В ноябре 1920 года вместе с остатками Белой армии и гражданскими беженцами епископ Вениамин эвакуировался из Крыма в Константинополь (Стамбул). После пяти дней плавания на флагмане Белого флота дредноуте «Алексеев» скитальцы достигли берегов древнего Царьграда. «На рейде Мраморного моря остановилось 125 наших больших и малых кораблей со 135 тысячами беженцев. История еще не видела такого нашествия "русов"», — вспоминает он.

Владыке шел 41-й год. Половина жизненного пути осталась позади, как и горячо любимая им Родина. Начинался новый этап в жизни. Все, что было близко сердцу, оказалось теперь недосягаемым. Однако неразлучными со святителем оставались вера в Бога и Его всеблагой Промысл.

Пока русские корабли стояли на рейде, выдерживая карантин, со всех сторон их облепили торговцы на утлых лодках и шлюпках, предлагая пищу, фрукты и даже пресную воду. Через несколько дней беженцев начали пускать на берег, и массы несчастных наводнили город, пытаясь как-то устроиться в новой жизни и раздобыть денег на пропитание. Оставшиеся части русских войск отправились в лагеря на полуостров Галлиполи и остров Лемнос, а флот разместился в порту Бизерта в Тунисе.

Сначала многие беженцы надеялись, что Русская армия еще пригодится для спасения Родины. «Жизнь в течение ближайших двух-трех лет разочаровала нас, — пишет владыка. — У беженцев явилось мрачное предчувствие, что уже не видать им больше родной земли, а, следовательно, что нужно так или иначе устраиваться где попало». Позже митрополит Вениамин часто задавался вопросом, в чем же исторический смысл этого рассеяния, и не мог на него ответить. Возможно, ответ следовало искать в пророческих словах Достоевского, написанных еще в 1875 году в романе «Подросток»: «…всякий француз может служить не только своей Франции, но даже и человечеству, единственно под тем лишь условием, что останется наиболее французом; равно — англичанин и немец. Один лишь русский, даже в наше время, то есть гораздо еще раньше, чем будет подведен всеобщий итог, получил уже способность становиться наиболее русским именно лишь тогда, когда он наиболее европеец. Это и есть самое существенное национальное различие наше от всех, и у нас на этот счет — как нигде. Я во Франции — француз, с немцами — немец, с древним греком — грек и тем самым наиболее русский. Тем самым я — настоящий русский и наиболее служу для России, ибо выставляю ее главную мысль. Я — пионер этой мысли. Я тогда эмигрировал, но разве я покинул Россию? Нет, я продолжал ей служить. Пусть бы я и ничего не сделал в Европе, пусть я ехал только скитаться (да я и знал, что еду только скитаться), но довольно того, что я ехал с моею мыслью и моим сознанием. Я повез туда мою русскую тоску».

Русская тоска по Китеж-граду, по недостижимому на земле Царству правды и справедливости, отчасти и по будущему веку, — вот отличительная черта русского характера. Тоска по Богу и потерянному Раю — все это переплелось в эмиграции с тоской по своей далекой, потерянной Родине. Другой русский писатель, Владимир Набоков, в эмиграции описывал эту тоску как «чувство сильнейшего душевного страдания, часто не имеющее объяснимой причины». Явление экзистенциального кризиса, видимо, было необходимо послевоенному миру. И русские эмигранты показали его собственной жизнью за границей.

По прибытии в Стамбул русских архиереев разместили на Афонских монастырских подворьях. Епископ Вениамин вместе с канцелярией военного архиерея получил небольшую комнату «в три шага длины и два ширины» на Троицком подворье. «И тут нас помещалось пять человек, — вспоминает он. — На единственной койке спал я. Два других на полу между мною и стеною, четвертый у нас в ногах, а пятый уже за дверью в коридорчике. Но и так мы были рады!»

Владыка сразу же принялся за дело. Как один из инициаторов создания церковного управления заграничными приходами, он пишет: «Еще сидя на кораблях, мы, архиереи, начали думать о новой церковной организации за пределами России. Казалось, это было естественно». Митрополит Антоний (Храповицкий) возражал, утверждая, что никакого самоуправления за границей не нужно, так как по канонам они должны признавать ту церковную власть, в область которой попали. «И канонически был более прав, по букве закона, — продолжает владыка. — Но другие не согласились с ним. И подняли вопрос о самостоятельном существовании в пределах иных Церквей: Греческой, Болгарской, Сербской. На это потребовалось, однако, некое согласие со стороны местных Автокефальных Церквей, и оно было получено: "Русские" — имя даже и в беженстве расценивалось высоко, ибо Россия была фактически покровительницей всех Православных Церквей». Митрополит Антоний охотно согласился с мнением большинства и вместе с епископом Вениамином вскоре вступил в переговоры с представителями Константинопольского Патриархата. 2 декабря 1920 года для Русской Церкви было учреждено Временное Высшее Церковное Управление за границей. «Так воссоздался наш Крымский Синод», — пишет владыка.

На заседаниях Высшего Церковного Управления (ВЦУ) по-прежнему председательствовал митрополит Антоний. Остальными членами были: митрополит Платон (Рождественский), архиепископ Анастасий (Грибановский), архиепископ Феофан (Быстров) и сам епископ Вениамин. В задачу нового церковного органа входила организация деятельности среди «огромного количества беженцев в различных государствах и частях света, не имеющих общения с советской Россией и не могущих сноситься с Высшим Церковным Управлением при Святейшем Патриархе, а также вследствие необходимого попечения о русской армии, выехавшей из Крыма…». «Но лада между нами было немного, — признается владыка. — Особенно тому был причиною митрополит Антоний, со своей постоянною самостоятельностью».

Вскоре Синод уполномочил епископа Вениамина войти в контакт с представителем Католической церкви, чтобы препятствовать прозелитизму среди русских беженцев. Особенно этот вопрос затрагивал детей, которых католики старались устроить в свои приюты и там обращали в католичество. Этот вопрос вкупе с вопросом об отношении к инославным за границей оказался актуальным в условиях новой жизни беженцев. Многие из них стали разъезжаться из Турции в европейские страны, где должны были сохранять свою веру. «И у нас стал вопрос о конкретных формах отношения к ним [инославным]», — вспоминает владыка. Можно ли присутствовать на их богослужениях? Как относиться к представителям епископальной церкви, которые вполне обыденно присутствовали на богослужениях Греческой Церкви? Как налаживать контакт между христианами разных конфессий в новых условиях?

Эти вопросы поручили разработать митрополиту Платону (Рождественскому), который семь лет был архиереем в многоисповедной Америке. «Нужна была какая-нибудь определенная установка нашей Церкви в этом реальном пункте», — поясняет владыка. И вот на очередном заседании митрополит Платон озвучил свой доклад. По окончании его все замерли в ожидании приглашения председательствующего к обсуждению. Но митрополит Антоний вдруг объявил, что обсуждать тут нечего, и просил секретаря перейти к следующему вопросу. Ни для кого не было секретом, что владыка Антоний крайне негативно относился к католикам. Западный мир представлялся ему сплошным безбожием, лицемерной христианской маской, в то время как магометане, по его мнению, отличались непосредственной искренней верой без европейского скептицизма и половинчатости. «Но все мы, прочие члены Синода, мыслили иначе, — пишет владыка Вениамин, — христиане западных исповеданий для нас были все же христиане».

Митрополит Платон был сконфужен. Недоуменно молчали и другие архиереи. Авторитаризм председательствующего и явное нарушение духа соборности вынудили владыку Вениамина просить слова. Он обратился к митрополиту Антонию с возражением: «Если вы хотите проводить лишь свои воззрения, тогда уж проще поступать так, как иногда, говорят, делали обер-прокуроры с прежним Синодом: они рассылали для подписи членам его заготовленные решения». Митрополит Антоний прервал речь владыки и объявил перерыв. После этого он отвел его в сторону (заседания проходили в большой комнате бывшего помещения посольского священника) и с нескрываемым раздражением бросил: «Знаете? За такие слова вам старые архиереи не простили бы никогда!» «Ну теперь и вы выслушайте меня, — парировал епископ Вениамин. — Вы, как никто из нас, яростный противник папизма. Но лично вы сами такой папист и самоуправный, как никто другой. Я давно хотел сказать вам об этом. Ныне же терпение лопнуло». «И мы разошлись, — пишет он. — Но заседание не закончилось, и поставленный вопрос так и не обсуждался после. Так этот вопрос и остался невыясненным, и каждый из нас решал его потом на свой риск». По-видимому, это был первый конфликт между владыкой Вениамином и его будущим оппонентом в эмиграции.

К тому времени епископ Вениамин был вынужден переехать на постоянное жительство в здание русского посольства. Для организации беженской жизни за границей генерал Врангель создал Русский совет, в который вошел и владыка как «епископ армии и флота». Тогда же, в декабре 1920 года, он по назначению ВЦУ и поручению Русского совета должен был выехать в Болгарию, чтобы заняться духовным окормлением беженцев и учеников русских учебных заведений. Однако неожиданно заболел. «Русские доктора лечили меня от малярии, не помогло. Перевезли в болгарскую больницу, там тоже лечили от малярии, напрасно. Перевезли во французский госпиталь имени генерала д’Эспере. И тут лечили от малярии <…> Едва не залечили», — вспоминает он. Выяснилось, что болен владыка был вовсе не малярией, у него обнаружилось опасное воспаление кишечника. Лечение продолжалось три месяца, организм выдержал, и владыка поправился.

Тогда же, в больнице, епископа Вениамина навестил уже знакомый ему по вопросу защиты детей беженцев от католического прозелитизма папский легат на Ближнем Востоке архиепископ Дольче. «Нужно сказать, что католики оказались внешне гораздо более любезными, чем греки, — признается владыка. — И вообще, жизнь поставила нас в более близкие отношения». Ему даже предлагали посетить Италию, и в частности монастыри, но, прослышав об этом, в больницу поспешил митрополит Антоний. «Он, по-видимому, забыл обиду и просил не ехать к католикам. — Не дай Бог вы там где-нибудь умрете, а они соврут и раззвонят, что православный архиерей соединился с Римом. Я не стал спорить и отказался от готовившейся поездки», — вспоминает владыка. Митрополит Антоний, к слову, признавался ему, что сам он в изгнании лучше пойдет жить к туркам-магометанам, чем к католикам. Несмотря на это, по окончании курса лечения епископ Вениамин принял приглашение архиепископа Дольче пожить некоторое время в католическом монастыре в Халкидоне. У него возникло желание лучше узнать «детали церковной жизни католической». Об этом эпизоде своей жизни и впечатлениях от непосредственного общения с представителями западного христианства владыка оставил краткие заметки, которые дополнил и окончательно завершил уже в Америке в 1939 году, объединив в книгу под заголовком «Духовный лик Польши. Католики и католичество».

А тогда, в марте 1921 года, находясь в католическом монастыре, он активно пользуется монастырской библиотекой, чтобы выяснить причины церковного раскола. Изучает современное католичество и ведет богословские дискуссии с представителями Католической Церкви. В то же время в своих дневниковых записях епископ Вениамин задается вопросом — «не бросить ли все»: «К чему? Кому это нужно будет? Мир уже совсем не интересуется ни нами, ни католиками. Антихрист идет. Нужно бы спасать душу в молитве, покаянии и добрых делах. "Вениамин, епископ православный, и у католиков. Что такое?.." Иные уже думают: не переходит ли в латинство? Я, конечно, объяснил, что причина — моя болезнь, требующая особой пищи, которую и дают мне здесь. А кроме того, нужно нам знать друг друга; и Апостол сказал: "все испытывайте, доброго держитесь". А тем более, что грядет антихрист; и христианам нужно сплачиваться; для этого же нужно знать друг друга». Позже владыка будет глубоко разочарован враждой Святого престола по отношению к Советской России, его профашистской политикой и выступит с особым докладом на Московском Соборе в феврале 1945 года, где осудит позицию Католической Церкви и в особенности послание папы Пия XII, в котором тот призывал быть милосерднее к поверженному врагу в лице фашистской Германии.

Сейчас он еще надеялся, что в России «переборет народ атеиста», как говорил Достоевский. «Верим, уже видим, а надеемся и на гораздо большее в будущем России, а, может быть, и [ожидаем] ее мирового значения в религиозно-нравственном отношении», — пишет он. В начале 1922 года в Центральной России действительно происходило заметное религиозное воодушевление, связанное с массовым обновлением икон в процессе изъятия церковных ценностей из храмов и монастырей. И владыка продолжает: «Запад! Еще не хвались будущим. Нечем особенно радоваться настоящим все же маловерием. И плачь о прошлом гонении на веру в науке и жизни. Материализм, позитивизм, утилитаризм. Еще тебя ждут впереди Божьи уроки!»

Прожив в католическом монастыре больше месяца, епископ Вениамин покинул гостеприимные стены и направился в военные лагеря русских беженцев на полуострове Галлиполи и острове Лемнос. В Галлиполи на праздник Пасхи 24 апреля 1921 года он много с любовью говорил о России. Солдаты и офицеры приветствовали владыку и торжественно вручили ему епископский жезл собственного изготовления. Всего он посещал полуостров два раза и рукоположил здесь в гарнизонном храме в священный сан четверых церковнослужителей: двоих во иеромонахи и двоих во диаконы. «Я говорил ободряющие какие-то речи. Ну, о чем я мог тогда говорить? Теперь и сам стыжусь вспоминать… Да и не помню… Мы все еще во что-то верили…», — пишет он.

С Лемноса владыка направился в Грецию, в город Салоники. Поклонился останкам св. великомученика Димитрия Солунского (под спудом), посетил Собор и местного греческого архиерея, а затем и лагерь, построенный союзниками для военнопленных, где теперь содержались «белые». «Нигде я не видел такого обращения с нашими войсками, как в этих греческих Салониках — за проволокой. Кажется, после эти войска были перевезены в Сербию, где уже жили без решеток». Оттуда владыка вновь возвратился в Константинополь. Необходимо было продолжать работу по организации Русской Церкви за рубежом.

Еще в апреле 1921 года на заседании Высшего Церковного Управления возник вопрос об организации Собрания представителей Русской Православной Церкви заграницей. «Эта идея больше всех принадлежала мне, — вспоминает владыка. — Я же был назначен и председателем подготовительной комиссии. С несколькими сотрудниками мы разработали обширный план и напечатали его в особой брошюре, которую разослали по всем местам русского беженства. А Синод распорядился, чтобы в главных центрах рассеяния нашего были устроены предварительные собрания с выработкой предложений». К тому времени генерал Врангель со своим штабом и военной канцелярией уже переехал в Сербию, в город Сремские Карловцы. Вскоре туда же устремился и митрополит Антоний (Храповицкий). Управлявший после его отъезда Константинопольским округом митрополит Анастасий (Грибановский) отбыл в Палестину, а митрополит Платон (Рождественский) направился в Америку. Архиепископ Феофан тоже вскоре уедет в Сербию. А тем временем в Константинополе было созвано церковное собрание для подготовки будущего Собора. Председателем собрания стал епископ Вениамин при почетном председателе — представителе Константинопольской Патриархии, который никогда и не появлялся на заседаниях. «Между прочим, некоторые политические, правые, члены нашего собрания, хотели воспользоваться им для проведения политических резолюций о монархии и тому подобном, — вспоминает владыка. — Но мною эти попытки были оборваны сразу, и тогда все пошло мирно и церковно. Это было и остается одним из лучших моих воспоминаний о церковной жизни за границей».

Собрание подготовило основные материалы для Всезаграничного Собора (без Дальнего Востока и Америки), и позже все эти материалы епископ Вениамин доставил в Сремские Карловцы. Ввиду неопределенности канонического положения под покровительством Константинопольского Патриархата ВЦУ через шесть месяцев с начала своей работы переместилось в Сербию под покровительство Сербского Патриарха Димитрия (Павловича). Там же были сосредоточены и основные силы Русской армии, а также множество беженцев.

Тем временем епископу Вениамину предстояло отправиться в Болгарию. Перед отъездом он посетил греческого Патриарха Мелетия, где между прочим спросил: что может передать болгарскому Синоду от греческой Патриархии? По национально-политическим мотивам эти Церкви разорвали общение друг с другом, и владыка хотел предложить свое посредничество в переговорах о примирении. Патриарх Мелетий озвучил ему «минимум своих условий», при которых желаемый мир между Церквами мог бы наступить. По прибытии в Софию владыка Вениамин на заседании болгарского Синода сообщил об этой беседе и условиях Патриарха к возобновлению общения. «Архиереи выслушали меня, поблагодарили, и тем все кончилось», — заключает он. О самой Болгарии у владыки Вениамина сложилось нелестное мнение: «Неспокойный и ненадежный народ. Нерадостно было жить у них». Возможно, здесь сказывалось участие этой страны в войне против России на стороне немцев, а также неприветливость их к русским беженцам, сохранявшаяся продолжительное время и после.

Вскоре епископ Вениамин прибыл в Сербию, где уже активно велась подготовка к Всезаграничному Собору. На заседаниях Синода он внес пункт о выделении духовенства на предстоящем Соборе в особую курию, «которая могла бы высказывать свои особые суждения и докладывать о них совещанию архиереев, потому что этого требовало и самое положение священников как служителей Церкви и помощников епископа». «А также, — продолжает он, — я хотел этим внести некий корректив и в решения будущего Собора, потому что я по Константинополю уже видел засилие мирян, политически настроенных, и нужно было противопоставить этому другой голос — священников: иначе епископы, как я предполагал, — и, увы, совершенно справедливо, — не устоят против давления мирян. А священники держали себя более независимо».

Другой вопрос, который владыка поднял на заседаниях Синода, касался наименования собрания «Собором». «Митрополит Антоний сначала протестовал против этого имени, — вспоминает владыка. — Синод согласился с ним. Слишком высоким казался и им термин "Собор". Я вынужден был уступить. Но на собрании те же миряне, чтобы придать больший авторитет и силу своим политическим намерениям, которые они решили проводить по принципу предварительного партийного обсуждения и решения "в кулуарах", — потребовали наименования "Собором". И митрополит Антоний и Синод снова уступили…»

Всезаграничный Церковный Собор проходил в Сремских Карловцах с 21 ноября по 3 декабря 1921 года. Первым делом была принята резолюция об управлении Зарубежной Церковью. Высшее Церковное Управление, помимо Синода, состоящего из архиереев, включало в себя также Высший Церковный Совет. Председателем Синода и Совета стал митрополит Антоний (Храповицкий). Эта часть Собора, посвященная общецерковным вопросам, проходила вполне спокойно. Однако вторая часть заседаний, посвященная вопросам политики, вызвала в соборной среде разделение.

Епископ Вениамин выступил против формулировки проекта послания чадам Русской Церкви, бывшим в рассеянии и изгнании, где говорилось о восстановлении монархии в России. Несомненно, такая постановка вопроса вносила в соборную деятельность явный политический оттенок, что входило в противоречие с духом и определениями Поместного Собора 1917–1918 гг. «Цель Собора была церковная, — пишет владыка. — Но политические деятели эмиграции превратили его в партийный съезд <…> Во всех постановлениях Собора сквозила идея борьбы против большевиков». Владыка был убежден, что Церковь не должна становиться оружием в политической борьбе. К тому же в своем выступлении на Соборе он напоминал: «Необходимо, чтобы народ пожелал иметь царя, и потому высказываться сейчас за определенную династию значит предвосхищать волю народа. Воля же народа должна быть на первом месте». Владыка напоминал, что данный Собор не представляет всю Россию, а лишь ничтожное меньшинство, что Святейший Патриарх призывал епископов оставаться вне политики и стоять на духовной почве. Возрождение России нужно видеть прежде всего не в восстановлении монархии и борьбе с большевизмом, а в возрождении религиозности.

Если в вопросе о восстановлении монархии поддержка Церкви могла быть оправдана, «и я вместе с большинством духовенства был и против советской власти, и за монархию», — вспоминает владыка Вениамин, — то упоминание будущего царя из Дома Романовых являлось явным политическим актом по реставрации старого строя. Он был убежден, что Романовых должен призвать весь народ, а не Собор, и если уж Господь отнял у Романовых престол, то Он силен его дать другим.

Мнения по поводу проекта послания разделились. Присоединившиеся к мнению владыки Вениамина клирики все же оставались в меньшинстве перед архиереями и активными мирянами-монархистами. Многие, как полагается, колебались. Но в защиту послания выступил митрополит Антоний, заявивший, что вопрос о династии не политический вопрос, а церковный. А потому если «замолчать», то есть одобрить низвержение Государя, — значит одобрить завоевания революции, уничтожение русского народа и тому подобное. В итоге большинством голосов послание было принято и поставило под удар Патриарха и Русскую Церковь в России.

Владыка Вениамин впоследствии вспоминал: «Перед окончанием по предложению члена Собора Н[иконоро]ва мне, как главному инициатору и организатору Собора, пропели многолетие… Но я глубоко раскаивался, что создавал его… Конечно, самая идея была совершенно правильна и необходима, но ее испортили политические страсти людей».

Политические «страсти» Карловацкого Собора, как его стали называть впоследствии, привели к тому, что 5 мая 1922 года указом Святейшего Патриарха Тихона и соединенного присутствия Священного Синода и Высшего Церковного Совета при нем деятельность Временного Церковного Управления за границей прекращалась. Управляющим заграничным духовенством назначался митрополит Евлогий (Георгиевский). Однако большинство заграничных архиереев не приняли этот указ и высказались за продолжение действия Временного Церковного Управления за границей. Один лишь епископ Вениамин настаивал на точном и немедленном исполнении указа и передаче власти митрополиту Евлогию. Но к нему не прислушались.

Формально Высшее Церковное Управление за границей было упразднено. Однако вместо него заграничными иерархами был создан другой орган — Временный Заграничный Архиерейский Синод. В новый состав этого Синода епископ Вениамин включен не был. «Сейчас за границей — время Антония. Потом будет — ваше. А после вас наступит мое!» — говорил он митрополиту Евлогию и архиепископу Анастасию, пришедшим его утешать.

По мнению Заграничного Синода, церковная власть в Москве подвергалась давлению со стороны безбожной власти и потому теряла свой авторитет за границей. Заграничный Синод теперь заявлял о себе как о правопреемнике российской церковной власти, с чем был категорически не согласен епископ Вениамин.

«Русский совет» генерала Врангеля, который, по выражению владыки, был «мертворожденным детищем», прекратил к тому времени свое существование. «Вместо него образовался какой-то иной "центр", уже позабыл его имя, — пишет владыка, — и туда уже не был приглашен представитель от Церкви». Владыка в одночасье оказался отстраненным от всех церковных и общественных дел. Посетив Врангеля, он упрекнул его, что когда Церковь нужна была главнокомандующему в Крыму, то он звал к себе высшее духовенство, а теперь и они стали не нужны за ненадобностью. Врангель резко реагировал на эти слова и вышел, не простившись с владыкой. «Я почувствовал себя очень скверно и через полминуты ушел из посольства, размышляя над инцидентом. Винил я не его, а себя», — вспоминает владыка. Дня через два он вновь посетил генерала и просил у него прощения за свои слова. «После у нас отношения совершенно восстановились. Но я, наученный горьким опытом, стал осторожней, и до самой его смерти у нас никогда уже не было ни малейших столкновений».

После всего произошедшего епископ Вениамин удалился в сербский монастырь Петковица в честь св. мчц. Параскевы близ города Шабацца, где собрал до тридцати русских монахов и послушников. Монастырь находился в Шабацкой епархии Сербской Православной Церкви в ведении епископа Михаила (Урошевича), участника Поместного Собора Русской Церкви 1917–1918 гг. и давнего знакомого владыки. Он благословил епископа Вениамина стать в этом монастыре настоятелем. Владыка так вспоминает об этом: «После бунта архиереев против Патриарха Тихона я ушел в монастырь. В наше распоряжение было дано огромное имение: около 800 гектаров леса, 150 — полевой земли, 10 десятин садов, виноградник, скотина, птица и прочее. Всего около 1000 десятин. Я неожиданно сделался "богатым человеком", хотя и не собственником. О, сколько я намучился с этим имуществом и с людьми! Скажу, что более тяжелого периода жизни я не имел ни до, ни после. Самую последнюю бедность мне приходилось переносить легче, чем владение этим богатством. Сколько забот, хлопот, столкновений, мук». Многопопечение о монастырском хозяйстве было невыносимо для владыки. Уже в 1923 году он отправился по приглашению в Берлин для чтения лекций в YMCA (от англ. Young Men’s Christian Association — «Юношеская христианская ассоциация»). А в июле того же года доложил Архиерейскому Синоду Русской Православной Церкви заграницей о своей встрече с генералом Врангелем и желании отказаться от дальнейшей работы в Белой армии, чтобы переехать на пастырское служение в Чехословакию по приглашению архиепископа Савватия (Врабца).

Вскоре ему был передан указ из Архиерейского Синода, освобождавший его от должности епископа армии и флота. Таким образом, продолжительный этап духовного окормления Белой армии, начавшийся в Крыму, а затем и устроения церковной жизни за рубежом был для владыки окончен. Чуть позже, в 1928 году, когда генерал Врангель скоропостижно скончался от болезни, владыка окончательно поставит точку в этом деле: «Смерть его произвела на меня очень сильное впечатление, точно что-то рухнуло за границей, — пишет он. — А бывший ближайший сотрудник и друг, генерал "Паша" Шатилов, по этому поводу произнес глубокую по смыслу и верную фразу: "Умерла душа Белой армии". Да, можно сказать, что с Врангелем умерло "белое дело"».

Считая действия Заграничного Синода непослушанием Патриарху Тихону и не имея при этом возможности перейти непосредственно под его омофор, осенью 1923 года епископ Вениамин становится викарием архиепископа Савватия (Врабца), находившегося в то время в юрисдикции Константинопольского Патриархата, и отправляется в Карпатскую Русь, которая входила в состав Чехословакии. 2 сентября 1923 года Архиерейский Заграничный Синод благословил этот переход владыки. Для него начинался новый, миссионерский этап служения.

Карпатская Русь (она же Угорщина, или Закарпатье) после распада Австро-Венгрии оказалась в составе Чехословацкой республики. «Когда венгры, или, как их на Карпатской Руси зовут обычно, "мадьяры", завоевали эти края, — пишет владыка Вениамин, — то они овладели, конечно, лучшими равнинными землями, а покоренных славян загнали в леса и горы. И эти горы спасли их. Спрятанные в их складках, удаленные от культурных разлагающих центров и путей сообщения, наши братья сохранились в удивительной чистоте расы и здоровья и в любви к своему русскому народу». Многие из них продолжали исповедовать православие, оставаясь формально униатами, сохраняли свой язык и церковный календарь. Сами себя они называли русинами и за свою инаковость были постоянно притесняемы от своих соседей — «господ». Безземелье и нищета толкали карпаторуссов к массовой эмиграции, в основном за океан.

Поскольку еще в Австро-Венгрии местное православное духовенство для решения церковных вопросов должно было обращаться к сербам, то после распада империи сюда был направлен из Сербии епископ Нишский Досифей (Васич). Он должен был рукоположить нескольких кандидатов в священство и провести переговоры с униатами на предмет их воссоединения. 19 августа 1921 года, в день Преображения Господня, на собрании делегатов от 63-х православных общин Закарпатья епископ Досифей был избран карпаторусским епископом. Собрание приняло временные уставы и официальное название «Карпаторусская Восточная Православная Церковь». Епископ Досифей вскоре покинул Закарпатье, так как основная его церковная паства была все же в Сербии.

В том же году в Белграде Патриархом Сербским Димитрием в сослужении нескольких святителей, среди которых был и митрополит Антоний (Храповицкий), был рукоположен в епископы бывший униатский священник Горазд (Павлик). Епископ Горазд совершил несколько поездок по Сербии, а затем предпринял путешествие в Северную Америку, где открыл несколько новых приходов Чехословацкой Православной Церкви среди чешских и словацких эмигрантов. С согласия Сербского Синода он возглавил всех православных чехов в Моравии, Силезии и Чехии.

Расширение влияния Сербской Церкви на территорию Чехословакии не всех устраивало. Епископ Горазд не мог рассматриваться в качестве главы Чехословацкой Церкви старейшими православными общинами в Праге. «Помимо этого, — вспоминает владыка Вениамин, — в Чехию, собственно в Прагу, наехало довольно много русских профессоров, студентов, политических деятелей. Для них чехи выделили один обширный прекрасный храм, где служил викарием архиепископ Сергий [Королев], подчинявшийся митрополиту Евлогию [Георгиевскому]». Последний, согласно указу патриарха Тихона (Беллавина), управлял русскими приходами в Западной Европе и, соответственно, к Чехословацкой Церкви также не имел никакого отношения.

В этой ситуации в июне 1922 года на общем собрании православных общин Праги был поднят вопрос о необходимости собственного, постоянно пребывающего в Чехословакии православного епископа с возможностью самостоятельного управления Чехословацкой Церковью. В качестве главы такой Церкви был избран бывший ректор Холмской духовной семинарии, заместитель епископа Волынского архимандрит Савватий (Врабец). После этого представители общин официально обратились к двум православным патриархам: Сербскому Димитрию (Павловичу) и Константинопольскому Мелетию IV (Метаксакису) с просьбой посвятить архимандрита Савватия в епископы. Ответа на их прошение, однако, не последовало.

Осенью 1922 года епископ Досифей вновь прибыл в Чехословакию. Но вскоре покинул страну, считая свою миссию оконченной, так как центральные власти не шли с ним на контакт, опасаясь усиления автономистских настроений в Закарпатском крае.

Карпатская Русь и православные общины в Праге оставались без архипастырского попечения. Тогда последние обратились за помощью к своему правительству с целью содействовать в переговорах с Константинополем. Обращение не заставило долго ждать, и в марте 1923 года архимандрит Савватий был хиротонисан Патриархом Мелетием в епископы, а затем возведен в архиепископы и назначен архиепископом Пражским и всея Чехословакии — с юрисдикцией над тремя епархиями: Пражской, Маришской и Карпаторусской.

За два дня до этого Патриарх Константинопольский Мелетий и Синод Константинопольской Церкви обнародовали томос «О создании Православной Архиепископии в Чехословацкой Республике», восстанавливая таким образом древнюю Кирилло-Мефодиевскую архиепископию. Учредив Карпаторосское викариатство, архиепископ Савватий стал искать подходящую кандидатуру на это место. Владыка Вениамин пишет: «Архиепископ Савватий получил духовное образование в Киевской духовной академии, мне пришлось познакомиться с ним еще в России. Это был человек скромный и чистый. Ему нужно было найти русского помощника — архиерея для управления русскими приходами на Угорщине». И он остановился на кандидатуре епископа Вениамина.

В результате предшествующих этому событий в Карпатской Руси произошло разделение на две партии. Одни выступали за вхождение в юрисдикцию архиепископа Савватия, а другие отстаивали сохранение связей с Сербской Православной Церковью. Всегда чуткий к каноническим вопросам, владыка Вениамин перед своим назначением в Карпатскую Русь поехал проститься с митрополитом Антонием (Храповицким) и взять от него рекомендацию. «Он, по давней традиции, — пишет владыка, — как Киевский митрополит, считается каноническим экзархом (представителем) Константинопольского Патриарха в Галицкой Руси. А Галиция и Угорщина, в сущности, одно и то же: лишь один край — по восточной стороне Карпатских гор, а другой — по западной и южной. Племя же одно и то же — украинское». «Встретив меня, — продолжает он, — митрополит Антоний удивился, узнав, что я отказался от дальнейшей работы в Белой армии и сотрудничества с генералом Врангелем.

— Значит, вы с Врангелем не думали о бонапартизме? — спросил он неожиданно.

— Никогда и не думали! — ответил я.

Лишь теперь он успокоился от своих подозрений.

Простился я особым посланием с духовенством армии. Они равнодушно отнеслись к моему отъезду. Лишь один батюшка написал сочувственное письмо…»

В августе 1923 года владыка прибыл в Прагу. «Скоро мы с архиепископом Савватием поехали в свою Карпатскую Русь, — пишет он. — Стоило только увидеть первые лица, встретившие нас в храме в селе Л[ипча], как тотчас же стало ясно: это — наши родные русские! Будто я не в Европе, а где-либо на Волыни или в Полтавщине. Язык их даже ближе к великорусскому, чем теперешний украинский».

Владыка сразу влюбился в этот трудолюбивый и смиренный народ. Он начал совершать многодневные поездки по селам и неоднократно, из-за отсутствия православных храмов, совершал богослужения прямо под открытым небом. Ночевал в домах у местных жителей, обращал сотнями униатов в православие и вскоре вызвал к себе ответную любовь простых людей и местного духовенства.

Уже в сентябре 1923 года группа карпаторусских священников направила письмо сербскому Патриарху Димитрию, в котором сообщалось, что большинство населения Карпатской Руси покорилось томосу Патриарха Константинопольского и приняло архиепископа Савватия. Но пришлось владыке столкнуться здесь и с сопротивлением местных националистов, которые не хотели принимать архиерея из Праги, пусть даже русского. Свои действия они оправдывали тем, что если примут кандидатуру, которую им присылает Пражский архиепископ, то не будет между ними и католиками никакой разницы, потому «что им Рим, а нам Прага присылает епископов». В Ужгороде и еще в нескольких селах епископу Вениамину было отказано даже войти в церковь. Противники утверждали, что между православными он здесь представляет лишь чешские интересы. Владыка пытался возражать им на это, но его не хотели слушать.

Кроме того, епископ Вениамин пытался прекратить борьбу православных с униатами за храмы и за церковное имущество. В ноябре 1923 года он посетил униатского епископа Антония (Паппа) и предложил ему путем создания общей комиссии решить вопрос о перераспределении церквей. Однако тот не согласился с предложениями владыки.

Серьезной проблемой оставалась и подготовка священнослужителей для карпаторусской паствы. Епископ Вениамин предложил открыть пастырско-богословские курсы. В газете «Православный вестник» он писал: «Нам безотлагательно необходима школа для воспитания и учебы кандидатов на священников. Нам нужно воспитывать своих, местных пастырей: они и дух народа знают лучше, они разговаривают местным, понятным языком». Разрешение на такие курсы было выдано, и в феврале 1923 года в селе Буштыно состоялось открытие курсов, а уже 20 сентября того же года — их первый выпуск.

Первоначально правительство Чехословакии оказывало покровительство архиепископу Савватию. Правда, средства на миссию в Закарпатье правительство выделило не лично епископу Вениамину, а местным властям для создания благоприятного представления у населения о внимании к их нуждам. В связи с этим владыка вспоминает следующий случай, который произошел с ним в селе Нижний Синевир, в северо-западном углу Карпатской Руси. Здесь до двух тысяч прихожан решили перейти в православие. Храм и приходская земля по-прежнему оставались во владении униатского священника, а потому богослужение пришлось проводить на открытом воздухе. «После службы, уже при закате солнца, — вспоминает владыка, — ко мне подошел молодой офицер, начальник окружной полиции (вроде прежних русских урядников) и предложил квартиру для ночлега, как более удобную и чистую для архиерея». Владыке захотелось быть рядом «с родными простыми братьями», и он отказался от этого предложения, оставшись ночевать в большой хате. «До полуночи проговорили мы дружно и спали счастливо на широких деревянных лавках», — продолжает он.

На другой день служили опять на снегу и после службы тот же офицер пригласил владыку и более важных селян на обед. После обильного угощения, предложенного гостям, владыка поинтересовался у офицера, откуда у него такая любовь к православию и щедрое гостеприимство, ведь обед и угощение наверняка дорого обошлись хозяину. Тот лишь рассмеялся над наивностью владыки и откровенно признался, что деньги ему выдало правительство по его запросу и что он сам совершенно неверующий. На недоумение владыки он пояснил. Дело в том, что везде в его служебном округе шло общее движение в сторону православия. Его же село — самое большое, и, чтобы не возникло никаких хлопот, нужно было и этому селу присоединиться к большинству. После этого представитель местной власти показательно, чтобы в селе все видели, проводил на дровнях владыку за окраину и затем, простившись «официально-холодно», зашагал со своей собакой прочь охотиться на зайцев. «А я ехал и печально думал, — вспоминал владыка. — Право, не знаю, что лучше: такое государственное лицемерие, издевательское покровительство Православию или прямое гонение? Мне было противно…»

Видя бедственное положение простого народа в Карпатской Руси, владыка не мог оставаться равнодушным к его нуждам. Он вспоминал: «Еду я однажды по узкоколейной международной железной дороге. Сидят братья русские, а одежда у них еще старинная: кожухи шерстью наружу. Так они появляются и в европейской Праге. Им хочется поговорить со мной. Но тут же едет случайно подозрительный чех. И они уже боятся его, бедные. Вызывают меня на площадку вагона и там рассказывают о своих горестях. Загнанные пленники».

Владыка написал через губернатора округа доклад, адресованный правительству Чехословакии, в котором рассказал о дискриминации русского населения в Закарпатье. Он указывал на то, что «политика преимущества чехов и загнанное положение русских невольно толкает последних к коммунизму». Позже губернатор округа прислал ему ответ, что доклад был заслушан министрами. Но жизни русинам это не облегчило, а только насторожило местные власти против самого владыки. «Тайная полиция потом стала даже запрещать мне появляться в селах, — вспоминал он, — карауля со стороны железной дороги. Но крестьяне меня иногда провозили на конях с противоположной стороны».

В этих поездках владыка брал с собой большую древнюю икону Знамения Божией Матери весом в 7–9 килограммов в благословение ею местных жителей. «А кроме того, католики клеветали на православных, что будто мы не чтим Божию Матерь… — пишет он. — Вот бессовестные провокаторы! А когда я привозил эту икону, то верующие сразу видели униатский обман». В память о своем пребывании в Закарпатье эту икону он оставил в храме села Русское. «На ней два изображения: верхнее — новое, живописное, нарисованное русской художницей в Сербии, а под ним — древнее, старинной рукописной работы. Если кому-нибудь придется прочитать со временем эти строки, то прошу реставрировать древнее изображение», — завещает владыка. Село Русское до сих пор существует в Закарпатье и церковь эта цела. Сохранилась ли там икона, нам неизвестно.

Среди бедного и брошенного населения владыка Вениамин вскоре и сам обеднел и, как пишет, «дошел до полного нищенства». «И вдруг мне стало вместе и смешно, и отрадно, — пишет он. — Смешно потому, что архиерей дожил до такого положения, что есть нечего, а отрадно — от веры в непреложную Божию помощь. Ведь же Сам Христос сказал в Евангелии: "Живите как птицы небесные. Отец питает и греет их" (ср.: Мф. 6, 26; Лк. 12, 24)». И это при том что недоброжелатели распространяли клевету, что русский архиерей куплен чехами. «А я за восемь месяцев пребывания в Карпатской Руси, — пишет владыка, — не взял от них ни кроны, живя кое-как на привезенные еще из Сербии деньги (между прочим, мне прислал значительную сумму, около двухсот долларов, митрополит Платон [Рождественский] из Америки)».

В письме к одному местному священнику владыка писал также о поддержке его миссии митрополитом Антонием (Храповицким): «От митрополита Антония получил я письмо, он пишет, чтобы мы отстаивали церковную нашу независимость от всех вмешательств посторонней светской власти, а потому без разрешения Вселенского патриарха ничего не делали; чтобы мы держались в единстве с Царьгородом и архиепископом Савватием; а самостоятельность в наших карпаторусских делах будет».

Несмотря на запреты и оказываемое давление со стороны местной власти, владыка продолжал свою миссионерскую деятельность в Карпатской Руси до апреля 1924 года. Жил он в Мукачеве, где хозяин дома по имени Иван был «единственным православным» в городе. За свою «русскость» он, как и многие другие, был осужден в 1913 году венгерскими властями и год провел в одиночной камере. «После тюрьмы стал нищим, остался лишь домик в одну комнатку, да в прихожей стояла печка и узенькая кровать», — вспоминает о нем владыка Вениамин. Жил Иван вместе с двумя взрослыми сыновьями, которые были безработными и каждый вечер отправлялись на поиски хлеба и работы. Часто они возвращались голодные. «Пока еще у меня оставались кое-какие гроши, я кормил и его, но на сыновей уже не хватало. И мне было и стыдно, и больно, что голодные его сыновья ложатся спать без ужина». Но и последние деньги вскоре закончились. «И что же?! — пишет владыка. — Через часа два к нам заходит молодая, полная, розовая, улыбающаяся, но застенчивая карпаторусска, жена нашего священника из села Черленева, и приносит всего: и хлеба, и сахару, и масла, и картофеля, и молока, и прочего. Это было истинным чудом. Прежде она никогда не делала ничего такого. А в этот вторник был базарный день в Мукачеве. Я отлично запомнил и день, потому что в родном городе Кирсанове базарным днем тоже был вторник, и меня подвозили крестьяне к отцу протопопу Кобякову для подготовки в духовную школу. Матушка за восемнадцать верст пришла пешком в город и принесла нам всего. С той поры, до самого выезда из Чехии, она каждый вторник носила нам пищу».

Чешская полиция не могла понять, почему архиерей живет в доме с нищими, в то время как католические епископы и протестантское духовенство живут в довольстве и достатке. Они заподозрили его в коммунизме и в одну из ночей нагрянули в дом с обыском. Ничего подозрительного, конечно, не нашли, но уже тот факт, что сам епископ Вениамин жил в доме бывшего осужденного, не давал им покоя. «Когда же я выехал потом обратно в Сербию, в Синоде спрашивали у меня: почему ходят слухи, что меня удалили за коммунизм?», — признается владыка. Ответ был очевиден: потому что он понимал нужды простого народа и старался как-то ему помочь и защитить от произвола «властей предержащих». Что ответил сам владыка вопрошавшим, мы не знаем.

Был и другой повод к удалению епископа Вениамина из Карпатской Руси. Сам он вспоминал, что за время своего непродолжительного служения число приходов, признающих юрисдикцию Константинополя, увеличилось здесь с 21 до 42, «а сербские 14 так и замерли на этой цифре». «Сербы, не имея сил бороться со мной церковным путем, — признавался он, — вступили на более легкий — политический».

Активная и успешная миссионерская деятельность епископа Вениамина вызвала протест со стороны Королевства сербов, хорватов и словенцев (Королевства СХС), защищавшего права Сербской Православной Церкви. Та претендовала на продолжение своей миссии в Закарпатье. В январе 1924 года в Белграде во время встречи министра иностранных дел Чехословакии Бенеша с министром исповеданий Королевства СХС Яничем была достигнута договоренность об отказе Чехословакии от контактов с Константинополем и о проведении дальнейшей работы по организации Православной Церкви в сотрудничестве с Сербской Церковью. Далее планировалось объединение их в единую церковную структуру в юрисдикции Сербской Церкви, подготовка и хиротония нового епископа на Карпаторусскую кафедру, а дальше провозглашение автокефалии Православной Церкви в Чехословакии. «Сербы выговорили себе какие-то права для сербов у чехов, а чехи — для чехов у сербов, одним из условий сербов было удаление меня из Чехии», — пишет владыка Вениамин.

В результате в апреле 1924 года, согласно распоряжению Министерства иностранных дел Чехословакии, он должен был незамедлительно выехать из Мукачева в Прагу. 18 апреля владыке вручили документ за распоряжением Министерства иностранных дел, согласно которому он должен был покинуть территорию Закарпатья в течение 24-х часов. «Я быстро написал послание своим священникам, — вспоминает он, — и просил их отнестись к моему удалению смиренно <…> Через два часа на вокзале меня провожали друг Иван и еще один милый священник, отец К.».

Ожидая в Праге своего выдворения из Чехословакии, епископ Вениамин предпринял попытку вернуться на Родину. «Но чехи тогда были против Советского Союза и не могли хлопотать об этом, — пишет он. — И потому, по просьбе и соглашению их, меня воротили в Сербию… Так политика давила на Церковь в "демократических странах"».

Мысль о возвращении на Родину, по словам владыки Вениамина, возникла у него еще после Карловацкого Собора, когда он почувствовал себя чужим для эмиграции. Он пишет: «В 1924 году я рад был бы, если б чехи отправили меня не в Сербию, а в Россию. Потом начались церковные споры между Антонием и Евлогием, это еще сильней увеличило мою тягу "домой", прочь от этих бесконечных групповых политических дрязг».

В июне 1924 года епископ Досифей (Васич) возвратился в Закарпатье и на собрании в Хусте включил большую часть карпаторусского духовенства в юрисдикцию Сербской Церкви. «Благодаря упорству православных вождей и поддержке сербов, — с упоением писал впоследствии один из таких "вождей" и противников владыки Вениамина Алексей Геровский, — чешское правительство было принуждено отказаться от Савватия и даже выслать из пределов Чехословакии обратно в Югославию епископа Вениамина. Чешскому правительству пришлось признать, что Православная Церковь в Карпатской Руси находится под защитой и под управлением Сербской Православной Церкви. Таким образом, чешская атака была отбита, и Карпаторусская Православная Церковь сохранила свою независимость от Праги и свое русское лицо». Националисты, по-видимому, праздновали победу. Мнение простого православного духовенства и карпаторусского народа по этому вопросу им было неинтересно.

Период своего служения в Карпатской Руси владыка запомнил на всю последующую жизнь. Он завещал: «У меня осталось на память архиерейское облачение, сотканное, сшитое и расшитое карпаторусскими женщинами по образцам, нарисованным тем же отцом К., он был и художником. Прочное самотканное полотно цело и доселе, после 20-летнего употребления его. И мне хотелось бы быть похороненным в этом простом, без золота и серебра, облачении, когда придет конец». Карпатская Русь надолго осталась в его сердце, хотя служение его здесь было недолгим.

После своего удаления из Чехословакии владыка возвратился вновь в сербский монастырь Петковица. Осенью того же года он был приглашен законоучителем Донского кадетского корпуса имени генерала А. М. Каледина в городе Билеч, около Черногории. Об этом периоде жизни у него также остались самые светлые и приятные воспоминания: «Храню хорошую память о юношах и детях, особенно много милого осталось в душе от Донского корпуса. Я не ушел бы оттуда, но меня митрополит Евлогий [Георгиевский] вызвал инспектором в Парижский Богословский институт». Это приглашение последовало летом 1925 года. «Провожали меня в Парижский институт очень дружно и учителя, и кадеты», — пишет он. Тогда владыка говорил сам себе: «Кончилась юность моя. Воля Божия…» Вскоре он станет инспектором и преподавателем Православного богословского института имени преподобного Сергия Радонежского в Париже. Но прежде владыку Вениамина ждала большая поездка в Англию на торжества по случаю 1600-летия Первого Вселенского Собора.

«После своей Родины и Карпатской Руси мне больше всего нравились сербы, а тотчас же за ними стояли в сердце моем французы», — вспоминает владыка Вениамин. Французский народ привлекал своим дружелюбием и деликатным обращением. Франция стала прибежищем для огромного числа русских беженцев, многие из которых считали ее своим вторым отечеством. «Не случайно один из студентов нашего института, — пишет владыка, — нарисовал карикатуру на товарища такого рода: едет трамвай, наш студент снимает сапоги, грязные чулки и развешивает на петли вагона, за которые принято держаться стоящим, разваливается на скамейке заснуть. А внизу надпись: "Чего же стесняться в своем отечестве"».

Во Франции беженцы большей частью шли работать на заводы, в фермерские хозяйства, много русских офицеров колесили таксистами в Париже. Сюда же приехало немалое количество ученой и художественной интеллигенции. В целом русская эмиграция оказалась здесь самой многочисленной и деятельной.

«Всякому понятно, что мы, русские, нуждались в храмах или хоть в часовеньках или даже каких-нибудь подвалах для богослужений», — вспоминает владыка Вениамин. Католики «любезно» отказывались предоставить помещения. Стали искать другие варианты. Митрополит Евлогий пишет: «Озабоченный мыслью об устроении второго храма в Париже (кроме кафедральной Александро-Невской церкви), я обратился к князю Григорию Николаевичу Трубецкому и Михаилу Михайловичу Осоргину и просил помочь мне в этом деле. Мы начали с того, что ходатайствовали перед французским правительством о предоставлении нам, в воздаяние заслуг русских воинов Экспедиционного корпуса на французском фронте, какого-либо помещения для храма; мы просили — хотя бы во временное пользование до возвращения нашего на родину — предоставить нам одно из отчужденных по праву войны немецких зданий, а если его нам дать не могут, то хоть отвести нам участок земли, где бы мы уже сами выстроили церковь. К сожалению, этот план не удался».

Религиозное возрождение, которое было особенно заметно среди русской молодежи, нуждалось в каком-то оформлении. «Молодежь религиозно-настроенная в довольно большом количестве группировалась в ИМКА (YMCA — от англ. Young Men’s Christian Association — "Юношеская христианская ассоциация"), и там велась большая работа: лекции, курсы, печатание, детский отдел», — пишет владыка Вениамин. Еще в октябре 1923 года при содействии и финансовой поддержке ИМКА и Всемирной христианской студенческой федерации в городе Пршерове в Чехословакии прошел учредительный съезд представителей большинства русских молодежных христианских организаций Европы, на котором было положено начало Русскому студенческому христианскому движению (РСХД). Оно провозгласило своей задачей оцерковление русской культуры и жизни не только за рубежом, но и на Родине. Именно в расцерковлении общественной жизни молодежь видела причину катастрофы, которая постигла Россию. Главной формой движения должно было стать православное братство, а для продолжения его существования нужна была своя богословская школа. Открыть такую школу решено было в Париже, где находился тогда центр управления западными приходами Русской Церкви и его глава — митрополит Евлогий.

На съезде присутствовали архиепископ Пражский и Чехословацкий Савватий (Врабец), епископ Сергий (Королёв) и епископ Вениамин, как викарий архиепископа Савватия в Подкарпатской Руси. В Праге находились и видные религиозные деятели Русского зарубежья: протоиерей Сергий Булгаков, А.В. Карташев, В.Ф. Марцинковский, Н.Н. Афанасьев и другие. Почти все они станут ведущими преподавателями в новом учебном заведении.

Для будущей школы необходимо было найти подходящее помещение. Митрополит Евлогий вспоминает: «У нас возникла мысль купить для означенной цели какое-нибудь секвестированное здание, М.М. Осоргин нашел подходящую усадьбу под № 93 по рю де Криме (Крымская улица). Это было бывшее немецкое учреждение, созданное пастором Фридрихом фон Бодельшвингом в середине прошлого века, — немецкое общество попечения о духовных нуждах проживающих в Париже немцев евангелического исповедания устроило там детскую школу-интернат. Это учреждение помещалось в нижнем этаже здания, а в верхнем была устроена кирка. Осоргин повез меня на рю де Криме. Я осмотрел усадьбу. Она мне очень понравилась. В глубине двора высокий холм с ветвистыми деревьями и цветочными клумбами. Дорожка вьется на его вершину к крыльцу большого деревянного здания школы, над его крышей виднеется маленькая колокольня кирки. Кругом еще четыре небольших домика. Тихо, светло, укромно: с улицы, за домами, усадьбы не видно, и уличный шум до нее не доходит, со всех сторон ее обступают высокие стены соседних домов, словно от всего мира закрывают. Настоящая "пустынь" среди шумного, суетного Парижа. Вот бы где хорошо нам устроиться, вслух подумал я, и не только открыть приход, но и пастырскую школу…»

В день обретения мощей преподобного Сергия Радонежского 5/18 июля 1924 года Осоргину удалось приобрести данный участок на аукционе. Митрополит Евлогий усмотрел в этом особый Промысл Божий и в Прощеное воскресенье 1 марта 1925 года освятил на месте лютеранской кирки новый православный храм в честь преподобного Сергия. Так закладывались основы будущей школы на Сергиевском подворье, давшей русскому зарубежью множество выдающихся церковных деятелей. Для существования школы необходимы были немалые средства, которых у беженцев не было. Решено было искать помощи у инославных христиан.

В том же 1925 году по инициативе главы Англиканской Церкви архиепископа Кентерберийского Рэндалла Дэвидсона и при содействии английского правительства в Лондоне были организованы юбилейные торжества по случаю 1600-летия Первого Вселенского Собора в Никее. На эти торжества англикане пригласили представителей Православных Церквей. В качестве делегатов от Русской Церкви были приглашены митрополит Евлогий, митрополит Антоний и епископ Вениамин. Эту поездку в Англию митрополит Евлогий и епископ Вениамин решили использовать для сбора средств на богословскую школу.

Контакты между Русской Православной Церковью и англиканами имели давнюю историю. Еще в январе 1912 года владыка Евлогий стал первым председателем Общества сближения Англиканской Церкви с Православной. А на Всероссийском Поместном Соборе 1917–1918 гг. было признано необходимым развивать диалог с англиканами с целью единства. Англикане проявляли интерес к Православию, познакомившись с его представителями еще в Америке. По признанию одного англиканского епископа, они считали, что «Восточное православие есть тот каменный пол, о который разбиваются волны римско-папистических притязаний» в остальном мире и желали получить признание от древних Православных Церквей. Не случайно в числе приглашенных на торжества оказались два Вселенских Патриарха — Александрийский Фотий (Пероглу) и Иерусалимский Дамиан (Касатос), а также представитель Константинопольского Патриарха митрополит Германос (Стринопулос). В то же время вместе с русскими делегатами в Англию прибыли сербский епископ Ириней (Чирич), болгарский митрополит Стефан (Шоков), профессор Н.Н. Глубоковский и профессор, декан кафедры церковного права Богословского факультета Софийского университета священник Стефан Цанков.

Русская делегация не имела статуса официальной, так как связь с Россией была нарушена, и никто не надеялся, что советское правительство выпустит за границу кого-либо из иерархов, находящихся там под строгим надзором. Более того, секретарь РСХД Николай Михайлович Зёрнов откровенно признавался, что «в Англии в то время мало кто интересовался Русской Церковью и едва ли кто верил, что она переживет выпавшее на ее долю гонение». Англикане искренне сочувствовали гонимой Церкви в России и во время судебного процесса над патриархом Тихоном активно выступали в его защиту.

7 апреля 1925 года Святейший Патриарх Тихон скончался. В рамках празднования 1600-летия Никейского Собора на специальном «Никейском обеде» министр авиации Великобритании Самуэлс Гор обращался к русским иерархам со словами: «Вы лишились усопшего Патриарха Тихона, народ ваш еще страждет под тяжелым игом; но мы надеемся, что страданиям вашим скоро придет конец, и вы получите счастье быть в России и видеть ее умиренною». В свою очередь председатель англиканского Комитета Восточных Церквей епископ Чарлз Гор в приветственной речи перед собравшимися отмечал: «Мы глубоко сочувствуем Русской Церкви, претерпевшей такие гонения и доселе еще страдающей, давшей столько мучеников!.. молим Бога, чтобы Он кровь этих мучеников сделал семенем новых христиан; и верим, и молимся, чтобы чрез эти страдания внесен был животворящий дух и во весь христианский мир». Он прибыл в Англию вместе с митрополитом Евлогием за неделю до торжеств и в сопровождении митрополита Германоса, а также клириков посольской церкви священника Василия Тимофеева и протодиакона Владимира Феокритова, свободно владевшего английским языком, совершил путешествие по стране с целью более близкого знакомства с ее культурой, историей и жизнью Англиканской Церкви.

Владыка так описывает начало этого визита: «Наши рясы и клобуки были для них (англичан) оригинальным одеянием, и меня после переезда через Ла-Манш сразу окружила группа любопытных: здоровый матрос, какая-то пожилая дама, несколько человек в пальто, и начали с детским невинным любопытством осматривать меня со всех сторон, притом сначала молча, а потом спросили, успокоились и разошлись мирно».

Отношение к православным гостям со стороны жителей туманного Альбиона было благосклонным. «Всюду в церквах нас встречало приходское духовенство, в соборах — епископы. Устраивались процессии, причем собиравшийся во множестве английский народ принимал от нас благословение… все англиканские епископы во главе с маститым архиепископом Кентерберийским и все духовенство оказывали нам удивительное гостеприимство и искреннюю братскую любовь», — вспоминает митрополит Евлогий.

Русские гости сохранили добрые впечатления и от английских традиционных университетов. Профессор Глубоковский искренне высказал похвалу Оксфорду, «который всегда руководим не революционными влияниями и не ложным модернизмом, а здравыми традициями, по пословице: "Всё вечное — ново"», — отмечал в своих заметках владыка Вениамин.

«Посещали мы храмы…, — вспоминает он. — Есть очень старинные, от XII века. Вросли даже в землю, огромные, солидные, иногда колоссальные. Во многих мы видели следы протестантской революции XVI века: отбитые руки, носы у статуй, надругательства над гробницами. Но все это уже прошлое. И оно хранится в неизменности доселе, не ремонтируется. Традиции и здесь хранятся, как они есть».

Пришлось владыке быть и в «палатах архиерейских». Английские епископы, будучи лордами, жили в роскошных дворцах с большим штатом прислуги. В одной из таких резиденций ему отвели на ночь огромную комнату с толстым и мягким ковром во все пространство. Кровать была также немалых размеров. «Мне как-то стыдно даже было спать на ней», — признается он. Стянув простыню и одеяло на пол, епископ Вениамин проспал так на толстом ковре всю ночь. «На другое утро намеренно смял перины, будто я спал на кровати», — пишет он. Скромность, бережливость и нетребовательность в быту отличали владыку на протяжении всей его жизни.

«Зажиточно живет и рядовое духовенство, — вспоминает он далее. — Одним словом, общая картина современного нашего христианства во всем мире. Не христианство бедняков, как это было в первые века его…»

Внешняя сторона мало привлекала внимание епископа Вениамина, он искал внутреннего содержания. Признавая, что в массе своей англичане верующий народ, он приводит слова англиканского духовенства: «У нас вера больше в голове и воле, а не в сердце!» Они видели, какая у русских горячая вера, и ждали от России не только нового слова в социальных вопросах, но и возрождения для себя христианского духа. «У них не столько культивируется молитва и внутренняя жизнь, сколько деятельность, — продолжает епископ Вениамин. — По видимости все прилично: храмы в свое время наполняются привычными прихожанами. Спокойно поют они свои канты под аккомпанемент огромных органов, дают по рядам церковную лепту на тарелки. В определенные часы совершаются молитвы, но огня уже мало. И искусственно его не зажечь».

Описывая встречу с высшим духовенством, владыка пишет: «В 1 час дня были на завтраке у епископа Лондонского. Скучно. Вечером всенощная в нашей церкви. Как хорошо себя чувствуешь в родной атмосфере! Тепло… у нас. А у них мертвостью пахнет, — это и у католиков тоже я чувствовал, когда жил у них». «Есть среди духовенства их масоны, — отмечает он. — Мне пришлось встретиться с одним. Тяжкое и дурное впечатление оставил он во мне».

Встречались, конечно, и цельные, глубокие личности среди англиканского духовенства. Посещая очередной дом епископа, владыка так описывает его хозяина: «С бородою (большинство бритые), вдумчивыми глазами, сдержанный, очень серьезный, он произвел на меня сильное моральное впечатление как глубокий христианин и подвижник духа, хотя и был семейным». Однако же, «народ, особенно рабочий, — пишет он в другом месте, — все больше отходит от Церкви, религия не имеет влияния на социальный процесс, люди не видят в ней пользы, дух отмирает, не зажигая массы».

С этим простым рабочим народом владыка близко столкнулся, когда их повезли на шикарном автомобиле в южную сторону Лондона на базарную площадь. «Что тут было за столпотворение! — вспоминает он. — Огромнейшая толпа людей стояла и двигалась, как овцы в гурте, сплошной массой. Наш автомобиль должен был пробираться черепашьим шагом. Ему давали дорогу, но я заметил недружелюбные взоры этой бесчисленной громады людской. А какой-то человек взобрался повыше и, увидев русскую священническую одежду на нас, с веселой иронией, но без злобы крикнул: "Э-эй, здорово, товарищи!" И признаюсь, жутковато было ехать нам, представителям буржуазного сословия, среди этой пролетарской голи. И чем-то все это может кончиться? Было стыдно за себя…»

Вскоре русские гости оказались на торжественном приеме у лидера Либеральной партии. «Опять все было очень богато, мило, но нерадостно», — отмечал владыка. «Около меня, — продолжал он, — сидел лорд Шампстон; говорил об академии (будущем богословском институте); он — один из подписавших воззвание о помощи нашему учреждению); считает наше дело очень важным. Говорил о России, надеется на ее восстановление и на духовное возрождение».

Всевозможных встреч и званых обедов в эту поездку было множество. Интересно описание епископа Вениамина одного из таких обедов: «Великолепная зала на 400–500 человек. Масса духовенства английского с епископами, и миряне — с женами, самых высоких рангов. Одеты очень хорошо, — по-торжественному, нарядно. Все были представлены Св[ятейшим] Патриархам и м[итрополиту] Антонию. Было около 400 человек. Обед был по подписке. Меню взял для памяти. Интересно оглавление его: "Никейский обед". 12 кушаний. И вина были».

Очень добрые впечатления у владыки оставили отдельные миряне из числа англикан: «Подошла одна старушка, которая научилась говорить по-русски, читая нашу литературу, и очень сочувствовала идее нашей школы, обещая помогать… Мы (трое) в капелле пели русские песнопения. Было хорошо. Ко мне очень хорошо относилась супруга архиепископа (Кентерберийского), — очень-очень живо. А за пение благодарила. Это тоже послужило моему сближению с ними».

Не только англикане имели общение с православными иерархами, но и католики. Согласно записям владыки, он и митрополит Антоний встретились здесь с англичанином-иезуитом. Иезуит упрекал их в том, что они общаются с англиканами более, чем с католиками, хотя католицизм и православие «догматически… во многом ближе других исповеданий (за исключением папизма и связанных с ним других идей)». Митрополит Антоний и владыка указывали в ответ на препятствие к конструктивному диалогу с католиками по причине их папизма и прозелитизма. «При прощании он только пожал руку митрополиту Антонию. И как бы промыслительно при входе митрополита Антония в коридор с ним столкнулся англиканский священник монастырский, который тотчас же упал на колени, прося его благословить. Вот наглядная разница», — заключает владыка.

Русские иерархи и другие члены православных делегаций посетили также в Лондоне Национальную галерею и Британский музей. Епископ Вениамин отмечает: «Были в Британском музее. Рассматривали знаменитый Кодекс Александрийский (одна из древнейших пергаменных рукописей Библии на греческом языке). Я поцеловал страницы этого текста. Подошел к нам профессор Кембриджского университета Минс, говорил тут и по-русски. И многое объяснял. Объяснил о Синайском кодексе, который вывезен Тишендорфом с Синая и хранится в Петроградской Публичной библиотеке (советским правительством был продан Британскому музею в 1933 году за 100 000 фунтов стерлингов)… Осматривали мумии египетские. Сохранились довольно хорошо… Осматривали Галерею Национальную (живописи). Ничего особенного».

Наконец пришло время торжественного празднования юбилея Никейского Собора, которое открылось совместным богослужением в Вестминстерском аббатстве. В течение нескольких дней шли службы то в одной, то в другой лондонских церквах. По очереди служились Православная Литургия и англиканская месса в присутствии всех собравшихся. «Служил Литургию владыка митрополит Евлогий в храме мужского монастыря, — пишет епископ Вениамин. — Пели мы… Служба шла немноголюдно (казалось мне). Англичан (и больше англичанок) было около 150 человек, и все монахи. Это событие само по себе чрезвычайно важно, — когда мы у них или они у нас могут присутствовать за общей молитвой. Это есть "уже единение". И казалось, англичане молились с нами совершенно легко».

Кроме того, назначались собрания с лекциями в огромных общественных залах. Митрополит Антоний читал лекцию о Патриархе Никоне, владыка Вениамин — о соотношении веры и знания. «На одном из таких собраний, в зале на 10 000 человек, выступили с речами митрополит Антоний и я, — вспоминает уже митрополит Евлогий. — Только благодаря громкоговорителю можно было нас услышать. Я очень волновался, ибо чувствовал большую ответственность перед такой аудиторией и в такой исторический момент. Я сказал, что наши шаги на встречу друг другу имеют положительное значение как проявление воли к соединению Церквей, но пока они ограничиваются лишь иерархией и профессорами; окончательная оценка нашей русской экуменической работы принадлежит всей Матери — Русской Церкви, она и будет нас судить — либо благословит, либо в благословении откажет; только тогда русский епископат будет в состоянии пригласить к себе своих англиканских братьев, когда соборное церковное сознание русского народа скажет на наши стремления к единению Церквей "аминь", только тогда дело наше станет крепко, незыблемо…» История покажет, что этому не будет суждено сбыться.

Тогда же, в Лондоне, основным вопросом на этих многолюдных собраниях был вопрос об апостольской преемственности англиканской иерархии и о допустимости взаимообщения (intercommunion — «интеркоммунион») в таинстве святой Евхаристии с ними. «Мы, представители Русской Православной Церкви, проявили большую осторожность, — пишет владыка Евлогий. — Митрополит Антоний сказал, что все инославные исповедания лишены иерархической благодати, Англиканскую Церковь нельзя выделять из ряда других христианских исповеданий, в том числе и католичества; но восточные Патриархи, наоборот, высказывали более широкие либеральные мнения, тем более что некоторые из них, даже наиболее строгий — старейший патриарх Александрийский Фотий, — фактически в отдельных случаях допускали intercommunion с англиканами, а Сербский Патриарх Димитрий в частном порядке уже причащал протестантку, румын».

Было видно, — вспоминает митрополит Евлогий, — как благочестивые англичане, встречая процессию, становились на колени и благоговейно ожидали благословения не только своих англиканских епископов, но нас, православных. Однако тут же в толпе кое-где мелькали плакаты «Долой епископов» — таковы нравы свободной Англии. Никейские торжества были величественны, многолюдны, изобиловали взаимными теплыми приветствиями, несомненно пролагали путь к нашему взаимному сближению, но значение их, конечно, было скорей психологическое, чем деловое.

Центральной частью программы празднования стала встреча православных иерархов с Комитетом Восточных Церквей, который был создан архиепископом Кентерберийским специально для переговоров о воссоединении Церквей. В этом заседании приняли участие члены Комитета (около 10–12 человек) и представители делегаций Восточных Церквей. О его значении владыка Вениамин писал так: «Я считаю это собрание одним из наиболее важных моментов всех торжеств. Здесь дело поставлено серьезно и неторопливо».

Председательствовал на заседании Комитета активный сторонник сближения англиканской и православной веры епископ Чарлз Гор, некогда занимавший Оксфордскую кафедру, а ко времени празднования юбилея ушедший на покой. Владыка Вениамин дает его портрет: «Это — почтеннейший, серьезный, вдумчивый, искренно религиозный человек. Самый религиозный из виденных мною епископов английских. С седой подстриженной бородой, густейшими расчесанными бровями; весьма почтенных лет — вероятно, около 70 лет». Он произвел своими действиями приятное впечатление на владыку: «Вначале он попросил всех встать и перекрестился, проникновенно прочитал молитву, благословил Собрание и открыл заседание». Речь его, заранее подготовленная и написанная, была проникновенной, владыка в своих записях старался передать ее почти дословно. Вероятно, это единственный конспект речи епископа Гора на русском языке, и будет справедливым привести хотя бы часть ее здесь.

«Мне, как председателю Комитета Восточных Церквей, — говорил он, — выпала честь приветствовать наших высоких гостей. Здесь мы видим Патриархов Александрийского и Иерусалимского; здесь присутствуют и святители Российской Православной Церкви. Такое собрание замечательно уже само по себе, тем более что оно — первое в истории. Но еще более замечательно оно по тому поводу, который собрал нас здесь, и именно по поводу чествования 1600-летия I Вселенского Собора, который лежит в основе нашей христианской веры. И в этот замечательный день (29/16 VI) принесена была евхаристическая жертва. Замечательно наше Собрание было и тем, что в этот день согласно был прочитан Символ веры и с интерполированным (позже вставленным) filioque, но после этого прочитан был Св[ятейшим] Патриархом Александрийским Символ и без filioque. Переходя далее к вопросу о сближении, я прежде всего должен заявить, что мы (англикане) совершенно согласны в вопросе о filioque с положениями, выработанными на Боннской конференции (богословские встречи англиканских, православных и старокатолических богословов, проходившие в 1874–1875 гг. в Бонне); а если мы и выражаемся иначе, чем Вы, то понимаем этот догмат в совершенном согласии с вами». Завершена была речь епископа словами о современных мучениках России и Малой Азии и о значении мучеников для жизни христианской Церкви.

Позже к заседанию Комитета Восточных Церквей присоединился и архиепископ Кентерберийский, приехавший прямо с заседания Синода. Владыка Вениамин отмечал: «Вошел очень скромно, тихо. Все встали. А он даже сел сбоку, а не в центре».

Затем выступал патриарх Фотий. Епископ Вениамин пишет: «Он сначала попросил помощи Божией для ответа. А потом, когда стал говорить о своих оптимистических надеждах, которые он почувствовал особенно сильно еще в Оксфорде, — вдруг с ним сделался обморок. Подбежал его врач. Вынесли. И скоро привели в чувство. Но как ни уговаривали его уехать доктор и свита, он отказался и тихо, — при аплодисментах, — сел на свое место… И решил окончить спич свой. Такова сила характера. Доктор и свита стояли за ним все время, а он говорил уже сидя: "Не принес с собою я ни панагии, как это сделал местоблюститель Патриаршего Престола (Константинопольского) Мелетий, подарив панагию Иоакима III, не привез с собою жезла, как это сделал блаженнейший брат мой Патриарх Иерусалимский, но я приношу от себя и от Православной Александрийской Церкви любовь к братьям англиканам и любовь к предстоятелю Англиканской Церкви архиепископу Кентерберийскому" (очень сильные аплодисменты). И под звук их Патр[иарх] Фотий уходит с собрания. Все стоят». В том же году Патриарх Александрийский и всей Африки Фотий (Пероглу) отошел ко Господу.

От лица русских иерархов на заседании выступал митрополит Антоний, считавший, что к единению англикан и православных «догматических препятствий нет, кроме одного догмата о Церкви, о которой мы исповедуем в 9-м члене Символа веры: "веруем во единую Церковь"». Но, по мнению владыки Антония, — продолжал епископ Вениамин, — англикане сделали важный шаг к преодолению разрыва между Церквами: «они не только проявляют в этом высокий разум, но и значительное самоотречение; когда решают теперь не только восстанавливать Символ веры в неповрежденном виде, но и возвращаются к монашеству, не отрицают уже и Таинств». Дальнейшая речь митрополита Антония перешла в критику влияния католицизма на русское богословие и борьбу с юридическими взглядами на вероучение. Владыка Вениамин даже вычеркнул в своем дневнике последние два абзаца с рассуждениями митрополита о «заслугах Иисуса Христа» и «удовлетворении Божией Правде». Он не разделял богословских суждений митрополита Антония по этому поводу. Их разбору владыка посвятит отдельный труд «Об искуплении», где представит православный взгляд святых отцов на этот вопрос.

После юбилейных торжеств русская делегация направилась «домой» в Париж, сохранив об Англии самые теплые воспоминания. Владыка Вениамин, подчеркивая роль англикано-православного диалога, писал в заключение этой поездки: «По многим причинам нужен Вселенский Собор. И англичане могут этому помочь».

Для того чтобы понять необходимость контактов Православных Церквей с англиканами, уместно привести слова Н.М. Зёрнова, который еще с Константинополя был хорошо знаком с владыкой Вениамином. Он писал: «Православие, как хранительница истины, должно помогать и укреплять жизнь этих отколовшихся Церквей в надежде, что они рано или поздно вернутся к полноте церковной жизни. Православие поэтому не только может судить об инославии, но и обязано прилагать самые тщательные усилия к всестороннему его изучению с целью оказания помощи в ней нуждающимся. Долг нашей Церкви, как обладающей наибольшими благодатными дарами, состоит в том, чтобы всячески ободрять, восстанавливать и укреплять внутреннюю жизнь инославных общин. Не строгим судьей и обличением, но доброй старшей сестрой она должна быть для западных христиан». В качестве примеров таких изменений в жизни Англиканской Церкви владыка приводит восстановление Таинства исповеди. «В храме у них уже стоят и исповедальные будочки, — пишет он, — совсем похожие на католические. Значит, таинство исповеди тоже восстановлено».

Касательно сбора средств для богословской школы епископ Вениамин пишет: «Хотя сама поездка не сильно обнадежила планы русских эмигрантов на судьбу Свято-Сергиевского института. Эти мои визиты выяснили мне, что пока на англичан рассчитывать трудно. Будет помощь академии, — приблизительно от 300 фунтов (30 000 фр[анков]). Но что это? 1/7 часть бюджета 1-го года. Но зато друзей много приобрели. И, я думаю, нужно устроить Комитет помощи специально для академии. Я надеюсь, это будет практичнее. Говорил владыке [Евлогию] по этому поводу». Вскоре общество с названием «Апреал» («обращение, воззвание») было организовано в Лондоне. «И собирали щедрые жертвы», — заключает владыка.

Официальной датой открытия Свято-Сергиевского института считается 30 апреля 1925 года. Весной было набрано десять студентов для прохождения подготовительного курса. А осенью во французском городе Аржероне состоялся очередной съезд РСХД, на котором был избран учредительный комитет института. С целью сплочения русской христианской молодежи на съезде был также учрежден ежемесячный журнал «Вестник русского христианского движения» («Вестник РХД»).

Главным событием съезда стала дискуссия вокруг докладов отца Сергия Булгакова и епископа Вениамина, которые дали прямо противоположное видение христианского призвания в современном мире. Отец Сергий понимал христианство как деятельную религию преображения мира, а владыка Вениамин усматривал в подобном подходе утопическое стремление русской интеллигенции спасти мир внешними средствами и предлагал ставить на первое место аскетический путь личного спасения. Весь строй жизни богословского института, носящего имя преподобного Сергия Радонежского, решено было вести первоначально именно по такому, аскетическо-монашескому, пути.

Тогда же, осенью 1925 года, епископ Вениамин вступил в обязанности инспектора нового учебного заведения и стал преподавать в нем пастырское богословие, литургику, сектоведение и частично Священное Писание Ветхого Завета. В институте в этот период училось до пятидесяти студентов на трех курсах и четвертом дополнительном.

Н.М. Зёрнов дает следующий портрет инспектора нового учебного заведения: «Я встретил владыку Вениамина в Константинополе, он сразу покорил меня своей необычайной одухотворенностью. Он был подлинным самородком, вышедшим из глубины деревенской России. Блондин, с небольшой бородкой и лучистыми голубыми глазами, он говорил нараспев, ходил размашистой походкой, был талантлив, непостоянен и неуловим. Он был и иконописец, и сочинитель акафистов, и неподражаемый рассказчик. Сам он ярко горел и умел зажигать других». О начальном этапе существования института Зёрнов вспоминает:

«Во главе академии встали епископ Вениамин и отец Сергий Булгаков. Профессорами были приглашены известные деятели церковного возрождения: Карташев, Вышеславцев, Зеньковский и другие. Состав студентов не был однороден, среди них были и очень традиционно настроенные, и искавшие новых путей церковной жизни. Атмосфера, создавшаяся на Подворье, была совсем иная, чем на Дарю (место расположения Александро-Невского храма). Отец Сергий служил с горением духа и заражал им молящихся. На службы в Подворье стали собираться ревнители благочестия. Оно стало молитвенным центром для членов Движения (имеется ввиду РСХД)».

Владыка Евлогий добавляет: «Строго монашеским направлением институтской жизни наша богословская школа обязана епископу Вениамину. Епископ Вениамин много дал Институту, хотя был далеко не образцовым администратором. Его повышенная эмоциональность и воодушевление идеалом монашества оказывали на студентов благотворное влияние; в их среде возникали духовный подъем, высокая религиозная настроенность. К сожалению, эта же повышенная эмоциональность обусловила и некоторые отрицательные черты епископа Вениамина: непостоянство, шаткость, противоречие в решениях и поступках. На него нельзя было положиться». Выпускник богословского института архиепископ Иоанн (Шаховской) также отмечал горячность владыки, из-за чего тот, по его словам, провоцировал окружающих на конфликты. Но ни митрополит Евлогий, ни архиепископ Иоанн не приводят никаких конкретных фактов. Личная черта владыки, которую близкие люди называли горячностью, являлась скорее следствием и выражением его прямоты.

Сам владыка Вениамин об институте вспоминает: «Лекции велись профессорами (прот[оиереем] Булгаковым, Карташевым, Вышеславцевым, Флоровским, Ильиным, Безобразовым, Зеньковским, Франком, мною и по вызову). Жизнь студента была поставлена на церковный лад: ежедневные обязательные утренние богослужения, подрясники, чтения жития святых за обедом — по монастырскому обычаю. Политическая жизнь не проводилась в институте, но, разумеется, она была антисоветская, хотя и не резко. Средства для содержания института получались главным образом от Англиканской Церкви (из Лондона и Нью-Йорка)».

В то же время в Сремских Карловцах шла активная работа по подготовке к новому Архиерейскому Собору Русской Церкви за рубежом. Синод, возглавляемый митрополитом Антонием, претендовал на главенствующую роль в управлении Церковью за границей. С этим не мог согласиться митрополит Евлогий, который действовал согласно указу Патриарха от 1922 года. Дело осложнялось и неясностью ситуации в Советской России. В отличие от Синода, митрополит Евлогий сразу же признал митрополита Петра (Полянского) Местоблюстителем Патриаршего престола и начал его именование. Митрополит Антоний указывал, что владыка Евлогий должен списываться с Архиерейским Синодом по важным церковным вопросам. «О! как пусты эти споры из-за власти!… — замечает епископ Вениамин в своем дневнике. — Но за ними скрывается борьба разных настроений и воззрений». «Как все равно в Карпатской Руси — "юрисдикция" губит все дело, — продолжает он, — так и нам из-за власти вредить вере? Хорошо ли это?»

«Карловчане» продолжали с недоверием смотреть на сотрудничество «парижан» с организацией YMCA, считая ее масонской. Требовали утверждения Устава богословского института и контроля над ним, считая профессорский состав там слишком либеральным. «Вот академия, — говорил владыка Вениамин митрополиту Антонию, пытаясь умирить их с митрополитом Евлогием. — С какою кровью и потом нам достается это дело; а между тем не только ни одной ласки или поддержки, — кроме Вашего письма в "Возрождение", — а только окрики, запросы, обвинения, подозрения. А последний Собор опять о жидомасонах, требованиях от профессоров и так далее. И у нас руки опускаются. Работать неохота. Как-то в комнате моей было не подметено. И вдруг мысль: что же теперь подметать? Все равно, одни лишь преследования будут. Хоть уходи от дела. А мы и устав свой прислали с митрополитом Евлогием, и убеждали его идти навстречу, не бояться вас… На поверку же выходит, что его мнительность справедливее нашего доверия».

Летом 1926 года митрополит Евлогий не согласился с решением большинства иерархов и покинул Архиерейский Собор, возмутившись тем, что их решение поменялось на следующий день. Непосредственным поводом для этого стало желание епископа Тихона (Лященко), викария митрополита Евлогия, стать независимым правящим епископом в Германии. Собор сперва поддержал Евлогия, а затем встал на сторону епископа Тихона.

Не утихали и политические страсти. Если Франция считалась прибежищем левых течений, то в Сремских Карловцах возобладали правые монархисты. «Вот так происходили в свое время расколы между Востоком и Западом, — признается владыка Вениамин. — Теперь мне это стало яснее». В беседе с митрополитом Антонием он восклицал: «Ведь совершенно очевидно, что большинство эмиграции не идет с партией монархистов <…> Отсюда ясно, что ваша связь с одними правыми отрезает от себя большую часть эмиграции, делает ее отрезанною, чужою или даже враждебною для Церкви. Это крайне вредно. И левых не нужно отметать от Церкви». Он отрицал «упорный консерватизм» и даже признавал это опасным у архиепископа Феофана (Быстрова) и епископа Серафима (Соболева). Раскол казался неизбежным. За взаимными обвинениями вскоре последовали взаимные прещения и запрещения в церковном служении. Н.М. Зёрнов отмечает: «Самым удивительным было разительное сходство психологии крайне правых и крайне левых. У них было то же желание морально замарать своего идеологического противника, обвинив его в продажности (и непременно американцам), та же смесь самоуверенности, невежества и клеветы». Осудили архиереи на Соборе 1926 года и Русское студенческое христианское движение. Это только сблизило Парижских иерархов и пастырей со своей паствой. «Все единогласно сплотились вокруг иерарха, назначенного патриархом Тихоном управлять приходами в Западной Европе», — вспоминает секретарь движения Н.М. Зёрнов.

Епископ Вениамин все больше чувствовал себя чуждым для эмиграции с ее политическими разногласиями. Через одного своего знакомого владыка решил связаться с советским торгпредством в Париже по вопросу возвращения на Родину. «Оттуда передали мне, чтобы я заполнил анкету, где одним из пунктов было осуждение Белого движения. Я отказался от этого и просил передать следующее:

— Могу написать лишь о своем признании советской власти, а в церковном отношении буду подчиняться митрополиту Сергию [Страгородскому]», бывшему тогда заместителем Местоблюстителя Патриаршего престола. «Все это дело велось с тайного согласия моего начальника по Богословскому институту митрополита Евлогия».

Торгпредство согласилось на условия владыки, связалось с Москвой, и через три дня оттуда пришло разрешение выдать ему советскую визу для въезда в Советский Союз. «И мне предложено было явиться к шести часам вечера уже лично в торгпредство и подписать там нужные документы, — вспоминает он. — Но в двенадцать часов дня митрополит Евлогий с нарочным присылает мне письмо, где пишет (приблизительно): "Дорогой Владыка! Именем Божиим умоляю Вас: откажитесь от поездки в Россию. Слухи об этом как-то проникли уже в ряды эмиграции и вызывают лишь большой соблазн, что архиерей едет в Советскую Россию. Оставайтесь здесь, а мы Вам найдем более важный пост. Прошу ответ дать по телефону". Меня не интересовал "новый пост", но упоминание имени Бога — вот что остановило мое внимание. Подумав, я пошел к телефону и сказал о согласии своем. Закрыв трубку, я невольно разрыдался, вышел в институтский сад и так четверть часа гулял со слезами. А перед вечером сообщил по телефону о своем отказе.

— Почему? — спросили у меня.

— К моему сожалению, я не могу объяснить этого по телефону. Но только сердечно благодарю вас за все хлопоты и полученное разрешение.

И доселе я часто жалею об этом отказе. Многое в моей жизни пошло бы иначе. Но сделанного не воротишь. Одно лишь успокаивает, что я это сделал ради упоминания имени Божия да исполнил мольбу старшего. По нашему учению, из послушания не выйдет дурного. А может быть, и добро получилось?»

Нельзя сказать с уверенностью, что ожидало владыку в случае его возвращения на Родину. Но известно его искреннее ощущение при архиерейской хиротонии положить свою жизнь за Христа. Об этом он не раз вспоминал.

Владыка вскоре принял назначение на должность настоятеля русского прихода в городе Бела Церква на северо-востоке Югославии, а также законоучителя русского кадетского корпуса. Вспоминая об этом и сравнивая свое законоучительство в Донском корпусе двумя годами ранее, он пишет: «Кадеты-казаки и их преподаватели были проще, демократичнее, цельнее. И не так играли в реставрацию. Но в "Русском" корпусе эта сторона была гораздо сильнее, и это было труднее переносить. Вечная игра под царский режим… И здесь были люди хорошие, и корпорация учителей хорошая. Но дух "старого режима" тяготел над всеми нами». «Атмосфера непрерывной политики в корпусе, постоянное ожидание "вот-вот" были мне трудны, — продолжает владыка, — и я отпросился у митрополита Антония "на покой". Он сказал мне: "Да вы и двух недель не проживете на покое". Я ответил: "Что Бог даст". И прожил более двух лет, — пока меня митрополит Евлогий снова не вызвал в академию в Париж. За этот срок я ничего особенного не знаю о митрополите Антонии. Помню лишь, — как он подарил мне свой подрясник».

Епископ Вениамин удалился в монастырь в честь святой Параскевы Пятницы (Петковица) летом 1927 года. В то же время была опубликована «Декларация» митрополита Сергия (Страгородского) «об отношении Православной Российской Церкви к существующей гражданской власти от 29 июля 1927 года». При первом чтении текста «Декларации» владыка, по собственному признанию, испытал «некоторое смущение». Но мужественно выбрал путь послушания, положившись на Бога и Его Промысл. По удалении в монастырь, в молитве и размышлении он желал утвердиться в своем решении, принять его и умом, и сердцем. Вскоре он столкнулся с небывалым давлением со стороны большей части русской эмиграции. 2/15 сентября 1927 года в день своего рождения владыка начинает служить сорокоуст, то есть в течение сорока дней совершать Божественную литургию и записывать свои мысли и духовные переживания в личном дневнике.

«Декларация» митрополита Сергия с призывом сознавать Советский Союз своей гражданской родиной и признавать своими не только ее радости и успехи, но и неудачи прозвучала за границей как гром среди ясного неба. Противники заместителя Местоблюстителя Патриаршего престола видели в этом заявлении не только отказ от дальнейшей борьбы, но и полное согласие с гонителями веры и Церкви в России.

Митрополит Сергий направил митрополиту Евлогию в Париж указ, в котором предлагал ему и через его посредство всему заграничному духовенству примкнуть к «Декларации» и дать подписку о политической лояльности советскому правительству. Все те, кто не желал давать такую подписку, подлежали увольнению из клира Московского Патриархата. Общую картину омрачало то, что в среде правой церковной эмиграции заместитель Местоблюстителя Патриаршего престола выглядел как захватчик и узурпатор высшей церковной власти.

Первым желанием епископа Вениамина было подчиниться. Он вспоминал о предсказании ему Оптинского старца Нектария: «"Батюшка, примите завет на всю вашу жизнь: если старшие вас или начальники ваши что-либо предложат вам, то как бы трудно или даже высоко ни было, не отказывайтесь. Бог поможет". Эти слова точно нарезаны на моем сердце, — признавался владыка. — И радостно от них. И мне они кажутся пророческими. Он — преподобный и прозорливый старец». А митрополит Сергий как раз и был давним начальником владыки.

31 августа 1927 года епископ Вениамин подал в зарубежный Синод прошение об увольнении на покой и удалился в монастырь Петковица для особой молитвы и строгого поста. 7 сентября он обратился к Архиерейскому Собору Русской Православной Церкви за рубежом с заявлением, что решил подчиниться митрополиту Сергию, согласен предоставить требуемую от него подписку и даже готов, если будет распоряжение из Москвы, переехать в Советскую Россию. Также он заявил, что не будет принимать участие в Соборе РПЦЗ, и вскоре после этого был исключен из состава иерархов Русской Зарубежной Церкви.

Однако данный шаг дался владыке нелегко. Его настоятельно призывали перейти в клир Сербской Православной Церкви либо подчиниться Константинополю, но ни в коем случае не принимать сторону «враждебной» для многих «зарубежников» Москвы. Его шаг казался им большим соблазном. Фактически, это означало признать советскую власть, отказаться от дальнейшей борьбы, согласиться с гонителями веры и Церкви.

Для того чтобы укрепиться окончательно в своем выборе, епископ Вениамин с 15 сентября по 24 октября 1927 года совершил сорок Божественных литургий. Все свои мысли, чувства и наблюдения он записывал в дневнике, который озаглавил «Святый сорокоуст. Мысли по поводу указов митрополита Сергия». В то же время владыка обращался к простым людям, желая услышать «глас народа». Он приглашал к себе в монастырь на беседу русских эмигрантов разных сословий: белых офицеров, казаков, бывших крестьян. Получал в большом количестве письма, в которых были как гневные слова, с осуждением в предательстве и проклятиями в его адрес, так и слова одобрения, поддержки его выбора. Кроме того, владыка написал письмо к насельникам Святой Горы Афон — духовнику Пантелеимонова монастыря схиархимандриту Кирику и архимандриту Мисаилу (Сопегину). И готов был изменить свое решение, если от них последует осуждение его шага. Можно сказать, что епископ Вениамин мучительно выстрадал свое решение, сверяясь с внутренними движениями сердца, голосом народа и получив благословение святых отцов горы Афон.

Во время своего сорокоуста владыка Вениамин молился Божией Матери, поминал Святейшего Патриарха Тихона и написал службу святителю Иоасафу Белгородскому, ожидая от него помощи и поддержки в своем вопросе. Владыка писал: «Со времени прошлогоднего сна-видения мне стало постоянно приходить на память, что свт. Иоасаф есть руководитель мой в решениях вопросов о юрисдикциях, служении народу, отъезде в Россию и т. п.».

Сон, о котором упоминает владыка, произошел в 1926 году, когда митрополит Евлогий покинул Архиерейский Собор в связи с решением последнего отменить автономию возглавляемого им Западно-Европейского округа. В тот год раздора митрополита Антония и митрополита Евлогия епископ Вениамин уехал из Парижа в Канны, где ежедневно служил Литургию и однажды увидел пророческий сон, который подробно записал. Поскольку сон этот весьма примечателен для нашего вопроса и был особенным для самого владыки и его дальнейшей судьбы, считаем необходимым привести его здесь полностью. Владыка записывал этот сон:

«Будто я в каком-то огромном городе. Кажется, в Москве… но на самой окраине… Уже нет ни улиц, а просто разбросанные кое-где домики… Место неровное… Глиняные ямы. А далее бурыян и бесконечное поле. Я оказываюсь в одном таком домике, скорее в крестьянской избе. Одет в рясу; без панагии архиерейской, хотя и знают, что я — архиерей. В избе человек десять-пятнадцать. Все исключительно из "простонародья". Ни богатых, ни знатных, ни ученых. Молчат. Двигаются лениво, точно осенние мухи на окне пред замерзанием на зиму… Я не говорю, и не могу говорить: им не под силу слушать ни обличения, ни назидания, ни вообще ничего "божественного". Души их так изранены и грехами, и бедствиями, и неспособностью подняться от падения, что они, точно люди с обожженною кожей, к которой нельзя прикоснуться даже и слегка… И я, чувствуя это, молчу… Довольно того, что я среди них, что они не только меня "переносят", но даже "запросто" чувствуют себя со мною (однако не фамильярно, ничего вольного), не стесняются, — "своим" считают…

"Только ты молчи, — безмолвно говорят мне их сердца, — довольно, что мы вместе… Не трогай нас: сил нет".

Мне и грустно за себя, что ничего не могу сделать, а еще больше их жалко: несчастные они.

Вдруг кто-то говорит:

— Патриарх идет.

А точно они и ранее ждали его. Мы все выходим наружу. Я среди группы.

Глядим — почти над землей двигается Святейший Тихон… В мантии архиерейской, в черном монашеском клобуке (не в белом патриаршем куколе). Сзади него в стихаре послушник поддерживает конец мантии. Больше никакой свиты… И не нужно: души больные; пышность излишняя непереносна им.

Смотрим мы на приближающегося Святителя и видим, как на его лице светится необычайно нежная улыбка любви, сочувствия, жалости, утешения… Ну, такая сладкая улыбка, что я почти в горле ощутил вкус сладкого…

И всю эту сладость любви и ласки он шлет этому народу… Меня же точно не замечает… И все приближается…

И вдруг я ощущаю, как в сердцах окружающих меня крестьян начинает что-то изменяться: они точно начинают "отходить", оттаивать. Как мухи при первых лучах весеннего солнца… Я даже внутри своего тела начинаю ощущать, будто у них и у меня "под ложечкою" что-то начинает "развязываться", расслабевать… "Отпускает"… После я узнал, что в этом месте у нас находится нервный узел, так называемое "солнечное сплетение" (куда и "подкатывает" при горе)…

И в глазах их начинаю читать мысли:

— Гляди-ка! Святейший-то улыбается… Значит, еще дышать-то можно, стало быть!

И легче, легче становится им, бедным, загнанным, а Святейший все приближается и все сильнее им улыбается. Лицо его обрамлено рыжею бородою.

И когда он подошел уже совсем близко, я увидел, как лица моих соседей тоже улыбались, но еще очень, очень немного…

— Вот только теперь, — пронизала меня мысль, — им что-нибудь можно сказать; теперь они стали способны слушать: душа оттаяла. А там, в избе, и думать нельзя было о поучениях…

И понял я, что сначала надо пригреть грешную душу, — и уже после выправлять… Святейший мог это: он очень любил этих грешных, но несчастных детей своих… И любовью отогрел их. Понял я, что раньше и невозможно было говорить с ними (мне), а потому и не нужно было. Потому мы и молчали в избе. И подивился я великой силе, какую имеет любовь!

…Святейший приблизился. Кажется, мы, во всяком случае — я, поклонились ему в ноги. Вставши, я поцеловал у него руку. Она мне показалась мягкою, пухлою. Я впервые представился ему как епископ, но странное дело: он не придавал этому никакого значения; будто не замечал меня. Это показалось мне даже прискорбным. А вся любовь его направлена была к этому скорбящему, подавленному простонародью.

Наконец, не выдержав, я решаюсь обратиться к нему с безмолвным вопросом (без слов, а сердцем; но его сердце чует, о чем я думаю):

— Владыко! Ну что же нам делать там (за границею, то есть по вопросу о разделении Церкви между митр[ополитом] Антонием и митр[ополитом] Евлогием)? Куда же мне идти?

Он сразу понял вопрос, но, по-видимому, ничуть не заинтересован был им, даже скорее прискорбно ему стало. Улыбка, сиявшая доселе, исчезла. Я ждал ответа… Какого? Можно было сказать ему: иди к митр[ополиту] Антонию, или, наоборот, — к митр[ополиту] Евлогию, или что-либо в этом стиле вообще по поводу разделения… Но ответ был совершенно неожиданным, какого никак не придумать: "Послужи народу".

Вот какие поразительные и неожиданные слова сказал мне Святейший: ни о митрополитах, ни о разделении, ни об юрисдикциях, а о службе народу… именно "народу", то есть "простонародью". Недаром в избе были одни лишь "мужики" (и мой отец — бывший крепостной крестьянин)… И не сказал: "послужите", а в единственном числе: "послужи". Это относилось ко мне лично. И тогда вдруг мне стало ясно толкование слов Патриарха: "И чего вы, архиереи, ссоритесь между собою? Разве дело в вас? Ведь весь вопрос — в спасении народа, и именно простого народа. Спасется он, все будет хорошо, не спасется — все погибло. Что могут генералы без солдат?"

И вдруг весь спор из-за власти поблек… Теперь от меня требовался ответ, и — к стыду моему! — я почувствовал и трудность, и скучность серой работы среди этого "простонародья", с которым я молчал в избе. Какое-то искушение овладело мною; и я, точно подневольный раб, решил сделать попытку отклонить Крест…

— Владыко! — "говорю" я сердцем. — А мне предлагают архиерейское место!

И что-то представилось мне в виде огромного храма: я — в мантии… Поют, но храм пустой… Иду к алтарю… Святейший вдруг сделался грустным; и в его взоре я прочитал:

— Неразумные вы, неразумные! Ну, что пользы в архиерействе, если некому служить? Ведь не народ для архиереев, а архиереи — служители Божии для народа.

И мне стало очень стыдно… я уже готов был бы взять свои слова обратно, — но увы! — поздно: они были сказаны. Тогда Патриарх добавил:

— Ну, уж иди к Антонию…

"Ну уж", то есть из двух худших путей (по сравнению со "служением народу") выбирай сравнительно лучший… Потом что-то упомянуто было о монастыре, далее — что-то забыто… в тумане… Конец — не виден… Патриарх исчез.

Я оказался в доме (может быть, в той же избе: не знаю)… Гляжу: лежат св[ятые] мощи Иоасафа Белгородского, покрытые пеленою… Я подхожу к ним приложиться. А за мною идет архиеп[ископ] Владимир [Тихоницкий] (в Ницце). Знакомый мне священник о. А. (в Х[опо]ве) открывает пелену. Гляжу: святитель лежит, как живой. Я приложился и говорю архиеп[ископу] Владимиру:

— Смотрите, смотрите: святитель — живой.

И отошел к изголовью. А св. Иоасаф протянул руку назад и ласково похлопал меня по правой щеке. Видение кончилось. Я проснулся.

Таков был сон. Прошло после того несколько месяцев. Я читал одному знакомому этот сон (записка-то потерялась). И вдруг мне пришел вопрос: "А по какой связи здесь оказался св. Иоасаф?".

Я посмотрел заметку времени, когда видел сон; и оказалось, что было или под день св. Иоасафа, или в день его памяти (4 сентября ст. ст.). Подозрительное совпадение.

Это еще больше укрепило меня в мысли, что сон не случайный. Я послал его к старцам на Афон; оттуда мне ответили:

— Сон знаменательный! — но подробностей не объяснили…

Я же понял его в том смысле, что мне нужно ехать в Россию — "служить народу"».

Спустя год, в день памяти святителя Иоасафа владыка записывает в дневнике: «День для меня исключительный: память свт. Иоасафа Белгородского <…> И от него мне в Париже еще досталась часть поручи (символ действия управления), а в Кадетском корпусе дал один юноша часть (1/2) скуфьи, освященной на его главе (символ рассудительности! О если бы хотя половина!).

Как же встречаю я этот день? А ведь святые в "свои" дни дают милости обильнее, чем в другое время.

Настроение не только спокойное, но и наклоняющееся в твердость… А утром радостно было, что я принял такое решение (о принятии «Декларации»). Если же и подкрадываются, как воры, обратные мысли, то душа считает их — от лукавого и быстро отгоняет. Слава Богу!»

Выдерживая строгий пост в монастыре, владыка знал, что принятое им решение может лишить его всего. Но он не отчаивался: «А сколько раз мне приходилось переживать, как совершенно пусты и даже трудны заботы о богатстве и вообще личных вещах… — пишет он. — Не хочет этого душа. Вот и мяса не ем, и молока не пью, яиц не вкушаю, и даже постного масла почти не вижу, — а жить не труднее, а легче. Не нужны мне ни коровы, ни свиньи, ни куры, — а лишь хлеб, горячая вода (без чаю) и масло постное».

В своем дневнике епископ Вениамин размышлял над судьбами народа в России и Промыслом Божиим: «10 лет советское правительство у власти, и никто ничего не может поделать. Значит, так Богом дано. И впереди ничего не видно, кроме безосновательных надежд <…> Теперь Господь допустил безбожную власть — за наше маловерие: жнем, что сеяли XVIII и XIX столетия! Посему должно принять сию власть, как от Бога. И ревновать лишь о Православии. <…> А возражают: это же не "цари" в России… Да не все ли равно?! Конечно, все равно… <…> Конечно, прав митрополит Сергий… И это так все просто и несомненно, как бы очевидно… А здешние — опять не послушались его, как не послушались и Патриарха в 1922–23 году… И тогда, и теперь они не верят России и Церкви ее, а верят лишь себе…»

Владыка замечает, что русские христиане, рассеянные по всему миру, лояльны по отношению к власти во всех странах, независимо от политического строя. «Нигде (даже в Сербии) русские не вмешиваются не только делом, но даже и сердцем в то, что делается в государстве; и совершенно по совести подчиняются всякому режиму… Вот это и есть лояльность… Почему же они так возмущаются против совершенно подобного же требования советской власти?» При этом лояльность должна быть искренней и не быть «по необходимости», потому что такая лояльность есть ни что иное, как «скрытое сопротивление». И владыка Вениамин восхищается подвигом митрополита Сергия, принявшего лояльность к советской власти: «Какое же великое дело сделал митрополит Сергий! Поистине историческое… Даже мировое — перевернуть мысли всех… Это дело огромной души христианской! Дело глубочайшего ума! Плод великого страдания!»

Владыка тоже страдал и воочию убеждался от приехавших из России, что страдания очищали их от страстей. Он пишет: «Откровенно сказать, по отношению к советской власти я не считаю ее правильной по существу и исторически верной. Правильную позицию приняла вся наша Родина и наша Церковь: признала советскую власть». А по поводу эмиграции замечает: «Мое наблюдение над всей эмиграцией давно убедило меня тысячами фактов, что вся наша беда происходит от неправильной духовной установки, от недостаточной религиозности и от самочинного неверия в Православную Церковь». «Суть христианства совсем не в переустройстве общественной жизни (а кто хочет, пусть перестраивает), — продолжает он, — а в явлении благодати спасающей: "явися бо благодать, спасительная всем человеком" (Тит. 2, 11)». А без страданий, без Креста этого не будет. «После некоторого недолгого времени и моего пребывания за границей м[итрополит] Сергий позовет меня к себе», — пророчески замечает владыка. Тогда и сбудется завещание Святейшего Патриарха — «послужи народу!»

И еще несколько тезисов из дневников владыки этого периода можно здесь привести: «"Живоцерковников" страшно беречься. Вообще никак не гнаться за количеством, то есть если придется здесь жить». «Не так живи, как хочешь. По-видимому, мне нужно жить в миру… Все (и всё) так говорят… Иное не удается… И сердце уже видит это».

Молитва, пост, мучительные размышления и душевное напряжение вновь завершились для владыки Вениамина знаменательным сновидением. Он записывал:

«Будто я в каком-то большом городе российском. Лето… Я живу в домике одноэтажном. Справа от меня ограда высокая. И дальше храм. Я заведую детьми — учащимися разных возрастов, причем дети одни живут вне ограды, другие — внутри ее. Но те и другие вместе, под моим управлением.

В городе ждут прибытия некоего высокого духовного лица — как будто бы Патриарха, едва ли не м[итрополита] Сергия, повсюду великая любовь к прибывающему.

Мы с учащими и учащимися тоже в ожидании — вне ограды. Он должен прибыть к нам. Мы выстраиваемся в два крестных хода; внеоградные дети имеют всё: и хоругви, и фонарь со свечой, а главное — КРЕСТ. Я облачился в мантию архимандритскую будто бы. Смотрю: у 2-го (внутриоградного) крестного [хода] ничего нет, кроме хоругвий… Как? Почему? Я приказываю немедленно бежать в храм за всем этим. Но посланные страшно медлят. Бегу сам… Нет креста. Алтарь заперт…. Ищу подсвечника: справа стоит убогий, но со свечой… Схватываю, кому-то отдаю… Ищу икон, не сразу вижу… Налево, около стены, наконец нахожу: икону Казанской Божией Матери (4x6 вершка) в дешевенькой серебряной оправе с искусственными бумажными цветами вверху… Слава Богу! Передаю какой-то незнакомой, ласковой и робкой, небольшого роста старушке. Она улыбается. Берет… Ищу другую. Рядом другая икона — св. Гермогена, очень большая (16x12 вершков). Деревянная, с позолотой чеканной. И тяжелая… Но я ее схватываю легко и тоже передаю какой-то другой женщине, со словами: "Тяжелая, но ничего: помогу и сам!"

Они ушли с иконами. Ищу опять креста… Нет нигде… Пора уже выходить… Скоро и Патриарх прибудет. Выхожу из храма в мантии. Храм не заперт. Слышу колокол гудит. Огромный приятный голос… Вдруг чаще зазвонили: значит, прибыл ожидаемый святитель. Спешу…

Вдруг подходят два молодых человека, схватывают меня с развязною улыбкою. В руках у них по долоту.

— Куда вы? — спрашиваю.

— В храм! За бриллиантиком… Помните, мы вместе вставляли его?!

Воры. Я их бросаю с раздвоенною мыслью: позвать ли кого-либо на помощь — они хотят из какой-то иконы выковырять бриллиант…

"Бегу". То есть хочу бежать, но ноги едва волочатся. Боже! Боже! Я тогда хватаюсь за какие-то столы руками, лишь бы сдвинуть себя. Но подвигаюсь черепашьим шагом… Делаю усилия… А звон продолжается… И недалеко будто ограда, а не доползу! Не дотащусь! Ах! если бы скорее! Скорее! Сил нет. Ноги волочатся. будто бы сто пудов на них! И… проснулся… Было часов 5–6 утра.

Смысл открылся тотчас же такой. Город — Россия. За оградой — эмиграция. И те и другие дети — одна семья, и мне одинаково близки. Но у эмигрантов мало икон (молитвы), а главное — креста нет. Без подвига Христова хотят. А у внеоградных, у российских, все есть.

Я стараюсь помочь эмиграции, но креста все же не нахожу для них, а лишь — иконы, молитву. Но зато сам задерживаюсь… Вытаскиваю себя… Но увы!..

— Зачем ты медлишь? — спрашивает меня голос…

Иконы Казанской Божией Матери и св. Гермогена — символ спасения России…

В России — городе — ликование: спаслись. Воры — те эмигранты, которые даже при спасении России думают лишь о наживе, и с этой материалистической целью используют "момент", употребляют и Церковь как средство.

…И я послал телеграмму "за" подписку. Начал писать всюду письма об этом… На душе было бодро».

Вопрос о признании новой власти для митрополита Вениамина был снят. Он с твердостью дал подписку о лояльности советской власти в собственной редакции и вошел в подчинение заместителю Местоблюстителя Патриаршего престола митрополиту Сергию. Документ гласил: «…даю обещание Православной Высшей Церковной Власти, что буду пребывать в повиновении ей, принимая к руководству и исполнению все ее церковные указы и распоряжения, какие во имя и для блага Святой Православной Церкви будут издаваться; и обязуюсь согласовать с ними свое поведение за границей».

По искреннему убеждению владыки Вениамина, Церковь не должна была открыто выступать против советской власти и с настойчивостью отстаивать свои права, бороться с властью «доказательством своих привилегий, запрещениями, анафемами, войной и террором». «Теперь, — писал он в своем дневнике, — Церкви Христовой, которой и всегда, впрочем, дóлжно идти на путь самоотвержения, любви, обид, поношений; и тогда лишь (да и то не все) люди будут подходить к ней. А если она будет отстаивать свои права, то лишь вызовет противодействие… Закон благодати: побеждай благим злое (Рим. 12, 21)». И еще: «Необходимо отдать "все" кесарево кесарю, чтобы он успокоился искренно. Поэтому лояльность необходима безусловно. Именно для христианских целей, а отнюдь не для политических: здесь не христианство приводится в жертву, а наоборот, мы жертвуем политикой, лишь бы иметь свободу Евангельской проповеди. И жертвуем искренно, нелицемерно, сознательно, любовно. <…> Но продавать христианство абсолютно невозможно: ибо это означало бы отдавать кесарю не только кесарево, но уже и Божие». Владыка, конечно, не умалчивал о том, что «не все можно не только оправдать, но и принять у советской власти, например: борьбу против веры, брака, обучения закону Божию и т. п.». Но он считал это все Божьим попущением и наказанием.

Епископ Вениамин сравнивал ситуацию в СССР с событием, описанным в Ветхом Завете, когда Господь покорил всех Навуходоносору и сказал пророку Иеремии: «если кто не будет подчиняться ему, то Сам Господь будет наказывать за это». Проводил он аналогию и с борьбой сербов и греков за политическую свободу, которая не имела никакого результата в духовном отношении: «Нигде турки не приняли христианства. Значит, христианство греков и сербов не преодолело магометанства». И далее высказывал смелую мысль: «Господь и турецкое иго послал, дабы держать в ревновании за Православие ослабевший духовно народ. Так же и доля греков. Иначе было бы еще хуже. Так у нас (для укрепления новоначального Православия и для сохранения от западной латинской и омерзительной пропаганды) были татары». Во всем происходящем владыка искал прежде всего духовный смысл и видел поддержку своим мыслям и чувствам среди простых людей («глас народа»), среди духовносных монахов Афона и в духовных откровениях от Бога.

Вскоре после представления подписки о лояльности митрополит Сергий написал епископу Вениамину: «Я знал, что Вы останетесь в единении с Матерью-Церковью, потому что Вы всегда были церковным по духу своему».

10 ноября 1927 года епископ Вениамин дал подписку о лояльности, наряду с митрополитом Евлогием, который, по собственным словами, сопроводил ее оговоркой, «что всякая политика должна быть удалена из Церкви и что только христианское освящение жизни и религиозно-нравственная оценка ее явлений должны составлять задачу деятельности духовенства. Отказаться от этого религиозно-нравственного освещения жизни во всех ее проявлениях Церковь и, следовательно, духовенство, конечно не может, и в этой области у нас непримиримое расхождение с Советской властью, которая ставит себе целью искоренение Бога из души человеческой».

Кроме митрополита Евлогия и его викариев — архиепископа Владимира (Тихоницкого), епископов Сергия (Королёва) и владыки Вениамина, — подписку о лояльности советской власти с признанием подчинения митрополиту Сергию дали за рубежом только архиепископ Елевферий (Богоявленский), архиепископ Сергий (Тихомиров) и епископ Нестор (Анисимов). Остальная часть церковной эмиграции «Декларацию» не приняла.

29 ноября епископ Вениамин передал через митрополита Евлогия заявление о вхождении в клир Московской Патриархии и прошение об увольнении на покой с пребыванием в Сербии. 3 декабря митрополит Сергий дал на это заявление положительный ответ, после чего владыка захотел укрыться в монастыре в Сербии. «Для этого, — вспоминает он, — я направился в Студеницу — в монастырь, построенный св. Симеоном, отцом святого Саввы, просветителя Сербского. Через несколько дней меня перевели оттуда в скит св. Саввы, находившийся в девяти километрах от монастыря. Это место было необыкновенно уединенное, в высоких горах, в глубоком ущелье, далеко от всякого селения, в глубоком лесу. По ночам я часто слышал вой каких-то диких зверей, а редкие путники, проезжая через горы недалеко от монастыря, даже и днем, въезжая в лес, нередко кричали "ого-го", пугая возможных волков». В этом ските, который состоял из небольшой церковки, где помещалось всего до 10 человек, а в алтаре и того меньше, стал служить епископ Вениамин. Слева к церкви примыкал двухэтажный деревянный домик. Немного выше в гору журчал из-под земли источник чистой холодной воды. Вдали от мирской суеты можно было отдохнуть, подумать о Боге и о своем дальнейшем жизненном пути. Как изнуренный путник после тяжелой дороги присаживается отдохнуть, так и владыке была дана возможность остановиться и перевести дух. «В этом скиту я жил около полугода с одним лишь монахом сербом, отцом Романом, — пишет он. — А до него здесь укрывался старый иеромонах о. Гурий. Оба эти монаха заслуживали того, чтобы о них донеслась память и до потомков». Не будучи отшельником, владыка поминает своих добрых спутников на пути ко спасению. Здесь он написал акафист Искупителю.

По просьбе епископа Шабацкого Михаила (Урошевича) епископ Вениамин в 1929 году вернулся к настоятельству в монастыре Петковица, но уже осенью был вызван архиепископом Евлогием в Париж в Свято-Сергиевский богословский институт. Вследствие подписки о лояльности владыка вынужден был отказаться от церковной и общественно-педагогической деятельности в Сербии. Он писал митрополиту Сергию, что «может быть, и не без горечи личной, я должен сказать, что для эмиграции я никак уже не являюсь насущно-необходимым». Если что и удерживало его «в миру», то это богословский институт, студенты которого, как он сам признавался, «настроенные весьма церковно, относились ко мне с умилительною любовью и послушанием, — произрастая из себя и иноческие цветы». Приняв с монашеским послушанием приглашение митрополита Евлогия, он почти год находился в институте в должности инспектора, где, помимо прочего, читал лекции по литургике, церковному уставу, аскетике и пастырскому богословию.

Тем не менее в упомянутом выше письме владыка признавался: «Я по своим воззрениям, а равно — по недостоинству своему, оказываюсь нередко не вполне согласным с массою эмиграции; не чувствую слияния с нею; остаюсь иногда одиноким или лишь — с незначительным меньшинством, желающим стоять более твердо на чисто религиозной или определенно-канонической позиции». В докладе от 25 июня 1930 года он писал: «А вместе с тем, Богу содействующу, я, побуждаемый велением совести, в попечении о спасении души своей, снова долг имею представить Вашему Высокопреосвященству, что и ныне, как и три года назад, я почитаю более полезным для себя жить опять в монастырской обстановке, к созданию которой я прилагал усилия и во все это время пребывания в Париже, ища способов и средств устроить здесь скит. Посему, если это Богу угодно, прошу снова благосложения Вашего Высокопреосвященства и Священного Синода на возвращение меня к прежнему положению покоя в монастыре; тем более, что в этом стремлении у меня есть уже единомышленники, как из бывших послушников, так и новые ревнители иноческого постнического и трудолюбного жития».

Бог судил иначе. Вскоре владыке предстояло потрудиться на ниве церковно-административной деятельности в новом для себя качестве, поскольку в том же 1930 году последовали события, которые коренным образом изменили его положение и дальнейший жизненный путь.

Во время очередного посещения Англии в рамках контактов с Англиканской Церковью владыка Евлогий вознес совместные молитвы с инославными христианами о страждущей Русской Церкви, что было расценено в Москве как шаг, имеющий «откровенно политический характер» и «нарушение принятых на себя обязательств — быть лояльным к Советскому Союзу». Заместитель Местоблюстителя Патриаршего престола митрополит Сергий, объясняя причину «Декларации» и требования подписки о лояльности к советской власти для заграничного духовенства, писал митрополиту Евлогию: «…известно, что некоторые из заграничного духовенства, не состоя в советском гражданстве, позволяли себе открыто и публично выступать против Советской власти, а эти выступления бросали тень на Патриархию, в ведении которой означенные лица продолжали стоять. Чтобы гарантировать себя от этого на будущее время, Патриархия и решила потребовать от заграничного духовенства обязательство лояльности. Так как при этом речи о принятии советского гражданства не было, то ясно, что слово "лояльность" употреблялось Патриархией не в узкоспециальном смысле (приложимом только к гражданам), а в смысле широком, так сказать, минимальном: в смысле гарантий от выступлений». По мнению митрополита Сергия, эти гарантии владыка Евлогий нарушил.

Непосредственный свидетель событий Николай Михайлович Зёрнов пишет: «Назревал новый церковный раскол. Моления Англиканской Церкви о страждущих христианах в России возбудили ярость их гонителей. Митрополит Сергий, под давлением власти, потребовал от митрополита Евлогия принести покаяние в том, что он принял участие в службе в Вестминстерском аббатстве, а также его подписки, что он не повторит подобного проступка. Объяснения, которые митрополит Евлогий послал в Москву, были признаны неудовлетворительными». В условиях жесткой конфронтации между двумя странами другой реакции трудно было ожидать.

10 июня 1930 года заместитель Местоблюстителя вместе с Синодом издал указ об увольнении митрополита Евлогия от управления церквами в Западной Европе. Митрополит Евлогий в ответ на это созвал епархиальный съезд для решения вопроса о переходе русских православных приходов в юрисдикцию Константинопольского Патриархата. На съезде присутствовали архиепископ Ниццкий Владимир (Тихоницкий), епископ Пражский Сергий (Королёв), епископ Вениамин как инспектор Свято-Сергиевского богословского института, а также настоятели приходов и представители мирян.

Николай Михайлович Зёрнов вспоминает: «В это критическое время собралось на Сергиевском подворье очередное епархиальное собрание (29 июня — 4 июля). Я был одним из его участников. Подавляющее большинство клира и мирян встало на защиту своего любимого первоиерарха [митрополита Евлогия]. Несмотря на то что я всецело разделял отношение большинства к назревшему конфликту, все же у меня осталось тяжелое воспоминание от того, в каком тоне обсуждался сложный и глубоко всех затрагивавший вопрос о канонической связи с гонимой Церковью в России. Небольшая, сплоченная группа, при пассивном попустительстве большинства, внесла в совещание атмосферу политического митинга, напоминавшую первые месяцы революции. Она извергала грубые обвинения против митрополита Сергия и не давала никому другому высказать иной подход к спорному и болезненному вопросу. <…> Я был принужден прийти к грустному заключению, что наше рядовое духовенство и миряне не были по-настоящему готовы к подлинному осуществлению соборности».

В этом признании непосредственного участника событий можно увидеть, что митрополит Евлогий вынужден был уступить давлению активной части собрания, выступавшей за разрыв с Москвой. О своем отказе отделиться от митрополита Сергия заявил только один владыка Вениамин. «Если принять во внимание общую атмосферу открытой неприязни, царившей в то время за границей по отношению к заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию, — пишет ученик владыки по богословскому институту епископ Феодор (Текучев), — то этот шаг епископа Вениамина на съезде характеризует его как мужественного поборника верности Матери-Церкви. Эти действия владыки Вениамина можно расценить как исповедничество». Он в одночасье оказался в том же положении, в каком находились многие верующие в России. Епископа Вениамина сразу записали в «красные» архиереи, начали травить и изгонять отовсюду. О богословском институте в это время он писал: «Теперь, к общему нашему горю, я вынужден был — не по своей воле — оставить и этот последний уголок, где мне было еще место. И только несколько десятков лично мне преданных духовных друзей дают возможность ощущать жизненно, что я — член Живой Церкви Христовой. Но эти личные связи духовные — и случайны, и временны. Для епископа главное — служение Церкви Божией; а для монаха — уединение».

Почти сразу после епархиального собрания состоялся очередной съезд РХСД во Франции в Клермоне (13–21 июля 1930 года), который также стал последним съездом, в котором участвовал здесь епископ Вениамин. «Отход владыки от нашей работы был для нас большой потерей, — пишет Зёрнов. — Он был особенно хорош с молодежью, умея лично подойти к каждому. Его яркие, талантливые рассказы о монастырях, старцах и православном быте знакомили эмигрантское юношество со всем тем лучшим, что церковная жизнь давала нашему народу до революции. Вскоре (июль 1930) получен был указ из Москвы, устраняющий митрополита Евлогия от управления епархией и назначающий архиепископа Владимира (Тихоницкого, 1873–1953) на его место. Однако архиепископ Владимир отказался вступить в управление, так как всецело разделял позицию митрополита Евлогия. Окончательный разрыв произошел в начале 1931 года, когда митрополит Литовский Елевферий [Богоявленский] согласился взять на себя окормление тех немногих приходов в Западной Европе, которые решили остаться в каноническом подчинении Москве. Сам же митрополит Евлогий со своими двумя викарными епископами Владимиром и Сергием Пражским (Королёвым 1871–1952) были приняты в юрисдикцию патриарха Константинопольского его грамотой от 17 февраля 1931 года». Так завершился переход русских православных приходов в Западной Европе в юрисдикцию Константинопольского Патриархата. В подчинении Московской Патриархии оставались лишь небольшие группы верующих и единицы священнослужителей.

Митрополит Евлогий вспоминает, что в юрисдикцию владыки Елевферия из священнослужителей вошли только «епископ Вениамин, иеромонахи Стефан [Светозаров] и Феодор [Текучев], имевшие его своим "старцем", и протоиерей Григорий Прозоров». Последний находился в Берлине, а иеромонахи Стефан и Феодор, недавно окончившие богословский институт, «без епископа Вениамина мало что могут сделать», — писал митрополит Елевферий владыке Сергию.

В феврале 1931 года митрополит Елевферий прибыл из Вильнюса в Париж, чтобы на месте разобраться в сложившейся ситуации. Заместитель Местоблюстителя сообщал ему: «Попечение о заграничных церквах собственно возлагается на Вас только на первое время, пока несколько выяснится тамошнее положение». Для выяснения положения митрополит Елевферий остался во Франции почти на месяц, совершая богослужения в частных домах и квартирах.

В Псково-Печерском монастыре сохранилось несколько писем епископа Вениамина к о. Феодору (Текучеву). В одном из них 10 февраля 1931 года владыка пишет своему ученику: «С Серг[иевского] Подворья мне предложено выехать… Теперь я живу с митр[ополитом] Елевферием у одного знакомого (адрес: 15 rue Brown Seguard Paris XV chez m-r Volinsky)… За все слава Богу! Митр[ополит] Елевферий употребляет меры к миру; но — увы! — другая сторона настроена иначе… Да будет Божия воля! Я совершенно (слава Богу!) мирен, что стал по-прежнему на каноническую точку зрения за митр[ополита] Сергия».

Владыка не унывал и по поводу своего дальнейшего бытового устройства: «Я живу очень дешево: утром толокна тарелку полную (3 полных столовых ложки засыпаю, соли, постного масла), "чаю", т. е. воды (это ведь одно недоразумение, будто без чаю не прожить) кипяченой, горячей, с двумя кусками сахару (две чашки), хлеб — и всё! К ужину можно сварить картофель, рисовую кашу или манную, если пост, то с луком, а если скоромный день, то на молоке; и опять "чай". Просто и не много. И что это люди охают?! Ну живи, чем Бог дал; и будешь спокоен».

Для окормления православных верующих, оставшихся верными Русской Патриаршей Церкви во Франции, митрополит Елевферий назначил епископа Вениамина. В марте владыка Вениамин вместе с небольшой группой русских эмигрантов численностью чуть больше 20 человек провел первое епархиальное собрание, на котором было принято решение о создании собственного прихода в Париже. Еще один приход во главе с протоиереем Григорием Прозоровым был создан в Берлине и еще один чуть позже — в Ницце.

Епископ Вениамин при этом извещал заместителя Местоблюстителя, что митрополит Елевферий не собирается его удерживать здесь надолго: «и только, ввиду отсутствия в Париже священников, признавших его каноническую юрисдикцию, просил меня возглавить его паству временно, до новых его распоряжений (может быть, в течение одного-двух месяцев). А после этого и он обещал мне дать свободу распоряжения собою».

Владыка говорил так потому, что в последний день пребывания в Париже митрополита Елевферия он получил письмо от архиепископа Токийского Сергия (Тихомирова) с предложением возглавить Русскую духовную миссию в Корее. Эта миссия, помимо Японской, перешла в ведение японского святителя еще в 1921 году. В письме епископу Вениамину он предлагал ему стать начальником миссии, «и вообще быть помощником ему, со временем даже и возможным заместителем его…». «Посему я почел сей зов как послушание Богу, идущее от Ангела Японской Церкви, — признавался владыка в письме митрополиту Сергию, — тем более что мысль о миссионерстве (или вообще о проповеди) всегда казалась мне сродною гораздо более, чем всякое иное административное служение, к коему я всегда имел и меньше наклонностей, а следовательно — и дарований». «Ко всему этому, — продолжал он, — долг имею прибавить, что по личным своим аскетическим соображениям я должен искать себе или монастырскую жизнь, или же трудническое благовестие с одного места в другое».

Казалось, оставаться во Франции владыке дальше было невозможно. Он искренне полагал, что призыв архиепископа Японского Сергия явился к нему Божиим призывом стать продолжателем апостольского служения на миссионерском поприще. «Посему я известил архиепископа о своем "согласии", "Богу содействующу", — сообщал он митрополиту Сергию, — но так как доселе я находился в непосредственном ведении Вашего Высокопреосвященства и Патриаршего Священного Синода как отпущенный по прошении моему на покой, "впредь до особых распоряжений" от высшей церковной власти моей; то посему я и имею честь доложить Вам о всем вышеизложенном, прося Вашего решения и благословения, которое и обязан принять как послушание, каково бы оно ни было, — если есть на то воля Господня». Дальнейшую свою судьбу он вручал в «отеческую любовь и мудрость о Боге» заместителя Местоблюстителя Патриаршего престола.

Уже в марте 1931 года митрополит Елевферий сообщал митрополиту Сергию: «По частным сведениям из Парижа, преосвященный Вениамин действует с присущей ему энергией, ободряет малое стадо, понемногу привлекает новых членов, возрождает интерес к стоянию в Истине, быть верными Патриархии. Расширение церковного дела, если Бог судит то, будет идти, если не произойдет чуда Божия, медленно. Если бы Господь послал священника, по энергии могущего заменить епископа Вениамина, то тогда можно было бы отпустить его в Японскую миссию. Но теперь, когда дело положительно только в зачатке, требует постоянного согревания и духовного питания, я полагаю, епископ Вениамин нужен в Париже. В Японской миссии неотложной нужды в нем пока нет. Посему почтительный прошу Ваше Высокопреосвященство, если Вам будет богоугодно, то пока, впредь до укрепления в Париже церковной патриаршей жизни, помедлить с назначением епископа Вениамина в Японию, чтобы не умерла уже начатая, к сожалению, нужно сказать, новая в своем роде миссия канонической Истины».

Митрополиту Елевферию, находящемуся в Вильнюсе, было затруднительно управлять западноевропейскими приходами, а потому планировалось в скором будущем передать их в ведение владыки Вениамина. 30 апреля 1931 года митрополит Сергий совместно с Синодом вынес решение о запрещении митрополита Евлогия в священнослужении. Архиереи, священнослужители и миряне, последовавшие за ним, также подлежали прещению. В своем письме епископу Вениамину он сообщал: «Что касается Японии или Кореи, то я бы просил Вас пока с этим повременить. Во всяком случае, если Богу будет угодно, это дело от Вас не уйдет. Теперь же Вы нам нужны в Западной Европе и, конечно, не в качестве простого священнослужителя. Сначала, может быть, в качестве помощника владыки-митрополита Елевферия, а потом и самостоятельно Вы должны будете вести дело, с которым не мог справиться митрополит Евлогий. Я убежден, что с течением времени (особенно если наши приверженцы будут неустанно разъяснять всю каноническую нелепость предпринятой митрополитом Евлогием диверсии на Константинополь) сознание сделанной ошибки постепенно распространится среди ушедших от нас с митрополитом Евлогием и многие из них возвратятся к нам, т. е. ближайшим образом к Вам. Значит, ни опускать рук, ни тем паче бежать из Западной Европы Вам пока нет никаких оснований, и даже совсем непозволительно. Ведь эти могущие к нам возвратиться, оставшись без епископа, могут броситься в объятия даже Рима (говорят, есть и теперь такие примеры). Мы не исполним своего долга, если не сделаем всего, что можем, чтобы предотвратить такую опасность». Владыке Вениамину теперь необходимо было не только организовать новый приход, но и подыскать в Париже подходящее помещение для постоянных богослужений.

В одном из центров русской эмиграции на улице rue Pétel силами общины было арендовано помещение бывшей велосипедной фабрики, где в подвальном помещении, служившем до того времени гаражом, удалось обустроить маленький храм. Все помещение целиком было снято за 19 000 франков в год с первоначальным залогом в размере 7900 франков. Общими усилиями деньги были найдены, и помещение начали приводить в порядок. Место было хоть и убогое (кирпичные стены, кирпичный потолок, покрашенные белой краской), но прихожане не унывали. В верхнем помещении решили устроить трапезную и монашеские кельи.

Уже 16 марта владыка Вениамин направил митрополиту Елевферию доклад о действиях общины и приобретении помещения для богослужений, на что последовала резолюция: «Бог благословит освятить малым чином храм в честь Трех Святителей — Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого, да молитвами сих свв. Святителей, переживавших тяжелые церковные смуты, прекратится гибельное для спасения душ человеческих церковное разделение, и да угаснет оно в воссоединенной, единой, святой заграничной Русской Церкви как неотделенной ветви от зеленой лозы, полной благодатной жизни нашей Матери Патриаршей Церкви». Той же резолюцией к Трехсвятительской церкви были определены иеромонахи Феодор (Текучев) и Стефан (Светозаров), а также архидиакон Евфимий (Кононов), назначенный чтецом и певцом с пометкой «под личное руководство епископа Вениамина». Позже к ним примкнул еще один ученик владыки — иеромонах Афанасий (Нечаев). Формировалось подобие монашеской общины со своей приходской церковью.

Тогда же на юге Франции, в Ницце, супруги Федор Николаевич и Елена Николаевна Безак вместе с Сергеем Сергеевичем Бехтеевым в подвальном помещении дома, который они арендовали, устроили церковь во имя иконы Божией Матери «Державная». После того, как владыка Вениамин освятил храм и отслужил здесь первую литургию, приход был принят под омофор Московской Патриархии. Русские эмигранты называли эту церковь «большевицкой», но прихожан это не смущало. Дочь супругов Безак Ксения Федоровна вспоминала о начальных годах жизни общины: «Первый священник был о. Федор Текучев, затем о. Афанасий Нечаев. <…> После о. Афанасия Нечаева там служил о. Евграф Ковалевский, который читал лекции в университете в Ницце <…> и сам снимал себе комнату, а питался у нас. Он многих французов приводил в церковь и некоторые из них приняли Православие».

Потянулись новые прихожане и в храм Трех святителей в Париже. Поначалу великопостные богослужения и устройство храма отнимало почти все время у владыки Вениамина. Он сообщал митрополиту Сергию: «чувствую себя Богу содействующему мирно, как поступивший по совести и канонам; так же чувствуют себя и братья и сестры наши, члены Русской Патриаршей Церкви; живу я (и еще 2 иеромонаха, 1 архидиакон и 1 послушник) на подворье, наименованном "Трехсвятительским": здесь есть у нас подвальный храм, но нам он нравится, человек на 300; над ним мансарда, такой же величины для "бесед" и тому подобное; и примыкающий домик в 2 этажа по 1 комнате в каждом, и еще одна комната в мансарде, кухня и ванная. Вот и все подворье… Убого… Но я доволен».

На вопрос митрополита Сергия о средствах к существованию владыка отвечал, что денег он ниоткуда не получает, как и иеромонахи. Но еще ни разу они не были голодны и встречают сердечное отношение со стороны своей паствы. Прихожан мало, официально до 70—100 человек. Но и на это можно было хоть как-то существовать. «Покорнейше прошу не беспокоиться об этом, — пишет владыка, — нам было бы стыдно здесь, за границей, еще просить от Матери-Церкви… Наоборот, мы должны были бы помогать еще вам… Но зато самая забота Вашего Высокопреосвященства о моем личном положении умилила и меня, и паству нашу…»

«…Еще скажу о себе, — продолжает он, — что доселе (2 месяца) я жил у друзей своих; и теперь они предлагают мне всё (и жилище, и уход), но забота о подворье побуждает меня переселиться туда, т. к. два иеромонаха еще малоопытны для управления. Наконец, — физически я здоров, слава Богу. Но недавно (1—14/I с.г.) сделали мне операцию аппендицита, беспокоившего меня 10 лет… Начал уже стареть: мне ведь… уже 51-й год (род. в 1880 г.)… Страшно даже мне "слышать" это: "по старости" двигаюсь… Родители умерли 71—72-летним. Следовательно — и мне жить (при благоприятных условиях) не более 20 лет… Уже и немного… А там… бесконечная жизнь…Помилуй меня, Господи!» По поводу Японии и Кореи владыка не переживал: «Слушаюсь Вашего голоса совершенно спокойно». Он и сам видел необходимость своего пребывания в Париже, сообщая в Москву, что «без епископа здесь оставаться в данное время невозможно».

Освящение и первое богослужение в храме Трех святителей было совершено на Пасху 12 апреля 1931 года митрополитом Елевферием. Епископ Вениамин писал об этом: «…как три партии православных христиан, оспаривавшие каждая преимущество своего главы — Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста, — в конце соединились вместе, воздав одинаковую честь святителям (30 января), так молитвами этих святителей и нынешнее заграничное разделение, имеющее в отколках от Матери-Церкви чисто земные цели, оставит греховные начала и воссоединится с Единой Патриаршею нашею Церковью». Тогда же владыка был определен настоятелем Трехсвятительского подворья.

В апреле состоялось и очередное собрание приходской общины, на котором был принят проект Устава прихода, а также решение об открытии в храме второго престола с посвящением его святителю Тихону Задонскому. Выбор этот был не случайным. Имя святителя Тихона носил глубоко почитавший его Святейший Патриарх Тихон. Так Трехсвятительское подворье молитвенно утверждало связь и преемственность с двумя русскими святителями.

Община по-прежнему крайне нуждалась в материальных средствах. Приходилось занимать деньги у прихожан для уплаты аренды помещения. Была организована даже специальная комиссия, которая занималась поиском средств на погашение долгов. Согласно предложению епископа Вениамина, из сметы были исключены расходы на клир. Кроме того, в связи с бедственным материальным положением он предложил братии «вступить на трудовой путь самообеспечения приисканием работы: педагогических занятий, переписки на пишущих машинках и других работ, которые могли бы производиться в самом подворье, и, в крайнем случае, путем поступления некоторых на заводы». Однако прихожане не поддержали его предложение и заявили, что не имеют права оставить клир без оплаты их трудов, а поэтому готовы ввести самообложение для оказания помощи. В дальнейшем это не дало ожидаемых результатов.

Бывший в те годы прихожанином Трехсвятительского подворья митрополит Сурожский Антоний (Блум) вспоминал об этом периоде: «Жизнь тогда была суровая; жило их пять человек в гнилых кельях, денег не было никаких, на которые можно было покупать даже пищу, ели они только то, что прихожане складывали в картонные ящики одной кельи — остатки их собственной еды. Когда не было ничего — не ели». «Когда мне было восемнадцать лет, — продолжает он, — и я присоединился к патриаршей Церкви, многие из моих близких знакомых сказали мне: "Больше не смей к нам ходить! — Ты стал красным…"»

С членами общины подворья в эмигрантских кругах перестали разговаривать, перед ними закрылись двери русских организаций, частных домов, вся русскоязычная пресса устроила им травлю. Ректор Богословского института митрополит Евлогий запрещал своим прихожанам и студентам посещать Трехсвятительское подворье, а также исповедоваться у владыки Вениамина. В своих проповедях он поносил своих недавних собратьев, называя их «татями», «разбойниками» и «гордыми» людьми, «разрушителями» Церкви. В лавке Александро-Невского храма на улице Rue Daru, бывшего в подчинении митрополита Евлогия, отказывались продавать акафисты, напечатанные на Трехсвятительском подворье. Даже переданный когда-то при облачении владыке Вениамину наперсный крест митрополит Евлогий попросил вернуть назад. «И я рад даже, — признавался владыка, — теперь окончательно в душе моей я освободился — и не по моей (а его) воле; ибо я еще думал, что должен носить [крест] для хранения любви».

«Но несмотря на такие репрессии, — сообщал епископ Вениамин митрополиту Сергию, — люди понемногу все более и более прибавляются в наш приход; и никто (кроме его [митрополита Евлогия] ближних) не считает нас "разрушителями"… Придут, послушают богослужение (истовое — с пением стихир, без театральных "партесных" песен) и убеждаются, что здесь "хорошо", — и можно "молиться" больше и лучше, чем на "Rue Daru". Но мы никого не завлекаем; и пока мало еще выступаем вовне, чтобы не раздражать противной стороны и сначала окрепнуть нам самим».

На Трехсвятительском подворье ежедневно совершался полный богослужебный круг: утром — полунощница, утреня, литургия; вечером — вечерня, повечерие и акафист, а дважды в неделю — духовная беседа. После воскресной литургии служился общий молебен, панихида, и по окончании в верхнем помещении для всех оставшихся предлагался скромный чай, по примеру древних христианских агап [вечерь любви], во время которых владыка Вениамин делился с присутствующими своими духовными впечатлениями. Он был центром и душой подворья.

«У владыки Вениамина было одно потрясающее свойство, подобное которому было и у владыки Владимира (Тихоницкого), — вспоминает митрополит Антоний (Блум). — Когда они принимали участие в службе, даже не служа, они как-то поднимали службу, и она от земли возвышалась к небу. Я помню, как владыка Вениамин стоял на службе, и от того служба делалась цельной и возносилась. У него была какая-то изумительная простота, таких простых людей надо с фонарем искать. Но, с другой стороны, в этом было что-то замечательное. Я помню, как-то на Трехсвятительском подворье — я пришел почему-то поздно, и вижу: владыка Вениамин лежит на каменном полу, завернувшись в свою черную монашескую мантию, даже без подушки, — просто лежит. Я ему говорю: "Владыка, что вы здесь делаете?" — "Ты знаешь, я здесь спать устроился" — "Как, у вас разве комнаты нет?" — "Знаешь что, сейчас на моей кровати спит один нищий, на матрасе другой, еще один спит на подушках, а еще другой — на моих одеялах. Так я здесь устроился, потому что в мантии моей мне тепло". Вот это для него типично. <…> Денег никаких не было. Но владыка Вениамин умел вдохновить всю службу, вот так ее к небу возносить. Это все, что я могу о нем сказать, потому что это единственное, чем он для меня памятен: своим лежанием на каменном полу и возношением богослужения к небу. И цельностью, хотя и с изрядной долей наивности».

Обилие нищих на подворье объяснялось тем, что церковному клиру дано было послушание помогать и кормить их. В большинстве случаев нищим выдавали не денежные средства, а билеты на ночлеги и обеды, а также обувь, белье и одежду. На Пасху и Рождество на подворье устраивались бесплатные обеды для всех желающих. Для помощи бедным был открыт особый фонд и создан благотворительный отдел, который сотрудничал с различными учреждениями Парижа, в частности с Красным Крестом, с сестричеством на Rue Daru, с Земским союзом и Армией спасения. Главным вдохновителем благотворительной деятельности на приходе был П.К. Иванов, уже несколько лет посещавший заброшенных больных во французских больницах. Подворье заботилось и о тех, кто скончался в больнице в полной нищете. Их отпевали и погребали по-христиански на свои скудные средства с уплатой государственного налога за каждого по 63 франка. Все это община осуществляла за счет единственного источника доходов в то время — кружечных сборов за богослужением.

Сам факт существования подворья говорил о том, что можно было находиться в лоне Московской Патриархии и трудиться во благо Русской Православной Церкви и своих ближних за рубежом. Члены общины свидетельствовали о себе: «Наш приход имеет смысл принципиальный: мы живы, мы — хотя и тихо, но растем. Конечно, назначение каждого из нас заключается прежде всего в самоспасении. Но наш приход имеет значение и для не состоящих в нем. Мы являемся свидетелями канонической Истины». Стараясь приобщиться к жертвенному духу Матери-Церкви, они утверждали: «Если мы не захотим общения с ней, значит — не понесем креста, а несение его — проявление веры в Русскую Церковь. А крест находящихся за рубежом состоит в послушании ей».

О жизни Трехсвятительского подворья сам владыка Вениамин в мае 1931 года писал: «Идут к нам люди самые разнообразные и по политическим убеждениям, и по прошлому классовому состоянию; по преимуществу те, кто убежденно желали остаться в канонической, родной и исповеднической Церкви; а затем — ближайшие к нашему храму. Последнее обстоятельство дает основание сделать заключение, что если бы митрополит Евлогий остался верен Русской Церкви, то и прочие пошли бы с ним».

Даже о неизбежно возникающих на подворье бедах и искушениях владыка Вениамин не сокрушался, а видел во всем волю Божию и промыслительное направление ко благому. Так, на праздник Святой Пятидесятницы в храме произошел случай, который явился свидетельством твердой веры и невозмутимости настоятеля. В конце богослужения при нечаянном ударе все семь лампад, находившихся за правым алтарем, разбились. Некоторые были этим обстоятельством смущены, увидев «плохой» знак. Но владыка, напротив, усмотрел в происшествии знак обновления духа общины, вхождение нового и живого в ее церковную жизнь. Несмотря на бедность прихода, он распорядился заказать новый престол и жертвенник, вспоминая слова из Откровения св. Иоанна Богослова: се, творю все новое (Откр. 21, 5).

Иные искушения заключались в бойкоте подворья со стороны большей части русской эмиграции, а также во внутренних конфликтах, которые не обошли стороной общину. Некоторые члены прихода оставались недовольны епископом, просились под прямое управление митрополита Елевферия. Но несмотря на все это, «Трехсвятительское подворье, — отмечал один из членов общины Н.А. Полторацкий, — стало духовным центром, свидетельствовавшим на Западе среди русского рассеяния и перед инославным миром о догматической чистоте и канонической правде Русской Православной Церкви».

В июне 1931 года на очередном собрании приходского совета епископ Вениамин сообщил, что ему предстоит уехать в отпуск на 56 дней. Прихожане просили отложить отъезд, но владыке был крайне необходим отдых. Через некоторое время он выехал на юг Франции, где недалеко от Марселя, в гостях у своих знакомых, провел около двух месяцев, принимая лечение от обострившегося горлового туберкулеза. Здесь он возобновил свой дневник словами, что «для нынешнего года и писать бы не нужно…», а нужно плакать и молиться. Но и на это не было сил. Утешая себя тем, что возобновление писательских трудов все же есть какой-никакой вид деятельности, владыка признается, что «…писать предпочитаю. Это мне нравится. Приятно… А если приятно, то тут нет подвига. А если нет подвига, — то добро ли?»

В день Воздвижения Креста Господня он отмечал в дневнике, что ему было «зрение себя», и признавался, что увидел себя грешником и буквально всю свою жизнь грешной. «Я гол, нищ, убог… — смиренно и совершенно искренне пишет он. — Это и дано было мне в день Воздвижения Креста…» Находясь в уединении и рассматривая свою прожитую жизнь, он находил ее не просто греховной, «даже хуже — легкомысленною пустотою, отсутствием покаяния; а главное — отсутствием подвига, ничего не делаю». Сокрушаясь, он признавался себе, что, кажется, ничего больше уже и не сделает, а потому и «охоты нет делать». «Банкротство… Руки опускаются: "Э, все равно ничего не выйдет"… Вот это и есть явный признак моей негодности, никчемности, пустоты, — укорял он себя. — И все это мало-помалу так меня намучило, натруднило сердце, что оно заплакало — и на утрене, и на литургии… И плакало — и от греховности, и от пустоты; а вместе, — и от неспособности ни к чему сильному…» В конце концов и сокрушаться не хватило сил у сердца. «Пустота и одна немощь…» И владыка задался вопросом: что же делать, когда нет сил не только на дела спасения, но даже и на мысли? Ответ один: нужно потерпеть и даже, возможно, как бы этого душа ни страшилась, но и пострадать. «Между прочим, пронеслась вдруг такая картина в душе (на литургии): будто Господь Иисус Христос (быстренько, точно "невзначай", мгновением) сказал мне: "Не думай, чтобы телесные муки были непереносимы. Они не так страшны, как ты думаешь… а больше в них радости"… И исчезло все… Но запомнилось…» Болезнь, усталость и духовные муки завершали очередной неподъемный год для владыки Вениамина.

К концу октября он вернулся на Трехсвятительское подворье в Париж. Митрополит Елевферий в письме митрополиту Сергию писал: «Преосвященный Вениамин, пробывший в целях лечения начавшегося горлового туберкулеза два месяца на юге Франции, по отзывам некоторых, на вид не только не окреп, но как будто более ослабел, хотя сам-то он писал о себе, что поправился. Голос ослабел, а он, как Вы изволите знать, любитель петь, читать, много говорить. Нужно бы поберечь себя, а позывы к горловому труду увлекают его. Владыкиной подвижной натуре нужный покой — немыслим. Теперь купил типографию без машины (шрифт с кассами), взял заказ и думает работать сам с малой братией. А ему-то, при болезненном состоянии горла, эта работа, думаю, безусловно вредна. Крайней нужды в этой работе нет (хотя иметь свое дешевое печатание очень хорошо), но такой уж предприимчивый человек. И эта работа может внести в братию своего рода нежелательное осложнение. А главное, сам-то он может больше занемочь. А без епископа в Париже Патриаршей Церкви, я бы сказал, оставаться нельзя».

Писательский труд для владыки был отдохновением и утешением. Приобретенная в ноябре 1931 года на пожертвованные средства бывшего ученика по институту Сергея Альбертовича Отман-де-Вилле типография дала начало издательству во имя отца Иоанна Кронштадтского. Именно в этой типографии Трехсвятительского подворья владыка Вениамин опубликовал свои книги «Всемирный светильник. Преподобный Серафим Саровский (к столетию со дня его кончины 1833–1933 гг.)» и «Небо на земле» (о Божественной литургии). Здесь же был напечатан и составленный им акафист Трем святителям, который регулярно читали на подворье.

Другим важным событием не только для Трехсвятительского подворья, но и для всего Русского зарубежья стало приобретение иконы Божией Матери «Иверская». Этот святой образ был найден в одном из парижских антикварных магазинов еще в 1930 году. Многие увидели в нем ту самую икону, которая пребывала в московской Иверской часовне и впоследствии была утеряна. Позже по выписанному жемчужному окладу (на оригинале он был реальным) стало понятно, что это один из тех списков, которые оставались в часовне, когда «главная» икона выносилась для поклонения. Как выяснилось, образ был вывезен из Москвы еще при нашествии Наполеона. Несомненно, это была древняя икона XVIII века, и за нее антиквар запросил 25 000 франков.

Приличным заработком в Париже тогда считалось 250 франков в месяц, а за 350–400 франков можно было снять однокомнатную квартиру на три месяца. Сумма для выкупа казалась неподъемной, но вся русская эмиграция во Франции всколыхнулась, многие приходы и эмигрантские организации занялись сбором денег. Удалось сбить цену до 15 000 франков. Антиквар передал икону русской общине, чтобы перед ней совершались молебны в храмах и частных домах и таким образом осуществлялся сбор средств. Многие надеялись, что обреченная святыня соединит их чудесным образом с Россией, «откроет нам двери в многострадальную родину», как говорил в одной из своих проповедей по окончании молебна перед иконой митрополит Евлогий. Однако, несмотря на все усилия, собрать необходимую сумму русской эмиграции так и не удалось. Образ «Иверской» Божией Матери пришлось вернуть антиквару. Икону отправили на склад, где позже ее и обнаружил владыка Вениамин перевернутой вверх ногами.

Именно к нему обратились за помощью в возвращении иконы. Владыка всегда почитал Иверскую икону, так как день его тезоименитства, мученика Вениамина диакона, приходился на праздник дня торжественной встречи Афонской святыни в Москве в 1648 году (13/26 октября). В этом обращении за помощью в возвращении иконы он увидел особенное Божие указание и благословение. И, несмотря на то что Трехсвятительский приход был беднейшим в Париже и средств на выкуп совершенно не было, владыка решил приложить все усилия, чтобы это осуществить.

При визите к антиквару сумма за икону в 15 000 франков подтвердилась, но возникло дополнительное осложнение. Он дал всего три дня на раздумья, так как икону должны были выставить на аукцион. Владыка стал думать о том, где взять деньги и возможно ли, посильно ему брать на себя такую ношу? На следующий день во время Евхаристического канона в своем сердце он услышал голос: «Где твоя вера?!» И вновь отправился к антиквару, умоляя снизить цену. Тот не соглашался, но предложил продать икону в рассрочку: восемь тысяч уплатить немедленно, четыре тысячи — в течение года, а остальную сумму — в течение трех лет. После этого дал владыке несколько дней на размышление и позволил под расписку взять образ с собой.

Так Иверская икона Божией Матери посетила Трехсвятительское подворье. После литургии владыка Вениамин произнес горячую проповедь, которая оказала огромное воздействие на прихожан. Люди понесли в храм свои сбережения. Многие отказывались от самого необходимого, чтобы внести свою лепту. Но, несмотря на все старания, собранной суммы не хватало. Тогда владыка разослал письма в разные концы Франции с просьбой к знакомым ссудить его теми деньгами, которые они откладывали на плату за жилье, обещая все вернуть в срок. И этого не хватало для первого взноса. Тогда явилась неожиданная помощь от духовной дочери владыки Вениамина Надежды Соболевой, бывшей замужем вторым браком за очень богатым человеком. Ей пришла мысль продать все подаренные ювелирные украшения и внести необходимый остаток для уплаты взноса. Незамедлительно выполнив свое желание, она передала деньги владыке, и первый взнос удалось внести в оговоренный срок.

С января 1932 года образ иконы Божией Матери «Иверская» надолго обрел свой покой в храме Трехсвятительского подворья. Перед ней стали совершать акафисты и молебны, а двери храма не запирались ни днем, ни ночью, чтобы каждый смог прийти и помолиться перед образом. Для оплаты следующих взносов с иконы сделали фотографии и продавали их не только в храме подворья, но и в других местах. Со всех концов страны стали приезжать люди, чтобы почтить икону и оставить свою жертву на ее выкуп.

В 1932 году к празднованию Святой Пасхи и в связи с окончанием первого года существования Трехсвятительского подворья митрополит Елевферий в своем приветственном слове сообщал прихожанам о наименовании подворья «Русским Трехсвятительским Патриаршим подворьем». Он особенно отмечал стойкость монашествующей братии в стоянии за истину и выражал пожелание об «укреплении во Христе благодатною силою… Святой Православной Патриаршей Церкви, и об укреплении Трехсвятительского прихода, и верности… Матери Русской Патриаршей Церкви, а также о возвращении отпавших». Кроме того, постановлением заместителя Патриаршего Местоблюстителя и Временного при нем Патриаршего Синода епископ Вениамин был возведен в сан архиепископа.

К концу 1931 года количество богомольцев на подворье возросло до 400 человек, а в 1932 году регулярные членские взносы прихожан подворья вносил уже 131 человек. 19 июля 1932 года в канун праздника Пресвятой Троицы архиепископ Вениамин в письме «Об общем положении Церкви в эмиграции» сообщал митрополиту Сергию: «Почти совершенно устранившись от словесной и открытой печатной борьбы против отколовшихся от Русской Патриаршей Церкви, мы тихо, но, слава Богу, твердо достигли уже главной цели: наша Церковь не только существует, но и мало-помалу расширяется. Но, что еще важнее, вражда против Русской Патриаршей Церкви почти вообще мало-помалу изживается, за исключением небольшого количества непримиримых». Он отмечал, что евлогиане, несмотря на клевету, продолжают посещать подворье. Их привлекает благолепное, уставное, полумонастырское богослужение и религиозная настроенность молящихся; «по общему мнению, в нашу церковь ходят ищущие молитвы, — отмечал он. — Мы "отвоевали" с Божией помощью право церковного гражданства».

С «карловацкой» группой владыка старался поддерживать сердечные, молитвенные отношения и позволял своим прихожанам бывать у них в храмах для религиозно-церковного общения. Каноническое обоснование этому он находил в том обстоятельстве, что «эта ветвь Русской Церкви — слава Богу! — не подверглась запрещению со стороны Патриархии… А для канонического воссоединения прежде всего нужна взаимная любовь». Да и сама «карловацкая церковь», как отмечал владыка «не только нас почти не беспокоит, но скорее даже утешает своим добрым отношением и уважением к нашей принципиальной постановке, что, впрочем, объясняется и нелюбовью их к митрополиту Евлогию, и осуждением противоканонического подчинения его Константинопольскому Патриарху. Кроме того, и количественно они не увеличиваются, и, по-видимому, не могут рассчитывать на это, и качественно не имеют, чем могли бы привлекать к себе. И кажется, объединение с ними и психологически более допустимо, и канонически скорее возможно, потому что там неизменно старались оправдать себя канонами». В сложившейся обстановке владыка видел главный путь — продолжать совершать непрестанное богослужение и «мироспасительную литургию, как учит блаженный отец Иоанн Кронштадтский». «Продолжать по-прежнему жить в прискорбных обстоятельствах бедности и порицаний, терпя все это смиренно, ради Святой Церкви».

В то же время он поднимал перед митрополитом Сергием вопрос о юридическом пути. «Я разумею, — пишет владыка Вениамин, — возбуждение процесса о возвращении Патриаршей Церкви храмов, принадлежавших Русской Церкви, коими пользуются эмигранты, оставшиеся с митрополитом Евлогием, подчинившимся Константинопольскому Патриарху, а таковых во Франции не мало: в Париже, в Ницце (2), в Биарице, в По и др., не говорю уже о других странах». Архиепископ Вениамин свидетельствовал перед Богом, что ни он, ни тем более его единомышленники и сотрудники ни в малейшей степени не руководствовались корыстными целями или «мотивами власти». «Наоборот, нам всем приятнее, а со стороны даже привлекательней наше убогое нынешнее существование и положение порицаемых, — писал он. — И вообще скорби и крест укрепляли всегда веру и Церковь более, чем преимущества». Главным основанием для него к возбуждению вопроса о передаче храмов в законные руки было изменить «вредную инерцию, в которой успокоились отколовшиеся от Русской Церкви».

При владыке Вениамине юридический процесс по возвращению храмов во Франции в ведение Московской Патриархии не был инициирован. Вопрос по поводу церковного имущества ему предстояло решать уже за океаном, в другой стране. В это время с владыкой познакомился скульптор еврейского происхождения Вениамин Левин. «Духовно плененный» личностью архиепископа Вениамина, он просил его выступить в Америке с публичными лекциями о Патриаршей Церкви и для этого предлагал владыке бесплатный проезд и денежный сбор. Архиепископ Вениамин счел необходимым использовать такую возможность для сбора средств в уплату долга за типографию. Кроме того, что было немаловажно, эта поездка освежила бы его от «нервной усталости».

Митрополит Сергий одобрил командировку владыки за океан и решил воспользоваться ею, чтобы окончательно выяснить отношения между Патриархией и митрополитом Северо-Американским Платоном (Рождественским), возглавлявшим русские приходы в Америке. Поскольку митрополит Платон, заявив себя приверженцем Московской Патриархии, так и не прислал письменного обязательства, а ко всему прочему и прекратил переписку с Москвой, то владыке было поручено прояснить этот вопрос на месте и принять соответствующие меры.

В мае 1933 года временно управляющий русскими приходами Московского Патриархата в Западной Европе архиепископ Вениамин отправился за океан в США с циклом лекций, а также с указом от заместителя Местоблюстителя и инструкциями о своих дальнейших действиях. Поездка планировалась на два месяца, а растянулась на 14 лет.

Отвечая желанию архиепископа Вениамина покинуть Европу и уйти подальше от «бесконечных политических дрязг», митрополит Сергий определил ему поле деятельности для церковной миссии в Америке. В инструкции, которую владыка получил от митрополита Сергия, ему предлагалось поставить перед управляющим Северо-Американской епархией митрополитом Платоном вопрос о подчинении заместителю Местоблюстителя Патриаршего престола с предоставлением подписки о лояльности к советской власти и последующим публичным заявлением об этом в американской печати. В противном случае архиепископу Вениамину предписывалось заявить об отстранении митрополита Платона от управления епархией. Не исключая развитие событий по такому сценарию, митрополит Сергий заранее передал владыке указ о назначении его патриаршим экзархом, поручив таким образом управление русскими православными приходами в Северной Америке. Сам митрополит Сергий так писал об этом владыке Елевферию: «Поездкой архиепископа Вениамина в Америку я решил воспользоваться, чтобы окончательно определить наши отношения к митрополиту Платону и его организации».

Владыка покинул Париж 10 мая 1933 года в сопровождении иеромонаха Димитрия (Бальфура). Отец Димитрий, будучи англичанином по происхождению, стал не только секретарем владыки, но и его переводчиком. Приглашение и виза в Америку были получены благодаря хлопотам архиепископа Климента (Шервуда), который на тот момент возглавлял Американскую православную кафолическую церковь (Orthodox-Catholic Church of America), являвшуюся независимой и самоуправляемой юрисдикцией.

16 мая, совершив непростое путешествие через океан, представители Московской Патриархии прибыли в Нью-Йорк. Архиепископ Климент радушно встретил гостей и предоставил им на первое время «и кров, и стол, и любовь», — сообщал владыка в своем докладе митрополиту Сергию.

Понимая всю сложность возложенной на него миссии, владыка постарался действовать в отношении митрополита Платона как можно осторожнее, чтобы не ставить перед ним вопрос о подчинении в ультимативной, крайне неудобной для американского иерарха, форме. Тем более что ранее, в личной переписке, управляющий Северо-Американской епархией уверял владыку в своем единстве с Патриархией.

Вечером следующего дня после прибытия в США архиепископ Вениамин посетил митрополита Платона и в деликатной форме озвучил цель своего визита. Митрополит Платон, ссылаясь на то, что подписка может расстроить церковную жизнь в Америке и подорвать его авторитет, решил уклониться от публичного заявления в печати. По инструкции, переданной владыке Вениамину, он должен был тут же заявить митрополиту Платону об его отстранении от управления епархией и предъявить указ о своем назначении экзархом в Америке. Однако он этого не сделал.

Спустя 10 дней после своего первого визита к митрополиту Платону он писал митрополиту Сергию, что «вынужден был принять средний путь». А именно: предложить управляющему Северо-Американской епархией послать заявление с признанием заместителя Местоблюстителя от своего имени, а для него подготовить отдельное письмо, «текст коего я прочитал бы заранее, но в коем он несомненно заявлял бы и о своем подчинении Вам и о невмешательстве в политику». Митрополит Платон должен был письменно подтвердить сказанное им ранее, что он «признает Московскую Патриархию, возглавляемую митрополитом Сергием, подчиняется ему и не занимается уже политической церковной борьбой против Советской власти». Об этом же он обещал дать архиепископу Вениамину свой доклад «через неделю».

Помимо этого, владыке Вениамину необходимо было еще раз установить легитимность власти митрополита Платона. В ответ на его просьбу представить указ Святейшего Патриарха Тихона от 14/27 апреля 1922 года о назначении митрополита Платона управляющим Северо-Американской епархией тот обещал дать об этом распоряжение по своей канцелярии и позже действительно передал владыке фотостат бумаги с подписью Святейшего.

В этой ситуации архиепископ Вениамин «нашел возможным (за отсутствием и нецелесообразностью иного пути) после этого иметь с ним [с митрополитом Платоном] церковное общение и принял его предложение служить в кафедральном [Покровском] соборе» Нью-Йорка. Он также продолжил чтение лекций и сбор средств в Америке для Трехсвятительского подворья.

Владыка искренне желал мирного разрешения своей миссии, о чем неоднократно писал митрополиту Сергию: «Я же, обдумывая заранее линию поведения, которая могла бы привести к наиболее благоприятным результатам, — т. е. к сохранению и укреплению единства американской епархии с Русск[ой] Матерью-Церковью, — наметил себе задачу сохранять по отношению к Владыке [Платону] навивозможно большую деликатность, личное смирение и допустимую уступчивость. Пред нами стоял ведь вопрос огромной важности: предупредить раскол, который, как известно, весьма болезненно и чрезвычайно трудно изживается. А кроме этого, молясь еще в пути по океану, я, по благодати Божией, установился в искренно-благожелательном, миролюбивом и даже сердечном настроении к Владыке; под каковым впечатлением еще на пароходе написал (а при встрече и передал ему) задушевное письмо, убеждая всячески сохранить единство с Матерью-Церковью».

Настроение архиепископа Вениамина укрепилось еще больше, когда он воочию увидел старейшего собрата по хиротонии: «предо мною стоял не прежний мужественный Владыка, а крайне изнуренный, очень худой, с впалыми щеками, весь белый, старый святитель, приближающийся уже к явному закату жизни; больное же сердце его может и совсем неожиданно приблизить последний час. Это еще более заставляло меня быть возможно деликатным в сношениях с ним, — что я и делал, стараясь искать более легкие и приемлемые формы, но без вреда для сущности церковного дела».

Архиепископ Вениамин продолжил и далее мирно сослужить с управляющим Северо-Американской епархией и по просьбе митрополита Платона поминал на службе в качестве главы Русской Православной Церкви Местоблюстителя Патриаршего престола митрополита Петра (Полянского), отложив вопрос об имени заместителя Местоблюстителя на более позднее время, чтобы не тревожить ни самого митрополита Платона, ни его паству.

По словам владыки, митрополит Платон в эти дни переживал «беспокойство и колебания». Опасения его были не напрасны. Еще в 1923 году советское правительство посредством давления на Святейшего Патриарха Тихона предприняло попытку отстранить митрополита Платона от управления Северо-Американской епархией и «дать зеленый свет» «обновленцам-живоцерковникам». Опираясь на признание советским правительством обновленческого Синода в Москве, обновленческий епископ Иоанн (Кедровский) за 14 лет судебных тяжб в Америке получил в свое пользование несколько десятков церквей, а в 1926 году завладел кафедральным собором Св. Николая в Нью-Йорке.

Опасаясь подобных судебных исков со стороны Московской Патриархии, митрополит Платон открыто признавался владыке Вениамину, что если его удалят от управления епархией, то ему некуда будет пойти. С другой стороны, желание многих мирян и представителей церковного клира Северо-Американской епархии защитить свои имущественные права от других церковных групп побуждало их искать единства с Матерью-Церковью, чтобы сделать свое положение в Америке легитимным. Стало очевидным различие между старой русской эмиграцией и новой, среди которой политические настроения брали верх над чисто религиозными и церковными. Последние ни в коем случае не допускали единения с Московской Патриархией. А о признании Советского Союза даже и слышать не хотели. Это вскоре проявилось в инциденте с недопущением архиепископа Вениамина в храм Христа Спасителя в Нью-Йорке, куда он был ранее приглашен его настоятелем протоиереем Василием Курдюмовым с ведения и благословения митрополита Платона.

Огромный храм был зарегистрирован на имя «религиозной православной корпорации» с целью избежать притязаний «обновленцев». Во многих американских приходах при таком положении делами заведовали не настоятели, а прихожане через специально созданные церковные комитеты. Клир полностью зависел от них как в материальном, так и в административном плане. Именно такой церковный комитет, состоящий главным образом из мирян, заведовал в храме Христа Спасителя всеми вопросами и даже приглашением самого настоятеля. Этот-то комитет и выступил против приглашения архиепископа Вениамина на богослужение в храме, закрыв для него двери.

Такая ситуация насторожила митрополита Платона, поскольку этот случай не был единственным. Митрополит передавал владыке Вениамину, что к ним приходят люди с протестами против его миссии в Америке. Такому положению способствовала подогреваемая антимосковскими настроениями местная русскоязычная пресса, а также позиция архиепископа Аполлинария (Кошевого), который возглавил приходы Карловацкого Синода в Америке. Рост влияния «карловчан» беспокоил и самого митрополита Платона. Непримиримые противники заместителя Местоблюстителя в лице представителей Русской Зарубежной Церкви, как теперь именовал себя Заграничный Синод в Карловцах, набирали здесь силу. В таком положении митрополит Платон имел полное основание не доверять духовенству и пастве, которые могли в любой момент отвернуться от него и поменять юрисдикцию.

Через два дня после устного заявления о своей «лояльности» митрополит Платон решил воспользоваться приездом архиепископа Вениамина и постричь в монашество, а затем хиротонисать во епископа настоятеля кафедрального Покровского собора протоиерея Леонида Туркевича. Это событие должно было совершиться во время ежегодного епархиального паломничества в Тихоновский мужской монастырь в Саут-Кейнане (штат Пенсильвания), которое проходило с 27 по 29 мая. После того, как митрополит Платон сообщил об этом архиепископу Вениамину, тот заметил, что в случае новой хиротонии необходимо испросить разрешения предстоятеля Русской Церкви, а именно митрополита Сергия. Сам владыка Вениамин, по его же словам, не возражал против кандидатуры протоиерея Леонида и даже изъявил желание принять участие в хиротонии. Но раз митрополит Платон подтвердил на словах свое единство с Московской Патриархией, то должен был и делом показать свое подчинение, направив соответствующий запрос высшему священноначалию. Управляющий Северо-Американской епархией согласился с этим, и заместителю Местоблюстителя был послан запрос телеграммой за подписью двух архиереев: митрополита Платона и архиепископа Вениамина. Однако разрешения на хиротонию от митрополита Сергия не последовало. Напротив, 25 мая он на имя владыки Вениамина прислал ответ с указанием затребовать наконец у митрополита Платона письменное заявление о его «истинных заверениях, данных раньше», с тем, чтобы «напечатать его в газетах и сообщить Патриархии». Только после этого заместитель Местоблюстителя рассмотрит вопрос о хиротонии протоиерея Леонида.

27 мая, в канун праздника Святой Троицы, архиепископ Вениамин выехал в Тихоновский монастырь. Однако митрополит Платон уехал туда раньше, не дожидаясь владыку. В монастыре, как выяснилось, проходило совещание епископов Северо-Американской епархии. Архиепископ Вениамин через своего секретаря передал митрополиту Платону, что желал бы присутствовать на этом совещании. Ответа не последовало. Тогда владыка направил ему письмо, в котором просил разрешения приехать для переговоров. Однако ответа на это письмо он не получил. Встреча состоялась уже по приезде митрополита Платона обратно в Нью-Йорк, где последний и сообщил владыке о своем окончательном намерении не давать «подписку», а также объявил о принятом на собрании духовенства в монастыре решении об «автономии» Северо-Американской епархии. Теперь архиепископу Вениамину ничего не оставалось делать, как поставить в известность митрополита Платона об отстранении его в таком случае от управления епархией с предъявлением подготовленного указа заместителя Местоблюстителя о своем назначении временным экзархом Московской Патриархии в Америке. Митрополит Платон был этим крайне возмущен и выгнал архиепископа Вениамина «вон». Раскол, которого так старался избежать владыка, совершился.

Аргументируя свой отказ подчиниться митрополиту Сергию, управляющий Северо-Американской епархией ссылался на авторитет Местоблюстителя Патриаршего престола митрополита Петра (Полянского), находившегося в то время в заключении. Ни представители зарубежного Синода, ни американские иерархи не считали нужным соблюдать распоряжения заместителя Местоблюстителя. Кроме того, требование подписки о «лояльности» искаженно рассматривалось ими как требование политической лояльности по отношению к советской власти. Этому толкованию способствовало восприятие английского слова «лояльность» (loyalty — «верность, преданность»), что, по мнению «американских подданных», создавало конфликт с конституцией США. Ухватившись за такое толкование и заручившись поддержкой духовенства, митрополит Платон окончательно отверг все требования заместителя Местоблюстителя, изложенные в телеграмме архиепископу Вениамину, и опубликовал послание, в котором публично заявил о разрыве отношений с Московской Патриархией. «Разъяснить собранию простой и приемлемый смысл требования Патриархии и что это нужно не политически, а церковно, для пользы православию, митрополит Платон, — по словам владыки Вениамина, — не счел нужным».

После всех описанных событий в послании назначенному временным экзархом Московской Патриархии в Америке архиепископу Вениамину и «боголюбивым клирикам и мирянам, устоявшим в вере и послушании Святой Церкви», митрополит Сергий заявлял: «Чтобы затушевать раскол, митрополит Платон по примеру других раскольников старается громче возглашать о подчинении своем Местоблюстителю. Мы-де не подчиняемся только Заместителю; это еще не значит, что мы в расколе с Патриархией. Но в Церкви Божией вся система отношений различных частей и органов покоится на изречении Господнем: принимающий того, кого Я пошлю, Меня принимает, и отвергающийся вас Меня отвергается (Ин. 13, 20; Лк. 10, 16). Не подчиняющийся заместителю, которому передал власть Местоблюститель, тем самым нарушает подчинение Местоблюстителю». Таким образом, отсылка к Местоблюстителю была лишь предлогом для разрыва с Московской Патриархией.

В итоге заместитель Местоблюстителя и Временный Синод при нем постановили «митрополита Платона (Рождественского) как инициатора и главного виновника учинения раскола предать суду архиереев <…> с запрещением в священнослужении впредь до раскаяния или до церковно-судебного решения о нем».

Это, однако, не привело к сколько-нибудь значимому переходу епископата, духовенства и приходов Северо-Американской епархии в ведение архиепископа Вениамина. Напротив, 11 сентября 1933 года в Нью-Йорке архиерейское совещание под председательством митрополита Платона объявило все прещения митрополита Сергия незаконными и подтвердило автономию Северо-Американской епархии вплоть до созыва Всероссийского Собора. Сама же епархия была вскоре провозглашена Северо-Американской митрополией.

22 ноября 1933 года определением Временного Патриаршего Синода архиепископ Вениамин был назначен архиепископом Алеутским и Северо-Американским с оставлением экзархом Московской Патриархии в Америке и правом ношения креста на клобуке («в воздаяние его самоотверженных трудов на пользу Церкви»). В том же году в подчинение архиепископу Вениамину перешел настоятель Петропавловского храма протоиерей Александр Чечилла с небольшим приходом в Нью-Йорке. Это давало возможность организовать епархиальный совет, а также «открыть в Нью-Йорке постоянное архиерейское богослужение и благодаря этому иметь непосредственное влияние на верующий народ». Храм, в котором служил владыка, располагался по адресу 121 Ист (7 Стрит) и в свое время был переделан из простого дома, в котором были удалены потолки между первым и вторым этажами и все перегородки. На Пасху в этом храме собиралось до 500–600 человек. А обычно по праздничным дням на службу приходило от 70 до 100 человек.

После своего назначения экзархом архиепископ Вениамин еще раз посетил Париж. В феврале 1934 года он в последний раз присутствовал на приходском собрании Трехсвятительского подворья как председатель, хотя дела уже были переданы иеромонаху Феодору (Текучеву). Уладив все дела во Франции, владыка Вениамин отбыл за океан, как он говорил, «завоевывать Америку», то есть возвращать «отколовшихся православных русских людей в лоно Матери-Церкви, в чем видел здесь свое главное предназначение». О собственной миссии на американской земле он неоднократно упоминал в письмах и докладах, указывая на слова митрополита Сергия о «богоданной» ему Американской епархии и своей ответственности за каноническое Православие здесь. В 1934 году к нему присоединился и первый иерарх в Америке — архиепископ Вашингтонский Антонин (Покровский).

В ноябре 1934 года митрополит Платон скоропостижно скончался. После его кончины Всеамериканский Собор в Кливленде подтвердил решение епископского совета Северо-Американской митрополии о придании ей статуса временной автономии. Законность экзархата Московской Патриархии в Америке на этом Соборе подверглась сомнению ввиду необходимости здесь «автономной церкви». О том, что для Русской Православной Церкви в Америке необходима автономия, говорил в своих докладах митрополиту Сергию и сам архиепископ Вениамин. Но автономия эта должна быть не самопровозглашенной, а дарованной Матерью-Церковью. В этом был главный вопрос.

На том же Кливлендском Соборе 1934 года главой Северо-Американской митрополии был избран и возведен в сан митрополита старший викарий митрополита Платона Феофил (Пашковский). Архиепископ Вениамин прибыл в Кливленд, чтобы встретиться с ним. Но, как писал впоследствии сам владыка митрополиту Сергию: «М[итрополит] Феофил не захотел принять меня и сойти ко мне с верхнего этажа». Любые попытки переговоров противной стороной решительно отклонялись.

Вскоре митрополит Феофил нашел «прочный канонический фундамент» в сближении с Заграничным Архиерейским Синодом в Сремских Карловцах, подписав единолично в 1935 году «Временное Положение о Русской Православной Церкви заграницей». Первый пункт этого «Положения» гласил: «Русская Православная Церковь заграницей есть неразрывная часть Поместной Российской Православной Церкви, временно самоуправляющаяся на соборных началах до упразднения в России безбожной власти, в соответствии с Постановлением Св. Патриарха, Св. Синода и Высшего Церковного Совета Российской Церкви от 7/20 ноября 1920 г. за № 362». После этого все американские приходы «карловчан» вошли в состав Северо-Американской митрополии. Экзархат Московской Патриархии в Америке, казалось, окончательно потерял свое значение, а его глава — архиепископ Вениамин — поставлен буквально на грань физического выживания.

Та травля, которой владыка подвергался на страницах русскоязычных газет в Европе, продолжилась и в Америке. Еще в июне 1933 года в нескольких газетах появились «разоблачительные» статьи, в которых он назывался «советским агентом», «пропагандистом темной руки», «волком в овечьей шкуре» и даже — «слугой антихриста». Непосредственно самого владыку это не затрагивало, поскольку, по собственному признанию, он газет не читал, так как «дух вредный в них и время отнимает». Однако эти публикации оказывали значительное влияние на окружающих его людей. Русская семья, в которой он изначально поселился, попросила его немедленно оставить квартиру. Для владыки начинался знакомый по Парижу период выживания (и физического, и духовного) во враждебной окружающей среде.

Несмотря на то, что архиепископ Вениамин оказался фактически без средств к существованию, он не отчаивался. Жил в то время владыка крайне бедно, спал на полу, подметал улицы и терпеливо переносил многочисленные оскорбления за свою приверженность к Патриархии. «Хожу в маленький польский ресторанчик, — писал он, — где меня не знают, там дешевле, но и всё же дорого — близко к доллару… Не вынес: стал покупать кое-что и в лавочке у другого, хорошего старика, поляка. Оказалось, втрое дешевле самому. Успокоился…» Не стоит забывать, что это был период Великой депрессии.

Тогда же владыка берет на себя еще одну заботу. В Нью-Йорке находился один иеромонах (бывший много лет миссионером на Аляске), который тяжело болел и не имел сил ухаживать за собой. Он нанимал себе помощника, но никто не мог долго выдерживать его характера. В конце концов несчастный остался без помощи. Узнав об этом, владыка взял его к себе и ухаживал за ним до самой его кончины.

Период 1934–1935 гг. был самым тяжелым для владыки. В письме о Пасхе 1935 года он писал: «Светлый праздник… Праздник праздников… Пасха красная… Само солнышко играет, — говорил еще святой Амвросий Медиоланский в поучении своем на Пасху… Церковь ликует в песнопениях… Все целуются от радости… Яйца… Обилие цветов, игры на улице… А я, убогий, ныне на литургии плакал горючими слезами в алтаре и на проповеди… Карпато-руссы, не все понимающие по-русски, недоумевали. И лишь одна молодая христианка горько и с сочувственными слезами плакала со мною… И как это рассказать вам: почему?… В новой нашей маленькой (человек на семьдесят-сто) церкви Иверской Божией Матери утреня прошла в полумолитве-полуспевке: карпато-руссам хотелось петь по-своему, и мы чередовались… Но наши напевы, сами знаете, быстрые, радостные; а у них тягучие, тяжелые (как у сербов, болгар, греков и доселе еще: остатки "большого" знаменного напева, вероятно, — и южнорусского медлительного характера). Не строилось дело… Но все же кончил… И разошлись. У карпато-руссов литургия совершается в десять часов утра… Оттуда мы поехали на Серафимовское подворье. Утрени здесь не было: некому совершать ее. А отслужили лишь литургию (американец о. Борис [Бурден] служил; я же с другими десятью богомольцами пел (устами, а не душою). Потом все певшие пошли разговляться, а я лег спать. Было около четырех часов утра… В десять был на новом подворье. Народу к этому времени — никого еще. Постепенно набралось до сорока человек. Пришли карпато-русские певцы… Но еще неопытные. Однако "старались"… Старался и сослуживший карпато-русс, протоиерей А. Гарпаш. Голос у него огромный — профундо-бас… Ростом маленький… И вот поют, читают, кричат… А сердце мое плакать стало… Как это вам рассказать? Смешанные чувства были там. Но главное, как думаю, было чувство, — как бы сказать, — "голоса вопиющаго в пустыне"… Я чувствовал одиночество: другие "поют", но поют горлом; а радости у них я не чувствую. Это шум, а не подъем духа. Это душевное, а не духовное. Это не настоящее. Ищу отклика в душах стоящих, и не слышу его.

"…Ну зачем, зачем это Тебе, Господи? Разве же Тебе нужны наши голоса? Наше "пасхальное" пение? Ты зришь на сердца… А там? А в них нет того, что Тебе угодно… Где радость от Твоего пресветлого воскресения? Кто сейчас Тебе как ЖИВОМУ БОГУ кланяется сердцем, лобызает с мироносицами Твоими Пречистые БОЖИИ стопы? Кто ощущает Тебя в сердце? Кто стоит перед Тобою не телом в храме, а духом в небесах? Ведь Ты — ЖИВОЙ… А Тебя ощущают лишь в "умах или по преданию, по вере, по обычаю, на устах. Вот они там поют… А мое сердце мертво от их пения… Не вижу, не слышу я Тебя среди них там… А как бы мы все должны были ликовать, если бы Ты Сам предстал перед нами… И Ты везде всегда. А Тебя не вижу я в среде нашей…" И, чем громче было пение, тем этот контраст с внутренней пустотой был мучительнее для меня…

И стал я с воплями говорить Господу вполголоса, — когда никого не было возле престола… А может быть, и были; но мне не до того было: душа металась: "Господи, Господи! Ну, зачем, зачем, зачем мне все это нужно! Зачем храм? Зачем пение? Карпато-русское, русское, итальянское… Зачем архиерейство, начальство, управление?.. Зачем? Зачем? Ведь все это меня ничуть, ничуть не только не насыщает, а даже глушит… Ведь я совершенно осязательно ощущаю, что это не радует меня… Это все мертво… Мне ведь нужен только ТЫ… САМ ТЫ… Только ТЫ… А между тем все тут отвлекает меня от Тебя. Не хочу я этого всего: ни домов, ни людей множества… Ни пения громогласного… Я хочу, чтобы сердце мое было с Тобою… Я в одном лишь этом ощущаю жизнь… Иначе — смерть и в сердце. Ну зачем мне все это? Ах, как бы я ушел тогда, куда глаза мои глядят… Ушел бы в пустынию и оттуда взывал бы к Тебе Единому и наедине… И знаю, что я там праздновал бы ПАСХУ КРАСНУЮ… Но Ты меня не пускаешь, Ты меня связал начальством, управлением, к которому я к тому же всегда мало был способен…

…Вот пишу вам и плачу, плачу, переживаю свои пасхальные "непасхальные" чувства… И душа в этих слезах понемногу оттаивает, оживает, воскресает… И тогда, и теперь… Не нужно мне все это… Не вижу в нем, внешнем мире, жизни… Дай мне САМОГО ТЕБЯ, ГОСПОДИ, ГОСПОДИ!..

А в это время диссонансом резали громкие напевы "радости". И хотелось мне "прорваться" сквозь них к НЕМУ… Ах, зачем, зачем мне это?.. Не нужно все это..

…Вот вам и рассказал частичку моих воплей… Услышали хоть немного их…

И хотелось бы мне иметь крылья и вылететь отсюда на простор. Но некуда… Невозможно… И оставалось лишь плакать в плену <…> Кончилась служба. Хорошо, что нас никто не пригласил на угощение. И я поехал "домой"… Где мой "дом"?.. Сердце продолжало невидимо плакать… И пища пасхальная не утешала уже… Прилег отдохнуть… Но тут прибыл автомобиль из Пассейка за мной на вечерню… Там тысяча народа… Там проповедь уже о том, что ВОИСТИНУ Он воскрес… Там я уже не плакал: неуместно было бы… Говорил с силой: этим хотелось внедрить в слушателей, что Он ведь ЖИВ…

Часов в десять вечера возвратились "домой"… Не наплакалось досыта сердце… На другой день на Серафимовском подворье доканчивало…»

В это время владыка совершил свой второй сорокоуст — сорок дней подряд служил Литургию. Каждый день ему было затруднительно, и он ежедневно прочитывал акафист святителю Николаю Чудотворцу и параклис Божией Матери. Главным вопросом было: «Не уйти ли на покой?». «Разные обстоятельства говорят мне, что лучше уйти от деятельности. Не от меня зависит это всецело. Но если есть Божия воля, то совершится и это». С этим вопросом архиепископ Вениамин обратился в письме-исповеди к старцу Силуану Афонскому, где «излил все свое горе и недоумения…». В приписке к письму он добавлял: «Еще прошу: молитв. Переживаю такие скорби, каких давно не переживал (пожалуй, с того времени, как в 1927 году переписывался с Вами и архимандритом Кириком — о подписке)». В своем дневнике он признавался, что неспособен к управлению, что хорошо ему спасаться в монастыре, в уединении, но и поддаваться малодушию грешно. «Давно мне хочется уединенной жизни. Ничто меня не привлекает в мире… И в частности — власть не только не интересна, а даже мучительна». С вопросом о собственной дальнейшей судьбе он обращался и к митрополиту Сергию, но изменений не предвидел.

К окончанию сорокоуста владыка утвердился в мысли о том, что уходить из Америки еще не время. К тому же и митрополит Сергий дважды писал, что заменить его некем. А спустя продолжительное время было получено и письмо от старца Силуана, где вопрос об его уходе также отклонялся. Жизненные обстоятельства стали складываться так, что скорее был «зов к делу, а не к уходу…», — признавался владыка.

Он возвратился к издательскому делу и писательскому труду, которые не раз его поддерживали в трудные минуты. В Америке архиепископ Вениамин издал «Канон молебный Пресвятому Духу, си есть (то есть) Утешителю», составленный преподобным Максимом Греком в заточении в Волоколамском монастыре, а также книгу «Всех скорбящих Радость» — молитвы [к] Божией Матери, учение Церкви о Ней и описание новых Ее чудес.

Церковно-общественная деятельность патриаршего экзарха в Америке продолжала вызывать у многих русских эмигрантов откровенное неприятие. Тому способствовала как антисоветская пропаганда, так и общецерковная обстановка за рубежом. Довольно значительная часть русской эмиграции продолжала искренне считать экзарха посланником советской власти, «подосланным для внесения раздора и разложения Русско-Американской Церкви», называли его «большевиствующим» и открыто злословили в местной русской печати. В дальнейшем на обвинения в «большевизме» американский экзарх отвечал, что старался всегда бороться только с той неистовой пропагандой, которая велась против его Родины и Патриархии. И если бы не было таких нападок, то и ему не пришлось бы столько «защищать» Мать-Церковь и Советский Союз. «Мать Церковь, — писал он в 1946 году, — хотела и хочет свести свои заграничные части с ложного и опасного пути политического вовлечения Церкви в мирскую борьбу. Но никто не хочет верить этой искренности вождей Церкви: и Патр[иарха] Тихона, и митр[ополита] Петра, и митр[ополита] Сергия! Все думают, что они лгут ради самоспасения, что за границей нужно не принимать всерьез посланий оттуда, как невольных». Именно несвобода Церкви в Советской России выдвигалась иерархами Северо-Американской митрополии как одна из главных причин сохранения автономного положения и препятствовала их объединению с Московской Патриархией.

Владыка Вениамин, который пристально следил за религиозной жизнью в России, напротив, считал, что «в массах народных идет религиозный процесс на повышение; а иногда он достигает уже такой высоты, о которой мы давно не слыхали» за границей. Если за границей говорили о свободе внешней, то он говорил о свободе евангельской. Архиепископ Вениамин писал: «…в душах многих беженцев прежде таилась мысль, что, может быть, наконец Церковь скажет свое слово призыва к восстанию, и все будет сметено с лица Святой Руси. <…> До сих пор еще многие думают, что Церковь взяла линию лояльности только по неизбежности, мирясь с фактом невозможности другого пути; и это еще так или иначе считается допустимым и временно приемлемым, хотя и не возвышенным, не достойным такого высокого учреждения, как Христова Церковь. Но когда мы обращаемся к действительной работе ее, то мы сразу замечаем совершенно иное направление мыслей, другой характер деятельности, чем у людей за границей: там Церковь отошла от политики в свою собственную область и здесь спокойно и планомерно занялась только религиозной работой. И если бы можно было посмотреть на нее откуда-либо сверху, то нашему взору она бы представилась островом среди бурного моря или тихим озером среди шумящего леса».

В ответ на обвинения в политической подоплеке действий Московской Патриархии за рубежом владыка обращал внимание на не меньшую, а может быть, даже большую политизированность русской церковной эмиграции, ожидающей падения коммунистического режима и не желающей принимать советскую власть на Родине как власть, попущенную от Бога.

Помимо публичных выступлений в защиту Матери-Церкви, архиепископ Вениамин продолжал окормлять свою немногочисленную паству. По свидетельству епископа Феодора (Текучева), владыка «часто посещал свои американские и канадские приходы, совершал в них богослужения, за которыми неизменно проповедовал». Он сам вел канцелярию и обширную переписку. Лично отвечал каждому, в том числе и на праздничные приветствия. «После богослужений владыка Вениамин за трапезой любил вести назидательные беседы о жизни святых, подвижников, святителей, замечательных людей или рассказывал о поучительных случаях из своей жизни. Эти беседы всегда были увлекательными и интересными, очень объединяли верующих людей».

Довольно часты были его выступления и в местной печати. На Рождество и Пасху через политически «нейтральные» газеты он ежегодно поздравлял верующих с православными праздниками. Такие же поздравления в газеты направлял игумен, затем архимандрит, а впоследствии и епископ Феодор (Текучев), прибывший к владыке Вениамину помощником в Америку.

В октябре 1937 года экзарх организовал в Нью-Йорке богословские курсы. Среди преподавателей значился сам архиепископ Вениамин, а также епископ Антонин (Покровский), иеромонах Георгий Мэйнерт, протоиерей И.Н. Чернавин, писатель С.И. Гусев-Оренбургский, псаломщик Георгий Поляков, иеромонах Борис (Бурден), писатель В.М. Левин и другие. На курсах обучалось около 20 человек. Но долго они не просуществовали.

14 июля 1938 года архиепископ Вениамин был возведен в сан митрополита; как писал митрополит Сергий, «ввиду особого положения нашей маленькой епархии в Америке перед лицом воинствующих раскольников, а также в воздаяние самоотверженной готовности, с какой Преосвященный экзарх наш несет тяжкие лишения, труды и поношения». О собственных трудах владыка Вениамин скромно умалчивал, но о продолжающихся поношениях в свой адрес писал митрополиту Японскому Сергию (Тихомирову) в 1945 году: «За 12 лет моей жизни я много натерпелся от отколовшихся (включительно до угрозы — убить меня). А уж об озлоблении и не говорю. Все это продолжалось до начала декабря 1944 года. О подробностях не пишу, их слишком много».

Епископ Феодор (Текучев) вспоминал, что однажды после собрания, где выступал владыка, ему предложили для безопасности пройти через запасной выход, но он решительно пошел тем путем, которым и входил в зал собрания, то есть через главный вход. По дороге ему в лицо кто-то бросил горящую сигару, но она угодила в плечо владыке, послышались оскорбительные выкрики. Так часть русской эмиграции в Америке выражала свое отношение к представителю Московской Патриархии.

В декабре 1936 года владыка Вениамин пишет воспоминания о почившем митрополите Антонии (Храповицком). В эмигрантской прессе о нем появлялось все больше и больше хвалебных статей, провозглашавших главу Зарубежной Церкви чуть ли не святым, и владыка счел своим долгом осветить дело «с другой стороны», как он писал, «не льстиво-фальшивой, а с печально-действительной». Эти записки были окончены им в Нью-Йорке 24 июля 1937 года и озаглавлены — «С другой стороны».

Весьма тепло он относился к иным представителям Зарубежного Синода. Так, еще в самом начале своего пребывания в Америке он поспешил посетить в Нью-Йорке «карловацкого» архиепископа Аполлинария (Кошевого). «Встреча наша была истинно братская, — вспоминал владыка. — Я знал его еще с Киевского Церковного Собора (1918 г.), а раньше встречался у арх[иепископа] Сергия в Финляндии <…> архиеп[ископ] Аполлинарий был, повторяю, честный и простой души человек. Неожиданно скоро, чуть не через месяц после этого, он скончался. Царство ему Небесное! Его заменил архиеп[ископ] Тихон [Троицкий], тоже хороший владыка».

Откликаясь на события мировой жизни, в 1939 году владыка Вениамин продолжил работать над своими ранними записями о Польше и католичестве. Тогда же он начинает труд над большим сочинением о жизни святого праведного Иоанна Кронштадтского. Именно к этому периоду относится и его переписка с Местоблюстителем Патриаршего престола митрополитом Сергием по вопросу об имяславии (1937–1938 годы). Митрополит Вениамин почитал нужным не просто оправдаться в возведенных на него обвинениях в «имябожничестве», но и представить Патриаршему Местоблюстителю подробный доклад. Этот доклад состоял из трех частей. Первая и вторая части содержали выдержки из писаний святых отцов и отца Иоанна Кронштадтского об имени Божием; третья, основная, включала изложение библейского и святоотеческого учений об имени Божием, критику Синодального послания от 18 мая 1913 года, различные мысли, наблюдения и заключения митрополита Вениамина, касающиеся молитвы Иисусовой и силы имени Божия. К докладу прилагался трактат, посвященный учению преподобного Феодора Студита о почитании Креста Господня и святых икон. Тогда же, 10 марта 1939 года, владыка в письме о. Феодору (Текучеву) сообщал: «Об имяславии успокойся. М[итрополит] Сергий в переписке со мной выяснил, что существенной разницы между нами нет; а "имябожничество" и я не приемлю. Забудь и это!»

Здесь же, в Америке, митрополит Вениамин начал писать книгу «На рубеже двух эпох», в которой делился своими воспоминаниями о годах, проведенных в России, и первых впечатлениях жизни за рубежом.

В записке для Совета народных комиссаров (Совнаркома) СССР осенью 1941 года митрополит Сергий сообщал об Американском экзархате: «при неизбежных приливах и отливах верующих, не всегда можно насчитать в епархии более десяти приходов (даже и с Канадой) и десятка два духовенства». Но «несмотря на это, — продолжал он, — епархия учреждена в Северной Америке не столько для настоящего, сколько для будущего, и она еще сослужит свою службу, направляя эмигрантское движение по своему пути и посредничая примирению американских раскольников с Русской Церковью <…> Но и помимо этого, одно присутствие в Америке Экзарха, оказавшегося энергичным и одаренным лектором, его постоянные публичные выступления по разным городам Америки немало способствуют рассеянию разных недоразумений касательно и общей советской политики, и действий Московской Патриархии».

«Что будет дальше, — писал сам владыка Вениамин, — неизвестно. Но прирост приходов в Патриаршую Церковь прекратился». К началу мировой войны на грани выживания оказалась не только Русская Православная Церковь в Советском Союзе, но и экзархаты в Европе, Америке, а также Церковь в Японии.

С началом вторжения немецких войск в СССР митрополит Вениамин сразу же принял активное участие в организации помощи в поддержку Красной армии. Уже 2 июля 1941 года на многолюдном митинге в Мэдисон-сквер-гарден в Нью-Йорке он выступил с обращением к соотечественникам, в котором призвал забыть прежние разногласия и оказать посильную помощь Родине в борьбе с фашизмом.

В это время владыка вел обширную переписку с различными корреспондентами как в США, так и за рубежом. В августе 1941 года он написал письмо Сергею Васильевичу Рахманинову с просьбой взять на себя миссию объединения русской эмиграции, надеясь, что «Бог внушит ему такую благую мысль». Патриарший экзарх обращался к Рахманинову: «И вот, может быть, по Божьему Промыслу, пришло Ваше имя. Не суждено ли Вам начать это доброе и святое дело? Доколе же русская интеллигенция будет продолжать свое разделение с народом своим: так было; неужели так и будет? Неужели даже смертельная борьба наших братьев русских против удушения их немцами не соединит нас, беженцев, с общим Отечеством? Чего еще тогда ждать? Неужели — только смерти и вымирания (физического и духовного) среди чуждых нам иностранцев? Не пора ли "домой", хотя бы пока душою? А момент — исторически-единственный…» Сергей Васильевич откликнулся на призыв по-своему: 1 ноября 1941 года он дал в Нью-Йорке первый концерт с целью сбора средств для медицинской помощи Красной армии. Великий композитор, который пользовался колоссальным авторитетом, уважением и любовью в русских диаспорах, духовно поддержал и объединил всех тех, кто в это время молился за русскую победу.

Все последующие годы военного периода владыка Вениамин сам, лично принимал участие в работе различных комитетов и общественных организаций, оказывающих помощь Советской России. В анкете 1945 года он писал по этому поводу: «Участвовал: в Амер[иканско]-Рус[ском] обществе дружбы, в Международном комитете помощи Советскому Союзу (в Нью-Йорке), — в Комитетах: защиты прав иностранцев — помощником и председателем, Комитете помощи России в войне (Рашн Уор Релиф) 1941—45 годов; состоял почетным председателем в Русско-Канадском комитете помощи России (1942—45) и прочее, и прочее». Не было дня, чтобы он не был приглашен на какой-либо митинг или собрание. В своих выступлениях и письмах владыка ободрял русских беженцев. «Настоящее столкновение Советского Союза с Германией произошло в необычайный, знаменательный день, — отмечал он. — Есть единственный день святых земли Русской от начала христианства до наших дней. И этот единственный день в нынешнем году совпал с 22 июня. Как раз именно в ночь под этот день по-американски и утром этого дня по-европейски немцы открыли войну против нас. Это знаменательное совпадение, несомненно, не случайно! Не буду говорить много о нем, но мы верим, что это есть знак милости русских святых к общей нашей родине, и это дает нам великую надежду, что начатая борьба кончится благим для нас концом».

Патриарший экзарх всеми силами призывал американцев поддержать СССР и совместно противостоять нацистской Германии. Опросы общественного мнения показывали, что, хотя большая часть американцев выражала надежду на победу СССР, вместе с тем до половины из них выступали против оказания финансово-технической помощи Советскому Союзу. В первую очередь это было связано с антирелигиозной политикой Советов. Часть религиозных организаций открыто заявляли, что участие США в войне на стороне Советского Союза недопустимо, ибо Советский Союз — безбожное государство, где не обеспечена религиозная свобода. К этому голосу примыкали голоса иерархов Северо-Американской митрополии, среди которых особенно выделялся бывший протоиерей Леонид, а теперь архиепископ Леонтий (Туркевич), посвященный в святительский сан митрополитом Платоном, епископом Феофилом и епископом Алексием (Пантелеевым) в обход согласия заместителя Местоблюстителя Патриаршего престола в 1933 году.

В октябре 1941 года митрополит Вениамин опубликовал послание «Ко всем русским людям в Америке», которое являлось прямым ответом на послание «отколовшихся американских архиереев», напечатанное тогда же в газете «Россия». Он писал: «В то время, когда на нашей родине ведется страшная, небывало жестокая борьба с беспощадным врагом за отечество, когда миллионы наших братьев умирают на кровавых полях, а другие миллионы остаются без крова, когда грозная опасность нависла над целостью самой нашей земли Русской и всего русского народа, когда враги хотят "погубити нас и разорити святыни наши", как молится теперь Церковь на родине нашей, — в это время зарубежные отколовшиеся архиереи сделались непризванными судьями своего страждущего народа и Церкви и своим обращением хотят увлечь на свой неправедный путь и русских людей, прикрываясь святыми словами. Обширно их послание, но мысли и кратки, и ясны. Они холодною рукой бросают камень обвинения в русский народ; страшное нашествие врагов, — говорят они, — есть прямое наказание Божие за отступление народа от Бога, от Христовой веры предков наших и за нравственное растление. А потому нужно покаяние; нужно отречение от антихриста; нужна взаимная любовь. А еще нужно, чтобы никто не осуждал их. Вот и все».

Говоря о себе как о законном каноническом архиерее, назначенном в Америку высшей церковной властью и как представитель Патриархии, владыка в своем послании прямо называет американских архиереев раскольниками, которым не столько следовало бы обличать русский народ, сколько смотреть на собственную грешную жизнь и каяться, в первую очередь, в величайшем грехе — расколе с Матерью-Церковью Русской. «Всякий раскол есть дело потери любви и плод гордости, — пишет митрополит Вениамин. — И сколько они развратили этим расколом невинных душ простых людей! Но в послании, поучая и обличая других, они ни одним словом не обмолвились о собственном преступлении этом! Казалось бы, что хоть в эти страдные времена, когда Церковь вместе с народом своим несет кровавый крест, нужно было бы покаяться в своей вине перед Матерью и соединиться с нею. Но нет! Распявшие Христа и те уходили от креста, "бия себя в грудь" (Лк. 23, 48); а эти судьи мнят себя праведниками и не думают совсем о собственном покаянии, хотя все послание их наполнено словами о покаянии других!»

Владыка делал вывод, что тот, кто изменил своей Матери-Церкви, уже не может оставаться верным и государству, и народу, и властям! «Ибо везде изменником руководит только его собственное своеволие и собственное самоумие <…> А русский народ, страдающий в огне невообразимых мук, запомнит все это. Конечно, до него теперь не дойдет это лукавое послание раскольников-архиереев; но он узнает о нем после и не поставит их в число друзей своих, когда все окончится поражением врагов наших».

27 октября 1941 года в Мэдисон-сквер-гарден состоялся очередной митинг в поддержку России, на котором присутствовало до 23 тысяч человек и собрано было около 160 тысяч долларов. Митрополит Вениамин в этот раз не выступал, но присутствовал в качестве почетного гостя. Митинг устраивала созданная в июле 1941 года благотворительная организация «Russian War Relief» («Общество помощи России в войне»). В «Общество» входили писатель Томас Манн, физик Альберт Эйнштейн, актер и режиссер Чарли Чаплин, а также известные русские эмигранты дирижер С.А. Кусевицкий, социолог и культуролог П.А. Сорокин, художник Савелий Сорин, скульпторы А.П. Архипенко, С.Т. Коненков и другие лица. Возглавлял «Общество» Эдвард Картер, который в конце 1943 года смог лично посетить Советский Союз.

Первоначальной задачей организации был сбор пожертвований для покупки медикаментов, одежды и других предметов первой необходимости для отправки в Россию. Комитеты «Общества» активно работали более чем в сорока крупных городах США. Еще 2 июля на первом митинге в Мэдисон-сквер-гарден митрополит Вениамин был избран почетным председателем этого «Общества». Общая сумма безвозмездной помощи, собранной «Обществом» в годы войны, составила 1,5 млрд долларов. Для сравнения: помощь по ленд-лизу Советскому Союзу за все это время составила 9,8 млрд долларов.

На октябрьском митинге в Мэдисон-сквер-гарден выступали английский посол лорд Галифакс, юрисконсульт Советского посольства А.А. Громыко, бывший посол США в СССР Джозеф Дэвис и другие видные деятели. На митинге по радио передавалась речь президента Рузвельта, произнесенная в День флота. Во всех выступлениях звучала одна мысль: «Война России — война Америки и Англии, и России надо помочь всемерно». Митрополит Вениамин вспоминал, что когда на митинг среди других флагов внесли красный флаг СССР с серпом и молотом, то овации были особенно громкими. Всеобщий подъем был настолько велик, что если бы в это время объявили о войне Америки за Россию, то это вызвало бы невероятную бурю восторга. Митинг закончился во втором часу ночи при страшной духоте из-за громадной массы собравшихся.

Владыка Вениамин продолжал лекционное турне по городам Америки. «Настроение среди русских рабочих очень патриотическое, — свидетельствовал он, — нередко слезы видны и у мужчин». Пожертвования несли со всех сторон. Иногда совершенно в неожиданных размерах. «Так, группа из 400 слушателей в Пассейке, Нью-Джерси, собрала 2 тысячи долларов». В конце ноября патриарший экзарх должен был присутствовать на Всеславянском Американском конгрессе в Питтсбурге, где ожидался съезд нескольких тысяч славян со всех штатов. Однако конгресс состоялся только 25–26 апреля 1942 года в Детройте, куда съехались 3 тысячи делегатов, представлявших различные профессиональные, культурные и религиозные организации США. Митрополит Вениамин и здесь был избран почетным членом.

В декабре 1941 года Соединенные Штаты все же объявили войну Германии. Уже в январе следующего года в Вашингтоне представители СССР, США, Великобритании и Китая подписали Декларацию Объединенных Наций, которая заложила основы антифашистской коалиции. Позднее к ней присоединились еще 22 страны. Патриотическая деятельность Экзарха сыграла огромную роль в формировании общественного мнения в пользу Советского Союза. Голос «отколовшихся американских архиереев» стал едва слышен, в то время как авторитет СССР и Московской Патриархии неуклонно рос. Этому способствовала как поддержка, которую администрация президента Рузвельта оказывала своему союзнику по антигитлеровской коалиции, так и пропаганда в печати и на киноэкранах. С 1943 года немалое значение в росте авторитета Советской России стали иметь военные успехи Красной армии.

В то же время американский президент настойчиво убеждал советское руководство в необходимости расширения религиозных свобод, так как испытывал давление со стороны Конгресса в получении необходимых ленд-лизовских ассигнований для России. Москва, в свою очередь, предприняла ряд шагов по нормализации государственно-церковных отношений. К тому же для улучшения имиджа Советского Союза в глазах представителей американской общественности патриаршему экзарху в Америке в конце 1942 года были присланы для рассылки по различным адресатам экземпляры книги «Правда о религии в России». Большую рецензию на нее владыка опубликовал 9 декабря 1942 года в газете «Новая Заря».

Патриарший экзарх должен был не только разослать экземпляры этих книг, но и получить на них письменные отзывы, которые затем сообщить в Патриархию. Эту миссию митрополит Вениамин использовал для активизации сбора средств в помощь Родине. Многие корреспонденты писали ему в ответных письмах о своих денежных пожертвованиях. Из представителей духовенства Северо-Американской митрополии только трое адресатов прислали ответы, двое сообщили о получении книги, а остальные восемьдесят адресатов просто промолчали…

Владыка рассылал книги и светским лицам из числа русской эмиграции, а также в карпато-русские (униатские) приходы. От прихожанки одного из таких приходов он получил утешительные слова: «Мне лично не нужно узнавать правду о религии в России, так как я знаю, что они там ближе стоят к Богу и светлому учению Христа нашего Спасителя и пониманию истины не в теории только, а на практике и проведении в жизнь. Вера без дел мертва. Радуюсь, что Вы поправились, и радуюсь победам нашего храброго Русского воинства над нападающими и заблуждающимися братьями немцами…»

Из отрицательных отзывов примечателен ответ «феофиловского» священника Павла Лютова, который был еще учеником владыки в Сергиевском богословском институте в Париже и писал ему: «Ваше патриотическое увлечение мне понятно, многие в настоящий момент склонны думать, что коммунизм будет побежден в России другой идеологией, а потому можно и даже должно поддержать "коммунистическую власть", простив ей все ее преступления перед русским народом и Русской Церковью. Но мы уже столько раз обманывались, Владыка, в подобных ожиданиях, что никак не можем их принять беспрекословно к руководству. Наивны, выражаясь мягко, уверения писателей в присланной Вами "Правде", что советская конституция решительно ни в чем не стесняет религиозной жизни верующих и жизни Церкви вообще и притом не только сейчас, а и во все время своего владычества в России». Касаясь вопроса прещений со стороны Московской Патриархии, отец Павел добавлял: «Если в самой Церкви, на родине, нет единодушного признания советской власти, достойной церковной поддержки, как это видно из многих мест книги, несмотря на старание составителей доказать обратное, если там только теперь, после 25 лет властвования, и ввиду вынужденного выступления советской власти на защиту всего русского народа, в церквах стали молиться за советскую власть, то как оправдать канонически и нравственно требование о поддержке этой власти, предъявленное к нам, объявленным этой властью вне закона и подлежащим уничтожению при первом появлении на территории России?»

Несомненно, новая власть в России ставила своей целью создание нового человека, свободного от «пережитков прошлого», в числе которых была и религия. Однако открещиваться от этой власти было все равно, что отказаться от всей страны, в которой по-прежнему была жива православная вера, в том числе и среди коммунистов.

Говоря от имени всех священнослужителей Северо-Американской митрополии, отец Павел в очередной раз подчеркивал, что «для нас, стоящих на прежних позициях, лояльность коммунистической власти есть компромисс с совестью». Они этого никак не хотели принять. Это понимал и сам владыка, а потому ходатайствовал в Московскую Патриархию, чтобы в дальнейших переговорах об объединении пункт о «лояльности» исключить из обязательного требования к американской стороне. В этот период он вновь перечитывает свои дневниковые записи «Мысли по поводу указов М[итрополита] Сергия», сделанные им во время сорокоуста в 1927 году. Владыка ищет нужные слова, чтобы показать русской эмиграции сущность христианского отношения к власти. И готов сам проявлять лояльность не только к власти на Родине, но и постоять за Соединенные Штаты, если это будет необходимым: «…если бы и меня американская власть послала в армию, хотя бы кашеваром, я сознательно исполню свой долг; немедленно пойду, куда укажут», — писал он. Отчет экзарха о проделанной работе по распространению книги «Правда о религии в России», подготовленный для митрополита Сергия, вскоре лег на стол «для дальнейшей обработки» заместителю Сталина, министру иностранных дел В.М. Молотову.

Переломным моментом стало избрание и возведение в сан Патриарха Московского и всея Руси митрополита Сергия в Москве в сентябре 1943 года. Эта весть, как писал митрополит Вениамин, «всколыхнула весь мир». В приветственной телеграмме новоизбранному Патриарху он писал: «Я, клир, народ счастливы присоединить свой голос к главе Церкви, достойному титула Патриарха. Надеемся, это поможет примирению в Америке». Изменения, обозначенные в «новом курсе» Сталина по отношении к Русской Православной Церкви, давали за границей надежду на перемены. Активизация церковной деятельности Московской Патриархии за рубежом подогревала эти ожидания.

Лишения и скорби, которым подвергался патриарший экзарх в предыдущие годы в Америке, давали о себе знать. Он часто болел. Еще в 1941 году владыка просил себе помощника из Москвы. Тогда же митрополит Сергий обратился с письмом в американское посольство за получением визы на въезд в США митрополиту Киевскому и Галицкому Николаю (Ярушевичу). Более двух лет Московская Патриархия не получала ответа на свое ходатайство. Только в 1944 году правительство США согласилось на выдачу визы. Но митрополит Николай уже не мог сюда приехать, так как состоял членом Государственной чрезвычайной комиссии по установлению и расследованию немецких злодеяний.

В 1943 году владыка Вениамин после лечения беспокоившего его ревматизма вновь возобновил поездки по Северной Америке, в ходе которых он выступал на многочисленных собраниях и митингах. 6 ноября митрополит Вениамин был в Чикаго, 8 ноября — в Нью-Йорке, 11 — в Патерсоне, 14 — в Монреале (Канада), 21 — в Нью-Хейвене и так далее. Не оставляя вниманием прессу, он давал многочисленные интервью и комментарии, которые касались положения религии в Советском Союзе. Его обширные доклады в Патриархию подробно информировали Патриарха и Священный Синод о настроениях в Америке и жизни экзархата.

Желающих войти в подчинение Московскому Патриарху становилось в Америке с каждым днем все больше. 10 декабря 1943 года в Народный комиссариат иностранных дел СССР (далее — НКИД) направил письмо архиепископ Адам (Филипповский), который от имени галицко-русских и карпато-русских православных приходов и народных организаций поздравлял Патриарха Сергия с интронизацией, заверял его в своей верности и просил ускорить делегирование в Америку митрополита Киевского и Галицкого Николая «в целях установления в Америке окончательного порядка и законности церковной власти, с подчинением всех Церквей в Америке Московской Патриархии».

В своем докладе Патриарху Сергию от 3 февраля 1944 года митрополит Вениамин свидетельствовал: «Огромное большинство русских людей (включая в первую очередь и карпатороссов) в Америке глубоко сочувствуют русскому народу и вообще трудящимся нациям Советского Союза, а также радуются восстановлению Патриаршества. Правда, нужно сказать, что мотивы эти — не чисто религиозного и не канонического характера, а больше — политическо-патриотические, но Господь разными путями ведет к церкви людей: слава Богу и за это! Такое народное движение, не ослабевающее, а, пожалуй, все усиливающееся (хотя и не ярко), и заставляет сначала приходских священников, а дальше — и архиереев все больше продвигаться к вопросу о необходимости так или иначе решать дело».

Несмотря на огромные суммы, которые благодаря патриаршему экзарху были собраны для помощи Красной армии, сам владыка оставался в крайне стесненном материальном положении. О себе он сообщал в Москву: «…мы менее всего или совсем почти не требовательны в денежном отношении». «Кто же из современных священников может терпеть такие лишения? — возражал при этом в письме к митрополиту юрисконсульт экзархата С. С. Парфенов. — Помню, когда я посетил Вас в первый раз, то даже Ваша кухня была в бывшей уборной». О бедности патриаршего экзарха в Америке свидетельствовал и советский посол, ходатайствуя в 1945 году о материальной помощи ему от Патриархии «на экипировку». Бедность владыки и поношенность его рясы отмечали в Америке многие. Но он этим не смущался.

После кончины Патриарха Сергия в 1944 году собрание архиереев Северо-Американской митрополии обратилось в Московскую Патриархию с выражением соболезнования и приняло решение возносить молитвы за Местоблюстителя Патриаршего престола Алексия (Симанского). К этому времени митрополит Вениамин был наделен большой самостоятельностью в делах управления экзархатом. 12 июля 1944 года митрополит Алексий (Симанский) писал ему: «…некоторое расширение Ваших полномочий, обусловленное Вашим особом положением, — вопросы, не требующие канонической предварительной санкции церковного центра, решайте на месте. Нам же важно быть в курсе общего положения церковно-политического, и поэтому даже более частое сношение с нами с Вашей стороны очень для нас желательно».

В конце 1944 года митрополит Вениамин получил приглашение приехать на Поместный Собор в Москву, где должны были состояться выборы нового Патриарха Русской Православной Церкви. 8 января 1945 года он вылетел из Нью-Йорка в Сиэтл и уже 15 января был в городе Фэрбенкс на Аляске, «где ему был устроен ужин». В секретной справке НКИД СССР о владыке сообщали: «По характеру общителен, держится довольно просто, по-видимому, пользуется большим успехом у верующих. <…> Рассчитывает иметь личную встречу с товарищем Сталиным и хочет вступить в советское гражданство». На следующий день из Фэрбенкса владыка вылетел через Чукотку в Сибирь, и далее его путь лежал в Москву, куда он и прибыл 20 января 1945 года.

До начала Собора оставалось 11 дней. Это время митрополит Вениамин провел в знакомстве с Москвой. Он много ходил по улицам, ездил на трамвае, наблюдал за людьми, вступал с ними в разговоры и был очень общителен. Кроме того, владыка навещал старых знакомых по академии, передавал весточки из Америки родственникам своих духовных чад. «В тот приезд Вениамин и в самом деле много где побывал, — вспоминает в своей автобиографической повести «Верую!» советский писатель Леонид Пантелеев. — В том числе был и на Чкаловской у Маршака. Самуил Яковлевич рассказывал о нем с восторгом; образованный, умница, с юмором… Рассказал мне Самуил Яковлевич и о том, что, когда он провожал митрополита, во двор изо всех подъездов сбегались женщины, подходили к владыке и просили благословения <…> Митрополит Вениамин расспрашивал тогда у Самуила Яковлевича о многом и о многих». Был владыка и в доме самого Пантелеева, однако его не застал. По-видимому, встречался он и с писателем В. Б. Шкловским, а также многими другими представителями «советской интеллигенции». В дальнейшем со многими из них у него завязалась дружеская переписка.

Земляк владыки митрополит Питирим (Нечаев) так вспоминал о нем: «Это был замечательный человек. Его сестра, Надежда Афанасьевна, была замужем за отцом Федором Михайловичем Шебалиным, и мы продолжали поддерживать отношения и после его смерти, но о родстве ее с митрополитом Вениамином ничего не знали. Только перед Собором она вдруг заговорила об этом: “Брат приезжает; хотелось бы повидаться, а как — не знаю…” На Соборе я подошел к владыке Вениамину и сказал: “Вам поклон от вашей сестры”. Он чуть руками не замахал: “Какая сестра? Какая сестра?! Нет у меня никакой сестры!!!” — Он был наслышан о том, что в России кругом НКВД, и испугался. Но я продолжал: “Владыка, не бойтесь! Я действительно передаю вам поклон от вашей сестры — мы давно дружим семьями, хорошо знали и покойного отца Федора”. Надежда Афанасьевна тогда пришла на службу вместе с моей сестрой, Надеждой Владимировной. Я подвел ее к владыке Вениамину. Встретились. — “Наденька!” — “Владыка!” — Они все эти годы даже не переписывались. Я уж тогда удалился, чтобы не мешать. А Надежда Владимировна на этом Соборе попала в кадр кинохроники». В кинохронику попал и сам владыка Вениамин. В фильме о Московском Соборе его несколько раз можно увидеть в кадре и услышать его голос. Наверняка много кинохроники с его участием сохранилось и в архивах Америки.

Поместный Собор проходил в Москве с 31 января по 4 февраля 1945 года в храме Воскресения Христова в Сокольниках. Приветствуя участников и гостей Собора перед его открытием, Местоблюститель Патриаршего престола митрополит Алексий особо отметил «возлюбленного экзарха нашей Патриархии в Америке Преосвященнейшего митрополита Северо-Американского и Алеутского Вениамина, который, независимо от своих архипастырских тяжелых трудов в далекой стране, высоко держит знамя русского патриота, везде и всюду своими пламенными речами и выступлениями зажигая любовью к Родине сердца многочисленных наших соотечественников, находящихся в Америке, вдали от дорогого им отечества».

Собор выглядел величественно. На нем присутствовали восемь Патриархов, были представлены все главные Восточные патриархаты. В письме к митрополиту Сергию (Тихомирову) владыка писал: «Видите: почти Вселенский Собор. Нечто небывалое в истории вообще, а в Москве — впервые! Разве это не знамение?! Разве это не исполнение уже древнего нашего предсказания: “Москва — третий Рим”? Это мы видели воочию! Москва сделалась центром Православия. А что еще будет дальше!! Я ожидаю великих последствий».

Великих последствий ожидал не только митрополит Вениамин. Это событие казалось началом всеобщего объединения православного мира. Военно-политическая мощь Советского Союза и внимание правительства к интересам Московской Патриархии давали надежды на то, что Русская Православная Церковь, «находясь в своем старом величии», сможет объединить православных Востока и Балкан под своим «верховным покровительством».

По признанию митрополита Вениамина, в Москве он по-иному взглянул на советское правительство. «Впервые после 28 лет отсутствия, — вспоминает он, — проснувшись в Москве, стал я молиться. Было еще темное утро. Перед моими взорами стоял в сумраке Кремль. Прочитав обычные молитвы, я вдруг, без всяких мыслей, почувствовал в душе беспокойство. И постепенно всплыла мысль: “Ты — епископ! Ты должен не за себя лишь молиться, а и за других, ибо ты представитель, посредник перед Богом”. Тогда я стал молиться за будущего Патриарха и за многих других лиц. Стало спокойнее на сердце… — “И это еще не все”, — говорит опять в душе тайный голос. Что же такое? За кого еще? И мой взор остановился на Кремлевских дворцах: — “И за этих молился!” И я стал молиться за раба Божия Иосифа Сталина и других. И понял тогда я: Мы — одна семья. И тогда стало тихо и сладко радостно в сердце моем. Я понимаю слова апостола Павла: это хорошо и угодно Спасителю нашему Богу» (1 Тим. 2, 3).

В дни своего пребывания в Москве митрополит Вениамин принял участие во всех заседаниях и торжественных соборных богослужениях. Автор хроники соборных дней так описывал богослужение, которое совершалось на следующий день после интронизации Святейшего Патриарха Алексия: «Необычная обстановка, необычный состав молящихся создают торжественное, благоговейное настроение у всех присутствующих на богослужении. Поют все члены Собора, вкладывая всю душу в простые напевы богослужебных песнопений. Мешает несколько нестройность пения этого мощного импровизированного хора. Но когда во главе его неожиданно появился митрополит Вениамин, пение сразу налаживается под его опытным руководством и звучит стройно, молитвенно, торжественно». В другой день возглавлял он службу в храме Николы в Кузнецах, служил и в других храмах Москвы.

После избрания Патриарха владыка Вениамин выступил на Соборе с обширной речью, в которой он осудил позицию Католической Церкви, и в особенности послание Папы Пия XII, где тот призывал быть милосерднее к поверженному врагу в лице фашистской Германии. В этой позиции Римского престола митрополит Вениамин видел скрытую борьбу против Советского Союза, против России. В четвертом номере «Журнала Московской Патриархии» за 1945 год была опубликована его статья «О Римско-Католической Церкви», в которой владыка писал: «На сей раз Соборный разум наш остановился на странном поведении Римско-Католической Церкви; в то время, когда почти все человечество вооружилось против виновников страшных войн [Первой и Второй мировой], Римско-Католическая Церковь явно или прикровенно защищала и защищает их. Кто же не знает, что она поддерживала и покрывала их и в Италии, и в Испании, и среди католических славян, и в Латинской Южной Америке?! Кто не знает ныне, что она действовала и доселе действует в том же духе и среди католиков Северной Америки и Канады, хотя иногда и сокровенно?! Кто не замечает агрессивного направления Римско-Католической Церкви вообще? В последнее же время она стала взывать к “братолюбию”, стремясь вызвать чувство жалости к тем народам, которых ждет скорое поражение, в частности к немцам. <…> Вопросы войны и мира пусть предоставит [Римско-Католическая Церковь], как и мы, православные, решать светским властям. Нам же всем следует лишь молиться о скорейшем конце войны и даровании победы над врагами. Если же кто желает помочь им и духовно, то пусть всемерно располагает их, если может, к сознанию совершенных ими величайших преступлений и к смиренному раскаянию. Тогда и прочее человечество примет их снова в свою семью, забывая даже собственные страдания и раны, от них полученные. Так и поступают советские народы с теми, кто прежде воевал против них. И тогда сбудутся слова Апостола: Всех заключил Бог в непослушание, чтобы всех помиловать!… Непостижимы судьбы Его, и неисследимы пути Его! (Рим. 11, 32–33)».

В итоговом обращении участников Поместного Собора, принятом 6 февраля 1945 года, решительно отвергалось предложение Папы о «мягком мире» для Германии, скорое поражение которой к тому времени стало всем очевидно. Кроме того, Собор осудил фашизм как антихристианскую доктрину. И это постановление, принятое всей полнотой Церкви, до сих пор не отменено.

После окончания Собора по приглашению архиепископа Ленинградского и Новгородского Григория (Чукова) митрополит Вениамин с 22 по 27 февраля 1945 года совершил поездку в Ленинград. Он писал об этом: «Я был там дней пять и видел этот “город-герой”, как называют его здесь, по справедливости. Ходил возле бывшего Синода, [собора] Исаакия, Адмиралтейства, Александровской колонны. Исаакий закрыт, все окна разбиты от бомб, но сам не ранен. Казанский [собор] цел вполне и лишь нет иконостаса. Но скоро будет восстановлено служение и в нем. Наша святая Лавра значительно разбита, но не чрезмерно. Намечается восстановление служения частично и там. Березки, которые при нас с вами, — пишет он митрополиту Сергию (Тихомирову), — были маленькими (шли они от Благовещенской церкви, мимо собора к “Исидоровской” церкви) теперь стали большими, точно из девочек выросли во взрослых девушек. Здания запущены, но во время войны не до красоты было, конечно! Теперь в городских планах намечены ремонты и многих храмов, и в частности Лавры. Предполагается открыть возле Духовской церкви Богословско-пастырские курсы».

Кроме Москвы и Ленинграда, митрополит Вениамин побывал в Калуге, Петергофе и многих других местах. В Советском Союзе он имел возможность видеть воочию возрождение церковной жизни, наблюдать свободно молящихся в храмах. Об этом он пишет в статье «Мои впечатления о России», которая была опубликована в мартовском номере «Журнала Московской Патриархии» за 1945 год. В то же время он не мог не встретиться с людьми вполне советскими, убежденными атеистами. О таком знакомстве по пути в Красноярск он пишет в своих «Беседах в вагоне». Главными темами этих бесед, ставших уже привычными для митрополита, были две: «Какая может быть польза Советскому Союзу от религии вообще и от Православной Церкви в частности?» и «Как вы, интеллигентный человек, можете веровать?». На эти вопросы он подробно и старательно отвечал.

В результате своих наблюдений, бесед с людьми и случайных встреч митрополит Вениамин пришел к выводу, что здесь он крайне необходим. Владыка чувствовал духовный голод, который царил в России: «жатвы много, а делателей мало» (Мф. 9, 37). Все это не могло его не волновать. В уже цитированном письме, которое было написано 8 марта 1945 года в Красноярске, владыка, будто выражая собственное желание, обращается к митрополиту Сергию (Тихомирову), находящемуся в Японии, с призывом возвращаться на Родину: «Нужно Вам возвращаться домой, в Отечество! Не по своей воле, а вопреки Вашему желанию, Вы отставлены [государственной властью] от своей японской паствы. Печально это Вам, но раз не по нашей воле случается что-нибудь, то нас научили отцы смотреть на это, как на Промысел Божий, “глубиною мудрости человеколюбно вся строжй и полезное всем подавайя” [Панихида, тропарь, глас 8-й] <…> Лично о Вас я, например, думаю, как бы Вы были нужны в сношениях с инославными, а особенно с англо-саксонскими народами при своем прекрасном знании английского языка! Как бы Вы мудро и с присущим Вам тактом правили каким-либо важным церковным центром! Каким бы Вы были помощником Святейшему, в качестве члена Свящ[енною] Синода! Не оставили бы Вы, конечно, попечением и своей любимой паствы японской, подобно тому как блаженный митрополит американский Иннокентий [Вениаминов] продолжал свои заботы о возлюбленной пастве своей и на престоле Московской митрополии. А кто знает: не больше ли бы Вы сделали для нее, будучи в России, чем обслуживая оставшихся русских в Японии. А если бы Вы знали, какое счастье служить Православной Церкви и вообще всему русскому народу в Отечестве! Конечно, мы и за границей знали, что такое русский народ, о котором мы тоскуем вне Родины. Но когда я лично встретился с ним и по пути через Чукотку — Сибирь и в Москве, и в Ленинграде, то я был умилен до глубины души! Какая вера, какая сердечность, какое смирение, какая ласка, какая простота души!

Я не знаю Вашей японской паствы, но зато я объездил почти весь свет (Англию, Францию, Германию, Австрию, все славянские страны — кроме Польши, Грецию, Турцию, Америку, Канаду и др.) и скажу без колебаний: другого такого народа, как русский, нет на свете! Какая радость иметь общение с ним! А какая жертвенность в защите Отечества! Только один русский народ мог выдержать эту колоссальную войну и победить врагов! Только один Ленинград мог вынести невероятно тяжелую блокаду от зверей-немцев, с голодом, холодом, без света, без воды при непрестающей бомбардировке».

С этими чувствами и настроениями американский экзарх возвращался в Соединенные Штаты. Он прибыл в Сан-Франциско 14 марта 1945 года и в тот же вечер в Свято-Никольском соборе выступил с докладом о своей поездке на Поместный Собор. В последующие дни патриарший экзарх активно выступал в печати и рассказывал обо всем, что видел в Советском Союзе. В одном из таких интервью он признавал: «Жизнь в России очень трудная. Каждый, включая Церковь, должен соблюдать дисциплину. Мы стараемся быть достойными нашего места. Когда Вы будете писать, помните, что не трудности являются главным, а дух. Дух же русского народа не поддается описанию». И несколько раз повторил: «Еще и еще раз я спрашивал себя — является ли Церковь достойной этого народа?». Помня недавние склоки и расколы в эмигрантской среде, он желал видеть больше духовного пламени среди русских архипастырей и пастырей на Родине. Упоминая об этом в письме к митрополиту Сергию (Тихомирову), он писал, что среди новых епископов в России немало бывших «обновленцев». «Что же касается “духа”, — продолжал он, — то (если говорить правду) мне лично хотелось бы больше пламени. Есть разные святители. Но не буду смел в обобщениях, можно и обмануться».

Конечно, владыка не мог не видеть тех изменений, которые произошли в Русской Церкви за годы его отсутствия на Родине. «В Москве, после Собора 1945 года, посетил меня один протоиерей, — вспоминает митрополит Вениамин. — Он трижды был в ссылках. Но не озлобилось его сердце христианское, отеческое. Когда пришли немцы в Калугу, где он жил, и искали коммунистов, убивая их, — сей истинный отец духовный скрыл у себя секретаря комячейки. А после ухода немцев сей собрат спасал отца от голода. Вот — это путь Церкви, путь нашего народа». Владыка верил в возможность сотрудничества Церкви и государства в новых условиях, когда жестокая война в борьбе с внешним врагом сплотила всех.

Пять лет тому назад, в 1940 году, через Нью-Йоркское советское консульство митрополит Вениамин подал ходатайство о советском гражданстве, которое получил 30 июня 1945 года. Возвращаясь из Советского Союза, в письме председателю Совета по делам Русской Православной Церкви Георгию Григорьевичу Карпову он писал: «Я готов жить, где угодно. Не ищу ничего, кроме Родины и Матери Церкви. А Ваше дело — сказать свое слово, если это будет угодно Вам».

К концу Второй мировой войны авторитет Московского Патриарха и его статус в мире подняли авторитет и патриаршего экзарха в Америке. Казалось, настал самый благоприятный момент для решения главной задачи, ради которой владыка прибыл сюда, — содействовать церковному единению русских людей. И прежде чем вернуться на Родину, ему нужно было вновь попытаться решить этот сложный вопрос.

В 1945 году в Северной Америке насчитывалось около 320 русских православных приходов, из которых только около 20 были в ведении патриаршего экзарха. Еще в начале своего пребывания в Америке владыка Вениамин получил от одной женщины письмо, которое сохранил для себя как напутствие. В этом письме говорилось: «Когда придется Вам беседовать о Русской Патриаршей Церкви, смотрите не на них и не их слушайте [то есть отколовшихся], а внимайте всецело душою Господу, соприсутствующему Вам: Его только слушайте, о Нем только говорите; и о том, как Он Себя в душе Вашей в это время проявляет… Ведь Русская Патриаршая Церковь особенно тем отличается от дореволюционной нашей Церкви и от всех Церквей мира, что она волею Божиею стала чрез притеснения не от мира сего. Патриаршая Церковь за границей должна быть такая же: только тогда будет истинная духовная связь с Россией. И постепенно — не человеческими словами (митингами и воззваниями), а Господом чудесно призываемая в нее, — в нее вольется эмиграция. Думается мне…» «Прекрасно! Глубоко! Искренно у нее!», — пишет владыка.

В годы войны митрополит Феофил вынужден был предпринять определенные шаги по «сближению» с экзархом. По свидетельству юрисконсульта экзархата С.С. Парфенова, глава Северо-Американской митрополии лично приехал в Чикаго из своей резиденции в Сан-Франциско для переговоров с митрополитом Вениамином. «Непосредственные переговоры с ним, без арх[иепископа] Леонтия [Туркевича], — вспоминал Парфенов, — могли бы и тогда, пожалуй, привести к миру. Во время войны были иные условия. Экзарх Вениамин был на высоте своего положения и был незаменим». Когда через третьих лиц митрополит Феофил узнал, что в случае подчинения Патриарху он должен будет войти в подчинение патриаршему экзарху, то скоро отказался от этой встречи.

Тем не менее американские иерархи не могли не учитывать настроение русских людей. В 1943 году на Архиерейском Соборе было принято постановление о поминовении в молитвах о «восточных патриархах» Патриарха Московского и всея Руси Сергия. Тогда же принята была и другая резолюция, в которой запрещалось выступление духовенства с политическими речами с церковного амвона и на общественных собраниях.

Разделение среди мирян, клира и епископата Северо-Американской митрополии по вопросу об отношении к Патриарху нарастало. Митрополит Вениамин размышлял по этому поводу так: «…православным верующим людям нужно же веровать в Церковь. Мы читаем в символе веры: "Верую во едину святую… Церковь". А на деле каждый верит в себя самого. Церковь едина; и потому не может быть нескольких истинных церквей. Что-нибудь одно: или эмигрантская группа хранит всю истину, или она вся у Церкви на Родине. Если последнее верно, то эмигранты — в заблуждении. И неужели еще можно теперь думать кому, что Мать Русская Церковь ошибается, а мы здесь "соль земли"? Так думали о себе прежде эмигранты миряне; но уже перестали: слишком очевидна стала эта фантазия и им, и иностранцам. Пора и нам всем признать, что истина в Церкви Русской, а не в обособившихся группах. А если так, то Церковь руководится Духом Святым; и значит, ее действия и по отношению к Советской власти не только правильны, полезны для веры и для Родины, но и святы и обязывают к принятию их».

По свидетельству владыки, «народ (миряне)… стал сердцем за Родину, а это пододвинуло и клир». Он отмечал, что «народное движение» происходило не столько из мотивов церковных, «сколько из патриотических побуждений — любви к братьям русским, а Церковь в России и народ с армией и правительством теперь монолитно слились в общей борьбе против врагов. И потому сочувствие народу здесь переходит в сочувствие и Патриаршей Церкви; любовь к советскому правительству переносится и на Церковь в Советском Союзе (про живоцерковников тут даже и не поминают нигде и никогда. Это — мертвые люди и дела. Да и сами они нигде не появляются); и наоборот. Таков чудный Промысел Божий. Впрочем, это понятно и духовно: признание власти светской и Патриаршей Церкви — две стороны одной и той же Божией истины. Потому я радуюсь и тому свету, который светится в сердцах народа, хотя бы он зажегся и через патриотическое сочувствие».

Учитывая возможность церковного объединения, владыка не мог не задумываться и о собственном будущем. «Ради пользы той же епархии, где я был поставлен стражем, — полагаю, что с моей стороны нужна здесь жертва», — пишет он Патриарху. И хотя ему было «до слез болезненно» так уходить, владыка понимал, что в ином случае противоположная сторона никак не захочет примириться. Вместо себя патриарший экзарх предлагал прислать из Москвы «временного представителя Патриархии (экзарха с широкими полномочиями) как высшего (и над Феофилом) руководителя церковной жизни и администрации» в Америке. «Никаких "прав" мне не нужно; и денег не прошу, — писал он. — Вашему Святейшеству известно, что я неоднократно просил об освобождении меня от управления, но Вы не соглашались на сие. Может быть, приходит теперь это время?»

Большие надежды в деле церковного объединения владыка возлагал на Всеамериканский Собор, в котором должен был сыграть свою роль голос простого приходского духовенства и мирян. В марте 1944 года он писал Патриарху Сергию: «Архиереи всё откладывают Всеамериканский Собор с мирянами — по той же боязни участия народа в церковной жизни. А если и допускают его, — то стараются выбирать "нужных людей". — Мы ведь умеем, — говорил мне один протоиерей, — провести на Собор кого "хочем". Это есть грех против Церкви, — или против Духа Божия, живущего и в мирянах. Это уклон в католицизм с его "учащей и правящей" "Церковью". <…> Конечно, опасности могут быть и тут (в демагогии); но они угрожают меньше, чем "пресвитерианизм" духовенства (как, напр[имер], в обновленчестве) и самоволие архиереев без народа».

Наблюдая за процессами, происходящими в Северо-Американской митрополии, владыка делал вывод о том, что в случае успешных переговоров об объединении нельзя оставлять во главе «церковной жизни и администрации» здесь и митрополита Феофила, так как «он крайне вредит примирению». «А насколько м[итрополит] Феофил (и иные) озлоблены, — писал он уже позже Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Алексию (Симанскому), — видно и из того, как отнеслись они к "любвеобильному" посланию м[итрополита] Сергия в 1942 году о примирении, которое экзарх опубликовал в американских газетах». Тогда глава Северо-Американской митрополии проигнорировал это обращение и даже заявил, что не получал его. «Покойный Патриарх приказал мне напечатать его послание "Открытым письмом", что я и исполнил по послушанию», — продолжал владыка. И тут «группа священников и мирян» заявили в печати, что патриарший экзарх это письмо выдумал. «Когда я опроверг сию нелепость, те же стали поносить и м[итрополита] Сергия! Документы эти посылались в Патриархию, — подытоживает он. — Люди больны самолюбием… А меня епископы сильно не любят, прости нас, Господи».

Владыка предлагал теперь послать закрытым личным обращением новое письмо митрополиту Феофилу. «Теперь м[итрополит] не осмелится отмалчиваться, — особенно если прямо к нему будет обращение. Итак, "еще есть ниточка общения", — как выразился вчера в беседе со мною посол Громыко. И потому нужно и можно еще надеяться на примирение. Дай Бог им сей благодати смирения, а Вам отечески — материнского терпения. Если же они отнесутся и ко второму обращению (через делегата ли или на послание) упорными, тогда Церковь, по ап[остолу] Павлу, после первого и второго вразумления, отвращайся (Тит. 3, 10). Будем молиться: да не будет сего».

Ради переговоров о примирении митрополиту Вениамину пришла мысль пригласить представителей Северо-Американской митрополии на Поместный Собор в Москву. Он писал: «Я верил, что делегаты увидят тут свою ошибку и примирятся. И действительно, приглашение их на Собор вызвало чрезвычайное движение и в духовенстве, и среди мирян. Слышно было, что "митрополичий (епархиальный) совет" послал пространную телеграмму м[итрополиту] Феофилу в С[ан]-Франциско с настойчивым советом непременно послать в Москву делегацию: иначе грозила бы опасность внутреннего взрыва против епископата среди духовенства и мирян. Об этом мне совершенно открыто заявил и председатель союза священников с секретарем».

В русско-эмигрантских кругах реакция на это приглашение была воспринята неоднозначно. Противники объединения забеспокоились. 30 декабря 1944 года газета «Россия» опубликовала заметку «К выбору Патриарха», где говорилось следующее: «Все Зарубежные Церкви, в том числе и американские, должны твердо и определенно ответить на это предложение, что пока существует советская власть в России, никакого участия в выборах Патриарха Зарубежная Церковь принимать не будет и никакой власти над собой со стороны такового Патриарха не признает, так как в свободу Церкви при советской власти не верит». В то же время посол СССР в США А.А. Громыко сообщал в Москву, что в Вашингтоне его посетил юрисконсульт митрополита Феофила Ральф Аркуш и в ходе встречи выразил мнение, что присутствие на Соборе их представителей «сыграло бы огромную роль в деле объединения Православной Церкви в Америке, ныне разобщенной на множество ветвей». Эта заинтересованность, по-видимому, диктовалась представителями Епископальной церкви, членом которой до недавнего времени был сам Аркуш.

В качестве делегатов от Северо-Американской митрополии на Собор митрополитом Феофилом были определены епископ Алексий (Пантелеев) и протоиерей Иосиф Дзвончик. Ральф Аркуш как «антипатриархист» советскую визу на въезд не получил. Однако и названных двух представителей митрополита Феофила на Московский Собор не допустили, задержав их из-за «нелетной» погоды в Сибири. Делегаты прибыли из Красноярска в Москву по железной дороге только 10 февраля, когда работа Собора была завершена.

Прибывшие передали Священному Синоду два документа: «Доклад Русской Православной Церкви в Америке Всероссийскому Церковному Собору 1945 года» и «Наказ делегатам Русской Православной Церкви в Америке, посылаемым на Всероссийский Церковный Собор 1945 года». В этих документах установление отношений с Московской Патриархией предполагалось только при условии предоставления Северо-Американской митрополии полной автономии. Ознакомившись с этими документами, владыка Вениамин писал Синоду: «Эта группа, в сущности, желает быть автокефальной, хотя говорит лишь будто бы об "автономии". Связь "автономистов" выражается лишь в том, что избранный глава автономной церкви не утверждается Матерью-Церковью, а лишь решение об избрании его посылается к "сведению" в Патриархию. Еще есть пункт об апелляции епископов против главы автономного округа. Да еще будут получать они мощи и св[ятое] миро от Матери-Церкви. Это — почти фактическая автокефалия. И самый наказ делегатам направляется Матери-Церкви не в смысле просьбы, а уже в виде готового решения; делегаты же лишь должны привезти отсюда ответ о… реагировании Патриархии на их ультимативное решение».

Несмотря на это, владыка просил Синод «всемерно сохранить и мудрую осторожность и даже любовь» к посланникам, утверждая, что они выражают мнение не большинства, а только «архиереев и наиболее самочинных клириков и политиков из мирян». В качестве выхода из сложившейся ситуации он в очередной раз предлагал созвать Всеамериканский Церковный Собор, на котором Московскую Патриархию будет представлять специальный «делегат» из Москвы, облеченный патриаршими полномочиями. Также он полагал, что в этом случае нужно будет «пойти навстречу автономии», но умеренной, а не «автокефальной» и «снять запрещение с Американской епархии (Церкви), иначе невозможно нам работать совместно с запрещенными».

Вскоре Священный Синод постановил, чтобы все епархии в Северной Америке были объединены в митрополичий округ — экзархат Московской Патриархии. А для избрания главы экзархата в мае 1945 года необходимо созвать Всеамериканский Православный Собор под председательством архиепископа Макария (Ильинского). Но Собор этот так и не состоялся из-за активного противодействия митрополита Феофила. 23 февраля 1945 года владыка Вениамин написал Патриарху Алексию: «Теперь ясно, что переговоры с м[итрополитом] Феофилом, по-видимому, возможны, но с одним условием, если я удалюсь из Америки». Владыка просил обсудить этот вопрос на Священном Синоде.

Состоялась первая и последняя встреча двух американских иерархов. О деталях их разговора нам ничего не известно, но вскоре после встречи владыка Вениамин выехал в Нью-Йорк и в телеграмме Патриарху Алексию с горечью сообщал: «Посетил Феофила. Тяжелое впечатление. Хочет отложить вопрос до осени. Что делать?» Условия, выдвинутые Москвой, не устраивали митрополита Феофила, и он решил тянуть время. При этом как со стороны духовенства и мирян, так и со стороны представителей Епископальной церкви требовали от него решительных действий. В частности, американские епископалы, пользующиеся значительной поддержкой правительства США, видели в сближении с Православной Церковью реальную возможность «объединения христианского мира». Именно с таким заголовком — «Объединение христианского мира — благодатнейшая цель: Воссоединение Восточной и Англиканской церкви» — опубликовал еще в 1904 году в «Американском православном вестнике» свою статью будущий глава Северо-Американской митрополии, а тогда священник Феодор Пашковский. Святитель Тихон (Беллавин), бывший в то время епископом Алеутским и Северо-Американским, в своих письмах к митрополиту Флавиану (Городецкому) так признавался об этом: «Голова кругом идет от своих, а тут еще пристают епископалы: не только приглашают на рукоположение своих епископов, а просят еще и участвовать в оных или же прислать св. мира, — вот чего захотели! Конечно, два последних я решительно отклоняю».

При этом со стороны Епископальной церкви не раз оказывалась самая искренняя поддержка русским приходам в Америке в сложные периоды их существования. Так, в 1925 году, когда Свято-Никольский кафедральный собор в Нью-Йорке был передан по суду обновленческому «митрополиту» Иоанну (Кедровскому), епископалы предоставили главе Северо-Американской митрополии владыке Платону половину своего храма в Нью-Йорке, отгородив ее капитальной стеной. Они неоднократно оказывали помощь и митрополиту Феофилу, в том числе субсидируя обучение семинаристов Свято-Владимирской духовной семинарии в Колумбийском университете и предоставляя в распоряжение митрополии само здание семинарии. Юрисконсульт митрополита Феофила Ральф Аркуш сохранил с представителями Епископальной церкви тесные дружеские и деловые связи. В свою очередь, в лице главы Северо-Американской митрополии епископалы видели подходящую фигуру для «межхристианского диалога» и различных интеграционных процессов. По мнению С.С. Парфенова, «епископалы-масоны» являлись основными «ментарами» митрополита Феофила. Парфенов не скрывал, что и сам когда-то состоял в масонской ложе, а потому утверждал, что знает, о чем говорит.

Учитывая все это, владыка Вениамин считал нужным вести с епископалами «весьма осторожную линию». «Протестантизм — вот что угрожает Православию, — писал он Патриарху Сергию в феврале 1944 года. — Не католицизм, а больше епископальное сближение опасно нашей церкви [в Америке]. И на это нужно смотреть открытыми глазами. Я бы мог привести массу фактов. И в будущем докладе моем я постараюсь высказать свои мысли об этом, подтверждая фактами. Сейчас скажу: нередки случаи т[ак] наз[ываемого] "интеркоммуниона" [совместного служения с инославными, которые заканчивались совместным причащением] между духовенством русской и епископальной церквей». Поэтому в числе прочих задач в Америке патриарший экзарх видел своей «индивидуальной миссией» защиту «твердого Православия». Он старался избегать собраний епископалов (даже и патриотических), если они совершались в их храмах. Не удивительно поэтому, что последние предпринимали активные шаги по устранению патриаршего экзарха из переговорного процесса, заявляя о своем желании посредничать в переговорах с Москвой и выставляя фигуру митрополита Вениамина в неблагоприятном свете.

Еще 26 января 1945 года, когда владыка Вениамин находился в Москве, в газете «New York Times» появилась заметка, в которой говорилось о создании некоего Фонда помощи Русской Церкви. Его возглавил представитель Епископальной церкви Лауристон Скэйф, организовавший сбор средств «на восстановление духовного общения между Русской Православной Церковью в Америке и Матерью-Церковью в России». Так решено было «помочь установлению и поддержанию канонического и юридического положения в их взаимоотношениях». В газетной заметке открыто говорилось об ожидании Вселенского Собора Восточных Православных Церквей и отмечалось, что «многие из передовых членов этой церкви в этой стране хотели бы видеть каноническое разрешение употребления английского языка при богослужении, принятия григорианского календаря и другого рода приспособления традиционных церковных форм к современным условиям американской жизни». Фонд ставил своей задачей не столько содействие объединению Русской Православной Церкви, сколько желал ее видеть частью Американской Православной Автокефальной Церкви с возможностью учреждения собственного Патриархата. В кулуарах обсуждалось, что в качестве главы такого Патриархата мог бы выступить митрополит Феофил либо греческий архиепископ Афиногор (Спиру). Отношения между архиепископом Афиногором и правительством США были очень тесными и достигли своего апогея, когда он в 1948 году был избран Вселенским Патриархом. Для перелета в Стамбул ему был даже предоставлен отдельный «президентский» самолет. Таким образом, связи между США и Вселенским Патриархатом еще более упрочились во время холодной войны.

О планах по созданию Американской Православной Автокефальной Церкви сообщал в переписке с епископом Иоанном (Шаховским) и протоиерей Северо-Американской митрополии Иоанн Чепелев. В частности, о подготовке Всеамериканского Церковного Собора всех ветвей Православной Церкви он писал так: «К этому Собору греки уже подготовили здешних сирийцев, отчасти сербов, румын. Что же будет представлять этот Всеамериканский Церковный Собор всех ветвей Православной Церкви? Туда явятся более тысячи одних священников. Конечно, Собор этот будет происходить под председательством самого Патриарха Вселенского, либо под председательством его правой руки архиепископа Афиногора. Если мы поедем на этот Собор, нас там будет ничтожное меньшинство. Ясно, что вопрос об организации Американской Православной Церкви там решится в духе, желательном грекам». Здесь налицо было соперничество русской и греческой Православных Церквей на Американском континенте. Для епископалов же казалось вполне реальным соединиться с такой объединенной Православной Церковью, усилив свои позиции не только в Америке, но и в мире в целом.

О постепенном переходе на английский язык в богослужении, а также о том, что «это обстоятельство поможет слиянию всех ветвей Православия в Америке и, возможно, поведет к созданию одной Православной Церкви», говорилось и в «Докладе Русской Православной Церкви в Америке Всероссийскому Церковному Собору 1945 года», который готовился при непосредственном участии митрополита Феофила. В этом смысле его позиция с 1904 года не изменилась и была созвучна чаяниям представителей Епископальной церкви.

Принимая во внимание эти факты, можно понять Парфенова, который с обеспокоенностью писал Патриарху Алексию об автономии Северо-Американской митрополии: «М[итрополит] Феофил — со своими каменщиками — строит свою арку. У них только нет одного — верхнего камня: именного Вашего — Вашего благословения. Ваше благословение им нужно, как завершительный камень для их арки. Зная "окаменелую" "душу" Феофила, могу определенно сказать, что он не оставит своих каменщиков. Цель — полная "самостийность". "Автономия" — это "Троянский конь" для Вашей епархии и Америки».

Препятствием к такому «строительству» выступал также патриарший экзарх митрополит Вениамин. В августе 1945 года канцлер Федеративного греко-католического православного ведомства Америки Джордж Филлис в обширной телеграмме на имя Патриарха Алексия сообщал: «Митрополит Вениамин враждебен по отношению ко всем и совершенно не понял практических нужд Церкви Америки, ее народа, духа страны <…> Дух страны, совесть и привычки американских уроженцев не допустят иных отношений, кроме чисто церковных, основанных на декреталиях седьмого Вселенского Собора. Если будут сделаны великодушные уступки, как бы со стороны матери по отношению к дочери, группе митрополита Феофила, то Вы можете рассчитывать на их веру и добрую волю в деле сотрудничества больше, чем на формализм суровых уставов». По этому поводу Парфенов писал Патриарху: «Епископалы, стоя на протестантской точке зрения канонов, не понимают православного учения и считают вполне достаточным установить отношения Русской Православной Церкви в Америке к Московской Патриархии по образцу своих отношений к Англиканской церкви в Англии». Похожая ситуация просматривалась и в действиях самого митрополита Феофила, считавшего, что при формальном признании Патриарха Московского можно вполне сохранить свою самостоятельность в Америке. Каноническое сознание здесь полностью отсутствовало. И было ясно, что патриаршего экзарха митрополита Вениамина в качестве участника переговоров не желали видеть ни представители Северо-Американской митрополии, ни представители Епископальной церкви. Все теперь ожидали приезда нового патриаршего посланника из Москвы.

Кандидатура такого посланника готовилась давно. Еще в феврале 1944 года народный комиссар Госбезопасности СССР В.Н. Меркулов направил Сталину секретную записку, в которой говорилось, что «вследствие старости и плохого состояния здоровья митрополит Вениамин не может развернуть работу по отвоевыванию на свою сторону оппозиционных приходов». Поэтому предлагалось следующее: «Ввиду того, что митрополит Николай [Ярушевич] в настоящее время является членом Государственной Чрезвычайной Комиссии по установлению и расследованию немецких злодеяний, Патриарх Сергий намерен командировать в Нью-Йорк Рязанского архиепископа Алексия (Сергеева) с личным секретарем (Алексий является агентом НКГБ СССР)». Данную поездку комиссариат госбезопасности намечал использовать для организации разведывательной резидентуры в США, в задачу которой входило: «1) проведение работы по воссоединению с Московской Патриархией всех русских православных церквей в США и распространение на них патриаршего влияния, 2) завязывание нужных связей и вербовка полезных нам лиц для ведения разведывательной работы в США».

После того, как необходимые указания были получены и время определено, 25 августа 1945 года Совет по делам Русской Православной Церкви докладывал заведующему отделом США НКИД СССР, что Патриарх командирует в Америку архиепископа Алексия «для ознакомления с состоянием русских православных приходов в США и налаживания церковной жизни этих приходов». В этом сообщении также говорилось, что срок пребывания архиепископа Алексия в Соединенных Штатах будет зависеть от церковной обстановки и, возможно, он останется здесь «в качестве руководителя православными приходами патриаршей ориентации». Отдельная приписка рукой на документе гласила: «Вениамину и другим епископам пока об этом не должно быть известно». То, что архиепископ Алексий еще до своей епископской хиротонии был завербованным агентом НКГБ СССР, в церковной среде знали. Знал об этом и митрополит Феофил. Так или иначе, к встрече патриаршего посланника было все готово.

В апреле 1945 года малый Архиерейский Собор во главе с митрополитом Феофилом отклонил условия Патриарха Алексия об объединении, которые были переданы делегатам Северо-Американской митрополии в Москве, и назначил комитет для созыва Всеамериканского Собора. 25 мая Архиерейский Собор в Чикаго подтвердил апрельское решение малого Архиерейского Собора. И Всеамериканский Собор был отложен до осени.

Понимая, что в сложившейся ситуации необходимо действовать решительно, митрополит Вениамин 4 июня телеграфировал в Москву: «Мы будем бороться за воссоединение отдельных приходов. Когда приедет архиепископ Алексий [Сергеев], мы должны созвать наш Всеамериканский собор». В следующей телеграмме он сообщал: «Мы решили провести многочисленные собрания в течение этого лета по праздничным дням, испрашивая Вашего Указа на состав всего Собора из семи-восьми [архиереев] вместе с архиепископом Алексием [Сергеевым]». И добавлял: «Я нуждаюсь в отдыхе по будням на все лето».

События последних месяцев и постоянные разъезды серьезно подорвали силы 65-летнего экзарха. Кроме того, в трудные периоды жизни он искал уединенного молитвенного подвига, следуя словам апостола: Если же у кого из вас недостает мудрости, да просит у Бога, дающего всем просто и без упреков, — и дастся ему (Иак. 1, 5). Владыке необходимо было подвести итог событиям предшествующих лет, записать необходимое и собраться с мыслями. Расставание с Америкой казалось близким. После получения советского гражданства у владыки появилась слабая надежда на возвращение на Родину. В Москве его имя было даже внесено в список лиц, представленных к правительственной награде за большую патриотическую работу в годы войны. Однако резолюция В.М. Молотова на докладной записке Г.Г. Карпова в отношении американского экзарха гласила: «Это — неудобно и нецелесообразно». Действительно, известие о получении американским экзархом советской государственной награды могло быть истолковано в Америке превратно. С другой стороны, факт признания его заслуг вдали от Родины мог значительно облегчить жизнь владыки в дальнейшем. В Советском Союзе медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» были награждены многие священнослужители, в том числе митрополит Николай (Ярушевич) и архиепископ Алексий (Сергеев). Другое дело, что на лицевой стороне этой медали располагалось профильное погрудное изображение Сталина в маршальской форме с надписью: «Наше дело правое. Мы победили». Эту награду владыка не увидел. Однако возвращение на Родину становилось все реальнее, но пока он должен был продолжать святительские труды в Америке.

Среди духовенства и мирян Северо-Американской митрополии нарастало недовольство выжидательной позицией своих иерархов, а также антипатриархийной пропагандой в американской печати. Сюда стали доходить сведения о присоединении к Московской Патриархии всего Западно-Европейского экзархата во главе с митрополитом Евлогием (Георгиевским) и о принятии под омофор Патриарха приходов в Маньчжурии. К тому времени Патриарх Алексий совершил большую поездку по Ближнему Востоку, в ходе которой встречался с Патриархами древних Поместных Церквей, что для многих православных людей за рубежом стало свидетельством признания Московского Патриарха Вселенским Православием.

Вопросы о воссоединении с Патриаршей Церковью все чаще поднимались на различных собраниях и в церковных комитетах. При этом было ясно, что «многие священники поддерживают Феофила из-за куска хлеба, боясь лишиться места в церкви, единственного для них источника существования», — передавал в Москву слова протоиерея Котлярова стажер советского генконсульства Храмеев. Эти слова подтверждал и генеральный Консул СССР в Сан-Франциско Михаил Сергеевич Вавилов, который в октябре 1945 года в секретном письме поверенному в делах СССР в США Николаю Васильевичу Новикову сообщал: «…большинство приходов (примерно 300) находятся у Феофила, настроения которого были, являются и нет никакого сомнения — будут антисоветскими <…> Однако подавляющее большинство прихожан и большое количество священников стоит за воссоединение».

6 сентября 1945 года в США прибыл архиепископ Ярославский и Ростовский Алексий (Сергеев) вместе со своим секретарем Анатолием Николаевичем Козловским. Их торжественный прием был подготовлен и осуществлен духовенством и мирянами Северо-Американской митрополии, а также патриарших приходов, объединившихся в специальный Комитет по встрече посланников из Москвы. К визиту проявили интерес различные американские религиозные организации, полагая, что он будет содействовать делу объединения русских православных приходов. Митрополит Феофил для переговоров создал посредническую комиссию под председательством архиепископа Виталия (Максименко). Но архиепископ Алексий отказался сотрудничать с данной комиссией, настаивая на личной встрече с управляющим митрополией.

С самого начала архиепископ Алексий резко дистанцировался от патриаршего экзарха митрополита Вениамина и даже не служил вместе с ним. При этом посланник из Москвы вел себя грубо и некорректно. Уверяя окружающих, что наделен особыми патриаршими полномочиями, он отстранил владыку от управления экзархатом и не только не советовался с ним по «американским вопросам», но совершенно не прислушивался к его мнению. Видимо, задачей архиепископа Алексия было также подготовить почву для удаления владыки Вениамина из Америки. Он полагал, что сможет оставаться здесь долго и прямо ходатайствовал перед Патриархом Алексием об удалении митрополита Вениамина от управления. Патриарх на это отвечал: «…вопрос о митрополите Вениамине нахожу преждевременным. Окончательных решительных действий не принимайте до получения от нас указаний в связи с вашим докладом». Несмотря на то, что в органах госбезопасности было уже принято решение о владыке, Патриарх продолжал настаивать на том, что митрополит Вениамин здесь необходим и должен продолжать служение до окончания переговоров.

Тем временем под давлением паствы и ближайшего окружения митрополит Феофил согласился на личную встречу с патриаршим посланником. Она состоялась 25 октября 1945 года в резиденции митрополита. Он предъявил архиепископу Алексию условия воссоединения: полная автономия, утверждение его главой церкви в Америке и невмешательство Московской Патриархии во внутренние дела автономии. Архиепископ, ссылаясь на то, что пункты условий представлены на английском языке, потребовал их перевода на русский и отложил обсуждение до следующей встречи. В ответ на это Патриарх телеграфировал в Америку: «Условия митрополита Феофила признаю неприемлемыми». Вскоре архиепископ принял у себя комиссию митрополита Виталия, но и в этот раз никаких решений не последовало, так как, по заявлению митрополита Виталия, комиссия носила исключительно информационный характер и решать вопросы самостоятельно не могла.

Вторая и последняя встреча архиепископа Алексия с митрополитом Феофилом состоялась 8 ноября 1945 года. На этих переговорах патриарший представитель выдвинул следующие требования: признать Патриарха Московского и всея Руси Алексия главой Американской Церкви; разорвать все отношения с главой Русской Зарубежной Церкви митрополитом Анастасием (Грибановским) и созвать в ближайшее время Всеамериканский Церковный Собор. В случае принятия этих требований архиепископ Алексий обещал снять запрещение с иерархии митрополии и поставить перед Патриархом вопрос об отправке делегации во главе с митрополитом Феофилом в Москву для дальнейшего урегулирования вопроса об объединении. Ответ на эти «контрусловия» митрополит Феофил отложил до Собора архиереев в Чикаго, который назначил на декабрь.

Вскоре митрополит Феофил выпустил оповещение, в котором заявил, что условия, предложенные Москвой, являются для него неприемлемыми, и призвал свою паству к сохранению существующего положения. Для выяснения церковно-общественного мнения по данному вопросу он решил прежде созвать собрание клириков и мирян Нью-Йоркского и Нью-Джерсийского округов и поставить на нем вопрос о существующем положении Американской Церкви. Архиепископ Алексий в ответ опубликовал обращение к архиереям, клирикам и мирянам Северо-Американской митрополии, в котором, в свою очередь, разъяснял позицию Московской Патриархии, а также всю предыдущую историю переговоров об объединении, убеждая принять условия Москвы.

Собрание клириков и мирян Нью-Йоркского и Нью-Джерсийского округов показало, что значительная их часть высказалась за немедленное и безусловное воссоединение с Патриархией. Председательствующему на собрании архиепископу Виталию так и не удалось провести подготовленную заранее резолюцию, благодаря чему собрание разошлось, не приняв вообще никаких официальных решений. Архиепископ Алексий еще раз попытался вступить в переговоры с митрополитом Феофилом, но тот от них уклонился.

К участию в заседаниях Архиерейского Собора Северо-Американской митрополии, который проходил в Чикаго в течение трех дней, патриарший посланник также допущен не был. Однако напечатанный заранее доклад архиепископа был заслушан на второй день заседаний. Итогом Архиерейского Собора, который завершил свою работу 19 декабря, стало решение о созыве Всеамериканского Церковного Собора в 1947 году, где должен был быть окончательно поставлен «наиболее острый вопрос о возобновлении отношений с Российской церковью». На это Патриарх Алексий телеграфировал в США: «…Отсрочка Собора на 1947 г[од] свидетельствует, по-моему, о желании м[итрополита] Феофила и иже с ним протянуть время, а там-де "даст Бог дело покажет, в какую сторону действовать… " Такой маневр нам не нравится».

Ввиду этих событий владыка Вениамин чувствовал свое пребывание в Америке совершенно излишним и еще в октябре 1945 года в письме к Патриарху писал: «Отпустите меня в монастырь. Я уже дело это готовил в последнее время. Большую часть тех сумм, которые Вы дали мне на выкуп нашего подворья, я (по совету практичных людей) употребил не на это, потому что район не подходящий; а внес деньги на приобретение монастыря: огромный и хороший храм, епископальная миссия, и рядом 2 дома. Очень дешево… И вот туда мне и хотелось бы уйти… Ваше святейшество! Не торопитесь отказывать мне. Я знаю (и а[рхиепископ] А[лексий] говорил), что нужда в служителях церкви большая. Верно. Но одним человеком меньше — не такая уже беда! <…> Я еще и у святейшества П[атриарха] Сергия просился перев[ода]. А теперь у Вас и у Свящ[енного] Синода прошу: отпустите… Если же не совсем, то хотя бы на время — года на 3 или более. <…> Почему прошу? О душе пора думать! Я знаю: можно возражать против этого… Но поймите и меня, Владыко. Слава Богу, не сгораю от властолюбия; денег не люблю. А о душе думаю все ж… Как я растерял духовную благодать! А без нее — скучно и пусто. <…> В монастыре <…> мы предлагали организовать зачаток православной Миссии: печатание, переводы, воспитание будущих кандидатов прав[ославной] амер[иканской] церкви. У меня есть способности организации служб (по возможности монастырских) и книжной работы. И кто знает; мо[жет] б[ыть], я послужу церкви ("Богданной" мне, как писал П[атриарх] Сергий в 1933 г.) этим путем больше, чем администрацией?! Но главное — моя душа, душа оголодавшаяся, растерявшаяся. Если бы Вы согласились на это, то мы попросили бы дать нам право Ставропигии. Вот и вся просьба… Если Богу угодно, то отпустите меня с миром! Будем молиться за Вас. Молю: не спешите отказывать. Конечно, я послушаюсь, что бы Вы ни решили, — но выслушайте мою душу».

В ответном письме Патриарх отвечал: «По Вашему личному вопросу скажу, что, хотя Вы и очень цены нам как архипастырь действующий, и — там ли, в мори далече (Пс. 64, 6), или здесь, на Руси, — однако не смею "вопреки глаголати" Вашему желанию уединиться в обители, тем более что она так, по-видимому, благоприятно устрояется в Ваших краях, где к тому же она под Вашим руководством и при Вашем непосредственном участии может принести большую духовную пользу окрест живущим и чающим Христова утешения в духе православного подвижничества. Но это — еще впереди, а пока — Вы еще потрудитесь на своем месте во славу и торжество нашей Церкви». Митрополиту Вениамину ничего не оставалось, как с терпением и смирением принять указание Патриарха.

Все шло к тому, что владыка Вениамин повторит судьбу митрополита Сергия (Тихомирова), оставшегося в далекой Японии. В 1940 году митрополит Сергий был вынужден отойти от управления делами Русской Православной Церкви в Японии и уйти на покой. В октябре 1944 года он уже имел на руках документы о советском гражданстве, но в мае 1945 года был арестован по подозрению в шпионаже в пользу СССР и заключен в тюрьму. Во время тюремного заключения митрополит Сергий получал корреспонденцию и необходимую помощь через советское посольство в Японии. Об этой помощи и о своем самочувствии во время заключения владыка Сергий сообщал в письме, которое одновременно являлось и ответом на письмо митрополита Вениамина из СССР о Соборе в Москве. По-видимому, это его послание было последней весточкой из Японии. Когда через сорок дней митрополит Сергий был выпущен на свободу, здоровье его оказалось окончательно подорванным. Спустя пять дней после освобождения, 10 августа 1945 года, он скончался в своей однокомнатной квартире. Святитель был похоронен на кладбище Янака в Токио, рядом с могилой своего предшественника и наставника равноапостольного Николая Японского.

27 марта 1946 года преемник владыки Сергия Японский епископ Николай (Оно) и другие зарубежные иерархи Дальнего Востока воссоединились с Московской Патриархией и обратились к митрополиту Вениамину с просьбой послать им епископа Патриаршей Церкви. В июне 1946 года владыка на это обращение Японской Церкви писал Патриарху Алексию: «Здесь нет нужных кандидатов. Покойный Митр[ополит] Сергий дважды звал меня помощником. Патриарх Сергий в 1931 году отложил решение на будущее. Верую, настал момент воли Божией трудиться там, если благословите Вы это мне. Спасительное примирение в Америке без меня легче. Временно заменить можете одним из 13 архиепископов. Лучше не откладывать решения». В ответ Патриарх телеграфировал: «В Японию мы направляем епископа из Москвы. Ваши доклады нам очень нужны, еще не получены. Пока действуйте в Америке». Экзарх в очередной раз продолжил «действовать» в Америке, хотя сил и средств для этого у него уже не оставалось.

По свидетельству митрополита Григория (Чукова), митрополит Вениамин безуспешно просил Патриарха также о своем переводе в Латинскую Америку, куда ранее был определен иеромонах Феодор (Текучев) после своего наречения епископом Аргентинским. «Это желание м[итрополита] Вениамина, по-моему, вполне можно было бы осуществить, — писал митрополит Григорий. — 1) В миссионерских целях такое перемещение было бы полезно для дела Церкви; 2) м[итрополит] Вениамин мог бы уйти отсюда с честью как Экзарх Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] в Южной Америке; 3) Патриаршая Церковь получила бы новый Экзархат (переместила бы его из Сев[ерной] Америки, учреждая в последней "Митрополичий автономный округ")». Бог судил иначе. Владыку не отпускали.

Международная обстановка стремительно менялась. Положительный образ СССР как союзника по антигитлеровской коалиции теперь трансформировался в общественно-политической жизни США в образ врага. В русско-эмигрантских кругах, настроенных к Советам враждебно, проснулось воинственное воодушевление. Впрочем, в американской армии такие настроения среди белых эмигрантов присутствовали давно. Ярким примером тому служит фигура Бориса Пашковского, единственного сына митрополита Феофила. Зимой 1920 года он поступил в военно-морские части Белой армии, где использовался в качестве переводчика на крейсере «Генерал Корнилов». Вместе с Врангелем эвакуировался в Стамбул, а после возвращения в США поступил в Спрингфилдский колледж (штат Массачусетс) и получил степень бакалавра в области физического воспитания. Здесь Пашковский укоротил свою фамилию до «Пэш» и вплоть до начала Второй мировой войны преподавал физкультуру и тренировал бейсболистов в Высшей школе Голливуда в Лос-Анджелесе, дослужившись там до главы Атлетического департамента. С 1940 года он служил в армии. В 1942–43 годах руководил службой безопасности на работах по созданию атомной бомбы (Манхэттенский проект) и пользовался репутацией ярого антикоммуниста. Не случайно митрополит Вениамин в докладе митрополиту Сергию (Страгородскому) в ноябре 1943 года писал: «…десять этих протекших лет были в сущности периодом непрестающих гонений на меня со стороны отколовшихся (доносил же на меня м[итрополит] Феофил правительственной разведке, в коей служит — по слухам — его собственный сын, — что я коммунист и должен быть преследуем)». Эти слухи оказались правдой.

О своей роли в разоблачении советских агентов в мае-октябре 1943 года в лаборатории Лорэнса при Калифорнийском университете и в атомном центре Лос-Аламос (штат Нью-Мехико) Борис Пэш с упоением рассказывает в своей книге «The Alsos Mission». В 1943 году он возглавил отдел контрразведки Четвертой Американской армии, штаб которой располагался в Сан-Франциско, как и резиденция его отца. Затем отличился как военный руководитель миссии «Алсос», которая собирала информацию об «атомной бомбе Гитлера» на завершающем этапе Второй мировой войны. Разыскивал германские лаборатории и хранилища ядерного сырья, а также задерживал немецких ученых. К середине 1946 года Борис Пэш был направлен в Токио, где служил в штабе американской оккупационной армии под командованием генерала Дугласа Макартура в качестве начальника отдела по связям с иностранцами. Позже возглавил оперативное подразделение РВ/7, направленное на сдерживание советской экспансии в Европе. Занимался он также ликвидацией двойных агентов и осуществлял подрывные операции в сфере основного противника, то есть Советского Союза. К концу 1953 года Пэш вернулся в Сан-Франциско, где занял пост начальника отдела криминальных расследований при разведке 6-й армии и дослужился до чина полковника армии США.

Нет никаких сомнений в том, что государственное участие в церковных делах имело место не только в СССР, но и в Соединенных Штатах. Одним из ярких примеров того явился успех миссии епископа Питтсбургского Вениамина (Басальги) в Японии по отторжению православных приходов от Московской Патриархии при активной поддержке американских оккупационных войск и самом активном участии Бориса Пэша. Его письма из Японии к отцу достаточно ярко свидетельствуют об этом. Так, 30 января 1947 года он писал: «Дорогой Пап. Просто быстренькая записка, чтобы сказать тебе, что и Пус [так Борис Федорович называет свою супругу], и я очень благодарны за твое внимание. Только — пожалуйста, не пиши мне никаких грамот — по крайней мере, пока из армии не уйду. Также не говори никому, что я имею в этом деле (церковном) какое-либо отношение. Также никому не показывай тех писем, которые я тебе писал. Если ты вообще из гордости за мои дела говорил кому-либо, что, может быть, я принимал какое участие, просто скажи, что ты так предполагал, потому что я здесь на службе. Даже если официальные лица спросят тебя. Дело в том, что Москва немножко чересчур сильно заволновалась». В другом письме от 8 февраля 1947 года он подробно пишет, как хорошо устроился в Японии епископ Вениамин (Басалыга), как он рукополагает новых священников и надеется на большое количество прихожан с наступлением теплой погоды. «Замечательно хорошо было все проведено здесь, — продолжает он, — и ясно подчеркнуто ложное положение советчиков здесь». Наконец, 29 июня 1947 года Борис Пэш сообщает: «Дорогой Па. Все продолжаем работать на страх врагам и удивление советчикам. Я доволен тем, что мы теперь поменяли немного тактику и начинаем с ними обращаться немного строже. <…> Надеюсь, что дела идут у тебя благополучно. Слыхал, что скоро будет Собор. <…> Если думаешь, что может помочь, то я с удовольствием пришлю на Собор свои взгляды. Здесь есть один амер[иканский] полковник, кот[орый] командовал Полтавской базой (амер[иканской]), и он говорил о том, что в церквях даже нельзя проповедовать и учить религии. Только можно служить. В церковь ходят только старые, т. к. нельзя принадлежать <к> ком[мунистической] партии и ходить в церковь».

Из этих писем видно, что отношения между отцом-митрополитом и сыном-контрразведчиком были доверительными и, можно сказать, не только семейными, но и деловыми. Оба, как им казалось, успешно боролись с коммунистами.

Другой «контрразведчик», архиепископ Алексий (Сергеев), завершал свою миссию в Америке. Поскольку его переговоры с митрополитом Феофилом ни к чему не привели, в Москве было принято решение об отзыве патриаршего посланника. К тому же до Патриарха стали доходить сведения о неподобающем поведении архиепископа и его разногласиях с митрополитом Вениамином. Авторитарные методы, к которым прибегал патриарший посланник, отстранив от управления епархией законного экзарха, вызывали недоумение у окружающих. Владыка Вениамин был вынужден уступать и подчиняться напору архиепископа Алексия, признавая, что с последним даже бесполезно спорить. Так, по требованию патриаршего посланника владыка должен был наградить некоторых лиц из духовенства, лично считая, что они этих наград не заслуживают. Кроме того, по словам владыки, архиепископ Алексий потребовал от него подписать заранее приготовленный документ, якобы «для внутреннего употребления», в котором говорилось, что вся деятельность патриаршего экзарха, касающаяся политической стороны жизни в России, «ни в какой мере не является выражением воззрений Русской Церкви» и что «Р[усская] Церковь никогда не вмешивалась в политическую жизнь Родины и проч[ее] и проч[ее]». Это предложение митрополит Вениамин категорически отверг. В своем докладе Патриарху он писал: «Я решительно отказался дать свое имя под этими обеими неправдами. Напрасно я ссылался на авторитет Патриарха Сергия, — который в особом письме дал мне указания (точнее спросил моего ответа: как я работаю здесь, в Америке, на пользу Советского Союза? — что, конечно, важно было и для нашей Церкви, и для Родины, и даже для Америки, союзницы нашей). <…> Напрасно я указывал арх[иепископу] Алексию, что и Ваше Святейшество двукратно, в беседах с заграничными корреспондентами, заявляли для заграницы, что одним из важнейших достижений Церкви за время войны было полное единогласие в деле защиты Родины и вообще во взаимных отношениях Церкви и Правительства. И я лично глубоко убежден не только в совершенной правде этого сотрудничества, не только в огромной, первостепенной важности такого взаимоотношения, — но и в полной искренности таких заявлений <…>, к счастью Церкви (и моему), я уверен в правде и искренности дружелюбия Церкви с Правительством; я видел это сам в Москве; а иначе я был бы не только разочарован, но и усомнился бы в истинности пути нашей Церкви по существу (только с другой стороны, чем делают раскольники). И потому я отказался дать фальшивую подпись и вредную, по существу, декларацию…»

О том, что архиепископ Алексий пытался воспрепятствовать деятельности патриаршего экзарха в Америке, митрополит Вениамин жаловался и второму секретарю посольства СССР в США Ф. Гаранину на встрече с ним в апреле 1946 года. По его словам, архиепископ Алексий утверждал, что «…все заявления о "дружбе русской церкви с советской властью" предназначены для внутреннего употребления, но не для пропаганды в Соединенных Штатах». «На этой почве, — продолжал Гаранин пересказ своего разговора с владыкой Вениамином, — даже делались попытки поссорить Веньямина с другими деятелями русской церкви в Америке». На недоумение экзарха посол отвечал, что поскольку вся его деятельность вытекает из его искренних убеждений и он видит в ней определенную пользу для дела Русской Церкви, то едва ли посол будет возражать против этого. На полях возле этого места в копии доклада посла Г.Г. Карпов отметил: «Тоже согласен»

«Отречение» митрополита Вениамина от его деятельности в Америке требовалось архиепископу Алексию и органам Госбезопасности для того, чтобы отделить его церковную миссию от интересов Советского Союза. Камуфлировать владыка этого не захотел. Для него отрицать участие Церкви в делах государства означало говорить неправду. Примеров такого участия в истории было предостаточно. При этом он не мог открыто протестовать против своевластия архиепископа Алексия, опасаясь помешать делу примирения в Америке. То, что отношения между ним и патриаршим посланником сложились «неважные», хорошо знали не только в его ближайшем окружении, но и в Москве. В записке Карпову от 24 декабря 1945 года Патриарх Алексий лаконично писал по этому поводу: «Слишком разные люди…» Владыка, в свою очередь, просил Патриарха: «Пожалуйста, освободите (нас) здесь от результатов двоевластия». Скоро это затруднение разрешилось удалением архиепископа Алексия из Америки.

Наблюдая за действиями и поведением посланника из Москвы, митрополит Вениамин вынужден был смягчить свое отношение к противоположной стороне. По поводу примирения с митрополитом Феофилом он предлагал Патриарху уже следующие условия: «Широчайшая автономия, утверждение митрополита Феофила теперь, ни звука о Соборе, ни слова о прекращении политической борьбы… Я вообще склонен идти навстречу, до возможного предела. Хотелось бы лишь созвать Всеамериканский Собор, чтобы увидеть настроение представителей церкви всей. Я молюсь об этом (мире), желаю его, говорю и в проповедях. Народ и духовенство тоже желают…»

Далее владыка сообщал о передаче в его ведение Свято-Николаевского кафедрального собора в Нью-Йорке. И опасался, что если не будет примирения, то митрополит Феофил продолжит судебный процесс о церковном имуществе. Он сообщал Патриарху: «Но мы, не останавливаясь, продолжаем свое дело: служим, ремонтируем, чистим, украшаем, — приводим в порядок. Изыскиваем пути к сбору нужных денег. Уплачиваем текущие расходы, которые выросли до огромной цифры: до 700 долларов в месяц. (Лишь я один ничего не беру.) Уже получился у нас дефицит; пока, путем займа и пасхальных доходов, мы покрыли его; подальше нужно изобретать разные способы умножения доходов ("базары", фильмы, пикники, специальные сборы и проч[ее])».

За то время, когда Никольский собор находился в руках обновленцев, он пришел в сильную ветхость и требовал капитального ремонта. До 1945 года денежную помощь от Московской Патриархии экзархат совсем не получал. Когда же после поездки владыки Вениамина на Поместный Собор 1945 года эта помощь была предоставлена, то значительную ее часть экзарх был вынужден потратить на удовлетворение запросов патриаршего посланника архиепископа Алексия, который постоянно и настойчиво требовал денег на свое содержание.

Примирительная позиция митрополита Вениамина и его желание идти навстречу митрополиту Феофилу «до возможного предела» вызвали серьезные опасения как в Москве, так и в Америке. Не все одобряли и снятие запрещения с покойного митрополита Платона (Рождественского), которое испросил у Патриархии владыка Вениамин. Больше всего его утешало то, что хотя бы после смерти митрополит Платон воссоединится с Матерью-Церковью и за него можно теперь молиться «с миром в сердце». Сам он это объяснял так: «Я лично просил только за митрополита Платона. Живых я не разумел, — то есть митрополита Феофила и его сотрудников; так как они еще живы и могут принести покаяние сами или ходатайствовать о снятии запрещения». Действительно, позиция митрополита Платона по вопросу объединения существенно отличалась от позиции митрополита Феофила. Если тот не мог пойти на признание Москвы, опасаясь потерять свою паству, то митрополит Феофил, напротив, уходил от общения с Московской Патриархией и Патриархом вопреки устремлениям большей части клира и мирян. После кончины митрополита Платона владыка Вениамин в своей домовой церкви считал возможным служить по почившему иерарху панихиду. Теперь это можно было делать открыто.

После длительного общения митрополита Вениамина с архиепископом Алексием он сообщал Патриарху и об изменении своего отношения к представителям Северо-Американской митрополии: «…после отъезда архиепископа Алексия я, — "вопреки рассудку", — почувствовал симпатии к… м[итрополиту] Феофилу, к архиеп[ископу] Виталию… Уже они показались мне много смиреннее и милее. И я даже одно время почувствовал желание написать им добрые приветы… Но удержался. И тогда и м[итрополит] Антоний [Храповицкий], и м[итрополит] Платон, и м[итрополит] Анастасий [Грибановский] показались мне гораздо скромнее, мягче, деликатнее, общительнее, чем архиерей Истинной Р[усской] Церкви. Это — печальный и опасный (для примирения) вывод. Ведь недостаточно лишь формальной каноничности для убеждения в истинности Церкви Патриаршей: люди судят и по нашему поведению (1 Пет. 2, 12–16; 3, 3–5). И я знаю одного священнослужителя, который, увидев а[рхиепископа] Алексия, заявил мне, что такой посол не сможет внести в сердца мир; он (а[рхиепископ] А[лексий]) больше грозит карами, чем привлекает любовью. И этот человек отошел еще дальше от мира и от Патриаршей Церкви; не без основания рассуждая, что подобные архиереи не свидетельствуют об "истинности" той Церкви, к коей они принадлежат официально».

Архиепископ Алексий вел себя заносчиво не только с митрополитом Вениамином и окружающими его людьми, но даже и с представителями советского консульства. С самого начала своей миссии в Америке он настойчиво потребовал предоставить ему легковую машину и шофера, секретаря-переводчика, преподавателя английского языка, прислугу-повара и так далее. Несколько раз архиепископ не прибыл в назначенное время на богослужение, не уведомив при этом ожидавших его священнослужителей и прихожан. Грубо обращался с посетителями, а некоторым вовсе отказывал в приеме даже после многочасовых ожиданий. Генконсул СССР в Нью-Йорке К. Михайлов в январе 1946 года был даже вынужден направить Карпову «для сведения» особую информацию, «касающуюся поведения архиепископа Алексия», в которой сообщал, что посланник в Америке позволял себе открыто злоупотреблять алкоголем и вести себя неподобающе в отношении женщин. Окончание миссии патриаршего посланника Г.Г. Карпов подытоживал следующими словами: «Представитель Московской Патриархии архиепископ Ярославский Алексий (допустивший ряд нетактичных действий), не смог добиться решающего успеха в деле воссоединения с Московской Патриархией русских православных церквей в США».

После визита такого представителя из Москвы митрополит Вениамин вынужден был благословлять мирян равно посещать как патриаршие приходы, так и приходы митрополита Феофила. Позднее, в 1950 году, он корил себя за это: «…я доселе слишком снисходительно смотрел на них [на отделившихся]. Это — несомненная моя ошибка: я слишком внешне, формально смотрел на них; а внутренне, в глубине души, они — искривлены и вредоносны. Они — разрушители Церкви, Тела Христова! И Церковь Патриаршая правильнее смотрит на отделившихся. Патриарх Тихон живоцерковников обозвал даже "антихристами". Мне следует исправляться с этой стороны. Мнимая любовь — это человеческая поверхностная сентиментальность; это "широкая психология" и гуманная философия — человеческий обман…» Но личность архиепископа Алексия (Сергеева) была ничуть не лучше. Оставалась надежда, что не все представители Патриархии подобны ему.

Приняв к сведению всю поступающую информацию о посланнике в Америке, Патриарх Алексий принял решение отозвать его вместе с секретарем Козловским из США и больше никогда не посылать за границу. 29 января 1946 года он пишет архиепископу Алексию: «До сего времени мы имеем очень мало сведений о положении церковных дел в Америке и о том, какие имеются у Вас перспективы относительно объединения с нами отторгшихся от этого единения. Сноситься по почте — дело очень долгое; в телеграммах много не скажешь. И вот у нас явилась мысль вызвать Вас к ближайшей сессии Синода, которая будет в марте месяце, — для доклада. Посему благоволите так устроиться, чтобы быть в Москве в середине марта. Будем ждать Вас и Вашего доклада с большим интересом».

Архиепископ Алексий уже и сам просился в Москву, сообщая, что «это сейчас крайне необходимо, ибо все средства мною исчерпаны». Митрополит Вениамин в это время находился во Флориде, где в течение шестнадцати дней писал подробный 400-страничный доклад Патриарху Алексию о положении церковных дел в Америке — «Раскол или единство?».

История с этим докладом вышла довольно примечательная. По словам митрополита Вениамина, архиепископ Алексий, отплывая из Америки в Одессу, затребовал этот доклад к себе. Владыка Вениамин в короткий срок сделал копию и отдал доклад патриаршему представителю. По возвращении архиепископа в Советский Союз доклад так и не был передан ни в Патриархию, ни в Совет по делам Русской Православной Церкви. На вопрос Карпова, где же доклад, архиепископ Алексий отвечал, что он остался в США в советском консульстве. Однако из консульства передавали, что доклада у них нет. Наконец, на встрече Патриарха Алексия с Карповым 19 октября 1946 года последний счел необходимым напомнить: «куда пропал доклад» митрополита Вениамина? После этого напоминания два экземпляра доклада (для Патриарха и для Совета) были присланы из Нью-Йоркского генконсульства СССР. По всей видимости, эти дополнительные копии были затребованы у владыки Вениамина, и он вновь их напечатал. Куда делась первая копия, осталось неизвестным.

7 марта 1946 года архиепископ Алексий отбыл из Америки, учредив вместо себя комиссию по делам примирения во главе с епископом Нью-Йоркским Макарием (Ильинским). О плачевных итогах пребывания патриаршего посланника в США можно было судить по тому факту, что провожать его на пристань пришли лишь единицы, в то время как встречали по приезде в Америку — толпы.

Владыка Макарий (Ильинский) после большого Архиерейского Собора в Чикаго был временно отстранен митрополитом Феофилом от управления епархией, после чего перешел в экзархат. Архиепископ Алексий ходатайствовал перед Патриархом о возведении его в сан архиепископа с правом ношения креста на клобуке «за многолетнюю службу». Также сообщал он о прошении другого иерарха — архиепископа Алексия (Пантелеева) — на имя Патриарха принять его под свой омофор и перевести из Америки в одну из епархий в Советском Союзе.

После отъезда архиепископа Алексия из Америки в «патриаршей церкви» наступило затишье. Епископ Алексий (Пантелеев) устроился жить при Свято-Николаевском кафедральном соборе в Нью-Йорке, где по воскресеньям и праздникам если не служил, то пел и читал на клиросе. Митрополит Вениамин сообщал о нем: «Его любят все. Разъезжает иногда по приглашениям в приходы (наши). Но все же его дума — Родина». 9 мая 1946 года он был назначен секретарем Митрополичьего Совета при митрополите Вениамине, а 16 мая — секретарем Совещания епископов экзархата. Этот орган, получивший одобрение Патриарха, явился высшим органом в экзархате по подобию Священного Синода в Москве и был учрежден патриаршим экзархом с целью ликвидировать последствия «двоевластия» после отъезда архиепископа Алексия (Сергеева) из Америки. Помимо самого митрополита Вениамина в Совещание епископов вошли архиепископ Нью-Йоркский Макарий (Ильинский), архиепископ Карпаторосский и Филадельфийский Адам (Филипповский), епископ Сан-Францисский Антоний (Васильев) и епископ Алексий (Пантелеев). Владыка не хотел единоличного правления и всегда выступал за соборность в принятии решений по важным церковным вопросам.

По прибытии в Москву архиепископ Алексий 6 мая представил Патриарху доклад, в котором, в частности, сообщал: «Дальнейшее пребывание митрополита Вениамина на посту Экзарха в Америке не является целесообразным в силу отсутствия у него организационных данных для проведения этой работы — с одной стороны, и наличия у него тенденций, идущих вразрез с интересами Русской Православной Церкви (согласие на создание Американской Автокефальной Православной Церкви). Поэтому целесообразно заменить митрополита Вениамина на посту Экзарха новым архиереем, присланным из Советского Союза, который бы завершил переговоры с митрополитом Феофилом и вошел в его епархию на правах правящего архиерея, с последующим выдвижением его кандидатуры в митрополиты Северо-Американские».

Рекомендации людей, которые стояли за архиепископом Алексием, были в дальнейшем частично реализованы в Америке. На каких основаниях митрополиту Вениамину приписывалось желание видеть в Америке единую Православную Автокефальную Церковь — нам не известно. В документах подтверждений этому нет. Завершить переговоры в Америке теперь предстояло новому патриаршему посланнику — митрополиту Григорию (Чукову). Этому визиту предшествовал Всеамериканский Церковный Собор, который прошел в 1946 году.

Архиерейское собрание Северо-Американского митрополичьего округа, заседавшее в Детройте 23–24 мая 1946 года, постановило перенести созыв Всеамериканского Собора в Кливленде с 1947 года «на эту осень». В докладе Патриарху от 9 июня 1946 года митрополит Вениамин сообщал о причинах этого решения: «Миряне недовольны откладыванием и могут начать переход в Патриаршую Церковь, не дожидаясь Собора» и, второе, «это развернувшаяся агитация в американской прессе против Советского Союза, которой желали воспользоваться епископы и часть духовенства с целью недопущения объединения».

В справке Совета по делам Русской Православной Церкви о положении дел в Америке говорилось, что «большинство верующих и рядового духовенства стоят за немедленное воссоединение с Московской Патриархией». В связи с предстоящим Всеамериканским Церковным Собором предлагалось за благовременно послать «авторитетного патриаршего представителя в США» с таким расчетом, чтобы он мог детально ознакомиться с разными течениями до созыва Собора и заранее предупредить его решение. Также предлагалось постараться изолировать от ведения переговоров епископов Леонтия (Туркевича) и Виталия (Максименко) как «реакционных». Если же не удастся заранее договориться с митрополитом Феофилом о положительном разрешении на Соборе вопроса о воссоединении, то необходимо «войти в контакт с Церковно-Народным Комитетом и, не дожидаясь созыва Собора, поставить вопрос на Народном церковном Конгрессе о воссоединении». После этого «миссия экзарха Вениамина будет считаться законченной, и использовать его по усмотрению Патриархии».

26 октября 1946 года на имя Экзарха Московской Патриархии в Америке митрополита Вениамина была послана телеграмма Святейшего Патриарха Алексия: «Благословляется Вашему Преосвященству, как нашему Экзарху, представляющему Русскую Православную Церковь в Америке, провести подготовку к созыву Всеамериканского Собора Патриаршей Церкви. Пусть Предсоборная комиссия разработает программу Собора и время его созыва. Ждем Ваших сообщений. Предполагаем послать в Америку нашего представителя в скором времени».

Решением Предсоборной комиссии, образованной экзархом совместно с Митрополичьим Советом, было намечено провести Собор в Нью-Йорке 30 января (12 февраля) 1947 года, в день памяти Трех Вселенских Святителей, сроком на три дня. Состав Собора предполагал участие всех членов единого Тела Христова: епископов, клириков и мирян. Причем последних должно быть не менее двух человек от прихода. Если же приход многолюден, имеющий более 100 семейств, то разрешалось посылать по одному мирянину на каждые 100 семейств.

Движение за объединение ширилось и с другой стороны. 27 октября группа профессоров — М.М. Карпович, Н.С. Тимашев, Г.П. Федотов, П.П. Зубов и Г.И. Новицкий — выступила на страницах газеты «Новое русское слово» с «Запиской о положении Русской Православной Церкви в Америке» (более известной как «Записка пяти профессоров»). Документ признавал зависимость Русской Православной Церкви в Америке от Московской Патриархии, но требовал, со своей стороны, от нее широкой автономии. По разъяснению газеты, «Записка» была представлена митрополиту Феофилу на предмет обсуждения высказанных в ней положений на предстоящем Соборе в Кливленде. В ней, в частности, указывалось, что Зарубежный архиерейский Синод находится в Мюнхене, а не в Югославии, где действовал с благословения Сербского Патриарха. Теперь он лишился значительной части паствы вследствие расширения сферы советского влияния и более не пользуется покровительством Сербской Церкви. В силу этого он утратил связь с Вселенской Церковью и свои канонические права. «Для Русской Православной Церкви в Америке, — говорилось в "Записке", — наиболее естественным… представляется возврат к каноническому подчинению Матери-Церкви русской, духовной связи с которой русские православные люди в Америке никогда и не желали прерывать, будучи готовы духовно участвовать в ее служении делу Христову». Авторы «Записки…» высказывались за признание Московского Патриарха каноническим главой Православной Русской Церкви в Америке при условии, что Патриарх не будет пользоваться здесь никакой церковно-административной властью, а предоставит американскому митрополичьему округу полное самоуправление, то есть широкую автономию. Как впоследствии признавали многие, влияние «Записки пяти профессоров» на умонастроения участников Кливлендского Собора было значительным.

Архиерейский Собор Северо-Американской митрополии утвердил место, время проведения и программу Собора, после чего начал тщательную подготовку. Предсоборную комиссию возглавил архиепископ Виталий (Максименко). Комиссия старалась предусмотреть все до мелочей и полностью удержать инициативу в делах Собора. Заранее были напечатаны списки членов различных соборных комиссий, членов президиума Собора и даже членов будущего Митрополичьего Совета. С ведома Комиссии стала выходить газета «Православная Русь», на страницах которой ее корреспонденты активно выступали против признания Патриарха и ратовали за то, чтобы в дальнейшем сохранить подчинение Карловацкому Синоду. О настроениях газеты может свидетельствовать опубликованное письмо архиепископа Леонтия (Туркевича), в котором он по отношению к Матери-Церкви говорил: «Неудобно нам находиться в подчинении к Тебе, находящейся под пятой большевистской власти». Другие материалы вторили этому тону.

Наконец, 30 ноября 1946 года в газете «Русская жизнь» было опубликовано «Предсоборное Обращение к Северо-Американской православной пастве» за подписью митрополита Феофила. В нем глава митрополии говорил о созыве 7-го Всеамериканского Церковного Собора в городе Кливленде 26 ноября 1946 года и характеризовал положение митрополии за последние годы таким образом: «Тихо и успешно протекала наша церковная жизнь, если бы попущением Божиим не наступили для Северо-Американской Православной Церкви, Ея верных служителей и Ея духовных чад дни испытаний, тревог и волнений. <…> Видя преуспеяние Православия в Северной Америке и учитывая Его силу для устроения человеческой жизни и счастья на земле, враги Бога и Православной Церкви изо всех сил и всеми способами стали отвлекать от Нея людей. Сказать прямо: "брось Церковь и переходи в безбожие, заделайся фашистом или коммунистом, и хорошо тебе будет" — казалось рискованным, и вот для отвлечения от Церкви людей были изобретены разные виды и формы управления Православной Церковью. Особая забота о православных американцах идет из Москвы, от так именуемой Патриаршей Церкви, какой в действительности нет, ибо после блаженной кончины Святейшего Патриарха Тихона избрание ему преемника было произведено Всероссийским Церковным Собором не по правилам церковным, а по указке безбожных гражданских властей. Оттого Церковь православная в Советском Союзе стала не Патриаршей, а беспатриаршей. И нам, членам русской православной Церкви в Америке, следует поэтому теперь особенно внимательно прислушаться к словам св[ятого] Ап[остола] Павла: Блюдите убо, како опасно ходите, не якоже немудри, но якоже премудри: искупующе время, яко дише лукави суть (Еф. 5, 15–16). Согласно этому наставлению апостола, не только <нужно> различать истинных пастырей от ложных, но и уклоняться и отгораживаться от всех агитаторов и пропагандистов, смешивающих веру Христову с советской политикой».

Что бы ни говорил митрополит Феофил, окончательное решение об отношении к Московскому Патриарху должен был высказать Всеамериканский Церковный Собор, состоящий не только из американских иерархов, но также из рядовых клириков и мирян.

Всеамериканский Собор проходил с 26 по 29 ноября 1946 года в церкви Святого Феодосия Черниговского в городе Кливленде (штат Огайо). Изначально все шло по запланированному сценарию. Однако на второй день заседаний, когда протоиерей Иоанн Чепелев выступил с предложением прекратить читать обширные доклады, которые для всех уже были заранее распечатаны, председатель — протоиерей Иасон Каппанидзе лишил его слова и пригрозил вывести из собрания. На это заявление многие делегаты съезда вдруг поднялись со своих мест и начали кричать «Вон!» самому председателю: «…дело дошло чуть не до драки». Положение спас архиепископ Виталий (Максименко), начав петь «Царю Небесный». К нему присоединились остальные делегаты съезда, и порядок был восстановлен. Сам протоиерей Каппанидзе попросил разрешения у митрополита Феофила удалиться.

Накал страстей на Соборе характеризовал и другой эпизод, случившийся на следующий день, когда слово взял некий Кудров из Стратфорда. Он начал свою речь с призыва не подчиняться «так называемому красному Патриарху». Его выступление «с выпадами против отдельных личностей» вызвало шумные протесты с мест. После ряда предупреждений председатель лишил Кудрова слова. Но канадский епископ Иоасаф (Стародумов) поспешил ему на помощь. Он «орал во все горло, махал руками, дергал себя за бороду и что-то кричал об антихристе-Патриархе», — свидетельствовали наблюдавшие за всем происходящим. Смысл речи епископа потонул в общем шуме и крике. Присутствовавшие миряне с удивлением отмечали непристойное поведение иерарха в церкви. В конце концов, благодаря настояниям председателя собрания, порядок был водворен.

После «больших колебаний» на Соборе была составлена резолюция, которую приняли 187-ю голосами против 61-го. Официальный текст этой резолюции, переданный патриаршему представителю только 9 августа 1947 года, гласил: «Седьмой Всеамериканский Церковный Собор Русской Православной Церкви в Америке, собравшийся в г. Кливленде, Огайо, ноября 26–29 1946 г., подтвердивший нашу нерушимую веру и лояльность нашему избранному Высокопреосвященнейшему митрополиту Феофилу, по всестороннем обсуждении нашего отношения к Матери-Церкви Московской Православной, постановили просить Его Святейшество Святейшего Патриарха Московского воссоединить нас в свое лоно и пребывать нашим духовным отцом при условиях сохранения нашей полной автономии, существующей в настоящее время». Далее говорилось о прекращении какого-либо административного подчинения Заграничному Синоду с сохранением братского и молитвенного общения со всеми Церквами, в рассеянии сущими. Высшей законодательной инстанцией признавались американские периодические Церковные Соборы, на которых избираются митрополиты и вырабатываются свои уставы. В случае неприемлемости этих условий Патриархом «Американская Православная Церковь остается и далее самоуправляющей до той поры, когда Московская Патриархия найдет их приемлемыми и даст нам просимое».

Проведение в жизнь постановлений Кливлендского Собора было возложено на Митрополичий Совет, который должен был образовать Комиссию по выработке «Положения об автономии Северо-Американского Митрополичьего Округа» и Комиссию по переговорам со Святейшим Патриархом Московским. Однако участники Кливлендского Собора не учли то обстоятельство, что Митрополичий Совет не мог действовать самостоятельно без своего председателя митрополита Феофила. И мало кто мог предположить, что препятствовать в дальнейшем проведению постановлений Собора в жизнь будет сам митрополит Феофил.

Решение Кливлендского Собора владыка Вениамин воспринял как значимый шаг к единству и отслужил по этому поводу благодарственный молебен. Для обсуждения соборных постановлений и определения дальнейших действий он созвал свой Митрополичий Совет, где выступил с обстоятельным докладом. Патриарший экзарх видел три выхода: объединение, параллельное временное существование и особый экзархат Патриарха. Собор Патриаршей Церкви в Америке, назначенный на 12 февраля 1947 года, по мнению митрополита Вениамина, должен был принимать теперь и тех желающих делегатов, чьи приходы еще не были «патриаршими». Также на этом Соборе ожидалось присутствие нового представителя Московской Патриархии: «И лучше бы всего, если Патриарх поручил ему докончить все переговоры с примиряющимися», — добавлял митрополит Вениамин.

10 декабря 1946 года экзарх написал обширный доклад Патриарху Алексию, где подробно изложил свои мысли по поводу Кливлендского Собора и умолял: «Проявите любовь и понимание — выше "законов" и выше буквы. Тогда все прочее придет как следствие». Он писал: «Я молюсь и ожидаю того момента, когда мы с митрополитом Феофилом (при его первенствовании) отслужим Божественную литургию совместно и искренне скажем друг другу:

— Христос посреде нас!

— И есть и будет!

О, если бы скорее пришло это время! Тогда Благодатью Божиею скреплено будет единство между нами».

Настроение митрополита Вениамина не все разделяли. Наиболее активным противником решений Кливлендского Собора в Совете был архиепископ Адам (Филипповский). По этому поводу владыка скорбел: «Искушение с ним! (И это — не в первый раз у него) — И что же осталось "архипастырского", религиозного, любовного..?» От патриаршего экзарха начали отходить самые близкие его соратники по причине, наиболее ярко высказанной С.С. Парфеновым в беседе с одним представителем Патриархии: «Митрополит Вениамин сошел с прежнего пути борьбы с Феофилом, а провозгласил — мир с ним во что бы то ни стало и сам изъявил готовность подойти под власть Феофила. Этим своим поведением митрополит Вениамин дезориентировал все духовенство, перешедшее к Патриаршей Церкви от митрополита Феофила и в известном смысле "предал и продал Патриаршую Церковь". Духовенство, зная мстительный, злобный и упрямый нрав митрополита Феофила, справедливо опасается за свою судьбу в случае примирения с Феофилом, когда он снова станет их главой, и справедливо возмущается митрополитом Вениамином, называя его предателем». Именно поэтому во время пребывания в США митрополита Григория (Чукова) многие представители экзархата поспешили к нему с жалобами на экзарха и настоятельными просьбами удалить его из Америки.

В Предсоборном архиепископском послании от 29 декабря 1946 года, которое митрополит Вениамин представил Патриарху, по настоянию архиепископов Адама и Макария были вычеркнуты следующие слова владыки: «Патриарх благословил быть нашему Собору за месяц до этого Собора [Кливлендского]; вероятно, тогда не предвиделось благого конца его. Но по Божией милости и на сем Соборе постановлено "признать" Святейшего Патриарха Главою Русской Церкви и в Америке. Этому нельзя не радоваться всякому православному! И нам, членам Патриаршей Церкви, необходимо выявить свое отношение к этому событию: есть немало вопросов, касающихся жизненно-церковно до дела общего соединения всех нас, сынов Р[усской] Церкви. Это мы и выясним на нашем Соборе. Сейчас же, молим Вас, действовать со всею мудростью, а главное — с любовью, в духе мира со всеми братьями, в молитвах о мире всех. "Блаженны миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся". Радуется делу мира и сам Святейший Патриарх, ожидая извещений по делу Кливлендского Собора».

Даже искренне сочувствующие патриаршему экзарху люди не хотели теперь принять его отношения к митрополиту Феофилу. Так, 6 мая 1947 года русский поэт, критик и сотрудник нью-йоркской газеты «Новое русское слово» Вениамин Левин писал Патриарху Алексию: «Уход из Америки м[итрополита] Вениамина тяжело отразится на положении всей Русской Церкви в Америке и на той роли, которая ей положена в будущем развитии этой великой страны. Вместе с тем вся линия Вашего экзарха объективно ведет к возведению ничтожной моральной, духовной и общественной личности Феофила на его, митрополита Вениамина, место. Наивно было бы думать, что Феофила "потом" можно будет сдвинуть с его позиции или надеяться на смерть его. За ним стоят такие же, как он, фашисты и полуфашисты, люди опытные в судебных процессах, отнюдь не молитвенники (как м[итрополит] Вениамин). За ним придет Феофил II, а затем III-й и т. д.». Разница была в том, что, в отличие от многих, владыка Вениамин действовал не по человеческому разуму и расчету, а по велению сердца. Он прислушивался к голосу своей совести, и этот голос вел его особым путем.

В «Заметках о мире с Феофилом», которые митрополит Вениамин набросал «для некоторых людей» 16 декабря 1946 года, он признавался, что решения Кливлендского Собора принял с радостью: «И другие тоже: мы сидели на нашем Митр[ополичьем] Совете. И все встали и пропели молитву». Однако затем дальнейшие сведения начали его смущать. «А также и разговоры знакомых начали отчасти колебать мое сердце, — признавался владыка. — Но — насколько радовалось мое сердце от первой реакции веры, настолько давили и мучили беспокойные сомнения мои и знакомых. По нашему христианскому учению, мир души есть признак истинности, и наоборот. При последующих сведениях мир от веры в успех дела не только возвратился ко мне, но и окончательно окреп. Сомнения исчезли. Однако люди любят "ум", — которому я придаю гораздо меньшее значение, чем "разумному инстинкту", или интуиции. Философия реал-интуитивистов (Лосский, Франк, Бергсон). И поневоле приходится "отчитываться" перед другими, а отчасти и перед своим "инквизитором". Делаю это и сейчас».

Владыка обращал внимание на то, что решение в Кливленде было совершенно неожиданным, а потому особенно ценно как явление почвенное, крепкое, а не лукавое, не тактическое и не лицемерное. «Здесь проявилась стихия момента исторического. И потому абсолютно необходимо считаться с ним, как со всяким историческим событием: иначе мы можем быть выброшенными за дверь истории и окажемся бесплодными или даже и повредим делу, хотя бы теоретически оно было не совсем логичным и не отвечающим прежним нашим воззрениям <…> Особенно меня утешает и убеждает то, что рабочий народ — согласен со мною. Скажу прямо: ни одного голоса народа "против" я буквально не слышал доселе».

Другое дело было с интеллигентной и образованной средой Патриаршей Церкви в Америке, где рациональный «инквизитор» стоял на первом месте. Приветствие митрополитом Вениамином своего давнего духовного сына архимандрита Иоанна (Шаховского) с принятой им «во спасение» хиротонии во епископа от «феофиловских епископов» в июне 1947 года встретило «самое широкое неодобрение» у них. Почти каждый считал, что лучше знает, как поступать и что делать экзарху в той или иной ситуации. В сложившихся обстоятельствах многие приверженцы Патриархии были практически уверены, что владыке необходимо отойти от дел.

22 января 1947 года митрополит Вениамин сообщал Патриарху Алексию, что митрополит Феофил «на днях почтой посылает решения Кливленда», и просил дождаться этих решений для дачи инструкций патриаршему послу перед выездом в Америку. Патриарх отвечал: «Ваши доклады и бумаги получил. Очень ценные материалы. Собор [американского экзархата] отложить можно. Сообщите, на какое время его намечаете. Ожидаем доклада митрополита Феофила». Надпись поверх копии телеграммы гласила: «По получении визы выедут <в> Америку м[итрополит] Григорий и секретарь Парийский». Резолюция: «Согласен. Карпов».

На следующий день, спустя почти два месяца после Кливлендского Собора, 23 января 1947 года, в Москве была получена телеграмма от митрополита Феофила. В ней сообщалось, что: «…было решено просить Ваше Святейшество принять американскую церковь как Вашу паству и быть нашим духовным Главой с сохранением полной автономии американской церкви с высшим правом периодически созывать всемаериканские соборы для избрания митрополита и для принятия решений, касающихся разных вопросов церковной жизни. В то же время было решено прекратить административное признание зарубежного Синода русских церквей заграницей, оставаясь в братском и духовном союзе со всеми частями русской церкви повсюду в мире. Мы считаем нашим приятным долгом сообщить Вашему Святейшеству эти факты. Официальные протоколы собора только что одобрены и отосланы Вашему Святейшеству для информации. Ваш брат во Христе Феофил, архиепископ Сан-Францисский, митрополит Русской Православной Греко-Католической Церкви в Северной Америке». Можно сказать, это был самый значимый результат за все время переговоров между Москвой и Америкой.

Патриарх отвечал: «Телеграмму Вашего Высокопреосвященства сегодня получил. Приветствую и приемлю решение Кливлендского Собора. Принципиально не имею возражений против автономии для нашей православной церкви в Америке. Митрополиту Ленинградскому Григорию [Чукову], в ближайшее время имеющему отбыть в Америку, поручаю в миролюбивом духе обсудить все вопросы совместно с Вашим Высокопреосвященством. Божие благословение духовенству и всей пастве. Христос посреде нас и есть и да будет».

Казалось, что новый патриарший представитель сможет окончательно урегулировать все оставшиеся вопросы и завершить дело объединения. Но вопреки постановлению Кливлендского Собора и своему личному обещанию, митрополит Феофил не прислал Святейшему Патриарху ни протоколов Собора, ни даже резолюции Собора о признании Патриарха духовным главой. Более того, задним числом в резолюцию были внесены правки, в результате которых из нее «выпали» четыре слова о признании Патриарха «на строго канонических основах». О том, что эти слова присутствовали в подлинной резолюции, принятой Собором, свидетельствовал в печати активный член Собора и один из составителей его резолюции адвокат В. Кацедан.

Помимо того, митрополит Феофил предпринял еще один шаг, который должен был вести к прекращению диалога с Москвой. На телеграмме Святейшего Патриарха митрополиту Феофилу о том, что «он не имеет принципиальных возражений против автономии для нашей Православной церкви в Америке и поручает митрополиту Григорию [Чукову], имеющему приехать в Америку, обсудить в миролюбивом духе все вопросы совместно [с митрополитом Феофилом]», последний наложил резолюцию, которая сразу же просочилась в печать и не была впоследствии опровергнута. Текст этой резолюции гласил: «1–27–47. Этот ответ неудовлетворителен как не окончательный, и вести какие-либо соглашения или ставить какие-либо условия по этому делу бесполезно, а также нет смысла в длинном разговоре с митрополитом Григорием или другим каким-либо <лицом> из Москвы как представителем Патриарха; раз он не свободен говорить самостоятельно, а только чрез Правительство СССР [на телеграмме стоял гриф "Правительственная"]. Так и поручаю предупредить Патриарха, а красные слова мало имеют силы и цены, раз они произносятся неопределенно».

Довольно резкий тон резолюции митрополита Феофила должен был восприниматься естественно, поскольку советско-американские отношения в это время находились в крайне низкой точке. Общественное мнение было уже подготовлено. Генеральный консул СССР в Нью-Йорке Я.М. Ломакин в феврале 1947 года в секретном докладе на имя заместителя министра иностранных дел СССР А.Я. Вышинского сообщал: «В сравнении с ноябрем и декабрем прошлого года в январе и феврале 1947 года отношение к нам в США значительно ухудшилось». Говоря об усиливающейся антисоветской пропаганде в печати и на радио, генконсул обращал внимание на активную антисоветскую деятельность ряда русских эмигрантских организаций, в числе которых первыми стояли: Толстовский фонд, «Русско-американский союз защиты и помощи русским вне России», «Гарнизон № 297», Российский имперский союз, группа Н. Рыбакова с газетой и журналом «Россия» и другие. «Толстовский фонд, — отмечал Ломакин, — поддерживает тесную связь с Государственным департаментом и с органами американской разведки, которые проявляют к нему полное доверие, консультируются с ним по всем вопросам, касающимся русских».

Генконсул также сообщал, что в 1946 году совместными усилиями Толстовского фонда и группы Рыбакова был создан «Комитет помощи русским православным людям в рассеянии» под почетным председательством митрополита Феофила. В этот комитет входили: архиепископ Леонтий, протоиерей Иосиф Пиштей, дочь Л.Н. Толстого, основательница Толстовского фонда в Америке А.Л. Толстая, ученый-авиаконструктор И.И. Сикорский, исследователь творчества Владимира Соловьева профессор П.П. Зубов, протоиерей Петр Коханик, игумен Иоанн (Морозов), баронесса Т.А. Шауфус и многие другие. Еще одной влиятельной организацией в русской эмигрантской среде стал «Русско-американский союз защиты и помощи русским вне России», возглавляемый князем С.С. Белосельским-Белозерским. В состав руководства союза в феврале 1947 года вошли редактор газеты и журнала «Россия» Рыбаков, писатель и историк А.Г. Тарсаидзе, военный юрист, общественный деятель Н.Ф. Фалленберг, иерей В. Мусин-Пушкин, протоиерей С. Лепорский и другие. Почетным председателем союза был избран архиепископ Виталий (Максименко). Обстановка для продолжения переговоров складывалась самым неблагоприятным образом.

31 января 1947 года митрополит Феофил направил патриарху Алексию телеграмму: «Мы ожидаем от Вашего Святейшества официального указа о признании автономии нашей Церкви в Северной Америке, о чем упоминается в телеграмме Вашего Святейшества ко мне. Это могло бы предотвратить необходимость посылки митрополита Григория в Америку. Детали можно уточнить письменно. Однако, если Ваше Святейшество полагает необходимым послать митрополита Григория в Америку, я не имею возражений и, надеюсь, все разрешится мирным путем на благо единства Церкви».

Уже в марте 1947 года митрополит Феофил добился через суд признания принадлежности всего имущества Российской Православной Церкви в США ему как «законному представителю Русской Православной Церкви в Америке». И сразу же после этого начал судебный процесс о передаче Свято-Николаевского кафедрального собора в Нью-Йорке, бывшего на тот момент в ведении патриаршего экзарха. Тщетно митрополит Вениамин, на основании телеграммы Святейшего Патриарха («постараться окончить дело мирным путем: суд нежелателен»), умолял митрополита Феофила приостановить дело. Митрополит Феофил даже не ответил экзарху. В итоге владыка добровольно уступил собор до окончательного решения суда. Его жест был расценен как капитуляция. Для митрополита Вениамина это стало большим ударом, поскольку означало невозможность объединения.

Патриарх Алексий в апреле 1947 года сообщал Карпову: «Писать Феофилу нахожу совсем бесполезным, даже более чем бесполезным. А между тем что-то делать надо». Тем временем четыре архиерея Северо-Американской митрополии во главе с архиепископом Виталием (Максименко), ранее подчинявшиеся Карловацкому Синоду, провели совещание, на котором приняли постановление о неканоничности соборного постановления в Кливленде и о своем подчинении Зарубежному Синоду. В итоге в воссозданную в Америке юрисдикцию Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ) вошло 40 американских приходов с четырьмя епископами. Вместо объединения с Московской Патриархией результатом Кливлендского Собора стал раскол в Северо-Американской митрополии. А вскоре и сам центр Зарубежной Церкви переместился из Европы в США.

17 июля 1947 года в Америку прибыл митрополит Ленинградский и Новгородский Григорий (Чуков). Его сопровождал секретарь Московской Патриархии Лев Николаевич Парийский. На этот раз встреча посланников из Москвы прошла более чем скромно. Делегатов на аэродроме встречали митрополит Вениамин, архиепископ Леонтий (Туркевич) и Ральф Аркуш. По случаю прибытия гостей был отслужен благодарственный молебен.

В русских газетах приезд нового представителя Московской Патриархии был встречен настороженно. Газета «Православная Русь» писала: «Из Нью-Йорка сообщают, что в четверг, 17 июля, из СССР, через Стокгольм, на самолете прибыл представитель советской патриархии 79-летний старец митрополит Григорий в сопровождении секретаря Патриаршего совета Парийского (видного МВД-иста и партийца)».

В первое воскресенье после приезда делегации митрополит Григорий изъявил желание помолиться в домовой церкви владыки Вениамина на Серафимовском подворье в Бруклине, на улице 38-й Холси, 16, которое служило архиерейской резиденцией экзарха. Дом этот располагался в негритянском районе. Парийский по этому поводу недоумевал: «…среди негров нет православных, и никто из православных здесь не живет». И добавлял: «Почему м[итрополит] Вениамин решил купить дом в таком районе, это ему одному известно, но несомненно, что выбор крайне неудачен и может быть объяснен только личными основаниями, а не соображениями церковной пользы».

Совсем с другой стороны на приобретение дома в таком районе можно посмотреть исходя из письма Вениамина Левина к Патриарху. В нем он, в частности, говорил: «О миссийных задачах нашей церкви в Америке никто не заботится. Здесь имеется свыше 17-ти миллионов цветных полунегритянских народов, очень близких по психологическому типу к православию, и тем не менее среди них не было попытки создать хоть единый приход. Среди них есть католики, епископалы, протестанты. Очень многие из них любят и чтут Россию, но русские священники среди них не работают. Главная причина — желание держаться от них в стороне как от низшей расы. Эта черта — опасная, свойственная фашизму и расизму. К великому сожалению, русское духовенство в Америке сплошь заражено этой болезнью. Я живу здесь свыше 20 лет и не встречал иного отношения к ним среди русских священников. Конечно, все зависит от епископа. А уж какое было бы огромное приобретение — создание приходов с участием “цветных” народов в Америке. Теперь самое время». Нам неизвестно, как относился к миссии среди цветного населения владыка Вениамин. Но сам факт того, что он спокойно поселился в Бруклине, говорит о многом.

Далее Парийский описывал дом: «…небольшой, трехэтажный, по фасаду три окна. В подвальном этаже кухня и столовая, в первом этаже церковь, во 2-м и в 3-м комнаты митрополита. Церковь занимает маленькую узкую комнату. На стенах — небольшие бумажные иконки, убогий иконостас с фанерными царскими вратами, вырезанными в виде фестонов, мешающих при проходе, грубая деревянная сень над св[ятым] престолом, совершенно ненужная в маленьком алтаре, жертвенник — в правом углу». Не укрылось от глаз проверяющего и то, что владыка был одет в «плохенькое самодельное облачение» и в «полуботинки» на босую ногу. Иными словами, святитель его не впечатлил.

Митрополит Григорий затребовал у митрополита Вениамина отчет о его работе в Америке и попросил предоставить копию годового отчета в Патриархию за 1946 год. По свидетельству Парийского, форма годового отчета, утвержденная Патриархом, отличалась большой подробностью и охватывала все стороны жизни экзархата. «В препроводительном письме к м[итрополи]ту Вениамину, — писал Парийский, — председатель Отдела внешних церковных сношений при Св[ященном] Синоде митрополит Николай просил м[итрополи]та Вениамина принять дело составления отчета к своему непосредственному руководству, организовать незамедлительную работу по составлению отчета, который, после долгого перерыва, явится первым отчетом о жизни и деятельности Экзархата, и представить отчет на имя Святейшего Патриарха не позднее 15 февраля 1947 года». Эта отчетность, по сути дела являвшаяся формой административного контроля и давления, была владыкой проигнорирована. Парийский докладывал: «м[итрополи]т Вениамин подтвердил получение им формы годового отчета и письма митрополита Николая и признался, что отчета он не составил, “так как не считал это дело серьезным, и что вообще он не канцелярист”». Тогда митрополит Григорий попросил предоставить сведения о духовенстве и приходских храмах. Через некоторое время владыка предоставил «Список приходов и клириков Патриаршей Церкви в Америке, находящихся в ведении преимущественно Экзархата». По этому списку в Экзархате насчитывалось 27 приходских церквей.

Помимо устроенной владыке Вениамину ревизии, митрополит Григорий привез для Северо-Американской митрополии проект патриаршего постановления, в котором митрополия признавалась автономной и подчиняющейся решениям собственных Соборов. В качестве условия этого признания Москва выдвигала следующие требования: 1) утверждение митрополитов Московским Патриархом; 2) посылка митрополией делегатов на Всероссийские Соборы и признание их постановлений; 3) сохранение за Патриархатом статуса суда последней инстанции для американского клира; 4) осуществление контактов митрополии с другими Поместными Церквами через Патриархию. Ознакомившись с предоставленными условиями, Совет епископов митрополии тут же их отверг. Митрополит Григорий понимал, что американцы требуют фактически не автономии, а автокефалии, каковую Московская Патриархия не готова была предоставить.

7 августа 1947 года в Совете епископов митрополии был составлен проект автономии Русской Православной Церкви в Северной Америке и Канаде (так называемый «Комментарий» к резолюции Кливлендского Собора), который был в тот же день вместе с этой резолюцией представлен митрополиту Григорию. В «Комментарии» говорилось, что «Русская Православная Церковь Америки и Канады <…> признает Патриарха Московского и всея Руси своим духовным Главой». А далее шло пояснение: «Она признает его авторитет в делах веры и догматов. Имя Патриарха Московского и всея Руси возносится в церквах митрополии по установленному чину». Тут же следом упоминалось о том, что Русская Церковь в Америке будет сообщать Патриарху о течении своей церковной жизни, извещать его об избрании на Всеамериканском Церковном Соборе митрополита, который и возглавляет Церковь. Наконец, последним пунктом оговаривалось, что американская митрополия сохраняет свою полную независимость, управляется на основании существующих Положений и обеспечивает за собой сохранение своего имущества.

В телеграмме митрополита Григория Патриарху говорилось по этому поводу: «Митрополичий совет, архиепископ Антоний, епископ Иоанн сегодня посетили меня и решительно предложили автономию, которая исключает патриаршее право учреждения митрополита, суда над ним, надзора за имуществом, не допускает существование независимых от них патриарших приходов, что угрожает многим несогласным с ними клирикам увольнением и запрещением, предлагаю возражать».

В проекте письма митрополиту Григорию и митрополиту Вениамину Патриарх сообщал: «Неприемлемые требования митрополичьего совета явно не отражают желаний всего духовенства и верующих, угрожают полным разложением церковной жизни Америки; необходимо учесть это, равно как желание всей церковной массы, согласно Вашим полномочиям».

На следующий же день после посещения митрополита Григория делегатами Митрополичьего Совета в газете «Новое русское слово» были опубликованы слова митрополита Феофила, сказанные им в адрес патриаршего посланника с церковного амвона: «Заявляю вам, дорогие, с этого святого места, что этот посланец пожаловал к нам, чтобы нарушить течение нашей жизни, уничтожить мир, внести раздор и смуту. Предупреждаю вас, что он будет рассказывать вам о благоденствии Церкви в России… Все это — неправда! Это — ложь! Не поддавайтесь обману этих лжецов… Никакого общения, дорогие братие и сестры, с чекистами быть не может!»

14 августа митрополит Григорий передал в Митрополичий Совет заключение, в котором говорил о том, что Святейший Патриарх в целом согласен и одобряет постановления Кливлендского Собора 1946 года, но Московская Патриархия не может согласиться на принятие последующего «Проекта» («Комментария») как несоответствующего в целом церковным канонам и предлагает свой проект. В этом проекте было сказано, что Русская Православная Церковь в Северной Америке входит в состав Русской Православной Церкви как автономный митрополичий округ, управляемый ее Поместным Собором и Священным Синодом и возглавляемый Святейшим Патриархом Московским и всея Руси. Патриарх утверждает грамотой законно избранного Всеамериканским Церковным Собором Северо-Американского митрополита, а также кандидатов в епископы. Принимает жалобы на Северо-Американского митрополита и производит суд над ним вместе со Священным Синодом Русской Православной Церкви. Также принимает апелляции по поводу суда над епископами автономного округа. Эти предложения американской стороной были также отвергнуты.

О ходе переговоров митрополит Григорий докладывал в Московскую Патриархию в посланных им из Америки пятидесяти телеграммах (из них 12 на имя митрополита Николая (Ярушевича) и трех докладах: от 14 августа, 16 и 31 октября. В итоговом докладе Патриарху он сообщал: «Бесконтрольное управление с начала двадцатых годов; принижение канонического сознания в течение 25 лет “безвременья” и шатания из юрисдикции в юрисдикцию; непомерная гордыня и желание “высшей власти” лично для себя, вместе с корыстными стремлениями и ни на чем не основанною боязнью имущественного ущерба в пользу Патриархии, — все это явилось теми цепями, которые оковали добрую волю и потемнили сознание м[итрополита] Феофила и его епископов».

Предложение Святейшего Патриарха отслужить совместную Божественную литургию с патриаршим экзархом митрополитом Вениамином или патриаршим представителем в Америке митрополитом Григорием в знак восстановления литургического общения митрополитом Феофилом принято не было. Также он уклонился от встречи с патриаршим посланником.

Политическая обстановка в США работала не в пользу Москвы. Решение Кливлендского Собора о признании Московского Патриарха «духовным главой» лишь успокоило часть православных прихожан. Никаких действенных шагов для этого признания уже никто не ожидал. Открыто выражать симпатии Советскому Союзу становилось небезопасно. Люди боялись даже говорить друг с другом об этом. Владыка писал: «Из Германии в Америку приехала одна немка, которая сказала, что теперь в Америке точь-в-точь так же, как было в Германии, когда пришел к власти Гитлер».

На этом фоне 3 сентября 1947 года в газете «Россия» митрополит Феофил опубликовал заявление: «Нам не о чем больше говорить с митрополитом Григорием. Документы, представленные им, ясно показывают, к чему стремится Московский Патриарх, вернее власть, которая за ним стоит. Цель Москвы ясна: ей надо не духовное общение, как решил Кливлендский Собор, а полное подчинение нашей свободной Северо-Американской Православной Церкви».

Итог всем этим событиям с горечью подводил протоиерей Иоанн Чепелев в письме к епископу Иоанну (Шаховскому): «Мы продолжаем здесь, в Америке, жить теми масштабами, какими жила наша Матерь-Церковь в прошлом. Мы продолжаем играть здесь, в Америке, в великодержавность. Мы забываем, что являемся здесь лишь одной из епархий Русской Православной Церкви. Нам давно пора оставить наше заблуждение, этот соблазн. Господом нам дана небольшая задача: окормлять свою духовную паству, быть верными данной нами присяге. Глубоко уверен, что мы мало кого интересуем со стороны нашей политической значимости. Мы сами до бесконечности преувеличиваем в этом смысле нашу значимость. Римский Папа имел сношения с большевиками. Он в 1921–1922 гг. заключал с ними в Риге договор. Кто же из католиков мира обвинил Папу Римского в большевизме? <…> Вы боитесь американского общественного мнения… Уверяю Вас, Владыко, что американцы больше уважали бы нас, если бы мы уважали своего Патриарха. Нас не будут уважать американцы за то, что мы будем плевать на своего Патриарха, как плюют на него слюной бешеной собаки всякие Рыбаковы и Ко[мпания]. Чего нам следует бояться, что подслуживаем за счет чистоты церковной всяким политическим проходимцам, не имеющим никакого отношения к Церкви Святой».

На просьбу священника Ильи Клопотовского сообщить «пункты, которых следует крепко держаться, чтобы не сбиться с толку», отец Иоанн отвечал ему: «Вот эти пункты:

1) Северо-Американский Митрополичий Округ является частью Русского Патриархата.

2) Северо-Американский Митрополичий Округ не имеет права критиковать Московский Собор 1945 года, так как он признан каноническим всеми Патриархами.

3) Неподчинение Московскому Патриарху есть уклонение в раскол, в схизму.

4) Политическое положение Советской России не должно иметь значение в церковных суждениях. Сам же м[итрополи]т Феофил 10.IX.1942 года разослал предписание, что “политические выступления неуместны архиереям и протоиереям и вообще духовным лицам всякого чина, о чем объявлялось с высоты Патриаршего Престола”».

Из писем протоиерея Иоанна видно, что он искренне сочувствовал Патриархии и американскому экзарху. Но его, как и многих других, удерживала боязнь потерять свой приход и остаться с семьей без средств к существованию.

6 сентября 1947 года митрополит Григорий в последний раз обратился с письмом к митрополиту Феофилу, в котором просил «не затягивать бесполезно на долгое время переговоров» и дать ясный ответ: «Согласны Вы или нет на принятие сообщенных мною условий даруемой Святейшим Патриархом автономии управления Северо-Американскому Митрополичьему Округу?» Ответ было обещано ждать до 15 сентября 1947 года и в случае его неполучения понимать как «нежелание продолжать переговоры по вопросу о восстановлении канонических отношений Северо-Американского Митрополичьего Округа с Матерью-Церковью и таким образом препятствовать духовенству и приходам, выразившим свое решение на Кливлендском Соборе 1946 года, войти под омофор Святейшего Патриарха Московского».

Ответа так и не последовало. На этом переговоры были окончены.

В отношении Северо-Американской митрополии 12 декабря 1947 года Патриарх Московский и всея Руси Алексий и Священный Синод Русской Православной Церкви постановили: «1. Митрополита Феофила и единомысленных с ним епископов: Чикагского архиепископа Леонтия [Туркевича], Аляскинского Иоанна [Злобина], Бруклинского Иоанна [Шаховского] и епископа Никона [де Греве] — за упорное противление призывам Матери-Церкви к общению, за вовлечение своей паствы в раскол, вопреки желанию самой паствы, выразившемуся в постановлении Кливлендского Собора, а первого и за незаконно наложенное “проклятие” на архиепископа Макария [Ильинского] за воссоединение его с Московской Патриархией, — подвергнуть суду Собора епископов, согласно с Правилами: 34-м Апост[ольским], 9-м Антиох[ийского] Соб[ора], 15-м Двукратн[ого] Соб[ора]. Наложенное на митрополита Феофила 5 января 1935 г. Патриаршим Местоблюстителем митрополитом Сергием и условно снятое с него в январе 1947 г. Святейшим Патриархом Алексием запрещение оставить в силе, вследствие неисполнения им указанного Патриархом условия воссоединения чрез совместное служение его, митрополита Феофила, с Преосвященнейшим Экзархом, или с представителем Патриарха — митрополитом Григорием. Это же запрещение простирается и на вышеупомянутых епископов, идущих вслед за митрополитом Феофилом по пути раскола».

В патриаршем послании к архипастырям, пастырям и пастве Православной Русской Церкви в Америке отмечалось, что «главными виновниками разделения являются те, кто должны бы были по своему положению архипастырей и руководителей блюсти по Апостолу “единение духа в союзе мира” [Еф. 4, 3], именно митрополит Феофил и сущие с ним епископы». А ввиду того, «что пастыри, возглавляющие приходы, подчиненные митрополиту Феофилу, в большинстве остаются в его ведении против своего личного желания, бессильные пред сложившимися обстоятельствами, и что, таким образом, вина их в разделении является гораздо меньшей, что православный народ является в сущности жертвой раздоров и разделений, царящих в церковной жизни Америки», второй пункт постановления Патриарха и Синода гласил: «Поручить Преосвященному Экзарху, архиепископу Макарию, принимать духовных лиц, желающих воссоединения, — через общение с ними в таинстве Евхаристии после исповеди их у духовника».

В этом послании митрополит Вениамин уже не указывался в качестве экзарха Америки. Переговоры были окончены. Решение о переводе митрополита Вениамина в СССР было принято и назначено его следующее место служения — в Латвии. 11 августа 1947 года в письме Карпову Патриарх Алексий сообщал: «Я не пишу, что мы назначили [на Рижскую кафедру] Вениамина, т. к., возможно, что ситуация потребует еще его пребывания там [в Америке]». Указ о назначении владыки на Рижскую кафедру датировался 21 августа 1947 года. Однако сам он должен был еще оставаться в США до осени, так как в начале октября владыке предстояло принимать участие в судебных заседаниях по делу о Свято-Николаевском кафедральном соборе в Нью-Йорке. Здесь, в Бруклине, владыка вновь взялся за перо и продолжил работу над книгой о святом праведном Иоанне Кронштадтском, которую закончил только в 1954 году в Новочеркасске, на Ростовской кафедре.

После завершения судебного процесса о Свято-Николаевском соборе, 31 октября 1947 года, исполняющим обязанности экзарха Московской Патриархии Православной Русской Церкви в США был назначен архиепископ Макарий (Ильинский). О причинах перевода митрополита Вениамина в Советский Союз в справке Совета по делам Русской Православной Церкви «о бывшем экзархе США» сообщалось, что в последние годы он «занял неправильную, примиренческую позицию по отношению к феофиловской церковной группе, вследствие чего потерял всякий авторитет как среди духовенства, так и верующих. К тому же запустил организационные дела экзархата». Причину бедственного положения экзархата в Америке решили возложить на владыку.

1 ноября 1947 года патриаршие посланники митрополит Григорий и Л. Н. Парийский отбыли из Нью-Йорка в Москву. Митрополит Вениамин покинул США только 12 февраля 1948 года. До этого он три месяца болел и, как сам сообщал, «лежал в постели и никуда не выходил» и «даже думал о смерти». Пережить все произошедшее было нелегко. Чаемое объединение не состоялось. Русская Церковь за рубежом оставалась по-прежнему разделенной. В своем прощальном слове к североамериканской пастве владыка писал: «…история жизни церковной показывает нам, как Господь вел и народы, и отдельных людей Своими путями, употребляя и события, и лица для Своей воли: народ Израильский был гоним египтянами, чтобы быть переселенными в свою Обетованную землю; христиан гнали в Иерусалиме, чтобы вера с беженцами распространилась скорее по провинциям Римской империи. Так и в моей жизни, — как и у всякого, — люди суть орудие у Бога. И потому я никого не виню в моем уходе из Америки, хотя многие и желали, и открыто писали, и говорили об этом. Спаси их Господи! Прошу лишь таковых, — если можно, — то хоть по исполнении их желания пусть отнесутся ко мне мирно. В моем сердце решительно нет никакой к ним обиды. Даже благодарю за это Бога!» Владыка возвращался на Родину, где ему предстояло еще немного послужить Церкви.

Спустя три с половиной года после окончания переговоров об объединении митрополит Феофил скончался. Тогда же, на 8-м Нью-Йоркском Всеамериканском Соборе главой Северо-Американской митрополии был избран и возведен в сан митрополита всей Америки и Канады архиепископ Леонтий (Туркевич).

Подводя итог свершившемуся, митрополит Вениамин писал Патриарху Алексию в 1947 году о митрополите Феофиле: «В каждом из нас почти всегда идет борьба разных начал. И в нем была, след[овательно], добрая сторона: борьба за веру, попираемую в России, протест против ограничений… Но только не хватало духа смирения и любви перенести это по-христиански; не хватало и глубины разума постичь премудрый Промысл Божий, пославший эти спасительные испытания. И “хорошая” сторона души переплавилась в раздражение и озлобление у него… Я сам видел это при единственном посещении моем его, после приезда из Москвы в 1945 году… Скрывать это нельзя. И однако же, когда я сказал ему тогда, что я лично не имею никаких интересов, кроме церковных, он не колеблясь тут же ответил мне: “Я тоже не имею”. И у меня нет оснований сомневаться в искренности его слов. А если это так, то и у него жила “идея” “добра”.

Как известно Вашему Святейшеству из моего обширного доклада “Раскол и Единство”, я вообще корень всего раскола вижу в неправильной религиозной установке (“прелести”, нецерковности, неверной “духовности”, в личной ревности и проч.). То же самое было и в м[итрополите] Феофиле.

А когда он (по сродству душевному) соединился и в известной степени подчинился Карловацкому центру (м[итрополиту] Антонию), то оттуда на него повеял ветер еще большего упорства и самостоятельности “церковной”.

То и другое сковало его узами духовной “несвободы”: он и сам не рад был этому. Но высвободиться не мог. Нужна была молитва, но мы не привыкли (увы!) разрешать узлы души этим методом. Нужно было послушание, но это еще более трудно самостной нашей природе. И оставалось ждать каких-то Божественных ударов, чтобы вырваться из собственного рабства и от когтей диавола, который “уловляет” нас “в свою волю” (2 Тим. 2, 26).

Существование здесь Патриаршей Церкви (со мной во главе) не развязывало узла, а, наоборот, затягивало его как обличительное явление».

Митрополит Вениамин вернулся в Россию 17 февраля 1948 года. О своем возвращении на Родину он писал: «Когда я в 1948 году приехал из Америки в Советский Союз для жительства в Риге, то прибыл через Финляндию, в Ленинград. И здесь попросил митрополита Григория [Чукова] дать мне машину для посещения часовни блаженной Ксении и о. Иоанна [Кронштадтского] на Карповке». Карповка — один из рукавов реки Невы. Здесь святым праведным Иоанном Кронштадтским был основан Иоанновский женский монастырь, названный в честь его небесного покровителя — преподобного Иоанна Рыльского. В усыпальнице монастыря Всероссийский батюшка завещал себя похоронить. После закрытия обители в 1923 году весь монастырский комплекс был передан советским учреждениям. Митрополит Вениамин встретил здесь уже военных. «У дверей стоял солдат с ружьем, — пишет он. — Я попросил его доложить начальству о моем желании узнать об о. Иоанне: где его тело? Здесь ли? Или перевезено в иное место? Он ушел внутрь здания и скоро оттуда вышел с разрешением. Меня провели в большую комнату. Здесь я увидел четырех офицеров за письменными работами. Все они встали. Отрекомендовавшись, что я — приехавший из Америки митрополит, хочу узнать о погребенном здесь в 1908 году о. Иоанне: здесь ли его останки? На это один из них, вероятно — старший, деликатно ответил: "Не знаем!" Я оставил комнату и снаружи, у того окна, где, предполагалось, лежат останки, стал тихо служить заупокойную литию. Скоро ко мне присоединилась из соседнего дома, бывшего монастырского корпуса, какая-то пожилая богомолка, потом подошла бедно одетая старушка. И мы втроем потянули заупокойную. У окна, — оно наполовину было ниже уровня земли, — был насыпан чистый сухой песок. Как сказали мне эти женщины, отсюда приходящие почитатели с благоговением берут понемногу песку. Взял и я».

Владыка еще не знал, что такое поведение в Советском Союзе было недопустимо. По законодательству проводить религиозные обряды и церемонии в государственных и общественных учреждениях запрещалось, а за пределами храмовой территории допускалось только с письменного разрешения местного советского органа. На Смоленском кладбище, куда митрополит Вениамин направился дальше, в часовенке на могиле блаженной Ксении Петербуржской уже несколько дней непрерывно служились заупокойные панихиды. «Отстоял одну и я», — пишет он. Посетил в этот раз и места захоронений блаженной Анны и блаженной Ирины. А вечером того же дня выехал на поезде в Ригу.

В пути митрополита Вениамина сопровождала монахиня Анна (Обухова), приехавшая вместе с ним из Америки. Матушка была его духовной дочерью и «состояла» помощницей. Когда кто-нибудь спрашивал о ней, то владыка обыкновенно отвечал: «Если министр сам будет печь пирожки, то дела в министерстве запустеют!» В эпоху гонений такие «жены-мироносицы» часто помогали священнослужителям по хозяйственным нуждам. В пути из Ленинграда они вели интересные разговоры с пассажирами: «Хороший народ, — продолжал владыка. — Во время пути угощали нас чаем и проч[им]. Две проводницы были вес[ьма] любезны. Не скрывали своей веры».

19 февраля митрополит Вениамин прибыл в Ригу. На вокзале его встречали уполномоченный Совета по делам Русской Православной Церкви в Латвийской ССР Никита Павлович Смирнов с духовенством и простые рижане. В ходе короткого и теплого приветствия владыка отметил, что прибыл в Латвию не только по административному распоряжению, но и по воле Божией. Те же слова он произнес в Рижском Свято-Троицком Сергиевом женском монастыре, где был уже вечером. О своих первых впечатлениях митрополит Вениамин писал: «Все было хорошо… Народ на станции больше нерусский, вероятно. Провезли мимо собора кафедрального: среди парка величественнейшее сооружение — 5 глав и колокольня. В византийском стиле… Красота… Вот где я буду служить, даст Бог. Потом женский монастырь, Троице-Сергиев. В храме — встреча… Речи… Я говорил о благодарении Св[ятой] Троицы, — в Которой вся наша жизнь. — А на перроне ст[анции] говорил, что верую в назначение Духом Святым сюда».

Митрополиту Вениамину были предоставлены покои в одном из монастырских корпусов с домовой церковью во имя преподобного Серафима Саровского. «Вчера в монастыре все было готово к моим услугам, — записал он на следующий день. — Инокини — умилительны. Как всегда, был после молебна обед для главного духовенства и игумений [бывшей настоятельницы схиигумении Евгении (Постовской) и нынешней Тавифы (Дмитрук)]. Все они произвели хорошее впечатление: солидные, достойные сотрудники». В монастыре ему предстояло провести чуть более года. Прежний архиерейский дом, находившийся ранее в Алексеевском Рижском мужском монастыре, в 1923 году был отнят у православных и передан католикам. Латвия сохраняла свою многоконфессиональность, и, помимо православных, здесь имели свои представительства и католики, и лютеране.

Спустя два дня митрополит Вениамин вместе с архиепископом Виленским и Литовским Корнилием (Поповым), временно управляющим Рижской епархией, посетили Латвийского уполномоченного. Рассказав о своем служении в Америке, владыка поставил перед ним вопрос об архиерейском доме, поскольку жить в женском монастыре ему было неудобно. Также он высказал желание купить домик-особняк, где можно было бы иметь свое подворье, имея в виду обустройство там в дальнейшем мужского скита. Интересовался митрополит Вениамин и возможностью пригласить в Латвию для работы своим личным секретарем архимандрита из Африки или из Парижа, а также вызвать из Москвы Надежду Соболеву, прибывшую недавно из эмиграции. Владыка просил содействовать ему в посещении официальных лиц Латвии и нанесении визитов католическому и лютеранскому архипастырям в Риге. В отчете Латвийского уполномоченного при упоминании этого факта председатель Совета по делам Русской Православной Церкви Г.Г. Карпов на полях заметил: «Конечно, Вениамину не следует этого делать». Деятельность нового Рижского архипастыря была сразу же поставлена в определенные рамки.

В должностных инструкциях уполномоченного Совета по этому поводу говорилось: «Для того, чтобы иметь правильные взаимоотношения с епископом, уполномоченный не должен обещать епископу того, чего он не знает или не может сделать. А раз обещал, надо исполнить». И далее, «чтобы не портить взаимоотношений с епископом, уполномоченному следует в тех случаях, когда у него нет полной уверенности в возможности удовлетворения ходатайства епископа, или сказать ему, что ответ будет дан в следующий раз после консультации с соответствующими инстанциями, или же прямо ответить, что удовлетворить просьбу нет возможности». В итоге рижский уполномоченный руководствовался именно последней формулировкой — «удовлетворить просьбу нет возможности». Тем не менее владыка был доволен первой встречей с представителем власти и в дневнике записал: «Умный, сдержанный и деловой. Его мнения были разумны».

Наконец 24 февраля состоялось торжественное заседание Епархиального совета под председательством архиепископа Корнилия в присутствии владыки, на котором ему было официально передано управление епархией. На следующий день митрополит Вениамин служил Божественную литургию в Рижском кафедральном соборе. В этот день совершалась память Иверской иконы Божией Матери и святителя Алексия Московского. «Было все духовенство, — писал он. — Я говорил проповедь о почитании "отцов"… Но и о несении ответственности пред "чадами": обыкн[овенно] об этом забывают». Своими «чадами» владыка мог по праву теперь назвать всю латвийскую паству. А про «отца» тоже вспомнил не случайно, говоря больше не о самом себе, а об имениннике дня — Святейшем Патриархе Алексии I.

Еще во время своего визита в Москву в 1945 году владыка Вениамин пришел к выводу, что будущее мировой жизни теперь принадлежит советским народам. «А потому, и прежде всего, необходимо здесь внутреннее утверждение благих основ жизни, — писал он. — И тут (для меня очевидно) так же очень важно и поведение Церкви: и для нее на первом плане должно стоять внутреннее духовное устроение». Поэтому особенно важно было и «маленькое (но для меня нужное) дело благоустроения епархиальной жизни в Латвии». В связи с этим необходимо было иметь добрые отношения и с представителями власти. Следовательно, всем православным верующим нужно было искренне подчиниться ей «не ради политики, не по гражданской лишь обязанности, а для собственного же спасения, для "тихой" христианской жизни, для пользы Церкви — прежде всего». Вопрос о лояльности и покорности властям оставался для митрополита Вениамина актуальным и здесь и воспринимался как прямая заповедь, данная апостолом Павлом и вошедшая в одно из прошений на богослужении: да тихое и безмолвное житие поживем (1 Тим. 2, 2).

К такому отношению обязывало и сложившееся положение в пограничной республике, вошедшей по итогам Второй мировой войны в состав Советского Союза. В некоторых районах еще продолжали действовать так называемые лесные братья (Meža brāļi), которые представляли собой партизанско-диверсионное националистическое движение за освобождение Латвии. Среди местного населения, в том числе и среди духовенства, сохранялись антисоветские настроения. Свежи были воспоминания о деятельности экзарха Московской Патриархии митрополита Сергия (Воскресенского), возглавлявшего Псковскую миссию и убитого неизвестными по дороге между Вильнюсом и Каунасом. Количество репрессированных и депортированных латвийцев перевалило к этому времени за 200 тысяч человек. В то время как около 800 тысяч русских переселенцев прибыли в Латвию из центральных пределов Советского Союза, чтобы восстанавливать республику. Не случайно митрополит Вениамин замечал, что «народ здесь молчалив и невесел», а в дневнике писал о «не симпатии латышей к русским…»

Главной задачей нового управляющего епархией было не только сохранить мир и покой в душах верующих, но обратить их в «горнее», к Богу. «Нужно утешать людей!», — писал он. И при этом владыка не мог не отметить общий положительный настрой верующего народа. «Сравнивая с моей жизнью в Америке: какая разница! — записывал он в дневнике. — Здесь торжество. Отношение — любовь. Город чистый, но после Америки и Европы — незначителен, конечно. Народ — серьезный. И в храме — такой же». А в телеграмме, посланной в США, добавлял: «Доехали хорошо. Встречены с любовью. Народ — кроткий. Кафедральный собор — великолепный, на три-четыре тысячи человек. Духовенство — серьезное. Здоровье — удовлетворительное. Сердечно вспоминаю всех».

С первых дней своего пребывания в Латвии митрополит Вениамин особое внимание обратил на состояние латышских приходов: «Остатки протестантизма в них. Иные думают: ничего не поделать! Так ли? И безденежье у них». Из 133 приходов в епархии 66 были латышскими, а остальные — 8 единоверческих и 59 русских. После национализации положение Церкви оставалось тяжелым, так как общины лишались своей приходской собственности, которая раньше как-то поддерживала их существование. Из-за миграции населения в города практика самообложения прихожан сельских приходов если и существовала, то весьма слабо, а в некоторых местах и вовсе сошла на нет. Таким образом, латышские и единоверческие приходы по своему составу являлись самыми малочисленными и в материальном отношении самыми бедными в Латвии. Состояние храмовых зданий также оставляло желать лучшего. Многие из них не ремонтировались десятилетиями, а иные были значительно разрушены войной. 4 марта владыка замечает: «Читаю, читаю. Вопрос о латышских приходах все сильнее выступает на первую очередь. Нужно что-то предпринимать!» Собственными силами решать эти вопросы было непросто.

По его инициативе была создана комиссия по улучшению обслуживания латышских приходов. На епархиальном собрании обсуждалась целесообразность создания мобильных церковных трио или квартетов, которые могли бы выезжать на приходы. Инициатива должна была носить не только просветительский, но и миссионерский характер. Кроме того, для подготовки будущих клириков через настоятелей церквей решено было собирать сведения об имеющихся на местах кандидатах, которые могли бы подготовиться к занятию священнических мест в латышских приходах. Еще 2 марта владыка отмечал в дневнике: «Я написал бол[ьшой] доклад о Латышской Церкви. Патриарху мною были посланы доклады по разн[ым] вопр[осам]». Это вскоре дало свои результаты. Из Патриархии на ремонт храмов и на дотации духовенству стала выделяться финансовая помощь. В 1949 году размер ее составил 100 тыс. рублей.

На свои личные средства, которые митрополиту Вениамину были пожертвованы еще в Америке перед отъездом в Россию, он приобрел легковой автомобиль «Победа» для поездок по епархии. Владыка утверждал, что «автомобиль при Епархиальном совете — не роскошь, а необходимость». Уже в апреле, на пятой седмице Великого поста, он совершил поездку в центр единоверия в г. Резекне, где служил в соборной церкви и Николаевском единоверческом храме. В дальнейшем такие поездки стали осуществляться им регулярно.

Ознакомившись с общим состоянием дел в епархии, митрополит Вениамин принял решение о сокращении и даже аннулировании многих церковных долгов различных приходов. Взносы с церквей были также понижены. На собрании благочинных, состоявшемся 4 августа 1948 года, было принято решение и о вдовствующих латышских приходах. Отцам благочинным предлагалось посещать эти и другие приходы не менее одного раза в год и ревизовать не только кассовую книгу, но также материальную отчетность, богослужебный журнал и исполнение всех распоряжений епархиальной власти.

Кроме текущих административных дел, назначений, перемещений и различных хозяйственных распоряжений, без которых правящему архиерею невозможно управлять епархией, владыка Вениамин обращал пристальное внимание на духовное состояние своей паствы. Прежде всего его заботой стало духовное устроение самих служителей Церкви. В каждом благочинии он предлагал священнослужителям избрать себе духовника. А если такой возможности не было или встречало затруднение из-за нехватки опытных священников, то разрешалось духовенству являться на исповедь к рижскому духовнику или духовнику соседнего благочиния, представив затем справку об исповедании своего христианского долга благочинному. В обращении к духовенству митрополит Вениамин так объяснял свое распоряжение: «Напоминая об этом решении, я, как архипастырь епархии, прошу вас, братия, отнеситесь к этому со всей серьезностью. Что же? Других мы учим о важности говения, исповеди и причащения; говорим теплые проповеди о великом значении покаяния в грехах (чем особенно отличается от других исповеданий наша Св[ятая] Православная Церковь); даже радуемся, когда наши духовные дети каются, иногда со слезами, — сами не делаем того, чему учим других? Какой мы подаем им пример? Да и неужели на нас нет грехов? Конечно есть, и немало. Между тем мы не прибегаем к духовному лечению благодатию Божией и ходим со своими язвами не только год, но и более».

Обращал свое внимание митрополит Вениамин и на опасное «сектантское, противоцерковное настроение» групп верующих, которые ожидали близкого «конца мира». «Эти люди воображают себя избранниками Божиими, — писал он, — которым "бог" сообщает свои откровения непосредственно ("дух говорит", "бог сказал мне", "Божия Матерь открыла" и т. п.). А Церковь — особенно в лице духовенства — по их воззрению, уже погибла. Поэтому они не приобщаются Святых Таин, не подходят ко кресту для прикладывания, не принимают благословения от духовенства, критикуют, "обличают" церковные порядки; собираются в частных домах на свои моления, поучают народ; запугивают покорных слушателей бедствиями и своими "откровениями", беседами, "пророчествами", "прозрениями" и т. п. Исходным психологическим пунктом у них служит советская власть с ее отношением к вере: "гонения", "антихристово пришествие", "предательство Церкви". А если так, то нужно спасаться в одиночку или единомышленными группами, — говорят они». Владыка называл это ложной «ревностью» по Богу, которая давно известна в духовной жизни. Еще в 1925 году этот вопрос он разъяснял в переписке с одним священнослужителем из Парижа. И к ожиданию «конца света» уже тогда был настроен скептически, говоря при этом, что даже святые ошибались в этом вопросе.

Подобные движения «ревнителей благочестия», повторял митрополит Вениамин, возникают периодически и бывают обычно связаны с какими-либо политическими потрясениями, катастрофами, войнами и притеснениями. Характеризуются они общим ощущением уныния и неизбежности конца. Владыка предостерегал свою паству от этого искушения. Он вспоминал, что подобные движения широко распространились и после революции 1917 года во многих местах России: «в Воронежской губернии были "федоровцы", многие иосифляне (последователи митр[ополита] Иосифа Ленинградского) и доселе живут этими чаяниями». Митрополит Вениамин считал, что необходимо бороться с этой «язвой духовной». И причину ее видел не в существующей власти, а в неверном духовном настрое. «В Латвийской епархии, — замечал он, — было время (1933 г.), когда сектанты возбудили это движение среди широких масс. Многие распродавали свои дома, готовили белые одежды для встречи "на облаках" Господа Иисуса Христа… Это мне рассказывали здесь многие — в частности, участник этого ожидания, хотя тогда не было здесь советской власти — во времена Ульманиса. Когда эти ожидания рушились, некоторые (потеряв дома) покончили самоубийством»… Владыка Вениамин признавался, что бороться с этими движениями трудно. «Все это — "прелесть", а с ней — как говорит опыт — трудно бороться… Я видел в Риге женщин, которые с упрямством отстаивали это». Однако в основной своей массе православные верующие в Риге были духовно трезвыми и с воодушевлением встречали владыку в храме, внимая каждому его слову. «Стоишь в соборе и удивляешься, и умиляешься вере и молитвенности народа! — отмечал он. — Проповедовал об о. Иоанне Кронштадтском: о жизни, о чудесах, — а вчера о зле: диаволе и грехах. Осталось — о вере и молитве (с Литургией) и о богатых и бедных. — Люди готовы слушать о нем [отце Иоанне] часами… А народ в соборе умиляет меня смирением и молитвенностью».

Владыка с самого приезда в Латвию был открыт для всех прихожан. Настоятель Дзинтарской церкви свидетельствовал: «Как только митрополит приехал в Ригу, он принимал всех и всем сочувствовал. Доходило до того, что какой-нибудь старушке стоило увидеть плохой сон, и она спешила к митрополиту за советом». Монахиня Никона (Циро), постриженная митрополитом Вениамином в ангельский чин в Свято-Троицком Рижском монастыре, вспоминала: «При каждой встрече он имел обычай — особенно если просили советов, — прежде, чем начать беседу, обратиться к Богу с молитвой. Уходит [владыка] в угол к иконам [на молитву], а потом уж усадит тебя и начнет беседу. Объяснял это так: "Даже святые ошибались, когда хоть вмале надеялись на себя"». Описывая облик святителя, она продолжала: «Служил он с глубокой сосредоточенностью, со слезами. Среднего роста, волосы седые, глаза чуть выцветшие из голубизны. И как будто не видит нас — весь он в молитве отдавал себя Богу, а лицо сияло, как солнце <…> Владыка с людьми разговаривал по-разному: с одними строго, с другими чрезвычайно ласково. Объяснял он это тем, что у всех разные болезни, и потому требуется разное лекарство».

Богослужебная жизнь шла своим чередом. Владыка почти каждое воскресенье читал акафист перед иконой Божией Матери «Иверская» в монастырской церкви, после чего проповедовал при многочисленном стечении молящихся. В великопостные дни 1948-го года он записывал в дневнике: «Хотя и неохота вставать в ½ 5 утра /4.30/ (по солнечному) на полунощницу и утреню, но полезно и умилительно. Пустынно в храме: одни монахини… Стоишь во тьме. Служба идет от 6 до 12 (с перерывом). Ныне кончил в соборе Канон св. Андрея Критского. Как молится народ… Только стыдно видеть нищих: наша общая вина…» В этот год на скудные монастырские средства в обители был произведен необходимый ремонт храмов и строений, а летом утвержден новый устав. Владыка старался пополнять монастырь новыми труженицами, потому что большинство насельниц были преклонного возраста. В послевоенное время народ стремился в храм, и на его первую Пасху в Латвии 2 мая 1948 года в Рижском соборе собралось до четырех тысяч молящихся. «Да на улице осталось до 5-6000, несмотря на дождь, моросивший немного. Как радовался народ!», — радовался с ними и владыка Вениамин. Но радость эта вскоре сменилась новыми заботами, печалями и скорбями.

В июле 1948 года митрополит Вениамин был вызван в Москву, где принял участие в Московском Совещании глав и представителей Православных Церквей. Совещание было приурочено к 500-летию автокефалии Русской Православной Церкви и включало в себя большой состав зарубежных гостей. Владыка замечал: «…обличение папизма, экуменистов, и проч[ее], — поверьте, не принесло большой пользы [на этом Совещании]…» И недоумевал, почему в Москве не был поднят целый ряд насущных церковных вопросов, разрешение которых способствовало бы «духовным улучшениям» в различных сферах жизни в самом Советском Союзе? Но дело было в том, что главной повесткой Совещания оказалось международное положение и угроза новой войны. Тем не менее в Москве он имел возможность ближе познакомиться с духовенством и архипастырями из различных областей Советского Союза, пообщаться с ними. Не смог только встретиться владыка с архиепископом Симферопольским и Крымским Лукой (Войно-Ясенецким), так как святителя не пригласили на Совещание, опасаясь его «беспокойного» характера и незапланированного выступления. Чуть позже владыка Вениамин все же напишет святителю письмо с намерением лично посетить его в Крыму. Архиепископ Лука на эту просьбу откликнется и даст распоряжение своему секретарю о подыскании владыке Вениамину временного жилья, добавляя: «…причем возможно, что и я буду жить вместе с ним во время летних каникул, месяца два. Митрополиту, конечно, не обязательно быть вблизи моря, но, главное, он хочет жить изолированно от “советских людей”, чтобы иметь полный отдых». В докладной записке по этому поводу начальник Управления МГБ СССР по Крымской области генерал-майор Кондаков сообщал: «Вследствие того, что митрополит Вениамин во время пребывания белых в Крыму служил в крымских церквах, выступал с контрреволюционными проповедями, имел большие связи с антисоветским элементом, с которым он снова может восстановить связи, нам крайне нежелателен его приезд в Крым на отдых». Вопрос с посещением Крыма на неопределенное время был отложен. С архиепископом Лукой владыка встретится чуть позже. Тем не менее он продолжал вести обширную переписку с многочисленными корреспондентами как в Советском Союзе, так и за рубежом. И, по свидетельству рижского уполномоченного, в течение года отвечал более чем на 1500 писем.

Возвратившись из Москвы, митрополит Вениамин на собрании благочинных Рижской епархии обратился к духовенству с особым посланием. В нем он говорил: «И из писем, и из бесед в Москве в моей душе остался один довольно печальный след: это — жалобы мирян на духовенство. Эти жалобы шли по двум линиям. И прежде всего — с материальной. Многие искренно верующие, — как высоко интеллигентные лица, так и простецы, с великою скорбью жаловались, что с них много берут за требы». Приведя несколько примеров, владыка увещевал отцов-священнослужителей: «Конечно, на это можно возразить, что подобные факты являются исключением. И бесспорно, что другие лица свидетельствуют о добрых примерах. Вероятно, последних больше. Этому хочется верить. Но у меня целый ряд писем от архиереев разных областей, в коих святители, притом достойные, жалуются на состав духовенства. Не дай Бог, чтобы подобные примеры были широким правилом. Что касается нашей епархии, — то я лично мало еще знаю состав провинциального духовенства; а то, что приходилось слышать, слава Богу, не заставляет беспокоиться о нем. И лишь в немногих случаях доходили до меня сведения или жалобы. Поэтому в Москве, при подобных беседах, я обычно с радостью свидетельствовал, что у нас этот вопрос стоит благополучно; однако я счел нужным поделиться с вами, отцы, печальными разговорами и письменными — на случай будущего: Боже, нас сохрани от подобного искушения и в будущем! Горе тому, через кого соблазн приходит». Владыка и здесь заботился о нуждах простого народа. По итогам собрания он писал: «Впечатление от благочинных удовлетворительное, кроме одного, который с самого первого знакомства был не по душе мне…» В дальнейшем будет понятно, о ком идет речь.

Для активизации церковной жизни митрополит Вениамин решил издавать епархиальный информационный бюллетень «Вести». И, кроме того, способствовать возрождению монашеской жизни в Латвии путем дальнейшего обустройства Рижского женского монастыря и организации отдельного мужского скита. «Самое главное — “капелька” монашества. В лучшем случае — послужу будущим искателям иночества», — писал он в дневнике. Однако попытки создать «ячейку мужского монастыря» на месте бывшей архиерейской дачи, где в свое время подвизался священномученик Иоанн (Поммер), не увенчались успехом. Со стороны местных властей архипастырь получил на это категорический отказ. Отказано ему было и в издании епархиального бюллетеня. Все начинания владыки наталкивались на прямые запреты со стороны власти. К тому же все свои просьбы он был вынужден передавать через епархиального секретаря — протоиерея Николая Смирнова. Владыка докладывал об этом Патриарху Алексию с копией в Совет по делам Русской Православной Церкви: «По вопросу о ските в Совете дано мне было понять, чтобы я этого дела и не начинал по полной безнадежности его (так объяснили мне в Епархиальном совете); хотя есть специальная архиерейская дача, в 10 минутах езды от Риги, и притом я имел средства свои на оборудование скита. А на мои просьбы о 2[-х] монашествующих лицах я после, через того же секретаря, получил от Уполномоченного отказ». Не было дано владыке разрешения и на «создание дополнительных приходских центров» (открытие новых приходов). Нельзя было приглашать новых трудниц в женский Рижский монастырь и совершать новые постриги. Наконец, не позволили ему пригласить нескольких мирян (старост городских храмов) на съезд благочинных 4 августа 1948 года. Это участие старост в благочинническом съезде предполагалось им для обсуждения общеепархиальных и практических вопросов: о плате за свечи, за просфоры, об организации курсов для псаломщиков. В конце концов, даже принять на работу нового шофера, как его о том известил тот же протоиерей Николай Смирнов, владыка без разрешения уполномоченного не мог. Это был настоящий тупик.

На просьбы митрополита Вениамина лично встретиться с уполномоченным для разрешения накопившихся вопросов тот ему передавал, что в этом «нет нужды» и следует по-прежнему все решать через епархиального секретаря. «С тех пор более полугода я не посещал его [уполномоченного], не желая нарушать данного указания, — сообщал владыка в докладе Карпову. — И только недавно я был вызван уполномоченным по особому делу, где необходимо было мое личное присутствие. И теперь я снова не позволяю себе посещать его согласно прежнему распоряжению».

Особое дело, о котором упоминал владыка, касалось написания им специальной статьи, предназначенной для заграничной прессы, а также соответствующего текста для выступления по радио. 7 сентября 1948 года митрополит Вениамин был вызван к уполномоченному и после короткой «вводной» дал свое согласие на выступление, попросив помочь ему только в подборке материала («фактов»). Через десять дней он представил готовый текст статьи, куда после замечаний уполномоченного внес дополнительные правки.

В представленной статье митрополит Вениамин обращался к «братьям за границей» с призывом возвращаться на Родину. Он говорил: «Вы, ушедшие отсюда, лучше меня знаете свою родную страну, — особенно те, кто вынужденно или добровольно оставили ее во время последней войны или же попали в плен. Но вы еще не знаете вполне заграницы, как узнал я. Только объехав почти весь свет и живши в 13 странах, я давно уже понял: какая огромная разница между чужими землями и Отечеством. Где я ни жил, везде я чувствовал себя чужим. Да, именно — чужим. И только теперь, возвратившись домой, я чувствую себя не чужим, а своим. Знайте и вы: куда бы ни поехали, нигде вы не будете родными. И вас ждет судьба постепенно забывать свое родное, пока наконец не сольетесь с чужим миром; но и тогда вы все равно не будете там своими, а останетесь чужими для других, а они — чужими для вас. И только в своем отечестве вы можете чувствовать себя своими; только тут вы поймете и скажете, что такое “моя страна”, “мое отечество”. Это я понял на своем опыте, когда впервые возвратился в 1945 году в Москву. Никакими словами не рассказать: как трепетало сердце от всего своего. Как мне хотелось почти всякого встречного приветствовать, и больших и малых. Как мне хотелось даже детям сказать хоть одно слово: “здравствуйте”, чтобы и от них услышать хотя бы только одно это слово. А за границей этого вы не почувствуете».

Первое, что удивило владыку в России и о чем он говорил дальше в своем обращении, — это наличие у власти «простых» людей, которые действительно являются «людьми из народа», из сел, из рабочих городов. «За границей, — это очень легко видеть везде, — народа у власти нет, — свидетельствовал он. — И вы, в особенности люди рабочие, трудящиеся, не променяйте настоящего народного правления, народа у власти на власть меньшинства». И далее митрополит Вениамин говорил о красоте и силе этого простого народа. «Несмотря на наши недостатки, — продолжал он, — все же лучше нашего народа, слава Богу, нет во всем мире! С этим и вы, братья, скоро должны будете согласиться, живя в чужих странах. Вы не увидите там ни такой задушевности, ни такой искренности и простоты, ни такой жертвенности, ни такой даже деликатности и тонкости чувств и ни такой широты духа, размаха и силы, как в своем народе. Не увидите и такой способности жить не только для себя и для своей лишь родины, а и для других, для служения иным народам, скорбеть и радоваться со всем миром. Я это видел здесь. А вы убедитесь, живя там. Не уходите же от душевного богатства народа! А если родной народ постигнут какие-либо скорби, тем более надо любить, ценить и помогать такому народу и в этом находить еще большую радость и долг». Статья владыки так и не была опубликована. Не прозвучало выступление и по радио. Как и не сдвинулось с мертвой точки решение многих насущных вопросов епархии, на что искренне надеялся владыка Вениамин. Все зримее становился его конфликт с уполномоченным.

6 октября 1948 года митрополит Вениамин готовит докладную записку на имя Карпова с копией Патриарху и сопровождает ее кратким письмом, написанным тремя днями позже: «Обращаюсь с просьбой об урегулировании в нашей епархии гражданско-церковных отношений, — о чем я написал и прилагаю ниже особую докладную записку на основании фактического материала. А перед нею представляю Вам “Беглые заметки об общих вопросах церковно-общественной жизни” в Союзе и за границей, — как вводный принципиальный материал к докладной записке».

В своем обращении митрополит Вениамин подводил итог восьмимесячному пребыванию в качестве управляющего Рижской епархией и делал из этого неутешительные выводы. Он говорил, что декларируемые как «вполне нормальные», «установившиеся взаимоотношения между Церковью и государством» в СССР на самом деле не имеют никаких «установленных и узаконенных норм». Иными словами, «совершенно неизвестно: где начинается область “внутрицерковной жизни” и где кончается “невмешательство государства во внутрицерковную деятельность”». «Что касается Православной Церкви в Латвии, то я удостоверяю, что такой грани совершенно не существует, — отмечал он. — Какой бы вопрос я или Епархиальный Совет ни начинали обсуждать, а тем более проводить, мы почти во всех случаях прежде всего и больше всего становимся перед вопросом: “как отнесется [к этому] и позволит ли уполномоченный по делам Православной Церкви в Латвии?” И мы решительно не имеем никаких данных о дальнейшем направлении и конце наших предположений. А иногда, на основании опытов прошлых решений его, мы заранее вынуждены отказываться от проведения мер, кажущихся нам нужными для пользы Церкви. Кратко обобщая это положение, я вынужден формулировать его так: фактически главным направляющим деятелем церковной жизни является не архиерей и не епархиальный совет, а уполномоченный». Владыка обращался к председателю Совета по делам Русской Православной Церкви: «Надеюсь, что Церковь Христова, вступивши на путь искренней лояльности к Советской власти и доказавшая ее не только в мирное время, но еще больше в годину Отечественной войны, не сойдет с этого пути. И потому, проводя ту же самую линию лояльности и в Латвии, я надеюсь, что и тут буду еще более ответственным и лояльным, чем я был за границей в течение 21 года, то есть с 1927 года, когда я письменно заявил о своей лояльности через Патриарха (тогда митрополита) Сергия и доказывал ее за границей все время, а тем более во время Отечественной войны, о чем хорошо осведомлены были представители Советской власти и в Америке. И потому я желаю и прошу дать мне возможность такой же работы и здесь, на новом месте моего служения Церкви и Родине». Докладную записку митрополит Вениамин лично передал председателю Совета 22 октября и, как свидетельствовал Карпов, «в крайне возбужденном тоне высказал свои претензии» к уполномоченному Совета Смирнову.

Несмотря на вышесказанное, в «Беглых заметках об общих вопросах церковно-общественной жизни» владыка повторял, что считает важным улучшать взаимоотношения Церкви с властью: «И прошу верить, что мы искренни в своих намерениях. Мы желаем добра и Отечеству. И такая установка отношений поможет нам, Церкви, бороться против вредителей, как церковных, так и государственных». Для этого, по его мнению, необходимо было создать «нормальные» отношения государства и Церкви, которых на практике в Латвии не наблюдалось.

В Совете незамедлительно отреагировали на это обращение и потребовали от Латвийского уполномоченного объяснений, переслав ему доклад митрополита Вениамина. 16 октября Смирнов писал в Москву: «Я считаю, что Вениамин, очевидно спровоцирован или, может быть, тут что другое, но я не понимаю. Я удивлен и обеспокоен этим и поэтому прошу председателя Совета — тов[арища] Г. Г. Карпова выехать в Ригу и помочь мне разобраться в этом и урегулировать служебные отношения с архиереем. Я понимаю свою ошибку, заключающуюся в том, что с вопросами и отношениями (письменными или устными) ко мне Вениамина я принимал его посредников, в частности секретаря Епарх[иального] совета протоиерея Смирнова, который, как видно, мои ответы и разъяснения Вениамину искажал и извращал, — о чем мне сообщали в МГБ [Министерстве государственной безопасности] тт. Кузмин и Лихолет».

Тем временем Карпов направил в Совет министров СССР докладную записку на имя Клима Ефремовича Ворошилова, в которой говорил о характере визита к нему митрополита Вениамина и, «в связи с создавшейся обстановкой», предлагал «необходимым командировать в Ригу своего заместителя т[оварища] Белышева С. К. для урегулирования вопроса во взаимоотношениях между уполномоченным Совета и митрополитом Вениамином, полагая, что явится необходимость говорить не только с уполномоченным Совета т[оварищем] Смирновым, а и с руководящими лицами республики». Ворошилов, курировавший религиозные вопросы в Совете министров, на документе оставил следующую резолюцию: «Записка “преподобного” Вениамина “сдобрена” основательно современным американизмом, поэтому не только следует изучить деятельность уполномоченного Смирнова, но как следует изучить и политическую физиономию самого “святителя”. К. Ворошилов. 26/X-48 г.».

По-видимому, «американизм» владыки состоял лишь в том, что он, помимо «специально-епархиальной жизни», в докладе поднимал вопросы «более широкого круга». В частности, он писал: «Известно, как почти общее явление, что лицам, состоящим на гражданской службе, грозит опасность лишиться ее, если таковые обнаруживают свои религиозные убеждения посещением богослужений». И далее приводил конкретные примеры таких случаев. Все это выходило за рамки внутрицерковных дел. Копия доклада была направлена руководителю республики В. Т. Лацису, чтобы ознакомить его с содержанием и «дать объяснение по всем затронутым в докладе вопросам в Совет к 10 ноября».

Стоит отметить, что конфликт между управляющим епархией и уполномоченным был отражением происходящих изменений во внутренней и внешней политике СССР. Отношение государственной власти к Церкви стремительно менялось. Внешнеполитическая деятельность Московской Патриархии не давала тех результатов, которые ожидали от нее в правительстве. Кроме того, существовали серьезные опасения по поводу роста влияния и авторитета Церкви внутри самого Советского Союза. Было также очевидным недовольство Сталина результатами Совещания глав и представителей Автокефальных Церквей в Москве в августе 1948 года. Уже в сентябре была издана инструкция Совета, которая запрещала регистрировать служителей культа, имеющих судимость. Синод Русской Православной Церкви «по рекомендации Совета» также принял решение о прекращении молебнов на полях, крестных ходов и внебогослужебных уроков Закона Божия с детьми. Усиливалась антирелигиозная пропаганда. Так, 10 октября 1948 года в центральной республиканской газете «Советская Латвия» под рубрикой «В помощь пропагандисту» была опубликована обширная статья за авторством ведущего лектора Управления пропаганды и агитации Центрального Комитета партии, бывшего секретаря «Союза воинствующих безбожников» Федора Нестеровича Олещука под заголовком «Коммунизм и религия». Эта статья начиналась цитатами Маркса, Энгельса и Ленина о религии. А далее следовали тезисы о том, что коммунизм и религия абсолютно противоположны и несовместимы. Звучал призыв «развернуть широкую и всестороннюю работу по преодолению религиозных пережитков». Автор писал: «Совершенно недопустимо забвение антирелигиозной пропаганды, которое за последнее время получило такое широкое распространение в нашей стране. Тем более нетерпимо всякое “кокетничание” с религией, всякие попытки “оправдать” религию, изобразить ее “полезной” силой для коммунизма. Иные говорят, что религиозные организации, дескать, в Советском Союзе занимают сейчас иную позицию по отношению к советской власти, чем раньше. Сейчас они-де не только лояльны, но настроены вполне советски. Другие говорят о том, что якобы и сама советская власть изменила свое принципиальное отношение к церкви и религии. Нечего и говорить, что все эти рассуждения ничего общего с действительностью не имеют». Это был прямой выпад против позиции митрополита Вениамина и заявление о создании «нового человека», для которого всякая религия является «пережитком прошлого».

Дальше — больше. По мнению автора статьи, Церковь во время войны была вынуждена оказывать всестороннюю поддержку советскому государству в его борьбе с фашизмом только для того, чтобы не «скомпрометировать» себя в глазах народа. Но все это не меняло сущности религии, которая оставалась и остается враждебной марксизму-ленинизму. Публикация Олещука завершалась откровенным выпадом: «Нельзя согласиться и с утверждениями о том, будто изменилось отношение советского государства к церкви и религии. Советская власть с первых же дней своего существования провозгласила, что ее отношение к церкви и религии строится на основе отделения церкви от государства и школы от церкви, на основе последовательного проведения в жизнь принципа свободы совести. Советская власть вовсе не намеревалась ликвидировать церковь, преследовать священников, запрещать верующим отправление религиозных культов. Если советскому государству пришлось в свое время вступить на путь репрессий в отношении отдельных церковнослужителей, то это произошло только потому, что сами церковники подняли борьбу против социалистической революции, против советской власти. Когда церковники от этой борьбы отказались, поняв, что она безнадежна, советская власть отменила ограничения в отношении церкви. Церковь получила возможность восстановить патриаршество, воссоздать Синод, выпускать ряд органов печати, собирать свои соборы, съезды и т. д. Но все это отнюдь не свидетельствует об изменении принципов, на которых строится отношение советской власти к церкви. Эти принципы были, есть и остаются неизменными».

На состоявшемся вскоре после публикации статьи собрании духовенства владыка Вениамин обратил на нее свое внимание, выразив недовольство ее антирелигиозным характером. По этому поводу в «Беглых заметках» он писал: «Я не буду сейчас разбирать, что в этой статье правда, а в чем — несомненная неправда (что мне довольно ясно). Одно лишь скажу: нам, церковникам, желательно дальнейшее улучшение взаимных отношений, а не борьба; и это — не только для религии, но нужно и для блага социалистического Отечества». Владыка недоумевал: «…такие статьи, как Ф. Олещука, снова будут давать материал для заграничной пропаганды. А Церкви нужно иметь иной материал».

Ввиду сгустившихся туч 6 ноября 1948 года митрополит Вениамин начинает свой второй «сорокоуст» — служение сорока Литургий с изложением всех чувств и мыслей в отдельной тетради. Он писал: «Прошло времени 21 год после того, как я писал первый сорокоуст по однородному предмету: о родине, о лояльности. Теперь обстоятельства поставили этот (и другие) вопросы снова, но уже в реальной обстановке: я — на родине, т. е. там, о чем думалось в Югославии теоретически, а теперь это ставится практически. На душе стало беспокойно: сгустились недоумения и осложнения. И снова нужно молиться. Снова начинаю сорокоуст».

7 ноября владыка Вениамин фиксировал в дневнике: «…я все более убеждаюсь, что основное дело (моя поездка в Москву) есть благое дело по существу: она была и остается попечением архиерея о своей пастве, — что составляет непременный долг мой. А иных путей я уже не видел: получилась петля, из которой не видно было исхода и дальше…» А через десять дней, в день совершения двенадцатой Литургии, 17 ноября, он записал: «Произошло неожиданное разрешение мучивших вопросов… Представитель из Москвы, помощник председателя Совета по делам Православной Церкви Сергей Константинович Белышев прибыл ко мне около 2-х часов дня. До этого он имел разговор и с уполномоченным, и вместе с о[тцом] прот[оиереем] С[мирновым]. И выяснилось, что виноват не уполномоченный, а о[тец] С[мирнов], действовавший, как “ему казалось”. Это было весьма неожиданно для меня… Я благодарил приехавшего “ревизора”. И теперь остается принимать мне уже административные меры… Они наметились уже. Завтра по моей просьбе будет встреча — для мира с уполномоченным, в присутствии приехавшего, чему я рад. Никаких других вопросов не поднималось совершенно. Следовательно, их и нет, слава Богу! Завтра нужно уже принимать церковные меры. Какое облегчение дал Господь! Ныне вечером слушался в монастырском храме акафист “Скоропослушнице”. Итак, слава Богу. Но сорокоуст нужно докончить, в благодарность Богу за скорую защиту».

Далее в своем дневнике владыка делится внутренними сомнениями и впечатлениями, которые переживал за день до этого. Он писал: «…в основе происходящего процесса, затрагивающего церковную жизнь, лежит “благо”, которое мне еще и не ясно. Одно лишь ясно было, что христианину (особенно духовенству) нужно было оставаться на родине, а не уходить за границу; или теперь возвращаться сюда… Здесь Промысл Божий творит Свое неисповедимое дело. И стало радостнее на душе. Да, здесь не так “просто” жить, — не по старинке: нужно быть мудрым и серьезно считаться с жизнью; но это необходимо».

Приехавший из Москвы Белышев значительную часть вины за разлад в отношениях между митрополитом и уполномоченным возложил на епархиального секретаря протоиерея Николая Смирнова. Последний до прибытия в Ригу митрополита Вениамина был «полновластным хозяином» в делах Рижской епархии, так как прежний архиепископ Виленский и Литовский Корнилий здесь редко бывал. С приездом владыки положение о. Смирнова оказалось «второстепенным и зависимым». Но он продолжал тихо «править епархией» и, по выражению митрополита Вениамина, «мучить людей своим характером». Данное положение вполне устраивало уполномоченного, но не устраивало владыку. Ко всему прочему уполномоченный не просто уклонялся от содействия в разрешении неотложных вопросов при обращении к нему митрополита Вениамина или игуменьи Рижского монастыря Тавифы (Дмитрук), но направлял их напрямую то в МВД Латвийской ССР, то в Патриархию, то в иные республиканские инстанции, игнорируя все их просьбы. Иными словами, не выполнял своих прямых должностных обязанностей быть посредником между представителями епархии и органами государственной власти.

В итоге резолюция Карпова на докладе Белышева гласила: «Тов[арищ] Смирнов допускал ошибки, и он был должен озаботиться организацией взаимоотношений с архиереем, а прот[оиерей] Смирнов воспользовался случаем и применил жульничество в своих интересах. Что касается Вениамина, то он нас известил, и он, конечно, опаснее, чем тот же поп Смирнов. <…> Надо проследить за “деятельностью” Вениамина и работой т[оварища] Смирнова. Карпов. 1/XII».

29 ноября владыка нанес визит уполномоченному Смирнову и на следующий день записал: «Вчера мне пришлось иметь встречу с советским представителем. Было очень мирно и дружно; благодарение Богу! А перед этим я заранее обдумал вопросы и на все получил хорошие ответы. Сговорились, что будем оба встречаться. Вот и получился мир… Так устроилось благополучно. Благодарение Богу». Воодушевленный разрешенным конфликтом с представителем власти, владыка вновь стал хлопотать об устройстве мужского скита, на который из своего архиерейского жалования в 5000 рублей положил откладывать по 1000 рублей. Часть денег при этом он тратил на помощь разным лицам, а также ссыльному духовенству, с которым состоял в переписке. Сдвинулось с мертвой точки и дело издания епархиального бюллетеня. Было разрешено его печатать ежемесячно на правах рукописи в количестве 200 экземпляров.

Первый номер «Вестей» митрополит Вениамин предварил кратким предисловием, в котором отметил важность и необходимость периодического издания в епархии. Он писал: «Каждому христианину, а особенно священнику Православной Церкви в Латвии понятно, почему предпринимается издание епархиального бюллетеня под заглавием “Вести”: в провинции мало, а иногда ничего не знают, что делается в епархиальном центре. Между тем жизнь идет своим чередом: назначаются священники, другие перемещаются, иные умирают. Все это и близко сердцу собратий, и даже практически интересно им. Затем, проектируются разные епархиальные предприятия: напр., вот — издание бюллетеня; намечается организация временных курсов; указывается расценка свечей и тому подобное. Конечно, все это можно распространять через благочинных; но это затягивает ознакомление приходов с вопросами: пока-то еще дойдет в порядке очереди чтения распоряжений до приходских священников. “Вести” же скорее дойдут до них. Кроме того, и архиерею есть где сделать указания для всех священнослужителей. И наоборот: с приходов можно будет посылать свои вопросы и получать на них ответы. Еще важнее то, что в “Вестях” будут печататься постановления Высшей Церковной Власти, Патриарха и Священного Синода по практическим вопросам нашей местной жизни и всей Русской Церкви. Напр., ныне читатель узнает распоряжение Патриархии о служении лютеран в православных храмах. И тогда не будет нужды отвечать на частые вопросы священников с мест: все узнают общее обязательное решение Патриархии».

Последнее заслуживает отдельного внимания. Со слов уполномоченного, по отношению к католикам и лютеранам митрополит Вениамин вел мирную, а «не “воинственную линию”, как вел архиепископ Корнилий, будучи здесь заведующим». Смирнов свидетельствовал, что владыка «даже проявляет попытки сотрудничества и содружества, т. е. разрешил до решения Синода лютеранским пасторам служить для лютеранских общин в православных церквах». Это вполне характеризовало видение митрополитом Вениамином миссийных задач Церкви в Латвии. Однако 16 ноября 1948 года на заседании Священного Синода было признано считать «нецелесообразным разрешить лютеранам пользоваться действующими православными храмами для своих богослужебных собраний». Об этом владыка сообщал в выпуске епархиальных «Вестей».

На будущий год для него оставались нерешенными вопросы об увеличении количества духовенства в епархии; о ските-даче, где владыка смог бы уединиться для молитвы и писательских трудов. Были запланированы поездки по епархии для осмотра приходов и знакомства с прихожанами.

Первым вопросом в 1949 году был вопрос о ските. Еще в апреле 1948 года митрополит Вениамин отмечал: «Читал вчера свои записи об Искуплении… Много материала! Главное: только во Христе Искупителе — надежды на спасение. Он снял преграду ("примирил") между Отцом (Троицею-Богом) и грешным миром. Отсюда — все прочие блага, кончая устроением благодатной Церкви (Пятидесятницы)… Тогда понятным становится центральнейшее значение в Дневниках о. Иоанна Кронштадтского Христа ("Моя жизнь во Христе")… Как полезно возобновлять знания…» В январе 1949 года владыка продолжал свою мысль в письме к духовной дочери старца Нектария Оптинского Надежде Александровне Павлович: «Вчера, под [день памяти] о. Иоанна Кроншт[адтского], горели в сердце и уме мысли: дачу обязательно нужно! и переселиться мне туда для покаяния и писательства: ведь я могу же это делать лучше иных: дар Божий. А вместо себя — поставить бы викарного и отдать ему всякую "администрацию"… Но о будущем не решать окончательно… Года на 2–3 этого хватит (если проживу: кажется теперь: проживу, по Божией неизреченной милости!)».

После ряда безуспешных попыток найти подходящее место для скита владыка Вениамин решил открыть архиерейское подворье на Рижском взморье в Дубултах, где имелись «бесприходская церковь и церковный дом». 29 марта он подал уполномоченному «письменное отношение для оформления-разрешения скита и его последующей регистрации». Владыка сообщал: «Осмотрев здания в Дубултах, я нашел их вполне подходящими для первоначального устройства архиерейского центра вместо погибшей [сгоревшей] дачи на Кише. Но мне несравненно более хотелось организовать при архиерейской даче и маленькую группу сотрудников и сомолитвенников из монашествующих лиц. Так обыкновенно было всегда на архиерейских дачах. А в Латвии особенно было важно иметь особое место для монахов, чтобы они являлись некоторым резервом для замещения болящих или умерших священников по епархии». Уполномоченный на это возражал: «…нахождение скита (по сути дела маленького монастыря) среди санаториев и домов отдыха я считаю недопустимым». Все же владыка смог оформить храм в Дубултах как архиерейскую домовую церковь и уже в воскресенье 15 мая 1949 года переехал сюда на постоянное жительство, назвав скит дачей. Скит-дача представляла собой территорию неподалеку от Рижского взморья с храмом в честь святого равноапостольного князя Владимира, архиерейского дома, братского дома и маленького домика для послушника. Помимо молитв, митрополит Вениамин, как и говорил ранее, предполагал здесь уделять «больше времени для письменных работ». «Это дело, полезное и мне сподручное… Это — мое служение людям, если Бог даст», — писал он. «Со мною приехал игумен Сергий, наместник Псково-Печерского монастыря…, — добавлял владыка. — Все были в дружеском настроении. Пили чай. Все — вместе, без различия и положения… И было это и просто, и отрадно: как и в Америке был у меня обычай. К вечеру разошлись…»

Всегда чуткий к неслучайным событиям, митрополит Вениамин отмечал в дневнике: «Почему служил "посланник" из Псково-Печерского монастыря? После я подумал, что наш скиточек точно отродие от старинного Богородичного Успенского Псковского монастыря… Он же служил и во вторник… И уехал… И в зависимости от этой думы я написал "отцу" игумену Псковского монастыря, епископу Владимиру [Кобецу] с просьбой считать нас "духовной ветвью" их обители, или "своими", а не "чужими". И просил подумать о присылке нам иеромонаха-духовника от обители, хотя бы временно…»

Через год, в мае 1950 года, в Дубултах снова гостил насельник Псково-Печерского монастыря — иеромонах Киприан (Новиков), а летом того же года останавливался епископ Гавриил (Огородников) и вместе с ним уже совсем ослепший профессор Московской духовной академии протоиерей Тихон Попов. В октябре 1950 года владыку в Дубултах посетил епископ Таллинский Роман (Танг). Как сообщал уполномоченный, целью визита епископа Романа было получение совета у митрополита Вениамина в ведении епархиальных дел. Вместе с епископом Романом к владыке в Дубулты прибыл и новый наместник Псково-Печерского монастыря архимандрит Пимен (Извеков), будущий Патриарх Московский и всея Руси. Скит-дача действительно явилась на какое-то время «духовной ветвью» древней Печорской обители. Помимо постоянного состава насельников, в летнее время здесь проживали семинаристы из Ленинграда.

Полноценного монастыря в Дубултах так и не удалось создать. Причину этого владыка видел в отсутствии «монахов и ищущих монашества», а также «в неблагоприятных условиях окружающей жизни». Вокруг были сплошные курорты и дачи. К тому же, как писал он смиренно: «И сам я недостоин для этого дела: монастыри строились на святых людях, да еще после больших подвигов их».

Не оставлял владыка своим попечением и латвийскую паству. В течение мая-августа 1949 года он совершил восемь поездок по епархии, в ходе которых посетил около 30 церковных приходов. Митрополит Вениамин обращал внимание на материальное положение духовенства. Перед отъездом из прихода в Лимбажах он даже, как признавался сам, «сокровенно вложил матушке на семью некоторую сумму денег». Особенно владыка отмечал одну деталь: «Кстати сказать, в Латвии существовал и существует хороший обычай: никогда архиерей не берет за свой визит и службу денег!» Это было ему отрадно. В своем отчете о поездках по епархии митрополит Вениамин писал, что суммы, отпущенные Патриархией, в основном расходовались «на восстановление разрушенных войной или обветшавших латышских храмов и на оплату обслуживающих вакантные латышские приходы». А кроме того, на «священников, выезжающих из мест своего настоятельства». При этом некоторым священникам приходилось окормлять по 5–6 приходов одновременно. А отдельные священнослужители Рижского кафедрального собора периодически объезжали «дополнительные» приходы и совершали в них богослужения, в основном по престольным праздникам.

В связи с нехваткой священнослужителей в епархии напрашивался один выход — искать кандидатов в священники среди простых людей без семинарского образования. «Нужно сойти с принципа образовательно-богословского на принцип морально-народный», — отмечал владыка Вениамин. Этого принципа он придерживался и после, называя таких священников по аналогии с апостолами — «рыбаками».

В ходе посещения латышских приходов митрополит Вениамин везде стремился после службы встретиться с прихожанами. «В церкви наши богомольцы обычно являются пассивными, молчаливыми слушателями: это — хорошо, — писал он. — Но еще лучше, если они к этому могут иметь время и возможность высказать и свои мысли, поговорить о своих нуждах, поделиться своими чувствами любви. Все это можно сделать за трапезой».

Он считал своим долгом посещать и местных представителей власти, чтобы «устанавливать добрые отношения» с ними. В большинстве случаев владыку ждал теплый прием, но случалось и обратное. В целом, общее впечатление, вынесенное им из поездок по епархии, было таково: «не так плохо, как говорят». Для себя митрополит Вениамин наметил несколько основных задач: «1) Храмовые здания в общем удалось и удастся сохранить и восстановить. 2) Состояние с кадрами "опасное и тревожное". 3) Не везде есть дома для клира. 4) Очень многие латышские приходы не в состоянии оплачивать расходы — нужна помощь Патриархии».

Все эти вопросы предстояло решать уже с новым уполномоченным Совета. 21 августа 1949 года митрополит телеграфировал в Москву Карпову: «Глубокоуважаемый Георгий Григорьевич! Долг имею сообщить Вам печальную новость: наш уполномоченный Никита Павлович Смирнов после долгой болезни (сердечной) скончался вчера, 20/VIII-49 г. Завтра будем на погребении его. После выяснения вопроса с ним (благодаря Вам и помощнику Вашему Белышеву) мы жили мирно и согласованно. Царство ему Небесное! Осталась большая семья от него. Ваш слуга, искренно уважающий Вас, митрополит Вениамин, Рижский и Латвийский».

В сентябре того же года владыка сам пережил микроинсульт. К декабрю он немного поправился и записал в дневнике: «Работаю над творениями о. Иоанна Кр[онштадтского]. Мне назидательно самому. И богословски полезно… Угодник Божий. Необычайный подвижник! Что еще за 1949 год? В Москву решил меньше показываться: много причин этому. Печально — но лучше так… Не с кем поговорить открыто по многим вопросам… Какая грусть! Неужели это всегда бывало так? Неверие широко развилось в стране… А что делать? — Надо самому жить благочестивее… И вообще нам, христианам. "Но вы смотрите за собою", — сказал Господь ученикам, говоря о будущих скорбях мира (Мк. 13, 9)». Скорби ждали и самого владыку.

Новый уполномоченный Александр Александрович Сахаров был настроен решительно и уже 9 января 1950 года докладывал в Москву: «Считаю необходимостью сообщить свое мнение, что содержание материалов к очередному номеру ["Вестей"], как и содержание уже изданных номеров бюллетеня, показывает об отсутствии особой необходимости в издании бюллетеня в Латвийской епархии». Решено было «Вести» закрыть.

К действиям уполномоченного добавились действия МГБ по Латвийской ССР. В апреле того же года были арестованы священник Петр Михайлов и диакон Павел Трубецкой. Сахаров докладывал по этому поводу: «…Следовательно, эти аресты показывают, что несмотря на внешне лояльные высказывания членов Епархиального совета и лично митрополита Вениамина, руководимое ими духовенство Латвии, состоящее в основном из лиц, в прошлом активно сотрудничавших с немцами, симпатизировавших немецким захватчикам или выходцев из социально чужой нам среды, — враждебно настроено к существующему в Латвии советскому строю». При этом уполномоченный отмечал, что «при всех встречах с митрополитом Вениамином доминирующей темой беседы является его подчеркивание, что он ранее был в лагере людей антисоветских, но со времени нахождения в Америке — стал просоветски настроенным». Однако Сахаров этому не верил. Он продолжал акцентировать внимание Москвы на антисоветской деятельности управляющего епархией, докладывая: «Митрополит Вениамин продолжает поддерживать активную переписку как с адресантами в Советском Союзе, так и за границей. Поддерживает переписку с духовенством, репрессированным органами Советской власти, находящимся в заключении, и оказывает ему материальную помощь. При возвращении из ссылки духовенства, отбывшего срок наказания, оказывает ему материальную помощь и назначает на доходные приходы».

С другой стороны, те лица, которые владыкой были отстранены от епархиального управления, поспешили к новому уполномоченному и стали всячески очернять деятельность управляющего епархией. Митрополит Вениамин знал об этом и прямо говорил уполномоченному, что ничего не желает против них предпринимать: «Бог с ними». Своих недругов он призывал только к христианской любви и забвению всех прежних обид. «Наличие двух группировок духовенства, борющихся за влияние и власть, — замечал Сахаров, — безусловно влияет как на состояние церкви, так и на деятельность митрополита Вениамина».

Владыка в очередной раз задумался об уходе на покой в какой-нибудь монастырь «для спасения» души. Он глубоко переживал отсутствие любви в среде духовенства и видел в этом общий церковный кризис. В Пасхальном обращении к духовенству и мирянам 9 апреля 1950 года владыка отмечал: «…если подумать вообще о Церкви, то и тут любовь, единство и духовная радость являются сущностью Ее; без этого нет Церкви, а остается одна лишь оболочка форм, — как это было и перед Христовым пришествием в лице фарисеев, книжников, или — в "церкви лукавнующих", по слову Псалмопевца. "Без любви нет Церкви"».

Он не желал видеть в своей епархии «церковь лукавнующих», а потому перед Пасхой разослал дополнительно всем своим недругам «шесть-семь просительных писем…» и после Пасхи записал: «От двух священников, коим я посылал "мирные письма", при христосовании с ними услышал такие мирные слова, благодарю Господа! На душе было не только мирно, но и сила Божия давала твердость во всем: и со всеми священниками я чувствовал духовную твердость… Уже не было мыслей "уходить"… Осталось сказать слово после вечерни… Священникам я написал особое послание на тему Евангелия: Господь нам дал власть чадами Божиими быть, или "богами по благодати"… Какая высота!»

На какое-то время его призыв к миру был услышан. Здоровье митрополита Вениамина продолжало ухудшаться. В письмах он оценивал его как на три с минусом — три с плюсом. И если первую половину 1950 года владыка посещал уполномоченного довольно часто, примерно раз в неделю, то уже 8 июня заболел и просил Сахарова содействовать ему пройти обследование во 2-й городской больнице. 13 июня владыка был госпитализирован. На обследовании он находился более недели. После чего возвратился в Дубулты: «Серьезно и любезно отнеслись, — писал он. — Опасного не нашли…»

В том же 1950-м году Рижская епархия отмечала свой 100-летний юбилей. Именно сто лет назад Рижское викариатство было преобразовано в самостоятельную епархию. Карпов рекомендовал Сахарову «воздержаться от присутствия на праздновании». Не был приглашен на юбилей и Святейший Патриарх Алексий I. Как считал уполномоченный, причиной этого стало «затруднительное денежное состояние» и «недостаточная работа его [митрополита Вениамина] в латышских приходах». Владыка и сам не скрывал того, что состояние православия среди латышей не давало оснований чем-либо хвалиться, так как «православие среди латышей идет на убыль». Причиной тому была совокупность факторов, среди которых главным выступала коллективизация. Латышский священник Владимир Янсон в особом докладе отмечал, что «крестьянство связано дисциплиной и интересами колхозного хозяйства, они [эти интересы] сначала мешают посещать богослужения, а потом заслоняют интересы церкви в его сознании». Кроме того, «большое значение имеет влияние культурно-просветительной работы советских и партийных органов, коренным образом изменяющее идеологические интересы трудящихся республики». Речь шла об антирелигиозной пропаганде. Указывалось и на тот факт, что полевые работы приходятся на церковные праздники и воскресные дни. В результате районирования в Латвийской ССР местные советские органы стали строже следить за жизнью районов и, в частности, внимательнее интересоваться деятельностью религиозных организаций. В ряде мест в связи с возросшими нуждами колхозных хозяйств ставился вопрос об изъятии у приходов даже некоторых строений. Уполномоченный сообщал, что «интерес местных советских органов к церковному имуществу, переданному ими же приходским общинам ранее, порождают среди духовенства разговоры о притеснении церкви путем изъятия построек, находившихся в ведении прихода». При этом сам митрополит Вениамин считал, что необходимо идти навстречу органам власти в вопросах передачи больших построек для нужд культурных учреждений, но при условии предоставления жилплощади священникам, которые там ранее проживали.

Духовенство латышских приходов продолжало жить на доходы личного хозяйства: огород, сад, поле, служба взрослых членов семьи. Богослужения в сельских приходах совершались один-три раза в месяц или по воскресным и праздничным дням при малой посещаемости. Только на семи приходах (из 123 действующих) служба проводилась ежедневно и в трех — 3–4 раза в неделю. Сказывалась миграция населения в города. Для облегчения финансового положения епархии на общем собрании духовенства в марте 1950 года было решено отменить 3 %-ные сборы на нужды центральных учреждений, а также были понижены сборы с церквей на епархиальные нужды, причем обложение было составлено по особой процентной шкале, согласно доходам от 2 % до 12 % с их валового дохода, в зависимости от доходности церкви. Но даже эти взносы поступали нерегулярно, а от некоторых приходов их совсем не было.

По просьбе сельских приходов на мартовском собрании духовенства было принято решение о снижении продажной цены на свечи с 5 до 3 рублей за штуку. Была снижена и покупная цена на свечной сгар, возвращаемый приходами на склад Епархиального совета. Дальнейшая финансовая отчетность свидетельствовала, что снижение доходности приходов происходило не только по свечной части, но и по другим статьям (например, кружечному сбору). Общее мнение духовенства о причинах снижения доходов состояло в признании общего умаления доходов, «что объясняется меньшим наличием денег у населения, а также повышением стоимости денег в Союзе».

Вместе с тем, по инициативе Сахарова, органы Госстраха стали требовать обязательное страхование церковных зданий в епархии. Страховые взносы и без всего прочего ложились тяжелым бременем на приходы. Масла в огонь подливало и требование Патриархии «совершать взносы в фонд облигаций госзайма». Пример такого взноса показал сам митрополит Вениамин, подписавшись на заем гособлигаций на сумму 5000 рублей, что составляло его месячный доход. Для большинства же приходов эти взносы были неподъемной ношей и способствовали дальнейшему росту недовольства среди части духовенства. Владыку это огорчало. Он отмечал стремление к «лучшей» жизни (земной) не только среди священно-церковнослужителей: «реставрация» в разных видах, настроение учащихся в духовных школах, стремление к защите своих «прав» (даже в домах), отсутствие подъема в духовной жизни и т. п. В дневнике митрополит Вениамин записывал: «…это все: старое, уже Богом осужденное; но мы возвращаемся, как пес на свою блевотину (2 Пет. 2, 22). И покаяния нет!».

По поводу же «свечного вопроса», а также касательно причин снижения цен на свечи митрополит Вениамин подготовил отдельную статью для «Вестей», где сообщал следующее: «Прежняя цена была обременительна для молящихся; и епархиальная власть считала необходимым идти навстречу интересам народа, облегчая покупку свечей. А вместе с тем желательно всякому православному человеку видеть в храме пред иконами больше свечечек, при удешевленной продаже их в церкви. Кроме того, всякому богомольцу отраднее самому поставить свою свечку, чем давать жертву на "общую", — как это практикуется во многих храмах». Однако эта статья так и не увидела свет, как и следующий номер «Вестей», а ропот среди недовольных финансовой политикой владыки только усиливался.

2/15 сентября 1950 года митрополит Вениамин отмечал свое 70-летие в узком кругу лиц. Юбилей был отмечен скромно. В кафедральном Рижском соборе было совершено торжественное богослужение, а затем организован «чай» для присутствующего духовенства. Так как 1950-й год совпал еще и со 150-летием единоверия в Латвии, то митрополит Вениамин посчитал своим долгом посетить в этом году и единоверческие приходы епархии. В период с 13 по 16 октября он выезжал (поездом) в различные единоверческие приходы. А 9 ноября разослал по единоверческим приходам свое архипастырское послание.

13 ноября митрополит Вениамин через Епархиальный совет предписал, чтобы с 1951 года в каждом приходе велась церковная летопись. Также просил настоятелей собирать факты, связанные с жизнью своего прихода, и сообщать об этом Епархиальному совету. В течение всего юбилейного года владыка не оставлял попыток возобновить издание епархиального бюллетеня «Вести». Однако сделать это так и не удалось. В итоге он стал практиковать периодическую рассылку по благочиниям своих проповедей, отпечатанных на машинке, что вызвало очередное недовольство уполномоченного.

События 1950-го года значительно подорвали здоровье митрополита Вениамина. Сахаров свидетельствовал, что тот жаловался на слабость и недомогание. По словам рижского духовенства, владыка Вениамин пережил очередной «удар». После его посещения на квартире 26 декабря Сахаров сообщал в Москву, что митрополит «чувствовал себя плохо лежал, хотя с моим приходом с постели встал, но почти не мог ходить. Жаловался на слабость, головные боли, плохо владеет ногами и руками — почти не может писать». В дневнике от 25 января 1951 года сам владыка сообщал: «В декабре (14–15) был вторичный инсульт (удар) "столбовой", т. е. в позвоночный столб. И ослабела управляющая сила нервных двигателей (ослабление ног, рук, почерка, памяти немного); голова в первые дни была горячая…»

Позднее митрополит Вениамин писал в письме Татьяне Николаевне Бегичевой: «Про себя скажу, что уже стал стариком (71-й год: 2/15 сентября пойдет — если доживу — 72-й). Посылаю тебе карточку (если не посылал)… У меня был два раза уже "инсульт" (удар), — но сравнительно легкий. Однако ноги ослабели очень сильно. А также и склероз в мозгу. Но видишь: пишу еще сносно; и занимаюсь делами епархии. На все — воля Божия: не ропщу ничуть. Смерть, вероятно, недалека. Но Бог знает: может быть, проживу еще год (или и больше). Родные мои по отцу и матери не жили дольше 71–72-х [лет]».

Ввиду уменьшения епархиальных доходов в 1950 году Епархиальный совет постановил сократить некоторые расходные статьи, — хотя другие (на латышские приходы), наоборот, были по необходимости повышены. В декабре было намечено «пересмотреть число приходов и некоторые закрыть, как малодоходные и поэтому не оправдывающие себя». Ко всем этим трудностям прибавилась новая беда.

В конце 1950 года Сахаров «посоветовал» министру финансов Латвийской ССР осуществить проверку «согласно существующего законоположения, факта и характера предприятия по производству свечей, существующего при Рижском женском монастыре». Эта проверка была инициирована 27 января 1951 года, и по факту ее был составлен акт, в котором зафиксирована сумма валового и чистого дохода Епархиального совета от производства свечей за 1949 и 1950 годы. Согласно этому акту с Епархиального совета необходимо было «взыскать за производство свечей в 1949–1950-х годах подоходный налог общей суммой в 258 359 рублей 40 копеек». Сумма в два с лишним раза превышала ежегодную дотацию из Патриархии, которая в 1950 году в епархию так и не поступила.

30 января 1951 года митрополит Вениамин вместе с членами Епархиального совета протоиереем Петром Берзинем и священником Симеоном Варфоломеевым посетили Сахарова по тому же неотложному вопросу о налогообложении. Вопрос о налогообложении свечной мастерской поднимался еще в 1947 году при уполномоченном Смирнове. Но тогда он признал, что данный шаг будет расцениваться как «ущемление» верующих, а потому налог с производства свечей по его указанию с епархии не взимался. Времена поменялись, и новый уполномоченный смотрел теперь на этот вопрос иначе.

Признавая в целом законность постановления, владыка Вениамин указывал на то, что своевременная неуплата налогов и такая большая накопившаяся сумма произошли не по злому умыслу, а в результате незнания им и Епархиальным советом необходимости их уплаты. При производстве свечей, которое осуществлялось силами послушниц Рижского монастыря, владыка, как только было возможно, сокращал производственные расходы. А все доходы от продажи шли исключительно на ремонт церквей. Он просил уполномоченного оказать содействие в снятии, снижении или хотя бы отсрочке уплаты. Но Сахаров оставался непреклонен: «Снижать или снимать налогов не имею права». Более того, он обещал принять все меры, «чтобы действия финансовых органов в отношении данного налогообложения строго соответствовали существующему законоположению». В Москву Сахаров докладывал, что «возможность данного налогообложения митрополитом Вениамином [была] воспринята болезненно, тем более что, как он сам высказался "финансовые органы в данном случае действуют исходя из законов и они юридически правы"». Владыка заявил уполномоченному, что Епархиальный совет в таком случае желает отказаться от производства свечей в собственной мастерской и будет покупать их в торгующих организациях. 31 января письмо с отказом от производства свечей было направлено в финансовые органы республики.

С целью урегулирования этого и других вопросов, касающихся общего положения в епархии, митрополит Вениамин с 20 по 23 февраля был в Москве, где лично посетил Патриарха Алексия I, а также нанес визит в Совет по делам Русской Православной Церкви. В дневнике он записал: «Слава Богу, все наши дела идут успешно». Итогом поездки стало пособие от Патриархии в сумме 100 тысяч рублей для уплаты налогов. Остальную часть суммы уже изыскивали из собственных средств. По приезде из Москвы 6 марта владыка записал: «Очень все хорошо устроилось; только не известно, чем кончится вопрос о 250.000 рублей свечного налога. Надежд не много. Но краха нет: остаток — 100 000 руб. от 1950 г., и 100 000 руб. от Патриархии. 50 000 руб. я получил от Епархии избытков. Через месяц или полтора — переезжать на дачу (после Пасхи на 3-й или 4-й день). Снова весна, лето. Сколько проживу там? Бог весть».

Жизнь шла своим чередом.

Летом 1950 года разгорелся новый военный конфликт, теперь уже на Корейском полуострове. Мировые события не могли обойти стороной внимание митрополита Вениамина. «Главный вопрос — война в Азии и (возможная) в Европе, — писал он в дневнике. — Будет ли она дальше разгораться? <…> Если и отложится война, все равно ее не миновать в недалеком будущем. Но "всему этому подобает быть". "Вы же не ужасайтесь", — сказал Господь». Русской Православной Церкви была отведена роль борца за мир. Разворачивалась всеобщая кампания по всему Советскому Союзу. И главной причиной недовольства Сахарова теперь стали действия владыки Вениамина, который не желал активно включиться в эту кампанию «борьбы за мир». В конце 1950 года Сахаров сообщал в Москву: «Заслуживает серьезного внимания высказывание митрополита Вениамина об участии духовенства в борьбе за мир, в частности в организациях и комитетах сторонников мира. При одном из визитов в ноябре 1950 года, касаясь этого вопроса, митрополит Вениамин высказался, что состояние мира не зависит от воли людей, за мир нельзя бороться, за него только можно молиться. В частности, он указал, что выступления митрополита Николая [Ярушевича] по вопросам мира, в той части, где он указывает, что "борьба за мир есть осуществление заветов Христа", — канонически неправильна. Из других источников мне известно, что среди приближенного духовенства митрополит Вениамин допускал более резкие высказывания против участия духовенства в международном движении за мир». Эти слова подтверждают и дневниковые записи владыки. «Пусть я недостойный и грешный, — писал он, — но за Православие помилует меня Господь, как и доселе миловал и хранил. Вот задача и мне на остальные дни и годы (если Бог даст их) моей жизни… <…> И основание есть — интересоваться этим, т. е. защищать Православие… Например, учение о Царстве Божием "на земле"; речи на конгрессе (особенно о. Джонсона, да и м[итрополита] Н[иколая]); впечатления от совещания 1948 г. (все внешнее — сравнительно с моим докладом к инославным церквам) и прочее». Все это владыка считал малозначимым. Для него «православие (особенно в данный момент истории) должно быть "митроотреченным", а не миролюбивым». Митрополит Вениамин говорил о том, что мир стал материалистическим и вслед за ним религии «сдались на силу военную», а нужно молиться. «Зла злом не заливают, а добром. "Благ же един Бог"!»

Еще в конце прошлого года Сахаров передал митрополиту Вениамину очередную «просьбу» Совета написать для выступления по радио две статьи, в том числе и статью «Православная церковь Латвии в борьбе за мир». Со слов уполномоченного, митрополит «без колебаний» обещал исполнить эту просьбу. И действительно, в начале нового, 1951 года, в канун Рождества, владыка распространил по епархии письменное приветствие с заглавием «Вместо поздравления», в котором подробно остановился на вопросе «мира». Но о каком мире он говорил? Отталкиваясь от слов евангельского благовестия: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человецех благоволение», — владыка говорил о том, что мир на земле уже наступил. И этот мир есть «мир Божий», «мир Христов». «Мир Христов — совсем не земной мир, — разъяснял он, — а Божий, Христов, благодатный, мир от Духа Святого, Который и назван Господом Духом Утешителем». «И если и проповедники христианские, — продолжал владыка, — доселе говорят, что мира на земле нет, то это явный признак, что и они "не знают" по опыту своему мира от Утешителя Духа; и путают мир земного мира с миром Христовым, Утешителевым: а "если же кто Духа Христова не имеет, то тот и не Его", не Христов (Рим. 8, 9)». Почему же тогда вокруг войны и всемирная вражда? — вопрошал владыка: «И в наши времена потрясаются общества: продолжаются международные и междоусобные разногласия и войны, ереси и расколы… Где же мир на земле, возвещенный ангелами? Где же мир, принесенный Богочеловеком на землю? Где же мир, который возвещает Евангелие и проповедь апостолов?.. "Весь мир во зле лежит", — сказал апостол (1 Ин. 5, 19)». Митрополит Вениамин объяснял, что есть мир внешний и есть мир внутренний, духовный: «И потому всякий истинно верующий и исполняющий заповеди Христовы, всякий истинно кающийся грешник имеет внутри себя мир Христов, которого никакие внешние треволнения мира сего нарушить не могут, если он сам, своею волею не вступит снова на путь беззаконий и греха, коими отгоняется от нас благодать Утешителя. Это Царство мира — "не от мира сего", а от Христа Самого. "Христос есть МИР наш", — сказал великий апостол».

Сахаров был настолько обескуражен таким посланием и словами митрополита Вениамина, что расценил их как «прямые выступления против дела мира». Уполномоченный незамедлительно докладывал в Москву: «Считаю необходимым, учитывая активизацию антисоветской проповеднической деятельности митрополита Вениамина, вылившуюся в прямое выступление против дела мира, — митрополита Вениамина из Латвийской ССР удалить. Учитывая, что за последние два года митрополит Вениамин часто болеет (о чем, как правило, скрывает от Патриархии), в настоящее время также болен и находится в больнице, — было бы более целесообразным не переводить его в какую-либо другую епархию, а ввиду старости и болезненности, — направить на покой в монастырь». Карпов разъяснял Сахарову: «Послание митрополита Вениамина носит поповско-богословский характер, и из него не вытекают те выводы, к которым Вы пришли в своем письме от 19 января с[его] г[ода]. Сообщите Совету конкретные случаи и содержание высказываний служителей культа, рассматривающих упомянутое послание "как прямой антисоветский выпад и выпад против деятельности Московской патриархии", и тех, кто принял выступление митрополита "с удовлетворением"». В Москве требовали фактов, а не домыслов и толкований слов владыки.

31 января в Совет по делам Русской Православной Церкви Карпову направил письмо уже секретарь ЦК КП(б) Латвии Я.И. Калнберзин. Он продолжал тезисы Сахарова и заключал: «Исходя из изложенного, а также учитывая особенности Латвийской ССР, как сравнительно молодой советской республики, расположенной в пограничном районе, Центральный Комитет КП(б) Латвии считает дальнейшее пребывание митрополита Вениамина во главе православной церкви Латвии нежелательным и просит Вашего содействия об отозвании его из Латвийской ССР. О принятых Вами мероприятиях прошу поставить в известность ЦК КП(б) Латвии». Руководство республики было явно напугано заявлениями митрополита Вениамина и его независимой позицией в церковных вопросах.

Предвидя свой скорый уход (владыка предполагал передать управление епархией викарному епископу), митрополит Вениамин в феврале-марте 1951 года совершил 17 перемещений священнослужителей на другие приходы, сменил епархиального секретаря и возобновил обширную переписку. Им была написана новая большая статья «Слово о Мире во всем мире» и представлена на рассмотрение уполномоченному. Сахаров докладывал: «Сразу же он эту статью попросил обратно для переписки. Статья не представляет никакой ценности и к опубликованию непригодна. По сути развивает мысли и тему ранее написанного им рождественского послания "Вместо поздравления", о котором Вам доложено. Кроме данной статьи митрополит Вениамин составил обширный проект организации "Высших духовных курсов" в гор[оде] Риге». Суть последнего заключалась в организации двухгодичных курсов по переподготовке духовенства. На них сам владыка, а также приглашенные к этому рижские священники должны были читать лекции по два часа три раза в неделю для слушателей, среди которых могли быть и миряне. Материалы лекций предполагалось печатать на пишущей машинке и распространять среди духовенства. По мнению уполномоченного, курсы были задуманы митрополитом Вениамином для того, чтобы «свой богатый и церковный, и жизненный опыт архиерея передать окружающему его духовенству». По сути, так оно и было. Поэтому на замечание Сахарова о том, что существует практика заочного обучения, владыка отвечал, что он «считает систему преподавания в этих учебных заведениях неправильной, так как там преподавание ведется в соответствии с веками установившимися канонами, без связи с опытом и современными условиями, и это мешает духовенству правильно ориентироваться».

Военные действия и сложная международная обстановка не страшили митрополита Вениамина, напротив. Еще в конце 1951 года он писал: «Нужны страдания (особенно для Америки): "Взявший меч от меча погибнет", — сказал Спаситель о воюющих. Будут ли они сейчас? Или отложатся на время? Вероятно: будут отложены. Но если будут попущены, то человечество заслужило их… И в особенности Америка: напала на несчастную, бедную Корею!» Владыка чувствовал происходящие изменения в мире и, казалось, война, как и тогда в Америке, должна была обновить все старое, мертвое, Богом осужденное. Послужить чему-то новому и будущему добру. Как, по словам Достоевского: «…война из-за великодушной цели, из-за освобождения угнетенных, ради бескорыстной и святой идеи, — такая война лишь очищает зараженный воздух от скопившихся миазмов, лечит душу, прогоняет позорную трусость и лень, объявляет и ставит твердую цель, дает и уясняет идею, к осуществлению которой призвана та или другая нация».

В очередной раз поведение митрополита Вениамина расценивалось уполномоченным как желание усилить реакционную деятельность духовенства и получить возможность легально распространять свои «антисоветские» взгляды среди духовенства и среди церковного актива. Сахаров требовал срочных директив из Москвы. Наконец 29 марта 1951 года он получил от Белышева долгожданное сообщение о назначении на Рижскую кафедру архиепископа Филарета (Лебедева). В этом сообщении Белышев давал краткую биографическую справку нового управляющего Рижской епархией и отмечал, что в период с 1909 по 1914 г. архиепископ Филарет был псаломщиком и преподавал русский язык в школах города Риги. При этом добавлял, что «Лебедев сравнительно молодой епископ, в достаточной мере не изучен». На первом листе этого документа из Москвы стояла надпись «т[оварищу] Иванову. Позвоните т[оварищу] Сахарову и передайте, что вопрос о Вениамине решен, поэтому и затея с курсами сама по себе отпадает 27.III-51».

Решение назначить митрополита Вениамина на Ростовскую кафедру было озвучено Патриархом на втором заседании весенней сессии Священного Синода 27 марта 1951 года. Обосновывая это решение, он, в частности, сказал: «Нам предстоит разрешить вопрос о Ростовской-на-Дону епархии. Дело в том, что в течение ряда лет там не налаживается должным образом епархиальное управление. Нужно сознаться, что последние назначения на эту кафедру были неудачны. Назначенный год тому назад преосвященный Николай [Чуфаровский] не сумел создать надлежащим образом порядков в епархии и уже более полугода просит об освобождении его от управления этой епархией. Насколько нам знакомо тамошнее положение, настроение паствы и состояние духовенства, на Ростовской кафедре должен быть архиерей авторитетный, умеющий поставить богослужение на надлежащую высоту; архиерей, усердный к службе Божией и к проповеданию слова Божия и вместе с тем имеющий твердую руку для управления многочисленным духовенством и приходами. В поисках такого благоговейного священнослужителя и опытного администратора я останавливаюсь на личности преосвященного митрополита Рижского Вениамина, который, я надеюсь, будет в состоянии привести в порядок все стороны церковной жизни епархии, с одной стороны, и, с другой, будет принят местным религиозным и усердным к церкви населением с большой любовью. Все условия для спокойной и плодотворной церковной деятельности в Ростове-на-Дону имеются, а также все для удовлетворения духовных потребностей архипастыря». Священный Синод тут же принял постановление, в соответствии с которым митрополит Рижский и Латвийский Вениамин был назначен митрополитом Ростовским и Новочеркасским. На освободившуюся Рижскую кафедру назначался архиепископ Рязанский и Касимовский Филарет, а епископ Ростовский и Новочеркасский Николай был назначен епископом Рязанским и Касимовским.

Сам владыка о предстоящем перемещении узнал из телеграммы Ростовского архиерея. «Прийдя ко мня, — передавал Сахаров, — он высказал предположение, что его перемещение состоялось в результате козней духовенства группы протоиерея Н[иколая] Смирнова (бывшего секретаря Епархиального совета), так как Филарет [Лебедев] якобы дальний родственник жены Н[иколая] Смирнова. Будучи у меня последний раз 7 апреля с/г, митрополит Вениамин плакал и говорил, что назначение архиепископа Филарета даст возможность Н[иколаю] Смирнову снова прийти к власти и тот "будет угнетать духовенство". Владыка добавлял, что когда будет в Москве, то «пожалуется на Н[иколая] Смирнова Патриарху, а если он ничем не поможет, будет жаловаться Богу». Последняя фраза на донесении Рижского уполномоченного была подчеркнута Карповым и сопровождена характерной надписью на полях — «Правильно!». Дескать, кроме Бога, митрополиту больше жаловаться некому, никто ему не поможет. Владыка перемещением был, конечно, расстроен, но принял это как волю Божию.

8 апреля 1951 года в Рижском кафедральном соборе состоялось прощальное богослужение в присутствии всего духовенства города. По окончании его митрополит Вениамин произнес прочувствованную проповедь и простился со всеми присутствующими, высказав сожаление, что не сумел выполнить здесь всех своих обширных планов. И владыка, и некоторые прихожане плакали. Говоря о своем отъезде из Риги в кругу близких людей, он сожалел о духовенстве, к которому так привык, о даче-ските на Рижском взморье и высказывал опасения, что ему будет трудно в новой епархии. Но он был верен монашеским обетам послушания высшей церковной власти и незамедлительно отбыл в новую епархию. 10 апреля митрополит Вениамин был уже в Ростове-на-Дону.

Через день после своего приезда в Ростов митрополит Вениамин посетил уполномоченного Совета по Ростовской области Григория Дмитриевича Амарантова. Тот докладывал в Москву: «После сообщения своей биографии (а это продолжалось не менее часа) митрополит Вениамин заявил, что он возмущен поступком своего предшественника епископа Николая, который транжирил епархиальные средства. <…> Далее сказал, что он таких ненужных и вредных перебросок духовенства, какие делал епископ Николай, производить не будет и что [епископ] Николай неправильно поступил, распустив Епархиальный совет. Он его сейчас же восстановит, т. к. он без совета работать не может».

Епархиальный совет действительно был вскоре восстановлен. Духовенству Ростовской епархии владыка сообщил, что не будет перемещать священнослужителей с прихода на приход даже по собственному желанию, если те прослужили на одном месте менее 3-х лет. 20 апреля 1951 года владыка вновь посетил уполномоченного и сказал, что устроился хорошо, город ему нравится и он уже начинает входить в курс дела. Амарантов добавлял, что «обращений (письменных) к верующим митрополит не делал».

По приезде в Ростов владыка, по своему обычаю, поспешил разузнать о местных подвижниках и почитаемых святынях. «С первого же дня узнали мы, что здесь глубоко чтут местного угодника, протоиерея отца Иоанна Домовского, — пишет он. — Поэтому в самом начале жизни своей здесь я посетил его могилу на так называемом армянском кладбище и отслужил панихиду по нем. И потом все пять лет приходилось слышать об этом имени; почти нет православного человека, который бы не знал его, и мало кто не посещал его могилку».

Когда к святому праведному Иоанну Кронштадтскому приезжали с юга России, батюшка говорил: «Зачем вы приезжаете ко мне — у вас свой Иван есть», имея в виду отца Иоанна Домовского. Митрополит Вениамин стал по крупицам собирать сведения о нем и узнал, что в 1916 году отец Иоанн ушел на покой, оставив должность настоятеля. Последние годы жизни митрофорный протоиерей намеревался провести в монастыре, но старцы не благословили его, говоря, что нужно быть в Ростове — утешать людей. Святые прозревали скорое закрытие и разрушение православных обителей, а потому отец Иоанн до самой кончины оставался в Ростове. Дом его стал своего рода «монастырем в миру». Здесь он принимал всех, кто нуждался в пастырском окормлении и наставлении.

Владыка не раз задумывался о Промысле Божием, попустившем разрушение обителей. Он замечал: «Прошла у нас эпоха монастырей… Больше 1000 лет они существовали и светили не только Церкви Божией, но и миру русскому… <…> Будем смиряться! А все же — чрезвычайно знаменательно, что монастыри (их были сотни, сотни у нас) были закрыты, разорены, уничтожены! Почему? Отчего? Для чего? Мысли приходят разные… Лучше не думать… Попущено это Богом! Значит, нужно в путях Промысла Божия! Нужно смириться. Так и по Писанию следует ожидать».

Митрополит Вениамин и сам всегда стремился к уединению и уходу в монастырь. Но Промыслом Божиим ему было суждено продолжить служение в миру. Еще на Валааме, будучи студентом Духовной академии, он получил от старца Никиты завет быть в миру: «…вы — нужны миру! <…> Не смущайтесь: Бог даст сил. Вы — нужны там». Служение в миру, во Христе стало подвигом многих подвижников XX века. Владыка писал: «…крещеный живет "во Христе", — или Христос в нем: все равно. А если Он живет, то Дух Христов говорит в нем (человеке): как нужно мыслить и действовать». Это главное. И это нужно было являть миру. Вместе с тем главным попечением и заботой митрополита Вениамина оставалась Церковь Христова. Теперь он был поставлен стражем Дома Господня в Ростовской епархии.

В своем письме Надежде Павлович владыка писал о Ростове: «Народ-то хорош… Но есть "православно-сектантские" группировки "ревнительниц". А среди духовенства есть такие типы, что умолчу… Решили посвятить целый месяц (15.05–15.06) кадрам … А народ просит, умоляет: "Дайте священника" (только не пьющего… Ох!). …Церкви (городские) превращаются в театр (пением)… Остановлюсь… А деньги?! У-ж-а-с!!! Назначил проверочную комиссию… Если так пойдет дело, то нужно для Церкви ждать больших скорбей…»

Для «исправления» епархиальных дел владыке пришлось первое время работать ежедневно по 12 часов и больше. «Я ныне на работе с 7 часов утра до 8 часов вечера, без перерыва. Сейчас уеду часа на два, а потом ночь опять писать (деловые бумаги), иначе я затянусь в работе…», — писал он в августе 1951 года. Несмотря на уверения в том, что он не будет перемещать духовенство, как это было при предыдущем архиерее, владыка все же был вынужден в первые три месяца переместить 20 священников на другие приходы и заменить настоятеля кафедрального собора в Ростове. Все эти действия митрополит Вениамин мотивировали необходимостью «умиротворения приходов», так как многие священники не ладили с церковными органами, а иные непристойно себя вели, и потому их нужно было срочно переводить. В редких случаях такие переводы случались по просьбе самих священнослужителей.

С уполномоченным складывались отношения «деловые и вполне нормальные». Митрополит Вениамин по-прежнему считал своим долгом относиться к представителю власти «с должным почтением, христианским смирением и личным доверием». И в Патриархию писал: «По многим моим принципиальным соображениям я считаю необходимым относиться к советской власти с полным послушанием в государственных вопросах; ибо верую, что она тоже исполняет некую волю Божию, для нее Промыслом предназначенную в мире. И даже, хотя бы иногда правительственные меры и распоряжения советской власти казались нам и трудными, и болезненными, но их нужно принимать нам смиренно и послушно, как распоряжения власти (не касающиеся веры); а иногда и как Божие для нас испытание в поучение и проявление нашего христианства. Иное отношение к власти являлось бы грехом для Церкви, знаком нашей духовной "несвободы" (1 [послание апостола] Петра, 2 гл[ава], 12 с[тих]) и нелюбви, и просто скажу — нехристианской установки. И хотя бы мы в таком случае "прикрывались" мыслью о Боге, о Церкви, о "свободе", это было бы прикрытием "зла" в нас [самих] (ст. 16)».

С апреля по июнь 1951 года митрополит Вениамин пять раз посещал уполномоченного. Последний об этом писал: «Особо принципиальных вопросов передо мной не ставил, говорил о текущих делах в епархиальном управлении, отмечая, что в Латвии ему было "работать" легче, там не было столько жалоб верующих на духовенство, сколько здесь, что там почти не было склок и дрязг между духовенством, а здесь их приходится разбирать чуть ли не каждый день. Поэтому в силу необходимости приходится перестанавливать духовенство с одного место на другое, а раз это так, то уже появились недовольные, появились жалобы на него. "Ну, — говорит, — ничего, я человек терпеливый и никаких жалоб не боюсь"».

В октябре 1951 года митрополит Вениамин в своем дневнике записал: «Уже почти 6 месяцев я здесь… Так много дела, что не до дневника… Епархия потихоньку исправляется. Кадры наполняются (еще нужно человек 10–12 вместо прежних 25–30). Буйные приходы успокаиваются; осталось таких еще 3–5, принимаем меры. А что пережито — долго писать… Но теперь уже не страшно».

Пережито было действительно много. Владыка не распространялся о всех тех угрозах и оскорблениях, которые регулярно поступали в его адрес. Умалчивал он и о хулиганских выходках против него. Только значительно позже стало известно о некоторых фактах. Например, в дверной звонок его дома ежедневно, а иногда и по несколько раз в день, звонили мальчишки. Замазывали звонок густой черной краской, вставляли в него спички, чтобы он безудержно звенел. Когда в 1955 году дошло до того, что ворота архиерейского дома в Ростове оказались вымазаны дегтем, митрополит по требованию уполномоченного написал ему об этом: «Бедные, испорченные дети! И я не жаловался 4 года! Теперь Вы затребовали подать письменный доклад, — что и делаю. Кто это делал, — не знаем. Начали с соседней парадной; потом — перешли к воротам нашим. Господи! помилуй нас и их!»

Куда более серьезными были доносы и анонимки, посылаемые на митрополита Вениамина в Москву. В этих кляузах его называли «проамериканским» и «пробандеровским», «фашиствующим», «уродом в семье», «серым волком» в овчарне, «позорищем, отжившим из ума» и т. д., и т. п. Владыке приписывались какие-то немыслимые «гнусные выходки в храме», «неподобающее поведение для пастыря и вообще христианина», антисоветские речи и антисоветская пропаганда и многое-многое другое, что было откровенной ложью. Впрочем, для него это было не ново. В Америке владыка уже сталкивался с подобными наветами. К этим письмам он относился спокойно, с христианским смирением. Анонимки продолжали поступать на имя Патриарха, председателя Совета Карпова и даже на имя К.Е. Ворошилова. Владыка не боялся: «Делаем, что можем, — писал он, — то лаской, то строгостью и угрозами… Бог послал: Он и поможет».

С теми священнослужителями, которые выходили за рамки должного канонического поведения, митрополит Вениамин поступал решительно. Так, в начале 1953 года Ростовский уполномоченный свидетельствовал о нем: «За последнее время со стороны священнослужителей, которые были у меня на приеме, нет высказываний о недовольстве действиями митрополита, как это было раньше. Нужно полагать, что многих "недовольных" он уволил за штат, отпустил в другие епархии, а некоторые просто притихли. Нужно прямо сказать, что за мою работу уполномоченным священнослужители не боялись так ни одного епископа, как боятся Вениамина (за мою работу это пятый епископ)».

Владыка в короткий срок сумел поправить не только материально-финансовое положение епархии, но и привести в порядок духовно-нравственный облик ростовского духовенства. Хотя ему было и нелегко применять строгие меры. О себе он говорил: «Я ведь не строгий и не судья <…> Трепок не любил и не люблю». И признавался, что «многократно в молитвах получал ответы, что нужно идти путем "милости", любви, а не борьбы (хотя бы и скрытою в сердце)». «И всегда ощущал мир и радость от этого». Патриарх Алексий I приводил владыке в пример строгость святителя Филарета (Московского). Но митрополит Вениамин задавался вопросом: «Смею ли я строго относиться к другим, когда сам постоянно нуждаюсь в милости Божией?» Впрочем, он не видел в этом противоречия. «Вы, как глава Церкви, писали общий закон для всех, — отвечал он Патриарху. — А мое переживание имеет личный характер, индивидуальный — приспособительный ко мне, грешнику… А может быть, здесь сказывается и различие нашей индивидуальности? Кажется, и это — возможно, насколько я привык думать, по святоотеческим книгам… А какая разница между М[итрополитом] Филаретом и мною! Он — святой, сильный, судия! А я?! Да разве я мог бы написать такие правила, как он?! Никак!» Вспомним и строгость святителя Луки (Войно-Ясенецкого) по отношению к епархиальному духовенству. В этом действительно проявлялся индивидуальный характер святителей.

Владыка Вениамин склонялся больше к иному пути: «Жалеть бедных, немощных грешников, каков и я сам». В «Записках епископа» он приводит следующий случай: «Однажды я лег спать около трех часов утра. И уже в постели, лежа в темноте, я стал просить Матерь Божию: как же поступить мне: по правде или по любви? И я "увидел" Ее (не спал ничуть еще) сидящую, нагнувшей голову набок… И Такая Она была смиренная! От всей ее фигуры веяло поразительным смирением, какого я не видел в мире! Она была необычайно, дивно смиренна, такого мы не можем и представить! Она ничего не говорила, не настаивала, не упрекала; а только всем Своим существом и фигурой говорила о крайнем смирении. И я понял: нужно быть христианину смиренным ко всем… Здесь — высота! И я решил поступать смиренно с секретарем [епархии]… Вообще, нужно быть смиренным». «Тогда что же? Может быть, мне нужно уходить с поста епископа, который обязан быть и строгим? — вновь задавался вопросом владыка. — Пожалуй, да! Но это уж дело Высшего начальства <…> Но снова повторяю, что мне более посильно указание (если дерзну так сказать), решение утреннего "созерцания"… Оно мне представляется более отрадным! И более смиря<ю>щим меня (иногда мне хочется пролить покаянную слезу от этого). И более полезным для епархии (иногда ревность по правде "подменяется гневом")». Гневаться владыка не хотел. Он по опыту знал, что этим отгоняется благодать Божия.

Наведение порядка в рядах духовенства митрополит Вениамин сопровождал поиском новых достойных кандидатов в священнослужители. «Если митрополит Вениамин во II квартале за два месяца рукоположил во священники 3-х человек (еще не успел осмотреться), — сообщал в отчете Амарантов, — то в 3-м квартале во священники рукоположил 17 человек. [Наблюдается] усиленная попытка не иметь ни одной церкви и молитвенного дома, находящихся на регистрации, без священника. Если раньше в отдаленные от городов и железной дороги церкви священники ехать отказывались, то митрополит Вениамин в такие приходы рукополагает священников из местных жителей, независимо от его грамотности, лишь бы церковь не оставалась без священника».

На это обратили пристальное внимание в Москве. В информационной записке о состоянии Русской Православной Церкви на 1 января 1952 года, подготовленной Советом в Центральный комитет коммунистической партии, подчеркивалось: «Митрополит Ростовский и Новочеркасский Вениамин (Федченко И.А.), стремясь заполнить пустующие церкви, в конце 1951 года посвятил в сан священника 28 человек, среди которых большинство таких, как: Тарасов А.И., 77 лет, бывший шахтер, сейчас пенсионер; Пуркин С.З., 73 лет, быв[ший] колхозник, в последнее время находившийся на иждивении детей; Носов С.И., 72 лет, продолжительное время работавший шахтером, а с 1941 года находившийся на иждивении детей, и др.». Схожая информация давалась и в общей справке о приходском духовенстве Русской Православной Церкви, которая была подготовлена Советом в 1952 году: «Духовные учебные заведения Московской Патриархии в восполнении убыли духовенства заметной роли не играют <…> епископы вынуждены посвящать случайных людей, изъявивших на то свое согласие. Так, митрополит Ростовский Вениамин в 1951 году посвятил ряд малограмотных стариков, имеющих образование в пределах сельской церковно-приходской школы».

Вопрос нехватки священнослужителей стоял остро не только в Ростовской епархии. В 1954 году Карпов докладывал: «Число убывшего духовенства (смерть, уход за штат по старости и т. д.) составляло 700–800 человек ежегодно, окончивших же учебные заведения было всего 5 % от общего числа (выпущено 653 человека за это время), поэтому естественная убыль духовенства в большей мере покрывается Патриархией за счет посвящения в духовный сан лиц, не имеющих специального духовного образования, но близко стоящих к Церкви (псаломщиков, регентов, церковных старост и т. д.)».

Для владыки Вениамина большим подспорьем в пополнении штата был приток духовенства из западных областей Советского Союза, в основном с Украины. Сам он признавался: «На мое счастье, если можно так выразиться, из других епархий, особенно из Западных, посылались прошения о приеме их в Ростовскую епархию. Это объясняется разными причинами: большинство просителей искали более сладких мест, так как на Западе, при множестве храмов, стало скуднее, чем в Ростове; других притягивал лучший климат; третьи уходили, провинившись чем-либо пред епархиальной властью, и т. д. Но главным образом действовала первая причина — более богатая епархия. Один, например, протоиерей, увидев у себя булки и белый хлеб, дивился и радовался, что отныне можно питаться так. Многие — очень дивились богатым доходам. Таких просителей стало немало, около 40 человек "западников", и почти все они протоиереи, и даже иные с крестами с украшениями, что совсем не часто бывает в Ростовской епархии. Так, западные стали превосходить наградами местных священников».

Все это приводило к обидам и зависти среди ростовского духовенства. Отражалось это и на настроении их пасомых. Некоторые прихожане даже говорили, что «митрополит западникам дает лучшие приходы, перемещая местных священников на приходы худшие». Продолжали жаловаться на него и за то, что он посвящает в священнослужители «недостойных», по их мнению, лиц. Митрополит Вениамин на это отвечал: «…вот Вы все о чем подумайте. За этот год (с апреля 1951 года по апрель с. г. [1952]) я должен был найти 50 (слышите: пятьдесят) священников. Да, в 1951 г., при предыдущем архиерее закрыто было 18 приходов в нашей епархии за недостатком священников. И этих приходов уже не возвратить. Некоторые и просят, и жаловаются в Москву, но исправить дело невозможно: не по моей вине. А при мне не закрылось за год ни одного прихода! А почему? Потому, что я старался и стремился искать священников. Где же их было взять? Семинаристов нет. И я искал кандидатов в других епархиях, среди псаломщиков и регентов. Иначе было неоткуда! И, понятно, были и с недостатками, а иначе и при мне закрылось бы приходов, как и до меня (18). Да, были два случая, что и недостаточно подготовленных я ставил в иереи. Но доселе на них (ни на одного) никто не жаловался. Вот лишь Вы первые стали жаловаться. Неужели же нельзя Вам смириться? — Можно!…»

Священникам и церковным старостам сельских приходов, в которых ощущалась большая материальная скудость, митрополит Вениамин регулярно выделял денежные ссуды из епархиальных средств. Уполномоченный указывал владыке, что выдача таких ссуд воспрещается советским законодательством. Владыка вынужден был дать распоряжение Епархиальному совету, чтобы прекратить такую практику. Но поддержку по возможности оказывал сам из собственных средств.

Другой постоянной заботой митрополита Вениамина было сохранение и благоустроение существующих храмов и молитвенных зданий. В 1953 году в докладной записке Совета говорилось: «Большое внимание уделяется и созданию "благолепия" в храмах. Здания церквей ремонтируются и благоустраиваются. Для обеспечения этого укрепляется финансовое положение церковных общин, епархиальным управлением проводятся финансовые ревизии церковных сумм; церквам устанавливается план продажи свечей на год. <…> Естественно, что церковные общины принимают меры, чтобы не допустить покупки свечей верующими на стороне. Например, в Ростовском соборе висит объявление, призывающее верующих не покупать свечей вне церкви ввиду их недоброкачественности». Карпов отмечал, что «в Ростовской области ремонтируются и украшаются почти все церковные здания. Для накопления средств общинам дается план по продаже свечей, как главного источника церковного дохода, и выдаются ссуды. За 1954 год таких ссуд выдано 1.050.000 рублей».

Еще в феврале 1952 года митрополит Вениамин на приеме у Карпова поднимал вопрос о тех церковных зданиях, которые местные органы требовали вернуть в свое распоряжение. На это он получил ответ, что «те церковные здания, в которых проводятся богослужения, независимо от того, были ли эти здания до войны переоборудованы и приспособлены для культурных целей (клуб, дом культуры), отбираться у общин верующих не могут, и если такие случаи будут, то следует немедленно сообщать Совету». Он сообщал и обращался в Совет, когда такой случай произошел в станице Пролетарской, где у общины изъяли церковное здание. Однако на встрече с уполномоченным тот пояснил владыке, что «Карпов, вероятно, говорил о таких случаях, когда изъятие у общин верующих церковных зданий происходит самовольно местными советскими органами и когда уполномоченный Совета, зная об этом, не принимает соответствующих мер. Что же касается изъятия у общины верующих станицы Пролетарской здания церкви, <…> то это делается по постановлению Совета»… Тут возразить было нечего, и в подобных случаях митрополит Вениамин считал нужным просто уступить. Он объяснял общине верующих необходимость передачи здания райисполкому по закону и подыскания себе другого помещения.

В годовом отчете в Патриархию за 1952 год митрополит Вениамин так обосновывал свою позицию: «Уполномоченный уже раз-два в прошлом году говорил со мною по вопросу о передаче некоторых храмов (трех) в распоряжение местных властей. Мотивы были различны. А вместо этих храмов предлагалось устроить молитвенные дома в другом месте селения. И я принял это к послушанию. А священников их и прихожан убеждал принимать "по-христиански", со смирением, а не с протестами, обжалованиями или хотя бы с раздражением в сердце. У нас есть два "храма": один молитвенный дом, а другой — наша собственная душа, — как учит Ап[остол] Павел (1 Кор. 6, 19–20). И нам без сравнения важнее хранить душевный храм правильно устроенным во Св[ятом] Духе, чем отстаивать здание [каменное]. Я зрю с очевидностью, что такова христианская точка зрения и таков христианский дух. Противоположное настроение есть мирское, греховное отношение, притом — вредное нам самим, т. е. не лично даже, а для Церкви Божией! Вредное не с точки зрения опасности от власти (это тоже земная установка), а как духовно вредное проявление нашей страстности, зла, гордости (как говорил ап[остол] Петр), — что разрушает христианскую веру и жизнь. И наоборот, последствия от правильного отношения нашего к власти будут для самой Церкви несомненно благотворны, как результат ее духовной "здравости" (1 Тим. 6, 3). Это хорошо и полезно человекам (Тит. 3, 8). Такова есть воля Божия (1 Пет. 2, 15). Это хорошо (христианам) и угодно Спасителю нашему Богу (1 Тим. 2, 3)». Митрополит Вениамин всегда призывал заботиться только об одном — о храме своей души.

После наведения порядка в Ростовской епархии владыка Вениамин всерьез задумался о месте, где бы ему было «спасительнее духовно». Дом, в котором он разместился в Ростове, располагался рядом с трамвайными путями, что мало благоприятствовало работе и отдыху. Ему подыскали комнату в Таганроге, но туда было неудобно ездить, слишком далеко. Хотя приходили мысли даже о Глинской пустыни в Курской области, но на запросы туда никаких ответов не следовало: «Странно это!» — отмечал он. Вскоре наконец было найдено новое место для жительства в Новочеркасске. С апреля 1952 года владыка уже снимал здесь квартиру и в письме к Надежде Павлович писал: «Всего 4 комнаты (кроме кухни в подвальном этаже), — где и хозяйка (б[ывшая] жена некоего священника)». Город ему нравился.

Новочеркасск ранее был столицей Донского края и кафедральным городом обширной епархии, в которую входили территории войска Донского, Кавказская и Черноморская области. В 1842 году из состава Новочеркасской епархии была выведена Кавказская епархия, а оставшаяся часть получила название «Донская и Новочеркасская», сохранив его до 1930-х годов. В 1940-е годы Донская епархия вошла в состав Ростовской епархии, которая с 1948 года стала именоваться «Ростовская и Новочеркасская». В предыдущие годы все домовые церкви города были закрыты, здания шести церквей взорваны, а в оставшихся прекращено богослужение. Только летом 1942 года во время немецкой оккупации сохранившиеся на то время еще шесть приходских храмов были вновь открыты для верующих и оставались действующими до сих пор.

В 1953 году владыка Вениамин на окраине города купил частный дом. Он состоял из 6 комнат, с кухней и удобствами. Предполагалось, что здесь можно будет устроить подворье или подобие архиерейской дачи. Секретарь епархии священник Серафим Голубцов в письме к своему старшему брату отцу Николаю писал: «…в Новочеркасске через два-три дома от купленного митрополитом есть К[онстантино]-Еленинская церковь — приходская, при которой организуется нечто вроде "подворья", о котором не велено говорить, ибо: "не разрешает Москва". Намечен и штат: 1) настоятель — митрополит, 2) наместник — архимандрит, 3) второй священник — быв[ший] католик, западник, 4) иеродиакон, 5) молодой алтарник — будущий монах и 6) монашки… Весь штат на братской трапезе бесплатный и проводится протоколом по Управлению. Половина дома для "приезжающих". Не время, казалось бы, теперь заниматься "подворьями", после того как получено запрещение Министерства. Будут называть "дачей" (как в Риге)… Работать в такой обстановке трудно во многих отношениях, а посему и пишу Вам и прошу отцовского совета, как мне себя держать, ибо я не совсем опытен в таких делах, так как бываю частенько между двух огней — митрополитом и уполномоченным… почему и опасаюсь попасть в какую-либо неприятность в дальнейшем».

Неприятности не заставили себя ждать. С оформлением дома и с покупкой нового автомобиля возникли трудности. Но все они так или иначе со временем решались. Владыка редко навещал уполномоченного, связываясь с ним обычно по телефону. В Ростов он выезжал только в воскресные и праздничные дни для совершения богослужений в кафедральном соборе, а также по епархиальным делам. Митрополит Питирим (Нечаев) так вспоминал о нем: «Едет, бывало, в машине; если на дороге кто-то голосует, — он обязательно подвезет, а по дороге начинает обращать в веру». В кулуарах Московской Патриархии к поведению владыки относились с улыбкой, считая его чудаковатым. Действительно, для многих он был в чем-то даже юродивым архиереем. Патриарх Алексий I, однако, любил и поддерживал владыку. 8 апреля 1952 года митрополит Вениамин записывал в дневнике: «12–15 февраля был в Москве у Патриарха… Полюбил его за это время… На Сретение (как и год назад) служил с ним в Каф[едральном] соборе. И по его благословению говорил хорошую проповедь на тему о радостной встрече Господа с людьми (см. Канон празднику)… А обычно думают, что "усталый" Симеон рад умереть… Наоборот: начинается новая жизнь в Церкви. Восстановление общения с Богом! Слушали хорошо. И Патриарх — улыбался радостно… И о[тец] Колчицкий тоже…»

В Новочеркасске митрополит Вениамин наконец обрел долгожданный покой. Город для него стал родным. По своему расположению, по виду улиц и площадей он в чем-то напоминал город его детства и отрочества — Кирсанов. В Новочеркасск владыка пригласил архиепископа Симона (Ивановского), освобожденного из заключения. 1 марта 1954 года Белышев сообщал Амарантову: «В гор. Новочеркасск, Ростовской области, после отбытия срока 10-летнего наказания по суду прибыл архиепископ Симон, который и устроился там на жительство. По имеющимся в Совете сведениям, митрополит Вениамин предполагает назначить Симона настоятелем Новочеркасского кафедрального собора. Если такое назначение состоится, Совет рекомендует Вам не препятствовать в регистрации его настоятелем собора и выслать Совету карточку по учету духовенства». Архиепископ Симон прослужил настоятелем здесь чуть более года и с июля 1955 года был назначен временно управляющим Днепропетровской епархией, а с 17 октября 1955 года возглавил Винницкую и Брацлавскую епархию.

В Константино-Еленинской церкви, которую митрополит Вениамин считал «своей», служба шла по установленному порядку: вечером — 9-й час, вечерня, утреня, 1-й час; утром — 3-й и 6-й часы и литургия (по средам, пятницам, субботам, воскресеньям и праздникам) или — обедница (понедельник, вторник, четверг). Владыка приходил в храм ежедневно утром и вечером. На службе пели приходящие певчие и монашки; священников, кроме него, было двое. После всенощной он всегда говорил проповедь, приучал прихожан к общенародному пению.

В храме владыка совершил внутреннее переустройство. Вместо одного престола устроил три. Главный — был посвящен Святой Троице, южный — освящен во имя св. Николая Чудотворца, а северный — св. равноап. Константина и Елены. Идея устройства двух дополнительных престолов в память разрушенных одноименных храмов в городе была подсказана владыке самими прихожанами. При нем в Константино-Еленинской церкви (по сути, уже Троицкой в честь главного престола) был произведен капитальный ремонт фасада, перекрыта крыша, настланы деревянные полы по цементу, притвор отделен от средней части храма стеклянной перегородкой — для сохранения тепла; устроены заново две печи. Изнутри храм был выкрашен в розово-желтый радостный цвет и заново расписан.

В Новочеркасске владыке нравилось: «Дача почти рядом [с храмом]. Отличная… Тихо, очень тихо: ни трамвая, ни проходящих, ни проезжих… Даже непривычно тихо… Весьма тихо…» Во внутреннем дворике рядом с домом, где был разбит небольшой сад, митрополит Вениамин попросил обустроить для себя небольшую беседку для молитвы, размышления и отдыха. Здесь он закончил написание своих мемуаров — «На рубеже двух эпох». Завершил обширный труд о святом праведном Иоанне Кронштадтском. К этому же времени относятся и его «Записки епископа», большинство из которых датированы 1953–1955 годами. Машинописи собственных трудов владыка Вениамин отсылал Патриарху и в библиотеки Ленинградской и Московской духовных академий. Были набело закончены 13 произведений о двунадесятых праздниках и Святой Пасхе, написаны «Мысли о литургии верных». Владыка передавал прихожанам свои произведения для чтения и переписывания. В ответных письмах к нему они писали: «…читаю сейчас объяснение праздника Введение во храм Богоотроковицы…», «попросила для переписки книгу о преподобном Серафиме…», «"Литургия верных" своею глубиною, как горячая молитва со слезами, — потрясает душу. Слава Создателю, умудрившему Вас!»

Митрополит Вениамин предполагал написать вступительное слово к «Литургии верных», но в процессе работы получилась целая рукопись, которая стала самостоятельным произведением — «Строй православного богослужения». Завершил владыка в Новочеркасске и «Толкование Молитвы Господней». Наконец, 5 октября 1954 года им были окончены подготовительные выписки к самому монументальному богословскому труду — «Об Искуплении». Помимо письменных работ, он продолжал искать возможность издавать собственный епархиальный журнал. Еще в декабре 1951 года владыка просил разрешить печатать «Церковные вести» хотя бы в количестве 20–30 экземпляров. Он утвердил редакционную комиссию журнала и начал готовить материалы, печатая их на машинке. Узнав об этом, уполномоченный связался с секретарем епархии и сказал, что не рекомендует печатать журнал без разрешения из Москвы. В мае 1952 года митрополит Вениамин подтвердил, что прекратил печатать журнал и вновь запросил разрешение в Москве. В очередной раз его ждал отказ.

Амарантов обращался к владыке с вопросом: почему же он не пишет своих статей для «Журнала Московской Патриархии»? Уполномоченный был убежден, что там можно будет «много писать о жизни простых людей в Америке, разоблачать "американский образ жизни" и т. д., что составило бы большой интерес для читателей журнала». Однако владыка отвечал, что уже посылал для журнала несколько своих статей, но их не напечатали. После этого у него уже пропало всякое желание туда писать. Единственный выход он видел в проповедях с церковного амвона и рассылке печатных посланий благочинным, которые пока ему никто не запрещал делать. Так, к слову сказать, создалась на основе проповедей-бесед на литургиях книжица «Литургия верных».

Только одна небольшая статья митрополита Вениамина увидела свет в апрельском номере «Журнала Московской Патриархии» за 1952 год. Она была напечатана под заголовком «Простые речи за мир», и в ней владыка говорил о последних мировых событиях «с христианской точки зрения». В этой статье он замечал, что в западной «христианской цивилизации» религия — это скорее «поддержка более земных порядков, чем стремление к Царству Небесному». «И отсюда понятно, что американцы из господствующего класса не думают даже о христианской миссии, — продолжал он. — Там господствует интерес доллара. И конечно, никто из американцев не думает о христианизации корейцев, китайцев. А если и проводится миссия в этих странах, то она потом используется в целях экономических». Митрополит Вениамин указывал на то, что если «европейские миссии нередко превращались в средство политического подчинения народов, то про американские порядки и говорить не стоит». «Но какое же это "христианство"? — вопрошал он. — Это гибель настоящего христианства! И конечно, язычники не захотят такой проповеди о Христе! Тогда их язычество покажется им гуманнее и религиознее. Вспоминаются слова апостола Павла: "Как же ты, уча другого, не учишь себя самого? Проповедуя не красть, крадешь?.. Хвалишься законом, а преступлением закона бесчестишь Бога? Ибо ради вас, как написано, имя Божие хулится у язычников" (Рим. 2, 21–24). Какие замечательные слова! Будто бы про наше время написаны! Не пора ли и вам, "защитники культуры и цивилизации", взглянуть на себя прямо: не относятся ли и к вам слова Священного Писания: "Ради вас имя Божие хулится у язычников"?! Пора… Иначе и вам грозит гнев Божий».

Beзуспешно пытались владыку затянуть в движение «борьбы за мир». Он не поехал на конференцию всех Церквей и религиозных объединений в СССР в защиту мира, которая проходила в мае 1952 года в Троице-Сергиевой лавре. По этому поводу митрополит Вениамин писал: «Это не "животворящая" вода (8 чл[ен] С[имвола] В[еры]), а очередной гражданский прием. С этой точки зрения послал я телеграмму-приветствие туда. А все по-прежнему останется. Ведь там, куда пишется, не верят ни единому слову! — Я видел!»

В ноябре 1953 года он был вновь вызван в Москву на заседание Священного Синода, где долго задерживаться не собирался, так как, по собственным же словам, не любил быть без дела. По возвращении в Ростов митрополит Вениамин докладывал уполномоченному, что заседали в Синоде два дня, а остальные дни ждали, когда будет десятилетие Совета. Ему все это было и не интересно, и духовно маловажно. В очередной раз митрополит Вениамин обращался к Патриарху и Карпову с просьбой об организации краткосрочных курсов по подготовке духовенства епархии. Спустя некоторое время он получил от уполномоченного ответ, что «нет необходимости организовывать такого рода курсы» и что «подготовку духовенства целесообразно проводить через сеть имеющихся духовных учебных заведений». Везде встречались преграды и новые препятствия.

Владыка понимал, что поток священнослужителей из западных областей рано или поздно иссякнет. Необходимо было готовить собственные кадры и позаботиться об их духовном образовании. Отказ в открытии курсов он считал предрешенным, так как вопрос этот поднимался еще в 1944 году преосвященным Елевферием (Воронцовым) и от Амарантова тогда же последовал отказ. Но митрополит Вениамин не оставлял попыток и вновь продолжал стучаться в закрытые двери.

В январе 1954 года из Ростовской области была выделена Каменская область с центром в городе Каменске-Шахтинском. В связи с этим в феврале того же года митрополит Вениамин получил титул «Ростовский и Каменский». Епархия не была разукрупнена, напротив, число приходов в ней увеличилось. Из Воронежской области было присоединено 7 приходов и из Сталинградской — 1 приход. Всего действующих приходов в Ростовской и Каменской епархии насчитывалось 225, из них вакантных было 32. Это была довольно крупная епархия.

В течение 1954 года митрополит Вениамин рукоположил во иереи еще 14 человек. Все ставленники, ввиду своей бедности, как правило, снабжались за счет епархии иерейскими крестами, рясами и деньгами на дорогу к месту назначения. Уполномоченный сообщал, что «знакомство с биографическими данными рукоположенных в служители культа показывает, что пополнение кадров духовенства происходит главным образом за счет лиц преклонного возраста, проживавших на оккупированной территории и перешедших в этот период на службу церкви (алтарником, псаломщиком, сторожем) и лиц, возвратившихся из заключения».

Между тем в Совете были недовольны работой местного уполномоченного. Ему делали неоднократные замечания в том, что доклады у него «слабые», что он излишне и много цитирует митрополита Вениамина. В вину Амарантову ставилось и то, что он «полностью передал епархиальному управлению и вопрос выхода из двадцаток [административный церковный орган] и вступление в них. Никаких заявлений по этому поводу не принимает и адресует в епархиальное управление. Как изменяется состав двадцаток, роль духовенства в формировании их, нет ли нарушения закона при вступлении в двадцатки Уполномоченному Совета неизвестно». В итоге при нем Ростовская епархия только укреплялась, что не могло не беспокоить Москву. Вскоре подвернулся случай, который привел к уходу уполномоченного со своего поста.

Выяснилось, что среди рукоположенных в 1954 году митрополитом Вениамином оказался кандидат, состоявший на тот момент в коммунистической партии. Информация дошла до Карпова, и на запрос управляющего делами Московской Патриархии митрополит Вениамин отвечал, что действительно рукоположил кандидата во священники, бывшего коммунистом, так как тот произвел на него прекрасное впечатление. Владыка говорил о нем: «Глубоко верующий, высшее образование, инженер, проверяли на Епархиальном совете, рукополагаю иногда даже малограмотных при полном отсутствии кандидатов, практически учится. Хорошо знает порядок службы. Знает православие. Женат. Венчан на девице. Прекрасный кандидат». Из Совета поступило распоряжение снять с него духовный сан. Митрополит Вениамин отказался это делать. Он писал, что узнал о партийности кандидата уже после его рукоположения. И на все претензии уполномоченного отвечал: «Вам всем известно, я никогда не примыкал к политическим течениям и поэтому с этими вопросами никогда ни к кому не обращаюсь. Мы, конечно, совершили грех, что посвятили Рубинина во священники, который формально еще числится атеистом, а на самом деле, как я установил в беседе с ним, он является глубоко верующим в Бога человеком, грамотный, выдержанный и к тому же инженер».

Скандальная ситуация в Ростовской епархии стала приговором Амарантову. В июне 1954 года он написал прошение о своем освобождении от должности, ссылаясь на возраст (65 лет) и состояние здоровья. Просьбу удовлетворили, и новым уполномоченным по Ростовской области стал Иван Александрович Усанов. Митрополит Вениамин тут же запросил у него разрешения издавать в епархии свой журнал. Тираж планировалось установить по количеству церквей и молитвенных домов, имеющихся в Ростовской и Каменской областях. На это в Совете вновь отвечали: «издание печатного органа Ростовского епархиального управления разрешать не следует». Тогда владыка посетовал уполномоченному, что ему не разрешают организовать курсы по подготовке молодых священнослужителей, «вследствие чего он не может произвести замены престарелых священников, которые уже не в состоянии обеспечить в полной мере духовного руководства верующими». Владыка обращал внимание на то, что многие из престарелых священников часто не могут совершать службу в церкви по случаю болезни, тем более не могут ходить пешком в закрепленные за ними хутора и села для совершения религиозных треб.

Вняв неоднократным просьбам владыки, Совет по делам Русской Православной Церкви в ноябре 1954 года сообщал Усанову, что «не следует препятствовать в проведении 2–3-[х] месячных курсов по переподготовке духовенства <…> не допуская подготовки на курсах новых кадров духовенства, так как для этого имеются специальные учебные заведения». Первые такие курсы «переподготовки» прошли с 26 ноября по 23 декабря. Лекторами-преподавателями на них были священнослужители городских храмов. В период обучения слушатели имели возможность совершать богослужения в храмах города. В мае 1955 года месячные курсы по повышению квалификации священнослужителей были повторены. С разрешения уполномоченного слушателям вновь была предоставлена возможность прохождения богослужебной практики в ростовских храмах в дни, свободные от занятий. За сравнительно короткий промежуток времени на этих курсах прошли обучение 37 священнослужителей епархии. Однако курсы в Ростовской епархии стали последними. Церковь в это время переживала новые потрясения.

Со смертью Сталина и переменами в государственном управлении вся власть постепенно стала концентрироваться в руках партийной верхушки, а потому прежняя политика в «церковном вопросе» теперь осуждалась как «примиренческая». Начинался новый этап церковно-государственных отношений без каких-либо уступок со стороны государства. Так, согласно постановлению ЦК КПСС от 7 июля 1954 года «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения» предлагалось, по сути, вернуться на довоенный путь «наступления на религиозные пережитки». По всей стране была развернута широкая антицерковная кампания. Отношение к «церковникам» в прессе и в обществе стало резко меняться в худшую сторону. Уже в августе 1954 года митрополит Вениамин обращал на это внимание Усанова: «За последнее время в печати стали очень часто помещать материалы на антирелигиозные темы — это открытый поход на Церковь».

На благочинническом епархиальном съезде в октябре того же года владыка замечал: «Не может не беспокоить всех нас антирелигиозное движение в нашей родине, которое особенно обострилось в последние два месяца. Но это уж не от нас зависит. Впрочем, не нужно преувеличивать его последствия: богомольцев в наших храмах от этого не уменьшилось; эксцессов у нас было весьма мало: три-четыре случая на всю епархию, да и то они были исключением. Председатель Совета по делам Православной Церкви при Совете министров Г.Г. Карпов, во время посещения моего 9 октября с. г., уверял меня решительно, что (вопреки общему мнению) точка зрения Правительства ничуть не изменилась к Церкви, и что газетные выступления есть дело газет и партии, а не Правительства. И по-видимому, уполномоченные по областям принимают меры против эксцессов. Но умножение атеистических лекций, судя по печати, продолжается; кажется мне, можно ожидать еще большего усиления их».

Митрополита Вениамина больше беспокоило другое. В своем докладе перед благочинными епархии он указывал на ослабление духовного и административного руководства причтом и приходскими общинами, а также на упадническое настроение среди духовенства. Ввиду усиления наступления на Церковь многие из священнослужителей с тревогой ожидали начала открытых гонений, как это было в 30-х годах перед войной. Владыка на эти опасения отвечал: «Если внешнее положение наше удовлетворительное, то от этого на сердце нет особой радости. И причина этого — духовная. Не страшно то, что против религии читаются атеистические лекции и доклады, а самое страшное и печальное то, что среди известной части духовенства наблюдается упадническое настроение, безнадежное чувство вселилось в их душу, неверие в свои силы и способности, а другие духовные лица просто разжирели, стали "толстыми" и их ничего не тревожит. Ведь время исключительное, необыкновенное, идет не перемена лишь политического и экономического строя, но кризис православия, и наше только внешнее положение не спасет ни нас, ни мир. Силы не стало, значит, у нас, а у противников есть и пафос, и сила».

Владыка призывал всех пастырей епархии усилить духовное и административное руководство причтом и верующими, бороться всеми мерами против упадничества и «поднять чувство веры в спасение православия». Он был убежден, что необходимо примириться с настоящим положением, ибо скорби для Церкви полезны. И главное — не унывать.

10 ноября 1954 года вышло новое постановление ЦК КПСС — «Об ошибках в проведении научно-атеистической пропаганды среди населения». Оно должно было ослабить тот эффект, который был произведен первым постановлением. Но в корне положение дел не менялось. Усиление антирелигиозной пропаганды и деятельность нового уполномоченного не замедлили сказаться на положении дел в епархии. Слабела дисциплина; часть духовенства, как это было в Латвийской епархии, стала получать поддержку со стороны уполномоченного против управляющего епархией. Вновь в адрес областных партийных и советских органов стали поступать письма, заявления и жалобы на митрополита Вениамина. Отдельные ростовские священнослужители открыто выражали недовольство действиями владыки, отказывались даже от выполнения указов, издаваемых Епархиальным управлением.

Ряд священников митрополит Вениамин вынужден был вновь переместить в другие места по требованию верующих «за совершенные ими проступки (пьянство, сожительство с женщинами, грызня вокруг денежного ящика и др.)». На последнем заседании Епархиального совета он со слезами на глазах говорил о положении дел в епархии, и особенно об участившихся фактах нарушений церковной дисциплины. Владыка не стеснялся плакать. В дневнике за весь 1954-й год он оставил только одну запись: «Вот и еще год прошел: живу. 75-й год пошел… Проживу ли еще год, не знаю. Истинно, не знаю… Да будет воля Божия! Год не писал здесь».

Митрополит Вениамин скорбел, что нет послушания, нет духовного горения, нет смирения, а в среде православных растет обрядоверие. «Тысячи храмов уничтожены: …семинарии закрыты, печатать негде… Московского храма Спасителя нет. Построили молитвенные дома (½ в нашей епархии). Нового собора нет. Неужели все это без Божией воли? А как же сказано: и волос не упадет без Бога?» — задавался он вопросом. И сам же отвечал на него: «Господь больше любит не храмы, а сердце наше». “Сердце сокрушенное и смиренное Бог не уничижит”, — говорит царь Давид (Пс. 50, 19). Смиренным дает благодать (Притч. 3, 34; Иак. 4, 6; 1 Пет. 5, 5). Сокрушил сильные со престолов и вознесе смиренные». Именно к смирению и терпению вновь и вновь призывал святитель. Он со всей ясностью видел положение дел в Русской Православной Церкви и верил, что не власть определяет страну, а ее народ. А этот народ, которому он призван был служить, продолжал хранить в тайниках своей души православную веру. Он это знал. Не ошибался владыка и тогда, когда в конце 30-х годов писал в Нью-Йорке следующие строки:

Так было прежде, Русь родная:

Владыка прибыл в Саратов в начале декабря 1955 года. В архиерейском доме, где располагалось Епархиальное управление, он распорядился снять портреты Сталина и Патриарха Алексия, а вместе с иконами поместил портрет отца Иоанна Кронштадтского.

«Слава Богу, все больше становлюсь "простецом", — писал он еще в конце 1951 года. — А ум порочный — почти выбросил… И не хочу, чтобы "те" оскверняли святую истину. Пусть другие как хотят: я же славлю простоту Божественную… Сам Бог есть простота, — часто говорил о[тец] Иоанн Кр[онштадтский]. И чем проще, тем они счастливее; и с ними блаженство! "Где просто — там ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного" (Амвр[осий] Оптинский)». Мы также часто говорим о народе, что он «простой». В Саратове также просто и с любовью приняли владыку верующие люди. Свою первую проповедь в Троицком соборе он посвятил Святой Троице. «Прежде, бывало, казалось мне в молодости, что Символ веры — и вообще вера — холодные истины, нужные разве для получения Царства Божия: как паспорт дает нам права на земле, — говорил он. — Мне живыми казались истины нравственные: покаяние, любовь, святость и прочее. Но это было младенчество духовное. Потом оно прошло.

Я понял, что жизнь наша — Сам Бог, Святая Троица.

Я расскажу вам (простите за такую простоту) следующий случай.

Был праздник Пятидесятницы. В душе — торжество, радость… Уже и это дивно! Но важнее — дальше. Я резко осудил одного собрата. За дело осудил… И вдруг в душе моей совершенно остыла вера — именно в Пресвятую Троицу! То есть она оставалась, но холодная, умовая… И я понял, что это случилось за "нелюбовь" мою. И я бросился — просить прощения у этого собрата… Искренно… И вдруг мгновенно возвратилась теплая вера в Нее… Было и другое… Как я и записал, грешный, у себя: "Отныне для меня нет дороже слов, как: Отец, Сын и Святой Дух"… Не то, чтобы Она простила меня или даровала какую-либо милость — хоть Царство Небесное, — нет, а просто: "Отец, Сын и Святой Дух". И это — у нас, младенцев, а что же у ангелов и святых?! Потому и первое прошение: "Да святится имя Твое!"»

Старейшая насельница Свято-Алексиевского женского монастыря города Саратова схимонахиня Капитолина (Гагарина) вспоминала о нем: «Владыка говорил такие проповеди, что народ в церкви плакал. Всегда на его службах было битком набито. На выходе все стремились к нему под благословение, и он никому не отказывал, всех благословлял. Говорил: "Бог благословит!", — и благословлял. Многих привел ко Господу».

Владыка говорил о том, что многие люди не посещают церковь не потому, что не верят в Бога, а потому, что боятся лишиться работы. Он приводил в пример одного служащего, который не ходил в церковь почти сорок лет, так как работал в советском учреждении. Когда же вышел на пенсию, то снова начал посещать храм.

В Саратове митрополит Вениамин определил для себя следующие задачи: «1) новое место [для] проповедей; 2) самому нужно учиться молитве — ибо и конец близок (76[-й] г[од]), последний этап жизни; 3) забота о семинарии и семинаристах; 4) окончание письменных работ моих; 5) а еще: что Бог укажет». Преподавателям и учащимся Саратовской духовной семинарии он старался больше рассказать о личности и жизни святого праведного Иоанна Кронштадтского. Продолжал разъяснять духовенству, что под лояльностью к советской власти необходимо понимать нейтральность, невмешательство в мирские дела. Во время одной из таких бесед в гостях у саратовского священника иеромонаха Иоанна Вендланда последний заметил ему, что такое понимание лояльности советской власти недостаточно, что лояльность означает нечто большее (например, духовенство должно принимать участие в борьбе за мир и прочее). Владыка вновь и вновь не соглашался с этим. Он продолжал считать, что касаться политики церковнослужителям не нужно. Их сфера — вопросы веры. А когда власть касается религиозных вопросов, то здесь уже можно и нужно высказать свое мнение, не взирая на лица. Митрополит Вениамин не боялся откровенно высказывать свои мысли по поводу веры и религии. Более того, он видел в этом свое предназначение. Все его действия и слова тут же передавались саратовскому уполномоченному В.Ф. Филиппову. А тот, в свою очередь, незамедлительно направлял эту информацию председателю Совета Карпову и первым лицам области.

Еще в своих «Письмах о монашестве» владыка вспоминал о встрече со старцем Гефсиманского скита иеромонахом Исидором (Козиным) и о его пророческих словах: «Потом он рассказывал, как посылал германскому императору Вильгельму Второму ирмологий и еще что-то. Ему за это был сделан строгий выговор от обер-прокурора Синода. А он отнесся к этому совершенно спокойно. Я и тогда не придал рассказу значения, полагая, что ко мне он не относится. И доселе не думал. А вот только теперь задумался: а может быть, и это ко мне относится… Думаю сейчас. Не может же быть, чтобы прежде деланное им и доселе оказалось глубоко осмысленным, а рассказ о посылке императору ирмология случайным?! Нет! Нужно и тут поискать смысла. Подумал я немного. И пришло мне легко следующее предположение: не придется ли и мне в остатке дней моих послать кому-то книжку, или письмо, или статью? Кому-то чужому, к кому я "не имел права" посылать и говорить что-нибудь? Но по высшим духовным соображениям это будет нужно сделать? За это и мне будет какой-то выговор (или что-либо подобное), а я тоже отнесусь совершенно спокойно к нему, так как сделал ради Бога? Не знаю, но так было.

Вот какое предположение явилось сейчас, спустя 43–44 года. И оно кажется мне теперь правдоподобным. Припоминаю, что и после хиротонии во епископа передавший мне жезл архиепископ Димитрий (Абашидзе), впоследствии схиархиепископ Антоний, скончавшийся в 1942 году в Лавре, около Киева где-то, старцем Божиим, сказал следующее (кратко):

— Отселе ты стал в ряд не только нас, епископов, но ты, по епископской благодати, не ниже и патриархов. Скажу больше: ты вступил в ряды великих отцов — Василия, Григория и Иоанна; ты, как и мы, преемник апостольской власти в Церкви. Так вот тебе мой завет: не бойся никого, говори без страха правду!

Несомненное совпадение предсказаний».

В своем полугодовом отчете в Москву саратовский уполномоченный Филиппов писал, что «за короткий период пребывания в Саратове митрополит Вениамин проявил себя как махровый реакционер, монархист, для которого чужды советский народ, Родина, патриотизм, о чем он намекает и даже говорит в беседах со священниками, преподавателями и воспитанниками семинарии». Филиппов акцентировал внимание Москвы на том, что митрополит Вениамин в общении с духовенством «высказывает политически неправильные мысли» и что «такая позиция митрополита Вениамина ставит его в один ряд с американскими и прочими колонизаторами». «По моему глубокому убеждению, — продолжал Филиппов, — в лице митрополита Вениамина мы имеем дело с плохо замаскированным врагом Советского государства и народа. Этот травленый волк в целях более сильного воздействия на верующих прикидывается кроткой овечкой. Так, во время проповеди он вздыхает, плачет, заставляя тем самым плакать и верующих. Проповеди говорит доходчивым языком и проверяет, как поняли его; для этого он задает вопросы стоящим около него верующим. Во время службы, проходя по церкви, целуется с верующими, ласкает их лица, похлопывает по плечу и т. п. Такими методами он добивается нужного для него влияния на верующих». Из этого уполномоченный делал следующий вывод: «Необходимо немедленно освободить митрополита Вениамина от обязанностей управляющего Саратовской епархией, так как я убедился, что с таким "управителем" нельзя установить нужного для дела контакта».

Карпов ознакомил Патриарха с этими донесениями. Через несколько дней, 3 февраля 1956 года, митрополит Вениамин был уже в Москве на приеме у Святейшего вместе с настоятелем Троицкого собора о. Иоанном Цветковым, который был автором нескольких доносов на владыку. Вначале Патриарх беседовал с митрополитом Вениамином наедине в течение двух часов. Затем был приглашен протоиерей Цветков, чтобы подтвердить те слова, которые владыка говорил в частных беседах об Америке и «руководителях советского правительства». «Вы же можете поссорить нас с правительством», — сокрушался Патриарх в присутствии Цветкова. По информации, которая дошла вскоре от него же к уполномоченному, на некоторые вопросы Святейшего митрополит Вениамин отвечал молчанием. Пожурив таким образом владыку в присутствии о. Цветкова, Патриарх пригласил митрополита Вениамина к себе на дачу в Переделкино, где в это время у него гостил митрополит Нестор (Анисимов), освобожденный из семилетнего заключения. С владыкой они были знакомы еще с Поместного Собора 1917–1918 гг. И, судя по всему, владыка охотно воспользовался предложением, не упустив возможности посетить своего давнего знакомого, который был к тому же духовным чадом святого праведного Иоанна Кронштадтского и оставил о нем свои воспоминания.

После возвращения из Москвы митрополит Вениамин нанес визит саратовскому уполномоченному и доложил ему, что не будет больше проводить беседы в семинарии. Как того и хотел Филиппов. Никакого мира в дальнейшем достичь с ним не удалось. Уполномоченный был решительно настроен против митрополита Вениамина.

К тому времени Саратовская епархия включала в себя две области: Саратовскую и Балашовскую. Посетить уполномоченного по Балашовской области Я.А. Климова владыка смог только 9 мая 1956 года. Ввиду небывалых снегов и плохих погодных условий прибыть сюда раньше он не смог.

На встрече с Климовым митрополит Вениамин сказал, что прислан в Саратовскую и Балашовскую епархию, чтобы навести порядок в личном составе духовенства и укрепить приходы священниками, которые были бы способны выполнять возложенные на них задачи. В качестве первых результатов своей деятельности он сообщал уполномоченному, что к его приезду в декабре 1955 года на счете епархии было 10 тыс. рублей, а к маю 1956 года уже имелось 700 тыс. рублей. Все эти средства были необходимы для ремонта церквей и помощи бедствующим приходам. Всего на ремонт церквей владыка отпустил свыше миллиона рублей. Его заслугой было и «умиротворение враждовавших между собой групп церковников в Энгельсской и Ершовской церквах». В подборе и расстановке кадров духовенства митрополит Вениамин «руководствовался соображениями, чтобы духовное лицо было благочестивым и несребролюбивым». Он продолжал совершать поездки по епархии и помимо Балашова посетил приходы Борисоглебска и Ртищева.

До малой родины на Тамбовщине ему оставалось проехать всего около 100 км, и неизвестно, посетил ли владыка родные места. В живых уже не было ни его отца (похоронен в 1919 году в селе Чутановка Кирсановского района), ни матери, ни сестры Елизаветы Афанасьевны, которая вместе со своим мужем упокоилась в Кирсанове на старом городском кладбище. Там же, рядом, была похоронена и мать владыки Вениамина. С собой в гроб она завещала положить его фотокарточку. В своих молитвах святитель постоянно поминал всех своих родных и близких, живых и умерших.

Поездки митрополита Вениамина по приходам Саратовской и Балашовской областей вызывали недовольство уполномоченных. Так, Климов сообщал в Москву, что «массовые выезды митрополита в приходы во время полевых работ нежелательны», о чем его просили уведомить областные организации. Он просил Совет «обратиться к Патриарху с просьбой дать указание митрополиту Вениамину Саратовскому и Балашовскому не выезжать на места для совершения богослужений в сельских церквах в июле, августе и сентябре текущего года». Несмотря на это, владыка продолжал возложенные на него архипастырские труды. 18–19 июня он посетил город Урюпинск и служил в Покровской церкви, где хранилась местночтимая икона Божией Матери «Урюпинская». Буквально через день здесь состоялось традиционное ежегодное празднование иконы, собравшее до 5500–6000 паломников. Балашовский уполномоченный сообщал о посещении владыкой и прихода села Рождественского, в результате чего «работа в поле в этот день на прополке свеклы, подсолнечника и уборке сена была сорвана». В ответ на это Климову сообщали из Совета: «Вести переговоры с митрополитом Вениамином по вопросу проведения им церковных служб во время полевых работ Совет считает нецелесообразным». Тогда уполномоченный заручился поддержкой настоятелей приходов сел Пески, Самодуровки и Рождественского, которые «высказали мнение, что Вениамину целесообразнее уйти за штат и прекратить культивировать мероприятия, которые противоречат общим интересам страны». Представители власти сталкивали духовенство с собственным архиереем и, с другой стороны, продолжали бомбардировать Москву своими письмами, уверяя, что митрополита Вениамина необходимо удалить из Саратова и Балашова.

Их беспокоило то, что владыка направлял на приходы духовенство, «способное проводить мероприятия по укреплению деятельности церковного прихода». Кроме того, в Балашове он ходатайствовал, например, об открытии второй церкви с передачей верующим здания железнодорожного клуба, принадлежавшего ранее Покровскому женскому монастырю. Сюда он направил протоиерея Емельянова-Олейника (который уполномоченным характеризовался как «истинный служитель церкви, влиятельный проповедник»), священника Н.В. Рубанова («ревностный служитель церкви», осужденный в свое время по 58 ст., ч. 10 УК РСФСР на 10 лет) и священника В.Г. Малушкина (тоже судимого). Два диакона (В.А. Шарабаров и А.П. Свистов) также были судимы и отбывали наказание в лагерях за «антисоветскую» деятельность. Казначеем церкви в Балашове стал знакомый митрополиту еще по Богословскому институту в Париже Леонид Алексеевич Гринченко, вернувшийся в 1947 году из-за границы и также отбывший уже срок в мордовских лагерях. Иными словами, владыка формировал крепкую православную общину из доверенных ему лиц.

Поскольку в сельских храмах священнослужителей не хватало, то митрополит Вениамин благословлял в летний период служить на приходах священников — студентов духовных семинарий. Не имея возможности посещать семинарию с беседами и лекциями, он все чаще встречался с духовенством в неформальной обстановке в доме Епархиального управления, где сам проживал.

Тем временем уполномоченный Филиппов в своей неприязни к владыке дошел до того, что не гнушался собирать все мыслимые и немыслимые слухи о нем. Очередным поводом для возмущения саратовского уполномоченного стала проповедь митрополита Вениамина в кафедральном соборе 9 декабря 1956 года, в которой тот якобы нелестно отозвался о неверующих людях. Филиппов тут же вызвал владыку к себе и потребовал от него ответа, заявив, что такой проповедью «были опорочены и очернены честные советские люди, которые в своей жизнедеятельности руководствуются высокими принципами коммунистической морали». Между митрополитом и уполномоченным возникла полемика, в ходе которой Филиппов стал утверждать, что «царства небесного нет и координат его никто не знает, поэтому, не надеясь на небо, мы строим счастливую жизнь для всех людей на земле». После этих слов он в очередной раз настойчиво просил Совет поставить перед Патриархией вопрос о немедленном освобождении митрополита с поста управляющего епархией.

В очередной раз Филиппову объясняли, что нельзя дискутировать по вопросам вероучения с управляющим епархией, так как этим уполномоченный сам себя ставит в глупое положение. Основной его задачей является оказание нужного влияния на всю деятельность Церкви и, главным образом, на духовенство и епархиального архиерея как на центральную фигуру: «У Вас с Вениамином сложились такие отношения, которые исключают возможность какого-либо влияния на него с Вашей стороны в нужном для нас направлении, — писали Филиппову. — Приводить в официальном докладе такие выражения, как "собачьей преданностью", "своей гнусной болтовней", "к лаящему и кусающему церберу", "находился в трогательно-лирических отношениях", "тарабумбией морочил голову" и т. д. (см. доклад, стр. 2, 6, 7, 8 и 9) совершенно неуместно». В Совете указывали на то, что уполномоченный не дает ни каких конкретных фактов, ни мест из проповедей управляющего епархией, которые свидетельствовали бы о его «антисоветских выпадах». Наконец, прямо ему подсказывали: «Приведенные данные в Вашем докладе о деятельности Вениамина ничего нового в его характеристику не вносят, и его личность для Совета ясна. Однако всех этих материалов недостаточно для того, чтобы Совету самому ставить вопрос перед Патриархом об увольнении Вениамина на покой. Это лучше всего сделать руками самого духовенства (недовольные Вениамином среди них, очевидно, имеются), которому необходимо написать лично Патриарху о нелестных отзывах о нем Вениамина, и Патриарх должен будет на это как-то реагировать. А если Патриарх спросит мнение Совета о Вениамине, тогда мы и скажем свое слово. Такое решение вопроса будет дипломатичнее и для Совета удобнее. Если Вы сумеете осторожно и умело организовать это дело — это и будет результат Вашей работы с духовенством».

Филиппов незамедлительно приступил к действиям. Однако «осторожно и умело» организовать дело он не умел. Уже в октябре-ноябре 1957 года на саратовского уполномоченного стали поступать многочисленные жалобы в Совет о его вмешательстве во внутрицерковные дела. В область с проверкой выехал старший инспектор Совета А.М. Пашкин. По итогам проверки он сообщал, что «митрополит каким был, таким, в основном, и остался в своей церковной деятельности, ничего нового нет». Ревизор признавал, что саратовский уполномоченный без надобности обострил свои отношения с управляющим епархией, и по ряду вопросов его информация о деятельности митрополита была недостаточно объективная. Он также признавал, что жалобы на Филиппова о его вмешательстве в церковные дела на месте подтвердились: «Например, Вениамин в присутствии т. Филиппова заявил мне, что он ни одного священника не может назначить, переместить или уволить, не согласовав предварительно свои церковные мероприятия с уполномоченным. Когда я попросил Вениамина привести факты, он их назвал». Далее выяснилось, что управляющий Саратовской епархией был вынужден по указанию Филиппова уволить своего секретаря и казначея и что все церковные вопросы митрополит должен был согласовывать с уполномоченным.

На следующий день после состоявшейся беседы с участием уполномоченного и представителя Совета митрополит Вениамин восстановил на работе уволенных секретаря и казначея епархии. Оказалось, что здесь, как и в Латвии, не обошлось без вмешательства органов госбезопасности. Филиппов признавал, что его «неумелое вмешательство» произошло именно по просьбе работников КГБ. В то время, когда он находился в больнице, митрополит начал перемещать работников в епархиальном управлении. В частности, уволил эконома Дмитриева за злоупотребления денежными средствами. По словам Филиппова, данная перестановка сотрудников «по оперативным соображениям была нежелательна некоторым работникам КГБ». Поэтому они попросили Филиппова, чтобы тот позвонил митрополиту и приостановил все свои действия. В результате саратовского уполномоченного заподозрили во взяточничестве, и по епархии поползли слухи о том, что некоторые епархиальные должности можно купить через него.

На все это накладывалась очередное внутрицерковное противостояние групп духовенства в епархии. Возглавлял противников митрополита настоятель кафедрального собора и председатель Епархиального совета протоиерей Иоанн Цветков. Он составил пространную записку в Совет, где старался всячески очернить правящего архиерея. К сожалению, о. Цветков был в своих нападках не одинок. Пашкин сообщал: «На Вениамина в настоящее время посыпались заявления и жалобы на имя Патриарха, уполномоченного и в Совет от священников и верующих. Некоторые из них нелестно отзываются о Вениамине. В частности, священник Ромашев в своем заявлении пишет: "Когда я пришел к митрополиту выяснить свое увольнение, он меня направил к чл[ену] Епархиального совета Цветкову и вместе с тем сказал: "Жаль, что власть безбожная, я бы с вами со всеми расправился"». Видимо, уполномоченный внял советам из Москвы и сумел инициировать вал заявлений и жалоб от духовенства на владыку Вениамина.

В ходе своего визита в Саратов Пашкин встретился также с первыми лицами Саратовской области, чтобы ознакомиться с их мнением относительно личности и действий управляющего епархией. Заместитель начальника управления КГБ по Саратовской области Мякишев, повторяя тезисы Филиппова, докладывал, что митрополит Вениамин высказывал свое недовольство сложившимся положением не только в кругу приближенных, но и в проповедях, что он «протаскивает антисоветские взгляды». Мякишев заявлял, что владыка старается устранить лояльно настроенных священников и подбирает священников с антисоветскими взглядами, бывших судимых. Он просил Совет принять меры к удалению митрополита, «т. к. его деятельность нежелательна и вредна». Когда же Пашкин указывал на то, что к оценке деятельности митрополита нужно подходить не с точки зрения саратовских интересов, а с точки зрения интересов общегосударственных, т. к. его перевод из Саратова, например в Куйбышев, принесет мало пользы, Мякишев соглашался: пусть тот остается в Саратове. Но в целом склонялся к мысли, что митрополита Вениамина «вообще нужно устранить от церковной деятельности», то есть уволить на покой.

Заведующий отделом пропаганды и агитации Саратовского обкома КПСС Черных также высказывал Пашкину свое мнение и мнение первого секретаря обкома Денисова о том, что церковная деятельность владыки Вениамина в Саратовской области нетерпима. Он просил Совет не только рассмотреть, но и окончательно решить этот вопрос. В итоге старший инспектор Совета пришел к выводу, что сложившаяся ситуация вряд ли будет исправлена в ближайшее время и, учитывая позицию местных органов власти, взаимоотношения между уполномоченным и управляющим епархией не будут «правильно построены». Итог напрашивался один.

В своем отчете о поездке в Саратов Пашкин резюмировал: «Решить на Совете вопрос о целесообразности рекомендации Патриарху об устранении митрополита Вениамина от руководства церковной деятельностью, который стремится своей деятельностью внести в среду верующего населения разные кривотолки политического характера в антисоветском направлении». Рукой Карпова поверх текста последовала резолюция: «Согласен».

Обвинения владыки в антисоветской деятельности ничем существенным подкреплены так и не были. Никаких конкретных фактов. Напротив, митрополит Вениамин уверял Карпова: «Я таков и теперь, каким был и прежде, во время работы в Америке за С[оветский] Союз». Он оставался верен своему убеждению, что необходимо признавать ту власть, которая дана Богом, и подчиняться ей. «И напрасно люди ищут зло в окружающих условиях… — пишет он в записках о празднике Рождества Христова. — Напрасно и "свободы" ищут в политических формах… Это все — ничто: поэтому и Сам Господь не отказался, не усумнился "написаться" подданным Римского Августа (это совсем не зло); поэтому ни одним, ну буквально ни одним намеком во всех песнопениях всех дней праздника не говорится о политической свободе, — а евреи тогда не имели ее. Уже в позднейших службах — греческих и русских — мы встречаем мольбы об избавлении от "зловерных агарян" (турок и татар)… Но, по-моему, это уже упадок души был, хотя и естественный… Спаситель знал, что совсем не в этом зло мира, а в грехе и диаволе, — и против них-то Он и пришел с борьбой. Увы! люди этого не хотят знать и доныне! Между тем апостол Павел (а он ли не знает?) говорит: …наша брань не против крови и плоти (то есть людей), но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных; против козней диавольских (Еф. 6, 12; 11)».

Дальнейшая судьба владыки была решена. 16 октября 1957 года он записал в дневнике: «…теперь надвигаются новые события; возможно, что придется опять переменять епархию (уже 4-ю в России за десятилетие)… Кое-что хочется записать. Нужно молиться! Обстоятельства так осложняются, что не видно выхода. Следовательно, нужно молиться и молиться… По возможности, часто. Выход какой? Чтобы не повредить о. И[оанну] Ц[ветко]ву, лучше оставить его здесь, а самому проситься у Патриарха в Куйбышев, а оттуда — перевезти в Саратов еп[пископа] Митрофана (с академическим образованием) для семинарии. Однако — на волю Божию».

В письме к Надежде Павлович владыка писал: «Лекции (беседы) мои давно прекратились: причина — в моей неосторожности … Зато теперь я свободнее могу писать. Слава Богу за все! Вообще, здесь я больше для себя работаю: приходов мало… По-видимому, Промысл Божий хочет, чтобы я, хоть немного, вошел внутрь себя. Удастся ли справиться с собою, Бог весть».

В эти дни владыка переписывал и сокращал «Жития святых» св. Димитрия Ростовского. Он писа

Свято-Успенский Псково-Печерский мужской монастырь также находился под постоянным и неусыпным надзором государственных контролирующих органов. Уполномоченный Совета по Псковской области А. Лузин сообщал: «Спустя месяц после приезда митрополита [Вениамина] в монастырь, будучи в монастыре, я посетил его, познакомился с ним и справился о том, как он устроился, митрополит ответил: "Какие претензии может предъявлять опальный митрополит". Беседа ограничилась 10 минутами. Секретарем обкома КПСС т. Канунниковым я был информирован о том, что из себя представляет митрополит, и предупредил, чтобы я как можно реже с ним встречался. Митрополит Вениамин считает себя обиженным, живет очень замкнуто и пишет какие-то труды».

Обиды на других владыка, конечно, не держал. Собираясь на покой в Печоры, он писал: «…уезжаю туда спокойно, с благодарностью Богу: чего же лучше желать монаху, как не монастыря? Особенно в конце жизни (мне 78-й год) нужно думать об ответе на суде Божием!» А уже по прибытии в монастырь продолжал: «Настроение мое — совершенно мирное <…> Занимаюсь целый день (не меньше 8 ча[сов]) сокращением житий святых св. Димитрия Ростовского. Кончаю 7-й месяц. Здоровье удовлетворительно, но ноги слабы, хотя не болят». По свидетельству его келейницы монахини Анны, которой пошел уже 93-й год, в обители владыка служил редко и, за исключением двух-трех раз, совсем не произносил проповеди. Он совершал литургию келейно три раза в неделю и вел затворнический образ жизни: «…встает в 5.30 часов утра, молится и за писание "Житий святых". В 8 часов завтрак. Опять писание. Обед. Отдых — редко посетитель какой — очень редко. Лишь часто наместник приходит».

Наместником монастыря в это время был архимандрит Августин (Судоплатов). Именно в его доме, через стенку, проживали первое время и митрополит Вениамин, и монахиня Анна. Она отмечала: «Погрузился в Жития Святых и об них только и говорит. Никому не пишет <…> Новостей не слушает, газет не читает».

Материально затворники были всем обеспечены, хотя коммунальные условия проживания оставляли желать лучшего: новый дом, который был в монастыре построен специально для архиереев-инвалидов, еще не просох и был непригоден для жизни. «Владыка спокоен, — писала матушка Анна, — а это главное. Он живет в другом миру». Владыка разговаривал уже со святыми через жития святителя Димитрия Ростовского как со своими близкими и родными.

В Псково-Печерском монастыре его навестил сподвижник по Трехсвятительскому подворью архимандрит Стефан (Светозаров), который в 1947 году приехал в СССР. После встречи с ним владыка Вениамин повторял: «Я был глуп — особенно в Риге. И глуп же я был, о[тец] Стефан на многое открыл глаза». Но это было уже все неважно. В октябре 1959 года с владыкой случился очередный удар, после которого он частично потерял дар речи. Сильно ослабло и зрение — так что уже не мог ни читать, ни писать. Новый наместник Псково-Печерского монастыря архимандрит Алипий (Воронов) вспоминал: «Как ни придешь его навестить, он все на кровати плачет, слезы так и бегут… Больше всего помнится: старец белый, как лунь, и слезно кается, как последний грешник. А ведь жизнь-то святую прожил».

Летом 1960 года владыку в день своего отъезда из Печор навестил отец Иоанн (Крестьянкин), будущий старец. Владыка уже не первый раз принимал его у себя и в этот раз, предчувствуя, что встреча их в земной жизни последняя, долго не отпускал: «Уже у двери, прощаясь, он опять медлил с расставанием. Вот и благословились, и расцеловались, но владыка вдруг ушел, оставив гостя в недоумении. Архиерей вернулся не скоро. В руках он держал узенькую полоску бумаги, на которой было что-то написано. Обняв отца Иоанна за плечи и глядя прямо в глаза, произнес: "Пора нам всем понять, что мы являемся существенной ненужностью никому, кроме Бога". Потом владыка бережно свернул полоску бумаги и вложил в руку отца Иоанна, еще раз истово благословил его и легонько подтолкнул к двери. Воспоминание об этой последней встрече и дарованную бумажку отец Иоанн хранил как ценность до конца своих дней. Слова же, написанные на ней, повторял часто многим посетителям».

Монахиня Никона (Циро) вспоминала о владыке: «В Печоры приехала я к нему в первый раз. Он уже болен был тяжело, паралич перенес, ногу поднять через порог не мог. А принял хорошо, за стол посадил, беседовал. Я стала жаловаться, что только толкаюсь среди монахинь да черную работу исполняю, даже на молитвы времени и сил не хватает, в миру и то молилась больше. "А это уж не вам судить о результатах… Господь избрал, к ангелам причислил, а вы еще недовольны?" После я и поняла: наши успехи в духовной жизни не от нас зависят <…> Второй раз я поехала к Владыке, когда наш монастырь закрывали. Уже в газетах написали, что закрывают, уже игуменья нам сказала, чтобы устраивались в городе, кто как сможет. Владыка был уже очень плох, говорил с трудом. Сказал — не уходите никуда. И монастырь не закрыли. А последние слова сказал он мне на смертном одре. Болезнь была страшная, он уже долго не говорил ничего. Стою я над ним, на глазах слезы. А он с огромным трудом, из последних сил, уже не голосом, а хрипом выговорил: "Слава… Богу… за все"».

Вскоре владыка уже совсем не мог говорить и только бормотал, но был в полном сознании. Отошел святитель ко Господу 4 октября 1961 года в день памяти святителя Димитрия Ростовского и отдания праздника Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня. В своей книге об этом празднике он писал: «…было бы чрезвычайно ошибочно представлять себе христианство сплошным радостным праздником… Нет, далеко нет! От радостной надежды — к совершенному блаженству: да, это — верно! НО НЕПРЕМЕННО — ЧЕРЕЗ СТРАДАНИЯ. Начало и конец — ликующие. А средина — кресто-скорбная. Это нужно очень твердо усвоить христианину». Владыка усвоил это все и пережил всей своей жизнью. Праздник Воздвижения он называл праздником ИСКУПЛЕНИЯ. Через КРЕСТ. Владыка донес его до конца точно ключ к дверям. Ко входу в Царство Небесное (в рай). Когда его хоронили, то, по воспоминаниям духовных чад, было как на Пасху, печаль с радостью. Когда несли гроб из церкви в пещеры, то, как на великий праздник, в Псково-Печерском монастыре был трезвон. Похоронили святителя Вениамина в пещерах монастыря за панихидником. Спустя годы здесь же рядом, в пещерах, упокоился и старец отец Иоанн Крестьянкин.

«Три с половиной года Владыка жил в Доме Царицы Небесной, — писал наместник монастыря архимандрит Алипий (Воронов) о кончине святителя. — 54 года его священнического служения… Он горел чистыми Божественным огнем любви Христовой. Все, кто знал или хотя бы раз в жизни видел Владыку, тот знает тайну его личного обаяния, тот знает тайну, которая жила в нем. Он много оставил в назидание нам своих примеров терпения, кротости и любви. В 83-летней своей жизни он никогда не имел стяжания, он не отличал рубля от копейки, а поэтому вся его жизнь была жизнью истинного странника на земле сей…»

1880, 2 (15) сентября — в деревне Ильинка Кирсановского уезда Тамбовской губернии в семье Афанасия Ивановича Федченкова и Натальи Николаевны Федченковой, урожденной Оржевской, родился третий ребенок — Иван. В тот же день и крещен.

1886, осень — вместе со старшим братом Михаилом поступил в земскую начальную школу в селе Сергиевка.

1891 — семья Федченковых переезжает в соседнее село Софьинка.

1891, лето — еженедельные частные уроки в Кирсанове у местного законоучителя.

1891, осень — поступил в Кирсановское уездное училище.

1893, осень — поступил в первое Тамбовское духовное училище.

1897, осень — поступил в Тамбовскую духовную семинарию.

1903, осень — поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию.

1904, ноябрь — вместе с двумя товарищами по академии впервые посетил Кронштадт и побывал на богослужении, которое совершал в Андреевском соборе святой праведный Иоанн Кронштадтский.

1905, май — совершает паломничество на Валаам.

1906 — публикует в журнале «Странник» «Записки студента — паломника на Валаам».

1907, 19 марта — присутствовал в Государственной думе на прениях по аграрному вопросу.

1907 — посетил Гефсиманский скит Троице-Сергиевой лавры, где имел беседу с иеромонахом Исидором (Козиным).

1907, 26 ноября — пострижен в монашество с именем в честь сщмч. Вениамина Персидского.

1907, 3 декабря — рукоположен во иеродиакона.

1907, 10 декабря — рукоположен в иеромонаха.

1909, 18 ноября — 1910, 11 сентября — секретарь Финляндского и Выборгского архиепископа Сергия (Страгородского).

1910, 23 июля — утвержден в качестве кандидата на кафедру пастырского богословия, гомилетики и аскетики СПбДА.

1910, 11 сентября — избран на кафедру в качестве исполняющего должность доцента.

1910, 30 сентября — указом Св. Синода утвержден в должности доцента.

1911 — опубликован курс лекций по пастырскому богословию с аскетикой; издана брошюра «Подмена христианства (к спорам о Чурикове, «братцах», странниках и проч.)».

1911, 15 ноября — назначен на должность инспектора Санкт-Петербургской духовной академии.

1911, 21 ноября — назначен ректором Таврической духовной семинарии.

1911, 26 декабря — возведен в сан архимандрита.

1913, 26 августа — назначен ректором Тверской духовной семинарии.

1914, август — участвовал в торжествах по случаю обретения мощей и прославления святителя Питирима Тамбовского.

1914 — издана брошюра «Брак и пастырство».

1917, 8–9 августа — избран делегатом от Тверской епархии на Всероссийский Поместный Собор.

1917, 10 сентября — избран на должность ректора Таврической духовной семинарии.

1918, январь — избран делегатом от Таврической епархии на Всеукраинский Собор.

1919, 10 февраля — хиротонисан во епископа Севастопольского, викария Таврической епархии.

1920, 31 марта — назначен управляющим военным и морским духовенством армии Врангеля.

1920, ноябрь — эвакуировался из Крыма в Константинополь.

1921, ноябрь — участвовал в подготовке Карловацкого Собора.

1922, май — удалился в сербский монастырь Петковица.

1923, 3 июня — освобожден от обязанностей управляющего военным и морским духовенством.

1923, август — принял окормление русских приходов в Карпатской Руси.

1924, апрель — выдворен из Чехословакии, возвратился в монастырь Петковица.

1924, осень — назначен законоучителем и духовником русского Донского кадетского корпуса.

1925, лето — переехал в Париж, инспектор и преподаватель Свято-Сергиевского богословского института.

1926 — получил назначение в Бела-Церква (Сербия).

1927, лето — удалился в монастырь Петковица.

1927, 10 сентября — предоставил подписку о лояльности советской власти.

1929, осень — инспектор и преподаватель Сергиевского Богословского института в Париже.

1931 — организовал Трехсвятительское подворье в Париже.

1932 — возведен в сан архиепископа.

1933, 27 марта — назначен временным экзархом Северо-Американской епархии.

1933, 22 ноября — утвержден архиепископом Алеутским и Северо-Американским.

1938, 14 июня — возведен в сан митрополита.

1945, 20 января — прибыл в Москву на Поместный Собор.

1945, 30 июня — получение гражданства СССР.

1948, 19 февраля — приезд в Ригу.

1948, июль — участие в Московском Совещании глав и представителей Православных Церквей.

1951, 27 марта — переведен на Ростовскую кафедру.

1952 — стал проживать в Новочеркасске.

1954, 8 февраля — получил титул «митрополит Ростовский и Каменский».

1955, декабрь — прибытие в Саратов.

1958, 20 февраля — уволен на покой с пребыванием в Псково-Печерском монастыре.

1961, 4 октября — отошел ко Господу. Похоронен в пещерах Псково-Печерского монастыря.