. Казалось бы, все тайны раскрыты… * * * …и все же один вопрос оставался без ответа. – Как она забралась на самый верх? Маомао задрала голову и, глядя на дворцовую стену вчетверо выше нее самой, решила: однажды я это выясню. Той ночью наложница Фуё была необыкновенно красива, точно героиня из сказаний о Персиковом источнике. Даже не верилось, что у восточных врат танцевала вовсе не небожительница, а вполне земная дева. И если любовь украшает женщину, то может ли она же исцелить? Задумавшись об этом, Маомао направилась в Нефритовый дворец… Глава 12 Угроза Звяк! Тарелки и чашка с оглушительным звоном ударились о плиты пола. Каша из смеси вареного батата и нескольких зерновых, чай и тертые фрукты разлетелись по сторонам, забрызгав все, что только можно. Маомао оторопело оглядела свой испачканный подол, после чего перевела взгляд на девицу перед ней. – Позор! Как смеешь ты подавать наложнице Лихуа столь грубую пищу, словно она простолюдинка?! – гневно вскинув брови, возмутилась дева-чиновник с густо нарумяненным лицом. Она была личной прислужницей наложницы Лихуа. – Принеси другое, любезная! «Кошмар. Дайте мне сил», – мысленно взмолилась неизвестно кому Маомао. Тяжко вздохнув, она принялась убирать опрокинутую посуду и подтирать разлетевшуюся пищу. Дело было в Хрустальном дворце наложницы Лихуа, и все прислужницы здесь следили за Маомао недреманным оком, не скрывая презрения и насмешек, а то и безудержной вражды. Привычная к тишине и покою Нефритового дворца, к благожелательности наложницы Гёкуё и ее прислужниц, Маомао тут же решила, что служить в таком дурном месте – все равно что ходить босой по иглам. * * * Минувшей ночью император в очередной раз почтил своим присутствием Нефритовый дворец, и Маомао, как того и требовала ее должность, опробовала все его кушанья и питье на яд. Собираясь уже удалиться, она услышала брошенное ей в спину: – Слышал, ты травница. Есть одно дело… Государь впервые обратился к Маомао лично, отчего она крепко удивилась и стала спешно гадать, что же такого болтают о ней во дворце. Император был мужем статным и довольно молодым – он едва переступил порог тридцатилетия. Имел обыкновение носить тщательно подстриженную бородку и явно заботился о своей приятной внешности. Ко всему прочему он в столь раннем возрасте стал единоличным властителем огромной империи. Неудивительно, что наложницы с жадностью на грани безумия искали его внимания. Однако, поглядев на него, Маомао подумала не о его молодости и полноте власти: «А бородка-то длинна… Вот бы пощупать…» – Чем могу услужить, ваше величество? – почтительно склонив голову, осведомилась Маомао. Она торопилась поскорее все вызнать и ринуться исполнять, чтобы под благовидным предлогом убраться с императорских глаз куда подальше. Пред его очами ее жалкая жизнь висела на волоске, и тот мог вот-вот оборваться. Что ни думай, надо спешить, а то можно накликать беду. – Наложница Лихуа нездорова. Будь любезна присмотреть за ней, – коротко распорядился государь. Воспротивиться было нельзя. Воля императора – воля Неба. Маомао не хотела расставаться со своей головой, а потому ответила коротко: – Слушаюсь. * * * «Присмотреть» равнозначно повелению «вылечи». Хотя наложнице Лихуа государь более не благоволил, быть может, в нем еще теплились прежние чувства. Или же он просто держит ее при себе, поскольку она знатного рода? Как обстоят дела, никто на самом деле не знал, а Маомао это мало заботило. Все ее помыслы касались только одного: как бы поставить наложницу Лихуа на ноги и притом не лишиться головы? Вот так знатная госпожа и безродная служанка оказались связаны, словно родились на одном листе лотоса. Маомао справедливо удивлялась: отчего же выхаживание наложницы Лихуа доверили именно ей? Неужели придворный лекарь совсем бездарен? Или наложница Лихуа при смерти, и уже безразлично, кто будет ее лечить? Как ни погляди, просьба императора беспечна и обременительна. Что ж, как и подобает Сыну Неба. «И все же довольно смело хлопотать об одной наложнице в присутствии другой», – отметила про себя Маомао. Как и ожидалось, поручив госпожу Лихуа заботам чужой служанки, император преспокойно отужинал и предался ночным утехам с наложницей Гёкуё. Так Маомао в очередной раз убедилась, что императорам все дозволено. Чтобы поправить здоровье наложницы Лихуа, Маомао начала с того, что решила давать ей совсем другую пищу. После недавнего происшествия, как уверял господин Дзинси, ядовитые белила оказались под запретом. На тех, кто торговал ими, наложили суровые взыскания. Товар изъяли, и более никто не может их приобрести. Осталось только вывести тот яд, что успел скопиться в теле наложницы Лихуа. Хотя госпоже на обед обыкновенно подавали кашу, вместе с ней шли обжаренная в масле рыба под густым соусом, томленая свинина, маньтоу с красно-белой фасолью и такие изыски, как акульи плавники и крабы. Пища, безусловно, питательная, но слишком тяжелая для больного и слабого желудка. Так что Маомао, глотая слюнки при виде всех этих яств, велела шанши, повару Высшей службы кормления, приготовить особую пищу для больной. Хотя Маомао была низкого ранга и влияния при дворе не имела, императорский указ наделял ее всеми необходимыми полномочиями. Каша, богатая растительными волокнами, мочегонный чай, плоды, полезные для пищеварения, – вот в чем нуждалась наложница Лихуа. Но ее личная прислужница все опрокинула на пол, что поразило Маомао в самое сердце. Она выросла на «улицах цветов», где прокормиться во все времена было тяжко, а потому и помыслить не смела, чтобы выбросить хоть крошку еды. Похоже, девам-чиновникам Хрустального дворца до того претила прислужница-дурнушка, пришедшая от наложницы Гёкуё, что те аж вздумали не считаться с императорским указом. Маомао, видя, как над ней потешаются, стиснула зубы, чтобы не дать себе воли и не высказать им все, что она о них думает. Кое-как успокоившись, она принялась убирать кашу с пола, как вдруг мимо нее пронеслась другая прислужница и юркнула в спальню наложницы Лихуа. Перед собой она несла поднос, уставленный всевозможными яствами, которые должны были заменить разбросанную кашу. Правда, вскоре поднос вынесли из спальни – кушанья остались почти нетронутыми. Вот же обрадуется прислуга, подъедая за наложницей! Воспользовавшись тем, что двери в спальню отворились, Маомао прошмыгнула внутрь, чтобы осмотреть больную, однако у ложа с балдахином так плотно столпились служанки, что было не протолкнуться. Они притворно хлопотали над госпожой, и одна из них даже нанесла наложнице Лихуа белила – больная тут же зашлась в кашле. Маомао отчаянно не пускали и не давали ни слова вставить, а под конец и вовсе выгнали из спальни со словами: – Должно быть, госпожу смущает запах этой безродной служанки! «Если ничего не сделать, наложница Лихуа умрет от истощения», – сказала себе Маомао. Отказ от пищи – признак печальный и тревожный. Очевидно, больная уже перестала бороться и вот-вот умрет. Быть может, дело в том, что они поздно хватились, и тело наложницы накопило слишком много яда, ведь выводится он трудно и долго? Или же госпожа Лихуа просто утратила волю к жизни? Только Маомао, прислонившись к стене покоев, принялась загибать пальцы и считать, сколько дней осталось до того, как с ее плеч снимут голову, как рядом с ней раздался жизнерадостный и несколько жеманный смешок. Недоброе предчувствие подсказало Маомао поднять голову, и она тотчас наткнулась взглядом на греховно прекрасный лик, сияющий безоблачным счастьем. То был лучезарный евнух, и он промолвил: – Вижу, ты чем-то глубоко озабочена? – Неужели вы что-то заметили, господин? – чуть прищурившись, вяло отозвалась Маомао. – Именно так. Евнух глядел на нее долго и пристально. Не выдержав напора, Маомао отвела глаза. Но тот не сдался, а, стараясь вынудить посмотреть на него, приблизился к ее лицу, да так плотно, что едва ли не колол ее неприлично длинными ресницами. Если бы их взгляды пересеклись, Маомао бы не выдержала и в силу непреодолимой привычки снова поглядела бы на него как на мерзкую гусеницу или слизня, а она дала слово так не делать. – Как смеет эта грязная девка… – зашипела очередная прислужница госпожи Лихуа, вынося поднос с яствами из спальни. Маомао вдруг сделалось нестерпимо неловко. Она кожей чувствовала враждебность, если не лютую ненависть служанок Хрустального дворца. И была она столь явственна, что от нее аж воздух густел. Что тут сказать? Женская зависть – страшная сила. Между тем господин Дзинси наклонился к ее уху и медовым голоском осведомился: – Не уйти ли нам в сторонку? Не успела Маомао кивнуть, как ее потащили в спальню наложницы Лихуа. * * * Стоило ей влететь внутрь, как служанки, столпившиеся у ложа госпожи, встретили ее яростными взглядами куда свирепее прежних. Однако их лица вмиг переменились, когда следом в спальню вошел небожитель в облике земного мужчины. Завидев его, девы-чиновники тут же расплылись в натянутых улыбках, стараясь скрыть от лучезарного евнуха, что они на самом деле думают о присутствии чужой служанки, подосланной соперницей госпожи. Женщины, как не преминула отметить Маомао, страшны в гневе. – Таким прелестным и даровитым женщинам, как вы, не пристало пренебрегать волей императора, – мягко пожурил их господин Дзинси. Прислужницы, прикусив губу, неохотно вняли его словам и послушно отошли от ложа. – Ну же, иди, – подтолкнул он Маомао в спину, отчего та едва не растянулась на полу. Низко поклонившись, Маомао почтительно приблизилась к ложу и осторожно взяла в ладони бледную кисть наложницы Лихуа, на которой отчетливо проступили вены. Маомао была травницей, а не лекарем, однако ей приходилось ухаживать за больными, и она знала, что следует делать. Наложница Лихуа ничем не ответила на прикосновение: не отняла руку, но и глаз не открыла. Маомао было трудно судить, что с ней: то ли госпожа Лихуа забылась сном, то ли ходит между мирами, намереваясь покинуть этот свет. Казалось, ее душа неумолимо ускользает на ту сторону… Надеясь получше рассмотреть веки больной, Маомао дотронулась до лица госпожи, как вдруг почувствовала на подушечках пальцев что-то… гладкое. Надо сказать, наложница Лихуа была чрезвычайно бела и совершенна лицом, как и в те времена, когда ходила здоровой. «Тот же белый цвет…» – мелькнуло в голове Маомао, и она, обернувшись к столпившимся служанкам, послала им гневный взгляд. Отыскав глазами ту, что ранее красила наложницу, Маомао ринулась к ней, но, все же сдержавшись, глухо спросила: – Кто из вас красит госпожу? Твоя работа? – Моя! Хочу, чтобы наложница Лихуа выглядела неотразимо! – с легкой дрожью в голосе, но в то же время с вызовом ответила та, стремясь не уронить свое достоинство. Она даже фыркнула, показывая, что во всем права. – К тому же это обязанность прислужницы – ухаживать за своей госпожой! – Ясно. Едва Маомао договорила, как по спальне наложницы прокатился звонкий шлепок. Дерзкая прислужница пошатнулась и как подкошенная рухнула на пол – она так и не успела сообразить, что с ней сделали. Щека с ухом у нее пылали огнем. Маомао брезгливо тряхнула кистью – видимо, пыталась унять боль от удара. Она влепила нахалке звонкую пощечину не поскупившись, от души. – Что ты себе позволяешь?! – вскричала другая прислужница. Похоже, она первой отошла от потрясения. – Я-то? Всего-то караю за глупость, – безжалостно обрубила ее возмущения Маомао. Но этого ей показалось мало, и она, подойдя к сидевшей на полу служанке, схватила ее за волосы и, не обращая внимания на то, как та вопит от боли, поволокла бестолковую к столику наложницы, где в многочисленных ящичках хранилась краска и драгоценности. Дотащив брыкающуюся служанку, Маомао свободной рукой сняла крышку с глиняной баночки, украшенной резьбой, подхватила ее и одним движением высыпала белый порошок прямо на лицо нерадивой прислужницы. Белое облако окутало ту с ног до головы, девица закашлялась, на глаза навернулись слезы. – Вскоре яд разойдется по всему телу, забив твои поры, нос и рот, – с хищной ухмылкой прошипела Маомао своей жертве, притянув ее за волосы с пола. – Довольна? Зато будешь красивой. Такой же, как твоя обожаемая госпожа Лихуа. С сухими и тонкими, что веточки, руками, впалыми глазами и мертвенно-бледной кожей. – Н-не может быть!.. – заикаясь, вскричала перепуганная служанка, но Маомао была неумолима. – Знаешь, почему запретили эти белила? Потому что в них яд, глупая. Маомао разъярилась вовсе не потому, что девы-чиновники Хрустального дворца презирали ее и глумились над трудами, и не потому, что лечебную пищу, приготовленную наложнице Лихуа, опрокинули вместе с подносом. Она пришла в ярость после слов этой самодовольной дурехи, беззаботной и упорствующей в своем невежестве. – Н-но… они ведь самые лучшие! Я хотела порадовать госпожу Лихуа… На это Маомао провела ладонью по горстке белил, рассыпанных по полу, и вцепилась побеленной рукой в подбородок наглой служанки, да так, что стиснула ей щеки и заставила вытянуть губы в трубочку. – Порадовать? По-твоему, госпожа рада угасать от яда, погубившего ее сына?! – словно дурному ребенку, стала с нажимом объяснять она. Вскоре ей надоело, и Маомао, прищелкнув языком, брезгливо выпустила дуреху. На ее пальцах остались висеть несколько выдернутых волосков прислужницы. Под конец она велела той: – Иди полощи рот и омой лицо. Рыдая, несчастная кое-как поднялась с пола и ринулась прочь из спальни. Только тогда Маомао соизволила перевести взгляд на других служанок, столпившихся подле них и притихших от страха. – А вы… сейчас же уберите эту гадость с пола! Нельзя, чтобы яд касался больной госпожи! – прикрикнула на них она, хотя сама же разбросала белила по полу. Те разом вздрогнули, отмерли и кинулись за тряпками. Маомао же, фыркнув, выпрямилась, скрестив на груди руки. Ее одежды, кстати сказать, тоже перепачкали ядовитые белила, но сожалеть об этом уж было поздно. – Да-а, как же страшны женщины в гневе… – тихо промолвил господин Дзинси. Он единственный держался совершенно спокойно и просто стоял в стороне, спрятав кисти в рукавах. Про него Маомао совершенно забыла. Услышав, что он сказал, она тихо ойкнула и медленно осела на пол. Сообразив, каких дел натворила, она испытала такой ужас, что кровь отлила от головы, и удержаться на ногах Маомао уже не могла. Глава 13 Уход за больной Наложнице Лихуа было куда хуже, чем представляла Маомао. Взявшись выхаживать госпожу, она снова приготовила кашу из смеси нескольких зерновых на рисовом отваре, однако больная не ела с ложки. Тогда Маомао пришлось кормить ее насильно: разжимать зубы, вливать кашу и ждать, пока не проглотит. Заботиться о приличиях уже не приходилось. Сама наложница Лихуа больше не пыталась есть, а ведь на голодный желудок не побороть недуг. Поэтому Маомао настойчиво и терпеливо заставляла госпожу насыщаться. Когда Маомао открыла ставни в спальне наложницы и запустила воздух, аромат благовоний, зажженных, чтобы скрыть дурные запахи, истончился, и проявилось зловоние больного тела. Видно, нерадивые служанки не обтирали госпожу как следует. От этой мысли Маомао, и без того злая на них, разгневалась еще больше. Позже она узнала, что прислужнице, накладывающей белила и получившей за это пощечину, запретили покидать комнату. Вдобавок у нее обнаружился запас припрятанных белил, за что евнуха, так и не сумевшего изъять все баночки во дворце, выпороли. Как бы ни было его жаль, он понес заслуженное наказание, ведь следует помнить, что мера и тяжесть его всегда зависят от происхождения виновника. Тому же евнуху, отвечающему за сохранность наложниц во дворце, ничего не сделали, поскольку он принадлежал к знатному роду. И уж тем более его не пронял красноречивый взгляд Маомао, в который она вложила все презрение к его халатности, на какое была только способна. Заметив, что наложницу Лихуа давно не омывали и не протирали, Маомао велела прислужницам принести теплую воду и тряпицы. Те вздумали противиться, но им хватило и одного пронзительного взгляда Маомао, чтобы догадаться, чем это грозит. Понурившись, они покорно исполнили все требуемое. За протиранием выяснилось, что кожа наложницы Лихуа до того иссохла, что впитывала влагу не хуже губки. Больная мало пила, и губы ее потрескались до крови. Чтобы заживить кожицу там, Маомао вместо краски смазала их медом. Длинные волосы госпожи весьма мешали выкармливать и выпаивать ее, и Маомао убрала их в простой хвост. Покончив с этим, Маомао стала целыми днями поить наложницу Лихуа чаем. Иногда вместо него давала жидкую кашицу, чтобы вместе с ней скормить больной хоть немного соли. Как известно, чем чаще исторгаешь жидкость, тем быстрее яд покидает тело, и наложница наконец-то пила и исторгала столько, сколько требовалось для поправки. Поначалу Маомао думалось, что наложница встретит ее как распоследнюю безродную девку – с презрением и отторжением, – однако госпожа была до того плоха, что принимала все молчаливо и безропотно, словно не живая вовсе, а какая-нибудь кукла. Больная глядела на все пустыми глазами, будто и не осознавала, что с ней делают, кого видит перед собой. Когда госпожа стала съедать больше, Маомао начала добавлять в жидкую кашу еще больше рисовых зерен. А когда больная принялась за пищу сама, Маомао разрешила той есть суп и тертые фрукты. Наконец наложница Лихуа до того окрепла, что теперь могла сама встать, чтобы справить нужду. Казалось, здоровье ее пошло на поправку, и однажды Маомао заметила, что губы госпожи чуть шевелятся. Наклонившись к ней, Маомао припала ухом к губам, чтобы услышать: – По… чему… Маомао вся обратилась в слух. – Почему… ты не дашь мне… умереть? – еле слышно спросила наложница Лихуа, на что Маомао грозно нахмурилась. – В таком случае откажитесь и не ешьте. Вижу, вы не хотите умирать, иначе бы не ели кашу, – ничуть не щадя больную, выпалила она. Вместе с тем она взяла чашу теплого чая и поднесла к губам госпожи. Та, отпив глоток, с едва заметной улыбкой прошептала: – Да… * * * С того памятного дня девы-чиновники Хрустального дворца стали относиться к Маомао двояко: иные боялись ее, но слушались, другие же страшились, но пытались выказать неповиновение. «Похоже, перегнула палку…» – порою думала об этом виновница их страхов и печалей. Маомао прекрасно знала за собой эту дурную черту: стоит ей хоть раз дать волю чувствам, как те толкают ее на необдуманные поступки, а с языка срываются до того резкие слова, что любой благовоспитанный человек, услышав такое, встанет как вкопанный, не зная, что и думать. Другим она казалась неприветливой, ведь крайне редко показывала свои чувства, хотя в действительности обладала доброй душой, отчего ее вечно ранило, когда другие глядели на нее как на чудище во плоти и бежали прочь как от призрака. Лишь усилием воли Маомао не давала слабину. И уж тем более не могла позволить себе этого в Хрустальном дворце. Выходить госпожу куда важнее, чем заслужить доброе имя. Вскоре она заметила, что лучезарный евнух стал куда чаще наведываться в Хрустальный дворец. Быть может, государь повелел ему, или же попросила наложница Гёкуё. И однажды Маомао пришла в голову прекрасная мысль: надобно соорудить при Хрустальном дворце самую настоящую баню. Справедливости ради стоит отметить, что купальня там уже была, не хватало лишь стен, чтобы получился своеобразный «домик», и Маомао для этой цели без зазрения совести воспользовалась положением приставучего господина. Пользуясь его безотказностью, притом она засыпала лучезарного евнуха довольно прозрачными намеками, что он ей только мешается, но тот упорно при каждом случае захаживал в Хрустальный дворец и донимать ее не бросил. Надо думать, он бывал у них забавы ради: чтобы понаблюдать, как девы-чиновники шарахаются от Маомао как от призрака. Что ж, видно, господин не обременен заботами. Терпя его выходки, Маомао всей душой желала, чтобы господин Дзинси наконец-то поучился у своего слуги Гаошуня: сей добронравный муж наведывался только по делу и неизменно приносил в дар угощения. Такой мужчина, думала Маомао, будет чрезвычайно заботливым мужем, даром что евнух без детородного корня. Заставляя наложницу Лихуа есть пищу, богатую растительными волокнами, пить воду, потеть и чаще опорожняться, Маомао добилась того, что та спустя примерно два месяца наконец-то смогла выйти в сад на прогулку. Госпожу и так измучил душевный недуг, отравление же белилами едва не лишило ее жизни, и Маомао надеялась, что теперь-то она должна совсем оправиться. Лишь бы ее не травили никакими ядами! До прежней пышности тела, конечно, было еще далеко, но на щеках наложницы уже заиграл румянец, что само по себе означало: смерть ей более не грозит. Накануне возвращения в Нефритовый дворец Маомао пришла попрощаться с наложницей Лихуа. Ей думалось, что госпожа, когда выздоровеет, будет поносить ее, называть какой-нибудь деревенщиной, но ошиблась. Наложница Лихуа, разумеется, всегда держит себя с достоинством, однако она не гордячка. После того случая с наследным принцем Маомао решила, что она несносная избалованная госпожа, но на деле ее слова и поступки вполне соответствуют императорской наложнице. – Завтра утром я сложу свои полномочия, – поклонившись, сообщила Маомао ей и принялась объяснять столпившимся личным прислужницам, как следует кормить и ухаживать за госпожой. Но только она развернулась, чтобы навсегда покинуть спальню наложницы Лихуа, как та остановила ее, задав болезненный вопрос. Притом говорила она бесстрастно, если не бесцветно: – Скажи… смогу ли я теперь иметь детей? – Как знать? Можно попробовать, а там видно будет, – честно ответила Маомао. – Государь так ценил меня, а теперь… Маомао понимала, о чем сокрушается госпожа. Государь и раньше захаживал к ней сугубо из жажды ночных утех, а не по любви, ведь в любимицах у него ходит наложница Гёкуё. Лихуа лишь на время заняла ее место, когда та была уже тяжела, и так вышло, что зачала наследного принца. В пользу этой догадки говорит и то, что принцесса и принц родились с разницей в три месяца. – И теперь ценит, ведь меня послали к вам по его личному указу, – принялась убеждать ее Маомао. – Полагаю, император посетит вас, как только я вернусь в Нефритовый дворец. Вопрос только в том, ради чего посетит: из личных чувств или из государственной надобности? Жизнь во дворце императорских жен устроена так, что в ней нет места любви и страстям. – Разве теперь мне по силам обойти наложницу Гёкуё? Ведь я не прислушалась к предостережениям и погубила свое бедное беспомощное дитя. – Не стоит вам, госпожа Лихуа, смотреть на ваше положение в таком свете. И молю: не забывайте, что на ошибках учатся. Сказав так, Маомао подошла к нише и вынула оттуда вазу с одиноким цветком, чей бутон напоминал звезду. То был ширококолокольчик. – Согласитесь, каких только цветов не существует в мире! – продолжала она. – Но какой же из них самый красивый? Пион? Или, может быть, ирис? Нельзя сказать однозначно. – У меня нет ни нефритовых глаз, ни огненных волос. – Зато вы обладаете другими достоинствами. На этих словах Маомао перевела взгляд пониже головы и шеи наложницы Лихуа. Считается, что при сильном истощении первыми исчезают «дыньки», но у наложницы, пусть даже та страшно исхудала, те были наливными и ничуть не обвисли. – У вас довольно пышные формы. И при всей пышности они сохраняют упругость, – заметила Маомао. Она знала, о чем говорит, ведь с детства повидала немало девушек для утех. Глаз у нее был наметанный, хотя саму ее природа обделила. Помогала некоторая насмотренность, которую она приобрела, любуясь чужими богатствами в купальнях. Однако не стоит забывать, что Маомао служила наложнице Гёкуё, а потому она не могла сочувствовать наложнице Лихуа открыто. И все-таки она решилась на прощание сделать ей небольшой подарок. – Могу ли я прошептать вам кое-что на ухо? – осведомилась Маомао у госпожи. Получив согласие, она поверила наложнице Лихуа тайну, которую однажды узнала от девушек для утех из «дома цветов». А шептать потребовалось для того, чтобы секрет любовного ремесла не разошелся уж слишком широко. Самой ей поведали его, приговаривая: «Не бойся этих разговоров, тебе тоже будет полезно». К сожалению, у Маомао для этих уловок так и не выросли «дыньки». Зато наложница Лихуа может очень умело воспользоваться своими. От сказанного наложница Лихуа вспыхнула ярко-ярко, и ее свежее лицо стало что наливное яблоко. Заметив, как переменилась госпожа, девы-чиновники Хрустального дворца зашептались, загудели. Они никак не могли взять в толк, что же такого услышала наложница Лихуа, а Маомао и не думала им ничего объяснять. * * * Вскоре после совета Маомао император стал все реже заглядывать в Нефритовый дворец. – О-о-ох! Наконец-то сплю вволю! – с усмешкой заметила наложница Гёкуё. Маомао старательно избегала ее взгляда, но вовсе не потому, что стыдилась знать о похождениях императора. Глава 14 Пламя «Так и думала, что найду!» – обрадовалась Маомао, удерживая корзину для белья в одной руке. В роще у восточных врат росли густоцветные сосны с красной корой. За этим местом, как и за многими другими садами, разбитыми в угодьях императорского дворца, тщательно ухаживали: раз в год выгребали опавшую хвою и сухие ветки. Благодаря этому там росли некоторые виды грибов. Маомао как раз держала один из них – мацутакэ с еще не до конца раскрывшейся шляпкой. Многие не выносят его резкого запаха, однако Маомао считала эти грибы настоящим лакомством. Достаточно лишь разрезать на четыре части, положить на решетку, посолить, сбрызнуть соком судати, поджарить – и нет блаженства превыше! Роща была небольшой, но Маомао удалось выискать там целую полянку грибов, так что в ее корзине лежали уже пять мацутакэ. «Отнесу дядьке и у него съем? Или попрошусь на общую кухню?» – гадала она. Есть в Нефритовом дворце не хотелось, иначе бы пришлось объясняться, где раздобыла лакомство. А признаться, что выискала сама, в лесу, тоже нельзя – не пристало деве-чиновнику ходить по грибы. В конце концов она решилась навестить добродушного лекаря-самозванца, человека во всех отношениях безнадежного. Уж он-то не станет приставать с вопросами, где взяла мацутакэ. В крайнем случае с радостью угостится, а если не любит их – промолчит. Да и вообще в последнее время они с Маомао крепко сдружились. * * * По дороге Маомао не забыла заглянуть к Сяолань, редкому (ведь знакомцев у нее маловато) и ценному источнику сплетен в ее жизни. Выходив наложницу Лихуа, Маомао вернулась из Хрустального дворца исхудавшей. И хотя она провела два месяца, прислуживая сопернице госпожи Гёкуё, в Нефритовом дворце ей страшно обрадовались и принялись баловать сладкой выпечкой пуще прежнего. Под конец Маомао уже не знала, куда девать все припрятанные сладости, которые оставались после чайных церемоний. Они бессмысленно громоздились в ее заплечной корзине, а больше хранить было негде. К счастью, она припомнила, что Сяолань готова объедаться сладким день-деньской. Выгадав, когда та в очередной раз уйдет на отдых, Маомао снесла ей целую корзину лакомств. При виде такого богатства у Сяолань загорелись глаза – не описать ту радость, которую она испытала. Поедая гостинцы, что ей принесли, она охотно болтала без умолку. Обе устроились прямо за прачечной, на бочках, где было удобно есть и перешептываться. По привычке Сяолань начала пересказывать ей всевозможные небылицы, что были в ходу у дворни и в которые верилось с трудом. Но от одной из них Маомао бросило в холодный пот. – Слыхала? – начала Сяолань. – Говорят, какая-то дева-чиновник из императорского двора подмешала одному военачальнику любовное снадобье и соблазнила его! А он-то раньше ни на одну не глядел! «Ох, надеюсь, это не то самое снадобье, которое готовила я… Хоть бы… хоть бы не оно!» – ужаснулась Маомао. Она запоздало поймала себя на мысли, что не стала дознаваться у господина Дзинси, кому предназначен шоколад. Да и что толку знать? Все равно ничего не поделать. В императорский двор, о котором упомянула Сяолань, входит не только дворец императорских жен, то есть Внутренний, но и Внешний со всеми прилегающими угодьями. И как раз во Внешнем дворце, в отличие от Внутреннего, служат мужи, обладающие всеми достоинствами. Соперничество среди них велико, занять какую-нибудь должность – великая удача. Если во Внутренний дворец дев-чиновников набирают толпами, то во Внешний попадает горсть, и каждой для службы необходимо сдать экзамены. Разумеется, всякой деве куда интереснее Внешний дворец, ведь во Внутреннем мужчину со всеми достоинствами не найти, отчего многим думается, что в «цветнике» императора чрезвычайно скучно. Впрочем, все эти чаяния и слухи Маомао совершенно не заботили. * * * Добравшись до хранилища трав и кабинета лекаря, у которого длинные тонкие усики напоминали юрких вьюнов, Маомао вдруг обнаружила там незнакомого бледного евнуха. Он кого-то поджидал и беспокойно потирал руки. Завидев Маомао, лекарь-самозванец улыбнулся ей доброй улыбкой, как будто чрезвычайно ей обрадовался. – А, это ты, милая! Очень кстати, очень кстати! – Что тут у вас? – Да вот… У господина на коже какое-то раздражение. Не могла бы ты приготовить ему мазь? Подобная просьба во всех отношениях звучит дико, и в иной раз Маомао спросила бы лекаря, отчего же он сам не возьмется за работу, да только она уже привыкла считать, что сей господин бездарен и готовить ничего толком не умеет. Кивнув ему, она засобиралась в хранилище трав, где у трех стен стояли длинные шкафы с многочисленными ящичками, но прежде решила пожарить мацутакэ. – Угли еще не остыли? – спросила Маомао. – О! Надо же, какое лакомство! К ним бы еще соус и соль! – пришел в восторг лекарь-самозванец. Видно, он был тоже из любителей полакомиться мацутакэ. И ради такого дела тотчас бросился в общую трапезную за приправами. «Вот бы и на службе бывал столь же расторопен», – провожая его взглядом, посетовала Маомао. Когда хозяин кабинета ушел, она перевела взгляд на несчастного и всеми брошенного евнуха, пришедшего к ним за лечением. «Если господину тоже придется по вкусу, угощу грибом», – пообещала Маомао себе и принялась толочь целебные травы, нужные для приготовления мази. Лекарь вернулся не только с приправами, но и с жаровней, углями и решеткой для жарки. К тому времени мазь, вязкая и терпкая, была уже готова. Взяв правую руку страдающего евнуха, Маомао принялась бережно втирать снадобье в алый след, и когда она закончила, на бледном лице мужчины проступил слабый румянец. – Благодарю тебя, добрая дева. Евнух не зря отметил доброту Маомао, поскольку зачастую девы-чиновники презирают таких, как он, видя в оскопленных людей ущербных, кого не принять ни за мужчину, ни за женщину. – И вправду добрая, всем помогает, – беззаботно поддакнул лекарь-самозванец. В истории империи бывали темные времена, когда евнухов считали чуть ли не чудовищами, жадными до власти. На деле же таких мерзавцев можно по пальцам одной руки перечесть, и в большинстве своем евнухи – мужи безобидные и мягкие. Впрочем, отметила про себя Маомао, бывают явные исключения. Тут же перед ее мысленным взором встало до крайности неприятное лицо, которое она поспешила отогнать. Тем временем лекарь разжег угли и поставил на жаровню решетку. Маомао руками разделила каждый гриб на несколько частей и выложила для жарки. Пока кусочки шипели и подрумянивались, она нарезала судати, который очень кстати, проходя мимо, стянула из ближайшего плодового сада. Когда грибы слегка поджарились и по хранилищу поплыл узнаваемый яркий аромат, Маомао сняла приготовленное с жаровни, выложила на тарелки, посолила и сбрызнула соком судати. Ее невольных соучастников дважды уговаривать не пришлось – они тут же похватали тарелки и радостно набили рты, так что, вне всяких сомнений, о ее проступке уже никому не расскажут. Терпеливо дождавшись, когда они распробуют жареные грибы, Маомао и сама потянулась к тарелке. Пока все трое насыщались, лекарь-самозванец болтал без умолку, что было для него вполне естественно. Преимущественно он хвалил Маомао на все лады: – А ведь эта девочка во всем меня выручает! Не только мази готовит, но и все другое отварить и смешать умеет! Любое лекарство знает! – О-о, похвально! – с восторгом откликнулся его гость. Самозванец говорил о Маомао почти как о собственной дочери, что смущало и несколько сбивало с толку. Слушая его похвалу, она невольно вспомнила об отце и принялась гадать, как он там, справляется ли. Не забывает поесть? Не обманули ли с оплатой? Размышляя о своем, она не сразу уловила, когда лекарь-самозванец (для него это было тоже естественно) принялся нести чепуху: – Думаю, ей под силу приготовить любое лекарство! Опешив, Маомао не успела его одернуть и что-либо возразить, а потому их гость вполне поверил в сказанное и, подавшись вперед, с жаром подхватил: – Любое, говоришь?! – Конечно! – с гордостью подтвердил лекарь. «Не зря его кличут самозванцем», – досадовала про себя Маомао. Незнакомый евнух резко обернулся и перевел на нее взгляд, в котором читалась какая-то тягота… – А ты можешь… приготовить лекарство от проклятия? – снова побледнев, спросил он, потирая покрасневшую руку. * * * И незнакомый евнух повел свой рассказ… Дело было позапрошлым вечером. Последним поручением, впрочем, как и всегда, стали уборка и вывоз мусора. Его собирали со всех уголков дворца императорских жен, сваливали в телеги и везли в западную часть угодий, где все сжигали в огромной яме. Обычно после захода солнца воспрещалось разводить огонь, но в тот день ветер стих, воздух был влажен, и евнух-рассказчик, решив, что беды не будет, дал позволение сжечь собранное куда позже обычного. Подчиненные один за другим сбрасывали в яму мусор, и чтобы они скорее управились, евнух тоже решил присоединиться к ним. Вдруг его глаза выхватили нечто необычное. То было женское платье. Ткань – необычайно добротная, пусть и не шелк. Как ни посмотри, такое жалко предавать огню. Подхватив платье, евнух некоторое время мучительно раздумывал, что же с ним делать, пока не приметил, что им обмотаны несколько деревянных дощечек для письма, а рукава у него сильно обуглены. Евнух так и не понял, зачем дурно обошлись с хорошим платьем, да и работать надо было, а не ломать голову, поэтому он принялся подбирать с земли упавшие дощечки и кидать одну за другой в огонь, что горел в яме. * * * – Вы говорите, что всего-то бросили дощечки в яму, после чего пламя взметнулось с необычайной силой и окрасилось в жуткий цвет? – переспросила Маомао. – Все так, – подтвердил евнух и, припоминая случившееся, содрогнулся от нахлынувшего страха. – Каким цветом оно было? Красным, фиолетовым и синим? – уточнила она. – Верно. Маомао кивнула. Она уже поняла, на чем основаны небылицы, которые утром пересказывала Сяолань. «Надо же, – удивилась она в своих мыслях. – Слухи и до нас долетели, хотя дело было в западной части императорского дворца…» Говорят, сплетни дев-чиновников разлетаются быстрее, чем бегает Вэйто, и Маомао считала, что в этом есть доля правды. – На мне теперь проклятие той наложницы, что сгорела в пожаре! Нельзя было разжигать огонь ночью! За это… вот что с рукой! Подумав немного, Маомао согласилась с тем, что странное покраснение на руке и вправду появилось после той злополучной ночи и странного пламени. И пока она размышляла над подробностями этого дела, несчастный евнух, весь бледный от ужаса, умоляюще заглядывал ей в глаза, будто она единственная способна спасти его и надеяться больше не на кого. – Милая девушка, пощади! Молю, приготовь мне лекарство от проклятия! – Такого не бывает, – обрубила его мольбы Маомао и, поднявшись с места, отправилась в хранилище трав. Пошуршав по ящичкам, немного погодя она вернулась с какими-то порошками и обломком дощечки, которые принялась выкладывать на стол. Лекарь и пострадавший евнух в полном смятении наблюдали за ней, то и дело переглядываясь. – Вот такой был цвет? – спросила Маомао, поднося дощечку к углям. Та живо занялась, и Маомао ловко бросила в горящий конец какой-то порошок, набранный мерной ложечкой – оранжевые язычки пламени тут же стали багряными. – Или такой? – следом она сбросила с ложечки другой порошок – пламя стало переливаться синевато-зеленым. – Можно и такой сделать, – под конец она сыпанула на дощечку приправу, которой они сдобрили грибы, – огонь сделался ярко-желтым. Оба евнуха вытаращили глаза. – Что за колдовство, милая! – изумленно вскричал лекарь-самозванец. – Никакое это не колдовство. То же самое можно увидеть, когда в небо запускают фейерверки. Огонь меняет цвет в зависимости от того, что в нем горит, – спокойно объяснила Маомао. Однажды в «дом цветов», где она росла, явился мужчина, зарабатывающий на жизнь изготовлением фейерверков. Обычно тайны этого тонкого ремесла не выходят за пределы мастерских, но в спальне девушки для утех этот господин выбалтывал все до последнего. Ему и невдомек было, что в соседней комнате проснулась одна любопытная девочка и удачно его подслушала. – Тогда… что с моей рукой? Разве не проклятие? – потирая ее, удивился евнух. Прежде ответа Маомао выставила перед ним белый порошок. – Если прикоснуться к нему, может выступить сыпь. Скорее всего, дощечки, что вы бросили в огонь, вдобавок покрыли лаком. Как бы то ни было, у вас чрезвычайно чувствительная кожа. – А ведь и правда… – устало выдохнул евнух и, сев на место, весь как-то обмяк, словно не тело у него, а мешок с костями. На его лице изумление мешалось с облегчением. Видимо, те дощечки, брошенные в огонь, действительно чем-то покрыли, отчего пламя окрасилось в необыкновенные цвета. Очевидно, никакое это не проклятие, а природное явление. «Хотелось бы знать, откуда во дворце берутся все эти порошки…» – задумалась было Маомао, но ее размышления бесцеремонно прервали: кто-то захлопал в ладоши. Обернувшись, она увидела на пороге высокую фигуру господина Дзинси. – Превосходно! – похвалил гость, которого Маомао в глаза бы не видела, и расплылся в неизменной улыбке небесной девы. Глава 15 Подпольная деятельность Забрав Маомао из хранилища трав, господин Дзинси повел ее в кабинет старшей смотрительницы. Как раз она встретила их на пороге, и Маомао увидела, что это дева-чиновник средних лет. Поклонившись как можно ниже, старшая смотрительница поспешила удалиться из собственного уголка. Сказать по правде, Маомао не выносила оставаться наедине с этим небожителем. И вовсе не потому, что питала отвращение ко всему прекрасному на земле. Ее неприязнь к лучезарному евнуху зиждилась на предрассудках: она ненавидела, когда у чего-то столь совершенного есть хоть мельчайший изъян, ничтожнейший порок. Видеть такое и терпеть у нее не хватало сил. Другими словами, это все равно что обнаружить на безупречном яшмовом шаре одну-единственную царапину, от которой он вполовину теряет в цене. Да, наружность господина приводит в восторг, но то, что за ней таится… увы! Потому-то Маомао глядела на лучезарного евнуха с нескрываемым омерзением, будто увидала гусеницу или слизня, и ничего не могла с собой поделать. «Пускай остается как предмет созерцания, на большее не годится», – по-мещански заключила она. Когда в кабинет после старшей смотрительницы вошел господин Гаошунь, Маомао вздохнула с облегчением. В последнее время этот молчаливый помощник лучезарного евнуха стал для нее едва ли не единственным источником мира и спокойствия. – И какие цвета можно получить? – первым делом захотел выяснить господин Дзинси. Он раскладывал на столе кульки с порошками, взятыми из хранилища трав. Маомао указала ему на все возможные, какие только сумела припомнить. Разумеется, были и другие средства, способные окрасить пламя в различные цвета. – Красный, желтый, синий, фиолетовый, зеленый. Вместе с оттенками получится больше, но точно не скажу, – скрупулезно перечислила она. – А как эти цвета нанесли на дощечки? Очевидно, просто присыпать их порошком – очень уж подозрительно. – Соль можно добавить в воду, растворить и кисточкой нанести на дощечки. Тогда, если поджечь, они будут гореть желтым. Думаю, почти все они растворяются с тем же успехом, – с этими словами Маомао отодвинула в сторону какой-то белый порошок. – Но есть и такие, что не растворяются в воде, зато могут в других жидкостях. Но об этом меня не спрашивайте, я всего лишь скромная травница, ничего такого не знаю. В своих рассуждениях она была права: некоторые порошки действительно растворяются в воде, другие – в масле, а часть и вовсе ничему не поддается. Размышляя об этом, Маомао решила, что сама бы взяла те, что растворяются в воде. – Хватит и этого, – скрестив на груди руки, бросил господин Дзинси и умолк, задумавшись. В этой позе он особенно напоминал небожителя, сошедшего с фрески. До чего жестоким бывает Небо! Порой оно дарует мужчине несравненную красоту и в то же время отправляет служить во дворец императорских жен, где его без жалости оскопляют. Маомао прекрасно понимала, зачем господин завел с ней разговор о дощечках и цветном пламени. Лучезарный евнух держал под надзором весьма многое во Внутреннем дворце, и, видимо, ее объяснения натолкнули господина Дзинси на какую-то догадку. Теперь же он стоял и собирал разрозненные сведения в единую непротиворечивую картину. «Не исключено, что через огонь подают тайные… знаки?..» – предположила Маомао. Разумеется, господин Дзинси должен был прийти к тому же выводу. Понимая, что господин не желает посвящать ее в это дело, она оставила свои домыслы при себе. А то бы вышло как в той пословице: молчал бы фазан – не попал бы под выстрел. Только Маомао запамятовала, из какой страны пошло это выражение… Сообразив, что в ее услугах больше не нуждаются, Маомао засобиралась назад, как вдруг господин Дзинси окликнул ее: – Подожди. – Да, господин? – Сам я люблю их в бульоне. И чтобы сварили в глиняном чайничке. Маомао с ходу поняла намек. «Все-таки заметил…» – посетовала она. Да уж, не стоило жарить грибы в хранилище трав – место во всех отношениях неподходящее. – Завтра и вам поищу, – опустив плечи, с поникшей головой пообещала Маомао. Значит, снова придется наведаться в ту сосновую рощицу… * * * Дождавшись щелчка, с каким закрывается дверь, и убедившись, что служанка-травница далеко отошла, господин Дзинси расплылся в сладкой, что мед, улыбке. Но взгляд его сделался остер, как выточенная кромка горного хрусталя. – Разыщи всех, кто недавно обжег руку. Сначала обойди тех, кто приставлен к покоям наложниц, после займись личными прислужницами, – сухо велел он своему помощнику. Молчаливый Гаошунь как будто только того и ждал. Поклонившись, он коротко молвил: – Слушаюсь. Когда он удалился, в кабинет вернулась старшая смотрительница. Взглянув на нее, господин Дзинси всем сердцем пожалел, что пользуется ее безотказностью и раз за разом выгоняет из собственного угла. – Прошу прощения, что вновь пришлось занять ваш кабинет, – любезно извинился он. – Ах, бросьте, господин! – изящно отмахнулась старшая смотрительница и залилась румянцем, приличным разве что совсем юной девушке. На губах господина Дзинси вновь заиграла улыбка небесной девы, действующая не хуже нектара, пролившегося на смертных. Да-да, женщины так и должны встречать его неземную красоту – охать и краснеть. Но как бы господин Дзинси ни старался произвести впечатление на нее, а своего добиться не мог. Неужели его облика небожителя недостаточно, чтобы понравиться одной-единственной служанке? От этой мысли лучезарный евнух на мгновение недовольно поджал губы, но тотчас спохватился и вернул на уста привычную улыбку. С ней же он покинул чужой кабинет. * * * По возвращении в Нефритовый дворец Маомао встретила целая гора дорожных корзин, которые по нескольку вносили посланные евнухи. И целая гора – едва ли преувеличение: их было так много, что их приходилось громоздить одну на другую, а то и на третью самой настоящей башней. Впрочем, без дела они не стояли: девы-чиновники Нефритового дворца раз за разом выхватывали по одной корзине из горы и принимались судорожно перебирать содержимое. Сначала Маомао решила, что все эти богатства – дары императора. Потом – что столько привезли из отчего дома наложницы Гёкуё. Но, приглядевшись, вскоре поняла, что ошиблась. Все платья были слишком просты для высшего ранга наложницы. Кроме того, одних и тех же было уж слишком много. Окончательно Маомао убедилась, что корзины с новыми одеждами предназначены прислужницам, когда увидала, как девы-чиновники прикладывают платья к себе, чтобы узнать, подходящей ли длины подол. – На-ка, примерь! – поймав Маомао, велела Инхуа. Она протянула ей простое полотняное верхнее платье и бледно-красную юбку под него. Украшали его светло-желтые просторные рукава довольно шире обычных. Все вместе пошили не из шелка, но из добротного хлопка. – И зачем оно мне? – недоумевала Маомао. Как и подобает служанкам, цвет присланных одежд был скромен, но крой совершенно не годился для работы. А какой глубокий вырез оставили на груди! Прежде Маомао ничего подобного не носила, а потому не смогла скрыть своего недовольства. – Как зачем? В саду устраивают пиршество, надо приодеться! – Пиршество? Пользуясь всеобщей добротой и нежеланием утомлять ее работой, Маомао последние дни провела в блаженном неведении. Она лишь время от времени пробовала кушанья и питье на яд, а остальное время посвящала себе: варила отвары, бегала по округе в поисках целебных трав, болтала с Сяолань и пила чай в лекарском кабинете. Господские дела ее мало заботили. И она до того забылась, что порой спрашивала себя: а не слишком ли хорошо мне живется? Изумившись, сколь несведуща новая прислужница, Инхуа принялась рассказывать о пиршестве, а Маомао, недоуменно склонив голову набок, – слушать. И она поведала, что сие пиршество устраивают два раза в год в дворцовом саду. Причем, если у государя нет императрицы, место подле него занимают наложницы высшего ранга, в свою очередь окруженные личными прислужницами. Кстати, о высшем ранге. Во дворце императорских жен госпожа Гёкуё носила титул гуйфэй, что означало «драгоценная наложница», а госпожа Лихуа – сяньфэй, иначе сказать, «талантливая наложница». Помимо них были еще два титула, дэфэй и шуфэй. Все четверо совокупно назывались «почтенными подругами-фэй» и были обязаны сопровождать императора на пиру. Согласно порядкам, зимнее пиршество традиционно устраивается для дэфэй и шуфэй, но прошлым летом наложницы Гёкуё и Лихуа были на сносях, отчего не смогли присутствовать на празднестве в свою честь. По этой причине на зимнем пиру соберутся сразу четыре наложницы высшего ранга. – Значит, все четверо? – уточнила Маомао. – Именно так! Поэтому гляди в оба! Нельзя давать маху! – зло выдала Инхуа и яростно засопела. Подобное пиршество само по себе – редкая возможность на время выбраться из дворца императорских жен. Кроме того на этом приеме принцессу Линли впервые выведут в свет. Удивительно и то, что государь возжелал присутствия сразу четырех почтенных подруг-фэй. Что ни говори, событий хоть отбавляй. Теперь Маомао понимала, что ей ничем не отговориться, никак не отпроситься: у наложницы Гёкуё и так маловато прислужниц. Вдобавок на пиршестве будут подавать вино и кушанья, и надобно, чтобы кто-то опробовал их на яд. «Да и, не ровен час, все перессорятся, и тогда кровь польется рекой…» – справедливо заподозрила Маомао. К сожалению, дурное предчувствие никогда ее не обманывало. – Знаешь, надо бы твою грудь побольше сделать. Да и бедра попышнее. Что скажешь? – спросила Инхуа. – Как хотите… – безучастно ответила Маомао. Полнота считалась добродетелью, а ее тельце иначе как щуплым не назовешь. Получив позволение, Инхуа потуже затянула Маомао пояс, подогнала длину рукавов и юбки и в довершение издевательств с лукавой ухмылкой выпалила: – А еще я тебя накрашу как следует! Советую хоть иногда прятать веснушки! Маомао послала ей вымученную улыбку. * * * Госпожа Хун-нян тоже в подробностях объяснила, что собой представляет пиршество в дворцовом саду, и Маомао окончательно впала в уныние. Прошлое зимнее празднество выпало на весну, и госпоже Хун-нян не посчастливилось прислуживать на нем. Она с тяжким вздохом призналась Маомао: – А я надеялась отдохнуть. Думала, в этом году не будет. Зря только успокоилась… Когда Маомао полюбопытствовала, что же такого ужасного приключилось на пиру, старшая прислужница пожаловалась, что служанкам там целый день совершенно нечего делать: куда чаще приходится лишь стоять и смотреть. На пиру наложницы вместе с личными прислужницами выступают в качестве почетных гостей, им полагается сугубо сопровождать государя. В тот день кроме непосредственно пира с изысканными угощениями проводят парадный смотр войск, показывают всевозможные танцы, читают стихи, играют на эрху, а приглашенные девы не забывают одаривать благосклонными улыбками многочисленных сановников, явившихся выразить свое почтение государю. Увеселения замечательные, да только их устроят в саду, продуваемом всеми ветрами. Дворцовый сад, как и власть императора, был до того огромен, что уже поражал своей неумеренностью: пока добежишь от него до отхожего места, палочка для благовоний вся выгорит. И если император соизволит сидеть на своем месте, наложницам будет не дозволено встать и отойти для своих дел. «Не иначе как нужен мочевой пузырь из железа…» – выслушав старшую прислужницу, рассудила Маомао. Если уж, по словам госпожи Хун-нян, весной бывает столь тяжко, то пиршество зимой – и вовсе нестерпимая мука. Стараясь сделать свое пребывание на празднестве хоть сколько-нибудь сносным, Маомао пришила к исподнему кармашки, чтобы класть в них разогретую гальку. Кроме того она приготовила кое-что особенное: измельчила имбирь с кожурой мандарина, сварила их в сахаре и фруктовом соке и оставила затвердевать, чтобы получились согревающие леденцы. Когда Маомао показала то и другое госпоже Хун-нян, та в слезах принялась умолять ее сделать все то же самое на всех, и Маомао охотно согласилась. Пока дворец императорских жен лихорадочно готовился к пиршеству, к Маомао заглянул лучезарный евнух, явно не обремененный заботами, и его вечно молчаливый слуга: они попросили пришить им такие же кармашки и наварить леденцов. Причем молчаливый слуга смотрел на Маомао до того несчастными глазами, что та сжалилась и помогла им обоим. Когда же настало время вечерней прогулки, наложница Гёкуё обмолвилась о сообразительности своей служанки перед самим государем, и на следующий день поутру к Маомао явились императорская швея и личный повар, чтобы личная служанка наложницы обучила их своим премудростям. И последнее посещение окончательно убедило Маомао, что их ждет не веселый пир, а мучительное испытание. Впрочем, маленькие хитрости способны облегчить любые трудности. А все же любопытно, до чего императорский двор погряз в никому не нужных традициях. Никто из подданных (и даже сам государь) не додумался, что можно и отойти от привычного уклада на крошечный шажок – никаких печалей это не сулит. Все дни приготовлений Маомао провела за шитьем кармашков и готовкой леденцов, и работы оказалось так много, что закончила она только накануне. То и дело к ней наведывалась госпожа Хун-нян и терпеливо вытравливала из ее речи дурные выражения. Намерения ее были самые благие, но в глубине души Маомао страшно досадовала. В отличие от стальных дев-чиновников Нефритового дворца, старшая прислужница прекрасно понимала, какова ее новая подопечная, какого воспитания и происхождения. Только в ночь перед празднеством Маомао смогла бросить шить и варить леденцы. Выкроив немного времени, она принялась готовить из припасенных трав особое лекарство. Так, на всякий случай. * * * – Госпожа Гёкуё, вы неотразимы! – разом вскричали личные прислужницы, и в похвале девушек не было ни капли лести. «Только любимая наложница императора осмелилась бы на столь броский наряд!» – восхитилась про себя Маомао. Наложница Гёкуё так и блистала иноземной красотой. Ее алые шелковые одежды, расшитые золотом, отличались чрезвычайно широкими рукавами. Огненные волосы тщательно убрали в два пучка и украсили двумя видными шпильками с крупными цветками. Посередине же прически «расцвела» самая крупная шпилька – «пионовая». Сами волосы держали многочисленные серебряные с шелковыми нитями и нефритовыми подвесками на концах. Такая пышность ничуть не затмевала природную красоту наложницы Гёкуё, наоборот, подчеркивала ее наилучшим образом. Не зря слуги при дворе болтали, будто бы во всей стране не сыщешь красавицы, кому больше подойдет алый, чем госпоже Гёкуё, и Маомао, глядя на яркие огненные пряди своей властительницы, ничуть не сомневалась, что все сказанное про нее верно. И особенно хороши в этом пламени волос и одежд были холодные нефритовые глаза – они придавали облику госпожи нечто мистическое. А все благодаря «западной» крови, что течет в жилах наложницы Гёкуё. Чтобы сопровождать свою госпожу на пиру, все девы-чиновники Нефритового дворца надели бледно-розовые юбки, что само по себе выражало безусловную преданность. Облачаться в цвета наложницы, но в более блеклые и скромные, – значит признавать превосходство своей властительницы. Закончив одеваться, служанки уселись в одной комнате и принялись причесывать друг друга. Воспользовавшись тем, что все собрались в одном месте, наложница Гёкуё достала из своего столика шкатулку с украшениями. Там было все: и ожерелья, и серьги, и нефритовые шпильки. – Прислужницы мои, дарую вам знаки своего покровительства, дабы те отгоняли от вас назойливых мух, – торжественно проговорила госпожа и принялась украшать своих служанок. Одной в пучок добавила шпильку, другой – продела серьги в мочки, третьей – застегнула ожерелье с драгоценными камнями. Маомао как раз досталось такое. – Благодарю вас, госпо… Ай! – не успела она договорить, как вдруг ее кто-то схватил. Как оказалось, то была Инхуа. Просунув руки под мышки Маомао, она стиснула ее в мертвой хватке, не давая пошевелиться. – Так, пора тебя накрасить! – с ухмылкой на лице объявила госпожа Хун-нян. Она держала кисточку для лица и была взволнована как никогда. Впрочем, Маомао могло и померещиться. Она совсем запамятовала, что все эти дни девы-чиновники Нефритового дворца только и грезили тем, как ее накрасят. Кроме старшей прислужницы к Маомао уже подбирались две другие девы: одна держала румяна, уложенные в раковину моллюска, другая – две кисточки потоньше. – Хо-хо-хо! Желаю тебе стать самим очарованием! – залилась звонким, что колокольчик, смехом еще одна сообщница. Как оказалось, наложница Гёкуё и не думает мешать своим ретивым прислужницам. Пока они окружали оцепеневшую от ужаса Маомао, госпожа с любопытством наблюдала за развитием событий. – Сперва очистим кожу лица, а потом нанесем душистые масла, – приговаривала одна из них, пока подбиралась к Маомао близко-близко. Наконец служанка накинулась на несчастную и принялась яростно тереть той лицо влажной тканью. – Ой… – вдруг разом воскликнули девы-чиновники и, не стерпев, ахнули. И до того громко, что их вскрик подхватило эхо и разнесло по комнате. «Ну вот, попалась», – раздраженно и несколько устало подумала Маомао, закатывая глаза. Тем временем прислужницы Нефритового дворца все не могли поверить в увиденное: они глядели то на ткань, которой терли Маомао, то на нее саму, то снова на ткань, то на нее саму… Будет не лишним упомянуть, что Маомао никогда не избегала краситься. Неприязни к белилам и краске для лица она не испытывала и была чрезвычайно умела в этом деле. Сказать больше – преуспела в нем как никто. Служанки ахнули как раз потому, что обнаружили: Маомао уже накрашена, ведь на смоченной ткани остались характерные коричневатые разводы от пигмента. Отгадка была проста: обманчиво не накрашенное лицо с веснушками на самом деле было крашеным. И пятнышки на носу и щеках умело нарисовали. Глава 16 Пиршество в дворцовом саду Часть первая За половину большого часа до начала пиршества наложница Гёкуё и ее прислужницы коротали время в беседке у пруда, где резвились пестрые карпы и плавали опавшие кленовые листья – деревья стояли почти голые. – Благодарю за чудесную придумку! Уж теперь-то мы не замерзнем, – от души выказала свою признательность госпожа Гёкуё. Солнце светило ярко, но ветер был холоден и сух. В иной раз они бы всей толпой дрожали от холода, но благодаря теплой гальке в кармашках он уже не так докучал. Даже принцесса Линли, устроившаяся в корзинке, чувствовала себя хорошо: ей тоже подложили теплый камешек. – Из корзинки нужно время от времени вынимать камень и менять пеленку, иначе принцесса может обжечься. И с леденцами осторожнее, много не ешьте, не то во рту все воспалится, – строго предупредила Маомао, подкладывая свободную подогретую гальку в другую корзинку, где лежали свежие пеленки и сменная одежда принцессы. Насчет жаровни, где можно будет греть камни, Маомао заранее условилась с евнухами, и те перенесли ее за шатры. – Хорошо. Только, прошу, не забывай… – начала наложница Гёкуё и с игривым смешком указала на ожерелье Маомао. Другие прислужницы тоже подхватили ее беззлобный смех. – Приняв дар, ты стала моей личной служанкой. – Разумеется, госпожа, – кивнула та, решив не видеть в ее словах иного смысла. * * * Тем временем Гаошунь терпеливо наблюдал за тем, как его господин беседует с дэфэй. И каким-то чудом оказалось, что сей обладатель улыбки небесной девы, сладостной что райский нектар, блистает едва ли не ярче наложницы перед ним, даром что красоту юной дэфэй воспевают на все лады. А ведь для пиршества господин Дзинси облачился в самые обычные одеяния придворного сановника, и простой крой их оживляли разве что искусно вышитые узоры. Что до другого, то в мужской пучок на затылке господин вставил одну-единственную серебряную шпильку. Однако при всей мнимой простоте его облачения дэфэй подле него казалась удивительно блеклой. Впрочем, наложнице до того не было никакого дела. Она, затаив дыхание, глядела на господина Дзинси огромными блестящими глазами. «Не человек, а ходячий грех», – подумалось Гаошуню. * * * Посетив по очереди трех наложниц высшего ранга, Дзинси напоследок направился к Гёкуё гуйфэй. Очень кстати он заметил, что она устроилась в беседке по другую сторону пруда. По долгу службы господин обязан обходиться со всеми почтенными подругами-фэй одинаково, но в последнее время он стал куда больше благоволить наложнице Гёкуё. Разумеется, она, будучи фавориткой императора, имела на то полное право, только причины были иные, и другие могли их заметить. «Как в детстве возился с любимыми игрушками, так и не бросил. Как же с ним непросто…» – мысленно отметил Гаошунь и покачал головой. Между тем господин Дзинси поклонился наложнице Гёкуё и поспешил выразить ей свое восхищение, а также сказать, что сей алый просто создан для нее. Поглядев на госпожу, Гаошунь не мог с ним не согласиться: и правда, в алых одеждах гуйфэй была чудо как хороша. Ее иноземная кровь и природная утонченность, казалось, сами по себе услаждают взор смотрящего, и в беседке, которую она заняла, чувствовался неподдельный дух роскоши. Во всем дворце императорских жен, пожалуй, лишь госпожа Гёкуё не уступала господину Дзинси в притягательности. Безусловно, остальные наложницы тоже отличались красотой, у каждой было свое очарование, но рядом с ним они как-то меркли. Между тем лучезарный евнух, зная свое мастерство красноречия, не упускал возможности тонко польстить каждой и отметить как раз то самое, в чем красавица неоспоримо сильна. Что ж, похвала всякому приятна, однако она куда действеннее, когда отмечают то, что особенно дорого, и в этом смысле господин Дзинси умел бить точно в цель. И не сказать, что льстит – просто не говорит всей правды. За разговором с наложницей Гёкуё господин Дзинси сохранял полную непроницаемость – лишь уголок рта едва заметно подрагивал, что не ускользнуло от зоркого Гаошуня. За многие годы службы он успел изучить своего хозяина вдоль и поперек, а потому доподлинно знал: сейчас тот ведет себя как непоседливый ребенок, влекомый любимой игрушкой. Осознав, отчего тот беспокоен, Гаошунь мысленно посетовал: «Как же с ним непросто…» Наконец под благовидным предлогом поглядеть на маленькую принцессу господин отошел от наложницы и двинулся к корзинке, над которой стояла худая прислужница невысокого роста. Но когда она обернулась… лучезарный евнух увидел не привычную госпожу травницу, а незнакомую девушку с ледяным взором. И дева смотрела до того высокомерно и бесстрастно, что можно было подумать: она лучезарного евнуха ни во что не ставит. * * * – Добрый день, господин, – степенно поприветствовала его Маомао. Под пристальным взглядом Гаошуня она всеми силами постаралась подавить поднимающееся в ней недовольство. Говорила она вежливо, а сама думала: «Явился… бездельник!» – Неужели накрасилась? – рассеянно проговорил прекрасный евнух. – Нет, не накрасилась. Маомао возразила справедливо: у нее были подкрашены лишь губы да уголки век, а лицо осталось нетронутым. Правда, на носу и вокруг глаз остались едва заметные пятнышки, но если не подходить и особо не вглядываться, едва ли можно заметить. – Но ведь у тебя пропали веснушки. – Пропали, – коротко согласилась та. Пятнышки на носу и у глаз были не чем иным, как наколками, которые она сама же себе и сделала. Для этого Маомао использовала бледную краску и вводила ее иглой под кожу, но совсем чуть-чуть, неглубоко. Такие отметины исчезали без следа примерно через год. Завидев ее придумку на лице, отец Маомао был весьма недоволен, ведь сугубо преступникам наносят иглою краску. – Значит, замазала, – упрямо гадал господин Дзинси. Новый вид служанки так обескуражил его, что он глядел на нее с прищуром, чуть сдвинув к переносице брови. – Они пропали, потому что я смыла с лица всю краску. «Э-эх… Лучше бы кивнула и молчала бы об этом дальше…» – запоздало одернула себя Маомао. Объяснять что-либо приставучему евнуху она не желала. – Пропали, потому что смыла? Да разве такое бывает? – Еще как бывает. Женщины красятся не только для того, чтобы выглядеть красиво. Нередко замужние подправляют себе лицо таким образом, чтобы как можно меньше привлекать нежелательное внимание. Каждый день Маомао наносила поверх наколотой краски пятнышки из смеси пигмента и сухой глины. Таким образом наколотое размывалось и получались самые настоящие веснушки. Никто и не подозревал, что она прибегает к подобным ухищрениям. С веснушками на носу Маомао выглядела невзрачно и слыла за дурнушку. Но стоило ей стереть их и подкрасить губы, как лицо приобрело особую выразительность. Не удовлетворившись объяснениями, господин Дзинси в растерянности потер виски и спросил: – Но зачем так изощряться? Какой смысл? – Чтобы не утащили в переулок и не совершили известно что. Как ни странно, на «улицах цветов» не слишком-то спокойно: охочих до девиц, как и везде, хватает. Среди них немало нищих, жестоких и страдающих скверными хворями. К тому же лавка отца Маомао располагалась в одном павильоне с «домом цветов», и некоторые посетители, путая вход, принимали их травнические запасы и утварь за предметы, используемые в особых утехах. А уж любителей всего необычного столько бродит по свету, что и не счесть. Конечно, Маомао не желала попадаться им на глаза. К счастью, если женщина мала ростом, худа и уродлива, лихие люди не обращают на нее никакого внимания. – Тобой уже пытались… – заикнулся господин Дзинси, но так и не сумел закончить вопрос. Маомао, поморщившись, выпалила: – Пытались, но не вышло. Зато меня похитили работорговцы. Чтобы дворец императорских жен заплатил за прислугу, пойманная девушка должна иметь хотя бы сносную наружность. В тот злополучный день Маомао не нанесла краску на лицо, ведь пигмент весь вышел, и она как раз отправилась в лес, дабы нарвать нужной травы и приготовить необходимое. По всей видимости, похитителей ее бледные веснушки не смутили: они сочли, что такая девица пригодна для продажи дворцу. От этих объяснений господин Дзинси схватился за голову. – Мне жаль. Двору нужно лучше вести свои дела… – несколько погодя выдавил из себя он. Очевидно, господину было не слишком приятно узнать, как иные девы-чиновники попадают на службу. Скорее всего, дела найма и приобретения слуг также находились в его ведении. Услышав слова Маомао, он весь как-то потух, понурился, и от обычной его лучезарности не осталось и следа. – Я даже разбираться не хочу. Разве есть разница, как и в каком виде меня продали? – холодно отвергла его раскаяние Маомао. Работорговля в империи была под запретом, однако семьям до сих пор разрешали избавляться от лишних ртов, сдавая их в услужение. Что означает следующее: если девушку отдают во дворец насильно, покупатель всегда может отговориться, что ни о чем не знал, и не понесет никакого наказания. Подобные лазейки позволяли ушлым купцам целыми толпами отправлять девиц на государственную службу. Да и вдруг одна из них приглянется самому императору? Тогда у них осядет часть ее щедрого жалованья. Оказавшись во дворце императорских жен, Маомао продолжала рисовать веснушки по той же причине, по которой утаила, что грамотна и сведуща в травах. Позже, когда ее раскрыли и приставили к наложнице, она уже не знала, стоит ли это дело бросить. Но вот ее поймали, и сетовать, как так вышло, и рассуждать, надо ли рисовать веснушки и впредь, уже поздно. – Тебе, должно быть, здесь каждый день невыносим? – не поднимая головы, печально спросил столь же властительный, сколь и прекрасный евнух перед ней. – Вы правы. Но знайте, что не вы тому виной, господин Дзинси. Маомао ничуть не обманывалась: требовать от господ безупречности столь же безнадежно, что пытаться укротить реку – даже со всеми плотинами и запрудами от наводнений не уберечься. – Тем не менее прими мои извинения, – без капли притворства попросил он. «Надо же, у господина есть совесть!» – удивилась Маомао. Но едва она вскинула к нему лицо, как почувствовала: что-то вонзилось ей в пучок волос и царапнуло кожу. – Ай! – вскрикнула Маомао и, не сводя с господина глаз, в недовольстве нахмурилась. – Что это? – Ничего. Носи, – велел тот не с привычной приторной улыбкой, а с легким смущением, к которому примешивалась печаль. Дотронувшись до волос, Маомао почувствовала под пальцами холодный металл. Вытащив шпильку, она увидела, что она не женская, а мужская, и отлили ее из чистого серебра. – До встречи на пиршестве, – не оборачиваясь, бросил господин Дзинси и помахал ей на прощание рукой. И правда: Маомао держала изысканную мужскую шпильку с узорчатым концом, что совсем недавно торчала из пучка лучезарного евнуха. Украшение скромное, но выполнено искусным мастером. Пожалуй, за такое можно немало выручить. – Ах, красота! – воскликнула Инхуа, бросив на шпильку жадный взгляд. Маомао уже было собралась отдать украшение ей, но вдруг заметила, что две другие прислужницы Нефритового дворца тоже пожирают глазами вещицу. Сообразив, что Маомао хочет избавиться от шпильки, госпожа Хун-нян горько улыбнулась, придержала ее руку и покачала головой. Так она желала предупредить, что подарки от высоких господ просто так не раздают. – Пиршество еще не началось, а ты уже нарушила наш уговор, – не тая обиды, промолвила наложница Гёкуё. Подойдя ближе, она забрала шпильку из рук Маомао и вставила ей в пучок. – По-видимому, теперь ты не только моя служанка, – горько проронила она. К счастью или к беде, Маомао ничего не поняла из сказанного. Она была далека от дворцовых церемоний и всех тонкостей обращения, принятых между высокими господами. И не могла взять в толк, что же значит широкий жест господина Дзинси. Глава 17 Пиршество в дворцовом саду Часть вторая Пиршество, куда созвали первых сановников империи, устроили в главном дворцовом саду. Для этого установили обширные помосты, накрыли их алым сукном и выставили два длинных стола, за которыми устроились пирующие. Во главе, как и положено, сидел сам император. По обе стороны от него отвели почетные места для вдовствующей императрицы и младшего брата государя. Также с восточной стороны расположили гуйфэй и дэфэй, а с западной – сяньфэй и шуфэй. Маомао, поглядев на то, как рассадили гостей, справедливо решила: такое соседство лишь распалит раздор между наложницами. После смерти маленького принца право наследовать трон вновь вернулось к родному брату императора. Он, как и владыка, был рожден вдовствующей императрицей, однако на людях почти не показывался. Говорят, он совсем ослаб от недуга и теперь с трудом может покинуть свои покои. Некоторые шептались, что государь его чрезмерно балует и опекает, другие же – что держит взаперти, чуть ли не в темнице. Третьи утверждали, будто бы сама вдовствующая императрица не желает выпускать болезненного сына из комнат. Разумеется, Маомао эти пересуды мало волновали. Согласно установленному порядку, кушанья и питье обещали подать после полудня, а пока что гостей занимали разнообразными зрелищами и потехами: перед помостами изгибались танцовщицы, ходили плясуны и акробаты. На помосте подле госпожи Гёкуё разрешили присутствовать лишь старшей прислужнице, госпоже Хун-нян, пока остальные девы оставались за пологами и ждали новых распоряжений. Принцессу Линли занимала сама вдовствующая императрица, и ее величественное обаяние и неувядающая красота не меркли даже среди четырех наложниц высшего ранга. Да и место, отведенное ей, было таково, что не грех принять вдовствующую императрицу за почтенную подругу государя. Она и впрямь была молода: Маомао доподлинно узнала ее возраст у болтушки Инхуа. Посчитав в уме, во сколько вдовствующая императрица родила нынешнего императора, Маомао возмутилась тому, как это допустили. Нет, подобные политические браки не редкость, но как можно государю идти на поводу у подданных? В голове не укладывается. Обдумав обстоятельства, при которых вдовствующая императрица зачала, выносила дитя и разрешилась от бремени, какие муки она перенесла, Маомао невольно прониклась к ней уважением. Вдруг ее мысли прервал резкий порыв ледяного ветра – Маомао поежилась. «Хоть бы шатер для нас поставили», – с укором подумала она. Пологи, за которыми укрылись девы-чиновники, защищали от любопытных взглядов, но не от безжалостных ветров. И если уж тем, кто носит на теле нагретую гальку, зябко, то что сказать о служанках, пришедших без всего? Ожидаемо, они отчаянно дрожали и переминались с ноги на ногу. Некоторые притом странно пританцовывали или стояли, сведя колени, – видно, хотели в отхожее место, но не могли себе позволить отлучиться и тем самым опозориться на глазах вражеских прислужниц, приставленных к сопернице их госпожи. Не только обширный сад стал испытанием для приглашенных дев-чиновников. На пиру вскрылось отчаянное противостояние личных служанок, приставленных к наложницам высшего ранга. Будь среди них старшие прислужницы, они бы одернули младших, однако каждая осталась при госпоже и при всем желании не могла вмешаться в эти безобразные распри. Главное сражение разыгралось между «войсками» наложниц Гёкуё и Лихуа, но и «войска» шуфэй и дэфэй не собирались стоять сложа руки. Особенно тяжко пришлось «силам» наложницы Гёкуё, ведь при ней состояли всего-то четыре прислужницы, то есть ровно половина от вражеского «войска». Хотя та же Инхуа старалась за четверых и стойко держала линию обороны. Именно она кричала: – Что?! Это мы-то безвкусно одеты?! Совсем дурочка?! Мы ведь прислуживаем госпоже! А та должна выглядеть лучше всех, и потому нам разодеться нельзя! По всей видимости, спорили о нарядах. Прислужницы наложницы Лихуа явились в лазурных одеяниях, всюду украшенных оборками, и нацепили множество драгоценностей, отчего выглядели броско. – Ты хоть слушай, что тебе говорят! Если служанка выглядит невзрачно, она только позорит свою госпожу! Да что говорить! Вы и дурнушку к себе взяли! – насмехались прислужницы Хрустального дворца. «Они про меня, что ли? Прилюдно унижают?» – равнодушно подумала Маомао. Безусловно, речь шла о ней, но ее подобные разговоры мало заботили. Она прекрасно понимала, что дурнушка и есть, ведь никогда не блистала ни личиком, ни манерами. Вот только Маомао заметила, что особенно из шкурки вон лезет одна знакомая девица из Хрустального дворца, которая и прежде много выступала. Помнится, дерзость в ней сочеталась с трусостью, и девица вечно грозила, что пожалуется своему отцу. Однажды Маомао это надоело, и она прижала нахалку к стенке, для надежности просунув той ногу между коленями. Задумчиво проведя по шее девицы пальцем, Маомао припугнула: – Да что ты! Тогда я покалечу тебя так, что все слова забудешь! С тех пор та гордая девица к ней не приставала. «Девушки из „дома цветов“ покатились бы со смеху», – провожая взглядом перепуганную нахалку, тогда подумала Маомао. Да, она пошутила, и так, как не следует шутить с наивной благовоспитанной барышней, отчего та принялась обходить Маомао стороной, и если доводилось повстречаться, держалась настороженно, не зная, что и ожидать от недоброжелательницы. Ничего удивительного: барышню явно берегли от ужасов внешнего мира, раз она приняла шутку за правду. – Гляжу, не взяли с собой ту, с веснушками? И правильно сделали! Иначе бы эта уродина только опозорила вашу госпожу! Ей и украшения-то стыдно дарить! – не унимались прислужницы Хрустального дворца. Похоже, они не заметили Маомао, стоящую подле. «Обидно. А я-то думала, мы с ними поладили за эти два месяца…» – отметила та. Заметив, что Инхуа вот-вот выйдет из себя и кинется с кулаками, другие прислужницы Нефритового дворца подхватили ее под руки, но сдержать разбушевавшуюся подругу оказалось трудно. Наблюдая трепыхания Инхуа, Маомао решила все-таки вмешаться и всех урезонить, для чего встала позади «пленницы», накрыла ладонью нос и стала глядеть на соперниц в лазурных нарядах. Одна из них вскоре прищурилась, стараясь ее рассмотреть, как вдруг… заметно побледнела и что-то прошептала на ухо соседке. Кажется, своего главного врага она все-таки признала: достаточно было спрятать нос без веснушек. Одно мгновение – и шепотки побежали по цепочке, как в детской игре, пока не дошли до самой последней и самой надменной. Та увлеченно ругалась с Инхуа и грозила ей пальцем, но тут… вся задрожала и замолкла, так и оставив рот открытым. Ее глаза метнулись к Маомао, взгляды пересеклись… «Узнала, наконец?» – спросила про себя Маомао и вместе с взглядом послала некое подобие широкой улыбки. Но для прислужниц Хрустального дворца то был чуть ли не волчий оскал, какой посылают вожделенной добыче. – А! А-а! А-а!.. – кажется, надменная девица позабыла все слова. – Ч-что с тобой?! – растерялась Инхуа, не подозревая, что позади нее стоит и скалится Маомао. Она глядела на трясущуюся, точно испуганный зверек, служанку с недоумением. – Н-на с-сегодня все! Но вы еще пожалеете! – с трудом выговорила непослушными губами надменная прислужница и вместе с другими поспешила отойти от дев-чиновников Нефритового дворца как можно дальше, чуть ли не к краю полога. Места хватало с лихвой, но им хотелось скрыться от взора дурнушки с веснушками и ее спутниц. «До чего же обидно», – досадовала Маомао, пока Инхуа и остальные недоумевали. Впрочем, терзаться, верно ли поступила, она и не думала. – Никогда они мне не нравились, – чуть успокоившись, с чувством призналась Инхуа. Сказав так, она перевела взгляд на Маомао, и праведный гнев сменился непритворной жалостью: – Прости их за это. И никого не слушай! Ты у нас красавица! – Да я и не слушала. Вы лучше скажите, не пора ли поменять камни? – совершенно спокойно перевела разговор Маомао. Инхуа на это сочувственно нахмурилась и отказала: – Спасибо, не нужно, у нас еще теплые… А все-таки любопытно, отчего та служанка задрожала и бросилась бежать? Тем же вопросом задавались и другие в их стайке. Несомненно, прислужницы Нефритового дворца – девы во всех отношениях добродетельные, однако их воображение не знает границ. В некотором роде Маомао любила их за эту черту, даром что она же сулила множество забот и хлопот. – Может, вздумали прогуляться в саду? Цветочков нарвать? – с невинным видом предположила Маомао. Нелишним будет напомнить, сколь жестокую судьбу навоображали ей в Нефритовом дворце: и родители глумились над ней, Маомао, всю жизнь, и без зазрения совести продали в услужение, и обстоятельства вынудили ее, бедняжку, принять должность отведчицы ядов, и у наложницы Лихуа ее два месяца кряду изводили нескончаемыми издевками… В представлении дев-чиновников бедная девочка до того натерпелась, что теперь ни одному мужчине никогда не поверит, вот и разрисовывает себе лицо веснушками. Что сказать? Воображение у Инхуа и других дев Нефритового дворца живое, неукротимое, как и положено в столь юном возрасте. Да только с приходом господина Дзинси оно рисовало прямо противоположную картину. В глазах служанок сей добродетельный муж вовсе не цеплялся к Маомао почем зря, а, точно небесная дева, снисходил до бедной девочки и окружал ее всяческой заботой. Маомао на это досадовала. Она не представляла, как столь откровенные издевательства можно принять за опеку и радение о чужой судьбе, но переубеждать никого в Нефритовом дворце не спешила – очень уж это утомительно. * * * По другую сторону от них разгоралось еще одно «сражение»: семь прислужниц дэфэй в белых одеждах против семи прислужниц шуфэй в темных. – И эти друг с дружкой цапаются, – сухо заметила Инхуа, грея руки у жаровни. Она и другие прислужницы госпожи Гёкуё потихоньку жарили каштаны, добытые Маомао. Никто и не думал им за это выговаривать: обитательницы Хрустального дворца сбежали куда подальше, а остальные были заняты собой и своими соперницами. – Одной четырнадцать, другой тридцать пять – разумеется, им никак не сойтись, пусть даже назначены наложницами государя. – Нравственная наложница молода, а добродетельная уже в летах… Тут и без слов все ясно, – вдруг высказалась всегда добрая и спокойная Гуйюань. – К тому же одна бывшая свекровь. И обе немало крови попортили друг другу… – вставила высокая Айлань. В жизнерадостности и ретивости обе значительно уступали Инхуа, но посплетничать любили не меньше. – Свекровь? – удивилась Маомао. Такие отношения во дворце императорских жен ей показались весьма странными. – Да. Там все несколько запутанно. Как оказалось, одну назначили наложницей прежнего императора, а другую – наложницей наследного принца, что впоследствии стал государем. Когда прежний император скончался, его наложница закономерно приняла постриг, отрекшись от мирской жизни. Но, как водится, сугубо для того, чтобы соблюсти приличия: спустя время она вернулась и стала наложницей нынешнего императора. Разумеется, без влияния ее рода не обошлось. Ее отец, должно быть, не последний сановник в империи. «Прежний император скончался пять лет назад…» – принялась считать Маомао. Стало быть, дэфэй отдали во дворец, когда той исполнилось всего-то девять лет. Безусловно, подобные браки заключают сугубо из династических соображений и с чрезмерно юными наложницами не принято возлежать, но Маомао от одной мысли об этом стало дурно. Про вдовствующую императрицу она и вспоминать не хотела: ее приняли во дворец еще раньше. Сообразив, что нынешний государь тяготеет к созревшим во всех отношениях женщинам, Маомао вздохнула с облегчением: император, хоть и любвеобилен, любит «дыньки» спелые, а древние устои его не интересуют. «Пусть в любовных утехах он неутомим и неумерен, но дурного себе не позволяет», – подумала о его величестве Маомао. Припомнив его благообразную бородку, она уж было отмахнулась от неприятного разговора, как услышала от Айлань поистине откровение, ошеломительное само по себе: – Нет, вы представляете?! Девятилетняя свекровь! Глава 18 Пиршество в дворцовом саду Часть третья Лишу дэфэй казалась совсем девочкой, не способной понять, во что именно ввязалась. Маомао встретила ее при следующих обстоятельствах. Минула половина пиршества, и прислужницам позволили немного передохнуть. Получив дозволение отлучиться, Маомао вместе с Гуйюань отправилась проведать принцессу Линли. Пока Гуйюань меняла остывший камень на теплый, Маомао осмотрела девочку, дабы убедиться, что та себя хорошо чувствует. «Кажется, в полном здравии», – заключила Маомао, тщательно осмотрев ребенка. Принцесса заметно подросла, и ее личико с наливными, словно яблочки, щечками стало куда выразительнее. Теперь не только отец-император души в ней не чаял, но и бабушка, вдовствующая императрица. «Стоит ли держать ее на холоде?» – в который раз забеспокоилась Маомао. Причина у ее тревог проста: малейшая простуда – и кому-то придется отправиться на виселицу. Чтобы принцесса не застудилась, ремесленник, плетя ей корзинку, подготовил также откидную крышку, чтобы девочка не лежала открытая всем ветрам, как бывает в птичьем гнезде. «До чего же миленькая!» Даже равнодушная к детям Маомао была вынуждена признать, что некоторые дети способны сразить своим очарованием наповал. Принцесса уже начала понемногу ползать и явно старалась выбраться из корзинки. Вернув ее на место, Маомао уж было доверила ее госпоже Хун-нян, как вдруг услышала позади чей-то фырк. Обернувшись, она увидела перед собой совсем юную деву в персиковых роскошных одеждах с чрезвычайно широкими рукавами. Красавицу сопровождала толпа служанок. Личико у юной госпожи сочли бы милым, если бы не надутые губы: она и не думала таить свое недовольство. Возможно, ей не понравилось, что ее вовремя не заметили, не кинулись встречать с поклонами, а возятся с младенцем в корзинке. «Та самая юная свекровь?» – предположила Маомао. Завидев красавицу, госпожа Хун-нян и Гуйюань поспешили глубоко поклониться, и Маомао последовала их примеру, но Лишу дэфэй это ничуть не удовлетворило: с явным недовольством на лице она со своей свитой прошествовала мимо и скоро скрылась из виду. – Это была дэфэй? – Да, она, – подтвердила Гуйюань. – Думаю, ты и сама прекрасно видишь, что госпожа Лишу еще совсем ребенок. – Так и есть. Наложница позволила себе совершенно детскую выходку. И вот какую. Каждая из четырех наложниц высшего ранга имеет свои отличительные знаки. У наложницы Гёкуё – это алый цвет и нефрит. У наложницы Лихуа – ярко-синий, а камень – кварц, горный хрусталь. У шуфэй, судя по одеждам ее свиты, цвет черный, проживает она в Гранатовом дворце, и камень ее – гранат. «Согласно таблице у-син, цвет наложницы Лишу должен быть белым…» Однако одеяния дэфэй, как правильно обратила внимание Маомао, были персикового цвета, притом слишком близкие по оттенку к наряду наложницы Гёкуё. Если учесть, что дэфэй и гуйфэй сидят по одну сторону, совсем рядом, такая схожесть не может не броситься в глаза. «А ведь тогда…» – не додумав мысль, Маомао припомнила ссору прислужниц шуфэй и дэфэй у другого конца полога. Обсуждался неподобающий наряд наложницы Лишу, выбранный без учета своего положения. – Госпожа еще совсем ребенок… – с тяжким вздохом повторила за подчиненной Хун-нян, и в ее словах заключалась вся суть происходящего. * * * И вот Маомао в очередной раз положила остывшую гальку в жаровню. Поймав на себе любопытные взгляды прислужниц других дворцов, она спросила дозволения у наложницы Гёкуё поделиться с ними сокровищем и отправилась раздавать всем желающим камни. Попутно ее позабавило, как девы, привыкшие к шелкам и самоцветам, радуются ничтожной нагретой гальке. Маомао давала всем, не выделяя неугодных, однако прислужницы Хрустального дворца, стоило им завидеть, как она направляется к ним, поспешили спастись бегством. Очень зря. Так они и зябли на холодном ветру, а могли бы взять теплые камешки и немного согреться. – По-моему, ты слишком добра к ним, – не без упрека заметила Инхуа. – Возможно, – спокойно согласилась Маомао. С тех пор как служанок и прочих отпустили отдохнуть, за пологом сделалось уж слишком многолюдно. Теперь там стояли не только девы-чиновники, но и военачальники и придворные сановники. Все мужи держали в руках украшения. Кто-то переговаривался с девами-чиновниками один ни один, но случалось и так, что одна стояла в окружении сразу нескольких. Гуйюань и Айлань тоже беседовали с незнакомыми военачальниками. – Это они завлекают к себе первых красавиц сада цветов! – пояснила Инхуа и самодовольно фыркнула. Маомао не поняла, отчего та разволновалась. – Ясно… – И тоже дарят украшения. Можно сказать, еще один знак покровительства. – Да что ты говоришь… – Но эти вручают уже для другого! – Прекрасно… Обычно Маомао с живостью встречала все новое, однако на этот раз говорила невозмутимо, если не сухо, что заставило Инхуа надуться и скрестить на груди руки. – Слышишь, что говорю?! Для «другого»! – Правда? Маомао даже не пыталась выяснить, на что «другое» намекает Инхуа. – Раз так, то отдай шпильку мне! – вдруг потребовала та, указав на украшение, подаренное господином Дзинси. – Не раньше, чем ты разыграешь ее с Гуйюань и Айлань. Испытайте удачу в «Камень, ножницы, бумага», чтобы было все честно, – равнодушно выставила свои условия Маомао, переворачивая гальку в жаровне. Она не хотела, чтобы другие рассорились из-за шпильки. И чтобы госпожа Хун-нян прознала, что такое сокровище отдали без боя, просто так. За это могла прилететь оплеуха: старшая прислужница была скора на расправу. Дело в том, что Маомао не желала продвигаться по службе и заручаться чьим-либо покровительством. Отслужив положенные два года, она надеялась вернуться на «улицу цветов». «Лучше уж быть девушкой „подай-принеси“ в Хрустальном дворце, чем ему прислуживать», – раздражилась Маомао и невольно окинула прислужниц подле презрительным взглядом, с каким обычно смотрят на дохлую цикаду. Разумеется, этот взгляд предназначался лучезарному евнуху. – Милая девушка, – неожиданно окликнули ее низким и явно мужским голосом, – прошу, примите мой дар. Маомао обернулась и увидела сунутую под нос шпильку, украшенную крошечным розовым кораллом. Подняв глаза, она наткнулась на большого и крепкого мужчину явно служилого сословия. Лицо у него было сурово, но улыбался он приторно. Бородки он не носил ввиду молодости. Весьма многие нашли бы этого господина красивым той красотой, какую ждут от совершенного мужчины, однако его приторная улыбка все портила и ничуть не обольщала Маомао. Потому она стойко перенесла все ухищрения служилого и просто поглядела на него в ответ. Мужчина мигом понял, что расположения не добьется, но отнять руку с протянутым украшением все-таки не решился. Так и стоял он, несколько скрючившись: на цыпочках, согнув колени и подрагивая от напряжения в членах. Только спустя несколько томительных мгновений Маомао догадалась, что поставила служилого в неудобное положение. Поблагодарив, она сподобилась принять шпильку – мужчина тут же расплылся в счастливой улыбке, точно щенок, похваленный хозяйкой. По мнению Маомао, в его облике было слишком много от послушного пса. – Меня зовут Лихаку! Рад нашей встрече! Еще увидимся! – попрощался он и весело махнул ей рукой. «Вряд ли мы когда-нибудь столкнемся…» – здраво рассудила Маомао. Она успела углядеть за поясом служилого еще с десяток шпилек. Видимо, он раздавал их всем подряд, чтобы ни одна из прислужниц не почувствовала себя обделенной. Надо же, какой щедрый господин! «Зря только приняла дар», – посетовала Маомао. Пока она крутила в пальцах шпильку с нежно-розовым кораллом, к ней присоединились Гуйюань с Айлань. У каждой за поясом было по трофею. – Это он тебе подарил, Маомао? Покажи, покажи! – потребовали они. – Да так, безделица. Дали только потому, что на глаза попалась, – спокойно отмахнулась та. Маомао и впрямь решила, что господин Лихаку раздает украшения сугубо тем девам, кто остался без подарка и любезностей. Неожиданно за спиной раздался знакомый величавый голос: – Полагаю, грустно удостоиться внимания лишь одного. Обернувшись, Маомао встретила наложницу Лихуа. Точнее, первыми она встретила ее полные груди и только затем перевела взгляд на лицо наложницы. «Похоже, прибавила в весе», – оценила Маомао. Однако до прежних пышных форм ей было еще далеко. С другой стороны, легкий намек на истощение и тень усталости были ей к лицу и подчеркивали природную красоту наложницы Лихуа. Для пиршества она выбрала лазурную юбку, небесного цвета платье и синюю шаль. «Не холодно ей так?» – забеспокоилась Маомао, хотя печалиться о здоровье чужой госпожи не имела права, отчего приходилось молчать и не подавать виду. С тех пор как Маомао покинула Хрустальный дворец, она могла осведомиться о благополучии наложницы Лихуа сугубо через господина Дзинси. Да и пожелай она навестить бывшую госпожу, зоркие прислужницы Хрустального дворца сделают все, чтобы не пустить чужачку на порог. – Приветствую, госпожа Лихуа, – церемонно проговорила Маомао и поклонилась, повторяя за своей наставницей Хун-нян. – Здравствуй, здравствуй. Когда Маомао подняла голову, наложница Лихуа коснулась ее волос и, как в тот раз с господином Дзинси, что-то воткнула ей в пучок. Только обошлось без боли. Украшение, наоборот, легко вошло в узел. – Хорошего вечера, – попрощалась наложница Лихуа и медленно удалилась, по пути сдержанно одергивая своих ошеломленных прислужниц. Остались только Маомао и другие девы Нефритового дворца. Все четверо – в немом изумлении. – Госпожа Гёкуё, скорее всего, будет не в духе, – пробормотала Инхуа и щелкнула по новой шпильке, с конца которой свисали три бусины из алого хрусталя. * * * В полдень Маомао сменила госпожу Хун-нян и встала подле наложницы Гёкуё, поскольку пришло время трапезы. Следуя совету Инхуа, все три подаренные шпильки она заткнула за пояс. На первый взгляд, в этом не было никакой необходимости, ведь даром наложницы Гёкуё было ожерелье, однако выбрать, какую шпильку оставить в волосах, оказалось весьма затруднительно. Какую ни воткни, другие благодетели могут обидеться. К тому же личной прислужнице нельзя допускать небрежности: она обязана учитывать влиятельность и родовитость господ подле своей наложницы, а также все политические тонкости, что само по себе утомительно. Оглядывая сверху помосты и столы, Маомао невольно отметила впечатляющий размах пиршества. С западной стороны расположились военачальники, с восточной – придворные сановники. За самими столами сидела лишь малая часть гостей – не более двух десятков приглашенных. Остальные праздновали на ногах. Как и слуги, все были вынуждены ждать по нескольку часов, и, быть может, им приходилось куда хуже, чем девам-чиновникам, укрытым за пологом. Господину Гаошуню отвели место среди военачальников. Выискав его, Маомао с удивлением отметила, что он, должно быть, имеет чин гораздо выше, чем она предполагала изначально. Но куда больше ее поразило то, что среди всех этих господ военного сословия Гаошунь как будто сидит на своем месте, даром что евнух. Неподалеку устроился тот самый служилый, который совсем недавно подарил Маомао шпильку. Место у него было поскромнее, ближе к краю стола, но он явно подавал большие надежды, раз сидел при императоре. А вот господина Дзинси Маомао нигде не наблюдала, хотя лучезарный евнух с сияющей улыбкой должен был сразу броситься в глаза. Впрочем, искать его отведчице без надобности, и Маомао решила, что пора бы отдать себя делу. Сперва подали вино в хрустальном графине, который разливали отведчицам по малым чашам. Оно должно было способствовать аппетиту. Взяв малую чашу, Маомао чуть покачала ее туда-сюда, чтобы вино захлестнуло серебряные края. Если бы в питье добавили мышьяк, там проступили бы темные пятна. Покачав чашу, Маомао поднесла ее ко рту, принюхалась и отпила немного. Яда не чувствовалось, пить не было надобности, но отведчице следует глотать все, что берется на пробу, и Маомао так и сделала. Покончив с вином, Маомао омыла рот чистой водой. Вдруг она поймала на себе чужие взгляды. Оказалось, остальные отведчицы даже не потянулись к своим чашам, но как только увидали, что с Маомао ничего не сделалось, чуть помедлив, с опаской приступили к службе. «Все просто: на таких пирах если и травят, то используют быстродействующий яд», – подумала Маомао. Несомненно, каждой отведчице страшно умирать и не хочется снимать пробу первой. Но стоит кому-то отправить в рот кусочек или пригубить поданное – и остальным куда легче повторить за ней. Пожалуй, из всех прислужниц, приставленных пробовать кушанья и питье, одна лишь Маомао всей душой желала выискать яд. Можно сказать, второй такой отведчицы на всем белом свете не сыщешь. «Если уж травиться, то я бы предпочла принять яд иглобрюха. Из требухи этой рыбы такой вкусный суп получается, что словами не описать!» – между пробой помечтала она. Ради чудесного онемения на кончике языка Маомао не раз наедалась этой рыбой, вызывала у себя рвоту и промывала желудок. Если другие яды она принимала, чтобы выработать к ним устойчивость, то яд иглобрюха видела чуть ли не редчайшим лакомством. Маомао понимала, что выработать устойчивость к этому яду невозможно, но продолжала любить его искренней любовью. Замечтавшись, Маомао встретилась взглядом со служанкой, которая подносила кушанья, – та отшатнулась в испуге. Вероятно, Маомао забылась и прямо перед ней расплылась в довольной улыбке. Похлопав себя по щекам и мысленно приказав себе собраться, Маомао постаралась вернуть лицу прежнюю серьезность. Закуска, которую принесли после вина, была любимым кушаньем императора и порой подавалась на ночь. Судя по нарезке, блюдо готовил кто-то из дворца императорских жен. Поскольку остальные отведчицы неотрывно глазели на нее, не решаясь снять пробу, Маомао поспешила приступить к закуске первой. Как и ожидалось, в миске подали рыбу с овощами в уксусе. «Здоровая пища, – не могла не отметить Маомао. – Император, хоть и повеса, следит за своим благополучием. Впрочем, в блюде ошибка…» Она сразу поняла, что в чашу положили не то: плотву заменили на медуз. Маомао сомневалась, что повар посмеет испортить кушанье любимой наложницы императора, и с ходу предположила, что на самом деле блюдо предназначено другой почтенной подруге. Обычно шанши, ведающие кормлением, прекрасно справляются со своей службой. Список яств всегда одинаковый, зато каждое они готовят под вкусы определенных особ. К примеру, пока наложница Гёкуё вскармливала грудью свое дитя, ей подавали блюда подходящей питательности. Когда все прислужницы попробовали кушанья на яд и наложницы приступили к трапезе, стало ясно, чью закуску перепутали: госпожа Лишу сидела белая как полотно. «Дэфэй, по-видимому, не любит плотву», – заключила Маомао. Только эта девочка при всем желании не могла оставить любимое блюдо императора нетронутым, особенно в его присутствии, иначе тем самым нанесет ему серьезное оскорбление. Зная об этом, наложница Лишу через силу глотала кусочек за кусочком, и всякий раз, когда ее палочки подбирали очередной, рука отчаянно дрожала. Вместе с тем чуть дрожали изогнутые губы отведчицы. Она сидела за спиной своей госпожи с прикрытыми глазами и явно потешалась над бедняжкой. «Зря я туда посмотрела…» – поспешила отвести взгляд Маомао и принялась за следующее блюдо. * * * «Уж лучше бы посидел на простом званом ужине… Без всяких церемоний и бесконечных увеселений», – всей душой посетовал господин Лихаку. Он не выносил обитателей императорского двора, привыкших глядеть на других свысока. Что за радость устраивать пиршество в такой холод, да еще и в продуваемом всеми ветрами саду? Впрочем, от званого ужина он бы не отказался. Разве вкушать вино и отборное мясо, сидя под персиковыми деревьями, как то завещали предки, – не истинное наслаждение? Но лишь стоит высокородным особам собраться за одним столом, как жди яд в чаше. И сколь бы изысканны ни были яства, какие бы лакомства ни подали гостям, как бы ни впечатляли тайны их приготовления, все меркнет перед лицом одной истины: пока отведчики пробуют, еда успевает остыть, и притрагиваться к ней уже не хочется, поскольку вкус уже не тот. Нет-нет, господин Лихаку вовсе не винил слуг, снимающих пробу. Более того, у него желудок сжимался от ужаса при виде того, как они, бледные, подносят ложку ко рту. Прибыв на пиршество в императорском саду, господин Лихаку предположил, что пробу всех блюд придется дожидаться до скончания времен, однако все вышло иначе. Обычно пробу на яд начинают после огласки, а до этого все отведчицы ждут, кто же решится пожертвовать собой первой. Однако среди личных прислужниц нашлась весьма бойкая девица, как оказалось, приставленная к гуйфэй. Эта щуплая дева-чиновник без оглядки и колебаний поднесла малую чашу с вином, которое обычно подавали для аппетита, отпила глоток, неспешно проглотила и как ни в чем не бывало омыла рот чистой водой. Господин Лихаку признал знакомое лицо: это же ей он недавно подарил шпильку! Щуплая служанка казалась не особо примечательной, хотя имела приятные черты лица. Поставь такую среди красавиц-наложниц – и мигом затеряется. Другое дело, что ее ледяной взгляд таил особую силу, от которой волей-неволей ежишься. Сначала господин Лихаку принял ее невозмутимость за угрюмость, но вскоре, рассмотрев служанку хорошенько, пришел к выводу, что лицо у нее довольно выразительное. Взглянешь раз – совершенно непроницаемо, взглянешь другой – уголки предательски ползут вверх, и губы сами собой растягиваются в улыбке. Но вот снова все замирает, улыбка меркнет, и проступает явное недовольство. А с какой необычайной серьезностью она пробовала кушанья и питье на яд! Отчего-то это выражение придавало всему пиршеству некую особенность. Странное и невыразимое чувство неправильности происходящего. «Что ж, поглядим, какое лицо она состроит теперь», – принялся поджидать господин Лихаку. Наблюдая за щуплой служанкой, он коротал время. Наконец подали густой суп. Девица опустила ложку в чашу, зачерпнула, тщательно осмотрела, поднесла суп ко рту и осторожно попробовала кончиком языка. Глаза ее вмиг округлились, и в них заискрились набежавшие слезы. Щеки порозовели, лицо озарила блаженная улыбка – нежный полумесяц разошелся, и в приоткрытом рту блеснули белые зубы и влажный язычок. Господин Лихаку поймал себя на мысли, что эта девушка необъяснимо притягательна. А когда бойкая служанка стала слизывать с губ каплю супа, ему и вовсе почудилась в ней первая красавица дома утех. Притом зрелая, словно наливной плод. «Что за суп такой она попробовала?..» – недоумевал господин Лихаку. Что могло так преобразить заурядную девушку и наделить ее необъяснимо чарующим ликом? Неужели придворные повара достигли новых вершин своего искусства? Господин Лихаку сглотнул, воображая вкус, и вдруг отведчица совершила нечто невероятное. Достав из-за пазухи платок, она прижала его к губам и выплюнула взятое из ложки. – Этот суп… отравлен, – вновь нацепив на лицо бесстрастную маску, буднично объявила щуплая служанка, после чего встала со своего места и скрылась за пологом. Следом поднялся невообразимый гул, гости яростно зашумели, и пиршество само собой подошло к концу. Глава 19 После празднества – С какой жадностью вы принялись за еду, госпожа отведчица! – вдруг окликнули Маомао, когда она, закончив полоскать рот, в задумчивости встала у воды. Как и ожидалось, то был не обремененный заботами евнух, докучливый и вездесущий. И Маомао не могла взять в толк, как он умудрился найти ее: она забрела как можно дальше от пиршества. В суп, поданный сразу после закуски с медузой, вне всяких сомнений, подмешали яд. Выплюнув взятое с ложки, Маомао поспешила за полог. У нее на то были свои причины, только она явно нарушила запрет. «Выбегать без спросу, очевидно, нельзя. Служанок за такое ругают», – запоздало спохватилась она. Конечно, она могла бы не делать из находки много шуму, но сдержаться не вышло. Маомао так давно не пробовала этот нежный и удивительно вкусный яд, что забылась и чуть было не проглотила отравленный суп. К счастью, она вовремя опомнилась, что не стоит показывать другим, как она наслаждается этим ядом – все-таки ее пригласили для пробы, – поэтому, скрепя сердце, Маомао поторопилась покинуть трапезу. – Господин Дзинси! Рада вас видеть, – довольно сухо ответила она на упрек, но получилось не так сурово, как ей хотелось: все-таки яд немного подействовал, и мышцы на лице несколько ослабли, отчего вежливое выражение превратилось в чуть вызывающую улыбку, а слова прозвучали куда приветливее. Господин Дзинси встретил ее мнимое радушие с досадой. – Вижу, что рада, – буркнул он и схватил Маомао за руку. Без лишних слов было ясно, что он не в духе. – Что вы делаете?! – Веду в кабинет лекаря. Ты выпила яду. Ничуть не поверю, что тебе не дурно. Не стоит храбриться. На деле же Маомао чувствовала себя необыкновенно хорошо. Главное, что она так и не проглотила тот яд. Но что… если бы проглотила? Любопытство так и взыграло в ней! Хотя Маомао прекрасно понимала, что в таком случае у нее бы уже онемело все тело, а не только мышцы щек. «Как же не хотелось выплевывать!» – посетовала она. Чуть успокоившись, она понадеялась, что сможет забрать остатки отравленного супа, и спросила на то разрешения у господина Дзинси. – Ты в своем уме? – изумившись до глубины души, осведомился он. – Лучше не бывало! Что и говорить, ни один разумный человек не стал бы спрашивать о таком. Вместе с тем обычно безупречный евнух показался Маомао каким-то другим. Вроде те же роскошные одежды, новая мужская шпилька в волосах… но почему воротник у господина измялся? Неужели кто-то другой измял? Маомао тут же заклеймила господина безобразным распутником, представив, как тот в поисках тепла без удержу предается любовным утехам. Обычный медовый голосок огрубел, сошел на сип, с лица исчезла ослепительная улыбка. «Неужто он только напускает на себя лучезарность? – гадала Маомао. – Или до того измотан любовными утехами?» Она знала, что господин Дзинси не присутствовал на пиру, стало быть, вполне мог развлекаться с какой-нибудь девой-чиновником или лицом рангом повыше. Маомао с ходу решила, что все было именно так, и даже подивилась пылу господина. «Так ему больше идет», – рассудила она. Изучая помятого евнуха, она ловила себя на мысли, что теперь он, такой юный и прекрасный, выглядит как раз на свой возраст. Или даже моложе. От этого Маомао вздумалось попросить господина Гаошуня, чтобы тот приводил своего хозяина сугубо после того, как тот утомится любовными утехами. Правда, едва ли они прислушаются к ее просьбе. – Ты так торопилась удалиться, что кое-кто засомневался, а был ли в супе яд, и сам попробовал, – прервал молчание господин Дзинси. – Кто же этот человек столь светлого ума? Широко известно, что яды бывают быстродействующими, а бывают медленными, то есть действуют лишь спустя время. – Один высший сановник. Теперь бедняге не пошевелиться, и все на ушах стоят. Что ж, с такими мужами следует опасаться за благополучие державы. – Тогда дайте ему это рвотное, он мигом оправится, – предложила Маомао и принялась копаться в складках одежды у груди. Из-под набивки, призванной помочь ей изобразить более пышные груди, она извлекла мешочек с рвотным средством, которое сама вчера приготовила. – Оно такое сильное, что после приема кажется, будто сейчас внутренности наружу выйдут! – Подозрительно похоже на действие яда… – с явным недоверием протянул господин Дзинси. – Не стоит, у нас свой лекарь. Сами справимся. Тут Маомао замерла, словно припомнив что-то. – Что такое? – Нельзя ли попросить вас привести еще кое-кого в кабинет лекаря? Маомао желала прояснить нечто важное, и для этого требовалось присутствие определенного лица. – Кого же? – нахмурившись, в недоумении спросил господин Дзинси. – Будьте добры пригласить нравственную наложницу Лишу, – четко проговаривая имя и ранг, настояла Маомао. * * * Наложница Лишу благосклонно приняла приглашение господина Дзинси, о чем говорила ее прекрасная и юная, будто весенний ветер, улыбка. Маомао же досталось кислое выражение и презрительный взгляд, сам по себе вопрошающий: «Что за чернь явилась в кабинет?» Пусть Лишу дэфэй была совсем юна, в ней уже проглядывалась горделивая женщина. Но Маомао интересовало вовсе не это, а то, что юная госпожа беспрестанно почесывает левую руку. В связи с отравлением высшего сановника (как видно, господина весьма пустоголового) кабинет лекаря оказался занят, отчего пришлось довольствоваться одной из свободных канцелярий. Наложницу Лишу привели в комнату большую, но строгую, без излишеств – такую не увидишь во дворцах почтенных подруг. Оглядевшись, юная госпожа недовольно поджала губы. К счастью, на этот раз она явилась без толпы дев-чиновников, а лишь с одной личной прислужницей. По просьбе Маомао и стараниями Гаошуня остальных не допустили до беседы. Прежде этой встречи Маомао успела принять противоядие, растворенное в воде. Конечно, оно ей было без надобности, но уж слишком разбирало любопытство попробовать лекарство, приготовленное чужими руками. На поверку оно оказалось не противоядием, а рвотным, и до того действенным, что выворачивало желудок едва ли не наизнанку. Пока Маомао исторгала все до последней капли, на ее лице читалась такая радость, что господин Дзинси глядел на нее во все глаза, не в силах скрыть изумления. А Маомао удивляла такая вопиющая невоспитанность: в его присутствии девушку тошнит, а он и не думает отвернуться! Что тут сказать? Лекари Внешнего дворца свое дело знают, не то что лекарь-самозванец, приставленный служить к Внутреннему. Наложницу Лишу Маомао встретила с посвежевшим лицом. Она низко поклонилась юной госпоже, но та не соизволила снизойти до нее, а лишь недовольно поморщилась. – Прошу прощения, – с этими словами Маомао решительно подступила к наложнице, схватила ее за левую руку (к великой для госпожи неожиданности) и задрала длинный рукав. – Так и знала, – пробормотала она. На гладкой и нежной коже выступила алая сыпь. Именно ее Маомао ожидала увидеть – Не переносите рыбу и прочие дары моря? – стала спрашивать она у наложницы. Лишу дэфэй молча опустила глаза. – Объяснишь, что происходит? – с прежней лучезарностью попросил господин Дзинси, хотя и без улыбки небесной девы. Он стоял подле, скрестив на груди руки. – Бывает так, что человек не может есть какую-то определенную пищу. И вредить могут не только рыба или морские гады, а что угодно. Яйца, пшено, молоко, арахис – у каждого человека по-своему. Я, например, не переношу гречневую лапшу. Господина Дзинси и Гаошуня такое объяснение потрясло до глубины души. На их лицах так и читалось: «Значит, яды тебе не страшны, но гречневую лапшу не переносишь?!» Маомао мысленно взмолилась, чтобы господа не вздумали дознаваться, как так вышло. Она пыталась есть эту лапшу, но от нее вечно схлопывалось дыхательное горло и становилось трудно дышать. Даже пара лапшинок вызывала сыпь. Маомао было сложно правильно рассчитать, сколько можно съесть безболезненно, а лечение после гречневых блюд шло медленно. Порой Маомао хотелось снова испытать себя, не выработалась ли переносимость, но во дворце императорских жен было опасно ставить подобные опыты – умелого лекаря здесь днем с огнем не сыщешь. – Как ты узнала? – робко спросила приглашенная гостья. – Прежде скажите, госпожа Лишу, не беспокоит ли вас живот? Вижу, вас не мутит и не сводит судорогой… – Тут Маомао помедлила, прежде чем предложить: – Но, если желаете, я могу дать вам слабительное. Услышав, что ей пытаются всучить, Лишу дэфэй в испуге замотала головой. Как можно в присутствии небожителя, которого она втайне обожает, заговаривать о столь низменных вещах! Какое унижение! Но так Маомао разом отплатила ей за все пренебрежение и холодный прием. – Тогда, прошу вас, садитесь и послушайте, – приступила к главному Маомао. Господин Гаошунь, оказавшись куда предупредительнее, чем думалось, придвинул к юной госпоже стул – та нерешительно присела. – Боюсь, что по ошибке кушанья для госпожи Гёкуё и госпожи Лишу перепутали. У госпожи Гёкуё нет предпочтений в еде, а потому она в целом может спокойно есть то же, что и сам государь, – пояснила Маомао, припоминая, чем поданное госпоже Гёкуё отличалось от привычного блюда. – Госпожа Лишу… Скумбрия, морское ушко – все это вы не можете есть, верно? Дэфэй молча кивнула. Вместе с тем Маомао заметила, как содрогнулась личная служанка, стоявшая за ее спиной. Ничуть не сомневаясь, Маомао безжалостно продолжила: – Тем, кто всеяден, не понять, как тяжело приходится другим, ведь они вольны есть что угодно. На этот раз все обошлось сыпью. Однако могло пострадать сердце, дыхание стало бы затруднено. Не стоит исключать наихудший исход. Если вам подали еду, прекрасно зная, что именно вы не переносите, то, я бы сказала, вас пытались отравить. Ее слова подействовали словно ушат ледяной воды – содрогнулись все присутствующие. – Госпожа Лишу, должно быть, заметила, что пища не та, однако не сочла возможным прервать трапезу. Но это крайне опасно, – предостерегала Маомао. Переводя взгляд с наложницы на прислужницу и обратно, она добавила, обращаясь ко всем сразу и никому в частности: – Никогда не забывайте об этом. Помедлив, Маомао повернулась к господину Дзинси со словами: – Прошу, передайте это Высшей службе кормления и доведите до сведения поваров, ответственных за пищу госпожи. Тем не менее ни наложница, ни прислужница, похоже, толком не осознали, какая беда им грозит. Видя это, Маомао еще раз разъяснила госпоже Лишу, какая опасность ее подстерегает, научила, как избежать беды, и записала весь порядок действий, необходимых в случае, если запретная пища уже съедена. Личная прислужница выслушивала все это с мертвенно-бледным лицом и коротко кивала как болванчик. «Правильно, бойся», – мысленно сказала ей Маомао. Ведь именно эта девица снимала пробу с кушаний и питья госпожи. И смеялась над нею, когда наложница Лишу давилась кусочками рыбы. * * * Наконец наложница Лишу и ее прислужница удалились. Тут же Маомао ощутила, как по спине бежит холодок, и вдруг чья-то рука легла ей на плечо. Обернувшись, она бросила на господина Дзинси ледяной взгляд, полный неприкрытого презрения. Будто не человек перед ней, а дохлый червяк, давно засохший и брошенный у дороги. – Я нищая и безродная. Зачем же вы трогаете меня, господин? – с намеком спросила она, понимая, что не смеет прикрикнуть: убери свою лапу, мерзавец! – Знаешь, ты первая, кто пожаловался, – удивился тот. – Все остальные просто стесняются. Воспользовавшись случаем, Маомао поспешила отойти от него подальше. От одного медового голоска господина ее страшно мутило. Вздохнув, она стала искать глазами «противоядие», то есть господина Гаошуня, что неизменно действовал на нее освежающе. Тот, как и ожидалось, одними глазами умолял ее: прошу, потерпите еще немного! – Простите, мне нужно вернуться и доложить обо всем госпоже Гёкуё, – сообразив, как можно выкрутиться, стала прощаться Маомао. – Стой! Зачем ты настояла, чтобы служанка, пробующая еду, тоже присутствовала? – вдруг задал господин Дзинси самый важный и насущный вопрос. За эту цепкость Маомао его откровенно недолюбливала. – А что не так? – с бесстрастным лицом извернулась она. – Хочешь сказать, кто-то из прислуги допустил ошибку? – Не мне судить. Маомао упорно не желала кого-либо обвинять. – Хоть скажи, верно ли я догадался, что на самом деле пытались отравить не госпожу Гёкуё, а дэфэй? – Судя по тому, что яд был только в одном кушанье, все указывает на это, – неохотно допустила она. Услышав ответ, господин глубоко задумался, а Маомао, пользуясь тем, что он отвлекся, прошмыгнула через дверь и только в коридоре, прислонившись к стене, позволила себе тяжко вздохнуть. Глава 20 Пальцы Вернувшись в Нефритовый дворец, Маомао неожиданно обнаружила себя окруженной небывалой заботой. Ее сопроводили не в ту тесную комнатку, где она обычно спала, а в просторные покои, где ей уже приготовили роскошную постель. Прежде чем Маомао успела хоть словечко сказать, ее переодели и уложили. Чудесный мягкий хлопок, которым набили матрас, не шел ни в какое сравнение с тюфяками и жалкими циновками, на которых ей доводилось почивать. – Я уже приняла лекарство и чувствую себя вполне хорошо, – попыталась было противиться Маомао, только она умолчала, что под лекарством подразумевается рвотное. – Тоже мне удумала! И с чего решила, что все обойдется, стоит только суп выплюнуть?! Высший сановник вон тоже наелся этого яда, так теперь лежит, не шелохнется! – распекала встревоженная Инхуа, прикладывая к ее лбу влажную тряпицу. «Дурень несусветный этот ваш сановник…» – мысленно ругалась Маомао, притом гадая, удалось ли ей исторгнуть весь яд. Но что бы она ни думала, как бы ни сопротивлялась, а выбраться из постели, окруженной прислужницами Нефритового дворца, она так и не смогла. Делать нечего, пришлось смириться и лечь спать. День выдался утомительным и долгим, да и потрачен был зазря. * * * Проснулась Маомао лишь к полудню, что со всех сторон непозволительно для простой служанки. Быстро одевшись, она уж было отправилась искать госпожу Хун-нян, но вовремя хватилась, что не готова, и вернулась в свою комнатку, дабы нанести белила, но не меловые, как у всех, а особо окрашенные. С их помощью она подрисовывала себе веснушки. Взяв приготовленную смесь и натертую до зеркального блеска медную пластину, Маомао зачерпнула немного и принялась прихлопывать по лицу, дабы нанести порошок ровно поверх веснушек, нарисованных краской, введенной прямо под кожу. Особенно много порошка она втерла в переносицу. «Теперь уж без веснушек никак…» – промелькнула в ее голове мысль. Маомао не желала объясняться перед всеми высокородными господами и знакомцами, отчего ее лицо в один день переменилось. Может, стоит все-таки солгать, что на пиршестве она эти веснушки замазала? Нет уж, никогда! А то все кругом примутся подшучивать, мол, наконец-то она увидела в себе женщину и созрела для белил и краски. Маомао проснулась проголодавшейся и, чтобы подкрепиться, съела один из юэбинов, припасенных после очередной чайной церемонии. Ей хотелось еще омыться, однако на это дело времени не осталось, и она скорым шагом направилась в покои наложницы, где к тому часу должны были собраться остальные девы-чиновники Нефритового дворца. Подле наложницы Гёкуё она нашла госпожу Хун-нян – старшая прислужница присматривала за непоседливой принцессой Линли. Научившись ползать, девочка теперь бывала всюду, и госпожа Хун-нян зорко следила за тем, чтобы она не выбралась за пределы ковра и не опрокинула стул, пытаясь встать с его помощью. – Прошу прощения, госпожа, я проспала, – с поклоном повинилась Маомао. – Что ты! Тебе, наоборот, следовало бы сегодня отдохнуть, – приложив руку к щеке, ответствовала госпожа Гёкуё, и в ее тоне слышалось искреннее беспокойство. – Не тревожьтесь обо мне, госпожа. Если вам что-то угодно, я в вашем распоряжении. Сказать по правде, виниться ей было ни к чему, даже если Маомао пропустит целый день службы. Чаще всего она занималась своими делами, поручения ей давали редко – в Нефритовом дворце прекрасно обходились без нее. – Веснушки… – зорко подметила наложница Гёкуё, тем самым затевая разговор, которого Маомао желала всей душой избежать. – Позвольте мне и впредь их носить. С ними поспокойнее будет. – Ну разумеется! – легко согласилась госпожа Гёкуё. Маомао в удивлении округлила глаза. – Вчера все только и спрашивали, что о тебе. Не давали и шагу ступить, – тем временем переменила беседу ее владычица. – Прошу прощения за все хлопоты. Вряд ли сановники на пиру остались в восторге от поведения отведчицы, вздумавшей после объявления о яде оставить свою госпожу. В глубине души Маомао страшилась наказания, которое могло последовать за ее дерзостью, но по всем признакам выходило, что с нее не собираются ничего требовать. Успокоившись, она с облегчением вздохнула. – Что ж, с веснушками тебя гораздо труднее узнать. Пожалуй, удобнее ходить с ними, чем без, – поделилась своими мыслями госпожа. Еще на пиршестве Маомао старалась всеми силами сгладить неприятность, которую устроила не по своей вине: вела она себя тихо, а чуть только обнаружился яд, поспешила удалиться… Очевидно, все эти предосторожности не помогли. Тогда как прикажете себя держать? Что следовало сделать на пиршестве? – Ах да! – спохватилась госпожа Гёкуё. – Представляешь, сегодня утром заявился Гаошунь, и я не знала, что с ним делать! Кажется, он никуда не спешил, потому я отослала его в сад на прополку. «Прополку?..» – подивилась Маомао. Само по себе удивительно, что госпожа сумела занять господина Гаошуня такой просьбой, но куда удивительнее то, что личный слуга лучезарного евнуха безропотно согласился. Насколько Маомао понимала, он, даром что усерден и бегает по множеству дел, занимает довольно высокий пост. Неудивительно, что такой мужчина без труда завоевал сердца всех прислужниц Нефритового дворца. Особенно он пришелся по нраву тридцатилетней госпоже Хун-нян – у той в его присутствии аж глаза загорались. Справедливости ради следует отметить, что сама она была недурна собой, считалась большой мастерицей, однако своей щепетильностью только отпугивала мужчин. – Позвольте занять вашу гостиную, – попросила у наложницы Гёкуё Маомао. – Пожалуйста! Я сейчас же позову гостя. Взяв принцессу на руки, она отослала госпожу Хун-нян с поручением привести господина Гаошуня. Маомао хотела было сама за ним сходить, но наложница остановила ее жестом и направила в гостиную. * * * – Господин Дзинси передал мне это, – без долгого обмена любезностями перешел сразу к делу господин Гаошунь, чуть только переступил порог. Войдя, он положил на стол узелок. Увидев его, Маомао тоже подошла к столу, развязала ткань и нашла внутри серебряную чашу с загустевшим супом. Только чаша была не та, из которой отведывала сама Маомао, а другая, что предназначалась наложнице Гёкуё. Прошлым вечером господин Дзинси отказался передавать Маомао остатки отравленного супа, но к утру, видно, любезно передумал. Впрочем, его жест свидетельствовал не о милости, а представлял собой молчаливую просьбу сейчас же изучить суп и чашу, что Маомао без лишних слов приняла как приказ и взялась его исполнять. – Прошу, только не ешьте этот суп, – с серьезным видом, глядя прямо на Маомао, предостерег Гаошунь. – Не стану. «Серебро уже порядком окислилось», – оценила она. Суп был безнадежно испорчен привкусом металла, о чем присланный слуга, разумеется, не догадывался, вот и смотрел на Маомао, охочую до ядов, с нескрываемым подозрением. Маомао, не касаясь серебряных боков, принялась разглядывать саму чашу, а не суп в ней. – Есть догадки? – поторопил ее господин Гаошунь, наклоняясь пониже. – А вы трогали чашу голыми руками? – Нет, не притрагивался напрямую. Только зачерпнул содержимое ложкой, чтобы проверить на яд, – заверил он, подразумевая, что часть отравленного супа отдал куда-то еще, а после уложил чашу в узелок. По-видимому, он настолько не желал к отравленному прикасаться, что предпочел брать чашу сугубо через ткань. Выяснив это, Маомао скривила губы в подобии довольной улыбки. – Ясно. Подождите, пожалуйста, я скоро вернусь. Она вышла из гостиной, направилась на кухню, где выискала кое-что среди припасов, и заглянула в богато убранную комнату, в которой недавно спала на бесстыдно роскошном матрасе. Искренне попросив у него прощения за то, что сейчас будет, она распустила швы, вытащила из него немного хлопка и вернулась со всем награбленным к господину Гаошуню. Как оказалось, вместе с набивкой она принесла немного муки. Скатав мягкий комочек, она обмакнула его в муку и похлопала по бокам серебряной чаши с супом. Господин Гаошунь все это время с любопытством наблюдал за ухищрениями Маомао, но когда дошло до чаши, с недоумением склонил голову набок. – Что это? На боках остались явные мучные пятна. – Кто-то прикасался к чаше, – пояснила Маомао. Кончики пальцев выделяют жир, поэтому следы от касаний остаются, к примеру, на металле, а серебро вдобавок быстро окисляется, и тем легче обнаружить что-то на нем. Этим способом пользовался отец Маомао, чтобы пресечь ее шалости. Он покрывал сосуды, которые не разрешал трогать, особой краской, а после с помощью муки находил отпечатки. Узнав об этой хитрости, Маомао решила провернуть нечто подобное с чашей отравленного супа. На удивление, вышло хорошо. Правда, она взяла муку крупного помола, поэтому мелкие узоры пальцев разглядеть было трудно. – Серебряную посуду всегда натирают перед подачей. Нельзя допускать, чтобы она потускнела, – дала другой намек она. Мука выявила на боках чаши отчетливые узоры отпечатков пальцев. По их расположению и размерам можно без труда предположить, как эту чашу держали. «Хотя все линии узоров, конечно, не разглядеть…» – посетовала про себя Маомао. – Могу сказать, что… – начала она, но вдруг осеклась. Гаошунь не преминул допытаться: – Что с вами? – Ничего. Утаивать догадку не имело никакого смысла. Вчера Маомао пыталась выдать подмену посуды за оплошность, но теперь поняла, что зря старалась. – Могу сказать, что к этой чаше прикасались по меньшей мере четверо. – Маомао указала на белые следы, не дотрагиваясь до них. – Служанка, налившая суп, та, что подала чашу на стол, прислужница дэфэй, что пробует кушанья на яд… и некто четвертый. Думаю, следы оставили только четверо. Гаошунь вскинул голову и посмотрел Маомао глаза в глаза, после чего спросил: – Зачем вы вчера позвали отведчицу? Маомао хотела как можно скорее отделаться от неприятного разговора, но все зависело от того, как примет ее откровения немногословный господин Гаошунь. – Все просто. Потому что она подменила чашу. Прислужница прекрасно знала, какую пищу не может вкушать наложница Лишу, и подменила ее чашу той, что приготовили для наложницы Гёкуё. Очевидно, хотела навредить своей госпоже. Маомао поставила чашу с отпечатками обратно на стол, и ее лицо исказила горечь. – Чтобы поиздеваться, – прибавила она. – Поиздеваться?.. – господин Гаошунь, казалось, ушам своим не верит. Как смеет служанка идти против наложницы высшего ранга? Немыслимая дерзость! – Быть может, вам трудно понять… Маомао не стала бы заводить об этом речь, если бы Гаошунь не начал допытываться, для чего понадобилась отведчица, ведь сама она, как и ее отец, не любила руководствоваться одними домыслами. Но беседы уж было не избежать, ведь господин желал выяснить, для чего отведчице могло понадобиться прикоснуться к чаше своей госпожи. И Маомао решилась: вместо неуклюжей лжи лучше сказать правду. – Прошу, поведайте все, что знаете. – Скрестив руки на груди, господин Гаошунь выжидающе уставился на Маомао. – Это лишь мои догадки, не более того. – Говорите без утайки. Маомао начала издалека, с особого положения, которое занимает юная госпожа Лишу. Не только наложницам, но большинству женщин прививают самозабвенное служение своему мужу, а в высокородных семьях с этим гораздо строже. Еще ребенком госпожа Лишу стала наложницей покойного императора. С его кончиной ее отправили в монастырь, но после вернули и отдали сыну почившего мужа. Быть может, то был политический шаг, но со стороны ее возвращение весьма многим показалось безнравственным. – Помните, что надела наложница Лишу для пиршества в саду? Пренебрегая своим положением, она облачилась в броские одежды персикового цвета. Господин Гаошунь промолчал. Очевидно, в его окружении об этом поступке тоже отзывались нелестно. – Госпожа совсем не понимает, к чему это ведет, – подсказала ему Маомао. Притом служанки наложницы Лишу явились в белых одеждах, как и подобает их месту службы. – Если бы наложница Лишу сама на это пошла, личная прислуга постаралась бы ее отговорить. В противном случае прислужницы и сами бы оделись под стать своей госпоже. Однако они не стали и тем самым выставили наложницу Лишу не в лучшем свете. «Прислужницы должны всячески укреплять положение своей госпожи и хранить ее достоинство», – припомнила Маомао наставления госпожи Хун-нян. О том же перед пиршеством предупреждала Инхуа: ради госпожи служанки одеваются скромно, совсем неброско. Получается, ссора прислужниц шуфэй и дэфэй разгорелась вовсе не из-за обычного соперничества, а по уважительной причине. «Прислужницы шуфэй увещевали негодниц, распекая за то, что те все знали, но ничем не помогли своей госпоже», – догадалась Маомао. Юная Лишу, как теперь представлялось Маомао, выбрала те персиковые одежды в пику наложнице Гёкуё, к чему ее подстрекали личные служанки. Она не заподозрила козней. У наложниц, как известно, полно недоброжелателей, и по-настоящему они доверяют только личной прислуге. Но если предположить, что те, воспользовавшись ее доверием, хотели унизить свою госпожу… – Верно я понимаю? – прервал ее объяснения господин Гаошунь. – Прислужницы дэфэй не только подсунули ей не тот наряд, но и подменили чаши с супом? – Да. И тем самым невольно спасли ей жизнь. Яды бывают разными, и медленные проявляют себя гораздо позже ожидаемого. Если бы подмены не случилось, отведчица, попробовав суп, отравилась бы не сразу, и опасное кушанье дошло бы до наложницы Лишу. В таком случае она бы успела съесть достаточно, чтобы пострадать не меньше прислужницы. – С ней ужасно обращаются… – напоследок молвила Маомао. Вместе с тем она решила, что сказала достаточно и больше не намерена выдвигать новые догадки. Взяв чашу, она указала на бок, который занимал ее внимание больше других. – Следы, вероятно, принадлежат отравителю. Полагаю, ее схватили за края, чтобы как следует перемешать яд в супе. У Маомао были свои основания так рассуждать. Та же госпожа Хун-нян строго-настрого запретила прислужницам касаться краев посуды. Высокородные мужи и жены прикасаются к ним губами, а потому слугам не дозволено пачкать края пальцами. – Вот и все, что могу вам поведать, – подытожила Маомао. Господин Гаошунь выслушал ее, в задумчивости поглаживая подбородок. Он неотрывно разглядывал бока серебряной чаши. – Могу я задать один вопрос? – покончив с размышлениями, осведомился он. – Конечно, – сказав так, Маомао завернула сосуд в узелок и подала ему. – Зачем вы вчера выгораживали ту прислужницу? Маомао взглянула на него с недоумением, и Гаошунь поспешил добавить: – Спрашиваю сугубо из личного любопытства. – Жизнь прислуги ничего не стоит, особенно в сравнении с жизнью наложницы. А еще меньше стоит жизнь той, кому положено пробовать кушанья и питье на яд. Господин Гаошунь, похоже, понял, на что она намекает и о чем не может сказать, и коротко кивнул. – Я объясню все господину Дзинси, – пообещал он напоследок. – Благодарю вас. Маомао отправилась проводить его. Когда он ушел, она устало опустилась на стул и протянула: – Да-а, и ей тоже большая благодарность. – И про себя добавила: «Если бы она не поменяла чаши, я бы не насладилась дивным вкусом отравленного супа». Вспомнив о нем, Маомао вновь пожалела, что не проглотила ложку, а выплюнула суп в платок. * * * – На этом все, – завершил свой доклад Гаошунь. В тот день господин Дзинси хлопотал по другим делам, не терпящим отлагательств, отчего ему было недосуг лично разузнать обо всем. На доклад он пробормотал «Ясно», запустил руку в волосы и убрал их со лба. Перед ним высились кипы бумаг, ожидающих, когда он поставит свою печать. В просторной канцелярии было ни души, если не считать хозяина и его слуги. – Прекрасно излагаешь дело. Тебя всегда так приятно слушать, – устало бросил господин Дзинси. – Благодарю вас. – Значит, дворцовые интриги… – Судя по обстоятельствам, сугубо дворцовые дела, – нахмурившись, поправил господина Гаошунь. Только хозяину от его уверений легче не стало. У господина Дзинси страшно разболелась голова, и думать о чем-либо не было никаких сил. Что ж, неудивительно: вчера поднялся такой переполох, что ему и поспать не удалось. Господин Дзинси до того устал и раздосадовался, что был готов от злости топотать. – Держите себя в руках, – холодно одернул его Гаошунь. Сладостная улыбка небесной девы тут же сошла с уст господина Дзинси. Он понимал, что со стороны, должно быть, подобен надувшемуся ребенку. И Гаошунь мигом раскусил, о чем он думает и что чувствует. – Зачем? Никто же меня не видит. – Я вижу. – Более того… – Соберитесь! Господин Дзинси попытался было отшутиться, но Гаошунь был человек серьезный, с ним, как говорится, не забалуешь. Он ходил за юным хозяином с пеленок, едва ли не вся жизнь Дзинси прошла на его глазах. Что сказать? Худшей судьбы и не придумаешь! С таким-то стражем за спиной… – Господин, вы ходите со шпилькой в волосах. – А! Надо снять, – рассеянно отозвался его хозяин, хотя рассеянности обычно себе не позволял. – Сомневаюсь, что вас могли раскрыть, поскольку шпильку трудно разглядеть в пучке, – чуть успокоил его верный слуга. Он был прав: шпилька сидела на всю длину, и только когда господин Дзинси вытащил ее, взору открылась искусная резьба. На ее конце вырезали мифическое существо, известное под именем цилинь, похожее одновременно на коня и оленя. Поговаривали, что это старейший из священных зверей. Носить его имели право лишь высокородные господа наивысшего почета и ранга. – Убери ее. – Велев так, господин Дзинси небрежно швырнул шпильку на стол. – Ну что же вы! Берегите ее! Такую вещь потерять никак нельзя! – всполошился Гаошунь. – Да знаю, знаю. – Сомневаюсь. Вынеся господину выговор, верный слуга, что уже шестнадцать лет как был приставлен к нему, церемониально попрощался и покинул кабинет канцелярии. А Дзинси остался на месте, надув щеки и губы, словно капризный ребенок. Не выдержав сидеть так, он вскоре опустился грудью на стол и уткнулся лбом в сукно. Дел государственной важности было невпроворот, а Дзинси мечтал только об одном: чтобы ему наконец-то дали отдохнуть. – Что ж, надо поскорее с этим закончить… – решил он и, расставив руки и ноги, потянулся широко-широко. Взяв кисть, он наконец-то принялся за кипу бумаг. Отдых еще следовало заработать. Глава 21 Лихаку Попытка отравить наложницу на пиру, по всей видимости, наделала во дворце императорских жен немало шуму. Об этом легко судить хотя бы по тому, с какой горячностью Сяолань налетела на Маомао с расспросами. Она едва не вцепилась в нее, чтобы вытрясти все самые ценные сведения. В теньке за прачечной низшие служанки устроили себе местечко, чтобы было удобно обмениваться сплетнями. Усевшись на деревянном ящике, Сяолань уписывала за обе щеки ягоды боярышника, нанизанные на палочку и покрытые сладкой глазурью. Неудивительно, что они пришлись ей по вкусу. «Вряд ли она догадается, что я причастна к тому случаю на пиру», – рассудила Маомао. Болтая ногами и лакомясь ягодами с палочки, Сяолань казалась гораздо младше своих лет. Как и Маомао, ее продали во дворец императорских жен, а сама она родилась в нищей деревушке. Похоже, служба здесь пришлась ей по нраву. Веселая болтушка Сяолань куда больше радовалась сытным обедам, чем сокрушалась о своей доле, пускай ее отдали в услужение сами родители. – Вроде ты в Нефритовом дворце служишь? Значит, живешь с той, что пробовала на пиру яд! – Ага… Маомао не солгала ей, просто не сказала всей правды. – Расскажешь о ней? Она явно не простая девушка! А еще поведай, все ли хорошо? – Ну да… – оторопело подтвердила Маомао, не представляя, что такое «все» и хорошо ли оно на самом деле. Сообразив, что подруга особо не хочет говорить и добром от нее ничего не добьешься, Сяолань разобиделась, надулась и принялась крутить в руках палочку с последней ягодой боярышника. Под солнцем она так блестела и играла, что показалась Сяолань едва ли не шпилькой с бусиной из кроваво-алого коралла. – А на пиру тебе дарили украшения? – чуть погодя спросила она у Маомао. – Дарили. Всего четыре вещицы, если учесть ту, что досталась Маомао от господина, раздававшего шпильки приличия ради, и ожерелье от наложницы Гёкуё – знак ее покровительства. – Здорово! Теперь ты можешь выйти из дворца! – воскликнула Сяолань и беззаботно улыбнулась. Маомао удивилась и поймала себя на том, что от ее внимания ускользнуло нечто важное. – Как это? – переспросила она. – Разве нет? Слышала, что можно. Тут Маомао очень кстати припомнилось, как Инхуа что-то пыталась втолковать ей на пиршестве, а она старательно пропускала все мимо ушей. Осознав упущенное, Маомао схватилась за волосы и с досады замотала головой – ей казалось, что она совершила непростительную ошибку. – Что с тобой? – удивилась Сяолань. Маомао рывком повернулась к ней, уставилась прямо в глаза и потребовала: – Выкладывай все как есть. Увидев неожиданное любопытство у всегда невозмутимой подруги, Сяолань выпятила грудь и гордо пообещала: – Сейчас все объясню! И эта веселая болтушка принялась с живостью рассказывать, зачем во дворце дарят шпильки. * * * Господина Лихаку вызвали сразу после того, как он закончил упражняться с затупленным мечом. Вытерев влагу со лба, он передал оружие одному из подчиненных. В зале, отведенном для оттачивания боевого искусства, стояли духота и резкая вонь мужского пота. Когда господин Лихаку подошел к жеманному евнуху, выступающему посланцем, тот вручил ему деревянную табличку и женскую шпильку. Украшенная розовым кораллом, она была одной из тех, что Лихаку раздавал на пиршестве сугубо приличия ради. Ему казалось, что все девы-чиновники знают об этом обычае и никто из них не примет шпильку за проявление чувств, но, как видно, ошибся. Он не собирался позорить наивную деву, но и подогревать ее чувства не желал. В то же время господин Лихаку справедливо счел, что поступил бы неразумно, отвергнув предложение красавицы. Подбирая в уме подходящие случаю выражения, дабы отказ прозвучал любезно и достойно, господин Лихаку сподобился взглянуть на дощечку, на которой значилось: «Нефритовый дворец, Маомао». Он мигом припомнил, что дарил шпильку только одной деве-чиновнику из того самого дворца, самой угрюмой и нелюдимой из стайки. Задумавшись, господин Лихаку почесал подбородок и пошел переодеваться. * * * Мужчинам, наделенным всеми достоинствами, во дворец императорских жен хода нет. Поскольку детородный корень господина Лихаку был на месте, он не мог, как иные евнухи, посещать его, отчего Внутренний дворец для него был сродни Запретному саду, где не может и не должна ступать его нога. От одной мысли, что бы с ним сделали, окажись он там, ему становилось не по себе. Зато, обзаведясь особым разрешением, он мог вызвать к себе деву-чиновника, и этому делу послужит та же шпилька с розовым кораллом. Получив приглашение, господин Лихаку занял сторожку у главных врат и принялся поджидать деву. В небольшой комнатке стояли лишь стол и два стула, и было две двери: одна вела во Внутренний дворец, другая – во Внешний. К каждой приставили по евнуху-стражу. И вот со стороны Внутреннего дворца в комнату вошла щуплая и низкорослая служанка. Лицо ее, усеянное веснушками, густо обсыпавшими нос, казалось заурядным, особенно по меркам несравненных красавиц, коими изобиловал дворец императорских жен. – Ты кто такая? – спросил господин Лихаку. – Меня часто путают, – без тени приветливости, даже сухо ответила служанка. Она прикрыла нос ладонью – и господин Лихаку наконец-то признал ее. Да, перед ним стояла та самая, которой она подарил шпильку и кого вызвал из Внутреннего дворца. – Тебе ведомо, что накрашенная ты выглядишь как совсем другой человек? – За мной это часто подмечают, – без обиды согласилась та. Ее невозмутимое спокойствие, опять же, позволило господину догадаться, что перед ним и в самом деле стоит та отведчица, что отличилась на минувшем пиршестве. Только ее веснушчатое лицо совершенно не вязалось с ликом соблазнительной девицы для утех, улыбнувшейся ему на пиру. Господин Лихаку волей-неволей поразился, сколь обманчивым бывает первое впечатление. – По какому делу обратилась ко мне? Понимаешь, что это значит? – грозно спросил он, скрестив руки на груди и сложив ногу на ногу. Но щуплая служанка не смутилась, что вызвала неудовольствие у столь крупного служилого, преисполненного достоинства. Даже откинувшись на стуле, этот внушительный человек ее ничуть не пугал. – Я хотела бы повидаться с семьей, – спокойно изложила суть своей просьбы она. Господин Лихаку ошеломленно почесал в затылке. – И ты пришла с этой просьбой ко мне? – Да. Слышала, если вы поручитесь за меня, мне разрешат ненадолго погостить дома. Господин Лихаку ушам своим не верил: что за несусветную чушь несет веснушчатая служанка! Его так и подмывало спросить, понимает ли она, что значит вызвать мужчину, послав ему шпильку. Тем более служилого человека! Надо же, служанка Нефритового дворца вздумала воспользоваться его положением, чтобы съездить в отчий дом! Глядя на нее, господин Лихаку не мог взять в толк, храбра она или безумна. Опершись щекой на кулак, он громко фыркнул. Извиняться за непочтительность господин Лихаку не собирался, даже если другие подметят, что он дерзко и дурно обращается с девой-чиновником. – На что надеялась? Воспользоваться мной, чтобы ускакать к себе домой? Во Внешнем дворце господина Лихаку считали славным малым, хотя его лицо, если он смотрел на кого-то с укором, могло показаться пугающим. Когда он отчитывал нерадивых подчиненных, перед ним начинали извиняться даже те, кто был ни в чем не виноват. Вот только девица из Нефритового дворца ничуть не впечатлилась. Не дрогнув ни единым мускулом, она поглядела на него пустыми глазами и бесстрастно уверила: – Что вы. У меня к вам встречное предложение. Сказав так, она выложила на стол связку дощечек, оказавшихся поручительными письмами. – Мэймэй, Пайрин, Дзёка, – поочередно зачитала она имена, начертанные на них. Каждое было до боли знакомо господину Лихаку, как, впрочем, и любому другому служилому и сановнику, побывавшему в городе. – Не желаете полюбоваться цветником Малахитового чертога? Малахитовым чертогом назывался изысканный «дом цветов», где за одну ночь можно было спустить целое состояние. А перечисленные три девушки были первыми красавицами этого заведения. – Если переживаете за деньги, просто передайте хозяйке эти письма, – пообещала Маомао, изогнув губы в едва уловимой усмешке. – Шутишь? – А вы проверьте. Господин Лихаку с трудом верил, что какая-то служанка имеет связи в Малахитовом чертоге и способна провести его к трем первым красавицам, к кому не могут пробиться даже самые высокопоставленные сановники. Как такое возможно? Господин Лихаку снова фыркнул и принялся в задумчивости перебирать волосы. Не дождавшись ответа, дерзкая служанка с легким вздохом поднялась со стула и сделала вид, что собирается уйти. – Ты куда? – Воля ваша, господин. Раз уж не верите, не настаиваю. Прошу прощения, что отняла у вас время. И она извлекла из-за пазухи еще две шпильки. Одна была с бусинами из алого хрусталя, другая отлита из чистого серебра. Завидев их, господин Лихаку удивился: неужели он – не последняя надежда? – Мне ужасно жаль. Придется попросить кого-нибудь другого… – как будто посетовала служанка. – С-стой! – не сдержавшись, вскрикнул он и не дал забрать дощечки со стола. Маомао безмолвно уставилась на него. – Итак? Решили, господин? Ледяной взгляд Маомао не дозволял никаких колебаний. И господин Лихаку понял: он проиграл. * * * – И вы согласились, госпожа Гёкуё? – недоумевала Хун-нян, поглядывая сквозь щелку в дверях на Маомао, что с непривычным румянцем на щеках и почти детским восторгом собирала вещи в дорогу. Сама она, похоже, наивно считала, что ведет себя как прежде. – Да, ведь это всего на три дня, – ответила наложница. – Понимаю, но все же… – на этих словах старшая прислужница подхватила маленькую принцессу, которая, раскачиваясь, все пыталась ухватить ее за подол платья. – Мне кажется, она совсем не понимает, зачем дарят шпильки. – Да, совсем! – усмехнулась ее госпожа. Пока они беседовали, другие прислужницы наперебой поздравляли Маомао, а та только кивала в ответ и беспечно обещала привезти всем гостинцев. Наложница Гёкуё встала у окна и поглядела наружу. Чуть слышно вздохнув, она задумчиво спросила: – Что же теперь станется с нашим юношей? – И ее губы на мгновение сложились в озорную усмешку. Она не ускользнула от бдительной Хун-нян, как и слова госпожи. Гёкуё гуйфэй пробормотала: – Любопытно на них поглядеть… Поднималась новая сумятица, и старшую прислужницу это пугало. * * * Когда господин Дзинси наконец-то освободился от дел и пришел с визитом в Нефритовый дворец, он обнаружил, что Маомао отбыла еще прошлым днем… Глава 22 Возвращение в родную гавань «Улицы цветов», что были Маомао как дом родной, тянулись неподалеку от императорского дворца. Безусловно, императорское имение раскинулось широко и уже напоминало размером город, да только занимало оно лишь часть столицы, и его окружали другие строения и улицы. «Улицы цветов» как раз располагались по другую сторону императорского имения. Если выйти за стены и пересечь ров, до них было легко добраться пешком, так что брать повозку, считала Маомао, – только зря красоваться. Рядом с ней восседал здоровяк Лихаку и, держа поводья, насвистывал песенку. Он тотчас повеселел, стоило только поверить, что Маомао говорит правду. И она прекрасно понимала, отчего он так рад предстоящей встрече с вожделенными девушками: такие стоят над прочими девицами для утех. Широко известно, что не все красавицы из «домов цветов» торгуют своим телом. Иные продают свои таланты. Чем успешнее такая девушка, тем дороже ее время и тем меньше гостей она берет. Простая беседа во время чайной церемонии может обойтись в целое состояние, а цена за то, чтобы разделить с первой красавицей ложе, непомерно высока. Многие городские девицы мечтают жить такой жизнью, потому и обивают пороги «домов цветов», но далеко не каждая добивается подобных высот. В Малахитовом чертоге, старейшем и прославленном «доме цветов» столицы, были собраны всевозможные красавицы, от выдающихся до несравненных. И как раз несравненными считались те барышни, кого Маомао привыкла называть сестрицами. Покачиваясь на козлах, Маомао глядела на знакомые до боли улицы, навевающие тоску о минувших днях. Вон там дымится прилавок с жареным мясцом на палочках, и дивный аромат плывет по всей округе. А вот над речным каналом склонились, почти касаясь воды, гибкие ветви ив. Или вот дровосеки расхаживают всюду и зазывают купить у них вязанку дров. Тут же бегают стайки детей и размахивают бумажными вертушками. Повозка остановилась у главного входа в павильон, построенный с особым размахом. Заметив у дверей изможденную старуху, сжимающую в зубах длинную курительную трубку, Маомао соскочила с козел и легким шагом устремилась к ней. – Здравствуйте, бабушка! Как поживаете? – с ходу поприветствовала она. Некогда эта старуха была несравненной красавицей, что роняет слезы, подобные жемчугу. Но краса ее давно отцвела, остались одни только веточки, но эта иссохшая госпожа, подобная бесплодному дереву, по-прежнему служила «дому цветов», отказавшись от выкупа и свободы. Время не пощадило ее, и она стала устрашающей и непреклонной хозяйкой Малахитового чертога. – Ты где шлялась, дурында?! – завидев Маомао, рявкнула старуха и послала той кулак прямо в солнечное сплетение. Горечь подкатила к горлу, рот наполнился чем-то кислым, и Маомао вывернуло. Но вся эта боль, все неприятные чувства показались ей чуть ли не родными. Частенько бабуля, не щадя, била ее прямо живот, чтобы заставить исторгнуть проглоченный яд, которым Маомао из любопытства время от времени наедалась, доводя дозу до смертельной. Добродушный господин Лихаку так и не понял, что произошло между его провожатой и странной старухой и, ведомый жалостью, оторопело принялся гладить скрюченную Маомао по спине. На его лице так и читался вопрос: за что она тебя так? Не говоря ни слова, Маомао выпрямилась, поддела носком комки земли и засыпала все, что невольно исторгла. Господин Лихаку наблюдал за ней в полном смятении. – А ты у нас кто? Не почетный ли гость? – спросив, хозяйка окинула господина Лихаку оценивающим взглядом. – На лицо красив, да и отменно сложен. Слышала, тебе, дружок, пророчат большое будущее. Пока они беседовали, слуги Малахитового чертога под шумок укатили повозку с улицы. – Ну что вы, бабушка! Нельзя же гостю все в лицо высказывать… – кое-как придя в себя, вмешалась в разговор Маомао. Пропустив ее слова мимо ушей, хозяйка обернулась, выискала глазами ближайшую ученицу чертога, подметавшую у ворот, и кликнула: – Ты! Позови Пайрин. А то сидит сегодня, мух считает! Что означало: первая красавица ныне никого не принимает. В такие дни несравненные девы для утех и вправду считали мух и мололи чай в ступке. – Пайрин… – мечтательно протянул господин Лихаку и шумно сглотнул. Пайрин была одной из трех первых красавиц Малахитового чертога и слыла несравненной танцовщицей. Ее имя знал чуть ли не каждый живущий и прибывший в столицу. Однако в защиту господина Лихаку следует уточнить, что его влекла к ней не столько похоть, сколько благоговение. Само то, что он повидается с ней, ожившей мечтой, и разделит с ней чашу чая, он почел бы за небывалую честь. «Значит, бабуля решила позвать барышню Пайрин… Может, она даже клюнет…» – услышав, кого выбрала старуха, стала размышлять Маомао. Если господин Лихаку придется Пайрин по нраву, она может ради него расстараться. – Господин Лихаку, – позвала грезящего здоровяка Маомао и легонько ткнула его, возвращая на грешную землю. – У вас же сильные руки? – Конечно, ведь я закаляю свое тело! – Да, вижу. В таком случае удачи, господин, – убедившись, что он в действительности подойдет, напутствовала она. Так и не узнав, о чем спрашивает провожатая, господин Лихаку вскоре ушел с ученицей, посланной отвести его в чертог. Маомао была ему глубоко признательна, поскольку этот служилый довез ее куда нужно в целости и сохранности, а потому искренне желала отплатить добром за добро. К тому же сладость одной ночи может греть сердце всю жизнь. – Маомао! – прохрипела хозяйка, выдергивая ее из размышлений. Старуха ощерила рот в жуткой ухмылке. – Бесстыжая девчонка! Исчезла на десять месяцев! И ни слуху ни духу! – В том не моя вина! Все эти месяцы я служила во дворце! – поспешила оправдаться та. Вдобавок ни слуху ни духу – явное преувеличение: Маомао послала хозяйке дощечку с весточкой. – Не будь от тебя гость, я бы не стала возиться и прогнала бы твоего дружка взашей! – Знаю, знаю, – торопливо успокоила ее Маомао. Она достала из-за пазухи мешочек, где лежала половина заработанного на службе во дворце императорских жен. Перед уходом Маомао попросила сжалиться и выплатить все заранее. – Маловато будет! – заглянув в мешочек, пожаловалась старуха. – Я не рассчитывала, что вы дадите ему барышню Пайрин. Маомао надеялась, что ее жалованья хватит, чтобы господин Лихаку скоротал вечерок с первой красавицей Малахитового чертога, тем более ее подопечный многого не желал, ему хватило бы и мимолетной встречи. – Может, скостите немного, если они чай попьют да разбегутся? – попыталась поторговаться она. – Мечтай! Пайрин ни за что не упустит этого силача. Сама знаешь, она падкая на крепышей, – сказала как отрезала хозяйка. «Ваша правда…» – печально согласилась в своих мыслях Маомао. Несравненные красавицы почти никогда не делят ложе со своими гостями, впрочем, это не значит, что любовь им чужда. – Только я на это не рассчитывала… – А мне какое дело? – возмутилась старуха. – Все равно на твой счет запишу! – Говорю же, у меня нет столько денег, – в последний раз попыталась Маомао, а про себя подумала: «И не хватит расплатиться, даже если все до последней монеты отдам». От этой мысли она понурилась: что ни говори, спорить со старухой не выйдет, госпожа своего никогда не упустит. – Да что ты! Так расплатись своим телом! – не желала слушать хозяйка. – Из дворца да прямиком в дом утех – и не такое видали! Есть на свете чудаки, кому нравятся ущербные девки вроде тебя. В последнее годы старуха не упускала случая подбить Маомао на службу в «доме цветов». Сама она давно вложила в Малахитовый чертог душу, отчего не считала такую жизнь зазорной для молодой девушки. – Нет уж, мне еще год с лишним служить во дворце! – решительно отказала Маомао. – Тогда води ко мне гостей! Как этого привела! Чтоб молодые, крепкие и серебро водилось! Чтоб выжимать их подолгу! «Хм-м… А есть ли во дворце кто-то, кого можно обобрать?» – призадумалась Маомао. Старуху заботили лишь деньги, а Маомао продавать себя не собиралась. Как ни крути, придется спешно придумывать, кого можно послать взамен. «Может, среди евнухов поискать?» В голове сам собой всплыл образ господина Дзинси, но Маомао тотчас отмела его, посчитав, что тогда все девушки Малахитового чертога в него повлюбляются, и «дом цветов» разорится. В таком случае она могла бы заманить господина Гаошуня или хотя бы лекаря-самозванца, но ей стало жаль бросать их старухе на растерзание. Что тут сказать? Разве что посетовать, что во Внутреннем дворце мужчину со всеми достоинствами днем с огнем не сыщешь. – Маомао! Старик твой дома. Поди-ка навести его, что ль, – под конец отослала ее старуха. – Да, спасибо. Сколько бы Маомао ни ломала голову, а верного способа спастись она не находила. Тогда, намаявшись, она решила отложить это дело на потом. Отойдя от старухи, Маомао свернула в переулок у Малахитового чертога. * * * Стоит лишь перейти на другую улицу, как картина меняется. Вместо красивых павильонов – ряды лачуг, на улицах – нищие с разбитыми мисками и сифилитики. Чаще всего с характерными отметинами встречались продажные женщины. В одной из таких лачуг и жила Маомао. Войдя в дом, где и двух комнат не насчитать, она нашла на циновке старика. Тот, сутулясь, неустанно толок что-то в ступке. Черты лица его были мягкие, и глубокие морщины, избороздившие лицо, ничуть не ожесточили его. Наоборот, сей человек больше напоминал одряхлевшую старуху, чем старика. – Здравствуй, отец. Я дома, – переступив порог, сказала Маомао. – О! Здравствуй! Долго же тебя не было, – отозвался тот как ни в чем не бывало. Ответив ей, он поднялся со своего места и, хромая, побрел ставить на огонь чайник. Когда тот закипел, отец налил Маомао в старую чашу чаю. На поверку тот оказался водянистым, но даже повторно заваренный он согрел Маомао с дороги, и она наконец-то выдохнула. Мало-помалу она принялась рассказывать отцу, что с ней произошло за это время, на что тот изредка кивал. На ужин была жидкая рисовая каша с травами и тертым бататом. Поев, Маомао решила лечь спать тут же, а искупаться завтра, когда пойдет в баню при Малахитовом чертоге. Постелью ей послужил даже не тюфяк, а простая циновка на утоптанной земле. Не говоря ни слова, отец бережно укрыл Маомао старой одеждой. Следя за очагом, он вновь уселся перед ступкой и принялся что-то толочь. – Это ж надо, во дворец занесло! Никак судьба постаралась, – пробормотал он. Маомао слышала его слова в полудреме, и вскоре они вылетели из головы. Глава 23 Соломинка «Так вот он как!» – внутренне негодовала Маомао, хватившись отца. С первыми криками петуха она поднялась с циновки и лениво поплелась из ветхой лачуги во двор. За домом, как и прежде, стоял курятник, хранились мотыги и грабли, а также лежал деревянный ящик. Не найдя мотыги, Маомао справедливо заключила, что отец встал раньше и ушел на поляну в лесу, что раскинулся неподалеку от «улиц цветов». «С больной-то ногой!» – возмутилась она. Ее отец был уже старенький, и Маомао тысячу раз просила его не возделывать землю, однако тот упорно не желал расставаться со своей делянкой. Отец Маомао любил готовить лекарства из трав, что вырастил сам, вот и посадил кое-что за домом, а кое-что на полянке. Завидев посаженное за лачугой, Маомао наклонилась к грядке и осторожно пощупала стебли, проверяя, как растет целебная трава. Покончив с этим, она перевела взгляд на ящик, на крышке которого вывели кистью четкие иероглифы, складывающиеся в запрет: «Не открывать». Маомао сглотнула. Сердце тревожно забилось. Приоткрыв крышку, она заглянула внутрь в надежде найти там кое-что замаринованное в вине. Точнее, кое-кого. Ей вспомнилось, как пришлось повозиться, чтобы этого «кого-то» поймать и утопить в кувшине. Как оказалось, в ящике содержится лишь одна особь. И пока что живьем. Маомао подумала, что это даже хорошо. Если бы держали несколько, эти твари принялись бы пожирать друг друга, пока не останется кто-то один, самый ядовитый. «А мысль-то любопытная…» – сказала себе Маомао, решив сделать вид, что ничего не видела и не трогала. Судя по всему, завет «Не открывать» соблюдали здесь строго, и никто за долгое время не покушался на ящик. Едва она выяснила что хотела и подумала о ядовитых тварях, как дверь лачуги затрещала под ударами. Почесав в затылке, Маомао поплелась к входу, чтобы узнать, кто к ним явился. В покосившуюся дверь что есть силы колотила девчушка, больше напоминающая маленького мальчика. На ее личике читалась явная тревога. Взглянув на нее, Маомао признала в ней ученицу «дома цветов», что нередко забегала к отцу за лекарствами. Только служила девчушка не в Малахитовом чертоге, а в другом месте. – Не стучи так, дверь сломаешь… – пробормотала Маомао, веля девочке перестать колотить. – В чем дело? Если к отцу, то он, кажется, вышел куда-то, – с зевком протянула она. Не став ничего объяснять, девчушка схватила ее за руку и настойчиво потянула за собой. * * * Маомао привели к одному из «домов цветов» средней цены, расположенному чуть поодаль от Малахитового чертога. Заведение не отличалось большим размахом, но девушки там, насколько помнила Маомао, были вполне хороши, и нескольким из них повезло заполучить достойных покровителей. Гадая, куда и для чего ее тянет девчушка, Маомао собрала растрепанные волосы в узел, отряхнула складки одежды и оглядела себя сколько могла. Вчера она уснула в том же, в чем ходила, и теперь не знала, к добру или худу это. Накануне Маомао надеялась поутру сходить в бани при Малахитовом чертоге, но вышло иначе… – Барышня! Я привела травницу! – прокричала маленькая служанка, вновь потянув Маомао за собой. Она едва ли не втащила приглашенную травницу через заднюю дверь в павильон, а там и в покои девушки для утех. Около постели толпились несколько сонных ненакрашенных обитательниц дома, а там, за пологами, на матрасе, лежали, разбросав руки и ноги, словно тряпичные куклы, мужчина-гость и девушка для утех. Из приоткрытых в муке ртов бежала слюна. Рядом валялись курительная трубка и несколько соломинок, всюду были разбросаны табачные листья. На полу – осколки стеклянной чаши. Вино из нее пролилось и запачкало ковер и простыни. Чуть поодаль покоились два опрокинутых кувшина. В комнате стоял прелый едкий запах. Едва Маомао увидала, что там творится, как остатки сна мигом улетучились. Она подлетела к мужчине и девушке, стала раскрывать им веки, прощупывать пульс, засовывать пальцы в рот, заставляя исторгнуть выпитое и съеденное. Кстати сказать, с девушкой провернуть такое уже пытались: пальцы одной из обитательниц, собравшихся у постели, были перепачканы рвотой. Мужчина не дышал, и Маомао надавила ему на живот около солнечного сплетения, стараясь вытолкнуть остатки выпитого из желудка. Едва она так сделала, как изо рта умирающего с хлюпом вылетели слюни. Подобрав простыню, Маомао наскоро обтерла ему рот, после чего села поудобнее, припала к его рту губами и начала вдувать воздух. Одна из девушек для утех, заметив, что делает Маомао, решилась повторить за ней и надавить на живот умирающей. К счастью, та еще дышала, и содержимое желудка вышло сравнительно легко. Заметив это, другая девушка поднесла к губам отравившейся девицы воду. – Нет! Воду нельзя! Уголь! Уголь неси! – вовремя заметила ее выходку Маомао и криком велела другое. Непрошеная помощница страшно перепугалась, выронила чашу и стремглав бросилась вон и комнаты, а Маомао вернулась к своему тяжкому труду. Она уже сбилась со счета, который раз вдувает воздух в легкие мужчины и давит тому на грудную клетку, как вдруг из его рта с хлюпом вышел желудочный сок, и несчастный снова задышал. Обессиленная Маомао потянулась за чашей воды, оставленной другими обитательницами «дома цветов», взяла, отпила, прополоскала рот и сплюнула в окно, между делом подумав: «С самого утра все наперекосяк». Она не успела позавтракать и теперь, измученная, едва ли не завалилась на пол, но кое-как пересилила себя. Тряхнув головой, Маомао кликнула девчушку, что провела ее в «дом цветов». Записав кое-что углем на дощечке, она принялась объяснять маленькой служанке, что от нее надобно: – Найди моего отца на поляне к югу от наружной стены и позови сюда. Отдай ему дощечку, он поймет. Девчушка в замешательстве выхватила из рук дощечку и выскочила из покоев. Маомао же, не теряя времени даром, вновь взяла чашу воды, напилась и стала толочь принесенный уголь. «Ну вы тут устроили, конечно…» – мысленно ругнулась она. Поглядывая исподлобья на рассыпанные повсюду листья табака, Маомао с шумом вздохнула. * * * Прошла целая четверть большого часа, прежде чем в покои вошел хромой старик в сопровождении маленькой служанки, отправленной за ним. «Долго же ты», – мысленно проворчала Маомао, коря посыльную за нерасторопность. Она встретила отца чашей с растолченным углем, и он на ходу добавил к нему щепотку сушеных трав, вытащив ее из-за пазухи. После чего он и Маомао всыпали полученное лекарство в рты отравившимся. – Ты их неплохо подлечила, – позже оценил старания Маомао отец. Сам он, пока говорил, внимательно изучал кончик соломинки, подобранной с пола. – Но все равно недостаточно, да? Не сводя глаз со строго отца и его скупых отточенных движений, Маомао присела и стала собирать с пола осколки стеклянной чаши и рассыпанные табачные листья. Наконец она наклонилась к рвотному пятну и взялась его изучать. Привычка глядеть по сторонам и все подмечать досталась Маомао от отца, однако она во всем ему уступала. Отцу, лекарю и травнику по призванию, нужно было всего ничего, чтобы на два-три шага опережать других. – Скажи-ка, Маомао, каким же ядом их отравили? Порою отец, чтобы научить любопытную дочь чему-то новому, заставлял ее поразмышлять вслух. Вместо ответа Маомао подобрала с пола табачный лист и показала его отцу – его морщинистое лицо растянулось в довольной улыбке, как будто только этого он и ждал. – Я так понимаю, воды ты им не давала? – чуть погодя спросил он. – Да, не давала, ведь стало бы только хуже. Отец на это странно качнул головой: то ли согласился, то ли выразил сомнение. – Бывает по-разному. Желудочный сок мешает яду расходиться по телу, а вода разбавила бы сок и ослабила действие. А если сразу принять табак, растворенный воде? Тогда лучше дать еще воды, чтобы растворить его посильнее. Отец говорил с той внимательностью к мелочам, с какой взрослые учат неразумных детей. Быть может, оттого Маомао и не считала тебя полноправной травницей, ведь ей до сих пор есть чему поучиться у своего несравненного родителя. И по этой же причине, пожалуй, она считала других лекарей сплошь бездарями и самозванцами – никто не чета ее отцу. Вновь поглядев на рвотное пятно, Маомао отметила, что табачных листьев в нем нет, стало быть, отец прав, и отравившиеся проглотили разведенный табак. Нет, она сразу заметила, что в рвоте нет листьев, просто не придала значения. Похоже, так до конца и не проснулась… Отложив в уме знание, что, если яд разведен водой, лучше дать еще воды, чтобы побыстрее разжижился, Маомао вдруг почувствовала, как кто-то тянет ее за край одежды. Обернувшись, она наткнулась на ту самую девчушку, и она была явно не в духе. – Чай готов, пожалуйте, – пригласила она травников, и Маомао с отцом, поднявшись с пола, послушно проследовали за ней в гостиную. * * * – Простите, что потревожила, – любезно сказала женщина, нарезая сладость из батата. Судя по возрасту, она уже давно отошла от любовного ремесла и теперь, видно, заведовала этим «домом цветов». В отличие от скупой старухи, хозяйки Малахитового чертога, эта госпожа оказалась довольно щедра, поскольку выставила безродным травникам не только чай, но и лакомства, предназначенные для гостей. – Что вы, это наш долг, – вежливо отозвался отец. Маомао бы с ним не согласилась. Она считала так: долг долгом, а монетка всегда приветствуется. Ее добродушный отец был склонен забывать о насущном, и ей нередко приходилось следить за тем, чтобы пользующиеся его услугами в полной мере и в срок платили по счетам. Хозяйка прищурилась и бросила взгляд на покои, где спала девушка, принявшая яд. В других, чуть поодаль, приходил в себя отравленный мужчина. Судя по всему, он был гостем «дома цветов». Быть может, потому-то на лице хозяйки отразилось глубокое беспокойство. «Пытались наложить на себя руки?» – гадала Маомао. На «улицах цветов» нередко бывало так, что любовники вместе лишают себя жизни. То девушка не знает, когда истечет срок ее службы, то у мужчины деньги не водятся. Так что же им выбрать? Скорее всего, смерть. Но сколько ни нашептывай друг другу сладкие обещания, мол, встретимся в следующей жизни, кто сказал, что эта жизнь в самом деле существует? Задумавшись, Маомао медленно прожевала кусочек лакомства, предложенного к чуть теплому чаю. Рядом с чашей, кстати сказать, положили соломинку. «Похожа на ту, что была в той комнате на полу», – заметила Маомао. Осмотрев соломинку, она выяснила, что та полая внутри. Похоже, в этом «доме цветов» из таких принято пить чай, чтобы не оставлять краску для губ на чаше. Маомао не уставала удивляться, сколь сложными бывают отношения между мужчиной и женщиной. Нет, судить она не бралась, но все же считала, что такой господин, как отравленный мужчина, не осмелился бы принять яд сугубо потому, что ему не суждено взять в супруги желанную девушку. Такой вывод она сделала с опорой на несколько вещей. Во-первых, мужчина был уж слишком хорошо одет – в чистый хлопок, во-вторых, по нему видно, что он кутила. Вдобавок он отличался прекрасными чертами лица. Сомнительно, что сей господин жил в нужде и не имел успеха у женщин. «Не похоже, что его загнали в угол… » – подытожила Маомао. Если уж что-то заняло ее ум, она не могла так просто бросить свои размышления, не докопавшись до сути. Убедившись, что хозяйка заплатила сполна, Маомао встала, сказала отцу: «Схожу-ка поглядеть, не стало ли им дурно», – и вышла из гостиной. * * * Мужчине было явно хуже, чем девушке, и потому Маомао сперва направилась к нему. Пройдя галерею, она вдруг заметила, что дверь в его покои приоткрыта и через образовавшуюся щелочку видно, что там творится нечто странное. Над мужчиной с занесенным над головой ножом стояла девчушка. Именно она прибежала к Маомао поутру и привела в этот павильон. – Ты что творишь?! – вскричала Маомао и, влетев в комнату, выхватил нож из рук маленькой служанки. – Отстань! Такие, как он, не должны жить! – надрывалась в ответ бедняжка и бросилась на Маомао с кулаками, стараясь отвоевать нож себе. Невысокая и тощая Маомао не имела достаточно сил, чтобы сладить с рослым ребенком, к тому же девчушка оказалась до того ретива, что справиться с ней было и того сложней. Делать нечего, пришлось пойти на крайности. Маомао, запрокинув голову, с размаху ударила девчушку лбом по лбу, а когда та отшатнулась, отвесила звонкую пощечину. От удара бедняжка повалилась на пол и, заливаясь слезами, размазывая сопли по всему лицу, зарыдала в голос. «Этого еще не хватало…» – подумала Маомао, когда к ним в комнату на шум прибежала еще одна девушка для утех. – А?! Что тут творится?! – ужаснулась она. Впрочем, что произошло, она поняла с первого взгляда. Не дав Маомао вымолвить ни слова, девушка для утех схватила ее за руку и потащила в другую комнату. * * * Там она поведала, что отравившийся мужчина считался довольно неприятным гостем. Будучи третьим сыном богатого торговца, он вскорости обрел дурную славу: сей господин, пользуясь своей красотой, обольщал девушек для утех, обещал их выкупить, а после, пресытившись, бросал. И некоторые из брошенных доходили до такого отчаяния, что накладывали на себя руки. За бесчисленные похождения он успел нажить немало врагов. Поговаривают, будто бы одна девушка в исступлении пыталась зарезать его. Травили этого господина не раз, но все без толку. Его влиятельный отец души не чает в своем сыне и все неприятности заглаживает серебром. Только в последнее время по его настоянию сын стал ходить по «домам цветов» сугубо в сопровождении наемников. – У этой девочки старшая сестра работала в другом «доме цветов», – переменила разговор девушка для утех. Решив поведать о судьбе маленькой служанки, она прижала ее к боку и стала гладить по головке – девочка горько всхлипывала. От обитательницы «дома цветов» Маомао узнала, что мужчина предложил выкупить старшую сестру маленькой служанки. Разумеется, счастливица тут же написала сестренке письмо, где поделилась своей удачей. Каков же был удар для ребенка, когда она получила весточку о смерти старшей сестры! – Та девушка, что сегодня приняла вместе с ним яд, полюбила эту малютку как собственную сестру, – виновато добавила девушка для утех, глядя снизу вверх на Маомао. «И что же вы хотите? Чтобы я закрыла глаза на то, что служанка пыталась погубить гостя?» – недоумевала та. Все сводится к одному: от нее хотят молчания. Душещипательная история несчастных сестер должна, согласно задумке девушки для утех, вызвать в Маомао сочувствие и побудить сокрыть преступление. Маленькой служанке повезло, ведь ни хозяйка «дома цветов», ни отец Маомао не слышали ее возню и крики, стало быть, злоумышленница вне подозрений, пока пришлая травница будет хранить ее страшную тайну. «Ох, ну и устроили вы тут… – снова мысленно выругалась Маомао и справедливо решила: – Если он столь неприятен, запретите ему посещать вас, и дело с концом». Но после она узнала, что принявшая яд девушка для утех сама привела мужчину в «дом цветов», поскольку поверила его лести. И тем самым сослужила своей благодетельнице дурную службу. Весть о том, что девушка заманила своего любовника и отравилась вместе с ним, могла, как полагала Маомао, уничтожить доброе имя этого «дома цветов». Получается, местная хозяйка оказала Маомао и ее отцу радушный прием в благодарность за то, что сын богатея не испустил дух в ее заведении. Другие девушки для утех и сами все прекрасно понимали, а вот девчушка никак не могла взять толк, отчего все вокруг обрадовались, когда злой гость все-таки выжил. «Погодите…» – вдруг осенило Маомао. Как ни посмотри, этому «дому цветов» несказанно повезло, что она на время вернулась из дворца и оказалась дома. Странно, очень странно… А ведь маленькую служанку то и дело посылают в город с каким-нибудь поручением… Иначе говоря, она должна знать, когда отца Маомао не застать дома. Да и в случае отравления куда разумнее привести лекаря, а не травника. «Если она намеренно побежала к тому, кого в утренние часы не застанешь, то эта малютка пугает хлеще всяких громил», – рассудила Маомао. Вполне возможно, она и отца не спешила приводить по той же причине – вот настолько девчушка возненавидела того мужчину. – Что ж, как хотите, – бросила Маомао и, не сказав больше ни слова, вернулась к отцу в гостиную. * * * – Только домой приехала, и надо же было такому случиться… – с усмешкой проронил отец. Он и Маомао возвращались в родную лачугу. Утро было безвозвратно испорчено, время – потрачено впустую. Забрав у отца мешочек, Маомао при нем же подсчитала награду и, не сказав ни слова, вернула. Судя по всему, хозяйка предусмотрительно прибавила серебра за молчание. Когда они уходили, отравившийся мужчина уже несколько пришел в себя. Поглядев на него, Маомао разумно сочла, что теперь этого господина не пустят ни в один столичный «дом цветов». В этом ремесле все друг с другом знакомы, да и связи имеются, так что вести о выходках дурного гостя быстро разнесутся. Вернувшись домой, Маомао плюхнулась на скрипучий стул и раскинула ноги. Ей так и не удалось искупаться. Повезло еще, что погода стояла нежаркая, хотя от этой беготни Маомао вся пропотела и теперь чувствовала себя противно грязной. А еще ей было противно от этой истории с двойным отравлением. Что-то в этом деле не вязалось… Мужчину, проглотившего разбавленный табак, ненавидели все, даже маленькая служанка, да и сам он прослыл тем еще пронырой. В таком случае закономерен вопрос: как же такой хитрец и подлец мог по уши влюбиться в девушку для утех и даже согласиться вместе с ней наложить на себя руки? «Может, его отравила та девушка?» – предположила Маомао. Значит, он не добровольно выпил яд, а ему помогли… Однако Маомао тут же отбросила эту мысль, ведь мужчину и раньше травили. Он не стал бы есть и пить то, что подаст девушка для утех… Тяжело вздохнув, Маомао скрестила руки на груди и нахмурилась. Отец, перетирая травы в ступке, искоса посматривал на нее. – Послушай, Маомао… Не знаешь – не болтай. А догадки держи при себе, – тихонько сказал он. Его слова давали понять, что он уже докопался до правды. Поглядев на него с досадой, Маомао легла грудью на стол и уткнулась в него лбом. Устроившись так, она старалась тщательно припомнить, как выглядели покои, где все случилось. Что же она упустила… Мужчина с женщиной лежали без чувств… Стеклянная чаша… Листья табака рассыпаны… Тут-то Маомао припомнила кое-что важное. Если память ей не изменяет, там была только одна стеклянная чаша. Рядом с ней – соломинки. А еще два кувшина с разными винами… Осененная догадкой, Маомао соскочила со стула, подлетела к кувшину с водой, зачерпнула оттуда ковшом и вылила обратно. Зачерпнула – вылила. Зачерпнула – вылила. Понаблюдав за ней немного, отец тяжко вздохнул. Он как раз растер нужные травы и высыпал готовый порошок в небольшую чашу. Оторвавшись от своего занятия, он встал и, прихрамывая, направился к дочери. Приблизившись, он погладил Маомао по голове и в утешение мягко сказал: – Не надо. Что было, то прошло. – Ты прав. Согласившись, Маомао положила ковш на прежнее место и вышла из лачуги. * * * «Он не лишал себя жизни, это… убийство!» – вдруг поняла она. Размышляя о деле, Маомао довольно скоро пришла к выводу, что убить господина пыталась отравившаяся девушка для утех. Сладкоречивый кутила, привыкший влюблять в себя женщин и бросать их, нашел себе новую жертву. Нетрудно вообразить, что и этой он обещал выкуп. Разумеется, ему поверили. В отличие от Маомао, многие до сих пор считают, будто любовь меняет людей. И не просто считают, а верят всем сердцем – настолько укоренилось это заблуждение после всего, что сказано и спето о любви. Однако встает важный вопрос: как же девушка для утех усыпила бдительность кутилы, что всегда был настороже и даже ходил в «дома цветов» с наемниками? Способ оказался прост. Достаточно было отпить вино у него на глазах. Убедившись, что красавица не пострадала, он и сам отпил из чаши. То же доверие питает к Маомао ее госпожа Гёкуё: сначала кушанье и питье пробует отведчица, и если ничего не случилось, к трапезе приступает сама наложница. Но как бы девушка для утех выжила, если бы и в самом деле отпила отравленное вино? Упади она тут же без чувств – и кутила ни за что бы не притронулся к чаше. Некоторые яды, сродни тому, что выискала на пиршестве Маомао, действуют медленно. Не исключено, что в качестве такого яда отравительница решила использовать листья табака. Но вот незадача: он дурно пахнет, едкий, и проглотивший стремится тотчас его исторгнуть. Может ли быть, что девушка для утех умела как никто притвориться? И скрыть рвотные позывы? Если дело обстоит так, то честь и хвала ей. Однако Маомао считала, что хитрость заключалась в другом. Для замысла понадобилась тонкая соломинка. В том «доме цветов» все из таких пили, чтобы не стирать краску для губ, и мужчина, зная об этом, ничего не заподозрил. Далее Маомао предположила: чтобы избежать яда, девушка для утех подготовила два кувшина с разным вином и налила их в одну чашу слоями. Некоторые вина отличаются не только цветом, но и плотностью, и не смешиваются почти так же, как вода и масло. Если налить менее плотное поверх более плотного, они улягутся одно на другое, и о смешении можно не беспокоиться. Вдобавок в прозрачной чаше они заиграют приятными взору цветами. Видимо, такую подачу в том «доме цветов» придумали, чтобы удивлять гостей. В таком случае девушка для утех погрузила соломинку в чашу и отпила только из нижнего слоя, тогда как мужчина отпил из верхнего слоя, поскольку соломинки ему не давали. Убедившись, что дурной гость лишился чувств, красавица тоже испила отравленное вино с верхнего слоя, но совсем немного, чтобы не погибнуть. Но прежде она всюду разбросала листья табака, чтобы скрыть запах отравленного вина и создать впечатление, будто бы любовники решили вместе уйти из жизни. Самой девушке для утех незачем было убивать себя ради этого мужчины. Она хотела устроить все так, чтобы негодяй успел умереть, а она – выжить, и для этого провернула свои дела ранним утром. Ее задумке помешала чистая случайность… Маомао снова вернулась к «дому цветов», куда ее притащили утром, обошла павильон и выискала окно, которое могло бы принадлежать отравившейся девушке для утех. Подняв голову, Маомао наткнулась взглядом на ту самую красавицу. Та, облокотившись на подоконник, с усталым видом глядела в небо. Похоже, она уже давно пришла в себя и теперь с грустной улыбкой напевала детскую песенку. «Такая хрупкая и такая сильная…» – восхитилась ею Маомао. – Барышня! Что же вы встали! – вскричал кто-то. Как вскоре стало ясно, еще одна маленькая служанка. Подбежав к окну, она увлекла красавицу внутрь и захлопнула ставни. Маомао мигом припомнила, что та маленькая прислужница, что пыталась заколоть мужчину, всю дорогу вела себя странно: нарочно пошла к травнику вместо лекаря, дабы лечение запоздало и мужчина, не выдержав, умер. А после она всячески отвлекала отца по пути… Неужели не волновалась за барышню? Неужели не подумала, что ее знакомица тоже может умереть вслед за старшей сестрой? Задумавшись, Маомао спросила себя, а не вела ли та девчушка себя так, будто знала, что барышня выживет, и потому-то не спешила за помощью? Кстати сказать, ту маленькую служанку жалела еще одна красавица из «дома цветов»… Любопытно и то, что их хозяйка проявила непомерную щедрость… Да уж… Чем больше Маомао подозревала их, тем больше подмечала странностей… «Не знаешь – не болтай. А догадки держи при себе», – вспомнила она наставление отца и перевела взгляд с открытого окна на небо. Маомао так хотела вернуться домой, на «улицы цветов», но оказалось, что там не лучше, чем во дворце императорских жен: такой же цветник и такая же клетка. Даже воздух был какой-то затхлый, и чем дольше местные красавицы напитываются ядом, тем ядовитее становятся сами. Маомао не знала, что ждет ту девушку для утех, ведь сынок богатея выжил. Он может обвинить «дом цветов» в покушении на убийство. Однако и хозяйка способна обвинить его в том, что он «испортил ее товар». «Без разницы», – отмахнулась от этих мыслей Маомао. Что бы ни случилось, ее это не касается. Если переживать по каждому пустяку, в столице долго не протянешь. Устало почесав в затылке, Маомао медленно побрела к Малахитовому чертогу, дабы наконец-то помыться в бане. Глава 24 Недоразумение Три дня, проведенные дома, пролетели для Маомао как один миг. Все, кого она давно не видела, пробудили в ней тоску по родным местам и горячее желание остаться, но Маомао не могла бросить службу во дворце императорских жен. К тому же если бы она задержалась на «улицах цветов», господину Лихаку пришлось бы несладко, ведь это он поручился за нее. Но куда больше всех благих соображений ее толкала вернуться сама хозяйка Малахитового чертога: день за днем она подначивала Маомао бросить все и продаться. Не иначе как присмотрела для строптивой девицы какого-нибудь живодера… «Буду считать, что все три дня мне снился дивный сон…» – грустно решила Маомао, смирившись с неизбежным. Поглядев на млеющих от удовольствия господина Лихаку и Пайрин, она с досадой поняла, что за такой прекрасный отдых придется доплатить. И не кому-нибудь, а ей самой. Вместе с тем Маомао прекрасно видела: господина Лихаку взяли за живое и теперь не отпустят. Как говорится, стоит хоть раз познать сладостную росу, и с небес на землю спускаться уже не хочется. Маомао было немного жаль господина, которого хозяйка уже взяла в оборот и вознамерилась выжать досуха. Впрочем, за собой вины Маомао не признавала, хотя именно она привела господина Лихаку в Малахитовый чертог и тем самым обрекла его. * * * Первым, кого она повстречала, вернувшись в Нефритовый дворец с гостинцами, оказался молодой евнух с ликом небесной девы, однако от этого небожителя исходило не благочестивое сияние, а нечто мрачное и зловещее. Привычная нежная улыбка таила угрозу и тревожила сама по себе. Господин уставился на Маомао с недобрым прищуром, а та не могла взять в толк, что же ему понадобилось. Бесспорно, господин красив, но за этой неземной красотой стоит дурной нрав. Быть может, как раз из-за него лучезарный евнух прожигал Маомао испытывающим взглядом. Чувствуя его на себе, она понимала, что связываться с господином сейчас – себе дороже. Поэтому, поклонившись как можно ниже, Маомао засобиралась к себе в комнату. Но стоило ей отвернуться, как чья-то рука вдруг вцепилась ей в плечо. Еще немного – и ногти вопьются в кожу. – Буду ждать в гостиной, – сказали ей у самого уха медовым голоском – медленно и тягуче. Но Маомао не обманывалась: мед у этого голоска аконитовый: сладкий, но ядовитый. Обернувшись, Маомао выхватила взглядом господина Гаошуня: он всем видом умолял ее потерпеть. Наложница Гёкуё стояла тут же, и, несмотря на явное смятение на лице, в ее глазах зажегся огонек лукавства. Госпожа Хун-нян тоже прожигала Маомао взглядом, словно собиралась обвинить ее, нерадивую, во всех грехах. Другие три прислужницы, забыв о приличиях, смотрели на нее с нескрываемым любопытством, к которому примешивалась толика тревоги. Маомао не сомневалась: позже они всей толпой будут вытягивать из нее подробности предстоящей беседы. «Да что случилось-то?» – беспомощно спросила себя она. Ей ничего не оставалось, кроме как отнести пожитки в комнату, переодеться в одежды прислужницы и направиться в гостиную. * * * – Что вам угодно? В гостиной сидел, закинув ногу на ногу и облокотившись на столик, один лишь господин Дзинси. Как и всегда, в изысканных одеждах, приличествующих высокопоставленному евнуху. Но отчего-то Маомао его поза и вид показались особенно кричащими, вернее сказать, даже угрожающими. Однако она решила не придавать этому особого значения и счесть, что перемены в господине ей только мерещатся. И без них Маомао было тошно: она осталась с лучезарным евнухом один на один, и никто не скрашивал их уединение. Ни ее покровительница, госпожа Гёкуё, ни господин Гаошунь, что неизменно действовал освежающе и выступал живым противоядием, необходимым после медовых речей. – Говорят, домой ездила? – Да. – И как? – Все живы-здоровы, а это самое главное. – Прекрасно. – Да. После краткой беседы в гостиной воцарилась гнетущая тишина. Разговор совсем не ладился. – А этот… Лихаку или как его там… кто такой? – Мой поручитель, – честно ответила Маомао, а сама удивилась, почему господин вдруг упомянул его имя. Теперь господина Лихаку не грех назвать новым завсегдатаем Малахитового чертога и ходячим мешком с серебром. Правда, помимо этого Маомао считала его надежным человеком – все-таки они вместе провернули одно дельце. – Ты хоть понимаешь, в чем суть этого «поручительства»? – не скрывая раздражения, поинтересовался господин Дзинси. От прежней медовой ласки в голосе не осталось и следа. – Понимаю. Ручаться за служанку может только высокопоставленный сановник с добрым именем. Лицо господина разом переменилось. Легко было счесть, что его хватил удар. Маомао же не понимала, что сказала не так, ведь все это – прописные истины. – Это он подарил тебе шпильку для волос?.. – Да, он раздавал их на пиру из вежливости и одну подарил мне. Господин Лихаку, пусть обладал внушительным, даже суровым видом и поражал ростом и крепостью, оказался человеком добрым и щедрым. Да, шпилька от него проста, но сделана со вкусом. Пожелай Маомао продать ее, она бы выручила неплохие деньги. – Хочешь сказать, моя шпилька уступила какой-то дешевке, кинутой из вежливости? «Ой, как грубо!» – неприятно поразилась Маомао и в очередной раз заметила, что господин сам на себя не похож. – Я же дарил тебе шпильку, нет? Почему ко мне не пришла? Господин Дзинси выглядел так, что еще немного, и он прямо перед служанкой надует губы. Улыбка небесной девы больше не смущала взор, и теперь Маомао видела в господине совсем юного евнуха едва ли старше ее самой, а может, несколько младше. Заметив это, Маомао с удивлением подумала: неужели некоторые способны так сильно перемениться? Едва состроят другое выражение лица – и уже совсем другой человек. Только Маомао упустила другое: она при всем желании не могла догадаться, что послужило причиной этой перемены. Неужели ему стало обидно, что она обратилась за помощью не к нему? Странно… Разве не лучше держаться подальше от чужих хлопот? Или господин до того не обременен заботами, что готов хвататься за любое дело? – Простите меня великодушно. Я не нашла ничего достойного, чем могла бы отплатить вам за возможные хлопоты. «Он же евнух, лишенный детородного корня. Предложи я ему утехи с первыми красавицами, разве не оскорбила бы его ненароком?» – справедливо спросила себя Маомао. И ведь правда: одно дело, если бы ее знакомицы сугубо вели беседы за чаем да читали стихи, но они могут и возлежать со своими гостями. А придворный евнух для этих дел лишен самого важного – какие тут утехи? К тому же господин Дзинси довольно красив, ни одна девушка из «дома цветов» не устоит перед ним. Приведи Маомао такого опасного гостя в Малахитовый чертог, бабуля всыпала бы ей по первое число. – Отплатить? Зачем? – удивился господин Дзинси. – То есть этому Лихаку ты отплатила? Лицо его сделалось подозрительным, и к этому выражению примешивалась толика беспокойства. – Да. Я подарила ему незабываемую ночь. «Он еще не скоро отойдет после утех с Пайрин», – ухмылялась в своих мыслях Маомао. Каким бы отважным воином он ни был, в руках барышни Пайрин господин Лихаку становился безобиднее котенка. И уж этот котенок будет снова и снова таскать в чертог монетки. От сказанного господин Дзинси весь побледнел, рука его, которой он подхватил чашу, задрожала. Поглядев на господина, Маомао подумала, что ему, должно быть, холодно в гостиной. Пожалев юного евнуха, она подошла к жаровне, подложила углей и принялась раздувать их веером. – Господин Лихаку остался очень доволен, значит, я потела не напрасно, – между делом добавила она. А про себя подумала: как же тяжко выискивать для Малахитового чертога новых гостей! Но сдаваться Маомао не собиралась. Собрав решимость в кулак, она пообещала себе во что бы то ни стало обеспечить чертог новыми завсегдатаями. Ее благие мысли прервал звон разбившейся чаши. – Что же вы, господин! – обернувшись, вскричала Маомао. Похоже, чаша из драгоценного фарфора так и брызнула осколками, разлетевшимися по всему полу. Над ними стоял, точно громом пораженный, господин Дзинси с лицом белым как полотно. По его роскошным одеждам расползались пятна чая. – Я сейчас, схожу за тряпкой, – предупредила Маомао и поспешила вон из гостиной. Но едва она распахнула двустворчатые двери, как застыла на месте, наткнувшись на толпу любопытствующих. Наложница Гёкуё, держась за живот, так и корчилась от смеха. Подле нее застыл господин Гаошунь. Вид у него был до того утомленный, что можно было решить: ему опостылела сама жизнь. Рядом с ними стояла госпожа Хун-нян и таращилась на Маомао с непередаваемым изумлением, будто ей никаких слов не хватает, чтобы как следует возмутиться на выходки нерадивой служанки. Маомао, глядя на нее, недоуменно склонила голову набок. Не выдержав, госпожа Хун-нян стремительно подошла к ней и молча отвесила звонкую оплеуху. Что ж, лучше не попадаться старшей прислужнице под горячую руку. Так и не вызнав, в чем виновата, Маомао отправилась на кухню, чтобы поискать там тряпку. * * * – Долго еще будете дуться? – спросил Гаошунь у своего господина, а про себя посетовал, как же с ним тяжко. Вернувшись в канцелярию, господин Дзинси улегся на стол грудью, припал к нему лбом и с тех пор не желал поднимать головы. – Пожалуйста, не забывайте, что у вас еще много работы, – глубоко вздохнув и пожав плечами, в который раз напомнил верный слуга. Совсем недавно господин Дзинси разобрал все дела государственной важности, проставил печати на целые горы бумаг, и вот уже на рабочем столе вновь намело белоснежные вершины. – Да помню я, помню, – буркнул господин, все так же не поднимая головы. «Сомневаюсь», – подумал Гаошунь, но вслух не сказал. Верный слуга старался и не мог припомнить, когда его хозяин в последний раз огрызался вот так, как ребенок. Никогда прежде он так сильно не привязывался к своим игрушкам. Когда все разошлись, Гаошунь и его господин с трудом выведали подробности у наложницы Гёкуё, которая все не могла перестать смеяться. Оказалось, что ее прислужница в обмен на поручительство устроила Лихаку встречу с первой красавицей «дома цветов». Узнав об этом, Гаошунь лишь подивился тому, откуда у простой служанки такие связи. «Уж не знаю, что вообразил себе господин после того объяснения…» – ужаснулся он и с высоты своих тридцати с лишним лет со вздохом подумал: как же тяжко быть молодым. После того недоразумения господин Дзинси несколько оправился, однако необъяснимое недовольство не покидало его. И Гаошунь прекрасно понимал, каковы его истоки. Господин так спешил покончить с работой, чтобы поскорее повидаться со своей игрушкой, и вдруг узнает, что она уехала вместе с незнакомым мужчиной, якобы чтобы повидаться с родными. Для господина Дзинси эта весть была точно гром среди ясного неба. «В самом деле, не могу же я утешать господина после каждого такого случая…» – напомнил себе Гаошунь. Спустя время, утомившись дуться, его хозяин наконец-то поднял голову и взялся за скопившиеся донесения. Вскоре работа пошла на лад: взяв бумагу, он пробегал глазами по строчке-другой, и если поданное стоило внимания, шлепал на листе печать, если же нет – откладывал бумагу в сторону. Но едва господин Дзинси разобрался с первой горой, как в канцелярию вошел низший чиновник с новой стопкой донесений. «Господину стоит уделять гораздо больше внимания делам государственным», – поглядывая на оставленные свитки, заключил Гаошунь. В ту пору многие сановники бессовестно выдвигали на обсуждение законы, что должны послужить их собственной выгоде, и Гаошунь не мог не печалиться, наблюдая за тем, как юному господину приходится работать за десятерых и изучать день за днем горы донесений и возможных указов. Незаметно для всех солнце закатилось за горы, и наступили сумерки. Когда совсем стемнело, Гаошунь зажег в канцелярии бумажные фонари. Вдруг к ним вошел какой-то низший чиновник и рассыпался в извинениях: – Прошу прощения, господа. Гаошунь вышел ему навстречу и вежливо развернул: – На сегодня прием окончен. Не могли бы вы посетить нас завтра? – Я… не по службе… – переполошившись, замахал руками низший чиновник. – Видите ли…. – и, нахмурившись, он стал излагать подробности чрезвычайного происшествия. Глава 25 Вино – Это печальная весть, – помрачнев, наконец вымолвила наложница Гёкуё, обращаясь к гостю. То был господин Дзинси, небожитель во плоти. Он стоял перед ней со скорбным видом. «Говорят, умер какой-то большой человек», – сказала себе Маомао, устроившись в сторонке. Никакого сочувствия к чужому горю она не испытывала. Быть может, такое равнодушие жестоко, однако Маомао не собиралась лить слезы по человеку, которого не знала, в лицо не видела и чье имя никогда прежде не слышала. Тем более, если верить сказанному, тому вельможе было за пятьдесят и умер он от злоупотребления вином. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь, и Маомао сочла, что он заслужил свою смерть. Закончив пробу кушаний и питья, Маомао уже засобиралась к себе, но удалиться вовремя не вышло. Господин Дзинси, по-видимому, нарочно отослал старшую прислужницу с поручением, а порядки дворца императорских жен гласят: евнухи могут говорить с наложницей только в присутствии слуг. Ничего не поделаешь, пришлось Маомао подменять госпожу Хун-нян. И все же странно, что ее отослали с поручением прямо сейчас… Так волей-неволей Маомао оказалась вовлечена в беседу господина Дзинси с наложницей Гёкуё. «Значит, дело нечисто», – подумала она. И чутье ее не подвело. – Что скажешь? Правда ли вино могло привести к смерти? – стал допытываться гость. Вместе с тем он отвернулся от наложницы Гёкуё и, распахнув свои прелестные глаза, послал Маомао долгий взгляд. * * * Вино убивает по-разному. Маомао сама не избегала вина, а потому хорошо знала, что со временем оно травит тело. Так же и лекарство, принятое в меру, лечит, но в избытке губит человека. Затяжная привычка пить приводит к тому, что заболевают органы, и большая доза, принятая за один раз, способна привести к смерти. Отчего Маомао решила, что покойный вельможа просто не рассчитал свою меру. Поговаривали, что он безудержно, будто в последний раз, пил на пиру среди друзей и знакомых. Причем прямо из кувшина, не переводя дыхания. – Вот и умер, – кратко и сухо подвела итог Маомао. Они с господином Дзинси находились в сторожке у главных врат, где Маомао однажды встречалась с господином Лихаку. Внутри было все так же пустовато, но на сей раз на столе перед высокопоставленным евнухом выставили чай с лакомствами. В углу для тепла пылала жаровня. – Однако он испил лишь половину от той меры, что привык поглощать, – возразил тот. Разумеется, речь шла о вине. Гаошунь присутствовал тоже, и когда в сторожку из дверей, ведущих во дворец императорских жен, вошла служанка, он что-то принял из ее рук. Передав необходимое, дева-чиновник молча поклонилась и удалилась. – Сомневаюсь, что он перепил и оттого умер. Только не Конэн, – между тем настаивал господин Дзинси. Покойного вельможу звали Конэном. Судя по тому, как о нем отзывались господин Дзинси и наложница Гёкуё, он был славным и добрым военачальником, человеком хорошим, пусть и питающим страсть к вину. Не дожидаясь знака, Гаошунь приблизился к господину и выставил на стол горлянку, только что полученную от служанки. Взяв малую чашу, он наполнил ее вином из сосуда, что выдолбили из тыквы. – Это?.. – начала было Маомао. – Вино, оставшееся с того пира. Отлили из кувшина, который распивали остальные. А кувшин, из которого пил господин Конэн, опрокинулся и разбился, – пояснил господин Дзинси. – Значит, нам никак не узнать, было ли его питье отравлено, – заметила она. – Именно то и значит, – печально согласился евнух. Он не мог не понимать, что спрашивает невозможное, тем не менее всей душой желал установить истинную причину смерти знакомого господина. Быть может, потому, что чувствовал себя в долгу перед покойным военачальником. «Уж лучше бы сиял, как и следует небожителю», – с неудовольствием подумала о нем Маомао. В последние дни сей муж с улыбкой небесной девы вел себя не как подобает высокопоставленному благородному господину, а как сущее дитя. Маомао, глядя на него такого, невольно подумала, что с ним куда проще иметь дело, когда он важно восседает и раздает приказы, чем когда он пребывает в печали и расстроенных чувствах. Но спорить с молчаливым приказом нельзя. Маомао поднесла чашу с вином ко рту, но пить сразу не стала, а лишь смочила губы. Облизнув их, она толком не поняла, что почувствовала. И сладость, и солоноватость… Казалось, в и без того сладкое вино добавили добрую щепоть соли, как будто оно предназначено не для питья, а для готовки. – Странный вкус… – чуть погодя поделилась своими мыслями Маомао и остановила вопрошающий взгляд на господине Дзинси. – Да, господин Конэн предпочитал сладкое. И вина, и закуски. Настоящий сластена, – пустился в объяснения тот, явно окунувшись в приятные воспоминания. – К копченому мясу и каменной соли он даже не притрагивался. Слышал, раньше господин Конэн любил пищу с пряностями, а потом вдруг начал приговаривать, что стал сладкоежкой. Когда господин Дзинси умолк, на его лице появилось беззаботное, почти детское выражение. – Вот и развилась сахарная болезнь, – ляпнула, не подумав, Маомао. – Уж позволь мне предаться воспоминаниям и не порти их жестокими замечаниями, – со вздохом попросил ее лучезарный евнух. «Из любителя пряностей превратился в сладкоежку», – стала обдумывать сказанное Маомао. Допив первую чашу, она подлила себе еще и мигом осушила. Господин Дзинси и Гаошунь молча наблюдали за ней, поджидая, что еще она скажет, но Маомао не обращала на них ни малейшего внимания. Только когда горлянка опустела наполовину, она сподобилась спросить: – На пиру подавали соленые закуски? – Да. Если не ошибаюсь, каменную соль, юэбины и сушеное мясо. Приказать принести что-то из них? – Нет-нет. Пока подадут, я уже допью. Про себя она пожалела, что ничего из закусок не подали заранее, прямо до беседы. И очень зря! Копченое мясо прекрасно бы подошло к вину. – Я же не закусить предлагаю! – недоумевая, возмутился господин Дзинси. Стараясь не замечать испепеляющего взгляда лучезарного евнуха, что так и кричал «Не напилась еще?», Маомао вновь наполнила малую чашу. При всех особенностях ее службы Маомао редко выпадала возможность выпить вина в свое удовольствие, а не чтобы снять пробу на яд. Осушив горлянку, Маомао хотела смачно рыгнуть, но, вспомнив, что пребывает в обществе благородных господ, вовремя спохватилась и передумала. – Не могли бы вы достать кувшин, из которого наливал себе господин Конэн? – Разве что его осколки. – Этого будет достаточно. А еще… попрошу вас кое-что разузнать. * * * На следующий день Маомао снова вызвали к господину Дзинси, притом в ту же сторожку, хотя обычно он занимал кабинет начальствующей над внутренними чиновниками. Но на сей раз госпожа, судя по всему, была чрезвычайно занята: девы-чиновники стайками так и сновали к ней и обратно. В двух других канцеляриях тоже кипела работа, и Маомао решила, что вся эта суета связана с приближением конца года. «Так и знала», – подумала Маомао, ознакомившись с некоторыми записями касательно того, что намедни она просила разузнать. Все оказалось ровно так, как она и представляла. Закончив с ними, Маомао перевела взгляд на осколки кувшина, посланные вместе с записями. На одном из черепков поблескивали белые крупинки. Подхватив его, Маомао без тени сомнений лизнула внутреннюю часть. – Стой! Отравишься! – потянулся к ней господин Дзинси, пытаясь удержать ее, на что Маомао покачала головой. – Это не яд. И здесь не так много, чтобы стало отравой. Ее ответ озадачил господина Дзинси и его слугу, хотя оба догадывались: за ее словами стоит что-то еще. Пока они ломали голову, что это значит, Маомао подошла к жаровне в углу, бросила туда бумажный конверт, в котором принесли записи, и когда он занялся, поднесла к огню черепок – пламя тут же окрасилось в другой цвет. – Соль? – наклонившись ближе и подсмотрев, что она делает, предположил господин Дзинси. Видимо, он запомнил, какие вещества дают огню определенный цвет. Маомао показывала ему, как это происходит, в прошлый раз. – Да. Причем так много, что ее крупицы остались на осколке кувшина. В вине, что Маомао приговорила вчера, тоже чувствовалась соль, и ее явно добавили не в само сусло, а после, во время пира. Возможно, среди гостей на приеме оказались люди, которым сладкое вино пришлось не по вкусу, и они разбавляли его солью, выставленной для закусок. Если соль добавили прямо в кувшин, а не обсыпали края чаш, значит, либо эти люди были изрядно пьяны, либо просто ленивы. Щепотка соли не могла причинить вреда, вот только в кувшине господина Конэна ее оказалось подозрительно много. – Соль необходима для здоровья тела, однако она способна отравлять, если съесть слишком много, – пояснила Маомао. Так же и с вином: если выпить сверх меры, смерть уж не минует. Судя по тому, сколько господин Конэн выпил на пиру и сколько соли оказалось подмешано в его вино, неудивительно, что именно она послужила причиной смерти. – Но как? Полагаю, он все равно бы почувствовал соль? – усомнился господин Дзинси. – Нет, он не заметил. Сказав так, Маомао показала ему записи, где был изложен распорядок дня господина Конэна. Когда господин Дзинси ознакомился с ними, Маомао принялась объяснять: – Вы упомянули, что господин Конэн неожиданно перестал есть пряное и с того дня пил и ел только сладкое. – Да, упоминал… Неужели?.. Нет, не может быть! Лучезарный евнух изменился в лице: похоже, он и сам обо всем догадался. – Может. Судя по этим записям, господин совершенно перестал чувствовать соль. Даже скудных сведений было предостаточно, чтобы дать понять, сколь опытным, деятельным и сдержанным царедворцем был господин Конэн. После того как болезнь забрала его жену и ребенка, он всецело посвятил себя службе и принялся топить печали в вине и сладостях. – По-видимому, его поразила болезнь, и она сказалась на его вкусе, – рассуждала вслух Маомао. – Вызвать эту болезнь могло душевное или телесное утомление. Считается, что чем ответственнее человек, тем сильнее он подавляет в себе душевные переживания, а это ведет к недугам. – Но кто же тогда подсыпал соль в кувшин господина Конэна? – недоумевал господин Дзинси. – А это уже, при всем уважении, не моя работа. Маомао сочла, что деятельный и вездесущий евнух и сам дознается или, по крайней мере, додумается до ответа, особо если учесть, что в других кувшинах тоже была соль, а господин Конэн слыл ответственным и опытным царедворцем. Добросовестность весьма многим неугодна. Возможно, на приеме кто-то захотел подшутить над ним и подсыпал соль в кувшин ненавистного господина. Однако тот продолжил как ни в чем не бывало пить соленое вино. И тогда шутники, возможно, стали подсыпать ему все больше и больше, ожидая, когда же тот заметит. Каково им теперь знать, что их глупая шутка свела человека в могилу? «Как подло с моей стороны», – между тем ругала себя Маомао. Она осознавала, что своими догадками привела господина Дзинси к убийце. И неважно, что в последний миг она попыталась увильнуть от расспросов. Ей не хотелось, чтобы из-за нее кого-то наказали. Когда они выяснили все обстоятельства дела, господин Дзинси что-то прошептал господину Гаошуню, тот кивнул и вышел из сторожки, а его хозяин остался на месте глядеть рассеянным взглядом на закрывшуюся дверь. Присмотревшись, Маомао углядела на поясе господина Дзинси подвеску с маленьким обсидианом. Прежде она не замечала камень на черных одеждах евнуха. «Носит в знак поминовения?» – гадала она. Ей стало любопытно, отчего же господин не стал подчеркивать, что ходит с подвеской в знак скорби по почившему вельможе. – Прости за все это и спасибо за помощь, – проронил господин Дзинси. Обернувшись к Маомао, он послал ей привычную улыбку небесной девы. – Не стоит. Маомао чуть было не спросила, что связывает господина Дзинси с господином Конэном, но в последний миг передумала лезть в чужие дела. «Вдруг у них там что-то такое, о чем лучше не знать?» – разумно отказалась она. Никогда не угадаешь, кто с кем и каким образом связан. Вместо этого Маомао задала безобидный вопрос: – Господин Конэн был выдающимся человеком? – Да. Он заботился обо мне, когда я был ребенком, – легко признался лучезарный евнух и прикрыл прекрасные глаза. Черты лица его тут же смягчились, будто он припомнил далекое прошлое. В этот миг безупречный высокородный господин отступил, и показался обычный юноша. «Видимо, ничто человеческое ему не чуждо», – поглядев на него, решила Маомао. Она нередко забывала, что сей господин – вполне земной человек из плоти и крови. Куда проще было поверить, что он на деле дух персика, живущий уже тысячу лет, – настолько поразительным и несравненным казался мужчина перед ней. Постояв так несколько мгновений, господин Дзинси неожиданно оживился, будто мысль его вильнула в сторону, и достал что-то из-под стола. – Горлянка? – удивилась Маомао. Господин выставил ее на стол, и при каждом движении в ней отчетливо что-то булькало. – Да, только вино в ней несоленое. Считай, в благодарность, – сказал он, предлагая взять. Маомао не заставила себя упрашивать. Откупорив горлянку, она и в самом деле учуяла вино, чему несказанно обрадовалась. – Пить – пей, но на глаза не попадайся, – предостерег хитрый евнух. – Благодарю вас, господин! – с особым почтением в голосе сказала Маомао, и такого за ней раньше не подмечали. «Какой приятный подарок!» – восхитилась она. Но только она прониклась к господину уважением, как тот подобрался к ней, нагнулся и приблизил свой приторно-прекрасный лик так, что едва не коснулся щеки Маомао – та невольно отпрянула. – Не вижу, чтобы говорила от души, – медовым голоском протянул господин Дзинси, и достойный муж тотчас превратился в приставучего евнуха. – Вам только кажется. Разве вас не ждут неотложные дела? – попыталась отбиться Маомао. Как только она намекнула, что пора бы вернуться к обязанностям, тот содрогнулся и неловко отшатнулся от нее. Видимо, он и в самом деле отлынивал от работы. «Уж ладно, кабы был не занят, но совсем оставлять службу?..» – подивилась его халатности Маомао. – Может, не стоит их откладывать? А то наберется целая гора, – принялась укорять господина она, хотя сама с утра почти не трудилась. Господин Дзинси поморщился, но тут же воссиял, словно придумал что-то. Его губы растянулись в лукавой улыбке. – Что за намеки? Я добросовестно несу свою службу! – Да что вы говорите! – Между прочим, у нас обсуждается новый закон. – Сказав так, господин Дзинси схватился за подбородок, будто что-то припоминая. – Хотят ввести запрет на вино для всех, кто не достиг двадцати лет! Маомао раскрыла рот в безмолвном изумлении. – Чтобы не давать молодым спиваться! Вот так! – закончил он с той же лукавой улыбкой. – Господин Дзинси! Прошу, не давайте ход этому закону! – взмолилась она. – Поживем – увидим! – расцвел в новой улыбке господин Дзинси. Он явно наслаждался кислым выражением лица Маомао. – В конце концов, не я же один решаю, верно? – чуть позже добавил он. Маомао сжала губы в нитку и одарила господина Дзинси уничижительным взглядом, каким разве что глядят на барахтающегося на спине жука. Глава 26 Каждый остался при своем Поставив на стол лакированную шкатулку, Гаошунь вынул из нее свиток. – Господин Дзинси, мы получили донесение касательно того происшествия. В тот день верный слуга явился доложить, чем кончились поиски дев-чиновников с ожогами. Хозяин поручил ему это еще два месяца назад. – Как можно так тянуть?! – возмутился господин Дзинси. Подняв голову, он послал Гаошуню быстрый взгляд, что резал не хуже ножа. – Мне очень жаль, господин, – коротко повинился тот, как будто и не думал искать оправданий. Что ж, вполне в его духе. – Ну и? Нашли виновника? – Да. Притом человек неожиданно важный, – подтвердил Гаошунь и развернул перед господином свиток. – То была Фэнмин из Гранатового дворца. Старшая прислужница Адо шуфэй. Приняв у слуги свиток и подперев щеку, господин Дзинси принялся скользить по строчкам донесения. В его глазах читалось ледяное любопытство. * * * – Это ты, милая? Прошу, услужи и сходи со мной! – взмолился лекарь-самозванец, едва только Маомао переступила порог его кабинета. Как и всегда, господин лодырничал, и она пришла помочь ему с насущными делами. Только подле лекаря-самозванца стоял некий евнух. Судя по всему, его послали с каким-то поручением. Быть может, сопроводить самозванца куда-то. – В чем дело? – нехотя откликнулась Маомао, подозревая, что ничем хорошим это для нее не кончится. Однако лекарь-самозванец так умолял ее, таким вкрадчивым голосом сулил всякое, что она вскоре сдалась и последовала за ним. Их привели к северным вратам, прямо к посту стражи. Там уже толпились евнухи и о чем-то тревожно гудели. Их тесный черный круг, в свою очередь, охватили несколько пестрых кругов – то были взволнованные девы-чиновники. – Повезло, что зимой утонула, – с ледяным спокойствием заметила Маомао, поглядывая на ту, что лежала перед ней. Под тонким покрывалом на циновке покоилась бледная девушка. Длинные мокрые волосы облепили ее лицо, губы посинели, а душа, очевидно, унеслась в мир иной. Хотя несчастную выловили из воды, ее труп прекрасно сохранился, а ведь утопленников обыкновенно так раздувает, что и глядеть невозможно. Но зимой тела разлагаются не так быстро, и в этом заключается, пожалуй, единственное хорошее, что можно сказать к случаю. Что до лекаря-самозванца, то его обязали осмотреть утопленницу, однако решиться на это он никак не мог и, точно испуганная девица, все прятался за спиной Маомао. «Вот же недоучка! И как только не стыдно!» – в который раз неприятно подивилась она. Немного погодя Маомао вызнала, что утопленницу нашли поутру, когда она всплыла во рву по ту сторону стены. Одежды указывали на то, что она дева-чиновник и служила во дворце. Обычно вести о гибели внутренних чиновников и служанок не выходят за пределы императорского «цветника», а потому для освидетельствования и получения сведений пригласили придворного лекаря. – Милая девушка, не могла бы ты вместо меня осмотреть утопленницу? – дрожа даже жиденькими усами, взмолился лекарь-самозванец, обращаясь к Маомао. Та смерила его презрительным взглядом, а сама подумала: каков нахал! – Нет. Мне запрещено прикасаться к мертвым. – Неужели? Как необычно, – ехидно заметил кто-то голосом небожителя. Тут же девы-чиновники, толпящиеся рядом, заохали и заахали, словно смотрят какую-то пьеску. Или сговорились. Или разом получили приказ. – Добрый день, господин Дзинси, – без малейшего восторга или волнения поприветствовала лучезарного евнуха Маомао, а сама подумала, что день не слишком-то добрый, раз утром нашли тело. Позади господина Дзинси привычно высился господин Гаошунь с неизменно страдальческим выражением лица. – Надеюсь, господин лекарь будет весьма любезен и осмотрит утопленницу? – едва приблизившись, принялся наседать на самозванца небожитель, сошедший к смертным. – Будет исполнено… – чуть покраснев и с явной неохотой на лице пробормотал лекарь. Сказав так, он перевел взгляд на утопленницу. Боясь потревожить мертвую, он чуть приподнял наброшенное покрывало. Тотчас раздались сдавленные возгласы перепуганных дев-чиновников. На циновке лежала высокая девушка в одном деревянном башмаке на толстой подошве (второй, видимо, слетел), и ее ноги были туго обмотаны. Пальцы на руках ярко пунцовели, ногти – обломанные и безобразно сорванные. Теперь хорошо просматривалась одежда, и легко было определить, что утопленница принадлежала к службе шанши. – Мертвецы тебя не пугают? – полюбопытствовал у Маомао господин Дзинси. – Я с «улицы цветов» и всякое повидала. Там в самых темных закоулках творилось полнейшее беззаконие: девушек нередко насиловали, передавали из рук в руки, после чего их тела находили поруганными и изуродованными. А ведь поначалу кажется, что в «домах цветов» девушки для утех томятся взаперти, словно птички в клетке, да только та клеть защищает их от беды, что подстерегает других на улицах. Хозяйки таких домов считали своих девиц товаром и старались, чтобы он прослужил подольше и оставался цел и невредим. – Осмотри ее хорошенько, а после доложи, – поглядев на утопленницу, велел Маомао лучезарный евнух. – Слушаюсь, господин. Она понимала, что едва ли ее соображения принесут много пользы, но отказывать высокородному господину служанке не позволено, таков уж порядок. «Похоже, вода была нестерпимо холодной», – догадалась Маомао, изучая сохранное тело утопленницы. Когда лекарь-самозванец закончил осмотр, она бережно накрыла несчастную покрывалом, хотя понимала: согревать ее уже поздно. * * * Маомао привели в сторожку при главных вратах, поскольку кабинет начальствующей над внутренними чиновниками снова оказался занят: там царила та же суета, что и прежде, девы-чиновники к чему-то готовились, и обсуждать в их присутствии утопленницу казалось неуместным. И уж тем более неуместно говорить о подобном в Нефритовом дворце, при младенце. «Мог бы уже своим кабинетом обзавестись», – мысленно проворчала Маомао, пока учтиво кланялась евнухам, выставленным стражей у двух дверей, ведущих во Внутренний и Внешний дворцы. – Стража полагает, что прошлой ночью она забралась на стену и бросилась в ров. Решили, что покончила с собой, – сразу приступил к главному господин Дзинси. Назначенные на это дело уже установили, что погибшая была приставлена к шанши, служила там долго, исправно, пока прошлой ночью не рассталась с жизнью. – Не могу сказать, сама она бросилась или ей помогли, зато уверена, что без доброхота она бы не забралась туда, – высказалась Маомао. – Поясни. Господин Дзинси изящно устроился на приготовленном для него стуле и не говорил, а будто бы напевал каждое слово. В такие моменты он казался уже не благородным молодым человеком или высокопоставленным евнухом, а несносным мальчишкой. – У стены не было лестницы. – Не было. – Могла бы она перемахнуть с помощью веревки или крюка? – Вряд ли. А ты как думаешь? – проверял ее господин Дзинси. Маомао не нравилась эта черта в нем, и она уж было сказала ему, чтобы не задавал глупых вопросов, как вдруг встретилась глазами с господином Гаошунем и решила все-таки промолчать. – Конечно, можно проявить ловкость и все-таки вскарабкаться наверх и без всевозможных приспособлений… чего утопленница явно не умела. – И как же можно? – вопрошал господин. После той истории с призраком Маомао все пыталась понять, как наложница Фуё оказалась наверху, ведь стены совсем для того не предназначены. Ведомая раздумьями, Маомао обошла угодья дворца, осмотрела крепостную стену и в одном месте нашла выступы, которые, скорее всего, оставили каменщики. Наложница Фуё умела танцевать, потому вполне могла вспорхнуть наверх, опираясь на них. – Однако обычным служанкам такое вряд ли по силам, тем более у погибшей туго перемотаны ступни, – закончила рассуждать Маомао. В самом деле, ступни утопленницы были туго обмотаны, вдобавок она носила тесные деревянные башмаки. Все это делалось для того, чтобы ножка не росла, поскольку считается, что чем меньше она, тем красивее. Для этого ступни ломают, стягивают тугой повязкой, а когда заживет, требуют носить деревянные башмаки. Не все красавицы идут на подобные муки, но во дворце императорских жен таких девушек хватало: их можно опознать по особой походке. – Хочешь сказать, ее убили? – Не знаю. Однако уверена, что в ров она упала еще живой. Изуродованные пальцы утопленницы намекали на то, что она пыталась выбраться и без конца цеплялась за стену. Маомао и представлять не хотела, каково было той служанке в ледяной воде. – Не могла бы ты исследовать погибшую тщательнее? Улыбка господина Дзинси была до того чарующей, что почти невозможно ему отказать, только Маомао осталась непреклонна: – Мой наставник, открывший секреты травничества, строго-настрого запретил мне касаться трупов. – Отчего же? Из-за суеверий? Очевидно, сей небожитель счел, что, раз травники имеют дело с больными и ранеными, то и с мертвецами рады повозиться. – Из останков тоже готовят лекарства… – почти шепотом призналась Маомао. «Знаю твою любознательность. Тебе только дай в трупе покопаться – пойдешь могилы ворошить», – предостерегал Маомао наставник, он же ее отец. Несмотря на неудержимое любопытство, Маомао хватило ума не осквернять могилы, и, вопреки своей страсти, она строго следовала запретам отца. Господин Дзинси и господин Гаошунь удивленно переглянулись и понимающе кивнули друг другу. Затем верный слуга лучезарного евнуха посмотрел на Маомао с жалостью. Никакими словами не описать, до чего ей стало обидно от такого превратного понимания. Она даже сжала кулак, чтобы сдержать дрожь негодования. «Все, шутки в сторону… – мигом отогнала все досужие мысли она. – Так что на этот раз? Убийство? Или она покончила с собой?» Что до самой Маомао, то она о таком даже не помышляла. И другим не позволила бы покуситься на ее жизнь. Потому что мертвой она ни новые лекарства, ни яды уже не попробует. Если уж умирать, то лишь от еще не испробованного яда. «Так какой же выбрать?» – задумалась она и не заметила, как на нее уставился господин Дзинси. – О чем размышляешь? – спросил он. – Думаю, какой яд приняла бы, если бы решилась умереть. – А ты хочешь? – нахмурился господин. – Вовсе нет. Лучезарный евнух в растерянности покачал головой, тем самым показывая, что не знает, как понимать ее ответ. Но Маомао не желала ему объяснять: пусть остается в неведении. – Просто… никому не ведомо, когда пробьет его час. – Верно, – согласился господин Дзинси, и в его глазах промелькнула печаль. Быть может, он припомнил смерть господина Конэна. – Господин Дзинси… – Что такое? – он послал Маомао пытливый взгляд. – Если меня вздумают казнить, прошу, устройте так, чтобы я приняла яд. На это господин устало коснулся лба и тяжко вздохнул. – Нашла о чем волноваться… – Ведь это вы решите, казнить или помиловать меня, если я где-то просчитаюсь. Не так ли? Отчего-то неизменно лучезарный евнух пронзил ее взглядом, в котором Маомао читала явную злость. Вместе с тем господин Гаошунь, стоявший за его спиной, заметно заволновался. «Неужели я успела ляпнуть что-то не то?» – удивилась Маомао. – Простите. Не знаю, что на меня нашло, – поспешила извиниться она. – Если пожелаете, чтобы меня повесили или отсекли голову, я не посмею возражать. – Да кто говорит о казни?! – вскричал господин Дзинси, и его недовольство на грани злости сменилось изумлением. – Я девушка безродная… Простолюдин бессилен против знати. Такова прописная истина, и Маомао даже не думала сомневаться, справедливо это или нет. Порой в истории империй случаются перемены, но кто станет желать смуты в стране, где люди живут тихо и мирно, а власти не думают много с них спрашивать? – Жизнь таких, как я, всегда висит на волоске, – договорила она. – Я бы так не поступил, – с беспокойством на лице поспешил пообещать господин. Маомао на его слова помотала головой. – Дело не в поступке, а в возможности его предотвратить. Господин перед ней обладал безусловной властью и мог избавиться от безродной служанки при малейшей прихоти, когда у нее, Маомао, такой власти и возможности не было. В этом и заключалась разница между ними. Лицо господина вдруг сделалось непроницаемым, и теперь нельзя было сказать, что он думает, в гневе ли он. Впрочем, Маомао не собиралась дознаваться, какие у него мысли. Тем более ей показалось, что господин скорее озадачен. «Все-таки зря я начала этот разговор», – посетовала она. После краткой беседы ни господин Дзинси, ни господин Гаошунь не проронили ни слова, и так Маомао поняла, что более они в ней не нуждаются, поэтому откланялась и вышла через дверь, чтобы вернуться во дворец императорских жен. * * * Позже поползли слухи, будто утопленница прислуживала на пиршестве, где пытались отравить наложницу. Якобы даже нашли предсмертную записку погибшей. На этом дело закрыли, посчитав, что та сама наложила на себя руки. Глава 27 Мед Часть первая Чайные церемонии были одной из главных благородных обязанностей, возложенных на внутренних чиновников. Каждый день госпожа Гёкуё либо принимала в Нефритовом дворце гостей, либо сама отправлялась с визитом по приглашению очередной наложницы. Преимущественно высший ранг встречался со средним рангом. «Прекрасная возможность прощупать друг друга и уличить во всевозможных кознях», – вот что думала об этих порядках Маомао. Сама она недолюбливала подобные посещения и церемонии. Разговоры за чаем велись об одном и том же: о платьях да о красках для лица, что теперь в ходу. Казалось бы, сущие пустяки, но порой в таких невинных беседах проскальзывали неосторожные слова, выдающие намерения. Если уметь улавливать подобное, можно многое осознать. К примеру, чем живет и дышит дворец императорских жен. «Госпожа хоть и кажется кроткой, но хватка у нее крепкая, как и положено высшему рангу», – вскоре заметила за ней Маомао. В тот день собеседницей госпожи стала одна наложница среднего ранга, и родом она была, как и Гёкуё, с западных земель. Как раз то, что они землячки, и сближало их. Почти весь визит они обсуждали грядущее родство их семей, но кто на ком женится, Маомао толком не запомнила. Иные наложницы, зачарованные текучей речью госпожи Гёкуё, порой по неосторожности проговаривались, открывая больше, чем следовало. А любимая наложница императора считала своим долгом записывать все сведения, что добыла во дворце, и отправлять в отчий дом в знак своей преданности. Госпожа Гёкуё была родом из засушливого края на западе империи, что служил торговым узлом. Там особенно ценилось умение чувствовать людей и идти в ногу со временем. «Не ложилась до глубокой ночи, однако не показывает и тени усталости», – не без восхищения подметила Маомао, наблюдая за госпожой. В последнее время император не давал наложнице Гёкуё заскучать и навещал ее едва ли не через день. Официально – чтобы проведать дочь, которая только начала вставать на ножки, но, разумеется, этим его визиты не ограничивались. Притом владыка занимался государственными делами как днем, так и ночью, что само по себе говорит о завидной бодрости духа. Подобный пыл достоин всяческих похвал, поскольку государь употреблял его на благо империи. * * * Когда чайная церемония подошла к концу, Инхуа отсыпала Маомао целую гору сладостей. Та, пусть любила полакомиться, сочла, что ей одной столько не съесть, поэтому, как обычно, решила поделиться излишками с Сяолань. Взамен подруга, шепелявя и отчаянно жуя, расскажет последние сплетни, что сейчас в ходу у дворни. На сей раз речь зашла о деве-чиновнике, что свела счеты с жизнью, и о возможной связи этого дела с попыткой отравить наложницу на пиру. К удивлению Маомао, все ниточки вели к добродетельной наложнице. – Она хоть и почтенная подруга императора, но годы уже не те, – не щадя ничьих чувств, ляпнула Сяолань. Ее замечание во всех отношениях справедливо. Другие подруги-фэй гораздо моложе: наложнице Гёкуё было девятнадцать, наложнице Лихуа – двадцать три, наложнице Лишу – четырнадцать, тогда как Адо шуфэй на год старше самого императора и уже достигла тридцати пяти. Конечно, госпожа Адо все еще в детородном возрасте, однако долг наложницы – родить как можно больше детей, и в этом смысле она уже непригодна. Как ни посмотри, императрицей-матерью едва ли можно стать – придется подвинуться. Вдобавок давно поговаривают, что Адо шуфэй хотят понизить в ранге и возвести на высшую ступень новую деву, ведь госпожу приставили к нынешнему императору еще во времена, когда он был наследным принцем. В ту пору, еще до восшествия государя на престол, она родила ему мальчика, однако случилось несчастье, и вскоре ребенка потеряли. «Значит, мать погибшего сына…» – задумалась Маомао. А ведь Лихуа сяньфэй тоже родила императору сына, и он недавно умер. Скорее всего, в будущем ее ожидает та же участь, что и наложницу Адо. И не только ее: та же участь могла постичь и наложницу Гёкуё. Никому не дано заручиться императорской милостью навечно. Даже самые прекрасные цветы однажды опадают. Если цветок дворца императорских жен не завязывается в плод, значит, он цвел напрасно. Маомао уже попривыкла к порядкам дворца императорских жен, однако все равно считала это место хуже болота или омута. Стряхнув с подола крошки от юэбинов, которыми они с Сяолань полакомились, Маомао подняла глаза к небу, затянутому свинцовыми тучами. * * * В один из дней чайная церемония выдалась несколько необычной, быть может, оттого, что гостьей Нефритового дворца выступала юная госпожа Лишу. Наложницы одного ранга очень редко устраивают чайные церемонии друг с другом, и еще реже встречаются почтенные подруги-фэй высшего ранга. Когда в назначенный час наложница Лишу в сопровождении четырех личных прислужниц явилась к Нефритовому дворцу, на ее свежем личике читалась явная настороженность. Среди сопровождающих была и та самая отведчица, которая на пиру в саду пробовала кушанья и питье дэфэй. Увидев эту девушку в свите, Маомао почувствовала несказанное облегчение – словно сбыла камень с души. Похоже, провинившуюся наказали не слишком сурово. В те дни стояли холода, и чайную церемонию решили провести в Нефритовом дворце. Для этого позвали евнухов, и те принесли в гостиную длинные лавки, дабы свита приглашенной наложницы могла с удобством расположиться. Чайный стол, выставленный для приема, был украшен перламутром. Занавеси заменили на новые, расшитые узорами. Безусловно, девы-чиновники Нефритового дворца расстарались на славу, и было заметно, что даже к приходу его величества они готовятся хуже. Глядя на богатое убранство, сверкающее чистотой, Маомао подумала, что вся эта пыль в глаза бывает оттого, что женщине привычно остерегаться своих соперниц – такова уж ее природа. Девы-чиновники Нефритового дворца даже накрасились с особым усердием. Чтобы Маомао выглядела повнушительнее, ей не только смыли все веснушки, но и подвели ярким алым глаза – четкие линии шли прямо от внешних уголков век. Такая пестрота любому мужчине покажется вычурной, но красили для того, чтобы увидела женщина. В этом был неуловимый знак превосходства. Все в Нефритовом дворце дышало им. И превосходство чувствовалось в беседе наложницы Гёкуё с приглашенной гостьей: сказывались опыт и зрелость. Наложница Лишу сидела потупившись и неловко кивала на все расспросы. Ее прислужницы, стоявшие позади, с любопытством осматривали убранство комнат, а радеть о госпоже и не собирались. Подле двух наложниц стояли лишь отведчицы, и та, что искала яды в кушаньях юной госпожи Лишу, с подозрением поглядывала на Маомао. Видимо, припоминала прошлые угрозы. «Ну вот, опять…» – устало подумала та. Что прислужницы Хрустального дворца, что эти принимали Маомао за какое-то чудовище, и ей всей душой хотелось, чтобы другие перестали видеть в ней бешеную дворнягу, готовую вот-вот вцепиться в глотку. «Кажется, у них все спокойно», – изучив наложницу и ее окружение, осмелилась подумать Маомао. Совсем недавно она докладывала господину Гаошуню, что прислужницы издеваются над наложницей Лишу, однако, пока шла чайная церемония, они не позволяли себе издевок. Можно подумать, их и вовсе не бывало. В Нефритовом дворце не хватало прислужниц, зато у каждой работа в руках спорилась. Девы-чиновники Алмазного дворца явно им уступали. Нет, положенные обязанности они исполняли в полной мере, но получалось у них неуклюже, сладить друг с другом они не умели. Впрочем, в гостях работы у них было немного, ведь хозяйкой выступала наложница Гёкуё, стало быть, прислуживать за столом приходилось ее служанкам. Когда Айлань внесла фарфоровый кувшин и чайник с горячей водой, наложница Гёкуё спросила у своей гостьи: – Любите сладости? Сегодня на улице исключительно холодно, и я распорядилась приготовить для вас кое-что особенное! – Очень люблю! – отозвалась наложница Лишу. Похоже, ее настороженность постепенно отступала. В кувшине подавали особое лакомство: мед, сваренный с апельсиновой цедрой. Его придумала Маомао, и оно прекрасно согревало в холод, смягчало горло и защищало от простуды. Наложнице Гёкуё сей отвар очень полюбился, и она приказала подавать его почаще. Едва две госпожи договорили, как Маомао заметила, что наложница Лишу смертельно побледнела. Ее отведчица, поглядев на поднесенный мед в чаше, тоже как будто чего-то испугалась и все хотела что-то сказать. «Неужели госпожа и мед не переносит?» – удивилась Маомао. Она посмотрела на других личных прислужниц – те показательно молчали. Лишь переглянулись и зашушукались. Маомао из всего сказанного уловила только презрительное «Опять нос воротит». Тихонько вздохнув, она склонилась к госпоже Гёкуё и прошептала ей кое-что на ухо. Та, широко распахнув глаза, тут же подозвала Айлань. – Исполни просьбу, – молвила ей госпожа. – Полагаю, мед не совсем готов, и его стоит еще подержать на огне. Принеси что-нибудь взамен. Не желаете ли имбирного чаю? – обратилась она уже к гостье. – Да, с радостью! Наложница Лишу и вправду обрадовалась, тревога и неуверенность пропали из ее тона. Стало быть, Маомао не зря попросила заменить мед чаем. Вместе с тем и другая догадка оказалась верна: над юной госпожой издеваются. Жаль, конечно, но Маомао все же не оговорила дев-чиновников Алмазного дворца перед господином Гаошунем. Встретившись с одной из них взглядом, Маомао уловила, что та разочарована тем, что госпоже подадут все-таки чай. * * * Вечером того же дня Нефритовый дворец посетил лучезарный евнух. За ним по пятам, как и всегда, следовал верный Гаошунь. Маомао заметила, что он как будто хмурится больше обычного – у переносицы проявилось больше складок, а старые углубились. Не нужно и гадать: такая перемена неспроста. – Как прошла чайная церемония наложниц? – полюбопытствовал господин Дзинси. – На мой взгляд, они прекрасно провели время, – просто ответила Маомао. Сей небожитель во плоти до завидного часто посещал четырех наложниц высшего ранга, будто и впрямь заведует делами Внутреннего дворца. Минувшая чайная церемония, устроенная для гуйфэй и дэфэй, показалась Маомао несказанно странной, ведь высший ранг почти никогда не собирается, и первые «цветки» императорского сада в гости друг к другу не ходят. Неужели господин подстроил их встречу? Маомао уже засобиралась к себе, чтобы ее не привлекли к очередному хлопотному делу, но увы! Господин Дзинси оказался проворнее. И на этот раз он придержал Маомао за плечо, а не окликнул. – Не могли бы вы убрать руку, господин? – Я еще не закончил. Сияющего взгляда небожителя Маомао уже не выдерживала, и ей пришлось потупиться. Вероятно, в тот миг она напоминала дохлую рыбину. И не красивую, а страшилище, что плавает где-нибудь в морских пучинах. – Радует, что вы так сдружились! – с восторженным смехом прервала их гляделки наложница Гёкуё, и Маомао искренне не поняла, чему тут можно восторгаться. – Госпожа, советую вам растирать кожу вокруг глаз, чтобы разглаживать морщины, – не сдержавшись, уколола она свою владычицу в ответ и тут же хватилась, что ляпнула лишнее. Прежде она отпускала подобные шпильки сугубо в сторону лучезарного евнуха. И очень зря, надо сказать. Кто знает, где заканчивается терпение этого небожителя. За любое неосторожное слово он мог на нее взъесться так, что рано или поздно дойдет до виселицы. Совсем недавно он не стал терпеть ее вольности и заметно разгневался. – Слышали, о чем болтают слуги? Будто утопленница как раз и подмешала яд в суп на последнем пиршестве в саду. Маомао кивнула, дав понять, что знает об этом. По тону господина она догадалась, что он обращался вовсе не к наложнице Гёкуё, а к ней. Та, видимо, тоже уловила его намек, поскольку без лишних слов встала и покинула покои, оставив Маомао в обществе господина Дзинси и господина Гаошуня. – Думаешь, она сама? Или от нее избавились? – Пусть в этом разбираются те, кому положено по долгу службы. Обернуть ложь правдой могли только власть имущие. Маомао не знала, кто принял решение, однако считала, что господин Дзинси как-то замешан в этом. – Но что подтолкнуло служанку отравить суп госпожи? – В голове не укладывается, – отмахнулась Маомао. Господин Дзинси улыбнулся. В иных случаях он весьма ловко пользовался своим обаянием, дабы вынудить других поступить так, как ему хочется. Желаемое он получал за медовые речи и улыбку небесной девы. К великому разочарованию господина, подобные уловки не действовали на Маомао. Что ж, пора бы уже догадаться, что проще отдать ей приказ, чем обольщать и увиливать. – Не могла бы ты оказать мне услугу? Пойди завтра в Гранатовый дворец и помоги мне с одним делом. Конечно, он назвал это «услугой», но Маомао не обманывалась: отказывать нельзя. И она покорно вымолвила: – Как вам угодно. * * * Как известно, каждый дом выступает отражением своих хозяев. В Нефритовом дворце по-домашнему уютно, а в Хрустальном все дышит благородством и нравственностью. Что до Гранатового дворца, то он был полон безделиц, ведь наложница Адо жила в нем уже очень давно. Однако всякой вещи у нее было отведено свое место, и ничто не казалось лишним. Небогатая отделка покоев и коридоров только подчеркивала утонченность хозяйки – в этом дворце была вся она. Наложница Адо не имела привычки обвешиваться украшениями. Более того, в ее облике не было ни блеска, ни пышности, ни трогательности. Скорее она отличалась строгой, благородной и даже бесполой красотой. «Неужели ей тридцать пять?» – не верила своим глазам Маомао. Повстречай она госпожу в других одеждах – и приняла бы за молодого сановника при дворе. Похоже, все девы-чиновники Гранатового дворца были без ума от наложницы Адо: никто иной не услаждал их взор так, как умела госпожа, и ни евнухи Внутреннего дворца, ни иные женщины не могли с нею сравниться. Она излучала подобное господину Дзинси обаяние, но в то же время совсем иное. Маомао не видела госпожу на пиру и все же представляла, что платье варварских всадников подошло бы Адо шуфэй куда лучше, чем наряды наложниц с широкими рукавами и длинными полами. Маомао спокойно приняли в Гранатовый дворец, и теперь она в сопровождении двух дев-чиновников обходила его покои. Их вела старшая прислужница, госпожа Фэнмин, – дородная красавица с добрым нравом и необыкновенной живостью в каждом движении. Без лишних слов, со знанием дела, она показывала особенности каждой комнаты и объясняла, что в ней надобно сделать. – Прости нас, деточка, за столь внезапное назначение, – между делом извинилась госпожа Фэнмин. Старшая прислужница одной из четырех наложниц высшего ранга должна быть родовита, и Маомао предположила, что Фэнмин, возможно, вышла из семьи богатого купца. Несмотря на это, с подчиненными и низшей прислугой она вела себя обходительно, что само по себе не могло не подкупать. Воспользовавшись тем, что Гранатовый дворец занят уборкой по случаю окончания года, Маомао послали им на подмогу, ведь свободных рук и вправду отчаянно не хватало. «Поранилась?» – спросила себя Маомао, заметив повязку на левой руке госпожи Фэнмин. Сама Маомао каждый день обматывала левую руку, дабы спрятать от любопытных глаз старые шрамы. Да и ловить на себе сочувствующие взгляды она порядком устала. В итоге грязную и тяжелую работу Маомао не поручали – самое трудное досталось евнухам, а она весь день просушивала книги и вытряхивала из них насекомых. Вещей в Гранатовом дворце оказалось гораздо больше, чем в Нефритовом, что закономерно, поскольку ни одна наложница при дворе не провела здесь столько же лет, сколько наложница Адо. В тот день Маомао не вернулась в Нефритовый дворец, а осталась ночевать в общих комнатах в Гранатовом, улегшись вместе с двумя другими прислужницами. Было холодно, и ей выдали шерстяное одеяло, чтобы за ночь не замерзла. «Ничего толком не приказывают, над душой не стоят, только знай себе прибирайся», – удивилась своей службе Маомао. Она безропотно принималась за все, что бы ей ни велели, и трудилась без продыху, не смея отлынивать. В свою очередь госпожа Фэнмин хвалила ее по каждому поводу, да так, что Маомао не хотелось ударить в грязь лицом. Как и подобает старшей прислужнице, Фэнмин знала, как найти подход к людям. Понаблюдав за ней, Маомао сочла, что госпожа Фэнмин могла бы стать рачительной супругой, если бы не связала свою жизнь с дворцом императорских жен. Умелая и веселая, она с большой охотой принималась за работу сама, а не поручала все младшей прислуге. Маомао слышала, что госпожа Фэнмин с юности служит наложнице Адо, стало быть, золотой брачный возраст она уже упустила. Узнав об этом, Маомао испытала некоторую обиду за нее. Жалованье и довольствие старших прислужниц весьма высокие, но неужели она никогда не помышляла о замужестве? Маомао не сомневалась: другие девы-чиновники во дворце императорских жен грезят о подобной судьбе. Взять хотя бы служанок в Нефритовом дворце: те только и болтают, что о возможном браке. Нет, они преданно служат своей госпоже и все же мечтают, как в один день за ними явится прелестный господин и заберет с собой. Прислушиваясь к чаяниям своих подопечных, госпожа Хун-нян любила с усмешкой приговаривать: «Мечтать не вредно!» И почему-то от ее замечания бросало в холодный пот… «Давненько я так не трудилась», – в полусне подумала Маомао. Она свернулась под шерстяным одеялом клубком, точно кошка, и вскоре засопела. * * * «Неужели отравитель прячется в Гранатовом дворце?» – недоумевала Маомао. Девы-чиновники в Нефритовом дворце несли службу ревностно, на зависть всем, однако и в Гранатовом дворце не меньше радели о хозяйстве. Здесь все души не чаяли в наложнице Адо. Особым прилежанием отличалась старшая прислужница Фэнмин. Стоило ей заметить где-нибудь пыль, как она спешила сама стереть ее, хотя ничто не мешало дать поручение младшим служанкам. А ведь она дева-чиновник высшего ранга, стоящая над всеми в Гранатовом дворце! Даже трудолюбивая и расторопная госпожа Хун-нян не снисходила до пыли и оставляла уборку младшим прислужницам. «Вот бы показать этим пустозвонкам из Хрустального дворца, как нужно трудиться!» – не без ехидства подумала Маомао. В отличие от наложницы Адо, у наложницы Лихуа не задалось с личной прислугой. Подле нее собралась целая толпа, но сугубо потому, что все они несли службу спустя рукава. Зато ее девицы были остры на язык не по летам, отчего никому не хотелось иметь с ними никаких дел. С другой стороны, управлять такой обширной свитой – еще один долг наложницы, и в этом смысле госпожа Лихуа доказала, что у нее достаточно ума и сноровки, чтобы быть достойной высшего ранга. Только беззаветная преданность своей госпоже может подтолкнуть к убийству. Наложницу Адо собираются в скором времени лишить должности шуфэй, поскольку некий влиятельный сановник желает ввести во дворец свою дочь. Если мест всего четыре, то кого императору низложить, если не госпожу Адо? Однако если исчезнет какая-нибудь другая подруга-фэй, тогда положение шуфэй разом переменится. Если наложниц Гёкуё и Лихуа император посещает часто, то к наложнице Лишу он даже не заглядывает. Быть может, именно потому ее личные прислужницы ни во что не ставят свою госпожу. «Все-таки владыка любит пышнотелых», – догадалась Маомао. В отличие от обычаев, принятых императорским двором во времена покойного отца императора, государь оказывает знаки внимания лишь женщинам пышным и вполне созревшим, о чем говорит выбор наложниц Гёкуё и Лихуа, а также всех тех, кто занял другие ранги. Что до наложницы Лишу, то она совсем не подходит своей должности и не способна исполнять обязанности супруги. Впрочем, это и к лучшему, считала Маомао. Пусть госпожа Лишу достигла брачного возраста, но выносить и родить ребенка так рано – крайне тяжкое бремя для юного тела. Даже в Малахитовом чертоге молодые служанки, окончившие обучение у девушек для утех, начинают принимать гостей лишь с восемнадцати лет. Так хозяйка заботится о том, чтобы ее воспитанницы тщательно переняли мастерство и притом как можно дольше послужили заведению. Припомнив, до чего доходило во времена прежнего императора, Маомао ощутила подкатывающую дурноту. Перед глазами стояла вдовствующая императрица, которой пришлось родить нынешнего императора в весьма юном возрасте. От одних обстоятельств и прежнего уклада тех времен становилось тошно. И Маомао показалось закономерным то, что кто-то не желает видеть среди наложниц высшего ранга не пригодную к службе госпожу Лишу. Вот такие мысли вертелись, словно колесо водяной мельницы, в голове Маомао, пока она разбирала полки в кладовой. В одном из шкафов она вдруг обнаружила множество маленьких горшочков, от которых шел яркий сладостный запах. – А что делать с горшками? – взяв один из них, спросила Маомао у прислужницы, что помогала ей с уборкой. Вместе с Маомао в Гранатовый дворец привели еще несколько низших служанок, и тех отправили мыть баню с купальнями и наводить порядок в гостиной. – С этими-то? Сними их, протри полки да поставь назад. – Это все мед? – Ага. С пасеки, которую держит семья госпожи Фэнмин. – Понятно. В империи достать мед трудно и дорого, вот Маомао и удивилась, увидав сразу несколько разновидностей. В горшках хранился мед разных цветов: янтарный, коричневый, красноватый – и каждый имел свой вкус. Тут же Маомао припомнила, что в Гранатовом дворце обычно по вечерам зажигают ароматные свечи, а не масляные лампы. И воск, что очевидно, тоже поставляет пасека семьи Фэнмин. «Странно…» – подумала Маомао. От слова «мед» у нее в памяти всплыло что-то мутное, только она никак не могла вспомнить, что именно. Кажется, она как-то слышала что-то важное, связанное с ним. – Как закончишь с полками, протри перила на втором этаже, а то у нас руки не доходят, – попросила прислужница. – Хорошо. Расставив горшки с медом, Маомао взяла тряпку и поднялась на второй этаж. «Мед, мед…» – крутилось у нее в голове. Протирая одну балясину за другой, Маомао пыталась навести порядок не только во дворце, но и у себя в мыслях. Для этого она еще раз пробежалась по недавним событиям. Вдруг Маомао заметила кое-кого неожиданного. Сверху открывался прекрасный вид на дворцовый сад, так что неудивительно, что она выхватила притаившиеся в тени деревьев фигуры. Они тайком выглядывали из-за ствола и бросали беспокойные взгляды на Гранатовый дворец. «Это же наложница Лишу!» – узнала Маомао. Юная госпожа пришла в чужие владения вместе с отведчицей. И Маомао вдруг поняла, отчего в ее голове крутилось слово «мед»: наложница Лишу его не переносит. * * * Позже в гостиной Нефритового дворца Маомао в подробностях докладывала господину Дзинси, что ей приходилось видеть и слышать в Гранатовом. – И на этом все, господин, – наконец закончила она. Она совершенно ничего не выяснила, так что не пыталась ни преуменьшить, ни преувеличить значение того немногого, что имела сказать, и только честно поведала, как провела последние три дня за уборкой. Господин слушал ее, вальяжно развалившись на длинной кушетке и потягивая диковинный сладкий чай с ароматом заморских трав. Он приподнялся, только чтобы выжать в чашку лимон, добавить туда меду и тщательно перемешать. – Неужели… – Все так. В последнее время Маомао часто приглядывалась к господину и уже заметила, что извечно лучезарный евнух несколько потускнел, что не могло не радовать. Притом его манера говорить и держаться приобретала все большую беззаботность, отчего он, что странно, начинал напоминать озорного мальчишку. Маомао не понимала, чего он добивается, ведь она простая травница, а ее заставляют играть в лазутчицу. – Тогда спрошу иначе. Если предположить, что некто тайно отправляет из Гранатового дворца послания наружу, кто бы это мог быть? «Опять он со своими изощренными вопросами…» – мысленно заворчала Маомао. Она не любила выдвигать предположения, не подкрепленные доказательствами. Ее учили, что говорить попусту – недостойно разумного человека. Пока она с неудовольствием размышляла об этом, господин Гаошунь снова стал посылать ей умоляющие взгляды, будто предупреждая о чем-то. Заметив это, Маомао прикрыла веки и устало вздохнула. Нужно взять себя в руки, иначе она снова уставится на этого небожителя так, будто видит перед собой раздавленную жабу. – Если предположить, то я бы указала на госпожу Фэнмин, старшую прислужницу. – Что же натолкнуло на эту мысль? – У нее перевязана левая рука. Я видела, как она меняла повязку, и под ней был ожог. Маомао полагала, что ожог Фэнмин связан с недавним делом о деревянных табличках, пропитанных горючими растворами. Она уже тогда догадалась, что они использовались для передачи тайных посланий, но промолчала. Учитывая, что на платье, в которое завернули таблички, обгорели рукава, нетрудно предположить, что и владелица обожгла себе руки. Следовательно, господин должен проверить всех дев-чиновников императорского дворца, нет ли у кого подозрительных ожогов. Что ж, теперь Маомао понимала, зачем он затеял эту игру в лазутчиков и втянул ее в свои дела. Маомао никогда бы не заподозрила в добродушной Фэнмин преступницу, однако так думала только она. А в этом деле нужна непредвзятость, иначе невозможно установить истину. – Ладно, проходной балл заработала, – усмехнулся господин Дзинси. Сказав так, он перевел взгляд на горшочек, оставленный на длинном столе, а потом снова посмотрел на Маомао и одарил ее сладкой как нектар улыбкой. Но за ней чувствовалось что-то недоброе, отчего у Маомао волосы на голове встали дыбом. Поднявшись с кушетки, господин Дзинси подобрал горшочек и направился прямо к ней. – А послушных девочек вознаграждают… – протянул он с намеком. – Воздержусь! – выпалила Маомао и дернулась прочь. – Не принимается, – мягко осадил он, не изменяя своей назойливой любезности. – Сберегите свою награду для кого-нибудь другого, – не сдавалась она. Маомао глядела на господина исподлобья и метала чуть ли не молнии, однако ее гнев ничуть не впечатлил лучезарного евнуха. И она грешным делом подумала, что это ей в наказание за недавние обиды. Только жаль, что она до сих пор не выяснила, чем вызвала гнев господина Дзинси. Он медленно надвигался на Маомао, а она отчаянно пятилась, пока не уперлась спиной в стену. Сообразив, что ее загнали в угол и бежать больше некуда, она бросила умоляющий взгляд на господина Гаошуня, но молчаливый слуга даже бровью не повел. Он стоял себе у окна и с преувеличенным вниманием наблюдал, как порхают в небе птицы. Маомао его равнодушие поразило в самое сердце. «Ну ничего, покушаете у меня слабительного», – мысленно пригрозила хозяину и слуге Маомао. Тем временем небожитель во плоти с неизменной сладкой улыбочкой погрузил пальцы в горшочек с медом. – Не любишь сладкое? – Нет, я больше по пряностям! – Но мед-то тебе можно? Отступать господин явно не собирался: он уже поднес к губам Маомао два пальца, измазанные густым медом. Видимо, решил, что красивому личику все дозволено, вот и вел себя как последний извращенец. О, с каким наслаждением он встречал пронзительные взгляды Маомао и ее отвращение! «Ах да, ему же такое по нраву!» – спохватилась она. Все презрительные взгляды она бросала втуне. Они только распаляли в господине пороки и подогревали желания. Выбор прост: либо принять выходку господина Дзинси за прямой приказ, стало быть, подчиниться и облизать пальцы, либо в ужасе сбежать и тем сохранить хотя бы каплю достоинства. «Будь это аконитовый мед, я бы до последней капли слизала…» – некстати подумала она. Разумеется, мед из нектара ядовитых цветов тоже ядовит. Вдруг ее как озарило. Маомао тут же захотелось забиться куда-нибудь в угол и привести в порядок свои мысли, да сластолюбивый господин не давал ей проходу и все тыкал своими липкими пальцами, понуждая облизать их. Под конец он до того потерял всякое терпение, что едва ли не запихнул ей эти пальцы в рот, но тут его одернули: – Что вы себе позволяете?! На пороге гостиной показалась наложница Гёкуё, и ее прекрасное лицо скривилось в недовольстве. Позади нее стояла госпожа Хун-нян и устало держалась за голову. Глава 28 Мед Часть вторая – Господин только изволил пошутить, не более того. Умоляю вас простить ему эту выходку, – многословно извинялся Гаошунь за своего хозяина, пока провожал Маомао до Алмазного дворца, где проживала наложница Лишу. Тем временем, надо полагать, самого господина Дзинси распекали и совестили гневные наложница Гёкуё и госпожа Хун-нян. – Я прощу, если вы слижете мед с пальцев господина, – позволила себе ответную наглость Маомао. – Н-нет, не могу… На лице Гаошуня было написано все. В здравом уме он бы ни за что не стал лизать мужские пальцы, пусть даже эти изящные персты принадлежат самому небожителю. – Понимаете, каково было мне? – проворчала Маомао и, надувшись, зашагала вперед без оглядки. «Такого извращенца еще белый свет не видывал! – поносила сластолюбивого евнуха она. – И ведь тем хуже, что лицом хорош, вот и кружит женщинам головы! Одну за другой обхаживает! Никаких приличий! Я бы ему вдарила по мужским бубенцам, да господин слишком благородных кровей! Хотя там и бубенцов-то нет, так что и бить нечего!» С этими мыслями она подошла к новопостроенному дворцу, вокруг которого росли кусты небесного бамбука. * * * Наложница Лишу встретила их в наряде цвета лепестков вишни. Ее шелковые волосы собрали в пучки, украшенные цветочными шпильками. По мнению Маомао, эти милые одежды шли ей куда больше, чем то пышное платье, которое наложница надела для пиршества в саду. После того как госпоже Гёкуё поверили весьма непростое дело, Маомао попросила ее устроить встречу с наложницей Лишу, с помощью которой она надеялась кое в чем убедиться. Завидев, что к ней пришли без господина Дзинси, наложница Лишу испытала жестокое разочарование, которое не смогла скрыть при гостях. Что ж, Маомао прекрасно понимала ее жажду лишний раз узреть столь прекрасного мужчину. – И что же тебе надо, прислужница другой госпожи? – осведомилась наложница Лишу. Прикрыв прекрасные уста веером из павлиньих перьев, она с ленцой раскинулась на длинной кушетке. Ее позе не хватало изящества, а манерам – достоинства, присущего другим наложницам, особенно высшего ранга. Безусловно, госпожа Лишу красива (и ее красоту воспевали), только слишком уж юна и застенчива – как будто и не знает, как следует себя держать. Ей явно недоставало обаяния. И не только его. Груди так и не выросли, отчего она казалась еще более плоской, чем тощая и костлявая, словно курица, Маомао. За спиной наложницы Лишу стояли две прислужницы с неизменно скучающим видом. Гости их ничуть не интересовали. Поначалу, увидев незнакомую веснушчатую служанку, наложница Лишу хмурилась и отвечала с раздражением, но после, приглядевшись, вдруг узнала в пришедшей ту самую деву-чиновника с пиршества, и ее детское лицо чуть просветлело. – Скажите, вы не любите мед? – решив не докучать любезностями, приступила к главному Маомао. Разумеется, посещая высокородных особ, требуется соблюдать приличия и начинать издалека, но Маомао этого никогда не умела и считала слишком уж утомительным занятием. Глаза наложницы в удивлении округлились. – Как узнала?! – По лицу видно, что не любите. Госпожа Лишу побагровела от негодования. «Ох, не умеет она скрывать чувства, не умеет!» – подметила Маомао в который раз, а сама невозмутимо продолжила: – Скажите, мед как-то сказался на здоровье вашего желудка? На это юная Лишу надулась пуще прежнего. Очевидно, наглая служанка попала в точку. – Отравление какой-нибудь пищей нередко приводит к тому, что тело перестает этот вид кушаний принимать, – спокойно досказала Маомао. – Нет, дело в другом. – И наложница Лишу покачала прелестной головкой. – Сама я не помню. Это случилось очень давно, когда я была мала и неразумна. Она поведала, что во младенчестве едва не погибла от меда. Когда все обошлось, кормилицы и служанки неустанно внушали ей, какое это опасное лакомство, и со временем наложница Лишу научилась остерегаться его. – Какая наглость! Да кто позволил тебе мучить нашу госпожу вопросами?! Вежливости не учили?! – неожиданно вмешалась в беседу одна из дев-чиновников Алмазного дворца. Возмущалась она не без ехидства. «Хороша теперь верещать! – с негодованием подумала Маомао. – Что же ты не заступилась за свою госпожу, когда ей подали мед в гостях у наложницы Гёкуё? Видимо, порой они, стремясь выслужиться перед госпожой, выставляют чужаков злоумышленниками, чтобы после втереться к ней в доверие». Легко догадаться, чего добиваются прислужницы Алмазного дворца. Сначала они убеждают госпожу, что кругом одни враги, после чего притворяются ее союзницами и так ловко отрезают ее от других обитателей дворца. Юная госпожа, не искушенная придворными заговорами и интригами, даже не подозревает, как над ней издеваются, и никому не может довериться, кроме своих прислужниц. Порочный круг! Увы, наложница Лишу должна понять сама, как ее притесняют, иначе до огласки никогда не дойдет. Впрочем, некоторые злодеяния прислужниц уже вышли за пределы Алмазного дворца: на пиршестве в саду те явно позволили себе лишку. – Я пришла по приказанию. Если вы чем-то недовольны, говорите об этом лично господину Дзинси! – напустила на себя важность Маомао, как в той басне про лису, нацепившую шкуру тигра. Уж пусть господин помучится! «Поделом ему!» – злорадствовала она. Ей было ужасно любопытно, под каким предлогом обнаглевшие прислужницы Алмазного дворца напросятся к сластолюбивому евнуху. – Госпожа Лишу, позвольте задать еще один вопрос, – с непроницаемым выражением в последний раз начала Маомао. – Скажите, пожалуйста, а вы знакомы со старшей прислужницей Фэнмин из Гранатового дворца? То, как наложница Лишу была поражена этим вопросом, было красноречивее любых слов. * * * – Не затруднит ли вас помочь с одним делом, господин? – узнав все необходимое, на обратном пути обратилась к Гаошуню Маомао. Она попросила его посетить книгохранилище императорского двора, что располагалось за пределами Внутреннего дворца. Будучи девой-чиновником, Маомао не имела права покидать его без особого на то разрешения, а потому ей требовался человек, способный выискать нужное за нее. По дороге туда господин Гаошунь гадал, что она задумала на сей раз, каковы ее измышления. Глубина познаний и хладнокровие Маомао изумляли его, человека во всех отношениях зрелого, и в то же время они не вязались с ее юным возрастом – Маомао исполнилось всего семнадцать лет. Порою господину Гаошуню казалось несправедливым то, что умение рассуждать здраво, способность дознаваться, в чем заключается истина, и выдающийся ум достались не кому-нибудь, а молоденькой девушке низкого происхождения. Только его восхищение заканчивалось там, где начинались странности травницы, и впечатление о ней немного портили некоторые сомнительные наклонности. Иначе сказать, господин Гаошунь считал Маомао чрезвычайно полезной пешкой. Ему было жаль, что ее способностями пользуются как придется. Притом сама она, пусть и нехотя, согласилась взять эту роль. Вдобавок он сокрушался, что позволил своему господину чудовищную выходку. Очевидно, тот созрел только внешне, а духом и разумом – сущее дитя. «Зря я не заступился», – корил себя господин Гаошунь. Гадая, стоило ли удерживать господина от издевки над госпожой травницей, он вдруг засомневался, что сумел бы того отвадить. Помогло бы его вмешательство – вот в чем вопрос. Тут он вспомнил, с каким упреком юная служанка глядела на него, и господину Гаошуню в голову закралась тревожная мысль: разве не вздумает эта чрезвычайно смышленая девушка подсыпать ему что-нибудь в пищу или питье? В тревоге за свою сохранность господин Гаошунь невольно коснулся линии роста волос. В последнее время то, что она отступает все дальше и дальше, стало предметом его ежедневных забот. * * * Маомао сидела, скрестив ноги, на постели и медленно переворачивала страницы полученной книги. На полу перед ней валялись терочные ступки и куранты, и в таком количестве, что и ступить негде. Стены плотно занавесили многочисленные пучки сушеных трав. Все это, и орудие, и травы, она раздобыла либо с помощью господина Гаошуня, либо умыкнула из хранилища трав. – Шестнадцать лет назад… – пробубнила Маомао и припомнила, что примерно в ту же пору родился младший брат нынешнего императора. В руках она держала книгу, переплетенную шнуром, – летопись событий дворца императорских жен. Маомао попросила господина Гаошуня принести ее из книгохранилища. Во времена, когда нынешний император еще ходил наследным принцем, у него родился ребенок. Матерью была его молочная сестра, впоследствии получившая должность шуфэй. Только сын ее умер во младенчестве. Немногим после этого почил и предыдущий император, а нынешний более не заводил детей, пока не собрал наложниц для своего дворца. «Госпожа Адо была его единственной наложницей десять с лишним лет?» – удивилась Маомао. Она не ожидала такой преданности от государя, учитывая, что его отца считали человеком распутным. Прежде Маомао полагала, что император заимел множество наложниц, еще будучи наследным принцем. И теперь с трудом верила, что за десять лет он не взял в жены или в подруги никого другого. Маомао не зря чувствовала, что лучше раздобыть летопись, а не довольствоваться слухами. Шестнадцать лет назад. Смерть младенца. А за этим последовало… – …изгнание придворного лекаря Ломэня. Зацепившись за знакомое имя, она вскоре узнала не ошеломительную правду, а скорее получила подтверждение своим старым догадкам. Неспроста в угодьях дворца в изобилии растут лекарственные травы. Некогда их использовали по назначению, как и Маомао сейчас. Очевидно, все они посажены, а не сами проросли как придется. Маомао как раз знала одного господина, что привык выращивать травы прямо у своего дома. – Что же ты наделал, отец? – тихо спросила она. Сей муж подволакивает ногу, словно старуха, зато до того искусный травник, что даже жаль его: такое дарование пропадает на «улицах цветов». Бывший евнух с вырванной коленной чашечкой. Наставник и отец Маомао. Глава 29 Мед Часть третья – Письмо от наложницы Гёкуё? – Да, мне приказано доставить лично. – Боюсь, никак не выйдет. Госпожи Адо сейчас нет во дворце. Она отправилась на чайную церемонию. Добродушная дородная госпожа Фэнмин озадаченно поглядела на Маомао – та молча открыла ей протянутый лакированный ларец. Вместо письма там лежали крошечный бутылек и алый цветок, лепестки которого вытягивались в подобие горна. От бутылька шел до боли знакомый аромат, и госпожа Фэнмин, по всей видимости, его узнала, поскольку дернула плечами. «Похоже, не ошиблась», – подумала Маомао, глядя на то, как повела себя старшая прислужница. Не став ничего объяснять, она осторожно сдвинула бутылек, и за ним обнаружился клочок тонкой бумаги. Прочитав список на этом клочке, госпожа Фэнмин должна была непременно понять, зачем пришла Маомао. – Я хотела бы переговорить с вами, госпожа Фэнмин, – для верности попросила гостья. – Хорошо, – спокойно ответствовала старшая прислужница. «С сообразительными людьми дела идут куда быстрее», – следуя за ней, подумала Маомао. Госпожа Фэнмин с каменным лицом вела ее все дальше и дальше в Гранатовый дворец. * * * Покои госпожи Фэнмин во многом напоминали покои госпожи Хун-нян в Нефритовом дворце, разве что по углам громоздились тюки и узлы. Все намекало на то, что сборы уже завершены, и хозяйка скоро уедет. Маомао, поглядев на все это добро, вновь утвердилась в своих догадках. Госпожа Фэнмин пригласила ее сесть напротив за круглый стол, подала теплый чай из смеси чайных листьев с имбирем, а к нему – твердый хлеб с намазанным поверх медом с фруктами. – Что привело тебя сюда? Мы о помощи не просили, – мягко и вместе с тем настороженно спросила старшая прислужница. Она уже поняла, зачем явилась к ней Маомао, однако не собиралась начинать этот разговор первой. – Когда уходите из Гранатового дворца? – спросила ее гостья, поглядывая на тюки и узлы в углу комнаты. – А ты внимательна… – вдруг разом переменившись, холодно проговорила госпожа Фэнмин. Уборку по случаю конца года устроили здесь для отвода глаз. На деле же в Гранатовом дворце скоро поселится новая наложница высшего ранга. Стало быть, госпоже Адо придется его со дня на день покинуть. Во дворце императорских жен бесплодной наложнице места нет. Между госпожой Адо и императором могут быть весьма прочные узы, они провели вместе много лет, и все же никто не будет держать во дворце неродящую наложницу. До сих пор ее положение сохранялось сугубо потому, что она приходится молочной сестрой самому императору, а такие узы, как известно, бывают прочнее кровных. Если бы ее сын, рожденный семнадцать лет назад, остался в живых, судьба наложницы Адо сложилась бы совсем иначе. Маомао догадывалась, что произошло с госпожой. Наложница Адо всегда выглядит достойно, но скорее напоминает молодого сановника, чем женщину. Казалось, будто она евнух, а не наложница. Маомао не любила озвучивать догадки, и все-таки она должна была убедиться. – Наложница Адо более не способна иметь детей? Госпожа Фэнмин промолчала, а молчание – знак согласия. Только лицо старшей прислужницы окончательно окаменело. – Полагаю, что-то случилось во время родов? – Тебя это не касается. Старшая прислужница угрожающе прищурилась, и теперь ничто в ней не напоминало прежнюю добрую и заботливую Фэнмин. Маомао видела, как в ее глазах полыхает гнев. – Боюсь, касается прямым образом. Потому что вспоможением заведовал мой приемный отец. Фэнмин шумно встала из-за стола, а Маомао осталась все так же сидеть перед ней. Она говорила чистую правду и не испытывала ни волнений, ни сожалений. Если даже лекаря-самозванца держат при дворе, нетрудно догадаться, что во дворце императорских жен отчаянно не хватает людей знающих. Человеку, что владеет ремеслом травника или лекаря, нет никакой нужды становиться евнухом. Помня о том, какой доверчивый ее отец, Маомао заключила, что его просто принудили. – Госпоже Адо не повезло, ведь в тот же день и час вдовствующая императрица разрешалась от бремени? – принялась расспрашивать Маомао. – Рожала брата нынешнего императора? Их жизни взвесили, и госпожу Адо заставили ждать? Несомненно, роды наложницы прошли тяжело: младенец выжил, но мать потеряла матку. Однако сын, которого она с таким трудом родила, умер еще во младенчестве. Поговаривали, что его тоже погубил яд в белилах, но Маомао считала это бесстыдной ложью. Отец ни за что бы не позволил наложнице Адо, матери наследного принца, накладывать опасные белила. – Вы, должно быть, вините себя, госпожа Фэнмин? Полагаю, заботу о новорожденном доверили вам, и вы не смогли посвятить всю себя наложнице Адо. – Как погляжу, все-то тебе известно… Даром что дочь самозванца, что даже не смог облегчить бремя госпожи Адо. – Да, вы правы. Лекарь не имеет права опускать руки и терять надежду, любил приговаривать отец. И он сполна расплатился за тот случай. Снес и поношения, и клеймо самозванца. – Мой, как вы выражаетесь, самозванец-отец совершенно точно запретил бы пользоваться белилами с добавлением свинца. Да и вы не короткого ума, чтобы позволить младенцу умереть от ядовитых белил. Маомао вновь открыла ларец и откупорила бутылек, в котором мерцал мед. Лежащий подле алый цветок Маомао попробовала на вкус и ощутила на языке сладость. Покатав цветок по пальцам, она заметила: – Борец, рододендрон… На свете много ядовитых растений. Яд содержится даже в их нектаре. – Знаю. – Не сомневаюсь. Семья Фэнмин держит пасеку. Нетрудно догадаться: она тоже знает об особенностях ядовитых растений. И что детям нельзя давать мед из ядовитого нектара, который способен сразить даже взрослого. – Однако вы даже не подозревали, что бывает мед, смертельно опасный для новорожденного с еще не устоявшимся здоровьем. Маомао больше не предполагала, а говорила с полной уверенностью. Пусть редко, в природе встречаются яды, что не действуют на взрослых, зато губительны для детей. – Вы сами попробовали тот мед, прежде чем давать ребенку, а когда убедились, что ничего не произошло, принялись кормить младенца, ведь это, в сущности, полезное и питательное средство. Только вы не знали, что он поспособствует гибели мальчика. В итоге дитя наложницы Адо погибло. Смерть выглядела загадочной, и отца Маомао, Ломэня, который в то время служил придворным лекарем, за череду непростительных ошибок, включая ненадлежащее ведение родов, приговорили к телесному истязанию (удалили коленную чашечку на одной ноге), после чего изгнали из дворца императорских жен. – Вы не хотели, чтобы наложница Адо прознала, что это вы убили ее единственное дитя, и потому задумали избавиться от наложницы Лишу. Во времена правления предыдущего императора наложница Лишу, хотя была много младше, сблизилась с наложницей Адо, что ходила в невестах нынешнего императора. Взрослая госпожа всем сердцем полюбила маленькую девочку. Возможно, наложница Адо приглядывала за слишком юной Лишу, чтобы прошлый император не возлежал с ней. Но однажды все изменилось. Наложница Адо перестала пускать юную Лишу в Гранатовый дворец. Когда бы она ни приходила в гости, госпожа Фэнмин старалась ее отвадить. Но вот умирает предыдущий император, а наложница Лишу, так и не узнав причины такого неприятия, удаляется в монастырь. – Наложница Лишу ведь сама сказала вам, что чуть не отравилась медом. Если бы она продолжила наведываться к наложнице Адо, то в один день могла бы рассказать ей то же самое, и тогда сообразительная госпожа непременно догадалась бы, кто повинен в смерти ее сына. Госпожа Фэнмин не могла этого допустить. Но вдруг девочка, которую старшая прислужница и не надеялась более увидеть, возвращается во дворец в качестве наложницы высшего ранга и занимает такое положение, что может потеснить саму наложницу Адо. Мало того, эта юная соперница, ничего не смущаясь, продолжает искать внимания наложницы Адо, как ребенок, ищущий внимания матери. Она не понимает, что ей это не дозволено, что так больше продолжаться не может, и госпожа Фэнмин замыслила избавиться от нее. По мере рассказа Маомао облик извечно добродушной и мягкой старшей прислужницы Гранатового дворца менялся, черты ужесточались, пока от прежней благообразности не осталось и следа. Взгляд сделался холодным и чужим. – Чего ты добиваешься? – Мне от вас ничего не нужно, – сказала как отрезала Маомао. А у самой по спине побежал холодок. На столике прямо за госпожой Фэнмин остался огромный нож, которым она нарезала хлеб. Совершенно простой, с прорезями и деревянной рукояткой. Но для щуплой Маомао даже он представлял смертельную опасность. Если госпожа Фэнмин пожелает ей что-нибудь сделать, особо стараться не нужно – лишь руку протяни. – Можешь просить что угодно, – решила не сдаваться старшая прислужница и для этого даже вернула в голос обманчивую ласку. – Надеюсь, вы понимаете, что подкупать меня бессмысленно? Фэнмин смущенно улыбнулась, но вовсе не из вежливости или в попытке скрыть свои настоящие чувства. Маомао совершенно не понимала, что таится во взгляде старшей прислужницы. – Ты знаешь, чем дорожит человек, которым ты дорожишь больше всего на свете? – спросила она у Маомао с полуулыбкой на губах. Та помотала головой. Она не понимала, как это можно знать. – Я лишила госпожу самого дорогого, – призналась Фэнмин. – Она души не чаяла в своем сыне, а я своими руками лишила его жизни. И госпожа Фэнмин поведала: с самого начала службы у наложницы Адо она восхищалась ее непреклонной волей и тем, как она беседует с наследным принцем на равных. Со временем госпожа Фэнмин сочла, что нет на свете владычицы достойнее. Сама же Фэнмин никогда не перечила родителям и стала служанкой во дворце по их настоянию. И вдруг такая личность рядом! Когда ее приставили к наложнице Адо, госпожа Фэнмин испытала невероятное потрясение. Рассказывая о себе и своей хозяйке, Фэнмин улыбалась. – После смерти сына госпожа Адо сказала: «Не плачьте по нему. На все воля Неба. Судьба ребенка определяется только к семи годам, а до тех пор его может унести ничтожнейшая из болезней». Но я-то знала, что по ночам госпожа Адо обливается слезами, – тихо добавила Фэнмин и после вся сжалась, скрючилась. Послышались сдавленные всхлипы. Гордая старшая прислужница отошла в тень, и на белый свет вышла грешница, кающаяся в своем преступлении. Вот уже семнадцать лет она служит своей госпоже. На что она надеялась и что испытывала все это время? Она делала ради своей госпожи все возможное, даже отказалась от замужества… Маомао не понимала чаяния госпожи Фэнмин. Не представляла, как можно так перед кем-то преклоняться. Потому и не понимала, чего та добивается. Вместе с тем она гадала, поймет ли госпожа Фэнмин то, что она собирается ей предложить. Она не сомневалась, что господин Гаошунь уже обо всем доложил своему хозяину, передал все ее просьбы, описал все шаги. А лучезарный евнух весь дворец императорских жен держит в кулаке, и если дело наложницы Фуё ей как-то удалось от него утаить, то с госпожой Фэнмин так уже не получится. Да и Маомао не видела причин его обманывать. Стоит ей рассказать обо всем господину Дзинси, как он тотчас возьмет госпожу Фэнмин под стражу, а там и до казни недалеко. Тайна шестнадцатилетней давности будет раскрыта. Правда все равно вскроется, даже если Маомао не вернется от госпожи Фэнмин живой. Ей не избежать смертного приговора. Она женщина неглупая и должна это понимать. Маомао оставалось лишь одно: не вымаливать снисхождение для госпожи Фэнмин, не хлопотать о судьбе наложницы Адо, а объединить две причины, побудившие старшую прислужницу пойти на преступление, в одну. Так можно скрыть ужасную правду хотя бы от наложницы Адо. Предложение жестокое – все равно что предложить смерть. Но ничего кроме у Маомао для госпожи Фэнмин не было, поскольку она простая служанка и никакого влияния не имеет. – Вам уже не избежать своей участи, и все же, если вы согласны попробовать, выслушайте мой совет… * * * «Устала…» – подумала Маомао, вернувшись в свою комнатку в Нефритовом дворце и рухнув на жесткую постель. Одежда липла к телу. Пот, выступающий в момент страха или опасности, всегда липкий и резче пахнет. Маомао всей душой хотела помыться, но было нельзя, поэтому она решила хотя бы переодеться. И когда Маомао сняла верхние одежды, стало видно, что грудь и живот она туго обмотала несколькими слоями промасленной бумаги. – К счастью, не пригодилось. Вонзи она в меня нож, было бы жуть как больно… – порадовалась, что все обошлось, Маомао. Сняв с себя всю бумагу, она переоделась в чистое. * * * – Как такое возможно? – недоумевал господин Дзинси. Никто и помыслить не мог, что покушение на жизнь наложницы Лишу завершится признанием преступницы. Чтобы сообщить об этом, господин Дзинси лично посетил Нефритовый дворец и теперь вопрошал, как так вышло, у вечно неприветливой служанки наложницы Гёкуё. Самой госпоже эту весть передали заранее. – Фэнмин во всем созналась. – Вы разве не довольны? – отозвалась та самая вечно неприветливая служанка неизменно холодным тоном. Размышляя об этих странностях, господин Дзинси оперся на низенький столик. Господин Гаошунь бросил на своего хозяина укоризненный взгляд, но тот оставил его без малейшего внимания. Видимо, верный слуга пытался предупредить его, что в гостях он ведет себя неприлично. – Не знаешь, в чем было дело? – продолжал настаивать господин Дзинси, не желая оставлять вечно неприветливую служанку в покое. Ему казалось, она что-то затевает у него за спиной. – Ни малейшего представления, господин. – А для чего тогда гоняла Гаошуня собирать для тебя сведения? – Гоняла. В надежде, что найду там ответы, но все оказалось зря. Последние слова неприветливая служанка бросила так равнодушно, что господину Дзинси показалось, что она насмехается над ним. С тех пор как он хватил лишку с проклятым медом, та вела себя с ним подчеркнуто холодно. С другой стороны, он мог надумывать, и на самом деле служанка просто, как и прежде, не желает рассыпаться в любезностях. Более того, позволяет себе дерзкие презрительные взгляды, словно видит перед собой не высокородного господина, а вонючую лужу. Что ж, именно такое обращение господин Дзинси находил освежающим среди сладких улыбок и приторных восторгов. – По всей видимости, Фэнмин добивалась того, чтобы наложница Адо сохранила свой высший ранг. – Надо же, – без намека на любопытство проронила служанка, бесстрастно уставившись на господина Дзинси. – Впрочем, наложница Адо все равно потеряет свое положение, это уже решено. – Из-за поступка Фэнмин?.. – спросила Маомао. Наконец она показала свой интерес, точно кошка, чье внимание привлекла блестящая монетка на нитке. – Нет. Она тут совершенно ни при чем. Император давно вынес решение. – Быть может, все это время государь держал наложницу Адо при дворе, памятуя о давней привязанности? – предположила та. Она редко проявляла подобное любопытство, и господин Дзинси с трудом удержался, чтобы не выложить ей подробности этого дела. Вместо этого он, поднявшись с места, сделал к строптивой служанке шаг, на что она поспешила отступить, будто ожидала от него любого подвоха. Лицо Гаошуня, замершего за спиной лучезарного евнуха, скривилось в досаде. Очевидно, шалость его господина не забыли. И не простили. Не зная, что можно сделать при такой враждебности, господин Дзинси вскоре сдался и опустился обратно на скамью. А щуплая служанка, поклонившись ему, засобиралась к дверям, но вдруг замерла у столика, где выставили кувшин. Из его горлышка торчали алые цветки, формой напоминающие горн. – Хун-нян недавно расставила, – пояснил господин Дзинси. – Цветут не по сезону. Сказав так, Маомао сорвала цветок и приложила его обратным концом к губам. Удивившись ее занятию, молодой евнух подошел к цветам и повторил за ней. – Вкусно! – несколько погодя удивился он. – Если что, они ядовитые, – как ни в чем не бывало подсказала Маомао. Господин Дзинси тут же отбросил цветок, и, прикрыв рот ладонью, закашлялся. Перепугавшись, Гаошунь бросился к столу за кувшином с водой, чтобы подать ее хозяину. – Не бойтесь, не умрете, – облизав губы, небрежно пообещала строптивая служанка, и на ее лице расцвела едва заметная улыбка умиротворения. Глава 30 Наложница Адо На следующий день шуфэй должна была покинуть дворец императорских жен, и накануне ночью Маомао не могла уснуть – бессонница одолела ее случайно. В конце концов, беспокойный ум повел Маомао из Нефритового дворца куда глаза глядят. В ту пору зимняя стужа уже пробирала до костей, и, чтобы не замерзнуть, Маомао надела сразу два верхних халата, утепленных ватой. Несмотря на морозец, в угодьях дворца императорских жен, как и летом, по ночам разгорались нездоровые страсти. Следовало проявить особую осторожность, чтобы случайно не зайти в какой-нибудь угол или кусты и не потревожить милующихся. Похоже, если сердце пылает любовным жаром, никакой холод не станет преградой для телесных утех. Увидев на небе полумесяц, Маомао вдруг вспомнила о наложнице Фуё и, поддавшись порыву, взобралась на крепостную стену. Ночь была такова, что хотелось взять вина и любоваться небесным светилом, да только в Нефритовом дворце ничего для пития не было, и Маомао пришлось отказаться от своей затеи. Она всем сердцем жалела, что вино, которое пожаловал ей господин Дзинси, давно вышло. Впрочем, Маомао бы довольствовалась и настоем из гадюки – его уже доводилось пробовать. Но едва она подумала так, как перед глазами всплыла картина последних дней, и Маомао в ужасе замотала головой, отгоняя дурные мысли. В углу стены кирпичи выдавались наружу. Именно ими воспользовалась Маомао, чтобы легко вскарабкаться наверх. Если верить пословице, дураки и дым всегда тянутся ввысь, но даже угроза прослыть дурой не помешала ей забраться. Она решила, что с высоты вид на луну будет поприятнее. Полумесяц и рассыпанные крупинками звезды омывали простирающуюся внизу столицу бледным светом. Яркие огни вдали, скорее всего, принадлежали «улицам цветов», где как раз зачинались «беседы цветов и пчел». Без вина Маомао толком не знала, чем ей заняться, и просто села, свесив ноги с края стены, запрокинула голову и остановила взгляд на ночном небе. – О! Уже занято? – вдруг удивился кто-то. Маомао определила сей голос как не слишком высокий, но и не слишком низкий. Обернувшись, она увидела, как ей показалось, стройного юношу. На деле же это была наложница Адо в мужском платье. Длинные волосы она собрала в высокий хвост. С ее плеча, привязанная к шнуру, свисала пузатая горлянка. Наложница уже раскраснелась, походка стала шаткой, и тут, приглядевшись, Маомао поняла, что для такой поры одежды у нее слишком тонкие. Быть может, вино уже ударило в голову госпоже, и она вышла как придется. – Я сейчас же спущусь, – оторопело пробормотала Маомао. – Не надо, останься. Выпьешь со мной? – спросила наложница и протянула ей чашу. Маомао не нашлась, как можно ей отказать. В другой раз она, пожалуй, постыдилась бы пить с наложницей Адо из уважения к госпоже Гёкуё, но это был последний вечер шуфэй во дворце императорских жен, и Маомао сочла, что глупо рассуждать о преданности. В то же время она всячески уговаривала себя, что осталась подле госпожи не ради выпивки. Приняв чашу обеими руками, Маомао пригубила мутное на вид вино. Оно оказалось сладким, едва ли крепким, и она не стала спешно осушать поданное, а пила по чуть-чуть, смачивая губы. Наложница Адо же прикладывалась прямо к горлянке. – Считаешь, на мужика похожа, а? – Ведете вы себя по-мужицки, это точно. – Ха-ха! Правда? Хвалю за честность. Согнув одну ногу в колене, наложница Адо уперлась в нее подбородком. Отчего-то Маомао, вглядываясь в госпожу, находила, что она с ее правильными чертами, острым носом и длинными ресницами кого-то напоминает. Но кого? Голова затуманилась, и Маомао уже не могла сообразить. – Когда мой сын пропал, мы с императором снова вернулись к тому, с чего начали: к дружбе. Ведь сызмальства были не разлей вода, – вдруг повела рассказ наложница Адо, но обращалась она не к Маомао, а к самой себе. Прежде жены она была государю близким другом и знала его с малых лет, когда он ходил еще принцем. Она и представить себе не могла, что однажды он выберет ее и сделает добродетельной наложницей. Оказавшись первой женой, она вначале думала, что на деле будет ему сугубо советником. Император дал ей положение лишь из милости, не по заслугам, а она жаждала как можно скорее уступить это место кому-нибудь другому. Но теперь ей почему-то было горько расставаться с прежней жизнью. Наложница Адо изливала свое горе вслух, и Маомао думала, что та открылась бы любому, кто бы перед ней ни сидел. Завтра должно было свершиться то, о чем она давно мечтала. Какие бы слухи ни ходили о ней, наложница Адо, покинув дворец, навсегда будет избавлена от них. Пока госпожа говорила, Маомао молча слушала. Наконец слова иссякли, и наложница Адо, встав, опрокинула горлянку – вино с тихим плеском полилось за стену прямо в ров. Наблюдая за этим прощальным подношением, Маомао вспомнила служанку-утопленницу, погибшую совсем недавно. – Вода, должно быть, студеная, – заметила наложница Адо. – Скорее всего. – Та девушка мучилась, пока тонула в ее ледяных объятиях. – Видимо, так. – Ну и дура, что прыгнула. – Возможно… – Все мы дураки. – Не исключено. После краткой беседы таинственная гибель служанки начала понемногу проясняться. Маомао предположила, что та, по всей видимости, сама наложила на себя руки. Наложница Адо была того же мнения. Может, она даже знала утопленницу. Когда наложница говорила «все мы», она, скорее всего, имела в виду и Фэнмин. Старшая прислужница, может, и поспособствовала самоубийству той девушки, но та, скорее всего, по своей воле пошла ко дну в холодных водах рва, чтобы наложницу Адо ни в чем не заподозрили. Фэнмин тоже по своей воле взошла на виселицу. Хотела наложница Адо того или нет, но обе женщины отдали свои жизни ради нее. «Как же жалко», – сокрушалась в своих мыслях Маомао. Наложница Адо умела не только держать себя, но и властвовать. Пусть не наложницей, не внутренним чиновником, но она могла занять достойное место при дворе и помогать советом владыке. Глядишь, и дела государственные пошли бы в гору. Такие мысли бродили у Маомао в голове, пока она, задрав голову к небу, молча смотрела на звезды. * * * Наложница Адо спустилась первой, а Маомао посидела еще немного, пока не почувствовала, что замерзает. Но только она полезла назад, как кто-то ее кликнул: – Что ты здесь делаешь?! Вздрогнув от неожиданности, Маомао оступилась и прямо на середине пути сорвалась. Приземлившись, она сильно ударилась спиной и бедрами. – Зачем же так пугать? – пробормотала она. – Прости, – прошептали ей у самого уха. В испуге она рывком обернулась и наткнулась взглядом на евнуха-небожителя, весьма хмурого на вид. – Господин Дзинси? Откуда вы здесь? – Я первый спросил. Запоздало Маомао хватилась, что, сорвавшись с такой высоты, почти не чувствует боли. Безусловно, удар был, только не о землю. Оказалось, господин смягчил ее падение. Более того, она прямо сейчас лежит на нем. Сообразив, что это значит и чем грозит, Маомао дернулась встать, но ей не дали – евнух с силой притянул ее к себе. – Господин Дзинси… Не могли бы вы меня отпустить? – сдержанно и подчеркнуто вежливо попросила она. Но тот и не подумал ее слушать. Вместо этого он крепче обхватил ее за талию. – Господин Дзинси… Он и ухом не повел. Кое-как изогнувшись, Маомао обернулась к нему и вдруг поняла, что щеки господина порозовели, а от него самого так и несет вином. – Вы, верно, перепили? – Пришлось! А то бы друзья меня не поняли, – стал оправдываться господин Дзинси. Говоря так, он задрал голову к зимнему звездному небу. «Выпивал с друзьями? Во дворце императорских жен?» – недоумевала Маомао и в подозрении прищурилась. Пускай господин Дзинси был евнухом, пускай сам император благоволит ему, но не слишком ли многое он себе позволяет? – Прошу, отпустите. – Не хочу! Очень уж холодно… С уст прелестного, как небожитель, евнуха, сорвались совершенно детские жалобы. Кроме того Маомао обнаружила, что он ничего не надел поверх, и в такую студеную ночь ему, должно быть, очень холодно. Маомао рассердилась: и куда только смотрит господин Гаошунь? – Возвращайтесь в покои. Так и простудиться недолго, – вслух предостерегла она. Ей было все равно, куда вернется господин: в свои покои или туда, где выпивал. Только он, судя по всему, никуда не собирался. Прижавшись к Маомао, господин Дзинси уткнулся ей в шею так, будто не в силах удержать отяжелевшую голову. – Хозяин дома угостил меня вином. Говорит, пей сколько душе угодно… А потом куда-то удалился… Я не понял, когда он возвратился. Ему, говорит, полегчало, поэтому он погнал меня домой. Маомао удивилась: неужели во дворце есть настолько властные люди, что могут помыкать господином Дзинси? Но только она задумалась, кто это может быть, как одернула себя – не стоит лезть не в свое дело. «Скорее бы уже отлип этот пьяница. Нет ни сил, ни желания его терпеть!» – мысленно ругала она обнаглевшего господина. Особенно ее раздражала привычка пьяных лезть обниматься. «Погодите… Господин все-таки смягчил мое падение», – очень вовремя вспомнила она. В самом деле, она и оказалась на нем оттого, что он пытался поймать ее. Только от вина ноги у него подкосились, и оба очутились на земле. Вместе с тем Маомао чувствовала, что вырываться теперь, не поблагодарив за спасение, уж слишком грубо. Но и лежать вот так неудобно. – Господин Дзинси… – начала было Маомао, думая снова попросить его отпустить, но вдруг ощутила, как по шее, а после по спине, ползет подозрительно теплая капля. – Еще чуть-чуть. Дай погреюсь немного, – глухо проговорил господин Дзинси. В его голосе слышалась непривычная горькая мольба, и Маомао ничего не оставалось, кроме как смириться с его желанием. Тяжко вздохнув, она задрала голову и стала считать звезды, что мерцали ей в холодной вышине. Одну за другой… * * * На следующее утро у главных врат дворца императорских жен собралась целая толпа зевак. Провожали наложницу Адо, пробывшую во дворце императорских жен дольше прочих почтенных подруг-фэй. Она предстала перед придворными не в простом мужском платье, в каком расхаживала ночью и сидела на крепостной стене, а в не слишком идущем ей наряде – с широкими рукавами и длинной шелковой юбкой. Среди дев-чиновников нашлось немало тех, кто провожал наложницу со слезами на глазах. Все они прикусывали платочки, чтобы не зарыдать в голос. Очевидно, они едва ли не поклонялись решительной, словно юноша, госпоже. Господин Дзинси стоял прямо перед наложницей Адо и торжественно принимал от нее некую драгоценность. Вчера Маомао видела обоих изрядно выпившими, отчего беспокоилась, как они будут чувствовать себя утром, но ни господин, ни госпожа, очевидно, не страдали похмельем. Как оказалось, юный евнух принимал от наложницы венец, служащий свидетельством ранга добродетельной наложницы. Вскоре его должны передать новой деве, что войдет во дворец. «Оба смотрелись бы гораздо лучше, если бы поменялись одеждами», – глядя на них, подумала Маомао. Евнух, красивый как небесная дева, и наложница, прекрасная как юноша. Оба разные, но в чем-то неуловимо схожи… «Ах вот оно что!» – осенило ее. Прошлой ночью госпожа Адо напомнила Маомао господина Дзинси. Вспомнив ее облик, та на миг задумалась: а что, если бы шуфэй заняла место лучезарного евнуха? Но мысль была нелепой, не стоило и развивать. В образе госпожи Адо, величественной и полной даже некоего чувства свершения, при всем желании нельзя было углядеть жалкой женщины, изгнанной из дворца императорских жен. Голова поднята высоко, плечи расправлены – вся она будто бы говорила, что исполнила свой долг и гордится этим. Ни с того ни с сего в голову Маомао закралась еще одна безумная мысль. С чего бы наложнице держаться гордо, если она, в сущности, не исполнила свой долг? «А когда мой сын пропал…» – вспомнились ей слова наложницы Адо, сказанные прошлым вечером. «Почему „пропал“? – спросила себя Маомао. – Почему не „умер“?» Складывалось впечатление, что наложница надеется, что он жив и здравствует. Госпожа Адо более не могла понести, поскольку, к несчастью, ее прошлые роды совпали с родами вдовствующей императрицы. Если сын наложницы и сын императрицы и вправду родились в одно и то же время, то и выглядеть должны были почти одинаково – все-таки младенцы, даром что приходятся друг другу дядей и племянником. «А что, если ее сына и наследника предыдущего императора подменили?» – предположила Маомао. Наложница Адо, должно быть, еще во время родов нутром чувствовала, кого из двух детей будут растить с благоговением. Ведь она не более чем дочь кормилицы, а дитя, рожденное императрицей, во всех отношениях драгоценно. Возможно, родив сына, наложница Адо была так плоха, что с трудом понимала, как поступить лучше. Но если ее ребенок, несмотря на все сложности, выжил, не это ли главное счастье для госпожи Адо? Если подмену обнаружили много позже, да еще и после смерти настоящего брата нынешнего императора, тогда понятно, почему отец Маомао не только был сослан, но и понес телесные увечья за то, что не уследил за детьми. И в таком случае очевидно, почему «брат» нынешнего императора занимает скромное положение при дворе и почему госпожу Адо оставили на должности шуфэй. «Куда меня понесло?..» – одернула себя Маомао, подивившись, сколь разыгралось ее воображение. Чтобы отогнать досужие домыслы, она помотала головой. Все это показалось ей несусветной глупостью, какая разве что во сне привидится. Даже троица дев-чиновников Нефритового дворца не стала бы разгонять скуку такими сплетнями. «Что ж, смотреть больше не на что», – уже решила Маомао и, развернувшись, заторопилась назад, в Нефритовый дворец, как вдруг случилось нечто неожиданное. Ей навстречу кто-то бежал со всех ног, и вскоре стало ясно, что это юная, с еще детским личиком, наложница Лишу. Не замечая на своем пути Маомао, она что есть мочи бросилась к главным вратам. Следом за ней, задыхаясь, кое-как ковыляла отведчица, которую Маомао видела на пиру. Много дальше от них едва тащилась толпа остальных личных прислужниц, и все они шли с таким видом, будто им все опостылело. «А у них все по-прежнему…» – заметила Маомао. Помочь несчастной наложнице Лишу она ничем не могла. В этом «цветнике» не выжить, если не укрепить узы с ближайшим окружением. Но теперь бедная девочка хотя бы не одна, что уже неплохо. Догоняя наложницу Адо, юная госпожа вдруг оступилась и стала заваливаться в правую сторону. Стараясь выровняться, она поскользнулась на крае шелкового подола и совершенно неизящно повалилась лицом вниз. Послышались сдержанные смешки. Но когда наложница Лишу уже была готова разрыдаться в голос от унижения и стыда, к ней вдруг шагнула госпожа Адо, присела рядом и бережно вытерла заплаканное лицо платком. Сама она вмиг переменилась: гордый юноша отступил, и показалась любящая мать. Глава 31 Расчет – Что же делать… – с мрачным видом пробормотал господин Дзинси, остановив взор на кипе бумаг. – Как прикажете поступить? – спросил его обычно молчаливый слуга, тоже глядя на них. Дело назревало такое, что волосы вставали дыбом. – Перед вами список всех родственников и лиц, связанных с родом Фэнмин, – уточнил Гаошунь. После казни Фэнмин ее семью не истребили, а только лишили всего имущества. Всех в ее роду приговорили к телесным наказаниям разной степени тяжести. К счастью для наложницы Адо, в преступлении обвинили исключительно Фэнмин, а сама шуфэй оказалась вне подозрений. Зато в причастные записали в том числе заказчиков родовой пасеки, которым семья Фэнмин оказывала и другие услуги, не связанные с пчеловодством. – Она пристроила во дворец около восьмидесяти девиц. – Из двух тысяч? Даже удивительно, как много, – высказался господин Дзинси. – Соглашусь с вами. Гаошунь умолк и потер точку между бровями. Немного погодя он невозмутимо предложил: – Можно сокрыть. – Можно ли?.. – Если на то будет ваша воля. «Если на то будет моя воля», – повторил в мыслях господин Дзинси. Правда такова, что все его повеления, какими бы они ни были, исполняют беспрекословно. Стоит только приказать Гаошуню, и дело сделано. Господин Дзинси тяжко вздохнул. Среди восьмидесяти имен он заметил одно до боли знакомое. Те, кто похитил госпожу травницу, по всей видимости, были связаны с кланом Фэнмин. – Что же мне с тобой делать… Ему нужно было всего-то вынести решение. Если все скрыть, она останется во дворце. Только его пугала сама мысль, что она испытает, когда узнает, что ее против воли держали там, где она совершенно не хочет находиться. Притом она прекрасно понимает, где пролегает граница между слугами и знатью, и исполнит любое повеление, сколько бы противно ей ни было… Только господина Дзинси страшила пропасть между ними, и она могла разверзнуться еще шире… А если все-таки скрыть? Тогда она останется и принесет пользу. Но вдруг однажды дознается?.. – Господин Дзинси, – голос верного Гаошуня вырвал его из раздумий. – Она ведь послушное орудие в ваших руках и не более того? Услышав столь жестокие слова, юный господин медленно провел по челке, убирая ее с глаз. * * * – Всех рассчитывают? – переспросила Маомао. – Ага, – небрежно бросила Сяолань, жуя вяленую хурму. Маомао стащила эти плоды из императорского сада, тайком развесила сушиться под навесом Нефритового дворца и вскоре попалась, за что получила выволочку от строгой госпожи Хун-нян. Ей повезло отделаться малой кровью, поскольку к ним очень вовремя нагрянул господин Гаошунь и между делом заметил, что неравнодушен к вяленой хурме. Госпожа Хун-нян тут же смягчилась, но с недобрым прищуром и цедя сквозь зубы сообщила, что на этот раз негодяйку прощает, но чтоб больше такого не было. – Говорят, все девушки из того самого клана, а также те, кого продали дельцы, связанные с ним, должны покинуть дворец, – запинаясь, объяснила Сяолань. Выслушав ее, Маомао молча кивнула. «Чувствую, добром это не кончится», – подумала она. Чутье ее редко подводило. Согласно свиткам, которые удалось изучить, Фэнмин была из купеческой семьи, а та вела широкую торговлю. Возможно, к ним причастна и сама Маомао. «Будет плохо, если меня сейчас же рассчитают!» – испугалась она. Жизнь во дворце императорских жен теперь казалась Маомао более или менее сносной. Конечно, она рада вернуться на «улицы цветов», да только время, как на грех, неудачное. Маомао не могла показаться с пустыми руками, ведь кроме господина Лихаку она так и не нашла новых гостей. «Бабуля меня точно кому-нибудь продаст…» – в ужасе подумала Маомао. Попрощавшись с Сяолань, она не мешкая направилась на поиски того, к кому в иной раз и не подумала бы идти. * * * – Так бежала, что запыхалась? Ну надо же, – небрежно заметил изящный, словно небожитель, евнух. Чтобы выискать его, Маомао оббежала все дворцы наложниц высшего ранга, в том числе Нефритовый, и когда он нашелся у главных врат, она уже едва на ногах стояла и хватала воздух ртом. – Успокойся, а то у тебя лицо красное, – разглядев ее хорошенько, не без тревоги заметил господин Дзинси. – Я… хотела… п-поговорить… с вами… – кое-как выдала Маомао, судорожно пыхтя через каждое слово. Господин Дзинси прищурился, и на его лице отразилась странная тоска, впрочем, не явная, а сдержанная. – Хорошо. Пройдем в кабинет. * * * На этот раз господин привел Маомао в кабинет старшей смотрительницы. Повезло, что госпоже он оказался без надобности, ведь в последнее время она нередко бывала занята, как и девы-чиновники, вхожие к ней. И вновь Маомао испытала укол совести за то, что они гонят старшую смотрительницу из своего угла в коридор. Тем более они столкнулись в дверях, и Маомао успела ей почтительно поклониться. Когда она распрямилась, господин Дзинси уже успел занять место за столом и теперь оглядывал разложенные на нем книги. – Хочешь поговорить касательно расчетов? – спросил он, не поднимая глаз. – Да. Что со мной будет? Меня рассчитают? Вместо ответа господин Дзинси протянул ей одну из книг. На добротной бумаге Маомао среди прочих увидела свое имя. – Значит, все-таки да? «И что теперь делать?» – забеспокоилась она. Маомао находилась не в том положении, чтобы умолять ее оставить. Она была всего лишь служанкой и знала свое место, оттого и старалась сохранить лицо и не глядеть на господина жалобно. Только по привычке состроила ему такое лицо, послала такой взгляд, что можно было подумать: она увидала премерзкую гусеницу. – А ты хочешь? – тихо спросил господин. И на этот раз в его голосе не было ни капли привычного меда. Напротив, отчего-то он звенел совсем по-детски и в нем слышалась мольба. Примерно так же господин звучал в ночь накануне отъезда наложницы Адо. Только лицо прекрасного евнуха застыло в непреклонной серьезности. – Я всего лишь служанка, – отвечала Маомао. – Повелят – займусь черной работой, или на кухню пойду, или стану пробовать кушанья на яд. Все исполню, что ни прикажут. Маомао говорила четно. Что бы ни приказали, она исполнит в меру своих сил. Пускай даже лишат части жалованья – возмущаться не станет. Вот бы ей дали отсрочку… Уж тогда бы она нашла хоть одного гостя для хозяйки Малахитового чертога! «Поэтому прошу: оставьте меня во дворце!» – про себя молила она, надеясь, что ее молчаливую просьбу заметят. Лицо юного евнуха оставалось все таким же непроницаемым. Лишь спустя время он отвел взгляд и тихо вздохнул. – Хорошо. Деньги тебе выплатят, – наконец холодно проронил господин Дзинси, совсем отвернувшись от нее. Переговоры провалились… * * * Вот уже который день подряд Гаошунь при виде своего хозяина глубоко вздыхал и думал: «Долго еще господин будет грустить?» Тот, кстати сказать, пока что исправно нес службу и справлялся с возложенными на него обязанностями, но стоило господину завернуть в свои покои, как лицо его делалось равнодушным и мертвенно-бледным, словно из него выпили всю душу. Тогда он устраивался в каком-нибудь углу и сидел там долго-долго, и мрак его сердца заполнял саму комнату, словно чад или туман. И до того он бывал плотен, что мерещилось: протяни руку – и коснешься. Или, быть может, от этого черного тумана скоро все стены покроются плесенью. Казалось, в этом мрачном юноше теперь не найти прежнего небожителя с медовым голоском и улыбкой небесной девы. Получив уведомление о расчете, Маомао уже через неделю вернулась на «улицы цветов». Оставшийся срок она ходила неприветливой, однако под конец соблюла необходимые приличия, обошла все комнаты, павильоны и дворцы и попрощалась со всеми, кто оказал ей благодеяние. Наложница Гёкуё всячески сопротивлялась ее уходу, но едва только узнала от господина Дзинси, что травницу он рассчитал лично, как тут же окатила его ледяным «Оставьте ваше раскаяние при себе». – По-видимому, ее следовало оставить… – не выдержав, высказался Гаошунь. – Молчи уж. Скрестив руки на груди, верный слуга нахмурился еще крепче. Перед глазами пронеслись былые деньки. А ведь, когда господин, будучи совсем ребенком, терял любимую игрушку, приходилось всеми силами искать что-нибудь занятное… На этой мысли Гаошунь осекся и решил, что не стоит сравнивать ту служанку с игрушкой. Ведь и господин не желал обращаться с ней так, потому и отпустил. Подыщи ему кого-нибудь занятного на замену или брось так, что изменится? Сколько же от господина забот и хлопот! – Если замена не по вкусу, придется подать подлинник, – пробормотал Гаошунь так, чтобы хозяин его не услышал. Он тотчас вспомнил об одном служилом, который хорошо знал семью этой девицы. – Сколько же с вами хлопот… – с измученным видом все-таки позволил себе пожаловаться Гаошунь и почесал в затылке. Эпилог Евнух и девушка для утех – Ступай! Работа не ждет! – рявкнула хозяйка, подгоняя Маомао. Та безрадостно забралась в роскошно украшенную повозку. Хозяйка отправила ее вместе с другими первыми красавицами «дома цветов» на пир, устроенный знатью в некой усадьбе на северной окраине столицы. Спустя время они добрались, и Маомао со вздохом покинула короб. Вслед за ней вышли три первые красавицы. Каждая была нарядно одета и превосходно накрашена. Глядя на себя, Маомао испытала редкую гадливость – ее насильно нарядили и накрасили в том же духе. Все они прошли по длинному коридору и поднялись по винтовой лестнице, после чего очутились в просторном зале, где под потолком висели многочисленные фонари, украшенные алыми кистями. На полу, застланном алыми коврами в тон, в несколько слоев лежали шкуры зверей, и уже поверх них выставили столы, за которыми усадили гостей. «Похоже, денежки у этих господ водятся немалые», – поглядев на это великолепие, заключила Маомао. Перед ней в ряд устроились пятеро мужчин, и каждый оказался куда моложе, чем ожидалось. То, что они еще молоды, особенно подчеркивалось неверным светом фонарей и свечей – на гладких лицах так и плясали отсветы. Глядя на заказчиков как на добычу, Пайрин облизала губы и тут же получила локтем в бок от Дзёки, стоявшей подле. Она, как и все в «доме цветов», прекрасно знала, сколь быстра на «расправу» барышня Пайрин. Даже хозяйка порой не могла удержать ее порывы. «Что же раньше не расстарался? Если у него столь богатые знакомые?» – мысленно пожурила господина Лихаку Маомао. Она слышала от хозяйки, что именно он представил Малахитовый чертог неким высшим сановникам, и теперь первых красавиц из него пригласили на пир. Поскольку все так удачно сложилось, Маомао понадеялась, что бабуля хотя бы частично спишет ей долг, ведь именно она привела господина Лихаку к ним. Удача улыбнулась Маомао и в другом: когда она уходила из дворца, ей заплатили гораздо больше ожидаемого. На какое-то время этих денег хватит, и торговать телом пока не придется. «Как же она надоела со своими чаяниями!» – мысленно обругала бабулю Маомао. Вот уже несколько лет хозяйка «дома цветов» пыталась направить строптивую девицу по другой стезе и не раз велела бросить дело травницы и не глупить. Только сама Маомао ни за что бы не променяла лекарства на пение и танцы. Все в господской усадьбе, от кувшинов с вином до ковров, слепило роскошью. «Думаю, не заметят, если я прихвачу кое-что на память…» – забывшись, решила Маомао, но тотчас одумалась и замотала головой. Пригласить к себе в усадьбу девушек из «дома цветов» стоило целое состояние. Мало того, высшие сановники позвали сразу трех первых красавиц Малахитового чертога: Пайрин, Мэймэй и Дзёку, а ведь за одну ночь с каждой можно спустить годовой доход серебром. Маомао же отправили в качестве помощницы. Обращению с гостями ее худо-бедно научили, однако она не умела читать стихи, играть на эрху и танцевать. От нее только и требовалось, что следить за тем, чтобы не пустели чарки с вином, да и за самими господами приглядывать. Растянув губы в любезной улыбке, Маомао принялась за службу и стала ходить меж сановников, то и дело подливая вино в опустевшие чаши. К счастью, господа были столь увлечены стихами и танцами, что не обращали на нее ни малейшего внимания. Один даже увлек такую же помощницу на пиру, блеклую, как и Маомао, игрой в го. «А этому что? Неужели скучно?» – удивилась она, когда заметила среди пирующих довольно странного господина. Среди пьяного говора, гомона, выкриков и смеха он один сидел с опущенной головой, будто склонился под тяжестью собственных дум, и бремя его таково, что уже не распрямиться. Одет он был в лучшие драгоценные шелка и сидел, выставив одно колено. Пил один, подливал себе сам же. Отчего-то сей господин казался до того мрачен, что едва ли тьма не клубилась над его головой. «Ну уж нет, подливать вино – моя работа!» – возмутилась Маомао, почуяв в нем угрозу своей службе. Она привыкла исполнять все в точности, не жалея сил, а потому схватила пузатый кувшин с вином и нарочно подсела совсем близко к угрюмому господину. Разглядеть его черт она толком не могла, ведь длинная челка мужчины скрывала не только лоб, но и всю половину лица. – Оставь меня в покое! – Едва она села, как господин стал гнать ее. Маомао удивилась: голос показался знакомым. Задумавшись, кто бы это мог быть, она забылась и потянулась к мрачному гостю, дабы осторожно убрать мешающую челку со лба. Под ней оказалось прекрасное, словно лунный лик, нежное лицо. Гримаса обиды его ничуть не портила, к тому же в один миг она сменилась узнаванием и удивлением. – Господин Дзинси? Больше Маомао не слышала в его голосе меда, не видела нежной улыбки небесной девы на устах, вся привычная лучезарность пропала. Но и без того Маомао узнала своего знакомца. Господин Дзинси проморгался и уставился на нее так пристально, что ей стало неловко от его взгляда. – Ты кто такая? – Меня часто путают. – Ты совсем другая, когда накрасишься. Тебе говорили? – И не раз… «Тот же разговор был у меня с господином Лихаку…» – припомнила Маомао, убирая пальцы от челки гостя. Но господин Дзинси и не думал ее отпускать – он потянулся за ее рукой, надеясь перехватить. – Куда убегаешь? – обиделся он, когда Маомао ловко увернулась. – Трогать девушек для утех запрещено. Таковы порядки, иначе придется доплачивать за услуги. – А чего разоделась? – Подрабатываю, – не без неловкости призналась Маомао, отводя взгляд. – В «доме цветов»? Только не говори, что ты… Сообразив, к чему он клонит, Маомао послала ему недовольный взгляд с прищуром. Ей было неприятно от того, что господин склонен всюду подозревать разнузданность нравов. – Я не остаюсь с гостями наедине. Пока что. – Пока что?.. Воцарилась неловкая тишина. Как бы Маомао ни сопротивлялась, однажды наступит такой день, когда хозяйка приведет к ней гостя. И это случится гораздо раньше, чем Маомао успеет выплатить весь долг. До сих пор от этой участи ее спасали барышни Малахитового чертога и отец, только ничто не длится вечно. Кто знает, когда хозяйка вздумает потребовать остаток? И кто ее удержит? Маомао на ее счет ничуть не обманывалась. – Так давай я тебя выкуплю. – А-а? Шутите? Предложение господина так поразило ее, что Маомао едва не отпустила очередную издевку, но тут в ее голове мелькнула дельная мысль, и вместо отказа и отговорок она согласилась: – Было бы неплохо… От ее слов господин Дзинси застыл на месте, да так, что можно было подумать, что ему запустили в лоб камешек. Лицо, лишенное привычной лучезарности, тотчас сделалось необыкновенно выразительным. Маомао, пусть и находила улыбку небесной девы прекрасной, вместе с тем считала, что она мало подходит простому смертному. Отчего даже казалось, что в господине уживаются две души, заключенные в одно бренное тело. – Я не против снова поработать во дворце, – уточнила она. Услышав это, господин Дзинси понурился – Маомао ответила ему удивлением. – Думал, тебе там не нравится, поэтому ты и захотела уйти. – Я никогда такого не говорила. Наоборот, Маомао всячески пыталась намекнуть, что хочет остаться, а ее все равно рассчитали. Во дворце императорских жен хватало забот и хлопот, трудностей бывало с избытком, но служба при наложнице Гёкуё сулила немало выгоды. Где еще до скончания времен можно пробовать кушанья и питье на яд? – Больше всего мне не нравилось во дворце то, что я не могла ставить опыты над ядами, – помолчав, призналась Маомао. – Давай обойдемся без опытов. Пробормотав это, господин Дзинси устроил подбородок на выставленном колене. Сперва Маомао сочла, что ее признание крепко его удивило, но вскоре заметила, как губы гостя растянулись в усмешке. – Да, точно. Совсем забыл, какая ты… – На что намекаете? – Малоречивая. Раньше не подмечали? – Бывало… В ответ улыбка господина Дзинси сделалась совсем невинной, даже детской. Увидев такую, Маомао волей-неволей нахмурилась и опустила глаза. Замешкавшись, она чуть не упустила, как господин снова пытается дотянуться до нее и коснуться. Разумеется, она ловко увернулась. – Да почему не даешься? – Потому что правила. Но господин и не думал ее слушать. Он все так же тянул руку и глядел до того пристально, что едва ли не пронзал взглядом. Маомао посетило дурное предчувствие. – Хоть пальцем! – не унимался он. – Нельзя. – Если дотронусь, не развалишься. – Разойдусь осколками. – Хоть ладонью! Хоть кончиком пальца! Маомао совсем забыла, каким приставучим бывает господин. Она прикрыла глаза и глубоко вздохнула, смиряясь с неизбежным. – Можно пальцем. Едва слова сорвались с ее губ, как к ним прижалось что-то прохладное и мягкое. Распахнув глаза, она увидела длинные пальцы господина Дзинси, испачканные алой краской. Пока Маомао сидела в оцепенении, господин отнял от нее руку и – о ужас! – приложил пальцы к собственным губам! «Как он посмел!» – мысленно вскричала Маомао. Когда же и от них отнял, на его красиво очерченных устах остался едва различимый алый след. Вместе с тем господин Дзинси сощурился и послал Маомао детскую улыбку. Лицо его раскраснелось, как будто его расцеловали в обе щеки. Плечи Маомао задрожали, однако она сдержалась и промолчала. Безмятежная детская улыбка, какую увидишь разве что у мальчишки, сбила ее с толку, и Маомао, взволнованная ею, поспешила отвести взгляд и потупиться. «Непрямой поцелуй!» – промелькнуло в ее голове. На щеках Маомао не было румян, только они и без того раскраснелись. Вдруг раздались сдавленные смешки, и Маомао разом поняла, что все на них смотрят. Так и было: барышни Малахитового чертога глядели на нее с хитрой усмешкой. Дурное предчувствие снова вернулось, от неловкости стало невыносимо, и вдруг кто-то заохал… Так и есть, господин Гаошунь. Он вырос над ними как из-под земли и теперь стоял, скрестив на груди руки. Маомао уже не соображала, что происходит… А дальше все было как в тумане. Она только помнила, как барышни, окружив ее, дотошно выпытывали подробности. * * * Несколько дней спустя на «улицах цветов» объявился прекрасный знатный господин. Он принес столько серебра, что даже старая хозяйка «дома цветов» не смогла устоять перед его блеском. Но и это было не все: господин вдобавок принес диковинный гриб, выросший из тела гусеницы! И за все эти несметные дары он потребовал всего лишь одну деву. Продолжение следует… Примечания С. 13. Маомао, Сяолань, Гёкуё, Лихуа, Дзинси, Гаошунь – здесь и далее все имена приводятся в соответствии с авторским глоссарием и авторской записью (Хюганацу). Альтернативной записи автором ранобэ не предусмотрено. С. 14. Дворец императорских жен, или Внутренний дворец, – с кит. хоугун или нэйтин, с яп. ко:кю: или найтэй, часть императорского дворца, где император ведет свою частную жизнь. Здесь также проживают императрица, наложницы и несовершеннолетние члены императорской семьи (молодые принцы и незамужние принцессы). Во Внутреннем дворце жили и служили многочисленные девы-чиновники и евнухи, занимавшиеся различными обязанностями: работали личной прислугой, следили за государственными делами, пели и танцевали для господ, шили одежды, смотрели за детьми, занимались уборкой и т. д. Число обитательниц Внутреннего дворца менялось в зависимости от предпочтений императора и эпохи и могло доходить до десяти тысяч. Женщины попадали во Внутренний дворец четырьмя разными путями: либо их приглашали из знатных семей, либо набирали из простолюдинок, либо их «преподносила» знать в дар императору, либо их брали в плен во время войн или они были родственницами преступников. Девы-чиновники, как правило, оставались на службе во дворце пожизненно и не могли покинуть его. В редких случаях, при массовой амнистии, из дворца могли изгнать тех, кого более не желали видеть. Лишь в эпоху Цин (1644–1911) существовал обычай, позволявший девам-чиновникам покидать дворец по достижении 25 лет. Хозяйкой и распорядительницей дворца императорских жен являлась императрица, законная супруга императора. Иногда реальная власть во Внутреннем дворце находилась в руках наложницы высшего ранга или даже кормилицы. Все служащие во дворце императорских жен встроены в иерархию и имеют свой ранг. В ранобэ бюрократическая система императорского двора по большей части отсылает к управленческому аппарату династии Тан (618–907). С. 16. Сама Маомао была распоследней служанкой… – В ориг. гэдзё (яп.), аналог гуннюй (кит.), безранговая служанка, самая низшая ступень прислуги. В японской истории этот термин обозначал женщин низкого социального статуса, работавших в домах знати, самураев или богатых торговцев. Они выполняли обязанности по хозяйству: уборку, стирку, приготовление пищи и уход за детьми. Часто гэдзё становились девушки из бедных крестьянских семей, которые не могли выжить и прокормиться иначе. Они редко имели личную свободу и права. С. 19. Лягушка на дне колодца – японская идиома, означающая человека с ограниченными взглядами, который не представляет, что мир больше и шире. С. 21. Каша из смеси нескольких зерновых – в ориг. дзаккоку но каю, японское традиционное блюдо, зачастую смесь проса, гречихи, овса и ячменя. С. 28. Девы-чиновники – согласно «Танской бюрократии» В. М. Рыбакова, так в период правления династии Тан называли служанок, принятых на государственную службу в определенном ранге (ступени). В сущности, в эту категорию входил любой женский обслуживающий персонал вне зависимости от родовитости, но никогда не входили наложницы, которые стояли в иерархии отдельно и назывались внутренними чиновниками. Употребление «дев-чиновниц» невозможно, поскольку в те времена под «чиновницами» понимали сугубо законных жен чиновников (не наложниц). С. 32. …а ведь ее когда-то звали «цветущей розой». – В ориг. тайрин но бара, в пер. с яп. «крупный цветок розы», «большая роза». Идиома, используется, когда хотят описать кого-то величественного, выдающегося и привлекающего внимание своей красотой и грацией. С. 36. Невежество – зло. – Частично приведенная автором цитата Сократа: «Есть одно только благо – знание и одно только зло – невежество». С. 37. На языке цветов рододендрон значит «скрытая опасность за внешней красотой». С. 39. Небесная дева – яп. тэннё или кит. тяньнюй, мифическая небожительница, чей образ, как предполагается, пришел в Китай и Японию вместе с буддийской сутрой «Вималакирти нирдеша сутра» («Поучения Вималакирти»), написанной ориентировочно в 100 г. н. э. В контексте обсуждения положений буддизма сказано: «…богиня, которая пребывала в том доме, возрадовалась, пришла в восторг, возликовала и, явив свое грубое тело, полностью осыпала цветами тех Бодхисаттв-Махасаттв» (приведено в пер. А.  М. Донца). С. 42. Старшая смотрительница – яп. кю:кан-тё:, не встречается в «Танской бюрократии» В.  М. Рыбакова и, скорее всего, является вымышленным термином. Можно предположить, что в мире «Фармацевта» женщина на этой высокой должности курирует работу дев-чиновников и следит за соблюдением дворцового этикета. Начальствующая над внутренними чиновниками – предположительно, должность высокопоставленной женщины-чиновника, ответственной за работу наложниц. Наложницы, как известно, служили во дворце императорских жен и за свою службу получали жалованье. Их называли внутренними чиновниками именно потому, что они исполняли свои обязанности во внутренних покоях, то есть в покоях императора. С. 51. Служба шанфу – высшая служба во Внутреннем императорском дворце, где ведали платьями и украшениями, печатями и верительными бирками. Шесть шанов – шесть служб, каждая из которых занималась внутренним обслуживанием дворца императорских жен. В список шести входили: Высшая дворцовая служба (шангун), Высшая служба благопристойности (шанъи), Высшая служба одеяний (шанфу), Высшая служба кормления (шанши), Высшая служба внутренних покоев (шанцинь), Высшая работная служба (шангун). С. 68. Варвары – в мире «Фармацевта», как и в Древнем Китае, варварами назывались все народы, которые не проживали на исконных землях хуася, ставших Поднебесной. Сегодня они соответствуют северным и центральным землям Великой Китайской равнины. Страна в мире «Фармацевта» называется Ли, это вымышленная империя в вымышленном мире, отдаленно похожем на наш, но многое в ее устройстве и культуре позаимствовано у Древнего Китая. С. 74. Короб, коробка – в Древнем Китае многие средние и крупные емкости для хранения назывались «коробами», притом изготавливались они нередко из дерева или соломы. От шкатулки и ларца их отличали большие габариты, от сундуков – отсутствие ковки. Деревянные коробы вырезали из цельного куска древесины, соломенные же плелись как корзинки. Традиционно коробом или коробкой считалось плетеное изделие, но после изобретения картона и пластика само представление о том, что это такое, изменилось. Баоцзы – традиционная китайская паровая булочка с начинкой. Готовится из дрожжевого теста, начинкой служит мясо (свинина), овощи, сладкая бобовая паста. С. 79. …что была четвертого, то есть среднего ранга. – В Танском Китае императору полагалось иметь 7 наложниц 4-го ранга, которых иначе называли «талантами» или «самородками» (кит. цайжэнь). С. 82. Вьюн – род пресноводных рыб отряда карпообразных (Cypriniformes). Имеют гибкое червеобразное тело, за которое трудно ухватиться. Таким образом, усы у лекаря описаны как мелкие, тонкие, постоянно шевелящиеся. С. 83.Четверть большого часа – в китайском времяисчислении сутки поделены на двенадцать больших часов. Соответственно, четверть большого часа равна тридцати минутам. С. 104. Маньтоу – китайская паровая булочка. От баоцзы отличается тем, что зачастую в нее не добавляют начинку. Сэмбэй – хрустящий рисовый крекер, часто поджаренный в духовке (печи). В него нередко добавляют пряности. Юэбин – с кит. «лунный пряник», мучное изделие с пастой из сладких бобов. С. 107. Ян – одно из центральных понятий в китайской философии, начало в мироустройстве, которое определяется как «активное», «мужское», «светлое», «положительное», «явное», «солнечное», «огненное». Ему противоположно начало инь, которое определяется как «пассивное», «женское», «темное», «отрицательное», «тайное», «загадочное». Оба начала складываются в Великий предел, который изображают в виде объединения начал инь и ян в черно-белый круг, или же в круг, где сцепились тигр и дракон. Под самим Великим пределом подразумевается исходный космогенез (центральное понятие в китайской философии). Это такое предельное состояние вселенной, в котором все явления разделены на инь и ян, прошлое и будущее, темное и светлое, холодное и теплое и т. д. До Великого предела существует Отсутствие предела – такое состояние вселенной, где не существует никаких разделений, а есть лишь единая первичная ци (материя и энергия), из которой все произошло. Китайская медицина тесно связана с представлениями о космогенезе, благодаря чему появились такие понятия, как шанхо, или жэци (в пер. с кит. «страдать от внутреннего жара»). Считается, что внутренний жар возникает из-за дисбаланса энергий инь и ян в организме человека и может поселиться в различных частях тела и даже в органах. Недостаток энергии инь обычно проявляется в покраснении глаз, обезвоживании, повышенной температуре, зубной боли, боли в горле и т. д. Часто дисбаланс связывают с неправильным питанием и образом жизни, причем в качестве лечения часто назначают употребление продуктов с наибольшим количеством энергии инь (например, огурцы, мясо кролика и лягушки). Гнев и крики тоже связывают с переизбытком жара, то есть с дисбалансом в сторону энергии ян. С. 109. – Тогда как вам прозвище… Сяомао? – «Зачем так по-детски?..» – Префикс «сяо-» служит для того, чтобы ласково назвать или обратиться. Обычно его добавляют, когда говорят о детях или близких. Имя Маомао означает «кошка», с префиксом получается «кошечка». С. 111. Внешний дворец – место за пределами Внутреннего дворца. Если во Внутреннем дворце жили и служили наложницы, ближайшие к императору придворные и личная свита, то во Внешнем дворце располагались чиновничьи и административные структуры, отвечавшие за проведение официальных заседаний, ведение государственных дел и приготовление публичных приемов. Таоюань, или Персиковый источник, – идиома, означающая в классической китайской литературе райский уголок на земле. Впервые встречается у китайского поэта Тао Юаньмина (365–427), написавшего одноименную поэму-утопию. С. 112. Фуё – в пер. с яп. «гибискус». С. 118. Шу – собирательное название так называемых внешних вассалов исторического Китая, то есть иностранных государств. К примеру, долгое время в такой зависимости от Китая пребывала Корея. Зависимость царств-шу проявлялась главным образом в том, что каждый новый правитель не имел права взойти на трон без одобрения на то китайского императора. Вместе с тем царства-шу были обложены данью, которая могла принимать самые разные виды. Дань от «внешних» вассалов имела в первую очередь символическое или ритуальное значение. Китайские императоры не ставили перед собой цель ограбить своих данников и, наоборот, отвечали вассалам богатыми дарами, ценность которых иногда превосходила полученную с них дань. Необходимость дарить ответные подарки лежала в этической подоплеке, на которой зиждилась власть китайского императора. Он был обязан стяжать добродетель-дэ, ведь мандат Неба на правление Поднебесной давался лишь тому властителю, кто был богат добродетелью. Посылая ответные дары, китайский император показывал широту своей добродетели и распространял ее на земли своих вассалов. Посольства из царств-шу свозили дань в столицу Китая в строго определенное время, к зимнему солнцестоянию в декабре, поскольку это символизировало поддержку Солнцу, а вместе с ним и китайскому императору, поскольку тот считался Сыном Неба на земле. Примечательно, что лишь Корее разрешалось привозить дань ежегодно, а другим царствам-шу Китай наказывал отправлять даннические посольства не чаще чем один раз в три, пять или даже двадцать лет. Для укрепления союзнических отношений с «внешними» вассалами китайские императоры нередко прибегали к династическим бракам. С. 125. Батат – корнеплод семейства вьюнковых, известен как «сладкий картофель». С. 128. …словно родились на одном листе лотоса. – Японская идиома со смыслом «иметь общую судьбу». С. 146. Густоцветная сосна – скорее всего, имеется в виду сосна красная японская, родственное сосне красной китайской растение. Преимущественно они различаются ареалом произрастания. Благодаря этому там росли некоторые виды грибов. – Речь идет о мацутакэ, они погибают, если опавших листьев и веток становится слишком много. Судати – японский цитрус, по вкусу и назначению он ближе всего к кислому зеленому лимону. Отличается ярким запахом, часто добавляется в блюда. С. 150. К ним бы еще соус и соль! – В ориг. употребляется слово цзян, прототип современного соевого соуса. Под этим термином также понимают самые разнообразные добавки: от мясного соуса с добавлением вина до пряной густоватой пасты. Жаровня – здесь особый глиняный кувшин с очень толстыми стенками, в который кладут раскаленные угли. Поверх «горла» устанавливается металлическая решетка, на которой жарятся ингредиенты. С. 154. Вэйто, или Веда, – бог войны в индуизме, предводитель божественного войска. Известен тем, что чрезвычайно быстроног. Покровитель бегунов. С. 165. Император, будучи Сыном Неба, был обязан во благо государства обзавестись гаремом, в который входили сотни наложниц. Чем больше был гарем, тем о большей мужской силе и власти заявлял правящий император. Главной и основной супругой императора была императрица, однако возлежать с ней император мог не чаще раза в месяц, чтобы она произвела крепкое потомство. Императрицу в основном заменяли четыре наложницы высшего ранга, известные как почтенные подруги-фэй: гуйфэй – драгоценная наложница, дэфэй – нравственная наложница, шуфэй – добродетельная наложница, сяньфэй – талантливая наложница. Остальные госпожи, упомянутые в ранобэ, являются наложницами среднего и низшего ранга. В случае, если у государства еще нет императрицы-матери, по воле императора возвыситься могла любая наложница и даже служанка, однако многочисленные сановники, выходцы из влиятельных родов и кланов, не позволяли достичь трона случайной кандидатке. С. 167. Эрху – китайский смычковый музыкальный инструмент, впервые появился в Китае во времена династии Тан. Считается, что он заимствован у древнего монгольского народа татабы, который ранее проживал на северо-востоке современного Китая. Особенность эрху в отличие, например, от скрипки заключается в том, что смычок составляет с инструментом единое целое. …палочка для благовоний вся выгорит. – Примерно тридцать минут или четверть большого часа. С. 174. Половина большого часа – стандартный час, 60 минут. С. 197. Персиковый цвет – имеется в виду оттенок персиковых цветов в Китае, который гораздо темнее и ближе к красному, чем типичное представление о персиковом цвете в России. С. 198. …цвет наложницы Лишу должен быть белым. – Предположительно, порядок знаковых цветов, принятых среди наложниц, соотносится с таблицей У-син, или системой пяти элементов У-син (пять элементов; пять стихий; пять действий; пять движений; пять столбцов; пять фаз; пять состояний) – одной из ключевых категорий китайской философии. Это пятичленная структура, определяющая основные свойства мироздания, выглядит как пентаграмма, где, начиная сверху и по часовой стрелке, расположены элементы: «огонь», «земля», «металл», «вода», «дерево». У-син широко используется в традиционной китайской медицине, боевых искусствах и гадании, для этого составлены обширные таблицы соответствий. Например, «дерево» – это «восток», «весна», «утро», «Юпитер», «выдох», «желчный пузырь», «гнев» и другие значения и категории, позволяющие получать ответы при гадании и работать с организмом человека. Также, согласно философским представлениям, каждый элемент У-син находится в отношениях взаимопреодоления и взаимопорождения. Взаимопорождение происходит следующим образом: «дерево» порождает «огонь», «огонь» порождает «землю», «земля» порождает «металл», «металл» порождает «воду», «вода» порождает «дерево». Взаимопреодоление происходит следующим образом: «дерево» побеждает «землю», «земля» побеждает «воду», «вода» побеждает «огонь», «огонь» побеждает «металл», «металл» побеждает «дерево». Традиционно за императором закрепляется желтый цвет, поскольку в китайской культуре первым императором считается Хуан-ди, или Желтый император, который выступает как основатель даосизма и является первопредком всех китайцев. Другие цвета, закрепленные за наложницами высшего ранга, дополняют таблицу У-син, но конкретики не имеют и зависят от решений императорского двора и эпохи. Так, согласно некоторым таблицам, белый цвет закреплен за «металлом», а красный – за «огнем». Но «вода» может обозначаться как черным, так и синим цветом, поэтому трудно сказать, какие начала представляют наложницы Лихуа и Адо. Нарушение порядка У-син чревато бедами, поскольку наложницы представляют различные начала и стихии, которые вместе с императором должны создать гармоничный круг, способствующий процветанию, плодородию и долголетию С. 241. Цилинь – китайское мифическое существо, входит в число четырех благородных животных наряду с китайским драконом, фениксом и черепахой, зачастую заменяет тигра. Чаще всего под цилинем понимают химеру: у него несколько рогов, зелено-голубая чешуйчатая кожа, тело коня, ноги оленя, голова дракона и медвежий или бычий хвост. Известен тем, что живет не менее двух тысяч лет, и увидеть его дано только избранным. Пришествие цилиня отмечает человека как особо мудрого и благородного, к примеру, незадолго до смерти Конфуция ему явился цилинь. С. 353. Курант – ручное орудие для растирания трав и прочих ингредиентов.