Звучит гонг. Мы начинаем сближаться скользящими шагами. Два левых прямых – ныряю под второй со встречным джэбом в туловище. Акцентированный кросс и короткий хук приходятся в защиту; завершающий серию круговой удар ноги встречает локоть. Мгновенная контратака таким же круговым в голову – едва-едва успеваю закрыться предплечьем. Ничего не скажешь, соперник опытный.

Разрываю дистанцию прыжком. Несколько секунд выжидаем, присматриваемся друг к другу. Первым начинает действовать мой оппонент, рывком сократив разделявшие нас два метра, и обрушив серию мощных ударов рук в корпус и голову. Все они приходятся на защиту, но даже сквозь поставленные блоки я в полной мере ощущаю тяжесть ударов.

Однако эта атака имела лишь одну цель – ошеломить: резво отпрыгнув назад, противник наносит мощнейший круговой удар ногой по бедру. Чудом успев подставить колено под голень, я контратакую левым свингом в челюсть. Но на мгновение опущенная рука француза вновь находит своё место в защите. Мой кулак утыкается в предплечье.

Ничуть не обескураженный, выстреливаю сильнейшим кроссом по корпусу, третий удар серии – левый боковой в подбородок. Кросс достигает цели, сбив дыхание, но под повторный свинг соперник уходит нырком. Понимая, чем это кончится, лихорадочно закрываю челюсть. Но француз сумел меня удивить: вместо бокового рукой я получаю высекающий удар ногой под колени. Падение на настил выбивает дух; рефери начинает считать секунды. Конечно, симпатии судей на стороне земляка. Ну, ничего. На пару секунд задерживаюсь на коленях. Встаю.

Француз машет рукой зрителям. Его атлетическое сложение и ослепительная улыбка вызывают восторженные возгласы девушек, находящихся в зале. Он уже видит себя победителем в этом бою, а его подсознание уже рисует соблазнительные сцены близкого общения с какой-нибудь глупенькой, но симпатичной болельщицей… Не говори «гоп», парень.

О моём приближении его предупреждает окрик рефери и встревоженное гудение в зале. Связку прямых ударов в голову он снова принимает на руки, но прямой удар стопой в живот отбрасывает его к канатам. Резкая подсечка слева – и теперь уже фаворит поединка обрушился на настил. Звучит гонг.

Я его разозлил. Со своего места вижу, как бешено он смотрит на меня, как в гневе кривится его лицо. Однако тренер говорит что-то резкое, и на француза будто надевают маску ледяного спокойствия. Плохо. Очень плохо, когда противник умеет так быстро взять эмоции под контроль.

– У тебя хорошо проходят связки ударов в голову и прямых в корпус. Сможешь акцентировано пробить печень или солнечное сплетение – считай победа твоя. Но старайся не вязаться с ним в клинче, парень резвый.

Благодарю тренера кивком головы за советы. Звучит гонг.

Не вязаться в клинче? Ну да, ну да… Мощный удар ноги с разворота, направленный в челюсть, заставил меня попятиться. Пользуясь секундным замешательством, оппонент бросается в атаку. Двоечка прямых, левый боковой приходятся в подставленные руки, но от контратакующего джеба француз уходит уклоном. И в ту же секунду мою голову сотрясает правый прямой.

Меня швыряет к канатам. Этот удар мог и закончить схватку, но не так-то много бойцов с нокаутирующим прямым. Тем более, удар пришёлся не точно в ямочку на подбородке, а в челюсть сбоку. Но это нокдаун, который я пытаюсь выстоять, прижавшись к канатам. Перед глазами всё плывёт, будто я долго кружился.

– Соберись!

Разве окрик тренера может мне помочь? Я и так пытаюсь собраться. Даже поднимаю руки к голове и сгибаю спину. Так длины предплечий хватит закрыть и подбородок, и корпус.

Но его удары принимать в блок просто невозможно. Бьёт сразу по нескольким уровням: если первую связку в голову я ещё как-то терплю, то переход на корпус заканчивается пропущенными апперкотами. И тут же невероятно сильный правый хук бросает меня в угол. Я, правда, успел подставить предплечье – и только потому ещё стою на ногах. На защиту обрушивается очередная серия ударов…

– Жак! Жак! Жак!!!

Зал скандирует имя любимца, имя очевидного победителя. Действительно, я держусь последние секунды. Сейчас он меня уложит на канвас, и я уйду отсюда без франка в кармане. Вместо денег, которые могли бы вытащить семью из долговой ямы, я приду домой пустой и избитый… Там меня ждёт мама. И в её глазах я не увижу ни злости, ни раздражения – одну только бесконечную любовь и заботу… И жалость ко мне, избитому, ни на что не годному… Но материнское сердце не предаст своего ребёнка. Некогда красавица, быстро состарившаяся от бесконечного потока несчастий и тяжёлой работы, графиня Калязина вновь пойдёт мести улицы Марселя только для того, чтобы выходить побитого сына.

Крики толпы, восхваляющей своего бойца, возвращают меня в детство, когда местная шпана тузила меня на глазах у всей школы. Маленькие французики с удовольствием наблюдали, как русского мальчишку втаптывают в грязь. Всем им ненавистны русские, которые спасли Францию от разгрома в 1914 году. Они не хотят вспоминать эти дни, они хотят видеть победителями только себя! И наблюдать, как русского избивают в драке или поединке – для француза это сплошное удовольствие.

Эти мысли, эти образы пронеслись перед глазами за считанные мгновения. И бешеная волна гнева, пробуждённая отчаянием, жалостью к матери и к себе, несправедливостью мира и неблагодарностью французов, даёт мне силы. Злой азарт заглушает растерянность и боль.

Удар в мою голову, ещё один, ещё… Я терплю.

«Ты же сейчас будешь бить по печени, чтобы я поднял руки, и ты смог меня добить. Ну же, давай!» – невольно сжимаюсь в единый комок.

На секунду мой противник опускает руку, чтобы пробить корпусной апперкот. На долю секунды. Если я уберу руку от корпуса, этот удар может меня убить.

Но не сегодня. Диагональные хуки – самые мощные в моём арсенале. Причём левый абсолютно не уступает правому.

Его кулак режет воздух у меня под боком: вкладываясь в удар, доворачиваю корпус. Мой хук приходится в челюсть и подбрасывает его голову вверх. Правый боковой получается неточным, но его сила сотрясает тело противника. Левый апперкот теперь уже в его печень… Француз делает шаг назад, он плывёт так же, как несколько секунд назад плыл я. И так же как я, он пока ещё держится на ногах.

Пока ещё. Крутой разворот тела – и моя стопа летит точно в солнечное сплетение противника. Это мой самый сильный удар. Оппонент прямо подлетает в воздух и с размаха приземляется животом на настил. Нокаут!

Время с начала раунда кажется мне вечностью. На самом деле прошло не более двух минут, а развязка боя и вовсе заняла всего несколько секунд.

Зал замирает. Не слышно ровно ничего. Или у меня заложило уши от ударов? Но не успел я ещё испугаться за потерянный слух, как в тишине раздаётся первый хлопок ладоней. Он повторяется, его подхватывает кто-то ещё, а затем весь зал взрывается аплодисментами. Люди не знают моего имени, но знают национальность, и десятки человек начинают скандировать:

– Руссе, руссе, руссе!!!

Как же всё-таки переменчива любовь толпы!

Мне было два годика, когда мама сумела эмигрировать со мной из практически захваченного «красными» Крыма. Чего стоило моему отцу добиться, чтобы нас взяли на мелкое судёнышко румынских контрабандистов, мне неведомо. Но они взяли нас, а отец остался на берегу, прикрывать с немногочисленными подразделениями эвакуацию армии и гражданских. Мы ничего не знаем о его дальнейшей судьбе, и я давно уже смирился с потерей. Но мама до сих пор живёт безумной надеждой, да и как ей по-другому?! Ведь она так хорошо знала его, так сильно любила и любит по-прежнему… Так что как бы там ни было, в её памяти и в её сердце он действительно жив.

А много ли запомнит двухлетний ребёнок? Я, впрочем, помню, что мама была счастлива рядом с ним и много улыбалась. Помню шинель и фуражку цвета хаки, помню запах, исходящий от всех вещей отца. Он был неповторимым, хотя только теперь я понимаю, что это был запах войны – запах пороха, гари и крови… Иногда мне кажется, что я помню его голос, его лицо. Хотя лицо я хорошо знаю по немногим сохранившимся фотографиям. В памяти отпечатался момент, когда он сажал нас на корабль. Как сейчас, я вижу кромку пустынного берега, граничащего с холодным осенним морем, и его одинокую фигуру с поднятой в последнем прощании рукой…

Участь тех, кто не успел эвакуироваться, не сумел бежать, была поистине страшной. Людей загоняли на полусгнившие баржи, а затем топили в ледяной морской воде. Большевики не делали различия между теми, кто дрался до последнего, и теми, кто в принципе не был способен взять в руки оружие.

Вместе с пленными и ранеными солдатами гибли женщины, старики, дети. Впрочем, для красивых женщин, девушек и даже девочек одно исключение озверевшие «красные» делали. Только это исключение для последних становилось порой более ужасной участью, чем смерть в ледяной воде.

Родители познакомились в 1917-ом году. Страшный год для моей Родины. Анархия, захлестнувшая страну, разрушила прежние устои жизни русских людей. Поместья разорялись крестьянами, а их владельцам в лучшем случае сохраняли жизнь. В городах же творился бандитский разгул: реформированная и забитая новой властью полиция была неспособна навести порядок. Людей грабили: когда угодно и где угодно. Криминальный элемент скоро пополнился дезертирами с фронта и запасниками, нежелающими воевать. Они были вооружены и очень опасны для тех, кто не был способен себя защитить.

Очередной жертвой стала молодая графиня Калязина, от роду которой было 17 лет. На молодую девушку напали на улице в вечернее время. Если днём какой-то относительный порядок ещё соблюдался, то в темноте никто уже не рискнул бы прийти на помощь молящей жертве. Практически никто.

Ломая пальцы, ей выкручивали руки, стаскивали кольцо. Из ушей вырвали серьги – дешёвка, мама в тот момент не носила дорогих украшений, но кто из налётчиков (бывшие солдаты) понимал их реальную ценность? За желание юности немного покрасоваться она расплатилась шрамами на ушах, которые всю последующую жизнь скрывала волосами. На ней уже рвали одежду, и молодая девушка внутренне готовилась к самому худшему моменту в жизни… Но тут появился он! Мой будущий отец, на тот момент являвшийся юнкером Александровского военного училища.

С детства физически развитый, он любил на масленицу сойтись в извечной русской забаве – «стенка на стенку». В училище же серьёзно увлёкся боксом. И в тот ужасный вечер мощные удары его рук спасли жизнь и честь матери. До ужаса напуганной, в окровавленной и разорванной одежде, он не мог позволить ей добираться до дома в одиночестве. А на следующей неделе в увольнение явился с букетом цветов.

Сейчас я понимаю реакцию матери и её чувства, связанные с отцом. Те фотографии, что я видел, сохранили его чистый и мужественный взгляд, красивое лицо молодого человека. Человека, выбравшего служение Родине главной целью своей жизни.

А она? По происхождению из достаточно богатой и влиятельной семьи, мама с детства купалась в заботе и любви близких. Родители ни в чём не отказывали любимому чаду, и это, безусловно, отразилось на её воспитании. С годами, превращаясь из шаловливого и капризного ребёнка в яркую и очень красивую девушку, она не знала недостатка мужского внимания. Уже в 16 лет кавалеры признавались юной чаровнице в любви и просили её руки и сердца. Кого только среди них не было: газетчики, крупные помещики, промышленники, офицеры и даже престарелый генерал. Конечно, замуж ей было ещё рано; впрочем, возможно, бабушка и дедушка могли бы дать согласие на брак с выгодной партией. Но тут уже они столкнулись со своенравным и капризным характером матери, которая мечтала о большой любви, знание о которой почерпнула из трогательных женских романов.

Отечественная война тогда ещё никак не коснулась жизни тыла. Конечно, где-то случались перебои со снабжением, и поднимались цены на отдельные продукты, но всё было частными явлениями. В больших городах ещё давались роскошные балы и устраивали богатые застолья… пока ещё.

С отречением Царя в стране началась настоящая смута. Куда-то пропали все кавалеры, что трепетно признавались маме в любви. Начались перебои с едой – Москва 1917 года голодала. Хуже всего было то, что дед пропал где-то в февральском Петербурге.

Деньги быстро теряли цену, а дворянок и купчих, пытавшихся менять драгоценности на продукты, зачастую грабили.

Чем дальше, тем становилось хуже. Если весну 17-го продержались на старых запасах, то осенью нечем было даже топить дом. Мама попалась в руки грабителей во время поиска бесхозного топлива.

Жизнь, разрушенная за год, потеря близких, наконец, травма, обезобразившая её красоту – всё это полностью сломало её. От необдуманных поступков (а экзальтированная молодёжь любила самоубийства) спасало постоянное присутствие бабушки, да смутные грёзы о герое, что её спас. В темноте, не отойдя ещё от пережитого ужаса, она не смогла разглядеть юнкера. И надломленное сознание посещали разные нежные образы и мечты, что казались совершенно несбыточными.

Но вот он пришёл к ним домой. Не такой, каким она себе его представляла, а гораздо лучше – настоящий. Да вдобавок высокий, сильный и мужественный. В парадной форме и с цветами, он показался ей воплощением истинной мужской красоты. Пытаясь наспех привести себя в порядок после недельной хандры и практически полного отсутствия питания, она провозилась довольно долго. Но отец, тем не менее, терпеливо ждал, хотя увольнение было коротким.

Его напоили жиденьким морковным чаем, а от предложения сдобрить его настоящим французским коньяком юнкер отказался – не хватало ещё прийти с запахом спиртного в часть. Накормить же молодого человека было и вовсе нечем. Подавленная травмой мама не могла вымолвить ни слова от смущения, а вопросы о здоровье и самочувствии заставляли её лишь сильнее закрыться в себе. Беседу в основном вела бабушка.

Однако юнкер тогда неправильно понял переживания матери. Сочтя, что его не воспринимают как ровню в такой именитой семье (а многие офицеры и юнкера тогда жили ещё старыми понятиями), он решил уйти. Отец действительно почувствовал себя чужим; выходец из не очень зажиточной мещанской семьи, он был бы рад спасти кого-нибудь попроще. Но судьба в тот злополучный вечер решила свести именно их. Скорая схватка с вооружёнными грабителями, красивая (даже в темноте это угадывалось) девушка, которую он защитил… Её приходилось (и не без удовольствия) близко прижимать к себе, пока он провожал её, дрожащую, до дома… Разорванная одежда не могла скрыть изгибов нежной шеи и мрамора кожи. Столь волнующее соседство при столь бурных обстоятельствах не могло не сказаться на чувствах юнкера. Практически не знающий женщин (и ни одной до того не познавший), отец и сам грезил новой встречи не хуже матери.

Но холодный приём оттолкнул его. Списав всё это на извечную гордость знатных дворян, он, раздосадованный, направился к выходу. Но в тот момент мама встрепенулась и в неконтролируемом порыве чувств резко встала, и непослушные локоны, упав, обнажили причину сковывавшего её стыда. Исхудавшие щёки девушки зарделись, а в глазах заиграла непередаваемая палитра чувств: боль, смущение, смятение, надежда. На них сразу навернулись слёзы; из-за волнения и недоедания дыхание её участилось. Она молчала, не в силах произнести ни слова. Но в тот миг всё сказали её глаза.

Отец, внимательный и чуткий, мгновенно прочитал во взгляде будущей жены всё то, что не было сказано. И тогда он спросил:

– Сударыня, позволит ли ваша маман, и не будете ли вы против ещё одного моего визита?

Девушка оживилась, резко повернулась к бабушке:

– Мама…

Бабушка лишь кивнула с лёгкой улыбкой в ответ:

– Пожалуйста, обязательно приходите ещё. Мы будем вам очень рады!

Юнкер ушёл, пообещав непременно вернуться через неделю. Перед уходом, кстати, успев сделать запас дров.

Всю неделю мама жила надеждой на следующую встречу. Она резко похорошела, в ней проснулся здоровый аппетит, на щеках вновь заиграл румянец. В доме вновь слышался её счастливый звонкий смех. Бабушка тогда сказала:

– Собирай все драгоценности. У графини Калязиной должно быть хорошее приданое!

Но через неделю к ним никто не пришёл. Это был октябрь 1917-го года.

…Несмотря на то, что власть Временного Правительства поставила страну на край гибели, приход большевиков московские юнкера встретили с оружием в руках. У них были серьёзные мотивы: повальные аресты и расстрелы, призыв к уничтожению Церкви и людей, принадлежавших ранее к правящим классам. Честь будущих офицеров не позволила разделить стремление большевиков к заключению сепаратного мира с Германией. Свою негативную роль сыграл и чересчур «интернациональный» состав правительства. Все вместе, эти факторы стали причиной вооружённого выступления юнкеров.

Всем известен результат восстания. Несмотря на доблесть и мужество молодых людей, отсутствие боеприпасов и численное превосходство противника сыграли решающую роль.

А перепуганные женщины из семьи Калязиных однажды увидели лежащего под дверью дома раненого юнкера. Это был мой отец. Получив рану в бою и находясь в беспамятстве, он побрёл туда, куда страстно желал попасть.

Бабушка сильно колебалась; но пока родительница терзалась в сомнениях, дочь мёртвой хваткой вцепилась в раненого избранника, всем своим видом показывая, что не оставит его ни за что на свете. Время было страшное: раненых юнкеров и офицеров искали по домам, проводились классовые чистки. Мою семью спасло лишь то, что они сумели бежать, наняв повозку с ездовым. Заплатили они одной из семейных драгоценностей. Впрочем, драгоценностей тогда было ещё много.

Первое время они укрывались в деревне под Москвой. Когда отец оправился после ранения, двинулись на Дон – там начиналась организация первого сопротивления большевикам; туда же стекались все те, кто готов был с оружием в руках бороться против внутреннего захватчика. Пока Калязины выхаживали отца, молодой мужчина и девушка стремительно влюблялись друг в друга. Огонь их безудержно вспыхнувших чувств толкал порой на необдуманные поступки. Они венчались, а через девять месяцев у них появился я.

На Дон родители отправились без бабушки – ведь двоим молодым людям было проще перемещаться. Тем более, тогда они не знали о грядущем пополнении. И, надо сказать, что с момента расставания с бабушкой, мама больше никогда её не видела.

За время того тяжелейшего путешествия родителям чудом удалось сохранить ребёнка. Вместо того, чтобы воевать, отцу постоянно приходилось находиться рядом с молодой женой, хотя это ничуть его не огорчало. Родители смогли попасть на настоящий пароход, на котором добрались до казачьих областей. Там они сошли. Молодой доброволец оставил жену в казачьей семье, хорошо им заплатив за жильё и питание. Сам же он отправился воевать в составе Донской армии генерала Краснова. Он прошёл долгий и тяжёлый путь, несколько раз был ранен, переболел тифом, бежал из плена. Но судьба хранила его.

Время Гражданской войны было очень тяжёлым для страны. Но тогда ещё была жива надежда. Надежда на то, что советскую сволочь прогонят, а мучителей русской земли истребят. Надежда на возрождение и сохранение России. Эта надежда отражалась бликами солнца на штыках добровольцев, которым дали почётное звание «белогвардейцев». Но эта надежда покидала людей, когда они видели удаляющийся берег Крыма в 1920-м году.

Всё это рассказала мне мама. История встречи с отцом, история их любви и приключений, которые они вместе пережили, обрастали всё новыми и новыми подробностями. Её повествования заменяли мне и детские сказки, и приключенческие романы, вроде мушкетёров Дюма. И я понимаю маму, её чувства и безумную надежду на хотя бы ещё одну встречу с мужем.

Красивая, несмотря на все невзгоды, молодая русская женщина, даже на руках с ребёнком, могла ещё найти себе мужчину, обрести новую семью. Однако она была венчана с отцом и не желала себе кого-либо ещё. Она также не знала, жив ли муж или нет, и это давало повод для отказа очередным предложениям.

Румыны привезли нас в Болгарию. У мамы тогда ещё оставались кое-какие средства: в первую очередь вшитые в детскую одежду драгоценности. Она искала дорогу во Францию – однажды, ещё до войны, будучи ребёнком, матушка была в Париже. У деда там оставались какие-то знакомые и общее предприятие. И она надеялась на помощь этих людей просто потому, что надеяться больше было не на кого. Молодая, неопытная и не приученная к самостоятельной жизни женщина, она допустила слишком много ошибок.

Детские вещи, в которые были вшиты драгоценности, у нас украли. Кое-как добравшись до Парижа, она потратила всё оставшееся, ведь не зная истинной ценности украшений, она отдавала их практически за «так». Она верила, что добрые и галантные французы, улыбчивые кавалеры и шутники, в своём великодушии окажут помощь одинокой матери. Тем более, те люди, к которым она направлялась за помощью, дружили и имели деловые связи с её отцом. В частности, часть своих капиталов дедушка вложил в их промышленное производство.

Но в молодой русской женщине с двухлетним малышом на руках просто отказались признать графиню Калязину. Французские дельцы давно уже считали средства нашей семьи своими собственными, и признавать в маме наследницу совершенно не собирались. Конечно, в былые времена на них легко можно было бы найти управу. Но в 20-е годы Европу наводнили русские эмигранты, пытающиеся хоть где-то и как-то пристроиться. «Правящий класс»: дворяне, купцы, промышленники, интеллигенция, офицерство… что их ждало? Только те, кто в своё время позаботились открыть счета в европейских банках и сумели доказать свою личность, получили возможность жить достойно.

Большинство же превратилось в третьесортных рабочих: дворников, таксистов, грузчиков. Генералы Белой армии, сражавшиеся ещё в Русско-Японскую и Мировую войны, «спасители Франции» 1914 года, теперь трудились метрдотелями в ресторанах. Те, чью независимость, жизнь и достоинство спасла русская армия в начале войны, забыли о долге чести. Да и была ли у них когда-нибудь честь?

Так что мама оказалась никому не нужна, податься ей было некуда. Неоткуда было ждать помощи: соотечественники не могли её оказать, французам же было наплевать на трагедии русских беженцев. Быть чьей-то содержанкой или даже женой она отказалась. Для нас наступили голодные и холодные дни на чужбине. В поисках заработка и более тёплого климата (а зима в Париже без нормального крова остаётся зимой) мы отправились на юг. Приморский Марсель стал для нас второй родиной, а для меня, в принципе, родным городом, в котором я вырос.

Нормальная работа для русских отсутствовала и в Марселе; но, по совести сказать, у большинства эмигрантов не было полезных специальностей или определённых навыков. Мать пыталась приткнуться и на рыбный завод, и на фабрику по вышиванию. Но домогательства со стороны руководства предприятий вынудили её покинуть эти более или менее тёплые места. В конечном итоге её основной профессией стала уборка улиц. Как женщина, она перестала стараться быть хоть сколько-то привлекательной, чтобы не стать добычей очередных молодчиков. Тяготы суровой и бедной жизни, потери и внутренний пожар чувств (в которых переплелось всё: любовь и жалость к сыну, тоска и надежда о муже, гнев и обида на несправедливость), и, наконец, чисто женское одиночество – всё это надломило и состарило маму.

…Но рос я. Маленький, жизнерадостный и весёлый мальчуган, который был рад своей маме, который любил её и с детства приучился ей помогать. Которому было достаточно иметь только одного родного человека. И я стал тем, кто наполнял её жизнь и тоскующее сердце без остатка, тем, ради кого она жила и боролась.

Пройти сквозь ряды рукоплещущих французов мне помогает Поль. После боя меня сильно шатает, и тренеру приходится придерживать ученика за руку.

Поль Пуатье, тренер по французскому боксу, стал мне очень близким человеком. Пуатье – один из немногих французов, который сохранил честь в отношении к русским людям. И он уже успел отчитать меня за то, что я полез в рубку с фаворитом, и поздравить с крупным выигрышем – десятью тысячами франков. Этой суммы хватит на то, чтобы погасить все (и немалые) долги семьи и подготовиться к следующему бою. Естественно, с условием того, что маме не придётся работать.

И вот, наконец-то, раздевалка. Я с трудом сажусь, мне подают полкружки с водой. Больше пока пить нельзя – можно посадить сердце. Пью короткими глотками, старательно смачивая язык и губы – так легче бороться с жаждой после горячей схватки. Вода, как всегда, чуть подслащена сахаром и лимонным соком. Самый любимый напиток.

– Никита, ты дурак! Но ни один другой дурак не смог бы выстоять под таким градом ударов. Я, конечно, знаю тебя и верил в твою победу, но сегодня… Сегодня ты ещё раз смог удивить старого Поля.

– Тренер, победа в этом поединке ничего не значит в сравнении с вашими словами!

Я говорю искренне, ведь похвала человека, столь много в меня вложившего и столь много для меня сделавшего, не могла не трогать. Поль улыбнулся и с какой-то потаённой грустью сказал:

– Умеешь сделать приятно пожилому человеку… Никита, если мои слова столь значимы для тебя, постарайся выслушать и понять всё, что я сейчас скажу. Жером хочет организовать для тебя бой. По правилам «шоссона». Через неделю в порту.

Жером – это один из главарей портовых банд, родом из Корсики. Он и его люди беспрекословно подчиняются Полю Карбону, главарю криминального мира Марселя. Карбон контролирует всю теневую жизнь города: контрабанду, проституцию, вымогательства. Его люди безжалостно уничтожают ненужных свидетелей любого социального статуса и положения, а при первой необходимости жестоко подавляют беспорядки в порту. Он очень известный человек, которого хорошо знают и уважают даже в Париже. Ведь именно его силами и разумом организованы поставки и транзит опиума в Америку. Никто не смеет идти против Карбона и его людей, если, конечно, не хочет расстаться с жизнью. Однако если речь идёт лишь о турнире…

– Учитель, я готов и буду драться хоть по правилам «тапочка», хоть «ботинка», хоть английского бокса. Известен противник?

– Никита, ты молод и ничего не понял. Бой нужно будет проиграть – это обязательное условие. Если же ты одержишь победу, цитирую дословно: «Мы знаем, где живёт его мама…».

Кровь бросилась к моему лицу, а кулаки бессильно сжались от немого гнева. Эти твари посмели угрожать моей матери!

– Не глупи! У тебя все эмоции написаны на лице. Но их двенадцать вооружённых отморозков! Что ты с ними сможешь сделать в одиночку?! А если и сделаешь, такие вещи люди Карбона не прощают. В самом лучшем случае, ты займёшь место одного из бандитов. А там, если ты не в курсе, вяжут кровью.

Я был в курсе. И прекрасно понимал, что до этого не дойдёт – одного отморозка с револьвером мне будет достаточно. Просто было обидно. И я даже догадывался, кто будет моим оппонентом в следующей схватке.

– Рауль?

– Рауль.

Моё детство запомнилось мне чувством одиночества. Мама уходила работать порой засветло, а возвращалась лишь ближе к вечеру. Днём она забегала минут на двадцать – покормить меня, и снова убегала на работу. Мы жили в крошечной каморке, с малюсеньким окном, столом и двумя стульями. Даже кушетка у нас была одна на двоих, а единственной драгоценностью и украшением дома были книги. Чаще всего выброшенные кем-то ранее.

Несмотря на бедность, мать сумела подготовить меня к школе. Не имея практической специальности, она отлично знала французский (и не только), свободно говорила на нём, читала и писала. Потому ей не составила труда научить меня читать книги Дюма на языке оригинала в возрасте пяти лет. А в школу я пошёл, умея читать, писать строчные буквы и считать до ста.

Однако оказалось, что мои, казалось бы, достоинства, на деле обернулись недостатками… Подумать только! Как же я радовался вначале, когда попал в школу! Вокруг были мальчики и девочки, с которыми можно было дружить, общаться, разговаривать, играть на переменах, иметь какие-то свои тайны! И учёба мне давалась совсем легко, меня ведь так хорошо подготовила мама. Сейчас я понимаю, что она хотела, как лучше, пытаясь дать мне первичное домашнее образование сверх школьной программы. Я ведь был наследником старинного русского княжеского рода, а там необразованных людей не было. Всякие были – смелые и трусливые, подлые и великодушные, те, кто приумножал богатства и те, кто легко их терял. Но все без исключения имели хорошее образование.

Но мама не учла, что учился я не в дворянском пансионате и даже не в старой доброй русской гимназии. Я учился среди детей самых бедных слоёв Марселя, большинство из которых просто не было способно к учёбе. Зато все они желали лучшей жизни. А лучшая жизнь в городе была у бандитов и их приживалок – так, по крайней мере, нам тогда казалось. Детское поведение уже изначально было запрограммировано на суровое существование в борьбе за жизнь, в которой выживают не одиночки, а стаи.

Я же во всём слушался учителей, старался, и получал хорошие отметки. При этом я очень хотел общаться и дружить, но одинокое детство уже наложило на меня свой отпечаток. Мне тяжело было идти первым на контакт.

Кончилось всё это плохо. Будучи чужим и непонятным для остальных ребёнком, я быстро стал не только изгоем, но и объектом чужих издёвок и насмешек. Масло в огонь подлило то, что однажды я проговорился, что являюсь русским. Травить меня начали с удвоенной силой. Я этого не понимал. Особенно странным было то, что отношение ко мне изменили и некоторые учителя, прознав про мою национальность. Не все, конечно, но…

Но именно тогда я понял, что быть русским сложнее, чем кем-либо ещё. В моём классе учились французы, итальянцы, корсиканцы (держались отдельной кучкой), даже марокканец, но травили за происхождение только меня. Ещё правда, была одна девочка без национальности, с иным оттенком кожи. Однако, это отдельная история.

Были периоды, когда я на поводу у сверстников начинал вести себя так, чтобы не выделяться из толпы. Я прекращал учиться, специально получал плохие оценки, я молчал, даже когда прекрасно знал предмет. Активно участвовал в травле ещё более беззащитных жертв, обычно дочек портовых проституток. В большинстве своём их ждала участь их родительниц, а первыми их мужчинами становились сразу несколько ребят из какой-нибудь стайки посильнее. Происходили подобные вещи в совершенно юном возрасте… Стараясь выслужиться перед теми, кто лидировал в классе, я унижался и совершал самые глупые и подлые выходки, на которые меня толкали «товарищи». Например, однажды, я измазал навозом кресло молодой учительницы, что относилась ко мне по-человечески, и старалась поддержать. Мне было невероятно стыдно и плохо, когда я совершал этот поступок. Но я не остановился. И когда совсем молодая ещё девушка садилась в кресло, как же я хотел тогда её остановить, предупредить! Но нет… Когда она вскочила и потребовала назваться того, кто это сделал, я молча встал, не смея поднять лица и посмотреть ей в глаза. Остолбенев от моего предательства, она смогла лишь произнести единственное:

– За что?

У меня не хватило сил даже попросить прощения… Она ушла из школы, а я продолжал учиться, хотя должно было быть совсем наоборот.

Мать же страдала, видя перемены во мне и то, как я отдаляюсь от неё, становлюсь чужим, получаю плохие оценки. Она понимала всё, что происходит, но не могла ничего изменить. Разговоры со мной не помогали, а пороть сына она не решалась. Но однажды ночью я услышал её сдавленные рыдания и как-то сразу понял, что это из-за меня. Из-за того, что я превращаюсь в деградирующее животное без чести, совести и будущего, несмотря на все её усилия.

Эти слёзы мамы разбудили во мне что-то мужское, они стали последней каплей. По сути, они спасли меня от падения в пропасть скотского существования и духовной деградации. На следующий день я пришёл в класс и прокричал в лицо тех, кто заставил меня пойти на предательство:

– Вы все скоты! Вы ничтожество, вы ничто! Вы не стоите даже пальца Шарли (учительницы), даже её изгаженной юбки вы не стоите!

Договорить мне не дали. Вожак класса, Дюк Люсье, лишь коротко усмехнувшись, со всей силы ударил меня в живот. Охнув от боли, я согнулся; меня тут же свалили и начали бить ногами, топтать, рвать одежду. Как же меня тогда били… и откуда в тринадцатилетних детях столько ненависти и жестокости? Да, мама сумела разбудить во мне что-то мужское, но для того, чтобы я стал мужчиной, научился себя защищать – нужен был муж и отец, которого у нас не было. Или хотя бы просто другой мужчина.

Какое-то время я просидел дома. Одежду на мне порвали, а другой у меня не имелось. Маме нужно было долго копить те копейки, что она получала дворником. И тут вдруг пришёл он. Он – это Владимир Петрович. Дворник, такой же, как и моя мама. Она была ему небезразлична, но зная историю её любви к мужу, и имея к тому же весьма солидный возраст, он ограничивался лишь тем, что иногда помогал лишней (а ведь лишних то не было) монеткой. Да пару раз отвадил слишком уж настырных ухажёров. В возрасте-то в возрасте, да только Владимир Петрович начал свой боевой путь ещё добровольцем на стороне буров; так же добровольцам дрался против японцев. На Балканы в 1912 году поехал уже профессиональным военным, а в Мировую дослужился до полковника. Гражданской и всех переворотов в стране не принял. Не стал ничего для себя выбирать, считая самым ужасным проливать кровь соотечественников. Оба его брака были неудачными, и во Францию он отправился один. Но оказалось, что на чужбине очередной русский офицер никому особенно и не нужен.

Его боевой опыт высоко оценили местные бандиты и довольно долго настаивали на участие в местных криминальных разборках. Но Владимир Петрович сумел отстоять себя (что было невероятной редкостью), свои идеалы и свою мирную жизнь в Марселе.

И вот этот человек запросто пришёл к нам и предложил мне учиться у него боксу:

– Никита, мужчина должен уметь себя защищать. Иначе он никогда не сумеет доказать, что он мужчина. Я знаю хитрую англицкую борьбу, боксом называется.

Я тогда встрепенулся, ведь боксом занимался мой отец! И конечно, я согласился тренироваться.

Начал Петрович, впрочем, не с ударов, а с формирования моего тела. Я стал бегать кроссы; у себя дома он поставил турник, на котором я очень долго висел, прежде чем научился подтягиваться. Чтобы суметь подтянуть свой вес на перекладине, я помногу и часто отжимался. Он немного подкармливал меня, чтобы увеличить интенсивность роста мышц. И вот, наконец, мой первый урок настоящего бокса, который практически целиком отпечатался в моей памяти:

– Смотри внимательно. Чтобы сильно ударить, нужно бить быстро – второй закон Ньютона, небось слышал? Ну так вот, бьём быстро, а это значит, что руку нужно расслабить, а не напрягать – ошибка всех новичков. Далее. Что гласит второй закон?

– Сила равна массе, помноженной на ускорение!

– Правильно, молодец. С ускорением мы всё поняли, теперь с массой. Когда ты бьёшь одной рукой, ты вкладываешь в удар вес только этой руки. Но если во время удара ты переместишь вес тела на противоположную ногу и скрутишься корпусом в удар, ты нанесёшь его всем телом.

Джэб. Прямой удар левой рукой. Лёгкий удар, в одиночку практически ни на что не годный. Максимум нос разобьёт. Но частые джэбы дезориентируют противника, заставят потеряться. А ещё им маскируют главный удар, кросс.

Кросс – это прямой удар правой руки, у правши он гораздо сильнее джэба, потому что бьётся дальней. А связка джэб-кросс эффективна тем, что джэб позволяет разогнать тело перед правым прямым. Главное здесь – чётко попасть. Твоя цель – попасть костяшками указательного и среднего пальцев в ямочку на подбородке.

Боковые удары – хуки и свинги. Отличаются тем, что хук бьётся на ближней дистанции, а свинг с дальней. Принцип тот же – перенос веса тела в момент удара, и вкручивание корпуса. Основные ошибки – многие любят бить размашистые, длинные удары. На самом деле гораздо сильнее будет короткий и резкий удар. Кроме того, пока человек замахивается, его легко пробить прямым.

Апперкот. Этот удар наносится вблизи, снизу вверх. Он хорош тем, что его плохо видят и от него труднее защититься. Есть ещё корпусные апперкоты – их желательно наносить в печень, солнечное сплетение и по селезёнке. Корпусные апперкоты порой эффективнее ударов в голову. Ещё есть диагональный хук. Этот удар вообще-то справедливей назвать апперкотом, но бьётся он не снизу вверх под прямым углом, а наискось, по диагонали. Отсюда и название. Такой удар обычно получается гораздо сильнее. Кстати, ты знаешь, что такое диагонали?

Удар должен наноситься на выдохе, когда ты выстреливаешь рукой. Именно выстреливаешь, понял? Только таким быстрым должно быть твоё движение. Если бьёшь на выдохе, руку возвращаешь на вдохе. Тогда ты не задохнёшься и будешь «работать» на протяжении всей схватки в полную силу. Кроме того, в момент выдоха напрягаются брюшные мышцы, и тогда противнику нелегко будет пробить твой корпус.

Никогда не забывай о защите. Руки у головы – это закон. Двигайся, учись бить с шагом вперёд и назад – неподвижный боксёр является мишенью. Наноси удар правильно, чуть завернув кулак внутрь, чтобы бить костяшками…

Да, я как сегодня помню этот урок и этот день. Владимир Петрович сшил для меня настоящий мешок из свиной кожи, набив древесными опилками, сумел смастерить перчатки и лапы. В начале я бил по лапам, учась наносить удары правильно; ориентиром становился звук. Глухой и тусклый – значит, ударил слабо или не попал. Звонкий, хлёсткий – такой удар нанесёт урон. Как только я научился чуть-чуть бить, мы сразу начали отрабатывать защиту: нырки, уклоны, контратаки и конечно, блоки. Чуть позже, на мешке, я начал отрабатывать силу ударов. И каждый день, каждая тренировка что-то во мне меняла. Я становился всё более спокойным и уверенным в себе. Я перестал бояться, вспоминая школу. У меня была цель, и я упорно к ней шёл.

Занимались мы несколько месяцев. В это время я не ходил на учёбу, моё образование взяла на себя мама. Я даже немного помогал ей, работая летом грузчиком в порту на полставки. Было мне тогда четырнадцать лет. Но вот начался ещё один учебный год. Несмотря на продолжительное отсутствие, моего багажа знаний оказалось достаточно, чтобы продолжить учёбу в «родном» классе. И вот я вернулся, невозмутимо смотря на глумливые усмешки одноклассников.

Но сразу стая Дюка ко мне не полезла. Во-первых, они давно меня не видели, а за прошедшее время я крепко подрос, раздался в плечах и подвёрнутые рукава не скрывали жилистых, мускулистых рук. Смущало их и моё независимое поведение. Потому, чтобы докопаться до меня, им нужен был кто-то на затравку. Кто-то, над кем можно вдоволь поглумиться, потешиться, и кто гарантированно не сможет себя защитить. Этой жертвой стала Зои.

Она была не просто дочерью шлюхи; она была дочери шлюхи, родившей от негра. Это был низ падения даже для проститутки – родить от негра. Кроме того, ходили слухи, что несмотря на профессию, родительница Зои хотела лучшей жизни для дочери, хотела когда-нибудь забрать её с собой и уехать, защитив от своей участи. Она даже умудрялась как-то участвовать в её жизни, сыто кормить и один раз купила ей эклеры. Франция, эклеры… А в Марселе дети бедняков их никогда не ели. И эти пирожные, которые когда-то попробовала дочь самой бесправной из нас, больше всего задевали одноклассников.

Сама Зои к четырнадцати годам оформилась в довольно милую и зрелую девушку с европейскими чертами лица и кожей цвета молочного шоколада. Её никак нельзя было назвать страшной и отталкивающей. И девушка, с пронзительными карими глазами и волной вьющихся волос это уже осознавала. Ко мне она относилась терпимее многих; я же издевался над ней в своё время, когда изо всех сил прогибался под негодяев. Но теперь всё это было в прошлом.

Дюк полез к девушке сам, потому что его кодла вполне уже облизывалась на её тело. Он хотел быть первым и тем самым заявлял на неё свои права. И издёвки его принимали совсем уже не детский характер.

Я не помню, что он говорил. Что-то про чёрную шлюху, которая должна ублажить всю его команду после уроков. Ощущая внутри себя весёлую и очень азартную злость, я с улыбкой подошёл к нему и сказал:

– Оставь Зои в покое, Дюк.

Он улыбнулся в ответ.

– Что русский, мало тебе в прошлый раз дос…

Договорить он не успел. Я несколько месяцев готовился ради этого мгновения. И долгое ожидание оправдалось в полной мере.

Всю свою ненависть, гнев и жажду мести я вложил в правый кросс. Ударил настолько быстро, что сам не смог уловить движения руки; испугался даже, что удар вышел слабым и неточным. Но на деле я чётко попал в подбородок; а сила удара была такова, что весь класс услышал, как громко лязгнули челюсти Дюка, прежде чем он с грохотом рухнул на пол.

На меня тут же бросились двое его прихлебателей. Первый попытался ударить размашистым боковым слева. Я свалил его коротким и жёстким хуком правой руки. Под удар второго я нырнул с одновременной атакой по корпусу; разогнувшись как пружина, тут же нанёс два сильнейших боковых удара. Оба нашли свою цель.

В течении каких-то считанных секунд я «выключил» сразу трёх парней, одних из наиболее наглых, жестоких и сильных в классе. Это наполнило мою душу диким восторгом победной схватки, чувством пьянящим и опасным. Я повернулся к оставшимся «бойцам» и поманил их к себе рукой, бросая вызов всем без исключения.

На деле я сильно рисковал. Если бы оставшиеся пятеро набросились на меня разом, я вряд ли бы выстоял. Но столь скорая победа над «центровыми» ошеломила весь класс. Никто не решился ответить на мой вызов и атаковать. Кроме того, была ещё одна причина их бездействия: один из членов группы желал стать лидером. В дальнейшем, сложившуюся ситуация он развернул в свою сторону, подмяв разбитого Люсье.

С этого дня мой авторитет в классе стал непререкаем. И ребята, и девушки искали общения со мной, но более всех преуспела Зои. Возможно, я был первым, кто когда-либо заступился за неё. В моём лице она нашла надёжного защитника и покровителя. Я же, наконец-то обрёл друга-ровесника. Пускай она была девчонкой – плевать. Важно то, что она меня понимала.

Мы оба любили читать и много фантазировали о временах мушкетёров и кардинала. А приходя на море, тут же предавались мечтам о корсарах и Новом Свете, играли в индейцев. Я читал также русских авторов, и иногда Зои просила прочитать ей что-либо на моём родном языке…

Это был относительно короткий период счастливого времени. Я хорошо учился и закончил школу одним из лучших. В порту меня взяли грузчиком на полную ставку. Какое-то время спустя я сумел устроиться официантом в довольно неплохом ресторане в «цивилизованной» части города. Там я получал больше, чем на разгрузке, даже без чаевых. И я наконец почувствовал себя настоящим мужчиной, добытчиком.

Свыше мне было дано два года безмятежной жизни. Затем судьба сделала очередной изгиб, поменяв свой цвет на чёрный.

Вначале разболелся Петрович. Работая на улице в любую погоду, он поймал ангину. Казалось бы, лёгкая простуда, ничего страшного. Но сказался возраст, больное горло дало осложнение на сердце. Мой самый близкий человек (после мамы) слёг, и я залез в крупные долги, чтобы достать лекарства. А для того, чтобы вернуть деньги, всё время приходилось работать. Помимо ресторана, я снова вернулся в порт.

Всё более сложными становились отношения с Зои. Мы редко виделись; а между тем миловидный подросток преобразился в красивую девушку. Я не мог не засматриваться на её тонкий стан, красиво очерченные бёдра и высокую грудь. Она безумно грациозно двигалась на своих длинных ногах; лукавые карие глаза и полные чувственные губы манили. Зои давала ясно понять, что хочет стать кем-то ближе, чем просто другом.

Однажды, во время одной из немногих наших встреч, мы решили задержаться на море и полюбоваться закатом. Если я и любил что-то в Марселе, так это море. Мы обожали плавать, обожали шум волн; в вечернюю пору с наслаждением бродили по кромке песчаного берега.

Вот и в тот день мы задержались после купания, чтобы увидеть, как солнце погружается в морскую воду. Это чарующее зрелище, чувство полного единения с природой и ощущение вечности, которое посещает человека в такие мгновения, создали неповторимую атмосферу близости. Её лицо оказалось вдруг совсем рядом с моим; её глаза, отражающие закат будто звали меня. И повинуясь этому зову, с бешено колотящимся сердцем, я коснулся своими губами её полных и чуть влажных губ. Она не отстранилась; в момент прикосновения по телу будто прошла электрическая волна. Это был даже не поцелуй, только лёгкое касание; но секунду спустя мы жадно впились друг в друга, сплетя тела в объятьях. Я чувствовал жар и упругость молодого, ещё не тронутого женского тела и стремительно сходил с ума.

Этот вечер мог кончиться близостью, которой каждый мужчина жаждет от красивых женщин. Но я не смог. Когда Зои начала освобождать себя от одежды, я нашёл в себе силы оторваться от её тела. Безумно желая близости с ней инстинктивно, разумом и душой я желал остаться честным. Как человек, воспитанный с детства на примере трагичной любви и верности родителей, я не мог по-другому. А если говорить по чести, то в своих чувствах разобраться у меня не получилось.

Мы были близкими друзьями; она мне очень нравилась и не раз приходила в томящих ночных грёзах. Но мне нужно было больше – мне были нужны чувства, в которых я не стал бы сомневаться. А я сомневался. Моя мама – графиня Калязина, отец – русский офицер. А она дочь шлюхи… Это было жестоко и несправедливо. Несправедливо судить о человеке по родителям, но я не мог ничего поделать с ощущением того, что не хочу жениться на ней. И если бы я перешагнул тогда последнюю черту, зная, что у нас нет совместного будущего, я предал бы её, предал бы нашу дружбу и свою честь.

Зои же не поняла моего поступка, попыталась узнать причину охлаждения. Я же в начале стал не ничего объяснять, но… В дальнейшем решил, что объяснение всё-таки необходимо.

И некоторое время спустя мы ещё раз встретились. К сожалению, я не спросил у мамы совета из-за стеснения и стыда. А раз так, то лучшим выбором (как мне тогда показалось), была правда.

Какой же я был дурак! Как сильно я ранил бедную девушку, всю свою жизнь носившую клеймо матери. Ведь по сути своей, я был единственным её другом… хотя каким другом?! Я стал её первой любовью! А своими словами я её унизил и оскорбил до глубины души, растоптав всякие надежды…

Кровь отлила от её лица, губы сжались в узкую линию. Из-под плотно сжатых ресниц градом катились слёзы. Она долго сдерживалась, слушая мои слова, лишь тихонечко всхлипывала. Потом, попытавшись что-то сказать, бешено разрыдалась и побежала.

Как же горько я себя тогда чувствовал! Ей, конечно, было гораздо хуже, но всё-таки… Больше всего мне хотелось никогда не говорить этих слов. Хотелось всё исправить; понимая свою ошибку и сострадая Зои, я готов был признаться в любви и позвать её замуж. Но думаю, что она поняла бы мой порыв и ещё сильнее оскорбилась моей жалостью.

Я всё-таки навязался проводить её. Как-то успокоив, пытался разговорить, даже шутить. Это не помогало. Я ненавидел себя, ненавидел весь мир вокруг. Мне хотелось с кем-то подраться, выплеснуть эмоции. И одновременно хотелось, чтобы мне было больно. Больно настолько, чтобы Зои не смогла меня уже упрекнуть. Иногда наши желания сбываются.

Их было всего трое. Трое, перегородивших пустынную тропу с дикого пляжа в город. Они не имели с собой оружия; они даже не выглядели достаточно крепкими. Я был явно сильнее любого из них. Пожалуй, самым опасным мне показался центральный, по повадкам старший группы. Наглая, презрительная усмешка; сальный, будто ощупывающий Зои взгляд. Долговязый, с длинными конечностями, он был несколько крепче прочих. Я не ошибся, опознав в нём лидера.

– Эй, шлюшка! Твоя мать давно уже не приносит деньги. Пора бы занять тебе её рабочее место.

Гадкая ухмылка ещё сильнее исказила черты лица этого дегенерата. Зои же дёрнулась, как от удара, её кожа стала мертвенно-бледной. Девушку начало трясти.

– Слушай, ублюдок. Если у тебя есть лишние зубы во рту, тебе стоит заткнуться. Уйдите с дороги! И может останетесь целыми.

На деле я искал драку. Мною двигало желание выплеснуть раздражение и злобу.

– Да? И кто здесь такой смелый? Ты мне угрожаешь? А ты хоть знаешь, кто я?

– Не угрожаю, нет. Просто предупреждаю. Кто ты, не знаю. Но догадываюсь, что передо мной очередной кусок пахучего дерьма.

Он спустился ко мне один, и я даже пожалел, что не все трое: так схватка выглядела бы эффектнее. Но не зря меня предупреждал Петрович: нельзя недооценивать противника!

Я всё сделал вроде правильно. Держал дистанцию вытянутой руки с ножом, чтобы среагировать на начавшуюся атаку. Руки согнул в локтях у груди – ещё не стойка, но вполне можно успеть поднять для защиты. И отсюда же легко атаковать «карманными» ударами. Но я не учёл одно важное обстоятельство: в Марселе был известен не только английский бокс.

Оппонент неожиданно резко довернулся боком, подтянул к груди правую ногу, и тут же выстрелил стопой мне в колено. Всё это заняло одну секунду; не ожидая подобной атаки, я, конечно же, её пропустил. Дикая боль и гнев бросили меня вперёд, я со всей силы вложился в правый кросс. Но противник нырком ушёл от удара, одновременно обрушивая круговой удар ноги по внешней стороне бёдер. Ощущалось это так, будто по левой ляжке ударили топором. Я действительно упал как подрубленный. Следующие удары пришлись мне в живот, пах и голову…

Я будто сквозь сон услышал:

– Хватайте девчонку. Сейчас отведаем свежего мясца… А то вдруг этот мешок её ещё не раскупорил! Ха-ха-ха!

Нет!!! Эта мысль пронеслась в голове и привела меня в чувство. Я вывернулся на земле и схватил противника сзади за ноги. Он упал; подхватив камень, что есть силы, метнул его в спину ближнего к Зои ублюдка.

– Беги!

Мой бешеный крик заставил девушку встрепенуться и побежать. На меня бросился третий противник, но словив хороший удар, рухнул наземь. Однако затем мои ноги оторвались от дороги, и я больно приземлился на спину. Теперь-то я понимаю, что меня сбили подсечкой.

От ноги, летящей в голову, я закрылся руками. Прикрыл пах, подтянув согнутые в коленях ноги. Но очередная атака сотрясла сознание: сзади мне крепко досталось по почкам… Поднялся третий подонок, и на меня обрушился целый град ударов, от которых невозможно было закрыться.

В какой-то момент, обезумев от боли, я забыл о защите; обхватив ногу одного из нападавших, свалил его. Успел ещё лечь сверху и пару раз пробить рукой – но тут затылок взорвался очередной вспышкой боли. Я провалился во тьму.

Так состоялась моя первая встреча с Раулем. Как оказалось, он был одним из тех многочисленных молодчиков, кто активно рвётся в портовые банды. Своё место они заслуживали вымогательствами у наиболее слабых, мелким разбоем и приводом молодых девушек на панель. Будущих проституток предварительно насиловали.

Я выжил чудом. Местные рыбаки нашли моё окровавленное тело в кустах у дороги – услышали глухие стоны. Какое-то время я действительно был на грани жизни и смерти из-за потери крови и переохлаждения.

Мать чудом не сошла с ума, чудом её не хватил удар. Но вот Петрович… Я больше не покупал и не приносил ему лекарства. А волнение за меня надорвало больное сердце старика. Моего наставника не стало…

Это был страшный удар. Правда, имелась одна хорошая новость – мать Зои действительно скопила деньги на отъезд. Женщины уехали из города в тот же злополучный вечер. Возможно, уехали бы и раньше, но Зои оставалась из-за меня. Прости…

А у меня снова появилась цель. Эту цель звали Раулем. Я понимал, что не смогу изменить ситуацию с бандитизмом и проституцией, не смогу предотвратить сотни людских трагедий. Но вендетта одному конкретному человеку была вполне реальной. Я мог его подловить, мог избить, даже покалечить или убить. Но всё это могло вызвать ответную месть – или от самого Рауля (если бы он остался жив), или от бандитов, которым он служил. У меня ведь была ахиллесова пята – беззащитная мама. А значит, единственным возможным вариантом мог стать бой на тотализаторе, на глазах у болельщиков.

Но в этом варианте у Рауля было преимущество. Бои проходили по определённым правилам, чаще всего – по правилам «шоссона» (тапочка). Шоссон изучал удары ногами, и по результатам первой схватке я сделал вывод, что они имеют превосходство над техникой классического бокса. А значит, мне необходимо выучиться технике «марсельской игры» (ещё одно название шоссона).

Проблема заключалась в том, что единственным доступным залом, где можно было поставить технику ударов ног, был зал Поля Пуатье. Но именно там тренировался Рауль.

И всё-таки я пришёл туда. Длительный период времени готовился к тому, что мне придётся драться, как только переступлю порог зала: развивал тело, подолгу упражнялся на мешке. Много бегал, развивал руки подтягиваниями; а сделав самодельные брусья, включил отжимания на них в тренировочный процесс. Прыгал через скакалки, чтобы стать более подвижным, старался отрабатывать удары в «челноке». Много качал пресс, чтобы ударам противника сложнее было достать корпус.

И каждую тренировку я бил свои бёдра деревянной палкой. Вначале я бил очень сильно, чтобы повторить по ощущениям эффект рубящих ударов Рауля. Но подобные удары лишь травмировали. Какое-то время после я не мог тренироваться. Тогда я изменил систему закаливания, сведя силу ударов до минимума. Однако, несколько тренировок спустя, её получалось увеличивать.

И вот он, решающий день. Я вхожу в помещение, внутренне готовый к схватке. Но на меня просто не обращают внимание. Мужчины нескольких возрастов разбиты по парам, и как я понимаю, легко спаррингуют, нанося в основном высокие удары ногами; руками же только блокируя удары.

Меня замечает наставник. Среднего роста, крепко сбитый, большая часть его головы была лишена волос; оставшиеся же были седыми. Однако, судя по лицу, ему было чуть больше сорока.

– Парень, ты пришёл тренироваться?

Судорожно киваю в ответ. В этот момент из зала раздаётся знакомый, гадкий голос:

– Мешок с дерьмом снова хочет взбучки? Сейчас…

– Рауль, в зале говорит только тренер. Ученики – с его разрешения. Они обязаны заниматься той задачей, которую он, то есть я, поставил. У тебя есть задача, и я не разрешал тебе говорить. Что-то не устраивает? Выметайся!

Судя по тому, как Пуатье разговаривал с этим выродком, и по тому, что тот тут же заткнулся, зал тренер держал крепко.

– Месье! Я хотел бы у вас тренироваться!

– Тренироваться может каждый. Но мои ученики платят деньги. Ты сможешь платить?

Поль назвал сумму. Она была вполне терпимой. С этого дня я начал тренироваться в его зале, в котором, помимо «шоссона», преподавался «сават» (ботинок или сапожок).

В моей жизни снова наступили счастливые дни. Каждая тренировка позволяла сбросить мне напряжение, избавиться от страха. Каждый новый удар, каждое новое движение вызывало во мне бурю восторга. Я стал значительно гибче и быстрее, лучше стала моя координация и пластика движений. Конечно, присутствие Рауля в зале несколько омрачало общее настроение. Но Пуатье сразу увидел, что мы «знакомы» явно не по-дружески. Он пресёк все попытки Рауля подловить меня или встать в пару на тренировочном спарринге, пообещав, что выгонит его из зала. Также Пуатье сказал, что если мы хотим выяснить отношения, то лучше всего сделать это на боях.

Техника ударов в шоссоне давалась мне легче, чем я ожидал. Оказалось, что работая ногами, необходимо переносить вес тела и вкладываться в удар, также как и в боксе. Только здесь максимальная мощь достигалась благодаря вкручиванию бедра. Ключ к эффективной технике ударов заключался в растяжке, а растяжка становилась возможной после хорошего разогрева. То есть после тех же пробежек, приставного шага, прыжков.

Достаточно быстро я стал неплохо тянуться; и хотя на полный шпагат не садился, мне всё же удавались высокие удары ногами, вроде шассе (бокового удара) или фуэте (удара с разворота) в голову. Но это были неточные, не акцентированные атаки, и в спаррингах я не мог их эффективно применять. Более или менее получался прямой удар, но силы в нём явно не хватало. Шассе по среднему (рёбра) и нижнему (сухожилия выше колена) уровням были самыми мощными в моём арсенале. Но, увы, боковой удар на среднем уровне легко блокировался локтями, на нижнем – развёрнутым наружу коленом. Если я набил себе бёдра, то ударную поверхность – голени – набить было крайне сложно. Каждое попадание голени в блок вызывало сильнейшую боль. Я неплохо освоил подсечки; иногда получались одиночные удары стопой в бок или фуэте по корпусу. В целом же, несмотря на все мои успехи, шоссон я освоил на троечку.

Когда наступил черёд боёв на тотализаторе, Рауль выбрал противником меня. Все были уверены в его победе, как и он сам. Мой быстрый рост его беспокоил, и схватиться со мной, пока я был ещё «сыроват», было самым разумным для него вариантом. Потому что на момент схватки Рауль был гораздо техничнее: его удары по нижнему уровню проходили значительно быстрее, на спаррингах высокие шассе и фуэте уверенно находили цель. В то же время все уже знали нашу историю и надеялись на яркий и драматичный бой… С предсказуемым исходом. Что означало многочисленные ставки и хорошие деньги. Говорят, что этот бой должен был стать для моего противника чем-то вроде финального испытания у бандитов.

Я принял вызов, отлично понимая, что у Рауля есть преимущество в технике ударов ног. Но у меня в рукаве был припрятан козырь.

Удары кулаком в шоссоне запрещены. Руки служат в основном в роли защиты. Разрешается бить открытой ладонью; при этом удар, по сути, является лишь пощёчиной. Как правило, он применяется, чтобы отвлечь, дезориентировать или спровоцировать противника.

Но работая дома по мешку, я попробовал пару раз эти «пощёчины». И обратил внимание на то, что пытаюсь бить по-прежнему как боксёр, включая в удар корпус, перенося вес тела. И что самое интересное, удар получался вполне себе ничего! Решив и дальше поэкспериментировать в данном направлении, я обнаружил, что удары, наносимые пяточкой ладони, соизмеримы по мощи с кулаками в боксе. Тогда я начал комбинировать атаки рук и ног. У меня обнаружился неплохой прямой удар раскрытой ладонью на уровень солнечного сплетения. При этом я наносил его, чуть приседая на колени; можно сказать, с уклоном. Боковые удары были представлены чем-то вроде диагональных хуков и ударов сверху вниз; при этом мне удавалось вложиться телом в каждое движение. Боксёрские двоечки неплохо сочетались с прямыми и боковыми шассе. И всё это я отрабатывал дома. Рауль знал только то, что я тренировал в зале. Значит, не мог оценить меня объективно. Кроме того, каждый из своих ударов я старался повторять на скорость и максимум повторов, что давало мне возможность провести скоростную серию. Впрочем, подобной техникой владел и мой противник.

В целом же я был уверен в себе и в своей победе. И вызов человека, ради которого, собственно, и пришёл в зал, принял с мрачным торжеством.

…И вот он, вечер боя. Серьёзной публике здесь нет, так – рядовые бандиты, матросы, рыбаки и просто зеваки. Ну и конечно сами бойцы, которые также имеют симпатии и делают ставки. На меня, впрочем, ставок практически нет – оно и понятно. Но уже перед самым началом один из парней шепнул мне на ухо:

– Тренер поставил на тебя!

Я тоже поставил на себя все свои сбережения. Но вот Пуатье! Быстрый взгляд на учителя, в ответ ловлю одобряющий кивок. Ну что же, тренер, я постараюсь вас не подвести!

Прямой удар ноги в корпус – противник уходит в сторону и тут же филигранной подсечкой сбивает меня на настил. Рывком встаю; Рауль обозначает боковой удар в нижний уровень, но тут же переводит его в голову. Успеваю закрыться предплечьем и контратакую шассе по бедру. Этот удар противник блокировать не успевает; презрительная усмешка победителя на его лице сменяется злобной гримасой. Молниеносный фуэте в моё лицо встречаю руками; но, используя инерцию движения, Рауль наносит рубящий удар по моим бёдрам левой ногой. Из-за поднятых рук я пропускаю его; противник же продолжает серию ударом с разворота в корпус. Пробитие печени. Я еле стою.

Рауль поднимает руки и что-то кричит в толпу. Болельщики поддерживают его; в мою же сторону доносятся ругательства и оскорбления. Только тренер смотрит выжидающе, будто знает, что бой должен идти по другому сценарию.

Ну что же. Пожалуйте наживку!

Я держусь за печень обеими руками, голова открыта. Рауль скользящими шагами приближается ко мне. Шаг, ещё один и ещё… Я по-прежнему не поднимаю рук, тяжело дышу, изображая на лице невыносимые муки боли. Впрочем, мне действительно очень больно. Но, главное, – не пропустить атаку.

Удар я всё-таки почувствовал. Высокий шассе в голову, который мог бы красиво закончить схватку. Мог бы… Пропуская атаку противника над головой, я ухожу вниз и подсечкой под опорную ногу сбиваю Рауля. Мгновение спустя он встаёт. Но не спешит атаковать, вышагивая по настилу короткий полукруг. Он улыбается, покачивает головой, с интонацией: «а парень-то что-то может…» Я же, стоя на месте, используя промедление оппонента, восстанавливаюсь. Вот он оказывается довольно близко ко мне:

– Рауль!

Противник моментально концентрируется. Резкий прыжок в его сторону; он мгновенно реагирует прямым ударом ноги. Удар хорош, реакция отменная; но я ждал от него именно этот ход. Шассе режет воздух справа от корпуса, а пяточка моей ладони находит солнечное сплетение француза. Распрямляюсь, двоечка прямых: левый разбивает нос, правый попадает в уже поднятые руки; но я продолжаю атаку хлёстким шассе по плавающим рёбрам. И тут же повторный удар, теперь жёстко по ногам! И ещё один – с разворота, стопой под рёбра… Все удары находят цель. Рауль опускается на колени; но мгновение спустя встаёт, ведомый гордостью и ненавистью. Однако я не даю ему восстановиться: рывком сблизившись, пробиваю два жёстких боковых; голова противника хоть и закрыта руками, но дёргается от тяжести принятых ударов. Тут же повтор прошлой связки – шассе по корпусу, а второй удар я по наитию наношу точно в голову! Руки Рауля падают, его шатает, но он всё ещё на ногах. На секунду мы ловим глаза друг друга: его, полные обречённой ненависти, видят в моих гнев и скорую расправу.

Я впервые в жизни наношу столь точный и резкий фуэте в челюсть противника; этого удара он от меня явно не ждал. Рауль срубленным деревом валится на пол. Зрители неистовствуют!

С тех пор я больше не видел его в зале. Эта схватка принесла мне хороший выигрыш; я смог отдать четверть долга и успокоить кредиторов. Тренер на мой немой вопрос ответил следующее:

– Я участвовал в штурме «Линии Гинденбурга» под Терни-Сорни. На этом участке впереди нас прошли русские из «Легиона Чести». Эти воины сделали практически невозможное, прорвав три линии германской обороны. Причём на третью линию они пошли без патронов, со штыками наперевес и вашим боевым кличем… Ура? Я тогда понял, что русские – настоящие бойцы и дерутся до последнего. И на тренировках замечал в тебе эти качества. Боевой азарт, стремление к победе, но главное – силу воли. Я горжусь, что у меня есть русский ученик.

Я хотел участвовать и в дальнейших боях на тотализаторе. Но учитель, отметив мою боксёрскую технику, предложил драться по правилам французского бокса, а не шоссона. Эти бои были более престижными, а публика собиралась гораздо более пристойная. И богатая, что отразилось на моём кошельке и желудке. На плотном питании я заметно подрос, сантиметров до ста восьмидесяти. Корпус увили грудные и брюшные мышцы, а плечи раздались до пятьдесят второго размера. На руках рельефно и выпукло заиграли бицепсы и трицепсы. Картину завершали правильные черты красивого мужского лица (спасибо родителям), обрамлённые короткой тёмной бородкой. Так что мои бои (где я выступал обнажённым по пояс) собирали не только мужскую публику.

С Пуатье мы подтянули мои удары ногами, разобрали больше связок руки-ноги. И я стал успешно биться с французскими боксёрами. Пока мне везло, и я взял верх в семи (из семи) поединках. Причём последнюю победу я одержал сегодня, над довольно опытным и вполне себе известным боксёром, что открывало мне дорогу в большой спорт.

Но Рауль всё-таки попал в группировку Жерома. Теперь он хотел мести, также как и я когда-то. Но шансов в честном бою у него не было. Однако его устраивала любая цена и любая победа – хоть и посредством угроз моей матери. А это не оставляло мне никакого выбора…

После боя пришлось меняться сменами в ресторане: моё лицо никак не могло вызвать приятных эмоций у посетителей. Впрочем, уже три дня спустя опухоли спали. Замазав совсем уже критические участки, я снова энергично кланялся и галантно улыбался посетителям в надежде на хорошие чаевые.

Однако маскировка оказалась не слишком эффективной.

– Ба! Друзья, да это тот самый молодец, что так лихо дрался на ринге в воскресенье! Молодой человек, уделите минуту внимания вашим болельщикам!

Я направился к боковой нише, где за отдельным столиком устроились четверо мужчин среднего возраста. Призыв клиента был мне понятен, он не содержал негативной окраски, и в то же время как-то царапнуло за душу. Будто есть какая-то важная деталь, которую я упустил:

«Ну конечно! Мужчина позвал меня на русском!»

– Господа, к вашим услугам! Хотели бы что-то сказать? Сегодня наш повар готов порадовать посетителей буйабесом из трески; специально для русских гостей – рыба по-монастырски с соусом бешамель и «Русский салат» мэтра Оливье. А в качестве закусок рекомендую попробовать варёных с укропом креветок или осьминога на углях. В качестве напитков советую попробовать красное…

– Да не гомони ты, парень! Мы позвали тебя не услужить, а поговорить. Ты наш соотечественник, а в Марселе русских не так много. Можешь посидеть с нами?

– Увы, господа. Официант не имеет никакого права сидеть с гостями. Даже если они соотечественники. Я просто потеряю работу.

– Тогда послушай – когда кончается твоя смена? Может, посидим после?

– Господа, я был бы очень рад общению с вами. Но я живу с мамой и если не приду в определённое время, она будет очень волноваться. К сожалению, в Марселе, если человек опаздывает, это повод для далеко не беспочвенных опасений.

– Забота о матери достойна похвалы. Но может, Вы сможете в другой день? Честное слово, узнав, что на ринге бьётся русский парень, мы не пожалели поставить довольно крупную сумму денег. И хотя нам пришлось поволноваться, риск себя оправдал. Так что, угостить Вас – это наименьшее, из того, что мы можем себе позволить!

– Ну что же. Если завтра с утра вы сможете прийти в этот ресторан, то ваше желание исполнится.

– Пить с утра? А впрочем? Один день можно начать и с приятного! Верно, господа? Решено: на этом месте, в 9 утра. Вас устраивает время?

– Время хорошее.

Утро следующего дня радовало солнечной погодой и свежим морским ветром, очищающим воздух от запахов порта. Было довольно прохладно, всё-таки зима (хоть это и юг Франции).

Впервые я прихожу в свой ресторан в качестве посетителя. Ну что же, это будет интересно: посмотреть на уровень нашего обслуживания «с той стороны».

Вся честная компания была уже в сборе. При хорошем солнечном освещении я смог лучше их разглядеть.

Итак, мужчина, разговаривавший со мной вчера, и который, очевидно, был лидером группы: среднего роста, коренастый, кожа бледного оттенка. Усы и борода а-ля Николай Второй. Глаза карие, глубокие. В них чувствуется ум и внутренняя сила.

Лицо высокого блондина рассекал глубокий шрам; очевидно, от рубящего удара холодным оружием. Мужчина выделяется приятным баритоном и смеющимися голубыми глазами.

У третьего члена группы короткие, мощные руки. Он слегка полноват, но в его фигуре чувствуется прямо-таки медвежья сила. Лицо же без растительности, круглое и добродушное. Шрам, как вмятина, на правой скуле.

Четвёртый тоже не очень высокий – чуть пониже меня. Лицо мужественное; также карие глаза и длинный аристократический нос; нисколько, впрочем, его не портящий.

Несмотря на разный, в целом, облик, они похожи, как братья. Схожими были короткие, точные движения. Спокойствие… и какая-то потаённая угроза, исходящая от любого из них. Также я рассмотрел одинаковый у всех крест-эмблему: по диагонали он менял цвет с малинного на белый. В центре – литера «Д». Наверху подписано: Яссы; внизу – 1917. Эту эмблему я знал. Все русские за рубежом слышали о ветеранах Дроздовского полка. За одним столом со мной сидели живые легенды Белого движения…

Перехватив мой взгляд, «атаман» (так я про себя его окрестил) красноречиво улыбнулся, и, обведя «ватагу» торжествующим взглядом, обратился ко мне:

– Я вижу, что вы, молодой человек, знаете историю. Тем приятнее будет с вами общаться! Капитан Дроздовского стрелкового полка Климов Илья Михайлович!

– Прапорщик Дроздовского стрелкового полка Гусев Александр Иванович (блондин со шрамом).

– Штабс-капитан Дроздовского артиллерийского дивизиона Тюрин Аркадий Юрьевич (медведь).

– Поручик Дроздовского стрелкового полка Владислав Михайлович Ромодановский (аристократ).

Я крепко жму руку каждому офицеру и тихо произношу: «Никита Мещеряков». У меня-то не было ни звания, ни положения, и гордо рапортовать в ответ было как-то неудобно.

Мужчины почувствовали моё смущение и, сдержанно улыбаясь, предложили мне сделать заказ на собственный вкус на всю компанию. Я, предположив, что у эмигрантов, как правило, не очень много денег, заказал простую, но вкусную закуску – варёных креветок в оливковом масле с укропом. В качестве напитков я взял три кувшина домашнего виноградного вина – не очень крепкого, но сладкого и по вкусу напоминающего сок или компот. Его организовали по моей просьбе товарищи с кухни. Может быть, сочетание не очень удачное, но ведь просили на мой вкус! И потом, офицеры поглощали заказ с видимым удовольствием.

– Никита, расскажите о себе, о своей семье. О том, как вы стали столь блистательным спортсменом.

С незнакомыми людьми я обычно не откровенничаю. Но здесь были свои, я это чувствовал. И рассказал всё, как на духу, за исключением последнего предложения Рауля. Произносить это вслух было просто стыдно.

История знакомства родителей вызвала сдержанное одобрение; рассказ о трагичном прощании с отцом сопроводил третий тост, традиционно пьющийся за тех, кого нет рядом. Повесть о предательстве матери деловыми партнёрами деда очень зацепила собеседников; в мгновенно напрягшейся руке штабс-капитана Тюрина лопнула кружка. История моего голодного и не очень счастливого детства вызвала общее понимающее молчание. А что тут скажешь? На чужбине русские никому не были нужны. Тяжело было практически всем.

Затянувшуюся паузу прервал блондин (у него была интересная кличка – студент):

– А как, ещё раз, звали вашего отца? И в каком подразделении он служил?

– Мещеряков Александр Вячеславович. В каком подразделении? Не знаю, но вообще воевал в артиллерии. Дослужился он до чина поручика.

– Сдаётся мне, я знаю дальнейшую судьбу вашего отца. Ну, или, по крайней мере, её часть. Я был в составе тех немногочисленных подразделений, что прикрывали эвакуацию. Красные рвались к Севастополю, впереди их основных сил наступали мобильные конные группы.

Нас было не очень много: взвод пехоты с одним станковым Максимом и ручным Льюисом. Причём я был в этом взводе на правах рядового бойца.

Нашей задачей было прикрытие артиллерийской батареи из двух горных орудий. Снарядов к ним оставалось совершенно немного; мы понимали, что первый бой для нашей группы станет и последним. Тем не менее, мы выбрали хорошую позицию на высоте, прикрывающей перекрестье основных дорог. Окопались по самые уши, замаскировав позиции подручными средствами. И ждали.

На нас вышел крупный отряд, не менее одного конного полка. Красная конная разведка нас не обнаружила; это стоило кавалеристам нескольких сотен жизней. Пускай снарядов было немного, но это была шрапнель. Свинцовые шарики, сотнями разлетающиеся в воздухе, выбивали и людей, и животных. Страшное зрелище. Но мы, привыкшие к ужасам войны, их не жалели. Однако и радости не испытывали, понимая, что никаких шансов у нас уже нет.

Всю войну мы били большевиков меньшим числом. Но их конные группы были наиболее боеспособными частями. Кроме того, дисциплина у красных налаживалась расстрельными методами. И, наконец, главное – они уже стали победителями, а мы – заранее побеждёнными. Все устали от войны, но, если для нас её конец означал лишь смерть, то им сулил победу и жизнь. Враги не побежали.

Из-за экономии снарядов артиллерийскую стрельбу мы вскоре прекратили. Красные быстро перегруппировались и пошли в атаку. Широким развёрнутым строем на нас во весь опор неслась конница врага. Последние снаряды мы вложили в упор, снова нанеся их группе большой урон и внеся сумятицу. Но развёрнутая «лава» была не очень и густой. Она «спрятала» две крупные группы на флангах… Если вспомнить историю, то можно провести параллель с битвой при Левктрах, когда афиняне разбили спартанцев, или с победой Ганнибала при Каннах. Нас обхватили так же, как древних римлян. В упор ударили пулемёты; но красные атаковали и с флангов, и с тыла, и с фронта. У пулемётчиков просто не было возможности вести огонь на 360 градусов.

Мы стреляли в упор, я сумел свалить одного, может двух… Но очередной всадник достал меня шашкой на излёте. С того момента я ничего не помню.

Очнулся я ночью. Вокруг были лишь тела сослуживцев – их никто не спешил убирать. Наша позиция была уничтожена, а я, как ни странно, страстно захотел выжить. Невероятно, всеобъемлюще захотел выжить. Я спасся благодаря греческим морякам. Но это отдельная история. Что же касается вашего отца: он был наводчиком одного из орудий. Видимо, стрелял крепко. Я видел его мельком; конечно, мы были немного знакомы. Он обмолвился, что сумел эвакуировать семью, и что теперь он уже ничего не боится. Вы на него очень похожи: надень на вас сейчас форму да оставь короткие усы – и вот он, перед глазами.

Я не видел его тела; признаться, судьба мёртвых тогда меня не очень интересовала. По крайней мере, стонов раненых на поле боя не слышно не было. Шансы, что ваш отец спасся, стремятся к нулю; бой был горячим и явно шёл до последнего. Тем более, основной урон нанесли артиллеристы. Так что, даже если Александр Вячеславович попал в плен, это лишь отсрочило кончину. Но сделало бы её несоизмеримо более мучительной.

Не думал я, что идя на эту встречу, узнаю про судьбу своего отца. Вроде бы уже давно был уверен в том, что его нет на свете. А сейчас будто поговорил с ним, будто коснулся его руки, услышал его голос… Да! В это мгновение я вспомнил его голос!

То ли вино так меня размягчило (пил я крайне редко), то ли рассказ Александра Ивановича, но в момент, когда мне вспомнился голос отца, я уже не смог сдержать слёз. Папа, папа… Меня поймут люди, что детьми ни разу не успели позвать отца, не знали или не запомнили его улыбки, тёплых слов, объятий… Я ведь не плакал даже тогда, когда не мог ходить после первой встречи с Раулем. Не плакал, хотя очень хотел заплакать, испытывая угрызения совести из-за Зои. Но сейчас я уже не смог сдержаться…

– Все мы теряем близких. Поверьте, Никита, нам очень жаль вашего отца – безусловно, достойного человека, к тому же нашего сослуживца. Но он принял смерть не напрасно. Сколько людей спаслось именно благодаря его жертве! Так давай те же ещё раз выпьем за всех тех, кто до конца выполнил свой долг пред нашей великой родиной, перед Россией! За них, за Россию! Ура!

Мы выпили ещё, и это было уже явно нелёгкое вино… Расчувствовавшиеся офицеры затянули песню:

Преступный мир Марселя имеет очень строгую организацию и структуру. Несмотря на кажущуюся невозможность поставить бандитов в какие-либо рамки, Поль Карбон смог это сделать. Чёткая иерархия, негласная ранговая система, даже субординация между членами группировки – всё это делало её похожей на армию, где приказы свыше считаются законом. Но именно эта строгая структуризация была одной из главных причин становления Карбона лидером преступного мира.

Жером с его бандой были, если не мелкими сошками, то в любом случае, имели не слишком высокий статус. Их потолком был сбор денег с проституток и мелких портовых торговцев. Вдобавок, некоторые члены группы (тот же Рауль) промышляли грабежами. Это был явно не «уровень», но каждый член банды имел шанс стать кем-то большим.

В качестве «штаб-квартиры» банды Жерома выступала небольшая портовая гостиница. Комнаты в ней всегда были заняты, о чём гласила надпись крупными буквами на вывеске. Не умеющим читать всё доступно объяснял устрашающего вида метрдотель. В гостинице располагался склад с оружием, жилые помещения, «зал отдыха», где члены группы могли расслабиться за бильярдом, картами и выпивкой. Но, главное, перевалочный пункт, где собранные за неделю деньги сортировались для передачи в «банк» Карбона. Бандиты вели себя, как правило, совершенно безмятежно: обо всех плановых и внеплановых полицейских облавах их предупреждали заранее. Одиночек жандармов, пытавшихся «мутить воду» по идейным соображениям, находили на дне марсельской бухты. Также практически невозможен был вариант нападения других бандитов: двенадцать вооружённых мужчин представляли собой грозную силу. Кроме того, при подобном раскладе на налётчиков открыли бы настоящую охоту не только боевики Карбона, но и полиция Марселя. И за всеми «чужаками», кто реально мог провернуть подобный финт, с самого начала пребывания в городе устанавливалась слежка.

И всё-таки «дрозды» решили совершить налёт на штаб-квартиру Жерома. Я сильно сомневался в предприятии, но в конечном итоге шансы на успех у него были. Деньги в «банк» сдавались, как правило, в субботу. А корабль Попандопуло (капитана-грека) должен был отплыть в Гибралтар в ночь с пятницы на субботу. Места были оплачены заранее. Маму мы собирались погрузить на корабль ночью, непосредственно перед эксом. Почему эксом? Так называли свои налёты-экспроприации на банки боевики-революционеры. Слово нравилось Илье Михайловичу, в своё время служившему в контрразведке у Деникина, а затем и у Врангеля.

Чего мне стоило убедить маму – это отдельная тема. Ей натуральным образом стало плохо; в мой обман о том, что я встретил в ресторане соотечественников, пообещавших помочь нам в Испании, она не поверила. Я не рассказывал ей о моём конфликте с бандитами, но материнское сердце чувствовало опасность. Тогда мне пришлось отбросить в сторону ненужную фальшь и ласковый убеждающий тон:

– Мама, у нас нет жизни в Марселе. У меня конфликт с бандитами Карбона, и так просто они от нас не отстанут. Сейчас же есть реальный шанс оставить всё это и начать жизнь с чистого листа. Я уже принял решение и не отступлю от него. И тебя я здесь не оставлю.

Мои слова, сказанные спокойным, твёрдым и уверенным голосом, больше похожие на команду, как-то отрезвили её, заставили прекратить истерику и начать собираться. Позже она мне сказала, что так же с ней разговаривал и отец, принимая то или иное важное решение. О том, что я узнал про ещё один кусочек жизни отца (скорее всего, финальный) я не стал говорить: и так слишком много потрясений для больной женщины.

План экса был продуман всё тем же Ильёй Михайловичем, который, очевидно, смыслил в подобных делах. С некоторыми особенностями подобных операций он познакомил и меня:

– Всегда, в первую очередь – разведка. Оценка численности противника, вооружения, надёжности боевого охранения. На основании этих данных ты разрабатываешь план захвата – диверсии – экса. При этом ты должен изучить варианты подходов, при которых противник тебя не заметит вообще или, заметив, уже не успеет ничего предпринять. Должно быть, как минимум два варианта пути отхода: ты должен постараться предусмотреть любое развитие ситуации. Только путём тщательного, длительного наблюдения, проработки хотя бы основных вариантов развития событий, подготовка грамотного отступления – только всё это в совокупности обеспечит успех.

Подготовка группы была действительно очень тщательной. «Студент» вёл слежку за домом с помощью офицерского бинокля с цейсовской оптикой. Для этого он поселился в небольшой гостинице в метрах 500 от нашей цели. Гостиница располагалась на возвышенности, так что прапорщик имел отличный круглосуточный обзор.

Осмотром подступов непосредственно на местности занялись «атаман» и «медведь». Под видом подвыпивших гостей города, они пытались заселиться в гостиницу, предварительно обойдя её несколько раз. При этом они пели, ругались, приставали к метрдотелю, пока тот вконец не озверел, но всё это выглядело вполне естественно. Для пущей убедительности они выпили немного крепкого алкоголя, прополоскали им рот и чуть вылили на себя. Так что запах был соответствующим.

Аристократ на имеющиеся деньги приоделся, взял в прокат старенький автомобиль и начал ездить к проституткам в более-менее приличный бордель, располагавшийся опять-таки неподалёку от цели. Я же осторожно собирал информацию о банде через знакомых.

Таким образом, за три дня плодотворной работы, мы узнали достаточное количество информации: где находятся жилые спальни, кто в них отдыхает и в какое время жизнь в гостинице замирает. Во сколько привозят шлюх и во сколько их увозят. Где находится «чёрный ход», зал игры, где зачастую собираются бандиты по вечерам. Места, где можно спрятаться перед гостиницей, выходя на «позиции».

Вариантов «эвакуации» у нас было целых три: в первом, основном – после экса мы все должны были сесть в машину «аристократа». Поручик не глушил авто, держа двигатель в рабочем состоянии на малых оборотах. В машине имелся медицинский набор оказания первой помощи.

Второй вариант предусматривал индивидуальное или групповое бегство в порт. Это на случай выхода автомобиля из строя. В квартале отсюда дежурил специально нанятый (с предоплатой) экипаж. Для «извозчиков» заранее придумали версию о любовнице и ревнивом муже – французы понимали толк в «любви».

Наконец, третий вариант – вернуться в гостиницу «студента», где номер был оплачен на неделю вперёд. Там же хранился запас еды и патронов, а также 5 билетов на утренний поезд Марсель-Тулон. Впрочем, это был уже самый худший вариант, практически невоплотимый в жизнь. Но бывает, что срабатывают именно подобные варианты, когда стопроцентно верные дают осечку. Однако, самым адекватным вариантом было «зачистить» дом и как можно быстрее сделать ноги. На всё про всё с начала операции (час ночи, время выезда проституток) у нас было 90 минут, время, после которого Попандопуло должен был отплыть в Гибралтар с моей мамой на борту. На руку нам было ощущение безнаказанности и вседозволенности подонков Жерома. Они просто не ожидали нападения, и это было главным козырем «дроздов».

Оружие обеспечил «медведь». Ничего лишнего: револьверы системы «Наган», окопные стилеты, три «лимонки» (гранаты французского производства с ребристой рубашкой), а также снайперскую винтовку Маузер (трофей Великой войны). Всё это удалось раздобыть через контрабандистов. В целом же, подготовка к операции съела все сбережения офицеров и моей семьи. Кроме того, некоторую сумму нам ссудил капитан корабля.

Поскольку я заявил о своём участие в эксе, штабс-капитан занялся моей боевой подготовкой. Мы прилично отдалились от города, пока, наконец, не нашли хорошее для тренировок место в небольшом лесу. Дальше последовала весьма интересная и обстоятельная лекция с последующим практическим занятием:

– Итак, револьвер системы «Наган». Принят на вооружение русской армии в 1895 году в двух вариантах: «офицерском» и «солдатском». В твоих руках «офицерский» вариант с самовзводным механизмом. Это позволяет открыть стрельбу тут же, достав из кобуры. Мне, кстати, эта особенность дважды спасала жизнь. Оружие надёжное, не «капризное», но помни про одну простую вещь: любое оружие служит тебе так, как ты за ним ухаживаешь. Если его регулярно чистить, смазывать, беречь от грязи и пыли, то тот же наган прослужит тебе и сто лет. Не будешь следить за оружием, и даже самое неприхотливое откажет. Причём, как правило, откажет в самый неподходящий момент.

Достоинства: высокая точность и кучность боя, отличные пробивные характеристики. Приличный объём барабана: семь патронов. Оптимальное расстояние для ведения огня – порядка тридцати метров. Для хороших стрелков – около пятидесяти. Вообще-то, любой револьвер или пистолет называют оружием дураков: если средний стрелок достанет тебя из винтовки за пятьсот метров, то сам понимаешь…

Но вообще-то такое суждение в корне неверно. Разве можно сравнить винтовку и орудие? Нет, конечно, потому что у каждого оружия своя специализация. Револьверы и пистолеты являются оружием ближнего боя, и тут они короли за счёт своей скорострельности. Правда, пистолеты имеют ряд преимуществ перед револьвером: более высокая скорость стрельбы и несравненно более быстрая перезарядка. То есть, если ты разрядил весь барабан нагана, его можно просто бросить. Желательно в лицо противника. Чуть меньше килограмма железа в лицо прилетит, так ведь будет неприятно, точно говорю! …Шучу конечно, но в бою бывает всякое. Был эпизод с моим товарищем на Германской, когда тот действительно бросил разряженный наган в голову немца. Реального повреждения, конечно, не нанёс, но прицел сбил.

Ещё револьвер можно использовать как оружие ближнего боя: от удара рукояти, зажатой в кулаке, можно вполне потерять сознание. А если уж в висок попадёшь, то можешь и убить. К чему я об этом заговорил? В бою наган не перезарядить, точно тебе говорю. Руки от возбуждения трясутся, рядом, или даже в тебя стреляют – попробуй что-нибудь сделай! А вот обоймы в пистолете можно заменить при должной сноровке и очень крепких нервах. И то сомнительно. Зато наган надёжнее прочих в стрельбе.

Затем состоялся урок огневой подготовки:

– Итак, основной принцип стрельбы крайне лёгок и прост: совмещаешь мушку и прицельную планку так, чтобы они были на одной линии, сводишь с целью – геометрическим её центром, плавно тянешь за спуск, и – вуаля! Твой враг ранен или мёртв, в зависимости от того, куда ты стрелял и как попал. Однако тонкостей здесь целое море. Кратко: такая стрельба наиболее приемлема для винтовок. Когда ты лежишь, у тебя есть упор и т. д. Естественно, прицельное приспособление есть и у нагана. Для того, чтобы попасть в цель, ты поднимаешь руку на её уровень, ловишь на прицел и плавно жмёшь спуск. Но если ты оказался вблизи противника, попасть будет совсем несложно, можно выстрелить с пояса или даже из кармана. Такие трюки любят уголовники, полицейские, контрразведчики. И нам это тоже может пригодиться. Любое оружие необходимо пристрелять перед использованием по назначению. Чем мы сейчас и займёмся.

Мы вымерили шагами тридцать метров, выставили в качестве мишеней пустые бутылки. Затем приступили к стрельбе.

– Обрати внимание: из-за сбитого прицела целиться нужно чуть правее или левее, сам прицел брать чуть ниже. Вот поэтому оружие и пристреливается. Пробуй ещё.

Выстрелы звучат оглушительно, мне закладывает правое ухо. Аркадий Юрьевич советует слегка открыть рот. Пробую ещё раз. Благодаря советам штабс-капитана, с третьего выстрела начинаю поражать цель.

– Неплохо. Обрати внимание на позу для прицельной стрельбы: левая нога чуть впереди, корпус чуть развёрнут. Рука, что держит оружие, абсолютно прямая. Если при этом ты задействуешь вторую руку, она должна только придерживать револьвер за рукоять. Для удобства сложи её лодочкой.

Также можно стрелять с колен. Можно стрелять с одной руки. В таком случае корпус разворачивается в сторону вытянутой кисти. Но на деле это основа, а в бою люди стреляют даже лёжа на спине. Немаловажна интуиция. Чуйка, что вырабатывается после определённой стрелковой практики. Были у нас на Руси казаки – пластуны, так те умели поражать цели в лесу на звук, стреляли, только вскинув руки, считая пистолет продолжением руки. Много чего они умели… Так вот, долгое прицеливание опасно промахом. Многие задерживают дыхание во время стрельбы, но нельзя слишком долго ждать: из-за нехватки кислорода руки будут двигаться в такт сердцебиению. Конечно, это собьёт прицел. Нам предстоит ночная стрельба по движущимся мишеням. Так вот, здесь действительно можно стрелять на слух. Попробуем!

Здесь мой инструктор завязал мне глаза. Расставив в пределах пятнадцати метров передо мной очередные мишени, он начал кидать в них камни. Звук удара камня о стекло и был моей целью. Не скажу, что результаты были очень оптимистичны, но из семи патронов один я вложил точно; остальные также прошли рядом.

– Неплохо, весьма неплохо. Человек больше бутылки. Тем более, худо-бедно, но какой-то силуэт обозначается и в ночи. Теперь что касается стрельбы по движущейся цели. Если она (цель) бежит ровно от тебя или к тебе, тут всё понятно. Целишься обычным образом. Если ты стоишь с фланга, то есть с боку от неё, необходимо брать некоторое упреждение перед бегущим. Или навести прицел на точку перед движущейся целью, плавно потянуть за спусковой крючок, когда та практически поравняется с прицелом. Скорость полёта пули очень высокая.

Между прочим, не так и сложно «уйти» от пули, меняя траекторию движения, внезапно припадая и снова начиная бежать. Просто нервов обычно не хватает, и человек бежит во весь рост по одной траектории… Есть ещё много разных нюансов, как то: обман расстояния, сильный ветер, рассеивание прицела над водной гладью. Но всё это на сравнительно больших дистанциях при винтовочном огне. Нам пока это не нужно. Ну а теперь прошу поупражняться по движущимся мишеням!

Остаток патронов я выпустил по бутылкам, подбрасываемым штабс-капитаном в воздух. Первые два раза я промахивался. Но затем стало неплохо получаться ловить мишени на траектории падения. И наконец, резюме «дрозда»:

– Молодец! Гораздо лучше, чем я ожидал от первой тренировки! Видимо, сказываются отцовские гены.

И вот она, крайняя ночь. Поздно вечером я вывожу маму из дома, якобы на прогулку. С собой только деньги и документы. Кое-какие вещи я до того сумел передать на корабль.

Когда мы поднялись на палубу, уже совсем стемнело. Теперь настал черёд действий.

К месту мы прибыли в половину первого на примелькавшейся машине аристократа. Его, кстати, недавно ограбили, но обошлось только небольшой потерей финансов, на что и рассчитывал «атаман». Диспозиция перед эксом следующая: аристократ находится в машине и прямо из неё держит под прицелом горящие окна лицевой стороны дома. Благо, прицел оптический.

Студент контролирует задние окна дома. Я прикрываю чёрный ход.

Капитан и штабс-капитан вновь под видом пьяных идут к парадной двери. На этот раз «метрдотель» решает крепко научить беглецов, но получает удар стилетом в солнечное сплетение и без звука оседает на землю.

Что происходит далее, я не знаю: слышу мощный взрыв, звон разбитых стёкол, выстрелы, потом ещё один взрыв. Раздаётся звук выстрела винтовки «аристократа». Руки мгновенно потеют, мне становится страшно, как никогда ещё не было в жизни.

И тут открывается дверь чёрного хода. Я пытаюсь потянуть за спуск, но пальцы будто окаменели. Что там говорил «медведь» – плавно тянуть за спуск? Плавно?!

На пороге появляется человек. Видимо, это судьба: я вижу Рауля. Он также напуган, но узнаёт налётчика. Медленно подняв руки, человек, из-за которого начался весь этот сыр-бор, быстро заговорил:

– Никита, не стреляй! Я ведь не убил тебя тогда, когда ты помешал нам с девчонкой, не убил после поражения. Я только хотел отмыться перед теми, кто на меня ставил! Это правда! Мы ничего бы не сделали твоей маме, зачем она нам? Я просто пугал! Никита, послушай…

Я хочу нажать на спуск, но не могу. Не могу! Пускай я его ненавидел, пускай он был врагом, но он ведь действительно мог меня убить! Зачем же…

Видя моё замешательство, Рауль рывком бросается вперёд. Хлёстко ударив ладонью по кисти, сжимающей револьвер, он обезоружил меня; нож, стиснутый правой рукой, в длинном выпаде ищет мой живот. В последний момент тренированное тело само ушло с линии атаки, а левое предплечье блокировало руку с клинком. Одновременно кулак правой руки полетел в челюсть противника; но Рауль уклонился и прямым ударом ноги сбил меня на землю. Мгновенно перехватив нож обратным хватом, он попытался пригвоздить меня клинком к земле; но я перекатом ушёл в сторону, вскочил на ноги. Враг поменял тактику и стал бить наотмашь. Нож рассекает воздух передо мной, заставляя пятиться. Но на третьем взмахе я рефлекторно бью кулаком ниже ладони противника. Рауль выронил клинок. Левый боковой, правый по корпусу и тут же в челюсть! Бандит падает на спину. Я поднимаю нож. Сердце начинает бешено колотиться. «Он же враг, он бы не пощадил меня!». И всё-таки я не могу.

Рауль быстро очнулся, видя моё замешательство и осознавая, что это шанс, бросается к револьверу. Я кидаюсь за ним. Он практически успел, схватив наган, и вполоборота повернувшись ко мне. Но в этот же момент нож в моих руках находит его живот. Я вкладываю в удар всю свою ненависть, страх и гнев.

Слабеющими пальцами он выпускает оружие. Глаза его закатываются, тело начинает валиться. Я аккуратно придерживаю его, помогаю лечь на землю. Зачем? Он мёртв. Я убил его. Это осознание выворачивает меня: «Он ведь пытался меня убить! Но разве я бы поступил иначе, наведи он на меня револьвер? Зачем я это сделал? Зачем!? ЗАЧЕМ!!!???»

Меня, качающегося на корточках над телом Рауля, что-то воющего про себя и размазывающего слёзы по лицу, хлопает по плечу «студент».

– Я всё видел. Ты хорошо дрался, ваш последний бой всё-таки состоялся. Только этот бой шёл за жизнь. И Рауль не горевал бы над твоим телом… И да: если бы ты его не убил, это сделал бы я. Аркадий Юрьевич учил тебя стрелять, но убивать человек учится сам… И твой отец, прежде чем его убили, убил сотню людей выстрелами своей пушки. Но он убивал и шёл на смерть во имя идеи, во имя Родины, ради вас с мамой. Однако и то, что сделано тобой сегодня, сделано ради защиты матери.

А они – бандиты, убийцы. Все они. Даже если он (показывает на Рауля) ещё никого не убил, то в будущем обязательно бы это сделал. И ты сегодня остановил человека, что грабил, насиловал, и, в конечном счёте, убивал бы. Ты предотвратил десятки людских трагедий. Это не плохой поступок. Так что не казни себя и приходи в чувство: там, куда мы отправляемся, убивать будут много.

– Длинным – коли! С двумя шагами вперёд, средним без выпада – коли! С шагом вперёд, коротким – коли! Три шага назад, длинным – коли!

По команде «медведя» я «накалываю» мишень (туго набитый мешок) длинной, хорошо заострённой на конце палкой, заменяющей мне винтовку с примкнутым штыком. Час отработки ударов заканчивается, и сейчас начнётся самое болезненное – фехтование.

У нас всё получилось. Жерома и его бригаду действительно подвело ощущение всесильности и безнаказанности, как мы и рассчитывали. Убрав часового, «атаман» и «медведь» беспрепятственно добрались до «зала отдыха», где ещё кипела жизнь. Ещё кипела. Илья Михайлович забросил гранату в открытую дверь. Прикрытые стенами, он и Аркадий Юрьевич не пострадали. Чего не сказать о бандитах, которые в большинстве своём были ранены. Однако и раненые, они попытались оказать сопротивление, открыв бешеную пальбу. В ответ к ним полетела вторая граната. Кто-то из более-менее ходячих выскочил в окно, но хорошее освещение у гостиницы позволило «аристократу» поразить обе возникшие цели.

В зале собрались не все. Помимо Рауля, в начале «эксы» уцелело ещё трое бандитов. Одного из них снял «студент» при попытке к бегству. Двое смело вступили в схватку с «дроздами», но колоссальный боевой опыт офицеров и их готовность к такому варианту развития событий предрешили исход. Какое-то время пришлось потратить на поиск хранилища денег. Им оказался даже не закрытый (!) сейф.

Улов был хорош: шестьсот тридцать тысяч франков и драгоценностей на пару сотен тысяч. На такие деньги действительно можно было неплохо прожить достаточное количество времени. Однако меня в тот момент это не радовало: я очень сильно переживал из-за моего решения столкнуть белогвардейцев и бандитов; меня потрясло моё первое убийство в жизни. Правда, я уже взял себя в руки и старался ничем не показывать внутреннее напряжение (так мне казалось). Но уже на корабле Илья Михайлович отвёл меня в сторону, и у нас состоялся серьёзный разговор:

– Послушай внимательно. Ты нам ничем не обязан. Деньги, добытые у грабителей, поделим на шесть равных частей. Вам с матерью на двоих достанется двести семьдесят тысяч. Этого вполне хватит на первое время. Мы можем высадить вас во Франции и разойдёмся, так сказать, друзьями.

Там же, куда мы направляемся, придётся убивать. Есть также очень большой шанс быть раненым или убитым. Ты… сегодня ты сдал суровый жизненный экзамен. Но жизнь можно прожить и без некоторых дисциплин.

– Но вы же туда плывёте.

– Да. Но, как я уже сказал, нам ты ничем не обязан.

– Но почему вы держите путь туда? Ведь эта война не наша. Там воюет другой народ, другие люди. Победа или поражение, но они ничего не изменят в России.

– Не изменят, говоришь? Другой народ, другие люди? (Глаза «атамана» как будто загорелись изнутри). Ты не видел, мальчик, двух тысяч изнасилованных казачек, лежащих в разорванной одежде в окопах, которые их заставили копать. После того, как над ними вдоволь поглумились, их перестреляли, как собак. Ты не испытывал чувство, будто мог бы успеть спасти хоть кого-то, поторопясь ещё немного. Или, по крайней мере, воздать убийцам по заслугам.

Ты не видел распятых на дверях храмов священников, прибитых к дереву гвоздями. Ты не видел лица товарищей, смотрящих на тебя через ледяное зеркало – это красные перехватили обоз раненых и пустили их под лёд. Ты не видел заживо сожжённых друзей. Не видел храмы, превращённые в скотные дворы. Ты этого не видел.

Мы дрались до последнего и победили бы, не пойди Россия за ложными посулами большевиков. Мы были изгнаны со своей земли, мы уплывали, пока последние добровольцы вроде твоего отца умирали, прикрывая бегство! Да если бы я знал, что мы бежим, а не отступаем, что вместо нового десанта на Кубань мы просто разбредёмся по свету, превратившись в таксистов, дворников да метрдотелей, я сделал бы правильный выбор! Я бы остался и дрался до последнего! И смерть я бы принял на Родине, защищая её!

Ты говоришь, что в Испании другая война и другие люди, но ты ошибаешься. Там также, как и у нас, истребляют веру и церковь. Убит каждый второй священник, убит каждый, кто не отрёкся от веры. Их также сжигают заживо! Та же чернь, что промышляла грабежами, что не имела денег, просаживая всё в кабаках, сегодня грабит, насилует и убивает людей, кто трудом своим нажил достояние. И направляют их те же враги, с кем мы дрались. И оружие им в руки дают, и на собственный народ натравляют всё они же.

Там, в Испании, я смогу снова встретиться со своим врагом. Я снова буду побеждать, а если и умру, то не напрасно. И если верх возьмут правые силы с нашей помощью, то изгнанники по всему миру поймут, что ещё не поздно вновь взять в руки оружие и отстоять Россию!

Под конец он практически кричал. Но я его понял. Более того, я прочувствовал всё, что он сказал. И это было близко моему сердцу, близко моей душе. У меня появился шанс продолжить дело отца. Как же я могу отступиться?

– Илья Михайлович, я прошу, позвольте мне пойти вместе с вами! Я вас не подведу!

– Это твоё окончательное решение? Ты от него не отступишься?

– Никак нет!

– Хорошо. Но что касается «не подведёшь», так у тебя совсем нет боевого опыта, нет знаний. Так что завтра начнём занятия, подъём в 6:00. С этого момента можешь считаться себя юнкером.

– Илья Михайлович, я вас…

– С этого момента я не Илья Михайлович, а господин капитан. И отвечать нужно по форме. Отбой, юнкер!

– Есть отбой, господин капитан!

С 6:00 следующего дня началось самое «весёлое». Подъём, одевание на время. К слову, со мной вставали все «дрозды» и вместе становились в строй. Кроме капитана, который командовал побудку. Занимались соответственно, тоже все вместе.

Перво-наперво зарядка. В основном – гимнастические упражнения, к которым я уже давно был приучен. А вот далее пошли сюрпризы. Упражнения играли роль разминки, основой первого практического занятия стал штыковой бой.

Самым опытным фехтовальщиком считался штабс-капитан. Аркадий Юрьевич свой боевой путь начинал на Балканах; он ещё в битве под Кумановом брал турок «на нож». Затем воевал на Юго-Западном фронте с 1914-го года. Так что опыт он имел колоссальный. И каждое его движение было чётким, быстрым и филигранно точным.

Начали мы с отработки уколов. За неимением лучшего использовались длинные (в длину винтовки с примкнутым штыком) палки с заострёнными концами. Ими мы отрабатывали уколы.

– Юнкер Мещеряков, запомните: удар должен быть ровно таким, чтобы пробить плоть противника и поразить жизненно важные органы. Слабый удар – это подарок врагу, которым он может грамотно воспользоваться и убить вас. Слишком сильный удар лишит вас оружия: в бою нередки были случаи, когда штык уходил в тело вместе со стволом винтовки. Можно провести параллель с боксом: укол, как и удар, должен быть акцентированным, точным, быстрым; его цель – вывести противника из строя. Но каким бы ни был хорошим удар, в него нельзя проваливаться.

На отработке уколов тренировка не заканчивается. Второй этап – фехтование, где я вначале учу базовые движения, а затем фехтую с кем-то из группы. В первую очередь изучаются приёмы защиты – отбивы. Их немного: отбив влево, отбив вправо, отбив вниз-влево, вниз-вправо. Затем я пробую удары прикладом – сбоку, вперёд, сверху. Пробую защищаться от приклада. На первой тренировке казалось, что всё очень легко, и всё получается. В качестве оружия выступают палки «винтовочной» длины, но с тряпично-кожаными шарами на концах. Это для того, чтобы не покалечить партнёра. Однако в первый же день меня так отделали, что синим был весь торс. Ну да ничего, не впервые.

Первая растерянность сменилась пониманием штыковой схватки. Её действительно можно сравнить с боксом. Минимум приёмов атаки и защиты, отточка этих приёмов до абсолюта – и профессионалы действительно фехтуют на штыках, в различных вариациях комбинируя те или иные приёмы. И как во французском боксе, удары рук можно дополнить ногами.

Схватка со штабс-капитаном. Начальная дистанция – три метра. Легко разрываю её, провожу средний укол. «Медведь» играючи отбивает мой «штык» вправо и мгновенно производит короткий укол. Блокируею «цевьём» влево… и сбиваю товарища с ног внутренней подсечкой. Не ожидавший такого хода «дрозд» падает. Не давая офицеру подняться, обозначаю добивание.

– Да, удивил, удивил! Впрочем, чего-то подобного я ждал. Покажешь ещё раз?

Довольно интересный разговор состоялся по поводу отечественных (системы Мосина) и немецких (конструкции Маузера) винтовок, в плане их удобства в рукопашной схватке:

– Ну не зря же четырёхгранный штык называют «русским» штыком! Он давно уже состоит на вооружении нашей армии. И с «мосинкой» отлично сжился. Например, шейка крепления штыка очень удобна в рукопашной схватке: используя лишь её, можно зацепить и выбить винтовку из рук противника. Наш штык обладает максимальной проникающей способностью. По сути, это как иголка: чем меньше площадь её острия, тем легче входит. И раны оставляет жуткие. Очень плохо заживают.

Но с другой стороны, у ножевого штыка свои преимущества. Помимо уколов, ударов прикладом и цевьём, штык-ножом можно рубить и резать. И даже если ты отбил мой укол, обратным движением я могу тебя крепко зацепить. Плюс ко всему, ножевой штык можно использовать в ближнем бою отдельно от винтовки. Но в тесноте окопов сподручнее окопные стилеты. Штык-ножи очень длинные. Как по мне, это скорее короткие мечи, как римские гладиусы. Не знаю, может древним гладиаторам и было удобнее ими драться, но ведь их бои проходили не в окопах. Окопный стилет в подобной схватке функциональнее.

После рукопашной подготовки, продолжительность которой составляет не менее двух часов, мы наконец-то завтракаем. При этом организация стоит идеальная: приводим себя в порядок, очищаем одежду, обливаемся морской водой. «Винтовки» аккуратно складываем. Перед приёмом пищи обязательная молитва «Отче Наш». При этом по слогам, нараспев, как поют в Храмах. Далее обязательное пожелание друг другу «приятного аппетита», только у «дроздов» оно произносится так: «Ангела за трапезой». Кушаем чинно, не спеша. Никто не торопится и не берёт еду вперёд командира. Когда в первый день, несколько озверевший от голода, я полез брать еду вперёд капитана, закономерно нарвался на строгий выговор. Доедал стоя, с жадностью поглощая пищу и внимательно слушая поучения Ильи Михайловича:

– Вы не знаете правила поведения за столом, молодой человек. Вы не знаете, что такое армия и совершенно не имеете понятия о Дроздовцах. Вам конечно, это простительно в силу объективных причин, но про наш полк вы обязательно должны узнать более.

Вот, к примеру, мой командир, полковник Петерс. Он очень не любил, когда офицеры, садящиеся с ним за стол, брали более, чем он. Если командир батальона брал одну котлету, то и все остальные чины берут только одну котлету, как бы не были голодны. Вам кажется это странным? Но субординация и дисциплина была основой основ наших побед. Мы всегда выглядели подтянутыми, опрятными, и люди воспринимали нас именно как кадровые части, а не какой-то сброд. И будь ты хоть трижды Георгиевский кавалер, но идя к начальству, ты должен быть чист, выбрит, а сапоги начищены. Иначе ты не офицер, а какой-то разбойничий атаман.

Вы представляете себе, что такое полк из кадровых офицеров, прошедших войну? Это, простите, командир на командире. У всех амбиции, честолюбие, боевой и командирский опыт. И каждый из них, кто находится на должности рядового, обязан беспрекословно подчиняться своим начальникам, даже если идёт с ними смерти в пасть.

В любой момент командир мог устроить проверку на знание уставов. И каковы бы не были твои прежние заслуги, они не спасут тебя от стыда и позора в случае неудовлетворительного ответа. Вот так-то вот.

Численно нас было – всего один полк. Полк, прошедший с боями всю дорогу от Ясс до Дона; полк, который не смогло разоружить правительство целой страны. А всё потому, что мы были настоящей боевой частью! Если угодно, мы были армией. Да-да, армией! Ведь армию делают не численность войск и тылов, а боеспособность, завязанная на высоком профессионализме и доблести её солдат. А последняя, в свою очередь, рождается от знания боевых традиций и дисциплинированности каждого воина!

Завтрак заканчивается, начинается стрелковая подготовка. На этот раз я попадаю в руки поручика. Он – лучший стрелок в команде, освоивший снайперское дело в составе Русского экспедиционного корпуса во Франции (войну начал вольноопределяющимся). Он объясняет и рассказывает мне все тонкости стрельбы из винтовки.

Начинается обучение с выбора позиции для ведения стрельбы. Начинаем с позиции лёжа. Оказывается, очень важно правильно лечь, расположив корпус под некоторым углом к оружию. Руками, держащими винтовку, необходимо образовать равносторонний треугольник: именно в этой позе достигается минимальное напряжение мышц. Очень важно правильно прижать приклад к плечу: так, чтобы плоскость приклада равномерно прилегала к телу. Тогда ствол оружия не будет задирать или, соответственно, опускать при стрельбе.

Следующая тема – выбор укрытия для стрельбы и правильное расположение за этим укрытием. Тут всё относительно понятно.

Затем я учусь плавно нажимать на спусковой крючок. И наконец, переходим к главному: учимся (обучаем) брать ровную мушку и совмещать её с центром мишени. Затем я пробую правильно дышать (а точнее не дышать) при ведении огня. Оказывается, лучше всего произвести выстрел в паузу между выдохом и вдохом (при этом естественную двухсекундную задержку легко можно растянуть и до десяти секунд).

Когда я осваиваю и эту дисциплину, поручик учит меня делать поправку на расстояние или сильный ветер.

– Во-первых, расстояние. Обычно стрелок определяет его визуально. Пока мы будем плыть вдоль берега, нам часто будут попадаться различные объекты, расстояние до которых можно визуально оценивать. Я обладаю неплохим глазомером и смогу тебя подкорректировать. Как только определил расстояние, выставляешь движок на соответствующее деление. При этом, когда твоя цель находится на расстоянии тех же пятьсот метров, целиться необходимо не в центр, а как бы под срез «мишени». То есть не в грудь, а ниже живота… Без оптики достать цель на расстоянии свыше пятисот метров прицельно практически невозможно.

Боковой ветер. Величина бокового ветра в два – три метра в секунду не вызовет значимого смещения полёта пули. От четырёх до шести метров в секунду – вызовет. Такой ветер называется умеренным. Наконец, сильный ветер – от восьми до двенадцати метров в секунду – вызовет сильное смещение. Сила ветра определяется по наклону кустарника, листвы, деревьев, дыма, развевающейся ткани. Например, кустарник, который в принципе произрастает везде. Если он только клонится, то ветер умеренный. Если его стелет к земле – ветер сильный. Соответственно, необходимо брать упреждение. Упреждение выставляется в условных фигурах, то есть тех очертаниях человека, что мы видим в прорезь прицела. При сильном ветре действует следующее правило: от единиц выставленного прицела (к примеру, на пятистах метров – пять единиц) вычитаются две. Остаток – это три фигуры упреждения. При среднем: тоже самое, только полученный результат делится на два. То есть при тех же условиях надо брать упреждение в полторы фигуры. И помнить, что упреждение необходимо брать в сторону именно противоположную направлению ветра.

При стрельбе по бегущим целям, если ты ведёшь огонь сбоку: до пятисот метров упреждение – полфигуры (перед бегущим). От шестисот до семисот метров: цифру прицела делишь на два (три – три с половиной фигуры). До тысячи – цифру прицела пополам плюс одну фигуру…

Он много чему ещё меня учил. Сборке-разборке и смазке оружия. Работе с оптическим прицелом – пятикратный прицел Берлинской фирмы Р. Р. Фус был значительно сложнее в обращение и при наводке, чем австрийские («Райхерт»), и английские трёхкратные прицелы. При стрельбе с оптикой иными были и значения упреждений. Я запомнил следующие слова «аристократа»:

– Наши винтовки – это сильное и эффективное оружие, которое, как правило, очень слабо осваивается личным составом. Вот почему сибирские стрелки в Русской армии были на привилегированном положении? Да потому что они все хорошо стреляли, привыкшие к владению охотничьим оружием с детства. Все хитрости и тонкости ведения ружейного огня они освоили ещё до службы. И потери противника на участках сибиряков традиционно были большими. А ведь многие в бою стреляют, не целясь. И противник несёт потери в основном от шальных пуль.

– Лучшие винтовки? Да все хорошие, преимущество в бою давало не подавляющее превосходство вооружения, а умение им пользоваться. У нас, правда, были перебои с боеприпасами. Но если говорить о скорострельности, то английские Ли-Энфилд в этом плане не имели себе равных. Когда немцы впервые столкнулись в бою с англичанами, то предположили, что противник вооружён исключительно пулемётами.

Тренировки по огневой подготовке занимали не меньше 5 часов. Затем обед. После обеда занятия по тактике с Ильёй Михайловичем. У него богатый опыт ведения боя в нестандартных ситуациях, ведь первые два года войны он провёл на Кавказском фронте под началом генерала Юденича. К слову, боевые действия на Кавказе были незаслуженно преданы забвению.

Дело в том, что Турецкая армия изначально рассматривалась как армия слабая, «третьестепенная». Такое впечатление сложилось во всём мире после поражения Турции в войне с Италией и в первой Балканской кампании. Но за два предвоенных года младотурецкое правительство приняло целый комплекс мер для усиления и организации вооружённых сил. Активно туркам помогали германские военные специалисты. Как итог, «слабая» турецкая армия в 1915 г. остановила в Дарданеллах полумиллионный десант союзников; в боях с турками в Месопотамии надолго завязли англичане.

Главные же свои силы турки сосредоточили против русских войск на Кавказе. Которых, к слову, итак было не слишком много, а ведь целые корпуса перебрасывались на западный фронт! В конечном итоге Юденич воевал при полутора – двух-, а то и трёхкратном превосходстве противника. И не просто воевал, а наступал, побеждал! Илья Михайлович был ветераном боёв под Сарыкамышем, спасал восставший Ван, участвовал в Алакшерской и Хамаданской операциях. После Кавказа он воевал в Румынии. И уже оттуда рядовым добровольцем начинал свой путь от Ясс с полковником Дроздовским.

Капитан учил меня тактическим приёмам ведения боя небольшими воинскими подразделениями: отделением, полуротой, ротой. Доходчиво объяснял, что необязательно создавать единую монолитную оборону. Достаточно системы сильных опорных пунктов, прикрывающих те же магистрали, перекрёстки важных дорог и пр. В зависимости от выбранных условий (оборона высотки, засада на дороге (с выбором определённой численности подразделения)) он чертил мне схемы расположения «моего» подразделения. От Ильи Михайловича я узнал понятия огневой точки, фланкирующего огня, «кинжального» огня, «секрета» и пр. Особо капитан упирал на использование пулемётов и ручных гранат, целый день посвятил успешному применению немцами русского изобретения – миномёта. Где поставить «секрет», где расположить командный пункт и многое другое – всему этому учил меня Илья Михайлович.

В 18:00 ужин. Затем час личного времени. С 19:00 до 21:00 я занимался с Александром Ивановичем. Прозвище «студент» закрепилось за ним из-за того, что прапорщик присоединился к дроздовцам, будучи именно студентом. Произошло это во время боёв за Ростов в 1918 г. Я любил с ним заниматься, ведь это был второй живой человек в моей жизни, кто знал и помнил моего отца. Он был его настоящим братом по оружию. С Александром Ивановичем мы занимались сугубо практическими занятиями. Например, первое было посвящено исключительно гранатометанию. В конце занятия я по всем правилам отжал усики, выдернул чеку и зашвырнул гранату за борт. Грохнуло где-то на глубине, и вроде как всплыла какая-то рыба. На втором и третьем занятиях мы прорабатывали оказание первой медицинской помощи: перевязку ран и наложение жгута из подручных средств, сбор импровизированных носилок, наложение лубка и пр. Затем были теоретические занятия по хим. защите, правильному окапыванию, полевым способам травли вшей, шитью и подшиванию и т. д.

После 21:00 была вечерняя поверка, затем мы строевым шагом нарезали по палубе короткий квадрат с песней:

Война ждала нас, но главный бой мне предстояло выдержать ещё до встречи с «красными». Мне предстояло объяснение с матерью.

Одно дело – собрать вещи и бежать из криминального Марселя, и совсем другое – отпустить на войну сына, на которой уже потеряла мужа. Моя подготовка протекала на её глазах; я же старательно избегал общения с ней всё плавание.

Что же она могла подумать обо мне, о сыне, о единственном человеке, наполнявшем её жизнь? Что она чувствовала, понимая, что очень скоро меня надолго не станет рядом, а может быть и навсегда?

Я боялся даже задуматься об этом. Но когда у меня были свободные от тренировок мгновения перед всепоглощающим сном, мой разум снова и снова возвращался к одной мысли: «Мне придётся с ней честно объясниться. Но не сегодня». Это было последнее, что мелькало в голове прежде, чем я проваливался в объятия морфея.

Кем же я был по отношению к ней? Эгоистом, предателем и просто трусом. Наши тренировки иногда казались мне ребячеством, а самому себе я представлялся мальчишкой, что поддался влиянию более сильного.

Но это было неправдой. Я повязал себя кровью и главное – у меня был выбор. Который, впрочем, казался порой чудовищной ошибкой. Как бы то ни было, я уже не мог вернуться в детство и спрятаться за мамкину юбку. Решение было принято, и мне следовало быть мужчиной. Как там говорится в народной пословице? Не давши слово – крепись, а давши слово – держись? Вот то-то и оно!

Наше плавание закончилось, и мы высадились в Гибралтаре. Пока «атаман» и «аристократ» пошли узнавать насчёт вступления в действующие части, мы вчетвером уютно устроились в прибрежном кабачке. Деньгами не сорили и покушали довольно недорогими, но от того не менее вкусными испанскими блюдами: тапас, тортилья и гамбас аль ахийо. Учитывая, что в плавании нас разносолами особо не баловали, новые испанские кушанья были приняты на ура.

Тапас – это что-то вроде маленьких бутербродов-закусок с мясом, сыром, колбасками, а также морепродукты и маслины. Всё в одной тарелке.

Тортилья – вкуснейшая лепёшка, приготовленная из обжаренного с луком картофеля и яиц, чем-то напоминающая омлет.

И наконец, последнее блюдо, название которого я запомнил с трудом. Это были огромные очищенные креветки в потрясающем чесночном соусе, которые, как мне показалось, я мог бы есть вечно!

К моменту окончания трапезы к нам вернулись лидеры команды. Они не только договорились с местными военными, но сумели также обменять часть денег и громоздких драгоценностей на местную валюту и нашли для матери приличное жильё. После обеда всей группе предстояло прибыть в перевалочную часть, и времени на прощание оставалось в обрез.

Это были одни из самых тягостных и трудных минут в моей жизни. Не имея больше возможности держать в себе напряжение, связанное с мамой, я с нетерпением ждал, когда останусь с ней один на один и смогу выговориться. Мне было очень горько и страшно за неё, и в эти минуты я искренне желал, чтобы Илья Михайлович оставил меня в Гибралтаре.

Но «атаман» ничего не сказал, никак даже не подал виду, что понимает меня и осознаёт, насколько тяжкое испытание предстоит его курсанту.

И вот, наконец, я остался с ней один на один. Не смея поднять глаз, прерывисто и сбивчиво начинаю говорить:

– Мама, послушай. Я должен…

– Постой.

Я посмотрел на неё. Мама горько, но нежно улыбалась мне; правой рукой она взъерошила, а потом чуть пригладила мои волосы.

– Сынок, я всё понимаю. Ты так или иначе не смог бы прожить жизнь рядом со мной, да я и сама такого не захотела бы. Конечно, я надеялась, что ты просто женишься и уйдёшь жить к другой женщине, родишь внуков и будешь давать мне с ними понянчиться. Ах, счастливые мечты! Неужели это когда-то могло быть для меня пределом фантазий?!

Но ты уходишь на войну. Я вижу это, я всё поняла ещё тогда, в Марселе. Я не могу остановить тебя, как не могла бы остановить твоего отца. Сейчас ты безумно на него похож…. Нет, ты сделал выбор, и пытаться остановить тебя – лишь обречь на мучения совести и метания между долгом сына и долгом мужчины.

Такая у нас судьба, такое время, что жёнам приходится отправлять на войну мужей, а матерям сыновей.

В этот момент её лицо исказилось гримасой боли.

– Будь проклята эта война, что забирает любимых, будь прокляты люди, что её разжигают!

Её глаза увлажнились слезами, но она ещё держалась ради того, чтобы проститься с достоинством настоящей русской аристократки, и таковой остаться в моей памяти.

– Прости, сынок, тяжело себя сдерживать, ты даже не представляешь насколько… Я всегда знала, что этот день настанет. Знала, видела в твоих глазах, когда мы прощались с отцом. Чувствовала – материнское сердце не обманешь.

Но знаешь, что ещё я чувствую? Это не последняя наша встреча. Я ещё увижу тебя, обниму тебя и вдоволь наплачусь. Но то будут слёзы счастья. А сейчас – иди. Ты выбрал свой путь, так следуй ему и будь достоин своего рода, рода Калязиных, верой и правдой служивших России. Будь достоин своего отца, настоящего русского офицера. И помни – я жду тебя. И каждую секунду буду молиться Богу о тебе. Знаешь, какая самая сильная молитва? Это молитва матери. Потому что никто так не любит человека, как его мама. Только не предавай своей чести и совести, и Господь тебя сохранит.

Она перекрестила меня и крепко прижалась ко мне, будто пытаясь вобрать в себя тепло сына. А я изо всех сил пытался сдержать рвущийся наружу крик…

Команда положила на её имя все деньги в местный банк. Таким образом, у мамы оставалось достаточно средств к существованию. В то же время её жилище не должно было стать целью грабителей. Мелкие драгоценности мы завязали в небольшой узел и спрятали в её доме. Это было нечто вроде запаса на «чёрный день». В целом же, я был за неё спокоен: мама вполне ещё самостоятельна, а средств для достойной (по нашим меркам) жизни ей теперь хватало.

Честно говоря, наше объяснение представлялось мне иначе. Но мама сделала всё наилучшим образом, и я покидал её дом с лёгким сердцем. А ещё, я наконец начал понимать то, что действительно отличает дворянина от обычного человека. Это не богатства и деяния предков, нет. Это выбор службы своему отечеству и посвящение жизни этому выбору. И ради этого выбора любой дворянин, мужчина или женщина, готовы пойти на самую высокую жертву…

…Никто в тот день на самом деле не знал, что творилось в душе бедной женщины. Как только дверь за сыном закрылась, она рухнула без сил на постель, сотрясаемая рыданиями. Её сердце на самом деле подсказывало ей очередную беду, может быть самую страшную в жизни. Как будто ледяная когтистая рука сжала его, когда закрылась дверь за сыном.

Она соврала ему, потому что понимала, что выбор был сделан. И как бы ни хотел он сам остаться, как бы ни пыталась она его остановить, это уже ничего бы не изменило. И единственное правильное решение здесь было одно – отпустить и благословить. Что мать и сделала против своей воли и всепоглощающей материнской любви. Или во имя её?

Когда же женщина сумела хоть чуть-чуть успокоиться, она достала запечатанные иконы, развесила и расставила их, и начала истово молиться, вкладывая всю свою любовь в каждое слово, в каждую мольбу и просьбу. Что же, в одном она точно не обманула своего ребёнка…

На перевалочном пункте нас встретили радушно и тепло, если не сказать роскошно. Даже учитывая, что стол накрывали скорее для того, чтобы выпить, он поразил меня своим изобилием. Овечий сыр (коле манчего), знаменитый хамон (вяленая свиная нога), рыба, колбасы с чесноком и паприкой (чоризо) – всё это испанские военные обильно запивали местной виноградной водкой – аггуардиенте.

Однако «дрозды» выпили лишь первую наполненную рюмку, дальнейшим возлияниям предпочтя плотно покушать закусками. Даже не так – обильно покушать. Да ладно, для того, чтобы описать, как офицеры плотно трескали, я не смог подобрать приличных слов. Следуя во всём примерам старших товарищей, я всё же не смог удержаться от вопроса, который задал «медведю»:

– Господин штабс-капитан! Неужели вы так… проголодались?

– Зеленоват ты ещё, юнкер! На фронте редко когда кормят от пуза, особенно, когда идёт гражданская война. И это перед боем есть нельзя, а сейчас используй любую возможность нагулять жирок! Он тебе пригодится в перерыве между боями, когда в рот нечего будет положить!

Что же, такое объяснение меня вполне удовлетворило. Может быть, впервые в жизни я ел так плотно, замещая маленький выбор снеди хитрой выдумкой: когда ещё получится поесть трёхслойные бутерброды из сыра, колбасы и свинины!

Живя в Марселе и погруженный в свои проблемы, я, честно говоря, мало интересовался разгоревшейся в Испании войной. Уже в плавании мне, между делом, поведали об основных этапах конфликта, а на месте я окончательно разобрался в том, что происходит в стране.

Итак, если вкратце, минуя многоходовые и безумно мудрёные политические интриги, можно резюмировать: в Испании (и неожиданно для самих испанцев) к власти пришло республиканское правительство. Причём, если провести аналогию с Россией, то оно было ближе не к «красным» (большевикам), а к Временному правительству. То есть, состояло из нескольких политических партий, совершенно разнородных по своему духу: тут были и социалисты разных толков, и либералы, и анархисты, и даже вполне себе ортодоксальные баски, которых республиканцы приманили автономией.

События развивались примерно также, как и в России 1917 года, только без очередных революций и длились они четыре года, а не один. Но характерные черты действительно те же – нападки на Церковь, поджоги храмов, убийства священников и верующих. Отъём земли у крупных землевладельцев при поддержке государства и без неё, силой местных крестьян. Многочисленные случаи грабежа и жестокого насилия над теми, кто раньше был власть имущими и богатыми. Всё это, в конечном счёте, породило ответную реакцию в форме восстания армии.

Восстали в основном пехотные части; ВВС и ВМФ в большинстве своём поддержали официальное правительство. Однако даже без специальных родов войск у армии, казалось бы, имелось достаточно сил, чтобы сокрушить сторонников «народного фронта». Казалось бы, потому что правительство пошло на очень смелый, рискованный шаг: оно выдало оружие населению. За всю историю подобное происходило всего несколько раз.

Благодаря этому шагу, у «народного фронта» появились свои вооружённые формирования, быстро приобретающие боевой опыт в столкновениях с регулярными частями. К слову, уровень подготовки Испанской армии был крайне низким, войсковые части были «государством в государстве» с устоявшимися традициями и совершенно не подвержены изменениям. За последние годы страна не участвовала ни в одном серьёзном конфликте, за исключением Рифских войн, и военным было просто негде приобретать боевой опыт.

Но даже такая закосневшая в своей неподвижности армия оставалась единым боевым организмом и была сильнее толпы вооружённых людей. Думаю, что не надо объяснять разницы между строго структурированным подразделением с единым командованием и группами разрозненных боевиков без чёткой организации. Правда, некоторые деятели предлагали начать «герилью» – партизанскую войну. Нечто подобное в своё время очень попортило кровь французской армии Наполеона. Но этот вариант также предполагал отсутствие фронта, регулярных ВС и, соответственно, официальную победу правых сил. Такой вариант республиканскому правительству был явно не по душе.

Баланс сил резко поменялся, когда повстанцам стали оказывать военную поддержку итальянцы и немцы. Дуче имел далеко идущие планы: сделать Испанию частью своей страны. Фюрер был «скромнее»: он всего лишь хотел получить рудники со стратегическим сырьём и вовлечь государство в свой политический лагерь. Как бы то ни было, фалангистам (так называли себя восставшие) нужна была поддержка для скорой и уверенной победы. С помощью немецкой и итальянской бомбардировочной авиации был полностью очищен от республиканских ВМС Гибралтарский пролив. Старые испанские корабли не обладали достаточным вооружением для того, чтобы эффективно защищать себя от ударов с воздуха.

Результатом стала переброска регулярных войск из Испанского Марокко. Надо отметить, что именно в Марокко началось восстание армии. И именно в Марокко военные формирования обладали боевым опытом. Ядром этих подразделений были регуларес – части, формируемые из коренного населения. Они были аналогом «марокканских стрелков» Франции, отличались высоким воинским мастерством и боевым духом. Регуларес великолепно владели холодным оружием и метко стреляли, могли вести бой как строевая часть, но в большей степени предпочитали нестандартные, «нецивилизованные» приёмы войны. Например, бесшумное уничтожение дозоров и последующее за этим вырезание спящих противников.

Марокканцы были не особо грамотны, их боевые формирования в Испанской армии были созданы именно для того, чтобы на равных драться с соотечественниками, используя их же приёмы. Они не знали, что Республиканское правительство желало дать их земле обширную автономию, они были жестокими солдатами и жили понятиями войны. Их домом была армия, а семьёй – сослуживцы. Опять же, если проводить параллели, то в России аналогом регуларес были казаки. При этом по уровню развития и цивилизованности из тех, кто служил ещё Ивану Грозному и грабил турецкое побережье.

По-особенному относились к своим подчинённым и офицеры из коренных испанцев, сознательно подчёркивая, что марокканцы для них не туземцы, а равные им воины.

И именно такие войска переправились в континентальную Испанию. Из них была сформирована Африканская армия под командованием генерала Франко, ветерана Рифских войн. Эти части стали ударной силой фалангистов и одновременно с тем идеальными карателями. Ведь регуларес воевали с собственным народом без всякого сострадания и тем более они не испытывали никакого сострадания к европейцам. Они с радостью грабили, убивали и насиловали. Неудивительно, что опираясь на лично преданных ему регуларес, лидером повстанцев стал Франциско Франко.

Неудержимый натиск армии повстанцев, казалось бы, невозможно было остановить. Правительство оставило столицу, а бои шли уже на подступах к Мадриду. Но именно в этот момент на помощь Республике пришёл Советский союз. Немцы и итальянцы перестали быть безраздельными хозяевами неба; советские лётчики оказались неплохими бойцами, а советские самолёты – вполне современными боевыми машинами, по ряду показателей превосходящими своих фашистских и нацистских конкурентов.

На земле же в бой вступили советские танки. И если до того итальянские танкетки легко били республиканские тизнаос (импровизированные бронемашины с низкими боевыми качествами), то «красным» танкам они ничего противопоставить не смогли. Не изменили ситуацию и введённые в бой панцеры немцев: они также очень сильно уступали боевым машинам большевиков.

Советские военные специалисты провели колоссальную работу по организации республиканских воинских частей; с того момента они стали хотя бы отдалённо напоминать армию. И эта армия остановила части фалангистов в шаге от того, чтобы захватить столицу. Надо отметить, что посильную помощь республиканцам сумели также оказать интербригады из иностранных добровольцев, обладающие высокими боевыми качествами. Впрочем, справедливости ради: на стороне повстанцев в боях также участвовали иностранцы, в основном из латиноамериканских государств, бывших когда-то частью Империи Габсбургов. Но были и иные интернационалисты, поддержавшие Франко: в том числе и мы, русские белоэмигранты. Отдельно стоило считать итальянцев: их численность достигала размеров целой армии.

После неудачного наступления на Мадрид, фалангисты, тем не менее, не потеряли надежды на скорую победу и захват столицы. Однако и республиканцы желали взять реванш. Франкисты и итальянцы штурмом взяли Малагу, последний оплот республиканцев в Андалусии. «Красные» попробовали отыграться, начав наступление на Брунете. Но были биты, а победители, стремясь развить успех, снова начали наступление на Мадрид. Бои с крайним ожесточением длились десять дней. И снова республиканцы устояли с помощью советских танков.

Для того чтобы переломить ситуацию, «красные» начали готовить мощное наступление, для которого была выделена отдельная армия. Но франкисты их опередили, начав боевые действия в долине реки Харама. Успех им сопутствовал: оборона республиканцев была легко прорвана. Последние пытались закрепиться на высоком берегу реки, который был выгодной оборонительной позицией. Но отличились марокканцы, ночью вырезав боевое охранение одного из мостов, благодаря чему националисты (повстанцы также называли себя национальными силами, сокращённо националистами) сумели легко прорваться вперёд.

Именно там сейчас развернулось генеральное сражение, именно там нужны были свежие силы. Легко было понять, куда нам предстоит отправиться.

Несмотря на богатый боевой опыт и офицерское прошлое, никого из моих соратников не поставили на командирскую должность. Видимо, не очень доверяли или были неспособны оценить выгоду такого назначения. Однако, члены отряда не проявили никакого возмущения на счёт этой, казалось бы, вопиющей несправедливости.

Зато, когда нас попытались вооружить старым испанским оружием, которое эксплуатировалось ещё в девятнадцатом веке, командиры яро возмутились. Ну что же, именно для этого они и оставили себе часть бандитского капитала. За деньги нашлись и отличные немецкие карабины, и гранаты (тоже немецкие), и даже пулемёт, по-немецки машингвер. Не последней модели, но вполне себе рабочий вариант – МГ-08/18 с примыкающим коробом. Это была ручная версия привычного русским воинам «Максима». Гораздо легче станкового пулемёта, питание ленточное, но сами ленты подаются из короба, что значительно упрощает «работу» расчёта. Опять же, воздушное охлаждение. Правда, даже без кожуха оружие весило четырнадцать с половиной килограммов. Поэтому к «медведю» в помощь (забравшего машингвер на правах самого сильного) определили меня. Соответственно, находясь в пути, каждую свободную минуту мы занимались изучением этого смертоносного оружия.

Что я вынес из этих уроков? Несмотря на кажущуюся мощь, пулемёт довольно капризное оружие. Из него можно поставить «стену огня» перед противником, но в то же время интенсивная стрельба приведёт к безусловному перегреву ствола и как следствие, перекосу патронов и заеданию автоматики. Потому стрельба длинными очередями возможна только краткий миг и только тогда, когда противник неудержимо прёт вперёд в плотном строю.

В начале германской, не привыкшие к столь смертоносному оружию, солдаты с обеих сторон несли огромные потери в лобовых атаках. Уставы того времени ещё не были адаптированы к новой войне. Более того, именно пулемётный огонь и глубокое окапывание свело на ноль роль конницы.

Причём, что интересно, именно русские части в начале войны были более насыщены пулемётами, чем те же немцы или австро-венгры. Зато последние оказались способными учениками…

Теперь же, освоившись с новой тактикой ведения боя, противники шли вперёд или совсем редкими цепями, или небольшими группами, прикрывающими друг друга огнём. В полный рост в атаку бросаются только перед самыми окопами. И именно этот момент пулемётчик должен поймать, чтобы дать хорошую, «от всей души», очередь. А потом уже по одному выбивать залёгшего противника короткими очередями.

Что же, науку прицеливания, ведения огня различной длинны очередями я освоил довольно быстро. Тяжелее пришлось в изучении особенностей технической конструкции МГ. Но и с этим я справился, научившись быстро подавать и заряжать ленту, набивать коробок и устранять возможные неполадки.

– И обязательно крепко упри приклад в плечо при стрельбе, юнкер!

Кажется, у меня есть постоянное прозвище. И кстати, получше, чем студент.

А в целом, путешествие по Испании произвело на меня тягостное впечатление. Пожарища, неубранные ещё останки павших воинов и гражданских, заброшенные поля….

– Неприятно смотреть на это? Но мне доводилось видеть картины и похуже… Тут хотя бы не родная страна. Мужайся, скоро мы окажемся в бою, и всё, что ты увидел здесь, покажется тебе пасторальной картиной!

…Как мне дороги слова командира….

Командир был неправ. Первым, что меня «впечатлило», были наши позиции. Те, с кем нам предстояло принимать бой, были похожи на команду клоунов. Это вселяло очень дурное предчувствие.

Мы прибыли к театру боевых действий ночью с 16-го на 17-е февраля. К этому моменту ситуация на фронте разительно изменилась: противник сумел адекватно среагировать на прорыв франкистов и организовать скорую переброску войск в район прорыва. Закипели напряжённые позиционные бои, в ходе которых инициатива постепенно переходила в руки республиканцев. Однако и повстанцы не собирались отступать, всё ещё пытаясь атаковать с созданного плацдарма. Одним из главных опорных пунктов стала высота Пингаррон, которая занимала господствующее положение над полем боя. Нас, как пополнение, направили именно туда.

И каково же было моё изумление, когда в выкопанных по пояс (максимум до груди) окопах мы обнаружили крайне расхристанных и заросших испанцев, среди которых невозможно было определить офицеров! Кто-то ел, кто-то играл в карты, а оружие стояло в стороне или валялось прямо на земле. Вид этого сборища мне показался до того чудовищным и нелепым, что я предположил следующее: мы ошиблись с маршрутом движения и вышли к республиканцам.

Однако нашёлся офицер, более или менее владеющий французским. Мы сумели с ним объясниться. Он показал нам наши места в траншеях и пожелал удачи в дневном бою.

Что удивительно, «дрозды» среагировали на всё происходящее гораздо менее импульсивно и возмущённо, чем я ожидал. Как оказалось, они ожидали нечто подобного и от регулярной армии. Быть может, не такой «разгромной» картины. Впрочем, как оказалось, эти солдаты были не из кадровых частей, а из недавно мобилизованных гражданских. Их некем было заменить, а командование, понимая слабость участка, направило туда именно нашу группу. И Илья Михайлович собирался оправдать возложенные на нас надежды.

– Аркадий, берёшь Никиту и с пулемётом оседлаете вон тот выступ с крутыми склонами. Эти лентяи просто не догадались протянуть до него окопы и оборудовать там пулемётное гнездо. А ведь позиция отличная, сможете вести фланкирующий огонь по всему фронту атаки. Придётся нам всем попотеть, чтобы как следует окопать вас к утру. Влад, твой фланг правый. Выбивай самых шустрых. Я по центру, Саша – ты слева. Постараемся хоть как-то организовать оборону этих… гражданских с оружием.

Сказано – сделано. Все часы перед рассветом мы провели, старательно оборудуя пулемётное гнездо.

Где-то пару часов удалось урвать на сон. Ничтожно мало, но опытные товарищи предупредили, что это ещё не самый худший вариант развития событий. А в качестве будильника себя неплохо зарекомендовали республиканские самолёты, атаковавшие наши позиции на заре.

Единственный звук, что мне удавалось воспринимать из окружающей какофонии – это рёв штурмующих нас машин и их пулемётные очереди. Я как-то разом познал целую гамму новых для себя чувств. Всё это были оттенки страха, безысходности и собственного бессилия. Сидя на дне окопа в обнимку с винтовкой и наблюдая проносящиеся над головой силуэты «крылатой смерти», я всё ждал, когда очередная очередь уже прошьёт моё тело. Пока везло.

«Дрозды» в своё время что-то говорили об авиации противника в годы Мировой войны. Из их слов выходило, что главное – это не быть пойманными самолётами на марше. Кроме того, они заверяли, что ружейно-пулемётным огнём вполне можно отогнать крылатого врага.

Но сидящий рядом со мной штабс-капитан не производил впечатления бойца с авиацией. Нет, он честно попытался пару раз открыть огонь по проносящимся с дикой скоростью противникам, но дождался лишь прицельной очереди, срезавшей бруствер. Аркадий Юрьевич чудом успел нырнуть вниз прежде, чем его тело нашпиговали свинцом. И теперь он ровно как и я, оголтело таращился перед собой с застывшим в глазах детским изумлением. Растерянность бывалого товарища как-то не вселяла уверенности.

Вот ещё один самолёт стремительно проносится над нами, в конце атаки наклонившись чуть в бок и довольно грациозно начав набирать высоту. Обзор со дна окопа, скажу вам честно, неважнецкий. Так что это первый враг, которого я успеваю рассмотреть. Похож на летающую бочку, коротенький и толстый, с белым пузом. «Смешной и несерьёзный» – проносится в голове. Да, можно сколь угодно потешаться над ним и острить, но это скорее лётчик потешается над нами, вжавшимися в землю и молящимися о спасении.

Помимо стремительно проносящихся над головой «бочонков», поливающих наши позиции пулемётным огнём, нас бомбят откуда-то сверху. Бомбардировочная авиация держится высоко в небе, и эти самолёты противника просто невозможно рассмотреть. Но вдруг, рядом с крохотными точками, в которых можно опознать бомбёров, всплывает маленькое облачко, потом ещё одно и ещё… Потом эти облачка заполняют всё пространство перед бомбардировщиками. Те меняют курс, но вот вдруг вспышка в небе – и к земле летят пылающие обломки самолёта.

– Зенитки работают! Держись, юнкер, скоро начнётся!

Я, оглушённый, с трудом понимаю слова, которые кричит мне «медведь». Но когда до меня доходит их смысл, по спине явственно пробирает холодок: так это ещё и не начало?!

Атака авиации, казалось бы, длится бесконечно. На самом же деле она отняла всего лишь час от того безумного дня, который нам ещё только предстоит пережить. Просто пока сидишь и бездейственно ждёшь «свою» пулю, ощущение времени совершенно теряется.

Выглядываем из окопа. Позиции роты, в расположение которой мы прибыли, будто бы основательно перепаханы. В нескольких местах я вижу застывшие тела. Одно из которых, я отчётливо разбираю, имеет только нижнюю половину головы. Становится дурно.

– Никита, соберись! Начинается атака!

Действительно, начинается. Со стороны противника выезжают на поле несколько машин на гусеницах, украшенные маленькими круглыми башенками, с торчащими из них короткими стволами пушек. Танки. Конечно, танки. Отсюда они выглядят несерьёзно, но я уже понимаю, что доверять внешнему виду опасно.

Между порядками боевых машин противника наступает пехота. Причём движутся республиканцы довольно плотными группами. Опять информация «дроздов» недостоверна. Впрочем, нам такое построение врага наиболее выгодно. Правда, возможно, они просто не боятся наших пулемётов, которые подавят бронированные машины большевиков.

Но танки наступают правее, уступая пехоте возможность атаковать по довольно крутым склонам высоты. Я сразу приободрился, но штабс-капитан только зло цыкнул на меня. В общем-то, он прав: недооценивать противника нельзя, а расслабляться рановато. Бой только начинается.

С обеих сторон открывает огонь артиллерия. Снова приходится залечь на дно окопов и ждать неминуемой смерти откуда-то сверху. Пехота врага же начинает чуть ли не бежать по склонам.

К нам в гнездо ныряет капитан Климов.

– Ну что, ребята, отдыхаем!? Аркадий Юрьевич, слушай внимательно: мы сейчас попробуем организовать ружейный огонь этих испанских клоунов. Ты же пока молчи. Твой пулемёт – наш козырь в рукаве, и его нужно поберечь. Когда республиканцам будет всего нечего до окопов, их артиллерия гарантированно замолчит. Тогда и бей!

Республиканцы атаковали не очень организованно, что отметил даже мой неопытный взгляд, но довольно смело. И было видно, что настроены они решительно. Именно на нашем склоне их продвижение было наиболее успешным из-за не слишком плотного (и неточного) встречного огня. За атакой противника мы наблюдали со штабсом из предусмотрительно выбитых бойниц.

Вот, наконец, артиллерия врага замолчала; пехота противника в пламенной атаке устремилась на наши позиции.

Они бежали в плотно сбитой группе, не замедляя шага под усилившимся огнём из траншей. Их товарищи падали, но основная масса устремилась на нас, в своём неудержимом беге напоминая горную лавину. Только штыки сверкали на солнце, а воины орали что-то своё на испанском. И этот, совершенно непонятный мне крик, переливался какими-то звериными оттенками. Я будто загипнотизированный смотрел на приближающуюся смерть.

– Пора!

Штабс-капитан взгромоздил свой МГ на бруствер и дал длинную очередь вдоль фронта наступающего противника. Ближние к нам республиканцы будто напоролись на стену, скошенными снопами падая на землю. Ещё одна очередь и ещё одна, бьющая во фланг и снова по фронту. Противника будто режет огромная коса; теперь уже все они залегают и пытаются вести ответный огонь.

Тут же со стороны окопов донёсся воинственный крик, и уже наши испанцы покидают свои позиции и устремляются навстречу врагу. Срабатывают какие-то потаённые животные инстинкты. Только что испытывая ужас перед атакующим врагом, но увидев, как он залёг, сознание накрывает волна ярости и желания драться. Дать бой тому, кого ты так боялся мгновение назад, поквитаться за парализующий тело страх!

Это мои эмоции и чувства, обуревавшие душу, пока я лез наверх, желая участвовать в контратаке.

– Куда!? Щенок! Здесь сиди, эти идиоты сейчас нам всё сорвут!

Аркадий Юрьевич, схватив за ногу, сдёргивает меня обратно в окоп. Ну что же, рядом с «медведем» я действительно чувствую себя щенком. И куда только делась его растерянность при налёте? Теперь рассвирепевший офицер ещё больше напоминает зверя, давшему ему прозвище: могучие руки будто стали ещё больше, грудь ходит ходуном, а взгляд стал столь яростным, словно у атакующего хищника!

Момент для контратаки был вообще-то удачным. Противник потерял свой напор, и именно в этот момент франкисты ударили, без потерь добежав до врага. Я не мог разобрать всех подробностей схватки, видел только бешеное мелькание штыков и прикладов, падающих людей. Один республиканец поднялся, пытаясь прицелиться, вскинул винтовку, но его противник, будто на лету преодолев разделяющее их пространство, страшным ударом штыка пробил тело врага насквозь. Ствол винтовки вылез из спины стрелка. Двое испанцев выронили оружие и сцепились в рукопашной схватке, мутузя друг друга кулаками. Они свалились под ноги сражающихся, и больше я их не видел. Атлетически сложенный боец с нашей стороны размахивал прикладом винтовки как дубиной, ударом в голову сбивая противника.

Атака наших соратников была столь яростной, что республиканцы поначалу попятились, подались назад. Но чей-то властный и грозный крик остановил начинающееся бегство. Построив отступивших бойцов, командир встретил пытавшихся развить успех фалангистов залпом в упор. Затем они стали бросать гранаты, взрывающиеся посреди порядков франкистов. А за спинами своих штабс-капитан никак не мог открыть убийственный пулемётный огонь, который ещё мог подарить нам скорую победу.

Тщетно. Противников было больше. Теперь уже они, организовавшись, вновь ударили, а наши союзники, растеряв весь боевой задор, попятились назад. Кто-то побежал; впрочем, их бегство кончалось в окопах, что было не так уж и плохо.

Но враги наседали. На нашем участке они уже не пытались вставать в полный рост. Нет. Залегли, открыли довольно организованный, а потому плотный огонь с близкого расстояния, который никак не позволял «медведю» вновь установить машингвер на сошки и хорошенько вдарить. А под прикрытием стрелков к нашему окопу поползли бойцы с гранатами.

И вот он, мой черёд вступить в бой. Опытные «дрозды» понимали, что наша выдвинутая вперёд позиция будет атакована, как только враг сумеет достаточно приблизиться. Мне как бойцу прикрытия, оставили половинный запас немецких гранат. У них были длинные деревянные ручки, что делало оружие довольно удобным для метания. Вот я и начал применять их по назначению, старательно раскручивая трясущимися от возбуждения руками крышки и вырывая фарфоровые шарики перед броском. Однако, взрывы моих гранат раздавались через довольно долгий промежуток времени. Как я понимаю, некоторые испанцы умудрялись отбросить от себя гранату. Одна прилетела прямо к нам, но, Слава Богу, не попала непосредственно в окоп. Зато другие полетели точнее – противники использовали уже свой боезапас, имея возможность прицелиться. Такими темпами кто-то скоро попадёт точно.

В этот момент штабс-капитан взял в свои руки и немецкие «ручные бомбы» (старое название) и управление боем.

– Юнкер, понимаю возбуждение боя, но будьте мужественны, вы же сын офицера! Ну что вы трясётесь как банный лист? Вот так вот, аккуратно, не спеша, раскручиваем колпачок, а то вы излишне суетитесь и производите операцию медленнее (это правда, я действительно в спешке срывал резьбу, приходилось отложить гранату или дольше провозиться с колпачком). Подождите, не рвите шарик. Послушайте. Как сорвёте, считаете до трёх, а потом уже бросаете. Я засёк время горения запала, оно не меньше пяти секунд.

Это похоже на злую шутку. А если граната с браком, если она взорвётся в руках?! Я посмотрел на неё так, будто впервые вижу, будто в моих руках ожившая змея.

Поймав мой взгляд, штабс-капитан лишь усмехнулся, и сорвав шарик, выждал 4 (!) секунды, а уж затем точно метнул её к встающему на ноги испанцу. Граната взорвалась в воздухе, накрыв осколками не только неудачливого гранатомётчика, но и несколько метров пространства вокруг, зацепив ещё одного противника.

Вокруг нас рвались бомбы, а «медведь» будто считая себя неуязвимым, преспокойно высовывался наружу и метал очередной «снаряд». В этот момент во мне родилась какая-то весёлая злость. Такое бывало, когда я лез в схватку со сложным противником, точно зная, что пересилю его, несмотря ни на что. Усмехнувшись нахлынувшим чувствам, аккуратно свинтил крышку, дёрнул шарик, на три высунулся из окопа и на четыре бросил гранату к ползущему врагу. Крик боли сквозь разрыв подтвердил точность попадания.

Метая вдвоём гранаты, мы с Аркадием Юрьевичем сумели отогнать противников, пытающихся взорвать нас. Правда, в один момент три человека в едином порыве устремились к окопу бегом. Я сплоховал, бросив свою М-24 как попало, не выждав времени. Но сухо треснул маузер где-то справа, в траншеях, и замахнувшийся уже испанец упал как подкошенный; его граната взорвалась рядом с ним. Владислав Михайлович помог! Ещё одного «накрыл» удачным броском «медведь». А вот третий сумел-таки забросить гранату в окоп. Он также стал добычей снайпера; его же «ручная бомба» не взорвалась. Оказалось, что смелый испанец впопыхах не привёл оружие в боевое положение. Нам повезло. Но от этого везения по коже пошёл мороз.

Последние немецкие гранаты, так удобно метавшиеся за счёт длинной ручки, полетели к тем, кто не давал штабс-капитану достать пулемёт. Несколько сбив азарт республиканских стрелков, «медведь» всё же исхитрился достать машингвер и от души приложился по противникам.

«Гранатомётная схватка» на деле заняла не более трёх минут. Но за это время я основательно выпал из общего боя, и полную картину происходящего увидел только сейчас.

Остатки роты франкистов сумели всё же отступить на исходные позиции. Укрывшись в окопах, они, наконец, открыли организованный огонь. Но республиканцы подобрались довольно близко, метров на пятьдесят. Стрельба с обеих сторон велась практически в упор и была одинаково смертельна – неглубокие окопы на таком расстоянии плохо защищали. Кроме того, республиканцев было больше. Им остался финальный бросок, и тогда их преимущество в численности станет решающим.

И вот он, крик человека, сумевшего остановить «красных», когда те уже готовы были бежать. Вот он, высокий и крепкий мужчина, неистово бросается вперёд, а за ним поднимается с диким победным криком вся цепь.

И в то же мгновение знакомый треск маузера справа. Командир «красных» падает вперёд, будто силясь продолжить свой бег. Одновременно с этим, по поднявшимся в атаку испанцам открывает убийственный фланкирующий огонь «медведь». Один пулемёт – это не так много, но у нас позиция с идеальным обстрелом. Убийственно-точная стрельба штабс-капитана находит всё новые цели.

Задние ряды республиканцев начинают отползать, а потом и вовсе в рост бежать назад. Аркадий Юрьевич не ведёт по убегающим стрельбу, как бы подталкивая оставшихся врагов к единственному выбору – отступить. И «красные» ломаются, начинают бегство, хоть им и оставалось всего несколько метров до цели.

Им в спину стреляют франкисты; продолжает рычать на секунду замолчавший пулемёт. Хотя что-то внутри меня категорично выступает против, я молчу. На этой войне другие законы, которые мне только предстоит постичь.

Полностью уничтожить врага не позволяет «красная» артиллерия. Её огонь заставляет нас вновь схорониться в окопах.

Итак, первый бой обошёлся нам большими потерями. Сказалась и самоубийственная контратака, и недостаточно качественная фортификация.

До нас вновь добрался Илья Михайлович. Лицо осунувшееся, белое. Голова перевязана, в районе виска повязка набухла от крови. Отвечая на немой вопрос, капитан произносит:

– Ерунда, царапина. Итак, господа, атака отбита, а от роты осталась едва ли половина личного состава. Офицеры погибли, так что руководить теперь нам. Аркадий Юрьевич, один справишься?

– Так точно, господин капитан!

– Добро. Юнкер, идём со мной, пришла пора твоего повышения.

– Господин капитан (видимо, в бою «дрозды» обращаются только по званиям), как я смогу командовать, я же не знаю языка!

– Личным примером. Послушай, никто из нас не знает языка. Сколько я и прапорщик не бились, на нас никто не обратил внимание, хоть мы и старались организовать оборону. А вот поручик сумел скорректировать стрельбу находящихся рядом. Всё удивительно просто. У него с западного фронта осталась снайперская привычка делать зарубки на винтовке после каждого попадания. Когда он в начале атаки сделал три такие зарубки, испанцы обратили на него внимание. Дальше всё просто: показав паре человек, как правильно совместить мушку с планкой прицела, и «мягко» потянуть за спуск, Владислав Михайлович сосредоточил «своих» испанцев на меткой стрельбе. И его бойцы показали лучший результат. Вот так вот, личным примером…

Когда мы прибыли на тот участок, который мне предстояло возглавить, Илья Михайлович проинструктировал меня на счёт дальнейших действий:

– Трупы уберите, своих павших пока назад. Ночью будем хоронить. Пока ещё прохладно, запахнут нескоро.… Соберите все боеприпасы, особенно гранаты, раздайте каждому равное количество. Главное – углубите окопы. Для гранат, кстати, можно сделать ниши на уровне груди. И всё быстро, не думаю, что перерыв между атаками затянется!

Испанцы вокруг смотрели на меня со странным выражением, в котором читалось усталость, обречённость, угроза и… надежда. Что же, личным примером – так вы сказали, господин капитан?

Отстёгиваю штык-нож, вонзаю в землю и выбрасываю горсть из окопа. Затем указываю на своё орудие, жестом показывая, что копаю. Получилось! Испанцы закивали, кто-то быстро сбегал за шанцевым инструментом, и мы все споро взялись углублять и расширять траншеи.

Однако, пока наша рота окапывалась, пока эвакуировали раненых и подносили боеприпасы, бой в долине не затихал. Обзор с горы был действительно великолепным; мне казалось странным, что на ней не установили какой-либо мощной артиллерии: отсюда можно было держать под огнём даже тылы «красных».

Тем не менее, отсутствие орудий никак не мешало мне наблюдать подробности ожесточённого сражения. Если высоту силы франкистов, численностью до батальона, удержали, то в долине республиканцы явно потеснили противника. На моих глазах в контратаку бросились кавалеристы, все сплошь в красных фесках. Марокканцы!

Я впервые в жизни видел (впрочем, как и многое в этот день) атаку кавалерии. Она, подобно морской волне, устремилась на противника, неудержимо катясь вперёд. Их удар, безусловно, смял бы наступающих «красных». Но в этот момент с позиций противника ударила артиллерия.

Это были не те пушки, что били по высоте с утра: совершенно иным был звук, не было разрывов снарядов на земле, среди наступающей конницы. Вместо этого прямо перед марокканцами стали всплывать те «облачка», наподобие которых отогнали сегодня самолёты противника.

Зенитки! Да, зенитные орудия, поставленные на прямую наводку, безжалостно выкашивали нашу конницу, не оставляя последним никаких шансов. По марокканцам, навскидку, работало не менее пяти стволов. Этого было достаточно, чтобы превратить порядки атакующих эскадронов в страшный клубок гибнущих людей и животных. Оставшиеся в живых разворачивали коней назад.

Принесли поздний завтрак. Есть, после увиденного, вроде бы не хотелось, но запах горячего заставил изменить решение. На рисовую кашу с мясом набросились и испанцы. Но едва ли я заглотнул пару ложек ароматного варева, как появился капитан и буквально наорал на меня. Что же, сам виноват: «дрозды» в своё время объясняли мне, что ранение в живот, если человек до этого поел, практически всегда кончается смертью. Забыл после стольких событий.

Однако попытка остановить трапезу испанцев поначалу успеха не имела. Лишь когда капитан жестами объяснил, чем опасно есть сейчас, некоторые отложили котелки в сторону. Не все. Но в конечном итоге, это было их право. Настроение этот эпизод окончательно испортил.

Мои ребята чуть приободрились, увидев, как уже наша авиация полетела бомбить позиции противника. Ну что, «красные», сейчас вы узнаете, каково нам было поутру!

Со стороны противника заговорили зенитки. Но попасть по самолётам было не так-то просто. Тем не менее, я увидел падение как минимум одной нашей машины.

Но вдруг с земли в небо, к нашим самолётам, устремились какие-то точки. По спине побежал холодок, когда я понял, что это те самые «бочонки», от которых мы прятались с утра.

Мы не могли каким-либо образом предупредить лётчиков; те же не видели приближающуюся снизу опасность.

Я не мог разглядеть подробностей воздушного боя на таком расстоянии, хотя тщетно пытался всмотреться и что-то увидеть. Когда самолёты противника поднялись на уровень наших, они открыли огонь: первые трассы ещё можно было как-то различить. Затем всё смешалось в грандиозную свалку, из которой время от времени к земле устремлялся очередной сбитый лётчик. Их было на удивление мало – три штуки на моих глазах, при такой интенсивности боя! Несколько дымящих самолётов ушло на свои аэродромы.

Но в какой-то момент из эпицентра схватки вырвалось сразу несколько точек, которые стали стремительно к нам приближаться. Я демонстративно передёрнул затвор винтовки, показывая испанцам, что на этот раз мы будем стрелять, а не жаться на дне окопов. Но ведь и у самого сердце в пятках.

…Вот они, самолёты. На более близком расстоянии я различаю, что практически у земли идёт одна из «бочек». У неё на хвосте висят сразу два моноплана. Они азартно пытаются достать противника, яростно стреляя из пулемётов. Судя по звуку и мощным трассам, преследующим «красного», пулемёты у них более солидного калибра. Но последний отчаянно маневрирует и пытается всеми силами сбить прицел наседающих врагов.

Видя это избиение и предвкушая скорую гибель вражеского лётчика в глубине души, я ему даже посочувствовал. Очень живо представилось, что чувствует пилот, находясь в машине, которую неминуемо уничтожат, без возможности даже ответить. Но именно в этот миг с неба смертельными тенями свалились ещё два самолёта противника. Они были быстрее своих врагов, которые никак не сумели среагировать. Попытки оторваться не привели к успеху: на хвосте замыкающего самолёта скрестились пулемётные трассы «красного». Наш самолёт развернуло в воздухе и в каком-то сумасшедшем вращении понесло на землю.

Второй лётчик попытался заложить крутой вираж, сманеврировать. Ему это практически удалось, двойку противников он сумел сбросить с хвоста. Но теперь я воочию убедился, что мелочей в бою не бывает: тот, кого изначально атаковали немцы (или итальянцы), сам завернул хороший вираж и устремился вдогонку. При этом он был ниже по высоте и невидим для франкиста. Его атака была столь же внезапна, как и падение «красных» с неба, и столь же эффективна: от очередей, ударивших по днищу, наш союзник загорелся прямо в небе.

Нам повезло хотя бы в том, что «красные» на этот раз не пытались нас штурмовать. Воздушный бой вскоре закончился, видимо, из-за нехватки горючего. Но на позициях противника мы наблюдаем какое-то волнение, суету. Затем на передовые позиции врага подтянулись танки. Итак, очередная атака, которую обещал нам капитан…

На этот раз атакующую пехоту на нашем участке поддерживала бронетехника. Два танка и две сотни пехотинцев против человек семидесяти оставшихся в строю франкистов. Я перекрестился, мысленно моля Господа позаботиться о маме и о прощении грехов. А судя по глазам испанцев, они уже были готовы побежать.

– Эй! Да мне плевать, что вы меня не понимаете! У вас есть гранаты (хватаю одну из них для наглядности), у вас есть оружие (вскидываю винтовку)! Но я (ткнул в себя пальцем) сражаюсь за вашу (показываю на них) землю (рука опущена к земле)! И я буду их (ткнул пальцем в сторону противника) убивать (провожу пальцем по горлу)! А вы (снова указываю на них)?

Затем разворачиваюсь лицом к врагу и начинаю целиться. У винтовки достаточная приличная дальность стрельбы. Учитывая, что «красные» снова прут толпой, попасть будет не так сложно. Гремит мой первый выстрел.

Зарубку я делать не стал, понимая, что мне не поверят. Да и не факт, что кого-то убил. Если зацепил только. Однако, главное мне удалось: испанцы собрались с мужеством и также открыли прицельный огонь.

Мы неплохо постреляли, прежде чем пулемётные очереди танков стали бить ровно под срез бруствера. В моей группе из семнадцати человек был первый погибший и двое раненых. Один тяжело в голову: считай не жилец. Теперь мы посылали пули, лишь на секунды высунувшись, практически без прицела.

Ситуацию попытался переломить штабс-капитан, открыв пулемётный огонь. Но в ответ оба танка с коротких остановок начали садить по позиции «медведя» из пушек. Маленьких, тоненьких, коротеньких – но пушек. Аркадию Юрьевичу явно приходилось несладко.

В очередной раз высунувшись из окопа, я увидел, насколько близко подобрался противник. Он был уже почти рядом; «красным» оставался финальный рывок. Наша неприцельная стрельба была совершенно не в состоянии их остановить.

Грохот моторов бронемашин, холодящий звук надвигающихся гусениц, явная дрожь земли от веса бронированных монстров (они уже не казались мне маленькими) – всё вместе сводило с ума. Уже и я сам чувствовал, как остатки мужества покидают душу. И тут над окопами послышался голос капитана. В начале, я даже не понял его, но затем слова командира подхватили остальные «дрозды»:

– Ты пережил свой первый бой. Ты выжил! Теперь ты сможешь воевать долго. Сражайся с честью!

Такими словами меня напутствовал капитан. Пробитый штыком, с посечённой осколками головой, Илья Михайлович всё же пытался как-то напутствовать меня перед прощанием.

Буквально через несколько минут после того, как «красных» отбросили, наши позиции начали утюжить «бочонки». И лишь после очередного налёта мы смогли организовать помощь раненым и похороны павших. День клонился к закату, и очередных атак не предвиделось.

Подразделение было практически целиком уничтожено. Но для меня самыми тяжёлыми были потери среди соотечественников. Увы, никого из «дроздов» не миновала эта горькая чаша.

Крепко ранили в штыковой «атамана». Владиславу Михайловичу ударом приклада разбили череп. Он даже не пришёл в сознание, и никто не дал бы гарантий за то, что когда-либо в него придёт. Прапорщика (студентом Александра Ивановича язык называть не поворачивался) завалило землёй от ближнего разрыва. Но если не считать контузию, ему повезло. А вот штабс-капитана не стало…

Аркадий Юрьевич за время тренировок и подготовки стал мне ближе других. И именно его «костлявая» забрала в первый же день настоящих боёв. Это было даже не несправедливо, нет. Просто до боли глупо и обидно. Я до последнего не верил, пытаясь раскопать заваленное танковыми гусеницами гнездо. Лучше бы этого не делал. Его раздавленное, искорёженное тело теперь всегда будет вставать перед глазами, когда я попытаюсь вспомнить моего первого наставника. Нет, лучше бы я запомнил его озорно подмигивающего и бесстрашного, с зажатой в руке гранатой…

На следующий день остатки нашей роты, сократившейся до отделения, находились на переформирование. Кто-то надеялся на то, что нас переведут в тыл, и ещё долгое время мы не попадём в ад боёв. Но восемнадцатого февраля сражение не стихало, а только набирало силу. Как результат, вечером нас снова отправили на Пингаррон, пополнить выбитых за день.

Мы не пытались общаться с Александром на протяжении отдыха. Как-то не пришлось. По правде сказать, оба были подавлены общей бедой. Только каждый воспринимал её по-разному. Я потерял близких товарищей, а прапорщик – семью, братьев.

Но уже в окопах мы оказались совсем рядом. И, начав общение с дежурных слов, мы завязали долгий разговор, в котором нашли хоть какую-то отдушину.

– Саш, а ведь танкисты-то… Танкисты-то ведь были русскими! И я скажу больше: они были смелыми людьми. Нет, я всё понимаю, они же убили Аркадия Юрьевича. Просто… просто один из них бросился спасать товарища, рискуя жизнью. Нет, даже не то чтобы рискуя, а понимая, что шансов практически не осталось. И то, какими рисуют большевиков в эмигрантских кругах, как-то не стыкуется с тем, что я вчера видел.

Александр Иванович внимательно посмотрел на меня.

– А ты думал, что враг не может быть смелым? Не может быть сильным или мужественным? Тогда ты ошибаешься! Большевики не смогли бы выиграть Гражданскую, если бы среди них не было умелых командиров, не было профессиональных военных. Не было бы тех, кто по-настоящему верил в правду «красных». Нет, они выиграли мужеством настоящих русских воинов, их жертвенностью, их стойкостью и умением драться в любых условиях.

Просто можно быть обманутым «настоящим» воином. Большевики обещали заводы рабочим, но докуда мы добрались – везде встречали лишь руины. И ведь разрушены они были до того, как начинались бои… Они обещали землю крестьянам, и сами же обдирали крестьян под предлогом «продразвёрстки». Сколько их погибло тогда от голода? Потому у «красных» в тылу часто вспыхивали именно «крестьянские» восстания.

К слову, о большевиках и их правде. Во время второго Кубанского похода к нам в плен попало не меньше трёх тысяч красноармейцев из простых рабочих и крестьян. Из них мы сформировали солдатский Самурский полк, разбавив его состав лишь офицерами, поставленными на командирские должности. И знаешь, что? Этот полк был одним из самых верных и стойких формирований Белой армии! Он прикрывал отступление наших войск в Крым, и ведь мог его личный состав перейти к врагу! Но не перешёл. Наша правда оказалась честнее. Только донести её до всей России мы не смогли…

– Знаешь, Саша… Я верю каждому твоему слову. Но хоть предприятия и были разрушены в годы Гражданской войны, но сейчас советские самолёты в небе и советские танки на земле бьют европейские аналоги. И мужество «красные» не растеряли.

– Да, это так. Но вот тебе такой факт: для того, чтобы получить необходимые для промышленного рывка ресурсы, большевики создали систему коллективных хозяйств. И суть их заключается в том, что вся пахотная земля, на которой крестьяне «коллективно» трудятся, стала собственностью государства. Едой им платят за труд ровно столько, чтобы могли выжить! На домашнюю скотину ввели неподъёмные налоги, а люди даже не имеют паспортов, они по сути рабы. Вылилась «коллективизация» в страшный голод. А власти на граждан было настолько плевать, что в разгар мора в Германию гнали эшелоны с зерном в оплату промышленного оборудования. Вот так вот! А между тем, Царская Россия была очень развита в промышленном отношении, бытовала даже одна поговорка: «В России производят всё, от иголок до броненосцев». Ну, или как-то так. Ты подумай, откуда было взяться цельному рабочему классу (!), если бы заводов и фабрик было бы немного? Производство шло полным ходом! И снарядный голод в 1915-ом был вызван не отсутствием заводов, а тем, что промышленное производство не было вовремя мобилизовано и перенастроено на нужды армии.

И крестьянство, которое в конечном итоге пошло за большевиками… Ты думаешь, они плохо жили перед революцией? Если только в начале века! Столыпин-то был толковым премьером, и его реформы были весьма результативны. Даже «великий» Ленин говорил, что если земельные реформы продолжатся в том же направлении, надобность в революции отпадёт!

– А откуда ты знаешь, что он говорил?

– Никита, Никита… Я ведь студентом же был до Гражданской! Это кадровому офицерству была чужда политика, а в студенческой среде каждый второй был сочувствующим различным социалистам и революционерам, и каждый был знаком с их идеями. И я был… Предвижу вопрос, потому сразу на него отвечу. Я стал «дроздовцем» потому, что наглядно увидел плоды революции. Мы все ждали её, желали её и помогали ей, чего уж скрывать. Потому что были наивными и прекраснодушными глупцами, поверившими в сказку о Царстве Божьем на земле – государственном строе, в котором всё справедливо, все равны и все одинаково имеют. Ведь понимаешь, в Царской России было очень много проблем: было воровство, взяточничество, безудержное чинопочитание. Чем глубже во власть, тем наглее, жаднее и хамливее были чиновники, которые воровали, воровали, воровали… Они вытирали ноги о тех, кто был ниже, и изо всех сил лизали зад (пардон за выражение) тех, кто был выше. Причём эта ситуация была везде одинакова: хоть на уровне захолустного уездного городишки, хоть на уровне высших эшелонов власти. И эта несправедливость, это воровство, эта вседозволенность власть имущих, конечно, порождали желание изменить ситуацию. Вот и изменили. При Временном правительстве началась анархия, а при большевиках – форменный террор. Уничтожали без суда и следствия просто за то, что человек был думающим и имел свою точку зрения. А такими были, считай, все, кто имел образование хотя бы гимназиста. То есть всех: от учёных, писателей до тех же студентов и преподавателей – без суда и следствия! Не поголовно, конечно, но очень многих. А ведь поначалу у нас не было никаких претензий к большевикам.

Уничтожалась Церковь, которую мы до революции презирали и считали местом сборища лжецов. Но судя по тому, как новая власть яростно истребляла всё, что было связано с Православной Церковью, мы были неправы в своих суждениях. Значит, в ней было гораздо больше, чем мы видели, и дать она могла нам гораздо больше.

Вот и бежали мы от цепких рук ЧК в надежде поквитаться. И ведь возвращали должок, много должков и долгов. А всё равно не победили.

А после исхода нас не стало. Не стало организованной и вооружённой силы, которая была ещё способна сказать последнее слово: или всё-таки поднять народ, или умереть с честью. А вместо этого всю честь свою мы растеряли, работая таксистами, кассирами, гардеробщиками – прислуживаясь! И кому? Стали третьим сортом людей в «свободной» Европе, той самой, которую Россия спасла и от Наполеона, и от Вильгельма. Так никто этого не помнит! Никто!

А здесь и сейчас, мы получили второй шанс: снова обрести свою честь, снова сразиться с истинным врагом. И если там сейчас мы ничего изменить не сможем, то здесь, по крайней мере, внесём свою посильную лепту. Ведь так, мой дорогой друг?!

– Так, точно, господин прапорщик…

Он был прав, мой старший товарищ, последний из «дроздов», оставшийся со мной. Тысячу раз прав… Но в глубине моей души всё-таки остался незаданный вопрос: почему те, кто в своё время уничтожал Россию руками русских же людей, почему же сейчас они поднимают её промышленность, воспитывают на примерах высшей доблести её армию? Хотят завоевать весь мир? Едва ли. Может наоборот, ждут нападения? Ведь даже «красным» республиканцам СССР стал помогать только после того, как итальянские фашисты и немецкие нацисты влезли в конфликт. Кстати, при полном бездействии лидеров европейской политики… И те ли правят Россией, что совершили революцию? Да вроде те… Или, всё же, другие?

Сон был коротким и каким-то мятущимся. В нём были крики, стрельба и кровь, голоса павших. Это был настоящий ночной кошмар, но ещё более кошмарным стало пробуждение.

– Rojas!

Заполошный крик часового разбудил людей слишком поздно. Его прервал сухой выстрел, раздавшийся где-то совсем близко. И в ту же секунду ночь взорвалась кличем сотен врагов:

– No pasaran!!!

Сотни выстрелов ударили по людям, заметавшимся в траншеях. Мгновение спустя республиканцы уже были в окопах.

Ночной бой плох тем, что ты не можешь разобрать, кто рядом: свой или чужой. Но несущегося на меня республиканца с примкнутым к винтовке штыком я узнал. Удар стволом маузера сверху-направо, и враг по инерции бега насаживается на мой штык-нож. Тут же над окопом вырастает другой «красный», и прапорщик в длинном выпаде режет его живот.

Кто-то бежит на Александра сзади. Вскидываю к плечу карабин, выстрел в упор. Ещё один враг налетает на меня в попытке ударить штыком, но «Дрозд» отточено парирует его выпад и обратным движением бьёт противника прикладом в голову.

Сверху на Александра прыгает «красный». Ударом ноги сбиваю его с прапорщика, ударом штыка прибиваю к земле.

Кто-то запускает осветительные ракеты, и наконец-то мы видим противников. Чуть впереди группа республиканцев как раз добивает наших испанцев.

Открываем с «Дроздом» беглый винтовочный огонь. Пара человек наверняка падает, но и в ответ стучат выстрелы. Правую руку ожгло, будто плетью: пуля зацепила вскользь. Крепче задевает прапорщика: у него прострелено плечо, он роняет винтовку. Под ноги падает граната, затем ещё одна. Я застываю от ужаса, но в этот момент Александр рывком за пояс валит меня назад и закрывает гранаты своим телом:

– Живи, Ники…

Два приглушённых взрыва обрывают его крик.

К нам бросаются человека три «красных». Осмотреться, добить? Не важно. «Наган» в моей руке оживает тремя точными выстрелами. Я склоняюсь над Александром, последним «дроздом», моим спасителем… Нет, шансов нет. Глухая, чёрная ненависть переполняет сознание. Будь всё проклято! Я просто хочу их смерти! Всех их!

Несмотря на яростное сопротивление, ночная атака «красных» возымела успех. Удерживающий Пингаррон батальон, а точнее его остатки, в панике отступили.

Нас атаковали настоящие «красные», коммунисты: «No pasaran!» – это их боевой клич. Автором его является Долорес Иббаррури, «пассионария», их политический лидер.

Я уцелел в круговерти ночной схватки. Её подробности обрывочными картинками по-прежнему встают перед глазами…

Выстрел из «нагана» в упор, и посреди лба республиканца вырастает маленькая красная точка. Его товарищ пытается достать меня штыком в длинном выпаде. Рывок в сторону (ухожу с линии атаки, как в шоссоне), с одновременным ударом стилетом по стволу винтовки, сверху-вниз. Прямой правой рукой, и мой клинок впивается в горло противника…

На выходе из окопа, получаю удар прикладом вскользь по лбу. Падаю. Уже с земли бью стопой в колено врага. «Красный» теряет равновесие, и удар штыка, направленный в меня, приходится в землю. Хватаю левой рукой за ствол и надавливаю на него так, чтобы штык зарылся поглубже. Разжимаюсь, как пружина, и вонзаю стилет в живот противника…

Бегу от окопов к остовам сгоревших танков. Сзади стучат винтовочные выстрелы, затем начинают рокотать пулемёты. Уловив что-то в последний момент, падаю на живот. Физически ощущаю, как очередь проходит прямо надо мной. Уже не вставая, ползу к танку. От машины явственно тянет гнилью и чем-то горелым. Ужасное сочетание! В другое время я бы постарался обойти это место подальше. А сейчас вражеский танк становится моим невольным спасителем…

И вот наступает рассвет. Он застаёт меня лежащим под днищем сожжённой машины.

Высота стала для меня ловушкой; когда я приблизился к тыльной её оконечности, «красные» уже заняли окопы. Понимая, что других вариантов у меня просто нет, я схоронился под останками немецкого панцера. Пока было темно, меня практически невозможно было обнаружить. Теперь же я судорожно сжимал «наган» с оставшимися четырьмя патронами, и пытался вспомнить текст молитв, которые заставляла в детстве учить мама. Память отказывалась что-либо выдавать и единственное, что я повторял, было: «Господи, спаси!»

Господь услышал мои молитвы.

На тыльную сторону высоты посыпались артиллерийские снаряды, затем послышалась нарастающая стрельба. Через некоторое время её перебил рёв сотен глоток, воющих и рычащих что-то нечленораздельное. Затем всё заполонили звуки ближнего боя: взрывы гранат, крики и стоны людей, прерывающиеся уже не столь частой пальбой.

И вот я увидел то, что мечтал увидеть: отступающих, бегущих «красных» и преследующих их франкистов. Смуглых, в красных фесках… да неужто легендарные регуларес? Да, они!

Вооружённые винтовками с примкнутыми штыками, некоторые марокканские воины использовали в бою нечто вроде длинных кинжалов с изогнутым внутрь лезвием. На моих глазах один марокканец отбил таким клинком штыковой выпад и обратным движением перерубил противнику горло. Под атаку следующего он нырнул вниз, подрубая своим оружием колени противника. Упавшего «красного» он добил рубящим ударом. Его движения были столь быстрыми и чёткими, что я невольно восхитился. Или ужаснулся? Неважно! Важно то, что именно эти ребята были моими союзниками на поле боя.

Мне бы стоило отсидеться, но я не мог после последних событий остаться в стороне! Покинув своё убежище, двумя выстрелами свалил попавшегося на глаза «красного», целящегося в марокканцев. Ещё два патрона я истратил, настигая противников.

Очередной «красный», чувствуя погоню, развернулся, вскинул свою винтовку. Не замедляя бега, я кинулся вперёд, в последний момент прыгая под ноги врага. Выстрел прогремел над головой.

Свалив испанца, я сразу же нанёс несколько мощных ударов по его челюсти. Готов. Марокканцы оббегают меня, не проявляя агрессии; значит, узнали своего. Хватаю трофейную винтовку, передёргиваю затвор. Ещё два патрона. Ну что, снова в атаку?!

Прыжок – и я в окопе. Схватка идёт полным ходом. Но привыкшие к ближнему бою регуларес явно берут верх.

Первого попавшегося республиканца сбиваю с ног ударом приклада. В следующего стреляю. Передёргиваю затвор. Сбоку очутился «красный», колет меня игольчатым штыком. Тренированное тело заученно уходит с линии атаки; выронив свой винтарь, хватаюсь за оружие противника. Мощнейший удар головой в челюсть сбивает меня с ног. Противник замахивается, чтобы пригвоздить меня к земле штыком. Рука нашаривает какую-то толстую рукоятку. Не раздумывая, хватаюсь за неё и бью противника «находкой» в живот. На удачу, это бытовой топор, находящийся среди шанцевого инструмента. Удар штыка лишь царапает рёбра. Враг же валится вперёд, поливая меня кровью из разрубленного живота… Выбираюсь из-под тела. В голове сумасшедшая круговерть, я отказываюсь дальше анализировать происходящее. Теперь меня ведут инстинкты, первый из которых: убивать.

Схватив топор, подбираю отстёгнутый от немецкого карабина штык нож. Бросаюсь вперёд.

Первый враг стоит спиной – бью топором под шею. Следующий направляет в мою сторону винтовку – сбиваю ствол древком вниз и ударом ножа с левой рассекаю горло. Ещё один стоит в проходе и дёргает затвор. Я быстрее: поравнявшись с противником, коротко, без замаха, бью штыком в живот.

Противников рядом более нет; они убегают. В бессильной ярости кидаю топор им в спины. Конечно, не достаю. Тут взгляд падает на перевёрнутый пулемёт. Подбираю его, открываю огонь. Оружие быстро клинит – забилось землёй.

Кричу что-то вслед убегающим врагам…

Хотя моё ранение было лёгким, перевязку удалось сделать только утром. По большому счёту, пока отлёживался под танком, я просто забыл о «царапине». В итоге время было упущено, и в конце дня я уже метался в горячем бреду.

Меня поместили в военный госпиталь на противоположном берегу реки. Но уже через три дня лихорадка спала, организм быстро пришёл в норму, и рана скоро зарубцевалась. Как следствие, из-за быстрого выздоровления и переполненности госпиталя, выписали меня 26-го числа.

При этом встал вопрос о том, в какой части я продолжу службу. Ведь оба подразделения, в которых мне довелось воевать, потеряли большую часть личного состава и находились на переформировании.

Вопрос решился благодаря тому, что бой я заканчивал среди марокканцев с пулемётом в руках. Когда представители очередного табора (батальона) узнали о том, что я вполне сносно обращаюсь с немецкими машингверами, мне предложили продолжить службу именно среди марокканцев. Правда, лишь на некоторый срок – подготовить пулемётчика на смену. Но я согласился.

За время моего отсутствия мало что изменилось. В долине реки продолжались упорные позиционные бои; не имея возможности атаковать с флангов, республиканцы наносили фронтальные удары при поддержке танков. Там, где последним удавалось потеснить оборону противника, наносился незамедлительный ответный удар франкистов. При этом фалангисты учли опыт своих ошибок, и вражескую бронетехнику массово встречали малокалиберные противотанковые орудия немецкого производства. Их эффективность была высока, и «красные» лишились своего главного козыря на земле.

В небе же республиканцы добились преимущества. Не сказать, что уж совсем безраздельно властвовали, но техническое превосходство советских машин было очевидным. В силу того, самым эффективным средством борьбы с вражеской авиацией стали немецкие зенитки.

Пингаррон по-прежнему оставался «камнем преткновения». После 19-го числа франкисты сильно укрепили высоту, повсеместно отрыв окопы полного профиля и растянув колючую проволоку по всему периметру позиций. Оборона была до предела насыщена противотанковыми орудиями, до предела увеличено число пулемётов.

В то же время и «красные», после успеха ночной атаки, не теряли надежды вновь захватить стратегически важную точку.

21 февраля они предприняли очередную попытку штурма. Ему предшествовал интенсивный артиллерийский обстрел и мощный авиационный налёт. Но успеха республиканцы добились лишь на второстепенном направлении, захватив двумя ротами мост у Сан-Мартин. Однако к вечеру их выбили; основные силы, атаковавшие Пингаррон, смогли лишь сбить боевое охранение. До линии окопов они не добрались, неся при штурме значительные потери.

22 февраля «красные» зализывали раны и перегруппировались, подтянули резервы. А вот 23-его их атака имела все шансы на успех. По высоте ударило не меньше пятидесяти орудий, расстреливающих позиции франкистов не менее 2,5 часов. Эта сумасшедшая артиллерийская подготовка подавила батальон, занимавший оборону, и физически, нанеся огромные потери, и морально, сломив волю и мужество. Ворвавшуюся на высоту бригаду республиканцев встретили контрударом только две поредевшие роты храбрецов, удержавшихся на северных скатах. Завязался жестокий рукопашный бой, в ходе которого численное превосходство «красных» обеспечило им победу.

Но на войне порой всё решает случайность. Врага, уже овладевшего высотой, накрыла собственная артиллерия! Не растерялись и пушкари франкистов, двумя артдивизионами добавивших жару «красным». Теперь уже те, не выдержав обстрела, отступили. Днём высота была ничейной, её только долбили орудия с обеих сторон. Затем Пингаррон снова заняли республиканцы, но получили мощный встречный удар танков и пехоты повстанцев. При поддержке бронетехники наши сумели отбросить врага: пехота противника наступала без танков. Если бы советские машины ворвались на высоту, то результат был бы иным. Сам видел, как горели панцеры.

Затем наступил период короткого затишья. Насколько возможно назвать затишьем ситуацию на фронте с постоянными перестрелками, ночными вылазками, артиллерийскими ударами и авиационными налётами. Тем не менее, франкисты время даром не теряли, наведя два моста и перебросив на плацдарм дополнительные резервы. Но и республиканцы наверняка готовились к новому удару, перегруппировывали силы. Как говорят: «Затишье перед бурей».

Я снова попал к Пингаррон. Только на этот раз оказался не на самой высоте, а на позициях марокканцев, расположившихся в оливковых рощах. Эти рощи росли у скатов кургана; было замечено, что танки республиканцев всегда проходят через них, здесь же останавливаются, действуя как огневые точки. Теперь для них готовился особый сюрприз. И мой опыт бойца с танками был тем более необходим марокканцам.

Пулемёт мне достался новый, немецкий. Тем не менее, он достаточно сильно напоминал МГ-08/18, и судя по всему, являлся его доработанной версией. Было очевидно, что оружие более совершенно, но в тоже время смущала маленькая ёмкость магазина – всего 25 патронов! Зато этот МГ был сравнительно лёгким, по крайней мере, очевидно легче пулемёта штабс-капитана. Кроме того, в первом варианте питание осуществлялось от матерчатой ленты ёмкостью на сто патронов. Её часто перекручивало, лента изнашивалась и рвалась. Благодаря магазинному питанию перезарядка производилась гораздо быстрее, в значительной степени снижалась возможность перекоса патрона и заклинивание автоматики. Второй номер был нужен только для того, чтобы своевременно заряжать эти самые магазины.

Пулемётное гнездо мы с Баркадом (вторым номером) оборудовали на совесть: вырыли десяток метров извилистых траншей в человеческий рост, что давало нам возможность менять позицию во время боя. Оборудовали через каждые два метра ниши для гранат. При этом понимая, что противостоять придётся танкам, я начал вязать связки гранат с помощью проволоки. Бруствер мы тщательно замаскировали. Пристреляться возможности не было, но прикинув, как бы я перемещался на месте противника, наметил для себя четыре точки по направлению возможного движения врага.

На всё это ушло 26-ое число. А 27-го, в 8:00 утра начался артиллерийский обстрел республиканцев.

Он продолжался не менее двух часов. При этом часть орудий сработало по нам: противник уже знал, что рощи заняты врагом. Однако кроны оливковых деревьев, спускающиеся почти до земли, неплохо прикрывали нас от осколков. Основной же защитой служили, конечно, окопы, которые не поленились выкопать себе марокканцы.

В 10 часов началась общая атака пехоты республиканцев при поддержке танков. И, несмотря на то, что «красные» знали, что рощи заняты врагом, они, очевидно, понадеялись, что их артиллерийский огонь смёл наши позиции. Роковая ошибка: их пушки не нанесли нам никаких существенных потерь.

И вот враг приближается. Судя по молчанию марокканцев, они желали подпустить противника как можно ближе, а затем нанести ему максимальные потери кинжальным огнём в упор. Что же, такая тактика была мне по душе. Я заметил одну странность: как только артиллерийский обстрел закончился, десятки регуларес полезли на кроны деревьев, сжимая в руках бутылки с горючей смесью и гранаты. Баркад также хотел взять такие бутылки и себе, но я запретил. Не зная состава горючей жидкости, я боялся, что случайный осколок может её воспламенить. Огонь же, как минимум, демаскирует нас. О «как максимум» думать не хотелось.

Но судя по тому, как африканские воины занимали свою позицию на «втором этаже», вооружённые именно этим оружием… Возможно, я был не прав. Марокканцы вообще очень большие выдумщики, любят импровизацию. Например, в начале боёв на восточном берегу Харама, когда ещё франкисты теснили противника, регуларес захватили в плен роту английских интернационалистов. Они сумели подойти к республиканцам вплотную, распевая «Интернационал», ха-ха! А 17-го, в день, когда я впервые оказался на поле боя, марокканцы сами сумели избежать плена в неблагоприятной для них ситуации: одно подразделение, не имея больше возможности сражаться, подпустило противника вплотную, делая вид, что сдаётся. А затем в упор ударило гранатами… Бесчестно? Может быть. Но про какую вообще честь можно говорить на гражданской войне? Не знаю. По крайней мере, для выходцев из Африки законы европейской военной этики точно не писаны.

Противник подбирается вплотную. Вот уже первые танки въезжают в рощу. За ними, не отрываясь, следует пехота. Мы молчим. Оглядываюсь на Баркада. Что я вижу на его лице? Возбуждение, азарт. Готовность к бою. Но ни тени страха перед врагом или сомнения в командирах.

Первый танк проезжает под деревьями, где расположились регуларес, второй. Звук выстрела словно удар грома! Тут же из всех траншей открывают огонь по республиканцам. Стреляют молча, спокойно выбирая цель. Стараясь не отставать, бью первую короткую очередь. Нервы играют, поторопился: ушла чуть выше. Кивком головы приказываю второму номеру поменять магазин. Готово! Ещё одна очередь, теперь точнее: срезаю бегущего с гранатой «красного».

Наша стрельба отсекает пехоту, заставляет её залечь. Но танки вполне могут подавить нас. Вот один из них разворачивает башню в мою сторону. Я замираю, не в силах отвернуть взгляд от дула орудия.

И в этот миг сразу с трёх деревьев в него летят гранаты и бутылки с зажигательной смесью! Ручные гранаты не причиняют броне какого-то особенного вреда, но смесь растекается по всему корпусу и разгорается страшным костром. Танкисты в спешке пятятся назад, вращая башней: возможно, пытаются сбить пламя. Но тут одна из гранат рвётся рядом с гусеницей. Траки слетают, и танк, смяв их, круто разворачивается на месте. Очевидно, у экипажа не хватило нервов высидеть в горящей и неподвижной машине: они попытались её покинуть. Один, кажется, уцелел, остальные стали жертвой меткой стрельбы регуларес.

Такая же атака повторяется на все боевые машины, что заехали в рощу. Одна из них разгорелся по-серьёзному, из танка выскочили два человека, объятых пламенем. Несколько мгновений спустя машина оглушительно взорвалась, её башню подкинуло вверх на несколько метров – феерическое зрелище! Ещё два танка сумели выползти из рощи, сбить пламя.

Всё это время мы активно расстреливали пехоту. Из своего пулемёта я не мог дать длинной очереди. Приходилось делать три-четыре коротких. Бил я в основном или по плотным группам, или по одиночным целям, отчётливо попадающим в прорезь прицела. И мой счёт пулемётчика неудержимо рос после каждой выбранной цели. Ответный огонь был беспорядочен и не прицелен: враги явно не ожидали столкнуться со столь сильной обороной!

Ситуацию попытался выправить пулемётный расчёт противника: смельчаки били короткими очередями, прицельно, часто меняя позицию. Вот один точный удар: с очередного дерева падает марокканец. Ещё один, и только дёргается от удара голова стрелка, неудачно вылезшего из окопа. Рядом с вражескими пулемётчиками организовывается группа сопротивления, бойцы которой начинают вести более меткую и упорядоченную стрельбу.

Такой очаг обороны противника нам совершенно не нужен. Ловлю в прорезь прицела пульсирующую огненную точку, опускаю ствол чуть ниже. В этот момент очередь врага вспарывает землю бруствера прямо передо мной. Ныряю с пулемётом на дно окопа. Неплохо!

– Баркад! Ищи их!

Меняю очередной магазин. Переползаю к следующей «обзорной» точке в своём окопе. Марокканец еле высовывается, однако следующая очередь приходится точно по нему. Только звериная реакция (иначе не назовёшь) позволяет второму номеру нырнуть вниз до того, как его нашпиговали пулями. Но место их он засёк и указал рукой направление.

Быстро, но аккуратно достаю пулемёт. Эта позиция особенная: в бруствере вырыта бойница. Из неё не лучший обзор, зато засечь меня практически нереально (до открытия огня), и я отлично защищён.

Навожу планку прицела, совмещённого с мушкой, на место, указанное марокканцем. «Красные» уже отстрелялись, но я жду. И ожидание вознаграждается: я вижу, как привстаёт пулемётчик с оружием в руках. Верно, хочет поменять позицию… Короткая очередь моего машингвера, и я выхожу победителем в своей первой пулемётной «дуэли»!

Бой продолжается несколько часов. На нашем участке атака противника отбита с большими для него потерями. Но враг штурмует высоту сразу в нескольких местах. В одном из них машины «красных» жестоко потрепали противотанковые орудия: хорошо укрытые и замаскированные, они отлично поражали свои цели.

На какое-то время республиканцы отступили. Но, перегруппировавшись, они предприняли вторую попытку штурма. На этот раз они обошли оливковые рощи стороной.

Зная о насыщенности наших позиций на высоте средствами ПТО, «красные» танкисты на этот раз не пробовали переть напролом. Они проявляли чудеса тактики боя: часть танков активно маневрировала, вызывая артиллерийский огонь на себя, вторая с коротких остановок снайперски била по вскрывшимся орудиям. В итоге, сначала были подавлены противотанковые пушки, затем досталось пулемётным гнёздам, активный огонь из которых здорово тормозил рвущуюся вперёд пехоту. Похоже, напряжение боя что-то изменило в сознании «красных»; они шли вперёд, несмотря ни на что, ведомые одной целью – выбить врага из траншей!

И они смогли это сделать. В этот момент я испытывал такой леденящий страх, будто что-то сверхъестественное происходит на моих глазах.

Но и франкисты отдавать высоту, за которую пролили столько крови, так просто не собирались. По позициям, занятым «красными», ударили бризантными снарядами (теперь я знал, как называются те боеприпасы, что используют, в том числе, против авиации). Мощный обстрел закончился, и сразу последовала контратака наших панцеров и пехоты. Республиканцы побежали, а преследующие их люди и бронемашины начали собирать обильную кровавую жатву.

Но счастье на войне очень переменчиво. После того, как подавили ПТО и огневые точки на высоте, «красные» танки отошли. Видимо, зарядиться или дозаправиться, а может, всё вместе. И теперь, в момент, когда их пехоту безжалостно истребляли, они вернулись! Зарвавшиеся франкисты не успели среагировать, их пулемётные панцеры ничего не могли поделать с машинами врага. С коротких остановок бронированные звери республиканцев начали один за одним расстреливать панцеры.

Экипажи последних вели себя по-разному: кто-то пытался спастись, трусливо подставив борт. Но это самая уязвимая часть танка: практически все беглецы погибли, лишь один или два сумели спастись. Остальные попытались оказать сопротивление, яростно, но безрезультатно поливая врага пулемётным огнём. Один даже попытался пойти на таран, но вовремя был остановлен орудийным выстрелом в упор. Наконец, экипажи некоторых покидали свои машины и поднимали белые флаги. Что с ними было дальше, я не видел. Ещё более ужасной была участь пехоты, которую «красные» просто сметали пулемётным огнём и безжалостно давили гусеницами. Жуткое зрелище.

Противника попытались остановить артиллерийским огнём. Но из-за большого расстояния и высокой скорости атаки, орудийная пальба никаких выдающихся целей не достигла. Зато за «красными» танками в атаку вновь шла пехота. И в этот раз они двигались именно на наши позиции!

Марокканцы вновь полезли на деревья. Это они зря: подобные «клише» на войне наказываются сурово. По кронам деревьев мощно ударили турельные пулемёты танков. Оливы очень быстро были очищены от всех смельчаков.

На этот раз марокканцы стреляли из всех видов оружия, пытаясь отсечь пехоту от танков загодя. На этот раз марокканцы орали, и это был крик бешеных, яростных зверей, собирающихся победить или умереть. И я был среди них, и я заразился безумием боя африканцев. Да! Идите к нам, умойтесь кровью!

Но что-то пока кровью умываемся мы. Танкисты республики не собираются повторять своих ошибок, буквально сметая пушечно-пулемётным огнём опорные узлы регуларес. Под прикрытием бронемашин в рощу врываются «красные» пехотинцы. Дело принимает совсем крутой оборот.

Я стараюсь как могу: бешено стреляю по противнику, пытаясь заставить их залечь. Получается не очень: слишком мало патронов в магазине. А с другой стороны: было бы больше, то ствол наверняка бы уже перегрелся. Ещё одна очередь, и из бегущих в нашу сторону двух фигур одна опрокидывается назад. Если бы я вёл зарубки, то сегодня мне бы не хватило приклада!

Но в этот момент всё пространство передо мной загромождает громадина танка. Это конец. Руки и ноги резко становятся ватными, сердце бьётся через раз; башня разворачивается в мою сторону. И вдруг мне вспоминаются прощальные слова мамы. Что там было о дворянской чести рода и памяти отца-офицера?

Я собираю в кулак остатки воли и мужества и открываю огонь по корпусу противника, в надежде поразить кого-либо в смотровую щель. Очередь, одна, другая. Сухой щелчок. Патроны кончились. Я разворачиваюсь к Баркаду. Его нет. Поворачиваюсь лицом к танку. Вижу своего второго номера, бегущего к машине с зажатой в руках связкой гранат. По сердцу проходит тёплая волна признания (не сбежал) и надежды (ну же, давай!).

Орудийное дуло раскрывается огненным цветком выстрела… Мир вокруг поглощает тьма.

Где-то в Гибралтаре по набережной шла женщина выше средних лет. Её жизнь в последнее время была достаточно размеренной. Она просыпалась, приводила в порядок постель, затем, чуть отойдя от сна, горячо молилась Господу о любимом сыне. Потом позволяла себе немного насытиться пищей и снова молилась. И лишь ближе к вечеру она выходила из дома и, до покупки продуктов, прогуливалась по набережной. Женщина очень любила море.

Вот и сейчас она размеренно шла, наслаждаясь свежим воздухом и красотой безграничной водной дали. Но неожиданно ей послышался крик. Это звали её, но этого не могло быть. Не могло быть никакого призыва сына, как когда ему было четыре годика. Тогда он звал её по-особенному, по-детски мило и тоскливо: женщины подолгу не было рядом с ребёнком, а сын очень ждал маму, очень скучал по ней. Но она должна была работать, чтобы они не умерли с голода. И вот теперь женщина вдруг услышала этот детский, наивно-тоскливый крик.

Будто ледяная игла пронзила её сердце. Вечная мать, она в панике бросилась домой, твердя про себя:

– Только бы успеть, только бы успеть!

Но мгновение спустя все силы покинули её. Колени женщины подломились, она осела на мостовую в предчувствии страшной беды.

– Нет, нет, нет!

Её стон был больше похож на крик животного.

Но через несколько мгновений она встала на колени, обернувшись лицом к ближайшей церкви, купол которой венчал католический крест. Неважно, главное – это было Распятие её Господа. И в безумной надежде, пропитанной великой любовью матери к сыну, она зашептала:

– Господи, спаси раба своего, Никиту, спаси его, Господи…

Прохожие обходили женщину стороной, принимая её за душевнобольную.

Возвращение в сознание было мучительным. Ужасно болела голова, так, что не хотелось даже думать. В ушах звенело, будто надели ведро и ударили молотком.

Впрочем, постепенно, на третий день, наступило облегчение. Мысли начали складываться в логическую цепочку, я стал адекватно фиксировать происходящее вокруг. А вокруг была санитарная часть. Жив, руки-ноги на месте, глаза целы – это уже хорошо. Да что там хорошо – отлично! Ещё сильнее подняло настроение то, что тело меня слушалось.

Были, конечно, и минусы. Зудящая боль во всём правом боку – следствие наличия множества осколков от разрыва снаряда. Но могло быть и гораздо хуже, мне крупно повезло, что достали меня только мелкие осколки, и то по касательной.

Узнать, что же там всё-таки произошло в оливковой роще на скате горы Пингаррон, не представлялось возможным. Кто-то из франкоговорящих марокканцев, лежащих со мной в госпитале, рассказал, что принесли меня хорошо измазанного землёй, будто выкапывали. Что же, вполне возможно.

Главное, что высоту удержали. А тот факт, что я находился в госпитале, а не был похоронен в траншее, свидетельствовал о том, что регуларес всё-таки отразили танковую атаку «красных». Вот и лечился я среди «больных», подавляющее число которых составляли коренные жители Северной Африки. Конечно, хотелось узнать больше о судьбе подразделения в частности и конкретно о Баркаде, но никакой информации я раздобыть не смог. По какой-то причине рядом не оказалось никого из тех, с кем я принял тот злополучный бой, хотя раненые были наверняка.

Первое, что я сделал, окончательно придя в себя, – написал письмо матери. Бумагу, чернила и перо удалось выпросить у персонала.

Понимая, что адрес госпиталя будет указан на конверте, я был вынужден признаться, что меня ранили. Но кроме слов любви, это была единственная правда. Моя версия события была следующей: на марше легко контузило шальным снарядом. Иду на поправку, скоро выпишут. Про «дроздов» рассказывать не стал, сообщив, что они продолжили марш и их дальнейшая судьба мне неизвестна. Также обнадёжил её тем, что мне предложили пойти в обеспеченцы, и в ближайшее время я не окажусь на передовой.

Я беспардонно врал, но было бы лучше, если бы я сообщил правду? Что её сын уже дважды был ранен? Что старших спутников, имевших определённые обязательства по защите моей жизни, рядом больше нет? Что двое матёрых воинов уже погибли? Причём один из них пал, спасая мою жизнь? Что мне совершенно неизвестно моё будущее – где и с кем я буду дальше драться, сколько ещё продержусь?

Конечно, нет. Долг выросших детей перед состарившимися родителями заключается и в том, чтобы их защищать, в том числе и от моральных потрясений, которые могут убить не хуже, чем вражеская пуля.

Понимая, что лучшего момента мне не найти, через немногочисленных франкоговорящих я стал учить испанский. К сожалению, марокканцы были не самыми прилежными учителями: общение с ними продолжалось до того момента, пока они сами того хотели. И это, в принципе, нормально; ненормальным было то, что человек мог встать и уйти от меня, не закончив первой фразы. А затем между мной и африканцами случился серьёзный конфликт.

В бою регуларес проявили себя умелыми, а главное – стойкими бойцами, способными на удачную импровизацию. Это серьёзный плюс, и поначалу я даже гордился тем, что хоть и временно, но принадлежу к их числу. Но в близком общении они явили мне свою истинную суть.

Достаточно сказать, что самой любимой темой их разговора были интимные подробности изнасилования испанок. Собственно, разговор при мне состоялся всего один раз. Просто было ясно, что ведётся он не впервой. И кончился он тем, что мой кулак встретился с челюстью повествующего о своих подвигах «марокканца». К сожалению, удар получился слабым и неточным, так как я ещё не вошёл в «боевые» кондиции после контузии.

Регуларес такого, конечно, не стерпели. На меня кинулась целая толпа, и если бы не вмешательство военного врача – испанца, вооружённого револьвером, обойтись парой ушибов мне бы точно не удалось. Однако доктор сочувствовал европейцу, а марокканцев он в душе презирал: их «подвиги» с гражданским населением были известны всей Испании.

Он сумел организовать мой перевод в другой госпиталь, дав при этом отличную характеристику: тут был и сожжённый танк, и опыт «бывалого» пулемётчика, и ветеранство Харамского сражения. Образ дополняло звание русского монархиста с высокими моральными принципами!

Неудивительно, что на новом месте мною заинтересовались наваррцы из числа рекете. Рекете – это воинские формирования из числа карлистов. Хороший вопрос: кто такие карлисты? Словоохотливые наваррцы, многие из которых владеют французским, посвятили меня в тонкости испанской истории и политики.

Как оказалось, карлисты – это сторонники возрождения монархии, причём королём они видят Бурбонов из числа наследников дона Карлоса Старшего. История их была характерна для Испании: дона Карлоса в 1830 году незаконно лишили престола, что вызвало довольно жёсткую реакцию тех, кто посчитал это действие несправедливым. Карлисты на протяжении девятнадцатого века развязали три гражданские войны!

Перед нынешней войной сформировалась молодёжная военизированная организация карлистов, которая стала называться «рекете». А во время войны из их числа стали создаваться довольно боеспособные воинские формирования, самой крупной тактической единицей которых стала терция (полк). Также в подразделениях рекете служила большая часть белоэмигрантов, и, попав в терцию, я имел шанс снова встретиться с соотечественниками.

Наваррцы произвели на меня очень сильное впечатление: располагало их дружелюбие, юмор, желание прийти на помощь ближнему. К примеру, легкораненые и идущие на поправку считали своим долгом помогать менее дееспособным товарищам. Говорили они обо всём; при этом причиной жаркого спора могла стать совершенно незначительная мелочь. Но также быстро они и остывали, в случае признания неправоты сердечно прося прощения и не тая обиды.

Их вера – это знамя, причём и в буквальном смысле: в качестве прапора им служила разновидность Андреевского Креста на белом фоне, так называемый «бургундский» крест. Кроме того, бойцы рекете в бой часто выносили рядом со знаменем Распятие, прикреплённое к древку. Их день начинался с молитвы; она же читалась во время еды, с ней же они отходили ко сну.

Это было как-то особенно и непривычно для меня. Живя с мамой и считая себя православными христианами, мы, тем не менее, редко бывали в крошечном приходе священномученика Гермогена Московского в Марселе. Мама часто молилась, но при этом не выполняла утренних и вечерних молитвенных правил. По большому счёту, она и не была воспитана глубоко религиозной; во внешне набожной Царской России отношение к самой вере не было глубоким и вдумчивым.

Здесь я видел совершенно иную ситуацию, но Испания в своё время и так славилась как яро-католическая страна. Кстати, именно эта религиозность и стала причиной массового прихода наваррцев в части рекете. Ведь то, что происходило в стране по отношению к Церкви и верующим во время Республики, было им глубоко противно.

Наваррцы вообще жизнерадостные и склонные к веселью ребята, любящие улыбаться, шутить. Много разговоров было о женщинах, но все эти разговоры, даже если они ведутся непосредственно о близости, несут в себе какой-то оттенок флирта, романтики, чувственности. Мои новые знакомые очень любят петь и играть на гитарах; выходя на прогулки, они иногда их где-то достают, и тогда вечер украшается довольно красивой музыкой и пением.

И при всей этой внешней не воинственности на поле боя рекете не уступают бойцам иностранного легиона или регуларес. Нет, конечно, им не хватает боевого опыта марокканцев, но смысл-то как раз и заключается в том, что боевой опыт приобретается на полях сражений. А вот мораль воинов, их стержень, дающий силы драться, даже если враг сильней, – именно он порой решает судьбу битвы. Вера и непоколебимая убеждённость карлистов в своей правоте, как раз и были тем стержнем, что делал рекете очень неуступчивыми противниками на поле боя.

Всё это время я был несколько в стороне от наваррцев. С удовольствием наблюдая за весельем и жизнерадостностью соседей, я всё-таки не мог их полноценно разделять. Сказывалось тяжёлое детство, в котором практически не было верных друзей-мужчин, в котором окружающие люди чаще вызывали страх, а позже – настороженность и агрессию. В компании дроздовцев, чья жизнь также не давала особых поводов радоваться, я чувствовал себя вполне комфортно, но среди новых друзей порой ощущал себя чужим. Однако им хватало такта это понять и не навязываться, и мои отказы не отталкивали наваррцев, а вызывали лишь сдержанное сочувствие. В конечном итоге я сам начинал искать общения с ними, сам раскрывался. И пускай среди рекете я не чувствовал себя как дома, но, по крайней мере, как в гостях у добрых и надёжных друзей точно ощутил. Это дружеское общение дало мощный толчок в изучении языка: к концу месяца, проведённого в госпитале, я довольно сносно начал лопотать на испанском.

В это же время события на фронте разворачивались своим чередом и вызывали наш бурный интерес. После последнего штурма высоты Пингаррон битва в долине реки Харама сама собой затихла: противники с обеих сторон не могли добиться решающего преимущества, упираясь в мощную оборону врага и неся при этом сильнейшие потери. Не знаю, как у республиканцев, но силы регуларес в этом сражении были серьёзно подорваны, большие потери понесли воины из иностранного легиона.

А вот итальянцы, чья численность в Испании достигала уже порядка пятидесяти тысяч, в этой «мясорубке» участия не принимали. Их корпус был превосходным резервом, и Франко, принявший титул генералиссимуса, решил использовать возможность ввести их в бой. Ещё не затихли перестрелки на Хараме, а итальянцы начали своё наступление северо-восточнее Мадрида на городок Гвадалахара.

К слову говоря, итальянцев ненавидели не только «красные» испанцы: «белые» также очень недолюбливали союзников с Апеннин. И было за что: «макаронники» воспринимали Испанию как государство, которое в дальнейшем станет их полуколонией. При этом итальянские офицеры и солдаты даже как-то и не скрывали подобных намерений, что, безусловно, оскорбляло испанцев. Настораживало и то, что корпус фашистов держался особняком, имея своё командование, с которым приходилось договариваться. Это было похоже не на военную помощь, а скорее на интервенцию. Кстати, республиканцы именно так и трактовали действия итальянцев.

Кроме того, «макаронников» не очень уважали за их непомерные амбиции и неспособность подкрепить слова действиями. Ну а я неплохо знал историю и ещё до Испании сформировал своё мнение о выходцах с Аппенин, которое совершенно не отличалось от мнения окружающих.

Итак, что я знал об Италии? Во времена Рима они захватили огромные по тому времени территории, сделав Средиземное море «римским озером». Но после продолжительной деградации граждан империя, созданная непобедимыми легионами, пала. С тех пор и до девятнадцатого века государства, существовавшие на Апеннинском полуострове, не играли существенной роли в европейской политике. На момент воссоздания державы Италия состояла из множества крохотных, раздробленных княжеств и королевств.

Объединились они в пламени гражданских войн. Лидером и вдохновителем был Джузеппе Гарибальди, на родине прославленный как национальный герой. Но я, русский (хоть и на чужбине), знал, что во время Крымской войны Пьемонт (королевство Сардиния, одно из итальянских государств) поддерживал наших врагов, и Гарибальди был сторонником этого решения.

В конце девятнадцатого столетия Италия как молодое государство, ищущее возможность колониального развития, сблизилось с кайзеровской Германией. Это было объективно, так как обе страны развивались по одной модели: объединение из мелких осколков в единое целое, поиск возможного развития и захвата колоний. В дальнейшем из Германии, Австро-Венгрии и Италии сформировался единый военно-политический блок – Тройственный союз.

Перед началом Первой мировой войны итальянцы искали возможность развить своё государство путём войны с более слабым противником. Им стала ослабленная Турция, потерпевшая поражение в Ливии. Затем началась мировая война, в которой итальянцы повели себя как предатели: в начале отказавшись поддержать Германию и Австро-Венгрию, а после нанеся австрийцам вероломный удар в спину. Однако на поле боя австрияки крепко проучили «макаронников», и, если бы не начавшееся масштабное русское наступление, вошедшее в историю как «Брусиловский прорыв», Италия перестала бы существовать.

После войны был кризис, который закончился приходом к власти Бенито Муссолини и сторонников его идеологии – фашизма. На начальном этапе это обновило страну и повлияло на её развитие в лучшую сторону. Однако затем правительство «дуче» сделало ставку на милитаризацию Италии и её колониальное развитие.

На этот раз жертвой стала Абиссиния (Эфиопия). Отсталые в военном и промышленном отношении эфиопы тем не менее оказали яростное и мужественное сопротивление. Главным фактором их поражения стало то, что африканцы просто не имели современного вооружения. В лучшем случае они были вооружены образцами «огнестрелов», самые «молодые» из которых создавались ещё в девятнадцатом веке. Нередко эфиопы шли в бой с луками и стрелами. Покорив Эфиопию, «макаронники», как драчливые петушки, влезли в Испанский конфликт. Но здесь им противостояли не вооружённые луками негры.

Операция под Гвадалахарой была запланирована, в общем-то, далеко не глупо и имела все шансы на успех. Во-первых, лучшие силы республиканцев были заняты на Хараме, а на направлении главного удара итальянцев им противостояли лишь совершенно незначительные силы. «Красные» даже не догадывались о мощи группировки противника. Во-вторых, со стороны фашистов были свежие части, неутомлённые продолжительными боями. Они обладали абсолютным превосходством на земле и в числе бронетехники, и в артиллерии. Ударная дивизия «Литторио» (отважная), сформированная из ветеранов Эфиопской войны, была полностью моторизована.

Однако первый успех, когда итальянцы легко проломили оборону республиканцев, вскоре сменился упорными боями. Главной ошибкой, которую допустило командование фашистов, стало глубокое эшелонирование армейских частей в полосе наступления. Одновременно удар наносила только одна дивизия, через некоторое время её должна была менять свежая. Таким образом, войска не должны были выдыхаться в наступлении. Так планировалось. А на деле «макаронники» просто не реализовали своего численного преимущества. Удары одной дивизии умудрялась сдерживать одна бригада, то есть одна бригада держала весь корпус!

А республиканское командование среагировало на этот раз адекватно. Против итальянцев начали сразу же перебрасывать подкрепления. И в том числе под Гвадалахарой оказалась дивизия, ведомая героем Харамского сражения Энрике Листером. Это был особый командир, лично водивший своих солдат на поле боя и устраивающий свой штаб непосредственно у линии фронта: так он получал возможность лично контролировать ситуацию и вдохновлять людей. Слухи о его храбрости и воинском умении были темой разговоров даже среди наваррцев, а ведь признание ярых врагов было высшей похвалой для «красного» командира!

Против итальянцев также действовали советские танки, а главное – советские самолёты. На земле сражение повторило события Мадрида и Харама: танкетки «макаронников», неплохо себя показавшие против пехоты, десятками гибли под огнём немногочисленных «красных» машин. Не выровняли ситуацию и новые огнемётные машины, в первое время сумевшие «удивить» республиканцев. Правда, обилие лёгкой противотанковой артиллерии у фашистов свело на нет атаки советских бронемашин. Тогда республиканские танкисты изменили тактику, научившись неплохо маскировать машины и наносить мощные удары из засад.

А в воздухе «красные» прочно заняли лидерство. Их тактикой стало уничтожение моторизованных колонн итальянцев на марше. В начале налетали истребители, отгоняющие «Фиаты» противника. Последние были, кстати, неплохими истребителями, вооружёнными крупнокалиберными пулемётами. Но советские самолёты превосходили оппонентов в скорости и манёвренности, что неизменно приносило им воздушные победы.

Очистив от противника небо, «мухи» и «курносые» атаками с воздуха замедляли движение колонн. Затем их меняли бомбардировщики и штурмовики, уничтожавшие в первую очередь головные и хвостовые машины колонны. Создав таким образом пробку, они начинали методично уничтожать неподвижные мишени.

Правда, один раз большое число «фиатов» перехватило бомбардировщики. Однако «красные» построились стеной и дружным огнём кормовых пулемётов отогнали «макаронников», сбив при этом один истребитель.

Таким образом, завоевав господство в воздухе, республиканцы начали перемалывать части врага ещё на марше, а с помощью танков остановили продвижение фашистов на земле. Поднакопив резервы, они нанесли контрудар. И более-менее стойкие в наступлении итальянцы, способные атаковать, имея подавляющее превосходство, побежали под ударами «красных».

С воинов «дуче» крепко сбили спесь. Франкисты в душе желали победы именно соотечественников, видя в «союзниках» порой большую угрозу. Популярными стали тосты «за испанское мужество, какого бы цвета оно ни было», прямо намекавшие на победу «красных».

Март заканчивался, и пришло моё время выписываться. Как я и хотел, меня записали в терцию наваррских рекете. Пулемёта, правда, не дали – это оружие было немногочисленным и доставалось самым опытным бойцам. Что же, я не очень переживал, понимая, что мне ещё представится возможность показать себя в бою.

Как оказалось, нас перебрасывали не под Мадрид, не под Хараму и не куда-либо ещё на центральном фронте. Нет, путь нашей терции лежал на север. Франко и Мола решили, что пришёл черёд Страны Басков.

Страна Басков – край свободолюбивых и гордых людей, в своё время единственных в Испании, не подчинившихся арабским завоевателям. Также именно баскам принадлежала победа над Роландом, знаменитым рыцарем императора Карла.

Именно баски (наряду с наваррцами) были теми, кто неизменно поддерживал притязания дона Карлоса Старшего и его потомков на испанский престол. Более того, Бискайя и Наварра в своё время были единым государством.

Так что же заставило недавних союзников повернуть оружие друг против друга? Как я понял, баски всю свою жизнь сражались не за идеи тех или иных вождей, а за собственную независимость. И в каждом новом конфликте они ожидали, что победитель в награду дарует её. На этой войне они поддержали республику именно потому, что «красные» предоставили Бискайе широкую автономию.

Вот и вся разница: наваррские рекете сохранили верность карлистским идеям и не стерпели гонения на Церковь; баски же закрыли на всё глаза, лишь бы получить собственную свободу. При этом в их частях имелись даже войсковые капелланы! Но справедливости ради надо отметить, что и в терциях рекете также хватало северных горцев.

Первым впечатлением на новом месте стало восхищение красотой природы. Я смотрел вокруг, затаив дыхание, сражённый потрясающим видом открывающихся картин. Холмы, покрытые зелёными лесами, плавно перетекали в горы, из которых, словно прорубившиеся клинки, торчали скалы, укрытые снежным покровом. Панорама горных хребтов стояла перед глазами на всей протяжённости горизонта, насыщенная зеленью лесного покрова. Этот вид завораживал. Хотелось просто сесть и смотреть, любуясь этой невероятной красотой, погрузившись в себя. А ещё сильнее хотелось, чтобы не было войны, а рядом, именно здесь, в этом месте, была женщина. Та, которая разделит всю твою жизнь, та, единственная, с которой ты хотел бы разделить это мгновение и эту красоту…

Но было и второе впечатление. Оно родилось в той части моего сознания, в которой я стал солдатом. И оно оформилось в следующую мысль:

«Здесь малопроходимые места. Значит, мы сможем атаковать не по всему фронту, а только на узких участках – перевалах, которые баски наверняка серьёзно укрепили».

И ведь моё второе предположение оказалось верным. Терция, в которой я служил, в составе наваррской бригады была переброшена под городок Очандиано. Здесь 30 марта должен был состояться мой первый бой на северном фронте.

С предрассветных часов мы заняли позиции на переднем крае. Меня, да и большинство бойцов, била нервная дрожь: волнение перед атакой подавить было сложно. Многие наваррцы молились, последовал их примеру и я, про себя читая немногочисленные молитвы, выученные ещё в детстве.

Деревянное ложе винтовки будто грело руку. Это ощущение было приятным, и, крепче держа оружие в руках, я и сам как будто набирался смелости, успокаивался. Но мгновение спустя волнение перед боем вновь овладевало мною. И хотя я и имел боевой опыт, месяц перерыва сильно менял сознание, приходилось снова учиться побеждать свой страх. Я ждал, я безумно яростно ждал сигнала атаки, чтобы броситься вперёд и убить его в себе!

Но вместо сигнала я услышал шум авиационных моторов в небе. Привыкший к внезапным налётам республиканцев на Пингаррон, я инстинктивно вжался в окоп, ожидая штурмовки. Но это были самолёты франкистов.

Не меньше девяти штук начали методично бомбить позиции северян, а три самолёта спустились на бреющей высоте и стали обрабатывать траншеи из пулемётов. Представляя, как сжимаются сейчас баски в своих укрытиях, не имея возможности защититься от смерти с неба, я злорадно усмехнулся, вспомнив республиканские штурмовки.

Где-то через сорок минут налёт закончился, и тут же загрохотали орудия. Одни били по траншеям, другие перемалывали ряды колючей проволоки, делая проходы. Наблюдая, как перепахивают снаряды позиции противника, наваррцы начали шутить и нервно смеяться. Волнение перед боем заменило облегчение и ложное ощущение лёгкой победы. Сигнал атаки прозвучал для нас неожиданно.

Окопы взорвались традиционным испанским боевым кличем: «Сантьяго!!!». Рекете бросились вперёд.

Атака развивалась стремительно и неорганизованно, наваррцы бежали довольно плотными цепями. Это было первым нехорошим сигналом.

Вторым стала точная стрельба басков. Они не били из пулемётов, винтовочный огонь также был не слишком плотным, но при этом в наступающей цепи падали всё новые и новые жертвы. А это означало, что горцы тщательно ведут цели и метко их поражают.

И интуиция подсказала, что это не последний сюрприз.

Где-то за сотню метров, когда казалось, что атаку уже не остановить, и рекете бросились вперёд, словно полетели, по нам заговорило два станковых пулемёта. Сосем немного, но на этой дистанции их огонь был убийственно точен, а из-за близости к врагу наша артиллерия не могла накрыть вражеские огневые точки. Водяное же охлаждение «максимов» (их рокот я узнал по рассказам «дроздов») позволяло вести огонь практически без перерыва.

Первую шеренгу наваррцев кинжальный огонь пулемётов просто смёл, оставшиеся залегли. Я и многие другие бойцы открыли прицельный винтовочный огонь, благо громоздкие щитки советских пулемётов делали их различимой целью. Но и противники не остались в долгу, прицельно выбивая смельчаков.

Неизвестно, чем бы закончился наш поединок. По крайней мере, ни один из «максимов» не замолчал. Щиток, может, и демаскировал пулемёт, но от винтовочного огня расчёт он защищал надёжно.

По скопившимся перед окопами наваррцам ударило орудие басков. Всего одно стреляло с закрытой позиции, но на нас обрушилась шрапнель. Если бы «заговорили», скажем, три или четыре пушки, они гарантированно уничтожили бы всю терцию за считанные минуты. Нам повезло, что на нашем участке было всего одно орудие.

Его снаряды рвались чуть позади нас, таким образом, артиллеристы басков не страшились ударить по своим, укрытым окопами. До них-то шрапнель долетала на излёте.

Понимая всю глубину нашего бедственного положения, командиры скомандовали отход. Тех, кто попытался вскочить и побежать, живо срезали пулемётные очереди. Однако и прижатые к земле, мы гибли от шрапнели, не имея шансов спастись.

Нас выручила авиация. Самолёты появились внезапно и, видимо, засекли пушку басков. По крайней мере, какое-то время они обстреливали что-то в тылу противника, откуда вскоре послышался мощный взрыв. Шрапнель перестала сыпаться на наши головы, а бомбардировщики вновь обрушились на траншеи басков. Мы же смогли, наконец, вернуться в свои окопы.

Между налётом авиации и последующим за ним артиллерийским обстрелом рекете приводили себя в порядок, считали потери (к слову, немалые). В нашем батальоне (компании) из двухсот сорока шести человек убитыми и ранеными выбыло семьдесят три бойца. И это при том, что мы даже не смогли взять первый эшелон обороны!

Лейтенант ходил по окопам яростный, как бык на корриде. Наше отступление было для него позором:

– Наваррцы! Сегодня мы потеряли нашу воинскую честь! Окопы басков перепаханы авиационными бомбами и артиллерийскими снарядами, позиции держит горстка уцелевших, а мы не можем их взять! Да какие мы воины после этого?! Нам только коров доить! Если со второй атаки мы не возьмём траншеи, каждый снимет свой берет!

Красный берет был отличительной частью формы рекете. Этого внушения было достаточно, чтобы наваррцы бросились в атаку очертя голову, сжигаемые единственной целью: ворваться в окопы и перебить басков. Расстояние, разделяющее позиции, мы перемахнули гораздо быстрее, чем в прошлый раз. Бежали более редкими цепями, и пули басков находили не так много целей.

На стометровой дистанции вновь ожил пулемёт, теперь уже один. Он не смог заставить нас залечь, но сбил темп наступления. И в этот момент баски бросились в контратаку.

Их осталось не так и мало, несмотря на штурмовку и артиллерийский обстрел. Но наваррцы, наступая жиденькими цепями, в атакованных горцами шеренгах численно уступали противнику. Впрочем, увидев перед собой врага, они азартно бросились в ближний бой, думая лишь о победе!

Однако, защищающие родную землю, баски дрались остервенело, силясь если не победить, то уничтожить как можно больше врагов. В ход шли штыки, приклады, топоры, ножи, камни, кулаки и даже зубы. Некоторые сами бросались на штыки, лишь бы последним ударом дотянуться до врага. Их свирепый рёв заглушал атакующий клич наваррцев, и чаша весов боя клонилась в сторону басков.

Впрочем, штыковой схватке они были обучены слабо. Такой вывод я сделал, легко парировав укол горца и обратным движением пронзая его штыком. Но и рекете не проходили суровую школу русской штыковой у штабс-капитана; осознав это, я принялся стрелять по набегающим врагам. Бойцы вокруг последовали моему примеру, и на нашем участке мы смогли винтовочным огнём в упор остановить бешеную атаку врага.

Но как только между противниками возникло свободное пространство, горцы тут же пустили в ход ручные гранаты, смешав нас и сбив прицелы. И пока мы ещё не пришли в себя после близких разрывов, северяне перемахнули разделяющее нас расстояние и ещё более остервенело ударили в штыки.

Этого рекете не выдержали, побежали. Не бывшие ещё в бою, задние шеренги наваррцев смешались и, поддавшись общему настрою, также попятились. Таким образом, вторая атака также не принесла успехов.

Лейтенанту, что вдохновлял нас перед штурмом, размозжили прикладом голову. Его сменил другой офицер, молча наблюдающий, как наваррцы, яростно и исступлённо ругаясь, срывают с себя береты. Я тоже снял традиционный головной убор рекете, который, впрочем, не играл для меня такой важной роли (не то что для сослуживцев).

Настрой царил подавленный. И в этот момент, вспомнив учёбу «дроздов» и ведомый внутренним голосом, я подошёл к лейтенанту:

– Дон офицер! Простите, но я должен сказать! Мы атакуем неправильно!

Офицер молча вперился в меня тяжёлым взглядом. Затем всё-таки разомкнул губы:

– Вы кто? И что значит – атакуем неправильно?

– Дон лейтенант, я русский эмигрант, в Испанию прибыл в подразделении дроздовцев. Что касается атаки: мы наступаем шеренгами, в полный рост, что делает бойцов отличными мишенями – стреляй, не промахнёшься! Очень многие солдаты погибли от огня станковых пулемётов, который невозможно было подавить: огневые точки закрывали спины атакующих.

Мои же старшие товарищи учили, что атаковать необходимо группами, каждая из которых посменно прикрывает друг друга прицельным огнём. Пока бойцы одного подразделения стреляют, другие короткими перебежками продвигаются вперёд, занимают удобные для ведения огня естественные укрытия, используют складки местности. Когда вторая группа занимает позицию, она открывает огонь, а первая начинает своё продвижение вперёд. При этом желательно, чтобы в каждой группе был ручной пулемёт. Тогда огонь прикрытия будет наиболее эффективен. Кроме того, в замыкающих группах должны двигаться расчёты станковых пулемётов. Когда «станкачи» противника откроют огонь, наши сумеют им, как минимум, достойно ответить.

Учитывая тактику противника, первым группам стоит залечь где-то за семьдесят метров до траншей. Тогда, если баски контратакуют, наши бойцы пустят гранаты в ход, откроют огонь пулемётчики. Контратака захлебнётся кровью. Если нет, то, как только подтянется большинство групп, подползти ещё ближе, забросать противника гранатами и последним рывком ворваться в окопы!

Лейтенант минуту задумчиво молчал.

– Что же, предложение неплохое, свой резон в нём имеется. Но у нас в роте осталось всего два пулемёта, один ручной и один станковый, их явно не хватит для того, чтобы прикрыть наступление. Один пулемётчик остался лежать перед окопами басков ещё после первой атаки.

– Дон лейтенант, я ведь учился пулемётному делу. Более того: у Эль Пингаррон я действовал именно как пулемётчик. Если вы позволите, с наступлением ночи я готов подобраться к окопам противника и забрать оружие. Только мне потребуются ещё два помощника-добровольца.

Офицер задумался. Однако мой вариант был рискованным только для малой группы добровольцев, потеря которой уже ничего не решала. Зато выгода в случае успеха предприятия была налицо: огневая мощь роты увеличилась бы как минимум на четверть. Так что я получил «добро».

На вылазку со мной вызвались два бойца из тех, с кем я лежал ещё в госпитале: Фабрисио и Карлос. Нам позволили отдохнуть остаток дня до наступления сумерек.

Приготовления были скорыми, с собой взяли только самое необходимое: по паре индивидуальных медицинских пакетов, три-четыре обоймы к винтовкам, штык-ножи и по одной гранате на брата. В случае обнаружения на долгую перестрелку рассчитывать не приходилось.

Я с собой, правда, прихватил ещё наган. Да, удивительно, но револьвер прошёл со мной сквозь все заварушки. Он был в моей одежде, когда меня доставили в госпиталь, и мне его вернули при переводе. После я уже с ним не расставался. Правда, в барабане оставалось всего четыре патрона, и обновить боезапас возможности пока не представлялось. Но даже эти четыре патрона могли спасти жизнь.

В последние секунды перед началом движения меня всего уже трясло. Это была даже не атака, а сумасшедшая вылазка, решение о которой принималось по наитию, в духе смельчаков «дроздовцев». Вот только реальных шансов спастись при обнаружении было совсем немного, а среди трупов наверняка сейчас бродят баскские трофейщики. Кроме того, впереди основных позиций должно быть выставлено боевое охранение. Понимая всю авантюрность плана, которого и планом-то не назовёшь (даже место, где погиб наш пулемётчик, я узнал только приблизительно), я мучился тревожными мыслями. Ощущение ближней беды всё сильней заполняло сознание.

Но, наконец, мы покинули позиции и ползком двинулись вперёд. Кромешная тьма ещё не наступила, а потому приходилось соблюдать предельную осторожность. Но и ждать глубокой ночи мы не могли; расчёт строился на то, что мы опередим трофейщиков противника.

Ползти пришлось долго. Тем не менее, сильнейшее напряжение и волнение не отпускали и не позволяли «заскучать». Зато страх отступил, когда началась активная фаза задания; сосредоточенное движение отгоняло дурные мысли.

И вот, когда покров ночи уже укрыл землю, мы выбрались (показалось, что прошла вечность) к месту, где наше подразделение накрыло шрапнелью. Тут-то и сказался главный просчёт авантюры: в кромешной тьме приходилось искать наощупь. Нам пришлось разделиться.

Ползая в одиночку среди тел погибших, я испытал уже не страх собственной смерти, а какой-то паранормальный ужас. Казалось, что я нахожусь на огромном кладбище, где не осталось никаких живых людей; более того, мёртвые представлялись ожившей нежитью. Будто очередное тело, которого я касался, вдруг вздрогнет, а застывшие глаза мертвяка уставятся на меня, зовя за собой. А ведь тела ещё приходилось трогать и осматривать… В какой-то момент я сломался и не смог дальше продолжать поиск.

Крик ночной птицы, который мы определили как условный сигнал, пронзил не только тишину ночи, но и моё сознание. Оцепенение будто сорвало; я очнулся, вспомнил, с какой целью оказался здесь, и двинулся на звук.

Повезло Карлосу. Он нашёл тело пулемётчика, которого лично знал. Павший наваррец невольно закрыл телом оружие от осколков, и массивный немецкий машингвер достался нам в целости. Судя по весу и конструкции, это была ещё более допотопная модель ручного пулемёта, чем та, которая досталась в своё время штабс-капитану. Учитывая массу не менее чем в восемнадцать килограмм, нам пришлось отказаться от варианта, где мы могли бы отползти обратно или транспортировать машингвер по одному.

После короткого обсуждения было принято следующее решение: пулемёт несут наваррцы, я же прикрываю, находясь в пятнадцати метрах позади.

Мы уже практически вышли из той зоны, где тела наших павших густо усеяли землю. И в тот момент, когда я готов был облегчённо вздохнуть, из темноты раздался приглушённый окрик:

– Рамон?!

Трофейщики! Баск был явно не один, но он принял меня за другого. Я, сделав вид, что закашлялся, приглушённо ответил:

– Да! Проклятье… кха-кха…

Баск приблизился, очертания его фигуры проступили сквозь темноту. Видимо, меня тоже можно было несложно рассмотреть, потому что секунду спустя он молча бросился вперёд со штыком наперевес.

Я заученно парировал укол ударом ствола сверху-вправо, обратным движением нанося мощный удар прикладом в голову. Точнее, пытаясь нанести – баск увернулся, а в следующее мгновение ложе приклада противника сокрушительно врезалось в мою голову.

Он не стрелял, понимая, что я также не один, и не желая раскрыть себя раньше времени. Но и мои ребята не успели отойти достаточно далеко: Карлос попытался прийти на помощь, бросившись в штыковую. Враг, не успевая парировать атаку, выстрелил. Наваррец упал, как подломленный, но в тот же миг я с земли достал горца длинным выпадом, проколов штыком живот.

Звук выстрела разрушил ночную тишину, в окопах басков тут же подняли тревогу, кто-то открыл огонь, разрастающийся в яростную пальбу по всему фронту. Ко мне попытался подбежать Фабрисио, но по бегущей фигуре сдвоенным залпом ударило два выстрела откуда-то слева: опомнились товарищи первого трофейщика.

Второй наваррец также упал и больше не пытался подняться. В ночи тяжело попасть, но пуля, как известно, дура. Она поражает цель, когда хочет. Яростно сжимая зубы, я достал наган и укрылся за телом поверженного противника. Здесь я собрался принять свой последний бой. Но баски направились не ко мне, а к телу Фабрисио. Очевидно, они отвлеклись на выстрел, и увидели только бегущего наваррца. Теперь же хотели узнать, кого сразили. Это было их последней ошибкой. Из нагана, с десяти шагов, я точно вложил всеми четырьмя патронами.

Как бы я ни спешил, я проверил тела и Фабрисио, и Карлоса. Но наваррцы не дышали. Понимая, что оставаться больше нельзя, я подхватил тяжеленный пулемёт и изо всех сил устремился к своим позициям.

Несмотря на то, что я потерял товарищей, встретили меня как героя. Задание было рискованным, это правда, и оно так или иначе увенчалось успехом. Наваррцы слышали стрельбу, поняли, что произошёл бой. Более того: очевидно, баски предположили, что началась атака. В ночную тьму на удачу ударил пулемёт, силясь остановить вражескую пехоту, но её не было! Зато пульсирующие в ночи очереди оказались отличным ориентиром для дежуривших артиллеристов, которые ударили по вспышкам. Теперь позиции противника остались совсем без пулемётов.

Одно это уже было успехом. Но ведь и свой пулемёт я сумел вернуть. Так что, найдя двух помощников, тщательно почистив и смазав оружие, я вновь сформировал расчёт. Мне также выделили двух бойцов прикрытия, и теперь я стал командиром «la patrulla» – минимальной единицы терции, состоявшей из пяти человек. Про себя, правда, я именовал свой отряд отделением.

С рассветом вдарила артиллерия (плохая погода не дала развернуться авиации). Затем мы пошли в атаку. Двигались группами, прикрывая друг друга. Ответный огонь был совсем жиденький, но люди не вставали, предполагая очередной подвох.

И он состоялся. Правда, совсем не так, как мы его ожидали. Редкий огонь вели немногочисленные бойцы боевого охранения, оставшиеся в окопах. Они отступили заранее. Мы же, приближаясь к траншеям и не встречая ответной стрельбы, замерли в нерешительности, ожидая, что позиции басков вот-вот оживут сотнями винтовочных залпов, как только мы бросимся в атаку!

Но нет, они нас обвели вокруг пальца, заставив впустую выпустить столько патронов и артиллерийских снарядов! А сами метрах в 700-тах от первой линии обороны подготовили очередные позиции.

Самым разумным было подвести артиллерию, хорошенько проутюжить окопы противника, а затем уже снова идти в атаку. Однако, разгорячённые командиры рекете бросили наваррцев в бой без артподготовки, что, безусловно, было ошибкой.

Если бы мы снова пошли в атаку плотными шеренгами, баски снесли бы нас огнём: не подавленные артиллерией и авиационными налётами, они расположили в траншеях достаточные силы. Кроме того, на участке нашей атаки действовало сразу три вражеских пулемёта. Они не подпускали нас ближе, не готовили хитрых ударов, нет. Они намеревались выкосить нас меткой стрельбой, положить в поле.

Но тактика прикрытия групп давала свои плоды: мы наступали. А вражеский пулемётный огонь пытались подавить наши расчёты. В «дуэль» пулемётчиков вступило и моё отделение.

Началась она для нас неудачно. Во время очередного рывка вперёд под вражеские трассы попали два бойца: был ранен солдат прикрытия, погиб один из номеров расчёта. Это стало своего рода отправной точкой. Я установил свой массивный пулемёт на сошках и поймал в прорезь прицела пульсирующую точку вражеского огня. Мгновение, чтобы выдохнуть… и я начинаю бить в ответ короткими очередями.

Это был поединок нервов, выдержки, меткости и удачи. Моя группа находилась в невыгодной ситуации, не имея никаких естественных укрытий, не имея возможности спрятаться в окопе. А вражеских пулемётчиков, помимо прочего, защищал щиток «Максима». Да, это был родной, «русский» пулемёт. Но сейчас это родство не играло никакой роли.

Всё же противник достался мне не очень опытный: высаживая длинные очереди, они допускали сильное рассеивание трасс. Тем не менее, словил в плечо пулю ещё один из номеров расчёта, погиб привставший боец прикрытия. Я же, собрав волю в кулак, бил короткими, прицельными очередями. Дважды вражеский пулемёт замолкал. Казалось, что я выиграл смертельную схватку, но, похоже, врага спасал щиток. Стоило приподняться раненому наваррцу, как его тут же доставала в спину очередь басков.

Пять дней продолжались упорные бои, в ходе которых нам удалось лишь немного потеснить горцев и пройти в общей сложности километров десять – двенадцать. Враг дрался с исключительным мужеством и яростью, каждый метр земли поливая своей и чужой кровью. Я уверен, если бы не поддержка артиллерии и полное господство в воздухе немецкой авиации, мы бы не смогли пройти и это расстояние.

Силам франкистов удалось занять городок Очандиано, причём в уличные бои бросили моих давних знакомых – регуларес. Однако в городских схватках марокканцы показали очень низкие боевые качества: не умея ориентироваться посреди улиц европейского города, они зачастую становились лёгкой добычей басков. Те отступили лишь тогда, когда в город вошли рекете. Потери среди выходцев из Северной Африки привели к тому, что марокканцы озлобились и начали вымещать свой гнев на беззащитных, добивая раненых, нападая на пленных и терзая гражданских.

Моя же бригада все эти дни находилась на острие атак. Командование решило вывести её на переформирование в город. В уличных боях мы не участвовали, ровно как и не усмиряли озверевших регуларес. До определённого момента я смотрел на них как на неприятных, но все же союзников. До определённого момента.

Меня вывел из состояния тяжёлой усталости истошный девичий крик. Моя «компания» расположилась на улицах в ожидании обеда; призыв о помощи, оборвавшийся руганью африканцев, заставил вскочить меня и ещё нескольких человек из числа рекете. Остальные наваррцы лишь немного насторожились, взяв в руки оружие, но, безусловно, были готовы прийти на помощь в любой момент.

Картина истязания девушки, практически девочки, заставила зарычать от ярости: четверо марокканцев вытащили из подъезда упирающуюся горянку, бросили на мостовую. Один из них уже потянулся расстегнуть портки. Девчонка стремительно вскочила, но её тут же со смехом схватил один из африканцев. Басконка наотмашь ударила его по лицу, но сразу получила жестокий удар в живот. Бедняжка согнулась, не в силах издать и звука.

В этот момент моя группа подбежала к марокканцам. Право слово, не только я, но и наваррцы готовы были пустить в ход оружие. Но ведь регуларес были союзниками! Можно было угодить и под трибунал. Тем более, кроме этих четверых, на улице хватало и других вооружённых африканцев.

Мой гневный окрик заставил оглянуться только одного марокканца. Когда же я грубо схватил его за шиворот, он ловко вырвался и со скоростью змеиного броска провёл укол в живот. Но я поднаторел в штыковых схватках, руки заученно среагировали, парировав выпад и с разворота ударив противника прикладом.

Остальные схватились за винтовки и взяли на прицел меня и наваррцев, однако и мои соратники вскинули карабины к плечу, целясь в регуларес. Взяли в руки оружие другие марокканцы, но уже и остальные рекете подошли к месту конфликта, готовые ответить огнём.

Понимая, что конфликт, начатый мной, может привести к большой крови, я решил выправить ситуацию. Отставив карабин, пригласил регуларес движением кулаков, демонстрируя, что хочу только драки. Начали изготавливаться и наваррцы, но жестами рук я остановил их, указав, что справлюсь и в одиночку.

Сильные и ловкие марокканцы обрадовались такому варианту. Заулыбались, также отложили оружие. Перебросились парой фраз на своём диалекте. Что же…

Конечно, моя лёгкая победа над их товарищем несколько их озадачила. Поэтому мой первый противник, не сомневаясь, лукаво ударил меня ногой в пах, делая отвлекающие движения руками. Неспортивно. Я легко ушёл влево, подхватив рукой под щиколотку, и левой же ногой одним ударом выбил его опорную ногу.

Пока первый марокканец падал на землю, я перехватил инициативу. Следующий противник пропустил молниеносный джеб в подбородок, его руки невольно поднялись к голове, и тут же тяжелейший кросс в солнечное сплетение сломал его пополам. Классическая боксёрская двоечка, правда, в «уличном» исполнении.

Третий африканец, яростно крича, прыгнул вперёд, замахиваясь для удара. Нырком уходя под бьющую руку, я контратаковал коротким хуком по корпусу слева, а разгибаясь, нанёс тяжелейший правый боковой в челюсть. Нокаут.

За спиной встревоженно загомонили: послышались яростные крики с обеих сторон. Я развернулся. Интересная картина: первый марокканец достал кинжал с изогнутым наружу клинком, мои наваррцы держат его на прицеле, а испанцы и африканцы с обеих сторон изготовились к бою. Внутренне холодея, я сделал приглашающий жест вооружённому врагу, одновременно указывая наваррцам, чтобы не вмешивались. Я помнил, как на моих глазах боец регуларес орудовал таким клинком на Пингаррон. И сейчас мой враг (да, именно враг: в его глазах читалась моя смерть) был зол, но собран. А это очень опасно.

Противостоя человеку с холодным оружием нужно концентрироваться не на клинке, а на противнике. Так учили на улицах Марселя. Теперь учёба должна была снова пригодиться.

Как только он сделал первое встречное движения, я атаковал. Внутренней частью левой стопы, что есть силы ударил в левую же его стопу, противник потерял равновесие. Только встав на бьющую ногу, я круто развернулся, всё тело бросая в тяжелейший, рубящий удар голени по бедру противника.

Марокканец сильно припал на левую ногу, его лицо исказилось от дикой боли. Да что там, такой удар вполне мог её сломать. Я разорвал дистанцию, давая понять, что готов закончить бой.

Однако в этот момент противник прыгнул вперёд. На одной ноге он попытался достать меня колющим ударом. Но ведь только это он мог исполнить, потеряв подвижность, и именно этого я и ждал.

Уход с линии атаки разворотом корпуса. Левой рукой сбиваю атакующую руку, а правой наношу короткий и сильный апперкот – голова противника дёргается вверх. Прихватив левой за плечо марокканца, я перемещаюсь чуть вперёд коротким приставным шагом и сбиваю африканца подсечкой. Уже лежащего, добиваю ударом носка в челюсть.

Короткая схватка окончена. Нокаутировано двое из трёх моих оппонентов. Третий, словивший удар в «солнышко», пытается разогнуться и встать на ноги. Шагаю к нему, но марокканец делает жест, показывая, что признаёт мою победу.

В это время площадь взорвалась аплодисментами наваррцев. Все они, радостно смеясь и восторженно крича, начали скандировать:

– Русо, русо, русо!!!

Вот он, сладкий и пьянящий миг настоящей победы!

Девушку мы проводили до дома. Окружённая вооружёнными мужчинами, она дичилась, к тому же ею ещё владел недавно пережитый ужас. Так что поблагодарить, а уж тем более заговорить с нами она не пыталась. Только у двери своего дома она обернулась ко мне и кивнула.

Меня, особенно не всматривающегося в спасённую девушку, зацепили её глаза. Карие, большие и очень выразительные, их взгляд будто обладал свойством материально передавать чувства хозяйки. Меня будто ударило волной чего-то тёплого в грудь – но в ту же секунду обладательница чудесных глаз скрылась за дверью.

Мгновение спустя сбросив оцепенение, я двинулся вместе с наваррцами к расположению нашей временной части.

А пока мы шли, меня вдруг посетила мысль: а почему победу над марокканцами я принял для себя как «настоящую»? Ведь уже много раз, что в обороне, что в наступлении, мои подразделения брали верх на поле боя. Но после убийства Рауля, я ни разу ещё не испытывал такого подъёма: пьянящий, обескураживающий вкус чемпионства, лидерства, когда на душе и в теле так легко, будто готов воспарить! Так нет же, всё время я испытывал после сражения только дичайшую усталость да полную пустоту внутри, будто выгорел. Ещё немножко – облегчение, что выжил.

Я думал, что так со всеми; ну, или быть может, испанцы как-то по-иному всё воспринимают, более эмоционально. Но нет. Сегодня, защитив девушку от изнасилования (а может, чего и похуже), я вспомнил, насколько это сильные эмоции – победить, осознавая свою правоту. Выходит, что здесь, в Испании, я до того не чувствовал правоты в своих поступках?

Отогнав несколько странные для войны мысли прочь, я наконец-то сел обедать. Во время еды один из близких мне наваррцев, Санчос, подсел ко мне, желая пообщаться:

– Слушай, насколько же ловко ты бьёшься! Разбросал марокканцев как щенков, да ещё как легко: по одному, не прекращая движения! Ты молодец!

– Спасибо, дружище. Но если бы ты столько лет занимался боксом, тройка регуларес не стала бы для тебя проблемой.

– Хах! Хорошо… Слушай, а ведь девчонка всё время косилась на тебя. Симпатичная, хоть ещё и не зрелая…

Я внимательно посмотрел на наваррца, вложив во взгляд весь холод, на какой был способен.

– Никита (конечно, испанец произносил моё имя несколько иначе)! Не злись, ты достойный мужчина, я не на что и не намекал. Точнее, хотел, но не о постели.

Подумай: после того, как флот генерала Молы блокировал побережье, а французы закрыли границу, горцам негде брать еду. Так что если бы ты хотел добиться признательности девушки или хотя бы просто помочь, ты мог бы собрать им консервов и хлеба. Я слышал, что повар хотел отметить тебя банкой сытной тушёнки.

Идея была неплохой. Мне действительно выдали консервы, правда, не свинину, а колбасный фарш. На имеющиеся у меня деньги (нам регулярно платили жалование) я попробовал купить сахара и соли. Не получилось. Продажа провианта в военное время могла расцениваться как преступление. Но лишки мне отсыпали бесплатно. Ещё одну банку тушёной свинины мне подарили сослуживцы; так же они поделились хлебным паком и налили полную флягу спирта. Этого было хоть и немного, но голодающим гражданским и того достаточно.

Вечером меня отпустили на пару часов. Я быстро нашёл искомый дом, но в дверь пришлось барабанить довольно долго, прежде чем мне открыли. И это была не спасённая девушка.

Открывший мне баск являлся довольно крупным и высоким мужчиной, выше меня. Разговаривал он агрессивно и быстро, так, что я не сразу смог вникнуть в суть его слов:

– Я врач, и я буду работать в госпитале Молы! Если вы хоть что-то сделаете моей семье, я пожалуюсь, и у вас будут крупные проблемы!

– Да подождите вы! Я не собирался делать ничего плохого, вовсе нет. Здесь живёт девушка, сегодня мне довелось защитить её от марокканцев.

– Защитник, значит! Да вы сами привели этих марокканцев на нашу землю! Моей дочери не в чём быть признательной вам, захватчику! Вы убивали басков, и один красивый жест ничего не изменит!

Лишь один день отдыха нам дали на переформирование, а затем снова бросили в бой. И постепенно дни сражений стали сливаться в одну сплошную полосу крови, смерти и дикой усталости. Лишь некоторые фрагменты схваток, особенно врезавшиеся в память, как-то разбавляли воспоминания…

Одна из особенностей боёв на северном фронте заключалась в том, что небо было исключительно «белым», франкистским. В воздухе нас прикрывал легион «Кондор» – немецкие лётчики на немецких же машинах. Противников у них не было, так что их основная задача заключалась в безнаказанной штурмовке позиций горцев. В какой-то момент я стал сочувствовать баскам. К лётчикам «Кондора» же сложилась стойкая неприязнь, в начале бессознательная, а затем и вполне обоснованная. На наших глазах один из самолётов начал расстреливать группу бросивших свои позиции и оружие северян. Они не представляли нам уже никакой угрозы, а немец развернул за ними настоящую охоту, пока не перебил всех из пулемётов. Это было за пределами этики европейской войны, это было даже за пределами военных хитростей регуларес. Это было просто садистское убийство тех, кто никак не может ответить.

Но однажды (6 апреля), я стал свидетелем яростной воздушной схватки.

Каждый день наблюдая за действиями авиации, я научился разбираться в типах немецких самолётов. Бипланы, вооружённые пулемётами и имеющие впереди рифлёный нос – «Хейнкели-51». В недавнем прошлом – это истребители, что совершенно не способны были противостоять «красным крысам» – такое прозвище дали советским истребителям за то, что они любили атаковать снизу, как бы «из-под полы». Теперь же «Хейнкели» выступали в качестве штурмовиков.

Здоровый, трёхмоторный бомбардировщик-моноплан «Юнкерс-52». Ну, с ним всё понятно. Летал он на приличной высоте и узнаваем был только по силуэту.

Но появился и ещё один самолёт, постоянно висевший высоко в небе. Это был новый цельнометаллический немецкий истребитель-моноплан «Мессершмитт». Именно этот самолёт в действии я увидел 6-го числа.

А началось всё с привычного налёта авиации на позиции «красных». Девятка самолётов легиона (два истребителя, два штурмовика и пять бомбардировщиков) как обычно безнаказанно обрушили всю свою мощь на траншеи басков (кроме истребителей).

Но тут из-за горы появился ещё один самолёт. Всего один! Он имел вид привычного мне «бочонка» – «крысы», но был не бипланом, а монопланом, правда, нижние крылья были короче верхних. Я успел его разглядеть, поскольку «красный» держался у земли. Кажется, республиканцы именно его называли «Чатос» – курносый.

Он без раздумий бросился в атаку. Один из «Хейнкелей» как раз закончил штурмовку и пытался набрать высоту, вследствие чего потерял скорость. Именно в этот момент «курносый» настиг его, ударив из всех пулемётов по корпусу. Немцу не хватило ни скорости, ни манёвренности, чтобы уйти от трасс противника. «Хейнкель» врезался в землю.

«Чатос» взмыл вверх. Его пилот, видимо, не думал выжить в схватке с целой эскадрильей; им, очевидно, двигало желание уничтожить как можно больше противников. И ему это удалось: атакуя снизу, он сумел удачно вдарить по хвосту одного из «Юнкерсов». Последний не разглядел опасности снизу, не видел гибели штурмовика. Оставшись без хвостовых крыльев, тяжёлый бомбардировщик сорвался в штопор и рухнул вниз. Но это была последняя удача республиканца.

«Мессершмитты» устремились к схватке, как две кометы. «Красный» увидел их, попробовал оторваться… Куда там! Против новых немецких истребителей ему совершенно не хватало скорости. Республиканца прошили сразу четырьмя парами пулемётов. Он задымил, клюнул носом, пошёл вниз. Но практически у самой земли республиканский пилот смог выровнять самолёт и начать набор высоты! Это было просто сверхъестественно!

Я предположил, что «красный» попытается уйти, посадить машину у своих… Нет. Он развернул самолёт по направлению к «Мессершмиттам». Немцы увидели, что враг ещё не уничтожен и бросились навстречу.

Истребители противников на наших глазах сходились на встречных курсах. Вот открыли огонь «Мессершмитты». Однако их трассы рассеивались на большом расстоянии, «чатос» упорно полз вверх. И уже находясь рядом с противником, он ударил из пулемётов. Истребители летели друг другу в лоб, но в последний момент встречный немец отклонил свой самолёт. «Красный» кажется, зацепил его. По крайней мере, пилот развернул свою машину и полетел на базу. А «курносый» стал разваливаться прямо в небе: прошитая множеством очередей, машина исчерпала все резервы живучести. Но так или иначе, республиканский лётчик погиб как герой. Надо ли говорить, что в тот день баски легко отбили все наши попытки атаковать?

После боёв у Очандиано за мной закрепился статус пулемётчика. На замену повреждённому МГ-08/15 (я узнал название), мне достался МГ-13 (Дрейзе); с этим пулемётом я сражался среди марокканцев у Пингаррон. Но вместо неёмких магазинов на двадцать пять патронов, мне достались двухбарабанные, вместимостью на семьдесят пять. Это значительно повысило мои способности как пулемётчика. Вот только в последнее время я не испытывал ни азарта боя, ни желания уничтожать противника.

Бои с басками гремели на высотах Манария. Каждый километр мы проходили с тяжелейшим трудом, обильно поливая землю своей кровью. Однажды, во время очередной атаки, я чуть не погиб.

Дело обстояло так: позиции басков располагались на каменистой земле очередной высоты. Выкопать глубокие окопы там не было никакой возможности, басконцы сумели выбить себе лишь неглубокие ячейки. Этого было ничтожно мало, но район был сложен для полётов авиации и труднопроходим для артиллерии. В тот день мы атаковали без их поддержки.

Слева от позиций северян располагался этакий «драконий зуб» – участок скалы, остроконечно торчащий в небо. Во время атаки он оказался позади-справа, в тылу наших порядков.

До определённого момента мы атаковали успешно: было много естественных укрытий, где мы могли прятаться и откуда вели прицельный огонь. Кроме того, окопавшиеся баски не имели пулемётов. Так что плотной стрельбы с их стороны не было, и наваррцы уверенно рвались вперёд. Бойцы первых групп уже готовили гранаты.

Но горцы преподнесли «сюрприз»: на скале они сумели замаскировать целых два пулемётных расчёта и расположить группу метких стрелков. Когда «компания» полностью втянулось в зону их прицельной стрельбы, они открыли убийственный огонь в тыл и во фланг.

Винтовочная пуля зацепила левую руку, но упав, я сумел спрятаться за камнем. Несколько замешкавшись, попытался открыть ответный огонь. Но лучшие стрелки басков, очевидно, охотились именно на пулемётчиков. Их меткая стрельба не давала поднять головы.

А вот трассы горцев безнаказанно выкашивали рекете. Одна группа попыталась броситься в атаку, но была сметена «кинжальным» огнём. В это время остальные баски сами ударили в гранаты, а затем бросились в штыки на подобравшихся слишком близко наваррцев.

Не имея возможности прийти на помощь, мы потеряли бойцов первых атакующих шеренг. Басконцы уничтожили их в жестоком ближнем бою. Я же, зажатый между камней, осознавал, что ещё немного, и контратака басков дотянется и до меня. Очередная попытка изготовить машингвер для стрельбы закончилась тем, что по мне начал бить ещё и пулемёт «красных».

И вновь командир терции сумел своевременно и грамотно среагировать. На нашем вооружении также состояли мортиры, ветераны Мировой войны. Это оружие наваррцы не смогли эффективно освоить и применяли в основном при отражении контратак. Да и то, любую наступательную инициативу басков обычно подавляла артиллерия и самолёты.

Но теперь, очевидно поняв, что убийственный огонь ведётся с внутренней стороны скалы, командир подтянул к ней все четыре мортиры. Они стреляли надкалиберными снарядами, которые ложились совершенно неточно: одна из бомб накрыла своих. Но кто-то из офицеров терции выстрелил по пулемётчикам басков из сигнальной ракетницы, потом ещё и ещё, пока на нём не сошлись трассы обоих пулемётов. Но смельчак ценой своей жизни сумел дать точный ориентир мортирам. Бомбы начали ложиться прицельнее и через десять минут полностью подавили огневую точку противника.

Пока же противника на скале «отвлекала» наша артиллерия, я и ещё один «оживший» пулемётчик сорвали контратаку врага. Я бил уже в упор длинными очередями, что вызвало заклинивание пулемёта. Но главное, мне удалось прижать их к земле. Правда, ко мне полетели гранаты, одна разорвалась совсем близко, ранив осколками и крепко оглушив.

Горцы ещё могли развить успех, отбросить нашу «компанию» и, соответственно, добить меня. Но, как и при Очандиано, вовремя брошенный в бой резерв перевесил чашу весов в нашу сторону: рекете атаковали и смяли басков в штыковой схватке. На нашей стороне были численное превосходство и дикая ярость тех, кто выжил в «огневом мешке». Тем не менее, враги сумели отступить, а на поле боя осталось лежать двести франкистов…

На несколько дней я попал в санитарную часть. А в это время генерал Мола (командующий армией и один из лидеров фалангистов) оставил бесплодные попытки овладеть высотами Манария и попытался изменить направление удара. 17 апреля мне вновь пришлось встать в строй.

Этот день запомнился мне контратакой горцев. Они лезли вперёд под бешеным огнём. Мы слегка «зевнули», и безмолвно бросившихся вперёд северян не успела перехватить авиация. Артиллерия также била с оглядкой, так как противник подобрался слишком близко: имелась вероятность накрыть своих.

Но меткой и невероятно плотной стрельбой рекете остановили атаку врага. При этом горцы, будто одержимые, лезли вперёд, забыв об отступлении. Бой окончился, когда прекратилось абсолютно любое шевеление с их стороны.

Я не пытался считать, скольких убил в том бою. Многих. Я не пытался вдумываться в то, что происходило со мной, не пытался дать оценку тому, что мне приходилось делать. Одна лишь попытка осмыслить последние дни вызывала такое душевное смятение, что впору было подумать о том, как свести счёты с жизнью или дезертировать.

Некоторые солдаты находили какую-то отдушину в выпивке. Вообще-то, это строго запрещалось, и если боец напивался, жестоко наказывался. Но командиры также понимали, что напряжение нужно сбрасывать. Так что, если всё было «по-тихому» и явных пьяных утром не находилось, факт употребления спиртного старались не замечать.

В тот вечер я впервые в жизни «крепко посидел», очевидно, перебрав с дозой. Не так и много было выпито, но мой организм, совершенно не привыкший к возлияниям, быстро отказался повиноваться хозяину. Меня затолкали под нары, чтобы не попался на глаза офицерам.

Я спал, а во сне переплетались сладкие, манящие образы: то я видел практически обнажённое тело купающейся Зои, то мир застилали глаза басконки, имя которой я даже не узнал. Вот я уже тянулся обнять девушку (не поймёшь кого именно), а внутри всё сладостно замирало.

Мой сон грубо оборвался стрельбой и бешеными криками. Вечером меня прикрыли тюками с каким-то тряпьём, теперь же эта «баррикада» не дала мне вовремя выползти. В этот момент в блиндаже началась схватка, которая практически тут же закончилась. Мою попытку выбраться остановила басконская речь (я уже отлично узнавал их диалект). Судя по разговору, их было двое – двое вооружённых и опытных бойцов. А у меня из оружия при себе был только окопный стилет! Оставалось молиться, что я и начал делать, исступлённо прося о спасении или хотя бы о достойной смерти.

На нары, под которыми я спрятался, уселось двое горцев. И из их разговора я понял, что это не новая часть, а горстка уцелевших при дневной атаке! Под покровом ночи они сумели скрытно подобраться к окопам, тихо снять часовых и без звука вырезать часть наваррцев! Когда же шум всё-таки поднялся, они ударили гранатами и подняли такую стрельбу из трофейных пулемётов, что рекете приняли их за свежую часть. А их была всего лишь горстка!

Некоторое время спустя по захваченным позициям мощно ударила артиллерия. С рассветом франкисты перешли в атаку, баски же тихо оставили окопы, прихватив максимум трофеев, в том числе и мой «Дрейзе».

Я выжил. Когда меня обступили наваррцы, слёзы радости и стыда уже не удавалось сдержать. И хотя командир догадался и о факте пьянки, и о том, что я струсил, никаких претензий мне не предъявили. Более того, выжившие товарищи хлопали меня по плечу и утверждали, что я молодец!

Только на время я перестал быть пулемётчиком – за неимением оружия. И навсегда зарёкся пить.

…А глазки девчонки-басконки мне ещё не раз снились…

Мне врезалось в память 26 апреля. В этот день я стоял в карауле; погода была явно неплохой. Моё уныние несколько разбавлял вид окрестных гор, и на секунду я позволил себе отвлечься от войны. Хотелось оказаться здесь снова, но только свободным человеком, чтобы вдоволь нагуляться по альпийским лугам, а вечером посидеть в каком-нибудь тихом кабаке с кружкой горячего глинтвейна у камина, просто смотря в огонь.

Мои мирные грёзы отвлёк шум авиационных моторов. Паника, возникавшая ещё со времён Харама, снова сжала сердце. Я успокоил себя тем, что на Севере практически нет республиканской авиации, а шум могут создавать только немецкие самолёты.

Догадка быстро подтвердилась: с тыла над головой прошла авиационная эскадра, при этом в ней было очень приличное количество самолётов, не меньше сорока. Это вызвало определённую тревогу: такие группы при мне ещё ни разу не утюжили передний край басков. А ведь после последних боёв нам обещали день отдыха, то есть ещё один практически гарантированный день жизни.

С другой стороны, самолёты могли нанести удар по разворачивающимся частям республиканцев; это могло означать то, что противник намеревается нанести сильный контрудар. И это тревожило ещё сильнее: вряд ли наступление можно сорвать одним авиационным ударом, разве что задержать.

Однако самолёты миновали передний край, затем углубились в сторону противника настолько, что я уже перестал различать их точки на горизонте. Сосущее чувство тревоги меня не покидало, оно только сменило «оттенок»: я чувствовал себя так, будто стал свидетелем какого-то порочного поступка. Причём свидетелем безмолвным и безучастным.

Некоторое время спустя, далеко в тылу горцев послышался гул разрывов. Он продолжался не менее двух часов, горизонт окрасился заревом пожаров. До самой смены я видел это багровое зарево, освещающее уже ночь. Немецкие легионеры давно уже пролетели над нами, а пожар всё не прекращался. И очень важным становился вопрос: кого бомбили немцы, и что может гореть так долго?

Ответы я получил два дня спустя. После бомбардировки баски начали покидать свои позиции, и мы довольно легко продвинулись вперёд. Пленные признавались, что они из батальонов анархистов и не имеют ничего общего с коммунистами (а я-то думал, что баски сражаются за свою землю, а не за политику).

Так вот, пройдя за два дня с минимальными потерями, мы заняли город Гернику. Точнее, его останки, уничтоженные авиабомбами и чудовищным пожаром.

Это было ужасно. Более инфернального зрелища перед моими глазами ещё не представало. Город был практически уничтожен: от большинства зданий остались только стены, многие из которых были также разрушены. Все улицы были завалены обломками зданий. В воздухе висел отвратительный смрад пожарища, смешанный с вонью разлагающихся тел. К этому запаху прибавлялось что-то горелое, вроде сожжённого мяса и палёной шерсти. Нетрудно догадаться, кто горел в том огромном пожаре.

Сотни людей – сожжённых, убитых бомбами и заваленных в разрушенных домах – их никто не извлекал, никто не пытался похоронить. Сама Герника стала огромным кладбищем, сам город был мёртв.

В одном месте на уцелевшей мостовой я увидел тела погибших людей, которых сумели вытащить и подготовить к захоронению. Среди них не было военных, а среди гражданских было совсем мало мужчин. Несколько стариков, много женщин и дети. И что самое страшное, большинство погибло не от осколков. На телах павших отчётливо различались пулевые ранения, нанесённые немецкими «машингверами».

Меня затрясло от ярости. Мрази… Они расстреливали женщин и детей, они же не могли не видеть, что стреляют по гражданским! Некоторые наваррцы, судя по суровым и мрачным лицам, разделяли мои чувства. Если бы в этот момент рядом оказались немцы, им пришлось бы очень плохо… Но в этот день нам и так довелось вступить в конфликт, который мог кончиться кровопролитием.

По улицам бежали рекете. Многие из них кричали, звали за собой, потрясая оружием. Толком не понимая, в чём дело, мы устремились за ними.

Наваррцы выбежали на площадь, где за круговой железной оградой росло дерево. Огромный, столетний (может, и более древний) дуб, который невозможно было охватить руками, он чудом уцелел во время бомбёжки. Рядом во множестве стояли марокканцы и бойцы других подразделений со строительным материалом в руках – топорами, пилами и т. д. Очевидно, они хотели его уничтожить. Но наваррцы оттеснили их, выстроившись в плотные шеренги.

– Зачем?! Мы спилим его, и баски навсегда забудут про независимость. Это их символ, мы уничтожим его, а вместе с ним и их волю!

– Да!

– Руби!

– Предатели…

– Да что мы стоим! Перебьём их!

Офицер терции Бегоньи, Хаймедель Бурго вышел вперёд. Рекете его уважали как смелого и решительного командира, уже много лет ярого приверженца карлистских идей. Его лицо сурово, но спокойно, а голос сух и негромок:

– Оружие к бою!

Мы все, как один, вскинули заряженные винтовки. Движение получилось столь синхронным, что вызвало невольный трепет противников. Но секунду спустя в нас нацелились марокканцы.

– Вы думаете, что одни имеете оружие? Одни вы способны его применить!? Да попробуйте, мы…

– Выше голов, залп!

Грохот стрельбы оглушительно ударил по ушам. Не знаю, почему у марокканцев не сработал рефлекс, но ответного огня не последовало. Видимо, от нас они не ожидали подобного отпора.

– Вы стоите на Испанской земле. Вы не знаете ни её истории, ни традиций. Это дерево священно для всех, ибо под ним короли Испании приносили клятву чтить законы. И тот, кто попробует к нему прикоснуться с топором или пилой, получит в своё тело столько свинца, сколько будет весить его инструмент! Я клянусь всеми Святыми, так и будет! Есть желающие?!

Вначале тихий, на последних словах голос командира ревел, как орудийный выстрел. И это возымело эффект, регуларес и иже с ними попятились.

Когда мы уже покинули город, пронёсся слух, что Гернику сожгли сами баски по приказу главы их правительства Агирре. Но это была заведомая ложь, и я своими глазами видел её доказательство. Однако кто-то из тех, кто не был с нами, уже поверил. И уже многие бойцы начинали спорить и доказывать, что «видели горцев с факелами», что «им никого не жалко», что «они нелюди». И кто-то разгорался «праведным» гневом к баскам; нас же, кто знал и говорил правду, называли лжецами. Да и наши офицеры «довольно деликатно намекнули», что стоит держать язык за зубами.

Что же, можно и промолчать. Но в душе-то мы знали правду, от которой было не спрятаться. И правда была такова, что я, отправившись воевать за «правое» дело в чужую страну, оказался на стороне тех, кто уничтожает свой народ. Между бойцами распространился слух о том, что бомбардировками также был разрушен город Дуранго, один из религиозных центров севера Испании. Почему-то в этот «слух» я поверил сразу, не задаваясь сомнениями.

Не было никакой войны за веру, не было «красных» и «белых». Может быть, где-то ещё, но только не на севере. Баски сражались за свою землю, и веры они не предавали: в каждом их батальоне был капеллан, никаких гонений на христиан здесь не было.

Они не являлись предателями: горцы были верными сторонниками карлистов лишь потому, что надеялись на обширную автономию или независимость в благодарность за помощь. Но автономию им дала Республика, и теперь они хранили верность уже «красным». Это было их понимание жизни, их главная цель, которую свободолюбивые баски несли сквозь века. И они искренне поддерживали того, кто готов был помочь её достичь.

И потому, несмотря на численное превосходство войск генерала Молы, несмотря на то, что на севере воевали лучшие франкистские части, мы не смогли бы сдвинуть горцев ни на метр, если бы не авиация немцев.

И «белыми» мы уже не были. В России контрреволюция зародилась в ответ на террор, в ответ на приход к власти иноземцев. А здесь франкисты сами привели чужие войска, которые за помощь могли потребовать всё, что угодно. С того момента, как итальянцы и немцы начали уничтожать испанские города, с того момента «белая» идея выродилась. И как доказательство тому в немецких газетах республиканцев стали именовать не «красными» и «белыми», а «испанскими большевиками» и «национальными силами». Как немецких националистов. Здесь не было продолжения русской гражданской войны, нет; в Испании родился прообраз новой, которая грянет в будущем. Сомнений в этом никаких не было: противники назвали себя и пробовали свои силы на «нейтральной» земле.

А где было моё место? Когда-то у меня была «своя правда». Впрочем, не своя, а правда «дроздов». Нет, конечно, был сыновий долг, была утраченная Родина, – но здесь я никак не мог её вернуть. И если на Хараме всё ещё было определено, даже после гибели отряда, то здесь и сейчас я был просто наёмником, которого гнали в бой. А ведь завтра мне могут приказать открыть огонь по женщинам и детям басков.

Конечно, этот приказ я не выполню. Только в груди разливается какая-то тоска и боль, я будто предчувствую беду. Мне не хочется есть и даже спать, я забываюсь ненадолго и тут же кошмары меня пробуждают. Это предсмертная тоска: все фронтовики верят, что перед «последним» боем они чувствуют свой конец. И уже много раз это подтверждалось. А ведь завтра снова в атаку…

«Только не предай своей чести и совести, и Господь тебя сохранит…»

А как же, мама, мне не предать её на чужой войне?

Господи, помоги мне…

Пробуждение было тяжёлым. Очнувшись, я понял, что еле могу шевелиться. Вокруг были белые стены и окна, сквозь треснувшие рамы которых гуляли сквозняки. Рядом на койках валялись такие же увечные, а в воздухе висел запах карболки, бинтов и крови. Я не сразу смог вспомнить, как в очередной раз попал в госпиталь.

Крайней точкой моего продвижения на севере стал порт Бермео. 1 мая франкисты заняли город, но разъярённые баски страшной контратакой выбили их. Тогда на помощь бросили больше двух десятков батальонов наваррцев, марокканцев и присоединившихся к нам итальянцев. Атаку поддерживали немецкие панцеры. Но с позиций республиканцев мощно ударила неподавленная авиацией артиллерия. Последнее, что я слышал – грохот артиллерийского разрыва.

И снова я в госпитале. Опять осколочная рана, и снова мне везёт: конечности остались на месте. Но воспаления я переношу ещё тяжелее, чем в прошлый раз.

Несколько дней кряду меня лихорадит: я мечусь между явью и сном. Очнувшись, истово кричу, прошу пить. Мне мерещились лица близких: размытый образ отца из далёкого детства, лицо молодой матери, во всех подробностях, я вижу каждую её черту. Какая же мама была красивая… Аркадий Юрьевич (слава Богу, не тот, какого я выкопал) и Александр Иванович, тянувшие ко мне руки. Они что-то говорили мне, звали за собой, смеялись… Я радовался вместе с ними, тоже тянулся к ним, но вдруг в видении оказался Владислав Михайлович. Он резко опрокинул меня на кровать и, развернувшись к офицерам, начал выталкивать их; а они же, уходя, снова тянули ко мне руки.

Я ждал увидеть глаза басконки, но вместо этого видел её отца. Это видение всё возвращалось, я явственно слышал его голос и не мог понять: почему совершенно неблизкий и практически незнакомый человек так часто мне является?

Но видения закончились, и я пошёл на поправку. А басконец мне не привиделся – он меня лечил.

– Ну что, баск, радуешься меня видеть раненым и обездвиженным? Наверное, ликуешь внутри… Что же, твоё право.

Доктор с усмешкой взглянул на меня:

– Если бы я действительно радовался тому, что ты лежишь раненый, то тебя бы давно закопали, ещё неделю назад. Я спас тебя, русо, но теперь мы с тобой в расчёте.

Вот так вот, я спас девчонку, а она спасла мою жизнь. Её строгого отца звали Айнгер, он был авторитетным хирургом. Именно его золотые руки чистили мои раны и достали все осколки таким образом, что мои ноги остались на месте.

Дни в госпитале были до скуки однообразны. Я нехотя общался с парой испанцев, но это были не жизнерадостные и дружелюбные наваррцы. Когда они узнавали, что я русский, общение увядало как-то само собой – с русскими в Испании ассоциировалась помощь большевиков. Да я и не жаловался. После всего пережитого уже не хотелось искать общения; сказывалось нелюдимое детство. Я снова писал матери, теперь врал о том, что стал санитаром и служу при госпитале. В остальное время спал, ел… и тихо грустил. Однажды ночью нахлынула такая волна тоски по матери и никогда не виданному отцу, что слёзы не удалось сдержать. Я тихо выл, зарывшись под одеяло и надеясь, что никто не услышит. Однако с утра во время обхода в глазах Айнгерра я прочитал что-то вроде… сочувствия?

Когда я наконец-то смог ходить, мне удалось осуществить маленькую мечту. В больничном саду росла сирень. В Испании она отцветает рано, однако Страна Басков была горным, северным (и относительно холодным) регионом. Потому я сумел дождаться момента, когда ещё дивные и благоухающие цветы не осыпались.

Это было настоящее счастье – вдыхать насыщенный, сладкий, даже несколько пряный аромат. Касаясь нежнейших листьев сирени, я будто бы чувствовал под ладонями женскую кожу, до того необыкновенно бархатистой была её листва.

Вдоволь надышавшись, я сел на лавочку и с новой волной нежной грусти вспоминал, как молодая мама приносила в нашу каморку эти дивные цветы. Они сразу будто преображали наше скромное жилище, принося с собой атмосферу праздника… Теперь же я не смел сломать и кустика, боясь оттолкнуть детские воспоминания.

И в тот момент, когда я уже готов был подняться наверх, я увидел ЕЁ, выходящую из дверей больницы. Я узнал её со спины, по силуэту, и будто молния пронзила моё сознание.

– Девушка, подождите! Постойте!

Она лишь ускорила шаг.

– Девушка, пожалуйста, помогите!

Последние слова я выкрикнул с отчаянием. Да, настоящим отчаянием, ведь я ужасно испугался потерять человека, единственного, с кем я хотел бы здесь просто поговорить. И конечно, в душе я жаждал встречи с той, чьи глаза так запали мне в душу.

Женщины милосерднее мужчин. Услышав неподдельную мольбу, она остановилась и обернулась. Понимая, «что» и «как» нужно делать дальше, я вскочил и попытался быстро поковылять к ней. При этом я сильно припадал на правую раненую ногу. Сделав три шага, я практически «честно» неуклюже упал. Это стало последней каплей: девчонка побежала ко мне на помощь.

Мне было действительно больно, и страдания на лице не пришлось изображать. Когда же она склонилась надо мной, я наконец-то разглядел её. Вот это да.

Чёрные, слегка вьющиеся волосы ниспадали ниже плеч, а пряди чёлки красиво очертили чело. Красивые изогнутые брови выгодно подчёркивали невероятно тёплые и самые выразительные на свете карие глаза, обрамлённые густыми ресницами… Картину дополняли полные, красиво очерченные губы и загорелая кожа матового оттенка.

Девушка была невысокой, немного худой и внутри меня сразу родилось сравнение – молодая лань. На вид ей было 16 лет: совсем ещё юная, но уже и не ребёнок.

Сердце забилось так сильно, будто хочет выскочить из груди, а губы сами собой разошлись в улыбке. Я увидел, как дрогнули в ответ кончики её губ, но басконка быстро взяла себя в руки. Она помогла мне встать и доковылять до скамьи.

– Пока не пытайтесь идти так быстро – снова упадёте… Мне пора, счастливо оставаться.

– Подожди… Ты не вспомнила меня? Помнишь, тогда, марокканцы…

Её лицо исказилось гримасой отвращения и стало будто каменным. Я попытался как можно быстрее исправить ситуацию:

– Пожалуйста, прости. Я не подумал, что напомню тебе столь неприятные события. Просто хотел сказать, что мы уже знакомы.

Её лицо стало чуть теплее. Хороший знак.

– Да, я помню вас. Вы защитили меня тогда, а потом ещё и принесли продукты. Немного, но в Бискайе и такое количество – просто роскошь. Я вам благодарна.

– Я рад, что сумел вам помочь. Знаете, если бы вы хоть ненадолго задержались здесь, со мной, я был бы безмерно счастлив. Мне здесь, право слово, не с кем даже поговорить.

– А ваши сослуживцы, с кем вы разоряете мою страну и уничтожаете наши города? Разве с ними у вас нет совместных тем? Я думала, рекете довольно близки друг с другом, а басков считают предателями…

Что же, нечто подобное я и ожидал услышать. И потому у меня уже был готовый ответ:

– Я правда воевал против басков в частях рекете. Но я не карлист, не испанец, и даже не француз. Я прибыл сюда воевать со своими врагами, с «красными», но пути войны… Меня они забросили сюда в тяжёлую пору. Но уж если говорить о судьбе, то и без моего участия наваррцы, в конечном итоге, взяли бы Очандиано. Но не факт, что в отсутствии меня, вас сумели бы спасти. И кстати, я не знаю вашего имени. Меня зовут Никита.

– Дуниша. Я знаю, что вы русский, ваши сослуживцы чествовали вас тогда на улице, помните? И что же вас привело в Испанию? Месть? Кому же, может быть испанцам, которые ничего не сделали вашим родным?

– Нет, дорогая Дуниша, не месть. Сыновий долг, но если вы позволите, то обо всём по порядку. Так что, послушаете мою историю?

Девушка всё-таки согласилась ненадолго задержаться. А это был отличный знак!

Я рассказал ей всё. Про маму и дедушку, про отца и встречу родителей. На этом моменте басконка усмехнулась – мне показалось, что игриво – и сказала:

– Это добрая традиция мужчин вашей семьи – спасать от насилия и бесчестия попавших в беду девушек!

– Да, есть такое дело…

Я успел рассказать до того момента, как моя мама оказалась в Марселе с ребёнком, без всяких средств к существованию. Дуниша внимательно слушала мой рассказ, и по глазам я видел, что она сопереживает. Однако виновато улыбнувшись, басконка встала и произнесла:

– Простите, я уже очень сильно задержалась. Меня ждёт мама, я уже должна была прийти домой. Мне пора, выздоравливайте…

Я невольно схватил её за руку и дрожащим от волнения голосом вопросил:

– Дуниша, могу ли я рассчитывать на то, что вы ещё сюда придёте и пообщаетесь со мной?

Девушка снова улыбнулась, немного лукаво – но как же застучало моё сердце при виде этой улыбки!

– Завтра я чуть пораньше приду к отцу с едой. И чуть пораньше выйду сюда, а маму предупрежу, что немного задержусь. Завтра вы поведаете мне свой рассказ до конца!

Её прощальная улыбка будто погрузила меня в источник с горячей водой…

Следующий день прошёл в тревожном, но в тоже время сладостном ожидании встречи. Было немного страшно: вдруг девушка не сможет прийти? Или она расскажет всё родителям и Айнгерру запретит нам видеться?

Но всё прошло благополучно. После того, как Дуниша передала еду отцу, она сумела скрытно выйти ко мне во двор. Кусты буйно цветущей сирени скрывали нас от посторонних глаз, и моему рассказу ничего не мешало.

Я поведал всё. Про детство и угнетение со стороны одноклассников. Про то, как сумел пойти против толпы, про Владимира Петровича и свои первые тренировки. Про Зои, про столкновение с Раулем и то, как я взял реванш. Наконец, про ультиматум группировки Жерома и встречу с «дроздами».

– Так я прибыл в Гибралтар. А дальше… Дальше была долина реки Харама, высота Пингаррон, Бискайя… Но я не хотел бы тебе рассказывать про эти дни. Война… В ней ничего красивого, в ней только смерть, грязь и боль. Я убивал твоих соотечественников во имя высокой цели, которая оказалась ложной. Но если бы я этого не делал, «красные» убили бы меня. Такая вот правда. И единственный поступок, которого я не стыжусь и который был бы достоин чести отца – это помощь тебе и твоим близким.

Девушка молча выслушала всю мою историю. По ходу повествования её лицо принимала то сочувствующее, то весёлое выражение: например, когда я с энтузиазмом вспоминал о своих победах на ринге. Когда же я говорил о Зои… девушка не смогла скрыть некоторого недовольства… ревности? Концовку же Дуниша восприняла с выражением скорбного понимания, а выслушав последнее признание… В её глазах я увидел такое удовольствие, что сам воспрял душой, будто солнце на меня взглянуло!

Басконка явно мне сопереживала, и явно была ко мне не равнодушна! А этот факт искрил кровь, как игристое вино!

Находясь совсем рядом с ней, я не мог не чувствовать её девичий запах. Не мог снова и снова не впиться взглядом в её глаза. Мои губы вечно раскрывались в улыбке, лишь я переводил на неё взгляд. По телу прошла такая волна лёгкости, будто я неделю отдыхал на лучших курортах! Это настоящая магия, и я был готов на всё, лишь бы ещё раз почувствовать это волшебное чувство.

– Дуниша… Кхм, я… я очень хотел бы, чтобы ты пришла ко мне ещё раз. Ты не против?

– Может, завтра?

И снова эта ласковая улыбка, и этот взгляд, подобный встающему на рассвете солнцу!

Девушка не могла бывать у меня каждый день, а потому четыре дня следующей недели я провёл в тоскующем ожидании, из-за которого с утра портился аппетит. Но во второй половине дня перед каждой встречей я уже вновь воспарял душой, в надежде, что завтра, завтра! И действительно, на следующий день я встречал эту сказочную девушку.

После той встречи, когда я рассказывал ей про свою жизнь, басконка пришла ко мне не с пустыми руками. Она не могла ещё признаться матери о наших встречах, а потому снеди, которой она принесла, было не так уж и много. Но как же вкусен был пирог, который девушка помогла испечь маме! Я без остатка проглотил оба куска, даже не подумав, что, возможно, один был рассчитан на неё. Тут же начал судорожно извиняться, мертвенно бледнел и заикался от волнения. Но наглая девчонка лишь счастливо рассмеялась и сказала, что постарается приготовить что-нибудь ещё. Выражая свою благодарность, я нежно взял её маленькую ручку в свою и мягко прикоснулся к ней губами. В последний же момент, подняв глаза и скрестившись с ней взглядом, я как бы сказал: «так же нежно я буду касаться твоих губ». Видя, как она встрепенулась, сжалась от одного моего прикосновения, нетрудно было догадаться, что Дуниша – совершенно неискушённая девушка. Впрочем, как и я. Но в её глазах наряду с испугом и волнением я увидел ответное желание – желание прикоснуться ко мне, почувствовать жар моих губ. И как же велико было искушение накинуться на неё, до боли сжать в своих объятиях, впиться поцелуем в её полные, нежные, ещё нетронутые губы. Ощутить тепло её тела, дышать только лишь ароматом шелковистых волос… Отстраняя её руку, но невероятно сильно желая хоть как-то растянуть этот миг, я слегка подул на её тонкие пальчики, лаская кожу…

Все три наши встречи мы безостановочно разговаривали, порой от волнения перебивая собеседника; не всегда осознавая смысл сказанного, мы одновременно искали глаза друг друга, но, найдя, смущённо отводили взгляд. И тут же весело и счастливо смеялись. Весело, потому что над собой, над своей неловкостью, и счастливо – потому что были рядом.

Настоящая война изначально стала запретной темой. Пробовали говорить об истории и литературе. Я любил историю и восхищался страной Басков, веками не покорявшейся захватчикам, в том числе таким серьёзным, как арабы или франки Карла Великого. Вспомнив о последнем, никак нельзя было оставить без внимания «песнь о Роланде». И как я и думал, романтичный Роланд, любимец француженок, для басконки был лишь очередным захватчиком. В Басконии были свои герои, свои романтичные рыцари.

Взять хотя бы Пелайо, победителя мавров при Ковадонге, или Санчо III, великого короля Наварры, происходившего из рода басков. Томаса Де Сулакарреги, неукротимого предводителя карлистов, павшего при осаде Бильбао; Сида Кампеадора, пускай просто общеизвестного испанского героя, но боровшегося с общим врагом – маврами.

Хотя… некоторое время спустя Дуниша начала называть меня «мой Эроллан» (баскское имя Роланда), – как и героя баллады – захватчика, пришедшего на её землю; но честного воина с добрым сердцем.

Дух свободолюбивых басков передавался в их сказках, в их мифологии. Горцы противостояли в них различным естественным и противоестественным противникам. Из того, что мне рассказала Дуниша, мне более всего понравились сказки: «Как появились в Пиренеях горы и ущелья» и про «моряков-басков и три волны». А «сказку про баска Ганиса и испанскую королеву», рассказанную мне перед тем, как мы расстались в очередной раз, я запомнил практически дословно:

«Случилось это в Басконии лет этак сто назад. Шли по горной дороге к перевалу, что отделяет страну Францию от страны Испании, двое: баск по имени Ганис, которого знала вся округа, и прекрасная девушка. И была эта девушка сама Испанская королева. Быстро шли Ганис и Испанская королева, но вот королева остановилась и спросила:

– Ганис, баск Ганис, как я смогу отблагодарить тебя за службу? Хочешь золота, Ганис? Идём со мной в Мадрид, и ты станешь там генералом или камергером.

– Камергером, королева? – улыбнулся Ганис. – Нет, я не могу быть камергером, потому что за дверями вашего двора не увижу вершин Пиренеев. Да и генералом, королева, я не смогу быть. Бой барабана не для моих ушей. Я привык к песне ветра, гор и деревьев. Мне нравится эта музыка, и только эта музыка – мой походный марш. Шерстяной берет баска, королева, дороже мне почестей и власти.

– Ганис, баск Ганис, вот и река, – сказала опять королева. – Высоко стоит в ней вода. И я вижу солдат, Ганис. Они хотят помешать нам. Но если ты спасёшь меня, если перенесёшь через эти бурные воды, то, когда я буду в Мадриде, я подарю тебе дворец и годы отдыха и богатства за эти минуты усталости.

– Не бойтесь, королева, – ответил Ганис. – Не бойтесь ни холода, ни бурного потока. Вы увидите свой Мадрид! Но ничего не говорите мне о дворце, который ждёт меня в Мадриде, молчите и о годах покоя и богатства. Что Ганис будет делать в вашем городе, где люди днём и ночью живут в каменных клетках, один над другим, один рядом с другим, как будто их заживо похоронили? Баск родился в горах и в горах должен умереть. Постель для баска – утёс, поросший мхом. Здесь он видит сны, и сны его пахнут тмином и тимьяном, они кружатся над его головой, как птицы над Пиренеями.

Замолчала королева и закрыла глаза. Расступились скалы, и поток остановил свои волны, потому что Пиренеям понравились слова Ганиса.

И солдаты не смогли выстрелить из ружей.

А когда королева открыла глаза, она была уже на другом берегу, генералы и камергеры встречали её, чтобы увезти в Мадрид.

А Ганис, никому не известный бедный баск в шерстяном берете, с макилой за поясом, остался в Пиренеях. Южный ветер – Айке Эгоа принёс к баскским селениям звон колоколов. Это королева Испании въехала в город Мадрид. Но Ганис остался в своей стране, среди своих друзей, своих гор, и Айке Эгоа рассказывал ему сказки такие же старые, как сама Баскония».

Конечно, на следующую встречу не обошлось без сказаний моей родины. Больше всего я любил сказки про богатырей: Илью Муромца, Добрыню Никитича и Алёшу Поповича. Они также понравились Дунише, и тем сильнее был её восторг, что все три былинных богатыря были историческими личностями. Ведь лежат же в Киево-Печерской Лавре мощи Святого Илии Муромского, прославленного в том числе, как и воина. Ведь был же дядя Владимира Красного Солнышка – Добрыня Никитич – другом и сподвижником Святослава и его сына, наместником Новгорода. И ростовский боярин Александр Попович, последний русский богатырь, сложивший голову в битве на реке Калке, в самоубийственной атаке, отбросившей монголов… Все они жили и творили свои подвиги во славу Русской земли.

Понравилась девушке и моя догадка о том, что Змей Горыныч – это образ, олицетворяющий степь и все кочевые народы, ею исторгнутые. Отсюда и срубаемые головы: одну срубишь – появится другая. Разбил Хазарский Каганат Святослав – и тут же пришли печенеги. Справились с ними Владимир Красное Солнышко и Ярослав Мудрый – налетели половцы. Остановили половцев – появились татаро-монголы… Не стало Золотой Орды, освободились от унизительной дани, но Московскую Русь тут же окружило кольцо враждебных ханств: Казанское, Астраханское, Крымское. Так и жили мои предки: в кольце «фронтов».

Со сказок и былин наших народов мы плавно перешли к литературе. Дуниша, конечно, знала и Мигеля Сервантеса, и Лопе де Вега; наверняка всем испанцам (а скорее, всем европейцам) были известны Дон Кихот и Санчо Панса, а также герои «Собаки на сене». А вот то, что между писателями имелся определённый конфликт, и Дон Кихот писался, в том числе, как карикатура на Лопе де Вегу – этого я не знал.

Ярая патриотка своей земли, басконка не могла пройти мимо философских измышлений Пио Бароха-и-Несси, не могла не восхищаться чистотой помыслов, которые воспевал Антонио де Труэба-и-ла Кинтана.

Чем мог ответить я? В эмигрантских кругах был очень популярен Бунин и его «Тёмные аллеи», понравилась мне и «Жизнь Арсеньева». Настоящий фурор произвели «Юнкера» Куприна. А из русских классиков более всего я уважал Лермонтова. Сегодня все знают его именно как талантливого поэта. Но ведь он – русский офицер, с честью сражавшийся на Кавказе! Между прочим, имел репутацию забияки и смельчака. Его «Мцыри» в юношестве часто лежал под моей подушкой – я черпал в герое произведения вдохновение для собственных свершений. И находясь в Бискайе, я не мог не сравнить героев Лермонтова с собой: ведь я также воевал в горах со свободолюбивым народом, также был очарован красотой горянки. Восхищение природой Кавказа перекликалось с моим восхищением Пиренеями.

И, конечно, эти сравнения находили благосклонное восприятие Дуниши; пересказы вызывали живой отклик и неподдельный интерес. Однако стихи Лермонтова я не цитировал. Помнил только одно и не мог красиво перевести его на испанский. Так что для этого произведения я ждал удобный момент, когда интонация и чувства, вложенные в слова, будут красноречивее перевода.

Я, правда, пытался перевести незамысловатые, но жизнеутверждающие стихи поэта и гусара Дениса Давыдова. Но уже на «…сабля, водка, конь гусарский…» я понял, насколько для меня как переводчика это неподъёмная работа.

Сирень отцветала, но заживали и мои раны. Под предлогом разработки ноги я выпросил у начальства разрешение гулять по окрестностям. Получить его было очень тяжело, ведь на одинокого солдата могли совершить нападение. Однако мне удалось (с помощью жалования) добиться цели. Для сохранности мне даже выдали револьвер.

А Дуниша открылась матери, что в её жизни появился настоящий кавалер. Не уточняя, впрочем, что он является врагом её народа. Гуляли мы днём и не очень долго – два, в лучшем случае три часа. Хотя этого было достаточно для любого происшествия, но мама как-то отпускала девушку. Полагалась, очевидно, на собственную интуицию.

Встречались мы в лесу, начинающемуся на скатах местных гор. Я и сам волновался за Дунишу; потому условился, что буду приходить заранее и держать её на виду, пока она добирается по дороге. Я восхищался природой страны Басков, только сюда попав. Теперь же окончательно и бесповоротно влюбился… Лес, в которым мы бродили, был достоин того, чтобы его воспели поэты.

На тропинках мягко шуршала неубранная листва, добавляя к нашим прогулкам какую-то осеннюю неторопливость и лиричность. Свежий весенний воздух, насыщенный ароматом горных цветов, хотелось вдыхать каждый миг – он пьянил и дурманил, делая и так счастливые моменты ещё более яркими. Вокруг, покуда удавалось бросить взгляд, буйно раскинулась зелень, радуя взгляд насыщенным светло-изумрудным оттенком.

Сам лес был представлены буками, вязами и дубами; молодая распускающаяся листва их дополняла острое чувство зарождения жизни, молодости и весны. Чем дальше мы поднимались, тем гуще росли деревья и тем сильнее становилось чувство оторванности от реальности. Горы напоминали о себе живописно разбросанными валунами, да изредка торчащими вверх скальными участками, покрытыми зелёным мхом. В одном месте они образовывали практически идеальной формы арку, под которой, загадочно улыбаясь, меня провела счастливая басконка.

– Что это за место? И чему ты так радуешься, маленькая хитрюшка?

– Это арка влюблённых. Считается, что если пара проходит под ней, то они навсегда останутся в памяти друг друга.

Я остановился, почувствовав удобный момент для… для чего? Додумать мне не дала Дуниша, весело прыснув и побежав вверх по дороге.

Здесь было прохладно, но не холодно. Запахи леса и пение птиц будоражили сознание, казалось, я попал совершенно в иной мир, басконскую сказку, в которой не было никакой Гражданской войны. Будто стоило углубиться в лес, сделать несколько шагов в сторону от тропинки – и всё, я уже не смогу вернуться… Жаль, что это не могло быть правдой.

Конечно, заживающая нога не позволяла мне заходить далеко. Но у нас было время, и с четвёртого захода Дуниша провела меня к своему любимому месту. И хотя я очень устал, волоча изрядно болеющую ногу, зрелище, которое мне открылось, превосходило самые смелые ожидания.

Тонкая горная речка в одном месте проходила сквозь скальный участок. При этом хаотично разбросанные валуны, густо покрытые зеленью, преграждали ей путь. Чистейшая вода будто протекала сквозь них, а затем срывалась вниз, буквально на полтора метра, чтобы наполнить маленькую чашу лесного озера. Из него речушка продолжала свою дорогу в предгорья.

Лес в этом месте рос не слишком густой, и солнечный свет отражался в глади родниковой воды, освещал кроны деревьев и бьющий поток маленького водопада. Зрелище завораживало.

– Тебе нравится?

– Да, Дуниша, это место великолепно! Как ты его нашла?

– Глупенький, я же ребёнком облазила всю округу. Подняться на полкилометра выше, и мы бы увидели высокий водопад, бьющий с пятнадцати метров. Но хотя он и красив, водной чаши там нет, и встать под струи падающей воды нет никакой возможности – камни невероятно скользкие, а поток очень силён… А здесь, чуть позже, летом, мы обязательно купаемся с подругами. Поверь мне, это невероятные чувства – встать под водопад и наслаждаться тем, как вода ласкает твоё тело.

Перед моим взором тут же предстала обнажённая басконка, купающаяся в этом самом озере. Видение было столь соблазнительным, что очевидно что-то изменилось в моём взгляде. Девушка, заметив это, игриво усмехнулась, склонилась над водой, и распрямившись, плеснула мне в лицо целую горсть родниковой воды!

Ну что же, если горянка думала, что я не отвечу, она заблуждалась. Ответная пригоршня окатила и её платье, и её голову. А пять минут спустя мы оба были мокрыми с ног до головы.

Побеждая в этой баталии, я, счастливо смеясь, обливал Дунишу с обеих рук. Но и с моей стороны произошла недооценка «противника»: с разбегу, дико визжа, басконка упругим шариком ударила меня в грудь. Естественно, я опрокинулся в воду, но и бойкая девчонка полетела за мной.

И вот она в воде, в насквозь промокшем платье, плотно облегающем её девичье тело. Лицо, покрытое капельками росы, мокрые волосы, откинутые назад, густые ресницы, от воды ставшие будто ещё чернее и так выразительно подчёркивающие её бездонные глаза… Она сама – моя сказка, моя мечта, моя женщина… Она оказалась слишком близко, чтобы я смог себя удержать, чтобы смог остановить свой порыв… Нет, она оказалась слишком близко, и, когда я прижал к себе дрожащую от холода хрупкую девушку, она не пыталась отвести голову, остановить моё движение… Мои губы нашли её уста и слились с ними воедино – с лёгкими укусами, горячо, жадно… Даже холод воды ненадолго отступил. Я чувствовал лишь гибкое тело юной девушки в моих объятиях.

Когда же мы всё-таки выбрались из воды, возникла необходимость раздеться, высушить одежду. Что же? На мне осталось нательное армейское белье, на ней – какие-то короткие панталончики и что-то, чему я не знал названия, сверху. Естественно, мокрое бельё не скрывало моего мужского возбуждения, и когда я вновь стал искать объятия девушки, она лишь смущённо отстранилась. Это было горько, но имело своё объяснение: ортодоксальные католики, баски считали интимную связь мужчины и женщины до брака верхом позора. Естественно, сейчас Дуниша испугалась (и довольно справедливо), что ещё чуть-чуть, и мы потеряем головы, совершим то, на что благословлены только супруги.

– Дуниша, не бойся. Клянусь честью русского дворянина, я не воспользуюсь твоей неопытностью и не лишу тебя чести. Прости за мой порыв, я…

– Нет, Никита, не извиняйся. Мне с тобой очень хорошо, просто сейчас этого и так достаточно. Но пока одежда сушится – давай посидим чуть поодаль друг от друга, – и, уже со смешком, она продолжила. – Теперь ты знаешь, каково удовольствие купаться в этом озере!

Пока сохла одежда, я также узнал, каково удовольствие стоять под струёй водопада… Как и говорила басконка, ощущения были какими-то волшебными, – будто холодная вода смывала всё горе, все обиды, усталость, делая чище не только тело, но и душу. Хотелось стоять под ней ещё и ещё.

Но время свидания подходило к концу, и пришлось возвращаться в город. Мы шли смущённые, не смея начать разговор. Это молчание было тягостным, я пытался собраться с мыслями, что-то сказать, – но в голове царил полный сумбур. Только на опушке леса перед самым расставанием девушка крепко сжала мою руку и сильно-сильно меня обняла, будто желая стать единым целым. И когда мои губы коснулись краешка её губ, она не отстранилась; на этот раз поцелуй был очень долгим и нежным.

В эту ночь я не мог уснуть, каждую секунду прокручивая в памяти видения дня. Наверное, самого счастливого в жизни. Хотелось петь, кричать, делиться своим счастьем с окружающими! Но я был вынужден хранить тайну.

Тело взбудоражилось так, будто по нему пускали электрические разряды. Понимая, что не смогу уснуть, я выглянул в окно. Огромная полная луна встретила меня, ночной воздух был неожиданно тёплым, а ночь пронзали серенады сверчков. И в этот миг я осознал, что невероятно хочу быть рядом с Дунишей. Не завтра, не послезавтра, а именно сейчас, именно в эту секунду!

Сборы заняли совсем немного времени. Не возникло проблем и на выходе из госпиталя – через незакрывающееся окно с торца корпуса. Здесь обычно курили.

Путь от госпиталя до дома басконки занял совсем немного времени. Я уже знал, где окно Дуниши, но, аккуратно стучась в него, замирал от волнения и страха. Когда же показалось лицо девушки, моё сердце забилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди!

– Никита, что ты здесь делаешь? Что случилось?!

– Да ничего, успокойся. Просто я не мог заснуть, не услышав ещё раз твой голос… Ведь ты не позволишь бессоннице мучить меня?

– Ха-ха-ха… Ты мой хороший! Ну, хитрый лис, я не могу отказать тебе в этом. И… и я тоже не спала. Не могла заснуть, вспоминала сегодняшний день. Мечтала, что ты пришёл бы ко мне и постучался в окно…

– Ах ты маленькая лисичка! Ещё меня называешь хитрым!

– Нет. Всё так и было. Мечты порой сбываются.

Повинуясь какому-то внутреннему порыву, я протянул к ней руки и позвал:

– Иди ко мне!

В одной ночной сорочке девушка перелезла через подоконник, и я тут же подхватил её на руки, на секунду задержав в воздухе. Она прижалась ко мне, как котёнок, ища тепло и защиту. Мне даже показалось, что девушка по-кошачьи заурчала.

Мы сели на лавочку во дворе их дома, тесно-тесно прижавшись друг к другу. Я уткнулся лицом в её волосы, не в силах отказать себе в наслаждении вдыхать их аромат, девушка же уютно устроилась в моих объятиях, не желая нарушить магию этого мгновения.

– Дуниша, помнишь, мы говорили о стихах Лермонтова? Я немного слукавил, когда сказал, что не знаю наизусть его произведений. Кусочек одного я припас, в надежде перевести и прочитать. Перевести на испанский я не смог, но хочешь услышать его на русском?

– Конечно, мой милый Эрролан, я как раз и хотела послушать тебя на твоём родном языке…

Бурно вспыхнувшие чувства заслонили войну. Казалось, что её больше нет или она есть где-то в другой стране, другом мире. Что же, мой мир действительно стал на некоторое время иным, но война никуда не делась и продолжала собирать свою кровавую дань.

С момента моего попадания в госпиталь прошло уже больше месяца. И всё это время упорнейшие бои в стране Басков продолжались. После неудачного для меня штурма Бермео части франкистов, усиленные итальянцами, начали наступление на Бильбао, столицу Бискайи. Республиканское командование оттянуло войска к «Центуриону» (системе комбинированных долгосрочных и земляных укреплений, воздвигнутых вокруг столицы). Создавали его французские инженеры, строившие линию Мажино. Собственно говоря, по планам правительства, «железный пояс» (второе название «Центуриона») должен был стать основным рубежом обороны, на котором будет дано решающее сражение за страну Басков. Что же, они не ошиблись насчёт «решающего». Только не угадали «финалиста».

В сырой от росы и измятой одежде мы спешно возвращались из леса. Как бы то ни было, девушке было очень стыдно показаться в таком виде перед горожанами. Я это прекрасно понимал, хотя шансов проскочить незамеченными у нас было немного: и меня, и её наверняка уже искали.

Однако до больницы нам не встретилась ни одна живая душа. Вход в корпус никто не охранял, а больные, слава Богу, ещё спали. Однако волнение снова охватило меня: вдруг мы его не застанем?! Но обошлось.

Главный военврач (между прочим, наваррец), пил для бодрости утренний кофе. Наш заход в его кабинет несколько ошарашил благородного испанца (родом последний был из дворян). Потому и моё обращение к нему было соответственным:

– Дон Алехандро! Я прошу простить меня за неповиновение и за то, что пострадали те славные воины, оставшиеся меня сторожить. Однако уважаемый Айнгеру обманул вас, заявив, что я желаю бежать. Это, безусловно, не так. Вы можете запросить информацию обо мне в тех терциях, в которых я служил. Более того, я надеялся, что мои командиры оставили мне хоть какую-то характеристику, указывающую, что я мужественно сражался. По крайней мере, мои раны, полученные в бою, должны свидетельствовать об этом.

– Никакой характеристики у вас нет. Что до ран, то в бою их получают и трусы. Но предположим, я вам верю. Синьора, стоящая рядом с вами, – ведь это дочь многоуважаемого Айнгеру?

– Точно так, дон Алехандро. Я скажу более: именно в этой юной сеньоре, а точнее в нашей с ней любви, кроется истинная причина той неприязни, которую питает ко мне её отец.

– Синьора Дуниша, это правда?

Невероятно смущённая, девушка не смогла вымолвить ни слова, лишь кивнула.

– Предположим, вы оба говорите правду. Но зачем же вы ко мне пришли? Попросить дать вам отсрочку перед фронтом или наказать человека, солгавшего про вас? Учтите, бумаги подписаны и отсрочку я вам дать уже не смогу.

Дуниша вздрогнула и бросила на меня полный волнения взгляд.

– Дон Алехандро, не то и не другое. Я хочу, чтобы вы нас поженили.

– Что?!!

– В армии существует давняя традиция, сложившаяся столетия назад: на поле боя или на корабле, властью заключать брачные союзы наделён командир подразделения. На момент моего нахождения в госпитале моим непосредственным командиром являетесь вы.

– Ну, это пережитки прошлого. И потом, мы в Испании. У нас браки заключаются в Церкви, а обычаев заключать светские браки, как в проклятой Республике, у нас нет. Нужно благословление родителей, да к тому же, вы наверняка не католик, а ортодокс! (при этих словах доктор даже слегка поморщился).

– И мы всё это прекрасно понимаем. Поэтому и пришли к вам. Подумайте сами: уважаемый Айнгеру недолюбливает меня с самой первой встречи. И мне кажется, источник этой неприязни заключается в том, что уважаемый отец моей любимой видит во мне захватчика. Кстати, для вас он вряд ли делает исключение. Естественно, он не даст никакого благословления. Что касается моих родителей, – то мой отец пал на поле брани, а мама сейчас томится в Гибралтаре.

– Хорошо, я понял про волю родителей. Однако вы могли объяснить это любому падре в любой Церкви.

– Да. Но у нас принято так: не муж приходит в дом жены, а жена в дом мужа. И когда русский мужчина берёт в жены иноверку, её обязательно перекрещивают перед Венчанием.

– Что же, если уважаемая синьора Дуниша готова пойти на этот шаг, и поменять Святую Римско-Католическую Испанскую Церковь на веру ортодоксов – это её выбор. Но я же вам ничем не могу помочь. Закончится война, вы встретитесь, девушка снова подумает и сделает выбор.

– Я уже сделала выбор!

Басконка устремила на врача гневный взгляд.

– Дуниша, не горячись. Дон Алехандро, вы лжёте. Поскольку именно вы можете помочь и заключить наш брак, который признает испанская власть, Церковь и родители моей жены.

– Послушайте, вы меня утомляете. Вы – не испанец, ортодокс и требуете отдать вам в жёны (без благословления родителей!), истинную испанку и католичку. Я не пойду на этот шаг.

– Не испанец? Но я доброволец, что воюет в Испании ради того, чтобы «красная» ересь не одержала победы! И не истребила ту самую Римско-Католическую Церковь на вашей земле! Отец моей любимой не благословит нас из-за ненависти, что испытывает к захватчикам Бискайи, которым являетесь и вы! А между тем, я спас его дочь от изнасилования, а может ещё чего и похуже, – что могли с ней сделать марокканцы?! Мой же отец не благословит мой брак потому, что пал на войне с тем же врагом, с которым боремся и мы! Да, я не испанец, не католик, но я с честью дрался на вашей земле ради вашей же жизни и свободы! И вот она, благодарность?! Я люблю девушку и желаю стать её супругом и по чувствам, и по долгу, – так как фактически мы уже стали мужем и женой! Но вместо того, чтобы помочь влюблённым, вы обрекаете их на разлуку, а Дунишу ещё и на бесчестие! И в этом заключается Испанская честь?! «Вы, русские добровольцы, можете воевать и умирать рядом с нами, но мы никогда не отдадим за вас своих дочерей!» Так получается?!!

Дон Алехандро побледнел и взволнованно задышал. Под конец моей речи он вскочил, торопливо застёгивая пуговицы на кителе.

– Не надо попрекать испанцев в бесчестии. Синьора Дуниша, вы желаете стать женой этого мужчины?

– Да!

– Что же. Возьмитесь за руки. Синьор Никита, вы желаете стать мужем этой прелестной девушки?

– Да!

– Тогда объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать супругу…

Помимо невероятной формы документа, подтверждающего наш брак (с печатью госпиталя на обороте и подписью дона Алехандро) я сумел также раскрутить главврача на недельный отпуск. Аргументация была следующей:

– Во-первых, даже на войне по случаю бракосочетания полагается кратковременный отпуск;

– Во-вторых, моя нога хоть практически и зажила, но как раз ещё неделю относительного покоя ей было бы потребно дать для полного восстановления;

– И в-третьих, я обязан был показать супруге старой и больной маме.

Третий аргумент подействовал сильнее прочих: видимо в доне Алехандро жило особое отношение к матерям. Он не только дал мне отсрочку, но и договорился по моей просьбе о том, чтобы меня с Дунишей взяли в качестве санитаров в санитарный же поезд. Он отправлялся на юг Испании этим вечером.

Теперь меня ждало объяснение с тестем.

Очевидно, Айнгер, получив известие о том, что мы в больнице, сразу примчался сюда. Когда же мы вышли с документами от главврача, отец жены будто перешёл на новую ступень ярости: он мертвенно побледнел и не произнося ни слова, жестом пригласил меня в свой кабинет. Честно сказать, идя следом за ним, я попеременно напрягал затёкшие мышцы, пытаясь их размять: был уверен, что баск на меня накинется. Однако, он начал свою партию вполне миролюбиво:

– Ты добился своего и опозорил мою семью. Но что дальше? Через неделю ты вернёшься, отправишься на фронт, – и кто даст гарантию, что ты выживешь? Ты подумал о Дунише? Подумал о том, что с ней будет, когда она останется вдовой русского? Да даже не вдовой. Баски не признают брак, заключенный наваррским офицером, а не священником.

– Да, я подумал. Мы не вернёмся.

Айнгеру удивлённо воззрился на меня.

– И что же ты сделаешь, дезертируешь? Подашься к республиканцам? И будешь рисковать при этом моей дочерью?

– Нет, зачем. Я устал от вашей войны. Всё что я увидел и узнал на этой войне, заключается в том, что правые и виноватые есть с обеих сторон. Что обе стороны прикрываются высокими идеалами, но на деле ведут борьбу за власть. Может я и не прав, и коренным испанцам эта война видится по-другому. Но я, повторюсь, от неё устал.

– И каков же твой план?

– Он весьма прост. Когда наша группа добровольцев приехала в Испанию, мы оставили немалые средства на счету в банке, доверив его моей матери. Практически все мои соратники погибли, и я заберу лишь свою долю, но она и так будет немалой. Нам хватит этого на первое время. Пускай не безбедно, но точно неголодно жить будем. И не в Испании. Думаю, Франция понравится Дунише.

Айнгеру внимательно посмотрел на меня. В его взгляде более не читалось неприязни.

– Увезёшь её отсюда? Может, это и к лучшему… Во Франции нет войны, и вряд ли кто посмеет на неё напасть. А ты, я уже вижу, сможешь защитить Дунишу. Ответь на последний вопрос: ты любишь её?

– Всем сердцем. Она самое лучшее, что случилось в жизни.

– Что ж. В это я охотно верю. Тогда я попрошу извинить меня за мою несдержанность и грубость. Отцовский страх за дочь затмил мои глаза, я не хотел слушать и не слышал. Вы же всё-таки пошли против родительской воли, но порой такое совершается ради большой любви. И чтобы вы не были преступниками в этом понимании, мы с матерью дадим вам родительское благословение.

Оказалось, что у Дуниши в семье есть ещё младшие брат и сестра. До вечера у нас было достаточно времени, и мы провели его в её доме. Айнгеру настоял на том, чтобы мы устроили брачный пир и пригласил соседей.

Мария (мама, довольно молодая ещё женщина) была ужасно расстроена и ни в какую не хотела отпускать дочь. Лишь разговор с Айнгеру удержал её от «излишнего волнения». Но всё равно, тёща весь день была бледнее белого полотна.

И сама Дуниша в какой-то момент, возможно, засомневалась и испугалась разительных перемен, наступающих в её жизни. Её легко было понять: ночью была романтическая сказка и волшебное прощание с любимым, которое должно было навечно остаться в памяти. Утром сказка стала реальностью, а любимый – мужем. Но вот вечером её ждало расставание с семьёй, дорога – и новая, ещё неизвестная жизнь. Конечно, ей было не по себе.

Пришлось отозваться в её сторону:

– Милая, свой выбор ты сделала тогда, когда ночью сбежала из дома. Но поверь, это расставание будет не вечным. Война когда-нибудь закончится, границы откроют, и мы обязательно приедем к твоим родным. А сейчас я увезу тебя отсюда. Ты покрестишься в Православие, мы венчаемся и станем настоящей семьёй. А потом Франция! Мы обязательно побываем с тобой в Париже: Енисейские поля, Эйфелева башня… неужели ты никогда не хотела это увидеть?

Девушка с надеждой посмотрела на меня. Её грустные глазки на мгновение прояснились. Затем она нежно погладила меня, крепко прижалась. Конечно, разумом можно многое понимать, однако сердце предчувствовало расставание с близкими. Но ничего, грусть расставания пройдёт, и у неё теперь уже будет новая семья.

Свадебный пир был по-военному скромен, а наливок и вина было больше, чем тарелок с едой. Однако на столе был и припрятанный хамон, и свежеиспечённая тортилья, и свежие овощи. Плюсом шли консервы, мясные и рыбные.

Было поднято много тостов за молодых, за здоровье их будущих детей, за родителей молодожёнов. В какие-то моменты было грустно, иногда весело. А в целом, всё прошло очень хорошо и душевно.

Однако всё кончается, кончился и наш свадебный пир. Пришло время расставания. Айнгеру крепко пожал мою руку, а потом, не удержавшись, обнял. Дочь он наставлял во всём слушаться мужа. Мария молитвенно просила меня беречь Дунишу и заботиться о ней. Сама же девушка долго прощалась с матерью. Очевидно, последняя была для неё самой близкой в семье, и являлась, в том числе, близкой подругой. Маленькие только бегали вокруг, неспособные осознать, что сестра уезжает на очень и очень долгое время.

Но вот и поезд. Для нас с девушкой был выделен крохотный закуток с единственными, узкими нарами, рассчитанными на одного человека. Ничего, в тесноте, да не в обиде. Молодым мужу и жене наоборот пристало спать как можно ближе.

Нам выдали форму, и начальство прямо заявило о том, что раз мы заняли места санитаров, то обязаны выполнять все их обязанности в полном объёме.

Ничего, справимся. Лишь бы быстрее попасть в Гибралтар.

Мерный перестук колёс убаюкивал не хуже, чем материнская колыбель. Мы уже практически приехали. Но как же нелегко дался нам этот путь.

Я всегда пренебрежительно относился к санитарам. Нет, они помогали эвакуировать раненых, а некоторые, особо героические личности, вытаскивали ребят прямо из-под огня, при этом зачастую погибая вместе с теми, кого пытались выручить. Но таких на фронте были единицы – тех, кого солдаты искренне уважали.

Основная же масса в бою не участвовала и подвигами не блистала. Потому и заслуживала у фронтовиков снисходительное, если не сказать презрительное отношение. Однако в поезде я по-иному взглянул на обязанности санитаров.

Я, как молодой и сильный мужчина, участвовал в тех операциях, когда раненых необходимо было держать силой. И хотя мне довелось повидать до того уже много фронтовых ужасов, операционная мне запомнится надолго. Ночью мне снятся крики тех, кого резали живьём на хирургическом столе.

В поезде стоял ужасный запах гноя, крови и мочи. Один этот «аромат» способен был сбить с ног. И в течение нашей поездки я много раз пожалел, что выбрал для себя с Дунишей именно этот путь, хотя он и был самым безопасным и быстрым.

Но на долю моей молодой жены выпали не менее, а порой и более жёсткие испытания. К примеру, многие раненые не могли сами вставать, и им приходилось подавать «утки», что входило в обязанность санитарок. Конечно, это естественно, но от того не менее отталкивающе. Более того, многие санитарки не стеснялись ложиться под «больных»; моей жене также поступали различные «предложения».

Когда она прибежала ко мне вся в слезах и срывающимся голосом рассказала о пристающих, я чуть не наделал ошибок. Взять себя под контроль удалось лишь тогда, когда обидчик уже валялся на полу в крови (от моих ударов и раскрывшихся ран), а меня обступили «выздоравливающие». Но их пыл охладил тот факт, что я сам оказался фронтовиком и защищал право мужа.

Далее последовало разбирательство с начальством, в ходе которого мы получили первое и последнее предупреждение.

Но теперь всё это было уже практически в прошлом. В трёхдневной поездке (состав регулярно делал остановки) были и свои положительные моменты. К примеру, вид крови и смерти оказался отличным афродезиаком. И когда мы с Дунишей оказывались вдвоём в нашей крохотной каморке, наши нервы восстанавливались простым и очень жизнеутверждающим способом. Порой мы даже не успевали снять одежды: столь жадно накидывались друг на друга; невольные стоны и даже крики стали темой замечаний (и обсуждений) со стороны дежурного персонала. После чего Дуниша ещё полдня ходила пунцовой от смущения, а мужчины норовили похлопать меня по плечу.

Но наконец-то наш длительный путь закончился. Взяв с собой нехитрые пожитки, мы со всех ног устремились к дому матери. Точнее, спешил я, а жена старалась поспевать. Но и её захватило моё радостное волнение.

Когда же я ступил на порог материнского дома, меня вдруг кольнул невольный страх. А вдруг что-то случилось? А вдруг дома никого нет? Ведь всё последнее время я не получал писем.

С дробящим барабанную дробь сердцем я постучал в её дверь. Ответа не последовало. Тогда постучал ещё. Потом ещё.

Когда мне вновь не открыли, я стал барабанить к соседям. Тоже молчание. Встревоженная жена стояла рядом.

Но вдруг от материнской двери послышался тихий скрип. Дверь наконец-то открылась… В сильно постаревшей женщине я не сразу-то и признал маму. Когда же наконец понял, что это она, из моих глаз неудержимо потекли слёзы. Я бросился к ней, сжал в объятиях и тихо вымолвил:

– Мама, это я… Прости мама… Прости…

И несмотря ни на что, это был счастливый день.

Матушка не сразу меня признала, но когда поняла, что её сын вернулся, она будто разом сбросила лет двадцать. Мы долго держали друг друга в объятиях и просто плакали. Только когда матушка наконец-то пришла в себя, она увидела Дунишу. Моя молодая жена очень сильно стеснялась этой семейной сцены, ещё более она стеснялась общаться. Но и мама была удивлена присутствием молодой девушки. Когда же я официально представил жену… на лицо графини стоило посмотреть: удивление, изумление, оценивание вперемешку с ревностью, но, наконец, и радость калейдоскопом меняли друг друга. Радости было больше всего и это обнадёживало.

Вначале мы засыпали друг друга сбивчивыми вопросами, затем мама, спохватившись, бросилась за продуктами. Мы с Дунишей увязались следом. Купив на местном рынке всё необходимое, матушка занялась готовкой, пригласив на помощь сноху. А я лёг спать.

И за очень долгое время я спал без кошмаров, не просыпаясь от малейших шорохов и стуков. Не видел во сне ни лиц павших друзей, ни поверженных мною противников.

Проснулся я от сумасшедших запахов, витающих в доме. Как же сладко просыпаться не от гула канонады или бомбёжки, не от утренней побудки или клича начальства… Нет. Просто запах вкусной, домашней еды, на которую проголодавшийся молодой организм сразу среагировал. И в теле нет ощущения какой-то скованности, тяжести, а лишь радость и волнение.

И вот он, торжественный ужин. Мои женщины запекли целых четырёх цыплят особенным рецептом моей мамы: птицу перед печью снаружи и изнутри обмазали смесью сметаны и мелко порезанного чеснока, предварительно крепко посолив и поперчив. А после внутрь добавили варёную гречку, смешанную с обжаренными луком, морковью и грибами. Сказочная вкуснотища!

К этому блюду добавьте салат из свежих овощей и мягкого сыра, заправленный постным маслом и щедро посыпанный душицей, да взвар из фруктов. На десерт же пирог с ягодами и местным джемом… В общем обе мои любимые женщины с нескрываемым восхищением и любовью наблюдали за тем, как браво я расправляюсь со снедью.

За столом мы практически не поднимали тему войны, не считая рассказа о нашем с Дунишей знакомстве. При этом девушка гордо и счастливо описывала подробности схватки, которых я уже и не помнил. А матушка с нежной гордостью смотрела на меня и говорила: «Да, он у меня такой». Потом поймала настороженный взгляд замолчавшей Дуниши и тут же поправилась: «У нас, у нас, родная ты моя!»

В основном же Дуниша рассказывала о своей семье и Бискайе, мама – также о семье, о России и немного о моём отце. Я только удовлетворённо слушал их женское щебетание.

Вечером мы вышли на веранду и общаясь, провели там время до глубокой ночи. Закатный Гибралтар был наполнен запахом моря, а воздух был очень тёплый: не жаркий, не чуть прохладный, а именно тёплый, мягко обволакивающий.

Я неохотно вспоминал подробности боевого пути. Правда, уже не врал, так ведь и шрамы то не скроешь! Мельком помянул о фактической гибели группы «дроздов». Ни раздавленного капитана, ни мясорубки на Пингаррон, ни пулемётной «вилки» в которую меня брали баски, ничего этого в моём рассказе не было. Но и того, что было, хватило, чтобы маме стало плохо. Только последние мои слова будто окрылили её:

– Мы возвращаемся домой.

В Гибралтаре не было строгого учёта военных. По крайней мере, как только я приоделся в цивильное, с расспросами уже никто не приставал. Пассажирских кораблей во Францию не было, однако, выросший в порту Марселя, я знал, что и где искать, и какие вопросы задавать. Небольшое судно, капитан которого, очевидно, не гнушался контрабандой, через два дня отплывало во Францию. И что важно, путь держало в Тулон. Ведь говоря маме о доме, я, к сожалению, говорил не о России, но уж тем более и не о Марселе.

За эти два дня мы рассчитались за жильё и завершили любые возможные дела в городе. Их было не так и много. Больше времени я провёл, гуляя с женой по Гибралтару, посетил вместе с ней в один день театр, в другой – кино. Нам очень понравился местный парк, а ещё больше укромный пляж километрах в трёх от порта. Там мы с Дунишей от души накупались, наслаждаясь свежестью моря и отсутствием зевак.

Мне было интересно – а буду ли я вспоминать Зои? Ведь именно с ней я провёл так много счастливых и весёлых минут, плескаясь в морской воде… Нет, не вспомнил. Жена полностью захватила и моё тело, и сознание, и, видимо, даже память. Ну и отлично!

Закат мы встречали вместе, совершенно особенно чувствуя этот волшебный момент: когда море будто поглощает солнце. Я понял, что отныне подобные мгновения должен (и буду!) переживать лишь с Дунишей. Ну, и может ещё с детьми. Ведь они у нас точно появятся!

Перед отплытием я также закончил все свои коммерческие дела.

Мелкие драгоценности, как мы и условились с «дроздами», были достоянием моей мамы. Но вот деньги и более крупные вещи – те могли понадобиться моим товарищам. Ведь Владислав Михайлович мог просто не восстановиться после травмы головы, а Илья Михайлович был ранен, когда мы расставались. Но даже и та треть средств, которую я забрал, вполне могла обеспечить новую жизнь хотя бы в первое время. Своим соратникам в банке я оставил письмо, предупредив служащих о возможном их появлении. В том же месте, где жила мама, оставил секретное послание, которое адресовало бы их в банк.

Кажется, всё.

Мы уплывали на рассвете. Несмотря на раннюю пору и утреннюю свежесть, пока берег был виден с борта корабля, мы с женой смотрели на землю удаляющейся Испании.

Она покидала свой дом, теперь уже общий дом, частью которого подспудно считала себя. Впереди же её ждала неизвестность, сдобренная лишь надеждами на лучшее, да присутствием мужа. И её волнение, желание как-то проститься с родиной было объяснимо.

А что я? Моя жизнь разительно изменилась за последние полгода, я стал совершенно иным человеком. Впереди меня и мою семью ждала новая жизнь, и я надеюсь, она будет гораздо более благополучной.

Рядом со мной стоит любимая женщина, и, несмотря на все ужасы, что мне пришлось здесь пережить, я был благодарен испанской земле. Она закалила меня, позволила обрести свою веру и свой путь, а главное – подарила любовь. И как бы я не хотел её покинуть, сердце сжималось от невыраженной грусти.

Прощай, же, страстная в любви и ненависти Испания! И поскорей уже обрести тебе мир, ведь ты этого заслуживаешь…

Никита и его ближние покинули Испанию. Для них кошмар гражданской войны остался в прошлом. Но страна, охваченная братоубийственной войной и интервенцией, продолжила истекать кровью.

В тот момент, когда возлюбленные бросали прощальные взгляды на удаляющийся Гибралтар, под Мадридом на земле и в воздухе кипело жестокое сражение. Республиканцы начали наступление на группировку генерала Варелы (когда эмигрант выздоравливал в Очандиано), охватывая её с севера (наступая на Брунете) и с юга (выдвигаясь из предместий Мадрида). Это были отборные части, после Харама и Гвадалахары верившие в свою победу. И она вполне могла им достаться: у противника на этом участке не было даже сплошной линии фронта! Только цепочка опорных пунктов.

Замысел командования «красных» (по большей части продиктованный советскими военспецами) был максимально прост и эффективен: блокировать опорные пункты и, используя превосходство многочисленной бронетехники, рвануть вперёд, на оперативный простор. Группировку франкистов планировали взять в «клещи», соединясь в районе города Мостолес. Были приняты и превентивные меры: группами советских диверсантов была выведена из строя железнодорожная магистраль Талавера-де-ла-Рейна – Навальмораль-де-ла-Мата, имевшая огромное стратегическое назначение: именно по ней франкисты могли своевременно перебросить резервы. Для развития наступления был выделен крупный резерв в две дивизии, который в решающий момент был способен переломить ход битвы.

И успех сопутствовал республиканцам: к примеру, в ночь с 5-го на 6-е июля легендарная 11-я дивизия Энрике Листера просочилась сквозь опорные пункты франкистов и внезапным штурмом взяла Брунете. Но развить первый успех испанцы не смогли. Вместо того, чтобы двигаться вперёд, они намертво засели перед теми самыми опорными пунктами, которые должны были лишь блокировать. Но нет, вместо этого они решили брать их штурмом. А учитывая, что франкисты неплохо закрепились, штурмы получились кровавыми, с большими потерями пехоты и техники.

А дальше пошли вообще малообъяснимые действия республиканцев: ударная группировка, наступающая с севера, повернула с юга на восток, но при этом никакого успеха не добилась. Тогда её снова развернули на юг. А части, атакующие из южных предместий Мадрида, в начале наступления добившись неплохих результатов, без приказа откатились назад. Фактически, на земле разработанный план наступления воплощала в жизнь только 11-я дивизия Листера. Но наступательного порыва только одного соединения было явно недостаточно.

В воздухе развернулось, наконец, сражение «равных»: с севера спешно перебрасывался «легион Кондор», а противостояли ему советские и испанские асы. Благодаря техническому совершенству новых «Мессершмиттов», франкисты наконец-то добились преимущества в воздухе. Но надо отметить, что И-16 («моска» – муха по-испански) были вполне конкурентоспособны очередному противнику – бои шли на равных.

Любимой тактикой немецких пилотов становились атаки с превышения: «мессеры» были способны набирать большую высоту, а также превосходили советские истребители в горизонтальной скорости. Зато последние были манёвреннее; во время атаки противника они старались развернуться к нему на встречу и сойтись в лоб. Массивный бронированный двигатель советских машин надёжно защищал лётчика, а вот «худой» нос «Мессершмитта» никакой защиты не обеспечивал. И лобовых схваток немцы старались избегать. В случае, когда этого сделать не удавалось, несли потери, вполне сравнимые с потерями республиканцев.

Зато лёгкой добычей становились тихоходные штурмовики R-Z («Резанта») и R-5 («Наташа»). Немецкие бомбардировки продолжались и днём, и ночью, при этом днём, наученные горьким опытом итальянцев, бомбардировщики «Кондора» сопровождало сильное истребительное прикрытие. Ночных же истребителей у республиканцев не было в принципе, и пока советский военспец Анатолий Серов не создал группу добровольцев, летающих на И-15, ночные бомбардировки немцев совершались безнаказанно.

Несмотря на активное сопротивление советской авиации, к концу сражения противник полностью овладел инициативой. Она была обусловлена численным превосходством, достигнутым за счёт увеличения поставок из Германии и Италии. Так что победа «Кондора» в небе над Брунете стала неизбежной. Но в небе над Бискайей, когда пилоты «мессеров» только набирали опыт, а «Кондор» только сформировали (и численно легион был значительно меньше), немцев можно было разбить.

А на земле неумелое руководство ударными частями, а также нежелание самих же испанцев сражаться за республику, вело «красных» к поражению. Нет, фронт не рухнул, а начавшееся контрнаступление франкистов было остановлено, хотя и ценой больших потерь. Но вместо блистательной победы и коренного перелома в войне, республиканцы добились за двадцать два дня сражения клочка земли (пятнадцать километров в ширину, двенадцать в глубину), при этом потеряв двадцать тысяч человек, сто самолётов и шестьдесят один танк Т-26. Это против двадцати трёх самолётов у франкистов! Правда, численные потери последних также были немалыми – семнадцать тысяч человек. Но главное: республиканцы потеряли веру в победу. А ведь именно эта вера зачастую определяет победителя.

Наступление на Север было отсрочено на пять недель. Но как могли использовать это время Сантандер и Астурия, не получавшие никакой военной помощи? И находящиеся, фактически, в окружении? Все оборонные заводы, которые могли дать военную продукцию, остались в Бильбао. Была, правда, предпринята успешная попытка прорыва морской блокады эсминцами «Сискар» и «Хосе Луис Диас». Разработали её советские военно-морские советники А. П. Александров и А. В. Кручёных. Согласно разработанному плану «Сискар» вышел из Сантандера в направлении порта Хихон. За эсминцем погнался мощный крейсер «Адмирал Сервера». Как только корабли удалились от Сантандера, второй эсминец разогнал канонерские лодки франкистов и провёл транспорты с грузами. Получив сигнал от канонерок, «Адмирал Сервера» прекратил преследование и бросился к Сантандеру. А «Сискар» поплыл дальше к Хихону, отбросил два боевых судна мятежников и привёл в порт грузовые суда. «Адмирал Сервера» снова помчался к Хихону, но снова опоздал…

Красиво и изящно, но несколько кораблей с грузами изменить плачевную ситуация на Севере были неспособны. 14 августа началось наступление франкистов на Сантандер, которое, благодаря огромному численному и качественному превосходству техники, сразу стало успешно развиваться.

Добавился и тактический просчёт командования республиканцев в лице генерала Гамира Улибарри. Последний не внял толковому совету генерала Льяно де Энкомьенда, который предлагал сократить линию фронта и расположить оборонительные рубежи по горным цепям. Баскам такая тактика подарила месяц упорных боёв, в ходе которых горцев сдвигали в день в среднем только на 750 метров.

В итоге оборона Сантандера посыпалась как карточный домик. Штаб одной дивизии, к примеру, перебежал к врагу. Началась паника, которую с трудом смогли усмирить.

Баски мужественно сражались с итальянцами на побережье. Но их руководство договорилось с врагом о «сепаратном мире» (!). Последние подтвердили его и дали гарантию, что не станут препятствовать эвакуации. В итоге, вместо того, чтобы отступить в Астурию и драться до последнего (астурийцы ведь сражались за Бильбао!) баски дружно промаршировали в ловушку.

Нет, итальянцы, видимо, всерьёз намеревались сдержать обещание. Только эвакуирующихся окружили части франкистов и легко пленили уже безоружных горцев. А на все протесты итальянцев они даже и не посмотрели. Кто знает, может быть, и протестовали для галочки, чтобы сохранить лицо?

А Улибарри «отличился» ещё раз, промедлив с отступлением в Астурию. В итоге, больше трети армии оказалось в окружении и угодила в плен.

Одним словом, кампания за Сантандер, длившаяся двенадцать дней, была маловыразительна. В «крупном» танковом сражении, где с одной стороны в бой шли итальянские танки-танкетки, а с другой – самодельные «трубии» баскской сборки, «Рено» первой мировой и советские пушечные бронеавтомобили, было подбито целых две танкетки франкистов. А в разыгравшемся над Сантандером крупнейшем на Севере воздушном сражении ВВС мятежников потеряли всего несколько бомбардировщиков. Правда, у республиканцев практически не было новых самолётов, а их общее число чуть ли не в десять раз уступало противнику. Со стороны же франкистов в этой кампании отличились части наваррцев: искусно маневрируя, они умело обходили узлы обороны врага.

Самая героическая страница в этом сражении – это прорыв в Астурию девяти бригад республиканцев. Но и здесь отметился советский воин – лётчик Иван Евсевьев, командир группы истребителей. Он сумел сбросить окружённым республиканцам вымпел с точным маршрутом отхода. При этом красного «сокола» атаковали сразу два «мессера». Однако лётчик выполнил свой долг, попутно сбив одного противника. В это же время его бойцы сбивали самолёты франкистов прямо над вражеским аэродромом.

Несмотря на потери, понесённые под Брунете, республиканцы решили ещё раз оказать помощь северянам. Была предпринята очередная попытка наступления, на этот раз на правом крыле фронта. Первоочередной целью стала г. Сарагоса, столица Арагона.

Для проведения операции был привлечён «коммунистический» корпус Модесто, численностью до восьмидесяти тысяч наиболее идейных и боеспособных солдат. Наступление должны были поддержать сто три танка Т-26. Немалые силы, учитывая поддержку авиации и большего, чем под Брунете, количества артиллерийских стволов.

А противостояли им второсортные подразделения, «очаговая» оборона. То есть республиканцы обладали всеми условиями для успешного наступления. И удар, нанесённый 24 августа сразу на восьми направлениях, был довольно чувствительным. «Красные» прорвали фронт сразу на нескольких участках. Но снова повторились те же ошибки, что были допустилищены при наступлении на Брунете. К примеру, 12-й корпус (самый южный) изменил направление движения к Сарагосе (навстречу наступающему Листеру), и ввязался в бои за населённый пункт Бельчите. А Листер, наступающий на центральном участке, добился успеха в прорыве обороны противника. Но вместо того, что стремительным броском захватить Сарагосу, как это случилось с Брунете, он на день отложил наступление, желая дождаться остальных. Впрочем, на это имелись объективные причины: ведь оторванная от своих тылов под Брунете, его дивизия оказалась на острие контратак противника. И потеряла шестьдесят процентов личного состава. Понятно, почему Листер не стремился вырываться вперёд!

Но главная причина задержки наступления республиканцев – это героическая оборона населённых пунктов Кинто и Бельчите. На защиту маленьких крепостей вышло всё население: так, в Бельчите мэр города погиб на баррикаде, а его дочь, с оружием в руках попала в плен. И надо отметить, что в Бельчите, державшимся до 6 сентября, дрались белоэмигранты. Это были одни из первых русских добровольцев, прибывших сражаться в Испанию против «красных». Наверняка известно про генерал-лейтенанта А. В. Фока и штабс-капитана Я. Т. Полухина. Они были теми, кто вдохновлял соратников и вёл солдат в бой личным примером. Несмотря на возраст, участвовали в яростных рукопашных схватках, а благодаря огромному опыту организовывали стойкую оборону. Фок застрелился, когда закончились патроны: белый генерал больше смерти боялся «красного» плена. А раненого Полухина завалило в разрушенной церкви.

И город-крепость держался на дикой жаре, без воды, пока не была потеряна последняя надежда на деблокаду, когда фронт отодвинулся от Бельчите на шестнадцать километров. Но свой долг защитники выполнили до конца, на долгое время сковав крупные силы наступающего противника и, фактически, сорвав наступление.

А в небе над Сарагосой, в яростных воздушных схватках, снова сошлись непримиримые враги. И на этот раз, несмотря на переброску с Севера сорока истребителей и двадцати бомбардировщиков «Кондора», небо осталось «красным». Знаменательным стало 1 сентября 1937 года: в этот день республиканские лётчики сбили двадцать шесть самолётов противника. Но и штурмовая авиация «красных», представленная тихоходными и устаревшими машинами, несла большие потери.

В целом, республиканцы добились определённого успеха, заняли значительную территорию – до тысячи квадратных километров. Однако, главной цели наступления они не достигли: Франко не стал перебрасывать под Сарагосу войска, занятые на Севере. Только с центрального фронта было снято две дивизии – там, где противник никак не мог начать очередного наступления.

Так что спасти Астурию республиканцы не смогли.

Но и сами астурийцы дрались не хуже басков. Отмобилизовав всё мужское население от семнадцати до пятидесяти лет, они добились практически численного равенства с франкистами: девяносто тысяч против ста десяти тысяч. Правда, вооружить они смогли чуть больше половины бойцов. Правильно оценив обстановку и верно определив направления основных ударов противника, они создали на этих участках наиболее прочную оборону. И в отличие от Сантандера, военное командование Астурии сумело грамотно использовать для защиты естественные рубежи Леонских гор.

Однако, количественное превосходство противника в вооружении, особенно же в боевой технике, астурийцы восполнить никак не могли. Они полагались только на собственное мужество и на приближение зимы: снег сделал бы непроходимыми горные перевалы.

Наступление на последнюю территорию Севера началось первого сентября, когда над Сарагосой так результативно сбивали немецких и итальянских лётчиков. На позиции защитников обрушился массированный артиллерийский огонь с моря и мощнейшие бомбардировки с воздуха. В Кондоре на вооружение появился новый вид пикирующего бомбардировщика – знаменитая «Штука», Ю-87. Впервые были применены «ковровые» бомбардировки и бензиновые бомбы, прототип напалмовых бомб. Но астурийцам хватало естественных укрытий, и поднимающихся в атаку франкистов очередной раз встречал дружный огонь горцев.

Фронт был прорван только 10 октября. И защитников последней страны Севера упрекнуть не в чем – они использовали все возможности для обороны. До последнего дрались лётчики: к началу октября на вооружении астурийцев оставалось шесть И-16 и три И-15. Аэродромом им служил крошечный пятачок земли, окружённый с трёх сторон скалами и с одной стороны горной рекой. Один взлёт или посадка здесь были сопряжены с серьёзным риском. Но эти герои регулярно шли в бой с превосходящими силами противника: к примеру, 1 октября они атаковали семьдесят самолётов врага.

17 октября началась эвакуация из Хихона. А восемнадцать тысяч астурийских солдат ушли в горы и многие месяцы продолжали партизанскую борьбу…

Астурия ещё не пала, когда основные силы республиканцев предприняли очередную попытку развить наступление на Сарагосу. У них появился новый козырь – сорок восемь советских танков БТ-5 (быстрый танк). Эта машина была равна Т-26 по огневой мощи и бронированию, но значительно превосходила в скорости и маневренности. По своей классификации танки серии БТ были танками «прорыва», в то время как Т-26 оставались машиной поддержки пехоты.

Неудачливого Модесто сняли с командования и заменили на генерала Сехисмундо Касадо. Непонятно, за какие заслуги этого человека поставили командовать столь крупным соединением на столь ответственном участке. Как командир 18-го корпуса под Брунете он проявил себя лишь в том, что, бившись в лоб обороны опорных пунктов, затормозил наступление. Модесто сняли, в общем-то, за тоже самое. Но если прежний командующий допустил просчёт и, неплохо начав, завяз с героической и самоотверженной обороной Кинто и Бельчите, то Касадо оказался великим самодуром и вредителем, а вполне возможно, что и предателем.

Сформированный из БТ-5 полк бросили в неподготовленную атаку на населённый пункт Фуэнтес-де-Эбро. Последний был отлично укреплён немецкими инженерами, гарнизон находился в постоянной боевой готовности. При этом Касадо в принципе отказался от разведки. Когда советские военные советники попытались узнать у него о наличии у противника противотанковой артиллерии (главного врага советских танков), Касадо просто отмахнулся. И очень любопытно, что франкисты стянули на этот участок всю свою противотанковую артиллерию и пехотные части. Как будто знали… Шут с ними, с пушками. Когда танки пойдут в бой, окажется, что с крутого плато, с которого начиналась атака, и которое ограничивалось глубоким обрывом, нужно ещё будет найти спуск. И вместо того, чтобы браво рвануть вперёд, советские боевые машины искали этот самый спуск. Уж разведку местности, по которой будет развиваться наступление, обязаны были провести!

Атаку столь мощного, по сути элитного подразделения, готовили две батареи трофейных трёхдюймовок с мизерным боезапасом и восемнадцать тихоходных штурмовиков. Такую артподготовку и авиационный налёт можно назвать совершёнными «для галочки». А можно назвать предупреждением – «готовьтесь, скоро атака». Картину чистого предательства дополняет тот факт, что на передовой, выдвигающиеся из тыла танки с пехотой на броне, обстреляли свои – они не знали о наступлении и предположили, что их обошёл противник! О том, что на броню посадили 15-ю интербригаду (англо-американо-канадскую), только что вышедшую из боёв и потерявшую половину своего состава, а также о том, что об атаке экипажи и «десант» предупредили только за двенадцать (!) часов, говорить уже излишне… Ну и конечно, резервов для развития наступления в случае успеха никто не подготовил.

Тем не менее, одна группа танкистов с десантом сумели прорваться в Фуэнтес-де-Эбро. В посёлке завязался жаркий бой. (К слову, это был один из немногих военных эпизодов, когда американцы шли в бой плечом к плечу с советскими воинами. Очень недурно проявили себя в ближнем бою канадцы). Нужен был лишь резерв. Но командир 21-ой бригады анархистов отказался поднимать своих людей в атаку (просто так: взял и отказался!). А батальон испанских Т-26 прибыл на поле боя после окончания сражения.

Одну из колонн Касадо бросил по дну бездействующего оросительного канала. Франкисты взорвали плотину, и навстречу танкам устремился огромный поток воды. БТ начали спешно разворачиваться и пытаться выбраться из канала. Всё это время с обоих берегов марокканцы забрасывали машины гранатами и бутылками с зажигательной смесью. Экипажи спасла атака канадцев и англичан, отбросивших регуларес (что, кстати, говорит о высоких боевых качествах 15-ой интербригады).

А в Фуэнтес-де-Эбро продолжался бой. Танкисты и десантники сумели занять господствующую над населённым пунктом высоту. Марокканцы дрогнули, и если бы были введены резервы, «красные» гарантированно одержали бы победу. Но резервов у Касадо не было, а вот к франкистам они подошли. Потеряв восемнадцать новых машин, республиканцы к концу дня (13 октября) отступили на исходные позиции.

Правда, 15 октября «красные» взяли «моральный» реванш в небе. Точнее, на земле.

Одним словом, благодаря полученным от пленного итальянского лётчика данным, всего за один день была разработана дерзкая операция по уничтожению крупного авиационного отряда итальянцев (до восьмидесяти самолётов), расположившихся на аэродроме Гарапенильос. До этого налёты на аэродром предпринимались, но были отражены плотным зенитным огнём.

Разработчик операции Е. С. Птухин предложил использовать для атаки не бомбардировщики (их бросили на Сарагосу отвлечь внимание), а истребители.

Сработал фактор внезапности, и крупный отряд И-15 и И-16 (до шестидесяти машин) обрушился на аэродром; зенитчики просто не успели изготовиться. В итоге, в ходе массированной штурмовки было уничтожено шестьдесят машин противника. Это был очень крупный успех, скрасивший отрицательный моральный эффект от очередной неудачи под Сарагосой.

1937 год заканчивался. Республиканцы сделали всё, что было в их силах. В сражениях за Мадрид, в долине Харама и под Гвадалахарой они смогли остановить противника. Но под Брунете и Сарагосой они показали полную неспособность вести наступательные боевые действия. Их армию и правительство сотрясали политические дрязги, часто приводившие к поражениям в ходе сражений и потерям целых регионов. Руководство страны ещё как-то организовало армию, но не смогло организовать эффективной работы промышленных предприятий и сельского хозяйства в тылу. В итоге Республика в 1938 году содрогнулась от голода.

А вот лидер националистов Франциско Франко сумел проявить себя и как неплохой военачальник, и как очень хитрый и тонкий политик, и как талантливый, умный правитель. На его территории цены и зарплаты были заморожены, чтобы не допустить инфляции, а налоги были перераспределены в пользу богатых слоёв населения. Когда же Гитлер решил, что может за оказанную помощь взять под контроль горнодобывающую промышленность Испании, Франко просто не подписал соответствующий документ.

Республиканцы в начале 1938 года всё же попытались изменить ход войны. Была проведена успешная операция по захвату города Тэруэль. «Акции» победителей резко возросли, но ответное контрнаступление франкистов низвело на нет все успехи «красных».

А начавшееся в марте масштабное наступление франкистов на том же самом (Арагонском) фронте в короткий срок добилось впечатляющих успехов. Были разбиты считавшиеся самыми боеспособными частями республиканцев. Франкисты всего за пять дней захватили весь Арагон и вышли в Каталонию. Последовало дальнейшее развитие наступления, закончившегося тем, что территории, подконтрольные «красным», были разрезаны на две части.

Уже никто не верил в победу Республики.

Однако, во время наступления на Валенсию, франкисты потерпели серьёзное поражение. Несмотря на господство авиации (её численность постоянно возрастала благодаря поставкам Германии и Италии, а помощь СССР сократилась до минимума) и артиллерии оборона, организованная генералом Леопольдо Менендесом, не была преодолена.

Республиканцы не преминули воспользоваться изменившейся обстановкой. В ночь с 24 на 25 июля они внезапно форсировали реку Эбро и нанесли тяжелейшее поражение противнику. Командование вновь доверили Хуану Модесто, и это дало соответствующий результат. Было захвачено более ста орудий и пятисот пулемётов, около пятнадцати тысяч националистов было убито, ранено или попало в плен. Наибольшая глубина прорыва составила сорок километров.

Но в 1938 году франкисты уже обладали воздушным господством. К месту сражения была переброшена большая часть авиации и крупные воинские резервы. И хотя республиканцы на этот раз сражались значительно более умело, чем под Брунете и Сарагосой, они не обладали тем техническим и людским превосходством, которое имели в предыдущих крупных наступлениях. Они не могли выйти даже на равенство с врагом, потому наступление к концу месяца было остановлено. Но жесточайшие позиционные бои продолжались ещё несколько месяцев, и только в середине ноября «красных» заставили отступить за Эбро.

Обе стороны сделали вывод по результатам сражения. Для того, чтобы увеличить объём военных поставок Германии, Франко был вынужден подписать «план Монтана»: немцы получали от сорока до семидесяти пяти процентов капитала добывающей промышленности в Испании, а в Испанском Марокко – все сто процентов. Республиканцы же сделали значительные закупки военной техники в СССР по льготным ценам. Но… морем советские товары давно уже не поставляли в Испанию. А Франция на этот раз не пропустила военные грузы: уже был заключён «Мюнхенский сговор», и политики Запада всеми силами «задабривали» немцев.

Одним словом, к моменту очередного наступления франкистов, республиканцы оказались практически «голыми». Боевой дух «красных» также был полностью подорван, а знаменитые интербригады пришлось расформировать из-за ставшей крайне низкой боеспособности.

В конце декабря – начале января была легко захвачена Каталония. Фактически, война была уже проиграна, и все последующие события представляли собой «агонию» второй Испанской Республики.

Полковник Касадо, тот самый, что угробил под Сарагосой полк БТ-5, составил заговор, к которому примкнули многие видные военные Республики. 6 марта заговорщики совершили переворот (объявили по радио о низложении правительства), а уже 1 апреля Франко, практически без боя захватив оставшуюся часть Испании, объявил об окончании войны…

Республика сражалась в войне, в которой так или иначе не смогла бы победить: в случае поражения Франко её территорию оккупировала бы Германия. Генштабом Рейха заранее был разработан соответствующий план ведения боевых действий. И если против итальянцев испанцы наверняка смогли бы выстоять (чего стоит одна Гвадалахара), то с гренадёрами нацистов сладить бы не получилось… Поражение «красных» также было обусловлено рядом вторичных факторов: отсутствием в армии единоначалия, плохой организацией (скорее всяческим её отсутствием) работы тыла, политическими дрязгами.

И естественно, без помощи нацистов и фашистов (с молчаливого согласия Англии и Франции), противостояние затянулось бы на значительно более долгий срок.

Эта война стала предтечей Великой Отечественной Войны, ведь будущие враги тогда впервые открыто схлестнулись в сражениях. И по их результатам с обеих сторон делались далеко идущие выводы.

В первую очередь, это коснулось авиации. Будущие символы немецкого Блицкрига – «Мессершмитты» и «Юнкерсы-87» прошли через Испанское небо. И надо сказать, что многим тактическим приёмам немцы научились у русских: взять хоть Гвадалахару или налёт на аэродром Гарапенильос. В недалёком будущем, внезапные удары по вражеским аэродромам станут визитной карточкой люфтваффе. А перехваты механизированных колонн на марше и методичное их уничтожение – стандартным подчерком их штурмовок.

Советская истребительная авиация в небе Испании показала себя с лучшей стороны. Самые новые самолёты бюро Поликарпова – И-16 («ишачки», «мухи») не знали себе равных противников до появления «мессеров». Редко итальянские «Фиаты» и немецкие «Хейнкели-51» выходили победителями из воздушных схваток, но и первые модификации «мессеров» бились с нашими лётчиками на равных. Они имели определённое преимущество благодаря набору высоты, но постоянство их тактики – атаки с превышения – сыграло с немцами злую шутку. Небезызвестным комбригом Е. С. Птухиным, автором и организатор удара по Гарапенильос, была также разработана успешная тактика воздушных схваток с «мессерами». Из наиболее выносливых лётчиков сформировали группы «высотных чистильщиков». Они летали на восемьсот – тысячу метров выше и чуть позади основных сил. И как только «мессеры» атаковали с превышения И-16 и И-15 («курносых»), на них сверху обрушивались «чистильщики».

А в августе 1938 года появились новые (но не вошедшие в официальную серию) И-16 тип 10 (с четырьмя пулемётами ШКАС), оснащённые «контрабандными» двигателями «Райт-Циклон» SGR 1820 F-54. Эти двигатели были оснащены наддувом, а потому являлись более мощными и высотными, чем советские М-25 (лицензионной копии SGR 1820 F-3). Было модернизировано всего двенадцать самолётов, но их скороподъёмность значительно возросла, как и потолок действия. На И-16 были также установлены кислородные приборы для полетов на большой высоте (с того дня 4-ю эскадрилью – вооружённую модернизированными машинами – стали называть «эскадрильей сосунков»). Также было введено ещё одно техническое новшество инженера Лопеса-Смита: на истребители смонтировали нагнетатели, подающие нагретый воздух от двигателя на пулемёты.

И уже 18 сентября 1938 года 4-я эскадрилья в составе двенадцати И-16 РЦФ-54 (название модифицированных «ишаков») упала с большей высоты на группу из шестнадцати «Мессершмиттов» и сразу сбила четырёх противников.

Победа легиона «Кондор» в Испанском небе была обусловлена не техническим совершенством немецких самолётов, не превосходством опыта и умения лётчиков, а регулярными и многочисленными поставками техники. Но надо понимать и другое: своего будущего противника немцы успели отлично изучить. Как уже было выше сказано, «высотный» И-16 РЦФ-54 не пошёл в серию; а вот «Мессершмитт» модернизировался. Русские лётчики успели повоевать с Bf.109B-2 («Бруно»), Bf.109C-1 («Цезарь») и Bf.109D-1 («Дора»). С Bf.109E («Эмиль»), которые появились в Испании в конце войны, воздушных боёв (из которых можно было бы извлечь какие-то знания о противнике), не состоялось. А между тем «Эмиль» обладал пулемётно-пушечным (а не только пулемётным) вооружением и значительным, по сравнению с предшественниками, бронированием кабины пилота. Также новый «мессер» был оснащён более мощным и надёжным двигателем.

Холодный, промозглый воздух заставляет зябко передёрнуть плечами и плотнее подогнать форму. Ощущения премерзкие: лёгкий летний комплект совершенно не греет; сырость и ветер пронизывают тело до костей.

Утренний туман недавно рассеялся, открыв взгляду тяжёлые, свинцовые тучи, будто нависшие над головой. Вот-вот пойдёт дождь, который выбьет из тела остатки тепла. Хочется в сердцах выругаться, помянув и бездарное командование, и проклятый холод, совершенно не типичный для летней Франции. Вот только ребята чуть ли не молятся капризам природы. Ибо в такую погоду нам не ждать воздушной штурмовки…

За лесом шумят моторы. Это моторы немецких танков, и звук их работы обещает нам скорую схватку. Страшную и смертельно опасную. Так что тревога, не сходящая с лиц солдат, имеет под собой веские основания.

Вокруг меня собрался расчёт: заряжающий и два подносчика снарядов. Все трое – молодые парни, один бретонец, два гасконца. Когда я отбирал бойцов, происхождение из Гаскони стало определяющим фактором: по ту сторону Пиренеев их родственники показали себя отличными бойцами. Бретонец же, чья родная земля теперь находится под немцами, настроен драться до конца: для него эта война стала уже очень личной.

Но ни врождённая отвага, ни мужество не могут победить страх первого боя. Он написан на лицах бойцов, читается в глазах. Но, слава богу, в своих ребятах я не нахожу того ужаса, который парализует солдата, который ломает его волю и лишает мужества. И это очень важно. А страх? Что страх – только дурак первого боя не боится.

Форма новоиспечённых артиллеристов изгажена глиной и землёй, пропахла крепким мужским потом. Мои бойцы не подшиты и не бриты, и в другое время я получил бы жестокий разнос от начальства за такой вид подчинённых. Но как бы я хотел, чтобы сегодня был именно тот день, когда я, красный как рак, слушал бы крики старшего офицера… Полночи мы готовили позиции и маскировались, пару часов сна удалось урвать уже на рассвете. Так что неряшливый внешний вид простителен и бойцам, и их командиру…

Это уже было когда-то. Тяжёлая ночь, наполненная земляными работами, краткий миг сна на рассвете… и первый бой. Тогда я выжил, а что нас ждёт сегодня?

…Шум моторов приближается. Сложно передать словами, но будто судорога проходит по линии солдат, укрытых окопами: все напряжённо всматриваются вперёд, на опушку, откуда должен появиться враг. И немцы не заставляют себя долго ждать.

Вперёд вырываются два лёгких чешских LT vz.35. Германцы для себя их переименовали, но я помню только старое название. Танки лёгкие, хотя посерьёзней немецкой «единички», и недооценивать их не стоит: пушки и пулемёты новоиспечённых панцеров могут без проблем уничтожить батальон, лишённый артиллерийской поддержки. Правда, у моего она имеется: мой расчёт и пара «сюрпризов», спешно подготовленных за ночь. Но сделав ставку на внезапность, подчинённым я приказал вести огонь только по сигналу. И «лёгкие» разведчики, а это именно разведчики, не являются той целью, ради которой стоит подать этот сигнал.

Наглости немцев стоит позавидовать: от души врезав по молчавшим окопам из пулемётов, экипажи с коротких остановок открыли частый пушечный огонь. Они бьют по деревянным макетам, сооружаемым силами целого батальона, тщательно замаскированным и расположенным в самых удачных для артиллерии местах. Фактически немцы вызывают огонь на себя, и будь на месте деревянных стволов стволы орудийные, фрицам мало бы не показалось! Но враг, очевидно, уверен в том, что французы блефуют, и бронетехнике особой угрозы нет. Видимо, уже сталкивались с подобной хитростью.

Земля в окопах содрогается от каждого взрыва, а воздух наполнился запахом пороховой гари. Пехотинцы тревожно переглядываются, слышатся испуганные возгласы. Этот бой – первый практически для всех.

Мой расчёт замаскирован отлично, так что, я думаю, сейчас обойдёмся без боя. Но на всякий пожарный я веду противника через оптический прицел «окопного» орудия.

Неожиданно что-то цепляет взгляд. Чуть поведя стволом орудия (так, чтобы его движение не было заметно), я направляю прицел на опушку леса.

Да, так и есть. Через оптику чётко различается приземистый силуэт командирской «единички». Вот ведь… Умеют немцы воевать, причём сколь дерзко, столь же и грамотно. Сейчас их командир определяет цель и тут же передаёт её по радиосвязи, фиксирует попадания и отсутствие ответного огня. А будь что неладно, он успеет предупредить подчинённых, сам не вступая в бой.

…Иногда на войне одного взгляда достаточно, чтобы почувствовать врага. Я разглядел панцер командира разведки, а секунду спустя в нашу сторону круто развернулся один из «чехов». Совпадение? Или враги увидели, а скорее даже почувствовали друг друга одновременно?

В расчёте я занял место заряжающего. И сейчас мне хватило буквально пары секунд, чтобы навести орудие на цель. Ещё мгновение я колебался в надежде, что это совпадение. Нет, вторая коробочка тоже развернулась ко мне.

– Огонь!

Я опередил врага на долю секунды: мой снаряд ударил точно по корпусу, заглушив танк и сбив прицел немецкого наводчика. Ответный осколочно-фугасный ударил по траншее несколькими метрами левее. Послышались крики, но истошной боли покалеченных я в них не уловил.

Лобовая броня чешского танка – 25 мм, расстояние между нами – 500 метров. А бронебойный снаряд Mle1935 берёт 18 мм на 400 метрах, так что моё попадание определяющим не стало. Зато второй танк, развернувшись к нам лбом, уже резко тормозит перед выстрелом…

В капонире натужно заревел мотор старенького «Рено» FT-17. Танк-ветеран, сражавшийся в Великую войну, и сегодня был небесполезен. Я возлагал на него большие надежды в грядущем бою. Горячий командир машины, лейтенант Анри Гюто (тоже гасконец), изготовил его к бою без команды – но этим он спас мой расчёт.

Я построил огневую схему наличной артиллерии так, чтобы враг, разворачиваясь лбом к одному из нас, подставлял борт другому. Так что «Рено» в капонире имел возможность вести убойный огонь по корме панцеров, что тут же оценил командир немецкой разведки. Так и не сделав выстрела, второй «чех» мгновенно развернулся к новой угрозе, и наспех сделанный Анри выстрел ушёл в «молоко».

«Мой» панцер запустил двигатель, но огрызнуться снарядом у него не получилось: мой расчёт действует быстрее (скорострельность 37-мм траншейного орудия Пюто достигает 29 выстрелов в минуту). На этот раз я зарядил по башне «чеха». Пробить броню я, конечно, не смог, но удар бронебойного снаряда наверняка оглушил расчёт. Тем не менее машина продолжила пятиться назад.

В это время дуэль танков скоротечно и трагично завершилась: «чех» имел значительное преимущество и в оптике, и в скорострельности, и в бронепробиваемости. Он маневрировал, а машина Анри неподвижно торчала в капонире. Точнее, торчала башня, но, видимо, немецкий наводчик оказался настоящим снайпером: я чётко услышал звук попадания в башню «Рено». Последний успел сделать выстрел, но бронебойная болванка лишь чиркнула по корпусу немца. Вот только панцер на этот раз оказался повёрнут ко мне бортом, и этот шанс я не упустил.

Первый снаряд ударил по ходовой. Две секунды – и следующая болванка таранит поворачивающуюся башню. В течение ещё пяти секунд ровно два снаряда бьют по корпусу точно там, где находится топливный бак.

Я расстреливаю «чеха» как на учениях: дистанция 600 метров, его броня 16 мм. Значения предельные, но на них меня и натаскивали, и точность попаданий безупречна. Благо оптика орудия позволяет, а мой расчёт работает как швейцарские часы. Как результат, буквально за десяток секунд немецкий панцер чешского происхождения (работающий на бензине) вспыхивает, словно коробка спичек. Танкист из наспех открытого люка успевает вылезти лишь наполовину, прежде чем столб пламени выбрасывает его покорёженное тело…

По спине потянуло могильным холодом: отвлёкшись на второй танк, я фактически погубил расчёт – экипажу первого панцера времени было дано предостаточно. Правда, иначе я поступить всё равно не мог: потеряв танк Анри, мы стали на треть слабее и против двух машин точно бы не справились. Тем более «чех» так удачно встал. Но вот теперь, лихорадочно наводя орудие на первую цель, я ждал неминуемого возмездия.

Военная удача любит смелых: неизвестно почему панцер продолжает молча пятиться задом. Ни орудийного выстрела, ни даже пулемётной стрельбы. И я рискнул, выстрелил по гусенице. Сгоряча промазал, но пара секунд, и вторая болванка находит цель. Немецкий механ в последний момент попробовал сманеврировать, но лишь упростил мою задачу. «Разутая» машина встала, и в прицел я увидел, как только один член экипажа покинул панцер.

Два к одному, размен на деле отличный, если не вдумываться в то, что погиб товарищ, купивший наши жизни ценой собственной гибели. Но как бы то ни было, а подбив обоих «чехов», мы крепко сократили немецкую группу. Вряд ли один батальон будет атаковать больше чем два взвода танков, а значит, пятую (если не больше) часть их машин мы уже уничтожили. И кстати, неплохих машин, превосходящих самые многочисленные немецкие «двойки» и «единички».

Только вот на опушке по-прежнему остаётся командирский панцер. С позиции, которую я определил под своё орудие, до немца более километра. Тем более его закрывают деревья. А остался он для того, чтобы корректировать артиллерийский огонь: радийные немецкие танки могут позволить себе вызывать и артподдержку, и даже авиационный налёт.

Его надо если не подбить, так отогнать: пускай самое мощное моё орудие не вступало в бой и не раскрыло себя, без второй пушки мы много не навоюем. А позицию моего расчёта необходимо поменять, чего при немце никак незаметно не сделаешь.

Решение приходит быстро. Под моим командованием остались ещё два ротных (60 мм) миномёта с расчётами. Против танков они подходят лишь как средство усиления: гусеницу порвать или попасть точно по двигателю – но это уже совершенная удача. Однако они мобильны и скорострельны.

Подбегаю к расчётам. Миномётчики споро подхватываются, и уже вместе мы двигаемся к левому фасу траншей, откуда расстояние до опушки минимально. Быстрый бег с миномётами даётся нам нелегко, под конец мы дышим как загнанные лошади. Но ничего, зато немец сейчас запоёт!

Конечно, лёгкие ротные миномёты фактически не опасны танкам. Вот только смотря что называть танком: Pz-I обладает бронёй, пробиваемой очередями даже ручных пулемётов (сам видел во время боёв в Испании, у Эль Пингаррон).

Частая стрельба моих миномётов тут же приносит результат: немец скрылся, как только первые мины стали падать рядом с машиной. Теперь остаётся ждать гаубичного огня. А то, что он будет невероятно интенсивным, я знаю наверняка: немцы всегда мстят за потери.

По моему сигналу бойцы расчёта успевают убрать орудие. Я же, предупредив по цепочке пехоту, бегу к «разутому» танку: мне надо убедиться в правильности догадки. Со мной увязались два миномётчика.

Добежать мы успеваем. Открыв башенный люк, я уткнулся в окровавленное тело командира танка. За ним обнаруживается заряжающий со страшно посечённым лицом.

На мёртвых всегда тяжко смотреть, а на тела погибших на войне вдвое: человек делает с другим человеком то, что никогда ему не уготовит природа. И всё же я близко склонился над противниками, чтобы понять, что стало причиной смерти.

Броня. «Шкода» выпускала танки с хрупкой, невязкой бронёй. И сегодня она выдержала попадание бронебойной болванки, но изнутри ударила веером осколков по ведущим бой членам экипажа. А механик, очевидно, не рискнул остановить машину и открыть огонь из пулемёта. Будь он чуть посмелее, и под огнём его «зброевки» мы бы не смогли толком целиться, не сожгли бы второй панцер…

Забрав кормовой пулемёт в качестве трофея и бросив пару гранат в открытый люк машины, я с миномётчиками устремился к своим окопам. Взрыв панцера подогнал нас, и мы успели спрыгнуть в траншеи, прежде чем земля встала дыбом под ударами тяжёлых снарядов немецких гаубиц…

Когда сидишь в ненадёжном укрытии, которое может завалить землёй в любую минуту, когда твоё тело сотрясается от чудовищных ударов 150-мм снарядов, и ты всё ждёшь свой, то каждый ведёт себя по-разному. Многие молятся, впервые в своей жизни обращаясь к Господу. Кто-то ругается, некоторые вообще сходят с ума… Есть такие, кто, потеряв счёт времени, переживают эти секунды без каких-либо отчётливых мыслей.

Я уже воевал, уже попадал под артиллерийскую подготовку врага. Тогда я молился, потом забывался… Но сегодня перед глазами отчётливо встали картины мирной жизни. Не марсельского детства, а того времени, когда мы с матерью и женой вернулись из Испании…

…В своё время я обещал показать Дунише Париж. Оказавшись во Франции, я сразу выполнил обещание.

В предыдущий раз в столице я был совсем ребёнком, когда мы с мамой являлись фактическими беженцами. Тогда город оставил в моей памяти лишь смутные, неясные образы чего-то роскошного, но безумно далёкого. Оказаться в Париже вновь, но теперь уже при деньгах, было чем-то вроде мечты, чем-то вроде красивого жеста, с которого стоило начать новую жизнь.

Город поражал, восхищал и просто оглушал размерами, красотой и многолюдством. В первые часы пребывания в нём казалось, что мы попали в какую-то сказку – недаром Париж считается одним из самых красивых (если не самым красивым) городов мира. Количество великолепных дворцов в нём неисчислимо – Елисейский, Луврский, Люксембургский, Бурбонский, Матиньонский, только что построенный Шайо… И каждый из них имеет свою особенную историю и легенды, которые сочно и интересно расскажут экскурсоводы или пожилые парижане, желающие просветить молодых провинциалов.

Но разве только дворцы украшают город? Здание Парижской оперы, Пантеон или Дом инвалидов, собор Парижской Богоматери или базилика Сакре-Кер, разве они не сравнимы с их красотой? А визитная карточка Парижа? Казавшаяся современникам монструозным сооружением, в наши дни Эйфелева башня присутствует на всех фотокарточках города. Парижане считают её символом, и кажется, что современный вид столицы без неё совершенно невозможен.

Мама бывала здесь ребёнком, и кое-что запомнила о городе, девушкой же немало прочитала про «столицу любви». Поэтому в первый же день мы отправились на Монмартр. Тяжёлый подъём компенсировался потрясающим панорамным видом города. Мама показывала на тот или иной дворец или церковь и рассказывала всё, что знала об этих местах. Экскурсовод из неё получился весьма недурственный, мы с Дунишей просто заслушались!

Квартал запомнился своей особенной атмосферой. С одной стороны, монументальное сооружение базилики Сакре-Кер, с другой – дешёвые бистро, кабаре, знаменитый «Мулен Руж», площадь Тетр, где мы заказали два портрета: один со мной и Дунишей, один со мной и мамой. После чего вкусно подкрепились в недорогом бистро, где официанты с чувством поведали легенду о происхождении названия заведения. Их версия заключалась в том, что казаки в далёком 1814-м любили подогнать нерасторопных разносчиков и поваров, при этом выкрикивая русское «быстро!».

Монмартр – квартал творческих людей, а площадь Тетр – их столица. Неторопливо обедая на летней веранде, прилегающей к ней вплотную, мы стали свидетелями выступлений поэтов и музыкантов, каких-то фокусников и комедиантов, и ведь никто не мог утверждать, что эти уличные артисты никогда не получат мировой славы и признательности. Жители Монмартра часто выбиваются в люди.

Время бежало незаметно, а уходить из гостеприимного бистро не хотелось. Война, гибель товарищей, ранения, госпитали, конфликт с мафией – всё это наконец меня отпустило, осталось позади. Я наслаждался выступлениями уличных артистов, красками закатного солнца и танцем огня восточных красавиц, исполненным во тьме наступающего вечера. И насколько же мне было тепло и уютно, каким ласкающим и мягким был воздух, как ароматно пахло на этой площади…

Мы повенчались с Дунишей в Париже, в кафедральном соборе Александра Невского. Собор, построенный ещё при царях на пожертвования русских людей и императорской фамилии, был словно частицей ещё той, дореволюционной России. Значительное число русских прихожан, проживающих в Париже, только усиливало это чувство, а внешний вид храма напомнил мне резной терем из детских сказок.

Надо сказать, что после войны и службы с наваррскими рекетами я поменял своё отношение к религии, к Церкви. Наваррцы заставляли уважать свою веру поступками, и я счёл, что католическую Церковь по праву можно назвать всеобъемлющей, «ведущей». Но, как оказалось, с выводами я поспешил.

Как описать то духовное состояние, что я ощутил во время службы? Как описать то, что через слова молитв на церковнославянском со мной будто заговорили далёкие предки, словно ожили герои Невской битвы и чудского побоища? Казалось, что с церковными штандартами, стоявшими в храме, ещё русские богатыри шли в битву отстоять свою веру, свободу и землю…

Я молился Господу, Богородице, всем святым, которых знал, – и это был не призыв о спасении на смертном поле, это было общение! Да, ответных слов я на свои мольбы не услышал, но я чувствовал, что мои слова слышат, я ощущал присутствие тех, кому молился, тех, кто взирал на меня со Святых Образов… Впервые я осознал термин Благодать.

Дунишу крестили, крёстных удалось найти среди русских прихожан. Этих же славных людей чуть позже мы пригласили на венчание.

День венчания был особенным. Мама, крёстная и Дуниша втайне выбирали платье, а ночь перед бракосочетанием я жил в другом отеле. Впервые в жизни я причастился, познав таинство единения с Господом, великое Церковное таинство… Правда, ему предшествовало нелёгкое испытание – исповедь, на которой мне пришлось поведать все свои грехи. А там были не только убийства на войне: я был причиной гибели Рауля и бандитов Жерома. Пускай дроздовцы убеждали меня в правильности содеянного, в душе я считал себя виновным в гибели хоть и нехороших, но людей. Слава богу, батюшка не стал накладывать на меня строгой епитимьи и допустил и к венчанию, а по такому случаю и к причастию.

Комичной получилась ситуация с Дунишей: переводить через меня грехи на русский (и читать потом с листочка) она категорически отказалась, так что нам пришлось искать православного священника, владеющего испанским. (Во время крещения я переводил ей.)

…Но вот наконец само таинство венчания, состоящее из двух чинов: чина обручения и чина венчания. Всё происходящее помню урывками; несмотря на то, что я очень старался вникнуть в смысл читаемой службы, получалось не очень. Зато было чувство трогательного волнения от обретаемой нами с женой благодати и духовного родства, восторг от создания уже полноценной, окончательной семьи. Торжественность момента, случающегося единственный раз в жизни.

Я запомнил нежные прикосновения маленькой и тёплой ручки любимой, запомнил вкус церковного вина из той чаши, которую дают испить молодым. Я не знаю, был ли это просто кагор или вино каким-то образом ещё освящалось – ведь, освящённое, оно меняет свой вкус. То, что пили мы, было неповторимо сладким и ароматным – подобного я никогда раньше (и позже) не пробовал.

Никогда мне не забыть глаза моей маленькой супруги – во время венчания они стали просто огромными и невероятно восторженными, как будто свершилось нечто совершенно невероятное! Впрочем, ведь так оно и было.

Да, мы стали мужем и женой и перед людьми, и перед Богом. Теперь уже окончательно. Дунише довольно быстро выдали нансеновский паспорт, где отныне значилась моя фамилия, и каждый раз, когда я об этом думал, то счастливо улыбался.

Чем ещё запомнилась столица? Неповторимой красотой Парижской оперы и глубиной исполнения её артистов. Выбирали мы между «Кармен» и «Севильским цирюльником». Я был убеждён, что моя испанка захочет увидеть постановку, напоминающую ей о родном доме, однако Дуниша поддержала моё желание лицезреть что-то более жизнеутверждающее и весёлое. И «цирюльник» нас нисколько не разочаровал, искромётный юмор вкупе с интересным сюжетом были прекрасным дополнением к сильнейшим голосам певцов.

Конечно, мы были и на Эйфелевой башне – как и все, приезжающие в Париж впервые. Вид с неё открывается потрясающий, и место это особенное, однако эмоции от посещения «визитной карточки» города смазало огромное количество посетителей. Для полноты ощущений не хватало хотя бы видимости романтического уединения.

А больше всего в Париже мне понравились, странно, прогулки по многочисленным и неизвестным улочкам в старых районах, названия которых я не запоминал. Узенькие, выложенные брусчаткой, сплошь окружённые зданиями старинной постройки, они произвели на меня большее впечатление своим домашним уютом, чем всё великолепие дворцов. Редкие скульптуры или украшения из цветов смотрелись здесь более органично, чем их бесчисленное множество рядом с Лувром.

Неспешно гуляя с Дунишей по неизвестным маршрутам, мы выходили порой к набережной Сены или к многочисленным паркам города, с удовольствием съедая по мороженому или заказывая пару круассанов в бистро. И лирика прогулок по вечернему городу так сильно запала мне в душу, что старинные улочки Парижа снились мне много после…

Жизнь в столице не могла быть слишком долгой, высокие цены и праздность нашего существования очень больно били по карману. Жильё на ту сумму, что у нас имелась, приобрести возможным не представлялось. Так что мы приступили к поискам нового дома.

В конечном итоге мой выбор остановился на Пуатье. Дуниша хотела поселиться поближе к границе с Испанией (точнее, с Бискайей), а мама предлагала какой-нибудь маленький городок или даже деревню, где цены на всё были в разы меньше. Однако вся их аргументация была сломлена тем, что я сделал выбор со своей будущей профессией.

Я прекрасно осознавал, что мой потолок не ограничивается местом официанта или грузчика, а карьера профессионального боксёра была мне заказана после Марселя. В боях на тотализаторе всегда замешана местная мафия, а учитывая немногочисленность боксёров от сават или шоссона и тесное общение мира бандитов, меня могли легко узнать. В таком случае месть головорезов Карбона была бы неминуемой.

Но также я понимал, что без достойного образования не смогу получить хорошей профессии. Крайне важным был и сам выбор рода будущей деятельности. И покопавшись в себе, я осознал, что не хочу быть ни инженером, ни железнодорожником, ни банковским клерком. Нет, мой путь был иным. Я решил стать офицером.

На этот выбор повлияло множество причин. Всё детство меня угнетали сверстники, я жил с мамой в дикой нищете. И, несмотря на то, что благодаря этому я научился бороться за себя, я никогда не осознавал себя тем, кем был по праву рождения, – потомственным русским дворянином. В детстве дворянство для меня ассоциировалось с богатством, с сокровищами, сказочными теремами. Но только после общения с дроздовцами я понял, что истинный и главный долг любого дворянина – это безответное служение своей родине в той форме, на которую ты способен. И настоящий дворянин – это не богач, который кичится славой и наследием предков, нет. Настоящий дворянин – это человек, посвящающий свою жизнь и смерть Отчизне. И самый понятный мне вариант подобного служения – это военная карьера офицера.

Кроме того, для меня было крайне важно то, что русским офицером был мой отец. Я знал это с самого детства и, ещё не понимая истинного значения служения, уже ребёнком мечтал стать военным.

Своё боевое крещение в Испании я принял среди офицеров-дроздовцев, какое-то время даже командовал небольшой группой солдат (полуротой это точно не назовёшь, но всё же больше, чем отделение). И с того момента подсознательно уже считал себя офицером.

Так что факторов, повлиявших на моё решение, было много. И очевидно, на то была Божья воля: поделившись своими соображениями с крёстным Дуниши, я получил горячую и действенную поддержку. Я знал, что Владимир Григорьевич Белицкий был (как и многие эмигранты) офицером царской армии и белой гвардии. Однако я не мог знать, что он также является офицером-воспитателем в Русском кадетском корпусе-лицее имени Николая II и имеет определённые связи (Владимир Григорьевич воевал в экспедиционном корпусе во Франции). Перед венчанием он с удивлением и особым вниманием выслушал историю моего знакомства с Дунишей. А позже я рассказал ему о всех своих приключениях в Испании и о своём желании стать офицером. И по Божьей воле именно в его лице я заполучил ключик к осуществлению своей мечты, а точнее, рекомендательное письмо к руководству артиллерийской школы в Пуатье.

На оставшиеся у нас деньги мы смогли приобрести небольшую квартиру на две комнаты в уже довольно старом доме. Но на большее средств не хватало, а после Марселя мне и маме такое жильё (собственное!!!) представлялось дворцом.

Моё поступление откладывалось практически на год, и мне за это время необходимо было хорошо подготовиться к вступительным экзаменам, для чего требовались репетиторы. Поэтому, как бы ни было отвратно возвращение к работе официанта, мне снова пришлось лебезить и услуживать «господам». Хотя на этой работе были свои преимущества (чаевые, еда в заведении), делающие её более привлекательной, чем работа строителя или грузчика, так что жаловаться не приходилось. Особенно учитывая наше положение.

Мама также искала работу. Устраиваться в дворники я ей запретил, место швеи получить не удалось. Но неожиданно пригодились знания латинского языка: в аптеке рядом с нашим домом требовался фармацевт. Как-то получилось, что квалифицированного специалиста не нашлось, и аптекарь дал объявление, приглашающее грамотных людей, знающих латынь. Кандидатура матушки его вполне удовлетворила.

Дунишу, ещё плохо владеющую французским, на семейном совете решили оставить дома – присматривать за хозяйством и также заниматься с репетиторами. Так вроде бы успешно началась наша общая семейная жизнь.

Знаете, почему все сказки заканчиваются свадьбой? Потому что после свадьбы заканчивается сказка. Пока будущие супруги встречаются, влюбляются друг в друга, пока длится период ухаживания, молодые люди очень трепетно относятся к возлюбленной(-ому), боятся друг друга обидеть. Требования, предъявляемые к объекту влечения, минимальны: главное, чтобы человек был рядом и не изменял.

Совершенно иная ситуация ждёт супругов. Вместо того, чтобы праздно наслаждаться жизнью вдвоём, им приходится вместе жить и обустраивать свой быт: работать, готовить, убирать, стирать, ремонтировать и т. д. У каждого появляются свои обязанности, но далеко не каждый успешно с ними справляется, и не каждый согласен с их разделением.

Молодые жёны очень редко сразу становятся хорошими хозяйками. Это только свекрови в своих воспоминаниях сразу обладали многолетним опытом быстрой и вкусной готовки, безропотно убирали дом и т. д. На деле всё приходит со временем, но не все мужья это осознают. Как результат, когда новоиспечённая супруга оказывается не очень способной хозяйкой, супруг начинает предъявлять претензии: а почему не убралась, почему не приготовила? И так далее.

Жена, получив за неубранный дом или неприготовленный обед, идёт в контрнаступление, указывая на невыполнение каких-то мужских обязанностей, или упирает на тот факт, что у мужа их значительно меньше (по крайней мере, в квартире). Затем она призывает оказывать ей помощь в уборке и на кухне.

И что же? Супруг соглашается. Помощь любимой по дому кажется нормальным и разумным шагом. Но не тут-то было! Зачастую женщина очень быстро привыкает к тому, что мужчина готовит и убирает, и все её обязанности как-то плавно перетекают к нему (хотя опять-таки, роль паразита может «переходить»).

Если мужчина имеет голову на плечах, а также мужскую гордость, он сопротивляется, заставляя супругу не отлынивать. Но вряд ли он делает это в мягкой форме, нет: он начинает приказывать, ругать, тем самым заявляя свое высокое положение в семье. А у женщины из свободолюбивого горного народа вдруг обнаруживается сильный характер и дух противоречия. Если она не права, но при этом её ругают, она ни за что не признает свою неправоту.

В конечном итоге у молодых есть серьёзный шанс разобраться самим. Муж понимает, что грубость в общении с женой – не самое лучшее средство, и начинает общаться с ней спокойно, аргументированно. Жена, понимая на деле свою неправоту, учится вкусно и быстро готовить, начинает поддерживать порядок в доме. У молодых ещё много мгновений романтики, беззаботности, прогулок под звёздами и красивых признаний… Главное, чтобы не было третьей силы, активно раскачивающей лодку молодой семьи.

Конечно, речь идёт о родителях. Кто такой родитель? Это человек, давший жизнь своему ребёнку, обнимавший свою кроху ещё совсем малюсеньким, помнящий первые шаги малыша, помнящий, как он в первый раз звал его, как трогательно плакал… Родитель всю жизнь защищает и пытается помочь своему ребёнку, пытается оградить его от беды – ведь для родителя сын или дочка всегда остаются такими же крохотными, как и в первые дни их жизни. И эти чувства может понять только другой родитель.

А ещё родитель отличается от своего ребёнка тем, что он старше его и гораздо лучше знает жизнь. Точнее, он уже знает результат тех или иных действий и последствия ошибок, с ними связанных. Родитель в горячности своей любви забывает, что молодые учатся на своих ошибках, что в молодости также на ошибках учился, никого не слушая. А может, никого рядом не было, некому было учить… Главное, родитель знает только результат. Он забывает, что к результату нужно прийти, что этот путь молодые должны пройти вместе!

Конечно, ситуации бывают разные, иногда безотлагательное вмешательство просто необходимо.

Но чаще всего советы, данные ребёнку с позиции своего опыта, имеют не положительный, а отрицательный результат. Подмечая те или иные недочёты вторых половинок своих детей и рассказывая о них, родители фактически настраивают супруга(у) против любимого, создают дополнительную напряжённость в молодой семье. Хозяйский, практический опыт в семейных делах приходит со временем, только мамы (и папы) об этом забывают. Им кажется, что они всю жизнь всё умели, хотя это далеко не так.

Если один супруг чего-то не умеет, но при этом старается научиться (или со временем понимает, что учиться надо), а вторая половина не особо и замечает этот недочёт, то у них всё хорошо. Время пройдёт, и всё будет. Родитель же, достаточно умный, чтобы не выяснять отношения напрямую, но недостаточно мудрый, чтобы понять, что нужно время, рассказывает обо всём ребёнку. Рассказывает обо всём, что не нравится именно ему, родителю! А ребёнок, который понимает: родитель-то, по сути, прав, идёт выяснять отношения. И в ходе очередного конфликта, начавшегося ни с того ни с сего, супруги редко могут не раскрыть, что подтолкнули их к конфликту родители! И вот тогда начинается самое интересное…

Одним словом, надо было как-то ухитриться купить две квартиры. Но и денег не хватало, и вариантов доступных было немного, и маму жалко было одну оставлять. Какими будут последствия данного выбора, я и представить себе не мог.

Но в конечном итоге всё встало на свои места. С одной стороны, я стал добиваться от Дуниши того, чтобы она образцово содержала дом, с другой – запретил матери хоть намёком выражать своё недовольство супругой. Чего мне это стоило – отдельная история. Но тот факт, что летом я буду поступать в артиллерийскую школу и дома буду бывать в немногочисленных увольнениях, отрезвил моих женщин.

Год семейной жизни пролетел незаметно. Всё плохое осталось позади, а всё хорошее, все моменты семейного счастья, весь домашний уют настолько сильно въелись в меня, что я практически раздумал поступать.

Но мир менялся. В воздухе запахло большой войной. О войне не давала забыть Испания (мы активно следили за событиями гражданской), войну предсказывала стремительная милитаризация Германии (демилитаризация Рейнской зоны, оккупация Австрии). О войне судачили французы, и в их разговорах не было уже той веры в мощь собственной армии и её наступательного порыва. Все надежды возлагались на линию Мажино, но тут же вспоминали про «Центурион», не сумевший защитить Бильбао… Наконец, главное – моя интуиция также подсказывала мне, что война неотвратима, неотвратимо и моё в ней участие. И раз уж так, лучше принять её в должности артиллерийского командира, а не бесправного пехотинца, чьи смерти на войне исчисляются сотнями тысяч.

Несмотря на внушительную подготовку, занявшую практически целый год, к моменту сдачи вступительных экзаменов никакой уверенности в себе у меня не было. С юношества я всегда находился в неплохой физической форме, но на сдаче меня ожидали верховая езда и фехтование, дисциплины аристократические, но, на мой взгляд, давно уже мёртвые. Впрочем, дальнейшая моя учёба поставит под сомнение столь спорые суждения, а пока приходилось, сцепя зубы, разучивать приёмы сабельной схватки и фехтования на шпагах, до посинения скакать верхом. В какой-то момент я втянулся, и каждый раз, беря саблю в руки или преодолевая очередной барьер, я чувствовал себя настоящим аристократом. Впрочем, всё познаётся в сравнении: в школе из меня получился самый слабый фехтовальщик и наездник, а экзамен по физической подготовке удалось сдать лишь после демонстрации техники бокса и сават.

Я всю жизнь любил историю и географию, хотя мне пришлось изрядно попотеть, готовясь к сдаче. Тяжело было с физикой и математикой, а химию еле-еле вытянул на самый низкий балл. Трудности были и с иностранными языками: английский и немецкий я до того учил только в школе (немецкий), а уровень знаний казался достаточным лишь на фоне моих одноклассников-неучей. Репетиторы не проявили должного усердия (а может, я и сам не уделил языкам достаточного внимания), но экзамен я завалил. Пришлось идти ва-банк, демонстрировать знания русского и испанского. Это несколько смутило экзаменатора, и он (с оговорками и моими клятвенными заверениями) пошёл навстречу, допустив меня до дальнейших сдач.

А вообще, без рекомендательного письма у меня не было никаких шансов. Дело в том, что в артиллерийскую школу в Пуатье направляли наиболее подготовленных унтер-офицеров из действующей армии и младших лейтенантов, окончивших Сен-Сир или политехническую школу. Последние, как правило, были представителями дворянских фамилий и держались особняком. Я не принадлежал ни к одной из групп, более того, моё гражданство само по себе находилось под сомнением.

Всё решила личная встреча с начальником курса, которому были адресованы рекомендации.

Невысокий, крепко сбитый вояка, с щёточкой усов, до синевы выбритым подбородком, с холодным и цепким взглядом, оценивающе глядел на меня поверх листка бумаги. Он прочитал письмо, но продолжал держать его в руках, видимо, проверяя мою выдержку. С выдержкой в последнее время были проблемы, но я выстоял.

Затем состоялся долгий и вдумчивый разговор, в ходе которого капитан Шемаль последовательно расспросил меня про семью (особенно про отца), про мою мотивацию при отправлении в Испанию, очень долго расспрашивал меня об участии в гражданской войне. Его интересовало буквально всё, а наибольший профессиональный интерес вызвало, естественно, действие артиллерии.

Я также последовательно ответил на все его вопросы, после которых капитан уточнил непосредственно о моём желании стать французским офицером. Я ответил именно то, что думал о будущей войне.

Подытожил капитан словами: «Будешь служить. Нам нужны обстрелянные офицеры».

Так началась моя учёба и официальная служба. Что больше всего мне запомнилось за эти два года?

Унтера, к которым меня определили, по первости крепко невзлюбили «русского выскочку», «цивила». Командиром отделения я, естественно, не стал, а потому все «лучшие» наряды доставались мне, и заступал я в них через сутки. В увольнения я не ходил (командир отделения ни за что не соглашался подписать листок, откровенно смеясь в лицо), учёба также не могла выпрямиться из-за пропусков занятий (через сутки наряд!). Офицеры не лезли во внутреннюю жизнь курсантов, считая, что «молодой» или «заслужил» наряды провинностями, или вместе с другими не признавали гражданского в артиллерийской школе.

Однако всё изменилось, когда к нам приехала группа английских военных, предложивших, между прочим, товарищеский спортивный матч. Состязались по нескольким дисциплинам, в том числе и по боксу. Тут-то про меня и вспомнили.

Французы откровенно плохо владели искусством английского мордобоя, но также не изучали и отечественный сават. В итоге англичане вдребезги разбили сборную школы, выиграв практически все поединки. Практически всё и практически у всех. Кроме одного исключения.

Британцы дрались классически, их прямые удары были молниеносны и точны, но побеждали они в основном без нокаутов, просто перебивая соперников. Меня перебить не удавалось: я рвал дистанцию, втягивался в клинч, наносил много хуков и апперкотов с уклонов и нырков и раз за разом отправил в глубокий сон трёх оппонентов! Мне рукоплескала вся школа! Стоя!

Но последний англичанин, до того не вступавший в схватки, сумел мне доказать, что классический бокс рано списывать со счетов.

Меня нехорошо кольнуло спокойствие оппонента. Не то чтобы напускное, а неподдельное – англичанин был явно уверен в себе. И это после трёх поражений его соотечественников! Поэтому я начал не спеша, поддёргивая противника провоцирующими выпадами левой руки и чуть тесня его в угол ринга.

Но боксёр, сделав пару шагов назад и никак не среагировав на выпады, молниеносно выбросил левый джэб. Привычно нырнув под удар, я попытался развить контратаку, но мой кросс только рассёк воздух: англичанин легко ушёл в сторону. Он уже видел меня на ринге и изучил мою тактику, поэтому без труда переиграл.

Теперь ближе к канатам стоял я. Привыкнув работать на контратаке, я решил дать возможность развить активность оппоненту и тут же пропустил правый прямой. Англичанин будто взорвался ударом, отбросив меня назад.

Я мгновенно поднял руки, ушёл в сторону… но противник остался стоять в центре ринга, победительно вскинув руку.

Это была красная тряпка: почувствовав позор унижения, я бросился вперёд, желая просто сокрушить британца! И чуть не проиграл бой: противник легко уходил от ударов, резал углы и постоянно пробивал встречные прямые, точно находящие голову. Я же ни разу акцентированно не попал: кулаки или бесполезно резали воздух, или утыкались в блоки.

Пока шло краткое время отдыха, англичанин насмешливо и снисходительно посматривал на меня. Но второй раз у него уже не получилось завести противника. Я уже понял, насколько оппонент силён и опасен, поэтому предельно собрался и не позволил себе лишних эмоций.

Прозвучал гонг, и мы вновь стали сходиться. На этот раз я сам много маневрировал, уходил от атак разрывом дистанции или нырками. В зале стали улюлюкать и свистеть. Британец же стал понемногу злиться, снова попытался вывести меня из себя, вскинув руку и призывно раскрываясь. Нет, я только в ответ манил его: иди ко мне!

И он пошёл. Только на этот раз я знал, я чувствовал его удар. Противник выстрелил им как пружина, и именно туда, куда я должен был нырнуть! Но показав нырок, я мощно ударил вразрез в живот правой и тут же пробил апперкот! Голова британца взлетела вверх, но мгновение спустя мой мир будто взорвался от мощного хука! Меня отшвырнуло к канатам, но я не упал. Британец со свирепо перекошенным лицом прыгнул вперёд, желая добить – и поймал встречный кросс! От левого хука, брошенного вдогонку, он отклонился, контратакуя правым боковым, но я нырнул под него, достав корпусом мощнейшим правым крюком. Он явно сбил его дыхание.

Англичанина спас гонг.

Третий раунд прошёл пассивно: мы оба работали прямыми, не ввязываясь в рубку. Четвёртый, пятый, шестой, седьмой… Я очень устал, никогда мои бои не были столь долгими. Но приходилось сражаться, сражаться за честь школы, за своё право быть её курсантом.

На этот раз чуть «повальсировав», я отступил в угол. Противник встал напротив: он был как кобра, готовящаяся к броску. Но за секунду до атаки я дёрнулся вперёд и тут же откинулся назад, проваливая акцентированный кросс англичанина… и нанося мощнейший встречный прямой! Противник упал, рефери начал счёт! Победа!!!

Я поторопился. На пятой секунде британец встал, коротко усмехнулся и жестом поаплодировал мне. Я рискнул, попытался его добить. Как я бил! Англичанин всё время рвал дистанцию, контратаковал, но я принимал неакцентированные удары, сам же бил много сильнее! В какой-то момент он пропустил прямой по корпусу и, согнувшись, прижался к канатам. Будто превратившись в отбойный молоток, я обрушил ураган сильнейших ударов, которые должны были просто убить человека! Каждый удар мог быть последним.

Но в какой-то момент, не чувствуя уже никакого сопротивления, я просто остановился. Остановился на мгновение, только лишь вздохнуть… и пропустил. Апперкот был столь стремительным, что я ничего не увидел и не понял, просто очнулся, лежа на полу. Рефери отсчитал уже десять. Прозвучал гонг. Спасительный гонг, остановивший отсчёт моего нокаута.

Даа… это было что-то. К сиденью меня вели, я ничего не понимал, ноги подгибались. Кто-то хотел выкинуть белое полотенце, но я остановил его жестом:

– Ради школы…

Весь раунд я просто стоял в углу как совсем недавно британец, послушно позволяя делать ему из себя отбивную. Но не упал. Еще три раунда я немного двигался. Он тоже немного двигался, мы обменивались короткими ударами, иногда даже точными… но обострять были просто неспособны. И вот конец боя.

Меня, шатающегося, вывели в центр ринга. Это был самый тяжёлый мой бой, и я его проиграл. Проиграл, несмотря ни на что. Я знал это и лишь пытался виновато улыбаться вдребезги разбитым лицом.

Рефери выкрикнул что-то непонятное и… поднял руки обоих боксеров. Ничья!!!

Конечно, это была политика: никто не хотел конфликта между союзниками, который мог породить этот поединок. Британец что-то одобряющее шепнул мне, но я его не понял, лишь устало кивнул в ответ.

Когда я проходил сквозь ряды ликующих сослуживцев, они аплодировали стоя, бешено выкрикивая моё имя и мою национальность. Да, я русский, спасибо, ребята, что напоминаете… В конце меня ждали унтера моего взвода. Вперёд вышел командир отделения и молча протянул мне четыре увольнительные.

Дома мои женщины чуть с ума не сошли, увидев моё лицо. Когда с меня сняли рубаху, маме чуть ли не стало плохо. Насилу успокоили.

Узнав подробности схватки, очень удивилась Дуниша. После того как я на её глазах в пух и прах разбил трёх марокканцев, ей было как-то странно видеть меня в таком состоянии. Ну, ничего. Для меня главным были эти моменты истинного, домашнего счастья. Только служившие на казарменном положении поймут, что такое домашнее увольнение. Да ещё и на целых четыре дня!

Отношения с курсантами изменились в корне. И дело было не только в ставшем уже легендой поединке. Когда я вновь вернулся в казарму, мы поговорили с унтерами по душам. Как оказалось, для них не было секретом моё участие в войне в Испании, так же, как и выбор стороны, за которую я воевал.

Так вот, несмотря на то, что политики Франции во многом шли на поводу у англичан, понуждавших закрыть глаза на помощь франкистам и требующих не оказывать её республиканцам, большинство французов (особенно в военной среде) симпатизировало последним. И в первую очередь как раз потому, что франкистам помогали итальянцы и немцы – потенциальные враги. Отрицательное отношение ко мне было вызвано именно этим, но никто не захотел со мной просто поговорить о недавних событиях моей жизни. Что же, хоть после турнира заговорили!

История моей семьи, рассказ о дроздовцах и их идеалах (про Марсель я разумно промолчал), а также подробности моего боевого пути произвели на французов сильное впечатление. Достаточно сказать, что командир отделения стал обращаться ко мне на «вы», а в коллективе за мной закрепилась «должность» третейского судьи. Да к тому же я совершенно забыл про наряды.

Многое в артиллерийской школе было мне в новинку. Мирная армия предстала с той стороны, которой я раньше не знал: те же наряды, помешанность командиров на чистоте помещений, внутренняя обострённость отношений в коллективе, жизнь по строгому распорядку… Воровство. Бывало и такое, хотя «крыс» наказывали жёстко. Очень ценились увольнения, которые нужно было заработать не только отсутствием недочётов по учёбе, но и личной успеваемостью. А командиры к тому же мотивировали нас «помогать» товарищам, «отбивая» увольнения всему взводу за плохую оценку хоть одного бойца.

Учёба же мне нравилась и была безумно интересна – будущих французских артиллеристов готовили на совесть.

Началом нашей подготовки стали занятия по определению расстояния до цели. К слову, после Испании у меня и так развился отличный глазомер, я действительно был одним из лучших курсантов, но некоторые вещи были и мне в новинку. Если определять расстояние по звуку, вспышке выстрела в ночи, отрезкам местности, ну или при помощи большого пальца правой руки я умел, то работы с тем же биноклем, определения с его помощью отклонения разрыва от цели я не знал.

Нас учили грамотно определять по характерным признакам замаскированные цели: дзоты, командные и наблюдательные пункты, вражеские батареи; по струям дыма – расположение миномётных расчётов. Учили правильно указывать цель расчёту и грамотно выбирать точку наводки, учили тонкостям правильной установки и чтения угломера панорамы.

До начала боевых стрельб мы до автоматизма оттачивали навык правильной горизонтальной наводки орудий и вертикальной – миномётов. Соответственно, на первых настоящих стрельбах мы били по неподвижным мишеням, учились брать их в «вилку». Чуть поднаторев в данном направлении, мы перешли к самой важной части нашего обучения – стрельбе по движущимся целям. В первую очередь это могли быть танки (самый страшный наш противник) и броневики противника. Неплохо наловчившись бить неподвижные мишени, курсанты вполне сносно научились брать фигуры упреждения и поражать цели, двигающиеся под углом или боком к орудию. Кроме того, мы научились верно определять расстояние при любой температуре воздуха.

Однако обучение в артиллерийской школе вызывало у меня двоякие чувства.

С одной стороны, наученные горьким опытом Великой войны, французы полностью избавились от лишнего щегольства и бравады. Давно была забыта «теория решительного натиска», согласно которой отвергались создания любых фортификационных сооружений, и артиллеристы вели бой с открытых позиций. Канула в Лету яркая, разноцветная форма, которая должна была возбуждать боевой дух солдат (на деле она значительно облегчала труд стрелков противника). А сами пехотинцы больше не ходили в атаку в полный рост, в плотных шеренгах, которые начисто выкашивал артиллерийский и пулемётный огонь врага.

Сегодня школа готовила профессиональных военных. Солидный теоретический курс давал по-настоящему академические знания; необходимые нам формулы и функции, а также табличные значения вытесняли из головы все посторонние мысли. Разбуженный ночью курсант был способен с ходу выдать радиус разлёта осколков, фугасное действие или значение бронепробиваемости тех или иных типов снарядов.

Практические занятия проводились регулярно. По числу боевых стрельб, проведённых с курсантами, школа выходила на одно из первых мест в мире! Не случайно для её выпускников попадание с 800 метров из противотанковой пушки Гочкинса (нашего основного противотанкового орудия) в мишень размером 80 на 80 сантиметров было средним результатом!

Кроме того, очень большое внимание уделялось искусству фортификации: преподаватели, зачастую являющиеся ветеранами-фронтовиками, азартно зарывали нас в землю по самую макушку, доказывая важность своевременной подготовки позиции. Мы столь же азартно ругались сквозь зубы самыми последними словами, но каждый курсант в душе осознавал необходимость и такого учения.

Помимо непосредственно фортификации и огневой подготовки, большое внимание уделялось маскировке и тактике ведения боя, в том числе подготовке засад.

Оставшееся время было разделено между прочими дисциплинами, среди которых на первое место выходила проклятая всеми курсантами шагистика. Причём, как мне кажется, проклинали её не только во Франции…

Стандартной подготовке пехотинца (стрельбе из винтовок и личного оружия, метанию гранат, штыковому бою) было выделено незначительное количество времени. И само обучение было, мягко говоря, посредственным. Но на это имелись объективные причины: во-первых, задача артиллериста заключается во владении орудием, а не винтовкой; во-вторых, курсанты априори должны были владеть стандартным оружием, придя в школу армейскими унтер-офицерами или закончив Сен-Сир. Без ложной скромности стоит отметить, что багаж знаний, «заработанный» мною в Испании, позволял быть мне в этой дисциплине первым.

Физическая подготовка была обязательной частью нашей жизни, и, к слову, она помогала здорово сбросить напряжение учёбы. В первую очередь это были всё те же фехтование и верховая езда. Как уже было сказано, здесь я был в числе последних, зато осознал пользу обеих дисциплин. Что касается верховой езды, то в эпоху мотора лошадь, как ни странно, оставалась в армии главным средством передвижения, которое никак нельзя было недооценивать. Что касается фехтования, то оно здорово развивало тело, гибкость и координацию.

А вот именно рукопашный бой был представлен лишь факультативной секцией бокса, которую курсанты посещали разве что в свободные от учёбы дни. Я же, после памятного боя, секцию не посещал – не было времени.

Это с одной стороны.

Но с другой – складывалось полное впечатление того, что французское командование в очередной раз готовится к «прошлой войне». Да, насыщенность артиллерии в пехотной дивизии (2 артиллерийских полка, дивизионная противотанковая рота, а также батальонная и полковая артиллерия) вызывала уважение. Число батарей в стрелковой дивизии превышало число пехотных рот, а количество орудийных стволов (62 орудия, не считая 7 минометов) превосходило артиллерийскую мощь стрелковой дивизии любой иной армии мира.

Однако артиллерийский парк был представлен зачастую или устаревшими орудиями, или орудиями прошлой войны. К примеру, наше основное противотанковое орудие – 25-мм пушка Гочкинса – разрабатывалось ещё в 20-е годы. Относительная его бронепробиваемость была обусловлена значительной длиной ствола (проходя по нарезному каналу, снаряд получал высокую начальную скорость). Однако эта же длина делала более сложной маскировку орудия. Кроме того, к пушке прилагались лишь бронебойные боеприпасы; отсутствие в числе выстрелов осколочно-фугасных снарядов делало орудие малоэффективным против пехоты.

Но главный его недостаток, на мой взгляд, заключался в слишком маленьком калибре. Да, пулемётным панцерникам и итальянским танкеткам, да даже советским танкам с противопульной бронёй нашего калибра (с учётом длины ствола) его было достаточно. Однако я не мог поверить в то, что ни немцы, ни большевики не сделают должных выводов по результатам войны в Испании. Не мог поверить в то, что они не усилят танковую броню. Ведь у самих же французов новые танки выпускались с бронёй, превышающей толщину в 30 мм!

Довольно скоро мои догадки полностью подтвердились. У немцев появились средние и тяжёлые танки, а французская промышленность запустила в массовое производство новое противотанковое орудие калибра 47 мм. Его тут же начали изучать в школе; мне (да и всем курсантам) оно понравилось гораздо больше пушки Гочкинса. Однако был один существенный недостаток и у этой артиллерийской системы: её малочисленность.

Ещё большую тревогу у меня вызывали зенитные орудия. Не понаслышке зная возможности немецкой авиации, я с внутренним содроганием взирал на 3-дюймовые зенитные орудия Шнайдера, оборонявшие в прошлой войне Париж. Тогда они были достаточно эффективны против цеппелинов и первых бомбардировщиков, но именно в авиации немцы сегодня добились максимального технического развития! И разве можно было сравнить устаревшие французские пушки с 88-мм «монстрами» нацистов, которые я видел во время боёв на Хараме? На вооружении французов также состояли 40-мм зенитные пушки «Бофорс» и 25-мм зенитные орудия Гочкинса, некоторое количество «эрликонов». Но этих орудий было сравнительно немного, и в сумме они не могли обеспечить надёжную защиту от атак с воздуха.

Добавить к тому, что основу дивизионной артиллерии составляло 3-дюймовое орудие Шнайдера, принятое на вооружение ещё в конце XIX века, а парк тяжёлой гаубичной артиллерии был практически полностью представлен «пушками-ветеранами»… В общем, картина вырисовывалась тревожная. Оригинальной (и в чём-то более совершенной) была крепостная артиллерия, принятая на вооружение гарнизоном линии Мажино – но мне предстояло стать лейтенантом в обычном пехотном полку. Да и не вытащишь из дотов орудия, прикрепленные к потолочным рельсам…

Нет, всё это тревожило меня. Но, с другой стороны, ситуация в общем казалась не такой уж и плачевной. Во-первых, французская армия располагала значительным количеством мощных, хорошо бронированных танков, вооружённых аж 75-мм орудиями! Это даже не советские Т-26, которым не было равных в битвах на испанской земле. Последние значительно уступали французским машинам.

Во-вторых, нельзя было сбрасывать со счетов «неприступную» линию Мажино. Конечно, меня волновал тот факт, что инженеры, возводящие её, создали «Центурион» вокруг Бильбао. И «железный пояс» совершенно не оправдал надежды басков, но ведь его и не достроили! Тем более, что планы оборонительных сооружений своевременно оказались в руках франкистов. А вот три полосы обороны, достигающие в глубину до 90-100 километров и опирающиеся на старые французские крепости вроде Вердена, – они вызывали доверие. Курсантов несколько раз отправляли на стажировку к артиллеристам линии, и на всех нас произвела глубокое впечатление продуманность обороны. Подземные тоннели, соединяющие подземные форты, мощнейшие доты, пулемётные турели, «вырастающие из земли» за счёт хитрых механизмов, – и всё это под прикрытием дальнобойной артиллерии на железнодорожном ходу! Я представил себе, что мне пришлось брать эту линию в лоб со своими наваррцами, и внутренне ужаснулся. Нет! Даже представлять себе такое страшно!

Пускай ничего по-настоящему «неприступного» в этом мире нет, но чтобы прорвать укрепления линии, требовалась наверняка мощнейшая концентрация войск на одном участке. А пока они будут прорываться (мгновенно несколько десятков километров укреплений и ловушек не пройдёшь), место прорыва перекроют заранее подготовленные резервы.

Французское командование было убеждено в том, что линия Мажино на всём протяжении франко-германской границы практически непреодолима. Опираясь на её форты, можно не самыми большими силами сдерживать многократно превосходящие удары противника – это прекрасно понимали и немцы. Так что удар вермахта ожидался в Бельгии – там, где германцы уже один раз смогли добиться успеха.

И действительно, такое решение диктовал здравый смысл. Во-первых, бельгийская армия была несравненно слабее французской. Во-вторых, её границу не перекрывали мощнейшие оборонительные сооружения – когда Бельгия расторгла с Францией военный союз, последняя не смогла достроить линию Мажино на германо-бельгийской границе (по «прямой линии»). Вместо этого её достроили по франко-бельгийской, значительно растянув, – и именно здесь укрепления были самыми слабыми, а глубина обороны самой незначительной. Так что здравый смысл подсказывал немцам повторить план Шлиффена.

Но именно этого и ждали французы, сосредоточив на севере страны лучшие дивизии и собрав здесь большую часть бронетанковых сил. В случае нападения немцев на Бельгию предполагалось пересечь границу и встретить врага на чужой территории. Благо, в стране-союзнице хватало удобных естественных рубежей в виде полноводных каналов с крутыми берегами.

Кроме того, в войне с Германией французскую армию должен был поддержать многочисленный британский корпус, а также непосредственно бельгийские и голландские армии. Перевес союзников в численности войск и бронетехники был однозначным; командование было непоколебимо уверено в том, что немцы и на этот раз намертво завязнут в их обороне.

Так что мне, казалось бы, было нечего опасаться надуманного отставания военной теории французов, техническую слабость орудий которых с лихвой должны были окупить их многочисленность и подготовка артиллеристов.

Казалось бы…

Напряжённая учёба и немногочисленные увольнения, которые я всецело посвящал семье, съедали всё имеющееся время. Но даже при столь напряжённом графике приходилось находить время для ознакомления с международной обстановкой. Этого требовали старшие офицеры, но этого же требовала и сама наша жизнь.

Как личную трагедию и позор французской политики многие думающие военные приняли Мюнхенское соглашение с Германией. Нацисты, которых «подкармливали» то Австрией, то Рейнской областью, решились на оккупацию целого государства. Союзного Франции государства, с которым был подписан договор о военной помощи.

Оказала её Франция? Как же. Только что из клюва у англичан не ели французские политики; союзники были преданы, никто не пришёл на помощь чехословакам.

Правда, сами чехословаки вполне могли своими силами отбиться от немцев. Их оборонительные сооружения в Судетской области были не слабее, а то и посильнее Мажино. Но, даже добровольно отдав эту территорию, они сохранили ещё многочисленную и первоклассно вооружённую армию, а также значительные бронетанковые силы. Насколько нам было известно из курса изучения вражеских и союзных танков, LT vz.35 и LT vz.38, выпускаемые «Шкодой», были значительно совершеннее немецких «панцеров» Т-1 и Т-2. В 1938-м у немцев других машин не было. Но тем не менее чехословацкое правительство сдало свою страну. Пускай и под дипломатическим давлением британцев и косвенно французов. Но разве можно, смотря в рот чужим дипломатам, лишиться независимости?!

А армия, потенциально способная уничтожить вермахт? Только один офицер, только ОДИН отказался сдать оружие и организовал сопротивление своих солдат. Только один из всего офицерского корпуса…

Ещё меня поразила близорукость поляков. Разве не могли братья-славяне помочь возрождённой Речи Посполитой, когда германцы напали бы на неё? Разве не понимали поляки, что немецкая экспансия повёрнута лицом не только на запад, но и на восток? В 1938-м польская армия представляла вермахту серьёзную угрозу. Но в 1939-м немецкая армия стала вдвое сильнее за счёт чехословацкого оружия и заводов. Да, поляки были способны спасти братьев по крови, просто предоставив Красной армии свободный проход по своей земле. Одно только утвердительное заявление – и немцы бы не осмелились на оккупацию страны!

Но, конечно, они не пошли на это. Как и чехи, ляхи глядели в рот британцам и ждали их указаний. А хитрые англосаксы, верные своей политике, растили в Центральной Европе противовес СССР и считали, что Рейх полезно усилить за счёт приобретения Чехословакии. Но и после этого нацисты и большевики не имели ещё общей границы…

И ведь поляки понимали угрозу со стороны Германии. Но их надежды были напрямую связаны с союзнической помощью британцев и французов. Странно, вот почему-то мощь англичан кажется всем какой-то незыблемой величиной. Однако, учитывая, что их войска в 1914-м были легко разбиты солдатами кайзера, что их армия не смогла справиться со слабой турецкой в Месопотамии на протяжении всей войны, что огромный десант, брошенный на Дарданеллы, потерпел сокрушительное поражение… откуда выводы о мощи бриттов? Англосаксы воюют только за себя и свою выгоду. Они десятки раз предавали союзников, но им почему-то по-прежнему верят!

Как говорят в России, дураков учить надо. Дураки – это чехи, ляхи, французы. А учат нас немцы.

За французов стоит сказать отдельно. Что же касается ляхов – так они не только не помогли естественным союзникам, они ещё и присоединились к дележу территории. Какая-то спорная область, ради которой был заключён военный союз с Рейхом и введены войска в Чехословакию. Вот так… Вместо того чтобы вместе противостоять историческому врагу, гораздо проще ударить в спину с молчаливого согласия тех, кому абсолютно плевать, есть ты или нет тебя.

Я даже не был удивлён, что когда немцы напали на поляков, военная поддержка им ограничилась заявлениями о вступлении в войну да демонстрацией наступления, которое тут же выдохлось. Немцы вдребезги, разгромно разбили ляхов, к чести которых всё же стоит сказать – дрались они мужественно.

После Польши пала Дания, началось вторжение в Норвегию, а французская армия оставалась на своём месте. Пограничникам даже вменялось не стрелять по дозорам врага. И ради чего? Ради плана британцев натравить Рейх на Советский Союз, а по окончании их кровавой схватки диктовать свои условия мира, полностью сохранив армию и флот. Странная пассивность союзных армий объяснялась демонстрацией намерений: «Нападайте на «красных», вам ничто не угрожает»!

Но ни Гитлер, ни Сталин не были профанами в политике. Нет, они прекрасно понимали лживость британских лис, им обоим были ненавистны союзники. Потому, несмотря на явную враждебность, они заключили союз, разграничив сферы влияний. Британские политики просчитались, их намерения были прозрачны нацистам: зачем оставлять в тылу врага, который лишь намекает, что не нападёт, когда можно оставить в тылу принципиального союзника?

Ну а что касается Сталина… Его обвинили во всех грехах: в предательстве, в оккупации польских земель. Но я видел иное. Сталин сделал всё, чтобы предотвратить усиление Рейха, Сталин был самым последовательным врагом Гитлера. СССР до последнего оказывал военную помощь Испании, а военные грузы отказалась пропускать Франция. СССР готов был прийти на помощь чехам – но те добровольно стали немецкими рабами. И что же, после всего лицемерия англичан и французов, после осознания того, что Рейх натравливают на его страну, Сталин должен был поступить как-то иначе? Тем более что с момента возрождения Польша всегда была враждебна большевикам. Так что Сталин поступил мудро, сделал ход на опережение, подарил своей стране и армии отсрочку, во время которой рассчитывал подготовиться в достаточной мере.

Весна 1940-го была полна тревог и надежд. Близился мой выпуск, и это событие как-то заслонило пассивную войну. За то время, пока я учился, мама и Дуниша вполне основательно прижились вместе, их отношения стали действительно родственными. Жена уже достаточно выучилась языкам, и матушка сумела взять её помощницей в аптеку. В своём последнем увольнении я узнал от Дуниши потрясающую новость: я должен был стать отцом!

10 мая 1940-го перечеркнул все грёзы о мирной жизни.

Война развивалась стремительно, по чётко сработанному немецкому плану. Успешно комбинируя удары с воздуха, десанты и стремительные натиски механизированных частей, немцы за 4 дня заставили капитулировать голландцев. Реки Ваал, Маас, канал Альберта, форт Эбен-Эмаэль – все естественные и искусственные оборонительные рубежи, опорные пункты, на которые возлагало надежды командование союзников, не смогли удержать необратимого натиска вермахта. Германцы воевали умело, быстро, непредсказуемо, используя последние и самые совершенные тактические приёмы.

По плану англичан и французов немцев, наносящих удар через Бельгию, необходимо было остановить на естественных рубежах (р. Маас, канал Альберта). Таким образом, считая линию Мажино неприступной и оставив на границе её гарнизон (а в тылу второсортные части), лучшие войска двинулись навстречу вермахту. Это были войска первой линии, вооружённые согласно всем штатам, до предела насыщенные танками и бронемашинами.

Но планы командования не учли скорость движения механизированных соединений немцев, не предвидели, что враг столь эффективно проведёт масштабные десантные операции. Удобные оборонительные рубежи заняты не были. Кроме того, вырвавшиеся вперёд французские части, которые могли с ходу вступить в бой и затормозить движение немцев, зачастую отказывались атаковать, ожидая подхода основных сил. Только в сражение при Анню, где в бой вступил Кавалерийский корпус (в составе 2-й и 3-й танковых дивизий противостоящий двум немецким танковым дивизиям), германцам был нанесен чувствительный удар, темп их продвижения снижен. По дошедшим до нас данным, немцы потеряли 164 танка. Однако и потери корпуса были очень чувствительными: 104 машины. И надо отметить, что Кавалерийский корпус был укомплектован отличными танками S35, превосходящими по бронированию Т-3 и уступающими только немногочисленным Т-4. Также с нашей стороны в бой шли пушечные танки Н35, которым сильно уступали лёгкие Т-1 и Т-2.

Но битва при Анню стала единичным случаем. И главное: удар немцев через территорию Бельгии и Голландии, при всём масштабе и успехе, оказался лишь отвлекающим манёвром! Огромные массы танков и пехоты прошли через Арденны, считающиеся совершенно непроходимыми для механизированных соединений и крупных пехотных частей! И началось…

Прорыв через Арденны можно было бы остановить массированными бомбардировками, но французское командование не сумело быстро среагировать. А как только механизированные соединения германцев вышли на оперативный простор, их просто некому было остановить – Арденны прикрывали резервисты и второстепенные части без значительных средств усиления.

Таким образом, пока главные силы союзников втянулись в Бельгию, к ним во фланг и тыл вышла сильнейшая немецкая группировка. Фактически наша армия оказалась в ловушке.

Немцы стремительно продвигались вперёд, проходя около 50 километров в день. Наше командование пыталось организовать удар во фланг наступающей из Арденн группировке, но все мехчасти были уже связаны в боях, и оперативная их переброска была невозможна. Единственную достойную попытку предпринял бригадный генерал Шарль де Голль (очень популярный в войсках и находящийся в некоторой оппозиции к командованию), сформировавший ударный кулак из 4-й танковой дивизии и приданных к ней частей. Он атаковал южный фланг немцев трижды и добился определённого успеха, отбросив противника. Но немцы оперативно перегруппировались и бросили против де Голля лучшие части, которые с воздуха поддержали Люфтваффе, безраздельно властвовавшие в небе.

Воздушную войну немцы выиграли в первые же дни. Их пикирующие бомбардировщики уничтожали союзную авиацию прямо на аэродромах, зачастую ещё до взлёта. Как я и опасался, достаточную противовоздушную оборону малочисленные и устаревшие зенитные орудия обеспечить не смогли. Так что группу де Голля (как и несколько позже англичан у Арраса) уничтожили в первую очередь с воздуха. К слову, немалую роль в воздушных победах немцев сыграли уже виденные мною в Испании «мессершмиты». Во Франции воевала более совершенная и доработанная модель, которая по своим показателям превосходила все французские истребители.

Отрезанная союзная армия отступила к Дюнкерку. Англичане, не собиравшиеся сражаться во Франции до последнего, 26 мая отдали приказ об эвакуации экспедиционного корпуса, вместе с которым бежали и французские части. Только в небе над Дюнкерком британские ВВС, имевшие на вооружении отличные истребители «харрикейны» и «спитфайры Mk.I», сражались в полную силу. На 106 потерянных машин пришлось 140 сбитых немецких. Эвакуация личного состава прошла успешно, но было брошено всё тяжелое вооружение и вся техника.

Таким образом, к 4 июня (окончание эвакуации) Франция потеряла весь цвет своей армии, лишилась авиации, бронетанковых сил, лучших пехотных частей. Вновь создаваемая линия фронта была ничтожно слабой: не хватало артиллерии, средств усиления, опытных командиров и обученных солдат. В бой шли резервисты, ветераны прошлой войны, молодняк… и мы, не дослужившие до выпуска чуть меньше месяца. Курсантов артиллерийской школы в Пуатье наспех произвели в лейтенантские звания и отправили на фронт. На прощание с родными дали одну только ночь, полную слёз…

И всё-таки надежда была ещё жива. Надежда на мужество таких командиров, как Шарль де Голль, и собственную выучку. Все выпускники, отправляемые в бой, жаждали помериться с немцами силами.

…Я попал в маршевый батальон, спешно двигающийся навстречу немцам. Необстрелянный молодняк вперемешку с возрастными мужиками. Последние, впрочем, хотя бы имели боевой опыт, вот только растеряли все навыки за годы мирной жизни. Вооружили подразделение «третьей очереди» плохо: «туземными» винтовками Бертье с ёмкостью магазина в три патрона да небольшим числом пулемётов «гочкинс».

Из всех офицеров только я и командир единственного танка «Рено» FT-17 Анри Гюто имели боевой опыт. Я прошёл Испанию, Анри воевал в 4-й танковой дивизии, той самой, которую вёл в бой де Голль. Гасконец по происхождению, Анри горячо ругал командование, которое вместо создания ударных бронетанковых кулаков разбрасывало машины по пехотным частям, немецкую авиацию, сдерживающую любые попытки атаковать, и собственный танк. Старенький «рено» был «самцом» (то есть пушечной машиной), но безнадёжно устаревшим. Он мог ещё потягаться с Т-1 или Т-2, но против «тройки», имевшей броню в 30 мм, сражаться был не в состоянии (новый бронебойный снаряд к старой пушке пробивал только 18-мм броню). Анри с грустью вспоминал свой S35, на котором он уничтожил две немецких машины (одну «двойку» и один LT vz.38), а также до взвода пехоты. Танк был повреждён точно сброшенной бомбой.

Несмотря на горячность, искренний и смелый гасконец произвёл на меня хорошее впечатление, на него можно было положиться (так и получилось. Вечная тебе память).

Помимо танка, из средств усиления батальон получил одну старенькую траншейную пушку Пюто и дивизионное орудие Шнайдера. Траншейное орудие приглянулось мне небольшими размерами (проще замаскировать) и хорошей оптикой, потому я решил командовать её расчётом, набранным из добровольцев. Кроме меня артиллерийских офицеров в батальоне не было, зато из ветеранов удалось набрать полный расчёт к дивизионной пушке.

Орудие Шнайдера обладает лучшими бронебойными качествами и вполне способно поразить броню и среднего Т-3, и даже тяжёлого Т-4. Вот только угол горизонтальной наводки у него составляет всего шесть градусов, что сводит на нет всё преимущество в бронепробиваемости.

Я долго думал, каким образом можно организовать противотанковую оборону батальона, и к моменту прибытия на позиции уже имел чёткий план. Поделившись им с командиром батальона, я убедил седовласого майора выкопать траншеи так, чтобы на наиболее танкоопасном направлении (около 500 метров по фронту) окопы изгибались вовнутрь. Таким образом, получалась «чаша», в которой я собрался уничтожить немецкие панцеры, как римлян при Каннах.

Для дивизионной пушки мы соорудили отдельный приземистый дзот с возможностью стрельбы в одном направлении. Дзот расположили в середине левой дуги «чаши». Таким образом, расчёт орудия мог вести фланкирующий огонь по наступающим фронтально немецким танкам. Для того чтобы упростить задачу артиллеристам, мы установили в поле приметные ориентиры и даже пристреляли по ним пушку.

Наибольшую опасность для нас представляли тяжёлые и средние панцеры. Т-1 и Т-2 на практике успешно поражались ручными гранатами, а борт этих танков могли в упор пробить бронебойные пули ручных и станковых пулемётов стандартного калибра.

Траншейная пушка Пюто была способна разместиться прямо в окопах. Я решил не мелочиться, и под мой расчёт было оборудовано аж 4 позиции на правой стороне «чаши». Мы также пристрелялись по отметкам. Мой план был прост: открыть огонь по самым опасным машинам противника в тот момент, когда они поравняются с ориентирами. Благодаря хорошей оптике я был уверен, что смогу «разуть» танки, то есть сбить гусеницы. И тогда обездвиженные панцеры станут лёгкой добычей второго расчёта.

Ещё один дзот мы расположили в верхней трети правой дуги. Нам пришлось попотеть, но в итоге из него можно было вести круговой обстрел. В дзоте обустроился расчёт единственного в батальоне крупнокалиберного пулемёта «Гочкис» (13,2 мм). Этот пулемёт прошёл боевое крещение в Испании и отличился тем, что успешно пробивал броню лёгких танков. Правда, после пробития брони он уже не мог вызвать пожар или повредить механизмы, зато успешно поражал членов экипажа. Бронебойная пуля пулемёта, по заявленным данным, пробивала с 200 метров 30 мм брони. Верится с трудом, но в любом случае, на крупнокалиберный «Гочкис» я рассчитывал.

Также в отдельных окопах позади передовых траншей расположились миномётчики. Капонир для единственного танка мы вырыли с левой стороны дуги, в верхней её трети – напротив пулемётного дзота. Экипаж танка переподчинили мне, поскольку приданную к пехотному подразделению машину рассматривали в качестве артиллерийского усиления. Анри гордо именовал себя «истребителем панцеров». По моему замыслу, танк должен был выдвинуться для ведения огня после того, как мы выбьем «тяжей». До того «Рено» был надежно укрыт от посторонних глаз.

Батальон прибыл на позиции два дня назад, ближе к вечеру, а работы по обустройству и оборудованию траншей закончились сегодня ночью. Чтобы обмануть немцев, в трёх местах мы сбили вполне правдоподобные макеты противотанковых орудий. Засыпал я с чувством полностью выполненного долга.

Но сейчас, глубже вжимаясь в землю после каждого взрыва, с горечью думаю о том, что большая часть нашей работы пошла прахом.

Хотя, как сказать! Педантичные немцы решили подстраховаться и на всякий случай перепахали снарядами позиции ложных батарей.

Однако досталось и батальону. Что хуже всего, был разбит пулемётный дзот, а в капонире горел «Рено». Я так наверняка и не узнал, что случилось с Анри…

В строю остались оба орудия. Для моей пушки спешно разворачивали маскировочную сеть на запасной позиции, а на прежнем месте установили заранее сбитый макет. Пока мы спешно занимались последними приготовлениями, прибежал командир одного из миномётных расчётов и скорбно отрапортовал, что второй расчёт накрыло прямым попаданием. Выживших не оказалось.

Перепаханные траншеи трудно узнать. На секунду показалось, что я вернулся на Пингаррон – лунный пейзаж, который остаётся после хорошей артподготовки, окутанная дымом земля – всё это до боли знакомо. Пахнет гарью и удушливым смрадом разорвавшихся снарядов. Стоны и крики раненых не могут заглушить звука приближающейся смерти – рёва танковых моторов.

Кожу разъедает пот, но, попытавшись стереть его ладонью, я только размазал по лицу грязь от прилипшей земли.

После выматывающего обстрела чувствую злость. Хорошую, сосредоточенную злость, которая даёт силы в бою:

– Приготовились, сейчас покажутся!

Из леса выкатили панцеры. Ну что, две «тройки», три «двойки» и две «единички». Ещё одна, командирская «единичка», держится позади. Не так вроде и много, но земля под ногами трясётся. Машины развернулись широким фронтом, полностью перекрывая наши позиции. «Двойки» с флангов, тройки и единички в центре, и они прут именно в «чашу»!

За панцерами выдвигается пехота. Эти атакуют грамотно: перемещаются поочерёдно, отделениями, прикрывают друг друга пулемётным огнём. Наступают не в полный рост, короткими перебежками – одним словом, цели для стрелков и пулемётчиков сложные. Их бы подпустить поближе, ударить точнее, но неопытные пехотинцы начинают стрелять издалека. К сожалению, их огонь неточен, а вот немцы бьют в ответ весьма прицельно.

По открывшим себя пулемётчикам начинают говорить «двойки» и «единицы». Правильно, вполне себе достойная цель. Мы же молчим. Сцепив зубы, дико желая поймать в прицел приземистый серый силуэт и скомандовать «огонь», я жду. Проклинаю себя за то, что, возможно, слишком близко расположил контрольные отметки в поле (на 600 метров). Может, стоило открыть огонь на большей дистанции. Может…

Гулкие выстрелы 50-мм орудий «троек» разительно отличаются от «лая» скорострельных 20-мм пушек Pz-II. С коротких остановок средние танки снайперски поразили макет, установленный на прежней позиции. Да… У меня совсем немного шансов безнаказанно «разуть» оба танка.

Сердце бьётся гулко, будто молот. Хоть бы не заметили раньше времени! Господи, помоги, чтобы не обнаружили нас раньше времени!

Всё-таки то, что пехотинцы открыли хоть и беспорядочный, но плотный огонь, не позволило немецким наводчикам заметить мой замаскированный расчёт. Первая тройка поравнялась ровно с прицельной отметкой.

– Огонь!

Мимо! Ну же, ребята, заряжайте быстрее!

– Огонь!

Попадание! Есть! Танк ощутимо дёрнуло, и в оптику прицела я чётко увидел, как слетела перебитая гусеница. Секунду спустя в борт неподвижного панцера гулко ударил снаряд замаскированного орудия. Потом ещё один и ещё. Немецкая машина покрывается клубами дыма, но ни один из люков танка так и не открылся.

Выстрелы демаскировали орудия. По моему расчёту заговорили «единички», в сторону дзота лбом повернулась вторая «тройка». Я успел рывком нырнуть в окоп, сбив плечом заряжающего. Один из подносчиков (его звали Шарлем) упал с простреленной головой, второй гасконец успел залечь.

Я не вижу того, что происходит на поверхности. Слышны выстрелы и панцера, и дивизионной пушки – артиллеристы ведут неравный бой. Высунуться из окопа просто невозможно, по нам бьют сразу четыре пулемёта.

Характерный звон разбитого стекла. Всё, у моего орудия больше нет прицела.

Злость становится ледяной.

– Твою…! Пулемёт!

Подхватив танковую «зброевку», бегу вправо по окопам. Пехотинцы жмутся вниз: необстрелянный молодняк, впервые столкнувшись с танками и смертью товарищей, больше не способен бороться со своим страхом. Но мои бойцы не отстают от командира.

Мой замысел прост. Одна из «единичек», увлечённо расстреливающая артиллерийский окоп, подобралась довольно близко к линии траншей. Была не была, хотя бы попробую достать!

Заняв удобную позицию, устанавливаю «зброевку» на сошки, плотно прижимаю приклад к плечу. Выдыхаю… Сейчас посмотрим, каково в бою чешское оружие. Плавно жму на спуск.

Родное, хоть и слегка подзабытое ощущение крепкой отдачи – и первая очередь уходит чуть в сторону и вверх: незнакомый пулемёт, да ещё и танковая версия, с более коротким стволом и сильной отдачей, слушается не сразу. Но уже со второго раза я нахожу борт машины.

Панцер круто разворачивается, но я продолжаю вести прицельный огонь короткими очередями. Однако дистанция оказывается слишком большой для того, чтобы поразить машину из пулемёта. Ответный огонь танковых машингеверов вспарывает землю бруствера.

Лица окружающих бойцов выражают неподдельный ужас. Кто-то попытался покинуть окоп, но в спину их тут же срезают очереди пулемётов «единички». Потому оставшиеся, давно превратившиеся в безвольное стадо, по-прежнему остаются на своих местах. Офицеров не видно.

– Солдаты! Приготовить гранаты, примкнуть штыки!

Чем бы ни кончился этот бой, я буду вести его до последнего. И сделаю всё, что в моих силах. А уж командовать необученной пехотой умею ещё с Испании.

Услышав внятные команды, лица некоторых бойцов приняли осмысленное и даже злое выражение. Они начали суетливо примыкать игольчатые штыки. Однако большинство смотрит на меня испуганно и раздражённо. Они не могут понять, зачем оказались здесь, не могут понять, что от них хочет сумасшедший артиллерист. Они перестали быть бойцами или никогда ими не были. Но сейчас они нужны мне как бойцы.

– Ты! Кусок собачьего дерьма!! Ты плохо слышишь офицера или тебе выбить все зубы, чтобы научить выполнять команды?! Я тебя спрашиваю, трусливая мразь!

В артиллерийской школе нас доступно учили тому, как организовывать своих подчинённых. Может, кому-то такой подход и покажется странным, но здесь и сейчас унижение и злоба отрезвляют солдат, позволяют отвлечься от собственного всепоглощающего страха.

«Тройка» уничтожила дзот. В тот момент, когда мы подбили первого середнячка, второй панцер ещё не выехал на линию ведения прицельного огня из дзота. Возможно, наши артиллеристы сумели развернуть само орудие (этим объясняется ответный огонь), но слабые прицельные приспособления, довольно узкая амбразура и всё тот же малый градус горизонтальной наводки сыграли свою чёрную роль. Немцы разбили не очень прочную стенку дзота бронебойными снарядами, а затем всадили туда же три осколочных подряд. Расправившись с последней пушкой, уцелевшая «тройка» двинулась ко мне.

«Единички» замерли в 150 метрах от окопов. Понимая свою уязвимость, экипаж не лезет на рожон, открывая плотный пулемётный огонь каждый раз, когда наши пехотинцы пытаются вести организованную стрельбу. Благодаря прикрытию панцеров немецкая пехота подобралась к окопам уже вплотную.

Но «тройка» – гораздо более защищённая машина. И экипаж танка рискнул расправиться с нами лично. Да и чего им бояться? Противотанковых гранат у нас нет, бутылок с зажигательной смесью не более пары десятков. Конечно, немцы об этом наверняка не знают, но ведь могли же уже столкнуться с отсутствием у французской пехоты противотанковых средств.

Громада немецкого панцера наползает неотвратимо. Сколько она там весит? 19,5 тонны? Кажется, что все сто – земля страшно дрожит и будто уходит из-под ног. За машиной вплотную двигаются пехотинцы.

– Бойцы, пехоту нужно отсечь! Пять гранат мне, остальные по команде к немцам! И не забудьте перед броском выдернуть чеку, ослиное отродье!

Слышу сдавленный смешок. О! Это хороший знак.

Танк чуть вырывается вперёд. Его машинные пулемёты ведут плотный огонь, не давая поднять головы… Метров 35 до противника. Немцы залегают, начинают подозрительно возиться на земле.

– Гранаты к бою!!!

Французские лимонки и немецкие колотушки летят друг к другу одновременно. Штатное время горения запала у обеих гранат порядка трёх секунд (у М24 на деле побольше), так что колотушку, упавшую мне прямо под ноги, я успеваю вышвырнуть обратно.

Однако далеко не все бойцы столь ловки. По всему периметру в траншеях слышатся крики боли. Но и немцев наши гранаты, обладающие большим радиусом разлёта осколков, достаточно охолодили. Понимая, что это единственный шанс, я высовываюсь наружу и даю из пулемёта длинную очередь по пехотинцам.

Нырнуть вниз успеваю мгновением раньше выстрела танка – чудовищный удар в грунт отбрасывает меня к противоположной стенке окопа, а комья земли секут как боксёрские удары. В голове только звонкий свист, я ничего не слышу. Контузия.

Трясущимися руками нащупываю в земле вещмешок, набитый гранатами. Глаза застилает стекающая по лбу кровь, вижу плохо. Наконец нахожу искомое. Одну лимонку судорожно затягиваю в горлышке. Я должен успеть!

Танк после выстрела рванул вперёд. Экипаж решил подавить людей в окопе.

Разжимаю усики, выдёргиваю чеку… Лови!

Мне везёт дважды: во-первых, панцер приблизился к окопам на 10 метров (а не остался на месте), во-вторых, меня не застрелили во время броска.

Тем не менее вещмешок долетел только до передней части гусениц. Панцер взревел, сдавая назад и вправо, однако взрыв прогремел рядом с траками. Правая гусеница слетает. В этот момент Андре, заряжающий-бретонец, удачно бросает единственную имеющуюся у нас бутылку со смесью керосина и бензина, разбившуюся о башню. Сознание фиксирует чужую в этом месте мысль: бутылка-то из-под вина.

Если бы «зажигалка» растеклась за башней, то мы наверняка сожгли бы панцер. Но и растекшись по «лбу» танка, она закрыла смотровые щели. Экипаж обездвиженной машины счёл за лучшее покинуть её. «Туше».

Вот только поднявшуюся в атаку пехоту остановить уже нечем.

– Огонь!!!

Из оружия – офицерский пистолет на семь патронов. С пяти шагов двумя точными выстрелами сваливаю набегающих фрицев.

Немцы врываются в окопы вокруг меня. Точно стреляю в голову врага, стоявшего сзади. Разворачиваюсь. В меня целится противник. Падаю на колени. Его выстрел мимо. Мой поражает грудь.

Сверху в лицо приземляются чьи-то ноги. Фриц. Его сбивает Андре, противники валятся на дно траншеи. Нащупываю рукоять пистолета. По-прежнему ничего не слышу.

Француз держит за цевьё карабин немца, тот пытается вырвать. Вырывает. Пытается уколоть, но винтовка слишком длинная, француз уворачивается. Стреляю. Мимо. Ещё раз. В цель.

Один патрон. Андре душит противника. На него с примкнутым штыком бежит враг. Последний достаётся ему.

Достаю из кобуры запасную обойму. Руки трясутся. Разбитое лицо ноет. Меняю. Взгляд падает на танк. Смесь догорает.

Осматриваюсь. На флангах и у основания «чаши» панцеры прорвали позиции. Три танка давят окопы, остальные вышли в тыл и расстреливают убегающую пехоту. Практически везде поверх траншей вижу фрицевские каски.

Щёку жёстко обжигает. В мою сторону стреляет автоматчик. Унтер. Рассеянная очередь предназначалась не мне, иначе в голове бы уже имелись пара дырок. Приседаю.

Прямо напротив лежит пулемёт. «Зброевка». Когда осколочный снаряд взорвал за мной окоп, я инстинктивно прикрыл оружие телом. Потом, оглушённый, переключился на гранатометание. Пулемёт припорошило землёй, но шанс, что надёжное славянское оружие заработает, есть.

Поднимаю оружие, руками кое-как сбиваю грязь, обдуваю ствол. Выглядываю. Немцы приближаются. Но впереди – ход сообщения, по которому можно попробовать уйти.

Моя очередь уходит прямо под срез траншеи. Кто-то падает, остальные залегают. Это шанс.

– За мной!

Я не слышу, кричу очень громко. Не знаю, идёт ли кто-то следом или нет, проверять времени нет.

Бегу по траншее. Шаг, другой, третий… остановка. Высовывается немец. Очередь от груди. Враг падает.

Ко мне летят гранаты. Сразу три штуки, все не откинешь. Бросаюсь назад, падаю на своего бойца. За мной кто-то бежал. Ребята молодцы, вовремя залегли.

Взрыв. По-прежнему ничего не слышу. Только чувствую толчок горячего воздуха, куски земли, упавшей на спину, да жжение от одинокого осколка, рассёкшего кожу на спине. Опять везёт.

Вспоминаю слова матери о её молитве:

«Только не предавай своей чести и совести, и Господь тебя сохранит».

«Я не предаю ее, мама, я сражаюсь с честью…» – немцы бросаются вперёд. Я уже не успеваю взять пулемет. Солдаты стреляют с обеих сторон. С обеих сторон падают люди.

Поднимаюсь на ноги. В узком пространстве окопа немцы и французы встречаются грудь в грудь. Карабины немцев длиннее, их ножевые штыки успешно достают моих солдат.

Три выстрела из пистолета. Два тела. В ответ очередь унтера из пистолета-пулемета. Падает француз, дерущийся впереди. Падаю я, хватаю «зброевку». Очередь. Пулемет клинит. А может, кончились патроны. Главное, немец получает рану в бок, валится назад.

Проход заполняют фрицы. Пистолет я выронил. Это смерть. Но они стреляют не целясь, от груди. Как плетью обжигает левую руку.

Встаю. Немец колет длинным выпадом. Уклоняюсь, сбиваю ствол винтовки рукой влево, бью ногой в живот. Враг падает. Справа фриц режет штыком живот француза. Андре, схватив мой пистолет, стреляет, пока затвор не замирает в крайнем положении.

Он переломил ход этой скоротечной схватки.

Хватаю карабин. С разбега всаживаю штык в живот завозившегося с затвором фрица. Бегу вперед. Вот он, ход сообщения! Наш шанс!

…Мы спаслись. Спаслись чудом. Я, Анри и ещё двое бойцов. На четверых – один карабин и одна винтовка. Плевать, главное, что живы!

Ход сообщения вывел нас к густому кустарнику, за ним оказался овраг. В нём был подъём к небольшой лощине. Вот так, петляя как зайцы, мы и сбежали, спасая шкуры. Но, по сути, я и мои солдаты сделали всё, что смогли: за этот бой сумели сжечь четыре самых сильных немецких танка, и не наша вина в том, что батальон уничтожен. По крайней мере, мы сохранили свои жизни, а значит, еще повоюем!

Конец дня. Мы хоронимся в негустом лесу. Его пространство так ничтожно, что попытки выйти к своим заведомо обречены на провал – слишком заметным было бы наше движение. Так что, удалившись от места сражения настолько, насколько это было возможно, я скомандовал привал.

Утренний бой, артподготовка, немецкий штурм – всё смешалось воедино, счёт времени потерялся. Казалось, что дуэль с чешскими танками я принимал ещё вчера, но на деле день только-только перевалил за вторую половину.

Далёкий и всё же довольно явственный гул немецких моторов и возбуждение боя не дают поначалу заснуть. Но в итоге усталость взяла своё, и проснулся я только в глубоких сумерках.

Тело ужасно болит после схватки и ото сна на жёсткой земле. И если во время боя меня поддерживал нахлынувший адреналин, то теперь я понял, насколько крепко мне досталось. Жутко болит голова, все звуки доносятся издалека, будто я плотно закрыл уши. Ну, по крайней мере, не оглох.

Опыт боёв у Пингаррон я учёл, обработав раны сразу, как только группа остановилась. Правда, пользоваться пришлось «естественным» антисептиком. К вечеру царапины не воспалились, так что народный опыт стоило признать успешным.

Пока мы брели по посадкам, погода начала меняться в лучшую сторону. Конечно, теперь это увеличивало наши шансы попасть под удар с воздуха, но хотелось верить, что на четырёх человек немецкие лётчики охотиться не станут: слишком мелкая цель. Так что мы, по крайней мере, не промёрзли, а лес наполнился сладким запахом прогретой травы и цветов.

Жутко хочется есть, в последний раз мы ели уже сутки назад. И вот так, гонимые страхом и голодом, но подкреплённые сном, мы двинулись назад – туда, где, в теории, ещё могли встретить своих. Шли практически всю ночь. Чтобы не заблудиться, двигались параллельно дороге, но на приличном удалении. Хотелось верить, что этих мер предосторожности нам хватит. Разговаривали мало, каждого не покидали свои и общие тягостные мысли.

Один настоящий бой может превратить мужчину в воина в большей степени, чем десять лет обыденной службы. И сегодня этот фактор объяснял то, что после фактической гибели подразделения мы не разбрелись. Ладно, с Анри понятно, он мой непосредственный подчинённый. Но другие бойцы? Могли ведь уйти, пока я спал.

Да и самого себя я понимаю с трудом. С одной стороны, осуществилась мечта, я стал офицером. Только офицером разбитой в пух и прах армии. Конечно, в школе, после Дюнкерка, мы и так уже это прекрасно понимали. Армия не смогла остановить врага, имея на руках всю технику и первоклассное оружие, на что мы могли надеяться теперь? Но всё же пока мы были курсантами и лично не столкнулись с врагом, казалось, что война где-то далеко, не во Франции. Или что наше участие в корне изменит ситуацию… Последний бой развеял эти глупые грёзы.

Но тогда какой смысл продолжать сражаться? Разве не проще где-то раздобыть гражданскую одежду, выбросить документы и вернуться домой, к семье? Какой смысл искать смерть здесь, сейчас, когда она уже ничего не решит? Близким я буду куда нужнее живым, рядом. Тогда я смогу их защитить.

Защитить… Именно эта мысль заставляет пробиваться к своим, крепче сжимая в руках карабин. Потому что когда немцы полностью захватят страну, своих родных я не защищу. Оккупанты будут «править бал», и практически любое преступление сойдёт с рук германским молодчикам. Любая попытка оказать сопротивление обернётся преследованием.

Так что дело тут не в напыщенных словах об офицерской чести, значение которой порой просто перевирают. Известны случаи, когда офицер, совершавший какой-то мерзкий проступок, становился объектом шантажа. И под его влиянием совершал уже не просто проступок, а измену, предательство – лишь бы люди не узнали о «пятне» на его офицерской чести. К тому же только «бусидо» самураев предполагала борьбу с противником до последнего и самоубийство при угрозе плена. Как французский офицер, исчерпав практически все возможности борьбы и предвидя неминуемое поражение, я могу позволить себе сдачу в плен без угрозы опорочить честь.

Но вот мысли о семье и о том, что я должен их защитить… Это не Испания, не чужая страна, из которой было куда бежать. Франция стала моим домом. Я давал присягу, я обязался её защищать, но дело тут опять-таки не в красивых словах. Просто, когда у тебя есть дом, мужчина обязан оберегать его и домочадцев. А родная страна – это тот же дом, только больших размеров. И он объединяет не только твоих родных, но и ближних. Того же Андре (бретонца), Анри (погибшего гасконца), Жака и Густава (уцелевших пехотинцев) и много кого ещё. И сражаясь здесь и сейчас, прилагая усилия к тому, чтобы не пропустить немцев на этом участке фронта, я помогаю тем ребятам, кто защищает Пуатье. Вот как-то так.

И моя борьба во Франции отличается от той, в которой я разочаровался в Испании. Там сражались за идею, за мечту, за новое правительство и новую жизнь. А ещё там мстили. А здесь, воюя за страну, я воюю за её людей и за землю, на которой они живут. Ведь страна – это же не правительство с той или иной государственной формой, не чиновничий и административный аппараты, нет. Страна – это земля и люди, на ней живущие. Люди, которых объединяет один язык, одна вера, одна история и культура. Защищая страну, я автоматически защищаю свою семью – ведь она её часть.

Только одними мыслями немцев не остановить, да ещё и на голодный желудок. За ночь мы прошли порядка 30 километров, могли бы и больше, идя по дороге. Но там и опаснее. Так вот – мы не вышли к своим. И канонада гремела не ближе, а всё дальше… Похоже, немцы прорвали целый участок фронта и бросили в прорыв моторизованные соединения. Они-то сумеют развить наступление.

Эта мысль вселяет чёрную тоску. К своим не выйти. А двумя винтовками, в каждой из которых осталось по неполной обойме… Нам только застрелиться патронов хватит, если всё-таки захотим уподобиться самураям.

Уже в предрассветных сумерках мы набрели на сожжённое поместье. Всего два двора, уютный, практически не пострадавший фруктовый сад, укрытый крепкой, но не очень высокой каменной оградой, сгоревшие постройки… Мы так и не нашли никакой еды, а зелёные яблоки, что легко могли расслабить голодные желудки, я есть запретил. Иначе мы даже застрелиться нормально не сможем, попадём в плен без штанов на корточках! Вот немцы будут смеяться! Ещё и в газете статейку напишут, с них станется.

На днёвку здесь останавливаться не стали, слишком место приметное. Да и неуютное. Решили пройти к виднеющимся в километре посадкам.

…На войне случаются события, которые не поймёшь, чем считать: удачей или проклятием. Но то, что, пройдя буквально сто метров, мы наткнулись на разбитую позицию зенитчиков, стоило всё же посчитать удачей. Хотя бы после того, как в полузаваленной землянке мы нашли-таки банку тушёнки. У ребят натурально загорелись глаза. Открывал её я, только у меня был трофейный штык-нож. Быстро есть запретил. Банку передавали по кругу, каждый брал немного мяса и медленно, тщательно пережёвывал пищу. Кто не знает, так можно неплохо насытиться даже малым количеством еды.

После завтрака уставшие бойцы практически сразу заклевали носами. А моё внимание привлекла стоящая в капонире пушка. Замаскированная, и сеть практически не пострадала.

В этот момент моё сердце забухало так, будто пыталось выпрыгнуть. Ещё боясь поверить в такую удачу, но интуитивно понимая, что действительно повезёт, я спустился в капонир. И то, что я увидел, оправдало мои самые смелые ожидания.

Автоматическое зенитное орудие Bofors L60! Это не могло быть правдой, но пушка стояла прямо передо мной! И после внешнего осмотра я убедился в том, что орудие исправно.

Что же я испытал… Смесь восторга, решимости, обречённости, злой радости.

Эти орудия закупались в Швеции, но их количества было совершенно недостаточно для эффективной противовоздушной обороны. И встретить его здесь, неразбитым, с сохранившимся рефлекторным прицелом, было просто невероятной удачей. Похоже, что расчёт зенитки «обделался» при виде немецкой техники, двигающейся по шоссе, да к тому же попал под воздушный налёт. Иначе не объяснишь то, что пушку оставили нетронутой, фактически просто бросив.

…В артиллерийской школе была своя спецификация. Мы получали общий курс знаний обо всех видах артиллерии, но в дальнейшем подробно изучали своё направление. Мне как-то по душе пришлась противотанковая артиллерия, в довесок изучалась дивизионная и миномёты. Многие же предпочитали воевать в гаубичной – там с врагом грудь в грудь не сходятся.

Зенитчики были отдельной кастой. И всё-таки один раз за всю учёбу мы пробовали стрелять именно из этой зенитки. Механизм наведения и прицеливания у неё очень сложен, для ведения огня по воздушным целям требуются два хорошо обученных зенитчика. Но я тешу себя надеждой на то, что для стрельбы по бронетехнике противника знаний мне хватит; по крайней мере, наводить орудие придётся только в горизонтальной плоскости.

Ещё одной проблемой является малый угол вертикальной наводки, всего пять градусов. Внимательно осмотревшись и попробовав навести орудие, я понял, что с данной позиции огонь по шоссе вести не смогу. Пришлось наорать на бойцов, чтобы встрепенулись, перевести практически 2,5-тонное орудие в походное положение и тягать его вручную к саду у разбитого поместья. Хорошо хоть, что смогли закатить туда пушку. Зато позиция после маскировки получилась идеальная: с дороги нас не заметишь, а я могу держать под огнём два километра шоссе. Расстояние от планируемых целей – 600 метров.

Правда, снаряды в наличии только осколочно-фугасные, и ящиков всего ничего, всё-таки зенитчики в кого-то стреляли. Но пока мы таскали их вручную, прокляли всё на свете, и малым их количество уже не казалось.

Я заставил парней удобно разобрать снаряды и перевести первые выстрелы на фугас. Бронепробиваемость у этого типа снарядов и так очень слабая, но, поставив их на фугас, мы хоть немного увеличим наши шансы поразить лёгкую бронетехнику. О средней и тяжёлой речи уже не идёт.

Когда приготовления наконец-то закончились, я дал ребятам отбой, оставив за собой дежурить первую смену. Всё равно хотелось ещё попрактиковаться в наводке и прицеливании. Но как же спокойно и легко на душе! Так бывает всегда, когда определяешься между удобным и правильным, но выбираешь правильное. И всегда бы так, только почему-то удобное нас порабощает чаще…

Вот только-только определял для себя прицельную метку, как очнулся от шума мотора. Я даже не понял, как уснул. Время, навскидку, около одиннадцати часов. На дороге стоят два немецких мотоцикла с экипажами, и командир разведки внимательно исследует в бинокль поместье. И хотя я сам убедился в том, что замаскировались мы очень удачно, шанс, что немец со своей цейсовской оптикой нас заметит, имеется.

Или почувствует. На войне так бывает, и, кстати, очень часто, что противники чувствуют друг друга. Бывало, солдаты угадывали засаду именно по ощущениям чьего-то недоброго взгляда.

Господи, защити, укрой…

– Тихо! Не шевелиться!

Мои бойцы проснулись от звука работающих мотоциклов и по первости стали двигаться. Вот только этого не хватало! Если заметят, нам крышка!

Но не заметили. Оторвав наконец бинокль от лица, фриц равнодушно отвернулся и что-то скомандовал своим. Мотоциклы поехали не назад, а вперёд. Это означает одно. Разведка прошляпила нас, и скоро здесь появятся основные силы немецкого подразделения.

Если это будут танки, нам придётся сидеть очень тихо, как мышам в норках. Если нет… то, собственно, ради этого мы и тащили сюда зенитку.

Колонну техники мы услышали минут за десять. Так что время провести последние приготовления у нас имелось.

Навскидку по шоссе двигается моторизованная рота. Чуть впереди всех бронеавтомобиль «Хорьх» с автоматической 20-мм пушкой. Метрах в 150 от броневика идёт основная колонна: два бронетранспортёра «ганомаг», за ними три грузовых «Опеля», за ними ещё бронетранспортёр, три грузовика, бронетранспортёр, три грузовика и ещё один «ганомаг». Замыкает колонну второй бронеавтомобиль, тот же «Хорьх», но с пулемётным вооружением. Держится он примерно на таком же расстоянии, что и «старший» собрат. Между основными силами и броневиками курсируют по одной мотоциклетной коляске.

Второй по ходу движения «ганомаг» вооружён не пулемётом, а 37-мм пушкой, последний имеет в кабине миномёт. Ну что, группа довольно сильная, более 200 человек. Не то подразделение, что совершает прорыв, но именно такие мобильные группы его развивают.

Атаковать или нет? Четыре против двухсот, и на лицах своих ребят я вижу рассеянность, граничащую со страхом. Расклад сил явно не в нашу пользу.

Вот только у всей бронетехники в этой колонне бортовая броня не более 8 мм. Её пробивает бронебойная пуля из винтовки, и есть хороший шанс, что 40-мм осколочно-фугасный снаряд зенитки его тоже пробьёт.

Пока я всё взвешиваю, в груди разливается горячая волна гнева, смешанного с восторгом. Это хороший знак, предвещающий сложную, но успешную схватку. Я всё же склонен довериться инстинктам, тем более второго подобного шанса может и не быть… Решено! Атакуем!

Первым ловлю в прицел головного «Хорьха». Эта машина наиболее опасна нам своей скорострельностью. От пулемётов нас худо-бедно прикроет каменная ограда, но снаряды 20-мм пушки её легко разобьют. Заодно поупражняемся в наводке.

Последнее, что фиксирует сознание перед боем, – это запах прелой от солнца травы…

Упреждение на движение в полфигуры… Огонь!

Четыре фугасных снаряда практически мгновенно устремились к цели. Упреждение я выбрал немного неточно, несколько ошибся с наводкой, но всё-таки попал в заднюю часть броневика, оторвав заднее колесо.

– Быстрее, перезаряжай!

Одно мгновение на дополнительную наводку. Неподвижный автомобиль – мишень, но башня уже поворачивается…

– Огонь!

На этот раз четыре фугаса таранят борт машины и, как я и надеялся, поражают её. «Хорьх» оглушительно взрывается.

Всё. Мы себя полностью демаскировали. По кладке ограды начинают бить десятки, да нет, сотни пулемётных и винтовочных пуль. Все бронетранспортёры поворачиваются ко мне «лбами» с 14,5-мм бронёй. «Опели», наоборот, ускоряются, хотя из некоторых десантируются пехотинцы. Мотоциклисты рванули в обратном направлении.

Удар взрыва метрах в 30 от нас. Перелёт.

Навожу орудие на пушечный «ганомаг», в верхнюю часть рубки. Экипаж его не покинул, машина полным ходом двигается к нам, слегка маневрируя. Но фактически цель находится во фронтальной плоскости стрельбы, здесь упреждение не нужно, только точная наводка… Водитель молодец, но ведь для следующего выстрела ты сделаешь «короткую»…

Перекрестье прицела ложится точно под орудийный щиток.

Остановка!

– Огонь!

Взрыв! Я опередил противника на долю секунды, хотя ударили практически одновременно. Второй выстрел немецкой пушки не достал пары метров до ограды, окатив нас ошмётками земли.

А вот мне несказанно везёт. С первого выстрела! С первого – и попадание! Я всадил заряд своего орудия точно в торчащую пушку, просто снеся её! Что было с не покинувшими борт фрицами, даже представить страшно. Кровавое месиво с торчащими из него раздробленными конечностями. «Ганомаг» замертво встал.

Свист! Разрыв в правой постройке. Моё ликование охлаждает свистящий звук полёта мины – предвестник смерти с неба. «Свою», правда, не услышишь, но это ведь слабое утешение.

Разворот орудия… Да где же ты?!

Бронетранспортёры дружно останавливаются в 400 метрах, из них гуртом валится десант. Ох, ребята, не до вас! Где миномёт?!

Ага, попался! «Ганомаг» со средним миномётом удачно притаился позади прущих на меня машин. Звонкий свист – и следующая мина падает с перелётом. В «вилку» берёт, мудак.

Разворот орудия. Наводка.

– Огонь!

Очередь автоматической зенитки на этот раз не дала должного результата. Машину ощутимо дёрнуло, но визуального пробития я не зафиксировал. И мой взгляд обратил внимание на новую опасность: по широкой дуге к нам в тыл пытается зайти второй «хорьх» и оба мотоцикла.

– Заряжай! Огонь!

Твою… Мои молодцы излишне засуетились. Вместо снарядов, поставленных на фугасное действие, зарядили осколочными.

– Вы слепые?! Бегом фугасы!

Пулемётный огонь становится всё более плотным и точным. На голову падают срубленные ветки, мешая целиться; в лицо бьёт кирпичная крошка. Ещё чуть-чуть, и она посечёт прицел.

Водитель «самоходного миномёта» (так квалифицируется мой наиболее опасный противник) понял, что быть неподвижной мишенью довольно опасно. Видимо, всё же не зря ребята подали осколочные выстрелы: осколок-другой вполне мог залететь в смотровые щели кабины или десантного отсека. Так что механ (а может, и командир машины) занервничал. Но, меняя положение своего транспорта, он всего на секунду подставил борт… Мне хватило.

– Огонь!

Мощный взрыв в кабине машины, а секунду спустя повторный (взорвался бак)! Получайте, твари!!!

Броневик с мотоциклами проворно забрались мне в тыл и довольно уютно себя там чувствуют, не открывая преждевременной пальбы. Стараются сократить дистанцию до предела и ударить наверняка.

Всё правильно. Вот только в моём распоряжении зенитка. Она ведёт огонь на все 360 градусов.

Разворот на 115 градусов. Прицел, упреждение полторы фигуры…

– Огонь!

На этот раз я не ошибся. Попадание приходится в левый передний бок машины. Завалившись вперёд (оторвало колесо), «Хорьх» начинает неторопливо разгораться. А вот мотоциклисты разворачиваются практически на месте и дают газ назад. Поздно.

– Огонь!

Очередь осколочных снарядов достаёт один из «цундаппов», на куски разорвав машину с экипажем. Второй всё-таки успевает уйти.

Какой же мастер клал эту ограду! Да ему надо памятник ставить! Если бы не она, нас давно бы уже не было. Но, несмотря на то что каменная крошка градом летит с обратной стороны, кладка по-прежнему держится. Ну ничего, снарядов уже немного…

Три бронетранспортёра уже в 200 метрах. За ними двигается человек… Много. Немцы атакуют грамотно, в рост не бегут, но по вспышкам пулемётов я бы сказал, что здесь 70–80 пехотинцев. Подсчёт прост: один пулемёт – одно отделение.

Ещё столько же, или даже чуть больше, заходят с правого фланга. Последние грузовики высадили вторую часть десанта и теперь торопятся покинуть поле боя. Но они ещё в пределах поражения.

– Осколочными!.. Огонь!

Очередь вспарывает дальний грузовик. Он наискосок преграждает дорогу. Остальные машины вынуждены маневрировать.

– Ещё осколочные! Огонь!

– Ещё! Огонь!

Очереди осколочных снарядов прошивают беззащитные машины, уничтожая «опели» и водителей. Мощный взрыв! Отменно мощный… ещё один! Видимо, в некоторых грузовиках везли боеприпасы, в том числе гранаты, снаряды к 37-мм пушке командирского «ганомага» и мины. Бахнуло душевно.

Пулемётные очереди бьют по стволу орудия, высекая искры из первоклассной стали; меня ощутимо трясёт. Ещё чуть-чуть, и очередная порция свинца нашпигует моё тело. Бронетранспортер-то уже в 120 метрах. Пора.

– Фугасными!

Водители «ганомагов» вынужденно ведут их «лбом» ко мне. Вообще-то они поступают правильно: пытаться уйти по дороге было бы ещё более глупым вариантом, чем переть в лоб – подставив корму, они стали бы идеальными мишенями. Но сейчас, двигаясь ко мне фронтально, они до минимума упростили мне задачу наводки (дистанция-то пистолетная!).

– Огонь!

Три машины, три залпа. Между каждой по десять секунд наводки. Всё те же поставленные на фугас выстрелы. Огонь по передним колёсам.

Ныне отсутствующим.

– Сколько осталось?

– На четыре обоймы!

– Жак, разведи костёр! Андре, осколочные!

Два залпа приходятся на наступающую в центре пехоту, ещё один – по левому флангу. Много в кого не попал, хотя один пулемёт вместе с расчётом «потушил», ударив точно по вспышке. Наверняка были и ещё какие потери. Теперь пехотинцы будут наступать аккуратнее.

Это даст нам крохотный, но шанс.

Жак, с очумевшей от моего приказа физиономией, сумел, однако, разжечь костёр. У него имелась зажигалка, я это знал (на первом привале солдат закуривал).

– Срочно сухих поленьев!

Кажется, до моих ребят начинает доходить. Две толстые сухие палки, уже обгоревшие, аккуратно укладываются в огонь. Бью прикладом в прицел. Ещё раз, ещё… Всё, хотя бы немного, но пушку я повредил.

Укладываю оставшиеся снаряды прямо на поленья, остриём к зенитке. Ну, была не была! Немцы уже зашевелились, быстрее!

И всё-таки мы ушли. Это было запредельно, за гранью, но мы ушли. Тут уж и самый матёрый атеист начнёт креститься. Хотя на деле нам и нужно было пробежать всего метров 150, прежде чем начнётся высокая трава. Всего 150 метров, а высокая трава так хорошо защищает от пулемётных очередей…

Но мы смогли.

Помог удачный выбор направления движения. Вообще-то единственный, но зато и не столь предсказуемый – в сторону, откуда мы сегодня ночью вышли. То есть – в немецкую сторону. Педантичные германцы всё-таки мыслят шаблонно, но по логике вещей мы действительно должны были двигаться в сторону от них, а не к ним. И что было особенно удачно, моя идея с костром и снарядами сработала. Я отчётливо услышал взрыв позади, и даже вроде как крики боли…

Вот только идти нам пришлось в обратном направлении. В немецком. Пробравшись километров на пять в глубину лесополосы (двигаясь чуть ли не на корячках ради скрытности), я скомандовал привал. Усталость от спешного броска, недоедание, огромный выброс адреналина во время боя и, как следствие, полная опустошённость подкосили наши силы. Нужен был отдых. На часах я оставил Густава. Оружия у нас больше не было, во время бегства выбросили винтовки – ведь быстрее бежать. Всё равно бы не отстрелялись… Но лучше бы я сам остался дежурить.

Проснулся я от крепкого пинка. Спросонья возмутившись таким обращением, я только набрал в лёгкие воздуха для разноса, но крик замер в груди. На меня смотрело дуло немецкого пистолета-пулемета, поверх которого нагло и ехидно скалился фриц.

Взяли нас безобразно легко. Часовой на секунду закрыл глаза, а открыв, увидел примерно ту же картину, что и я. Густав поведал мне историю своего преступления, мучительно краснея и не поднимая глаз. Я, конечно, мог и должен был ему вставить по первое число, но не хотелось радовать конвоиров своей грызнёй.

Да к тому же сам был виноват. Хорош командир, что первым уснул и поставил в дозор человека, не способного его нести.

Если вдумываться совсем уж глубоко, то всё сложилось не так и плохо. По крайней мере, от себя мы сделали максимум. Даже если бы не подставились столь глупо, ну каковы были бы наши дальнейшие шансы в немецком тылу? Фрицы своё дело знают прекрасно. У них следом за ударными частями наступают полицейские батальоны. Они зачищают тыл от таких, как мы, – слабо организованных, малочисленных и плохо вооружённых групп солдат.

Полицейские батальоны усилены пулемётными бронеавтомобилями. Против серьёзного противника эти машины не тянут, но перекрыть дороги, занять господствующие высотки и охотиться на деморализованных солдат способны очень эффективно.

Бойцы полицейских батальонов вооружены автоматическим оружием. Пистолеты-пулемёты, малоэффективные в позиционной войне, отлично зарекомендовали себя в ближнем бою и для решения задач групп зачисток подходят идеально. Хорошо вооружённый личный состав батальонов прекрасно понимает, что их служба гораздо безопаснее передовой. А потому полицейские выполняют свои задачи с чрезмерным усердием, чтобы на этой самой передовой не оказаться.

Учитывая маленькие размеры местных лесов, немцы смогли позволить себе прочесать их «мелким ситечком». Так что шансов у нас не было: что с оружием, что без него. Наоборот: то, что нашу группу легко взяли, да ещё с голыми руками, нас фактически и спасло – с вооружёнными немцы не церемонятся. А уж тех, кого берут с трофейными винтовками, могут вообще не довести до пунктов сбора.

Всё это я узнал, пока мы добирались до лагеря пленных. Наши конвоиры были вообще солдатами «третьей очереди»: или молодняк, или уже совсем деды. Они не вступали с нами в контакт: любое общение среди самих пленных на марше жёстко пресекалось. К слову, выловленных, подобно нам, и тех, кто сам сдался в плен, набрали целую колонну.

То, что с конвоирами шутки плохи, мы поняли после расстрела излишне гордого француза, не желавшего выполнять команду. Его просто взяли и расстреляли, без всяких экивоков и «соблюдений конвенций». Причём как-то буднично, без эмоций. А на марше конвоиры шутили между собой, как ни в чём не бывало. То есть, фактически расстрел являлся для них не акцией устрашения, а вполне штатной ситуацией.

После подобного никаких «глупых» мыслей уже не возникало. Да и наличие пистолетов-пулемётов у конвоя сводило к минимуму даже само желание напасть на немцев с голыми руками.

С того момента, как я очнулся под дулом автомата, со мной что-то произошло. Я будто в один миг сломался, утратил стержень. Навалилось такое бездумное и тупое безразличие, что я перестал узнавать самого себя.

Тупой, безвольный скот. Сказали встать – встаю. Говорят, сесть – сажусь. Идти – иду… Тот, расстрелянный, чувство внутреннего достоинства не утратил и, видимо, продолжал ощущать себя солдатом. Им он и умер. Но во мне его поступок вызвал не уважение, а какое-то… злорадство. Вроде как: «Нечего выпендриваться».

Эти внутренние перемены пугали. Но чувство опустошающей усталости, слившейся с тупым голодом, ломало всякие попытки размышлять, злиться, ненавидеть – одним словом, всё, что могло меня разбудить. Да, именно разбудить, потому что наше монотонное движение, пустые лица пленных и тупое равнодушие конвоиров – всё это походило на какой-то жуткий кошмар. Казалось, что вот-вот я проснусь, увижу залитые солнечным светом стены родной квартиры, лицо любимой женщины… или хотя бы, на худой конец, очнусь в том лесу, где нас так позорно взяли.

Лагерь предстал передо мной сосредоточением людского отчаяния. Похоже, что окружающие разделяли все мои чувства. Мы превратились в стадо овец, которых контролируют пастухи и овчарки. Овчарки, к слову, были: немецкие, породистые, крупные – и очень агрессивные. Их кормили не в пример лучше пленных.

«Пастухи» обосновались на вышках, расположенных по периметру сравнительно небольшого поля (примерно с футбольное), где разместилась масса французов, навскидку – тысячи три. Дежурят они примерно по шесть часов, затем меняются. На каждой вышке – по трофейному «гочкинсу». Проходы ограждены отдельно и представляют собой коридор, обвитый колючей проволокой. Тоже трофейной.

Эта же проволока огораживает и весь периметр лагеря. В проходах постоянно дежурят солдаты. Опять-таки, многие из них имеют пистолеты-пулеметы. На проволоку навешены пустые консервные банки. Пулемётчики часто упражняются в стрельбе на их звук ночью, когда ветер начинает играть и создаётся впечатление, что кто-то пытается бежать.

Есть два здоровых прожектора. Они также работают всю ночь, своими лучами просвечивая пленных и особенно периметр. Как только кто-то открывает огонь, луч света сразу наводят на место, куда бьют, хорошо заметные в ночи трассы.

Всё это я отмечаю той частицей сознания, в которой я остался военным, всё-таки не до конца сломленным. Пока ещё. Хотя, быть может, просто вволю отоспался, и это немного меня освежило.

Но я начал наблюдать и думать. Не о побеге, нет. Просто передо мной было что-то вроде сложной математической задачи, к которой всё же можно найти решение. Пока, правда, не получалось. Ещё я обратил внимание на то, что мои ребята напуганы и сломлены менее других, чего-то ждут от меня. Видимо, они не осознали, не прочувствовали всей глубины моего падения.

Ещё я стал замечать, что в лагере не все одинаково пришиблены. Лица некоторых пленных выражают раздражение, некоторых – даже злость. И ведь это чувства, чувства людей, а не покорного стада. Наводит на определённые, может, где-то даже опасные, размышления…

Кормят нас плохо: два раза в день мерзкой баландой, которую мы жрём, забыв о том, как должна выглядеть нормальная еда. Её хватает только на то, чтобы не дохнуть с голода, но сил с каждым днём становится всё меньше.

Проведя в лагере 4 дня, я вновь стал проваливаться в пропасть бессознательного равнодушия. Но на пятый меня вызвали в здание администрации.

Все постройки находились за пределами внутреннего периметра, так что меня сопровождали двое немцев. Когда я попытался оправиться перед входом, получил такого хорошего пинка, что протаранил двери лбом. Сзади раздался дружный гогот. Ох, как захотелось его оборвать! На секунду я вновь стал самим собой. На секунду.

В кабинете, в который меня завели, у большой карты (во всю стену) спиной ко входу стоял мужчина. В его коренастой фигуре мне почудилось что-то знакомое. Жестом руки он отпустил конвоиров, по-прежнему разглядывая что-то невероятно важное на карте Франции. Так прошло две минуты. Целая вечность, когда ждёшь неизвестно чего, терзаясь смутными догадками. И когда я был готов первым начать разговор (что было крутым нарушением лагерных порядков и грозило серьёзными проблемами), гауптман (я разглядел знаки различия на погонах) повернулся ко мне, широко улыбаясь от произведённого эффекта.

Да… Я, наверное, очень широко разинул рот. Нет, что-то такое мне почудилось, но это было настолько нереально, а оказалось…

– Ну, здравствуй, Никита.

– Здравствуйте, Илья Михайлович…

Во мне просыпается какая-то потаённая, неизвестная ранее злость. Странно, что я испытываю это чувство при встрече с человеком, в прошлом бывшим мне наставником и соратником. Однако нашу встречу я представлял иначе. И уж точно не ожидал увидеть его в этой ненавистной мне форме серого цвета.

– Ну что стоишь, присаживайся.

– Слушаюсь, герр гауптман!

Лицо старого дроздовца скривилось, как от лимона.

– Да брось ты! Неужели думаешь, что я нашёл тебя (и поверь, это было сделать непросто) только ради того, чтобы позлорадствовать над твоим положением? Глупости. Мы оба с тобой те, кем были и кем являемся – сынами России. Здесь и сейчас ты – не французский военный, а я – не офицер Рейха… Но вот кем ты выйдешь отсюда, зависит только от тебя.

Тут Илья Михайлович заговорщицки мне подмигнул. Я, честно говоря, несколько опешил.

– И о чём идёт речь, Илья Михайлович?

– Так-то лучше! Речь идёт о главном деле в твоей жизни, да и в моей тоже. Ну, неужели не догадываешься?

Во рту внезапно пересохло.

– Я вас не понимаю. Точнее, понимаю, что речь идёт о России, но не понимаю, что вы имеете в виду.

– Молодой человек! – тут капитан (раз уж мы забудем о настоящем) поднял руку вверх. – Все вы прекрасно понимаете! Скоро начнется война. Война между Третьим рейхом и большевиками. Да-да, именно так! Не с Россией, а только с большевиками. И наше участие в этой войне в рядах вермахта позволит в дальнейшем претендовать на достойное положение в освобождённой России. Мы будем теми, кто станет её возрождать, кто будет заново её отстраивать!

– Вы заговорили лозунгами, Илья Михайлович. Но это не столь и важно: мой ответ – нет.

Внутри меня что-то оборвалось, когда я отказал бывшему соратнику. Но врать ему я не мог, а согласиться с ним…

Гауптман встал. Сердито посмотрев на меня, он вновь отвернулся к карте. Я же не выходил, понимая, что разговор ещё не окончен, да и выходить, несмотря ни на что, не хотелось.

– Никита, ты забыл про своего отца? Или, быть может, про Аркадия Юрьевича? Или Александра Ивановича? Ты забыл, во имя чего они погибли? Забыл, во имя чего сражались, во имя чего сражался ты?

Голос собеседника звучит глухо и надтреснуто. Я знаю, что сейчас он не играет и говорит искренне. Я помню, что борьба с «красными» – дело всей его жизни, ради которого ветеран дроздовского полка отправился в Испанию сотоварищи, прихватив заодно и меня. И тогда я свято верил в их правду. Но уж слишком много утекло воды, слишком многое произошло… Теперь у меня была своя правда.

– Я всё помню, господин капитан. Только тогда, когда я был в Бискайе, вас рядом не было. И я понимал, во имя чего сражались наваррцы, во имя чего дрались баски. Я не понимал только, во имя чего воюю я? И не понял.

– Никита, я читал твое письмо. Да-да, я был в Гибралтаре. Оно мне не понравилось. И знаешь почему? Нет никакой своей правды. Твоей, моей, правды франкистов или басков нет! Есть одна правда – истина. И у нас с тобой она одна. Нас лишили Отечества! За которое проливал кровь твой отец, я, все дроздовцы, да ещё корниловцы, марковцы, алексеевцы, каппелевцы… все! Все, кто участвовал в Белом движении! И наш святой долг – Отечество наше вернуть!

Я не смог сдержать кривой усмешки:

– И как вы планируете его возвращать? Немецкими бомбами, которые будут разрушать русские города, как Гернику? Пулями, которые будут убивать русских людей? И кем вы там планируете быть на этой войне? Может, командовать батальоном? Немецким?

Капитан Климов внимательно и холодно посмотрел мне в глаза.

– А войн без потерь не бывает. Будут и бомбы, будут и пули, будут и жертвы, причем и невинные. Да только, думаешь ты, их не было тогда? Ты думаешь, от артиллерийских снарядов, выпущенных твоим отцом, никогда не гибли случайные гражданские? Пойми: в конечном итоге от определённого процента людских потерь народ не погибнет. Народ погибнет тогда, когда его полностью оболванят, когда детей его будут воспитывать без Бога, когда люди не будут знать своей истории, когда её переврут! Когда забудутся корни, когда нация перестанет существовать как культурная общность, с веками складывающимися традициями… Кем же и в каком качестве я буду воевать – это отдельный разговор. Но я надеюсь рядом видеть тебя.

– Я уже ответил.

– А ты уверен? Точно уверен?

– Да.

Тут мой собеседник невесело усмехнулся:

– Как ты думаешь, Никита, как я тебя нашёл? О, это был очень долгий и вдумчивый поиск, ведь после Испании ты просто исчез. Я знал, что где-то во Франции, но где? У меня не было возможности искать, увы. В Германии у меня было новое дело, очень важное дело.

Однако, когда немцы наконец решили поставить французов и англичан на колени, у меня появилась возможность. Крохотная, конечно, но настойчивым когда-нибудь везёт, а мне помог случай. Я бы даже сказал, что на то была Божья воля.

Вот какая загвоздка: я активно работаю со всеми русскими эмигрантами, кто ещё способен и желает воевать за нашу страну. И встретив давнего знакомого, на данный момент времени офицера-воспитателя Русского кадетского корпуса-лицея имени Николая II, я узнал про тебя и твою семью. Круг поисков сузился, я запросил информацию по артиллерийской школе. Узнал точную дату отправки выпускников на фронт и участок, куда вас направили. Соответственно, я и сам направился сюда.

К слову, хотелось бы подчеркнуть, что я служу в разведке, и весь последующий сбор информации не требовал от меня особых усилий.

Итак, по порядку. Молодой выпускник школы Пуатье, да ещё и русский, – фигура довольно приметная. Как я уже сказал, сбор информации вёлся именно на том участке фронта, куда направили выпускников. И вот буквально пять дней назад я получил сведения, что пленные одного из маршевых батальонов подтвердили информацию об интересующем меня лице. Я тут же прибыл на место прошедшего боя. Но ни среди пленных, ни среди убитых тебя не опознали. Пришлось подождать ещё немного.

Кстати, я должен отметить, что ты очень сильно вырос, вырос именно как офицер. Смекалка, адаптация чужого опыта, умение максимально задействовать имеющиеся в своём распоряжении ресурсы, да ещё и личная храбрость – это марочный купаж. А уж после вашего удара по моторизованной группе… Сожжено 4 единицы бронетехники, ещё 4 сильно повреждены. Уничтожены 7 грузовых автомобилей, в бою с вами погибло 37 солдат и офицеров, ещё 17 ранено, 9 из них тяжело. Браво! В копилку твоих положительных качеств я добавляю умение импровизировать, действовать по ситуации и, несомненно, незаурядную удачу!

Лёгкая улыбка тронула мои губы. Всё же приятно, когда тебя заслуженно хвалят. Но лицо капитана в один миг из доброжелательного стало ледяным:

– А вот в работе разведчика, Никита, ты ещё совершенно зелёный. Ты выдал себя эмоциями. Я не знал наверняка, тобою ли организована столь успешная засада или нет. Только догадывался. Ухмылка тебя выдала. Поверь моему опыту, самодовольным можно быть только наедине с самим собой.

Теперь козыри. Вы организовали хороший удар, ещё раз браво. Вот только цель выбрали неподходящую. В засаду попала моторизованная рота дивизии СС «Тотенкомпф», «Мёртвая голова». Ты в курсе, кто это такие?

Я отрицательно мотнул головой. Внутри зашевелились недобрые предчувствия.

– Эсэсовцы – это солдаты без души. Идеальные машины для убийства, которые не знают ни страха, ни жалости и фанатично преданы фюреру. К слову, они не являются частью армии, потому в войсках их недолюбливают.

Так вот, ваша смерть в случае, если вы попадёте в их руки, лёгкой не будет. Но это не самое страшное, в конце концов, все мы умрём. Только вот умереть можно по-разному. Например, осознавая, что эти звери доберутся до твоей семьи, что они никого не пощадят, что смерть твоих родных будет не менее ужасна, чем твоя.

– И как же они это сделают?

– Поверь, легко. Достаточно сделать запрос в твою школу, чтобы найти семью.

– По-моему, школа находится за линией фронта. И её руководство вряд ли поделится данными о семье выпускника с противником.

– Пока еще за линией фронта, пока еще. Париж уже сдали, и сдали без боя.

– Кто сможет остановить удары вермахта? Да никто! Это все понимают, и договорённости о капитуляции на самом высоком уровне уже практически достигнуты. Руководство Франции сдастся взамен на то, что какая-то её территория получит видимое самоуправление.

– Этого не может быть!

– Почему? Всё в этой жизни подчиняется логике. Так вот, исходя из логики, французами война уже давно проиграна. Её продолжение лишь усугубит те потери, что понесёт армия и гражданское население. Невинные жертвы, разрушение инфраструктуры, потеря производственных мощностей… Зачем? Тем более к тем, кто сдаётся сам, а не сопротивляется до последнего, складывается несколько иное, более благосклонное отношение. А уж если вновь сформированное правительство заключит союз с оккупантами… Тогда условия будут совсем уж «детскими». Так что капитулирующее правительство не в чем будет упрекнуть, оно действует в интересах народа.

И раз уж мы об этом заговорили, то манкировать словом французского офицера и присягой у тебя получится. В ближайшие две недели французская армия (а точнее, её остатки) перейдёт в оперативное подчинение к вермахту. Так что, приняв моё предложение, свою офицерскую честь ты совершенно не уронишь.

– Вы можете блефовать.

– Зачем мне это? Ты и сам прекрасно понимаешь ситуацию. Вернёмся к главной теме. Эсэсовцы вас ищут. Но я успел чуть раньше, ибо знал, кто мне нужен. Молодой лейтенант-артиллерист с малой группой солдат в заданном районе. А они ищут зенитчиков. Пока ещё зенитчиков. Но я думаю, что и артиллеристов скоро начнут проверять. Найти вас эсэсовцам не составит большого труда.

Я понял, к чему клонит Илья Михайлович. Да он в принципе и не скрывал своих намерений, фактически вербуя меня.

– Тогда что вы можете сделать?

– Как что?! Взять тебя с собой в «учебный батальон». Твоих ребят мы также заберём под видом разведнеобходимости, а потом переведём их в другой лагерь, подальше от местных краёв. Там их эсэсовцы уже не найдут.

– А если я откажусь, вы не станете нам помогать?

– Если ты откажешься, то любую помощь, которую я хотел бы тебе оказать, моё руководство сочтёт превышением полномочий с далеко идущими для меня последствиями. Я ношусь с тобой, как с писаной торбой лишь только потому, что сумел убедить руководство в твоей ценности. Сейчас всё зависит только от тебя.

Тяжёлый выбор. Выбор между ближними и честью. Впрочем, этот выбор довольно предсказуем.

– Зачем в разведке артиллерийский офицер?

– Именно артиллерийский офицер не нужен. Но не торопись! Я хочу, чтобы ты пошёл воевать против большевиков, ясно осознавая свой долг и свою цель. Мне не нужно, чтобы ты с чистой совестью дал убить себя в первом же бою. Пойми, мы идём освобождать Россию!

– Так ли? Мы? Или, может быть, вермахт? И что, немцы такие дураки, что уничтожат большевиков и дадут нам возродить Единую и Неделимую?

– Нет, конечно нет… Немцы не дураки, и в любой другой ситуации я был бы против них, а не за. Вот только враг у нас один. Те, кто предал нас, кто в прошлой войне нанёс нам удар в спину, – внутренний враг, – он один и тот же, что в России, что в Германии. Только у себя немцы победили революционную заразу, армия в большинстве своём сделала правильный выбор. И…

– Илья Михайлович, ты уж прости, что перебиваю. Я наслышан о гонениях на евреев в Германии. Да только я уверен, что ядро тех, кто ударил в спину, состоявшее из промышленников и банкиров еврейского происхождения, не пострадало. И не пострадает. А летят головы тех, кто особенно или вообще ни к чему не был причастен.

– Хм… В твоих словах есть, как минимум, зерно истины. Только вот про непричастных – ты заблуждаешься… Никита, то, что сейчас происходит в России – оно ужасно. Ты вот говорил про непричастность простых евреев, но в Союзе не только верхушка власти состоит из них, нет. Большинство исполнителей – также евреи. Например, тех, кто исполняет указ о гонении на православных. Знаешь, как на Соловках казнят священников, монашескую братию и неотрёкшихся прихожан? Набивают в деревянные вагоны так, что люди неспособны пошевелиться, а затем запускают туда голодных крыс.

А про колхозы ты слышал? Слышал о том, как туда сгоняли людей? Как раскулачивали самых крепких мужиков на хозяйстве? Они были самыми авторитетными, могли сказать своё слово – и всё, нет их! А результат закономерен: голод! И что показательно, пока в России люди мёрли как мухи, в Германию из Союза шли эшелоны с зерном! А на местах матерей расстреливали за то, что на поле воровали горсть зерна для детей! Чтобы их от голодной смерти спасти!

Слова капитана льются на меня, как ушат холодной грязной воды. Может, он и сам был обманут, но вещи, что он говорит, отвратительны. Конечно, что-то подобное я также уже слышал, да и не раз. Но, как мне казалось, все эти слухи, регулярно муссируемые в бульварной печати, слухами и являются, а потому не особо им доверял. Однако я хорошо узнал человека, стоявшего напротив, для того чтобы понять: бывший наставник не врёт. Но ведь и правды наверняка знать не может – его же там не было.

– И как я уже сказал, большинство исполнителей подобных преступных приказов – инородцы, среди которых много евреев. Так что желание Гитлера сокрушить Советский Союз, уничтожить его власть, я разделяю. Мы разделяем, большинство ветеранов Белого движения. И конечно, немцы не просто так будут сражаться с СССР. Они сполна пожнут плоды победы, они возьмут в свои руки промышленность, они захватят часть территорий, к примеру, ту же Малороссию. Но это ведь ещё не вся Россия! СССР им важно устранить как организованную силу, с его уничтожением у Гитлера на континенте не останется врагов! Ну и пускай немцы правят, в конце концов, у них настоящий порядок. А на русской земле порядок наведём мы – русские люди, кто будет сражаться против большевиков в этой войне!

А когда мы установим свой порядок, воспитаем молодое поколение на идеалах истинно русской нравственности и мужества… Тогда можно будет подумать и о независимости. В конце концов, Гитлер не император. Он смертный человек, и, как только его не станет, все те, кто стоит сегодня у власти, за неё же и передерутся. Вот тогда-то мы и вернём себе сполна всё, что нам причитается. И земли, и промышленность, и всё, что принадлежит русским по праву!

– А как же слова Гитлера об отсталости славянской расы?

– Да брось! Неужели ты поверишь в то, что немцы способны уничтожить порядка ста миллионов человек?! Это же нереально! Нет, все расовые теории – это не более чем идея. Идея о собственном превосходстве и праве повелевать на основании только того, что ты принадлежишь к эталонной расе.

Просто не было ни одной другой идеи, способной поднять из пепла растоптанный и униженный «победителями» из Антанты немецкий народ. Ведь в 20-е годы немцы были в Европе людьми третьего сорта. Прямо как русские эмигранты. И чтобы снова разбудить в них национальную гордость, нужна была одна простая, доступная широким массам идея. Ею и стал национализм Гитлера. Он, герой прошлой войны, человек из низов, вместе со всеми преданный и опущенный на самое дно, стал её воплощением, добившись власти. А то, как он поднял страну всего за шесть лет правления… В него и его слова верят безоговорочно. Он воплощение живого божества для немцев, как фараоны у египтян. Только буквально.

Однако между идеей, доступной массам, где кто-то назван врагом, дабы людям было против кого сплотиться, и реальным действием по уничтожению целого народа – огромная пропасть.

Слова гауптмана взвешены, рациональны, логичны. Видимо, он не раз разговаривал на эту тему, возможно, даже и с самим собой… Главное, чтобы всё это не было самообманом.

Но картинка всё равно не складывалась.

– Ну, хорошо, Илья Михайлович. Допустим, вы правы. Но почему вы решили, что Союз проиграет?

Мой собеседник весело рассмеялся:

– А кто будет сражаться за него? Евреи?

– В Испании сражались русские. И дрались они умело и мужественно.

– Испания… Да-да. Сражались.

– Ты не думай, что я тут тебе «по ушам катаю». До недавнего времени военный потенциал СССР был очень велик. И как раз, когда мы с тобой в Испании были, он достиг своего пика. В качестве военных специалистов на гражданскую службу отправлялись лучшие выпускники училищ, а также опытные боевые офицеры. У большевиков, правда, это слово запрещено, вместо него употребляется «командиры».

В сражениях что немцы, что «красные» проявили довольно высокие боевые качества с обеих сторон, «красные», возможно, даже чуть бо?льшие. Но это был 1937 год. И именно в этот год СССР захлестнула война репрессий. Прямо какой-то театр абсурда: были уничтожены лучшие маршалы, самые толковые и самые грамотные: Егоров, Тухачевский, Блюхер… За ними по вертикали потянулся на расстрелы или в Сибирь командный состав, начиная с высшего генералитета и кончая ротными командирами.

Большевики не просто обезглавили армию, они лишили её костяка, лишили её опытных командиров. Наверху у них теперь руководят поросшие мхом «маршалы» типа Будённого или Ворошилова. Но они безудержно отстали, они не понимают новой войны. Вместо ударных кулаков мехкорпусов они дробят танковые части и переподчиняют их пехоте. Что из этого получается, я думаю, ты увидел по результатам французского поражения.

Их безграмотные решения наносят армии ущерб больший, чем это мог бы сделать внешний противник, а подчиняться им обязаны беспрекословно. Теперь командирский корпус большевиков – это безвольное и послушное стадо, тупые, безынициативные исполнители.

И свой «достойный» результат Красная армия показала в Финляндии.

– Там же была Линия Маннергейма.

– Да о чём ты? Разве Линия Мажино остановила немцев, а «Центурион» остановил франкистов? Да и финские укрепления красные прорвали, но только какой ценой! Они же буквально гнали людей на пулеметы, батальонами гнали, понимаешь?! А их авиация? В небе Испании «красные» лётчики показали высокий боевой результат, я не спорю. Да вот только в Финляндии он был ну просто нулевым. У большевиков чуть ли не половина потерь не на боевых вылетах, а либо поломками самолетов, либо крушениями на взлётах и посадках! Они на местности не могли ориентироваться, умудрялись заблудиться! Это каково!?

Да что далеко ходить? У большевиков была отлично развитая разведывательная сеть по всему миру, особенно в Европе, Америке и на Дальнем Востоке. Представители «Русского общевоинского союза» или ветераны дроздовского полка даже не могли себе представить, откуда в случае чего последует удар! Одни ликвидации генералов Кутепова и Миллера чего стоят! И большевики сами, понимаешь, сами ликвидировали свою разведывательную сеть! Просто отзывали агентов и… Кто-то уцелел. Единицы. Кто-то бежал.

Одним словом, Союз сейчас легкая добыча! И Гитлер понимает, что война неизбежна, а раз так, удар надо наносить в наиболее удобный момент. То есть, сейчас. Конечно, не сегодня, и даже не завтра… Думаю, где-то следующей весной удар последует.

– А как же Англия?

– Так, а что Англия? Бритты разбиты, их армия сейчас не опасней скопища навозных жуков. Тот день, когда немцы высадят свой десант на их драгоценном острове, станет последним днём английской независимости. Но для этого нужно очистить небо от саксонских летчиков, а Ламанш от кораблей. Довольно сложная задача. Если люфтваффе и флот её решат, то – да. Но если нет, то англичане не способны нанести удар нам в спину. А вот большевики способны. Так что выбор фюрера очевиден. А твой?

– А разве он у меня есть?

– Есть. Выбор всегда есть, каким бы он ни был тяжёлым… Если ты выйдешь через эту дверь вместе со мной, я должен быть в тебе стопроцентно уверен. Ты даешь мне свое слово чести, слово офицера, что будешь выполнять все приказы и достойно воевать с «красными», не ища смерти в бою? Ты готов?

Я внутренне напрягся. Да, несмотря ни на что, это был выбор. И на этот раз покинуть конфликт я не смогу. Так что остаётся решить, на чьей стороне я пойду до конца. Что-то гложет меня, есть какое-то нехорошее предчувствие… Но разве не этот выбор сделал в свое время мой отец? Разве, в конце концов, не у нас с матерью отняли Отечество?

– Да. Я готов.

– Приготовились!

Моё тело замерло в стойке, только кисть правой руки со стиснутым в ней «ножом» плавно рисует восьмёрки. На оппонента можно смотреть как в зеркало: корпус повёрнут вправо, левая рука поднята вверх, прикрывает голову. Только не как в боксе, параллельно туловищу, а чуть впереди, под углом в 45 градусов к земле. Одним словом, отражение.

– Бой!

Мы начинаем двигаться синхронно, делая обманный выпад и заканчивая его резким доворотом клинка к себе. Такой удар режет руку чуть ниже кисти, что заставляет противника выронить нож. Но сейчас наши клинки встретились друг с другом, а не с плотью.

Бездумно наношу от плеча режущий удар в голову. Дитрих приседает, его встречный выпад достигает моего живота.

– Стоп! Мещеряков ранен. Приготовились!

Секунда, чтобы принять стойку.

– Бой!

Чуть смещаясь влево, я атакую справа сверху-вниз режущим («пластающим») ударом. Противник отклоняется назад и тут же контратакует прямым уколом, но я с повторного замаха «режу» вооружённую руку. Третий взмах, ещё один пластающий удар, направленный по диагонали в горло – но Дитрих свободной рукой перехватывает кисть у своей шеи. Сбиваю её резким ударом левой, мгновенный перевод атаки в прямой укол, но противник успевает развернуться к клинку. Тот задевает его только по касательной.

– Остановка! Дитрих дважды ранен! Мещеряков, двигайся быстрее! Приготовились!

Принимаем стойку.

– Бой!

Провожу прямой укол в живот с максимальной скоростью, на которую способен. Тщетно. Дитрих успевает сбить вооружённую руку левой, правой же сам наносит ответный выпад. Сбиваю его свободной, мгновенный укол – и также сбит. Контратака противника – сбиваю и, резко приседая, «пластую» ножом наружную часть его правой ноги. Дитрих рубит сверху вниз, но левой я успеваю блокировать атаку и ещё раз «режу» запястье. Укол – прибалт успевает сбить выпад, падает на колени и подсекает меня под щиколотку.

– Остановка! Дитрих, тебе порезали бедро, могли задеть артерию. Порезали руку. После боя ты потерял бы сознание и истёк кровью. Формально ты проиграл, но борьбу в конце включил красиво, молодец. Мещеряков, эта схватка твоя. Грамотно атаковал нижний уровень, но твой режущий удар должен быть короче. После защиты ты отвёл руку слишком далеко, из-за этого проиграл во времени. Буквально секунду, но Дитрих успел среагировать.

Ножевому бою в «учебном» батальоне нас учат очень плотно, поскольку специфика «работы» подразделения подразумевает вступление в максимально плотный контакт с противником. Настолько плотный, что удобнее будет не стрелять, а работать ножом.

– Перед вами специальный нож сотрудников НКВД, известный как «финка НКВД». Именно от финского ножа он позаимствовал форму клинка и частично – форму рукояти. Однако обращаю ваше внимание на имеющуюся гарду и специальный упор для указательного пальца. Именно эта деталь делает этот нож боевым оружием. «Почему?» – спросите вы. Отвечаю.

Областей для поражения человеческого тела клинком не так и много. Сразу уточняю, что речь идёт о максимально быстром и эффективном уничтожении врага, а не попытках его ранить, самообороне и прочее. Нет. Для того чтобы быстро ликвидировать противника ножом, наиболее эффективно нанести «тычковый», пронзающий удар в брюшную область или в горло. Впрочем, для атаки шеи также подходят режущие, «пластающие» или рубящие удары.

Однако самой короткой и, как следствие, внезапной является атака в живот. И вот то, чего не знают новички: брюшную область как кольчуга защищает довольно мощный и толстый слой мышц. Для того чтобы пробить его, вам потребуется сильный и резкий удар. Но в то же время, если он будет нанесён неправильным оружием, к примеру – лёгким ножом, не имеющим упора, то скорее всего вы просто получите крепкий порез пальцев, соскользнувших по лезвию.

Также малый вес этого оружия делает его неудобным при метании. Предельная дистанция для броска финкой составляет три метра. К слову, спектр ситуаций, когда вы достали нож, но, вместо того чтобы колоть или резать, метаете его, чрезвычайно ограничен. Но при этом важно знать следующее: при правильном броске глубина проникания клинка вдвое превышает глубину, полученную при самом сильном ударе.

Боевые ножи, состоящие на вооружении абвера или СС, более практичны и применимы, однако вы должны эффективно владеть штатным оружием врага. Хотя финка НКВД не относится к вооружению и выдаётся как вещевое довольствие. Это означает, что уставной формы ношения этого оружия нет, что очень удобно для вас. Его можно вешать на пояс, можно носить «по-уголовному» в голенище сапога, можно убрать в вещмешок, только вот последнее для вас не подходит. Вы должны иметь нож всегда под рукой, поскольку нет более удобного оружия для внезапного нападения.

И, спросите вы, в чём искусство владения ножом? Я отвечу. Оно заключается в том, чтобы максимально скрытно его использовать. То есть так, чтобы ваш противник догадался о наличии у вас холодного оружия только тогда, когда оно окажется в его теле. Всё понятно?!

– Так точно!

Боевые инструкторы абвера – большие профессионалы своего дела. Сразу после того, как очутился в лагере, я понял, что готовить из нас будут не агентурных или войсковых разведчиков, а диверсантов. Причём диверсантов самой высокой квалификации. Об этом говорил запредельный уровень подготовки наших инструкторов и то, какими методами они вдалбливали в нас свои знания.

Лагерь военнопленных мы покинули буквально в течение часа, и бoльшую часть этого времени мы прождали, пока заберут моих боевых товарищей. Я должен был знать наверняка, что они не попадут в руки эсэсовцев. Прощаться с сослуживцами мне запретил капитан, впрочем, у меня и самого таких мыслей не возникало.

За это время я успел написать короткое письмо домой. Капитан пообещал мне, что его отправят из того же лагеря, в который переведут моих парней. Я постарался ограничиться короткими фразами, из которых следовало, что я нахожусь в плену, со мной всё хорошо и что меня планируют перевести в Польшу, так как я русский по происхождению. Дурацкая придумка, но на войне бывают и более нелепые вещи. Для Дуниши я подписал одну маленькую строчку:

«Помнишь арку влюбленных, как ты меня провела под ней? Это был один из самых счастливых дней в моей жизни… Как мне хочется вернуться в него, так, чтобы не было войны! Утешаю себя мыслью, что ты можешь ходить туда каждый день. Своди туда и маму, там очень красиво».

Надеюсь, что Дуниша всё-таки догадается при первой возможности уехать в Очандиано и взять с собой маму. Если капитан прав и Франция скоро падёт, то границы с Испанией будут полностью открыты.

Перед отправкой мне выдали форму пехотинца без знаков различия и нормально покормили. Сосиски, варёная картошка и тушёная капуста были съедены мгновенно и заслужили самой высокой оценки. Я даже по-новому взглянул на капусту и смирился с будущим рационом.

Потом мы тряслись в грузовике по неизвестной мне дороге к неизвестному аэродрому. В процессе нашего путешествия капитан Климов (хотя теперь всё-таки вернее звать его про себя гауптманом) поведал мне про свой боевой путь в Испании.

Оказалось, что после госпиталя Илья Михайлович попал на Арагонский фронт, где какое-то время активных боевых действий не велось. Сумел даже «выслужиться» в сержанты, получив под командование группу бойцов. Когда же началось республиканское наступление, сражался с коммунистами бригады Листера. Был ранен. Снова госпиталь и снова Арагонский фронт.

Воевал под Тэруэлью, участвовал в деблокаде города и дальнейшем наступлении франкистов. Под Эбро был снова ранен.

– Но всё это стоило того, чтобы пройти с гордо поднятой головой под русским флагом на Параде Победы! Пускай Мадрид не Санкт-Петербург и не Москва, но торжество и ликование наше было безмерным. Мы добились своей цели, и это стоило всех жертв! А главное: мы смогли одержать окончательную победу над «красными», и это вселило в нас веру, что за Мадридом будет и Санкт-Петербург, и Москва!

После с Ильёй Михайловичем связались представители немецкой разведки – абвера. Они-то и предложили ему начать поиск среди эмигрантов тех, кто готов и в дальнейшем продолжить с большевиками борьбу под союзными знамёнами. И Илья Михайлович довольно преуспел на этом поприще. «Последней жемчужинкой» в его «коллекции» стал я…

Я не знал той местности, куда нас высадил военно-транспортный «Юнкерс». Да и не мог знать, ведь в Германии никогда раньше не был. На борту самолёта нас было семь человек вместе с капитаном, и все пассажиры были завербованы Ильёй Михайловичем. Мы кратко познакомились друг с другом. Всех моих новых спутников объединяло одно: это были ветераны белого движения, по возрасту наиболее молодые из участников Гражданской.

На аэродроме нас сразу посадили в грузовик, и мы продолжили свой путь. Поездка заняла порядка шести часов; прилетели мы глубокой ночью, а к моменту прибытия на конечный пункт уже светало.

На улице было довольно свежо. Эта прохлада ласкала тело, основательно затёкшее после долгого пути. Воздух, насыщенный ароматом свежей листвы и луговой травы (что особенно сильно ощущается на рассвете) хотелось вдыхать как можно дольше.

Насколько хватало взгляда, мне открывалась сельская местность с густым лесом, окружавшим нас с трех сторон, и поле, по которому пролегала проселочная дорога. Прямо же передо мной расположился палаточный лагерь, который сразу опознавался как военный: здесь был плац, свежесрубленные сооружения для физических занятий, хотя бы часть которых я смог идентифицировать. Пулемётные вышки по углам и колючая проволока по периметру. На мгновение пришла мысль о сходстве с лагерем пленных. Зябко передёрнув плечами, я постарался как можно дальше её отогнать.

Желудок бодро заурчал: в воздухе стал растекаться соблазнительный аромат гороховой каши, которую, очевидно, готовили на завтрак. Приободрённый, я готов был уже поспешить в столовую (покажите, где), но в этот момент раздались уверенные басовитые команды, прозвучавшие, как ни странно, по-русски:

– Первая рота, строиться!

– Вторая рота, в колонну по три…

– Третья рота! Ну что копаетесь? Легко, бегом, марш!

Всё понятно: утреннее физ-во перед завтраком. В порядке вещей.

– Новенькие?

Устрашающего вида унтер (звания немецких младших командиров я ещё не знал, а потому определил его по привычке), недобро косясь (как мне показалось, именно на меня), подошёл к нашей группе.

– Белогвардейцы из Франции, последнее пополнение? Таким бравым ребятам мы рады. Комендантская палатка у плаца напротив знамени. Становитесь на довольствие и не опаздывайте к завтраку.

Немец (или русский?!) разговаривал довольно доброжелательно. Тут он заметил находящегося за нашими спинами Илью Михайловича. На секунду здоровяк побледнел:

– Хайль Гитлер! Герр гауптман, прошу простить, я не разглядел…

– Всё хорошо. Я сам проведу пополнение.

– Яволь!

И я уже подумал, что угроза миновала, но, как оказалось, зря. Унтер, слегка накативший на новичков, демонстрировал остальным свой авторитет. Демарш с капитаном по нему ударил, надо было как-то поправить градус уважения.

– Герр гауптман, прошу меня извинить… А молодой человек тоже воевал в России?

Вперёд Ильи Михайловича ответил я, что было нарушением субординации. Просто как-то расслабился…

– Никак нет, в Испании (про Францию я решил не упоминать).

Но тут-то мой наставник решил продемонстрировать, что отвечать вперёд старших – дурной тон, за который надо наказывать.

– Я вижу, у вас планируется утренняя физическая зарядка?

– Так точно!

– Молодой человек с нами, однако встать на учёт он успеет. Сейчас, как я думаю, он мечтает наполнить своё утро физическими упражнениями. Ведь так, Никита?

Что мне оставалось? Только попенять самому себе за несдержанность.

– Так точно, герр гауптман! Физические упражнения – отличное начало дня!

Капитан недовольно ответил, уже отворачиваясь спиной и направляясь с остальными к плацу:

– Вот и позанимайся.

В этот момент вполне доброжелательная улыбка унтера неуловимо преобразилась в волчий оскал.

– Ну что, новенький, падай в строй…

С этого момента начались… испытания.

Дистанция утреннего кросса составила порядка 17 километров. И это были 17 километров по пересечённой местности. Учитывая, что в своё время я пробегал максимум по пять километров, а в последнее время предельные физические нагрузки совмещались с периодами долгого бездействия, да ещё и на фоне дикой скудности рациона, я был далеко не в блестящей форме. И к концу пробежки был готов выплюнуть лёгкие.

Мы выбежали на опушку с обратной стороны лагеря. Я понадеялся, что это конец испытаний. Я ошибся.

– Внимание, бойцы, рукопашный бой! Меняем противников, три схватки до победы, затем бегом на площадку.

Как?! Я имею в виду, как можно сейчас драться? Бросьте меня на землю, я и без драки готов…

– Новичок, а ты пока со мной!

Час от часу не легче. Попробую его не сильно потрепать, а то этот монстр замучает меня за уроненное второй раз за утро достоинство.

То, что я очень ошибся с оценкой противника и собственными возможностями, стало понятно в тот миг, когда моё тело с ускорением метеорита впечаталось в землю.

А начало спарринга не предвещало подобного исхода событий. Мой противник замер в метре от меня с опущенными руками. Я тут же сделал вывод, что с настоящим мордобоем унтер не знаком, и утвердился в догадке, что передо мной лёгкая цель. Но только я диким усилием воли поднял руки к защите, как мой соперник, молниеносно заключив моё запястье в стальной захват, резко дёрнул меня к себе. Я, потеряв равновесие, провалился вперёд и тут же получил такую подсечку (сравнимую с мощнейшим шассе!), что подлетел в воздух, прежде чем упал.

«Тёплый» приём унтера очень сильно меня разозлил. Как-то сразу вспомнилось, что в начале этой недели я видел его сослуживцев через прицел панорамы. И пускай он силён как бык и весьма ловок, только и я тоже чего-то стою.

Так я думал, прежде чем во второй раз взлететь в воздух и пребольно приземлиться на утоптанную почву.

На этот раз я атаковал хорошим хуком слева, рассчитывая продолжить атаку ударом правой. Но унтер, легко уклонившись от первого удара, принял правую на блок и тут же обхватил её второй рукой в районе плеча. Это движение молниеносно перетекло в резкий разворот противника ко мне спиной… и дальше я ничего не понял. Осознал себя лежащим на земле.

Третью атаку я начал с обманного джэба, который даже не достиг блока оппонента. Его задача заключалась в маскировке: взгляд противника должен был сосредоточиться на «верхнем» уровне, в то время как мощный круговой удар голенью обрушился бы на бедро. Однако, легко уклонившись, унтер совершил невозможное: он перехватил мою ногу у бедра и, вновь стремительно развернувшись ко мне спиной, одновременно резко подбросил правую ногу… Это было крайнее движение, которое я зафиксировал, прежде чем снова оказаться в «свободном полёте». Но на этот раз мои злоключения не кончились: противник мощно дёрнул меня за ногу, одновременно разворачивая её вокруг своей оси. Я невольно развернулся на живот, и в этот момент унтер фактически сел сверху, обвивая мою ногу своей в районе колена. И она тут же отозвалась непривычной и острой болью.

– А-а-а! А-а-а-а!!!

– Новичок, если тебе больно, стучи раскрытой ладонью!

Я застучал. Даже прямо-таки захлопал ею по земле. И, наконец, мой мучитель отпустил мою конечность.

– Три из трёх! Новичок, когда ты воевал в Испании, «красных» видел только в бинокль? И в рукопашных ни разу не был? Ни скорости, ни силы, ни ловкости. Плохо!

Я промолчал. В сравнении с противником мне действительно не хватало всех перечисленных качеств.

На завтрак я заходил, просто шатаясь от усталости. Как оказалось, площадка для выполнения физических упражнений включала в себя довольно сложную полосу препятствий, на которой я беспощадно провалился, причем несколько раз и буквально. Что же касается стандартных упражнений, то все курсанты смогли выполнить большее число подтягиваний на турнике и отжиманий на брусьях. Это било по самолюбию, учитывая, что среди них были более возрастные мужчины.

Получив свою порцию каши, я постарался забиться как можно дальше. Ни капитана, ни белогвардейцев я не увидел. Возможно, позавтракали с другой ротой. А ловить на себе взгляды тех, на чьих глазах меня мордовал унтер, как-то не хотелось. Мне казалось, что теперь они будут считать меня ничтожеством, и вдвойне было обидно от того, что раньше по физической подготовке я был одним из лучших.

И каково же было моё удивление, когда несколько курсантов сами подсели ко мне и, хлопая по плечу, поздравили с проверкой на вшивость. По их мнению, я прошёл её на отлично, всё утро держась молодцом.

Так я познакомился с новыми товарищами-сослуживцами и оберфенрихом Отто Грубергом, инструктором по рукопашному бою.

Вообще рукопашной подготовке курсантов учебного батальона уделялось значительное внимание. Груберг на полном серьёзе заявлял, что навыки боевых искусств – это оружие, которое не отнять и к которому не могут закончиться патроны.

Базой для нашей подготовки стало японское боевое искусство дзюдо (путь мягкости). Его прародитель и ближайший родственник дзю-дзюцу (искусство мягкости) было известно в Европе ещё в начале века, однако не получило широкого распространения из-за отсутствия должного количества подготовленных тренеров. То есть их практически не было; единоборство изучалось энтузиастами по всевозможным брошюрам.

Ситуация в корне изменилась после того, как Германия и Япония стали союзниками и немцам открылся путь в святая святых японской борьбы: в школу Кодокан дзюдо.

Система японской борьбы, формировавшаяся на протяжении столетий, рождалась в бесчисленных схватках самураев. Рыцари Востока жили служением господину и войне, и секрет их невероятной выучки заключался в постоянном самосовершенствовании. Правда, само дзюдо стало системой, где боевые приёмы получили соревновательное, спортивное назначение, что сказалось на их практической эффективности. Но «путь мягкости» по-прежнему включал в себя и боевой аспект.

Естественно, из нас не могли сделать спортсменов уровня Груберга, который был настоящим адептом японского «искусства». Но этого и не требовалось: изучался минимум боевых приёмов, который отрабатывался до абсолюта.

Рукопашная подготовка диверсанта включала в себя следующие основные направления: схватка на ближней дистанции с вооружённым противником, захват «языка», освобождение от возможных захватов. Основной упор делался на болевые приёмы, которые проще назвать заломами.

Бросковая же техника получила узкоспециальное назначение. К примеру, бросок через спину или через спину с колена (сэои-наге) изучались как форма освобождения от удушающего захвата за шею, а кувырок вперёд с захватом ноги противника – как освобождение от захвата за туловище.

Передняя подножка (еко вакарэ) шла в комплексе с кистевым заломом, а задняя (осото-то-отоси) использовалась при схватке с вооруженным винтовкой врагом (уход в сторону с линии атаки с одновременным захватом за шею или корпус, рывок вперед и тут же подбив опорной ноги). Довольно популярными были различные варианты атаки ног руками: это когда, резко присев, делаешь рывок вперед и, захватив ноги, сбиваешь человека корпусом. Или же «вынимаешь» их, резко дергая на себя (моро-те-гари). Активно изучались и подсечки (де-аши-барай).

Заломы эффективно используются против вооруженного врага тогда, когда он держит оружие одной рукой. К примеру, пистолет. Вариации кистевого залома работают и в момент, когда противник пытается достать оружие из кобуры, и в момент, когда он навел на вас оружие на близкой дистанции. Тогда можно (уйдя с линии огня) перехватить руку обеими ладонями и, заламывая кисть, направить на него же его оружие. Или резко ударить с обеих сторон по кисти: с внутренней стороны чуть ниже ладони и с внешней по костяшкам. Тогда пистолет (или револьвер) просто вылетает из рук. Заломы на локоть используются при конвоировании или как вариант защиты от ножа. Вот только для того, чтобы провести этот прием, необходимо захватить руку, сжимающую клинок, а с опытным противником такой финт практически невозможен.

– Как справиться с вооружённым ножом противником, если у вас с собой нет оружия? Ну, во-первых, что значит нет? Импровизированное оружие можно найти практически всегда и везде. Палка? Прекрасно. Ею можно легко обезоружить врага, нанося резкие удары по руке, сжимающей нож. Камень? Им можно бросить в голову. Если не попасть, то, по крайней мере, отвлечь. Любой предмет, который есть у вас в руках, от россыпи патронов до десертной ложечки, брошенный в лицо человека, заставляет хотя бы на секунду его отвлечь. И важно не упустить эту секунду. Близкая дистанция – бейте ногой в пах или кулаком в горло. Средняя дистанция – перехватите вооружённую руку, заломайте кисть или проведите рычаг локтя. С дальней дистанции никакого смысла что-либо кидать нет: противник заметит ваше движение и успеет среагировать раньше, чем вы проведёте свою атаку.

Нет в принципе ничего, чем можно было бы отбиваться или бросить? И эта ситуация не безвыходная. Просто надо запомнить один важный момент: любое оружие само по себе безвредно. Самолёт не полетит без пилота, пулемёт не откроет огня без расчёта, вот и нож не ударит вас сам по себе. Потому и работать надо против человека, а не против оружия. Ошибка новичков или обывателей, которых успешно режут бандиты: они пытаются схватиться за нож или вооружённую руку во время схватки. Зачем? Ждите атаки. Скорее всего она последует в живот. Может, и нет. Рассейте взгляд, смотрите в точку на груди ниже шеи. Только не концентрируйтесь на ней, а «рассейте» глаза по сторонам – и тогда вы увидите руки, успеете среагировать на удар. А дальше всё просто: уходите с линии атаки, сбиваете вооружённую руку и наносите удар в горло или пах. Но в любом случае, защитить себя от атаки ножом сможет тот боец, кто умеет наносить им удары.

И мы активно учились их наносить. Тренировались на свиных тушах. Прямой укол, укол сбоку, режущий удар. К слову, себя я какое-то время по-прежнему считал бывалым рукопашником (основания на это мне давали рукопашные схватки на Пингаррон). Да и знания, полученные на улицах Марселя, в целом совпадали с тем, чему нас обучали инструкторы.

Но так я думал ровно до знакомства с Макаром Осиповым, кубанским пластуном. В первой же схватке, в которой он должен был защищаться от ножа, пластун продемонстрировал своё абсолютное превосходство. Какие бы я ни делал обманные движения, как бы быстро ни проводил атаки, казак легко защищался, каждый раз становясь победителем. Он плавно, но очень быстро перемещался вокруг меня и зачастую ловил мой корпус руками, закручивая так, что я неизменно оказывался на земле. Или резкими, словно кошачьими, хлёсткими ударами выбивал нож. Он бил по руке или чуть ниже кисти с внутренней стороны, или с внешней по кулаку в районе костяшек. Как я ни старался, в момент немеющие пальцы разжимались и выпускали оружие.

Этот стиль ведения боя мало походил на дзюдо, потому я решил узнать, чем же владеет казак. Оказалось, что никакого стиля нет, а есть искусство ведения боя безоружным, которым в своё время владел каждый пластун. Заинтересовавшись, я продолжил расспрашивать старого (гораздо старше сорока) казака. И хотя я любил историю и думал, что неплохо её знаю, многие вещи оказались далеко за пределами моих познаний.

Казачество за своё существование пережило несколько этапов развития. Как появился этот свободолюбивый народ (а Макар однозначно считал казаков народом), история умалчивает. Остаётся лишь догадываться, что бродники, в своё время поддержавшие монголов в борьбе с половцами и, как следствие, в завоевании Руси, поступили к ним на службу. Оттуда и перевод слова «казак» – вольный, свободный. То есть вольный и свободный русский воин на службе у татар…

Но память общей крови и веры не потерялась, и на Куликовом поле, а также во время нашествия на Русь Тамерлана казаки поддержали Московских князей. За что и поплатились. Их города по Дону были разорены, а уцелевшие бежали кто на Русь, кто на Запорожье.

Когда же степняки ослабели, а донские степи стали диким полем, вольные воины вновь стали их осваивать. Но при этом малыми отрядами, которые пока ещё не могли на равных сражаться с конницей степняков.

К казакам примкнули разбитые московскими владетелями новгородские ушкуйники, что промышляли речным разбоем на Волге. Вместе они стали совершать морские походы на турок и татар. Походы эти были успешны, уцелевшие воины возвращались с богатой добычей, что неизменно приводило к увеличению числа «охотников» и росту воинского мастерства внутри казачества. Тем же путём развивалась и запорожская вольница, воины которой совершали совместные морские походы с донцами.

В итоге возрождённое казачество представляло собой не конницу, а сильную «морскую» пехоту. Прям как пираты Карибов, с той лишь разницей, что казаки сражались с иноверцами, грабившими Русь, что Литовскую, что Московскую. И это было не сборище бандитов: вольные воины умели воевать строем (что было редкостью в XVI–XVII вв.), имели в своём распоряжении большое количество огнестрельного оружия. Они были спаяны верой, боевыми традициями воинского братства, общим врагом. Враг, к слову, был очень сильным. Достаточно сказать, что лучшей пехотой того времени считались турецкие янычары, и запорожцы признавали себя преемниками их боевых традиций.

В XVIII веке ситуация стала меняться. Донское казачество, при поддержке Московского государства, разрослось, окрепло и создало собственную конницу. В дальнейшем донцы и развивались как тип лёгкой конницы, одной из лучших в мире (вспомним слова Наполеона о казаках). Запорожцы тоже имели свою кавалерию… но лошадей мог иметь далеко не каждый казак. Казачья старшина разоряла простых воинов, что, кстати, стало одной из причин расформирования запорожского войска и перевода его на Кубань, в предгорья Кавказа.

Вот там запорожцам из станицы Пластуничной и пригодились навыки пешего боя. Они развивали их с каждым поколением в бесчисленных схватках с горцами, и в итоге появился отдельный род казачьих войск – пластуны. Они снайперски стреляли, великолепно ориентировались на местности, умели бесшумно двигаться и мастерски маскироваться. Их навыки владения холодным оружием просто не имели аналогов, а уж умение снимать дозоры и вести разведку…

Но в то же время их численность всегда была очень невысокой. Про них знали, пластуны отличились при обороне Севастополя, но никто не попытался систематизировать и распространить их уникальный боевой опыт. Очевидно, из-за его специфичности – ведь до Первой мировой в Европе по-прежнему придерживались правил ведения «рыцарской» войны.

В Великую войну пластуны изначально воевали на Кавказском фронте в количестве двух бригад. В дальнейшем, когда часть русских войск перебросили с Кавказа на Восточный фронт, пластуны отличились в боях и с германцами. Они бесшумно снимали часовых, а после так же бесшумно вырезали немцев целыми ротами.

В Гражданскую пластуны сражались на стороне белых. Но их присутствие существенным образом не отразилось на ходе боевых действий из-за малого числа и неспособности командования грамотно реализовать их потенциал. К слову, отдельные пластунские батальоны и даже бригады формировались из числа донских казаков, вот только это были не настоящие пластуны, а обычные спешенные казаки.

И так получилось, что в «учебный» батальон попал настоящий пластун. Макар объяснил мне принцип казачьего боя без оружия. Если перевести его слова на научный язык, получалось следующее: человеческое тело представляет собой систему рычагов. И если приложить определённое усилие одновременно к двум разносторонним рычагам, то система выйдет из равновесия. Ещё проще: если надавив одновременно на плечо и с противоположной стороны поясницы оппонента, а после добавить вращательный момент (закрутить), то человек неминуемо упадёт.

Заниматься изучением данного искусства я в конечном итоге не стал. Во-первых, не было лишнего времени. Во-вторых, я уже был сложившимся спортсменом с определённым стилем ведения рукопашного боя, и то, что давалось мне на дзюдо, гармонично укладывалось в систему моей подготовки. Дело в том, что и у сават, и у дзюдо есть одна принципиально общая черта: и то и другое единоборство состоят из определённого количества приёмов, которые отрабатываются до абсолюта. Когда начальная база складывается, единоборец того или иного стиля ведёт бой, оперируя комбинациями базовых приёмов. Это может быть импровизация, но она обязательно опирается на базу. А то, что показывал мне пластун, представляло собой не отработанные приёмы, а только определённые движения. Они были несложными и имели общий принцип, но при этом их боевое применение требовало феноменальной скорости и реакции, которые у меня отсутствовали в должном объёме.

Совершенно иной была ситуация с искусством владения ножом. Вот тут-то боевые движения пластуна, его искусство фехтования нашли свою нишу в нашей подготовке. Короткие круговые движения рук казака, превращающиеся в «пластающие» удары, стали вторым этапом обучения, поскольку именно на них базировалось фехтование на ножах. К слову, многие из них хотя бы отдалённо напоминали мне движения вооружённой руки в сабельной схватке, изучаемой мной в артиллерийской школе.

Когда я в первый раз вступил с Макаром в учебную схватку на клинках, казак трижды легко меня обезоружил, просто нанеся сильный удар под углом 45 градусов по моему ножу. Когда же я пытался атаковать, пластун легко перехватывал (отбивал) и «резал» атакующую руку, а после таким же круговым движением «пластал» мне шею или колол живот.

Он же научил меня метать финку (до того у меня не особо получалось).

– Никогда не спеши. Спешка до доброго дела не доводит. Что там тебе говорили твои инструкторы? То блажь. Это они не могут метать лёгкий нож, а я могу метнуть всё, вплоть до гвоздя.

В этой науке ничего особенно сложного нет. Просто не спеши, пока учишься. Бросок ножа, как и удар, не должен делаться напряжённой рукой, не надо усиленно закручивать кисть. Хват: нож можно метать, держась как за клинок, так и за рукоять. Но мы всегда учились метать его хватом за рукоять: в бою времени перехватить клинок может и не оказаться.

На большое расстояние метать лёгкий нож, конечно, тяжело. Так что я покажу тебе, как это делать с трёх метров – ведь вас так учат, верно? Смотри. Рукоять обхватывай не у гарды, а ближе к нижней части: так сохранится равновесие при броске. Когда метаешь, разворачивай клинок к себе плашмя. Подними руку с ножом, чуть заведи её за голову… Так, правильно. А теперь распрямляй её, резко, только нож выпускай из кисти выше цели. Тогда клинок как раз полетит туда, куда ты его посылаешь.

– Не получилось? Ничего. Пробуй ещё.

В конечном итоге получаться стало. Я слишком сильно старался докрутить нож, бросал его даже ниже цели, а потому ничего не выходило. В дальнейшем я довёл свой бросок до автоматизма.

Но, конечно, ножевой и рукопашный бой (изучалось ещё и фехтование на штыках) не могли быть ведущими в подготовке диверсантов. Стрельбы из всех видов советского оружия (которое было в нашем распоряжении) проходили ежедневно, а ночные – до трёх раз в неделю. И естественно, упражнялись мы не на неподвижных мишенях. Ночью стреляли в основном на звук или на вспышки света (имитация ответного огня), а вот днём… Для отработки практических навыков владения автоматическим и полуавтоматическим оружием мы бегом проходили полосу препятствия с ППД (пистолет-пулемет Дягтерёва), ТТ (пистолет оружейника Токарева, производимый на Тульском оружейном заводе) или наганом. Также нами подробно изучались немецкие МП-38, пистолеты П38 («вальтер»), П08 (люгер), К-96 (маузеры образца 1916 г. и модели 712 «Schnellfeuer» обр. 1932 г.).

Мишени или раскачивались как маятник, или резко вставали за счёт приводимых в действие нехитрых механизмов. При стрельбе мы никогда не занимали стационарной позы, а учились открывать огонь с разных позиций, в том числе с земли, с колен, лёжа на спине или боку и т. д. При этом особое внимание уделялось постоянному перемещению, «перетеканию» из одного положения тела в другое (ведя огонь). Или же отрабатывалась ситуация внезапной атаки, когда необходимо было мгновенно (по сигналу) сорвать оружие с плеча или вынуть из кобуры, одновременно занимая позицию за укрытием, или, в крайнем случае, распластавшись на земле. Вот где нам пригодились падения и кувырки из дзюдо!

Естественно, мы сравнивали аналоги оружия. Так вот, советский ППД, на мой взгляд, значительно превосходил МП-38. Его минус заключался только в значительно большей боевой массе. Зато он превосходил германский аналог в точности, кучности и дальности стрельбы. Появившийся в дальнейшем МП-40 не особенно отличался от предшествующей модификации.

Если сравнивать пистолеты, то, в принципе, что ТТ, что П08 были достаточно эффективным оружием со своими недостатками. П38 был надёжнее П08 и несколько превосходил ТТ в плане безопасности.

Превосходство пистолетов над револьвером было очевидно. Но наган был доукомплектован установкой бесшумной стрельбы «БРАМИТ», что делало его поистине оружием диверсанта.

Однако самым мощным и эффективным образцом в этой серии является «маузер». Громоздкий, конечно, зато ёмкость магазина и скорость стрельбы в сочетании с кобурой-прикладом делают его настоящим штурмовым оружием! А уж что говорить о модели 712 «быстрая стрельба», с режимом автоматического огня и ёмкостью магазина в 20 патронов!

При винтовочной или пулемётной стрельбе мы занимали стационарные позиции. Здесь в первую очередь от нас требовалась высокая точность, однако огонь открывался опять-таки по движущимся с разной скоростью целям.

Проходили мы и полноценный курс снайперской подготовки.

– Как вы думаете, курсанты, что самое важное в искусстве снайпера?

Вопрос кажется тривиальным. Кто-то из строя отвечает:

– Меткая стрельба!

– Метко стрелять, имея оптический прицел, могут очень многие. Но результативными снайперами становятся единицы. Ещё есть догадки?

На этот раз строй молчит.

– Терпение и умение выбрать правильную позицию.

Поясняю. Снайпер может провести несколько часов на одном и том же месте. Если он начнёт шевелиться, его вполне может засечь дежурный пулемётный расчёт. В таком случае огонь, который откроет противник, наверняка уничтожит незадачливого стрелка.

Потому снайпером становится тот, кто будет ссать под себя так, что внешне не выдаст себя ни единым движением. И это не смешно. Нажраться или напиться перед «охотой» может только идиот. Обычно с собой берут флягу воды, немного хлеба на перекус и сахар – он несколько обостряет зрение.

«Охота» на простых рядовых для снайпера – непозволительная роскошь, поскольку у него есть всего один выстрел. В крайнем случае два, если цель того стоит. Но засечь по вспышке выстрела могут даже после первой стрельбы. Потому цель поражать необходимо наверняка и выбирать её нужно с умом. Ею могут быть офицеры, артиллерийские корректировщики, в крайнем случае пулемётчики. Что же касается выбора укрытия – оно не должно выделяться. То есть подбитый танк – это отличное укрытие, если он не одиноко стоит на нейтралке. Кроме того, перед «охотой» необходимо заранее подготовить запасную позицию. Это на тот случай, если вы всё-таки хотите выжить.

Конечно, все эти правила подходят для «охоты». Вы должны знать их и понимать. Однако задача снайпера, работающего в составе штурмового подразделения, – это максимальное огневое прикрытие, которое создаёт быстрая и точная стрельба. Но и здесь вы по возможности должны быть максимально замаскированы и уметь в горячке боя выбрать ту цель, которая создаёт наибольшую трудность группе. И которую другие бойцы подразделения без вас поразить не могут.

Что же касается сравнения, то оба варианта снайперских винтовок, разработанных на базе штатного оружия («трёхлинейки» и карабина маузер 98к), казались нам примерно равными и были одинаково смертоносны в руках умелых солдат. Вот ручные пулемёты отличались сильно. «Единый» МГ-34 значительно превосходил ДП-27 («дягтерёв» пехотный) в скорострельности и скорости смены запасного ствола. Но советский ручной пулемёт был удобнее, мобильнее и надёжнее. Тут уж каждому своё, хотя при стационарной стрельбе «машингевер» однозначно сильнее.

Минимальной тактической единицей в батальоне является двойка солдат. Каждый из нас учится вести бой в одиночку, но парная работа существенно увеличивает возможности бойцов на поле боя. Прогресс достигается за счёт необходимого огневого прикрытия и кругового обзора, что существенно повышает уровень взаимодействия внутри отделения.

Моим вторым номером становится Илья Михайлович. И это несколько странно. Только подумать, целый гауптман! Это звание позволяет претендовать на должность командира батальона; если же учитывать специфику нашего подразделения, то оно предполагает службу где-нибудь в штабе. Но уж точно не совершать диверсии в тылу противника в качестве рядового бойца.

Однако оказалось, что виной тому не какая-то предвзятость немцев, а личный выбор Ильи Михайловича:

– Никита, ну подумай сам, какой штаб (я поделился с бывшим наставником своими мыслями)! Я боевой офицер, и моё место на поле боя. Да я в Испанию отправился драться рядовым только для того, чтобы скрестить оружие с большевиками! А тут, представь себе – наше возвращение в Россию! Мы первыми переступим границу, с нас начнётся освобождение родной земли! Только вдумайся: как я могу оказаться в стороне?! Нет, я хочу побывать на поле боя, я этого жажду.

Ну а кроме того, есть ещё один очень важный момент. Мой долг чести перед всеми людьми, которых я привёл в батальон. Ведь они тоже офицеры, кто-то также успел дослужиться до капитана, среди них есть дроздовцы… И как же я могу окопаться в штабе, когда мои боевые товарищи пойдут в бой?!

– Но почему я?

– Да как почему?! Никита, ты мой самый близкий соратник! Мы с тобой вместе сражались на Пингаррон, а в батальоне больше нет ни одного моего брата по оружию. В конце концов, с меня начался твой боевой путь, и я надеюсь присмотреть за тобой.

К слову говоря, боевые навыки дроздовца заставляют меня немного завидовать: точность и скорость стрельбы его просто феноменальны! Если я в чём-то и превосхожу его, так это в силе и выносливости. Но будь наоборот, ситуация, когда пятидесятилетний мужчина превосходил бы меня физическими кондициями. Это было бы за гранью. Всё-таки и я очень старался и на полную выкладывался на тренировках.

Курс огневой подготовки, помимо точной и быстрой стрельбы, включал в себя гранатометание и борьбу с танками. Что касается гранатометания, то практические занятия проводились на стрелковом полигоне ежедневно после стрельб. Изучались нами три типа советских гранат: «градусник» (РГД-33, её необходимо было встряхнуть перед броском), «лимонка» (Ф-1, копия основной французской гранаты), а также противотанковая РПГ-40.

Что касается «градусника», то из-за сложности боевого применения мы с ним только знакомились (на случай использования трофеев). «Лимонка» была легче, проще в эксплуатации и более эффективна в бою. Эту гранату мы учились метать не только очень точно на предельную дистанцию (до 50 м), но и с 2-секундной задержкой во времени (чтобы «цели» не успели убежать или укрыться), а также по движущимся мишеням. Подразумевалось, что мы сможем закинуть гранату в открытый кузов грузовика с пехотой.

Немецкие аналоги, «колотушка» (М24 с длинной деревянной ручкой) и «яйцо» (М39), на мой взгляд, уступали советским образцам. Хотя М24 очень точно и удобно бросалась, но большой вес и габариты, а также меньший разлёт осколков не позволяли ей конкурировать с «лимонкой». Уж про «яйцо» и говорить нечего. Но, с другой стороны, в плане боевого применения «немцы» превосходили «градусник».

РГД-33 имела только одно важное преимущество: связка гранат становилась удовлетворительным противотанковым средством на ближней дистанции. Мешок «лимонок» в теории также можно было забросить на танк или под гусеницу, но практически такой вариант стоило использовать как самый последний. Хотя у меня в свое время более-менее получилось.

РПГ-40, со штатной бронепробиваемостью в 20 мм, была единственным эффективным средством борьбы с танками, имеющимся в распоряжении советской пехоты. Для сравнения, немецким солдатам приходилось вязать связки из М24, что требует, как минимум, времени на подготовку. Сложность применения РПГ-40 (как и связки гранат) заключается в слишком большом весе оружия, что ограничивает предельную дистанцию броска на 10–15 шагов.

Соответственно, наша противотанковая учеба заключалась в обкатке танками и искусством поражения боевых машин связками или специализированными гранатами. Выглядело это так: вырывался (на скорость!) окоп, по нему проходил танк, делая один-два разворота. Это было самым страшным испытанием, поскольку учеба дважды заканчивалась несчастными случаями. Один раз погиб тиролец, один раз был тяжело ранен боец из прибалтийских немцев. Была некрасивая ситуация, когда обоссался молодой немчик. Но зато случаи, когда люди не выдерживали и бросались убегать, зафиксированы не были. Обкатка должна была достичь (и достигала) психологической готовности солдат к бою с танками.

В штатном режиме всё заканчивалось благополучно: машина проезжала вперед, боец выбирался из окопа и бросал гранату (связку) прямиком за башню танка – туда, где жалюзи сверху прикрывают двигатель. Компоновка машин в данном случае была стандартной, и то, что мы практиковались на Pz. – II, не играло никакой роли.

Кстати, довольно сильная машина сопровождения пехоты и разведки. Её скорострельной автоматической пушки калибра 20 мм было вполне достаточно для поражения лёгких советских танков Т-26 и БТ-7, основных наших противников. Против пехоты она со своей скорострельностью, пожалуй, была даже более опасна, чем классические танковые орудия, ведущие огонь осколочно-фугасными снарядами.

Кроме гранат, нами также изучалось ещё два вида средств борьбы с танками. Во-первых, это были бутылки с зажигательной смесью. Тут всё было банально просто: рекомендовалось в любой стеклянной бутылке (из-под пива, минералки, лимонада) развести смесь керосина и бензина, воткнуть в горлышко длинный тряпочный фитиль и метнуть получившееся оружие за башню боевой машины.

Во-вторых, это были трофейные польские противотанковые ружья. Это средство борьбы с танками было довольно слабым и малоэффективным из-за винтовочного калибра оружия. Для сравнения, немецкие ПТР обладали большим калибром и за счёт этого были способны пробить более толстую броню. Но и польские ружья всё же могли сгодиться в бою: рекомендовалось вести огонь по смотровым щелям и тракам танков при лобовой атаке, а по возможности (с замаскированной позиции, фланкирующим огнём) по корме и бортам (там броня стандартно слабее). Основное преимущество польских ПТР заключается в том, что некоторое их число попало в руки большевиков после «Польского похода».

То, что нас учили воевать именно советскими образцами оружия, диктовало само назначение «учебного батальона». Мы являлись не просто бойцами штурмовых подразделений, мы являлись диверсантами, которые не должны были вызвать у противника подозрений. Соответственно до той поры, пока не начнём его уничтожать.

А потому команды инструкторов, обращения к военнослужащим и даже личные разговоры между бойцами подразделения велись исключительно на русском языке. Это было не так и просто, учитывая, что носителей языка в батальоне было не более половины личного состава. В большинстве своём прибалтийские немцы и прибалты, эмигранты среди них составили самую маленькую группу.

Много было немцев из Германии, чуть меньше из Австрии. В отдельную группу набирались тирольцы и баварцы. Они обладали хорошей альпинистской подготовкой и, видимо, должны были использоваться где-то в горах.

К слову, во время «товарищеской помощи» германским сослуживцам по изучению русского я сам активно впитывал в себя знания немецкого. Получался взаимовыгодный симбиоз, который, кстати, поощряли наши командиры.

Да, именно командиры. Все звания употреблялись исключительно в соответствии с советскими аналогами, а у большевиков офицеров не было. И кстати, командиры зачастую ходили в советской форме. Это делалось для того, чтобы мы привыкали к знакам различия противника. С нами даже проводились примерные политзанятия! Нас учили отвечать и обращаться к командирам и солдатам не только в установленной форме, но и с правильными интонациями, используя порой какие-то простонародные выражения и обороты в зависимости от ситуации. Ситуация могла быть разной: расположение к себе, подчинение, провоцирование паники… Отдельным лингвистическим курсом изучался русский мат! Тут даже я умудрялся почерпнуть для себя нечто новое.

Всё это делалось для того, чтобы мы гармонично влились во враждебную нам среду, и, в случае «мирного взаимодействия», не выдали себя какими-то мелочами.

Целый курс специальной подготовки посвящался психологии советских солдат и командиров. Из этого курса выходило следующее.

Во-первых, чем выше должность, тем менее способен и более труслив человек. Другими словами, на командирские должности зачастую выбиваются не самые грамотные, а самые нахрапистые, которые добиваются своего через полезные знакомства и угодливость перед начальством. И чем выше звание, тем человек становится всё большим хамом и самодуром с подчинёнными. В то же время он всё сильнее стелется перед начальством. Практический результат – это огромные потери Красной армии при штурме линии Маннергейма. Тогда многим командирам ставились жёсткие по срокам установки на штурм укреплений. И пока бой ещё шёл, а сроки уже подходили к концу, и командира полка или батальона начинали трясти, последние докладывали наверх о взятии укрепления. А сами своих подчинённых бросали в бой, уже не считаясь с потерями. Это вместо того, чтобы запросить время и дополнительные средства усиления, настоять на своём.

Во-вторых, всё безобразие в армии творилось зачастую из-за отсутствия единоначалия. Большими командирами становились те, кто умел засунуть своё собственное мнение очень глубоко. А высшее командование, начиная с маршалов, было не особо грамотным, всех «умников» съели репрессии. В итоге выполнялись любые, даже самые абсурдные приказы. И что важно, зачастую они исходили даже не от старших командиров, которые имели хоть какое-то адекватное представление о войне, а от политических руководителей. Институт политруков пронизывал армию насквозь, и, несмотря на то, что рядовые солдаты и младшие командиры их не особо уважали, для высшего командования слова «комиссаров» были законом.

В-третьих, в армии выстраивалась очень жёсткая вертикаль командования. Каким бы ни был дурацким приказ от командиров или политруков – иди и исполняй. Главное, чтобы в слова приказа было вложено как можно больше дури, хамства и крика. И вот как раз на этом собирались сыграть командиры «учебного батальона».

И в-четвёртых, совсем особенным было отношение к сотрудникам ведомства НКВД. Эти обладали безграничным влиянием в армии, ещё недавно содрогавшейся от репрессий. Командиров от НКВД слушались с безграничным пиететом, причём «особисты» могли обжаловать практически любой приказ, что подчёркивалось особым положением званий сотрудников данного ведомства. К примеру, сержант НКВД был равен армейскому лейтенанту.

И всё это также могло быть эффективно использовано при диверсиях. Конкретнее, нам обещали перед заброской выдать полный комплект обмундирования и документы сотрудников «особого» ведомства.

Рукопашный бой, огневая подготовка, гранатометание, лингвистическая практика, психология, медицина (оказание первой помощи). Чего ещё мы только не изучали. Полный курс ориентирования на местности, выживания в лесу, работы с картами и особенности полевой разведки. Краткое знакомство с советской артиллерией, а конкретно с полковыми и противотанковыми орудиями, миномётами (вот уж где я был в числе первых). Вождение грузовых машин и мотоциклов, радиодело, парашютно-десантная подготовка, плавание…

Особое внимание уделялось минному делу. Нас учили пользоваться штатными советскими противотанковыми и противопехотными минами, изготавливать фугасные заряды, делать растяжки с помощью гранат и простейшие взрывные устройства из подручных материалов. Естественно, обратной стороной курса была сапёрная подготовка в части поиска мин и разминирования.

И, конечно, тактика: тактика ведения боя в группе, двойке и поодиночке, тактика засад. За время подготовки мы стали элитными бойцами, каждый из которых стоил отделения противника на поле боя.

Правда, мы знали, что в структуре НКВД также есть группы бойцов со специальной подготовкой – «ОСНАЗ». И эти ребята наверняка переняли опыт казаков-пластунов.

Но сами немцы считали бойцов «учебного батальона» преемниками боевого опыта солдат генерала Пауля Эмиля фон Леттов-Форбека, сражавшихся с англичанами в Африке в мировую войну. Британцев было значительно больше, и генерал фон Леттов-Форбек осознавал, что в классическом полевом сражении они просто задавят числом. А потому избрал тактику ведения партизанской войны, совершая многочисленные (и успешные) налёты на коммуникации и тылы англичан, эффективно уничтожая противника в засадах. Данная тактика подарила немцам бесценный боевой опыт и множество нетрадиционных приёмов ведения войны.

И нашлись те ветераны боёв в Африке, кто сумел организовать в структуре Абвера целый центр подготовки диверсантов, где активно изучался и совершенствовался опыт солдат фон Леттов-Форбека (сам знаменитый генерал отказался служить режиму фюрера). Мой батальон «800-го учебного полка особого назначения» дислоцировался рядом с городом Бранденбург-на-Хафеле в Германии. И именно по нему подразделение получило кодовое имя «Бранденбруг-800», а мы наименование «бранденбуржцев».

Батальон перебросили к границе СССР в середине марта 1941 года. Всего в «учебном полку особого назначения» насчитывалось три батальона, и столь ценный личный состав распределялся поротно между корпусами. Потому не только каждый взвод, но даже каждое отделение получало свой собственный участок, на направлении которого планировалось наступление.

Район ведения будущих боевых действий мы изучили не только по картам и разведданным. На подготовку к первым боевым операциям отводилось всего полтора месяца (наступление планировалось в мае), а нашей первой задачей становилась ликвидация связи между частями противника.

Дело в том, что немцы со своей повальной радиофикацией техники на порядок превзошли большевиков по возможностям оперативной связи. У большевиков её обеспечивали легко уязвимые кабельные линии, чем решило воспользоваться наше командование.

Линии связи планировалось перерезать сразу во множестве точек, ради чего роту полностью разбили на двойки. Но задача только казалась лёгкой. Если расположение частей РККА и основных военных объектов в приграничной полосе было известно благодаря данным воздушной разведки, то сами кабельные линии необходимо было ещё обнаружить. А поскольку связь планировалось вывести из строя непосредственно перед наступлением, то перед каждой двойкой стоит задача: пересечь границу, провести разведку вокруг тех или иных военных объектов и обнаружить искомые провода. А после выбрать участок на линии, где разрыв связи будет сложнее всего обнаружить, а прибывших связистов легко уничтожить из засады. И это при том, что пересечь границу для разведки мы должны без оружия!

И данная задача сталкивается с первой же серьёзной сложностью в лице советских пограничников. Погранслужба входит в структуру НКВД, а потому её бойцы были по определению наиболее морально и идеологически устойчивы, а по факту на порядок лучше подготовлены и вооружены. К примеру, значительное количество пограничников имеет штатным оружием ППД, тогда как другие советские части были оснащены совершенно мизерным количеством пистолетов-пулеметов. Так же в числе «зеленоголовых» очень много снайперов.

Пограничников обучают специальным приёмам рукопашного боя и задержания противника, которые большевики также почерпнули в дзюдо. В СССР был свой выпускник школы Кодокан, который основал собственный стиль (кажется, самбо), а кроме того, имелись наработки из дзю-дзюцу ещё со времён Первой мировой войны. В НКВД (а соответственно и в погранвойсках) изучался симбиоз обоих направлений, известный, как система «САМОЗ». И к слову, во время одного дружеского матча советские спортсмены, готовящиеся ещё по наработкам из дзю-дзюцу, взяли две схватки из трёх у практиковавших дзюдо немцев.

Кроме того, патрули часто сопровождают собаки. Здоровенные овчарки, натренированные на захват человека, они мгновенно реагируют на чужое присутствие с противоположной стороны. И их чутьё невозможно обмануть.

Так что для того, чтобы выполнить свою первую задачу, каждая двойка должна ночью форсировать Буг, точно выбрав время отсутствия пограничного патруля. После чего нам предстоит поиск на местности, исключительно насыщенной военным контингентом противника. Не стоит и говорить, что вступление в огневой контакт означает фактический провал задачи и практически неминуемую гибель (чтобы мы не попали в плен, перед заданием нам обещают выдать ампулы с ядом).

Для определения «окон» в системе советского патрулирования наши двойки включили в состав немецких дозоров. Что любопытно, обычные пехотинцы и знать не знают, а многие даже и не предполагают, что скоро начнётся война. Кто-то из них всерьёз думает, что переброска войск на восточную границу – это очень хитрое прикрытие для подготовки вторжения в Англию. Также ходят слухи о том, что СССР откроет границы немецким войскам для переброски их в Азию.

Но здравомыслящее большинство сделало вывод, что скопление сил на границе с Союзом вызвано в первую очередь угрозой нападения со стороны «красных». Причём, именно эта версия показалась мне настолько убедительной, что не знай я гораздо больше подробностей о готовящемся вторжении, то безусловно бы с ней согласился. На эту версию работает и значительное усиление зенитной обороны, особенно транспортных узлов, и возведение долговременных оборонительных сооружений на границе.

Что бы ни говорили о фюрере, но его идеи действительно гениальны. Можно вспомнить сумасшедшую политическую комбинацию с Чехословакией, можно вспомнить прорыв в Арденнах, подаривший Германии лёгкую победу над действительно сильной Францией. Так и здесь, операция по дезинформации противника разыграна, как по нотам! Подумать только: подготовить масштабное вторжение под видом создания оборонительного рубежа, да ещё и убедить в этом собственную армию! Каково! Теперь немецкие солдаты, получившие приказ о наступлении, будут искренне верить, что наносят опережающий удар по предателям! Одновременно с этим, в самой Германии о готовящемся нападении так и не узнают до последнего момента, а соответственно, об этом не узнает советская агентурная разведка.

А руководство СССР, грамотно дезинформированное открытостью немцев и их готовностью к переговорам, наверняка сделает вывод, что усиление немецкого контингента на восточной границе есть следствие убежденности фюрера в готовящемся нападении. Откуда могла появиться такая убеждённость? Правильно, от дезинформации английской разведки. Хитрость британцев, ушлость их разведчиков и абсолютная беспринципность политики (классическим ходом которой является сталкивание лбами наиболее сильных конкурентов) давно уже известны всему миру. А значит, в Кремле могли предположить (и наверняка предположили), что немцы всерьёз готовятся к отражению нападения после науськивания англосаксов.

Но в такой ситуации нападать первыми глупо. И у немцев, и у большевиков есть общий враг, и до недавнего времени германцы предпринимали достаточно серьёзные попытки с ним расправиться. Логичным ходом со стороны «вождя» стали действия по заверению немцев в своем миролюбии. Но это же и правильно! Понимая в глубине души неизбежность конфликта, обе стороны до поры до времени разграничили сферы влияния, дабы каждый мог расправиться со своими врагами. Остался всего один. Так зачем же Сталину война сейчас, когда победа наверняка будет пирровой, а слабостью победителя воспользуется третий игрок? Не лучше ли заверить немцев в своей честности и дать им убрать с поля третью фигуру, а за это время поднакопить сил?

В общем, всё логично. И потому в Союзе не объявляют мобилизацию, потому войска приграничных округов не занимают предполья. Потому немецкие лётчики регулярно совершают вылеты над советской территорией, собирая бесценные данные о расположении советских аэродромов, мест дислокации войск и военных складов. Сталин дает возможность Гитлеру убедиться: «Я не собираюсь нападать». Вот только Сталин не понял, что первым собирается напасть Гитлер…

А мы станем первыми, кто исполнит его приказ.

Для проверки советских пограничников несколько раз предпринимались попытки перебросить за кордон наших «вспомогательных» разведчиков. Это и группы офицеров РОВС, и местные ненавистники большевиков, и прочие недовольные советской властью. Им дают задания минимальной сложности, не посвящая ни в какие подробности.

Вывод по итогам проверки на вшивость погранцов напрашивается неутешительный: из одиннадцати человек шесть были задержаны при попытке перейти границу, а из пяти, выполнивших задание и попытавшихся вернуться, задержали ещё троих.

Но хотя бы примерные окна в системе патрулей мы определили, как и чистые от секретов участки. Последние приготовления были завершены, и я отправился на первое в своём новом качестве боевое задание…

Страшно. И очень холодно: вода в апрельском Буге ещё совсем недавно освободилась ото льда, и дно лодки здорово морозит. Сильное волнение не добавляет тепла; общее ощущение – как если бы меня заперли в леднике.

Тихий скрип уключин и лёгкие шлепки вёсел по воде кажутся громогласными в ночной тиши. Эта тишина буквально давит на плечи, она оглушает.

Мы выплыли уже на середину реки; от её поверхности стал подниматься густой туман. Всего за минуту противоположный берег пропал из виду. Появилось ощущение, что лодка замерла на одном месте, а время остановило свой ход. На ум пришли странные и пугающие мысли: на миг почудилось, что рядом со мной никакой не Илья Михайлович, а греческий Харон, что перевозит меня через Стикс в царство Аида.

Странное состояние. Нечто подобное я испытывал в Бискайе, когда мы с добровольцами излазили всю нейтральную полосу, заваленную мертвецами. Тогда я на несколько мгновений полностью потерял над собой контроль.

И хотя «мёртвое поле» нельзя сравнивать с нашим путешествием, но чувство тревоги, усиленное мистическими образами, крепко угнетает.

Но прошло ещё пять минут гребли, и противоположный берег снова проступил сквозь туман. Стало немножко полегче.

Нос лодки уткнулся в песчаную отмель. Берег! Чтобы не спровоцировать «погранцов» раньше времени, мы быстро втащили наше транспортное средство на сушу и принялись лихорадочно его маскировать. И в этот момент довольно близко послышался приближающийся лай.

На секунду меня парализовало. Паника подступила к горлу: под рукой не было никакого оружия, которым мы могли бы себя защитить. Вместо него ампулы с ядом, вшитые в воротник: попасть живыми в руки НКВД мы не имеем никакого права.

Первым нашёлся Илья Михайлович. Схватив меня за рукав, он бросился к реке; в воду мой наставник постарался зайти как можно более бесшумно.

Лай и топот сапог слышался уже совсем близко. Мы успели углубиться всего на пару метров, после чего, глубоко вдохнув воздух, резко сели в воду, скрывшую нас с головой.

Успели вовремя: лучи света от фонарей пронзили толщу реки прямо над нами. Я не закрывал глаза, а потому достаточно хорошо увидел эти лучи на полуметровой глубине. Конечно, погранцы нас не разглядели, но как же холодно!

Заходя в реку, я даже не почувствовал температуры, – настолько сильным было волнение. Но теперь, ожидая мгновения, пока лучи света переместятся и получится сделать хотя бы ещё один вдох, я ощутил, как миллионы ледяных игл вонзаются в тело. Стало страшно. И это был не мистический страх, навеянный безмолвием реки, а ужас смерти, смерти глупой и напрасной.

Как же сильно хочется выдохнуть… Я начинаю крутить головой в воде от дикого напряжения, пытаясь не выпускать воздух: пузыри сразу нас демаскируют. Чтобы не вынырнуть, крепко хватаюсь за удачно подвернувшуюся корягу.

Мою руку сильно сжимает Илья Михайлович. Ему тоже очень тяжело, но капитан пока ещё держится. Это безмолвное присутствие даёт мне крохи силы. Крохи, которые позволяют всё-таки дотерпеть.

Всё!!! Пограничники начинают освещать другой сектор водного пространства. Аккуратно подняв голову, я бесшумно выдыхаю, а затем делаю первый глоток потрясающего, чистого воздуха. Как же хорошо!

Но пограничники не уходят. Они спускаются вниз, овчарка бежит к замаскированной лодке.

В этот миг моё сердце снова застыло. Патрульные наверняка задержатся. Начало апреля, вода ещё совсем холодная. Не ледяная, конечно, но долго мы в ней не просидим. Начнет сводить тело, и вполне возможно, что выбраться из реки мы уже не сможем.

Пограничники обнаружили лодку. Овчарка покружила на месте, где мы вошли в воду, затем несколько раз настойчиво пролаяла в нашу сторону. Погранцы вновь осветили воду фонарями, но мы все же успели мягко нырнуть – так, чтобы не пошло разводов.

Коротко посовещавшись, бойцы НКВД стали подниматься наверх. Собака растерянно кружилась вокруг, призывно, но уже как-то неуверенно лаяла: четвероногий пограничник нас потерял.

Это нас спасло. Ещё чуть-чуть, и горе-диверсанты были бы неспособны самостоятельно выйти на берег. Но и сейчас каждое движение отдавало болью.

Берег… Теперь я понимаю восторг моряков, потерпевших крушение, но сумевших добраться до суши. Меня колотит так, как никогда в жизни. Боюсь, что, несмотря на все усилия, первое задание станет и последним: боеспособность упала до нуля.

Ситуацию вновь выправляет Климов (и что бы я без него делал?). Опытный воин, он прихватил с собой одно из самых важных средств для выживания на войне: полулитровую флягу с водкой.

Сделав пару глотков, капитан подает ёмкость мне. Как же я присосался к горлышку! Илье Михайловичу пришлось вырвать флягу из моих рук, а я только теперь почувствовал ужасную боль, будто от ожога в горле. Кашель невозможно удержать, и хотя я старался прикрыть рот рукой, окрестность огласил приглушенный сип.

И снова дроздовец не подкачал, коротко, без замаха пробив мне классический крюк в солнечное сплетение. Дыхание тут же перехватило.

– Спасибо…

Я с трудом смог выдавить из себя скупую благодарность. Но это был не сарказм: капитан действовал по обстановке и, вполне возможно, вновь нас спас.

– Илья Михайлович, дайте, пожалуйста, еще.

– Только аккуратно, еще пару глотков, а то захмелеешь.

Он прав, алкогольной закалки у меня нет. Сделав ещё два небольших глотка, я наконец-то почувствовал, как по телу расползается блаженная волна тепла. Хорошо…

Мы бежим, как можно быстрее стараясь покинуть патрулируемую пограничниками зону. Одновременно согревая закоченевшее тело, выводим хмель из организма. Каждый метр земли, оставшийся позади, делает моё сознание все более ясным, а настроение оптимистичным. Мы прорвались!

Лёжа на земле в глубоком кустарнике, я внимательно изучаю расположившийся передо мной аэродром. Тактика «Блицкрига» предполагает как можно более скорейшее завоевание немцами воздушного пространства, так что первые удары Люфтваффе нанесут именно по советским аэродромам. И тут очень важен фактор внезапности. А потому «Сталинских соколов» необходимо лишить связи в первую очередь.

Пока я определяю месторасположение телефонных кабелей, на ум приходит согласие с доводами Ильи Михайловича. «Красные» военачальники действительно стали очень слабыми, на смену грамотным офицерам пришли бездарности. Иначе как объяснить дикую скученность самолётов на аэродроме?

У немцев машины стоят каждая в отдельном капонире, которые ещё и бетонируют. А здесь? Самолёты прижаты настолько плотно друг к другу, что одна бомба накроет сразу три-четыре машины. Причём бомба, брошенная не точно, а так, по квадратам.

Я был на немецких аэродромах и особо отметил надёжную защиту их ПВО. Зенитная артиллерия немцев, прикрывающая взлётные полосы и стоянки самолётов, представлена в трёх калибрах! Малокалиберные 20-мм зенитные автоматы «флак» 30/38 (а особенно счетверённые установки) очень опасны низколетящим самолётам, а потому идеально подходят для борьбы со штурмовиками. От высотных бомбардировщиков немцев защищают мощные длинноствольные орудия «Ахт-Ахт» калибра 88 мм. А автоматические пушки средних калибров (37 мм и 40 мм) успешно борются с противником на средних высотах.

При этом каждое орудие хорошо замаскировано и имеет свой сектор обстрела, а общая огневая схема позволяет полностью держать воздушное пространство над аэродромом. В случае наземной атаки сумасшедшая мощь зенитной артиллерии сметёт любого противника, начиная с пехоты и заканчивая танками.

А советский аэродром прикрывают несколько зенитных пулемётов «максим». Счетверённые установки с модернизированной системой охлаждения, со значительно большей плотностью огня и скорострельностью, они гораздо более эффективны и надёжны, чем станковый вариант. Зенитный «максим» был весьма неплохим средством борьбы с авиацией в 30-е годы, когда пулемёт приняли на вооружение. Но сейчас его винтовочного калибра абсолютно недостаточно против бронированных «Ю-87».

На аэродроме базируется истребительная авиация. Знаменитые «мухи» (правда, я называл их про себя «бочонками») И-16, гроза небес Испании в 1936 году. Он был непобедим в схватках с «фиатами» и «хейнкелями-51», на равных дрался с первыми модификациями «мессершмитов». Вот только последний прошёл глубокую модернизацию, а «ишачок»…

По виду кардинальных изменений не наблюдается. Если только пушечное вооружение появилось.

Да, шансов у советских лётчиков нет. Их уничтожат одним хорошим ударом с воздуха, а тех, кто всё-таки сумеет поднять машины, добьют «мессеры». И единственная возможность хоть как-то подороже продать свои жизни, с честью встретить врага в воздухе в полном боевом составе, заключается в своевременном предупреждении лётчиков о нападении. Но именно этой возможности я и лишу большевиков.

Вот он, враг, и, казалось бы, надо радоваться тому, насколько он беззащитен перед нависшей угрозой. Определённое удовлетворение от сложного и опасного, но интересного задания я действительно испытываю. Вот только к нему примешивается целая гамма противоречивых чувств.

Ведь это Россия, ведь это русские ребята. Я вырос на чужбине и совершенно не помнил Родины, практически не знал соотечественников, не играл с ними ребёнком, не учился с ними. Я не влюблялся в русских девушек и не дрался за них с русскими парнями. Нет, я был изгоем во Франции, потому что был русским на чужбине, и мне от Родины досталась лишь гордость за её историю, за подвиги её народа. Моего народа.

Россия представала перед глазами какой-то сказочной страной, порабощённой злыми волшебниками, и это детское восприятие намертво засело в подсознании. А сейчас я нахожусь на русской земле и смотрю из засады на русских ребят, и вот оно – сказка свершилась. Пока я вижу их, я всё больше убеждаюсь в том, что мои соотечественники… другие. Они не похожи ни на французских буржуа, в сердцах которых уже не осталось места подвигу и великодушию, ни на дисциплинированных и холодных немцев, ни даже на смелых, но излишне суетливых, горячных испанцев. Лица русских парней открытые и простые, но в них есть какая-то одухотворённость… Может, мне показалось. Но пока ребята шутили, таская какие-то ящики, пока они весело и беззаботно смеялись и обращались друг к другу на русском, я вспомнил Испанию, бои у Пингаррон. Танкиста, бросившегося спасать товарища из объятой пламенем машины, выкрикнувшего в отчаянии его имя. Русское имя.

Тогда всё происходящее ошеломило меня, заставило усомниться в правильности выбора. И всё потому, что меня коснулся кусочек Родины. А вот сейчас я на родной земле. Смотрю на её сынов. И хотя Илья Михайлович был твёрдо убеждён, что мы пришли сюда освободителями, я чувствовал, что мы здесь враги.

Что странно, в батальоне все говорили на русском, в нём служат эмигранты, но вот ощущения родства, что возникло на Пингаррон, я ни разу не испытал.

В душе рождается какой-то странный, фантастический порыв: я хочу выйти к ним. Я хочу заговорить с ними, хочу их предупредить о готовящемся нападении!

Я даже чуть дёрнулся вперёд… Нет. Это невозможно. Выбор сделан, и он окончателен. Эти ребята, лётчики и бойцы аэродромного обслуживания, они мне не враги, но они служат вражескому мне правительству. Тому, кто лишил меня Родины и отца. У меня нет выбора, как и у них его нет…

Да и потом, разве мой отец не уничтожал десятки соотечественников своей меткой пушечной стрельбой? И разве все они были поголовно комиссарами и палачами-интернационалистами? Нет. Обычные русские парни, по воле судьбы оказавшиеся на той стороне. Такова жестокая доля гражданской, последнюю точку в которой мы скоро поставим.

Уже покинув место наблюдения, я подумал ещё вот о чём: «красные» не могут не знать о готовящемся нападении. Огромные массы немецких войск на границе не скроешь, да и пилоты Люфтваффе давно уже потеряли страх, совершая бесчисленные разведывательные вылеты. А вот то, что «красные» при этом не слушают голоса здравого смысла – так это уже их проблемы. И вряд ли кто-то всерьёз воспримет безымянного провокатора. Так что всё правильно и нечего рефлексировать.

Вот только что-то мокрое предательски бежит по щеке…

Мы наметили несколько точек, расположенных друг от друга на расстоянии примерно в километр. Таким образом, ремонтники, прибывшие для восстановления линии, будут вынуждены искать места всех прорывов. И успешно угодят в засаду.

…Возвращение на «нашу» сторону прошло без происшествий. Мы смогли подгадать «окно» в системе патрулирования, а замаскировавшись под берегом, подали условный сигнал после очередного прохода пограничников. Обошлось и с эвакуацией на лодке.

Однако в мае нападения на СССР не последовало. Неожиданно для всех в практически союзной Югославии вспыхнул офицерский мятеж, увенчавшийся успехом. Нацистское руководство сработало молниеносно: из состава южной войсковой группы были оперативно переброшены на Балканы несколько танковых и воздушных дивизий. Стремительное наступление вермахта по классической схеме «Блицкрига» (удар по аэродромам, рывок механизированных частей к столице противника) традиционно увенчалось успехом. Всего за одиннадцать дней сильнейшее на Балканах государство было повержено.

Правда, бочку мёда подпортила ложка дёгтя: отмобилизованная армия югославов не была уничтожена в полевых сражениях. Правительство капитулировало, но солдаты-то уцелели, да ещё и с оружием на руках. Так что на территории исторической Сербии быстро стало развиваться партизанское движение. В целом оно доставляло проблемы, но… не такие и важные, а главное, не способные повлиять на ситуацию в целом.

Тем не менее операцию по вторжению в СССР отложили практически на месяц…

Нашу переброску через кордон наметили на 19 июня. В итоге из числа роты для уничтожения линий связи был выделен всего один взвод. Остальных «брандербуржцев» командование решило использовать для захвата мостов через Буг и диверсии в Бресте.

Оно-то и наш взвод использовало только потому, что «вспомогательных» агентов абвера для перекрытия всех линий связи на советской территории просто не хватило. Пограничники работали очень успешно, этот факт никак нельзя отрицать.

На этот раз мы отправились на тот берег не «пустыми»: каждому выдали наган, снаряженный устройством «БРАМИТ», финку и две «лимонки». Совсем немного, но мы же диверсанты, а не штурмовое подразделение. Ударить из засады по небольшой группе или отбиться от пограничников сможем, а большего и не нужно.

Кроме того, каждый получил удостоверение сотрудников НКВД Западного Особого военного округа, в полосе которого нам предстояло действовать. Удивительно, но в этот раз переброска проходит успешно, и неожиданного появления «погранцов» в намеченное «окно» не состоялось. Конечно, могли нарваться на «секрет», но специально для этого в зоне ответственности погранзастав мы двигались предельно скрытно и осторожно. Первые метров 200 советской территории так вообще проползли по-пластунски.

Выдвижение к аэродрому проходит поэтапно. Первый день после марш-броска провели в заранее подготовленном схроне, где поменяли потрёпанную гражданку и вдоволь наелись советской тушёнки.

Следующей ночью прошли (скорее пробежали) второй участок пути, а на позицию выбрались ровно в полночь с 21-го на 22-е.

Сказать, что меня охватило волнение, – значит ничего не сказать. Сердце бешено колотилось в груди, но никаких сомнений на этот раз нет. Только предельный восторг: наконец-то началось!

Лицо Ильи Михайловича словно отражает мои чувства, оно и понятно: капитан ждал этого момента больше 20 лет! Но и для меня всё наконец-то становится на свои места: фигура отца, провожающего нас с крымского берега, голодное и бедное детство в Марселе, рассказы матери… Я был лишён Отечества с самого детства, а теперь пришёл час расплаты!

Так что когда в районе двух часов к первой засаде подъехали связисты с аэродрома, я не колебался и не мучился угрызениями совести.

Их было всего двое, прибывших на мотоцикле, бойцов. Из вооружения – две винтовки. Несмотря на то, что один из них внимательно исследовал с фонарём ближайшие кусты, нас он не обнаружил. Оно и понятно: камуфляж немецких спецподразделений, в который мы обмундировались во втором схроне, идеально скрывал нас в лесостепной зоне. Лежать часами, не шевелясь, мы научились во время снайперской подготовки, так что обнаружить нас ночью смогла бы разве что собака.

Второй боец надел на конечности «кошки» и стал ловко забираться по телефонному столбу. Другому связисту пришлось направить луч фонаря на место разрыва проводов. Он по-прежнему крепко сжимает «мосинку» в руках, но фактически совершенно беззащитен.

Момент идеальный. Мы заранее обговорили с капитаном цели, так что я выбрал себе хорошо освещённого связиста на столбе.

Бесшумно привстаю на одно колено. Ярко освещённую человеческую фигуру заслоняет окружность «БРАМИТа». На секунду прислушиваюсь к себе. Нет, никаких сомнений нет. Слышу тихое: «огонь».

Два еле слышных сухих щелчка практически не различимы в ночи. Только падает фонарь из рук мёртвого связиста, только тело второго бойца безвольно обвисает на телефонном столбе – его удержала «кошка».

Быстро обыскиваем люльку мотоцикла. Пара банок тушёнки (берём с собой), пара гранат РГД-33, несколько магазинов к винтовкам.

К слову сказать, пограничники и большинство бойцов полевых частей были вооружены не «мосинками», что было неприятным сюрпризом в том числе и для нашего руководства. Штатным оружием красноармейцев стала самозарядная винтовка, особенности и ТТХ которой нам по большому счёту были неизвестны. Однако связисты относятся к некомбатантам, а потому нашими трофеями стали привычные трёхлинейки.

Посовещавшись, мы приняли решение взять всё оружие. Не так уж сильно оно увеличит вес снаряжения. А вот мотоцикл, несмотря на сильное желание реквизировать, пришлось оставить. На дороге мы станем лёгкой и заметной мишенью, и любой пост, да даже просто двигающиеся по грунтовке красноармейцы вполне смогут нас задержать. Можно, конечно, ехать без фар, но шум мотора никуда не денешь. Да и путешествовать без света по ночной грунтовке – слишком рискованное занятие. Такое дело больше подходит начинающим самоубийцам.

Следующую точку мы достигли в 2.47. Быстро перерезали провода, заняли место в засаде. В принципе, уже через пятнадцать минут последует артналёт, а практически сразу за ним – удар авиации. Так что продержаться нам осталось совсем немного, да и вряд ли кто за это время успеет сюда попасть.

Но я ошибся. Ровно через десять минут послышался шум моторов. Так-так. Впереди два мотоцикла, за ними – полуторка. Первый мотоцикл с пулемётом… Да, ребята подготовились. Кабина грузовика полностью забита солдатами.

Неужели капитан решится на атаку? На противоположной стороне дороги из кустов один раз быстро мигнул фонарь. Вот ведь сорвиголова! Сигнал «к бою».

Вкручиваю запалы в гранаты, сейчас они – главный наш аргумент в бою. Несмотря на раннее время, уже светает, так что цели видно неплохо. Надо не забыть перевести время…

Небо наполнилось гулом моторов. В горле резко пересохло. Началось! Буквально через несколько секунд со стороны границы раздался мощный грохот, больше похожий на сильный гром, а земля содрогнулась от удара тяжёлых артиллерийских снарядов.

Головной мотоцикл остановился, за ним встала куцая колонна. Красноармейцы не могут понять, а точнее, поверить в то, что сейчас происходит, рассеянно крутят головами, смотрят в небо… Это большая ошибка.

Мгновение – и под первую коляску закатывается РГД. Я плавно тяну спусковой крючок трофейной винтовки, но грохот выстрела удачно маскирует взрыв гранаты (капитан наверняка кинул её с секундной задержкой). На лобовом стекле грузовика со стороны водителя вырастает крохотная дырочка, от которой (я себе это отчётливо представил) бегут трещинки.

Красноармейцы выпрыгивают из кузова машины. Один из них с пулемётом; бойцы тут же открывают беспорядочный огонь во все стороны.

Второй мотоцикл даёт резкий газ, пытаясь развернуться. Но шок от нападения, от взрыва, уничтожившего головной дозор (граната изрешетила экипаж и подожгла бензобак), не прошёл для водителя даром: он взял слишком широкий радиус. И стал лёгкой мишенью: с противоположной стороны отчётливо грохнул выстрел, мотоцикл тут же крутанулся на месте и перевернулся.

Вспышку засекают, и по позиции Ильи Михайловича открывает ураганную стрельбу всё отделение. Вот эти ребята как раз с самозарядками, и плотность огня впечатляет. Чую, капитану приходится несладко, учитывая, что туда же бьют и пулемёт, и единственный автомат.

Потерпи, Илья Михайлович… Бегу к запасной позиции, она располагается как раз напротив пулемётного расчёта. Достаю РГД, поворачиваю предохранительную чеку до появления красного маркера на рукояти, встряхиваю… «Двадцать два, двадцать два», бросок!

РГД попадает точно к пулемётчикам. Бойцы вскакивают, но двухсекундная задержка при метании не даёт им бежать: граната взрывается практически сразу, иссекая осколками обоих бойцов.

Часть красноармейцев разворачиваются и начинают палить в мою сторону. Ничего, позиция выбрана с расчётом на ответный огонь, меня прикрывает внушительный земляной гребень. Да и огонь они ведут «на ощупь», неприцельный. Лишь бы гранаты не метали.

Так, теперь «эфка». Секунда разжать усики и достать чеку, ещё две держу её за ребристую рубашку. Бросок!

На этот раз гранату я бросаю в воздух, там она и взрывается, накрыв расположившихся красноармейцев осколками сверху. Эффект шрапнели. Слышатся крики раненых.

Ещё один взрыв в воздухе! Теперь ближе к группе, залёгшей с противоположной стороны. Работает капитан.

Неожиданно заводится полуторка. Точно, рядом с водителем кто-то сидел, и этот кто-то машины не покидал. Грузовик дёргается вперёд, но очередной выстрел Ильи Михайловича обрывает его движение.

Ответный огонь ведут только трое-четверо уцелевших красноармейцев. Переползаю на третью огневую позицию. Уцелевшие ребята ожесточённо лупят в белый свет как в копейку, но не бегут. Один из них наконец-то завозился с гранатой.

Поздно. Дистанция в буквальном смысле пистолетная, а бойцы чётко обозначали себя стрельбой. Благодаря «БРАМИТу» наган работает бесшумно, и последние красноармейцы даже не успевают понять, откуда на этот раз пришла смерть.

Контроль делает капитан. Своевременно: как только я привстал, в мою сторону грохнул выстрел. Стрелок засуетился и промазал, но всё могло бы кончиться очень печально, если бы Илья Михайлович сразу не среагировал.

На мою оплошность капитан только покачал головой.

Считаем павших. Один, два, три, четыре… Всего в кузове грузовика было одиннадцать человек. Рядом с водителем полуторки обнаруживается командир в звании лейтенанта связи. Вот он-то как раз проявил трусость, зато бойцы отделения дрались до последнего. И, несмотря на мощное вооружение, мы справились!

– Почему они не использовали гранаты? У многих ведь есть РГД.

Капитан, коротко мазнув меня взглядом, отвечает:

– У них не было навыка гранатометания. РГД – сложное оружие, и боевые учения в РККА с ним проводят редко, боятся жертв. И боятся оправданно. В мирное время происшествия на стрельбах имеют сильный резонанс, полковников запросто снимают с должности. Но зато в боевых действиях неумение пользоваться гранатой ведёт ещё к большим потерям. Хочешь мира – готовься к войне.

Пока мы считаем павших воинов, сердце вновь кольнула острая игла сожаления. В бою враг остаётся врагом, но сейчас на земле лежали 19-летние юнцы. В них нет ничего воинственного и опасного. И пускай я не сильно старше, но в угловатых фигурах, беспомощно раскинувших руки, я отчётливо узнавал чьих-то детей, которых ещё надеются дождаться дома. И будут ждать, как когда-то меня ждала моя мама. Может, мне показалось, но на лицах всех бойцов застыло одно и то же выражение. Обида. Будто в последний миг каждый из них испытал острое огорчение за такой нелепый конец совершенно не прожитой жизни.

К условной точке общего сбора мы прибыли к 7 часам утра. И путь по советской (пока ещё) территории оказался довольно непростым: по всей приграничной зоне разгорелось напряжённое сражение, что в небе, что на земле. Несмотря на внезапный и мощный удар артиллерии и авиации, пограничники и красноармейцы оказали ожесточённое сопротивление: тяжёлый бой шёл в Бресте и в крепости, попытки форсировать Буг южнее отбиты сильной контратакой пехоты и танков. Не сдаются и гарнизоны дотов укрепрайона.

В небе также, несмотря на внезапные удары по аэродромам, идут схватки не на жизнь, а на смерть. Уцелевшие советские лётчики подняли оставшиеся машины и бросились мстить, уже не считаясь с потерями и собственной жизнью. И несмотря на численное превосходство асов Люфтваффе и совершенство немецких боевых машин, в воздухе горят не только «Сталинские соколы». Их отчаянная храбрость пусть и не может заменить боевого опыта и технического совершенства, но как минимум делает тяжёлыми противниками.

Наши диверсанты справились со своей задачей на отлично: мосты через Буг были захвачены без потерь и абсолютно целыми. Одетые в форму сотрудников НКВД бойцы «учебного батальона» смогли вплотную сблизиться с постами пограничников и пустили в ход ножи. После чего четыре крытых «ЗИСа» благополучно миновали Брест до того, как началась артподготовка.

Фактически мы выходим на «вольную охоту». После захвата мостов и уничтожения линий связи первой задачей подразделения становится дезорганизация тыла «красных».

– Валькирия, Валькирия!

– Слушаю, Валькирия!

– Это Локи! В двенадцатом квадрате по грунтовке двигается к границе танковая колонна! Двадцать семь машин и грузовики с пехотой! Поддайте им с небес! Но будьте осторожнее, в паре грузовиков замечены зенитные пулемёты.

– «Валькирия», принял!

Группа диверсантов в тылу порой опаснее механизированного батальона. Мы двигаемся по просёлочным дорогам, так как на шоссе очень легко можем попасть под удар своей же авиации. Можем и здесь попасть, но одинокая машина с рваным сверху тентом атакована не будет: зашитый узор разрыва старательно выучен нашими пилотами как распознавательный знак. Ночью, а на крайний случай и днём, мы также можем воспользоваться ракетницей.

По грунтовке навстречу нам вышел танковый батальон противника. Мы преспокойно уступили дорогу, посигналили. Попытавшихся было сунуться проверить одинокий «ЗИС» вовремя отпугнул командир группы, закамуфлированный в форму старшего лейтенанта госбезопасности. Ну а пока смекалистые танкисты, понявшие, что на грунтовке больше шансов прорваться без столкновения с пикировщиками, двигались навстречу противнику, маршрут их движения был передан в диспетчерский центр управления полётами. И всё. У батальона уже нет никаких шансов нанести сильный организованный удар.

Следующая остановка примерно в 17 километрах от границы. Нас привлёк грохот выстрелов тяжёлых орудий. Проехав на звук, мы выбрались к расположению артиллерийской батареи тяжёлых гаубиц. Калибр я определил в 152 мм.

Командир батареи оказался толковым мужиком, грамотно замаскировавшим свои орудия. Кроме того, под каждую пушку сделали капонир. Смекалка и рукастость грамотного артиллериста заметны вообще во всём: в обустройстве стрелковых ячеек, расположенных так, что сектор обстрела из них позволяет обеспечить эффективную круговую оборону; в наспех вырытой, но надёжно укреплённой шпалами в три наката землянки радистов; в том, что часть приданных пехотинцев старательно возводят капонир под боеприпасы. Если даже шальной снаряд или бомба к ним попадут, то взрыв получится направленным в сторону от личного состава и техники.

Всё предусмотрел старый капитан, вышедший нам навстречу. Судя по возрасту, он вполне мог быть ещё участником Империалистической (вот ведь, разученные шаблоны работают и здесь!). Всё, кроме одного: диверсантов, переодетых в форму сотрудников НКВД и говорящих на русском.

Правда, и цель была, как мне показалось, нам не по зубам. Четыре тяжёлых гаубичных орудия, к ним по девять человек расчёта, взвод пехоты прикрытия со специально выделенным станковым «максимом» (рассмотрели, уже въехав на батарею), да плюс связисты, да плюс экипажи грузовиков и тягачей. Да это не меньше 70 человек против 12!

Самым разумным, как мне показалось, было бы решение навести авиацию на батарею. Но обер-лейтенант Вольф (старший лейтенант госбезопасности Волков) решил иначе.

Машина только затормозила, как командир группы обежал грузовик и запрыгнул на поручень кузова:

– Значит, так, Херман и Шульц (пулемётчики), остаётесь в машине. Как только начнётся, открываете плотный огонь на уровень головы по копающимся в капонирах. Они оружие сложили в пирамиды, кто туда дёрнется, бейте. Ланге сейчас развернёт грузовик.

Келер, Леманн – боевое охранение на западе, Хартманн и Краузе – на востоке. Келер, Вернер – на вас пулемётчики у дороги. Герр гауптман, вы с Мещеряковым сможете заткнуть «максим»?

– Так точно, герр обер-лейтенант.

– Отлично, я беру на себя командиров. Как только справитесь с первыми целями, сразу огонь по артиллеристам!

Видимо, наш «волчонок» грезит подвигами и железным крестом, раз решил драться с пятикратно превосходящим врагом. Но шансы у этой авантюры действительно есть.

Всё предельно собраны и сосредоточены. Одна ошибка – и нас просто задавят числом.

– Никита, работаем «эфками».

– Понял.

Группа расходится попарно к своим целям. Наш старший чётко подходит к капитану и, отдав воинское приветствие, докладывает:

– Товарищ капитан, старший лейтенант госбезопасности Волков! По приказу начальника штаба Четвёртой армии полковника Сандалова вы отстраняетесь от командования батареей. Прошу вас сдать оружие, мой конвой выделен для вашей транспортировки.

Эффектный ход, построенный на психологии. После всех репрессий командного состава энкавэдэшников в армии боятся как огня. На человека менее крепкого такая новость могла бы подействовать просто ошеломляюще. Но капитан оказался крепким орешком.

– Товарищ старший лейтенант госбезопасности, предъявите ваши документы и письменный приказ о моём отстранении.

Вольф демонстративно достаёт документы. К ним действительно не придерёшься. Но всё это лишь отвлекающий манёвр. Пока внимание батареи привлечено к разворачивающемуся «аресту», каждая двойка подбирается к своей цели. Вперёд меня выходит Илья Михайлович, и его крепкий торс загораживает от пулемётчиков мои руки. Я же незаметно достаю «эфку».

– Товарищ старший лейтенант, возьмите ваши документы. Ещё раз прошу вас представить мне письменный приказ.

Вольф на секунду словно бы потерялся.

– Ах чёрт… Планшет-то в машине. Лакомов (водитель подошёл вплотную к командиру), ну-ка организуй документ!

Ланге от груди прошил короткой очередью заместителя командира батареи, стоявшего рядом с капитаном и хмуро косящегося на незваных гостей. Обер молниеносно воткнул спрятанный в рукаве клинок в живот капитана:

– Вот тебе и приказ!

Заполошный крик «диверсанты!» тонет в грохоте двух ручных ДП, выкашивающих стоящих у капониров пехотинцев.

«Наш» расчёт хоть и пристально смотрел на нас, но открыть огонь пулемётчики не успели: как только раздались первые выстрелы, мы тут же упали на землю, и я точно метнул «лимонку». С задержкой на этот раз не получилось, красноармейцы разглядели «гостинец» и тут же бросились из окопа. Первый номер сразу получил пулю от капитана. Грохнул взрыв, перевернувший «максим». Ещё два выстрела из трофейных самозарядок (подобрали на месте первой засады) – и всё, с расчётом покончено.

Оставшиеся двойки сработали не менее эффективно. В течение всего нескольких секунд батарея была обезглавлена, а основная сила прикрытия – пулемётные расчёты – была уничтожена. Большинство бойцов пехотного взвода попали под удар наших пулемётов безоружными. Практически сразу погибло не менее 5 человек, остальные залегли. Бросившиеся к пирамидам из самозарядок солдаты попали под трассы ждущих такого шага пулемётчиков.

Но многочисленные артиллеристы сумели организоваться и оказать отпор. Конечно, их трёхлинейки были также уложены в пирамиды, и, пока бойцы бросились их разбирать, по ним тут же ударили из всех стволов. Но одних только артиллеристов было втрое больше, чем нас. Кроме того, Вольф был вынужден вести огонь из ТТ (командир с ППД в руках не на передовой мог вызвать некоторое подозрение). Конечно, это неравная схватка. Неравная не в нашу сторону: мы превосходим противника в умении вести ближний бой. Артиллеристы заняли стационарную позицию, мы же всё время перемещаемся, прикрывая друг друга огнём, атакуем со всех сторон. В нашем распоряжении отличное автоматическое оружие против одних лишь «мосинок».

Но и наше подразделение несёт потери. Пуля, она, известно, дура, и Леманн с Ланге получают по свинцовому подарочку. Вернер, дав очередь по укрывшимся у капониров красноармейцам, повернулся к ним спиной. Ну а чего бояться деморализованных и безоружных бойцов? Цену своей ошибки он осознал в тот момент, когда уцелевший красноармеец сзади перерубил ему шею ударом сапёрной лопатки.

Смельчака тут же срезал Келер. Но на него бросились ещё несколько бойцов. Он перебил их с помощью пулемётчиков, но непозволительно зазевался и стал отличной мишенью. Какой-то меткий артиллерист успешно воспользовался своим шансом.

Из землянки открыли огонь связисты. В горячке боя про них забыли, и это могло бы иметь просто катастрофические последствия. Но бойцы из них получились так себе: был ранен в руку только Вольф. Он же и расправился с обидчиками, запрыгнув на крышу (всё-таки не полноценный дзот) и уже оттуда закатив гранату в проём. «Эфка» рванула мгновенно: её как всегда бросили с задержкой.

За каждого нашего враг нёс четырёхкратные потери. Однако кто-то из уцелевших командиров, осознав бесперспективность перестрелки, решил использовать последний шанс.

– В атаку!!!

Если бы они бросились на нас сразу, то могли бы победить. Но их число сократилось уже больше чем наполовину, а поднявшихся было пехотинцев вновь положили Херман и Шульц.

Мы перебили их в упор из автоматов и самозарядок. Правда, один артиллерист сумел добежать до меня. Но, уклонившись от удара прикладом, я молниеносно выхватил финку из голенища и всадил её в бок красноармейцу.

Не повезло Хартманну и Краузе. Ядро группы артиллеристов бросилось на них, как на самых ближних. Погибли все красноармейцы, но Краузе получил выстрел в упор, а Хартманну разбили голову прикладом.

Ещё пара минут потребовалась нам на то, чтобы добить залёгших пехотинцев. Они, понимая бессмысленность сопротивления, подняли руки. Но это не остановило нас, хотя даже сквозь горячку боя я почувствовал себя палачом. Очень неприятное чувство… Будто извалялся в дерьме.

Однако на этом наши потери не закончились. Когда Херман и Шульц отправились делать «контроль» артиллеристам, тяжелораненый лейтенант сумел всё же вскинуть наган и дважды нажать на спуск. И прежде чем его тело изрешетила пулемётная очередь, вторая пуля нашла голову Шульца…

Отделение практически перестало существовать. Вернер, Краузе, Шульц убиты. Леманн, Келер, Хартманн тяжело ранены, Келер доходит. Ланге ранен в правое плечо, и ценность его как бойца стремится к нулю. В строю остаёмся только мы с капитаном, Херман и раненный в левую руку Вольф.

…И всё это из-за одного молодого мудака, решившего, что раз мы элитные диверсанты, то сможем силами одного отделения справиться практически с целой ротой. Ну нельзя на войне недооценивать противника!

Остаётся только отдать последние почести павшему капитану, воспитавшему из своих артиллеристов истинных воинов, сражавшихся до конца…

За руль пришлось сесть Херману. Обер-лейтенант просто физически не мог вынести присутствие капитана, который казался ему живым укором своей глупости.

К слову говоря, в вермахте нередко молодые и грамотные офицеры командуют старшими по званию в силу своих выдающихся способностей.

Но никто в группе не считает гауптмана хоть в чём-то уступающим Вольфу, вот он и бесится. Ну ещё бы! Отделение элитных диверсантов погибло в бою за какую-то сраную батарею, которую легко бы помножило на ноль звено «юнкерсов». А вот Илья Михайлович наверняка бы не стал принимать столь безрассудное решение.

Так что лейтенанту есть за что себя корить. И, похоже, «волчонок» оказался не из тех, кто может достойно встретить удары судьбы. Вместо того чтобы эвакуировать раненых, он решил продолжить движение:

– Перехватить связистов или снова навести бомбардировщики на «сладкую» цель нас хватит!

Приказ командира на войне закон, даже если это закон глупый и несправедливый.

Но больше за этот день мы ни разу не встретили колонн бронетехники или штабных машин. Мы вообще никого не встретили. И отсутствие успешной диверсионной деятельности вкупе с ноющей рукой ещё сильнее воспалило обер-лейтенанта.

К вечеру выбрались к небольшому белорусскому селу из тех, что до недавнего времени находилось в составе Польши. Келер умер, Леманн истекает кровью, и его состояние можно оценить, как очень тяжёлое. Хартманн приходил в сознание, но сотрясение мозга и переломанная челюсть просто так не проходят. Относительно здоровый Ланге из-за тряски чувствует себя ужасно.

Штатным фельдшером в нашей группе был погибший Краузе, так что пришлось задействовать местного костоправа. Хотя на поверку возрастной мужик оказался неплохим знатоком медицины, но он сразу заявил, что вытащить Леманна у него не получится.

– Если он умрёт, последуешь за ним!

Раненых мы оставили в просторном и чистом доме фельдшера, а сами отправились к председателю колхоза. Испуганный мужик накрыл просто царский стол: здесь и домашняя колбаса, копчёное и солёное сало, наваристый борщ с деревенской сметаной, соленья и мочёные грибы, ну и конечно, здоровенная бутыль первача.

Вкусно откушав домашним и крепко выпив, Вольф (да и все мы) наконец-то отходит. День, так или иначе, получился очень насыщенным и тяжёлым, и, обернувшись назад, мы приходим к выводу, что боевую задачу в целом выполнили на отлично.

Ведь раз артиллерийский капитан так грамотно руководил и крепко готовил людей, то и урон его батарея наносила максимальный. И то, что мы сразу включились в схватку, спасло жизни не одного десятка наших парней. Да к тому же у артиллеристов была радиостанция. Если бы мы попытались просто уехать, то про подозрительную машину наверняка бы доложили. Тем более капитан мог поразмыслить и перевести батарею.

А ведь кроме того был танковый батальон!

Так выпьем же за успех первого дня и будущий рыцарский крест Вольфа! Ура, товарищи!.. Всё перемешивается в голове…

Наутро я просыпаюсь от грубого пинка Хермана. Первое ощущение – это адски болящая голова. Ну и во рту соответственно. Пьянка до добра не доводит.

– Пойдём!

На деревенской площади собрались люди. Перед ними выступает бледный как смерть Вольф, дёрганые движения которого говорят о крайней степени его нервозности:

– Красная армия ведёт жестокие бои с противником, несёт тяжёлые потери. А вы?! Среди вас я вижу мужчин призывного возраста! Это что, предательство?

Бледный как смерть председатель пытается что-то сказать, но лейтенант грубо его обрывает:

– Молчать!!! Вам доверили жизнь раненого сотрудника госбезопасности – и он умер! Ваш фельдшер сознательно его убил!!!

– Да Иван Степанович…

Вольф выхватывает ТТ из кобуры и стреляет поверх голов, раздаются испуганные бабские крики.

– Ещё кто-то попытается что-либо сказать и получит пулю в лоб! Мрази! Контрреволюционная сволочь!! Немецкие пособники!!! Скрытые диверсанты!

Так рано радуетесь! Советская власть вернётся и научит вас родину любить! А чтобы помнили… Ну-ка, фельдшера сюда! И его соплюшек.

Если в моей голове ещё оставались какие-то алкогольные пары, то теперь они выветриваются с беспощадной скоростью. Ноги же становятся ватными от дурного предчувствия. Господи, да чего он хочет?!

…Странно, я впервые за долгое время обращаюсь к Богу…

– Мещеряков, Климов, Харитонов, сюда!

Как же тяжело бьётся сердце, пока я иду к своему командиру…

Из толпы выводят фельдшера и двух девушек, видимо, дочерей. Та, что постарше, светловолоса, с копной веснушек у носа, с яркими голубыми глазами, в которых застыло недоумённое, немного детское выражение. Вторая же, наоборот, смугловата, с вьющимися чёрными локонами и пронзительным взглядом карих очей.

Вспоминаю, что вчера за столом председатель обмолвился, что у фельдшера две дочери и нет жены. Она уехала к родным в Варшаву в августе 39-го, и с тех пор её никто из сельчан не видел…

Обе девушки (на вид лет 17 и 14 соответственно) сильно испуганы и крепко держатся друг за друга. Фельдшер стоит прямо и, несмотря на бледность, говорит уверенно и спокойно:

– Послушайте, товарищ командир, я же вас заранее предупредил, что умерший боец потерял очень много крови. Если и был крохотный шанс его спасти, то только в госпитале.

Ему вторит и председатель:

– Товарищ старший лейтенант госбезопасности! Я Ивана Степановича знаю всю жизнь, он в царское время учился на врача! Скольких людей спас! Да я животом ручаюсь, он сделал всё, что смог! Он невиновен! Правильно я говорю?!

Дружным ропотом сельчане поддерживают своего лидера.

– А вы? Ну подумайте, как может представитель советской власти говорить такую несправедливость?! Зачем вы пугаете хорошего человека и его детей? Да что вообще люди о такой власти подумают?!

Вольф бросает на председателя хищный взгляд (вот ведь говорящая фамилия!) и будто бы краем губ усмехается.

А он этого и добивается. Он же хочет, чтобы деревенские возненавидели советскую власть, чтобы разнесли вокруг чёрную весть о её беззаконии. Чтобы озлобленные сельчане прогоняли раненых, чтобы немцев встретили, как освободителей…

– Климов, председателя – тоже.

Илья Михайлович сумрачно кивает. Ну конечно, для этого любой представитель советской власти – враг. Но опомнись, капитан! Ну хрен с ними, с мужиками! Но тут же два ребёнка!

Мой полный отчаянной мольбы взгляд утыкается в отчуждённое, холодное и полное решимости лицо капитана. Его глаза будто отвечают мне стальным блеском: «Это война. Здесь гибнут и невинные».

…У меня трясутся руки. Мы выводим жертв к деревенской свалке. Увязавшуюся следом толпу Херман отгоняет очередью из ППД поверх голов. Но отступившие за околицу жители всё прекрасно видят.

Когда девушек грубо расцепили между собой и ударили сопротивляющуюся младшую, фельдшер не выдержал и бросился на Вольфа. Херман мгновенно среагировал ударом приклада по голове, и мужчина бесчувственным кулем рухнул под ноги лейтенанта.

Капитан сбил на колени председателя, Херман с глумливой улыбкой развернул лицом к себе блондинку и также заставил опуститься на колени. Она попыталась встать, но получила звонкую оплеуху; немец порвал платье, подставив солнечному свету маленькие девичьи груди. Он испытывает от процесса настоящее садистское удовольствие и жалеет только об одном: не дали времени опробовать девчонку, вдоволь насладиться наверняка еще девственным телом.

Младшая оказалась напротив меня. Она твердо посмотрела в глаза, плотно стиснула руки на груди и молча опустилась на колени.

У меня будто остановилось сердце. Нет, конечно, я понимаю, что от шальных пуль в бою могут погибнуть невинные, даже дети. И это война, и приказ есть приказ. Более того, особым распоряжением командования бойцам «батальона» разрешено уничтожение гражданских лиц всех возрастов и обоих полов. Но я трактовал его иначе. Женщины и даже дети берут порой в руки оружие и становятся врагом, которого нужно убить. Но сейчас…

Девушка вновь посмотрела на меня. Обычно перед расстрелом людям завязывают глаза, чтобы им не было так нестерпимо страшно. Даже в НКВД стреляют в затылок. Херман просто садист, он хочет видеть глаза жертвы, её лицо перед смертью. А вот сестра сама встала перед своим палачом, сама держит взглядом мое лицо, принимая смерть не по-женски мужественно.

И в её глазах нет ни страха, ни даже презрения, что странно. Волнение, решимость, ещё вызов… И вопрос. Да, именно вопрос: «Ну, что ты будешь делать?»

И от её пронзительных глаз, от ее бесстрашия становится как-то не по себе. Я навожу пистолет на девушку, но рука начинает дрожать.

Кто ты?

Ради чего сюда пришел?

Разве освободитель родной земли может быть палачом?!

На секунду в девушке я узнаю свою жену: тот же овал лица, очертание губ, такого же цвета глаза… Дуниша, Очандиано, Бискайя… Герника.

Да, Герника. Я помню завалы кирпича разрушенных домов, удушающий дым пожарищ и запах горелой плоти. Детей с пулевыми ранениями от авиационных пулемётов «Кондора». Именно тогда я понял, что ошибся с выбором на той войне. Именно тогда немецкая жестокость и бесчеловечность предстала передо мной во всей своей неприглядной красе.

Тогда ты хотел немецкой крови. А теперь служишь им. Кому ты служишь?

Палачам.

Освободитель земли, истребляющий большевистскую сволочь… Именно так мне описывал мое будущее гауптман Климов. Мой боевой товарищ, мой наставник, с которым мы вместе проливали кровь, свою и чужую, вместе теряли соратников.

Но вот «большевистская сволочь» стоит передо мной на коленях. И его рука не дрогнет. А моя?

Разве истинный воин должен казнить беззащитных людей, откупаясь от совести приказом? Или он должен их защищать, пусть даже и ценой своей жизни?

У меня нет выбора. Климов знает о моей семье. И я уже воюю с советской властью, для них я изменник с рождения.

Выбор есть всегда. Даже Господь Бог не отнимает его у человека.

Вопрос лишь в том, кто ты.

Палач или воин…

В первый раз отправляя меня на войну, мама произнесла вещие слова:

«Только не предавай своей чести и совести, и Господь тебя сохранит».

Честь и совесть. А сейчас я нажму на спуск и предам всё, что есть во мне хорошего.

– Прости, мама. Я заблудился, я потерялся. Я сделал неправильный выбор. Но я ещё имею шанс все исправить.

В жизни мы часто стоим перед выбором. Каждый день. И каким бы невзрачным он ни казался, этот выбор всегда один: или хорошее, или плохое. Или добро, или зло. Только иногда он определяет ближайший час, а иногда целую жизнь.

Но как же легко становится на душе, когда делаешь правильный, пускай и трудный выбор, пускай и ломая свои страхи, свое безволие…

Улыбка тронула мои губы. Я подмигнул своей несостоявшейся жертве.

– Ты будешь жить. А вот они – нет.

– По врагам народа!

Я поднимаю глаза на лейтенанта.

Вольф ловит мой взгляд. Он понимает его и молниеносно направляет на меня свой ТТ.

Время будто замедляется…

Прыжок спиной на капитана. Херман разворачивается ко мне и выпрямляет руку, сжимающую пистолет. Слишком медленно.

Две пули, одна в живот, одна в левый глаз. Климова я сбиваю, капитан падает вместе со мной.

Я почему-то не слышу выстрелов, но лейтенант наверняка в меня стреляет. Только цель успевает уйти.

С земли я выстрелил в Вольфа, но тот мгновенным перекатом уходит с линии огня. Только немец забыл, что у него ранена рука, и вместо пружинистого кувырка у него получается падение. Такие ошибки надо наказывать.

Выстрел. Пуля бьёт разворачивающегося ко мне врага в переносицу. От динамического удара из глазниц вылетают глазные яблоки.

…Удар я чувствую, немеющие пальцы выпускают ТТ. Но пробить с носка в голову у Климова уже не получается: мгновенно развернувшись, я принимаю атаку ноги на скрещенные руки.

Правый прямой в пах, и тут же снизу вверх раскрытой ладонью в горло оседающего гауптмана. Климов согнутым кулем валится к моим ногам.

Вся схватка заняла меньше десяти секунд.

– И это ты называешь освобождением Родины?! За этим ты привёл меня сюда? Убивать детей?!

Войны без крови невинных не бывает… Это ты так закамуфлировал то, что мы будем казнить своих соотечественников?! В этом заключается борьба за их будущее?!

Вы воевали за Единую и Неделимую, а пришли на родную землю с теми, кто собрался её поработить! Немцы же не освободители, они завоеватели! А нас они используют, пока им это выгодно. И пока ты занимался самообманом, ты потерял самое дорогое, что оставалось в твоей жизни, гауптман Климов! Ты потерял свою честь.

– Да будь ты проклят…

Мой бывший друг сумел всё-таки ответить мне помятым горлом.

В последний миг я заметил, как он что-то крутит в руках под животом. Коротко ударив немца носком сапога в висок, я прыгнул на живот, прикрыв голову руками (все жертвы убежали, как только кончилась активная часть схватки).

Через секунду грохнул взрыв «лимонки», окативший меня кровавыми брызгами и ошмётками чужой плоти.

Оставшиеся «бранденбуржцы» не смогли оказать мне достойного сопротивления. Да и в сознании был только Леманн.

Он так и не понял, что происходит. Я добил их. И вот на этот раз не почувствовал себя палачом.

Деревенские побоялись ко мне соваться, так что председателя я нашёл сам.

– Михаил Александрович, всё, что произошло, всем вам стоит забыть. Объясните людям ситуацию. Объясните, что переодетые диверсанты специально устраивают подобные акты зверства для того, чтобы население возненавидело Красную армию и советскую власть. Но если немцы сюда докатятся, будет очень нехорошо, если они узнают о гибели у вас своей диверсионной группы. Это очень ценные специалисты. И реакция «гансов» будет непредсказуемой, а жалости, как вы уже заметили, они не знают. Теперь что касается меня. Нужен провиант, много провианта из не скоропортящихся продуктов. Копчёное сало, сушёные фрукты, вяленое мясо, крупа, много крупы. Водки побольше, самой крепкой, и любого средства для обработки ран. Организуете?

– Да, товарищ серж…

– Ничего. Вы всё поняли. Просто каждый может ошибиться. Только свою ошибку я искуплю кровью. Немецкой кровью.

Председатель внимательно смотрит мне в лицо. Недоверия во взгляде нет, скорее поощрение… согласие.

– Хорошо, мы всё сделаем.

…Канонада гремит по всему фронту и быстро приближается. Я еду ей навстречу, благо «ЗИС» не повреждён. План действий, с учётом наличных ресурсов, складывается сам собой.

У меня целая машина, набитая первоклассным оружием. Помимо 4 СВТ (теперь-то я точно знаю, как называется самозарядная винтовка Токарева), 6 ППД, двух ручных ДП-27, в наличии имеется снайперский вариант винтовки Мосина и два польских противотанковых ружья. Плюс целый ящик противотанковых гранат, два ящика мин, противотанковых и противопехотных. Достаточно и патронов. Топлива хватит ещё километров на 40–50. Живём!

Мне бы людей со взвод, и можно нанести удар по механизированной колонне. Так что первоочередная задача вырисовывается сама собой: нужно найти бойцов.

Я снова выбрал грунтовку, проходящую сквозь лесной массив. На шоссе точно не протолкнуться, там всё забито, да и ни к чему мне чужие глаза. Тем более отступающая армия скоро заполонит все дороги.

Как таковой линии фронта нет, район боевых действий сейчас напоминает «слоёный пирог»: организованно отступающие части «красных» преследуют ударные немецкие кулаки, за ними неотрывно наступают механизированные соединения, расширяющие прорыв. Одновременно с ними к своим прорываются красноармейцы разбитых подразделений. За ними неотрывно следуют полицейские батальоны нацистов.

Так что на лесной дороге можно встретить кого угодно: и немецкие танки, и советскую пехоту. Но мне везёт: с панцерами, равно как и красноармейцами, я пока не встречаюсь.

Грохот канонады остаётся за спиной. Решив, что пора бы уже и остановиться, я удачно маскирую «ЗИС» в удобном распадке, а сам с «мосинкой» занимаю позицию у дороги.

Наверное, красноармейцы могли попасться мне и до того, но прятались в лесу, заслышав работу мотора. Такой вывод я делаю, наблюдая за грунтовкой через оптический прицел.

По дороге отступают, без преувеличения, десятки бойцов.

Многие ранены. Большинство в оборванной форме, дико уставшие – они еле держатся на ногах. Но эти люди не подходят мне не потому, что надорваны физически. Нет. Они сломлены морально.

Через прицел я вижу выражения их лиц. Они все как один: угрюмые, отчуждённые, потухшие. Большинство солдат не имеют оружия. Те, кто имеет, прямо на моих глазах его выбрасывают, как бесполезную тяжесть: гранаты, обоймы с патронами, наконец, и винтовки.

Наверное, и я был таким, когда вышагивал под конвоем год назад. И возможно, из этих людей ещё можно сделать бойцов. Но мне нужны другие. Мне нужны те, кто готов драться до последнего, несмотря ни на что. Как вчерашние артиллеристы.

Я провёл в засаде три часа и уже отчаялся разглядеть тех, кто был мне нужен. Поток красноармейцев на дороге практически иссяк, её уже два раза обстреливали возвращающиеся на аэродромы «мессершмиты». Так что моя грунтовка перестала быть относительно безопасным местом.

Но в тот момент, когда я уже решил разворачивать машину и гнать назад, моё внимание привлекли два красноармейца, осторожно двигающиеся по опушке леса. Что примечательно, они были не только вооружены самозарядками, но и внимательно оглядывали окрестности. Их лица были также угрюмыми, но в то же время ищущими, сосредоточенными – одним словом, не потерянными. И больше всего эти двое напоминали мне головной дозор.

Опыт меня не подвёл. Метров в четырёхстах за ними показалась основная группа. Куцая, конечно, всего 14 человек, причём из разных родов войск: тройка связистов, танкист с перевязанной головой и танковым ДП на плече, даже пара бойцов аэродромного обеспечения. Эти-то хоть откуда?

Но основу подразделения составляли пехотинцы, а вёл его лейтенант, крепко сжимающий в руках ППД. Так-так. Кажется, мои клиенты.

– Эй, бойцы!

Дозорные мгновенно развернулись ко мне, вскинув винтовки. Хоть на спуск не нажали, хотя пальцы наверняка дёрнулись! Вот ведь тоже, сейчас бы по своей глупости и погиб.

– Ну куда целитесь, придурки! Окуляры протрите, перед вами цельный сержант госбезопасности! Я бы если хотел, то вас, хорьков, одной очередью положил бы! Бегите к старшему и заворачивайте сюда.

– Товарищ сержант госбезопасности, покажите ваши документы!

– Да ёлки зелёные, что ж вы бдительные такие! Держи.

Боец внимательно ознакомился с удостоверением, кивнул и бросился к своим. Буквально через десять минут вся группа была в сборе.

Вперёд вышел лейтенант, совсем ещё юный парень:

– Лейтенант Фролов, командир сводной группы РККА.

– Сержант госбезопасности Мещеряков. Товарищи, буду краток. Для выполнения боевого задания мне нужны люди. Потому вашу группу я переподчиняю себе. Без возражений! (Лейтенант было дёрнулся вперёд.)

У меня есть достаточное количество еды, медикаменты, а также необходимое оружие и боеприпасы. Так что все за мной, обедать будем.

– А откуда ты нарисовался, сержант? И что это за задание?

Вперёд вышел танкист, тоже сержант. Крепкий и уверенный в себе парень. Судя по ранению и обожжённой руке, повоевать уже успел и цену себе знает.

– Откуда я нарисовался, тебе знать не положено. А задача, товарищи, у нас одна. Бить врага везде, где мы его встретим. В этом заключается долг любого военнослужащего, правильно я говорю, товарищи?

Властно и в то же время проникновенно обвожу бойцов взглядом. Все без исключения красноармейцы кивают и нестройно отвечают: «да». Танкист смущённо отступает назад.

Вырыв специальную ямку, на дне её развожу небольшой костерок, на который мы сразу ставим варить пшённую кашу. В кашу добавляю вяленое мясо, на порезанный хлеб толстыми ломтями нарезаем сало. Всё подарок деревенских. Навыки выживания в лесу, полученные в батальоне, не проходят даром, и мы обедаем без риска быть замеченными по дыму. Разве только по запаху – в воздухе разлился блаженный аромат костерка и мясного варева, на который голодным урчанием отозвались желудки бойцов.

Большинство красноармейцев нормально не ели со вчерашнего дня, так что горячий обед приходится как нельзя кстати. Самогон, правда, я пить запретил: в случае чего это практически единственное наше дезинфекционное средство и анестезия.

После еды обработка ран. Меняю бинты, выдавливаю гной, обеззараживаю разорванную осколками плоть.

Особое внимание привлекает танкист. Размотав марлю, я внимательно исследую его голову. Затем, прокалив на огне нож и щедро поливая водкой уже воспалившиеся ранки, аккуратно достаю мелкие осколки.

– Бронёй уделало?

– Так точно, товарищ сержант. Разбираетесь?

– В медицине или в танках?

– В танках.

– Немного. Видел, как немецкий экипаж посекло осколками после попадания в башню.

– А в каком танке?

– Да чешском, трофейном «тридцать пятом». У германских машин броня не такая хрупкая… А ты на чём воевал?

– Да у нас в 22-й тд одни Т-26 и были.

– Наводчик?

– Нет, механик-водитель.

– А остальной экипаж?

– Ай… погибли. Мы на окраине Бреста базировались. И куда смотрели… Военный городок оказался в пределах поражения немецкой гаубичной артиллерии. Расстреляли, как в тире. Командиры орут, мат, дети бегают – семьи комсостава здесь же ведь, с нами… Хоть и тревожно было, а семьи запретили эвакуировать: не наводите паники, у нас с Гитлером мир! Вот и домирились.

Тут танкист осёкся. Ну конечно, я же представитель «особого ведомства», а за такие разговоры раньше могли бы и срок дать.

– Не тушуйся. Не сдам (улыбаюсь). Меня, кстати, Никитой зовут.

– Александр. Можно просто Саша.

Крепко жмем руки друг друга.

– Ну вот, а эти твари, представляете, они ведь по домам комсостава тоже ударили! Нелюди! Но расчет в этом свой был: кто из командиров технику под огнём вывозит, а кто обезумевший от страха или горя бежит семью искать… Загорелся склад ГСМ, начали рваться боеприпасы… Взрывы, крики, огонь, плач, стоны… Помпеи.

Вот и моя «тэшка» под раздачу попала. Заряжающий с командиром насмерть, я даже не увидел, что случилось: удар, короткий вскрик и брызги крови сверху. А мне вот повезло…

У каждого бойца подобная история. Летуны ушли с уничтоженного аэродрома (слава богу, не моего), на котором практически все машины сожгли в первые минуты войны. Пытавшихся взлететь немецкие пилоты сбивали прямо на взлётной полосе, что в конечном итоге забило её обломками и остовами сгоревших машин. Некоторое время спустя оставшиеся «ястребки» советские лётчики просто не имели возможности поднять в воздух.

А вскоре после налёта к аэродрому прорвались танки…

Связисты также попали под воздушный налёт. Это были как раз те ребята, которых утром 22-го отправили восстанавливать связь. По описанию я понял, что атаковал их единственный «мессер», который решил погоняться за одинокой машиной. Как итог: из отделения уцелело всего трое бойцов, которые догадались не метаться по полю, а сразу залечь.

Пехотинцы успели принять свой первый бой в составе батальона, который вывели из Бреста в полевые лагеря на учения. Вывести-то вывели, а боеприпасами не снабдили. Так что, когда на марше их перехватили немецкие пехотинцы, переправившиеся через Буг, бой продолжался всего минут 15. Но лейтенант молодец, сумел собрать хоть сколько-то уцелевших людей, организовать их, взбодрить и даже включить в группу случайно встреченных солдат других подразделений.

Я присмотрелся к нему. Да, первое впечатление обманчиво. Выглядит действительно как мальчишка, только вот глаза уже точно не детские. Чувствуется в нём и характер, и храбрость, и ум. Надёжный парень.

А в целом я нашёл тех, кого искал. Конечно, люди поражены, практически раздавлены той трагедией, что свалилась на них. Но «практически» – не считается. Главное – они готовы продолжить борьбу. Правда, их вдвое меньше, чем я планировал, но если грамотно распоряжаться имеющимся личным составом и средствами. Горы не свернём, но проблемы немцам доставим. Ладно, пришла пора сказать своё слово:

– Товарищи военнослужащие Красной армии! Мы не на собрании, так что буду краток.

Пауза. Собираюсь с мыслями.

– Сейчас глупо искать виновных в том, что случилось. Сейчас, когда жестокий враг рвётся вперёд, от нас требуется одно – сделать всё, что возможно, чтобы его остановить.

Моё подразделение столкнулось с немецкими диверсантами. При этом они говорили на русском и были одеты в форму моего ведомства, так что на их стороне был фактор внезапности. Погибли мои сослуживцы, но и диверсантов мы истребили. Задание, которое я получил, неактуально уже вторые сутки, связи с руководством у меня нет. Зато есть трофейная машина, набитая всевозможным вооружением. Его достаточно, чтобы организовать хорошую засаду и потрепать среднюю моторизованную группу. Задача, конечно, рискованная, но я буду использовать все возможности и не считаться ни с какими жертвами, чтобы остановить врага. Потому что он попирает мою родную землю.

Мне же нужны добровольцы. Кто не хочет присоединиться ко мне – тех не держу.

Добровольцами вызвались все.

Орудовать на шоссе мы стали ближе к рассвету. Место, которое было выбрано мною как «голова» засады, представляет собой крутой поворот с растущими у самой дороги деревьями. Два довольно толстых тополя, симметрично растущих напротив друг друга, начали пилить связисты под предводительством танкиста – он немного смыслит в лесоповале.

Имеющиеся в наличии мины я лично установил с обеих сторон по обочинам дороги. Противотанковые чуть впереди, противопехотные соответственно сзади. Для пулеметчиков и бронебойщиков мы вырыли по четыре полноценные ячейки каждому расчету, связанные ходами сообщений. Нечто подобное я оборудовал еще у Пингаррон в свою последнюю схватку. Окопы мы вырыли в посадках, в 300 метрах от дороги – заметить не заметишь, а дистанция для стрельбы вполне подходит.

Из 16 человек 10 выделяю под расчёты. Пулемётчиками становятся один из «летунов», хорошо знакомый с оружием, лейтенант, ну и конечно Саша Крылов (танкист). Два лучших стрелка (ребята из дозора) получают противотанковые ружья. Их первоначальная задача – хвост колонны. На 300 метров wz. 35 вполне могут взять 15 мм брони, то есть, любую фрицевскую машину, вплоть до «тройки». А уж повредить катки или порвать траки смогут даже «четвёркам». Вторыми номерами становятся менее подготовленные солдаты.

Из оставшихся шести человек один ефрейтор со значком «Ворошиловского стрелка» второй степени получает трёхлинейку с оптикой – боец заканчивал специальные курсы и в своём подразделении числился снайпером, так что вопрос решился сам собой. Ну а пятеро оставшихся и я, шестой – самые отчаянные парни. У каждого по ППД, три противотанковые гранаты и пять «лимонок». Экипируемся в немецкий камуфляж.

Засада, конечно, слабенькая, но что есть.

Уже с рассветом фрицы начинают своё движение. По дороге проносятся пара разведывательных «хорьхов», за ними более степенно проследовал взвод мотоциклистов. Засаду они не обнаружили.

Доступная цель показалась в районе шести утра. На восток следует крепкая моторизованная колонна. За парой мотоциклов в авангарде идёт Pz-II, за ним «ганомаг» со счетверённой зениткой «Flak 38». Очень опасная машина. Головную группу замыкает «ганомаг» с десантом.

В колонне девять грузовиков (большинство наверняка с пехотой и один-два с боеприпасами) и два бензовоза. В хвосте ещё четыре бронетранспортёра, тянущих на прицепах лёгкие противотанковые пушки. Замыкает группу Pz-I. Интересно, мои держатся, не струсили?

Свой «ударный» отряд я сосредотачиваю у «головы» засады. Двое бойцов должны вовремя перерезать туго натянутые верёвки, держащие подрубленные тополи от падения. Танкист молодец, с дороги надруб не заметишь.

Для себя я выбрал бронетранспортёр с зениткой (она способна за минуту выбить всех нас), двум воинам поставил задачу на «двойку», оставшийся определился с замыкающим «ганомагом».

Последние секунды кажутся вечностью. Я уже различаю лица десантников в третьем «ганомаге», уже явственно чувствую, как дрожит земля под танком, и слышу запах бензина. Вот, ещё чуть-чуть, и головная машина поравняется с засадой…

Из бесполезного теперь «ЗИСа» мы забрали практически всё, что смогли унести. Немецкую рацию, неспособную настроиться на советские радиоволны, мы разбили, лишний боеприпас закопали. Каждый взвалил на себя мешок с консервами, сухарями и патронами.

Запасливые немцы уложили в кузов машины носилки, так что раненого мы транспортируем с «комфортом», которого последний, к сожалению, оценить не может – боец не приходит в сознание. Зато бессменные носильщики, лейтенант и авиатехник Гриша, несут раненого, обливаясь потом и ругаясь сквозь зубы. Привал приходится делать каждые 700 метров. О том, что ждёт нас впереди, стараемся не думать. Пока просто идём вперёд.

Помочь товарищам я никак не могу: сильно знобит от полученных ожогов, так что у меня только меньшая кладь – ДП и три пулемётных диска, которые удалось набить. Но и я быстро выбиваюсь из сил, шатаясь от тяжести снаряжения.

На очередном привале мы плотно поели тушёнку с сухарями – чтобы уменьшить вес переносимого имущества и набраться сил. Спать я не разрешил: в таком состоянии мы легко отключимся на целый день, а ночью с носилками пройти не сможем. Ничего, лес густой, от лишних глаз укроет.

Вот только жирное мясо, которым мы столь плотно подкрепились, вызывает сильную жажду. А во флягах воды на донышке, и набрать её негде… Дикая, аномальная жара превращает желание пить в непреодолимую муку. Нёбо стало совершенно сухим, а язык неприятно шершавым; быстро лопаются губы, ранки от которых разъедает солёный пот. В голове только одно: пить, пить, пить… Собравшись с волей, я слил оставшуюся влагу в одну фляжку и время от времени даю раненому хоть один-два маленьких глотка. Ему-то уж совсем невыносимо.

Так мы и идём весь день, шатаясь от усталости, жары и жажды. Проходим от силы километров пятнадцать – только четверть перехода. Канонада же отдаляется от нас настолько, что её гул можно различить, только внимательно вслушиваясь. Правда, с другой стороны, мне-то как раз на ту сторону фронта попадать нежелательно. Раскроют в момент, а дальше… Вряд ли дальше меня ждёт тёплый приём энкавэдэшников.

Но ребятам я просто обязан помочь выйти к своим. Так что через не могу и не хочу идти надо.

За всё время нашего движения мы не только не вышли из леса, а, наоборот, в него углубились. Ближе к вечеру жара стала спадать, а кроны деревьев уже дают стабильную тень, стало полегче. Ближе к закату явственно потянуло прохладой водоёма.

Скомандовав привал, я направил лейтенанта в разведку – Женя вырос в семье егеря, и кое-что понимает в лесу. Ему же отдали и все фляги в надежде, что нам не померещилось, и мы наконец-то напьёмся.

Действительно, буквально сорок минут спустя разведчик вернулся с булькающими сосудами. Каков же наш восторг! Это надо прочувствовать – когда сжигающая жажда, настоящий жар высушивает горло, и в тот момент, когда кажется, что ты уже больше не выдержишь, твоих губ касается прохладная живительная влага…

Пока мы с жадностью осушаем фляги, лейтенант докладывает результаты разведки:

– Впереди болото, трясины. Дороги как таковой нет, так что движение лучше продолжить утром.

Я не вижу причин не согласиться с боевым товарищем. Так что, откушав по полбанки тушёнки с сухарями (после питья вдруг проснулся голод), мы укладываемся спать. Дежурить договорились по-честному: на троих выходит нормально, каждому достаётся по пять с половиной часа сна. Как самый закалённый, свою вахту я принял первым, хотя более всего завидую Грише: счастливчик, сейчас поспит, а потом ещё спать ляжет!

Максим в себя не приходит, что-то бредит в жару… Он очень сильно сковывает движение, но бросить мы его не можем. Хотя бы потому, что пока выносим раненого, каждый в душе верит, что и его в случае чего не бросят (хотя еще одного обездвиженного отряд в буквальном смысле физически не потянет). Даже не так: пока мы выносим раненого, пока мы заботимся о боевом товарище, мы остаемся боевым подразделением. Стоит только подумать о рационализме и целесообразности, то в начале будет Максим, потом будет выброшено оружие, а потом или дезертирство, или плен – в нашем случае так целесообразней всего…

– Никита, вставай, вставай!

Открывая слипшиеся ото сна глаза, я не сразу соображаю, что происходит и где я нахожусь. Только-только снилась Дуниша, смеющийся ребенок, Бискайские горы…

– Женя, что?!

– Собаки. Я слышу лай собак.

Хорошо, что мы выставили часового! Женя не сплоховал, не уснул и вовремя различил приближающуюся опасность. В покрытом сумеречной дымкой лесу отчётливо различается лай овчарок (его я хорошо узнаю ещё после лагеря пленных). И хотя пока сей звук доносится издалека, он исходит с нашего дневного маршрута.

В принципе, всё логично. Два серьёзных нападения за два дня, чувствительные потери – и немцы наверняка организовали осмотр местности рядом с засадой. Нашли «ЗИС», следы от протекторов на месте обоих нападений, сложили два и два. И пришли к неприятному для себя, но правдивому заключению. А раз так, то для того, чтобы добить группу дерзких «красных», создавшую такие проблемы, они не стали мелочиться, вызвали спецгруппу военной полиции с собаками, которая уверенно взяла наш след.

Пытаемся оторваться мы ровно полчаса. За это время лай приблизился практически впритык: он доносится с места нашей ночёвки. А болото, точнее, система болот, делает крутой поворот на север. Вместо того чтобы двигаться вперёд, нам придётся делать крюк. Но только так мы точно не оторвёмся…

– Харе, братцы. Женя, давай-ка меняться – ты мне ППД, я вам ДП. А ещё, пожалуйста, гранаты.

– Никита, ты что?!

– Не оторваться нам. Ты уже это понял.

– Понял. Но мы от немцев тоже бегать не будем, ударим, так втроём!

– И втроём останемся. Уходите, это приказ!

Да плевать они хотели на мои приказы. Стоят и смотрят на меня с каменными лицами, будто я их чем-то обидел. Впрочем, могли подумать, что сомневаюсь в мужестве советских воинов. Эх, какие всё-таки ребята…

– А-а-а!!! Мужики, времени нет, уходите! Тут не колонна на дороге, которую прижать можно с трёх сторон! Эти веером рассыпятся, вы их и не заметите. Перебьют, а что с Максимом будет, подумали? Они его псам отдадут, те живого на куски рвать будут! А у меня спецшкола за плечами, кое-что умею. Про ОСНАЗ слышали?

И не думайте, я себя хоронить не собираюсь. Мне собак перебить да раненых хотя бы трех-четырех организовать, чтобы в ноги. И всё, они преследовать уже не смогут, верняк. А мне вас догнать затем будет совсем несложно. Да, курево тоже сдайте, махра нюх отобьёт.

Тут уж бойцы засомневались. Но всё ещё медлят.

– Лейтенант Фролов, рядовой Грунько! Выполнять приказ!

– Есть, выполнять приказ. Свидимся, сержант…

– Конечно, свидимся, братцы!

…Лихорадочно маскируя растяжки, я думаю о том, что это мой последний бой. То есть, если всё получится, свой грех против Родины я искупил. Жив или нет, вопрос третий. Но эта сознательная жертва ради спасения соратников уравняет то зло, что я принёс. Лишь бы всё получилось…

Четыре растяжки по фронту маршрута моих ребят, ещё тремя с флангов и тыла я закрываю свою позицию. «Лимонок» больше нет, но есть пистолет-пулемет с тремя дисками, ТТ с двумя обоймами и финка. Камуфляж опять-таки… Махру я старательно растёр на тропе. Если овчарки и уцелеют, то след могут потерять, да и меня не сразу почуют.

Позиция отличная, мои учителя вполне могут мной гордиться: взгорочек, перед ним с десяток метров в обе стороны проплешина, на лёжке густой кустарник. Растяжки в мёртвой зоне, это если попытаются обойти, установлены чуть спереди. Маневрировать смогу свободно. Положение относительно нашей тропы фланговое. Внутри аж ликование какое-то, предвкушение боя. И страха нет, что странно: ведь шансов уцелеть совсем немного. Хотя, с другой стороны, любой бой может стать последним.

…Они появились внезапно. Лай собак раздаётся где-то позади, а в поле моего зрения уже попал боец в немецком камуфляже, аккуратно, практически бесшумно двигающийся вперёд. Собственно, даже моё тренированное зрение вычленило противника только на проплешине. Присмотревшись, с каждого фланга метров в 20 я разглядел ещё двоих противников. В руках карабины.

Вот один из них встал на колено и вскинул «маузер». Мама дорогая, у него оптика! Такого и раненым оставлять нельзя…

Сердце тронул холодок страха. Да, таких мне не потянуть в одиночку, но и ребята не особо бы помогли. В любом случае, решение уже принято.

Короткая очередь. Боец с оптикой, прошитый тремя-четырьмя пулями калибра 7,62, валится назад.

Перекатом ухожу с лёжки. Практически тут же землю, где я только что лежал, вспарывают пули двух карабинов. Хлёсткий звук выстрелов доносится будто чуть погодя. Ого! Быстро они реагируют.

Два переката, короткий рывок под прикрытием орешника. Запасная позиция. Тоже удобная, хотя и не с таким удачным обзором.

Мертвенно холодея, я вдруг понимаю, что это место выбрал бы любой снайпер. Мое укрытие на этот раз довольно предсказуемо…

Догадка подтверждается в сделанном на удачу выстреле. Пуля срезала ветку над головой, но стрелок лишь вызывает огонь на себя: буквально пару секунд спустя немец, поменяв позицию, выстрелил ещё раз. И тут же снова нырнул вниз.

Все ясно. С фланга, по всему видать, зашёл второй, и теперь он ждёт мой выстрел, демаскирующий вторую лёжку. Н-да, ситуация патовая.

Меня спасает молчание. Первый стрелок переключается на другое любопытное место (к слову, его я тоже намечал), второй появляется в поле моего зрения.

Так, теперь не дёргаться. Аккуратно переворачиваюсь на спину, беру прицел с упреждением полфигуры.

Короткая.

Очередь выбивает карабин из рук противника. Раненый немец, приглушенно вскрикнув, падает.

Мгновенно переворачиваюсь. Первый стрелок слышал мою атаку, но не видел вспышек выстрелов. Сейчас он должен попробовать меня достать. А я попробую достать его…

Вместо винтовочного огня немец бросает «колотушки». Кидает две, одну сразу за другой: первая не долетает метров семи, вторая падает прямо передо мной метрах в трёх.

У меня есть три секунды принять решение. Вскачу – он меня снимет. Так не пойдёт. Закрываю голову руками и задеревеневшими от страха губами начинаю жутковатый отчет. Четыре, пять, шесть, семь…

На девять раздается чудовищный (так мне показалось) взрыв, за ним ещё один, но потише. Горячая волна обдает кисти и голову, комья земли больно секут ладони. В руку впивается что-то горячее. Несмотря на открытый рот, меня крепко оглушает.

Но ветки кустов приняли на себя основные осколки, разошедшиеся, кстати, в основном выше. А немец показался: залёг, прижав карабин к плечу.

Я практически не слышу очереди, но целик, взятый так, чтобы враг был как бы над срезом линии прицела, не подводит. Голова противника дёргается от удара и безвольно падает; мёртвые руки выпускают «маузер».

Пошатываясь, встаю.

Выстрела не слышу. Только сильный удар под нижнее ребро слева, будто тело пронзил раскаленный прут.

Боль невыносима, она мутит разом гаснущее сознание. Из последних сил перекат в сторону, прыжок под дерево… На этот раз выстрел я улавливаю, но подобной прыти удачливый стрелок от меня не ожидал и промахнулся. Вот только в глазах чернеет от выворачивающей наизнанку боли. Пистолет-пулемёт остается лежать на месте падения.

Глухо доносится взрыв со стороны растяжек и пронзительный собачий визг: одна есть! Маленькая удача придаёт сил: усилием воли я гашу слабость и заставляю себя молча ползти вперед по маленькой ложбинке. Ползти туда, где остались другие растяжки…

Она не рычит. Овчарка стремительной тенью догоняет меня, взяв след по крови. Ее приближение я уловил, точнее, почувствовал, в последний момент.

Огромный, разъярённый зверь с бешено выпученными глазами, яростно оскалившись, настигает меня как ангел смерти – зрелище парализующее.

Времени расстегивать клапан на кобуре нет: стремительно выхватив финку, я встаю на полусогнутых и заученно выставляю левую руку вперед.

Инстинкт сработал, и зверь прыгнул именно на открывшуюся цель. Секунду спустя мое сознание вторично пронзило болью, теперь от рвущих мясо на предплечье клыков. Но это уже агония: пёс открыл живот в прыжке, и я тут же по гарду всадил в него клинок.

Кое-как высвободив израненную руку из мёртвой хватки овчарки, я отодвинулся в сторону. Вот сейчас, давай… Сознание уже гаснет, но я из последних сил держусь: стрелок наверняка захочет меня добить.

Его погубила самонадеянность. Немец слышал и мой невольный вскрик, и скулёж умирающей собаки. Но решил, что я попытаюсь уползти дальше. А потому поспешил, бросился вперёд, не особо заботясь о выборе укрытий. Может, молодой?

Рассмотреть моё тело в камуфляже стрелок сразу не смог. Сразу – это в первую секунду. А во вторую в его плечо ударила пуля. Вторая мимо, третья в ногу, четвертая в живот, пятая мимо… Шестая в голову.

Трясущимися руками меняю обойму. Пытаюсь встать. Опираюсь на левую и тут же падаю: порванная рука не способна быть опорой. Кое-как всё же встаю.

Я уводил их на болото, сколько смог.

Грохнула ещё одна растяжка. Когда я пробрёл чуть-чуть вперёд, передо мной предстали сразу несколько бойцов полицейских частей в обычной серой форме. Двое возились рядом с телом погибшей овчарки, последнюю (других не видел) держал за ошейник третий противник. Пуля из ТТ поразила его в ногу; ещё три патрона ушло в соседей. Один умело упал и открыл точный автоматный огонь в ответ, зато второй свалился, держась за плечо. Я отступил назад.

Раненный в ногу не удержал пса, молча бросившегося на врага. Последнюю (надеюсь) овчарку встретили два выстрела в упор.

Дело сделано: без собак, с тремя ранеными, немцы охоту не продолжат. Но хотя бы за одного они должны отчитаться, хотя бы за одного… Потому я шёл к болотам, в надежде, что если преследование продолжится, ещё кто-то найдёт свой конец в трясине. Или меня «отпустят», посчитав, что раненый на болоте и так найдёт свою смерть.

Собственно, так и получилось. Практически.

Мне помогли. Был пятый стрелок. Я это понял, когда сзади раздался точный выстрел из карабина, и раскалённый прут пронзил на этот раз лопатку. Опять левую.

Падая в прохладную воду, я на миг даже подумал, что это хорошая смерть. Смерть в бою, с чувством исполненного долга. А вода так приятно охлаждает тело…

Главное, я искупил свое зло.

Прости, Господи, мне мои грехи. Защити, Господи, моих любимых, помоги выбраться Жене, Грише, Максиму… И даруй, Господи, победу русскому воинству, защищающему свою землю!

За окном вовсю гремит гром, оглушительные разряды которого похожи на выстрелы пушек; молнии ослепляют, на считаные мгновения превращая вечерние сумерки в день. Сильный ливень барабанит по карнизу, добавляя свою лепту в мелодию разыгравшейся стихии.

Запах озона смешивается с ароматом волос жены, таким же пьянящим и дурманящим, как и её поцелуи. Как же сладко быть рядом с ней!

Неповторимый контраст бушующей природы и уюта уединения с любимой женщиной делает этот миг уникальным; хочется, чтобы он растянулся в вечность. Хочется, чтобы эта минута, это сейчас не кончалось. Такое уютное, тёплое, нежное сейчас…

Гроза уходит, а дождь теперь мерно поливает, принося долгожданную прохладу измученному жарой городу. Вдруг на западе расступаются тучи, и на миг карие глаза жены освещают лучи заходящего солнца; они будто зажигают их. Самые прекрасные и родные очи сами начинают словно источать свет, который так тепло греет моё взволнованное сердце… Красивый жест уходящего дня.

Сейчас нет места разговорам, нет. Лишь бессвязные слова любви и ласки, перемежающиеся нежными поцелуями…

Воспоминание одного из последних моих увольнений, после которого я узнал, что любимая неправа…

…Ребёнок. Такой маленький, крохотный, так нелепо и в то же время по-детски мило переступающий маленькими ножками. Я не понимаю, мальчик это или девочка – в годовалом возрасте одетых в штанишки детёнышей трудно различить. Я вижу невероятно счастливую улыбку во весь рот, четыре зубика и слышу детский писк, перемешивающийся со смехом: ребёнок пытается догнать маму. Последняя, также весело и счастливо смеясь, убегает от малыша на четвереньках, нарезая круги вокруг детской кроватки… Какая же добрая и милая картина… В матери я узнаю Дунишу, а в крохе своего ребёнка. Ребёнка, которого я никогда не видел.

Из глубины дома раздаются голоса. Кажется, они мне знакомы. В одном я узнаю свою маму, в другом Айнгерру… Господи, неужели это правда, и они в безопасности?!..Томящая, сладкая и нежная грусть, тоска по любимым сменяется вдруг тревогой. Это чувство вытесняет оставшуюся негу не сразу, но, появившись вдалеке, оно нарастает и заполоняет всё моё сознание.

Вдруг я оказываюсь в лодке. Окружающий туман, скрывающий противоположный берег, безмолвие, мерный скрип уключин – я вспоминаю это место мгновенно, оно навсегда отложилось в моей памяти. Это та самая ночь, Буг… Только плыву я не на советскую сторону, а, наоборот, к немцам.

Страх ледяной иглой пронзает сознание. Я помню, что он умер, что я его убил. Но это было в той жизни, а ведь сейчас он должен быть рядом… Я чувствую его присутствие, пытаюсь повернуть голову к носу лодки – и не могу. Будто какая-то чудовищная сила сковала меня, я не могу пошевелиться – но всё-таки борюсь.

Наконец будто бы получается развернуться. В лодке никого нет, сдавленный вздох облегчения невольно вырывается из груди. Но в этот же миг сильный толчок бросает меня на деревянное сиденье.

Я причалил к берегу. Туман рассеялся, и сквозь ночную тьму я различаю одинокую фигуру, неспешно приближающуюся ко мне. Сомнений быть не может, это он. Я чувствую вдруг тяжёлый запах свёртывающейся крови и разлагающейся плоти. Горло сдавливает от нахлынувшего ужаса, а гауптман с разорванным животом вплотную подходит ко мне. Его лицо бело как мел, и эта неживая белизна хорошо заметна даже в темноте.

Его губы вдруг кривятся. Он пытается что-то сказать:

– Локи, это Валькирия! Локи, ответь! – вдруг раздаются в моей голове слова выходящих в первый день на связь лётчиков. Или, может, они звали группу позже?

И уже совсем другой, мертвенно-скрипучий голос капитана Климова вопрошает:

– Что же ты молчишь, Локи? Ответь…

Видение вдруг сменяется другой картиной. Чёрный, будто нависший над головой деревянный потолок, маленькая комнатушка, освещающаяся тусклой лучинкой, и мужское лицо, смотрящее на меня в упор. Борода клином, обвислые усы и длинные волосы, нахмуренные брови, длинный, будто клюв, нос… Этот мужчина почему-то ассоциируется в моем сознании с Кощеем Бессмертным. Да, Кощей. Значит, очередной кошмар.

– Держись, парень…

Становится невыносимо жарко. Рядом работают печи, огромные, жаркие печи. Наверное, доменные. Да, наверняка доменные.

Становится всё жарче…

Мне кажется, я слышу людские голоса, какой-то неясный, тревожный рокот, в котором еле различимы отдельные стоны и вскрики.

Как же страшно…

Я иду тёмными пустынными коридорами, сопровождаемый этим тревожным рокотом. Всё чаще я слышу в нем глухой плач, в который иногда вплетается детский визг.

Им нужна моя помощь!

– Ау, люди! Я здесь! Я иду! Где вы?!

В коридорах повисает глухая тишина… Что я потревожил?

Наконец-то я выхожу в какое-то помещение. В нём также никого нет, а из всей мебели только столы. И куча какого-то тряпья на них.

Я подхожу ближе. Становится понятно, что это уже ношенная одежда, аккуратно отсортированная по видам и половой принадлежности. Кто же её носил и где они?

Вдруг сзади раздается противный скрип двери и грохот поставленного на пол железного ведра. Я резко оборачиваюсь, но в помещении никого нет. Зато вновь раздаются крики и плач, теперь гораздо более отчётливо.

Я подхожу ближе к ведру. Что в нём? Какая-то серая масса. На что это похоже? Наклоняюсь чуть ближе… Пепел.

Жарко, как же здесь нестерпимо жарко…

Откуда этот пепел, что здесь жгли? Может, одежду? Да нет, вряд ли бы её тогда так тщательно отсортировали…

Вдруг мой взгляд падает на отложенные в сторону детские ботиночки. Такие, которые носят как раз совсем ещё малыши. И сумасшедшая догадка, пронзившая мое сознание… Она столь ужасна, что даже в кошмаре такое себе страшно представить.

И в этот же миг я услышал истошный детский плач. Так надрывно малыши плачут, когда рядом долго нет мамы. Очень долго нет. Секунду спустя он превращается в короткий вскрик нечеловеческой боли… Я знаю, откуда этот пепел.

ТВАРИ!!! ВАМ НЕТ МЕСТА НА ЭТОЙ ЗЕМЛЕ!!! ГОСПОДИ, ДАЙ МНЕ СИЛ ИХ ОСТАНОВИТЬ!!!

Нестерпимая жара спадает, когда мне на лоб опускается тряпка, обильно вымоченная в ледяной воде. Губ касается влага, и я начинаю жадно пить. Это какой-то отвар, отдающий малиной и смородиной, мёдом и чем-то ещё…

– Пей, пей, вот так…

А это, кажется, та самая деревня, в которой я сделал окончательный выбор. В её земле остались лежать последние «бранденбуржцы» моего отделения.

Теперь на околице стоит «ганомаг» и пара «цундаппов». Люди в ненавистных серых кителях сгоняют народ на площадь. Дежавю: Вольф делал так же.

Жирный фельдфебель вновь что-то выкрикивает (не разберу что), после чего заключённых выводят за околицу. Крестьян насильно гонят следом.

Конвой останавливается на месте, где землю по всем признакам недавно копали. Я даже знаю для чего, а точнее, для кого. Только боюсь, немцы это тоже знают.

Я пытаюсь броситься вперёд, отвлечь «гансов», но на этот раз своё тело даже не ощущается.

Между тем мужиков грубо сбивают с ног и силком ставят на колени. Снова дежавю. С девушек срывают лоскутки платьев, до того скрывавших наготу. Взгляду предстают тела жертв жестокого насилия: груди, животы, бёдра и спины их покрыты огромными кровоподтёками, следами укусов и свежими порезами, ещё сочащимися кровью. Девочек не просто насиловали отделением, над ними глумились, их истязали…

Шесть палачей подходят каждый к своей жертве. Вот «гансы» вскидывают винтовки; звучит команда и раздаётся залп…

– НЕТ!!!

Бросаясь на помощь последним отчаянным рывком, я вновь проваливаюсь в дом Кощея. Или это уже не сновидение?

А вот и он, лёгок на помине.

– Вставай.

Ну что, здесь мне становилось легче. Почему бы и не послушать сурового дядьку?

Правда, встать получается не сразу и с чужой помощью…

…Я снова бреду в тумане. Опять ночь переправы?

Да, так и есть. Передо мной лодка. Хотя… Вроде как бы и день и вроде не река?

…Или все-таки туман и Буг? Да, я вновь плыву, вновь скрипят уключины, хотя вроде, как и посветлее…

– Плыви, давай, шевелись, двигай вёслами!

Как скажешь, Кощеюшка, как скажешь. Странно даже, такой негативный персонаж, а здесь дружелюбный. Детские сказки врали?

– Греби, ещё греби!

Тело ломит от боли. Туман опять становится гуще, снова спускаются сумерки.

Я причаливаю. И от берега ко мне вновь направляется одинокая фигура. Хех, опять мертвец Климов? Уже вроде не так и страшно.

Хотя нет. Очень даже страшно. Это не покойный гауптман. Это казак-пластун, обучавший меня тонкостям ножевого боя. И вполне предсказуемо он сжимает в руке длинный тонкий клинок.

– Давай, давай, греби, борись!

…Я понимаю, это схватка. В правой руке вдруг оказывается зажата финка. Принимаю стойку.

Пластун криво усмехается и змеиным броском проводит укол…

По лбу стекают первые капли пота. Как же тяжело… Но бороться надо, тут сказочный персонаж прав…

Рывком ухожу с линии атаки и с разворота выстреливаю стопой в живот противника. Такого старый воин ещё не видел: он сгибается от пропущенного удара.

Ободрённый первым успехом, стремительно бросаюсь вперед, но казак мгновенно реагирует уходом в сторону и лёгким точным взмахом клинка рассекает плоть левой руки…

Сквозь старательно наложенную на предплечье повязку (точно, сказки врут!) явственно проступают капли крови.

Только атаковать, только атаковать! Так есть хотя бы один мизерный шанс, что он ошибётся!

Выстреливаю классическим джебом в голову, а правой колю точно в «солнышко». Но пластун, ловко перекинув нож в левую руку, легко уходит в сторону и оказывается чуть позади. Мгновением позже левую лопатку поражает узкое тонкое жало вражеского клинка…

– Сейчас всё решится! Пойми! Это тоже схватка, схватка за жизнь!

Я понимаю. Но мой противник слишком силён.

Остался последний шанс.

Я чувствую направление его атаки, на этот раз он уверенно бьёт ножом в живот. Но я не пытаюсь переместиться, скрыться от удара. Дикая боль в пронзённом левом боку сотрясает тело, но шея врага оказывается совершенно открыта справа.

Точный пластающий удар хлёстко её кромсает.

Я окончательно прихожу в себя. Надрывно болят ранения, из-под повязок струится кровь. Но я не чувствую жара. Нет, наоборот, мне удивительно легко, только сильно хочется пить. Одежда насквозь сырая от пота; такое ощущение, что меня обильно поливали из ведра. Но это именно пот.

Мужчина, сидящий напротив меня (ну вот действительно похож на Кощея), довольно усмехается в бороду:

– Теперь выживешь, паря, теперь точно выживешь!

В моей жизни появился новый человек, которому я обязан самой жизнью.

Не знаю, каких трудов Виктору стоило вытащить меня из болот, сколько усилий он потратил на то, чтобы выходить. Фактически то, что я выжил, – настоящее чудо. Впрочем, мой спаситель этого и не отрицает:

– На всё Божья воля, Никита! Крепко, видимо, молится за тебя твоя мать, раз Святая Богородица бережёт тебя. Без её помощи я бы тебя не спас, точно тебе говорю.

Виктор – человек очень верующий, начинающий и заканчивающий свой день молитвою. Вообще, выполнение утренних и вечерних молитвенных правил – обязанность каждого христианина, вот только далеко не каждый её блюдёт. Собственно, практически никто – по крайней мере, в эмигрантских кругах я такой традиции не знал.

А мой спаситель не просто отдаёт дань традиции или молится два раза в день просто потому, что так надо. Нет, он искренне проникся верой и всё, что делает, делает с любовью, славя Господа. Он поёт, именно поёт псалмы во время работы, а работает он всё время. Также и перед едой.

В его жизни всё как-то размеренно, основательно. Он никуда не спешит, за какое бы дело ни взялся – никогда не халтурит. Про семью отмалчивается, так что я стараюсь не бередить старые раны уже возрастного мужика, живущего бирюком. Сам себе пищу добывает, сам себе и готовит, причём даже простые вещи у него получаются очень вкусными.

К примеру, толчёная картошка. Ни сливочного масла, ни молока, и, казалось бы, что тут придумаешь? Но, разогрев на огне сковородку с постным маслом и аппетитно обжарив в нём мелко порезанный лук, Виктор смешивает всё это с картошкой, которую предварительно толчёт в варившейся воде. В итоге у «пюре» появляется восхитительный ароматный, пикантный привкус.

Когда я начал вставать, у нас появилась традиция совместного чаепития.

Вначале встаём на молитву. В горнице перед столом висят на стене обязательные лики Спасителя и Богоматери, а также некоторых святых. Торжественно пропев «Отче наш», «Богородице Дево, радуйся», псалом Пресвятой Троице и ещё некоторые другие молитвы, которые я пока не запомнил, мы садимся за стол. Ничего лишнего: миска мёда, нарезанный крупными ломтями серый хлеб и чайник с заваркой – но как же всё вкусно! Чай пьём без сахара, да и заварка представлена смесью липы, чабреца, душицы и засушенных ягод лесной земляники, однако вкуснее чая я в жизни не пил. Мёд с хлебом под такой чай идут лучше всяких шоколадов и мармеладов; от печки, на которой греется кипяток, исходит приятное тепло. Хорошо!

И чем ещё мне приятны такие чаепития, так это разговорами! Виктор – удивительный собеседник. Где-то строгий, простой в общении, любитель доброй шутки, он очень мудрый и понимающий мужик, несмотря на то, что за спиной его нет ни университетов, ни академий, ни даже гимназий. Он оперирует богатым жизненным опытом и природным умом; мне очень импонируют его тактичность и умение слушать собеседника. А ещё что очень важно для меня – Виктор не спешит судить и осуждать, не торопится делать поспешных выводов.

Впрочем, такая размеренная жизнь у нас началась не сразу.

– Стой, куда ты?!

– Мне нужно… Предупредить, я должен… Хах… Я должен помочь им, спасти…

– Кого спасать собрался, воин? Ты полкилометра пройдёшь и замертво свалишься, только-только чуть ли не за чертой побывал!

– Я должен!

– Ты выжить должен, если кому-то хочешь помочь! А с твоей смерти тем, кого ты хочешь спасти, легче не станет. Ты суть дела поясни, может, чем я помогу.

На секунду остановившись и стерев со лба обильно выступивший пот, я впервые внимательно посмотрел на человека, которому, по-видимому, отныне обязан жизнью. Его лицо и некоторая схожесть со сказочным персонажем не были плодом моего воображения, объятого горячкой. Ещё он сухощав, высок и широкоплеч, а в целом производит впечатление человека надёжного и сильного духом.

– Вы, очевидно, спасли меня. Такие вещи не забывают. Но сейчас в опасности ещё несколько людей, которых я должен хотя бы попробовать выручить. Но вы правы, сам я до них не доберусь. Деревня, название которой я не знаю, расположена на грунтовой дороге, идущей параллельно шоссе, километрах в сорока отсюда. Нужно предупредить председателя колхоза, фельдшера и его дочерей.

– Фельдшера Иваном Степановичем кличут?

– Знаете его?

– А отчего же не знать? Тут в деревнях грамотные медики – большая редкость. Ивана знает вся округа. Предупредить, говоришь?

– В их деревне был уничтожен немецкий отряд. Они косвенно приняли в этом участие и теперь, я боюсь, их просто выдадут немцам.

Мой спаситель тогда сразу как-то посерел лицом.

– Хорошо. Завтра там буду, если не опоздаю, выручу. Тебе вот что – лежать, спать, пить. Оставлю тебе два ведра воды, разводи её с малиновым вареньем. Есть – каравай хлеба и мёд. Думаю, протянешь. И имя-то своё назови, солдатик.

– Никита. Никита Мещеряков.

– Ну, будем знакомы. Меня Виктором нарекли.

Как я и ожидал, рукопожатие большой, натруженной руки моего спасителя ощутимо крепкое.

Вернулся Виктор только на четвёртые сутки. Всё прошедшее время я по большей части провалялся в кровати. Иногда снова начинался жар и бредовое состояние, но тогда я кипятил воду, смешивал её с небольшим количеством холодной воды и малиной и жадно пил. Помогало.

Перевязки также делал сам. Бинты приходилось кипятить, а так… В целом, всё не так плохо. Оба пулевых ранения были сквозными, и мне очень повезло, что немецкие спецы вели огонь не разрывными пулями. Наверное, потому, что у них плохая баллистика, а на «охоте» хорошая прицельность важнее. Если бы не это, умер сразу.

Ещё сильнее мне повезло тем, что не были задеты внутренние органы. А начавшееся воспаление я сумел побороть каким-то чудом с помощью Виктора.

– Ну что там?! Не томи, братец, сердце из груди выпрыгнет!

Вид серьезного и сосредоточенного Виктора, такого же серого лицом, что и в прошлый раз, здорово меня напугал. Сердце забилось в тревоге, предчувствуя самое страшное.

– Не тот немец нынче пошел, не тот, что раньше. Звери, не люди…

– Всех?!

– Девочек, слава богу, успел вывести. Но и только. Когда уже отходили от села, видел, как немцы приехали.

Весть о спасении девочек будто сбросила камень с плеч.

– На бронетранспортёре и двух мотоциклах?

Виктор внимательно на меня посмотрел:

– А ты-то откуда знаешь?

– Честно? В бреду привиделось.

– Прозорливый какой-то бред… Да, именно на броневике, смахивающем на гроб, и двух мотоциклах. Потому-то я и задержался, что пигалиц к родне отвёл и не дал им назад броситься.

– А председатель и фельдшер почему с вами не пошли?

– Почему? Да правильно сделали, что не пошли. Народ-то с гнильцой, в последние годы привык друг на друга доносить. А сейчас, кто понимает, что немец лютый враг, а кто хочет уже при них выслужиться. Так что, то, что настучат, мужики понимали.

– Ну так тем более, почему? И что девок раньше не отправили?

– Не отправили, потому что не с кем и некуда, я тайно к своим вывел. Сами-то пигалицы никуда идти не хотели. А мужики поняли, что немцам жертвы нужны. Показательные. Вот и остались, в надежде на то, что «гансы» ими и успокоятся. И правильно, иначе других бы взяли. А так… Думаю, не станут «гансы» землю носом рыть пока что, не станут. Им сейчас это не с руки, да и не выгодно. В одной руке кнут, в другой пряник. Колхозы распустили, партийных активистов, кто остался, переловили – так многие из них сельчан в своё время крепко обидели. Вот и церкви открывают.

– А что черноризцы? Небось, сразу бросились им одно место лизать да немецкое оружие в молитвах славить?

Виктор резко побледнел, встал надо мной, как грозовая туча. Глаза мгновенно из усталых – суровые. Голос звучит глухо и твёрдо:

– Ещё раз такое про Церковь и священнослужителей скажешь – не посмотрю, что раненый. Пойдешь на все четыре стороны.

– Витя, ты чего?

– Ничего. Если бы ты знал, сколько «красные» здесь дел наделали, держал бы язык за зубами. Тут многие «гансам» служить будут не за страх, а за совесть, припомнив старые обиды. И просто чтоб ты знал, я церковным старостой буду, а до того десятку на Соловках отмотал за веру свою.

Тут уж пришел мой черед бледнеть:

– Так ты, выходит, немцам служить будешь? Не за страх, а за совесть? Тогда что ж ты меня спас, или за «ганса» принял? Так-то не так! Ошибся ты, староста!

– Охолони! Документ твой при тебе был, что энкавэдэшник ты, прекрасно знаю. Но ведь образ Божий живет в каждом человеке, опять же, ты на шее крест носишь, не пропащий человек. И за немцев я не ратую. За кнут рассказать не успел.

А кнут таков: всех коммунистов, комсомольцев, активистов – к ногтю! Всех, кто раненых у себя приютил, расстреливают на глазах у всей деревни, чтобы другим неповадно было и руку новых хозяев чувствовали! Так что я с тобой уже по острию хожу, но коли что – смерть за друзей свою приму, христианским подвигом спасусь. И если пошёл такой разговор, в прошлую войну я с «гансами» не братался. Накоротке с ними общался только в штыковых.

Уже чуть остыв, я протянул Виктору руку:

– Прости меня. Видишь, не понял тебя. Просто подумал, что раз немцы церкви открывают…

– Так Церковь Богу служит, а не «гансам». Это Господь сподобил, чтобы храмы открывали и службы в них вели и люди могли в них утешение найти, и помощь, и надежду. А что касается молитв, так не было и не будет в истории Русской православной церкви, чтобы за победу врага молились!

– А точно все церковники понимают, что немец враг?

– А как тут не понимать? В церкви люди неглупые, грамотные в основном, с пониманием. Разве Гитлер верующий, хоть и католик? Он-то, конечно, верующий, только верит в Одина, Тора и Локи и прочих языческих богов, суть демонов. Он оккультист, состоял, а теперь руководит новоязыческими сатанинскими орденами, оттуда и берёт вдохновение и жестокость. У себя в Германии он папскую церковь прижал, хотя и хитрит, до полномасштабных гонений не доводит. А здесь храмы открывает только потому, что ему сейчас это выгодно. Однако и нам это выгодно, потому и открываемся. Но за победу врага молиться не будем, тут не сомневайся.

Я же в эти секунды вспомнил про немецкие позывные – Локи, Валькирия… Да, Виктор прав! Но ведь не только Гитлер или фанатики эсэсовцы сатанисты. На моих глазах простые часовые, ещё тогда, когда мы искали «окна» в системе пограничных патрулей, беседовали про богов прошлого, про Рагнарёк. Тогда мне показалось, что это просто забава, ночные разговоры с целью нагнать жути, прям как в детстве. Но если допустить, что хотя бы часть немцев относятся к этому серьёзно, что они верят в Гитлера, как посланца богов прошлого, то на выходе мы получаем фанатиков, лишённых понятий человеческой морали. Но действительно уверовавших, что они эталонная нация и имеют право уничтожать тех же евреев, цыган, славян… просто потому, что те принадлежат к «низшим расам». И идеи Гитлера о превосходстве собственной расы и сплочения народа перерождаются в руководство к действию по истреблению «низших». В памяти тут же возникли образы видений о человеческом крематории. Климов обманулся и здесь.

– Но вот ты же сам себе противоречишь. Неужели те священнослужители, что так пострадали от советской власти, разве они не думают о том, что власть эту нужно ликвидировать?

– Думать, может, и думают, и думали, и верили, когда на Москву шёл Деникин, а на Петербург – Юденич. А сейчас на Родину напал враг, и двадцать второго июня, ещё до выступления Молотова, Патриарший блюститель митрополит Сергий обратился к верующим с воззванием, в котором благословил христиан сражаться с захватчиками. Русская православная церковь разделит судьбу народа.

– Ну и что, теперь, значит, все должны его послушаться?

– Плохо ты знаешь Церковь, Никита. Да, должны, поскольку в православном служении послушание – высшая добродетель.

Оставалось лишь только недоверчиво покачать головой…

Постепенно я иду на поправку. Раны зарубцевались, воспаление практически полностью спало, по крайней мере, меня больше не лихорадит. Как я понял, определённый лечебный эффект дала гребля, о чем не преминул спросить.

– Я от Ивана Степановича про этот способ прослышал. Больше, конечно, напоминало сказку, да и сам Степаныч привёл его в качестве примера медицины древних, сегодня не практикуемой. Просто с тобой у меня других вариантов-то и не оставалось.

А история, в общем-то, простая. Древние викинги, как сам понимаешь, не имели никаких лекарств. А раны, полученные в бою, воспалялись так же, как и сегодня, наверное, даже ещё чаще.

И был у них простой, но действенный способ. Когда викинга охватывала лихорадка, он садился один в тяжёлую лодку и грёб, сколько сможет. Если сердце выдерживало, зараза уходила из ран с потом.

– Так, значит, и моё сердце выдержало? Хм, а я уж думал, действительно чудо!

– Так чудо и есть! За вёсла садятся в сознании, а я-то тебя на болоте подобрал уже полумёртвого. И легче тебе не становилось. А потом, когда у тебя уже совсем жар сильным стал, ты вдруг заметался, задёргался, пытался встать, не приходя в чувство. Я подсобил, а иначе бы всё. И ведь не слышал я о таком, чтобы, когда человеку совсем плохо становилось от лихорадки, он был способен даже просто встать. Так что, вот тебе и чудо!

Виктор теперь целыми днями пропадает в деревне, где восстанавливает храм, освящённый во имя Георгия Победоносца. Церковный староста весь как-то подобрался, просветлел лицом, стал веселее и энергичнее – что значит воплощать мечту в жизнь своими руками!

Как-то раз вечером, когда он уже пришёл домой и после еды мы пили чай, я решил расспросить своего спасителя о его службе в армии. Решение это пришло не просто так: я собрался продолжить свою войну с немцами, и мне нужны были люди. Да и не только люди: любая информация о противнике (разведданные), контакты с местным населением, запасная база, связной и прочее, и прочее. Разговор получился довольно интересный:

– В пятнадцатом я на фронт ушёл, попал в пехотную часть.

– Во как! Самый тяжёлый год! Тогда ведь практически без артиллерии воевали.

– Что верно, то верно. Хотя знаешь, ведь на войне и в армии в целом всё зависит от командира.

Вот пример. Артиллерия у немцев была, конечно, сильной, снарядов много – но не до бесконечности. Тяжёлые гаубицы, которые траншеи в фарш превращали, работали по нам только перед наступлением. Полковые же трёхдюймовки были хороши атаку подавить да пулемёты заткнуть, но окопы от них защищали надёжно.

А у нас командир батальона был, капитан Зиновьев, очень грамотный офицер. Нас закопал в землю по самые уши, а чуть погодя заставил подготовить запасные позиции и связать всё это ходами сообщений. И запасные позиции, и ходы сообщений вели ночью, посменно. Думаешь, сладко нам было? Ненавидели его, садиста этакого, думали, что специально нас мучает, перед начальством выслуживается – ведь у других такого не было!

Правда, позже узнали, что начальство личную инициативу как раз и не особо-то поддерживает.

Так вот, капитан, помимо того, чтобы закопать нас, организовал целую систему разведки. «Языков» брали регулярно, хотя занятие было рискованным: немцы усиливали ночную бдительность и шмаляли из пулемётов на каждый шорох. Тогда наши подбирались ближе к немецким позициям и брали или боевое охранение, или перехватывали разведку врага.

Помимо того, в окопах и на ничейной земле дежурили наблюдатели, которые отслеживали любые перемещения на той стороне. Немцы протянули проволоку с подвешенными консервными банками (как раз против наших «охотников»), так мы регулярно исследовали её по периметру. Когда «гансы» делали в ней проходы, как правило, ожидалось наступление, которое как раз и сопровождалось мощной артподготовкой.

Собственно, про то, что капитан Зиновьев организовал такую эффективную разведку, мы поняли чуть позже. Пока немцы не наступали, походы за «языками» или наблюдение в «секретах» подразумевалось, как само собой разумеющееся.

Но вот настало утро, когда нас всех внезапно отвели на запасную позицию. Точнее, даже ночь, а вот с утра пушкари «гансов» «заговорили» из всех стволов. Ох, что было… Земля дыбом вставала, грохот стоял такой, что люди буквально глохли. Я честно думал: умру.

И только когда гаубицы замолчали, а немцы пошли в атаку, каждый из нас трижды попросил про себя прощения у капитана и поблагодарил его за спасённые жизни.

И воевал наш комбат грамотно. Атакующих подпустил поближе, а потом из всех батальонных пулемётов – раз! Да ещё и позиции расчётов расположены так, что в бок врагу бьют. Немцы много народа потеряли от кинжального огня! А пока «гансы» очухаться не успели, капитан лично нас в штыковую поднял. Немчура даже сообразить ничего не успела, разбили мы их в пух и прах! Я тогда своего первого «ганса» взял, на штык насадил… А вот другие батальоны полка попали под раздачу гаубиц по первому разряду. И если бы мы на своём участке немца не разбили, потеснили бы нас, как пить дать. Правда, чуть позже полк и так отступил, но не бегом, не бегом…

Вот как понять, что командир правильный? А очень просто! Он о своих людях заботится, и проявляется эта забота во всём. Пробу с пищи капитан лично брал первым, с интендантами ругался по-чёрному, дело до скандалов доходило. Когда отступали, разведчиков (а держал он их при себе) отрядил привести какую скотину. Всё равно ведь немцам достанется, а мы на марше горячее мясо ели.

Одновременно он очень жёстко наказывал тех солдат, которые лишки еды прятали, не сдавали в общий котёл. И правильно делал, ведь на запах еды прибегали крысы – разносчицы всякой заразы. Внимательно следил за солдатами, чтобы чистыми были и чистоплотными, ибо чистота – залог здоровья. Если кто заболевал, сразу личным приказом изолировал от остальных, чтобы зараза не распространялась. Внимательно следил за обмундированием, лично ездил получать, чтобы выдали хорошее. Одним словом, всеми правдами и неправдами делал так, чтобы его солдат был здоров, накормлен и снаряжён. Да ещё и по оружию: старался получить на складах как можно больше боеприпасов, даже «мёртвые души» у нас были – боеприпас выдавался с расчётом на количество людей. На котловое довольствие список подавал честный, а вот патронов и гранат старался получить поболе. И немецкие трофеи, особенно пулемёты и гранаты хотя бы, пытался попридержать у себя. Однажды захватили бомбомёт, так у батальона целую неделю имелась собственная артиллерия!

Ещё господин капитан внимательно следил за нашей боевой подготовкой, особенно стрелковой. Как только начиналось позиционное сидение, так и учимся стрелять. Лучших стрелков выбирал, им выделялись лишние патроны, и начиналась «охота».

Мы, когда получалось, немцев доставали прямо с позиций, но такое бывало крайне редко – слишком большое расстояние. Подползали к их траншеям, выбивали наблюдателей, пулемётчиков, офицеров. В основном пулемётчиков. Придумали даже такую схему: к спусковому крючку одной винтовки прикрепляли верёвочку, ствол закрепляли. За верёвку потянули, выстрел – бах! В ответ начинал строчить пулемёт. А по вспышкам вдвоём, втроём разом ударяли – и прятаться. Бывало, что доставали немца, кайзеровские МГ без щитков были. Но и потери несли, конечно: немцы не дураки, ловили нас, и стрелки среди них были хорошие. Ничего, мы учились быстро: и место выбрать, и запасное место, и цель подождать, и отползти незаметно, и прождать целый день не шевелясь… Война – лучший учитель.

Правда, у «гансов» скоро появились винтовки с линзовыми прицелами, и они на нас целую охоту открыли. «Мосинок» с такими приспособлениями не было, так что с ничейной земли немчура нас потеснила. А затем и «охотиться» начала, и очень успешно. Но мы «гансов» от таких вещей отучили быстро, голь на выдумку хитра! Сделали пару чучел, аккуратно их так высовывали – немец бах! Чучело вниз, а позицию стрелка засекали. Так определили их основные «лёжки».

Немного времени спустя устроили засаду: три лучших стрелка на ничейной земле хорошо так спрятались и подловили немца на чучелках. По вспышке выстрела накрыли одного, а второго стрелка взяли наши охотники – в сумерках, когда тот попытался отползти. Одним из стрелков, к слову, был я, за что и получил Георгия четвёртой степени.

– Нехило! А дальше?

– А дальше меня ранили. Лежал в госпитале, откуда был направлен в формирующуюся отдельную Черноморскую морскую дивизию.

– Это в ту самую, которую комплектовали только из георгиевских кавалеров?

– Так точно! Особая дивизия, которая создавалась для захвата древней греческой столицы – Царьграда.

Тогда мы зажили, конечно… Дивизия формировалась под контролем лично Верховного главнокомандующего, то есть, самого императора. И это не пустые слова: как оружием, так и провиантом нас снабжали не хуже гвардейских частей. И готовили серьёзно. У офицеров имелись подробные карты Царьграда и укреплений, защищающих город, так что мы примерно знали, где и в каких условиях будем наступать. Учения всех ступеней, стрельбы, бомбометания, даже пробные десанты проводились постоянно, но ведь и какова миссия – добить османов, выиграть войну! Офицеры нам объясняли, что, захватив Царьград, мы перережем важнейшую железную дорогу, по которой из глубинной Турции шли поставки продовольствия в Германию. А ведь без провизии много не навоюешь.

Я думаю, так бы оно и было. Ещё бы чуть-чуть, и провёл бы Колчак успешный десант, и подняли бы мы Святой Крест над собором Святой Софии… Но, видимо, не было на то Божьей воли. Февральская революция тут же расслоила армию преступными приказами, недопустимыми в военное время. Солдат обсуждает и имеет право не выполнить приказ офицера. Это каково? Разброд в умах и сердцах людей до хорошего не довёл…

– А в Гражданскую?

– Я, можно сказать, в Гражданскую не воевал. Здесь был, с ляхами с начала и до конца дрался. Мобилизовали большевики, но так поляков здесь никто особо-то и не любил, ещё с давних времён, так что, дрался я на совесть. И многие также, что паны оценили по достоинству. Не знаю, где как, но при мне панове упражнялись в точности стрельбы по пленным. Звери, и русских сильно не любят.

Но правду за правду, так сказать. Про меня ты теперь знаешь всё. Я же про тебя практически ничего. Не обижайся, Никита, но не похож ты на энкавэдэшника. И крест нательный, и ведёшь себя как-то… отлично, не по-нашему.

Запираться я не стал и вкратце осветил основные этапы моей судьбы. И про спасение мамы отцом, породившее их взаимное чувство, и ответное спасение папы матушкой. И про то, что отец воевал в Белой армии и остался прикрывать в Крыму нашу эвакуацию.

Про детство, проведённое в Марселе, становление меня боксёром и бойцом шоссона, конфликт с бандитами и Раулем. Про встречу с дроздовцами, уничтожение банды и первое в моей жизни убийство.

Про Испанию, боевое крещение на Пингарроне, где погиб наш отряд, а я впервые встретил «красных» соотечественников. Про войну с басками, про их мужество и встречу с Дунишей. Про уничтоженную Гернику и моё бегство из Испании.

Как же давно это было… Затем был краткий рассказ о жизни во Франции и учёбе в артиллерийской школе. Рассказал о недолгом, но насыщенном моём пребывании на фронте, после которого был плен, «предложение, от которого нельзя отказаться», и подготовку в учебном батальоне «Бранденбург-800».

Поведал я и о событиях совсем недавних, в том числе о диверсионных операциях, в которых принял самое деятельное участие. О том, как в деревне я понял, что выбрал не тот путь, и как попытался всё изменить. Про последний бой, в котором принёс себя в жертву сознательно, чтобы искупить совершённое зло.

Виктор сидел просто ошарашенный всем услышанным. Заговорил не сразу:

– Вот это да! Не ожидал, не ожидал… Людей с такой историей, я думал, просто не бывает. Если только в книгах. И что же ты теперь собираешься делать? К «красным» тебе нельзя. Может, вас и выучили вести себя так, чтобы не вызывать первое время подозрений, но стоит только присмотреться, как в тебе обнаруживается нечто инородное.

– Да я к «красным» и не собирался, не хуже тебя понимаю, что меня там ничего хорошего не ждет. Тем более моя семья сейчас должна быть совсем в другом месте, так что мне и резонов никаких нет к большевикам прорываться. А вот здесь и сейчас я могу пригодиться.

– И что ты собираешься делать? Партизанский отряд какой искать будешь или сам его организуешь?

– Искать не буду, а вот организовать… Отряд не отряд, а группу, как и отделение в «Бранденбурге», человек десять-двенадцать собрать, думаю, возможно.

– И много вы навоюете вдесятером?

– А смотря что под войной понимать. Пытать счастья в полевых сражениях не получится, даже если у меня будет не десять человек, а тысяча. Немцы сразу найдут и авиацию, и танки, и артиллерию. Нет, тут дело в другом.

– В чём же?

– Хм. Вот скажи, что является залогом успешных действий немецких военачальников? Правильно, чётко сработанный и до мелочей продуманный план. До мелочей, а ведь подвоз боеприпасов, техники, людского пополнения и провианта мелочью никак назвать нельзя. А что является главным транспортным средством на больших расстояниях? Поезда, воинские эшелоны.

Немецкие офицеры, руководящие железнодорожными перевозками, настоящие виртуозы, дирижёры. Они даже процент различных поломок и выходов из строя подвижного состава рассчитывают, учитывают всё, вплоть до возможности нанесения авиаударов противником.

Но только всё-таки последние расчёты очень зыбки. Для того, чтобы на несколько часов затормозить движение эшелона, достаточно просто разобрать перед ним путь на несколько десятков метров. Утрирую, конечно, но всё же! И это несколько часов остановки немецкого наступления, своевременно не обеспеченного боеприпасом. Это несколько часов советским солдатам, за которые можно закрепиться на позиции, организовать эвакуацию, подготовить контрудар.

А если пустить эшелон под откос? Кстати, и крушение на железнодорожных путях можно подготовить без взрывчатки. В эшелонах трофеи: там, глядишь, минами или снарядами разживёмся. И пускай немцы принимают любые меры по охране пути – многокилометровые участки дорог надёжно не перекроешь. Здесь малое число группы, наоборот, преимущество.

Если всё получится, пойдёт слух, кто-то возьмёт с нас пример… А по Белоруссии тянутся те железнодорожные магистрали, что снабжают группу армий «Центр», нацеленную на Москву. И каждый удар по ним будет тормозить темп немецкого наступления.

– Толково. Вот что! На мою помощь можешь рассчитывать сколько угодно. Семья моя разбросана по стране, с началом войны про них ничего не знаю. Так что, по сути, я один.

Но есть ещё один человек, который, как я думаю, поможет нам всенепременно, и чья помощь тебе очень пригодится.

Человеком, про которого говорит Виктор, оказался батюшка, приехавший служить в деревню из самой Франции. Но я уже кое-что знал о разладе в церковном мире, а потому прямо высказал свои опасения:

– Вить, а ты в нём уверен? Они же твоего митрополита Сергия не особенно признают, как я слышал. Кроме того, до меня доходили вести, что часть духовенства зарубежной Русской церкви поддерживает Гитлера. А вдруг ты ему что расскажешь, а завтра здесь будет взвод гренадеров?

– Вот не знаешь человека, а уже плохо о нём говоришь! Отец Николай из фронтовиков, что с германцем в ту войну бился. Надёжный человек. Раньше служил в Чехословакии, после оккупации был арестован гестапо. Но Бог миловал, выпустили в прошлом году, как Гитлер стал готовиться на СССР напасть. Батюшка – человек, сильный духом, волевой, а немцев однозначно считает завоевателями.

– А что ж он сюда приехал, к немцам под бочок?

– Дурень ты! Он на Родину вернулся, чтобы быть с народом, людям православным оказать помощь в трудную минуту.

– Ну и чем он сможет нам помочь?

– Ну как чем? Ты ведь партизанить собрался, так? А людей надёжных где возьмёшь? У батюшки на исповеди люди открывают всю свою подноготную, да заодно и про ближних говорят. Понятное дело, таинство исповеди есть таинство, но кто какой человек и как к немцам относится, вполне можно понять. Тем более наверняка найдутся такие, что будут хоть и священнику, а на других жаловаться. На тех, кто, к примеру, идейный коммунист и безбожник и немцев ненавидит. Про Господа с подобным человеком можно потолковать, а во всём остальном – тебе ведь и нужны люди, кто с нацистами драться хочет.

А с другой стороны, кто заподозрит православного священника в лояльности к «красным»? В подробности военных и политических операций его, понятное дело, посвящать не будут, но кое-что, кое-где, в общих чертах… Неосторожное слово, хвастовство, ещё что-нибудь – а на деле вполне себе важная информация, так ведь? Наконец, на храм люди еду жертвуют, хлеб приносят освящать или на помин. Хлеб партизан откуда возьмёт? И кто его вам печь будет без риска? А в церковь принесут без всяких проблем, и никто особо считать не будет, сколько его староста отнесёт к себе на дальний кордон. Правильно я говорю?

– Правильно. Значит, священник будет нашим агентурным разведчиком, вербовщиком и снабженцем. Ты – связистом, кордон – перевалочным пунктом. Так?

– Выходит, что так.

– Добро. А где, говоришь, воевал отец Николай?

– О! Его боевой путь по-своему очень интересен. Отец Николай и по происхождению из духовенства, то есть поповский сын. Но в молодости делами Церкви интересовался не очень сильно, образование получил светское (окончил гимназию), на фронт бежал без отцовского благословления, о чем сильно жалеет. Отца никогда больше не видел… В войска попал вольноопределяющимся, служил в гарнизоне Осовецкой крепости.

– Ого! Вот это да!

– Что, нерусь французская, слышал про Осовец?

– Как же не слышал. Еще и учил, ещё и проект по её обороне делал!

…Оборона Осовецкой крепости – уникальный эпизод в истории мировой войны. И потому естественно, что наши преподаватели уделили ему особое внимание.

К 1914 году теоретики от генеральных штабов союзников, базируясь на опыте обороны Порт-Артура, считали современные крепости практически неуязвимыми узлами обороны. Отталкиваясь от этой аксиомы, они и разрабатывали планы ведения будущих боевых действий.

Но немцы всех перехитрили, создав к 1914 году огромные осадные орудия (мортиры) «Толстушка Берта», с чудовищным калибром в 420 мм. «Толстушки» на раз сокрушали мощные форты самых современных крепостей. Льеж пал 16 августа, Намюр 25 августа, Антревепен 9 октября (боевые действия начались 4 августа). Французская крепость Мобеж оборонялась 10 дней. И все они должны были остановить или, как минимум, задержать врага – но каждая стала лишь почетным трофеем в победном списке «Берты».

Но не Осовец! Уникальность обороны русской крепости заключалась в эффективном сочетании долговременных и полевых укреплений. Первая линия обороны была вынесена далеко вперёд. Обычные пехотные траншеи, с блиндажами, дзотами, ходами сообщений – но их прикрывала крепостная артиллерия. Её огонь раз за разом позволял защитникам крепости отбивать немецкие штурмы.

И наоборот, германцы не могли приблизить на расстояние эффективного огня своих «Толстушек» – мешала полевая артиллерия и пулемёты окопавшихся русских солдат.

В общей сложности Осовец продержался полгода (абсолютный рекорд мировой войны); гарнизон покинул крепость в строгом порядке, согласно приказу командования.

Но стоит отметить, что главную роль в обороне крепости сыграл русский солдат. Именно его мужество и стойкость стали той «стеной, которую невозможно преодолеть» – так, кажется, говорили спартанцы. Особенно ярко сей факт доказал третий штурм. Тогда немцы использовали отравляющие газы, практически уничтожив защитников первого оборонительного рубежа.

Но когда германская пехота пошла в атаку, ещё не умершие русские воины (с разлагающимися от хлора лёгкими) кинулись на наступающих немцев в контратаку. Их было совсем немного, но сработал эффект внезапности. Кроме того, сам вид выплевывающих свои лёгкие, полностью залитых кровью, но бегущих в контратаку русских был ошеломляющим. Всё это стало полной неожиданностью для немцев, предполагающих занять «вымершие» позиции; германцы в ужасе бежали от умирающих, но не сдавшихся защитников крепости.

Позже эту контратаку окрестили «Атакой мертвецов»…

– Ну так вот, воевал тогда ещё вольноопределяющийся Талабухин в гарнизоне крепости. В «поиске» добыл ценного «языка» и первое ранение, за что получил «Георгия», три месяца госпиталя и протекцию на поступление в школу прапорщиков. Стал офицером, продолжил воевать на Западном фронте, дослужился до штабс-капитана. Заслужил ещё два креста, «Владимира» и «Станислава», наградное оружие – «Аннушку». А потом революция…

– В Гражданскую воевал?

– Да. У Юденича, что, кстати, положительно сказалось на отношении к отцу Николаю немцев: в Прибалтике германцы были единственными надёжными союзниками белых формирований. Те отвечали взаимностью.

– И с такой биографией в священнослужители?

– А почему нет? Война и служение не мешают друг другу, наоборот: если человек на войне обретает веру, то это уже навсегда, без всяких сомнений и колебаний.

Подполковник Талабухин потерял всякую связь с семьёй и был вынужден эмигрировать. На чужбине долго пытался найти себя, раздавленный свершившейся трагедией, постигшей его семью, народ и страну. Впрочем, тогда все были раздавлены. Немало офицеров с чёрной тоски кончили жизнь самоубийством. А наш батюшка пытался осознать, почему подобное случилось с нашей родиной. И сделал должный вывод.

– И какой же?

– А такой. Поражение белой армии, как и Гражданская война, как и падение самодержавия – всё это было предрешено. И никакое мужество, самопожертвование, военный талант – ничто из этого не могло изменить предначертанного.

– Говоришь загадками, Виктор. Ну хорошо. Мне тоже на деле очень интересно, почему?

– Почему… Да потому, что люди веру утратили. Именно так. В храмы они ходили, службы для вида выстаивали, даже постились, даже думали, что верят. Только ведь вера заключается не в том, чтобы соблюсти какие-то формальности.

…Началось это всё ещё более двухсот лет назад, в царствие императора Петра Первого. Тогда Россия круто преобразилась, и изменения эти были в первую очередь даже не внешние, а внутренние. Как говорят, каждая медаль имеет две стороны. Основали Петербург, по последнему слову реорганизовали армию, построили флот, страна получила доступ к торговле на Балтике. Русские выиграли две войны, подняли авторитет державы.

Но это лицевая, показушная сторона. А вот то, что протекало незаметно, – в Россию хлынули иноземцы, и их образ жизни с подачи государя стал образцом для подражания. Появились кабаки, пошла мода на курение, но это опять же только внешняя сторона.

Кто приезжал тогда в Россию? Голландцы, англичане, немцы – кто они в общем? Протестанты. Внутреннее мировоззрение которых очень отличается от нашего, православного. Но ведь на них равнялись верхи, начиная с императоров! За ними, соответственно, потянулось и остальное наше дворянство. И каков итог? На протяжении нескольких поколений полный отрыв от традиций, от собственной веры и народа.

К чему это привело? Люди перестали разговаривать на родном языке, чураясь его. Историю нашу переписали в угоду Западу – это я о Карамзине – что только укрепило просвещённую часть общества в осознании культурного лидерства Европы. Все стали считать, что саму государственность на Русь принесли европейцы – это я о Рюрике. Хотя последний был варягом, но ведь это же не национальная принадлежность, а образ жизни. Его можно сравнить с казачеством. Рюрик не был ни мурманом (норвежцем), ни даном (датчанином), ни свеем (шведом). Он был внуком Новгородского правителя, Гостомысла, и призван им на княжение как последний представитель мужской линии рода. Так-то! Карамзину, кстати, Ломоносов за его переписку истории морду бил, да всё тщетно!

Историю переписали в угоду западничеству, процветающему в России. И к собственному народу дворяне стали относиться так же, как к ним относились на Западе. Барин на деревне до XIX века был маленьким царём, имеющим право казнить и миловать, причём казнить буквально. Людей обирали до последней нитки, чтобы купить себе дорогую безделушку, людей продавали, людей проигрывали в карты! Кстати, и сами карты – богопротивная игра, придуманная иудеями как символ Христова распятия. Не знал? То-то. Я тоже в своё время не знал.

Каждая масть в игре обозначает одну из четырёх составляющих казни: черви – губка, впитавшая Его кровь; бубны – гвозди, которыми Его прибивали к Кресту; пики – копьё, которым Его пронзили. И крести – сам Христос. Ещё есть второе их название, трефы – с иврита – падаль. Так иудеи называли Сына Божьего. Потому в карты играть ни в коем случае нельзя, этим мы ещё раз распинаем Христа, как, впрочем, и любыми другими грехами.

Аристократы сами не замечали, как теряют веру, как западные моды убивают в них сущность православных христиан. За пустую мелочь, за неосторожную шутку или наглый взгляд мужчины убивали друг друга на дуэлях. Ну вот посмотрел на тебя другой мужик не так, косо взглянул на твою жену. На деревне или у казаков за это морду били, но ведь не убивали же!

А самоубийства? Суд офицерской чести, который приговаривал человека к самоубийству, – но ведь это же самый тяжкий грех! Пускай человек совершил подлость, за которую, возможно, заслужил смерть. Расстреляйте! Зачем лишать его последней надежды на будущую жизнь? И ведь не только же офицеры сводили счёты с жизнью. Сколько было представителей дворянской молодёжи, совершавших сей тяжкий грех из-за несчастной любви или для того, чтобы обратить на себя внимание?! И всё это европейская мода… Ещё и так бывало: какой-нибудь отец семейства, не сумевший состояться в жизни, потерявший достаток, решает покончить жизнь самоубийством. Вот хотя бы для того, чтобы не видеть голодных глаз своих детей. Не спорю, когда страдают ближние, в том числе и по твоей вине, – это страшно. Но разве самоубийство в такой ситуации не являлось позорным бегством, разве такой мужчина не обрекал любимых на ещё большие страдания и муки?

И что самое страшное, Церковь молчала. Точнее, та её часть, которую представляет иерархия священнослужителей. Молчали батюшки, когда людьми торговали, когда разлучали венчанных супругов, что само по себе является страшным грехом. А почему молчали? А потому что священники были подчинены не духовным пастырям, а государству, Синоду. Потому что батюшки стали хорошо и сытно жить, и в структуру священнослужителей стали стремиться те, кто ищет себе тёплого места. Все это стало причиной вырождения части духовенства.

Аристократия нищала, зато вес набирало купечество, промышленники. Это особая категория людей, всей своей натурой стремящихся к выгоде. Не буду спорить, среди них были и достойные, отзывчивые люди. Но даже и они, подчиняя себя, свои желания и стремления к личному обогащению, служили не Богу, а мамоне. А ведь рабочий класс сложился именно под их началом и то, что люди в большинстве своем трудились в тяжелейших условиях, влияло на их растущее недовольство. Оно обострялось тем паче, что сами купцы в своих кутежах и гуляниях старались перещеголять друг друга, бросая в одночасье на ветер такие суммы, которые простые работники не могли накопить и за всю жизнь!

И ведь могли же по-другому! Нет, кто-то делал для своих работников какие-то послабления, оказывал им бесплатную медицинскую помощь, открывал при фабриках детские ясли и т. д. Но это были частные случаи меценатства, а не стабильная практика. В основном же рабочий класс жил хуже прочих, в том числе, и крестьян.

Соответственно, видя беззакония и претерпевая несправедливости со стороны власть имущих, что давно уже потеряли истинную веру, обычные люди также начинали сомневаться и колебаться.

Вот и сложилась к царствованию Николая Второго такая ситуация, когда при общей видимости церковной жизни фактически за веру держались единицы! Что сама церковная жизнь свелась к соблюдению формальных обрядовых традиций, но при этом люди утратили саму суть веры, без числа нарушая заповеди. Возгордились без меры, забыли о человечности и помощи нуждающимся, жили только собственной выгодой, блудили… И в иерархии священнослужителей стало слишком много людей, чьи уста пускай и вещали правильные вещи, но поступки доказывали обратное.

Господь послал людям очистительные скорби, благодаря которым народ мог получить прощение. Вот она, основная причина тех ужасных войн, что сотрясают нашу землю. И ты скажешь, что это несправедливо, неправильно, что нельзя наказывать одного за грехи всех, и наоборот. Но на деле каждый получает воздаяния именно за свои деяния той мерой, которую заслужил. И разве несчастия и преждевременная смерть в земной жизни не стоят вечного пребывания в Царстве Божьем?

Всё это тогда ясно понял ещё подполковник Талабухин, всё это прочувствовал сердцем, которое с детства растили в любви к Господу. А поняв, продолжил войну, только не с «красными», а с первопричиной всех наших скорбей – с грехом. Он выбрал служение Церкви.

– А теперь, получается, очередные искупительные скорби?

– Конечно! После Гражданской практически все отказались от веры. И тут уже не важно, делали это люди сознательно, огрубевшими сердцами отрекаясь от Бога и гоня его от себя, или же просто побоялись за него пострадать. Пусть неодинаково, но преступно и то, и другое. И тогда Господь послал нашему народу ещё новое испытание – немцев. Точнее, попустил их нападение на нашу землю. Потому «внезапная» война, начавшаяся без объявления двадцать второго июня, была предрешена.

И сейчас решается, быть России или не быть. Если народ наш в сей страшный час обратится к вере, не убоится зла, вспомнит о Боге – он выстоит. Но если нет – Россия погибнет. Потому-то отец Николай здесь: Церковь должна разделить судьбу народа.

– Сильно сказано… То есть, если люди сейчас обратятся к Богу, они выстоят, так ведь?

– Конечно, о чём тебе и толкую!

– А если в дальнейшем снова станут грешить, то Господь пошлёт очередные скорби?

– Люди никогда не перестанут грешить. Но ведь и грехи бывают разными. А в храмах искренне кающиеся получают отпущение своих грехов, причастием попаляя их. В храмах люди задумываются о своей грешной жизни, задумываются о спасении и борьбе за него. И когда пастыри словом и примером призывают людей жить праведно, а сами люди внемлют им и искореняют свои грехи, то тогда верующие спасаются любовью и благими деяниями. Но когда пастыри перестают верить в то, о чем проповедуют, когда люди приходят в Церковь лицемерить, то как же они смогут обрести спасение без скорбей? Как ещё они задумаются о том, что грешны, и когда же ещё они обратятся к Господу с искренней молитвой, идущей от сердца – которая есть ключ ко спасению?

И уж тем более, если храмы закроют, а от Бога откажутся – тогда уж нет совсем никакого шанса на спасение, кроме скорбей и болезней. И разница здесь будет заключаться лишь в их величине.

– Мрачновато!

– А ты думал!

– Скажи, Виктор, а как ты пришёл к Богу?

– Это был долгий путь. Начало было положено ещё в раннем детстве. Ведь детская вера самая крепкая и искренняя, она не задаёт вопросы – не зря же Иисус обещал спасение тем, кто будет верить в него, как ребёнок. В храм меня тогда приводил отец.

Как же там было красиво… Великолепие образов и роскошные убранства летнего предела поражали воображение. Казалось, что я уже в раю – ведь не зря же храмы ещё называют Божьим домом. Ощущение чего-то лёгкого, возвышенного, торжественного всегда посещало меня в минуты пребывания в нём.

Но особенно красиво было в погожие дни, в утренние и вечерние часы. Тогда солнечные лучи проходили сквозь огромные окна под куполом, словно пронзая воздух, и лик Спасителя, нарисованный на нём, будто парил в воздухе.

Но детская вера есть детская вера, а когда человек вырастает, он начинает задавать вопросы. И первый, но главный вопрос: а почему мир так несправедлив? Почему одни безмерно богатеют и жиреют, зачастую несправедливо, а другие всю жизнь, не разгибаясь, трудятся и всю жизнь голодны? Почему те, кто воруют, живут долго и припеваючи, а у других дети умирают младенцами? Почему страдают невинные, почему случаются войны, гибнут люди?

– И ты нашёл ответы?

– Да, нашёл. Не сразу, конечно, но нашёл. Однако этому поспособствовала моя служба в армии и война.

– Обрёл на войне веру? Случилось чудо, наподобие моего спасения?

– Можно и так сказать. Случился хороший человек на моём пути. А точнее, войсковой капеллан, отец Илия. Он до духовной семинарии служил срочную и все тяготы военной службы знал не понаслышке. С новобранцами работал с полной самоотдачей с самого начала формирования части. И службы он вёл как-то особенно: вдохновенно, самозабвенно, так, что все вопросы вылетали из головы, оставалось одно только упоение от литургии. Ты не думай, что в тыловых частях был рай земной. На фронте в чём-то бывало легче. К примеру, офицеры или унтера-фронтовики редко позволяли себе поднять руку на простого солдата. Всё-таки в бой вместе шли. А вот в тыловых частях мордобой процветал: что унтера, что командиры на фронт не рвались, предпочитая «отличаться» в подготовке солдат. И главным в процессе обучения было не получение боевых навыков, а муштра. Солдат должен был браво выглядеть, красиво маршировать, громко петь строевую песнь. Если что-то не так, сбил там ногу или не начистил сапоги, или, не дай бог, не подал команду дежурному офицеру – профилактика была одна: подставляй мордасы! В столовых нас обвешивали по-чёрному… А отец Илья был нацелен на истребление таких вещей, и нацелен жёстко. Когда прознал про самоуправство одного из офицеров, лично высказал ему в глаза всё, прямо перед солдатами, а затем подал на имя командования рапорт. Последнего в недельный срок отправили на фронт, а остальные стали вести себя с солдатами осторожнее. Мордобоя стало поменьше.

Ещё отец Илья организовывал нам на большие праздники походы в город, где служба проходила в кафедральном соборе. С помощью прихожан устраивал солдатам угощения, сладкие столы – а солдату в армии сладкого хочется больше прочего. Наш капеллан всегда был дружелюбен и открыт бойцам, отзывчив. Всегда старался помочь, хоть бы и правильным советом, который, как правило, приходился к месту, а когда мог, помогал и делом.

И воскресенье, когда мы шли на литургию, было самым любимым моим днём. Когда я видел сквозь стёкла в храме зажжённые свечи, внутри всё замирало от восхищения и предвкушения того, что сейчас уже я окажусь в этом сказочном месте.

Вот таким был наш капеллан, который с самого начала службы был рядом. Ему-то я и задал все вопросы, мучившие меня. И получил правдивый ответ.

– Ну, так расскажи об этом. Признаться, ответы на такие вопросы и мне хотелось бы получить.

– Всё на самом деле очень просто. Каждый человек заключает в себе образ Божий, и каждому даётся шанс на спасение. И все мы грешим. Кто-то ворует, убивает и насилует. А кто-то гордится, жадничает, ругается с ближними, осуждает, ленится, желает близости с разными женщинами и добивается этого, блудит. Кто-то обманывает, пусть и в мелочах, объедается и опивается без меры, когда имеет такую возможность, ненавидит, гневается. Кто-то нарушает пост едой или супружеской близостью, не кается в своих грехах, осуждает ближних. Каждый, понимаешь, каждый грешен. Вспомни про смертные грехи: там ведь не только убийство или воровство. Там многое из того, что совершается человеком, пусть и мысленно, каждый день. И если Господь будет карать за это сразу, то кто останется на земле? Младенцы? Ещё раз говорю: каждому даётся шанс на спасение, и далеко не один, даже если человек совсем заблудший.

Но одновременно с этим есть Божья справедливость, и если человек не кается в своих грехах до последнего, то несчастья, постигающие его и его род, поистине ужасны. Вот пример: сельский врач, желавший брака с красивой девушкой, что предпочла другого мужчину, «залечил» их ребёнка. Тот сильно простудился, а лечение получил от другой болезни, причём совершено это было сознательно. Младенец умер.

И что в итоге? Эта женщина так и не ушла от мужа. Врач же в итоге встретил другую, женился на ней. Но вот прошло время, и уже выросли его дети. А потом вдруг его дочь взяли силой и убили какие-то залётные лихие люди. Сына тоже убили в городе, где он учился. Не хотел налётчикам золотой брегет отдавать, отцовский подарок. Жена повесилась… А он остался в живых. Только его ад начался уже на земле.

Другой пример. Купец, погрязший в жадности, ворующий и обманывающий людей. Он сколотил своё богатство буквально на человеческих слезах. И что же? Его дочь, от которой он всю жизнь откупался, пристрастилась к морфию. А когда он попытался надавить на неё, выбросилась из окна.

Пример не такой жестокий? Приходит к прозорливому батюшке за советом прихожанин. У него пьёт сын. Вот пьёт, и всё, никак не могут его от этой страсти пагубной отлучить. Внимательно так посмотрел батюшка на прихожанина, а потом вдруг как закричит: «Да как же ты посмел зачинать ребёнка, когда в колокола звонили Пасху?»

А уж если говорить про убийц, грабителей и прочих – так ведь редко кто из них доживает до средних лет, не то что до старости. Или вот свежий пример из жизни: на православных началась настоящая охота после Гражданской. А вот где теперь следователи, что нас вылавливали и судили? Свои же ведь их и уничтожили, в тридцать седьмом начав… Но, конечно, пути Господни неисповедимы. К примеру, будут болеть дети бывшего блудника, не покаявшегося в грехе похоти. Но могут заболеть, чтобы привести родителей в храм, не совершавших подобного греха, но и не пытающихся спастись в Церкви. Это может казаться странным, но ведь дитя поправится, как только родители осознают, в чём согрешили, и покаются… Нельзя недооценивать силу искреннего покаяния. Разве не разбойник первым обрёл Царство Небесное, всем сердцем раскаявшись уже на кресте? Может, я что-то говорю неправильно, я не священник, но говорю то, что понял и как понял.

Вот что я точно знаю. Приходя в храм в поисках спасения, нужно не других осуждать или роптать на Бога за несправедливость, в дерзости забыв, кто дал нам жизнь. Нужно свою жизнь и свои грехи перед глазами держать и каяться в них, искренне каяться и стараться впредь не допускать. Ведь результат искреннего покаяния как раз и заключается в том, чтобы искоренить свои грехи. И когда человек ясно осознает пропасть своего падения, то он уже не думает о чужих ошибках и недостатках. Искренне верующий пытается сам спастись – любовью и благими деяниями, молитвою и постом. А также он пытается спасти своих ближних, только делать это необходимо в первую очередь не увещеваниями и нравоучениями, а примером своей жизни.

Я слушал Виктора и думал о том, насколько правдиво и честно то, что он говорит. Неисповедимы пути Господни, приведшие меня в этот дом, но как же они верны…

– А что же было дальше, когда отправились на фронт?

– Отец Илия всегда был рядом, не боялся передовой. Однажды даже поднял батальон в атаку под сильнейшим огнем противника – просто с молитвой пошёл вперед. И ведь не тронула его пуля! Хотя делать этого по идее никак не мог и от духовного руководства получил крепкий нагоняй.

Солдат он учил псалму «Живый в помощи…» и «Да Воскреснет Бог…». Я начинал ими каждое утро и кончал каждый вечер. И знаешь, всем нам казалось, что какая-то незримая сила действительно нас хранит. По крайней мере, потери в нашей части были гораздо меньшими, чем у соседей.

А вообще, хотя сам отец Илия говорил нам о том, что батюшка в первую очередь – это указатель пути, и даже если он грязный, ржавый и покосившийся, главное, чтобы он указывал верную дорогу, всё равно очень важно, чтобы священник сам показывал достойный пример. Отец Илия являлся как раз таким правильным батюшкой, но, к сожалению, далеко не все священники были подобны ему.

В то время у нас ещё оставались кое-какие недопонимания насчёт православия и войны. Вот что нам тогда ответил капеллан. Может, не дословно, но где-то так:

«Многие видят противоречия в том, что в войсках есть капелланы, и обличают Православную Церковь, благословляющую свою армию на войну. Не верьте и не слушайте этих людей. Пускай они приводят пример слов Иисуса Христа: «Кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую». В общем смысле это призыв к миролюбию и неразжиганию ненависти и мести. Однако Господь сам изгонял торговцев из храма. И никогда православным христианам не запрещалось защищать себя, своих родных, честь и жизнь, свою землю. Разве не благословлял святой Сергий Радонежский Дмитрия Донского и русское воинство на сечу с татарами? Разве не отправил на брань святых преподобных Пересвета и Ослябю? Разве инок Пересвет не сразил могучего противника, восточного колдуна, тем самым предвестив русскую победу на Куликовом поле? Разве Патриарх Гермоген не призывал народ в Смутное время подняться против захватчиков? Он не признал власти самозванца, за что был замучен голодом! И разве не монахи Свято-Троицкой Сергиевой лавры рассылали его воззвания и первыми подали пример воинской доблести – отразив штурм многократно превосходящих сил врага? Разве не монахи тогда подбирали раненых по дорогам, разве не они давали приют обездоленным и пищу голодным?

Разве не воспеты в народе подвиги святого преподобного отца нашего Илии Муромского? Разве кто-то из вас не слышал про Александра Невского, святого благоверного князя, защищавшего нашу землю и Церковь от немецких псов-рыцарей? Разве адмирал Фёдор Ушаков, святой праведный воин, не побеждал басурман на поле брани, разве не учил он своих матросов 90-му Псалму, оберегая их жизни? Разве не удостоились благословения Богородицы казаки, защищавшие от турок Азов, в праздник Покрова Божией Матери не увидели они спины тысяч бегущих басурман? И разве не явилась Божия Матерь нашим солдатам под Августовым в прошлом году? Погиб тогда хоть кто-то из свидетелей этого чуда?

Вы не просто русские воины, вы православные воины! Наша армия, все её существование или защищает родную землю, или освобождает братские народы, или выполняет обязательства перед союзниками. Но никогда со времён удельных князей русское воинство первым не нападало. Помните это! Помните, что вы – наследники боевой славы воинов, мёрзших на Шипке, освобождая болгар от турок, или на перевале Сен-Готард, тесня французов из Италии. Вы потомки тех, кто дрался на Бородинском поле и защищал Севастополь, а ваши старшие братья дрались с японцами, защищая Порт-Артур! Полтава и Измаил, деревня Молоди и Плевна помнят доблесть и мужество русского солдата, так будьте достойны славы своих предков!

И не верьте тем, кто говорит, что мы сейчас воюем неправедно! Как и при генерале Скобелеве, мы помогаем нашим балканским братьям сербам защитить родину, и только нашей помощью они ещё держатся. Мы сами защищаем свою землю от немцев, потому что они – враг, который жаждет захватить Россию!

И я буду благословлять вас на ратное дело, потому что это правое дело! И помните, православные воины: смерть солдату на поле брани не должна быть страшна! Потому что, погибая за Отечество, воин принимает смерть за други своя. А это одна из высших доблестей Православного Христианина!»

Под конец речи Виктора меня трясло от еле сдерживаемых рыданий. Как же точно и глубоко сказано! Как же искренна эта Правда Веры, открытая когда-то войсковым капелланом своим солдатам!

– Ну что ты, парень, хватит… Сильно зацепило?

– Хех… хм… Ещё как. Тронуло до самой глубины… Вот что. Когда сможем встретиться с отцом Николаем?

– Завтра, думаю, сможем. Но я ему про тебя ничего не рассказывал. Будешь освящать свой послужной список?

– Придётся. Хочу исповедаться.

– Правильно. Исповедь – это правильно. Ну, тогда на том и порешим!

К восстановленной церкви мы подбираемся уже глубокой ночью. В окнах бывшего клуба еле тлеет одинокая свеча, однако Виктор убеждён, что батюшка нас дожидается.

Так и оказалось.

Отец Николай – мужчина чуть старше средних лет, невысокий, худощавый. Взгляд васильковых глаз строгий, лицо украшает недлинная, но широкая русая борода. В целом по его виду не очень-то скажешь, что стоящий передо мной мужчина ветеран двух войн. Но такое впечатление обманчиво.

– Виктор сказал, что вы хотели исповедаться, но не желаете, чтобы посторонние вас видели?

– Так точно.

– Ну, хорошо. Проходите.

…То, что я рассказывал на прошлой исповеди, ещё тогда, в Париже, сегодня не упоминалось. Но грехов и так хватало, причём самых тяжких.

После исповеди я уже в полной мере поведал батюшке свою историю.

– Да, у вас захватывающая биография. Похвально, что вы в конечном итоге сделали правильный выбор, сделали его сердцем. Но сюда вы пришли только ради исповеди?

– Нет, батюшка. Сюда я пришёл за помощью.

– Помощью в чём? Я пастырь, моё дело – спасение людских душ, борьба с грехом. Жители этой деревни – моя паства, а ваши действия, вполне возможно, поставят их жизни под угрозу.

– Виктор говорил…

– Виктор разговаривал со мной о войне, о моём отношении к немцам. От своих слов я не отказываюсь, но я никому не говорил, что приму участие в вашей борьбе.

Тут подал голос мой спаситель:

– Батюшка, но ведь вы можете помочь. Мы с вами можем помочь.

– Я ещё раз спрашиваю, о какой помощи вы меня просите? Взять в руки оружие? Не имею права. Начать «агитировать» прихожан на проповеди? Так я бесполезно «исчезну» на следующий день, да ещё и люди пострадают.

– То есть вы смирились с тем, что немцы завоёвывают Россию?

– Немцы завоёвывают Советский Союз. И нет, такого я не говорил. Но тот период моей жизни, когда я был солдатом, остался в прошлом.

– Простите, батюшка, что побеспокоили.

Я развернулся к выходу, довольно сильно разочарованный в священнике.

– Стойте!

Властный и сильный голос отца Николая остановил мое движение:

– Ты пришел исповедаться и исповедался, ты пришёл за помощью и бежишь, хотя я не дал ответа. Ты же так и не смог мне сказать, что ждёшь от меня, я же лишь обозначил, чего я не смогу делать. Но теперь скажи мне ты, что ты хочешь делать?

– Сражаться.

– С кем?

– С врагом моего Отечества.

– Иди под благословление.

С чувством меня перекрестив, отец Николай произнёс:

– Сражайся с врагом, Никита Мещеряков, православный воин, защищай свою землю и народ. А я помогу тебе всем, чем смогу.

«Блицкриг» образца лета 41-го года был страшен и неумолим, словно паровой каток. Сама тактика молниеносной войны, отточенная до совершенства в Польше, Франции и Югославии, была самым совершенным оружием Рейха.

Немцы не обладали численным превосходством в бронетехнике, но создавали его на участках прорывов танковых групп. Они пронзали советскую оборону, словно клинки шпаг, и неудержимо бросались вперёд, запирая в «котлах» целые армии.

Знаменитые Люфтваффе также уступали по численности машин ВВС РККА. Но если немецкие панцеры превосходили советские танки только по тактическим показателям (оптике и радиофикации, что давало им некоторое преимущество во взаимодействии на поле боя) и вчистую проигрывали им по основным (бронированию, скорости, орудийной мощи), то в небе ситуация была обратной. По крайней мере, если речь идёт об истребителях. Ведь самые массовые истребители РККА в 1941 году И-16 («Ишачок») и И-153 («Чайка») уступали по всем показателям Bf.109-E («Эмиль»), не говоря уже о новой модификации Bf.109-F («Фридрих»). Не вдаваясь в технические подробности, стоит отметить, что самолёты, равные модифицированным «мессершмитам» в бою, появились только в конце 1942 года.

Естественно, итог воздушной схватки зависит далеко не только от технических характеристик техники; решающими факторами становятся боевой опыт пилота и его лётное мастерство. Но здесь асы Люфтваффе, победно воевавшие в небе Европы на протяжении 2 лет (не учитывая войну в Испании), превосходили «Сталинских соколов» практически в абсолютном большинстве. Единственное, чем располагали советские пилоты, было их личное мужество.

Поэтому почти при двукратном численном превосходстве ВВС РККА в начале войны советскую авиацию разбили наголову. В первый же день было потеряно около двух тысяч самолётов, причём в большинстве своём прямо на аэродромах. И что интересно, немцы в последующие дни продолжили наносить успешные воздушные удары по местам базирования советской авиации. Во многом чудовищные потери ВВС были обусловлены слабым зенитным прикрытием аэродромов.

И вот результат: немецкие танковые клинья рвались вперёд, на ходу прошибая жиденькую оборону, которую пытались возвести на их пути советские военачальники. Наиболее грамотные командиры отмечали, что темп наступления нацистов зависит от скорости движения танковых и моторизованных колонн, и концентрировали оборону именно на шоссе. Иногда немцев действительно получалось остановить. Но гибкий во взаимодействии вермахт реагировал молниеносно: вместо получивших по зубам танкистов советскую оборону обрабатывали массированными воздушными ударами пикирующих бомбардировщиков. Ответить было нечем… Перепаханные авиабомбами позиции, зачастую уже лишённые артиллерии, штурмовали ещё раз, ещё большим числом танков. Если красные бойцы и командиры благодаря сверхъестественному мужеству и самопожертвованию умудрялись отбиться ещё раз, их снова бомбили… Эта чудовищная карусель продолжалась до тех пор, пока оборона полностью не подавлялась.

Но такое сопротивление случалось редко. Мужество и героизм были массовыми, а вот умение грамотно командовать и своевременно реагировать на немецкие удары встречалось значительно реже. Обычно советские командиры высоких рангов предпочитали воевать по устаревшим уставам, растягивая оборону в тонкую нить, равномерно распределяя силы по всей линии фронта. Результат не заставлял себя долго ждать. Немецкие танковые клинья, легко прорывая оборону, рвались вперёд «до последней капли бензина», молниеносно занимая крупные железнодорожные узлы и важные развязки шоссейных дорог. И оказавшиеся в окружении огромные массы советских войск сразу оставались без подвоза боеприпасов, топлива и продовольствия, теряли связь с командованием. Начинались неконтролируемые и неорганизованные отступления. И зачастую прямо на маршах советские танкисты и артиллеристы вынуждены были бросать сотни единиц исправной бронетехники и орудий просто потому, что кончалось топливо или нечем было стрелять… Стрелковые же части, не сумевшие отступить, оказывались в смыкающихся «котлах» без боеприпасов, танков, пушек. Им нечем было отвечать наседающей немецкой пехоте, которой в приграничном сражении было-то как раз в 1,5 раза больше.

Вот они, символы «Блицкрига»: Люфтваффе и Панцерваффе! Но был и третий компонент столь совершенного военного симбиоза.

«Бранденбург-800» не стал первым в истории диверсионным подразделением: у британцев в тот же период имелись «коммандос», у большевиков – ОСНАЗ. Да и сама идея спецсил уходит корнями в глубокую древность: исмаилитские ассасины, японские ниндзя, русские казаки-пластуны… Этот список можно продолжать очень долго.

Но в то же время «Бранденбург-800» был по-своему уникальным подразделением. Находясь в июне 41-го в оперативном подчинении армейского командования, немецкие спецназовцы максимально эффективно использовались на наиболее ключевых участках наступления.

Пример тому – захват мостов через Двину (что обеспечило стремительное продвижение группы армий «Север»), где «бранденбуржцам» противостояли пограничники (бойцы действительно серьёзно подготовленные). Или захват мостов через Березину. Причём, в последнем случае диверсанты не только захватили стратегически важные объекты, но и в течение суток удерживали их. Про уровень подготовки «бранденбуржцев» говорит тот факт, что малым числом (29 человек) они сумели отбить атаки превосходящих сил советской пехоты и танков. И пускай бронетехника наверняка была представлена не тяжёлыми КВ или мощными Т-34, но ведь даже массовые Т-26 и БТ были для пехоты смертельно опасны!

Бойцы батальона (а затем и полка) были заточены не под разведку под видом местных, не на разовую диверсионную акцию, а на масштабную дезорганизацию советского тыла. Наиболее яркий известный пример – взятие Майкопа в 1942 году. Тогда диверсионная группа, проникшая в город в форме бойцов и командиров госбезопасности, заняла узел связи, а затем начала сеять по городу панические слухи о немецком прорыве и окружении. Масса отступающих войск, находящаяся в Майкопе, легко поддалась панике, а возможность связи с руководством была заранее исключена немецким спецназом.

Основные же силы германцев подошли к городу только на следующие сутки и не встретили организованного сопротивления.

Но это только наиболее известные операции. На деле же «бранденбуржцы» двигались впереди порядков наступающих войск и полноценно использовали все имеющиеся в своём распоряжении возможности. Они начали войну ещё 21 июня, организованно лишив советские войска связи. А затем… Навести авиацию на колонну советской бронетехники или демаскировать позиции артиллеристов, организовать налёт на штаб подразделения или перехватить связистов – всё это совершалось попутно. Они сеяли панику и выявляли наиболее слабые участки обороны советских войск, по которым тут же следовал мощный удар. Они наносили жёсткие точечные удары, лишая войска командования, а командование – связи с частями.

А ещё они устраивали показательные расстрелы мирных жителей, разжигая в обычных людях ненависть к отступающей советской армии…

Но не стоит забывать, что «Бранденбург-800» был не единственным немецким спецназом. В структуре Абвера были и другие разведывательные группы, а кроме того, специальные подразделения имелись и в составе войск СС. Третий рейх активно использовал коллаборационистов, русскоговорящих среди которых после Гражданской было хоть отбавляй. Но отдельно стоит упомянуть батальоны «Роланд» и «Нахтигаль», что очень важно к пониманию современной ситуации на Украине.

Дело в том, что часть территорий ещё Киевской Руси, в своё время вошедших в состав Великого княжества Литовского, а затем и Речи Посполитой, после раздела Польши в XVIII веке «ушла» под Австрийскую империю. Это как раз территория Западной Украины, где русских почему-то особенно сильно ненавидят.

Но вот почему?

Во время Крымской войны бывший союзник по Наполеоновским войнам, Австрия, спасённая от разрушительной революции русской армией, нанесла России удар в спину. Австрийцы не объявляли войну, но устроили на пограничной территории показательную военную демонстрацию, привязав часть русской армии к границам. Ту часть, которая была так нужна в Крыму… С тех пор Российская и Австрийская (а в будущем Австро-Венгерская) империи последовательно выступали противниками друг друга.

На карпатской территории Австрии проживали славяне, которых также ещё называют русинами. По отношению к русским они были настроены в целом дружелюбно. Но ещё во времена гонений на православных в Польше и Польско-Московских войн среди местного населения выделилась прослойка, принявшая церковную унию, что подчиняла Православную церковь католической. Вылилось это в жестокие притеснения исконно православного населения, за которое в свою очередь заступалась Московская держава. Весь семнадцатый век здесь реками лилась кровь: то во время казачьих восстаний, то во время их подавления, во время турецких походов и татарских набегов и, конечно, во время войн с Москвой. В итоге левобережная Украина вместе с Киевом отошли к России в XVII веке, затем туда же «ушла» большая часть правобережной в XVIII веке. Да только и «союзнички» австрийцы подсуетились, оттяпав свой кусок пирога… На русской территории униатов или обращали обратно в православие, или изгоняли, а на австрийской земле они находили надёжное пристанище.

И в XIX веке, в период создания противоборствующих военных блоков в Европе, многонациональная Австро-Венгерская империя делала ставку на те слои населения, что активно выступали против её политических врагов. В Хорватии поддерживалось национальное течение, ориентированное против сербов и в будущем выродившееся в усташей. Про их зверства во Вторую мировую стоит написать отдельную книгу, достаточно сказать, что в концлагерях они устраивали соревнования на число зарезанных за раз сербов. Победитель чемпионата за сутки зарезал более тысячи человек… А в карпатской Украине ставка была сделана на национальные течения, что имели униатские корни и ненавидели русских. Вспомните Степана Бандеру, самого одиозного лидера националистов Западной Украины. Кто он по происхождению? Сын священника униатской церкви.

При этом стоит отметить, что среди русинов были очень сильны великорусские устремления, которые, естественно, поддерживала Россия. Австрийцы пытались прижать русофильские организации, устраивали политические процессы над их лидерами, но фактически ничего этим не добились.

Однако во время войны военное положение и тот факт, что большая часть русинского населения встретила русскую армию как освободителей, дал австрийским властям повод «подавить сепаратистские течения». Тысячи русинов погибли в концентрационных лагерях Талергоф и Терезин, а общее число жертв (среди которых имеются и дети, и старики, и женщины) оценивается в 60 тысяч человек.

Зато тех, кто отличался ненавистью к России и русским, австрийцы поддерживали, как могли, создавая в Галиции политический противовес «великороссам». Это и были первые «украинцы» по самоназванию (до того даже делегации от местного населения именовались русскими). На территории исторической Украины в тот период времени преобладало иное самоназвание местного населения (воспринимавшего себя отдельной частью русского народа) – малороссы, да и сама земля носила имя Малороссии (вспомним Гоголя).

В общем смысле идеология «украинцев» заключалась в выделении нации из состава русского народа и ориентации её на Запад. То есть всё, как и сегодня. Только стоит отметить, что русским в многонациональной царской России именовался человек любой национальности, принявший православие. Соответственно, ориентирование на Запад первых «украинцев» заключалось в тяготении к католической церкви и существовании в составе европейской державы. Любопытно, что в 1945 году бойцы дивизии СС «Галичина» не были выданы англичанами советской стороне из-за давления папы римского, именовавшего украинских эсэсовцев «добрыми католиками» (в дивизии служили капелланы из числа униатов).

Австрийцам было очень выгодно существование подобных политических и национальных течений, ведь назревала большая война. В случае удачного её исхода украинофильские идеи становились дополнительными рычагами, способствовавшими присоединению богатой хлебом Малороссии к империи Габсбургов. А потому их не просто поддерживали, их создавали при активной поддержке униатской церкви. Даже украинская «мова», по некоторым данным, разрабатывалась искусственно (по крайней мере, определённые её особенности).

И ещё немного про поддержку униатской церкви. После развала СССР грекокатолики подняли голову на Украине, добились (причём нередко насильственным путём) «возвращения» им православных приходов. Сейчас, в период боевых действий в Новороссии, униаты активно поддерживают украинских силовиков и националистические формирования, собирая для них денежные средства и закупая, в том числе, грузы военного назначения (каски, бронежилеты). Не так давно на просторах интернета и в новостях можно было увидеть «православного» священника с Украины, призывающего уничтожать русских. Знакомьтесь, это униат.

Во время Первой мировой войны из числа представителей скаутских организаций галицких украинофилов австрийцами создавались военные формирования, получившие статус ландвера (ополчения). Этим было положено создание частей «сечевых стрельцов». Они приняли бесславное и невнятное участие в боевых действиях с русской императорской армией, ничем особенным себя не проявив.

Но уже после Первой мировой войны, когда часть территорий Западной Украины отошли Польше и Чехословакии, часть «стрельцов» приняла активное участие в развитии скаутских движений и националистических формирований. К слову, поляки украинцев довольно крепко прижимали, и действия боевых групп националистов носили характер «актов возмездия». А «сечевые стрельцы» в Чехословакии, во время оккупации страны, после «Мюнхенского сговора», оказали вооружённое сопротивление венграм.

Перед началом Великой Отечественной войны руководство Третьего рейха посчитало целесообразным использование националистических течений западных украинцев. Естественно, оуновцы пошли на контакт, обманутые лживыми посулами о будущей независимости Украины. Впрочем, совершенно безмозглыми они не были, просто из двух зол выбрали наименьшее. Тем более союз с немцами соответствовал изначальным идеологическим установкам украинофилов.

Со стороны украинских националистов последовало предложение о создании в составе вермахта своих боевых частей. Однако в планы гитлеровцев не входило создание украинской армии, поэтому из добровольцев, уже имеющих боевой опыт, было создано всего два батальона. Их цель – совершение диверсионной деятельности в Западной УССР и дезорганизация тыла.

Часть личного состава прошла подготовку по минному делу и организации диверсий на транспорте и линиях связи в лагере «Бранденбург-800». Это были не полноценные спецназовцы, а «рабочий материал», получивший минимальные навыки. Тем не менее диверсионные группы батальонов перебросили через линию фронта 21 июня, как и прочих «бранденбуржцев».

Остальной личный состав проходил подготовку на территории оккупированной Польши. В одном из отрядов был создан хор «Соловейко», который пользовался большой популярностью у командиров вермахта. Отсюда и название батальона «Нахтигаль» – соловей.

И «Нахтигаль», и «Роланд» находились в оперативном подчинении «Бранденбурга», но единственное громкое их дело (а точнее, «соловьёв») – захват Львова. Вскоре после этого произошёл конфликт руководства оуновцев и гитлеровцев, в ходе которого оуновское правительство было арестовано. Бойцы «Нахтигаль» отказались принимать дальнейшее участие в боевых действиях в составе вермахта и были разоружены.

Стоит отметить, что само по себе желание свободы и независимости родины не может быть порочно. Среди «сечевых стрельцов» и прочих националистических украинских формирований наверняка имелись искренние патриоты, верившие в свою правоту. Однако также стоит отметить, что оуновцы и нацистские формирования зарекомендовали себя в первую очередь как военные преступники.

Ещё в Первую мировую войну во время геноцида русинов множество людей пострадало от наветов украинофилов, а наверняка и от их личного насилия. Что же касается Второй мировой, то ещё бойцы «Нахтигаль» засветились во Львове в массовых акциях террора. Уничтожение гражданского населения по национальному признаку (русских, евреев) было спровоцировано чисткой тюрем сотрудниками НКВД, в ходе которой погибло более двух тысяч человек. Среди них были далеко не невинные жертвы, хотя понятна и агрессия «соловьёв». Понятна, но месть энкавэдэшникам не вяжется с истреблением некомбатантов и никак не оправдывает действия бойцов батальона. Они не стремились на фронт мстить в бою, они убивали (а ещё наверняка насиловали и грабили) тех, кто не мог за себя постоять.

После расформирования обоих подразделений большая часть их бойцов подписали индивидуальные личные контракты с немцами и были сведены в отдельный 201-й батальон охранной полиции, который весной 1942 года отправился в Белоруссию. Неподписавшие пополнили трудовые лагеря.

В Белоруссии украинцы приняли участие в борьбе с партизанами. Вроде как успешное: на 30 погибших бойцов приходится порядка 2000 уничтоженных противников. Вот только не стоит забывать, что немцы и иже с ними очень любили преподнести себя, подчистив статистику. А ведь при этом в некоторых источниках прямо указывается, что среди уничтоженных партизан было столько-то детей.

Другими словами, для борьбы с «лесными мстителями» активно применялась политика уничтожения заложников. К примеру, часть жителей какого-то села или деревни обвинялась в пособничестве партизанам. И когда происходила крупная диверсия или иная громкая акция, немцы показательно уничтожали мирное население. А всех уничтоженных жителей (женщин, стариков, детей, младенцев) зачисляли в партизаны и вносили в победные списки.

Верится с трудом? Но бойцы 201-го полицейского батальона чуть позже вошли в состав дивизии СС «Галичина», «отличившейся» в борьбе с югославскими партизанами при подавлении Варшавского и Словацкого восстаний. Весь «боевой путь» дивизии отмечен множеством военных преступлений.

Также стоит отметить, что население Западной Украины, вошедшее в состав СССР после «Польского похода» РККА, к новой власти относилось враждебно: люди искренне (и не без оснований) боялись колхозов. Точнее, того, что их будут туда загонять. Хотя до 1941 года система коллективных хозяйств на Западной Украине как таковая не была развёрнута, местные поддерживали оуновцев. А в начале Великой Отечественной на отступавших красноармейцев и пограничников в Карпатах открыли настоящую охоту… Также стоит отметить, что данная территория была самой спокойной из завоёванных немцами в ходе Восточной кампании.

Активное развитие партизанского движения в СССР, а особенно на территории Белоруссии, было обусловлено рядом факторов. И первым из них, как ни странно, является хвалёный немецкий «Блицкриг». Парадокс, конечно, ведь тактика молниеносной войны позволяла немцам в самый короткий срок уничтожать своих противников. Но уже в Югославии она дала сбой в виде повсеместно развернувшегося партизанского движения. Ведь сербская армия не была уничтожена в полевых боях, её солдаты встретили капитуляцию страны с оружием в руках… План «Барбаросса», построенный на этой самой «молниеносной» тактике, предусматривал полный разгром РККА за шесть недель в приграничной зоне. И несмотря на кажущийся успех плана, по сути, он оставался авантюрой: Гитлер не учёл слишком много важных факторов.

К примеру, хвалёный немецкий Абвер «просмотрел», что на западной границе сосредоточено не более сорока процентов Советской армии. То есть, уничтожить всю её в приграничном сражении и не дать отступить в глубь страны было просто невозможно. Оставшиеся шестьдесят процентов по мере поступления развернули второй эшелон обороны. Проломили и его, но возводились новые рубежи – каждый раз немецкие ударные отряды упирались в яростную оборону красноармейцев.

Абверовцы ничего не узнали о новых советских танках Т-34 и КВ. Конечно, режим повышенной секретности сыграл, скорее, негативную роль: экипажи просто не успели освоить и обкатать новые машины. Кроме того, знай немцы, что РККА обладает столь совершенными танками, могли бы и ещё раз призадуматься о целесообразности нападения.

Но, тем не менее, само наличие Т-34 и КВ было очень неприятным сюрпризом. У местечка Райсеняй в Литве один КВ, всего один, остановил движение немецкой танковой дивизии на целые сутки. Взяли «Клим Ворошилов» только из зениток «Ахт-Ахт» калибра 88 мм. А во время грандиозного танкового сражения под Луцком – Дубно – Бродами состоялся бой немецкой кампфгруппы из 40 панцеров с 10 Т-34 и КВ. Советские танкисты без потерь остановили врага…

Но не учтено было не только техническое превосходство бронетехники РККА и возможности выстраивания эшелонированной обороны. Не учтён был русский менталитет (а я всё же считаю русских, белорусов, малороссов единым народом).

Русский менталитет формировался на протяжении столетий в постоянной борьбе с кочевниками, борьбе за жизненное пространство, борьбе на уничтожение. Тяга к самопожертвованию веками формировалась в русском человеке (ведь степняков часто не получалось остановить, но удавалось затормозить ценой собственной гибели; за это время многие мирные жители успевали спрятаться в лесах). И вот этого немцы не учли.

Не учли, что перед каждой пограничной заставой останется компактное немецкое кладбище, на один-два взвода. Не предвидели, что первый приказ об отступлении в Великой Отечественной войне будет отдан 22 июня именно ими: яростная контратака запертых в ловушке Брестской крепости красноармейцев опрокинула и уничтожила ударные группы вермахта. Кто до войны смог бы поверить, что гарнизон крепости продержится в осаде более 2 недель без еды, воды, боеприпасов и медикаментов? Что иссушенные жаждой красноармейцы будут находить в себе силы снова и снова бросаться в контратаки?

Немцы не могли себе даже представить, что советские летчики-истребители пойдут на самоубийственные тараны, спасая жизнь боевых товарищей, а сбитые бомбардировщики направят свои машины на наступающие колонны германской техники. В их голове не укладывалось, что порой даже один мальчишка-артиллерист будет вести огонь (из дивизионного орудия Ф-22, аналогов которого у фрицев не было) по танкам, успешно уничтожая боевые машины и драгоценные жизни экипажей до собственной смерти. Что экипаж единственного Т-28 ворвётся в уже оккупированный Минск и устроит нацистам кровавую бойню!

Нет, предвидеть ничего подобного немцы не могли.

Они не учли, что благодаря курсам ГТО и движению «Ворошиловских стрелков» большая часть советской молодёжи получила начальную военную подготовку ещё в школе, что дало советскому командованию возможность быстро формировать пополнение на фронт. И, к слову, именно вчерашние школьники выиграли войну.

Не учли, что с 30-х годов политический курс страны изменился на преемственность по отношению к Российской империи. Наиболее явно это проявилось во время войны, однако уже в 30-е годы на патриотическом воспитании молодёжи и изучении истории России делался особый акцент. Это, в свою очередь, в значительной степени повлияло на моральные установки молодёжи.

В генштабе вермахта при разработке «Барбароссы» не сделали поправку на русскую смекалку. А зря. В конце 1941-го ситуация с артиллерией и бронетанковыми силами на фронте была более, чем плачевна: Верховный главнокомандующий (Сталин) поштучно (!!!) распределял танки между армиями. Когда генерал Рокоссовский запросил дополнительную артиллерию взамен утерянной в боях, ему предложили потрясти ближайшее артиллерийское училище на предмет учебных единиц. И это при том, что участок ответственности будущего маршала – Волоколамское шоссе – был самым важным в обороне Москвы! Училище уже успело эвакуироваться, но местные старожилы указали на забытый склад с законсервированными осадными орудиями времён Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. К ним подошли трофейные английские снаряды времён Гражданской. У пушек не было прицельных приспособлений, каждое орудие могло сделать не более десяти выстрелов до полного износа ствола.

Но хватило и десяти. Организовали танковые засады, набили в них до роты немецких панцеров. Целиться приходилось через ствол, выстрелы были неточными, но даже попадание снаряда (калибра 152,4 мм) рядом с танком его переворачивало, а прямой удар полностью уничтожал машины. Немцы сочли, что столкнулись с очередной секретной разработкой русских (как с «Катюшами») и затормозили наступление. Пока разобрались, что к чему, Рокоссовский получил адекватное подкрепление.

Будущему маршалу повезло, хотя большинство на его месте сложили бы руки и прошли мимо такой удачи. А вот рядовые бойцы действовали просто, но не менее эффективно. По воспоминаниям немецких офицеров, на лесных дорогах русские часто устраивали засады: повалив дерево перед двигающейся колонной техники, они выбегали из леса и забрасывали машины бутылками с зажигательной смесью («коктейлем Молотова»). Смерть экипажей в объятых пламенем панцерах или бронетранспортёрах была поистине ужасна.

Было ещё очень много вещей, которые не просчитали хвалёные немецкие аналитики. Союзники-японцы обязывались начать наступление на Дальнем Востоке, довершив уничтожение Союза. Но загодя дважды крепко получив (в боях у реки Хасан и на Халхин-Голе), азиаты посчитали, что нечего лезть напролом в третий. Пусть немцы вначале разобьют всю Красную армию, возьмут Москву, тогда уж и они подключатся.

А в итоге во время боёв под столицей у Сталина, как у хорошего карточного игрока, оказался в рукаве козырь – целая кадровая армия, получившая победный боевой опыт в боях с японцами! До определённого момента её держали на границе с Китаем (оккупированным Японией), но битые самураи решили начать агрессию против американцев. Контрнаступление советских войск (большей частью переброшенных с Дальнего Востока) под Москвой было очень неприятным «сюрпризом» для Гитлера.

Хотя, казалось бы, в целом германцам в 1941-м сопутствовала военная удача. К примеру, число попавших в плен в первый год войны бойцов РККА было действительно огромным, называют цифру в два миллиона человек. При этом стоит отметить, что немало людей ненавидели советскую власть (с Гражданской прошло всего 20 лет, да и большевики успели натворить дел), многие поверили в гитлеровскую ложь «об освобождении». Так что процент сознательно сдавшихся в плен и желавших дальнейшего сотрудничества был немалым. Кроме того, многие сдавались ранеными или исчерпав все возможности вести бой.

Однако тысячи советских воинов продолжали сражаться даже в безвыходных ситуациях, при первой возможности прорываясь к своим. По пути они наносили очень болезненные удары по коммуникациям, штабам, тыловым и боевым частям. И хотя к линии фронта выходили единицы, такие удары в значительной степени тормозили темп немецкого наступления. Это пример истинного мужества воинов, нечеловеческими усилиями которых в далёком 1941-м ковалась будущая победа.

Победный немецкий марш, стремительные рывки вглубь страны, нацеленность на прорыв обороны и быстрое завершение кампании – всё это сказалось на том, что многие «котлы» не были до конца зачищены. В них «варились» целые армии, так что даже та часть бойцов, что выжила и не попала в плен, была очень многочисленной. Уцелевшие в «котлах» красноармейцы и командиры зачастую не рвались в бой, предпочитая осесть среди мирного населения. И обвинять их с точки зрения человеческой морали нельзя – люди в буквальном смысле прошли через ад.

Но очутившись в немецком тылу, они оказались на виду, на них быстро выходила оккупационная администрация. Кого-то без всяких разговоров угоняли в Германию, а кому-то делались «предложения, от которых нельзя отказаться» – вступить в ряды полицаев. И были те, кто шёл, не видя для себя другого выхода.

А кто-то нет. В Белоруссии, на Брянщине и Смоленщине сама природа (густые леса, болота) будто создана для ведения партизанской войны. И чуток оклемавшиеся военные предпочитали уходить в них, начиная новую для себя войну, благо в большинстве своём сумели припрятать оружие. На Украине партизанское движение не смогло получить широкого развития как раз из-за особенностей природы – малого количества лесных массивов.

Участь вступивших в ряды полицаев была незавидна. Их грамотные и жестокие командиры, набранные в основном из идейных противников большевизма, вязали своих подчинённых кровью. Полицаев привлекали к многочисленным расстрелам евреев, комиссаров, военнопленных, гражданских заложников… После этого пути назад не было, люди, по сути, «продавали душу». Заливая голос совести и страх расплаты спиртным, они быстро скатывались до грабежей, изнасилований и прочих преступлений, превращаясь в верных немецких псов. Таких, кто способен жестоко растерзать любого, на кого указал хозяин.

Правда, нередкими были случаи, когда часть полицаев уходила партизанить, а кто-то вёл двойную игру: подчинялся немцам, но при случае помогал партизанам.

Немецкая политика согласно плану «Ост» была беспощадна к населению Белоруссии. Людей обирали до последней нитки, угоняли в Германию, совершали чистки «неблагожелательных элементов». Тех, кто укрывал у себя раненых красноармейцев, просто уничтожали. Так что население быстро возненавидело оккупантов, и приток добровольцев в партизанские отряды заметно рос. Но на первые диверсионные акции немцы ответили террором, показательными казнями случайных заложников. Вот только германцами опять не был учтён русский менталитет: вместо того чтобы морально сломаться, партизаны ожесточались и мстили. Война в тылу пошла на уничтожение и приобрела грандиозный масштаб. Какое-то время на территории Белоруссии шли настоящие полевые сражения, у врага отбивались территории целых областей, возникали партизанские зоны и края!

Естественно, они уничтожались немцами, но ведь сколько сил и средств приходилось тратить на чистку тыла, когда они были так нужны на фронте!

По достоинству партизанское движение было оценено в управлении НКВД. Под руководством легендарного Павла Судоплатова была создана Отдельная мотострелковая бригада особого назначения НКВД СССР. На базе бригады формировались диверсионные группы для заброски в тыл противника. Ускоренный курс спецподготовки делал из бывалых фронтовиков настоящих спецназовцев, не хуже «бранденбуржцев». В группы обязательно включали радистов, специалистов-подрывников, а в зависимости от назначения ещё и снайперов, инструкторов по рукопашному бою и стрелковой подготовке. Диверсанты могли получать конкретные задания, выполняемые силами исключительно группы, или же выходили на контакт с существующими партизанскими отрядами, или же сами их организовывали, становясь ядром будущего соединения.

Главное, подобная практика на порядок увеличила профессионализм действий «лесных мстителей» и позволяла координировать действия партизан из «Центра».

Но и гитлеровцы умели адекватно реагировать. Педантичные немцы старались принять любые возможные меры по защите от партизанских налётов. Ещё летом 1941 года ими создавались специальные конные патрули, контролировавшие объекты инфраструктуры, дороги, а солдатам запрещалось находиться вне части поодиночке и безоружными. Но вскоре стало понятно, что эти мероприятия совершенно неэффективны.

Чуть позже в тылу развернули значительное число охранных и полицейских частей, которые специализировались исключительно на партизанах, но и их действия нельзя назвать успешными. «Лесные мстители» наносили удары из засад, продолжали совершать диверсии, но столкновения с более сильным противником избегали, отступая в глубь лесов. Немцы и другие бойцы охранных частей (вспомним про «соловьёв» – украинцев) отыгрывались на мирных жителях, совершая показательные казни. Иногда эти меры приносили свой результат, и партизаны, чьих близких изуверски казнили, бросались в бой, попадая в заранее подготовленные ловушки. Но сражаться с охваченными праведной яростью «мстителями» было ещё тем делом – «красные» не знали жалости ни к себе, ни к противнику, и очень дорого продавали свои жизни.

Для того чтобы эффективнее контролировать оккупированную территорию, германцами была развёрнута система опорных пунктов, связанных между собой. «Укреплённые деревни» становились базами полицейских и охранных частей; опираясь на них, гитлеровцы совершали рейды вглубь партизанских районов и карательные акции. Но зачастую гарнизоны опорных пунктов сами становились целью нападений крупных отрядов «мстителей».

Пытались немцы защитить и железную дорогу – объект инфраструктуры, более всего страдавший от диверсий. Меры принимались самые серьёзные. Наиболее уязвимые места – мосты охранялись крупными подразделениями (не менее усиленного взвода), на вооружении которых было достаточно пулемётов, миномёты и зенитная артиллерия. Плюс ко всему мотоциклы и лёгкая бронетехника. Подходы к мостам перекрывали колючей проволокой (иногда по ней пускали ток) и минировали, деревья и кустарник вокруг вырубали, устанавливали дозорные вышки, оснащённые машингеверами и прожекторами. Двухкилометровая зона вокруг признавалась запретной для движения посторонних, дежурные расчёты открывали огонь на каждый шорох. Для гарнизона оборудовались пулемётные точки, дзоты и доты, блиндажи с надёжным перекрытием. Орешек очень крепкий, взять в лоб который было практически невозможно.

Железнодорожные переезды и наиболее опасные участки перегонов старались укрепить также. Но ведь сотни километров дороги подобным образом не перекроешь… Ограничивались вырубкой леса, возведением укрепленных стационарных постов, меняющимся графиком пускали бронелетучки и бронепоезда, над дорогой постоянно дежурила авиация… Тщетно. Удары по железке только учащались и усиливались, партизаны быстро набирали необходимый опыт.

Нацистами всесторонне практиковался захват заложников и их уничтожение – «лесные мстители» наносили ещё более чувствительные и дерзкие удары, выявляли и истребляли предателей, уничтожали немецких чиновников, отдавших приказ о казни. Кровь щедро лилась с обеих сторон, ответные удары следовали друг за другом, при этом более всего страдало местное население. Но простые люди понимали, кто истинный враг, понимали, ради чего и из-за чего страдают. Они знали, что удары по коммуникациям здесь очень выручают там, на фронте, а потому всячески пытались помочь «лесным мстителям», ряды которых регулярно пополнялись добровольцами.

Пытались немцы также изменить логистику перевозок, задействовать второстепенные линии, менять график движения – но эшелоны с ценными грузами и людьми снова шли под откос. Партизаны вовремя получали необходимую информацию и переносили направление ударов. Когда же диверсии на транспорте стали выполняться повсеместно, по чётко сработанному плану «Центра» (операции «Концерт», «Рельсовая война»), движение немецких эшелонов было вовсе парализовано.

Нейтрализовать советских партизан нацисты пытались как могли: помимо развёртывания охранных и полицейских частей бросали против «мстителей» войсковые части, активно задействовали авиацию и бронетехнику. Для борьбы с партизанами на базе первого панцерного корпуса был разработан даже специальный танк!

Но самым успешным опытом стало применение «охотничьих» ягдкоманд. Небольшие подразделения формировались из бывших егерей, лесничих, спортсменов-охотников. Им был знаком лес, они умели выждать «добычу» и метко стреляли, обладали богатым фронтовым опытом и оттого не стремились снова попасть в мясорубку полевых сражений. Специальный «лесной» камуфляж и первоклассное оружие делало бойцов ягдкоманд опасным противником, замотивированным выполнять свою новую работу качественно. На каждую группу выделялось по одному пулемёту, автоматы, ружейные гранатомёты, трофейные АВС и СВТ, в том числе с оптическими прицелами (они специализированно отбирались для ягдкоманд). Советские полуавтоматические винтовки плохо показали себя на фронте из-за своей капризности и многочисленных отказов. Но, как правило, всё это было следствием неумелой эксплуатации сложного в обращении оружия. В руках профессионалов из ягдкоманд СВТ-38, СВТ-40, АВС-36 полностью раскрыли свой немалый потенциал.

«Егерский спецназ» перенял тактику партизан, успешно организуя засады и слежки, грамотно отступая при столкновении с превосходящими силами противника. Местом внезапных нападений «охотников» становились партизанские тропы, потенциально наиболее уязвимые объекты инфраструктуры, деревни, которые, по данным немецкой разведки, снабжали «мстителей». Первоклассное вооружение небольших групп (10–15 человек), внезапность атаки и подготовленные позиции, камуфляж – всё это в сумме давало егерям значительное преимущество. Подвергались нападению отряды незначительной численности (от 5 до 20 человек), с более крупными соединениями бойцы ягдкоманд предпочитали не связываться (хотя при особой нужде могли атаковать и их). В числе «охотников» зачастую имелись радисты, которые в таком случае вызывали дополнительную поддержку и предупреждали о готовящейся диверсии.

Кроме того, навыки охотников и камуфляж позволяли егерям незаметно выслеживать партизан до расположения их баз. В таком случае «мстители» были практически обречены. Но и ягдкоманды несли потери.

Однако в Рейхе имелась ещё одна категория граждан, способных вести «охоту», но по определённым причинам не вошедших в число ягдкоманд. Браконьеры.

История создания зондеркоманды СС «Ораниенбаум», состоящей из браконьеров и специализированной под борьбу с партизанами, неотрывно связана с именем Оскара Дирлевангера. Ветеран Первой мировой, воевавший на Западном фронте, кавалер двух степеней Железного креста, ветеран фрайкора, принявший участие в борьбе с Рурской Красной армией в 20-е годы. Убеждённый нацист, вступивший в партию в самом начале её существования, Дирлевангер мог добиться высоких постов с такой-то биографией. Собственно, к этому всё и шло. Но погорел любвеобильный Оскар на растлении несовершеннолетней девочки из «Союза немецких девушек» и очутился на два года в тюрьме. Вышел, воевал в Испании в составе легиона «Кондор», заслужил испанский крест. Подал на апелляцию и был оправдан по всем статьям.

Именно он предложил формировать специальное подразделение из браконьеров, томящихся в заточении, и в дальнейшем стал их командиром. Браконьеры до того сидели в концлагере Заксенхаузен, а потому второй шанс восприняли серьёзно. Тем более зондеркоманда СС была далеко не тем 999-м батальоном, из которого практически невозможно вырваться (штрафные части в вермахте появились задолго до Красной армии). Другим было и оснащение, и отношение, имелись свои привилегии. Хотя присутствовал определённый процент дезертирств. И кто знает, возможно, кто-то из браконьеров, прошедший ад концлагерей, возненавидел нацистский режим и присоединился к партизанам? Всё может быть.

Однако зондеркоманда СС «Ораниенбаум» зарекомендовала себя в боях с партизанами с наилучшей стороны. И если в начале боевого пути она представляла собой ту же ягдкоманду, то в процессе боевых действий на смену погибшим браконьерам стали приходить уголовники. Они не искали возможности искупить свои прошлые преступления, нет. Они получили лицензию на новые: новые грабежи, новые изнасилования и новые убийства. Зондеркоманда СС «Ораниенбаум» со временем раздулась до бригады СС «Дирлевангер», выродившись в карательную часть, оставившую за собой в Белоруссии сотни пепелищ и тысячи трупов гражданского населения. Во время операции «Багратион» бригада сумела вырваться из БССР (что говорит не о профессионализме бойцов, а о том, что они просто бежали), а после приняла участие в подавлении Варшавского восстания. Естественно, уголовники Дирлевангера отметились нечеловеческой жестокостью и зверствами.

Но всему приходит конец. Бригада стала дивизией, но это не спасло её от уничтожения в 1945 году. Сам Оскар Дирлевангер попал в плен к союзникам, где, очевидно, надеялся спастись (многие эсэсовцы, сдавшиеся англичанам или американцам, сохранили не только жизнь, но и свободу). Может быть, так и получилось бы. Но попал Дирлевангер к французам, а последние, учтя некоторые личные факторы, посадили его в тюрьму, охраняемую польскими солдатами. Бывший комдив перед смертью испытал весь спектр «прелестей» и физических ощущений беспомощной жертвы. Какой мерой мерите, такой вам и воздастся.

Страна выдержала самое страшное в своей истории испытание. Выдержали фронтовики, своими жизнями платившие за жизнь и свободу родных и потомков. Выдержали работники тыла, работавшие в нечеловеческих условиях и всё же сумевшие обеспечить фронт большим количеством танков, самолётов, орудий, боеприпасов, чем весь европейский военно-промышленный концерн, работавший на Рейх. И ведь не мужики же работали, женщины и подростки…

Выдержали партизаны, нёсшие огромные потери, но сумевшие в значительной степени парализовать немецкие транспортные артерии.

И нисколько не умоляя мужество, самопожертвование и подвиг наших предков, стоит отметить, что подобное испытание народ не смог бы вынести без Божьей помощи.

Свершился завет – во время Великой Отечественной войны люди обратились к Богу. Миллионы матерей, жён, отцов молили Бога о спасении близких, сражавшихся на фронте. А на поле боя сотни, тысячи, миллионы душ павших воинов забирали Ангелы на Небеса. Ведь погибнуть за Отечество – значит принять смерть за други своя. А это одна из высших доблестей православного христианина.

– Ещё раз повторяю свой вопрос: откуда вы, ваше настоящее имя, в каком звании вы служили в подразделении специального назначения «Бранденбург-800»?

В блиндаже душно, несмотря на быстро наступающую осень и первые заморозки. Спёртый воздух обильно пропитан тяжёлым, разъедающим лёгкие запахом махры. С непривычки кружится голова; раздражая царапины, по щеке вниз сбегают горячие капельки пота.

Офицер «СМЕРШа» в капитанском звании (в погонах!), невысокий крепкий мужчина с бледным лицом и холодным взглядом голубых глаз, неотрывно смотрит на меня, ожидая ответа. Впрочем, он не торопит.

А мне просто лень. Попытка связаться с поляками из Армии Крайовой провалилась благодаря именно этому капитану. Расколоть мою «легенду» опытному контрразведчику не составит никакого труда, что он мне только что и продемонстрировал. Конечно, удивила скорость идентификации. Ну да ладно. Страха нет, надежды тоже. Потому барахтаться я буду так, чисто машинально.

– Никита Александрович Мещеряков, 1918 года рождения, сержант госбезопасности, прикомандирован 20 июня 1941 г. к штабу Западного военного округа. Как такового назначения я получить не успел, узнать сослуживцев тоже. Войну встретил под Брестом, находился на месте разрыва телефонной линии. Отступал в составе воинских подразделений 42-й стрелковой дивизии, был ранен. Спасли меня местные жители. Поправившись, приступил к созданию партизанского отряда.

– Складно получается. Прикомандирован перед самой войной, сослуживцев узнать не успел… Это, конечно, может объяснить, почему я вас не знал, ведь я до войны также служил в Западном военном округе. Точнее, не также, а просто служил. В отличие от вас, немецкого диверсанта.

– Ну что за глупость вы несёте? Ну какой немецкий диверсант?!

– Элитный! Элитный немецкий диверсант из элитного подразделения абвера. И подготовка у вас отличная, и уровень владения языком… Хотя последнее может объясняться просто: вы носитель языка, наверняка из белой эмиграции.

Лёгкая усмешка тронула мои губы. А капитан-то наверняка не уверен в том, что говорит. Может, снайперски угадал? А почему бы и нет? «Бранденбуржцы» в принципе могут быть просто наиболее узнаваемы. Тогда, конечно, стоит поломать комедию. Если только некоторая наигранность контрразведчика получилась сама собой, а не является частью тонкой психологической игры.

– Товарищ капитан, вы меня извините за прямоту, но что за чушь? Какой я к чёрту «бранденбуржец»?!

Я три года по местным лесам партизанил, сколько раз под пулями ходил! Или вы сейчас будете утверждать, что мой партизанский отряд также является «элитным» подразделением абвера?

– Были и такие мысли. Но эта версия уже отработана. Самый настоящий партизанский отряд, доблестно сражавшийся с фашистами. И журнал учёта ведения боевых действий вы предусмотрительно вели…

– Тогда как может немецкий диверсант, элитный (!), создать такой отряд и три года драться с фашистами?! С горсткой людей отбивать у эсэсовцев заложников?!

На сырой земле без ватника лежать уже холодно. Сентябрь – не май, аномальная летняя жара сменилась осенними холодами. Пока, правда, только ночными.

Над головой зашелестела листва, потревоженная лёгким порывом ветра. Плавно покружившись в воздухе, на чуть примятую траву опустился абсолютно жёлтый листок берёзки. Целую секунду я оторопело смотрю на него, в душе любуясь совершенной красотой природы и поражаясь величию творения Создателя. Целую секунду.

Лирику созерцания и лёгкую тоску, навеянную красотой увядающей природы, спугнул звук приближающихся моторов. Едут.

В последний раз пошевелившись, ещё глубже зарываюсь в опавшую листву, старательно сваленную в канаве у дороги. МП-38 пришлось подоткнуть под грудь, хотя это очень неудобно; правая рука легко сжимает гладкую деревянную ручку «колотушки», а в левой крепко стиснут асбестовый шарик. Дёрнуть за него, отсчитать от семи до одного и бросить связку гранат под колёса бронеавтомобиля – вот моя первая задача в предстоящем бою.

Самая опасная. Но и исполнить её никто, кроме меня, не сможет. И что самое интересное, я совершенно не боюсь. Страх и волнение перед боем куда-то уходят, точнее, переносятся на момент планирования операции. Вот тогда действительно страшно. Хотя, опять-таки, больше боюсь за людей и за успех дела, а не за собственную жизнь.

Впрочем, на этот раз страх заглушило бешенство. Холодная ярость, изжигающая изнутри, – плохой помощник при планировании засады, но какое на хрен планирование, если эти твари расстреливают заложников за каждый наш удар?

Когда первые шесть вагонов с боеприпасами на моих глазах полетели под откос вместе с зенитной платформой, я ликовал. Получилось! Не жалко было даже поездную бригаду – такая, ребята, у вас судьба. Вы не виноваты, что Красную Армию за неделю прогнали до Минска, и вы оказались под немцами. И то, что вы на совесть служили оккупантам, боясь за свои жизни и жизни ближних, я тоже не ставлю вам в вину. Так что и вы простите, что сегодня именно вам выпала столь тяжкая доля. Судьба.

Мы не стали обстреливать высыпавших из вагонов солдат железнодорожной охраны, сопровождавших груз. На их удачу, счетверённую флак-систему на второй платформе развернули именно в нашу сторону, а потому я не решился открыть огонь: зенитка выкосила бы нас в несколько очередей.

Как оказалось, я поступил правильно.

Ликование от первой удачной атаки по железнодорожным артериям ещё не отпустило, когда я на следующий день подходил к домику Виктора. Через него я рассчитывал узнать подробности. Ведь взрыва-то не было, груз наверняка остался цел, так что особенный интерес вызывали потери живой силы врага.

И даже когда я увидел скорбное, мертвенно-бледное лицо друга, моё сердце ещё отбивало весёлую чечётку.

– Они их расстреляли. 19 человек. Расстреляли, а тела вмуровали в земляное полотно, где сошли вагоны.

– Что?!

Ледяная волна ужаса захлестнула меня. Ноги как-то внезапно стали ватными и отказались держать тело; пришлось сесть.

– Немцы хватают заложников из местных и повсеместно объявляют, что только один раз «наказали» за гибель своих солдат так легко. Отныне за каждого погибшего они расстреляют по три заложника… Ты готов платить такую цену?

На несколько мгновений я оцепенел. Одна из мыслей, посетивших мою голову в тот момент, действительно была за прекращение всякой борьбы – такими темпами нас просто выдадут местные жители.

Но она была только одна «из».

– Нет, я не готов платить такую цену. А ты, Виктор, готов отказаться от борьбы с нечистью, что позволяет себе хватать и расстреливать невинных людей без всякого суда?

– Нет.

– Тогда мне нужна твоя помощь.

Всё было просто. Раз немцы чувствуют себя настолько уверенно, что расстреливают заложников на месте нападения, то оставалось грамотно выбрать это самое место и тщательно подготовиться.

Немцы – ребята грамотные и рукастые. За пару месяцев оккупации они уже сумели отмобилизовать трудовые ресурсы и вырубить лес рядом с железнодорожным полотном по 200 метров в каждую сторону. Причём срубленные деревья остались лежать на земле, затрудняя подходы к полотну. Так что близко и незаметно к железке не подберёшься, факт.

Перед проходом двух-трёх грузовых поездов обязательно проследует бронелетучка или дрезина с солдатами. Обычно их немного, где-то с отделение при одном, максимум двух пулемётах, расчёты которых открывают огонь на каждое подозрительное шевеление. Никак теперь нельзя шевелиться.

…Подробности нападения на дрезину встают перед глазами так чётко и ярко, будто оно происходят сейчас…

Мы, как и в прошлый раз, успели вытащить костыли и чуть сместить рельс с внешней стороны колеи. Шанс на то, что дрезина сойдёт, был ничтожно мал, но он был (пускай так себя и не оправдал). Главную цель мы достигли: дрезина остановилась.

Секунду спустя слитно ударил жиденький залп из двух выстрелов. Первыми, согласно плану, открыли огонь лучшие стрелки: Виктор (бывший снайпер) и Алексей (бывший егерь). Я отчётливо услышал металлический звон удара пули о каску; запрокинув голову, завалился первый номер расчёта. Унтер-офицер с простреленным плечом скрылся за броневым листом.

Следующее мгновение решало всё: или немцы дадут задний ход дрезине и выйдут из-под огня, или, уверенные в своём превосходстве, попробуют взять одиноких стрелков. Я, безусловно, выбрал бы первый вариант: даже два метких противника представляют отделению значительную угрозу.

Но уверовавшие в свою непобедимость после летних боёв, «гансы» повелись на мою уловку. Возможно, сыграло то, что бойцы железнодорожной охраны также мечтали о боевых наградах, которые тяжело заработать на рутинной и относительно безопасной службе.

Так или иначе, но в руках второго номера ожил «машингевер», установленный на станке с оптическим прицелом, а солдаты стали покидать дрезину с обратной от ударивших выстрелов стороны. С моей стороны.

«Дегтярёв танковый», снятый в своё время Лёхой-егерем с подбитой бэтэхи, аж рванул в руках от отдачи. Но за моей спиной четыре года владения пулемётом, так что короткие очереди уверенно уткнулись в тела фрицев, пронзая свинцом хрупкую человеческую плоть. Три «ганса» свалились в междупутье прежде, чем оставшиеся солдаты спрятались в колее.

В ответ довольно точно ударил МГ, практически мгновенно «нащупав» меня по пульсирующим вспышкам очередей. Но привычка готовить хоть маленький окопчик спасла нас со вторым номером: мы успели залечь прежде, чем веер свинца перепахал бруствер сверху. Опыт, приобретённый в Испании, успешно работает и здесь.

…А земля-то была стылой уже тогда, окопчик на секунду показался могилой…

Снова два чётких сухих выстрела родных «мосинок», и рёв «машингевера» оборвался на полуслове. Мгновенно взвалив пулемёт на бруствер, первой же очередью я свалил попытавшегося забраться в дрезину немца. Остальные снова залегли в колее, посчитав её надёжным укрытием. А зря. Перемычка рельсов тонкая, её прошибают обычные пулемётные, да даже винтовочные выстрелы.

– Огонь!

Лихорадочно дёргая затворы винтовок, в первый раз стреляют по живым людям мальчишки-комсомольцы, Мишка и Леонид. Страшное дело, когда в руки берут оружие подростки, вчерашние дети. Но выбора у них нет.

– Чего зачастили, олухи! Хорош бить по воробьям, цельтесь!

Красноармейцы ведут огонь заметно лучше. Оно и понятно: кадровая армия.

Но немцы не растерялись, несмотря на потери; ответный огонь сосредоточили именно по вспышкам пулемёта. В очередной раз приходится пригибаться от близкого удара пули.

И ведь есть у них шанс! Охрана первого же поезда отгонит нас, и тогда поставленных задач моему отряду уже не выполнить. Всего-то ещё десяток минут потерпят, и кто-то обязательно появится.

Пора.

– Владимир! Бери ДТ, перемещайся на запасную позицию.

– Задача всем! Я к дрезине, прикрываете плотным огнём! Как только дам знак, сразу ко мне!

Ну, с Богом!

«Лесной» камуфляж и плотный огонь моих бойцов позволяют незаметно пробежать метров сто по посадкам и зайти к немцам в тыл. Прикрываясь насыпью, подбираюсь к цели.

Мне остаётся не более 30 метров до дрезины, когда над броневыми листами с торца приподнимается раненый командир отделения. Он мгновенно реагирует, навскидку открыв огонь из автомата. На таком расстоянии очереди МП-38 смертельно опасны, но меня спасает выучка: на бегу прыгаю вперёд и перекатом ухожу из-под огня. Сухо щёлкают очереди моих стрелков, но опытный унтер вовремя успевает спрятаться за бронёй.

– Отделение! Всем огонь по южному краю! Сейчас я встану к пулемёту; под моим прикрытием двойками в дрезину! Метрах в 25 сзади засел русский, угостите его гранатами! – а неплохо-то унтер сориентировался! Если бы я не знал немецкий, всё могло бы получиться.

Не дожидаясь, пока ко мне полетят гранаты, рывком бросаюсь к насыпи. Боковым зрением замечаю летящие «колотушки», но метнули-то их наверняка без задержки, так что секунд семь у меня есть.

Семь секунд – это слишком для стометровки, но сейчас расстояние гораздо меньше. Однако я лечу вперёд так, будто за спиной выросли крылья.

Хлопки взрывов смешиваются с рёвом МГ и винтовочным залпом залёгших солдат. Но прежде, чем меня догнали осколки, я успеваю миновать земляное полотно и спрыгнуть с обратной стороны насыпи.

Пара ударов сердца – и я оказываюсь рядом с дрезиной. Над бортом уже показался первый немец. Он видит меня, его лицо кривится в гримасе ужаса и ярости. Унтер мгновенно реагирует и разворачивает пулемёт на станке. Выстрел!

Голова командира отделения резко дёргается назад, получив пулю из нагана.

Второй немец рывком перебрасывает своё тело через борт дрезины. Обогнув её, лицом к лицу встречаю ещё одного противника. Пальцы жмут на спусковой крючок раньше, чем я успеваю подумать. С пяти метров не промахиваюсь даже навскидку, ошеломлённый противник опрокидывается назад.

Над бортом резко встаёт «ганс» с МП-38 в руках. Кровь будто застывает в жилах; не слушающимися руками поднимаю револьвер, понимая, что уже опоздал. Все чувства обостряются до предела; отчётливо разбираю выстрел «мосинки». Немец падает, так и не успев дать смертельную для меня очередь.

В висках будто молоты стучат. Практически не соображая, бросаюсь вперёд, к уцелевшим фрицам. Но передо мной лежат только тела…

В общем, засада на железке удалась, причём без потерь с нашей стороны: выручили заранее подготовленные укрытия, а самую опасную часть операции я взял на себя. Правда, чуть было не поплатился за самонадеянность. Спас меня удачным выстрелом Мишка-комсомолец: сумел-таки парень взять точный прицел.

Говорят, что погнавшись за двумя зайцами, упустишь обоих, но мы выполнили обе поставленные задачи. Во-первых, немцы решили повториться, собрав заложников для расстрела на месте нападения. Им вполне могло показаться удачным его положение: совсем рядом к железке выходила грунтовка. Но именно поэтому я и выбрал для этот участок дороги, с дальним расчётом на ещё одну засаду.

Во-вторых, мы раздобыли всё необходимое для неё: запас гранат и боеприпасов к трофейным винтовкам, новенький МГ-34, автомат. Бойцы перевооружились «маузеровскими» карабинами, а оставшимися к «мосинкам» патронами мы набили диск к ДТ.

И теперь настал момент, когда нацисты и их подручные «бобики» должны поквитаться за расстрел мирных жителей…

Впереди куцей колонны следует бронеавтомобиль «бюссинг». Три трофейных «ЗИСа» набиты соответственно полицаями расстрельной команды и заложниками, замыкающим следует «ганомаг» с отделением эсэсовской «айнзацкоманды».

Броневик и бронетранспортёр – не танки, но земля подо мной начинает явственно дрожать. Чтобы видеть машины, приходится чуть приподнять голову. Рискую. Если немцы заметят меня раньше времени, живым не уйти.

Триста метров… Двести пятьдесят… Двести… Сто… Дёргаю асбестовый шарик, начинаю считать секунды.

На «пять» броневик рывком дёргается вперёд, набирая скорость. Экипаж что-то почуял, башня с автоматической пушкой разворачивается в мою сторону. В нос бьёт запах выхлопных газов, сменяя приятный и нежный аромат опавшей листы.

Твою дивизию! Сетка леденящего страха будто прижимает меня к земле. Встану, и меня на куски порвёт очередь 20-мм снарядов. Промедлю – и меня разорвёт собственная граната. Тело предательски цепенеет…

Но в голову тут же бьёт волна ярости: погибать, так с музыкой!

Уткнувшись лицом в листву продолжаю считать секунды. Три… два… «Бюссинг» практически поравнялся со мной!

Одна!

Резко распрямившись, кидаю связку вдогон проскочившему меня броневику. Гранаты касаются борта и тут же оглушительно взрываются. Для тонкой кормовой брони, прикрывающей бензобак, этого вполне достаточно: взрыв проламывает её и мгновенно воспламеняет бензин. «Бюссинг» в секунду превращается в ярко горящий костёр.

Одновременно хлёстко стучат выстрелы моих «кукушек», по машине с полицаями открывает огонь расчёт «Дегтярёва». Однако в ответ тут же огрызается «машингевер», спустя мгновение к нему присоединяется ещё один пулемёт. Открывают слаженный огонь эсэсовцы, прикрытые бортами бронетранспортёра, им вторят опомнившиеся «бобики».

Рывок вперёд, к первому «ЗИСу». Машина неподвижна, водитель погиб от меткого выстрела. На бегу вскидываю автомат и неприцельной очередью в упор срезаю двух полицаев, развёрнутых ко мне спиной. Вот теперь-то меня замечают.

Падение, перекат, короткая очередь. Тяжёлые пули калибра 9 мм отбрасывают тело уже мёртвого «бобика» на доски обшивки кузова. Перекат.

В ответ бьёт слитный залп сразу из трёх винтовок. Одна пуля царапает локоть, но другие вспарывают землю на месте, с которого я только что вёл огонь. Длинная очередь от груди: стреляю навскидку, лишь бы сбить прицел. Но одного зацепил; остальные залегают.

Бросок вперёд. Короткая очередь уверенно утыкается в туловище распластавшегося на земле «бобика». Кувырок через плечо, разворот к оставшемуся противнику. Жму на спуск.

В ответ сухо щёлкает: в рожке кончились патроны. В последнюю секунду нырнув к земле, пропускаю выстрел противника над головой.

Времени перезаряжать автомат нет. Вскакиваю на колени, одновременно рву из кобуры самовзводный «наган». Полицай успевает передёрнуть затвор винтовки.

Время в очередной раз будто замедляется, а все звуки боя доносятся как бы издалека. Сухо стучат три выстрела из револьвера. Ответная пуля уходит в небо: тело противника опрокидывается назад.

Ощущение времени и слух вновь возвращаются. Отмечаю про себя, что сквозь грохот перестрелки и истошные крики заложников совсем не слышно рокота «Дегтярёва», зато с противоположной стороны из леса бьёт трофейный «машингевер».

Трясущимися от возбуждения руками загоняю в автомат очередной магазин. Сердце рвётся из груди, бешено отбивая свой ритм. Сейчас…

На моих глазах две заложницы бросаются к лесу: нервы женщин не выдерживают. Будто издеваясь, уже поравнявшихся с деревьями баб одной очередью достают из пулемёта. Отчаянный женский визг обрывается на полуслове.

Внутри меня разливается жаркая волна гнева. Я замечаю тела других жителей, так же попытавшихся скрыться в лесу и хладнокровно расстрелянных эсэсовцами. Укол боли, вызванный запоздалым раскаянием, и пожар ярости сливаются в единую жажду мести. Твари…

Бросаю с задержкой в сторону расчёта две гранаты-«яйца». Результата не вижу, но, кажется, кто-то вскрикнул.

Немцы меня заметили. Водитель «ганомага» направляет машину в мою сторону, пулемётчик разворачивает МГ. Первая очередь проходит по бровке кювета.

А ведь мне некуда деваться! Дёрнусь в любую сторону – и тут же окажусь на мушке. Хотя и здесь меня скоро достанут…

С ужасом осознаю, что не слышу ни одного из своих пулемётов, ни выстрелов снайперов. Я один.

Двигатель «ганомага» рычит уже совсем рядом. Гранат нет. Инстинктивно вжимаюсь в землю: вот он, миг смерти. Как же хочется жить…

Мама…

Сухой выстрел «мосинки» обрывает рёв «машин-гевера».

Встаю в полный рост. Бронетранспортёр совсем рядом. Водитель, увидев меня, бьёт по газам и бросает машину вперёд. Сбить хочет.

В последний миг успеваю выпрыгнуть прямо из-под колёс БТР; «ганомаг» резко ныряет в кювет и с грохотом переворачивается, снеся пару деревьев.

Этот готов.

Со стороны немцев доносятся яростные вопли, перемешанные с проклятиями и отборными ругательствами. Ну что, ребята, кто кого? Сколько вас там осталось?

Справедливо спросить, а сколько осталось нас? Двое?!

Трёхлинейка в чьих-то руках уверенно бьёт по врагу. Кто-то из снайперов отчаянно продолжает бой, отвлекая немцев от жителей, эсэсовцы отвечают плотным ружейным огнём. Эх, если б остались гранаты!

Рывком перемахиваю через дорогу. Немцы замечают меня слишком поздно, их выстрелы не находят цель. В ответ даю короткую очередь: прижмите голову, ублюдки!

Трёхлинейка замолкает. Или снайпер ранен (а может быть, и убит), или «гансы» теперь находятся вне зоны его прицельной стрельбы, прикрытые откосом кювета.

Ко мне летят «колотушки». Много. Четыре штуки. Одна падает совсем рядом.

Отчаянно молясь, чтобы «гансы» кидали их не с задержкой, спешно откатываюсь в сторону. Эсэсовцы открывают огонь на моё шевеление; пули поднимают фонтанчики земли прямо перед лицом. Но целиться более метко им мешает высокая трава.

Взрыв!

Открытый рот и зажатые уши не позволили мне потерять сознание от удара, а осколки, слава Богу, прошли выше. Но всё равно тряхнуло меня крепко.

Неожиданно оживает трофейный «машингевер». Слишком длинные, неровные и рассеянные очереди выдают руку совсем неумелого стрелка. Подростка. Но эсэсовцам всё-таки приходится залечь: кого-то мой боец достал.

Понимая, что сейчас у нерадивого пулемётчика перегреется ствол, и очередной патрон пойдёт наперекос, бросаюсь вперёд. Ну, хоть ещё чуть-чуть…

«Гансы», залёгшие под огнём МГ, не замечают опасности. Пулемётная очередь резко обрывается; бойцы СС тут же привстают и бьют в ответ практически залпом.

Ударившие в упор по немцам очереди МП-38 завершают бой. Магазин опустошается за какой-то десяток секунд, но, кажется, всё кончено.

Только кажется. С земли на меня буквально прыгает гибкий и сильный эсэсовец, сжимая в руке длинный узкий кинжал.

Нацеленный в шею клинок принимаю на автомат и тут же получаю крепкий удар ноги в живот. Падаю на спину и тут же кувырком назад отступаю. Противник рвётся вперёд, выставив вперёд руку с кинжалом. Выхватываю финку из ножен на поясе.

Выстрел.

Враг оседает на колени. Из открывшегося рта бежит узкая струйка крови.

Фу-у, а я уже думал помериться с ним силами в ножевом бою…

Короткое облегчение сменяется тревогой: полный ярости и злобы взгляд немца способен прожечь дырку. В следующее мгновение он одним рывком бросается на меня.

Ошеломлённый, на одних рефлексах заученно ухожу в сторону, полосуя врага по руке, сжимающей кинжал, и достаю его шею обратным ударом клинка.

Бой окончен.

– Ну как, получилось?

– Да. Вот пироги и хлеб.

Ещё тёплые ковриги ароматных, хрустящих булок с яйцом, мясом, капустой и картошкой легли на расстеленный мешок, разом заполонив всё вокруг неповторимым духом выпечки. Сверху Виктор выложил пять здоровенных караваев ржаного хлеба, столько же добавил Миша.

– Ром, собирай людей, будем кушать.

Голодные глаза подошедших женщин весело засверкали. Да, такой пир нам предстоит впервые за последние три дня.

Пока оголодавший народ приступил к трапезе, мы с Виктором отошли в сторону.

– Что полицаи, не догадались?

Витя лишь довольно усмехнулся:

– Ты здорово придумал с отцом Николаем. После того, как вы «заперли» его дома и «попытались поджечь», никто в администрации даже мысли не допускает, что батюшка надумает помогать партизанам. Так что старушки смогли принести хлеб с пирогами открыто.

Хорошие бабульки, правильные. С ходу сообразили, что к чему, да ещё и людей уговорили в церковь хлеба напечь, в милость Богу. Полицаи унюхать хлебный дух смогли, а предъявить им нечего: в Храм несут, на панихиду, да батюшке на прокорм. Отец Николай себя поставил жёстко, с «бобиками» не знается, да и немцы к нему с большим уважением. Так что наших оборотней на литургии не видать, с лишними расспросами не лезут. А к бабкам? Да что с них взять, они в дом Божий пришли молиться. Тем более, что среди прихожан, принёсших хлеб, многие не имеют родственников в отряде. Не придерёшься. Вы-то как здесь, обживаетесь?

– Да хреновато. Вы гусиный жир, мёд с самогоном принесли? Чистые тряпки?

– Сколько смогли.

– Ну, вот теперь, может, и полегчает. Двое раненых преставились, третьего лихорадит. Раны обрабатывать надо, таблетки нужны. А обрабатывать практически нечем, бинты немецкие кончились. Только отваром брусничным поим… Сейчас первача махнёт, раны жиром обмажем, перебинтуем, может, и отойдёт.

– С едой-то что?

– Да что? Мы запасы егеря неплохо подъели, а собрать перед засадой много не получилось, другие были заботы. Силки мы, как пришли, все осмотрели и сняли, чтобы себя не обнаружить. Мясо засолили остатками соли, сейчас вялим, пока не трогаем. Запас крупы уже кончился, орехи тоже. Грибы, сушёная ягода, немного дикого мёду – вот и весь рацион. С ягодой и мёдом чай, с грибами и крупой варим похлёбку, орехи в закуску. Для раненых бульон с мясом птицы. Судя по всему, нам здесь надолго придётся осесть.

– Тут ты прав. Немцы крепко зашевелились. Гауптман Фогель нашему батюшке хвалился, что стянули два батальона пехоты, собрали всех полицаев. Будут прочёсывать лес, летуны обещали поддержку. То ли «Хеншели», то ли «Арадо». Даже артиллерия будет, миномётчиков за собой тянут. Готов к такому повороту?

– Если обнаружат, продержимся от силы полчаса. Но большего и не надо. Место для заимки Лёха правильное выбрал. Непроходимые буреломы, чаща. Сюда дороги-то никто до него не знал. И сейчас вряд ли кто найдёт. Опять же, «вход», по которому мы прошли и который в теории могут обнаружить немцы, – ты сам видел. Узкое горло, его двумя пулемётами удержать несложно будет. Против мин, правда, особо не навоюешь…

Егерь у нас был предусмотрительный парень. Выход ведёт на болота, там он гать проложил, опять же, только он её знал. Так что если нас «гансы» обнаружат, то полчаса продержаться, чтобы люди ушли, мы сможем.

Но не должны. Когда от засады сюда двигались, всю махру полицаев и немецкий табак высыпали, собаки след не возьмут. Опять же, огонь лишний раз не разводим, пищу готовим только в землянке, топим по-чёрному. Запах далеко не разносится. Из лагеря никого не выпускаем.

Пусть ищут. Больше недели, максимум двух, два батальона здесь не продержат. На фронте нужнее.

Мой товарищ лишь недоверчиво хмыкнул.

– Ты уверен?

– Не на сто процентов, но на фронте люди действительно нужнее. Сам подумай, у немцев таких сил под рукой здесь не было, значит, стянули из других районов, возможно, сняли с эшелонов. Не дадут им здесь столько времени ошиваться без результата.

– Дай Бог. Что с людьми, нашёл замену?

– Ну… Двое крепких мужиков есть. Глеб и Михаил. Тёзка медведя вон, кстати, землю выносит из свежей землянки. И силой, и статью в дальнего родственника, Михал Потапыча, да и характером… Если разобраться, не такой уж и дальний. Сильный мужик, немцев ненавидит крепко, у него семья при бомбёжке пропала. Хотел сам к нам в отряд, тут-то его полицаи и взяли. А Глеба ты в дозоре видел. Ничем особым не примечателен, обычный мужик, явно не герой. Может и отсиделся бы в сторонке, да судьба выбора не оставила. Ну ничего, у меня в отряде он в себя рано или поздно поверит, осмелеет. Если, конечно, жив останется. Опять же, в случае чего я могу рассчитывать на Романа. Он в армии служил в тридцатых, с «Дегтярёвым» обращаться умеет.

– Это тот, что ли, колченогий?

– Ну и что? Он травму на железке получил, тормозной башмак при накатывании состава в ногу вылетел. Так ему с пулемётом при случае не бегать придётся. В армии сержантом был, младший командир. Обстоятельный, сообразительный, крепкий. Я его начальником тылового отряда поставлю, будет баб охранять, да с едой что-то порешает. Я, как немцы успокоятся, всех боевых в другой лагерь выведу.

– Ну, хорошо. А старики?

– А что старики? Оба имеют боевой опыт, и по германской, и по гражданской. Из трёхлинеек поддержать смогут, хоть глаза и видят хреновато. Но ведь в поле – и жук мясо.

– А с молодым? Что с рукой? Воспаление сильное?

– Вчера вечером в сознание пришёл. Воспаление спадает, да только тяжело он этот удар судьбы принял. Не ест, поят силком.

– А поговорить с ним ты не пробовал?

– А что говорить? Пацан руку потерял, уже не боец.

Виктор внимательно посмотрел мне в глаза.

– Ты хочешь стать по-настоящему хорошим командиром? Пока ты им не являешься. Ведь хороший командир просто обязан беречь и ценить людей. Сейчас же они для тебя расходный материал, что в корне неправильно. Учти, жизнь мальчишки на тебе, и тебе за него отвечать перед Богом.

Слова Виктора запали мне в душу. Он уже ушёл, а я всё думал над тем, как смогу вернуть Лёньку. Долго думал.

– Ань, пойди-ка сюда!

Невысокая, крепенькая девушка лет восемнадцати, с довольно простыми чертами лица, но в то же время с тёплыми, живыми глазами и, что уж скрывать, довольно складной фигурой, оказалась единственной красивой женщиной в отряде. Она как магнит притягивает взгляды мужчин.

И это ещё одна причина увести бойцов в другой лагерь: бабе среди воюющих мужиков места нет. Не о том думать будут. Да и мне, честно говоря, спокойней.

– Да, Никита Александрович, что вы хотели?

И голос хоть и не особо мелодичный, но звонкий, приятный. А улыбка…

– Ань, что там Леонид? Кушал?

– Нет, отказывается, – неподдельно грустно ответила девушка. – Не ест уже второй день. Вообще ничего. Если так продолжится… Даже не знаю, что и думать.

– Понял.

Мальчишка лежит в единственной деревянной времянке на импровизированном лежаке из наваленных еловых лап, сверху накрытых трофейной курткой. Отвернулся, делает вид, что спит.

– Леонид.

Мой тихий призыв не нашёл отклика, но лёгкая дрожь плеч выдала парня.

– Леонид!

На повышение голоса парень реагирует. Сел, развернувшись ко мне лицом. Смотрит вниз, лицо тёмное. На щеках отчётливо различимы следы от ручейков слёз.

– Встать!!!

На мой окрик перепуганно разворачиваются ухаживающие за ранеными женщины. Кто-то из особо сердобольных заохал. Ну, конечно, жалейте его, жалейте, чтобы парень окончательно погас.

– Боец партизанского отряда Михайлов, почему вы сразу не встаёте, когда с вами разговаривает старший по званию?

Лицо пацана надо видеть. Точнее, глаза, в которых застыла боль вперемешку с ужасом. Боль понятна, а ужас от того, что я разговариваю с ним, увечным, в таком тоне и что-то требую. Неужели я ничего не понимаю?!

– Боец Михайлов, вы чего-то не поняли? Почему вы не участвовали в разворачивании лагеря? Думаете, ваша помощь была не нужна? У нас не хватает людей, а вы отлёживаетесь.

Парень снова задрожал, в глазах показались слёзы, первые капли которых уже побежали вниз.

– Или вы думаете, что я не способен понять вашей ситуации? Так вот, вы ошибаетесь. Я прекрасно понимаю сложившуюся ситуацию. Понимаю, что идёт война. Что гибнут люди. Что враг, который уже захватил часть нашей земли, позволяет себе истреблять гражданское население. И чтобы его остановить там, далеко-далеко на востоке, мы здесь должны делать всё от нас зависящее. А именно – пускать поезда под откос. Враг будет мстить, будет убивать заложников, а мы будем их отбивать. Будем наносить ответные удары. И для этого мне нужны люди. Посмотри, много ты видишь мужчин в лагере?

Лёня невольно направил взгляд в сторону открытого прохода, затем коротко отрицательно кивнул.

– Вот именно! Их не только немного, их практически нет. А ты – мужчина! И мне всё равно, что у тебя осталась одна рука. Ты можешь сжимать в ней гранату или нож, можешь придерживать пулемётную ленту, можешь стрелять из пистолета. Ты можешь кучу всего и одной рукой.

Да, ты не полноценный боец, в рейды я тебя уже не возьму. Но ты ведь не думал, что я включу в отряд вот этих людей?! Вот этих баб, вон ту девчонку, старика? Нет, конечно! Для гражданских будет создана отдельная база. Но ведь кто-то же должен будет их охранять? И кто-то должен быть связным между двумя лагерями. А если немцы и полицаи найдут лагерь – кто-то должен будет их задержать! Хоть и ценой своей жизни!

Вот этим человеком ты и будешь! И если ты за всю свою оставшуюся жизнь убьёшь хотя бы одного немца с одной рукой, так чем ты будешь хуже тех, кто погиб с обеими, не остановив ни одного врага? Лёня, пойми! Жизнь не закончилась, ты жив! Заражения не началось, а это большая удача. У тебя есть родители?

Парень лишь коротко кивнул, снова опустив глаза.

– Так неужели ты думаешь, что твои родные были бы счастливее, если бы узнали, что ты погиб? Глупый! Вот что самое страшное, что самое необратимое – смерть! Там, за чертой, обратного хода не будет. И поверь, любой из них, ушедших, был бы рад с тобой поменяться. Так что прежде, чем думать о том, что ты потерял, подумай о том, что у тебя осталось. А для родителей – хоть без рук и без ног, для них ты всегда останешься любимым сыном. Уйти сознательно, не в бою, а так – это предательство. И для родителей, и для нас!

На окончании фразы я вновь добавил металла в голос. Пусть не раскисает, он действительно нужен мне как боец.

– И последнее. Я бы понял тебя, если бы тебя ранили в пах. Вот тут да, для мужчины уже жизнь не мила. Ни одной девки…

– Вы думаете, на меня хоть кто-нибудь теперь посмотрит?

Я позволил себе лёгкую улыбку, впрочем, практически сразу стерев её с лица.

– Я задам тебе один вопрос, который уже задавал. Посмотри по сторонам. Ты видишь много мужчин? Нет? А знаешь, почему? Потому что идёт война. Потому что мужики на ней гибнут тысячами каждый день! И ты уже принял в ней участие, ты выжил в бою с сильным противником, ты был тяжело ранен, но рана не воспалилась. Ты получил возможность и моральное право выжить.

А ведь война кончится. Когда-нибудь. Ты представляешь, насколько баб будет больше, чем мужиков? Нет? А теперь представь.

Это жестоко и несправедливо, как и сама война. Она отнимает любимых, отнимает сыновей, женихов, отцов, мужей… Но это кончится. Люди с новой силой захотят жить, любить, рожать. И ты думаешь, что не найдётся женщины, которая будет рада принять в дом мужика? Да что там рука! Сколько с фронта покалеченными вернутся! И им будут рады, ведь многие не вернутся вообще!! А с целой рукой, да с двумя ногами, а главное, – тем, что болтается между ними, не пропадёшь, слово тебе даю!

Вот тут я позволил себе широко улыбнуться. Но и мальчишка наконец-то ответил несмелой улыбкой.

– На пирожок с курицей. Съешь медленно, тщательно пережёвывая каждый кусочек. Еды у нас немного, так что кушай не спеша, лучше насытишься. Тебе нужны силы, силы чтобы выжить. Будет ещё одно задание, но вначале выполни первое.

Мальчишка начал жевать. Ох, сколько усилий ему потребовалось, чтобы не заглотнуть ковригу разом! Но парень справился с собой.

– Держи! Это пистолет «люгер», под патрон 9 мм. Сильная штука на ближнем расстоянии. Теперь это твоё штатное боевое оружие. Твоя задача – освоить его в совершенстве. Смотри и запоминай, показываю один раз.

Дальше я наглядно продемонстрировал, как можно зарядить и разрядить пистолет, взвести на боевой взвод одной рукой, зажав его или между коленями, или в подмышечной впадине.

– Как наработаешь этот навык, приступай к тренировкам по правильному прицеливанию. Учись подолгу удерживать пистолет в руке, чтобы его вес стал «родным». Пробуй отжиматься, чтобы укрепить руку.

Как целиться: необходимо свести мушку с прорезью прицела в одну линию и навести их на цель; стрелять желательно в корпус. Пистолет будет дёргать при стрельбе, так что целься чуть ниже того места, куда хочешь попасть. Если твой противник движется вправо или влево, бери упреждение в половину человеческой фигуры. За спусковой крючок тяни плавно. Понял?

– Так точно!

– Вот и молодец. Приступай к занятиям!

Остро пахнущий кровью кусок зайчатины летит через забор. Заворчавший было пёс довольно быстро успокоился, принявшись за лакомство. Я бы и сам не отказался от свежего (только вчера из силков вытащили) мяса, да тебе сейчас важнее.

– Давай, Миша, быстрее!

Тёзка моего комсомольца, крепкий мужик с мощными кистями одним махом вогнал согнутый пополам гвоздь в дерево забора. Протягиваю сквозь него кусок нитки с асбестовым шариком на конце, привязанным за бечёвку к калитке.

– Порядок!

Двенадцатая «колотушка» находит своё место на входе в дом полицая. Надеюсь, моя идея сработает.

Немецкая граната М-24, «колотушка», довольно надёжная и удобная при броске, имеет один существенный минус – долгое время горение запала, чуть ли не десять секунд. Я очень рисковал, когда укорачивал запалы так, чтобы сократить это время до двух секунд. Но умение, вдолблённое мне в центре диверсионной подготовки «учебного полка Бранденбург-800», не подвело и на этот раз. И теперь я имею все основания надеяться, что заборы полицаев вскоре украсят оригинальные узоры из хозяйских кишок.

Все дома обойти не получилось: дозорный на вышке вполне смог бы заметить подозрительное движение на улицах. Но и двенадцать домов – это примерно половина отряда.

Основные силы полицайского гарнизона расположились в бывшем здании колхозного управления. Его обнесли широким, надёжным забором, поставили вышку, поверх ограды пустили колючую проволоку. Телефонные кабели тянутся в стороны двух соседних гарнизонов, так что озверевшие «бобики» чувствуют себя в относительной безопасности.

Только чувство это – ложно. Ландшафт с восточный стороны леса, окружающего деревню, идёт на подъём. Мне удалось найти точку в шестистах метрах от опорного пункта «бобиков», с которой бывший дом колхозного управления и его двор лежат перед нами, как на ладони.

Время! Сверяюсь с циферблатом трофейных часов: четыре часа двадцать восемь минут, «собачья вахта». Через 17 минут начнём.

Если бы не ранняя изморозь и первый, ещё не сошедший снег, да скирда сухого сена во дворе управы, то план нападения был бы другим, а скорее всего, я бы просто отказался от операции. Однако теперь есть возможность что-то различить и в ночной тьме.

Бежим на исходные. Восстановить форму после летнего ранения я до конца не сумел, так что через две минуты кислорода уже не хватает.

Вот и моя лёжка. Останавливаюсь. Восстанавливаю дыхание. Глотку дерёт от морозного воздуха. Ничего. Главное, хорошо отдышаться: мой выстрел первый и промахнуться я не должен.

– Время!

Парни заворочались, волнуются. Ничего, перед боем все хоть немного трусят.

Навожу прицел на чёрное пятно на верху вышки, чуть выделяющееся в общей темноте. Ещё секунда…

Сухой выстрел трёхлинейки – и фигура, едва различимая в ночи, падает с вышки. Мне вторит выстрел Виктора. Второй, третий… мой боевой товарищ стреляет зажигательными патронами по сену. С четвёртого оно разгорается, освещая двор гарнизона.

В деревне слышится первый взрыв. Ещё один. Ещё… я насчитываю девять гранатных разрывов. Оставшиеся трое, видимо, не слишком спешат на помощь товарищам, а может, обладают хорошей интуицией. Или и то, и другое.

Сзади раздаются частые шаги и тяжёлое дыхание запыхавшегося человека.

– Всё сделал?

– Так точно, командир, линию связи обрезал!

– Ну, вот и ладушки. Миша, давай к Виталику, огонь по команде.

Как я и предполагал, полицаи из отряда Черешни оказались не шибко смелыми бойцами. Вместо того, чтобы высыпать во двор (под пулемётные трассы нашего МГ), они открыли редкий (и бесполезный) огонь из окон во все стороны. Что главное – про сарай с заложниками, набитый до отвала, они и думать забыли.

А вот и их товарищи, что всё-таки показались по улице! И хотя сноп сена уже практически догорел, а основную часть света гасит забор, из восьми человек к своим пробилось только четверо. Ещё четыре «бобика» остались валяться на площади. Таков весьма средний результат нашей с Виктором стрельбы.

Только теперь полицаи сообразили, что по ним стреляют лишь из двух винтовок. Кто-то полез в окна с обратной стороны, попытался обойти дом и засечь вражеских стрелков.

Поздно.

– Огонь!

МГ-34 в руках моего единственного кадрового бойца, Глуханкина Виталия, ожил и ударил очередью бронебойно-зажигательных патронов по деревянному зданию управления. Вторая ушла в окно. Третья… Четвёртая… Пятая. На шестой лента с зажигательными патронами кончилась, но ценный боеприпас свою задачу выполнил: дом начал весело разгораться вместе с засевшими в нём «бобиками». Ноздри уловили запах древесного дыма, приправленного чем-то вроде палёной свиной кожи.

Так пахнет жжёная плоть.

Молодец Виталий, хорошо справился с пулемётом здоровой рукой.

Попытавшиеся сбежать полицаи нашли смерть под точными выстрелами Виктора и очередью вновь заработавшего МГ. Ну, теперь-то нам целиться гораздо легче: охваченный пожаром дом отлично освещает пространство вокруг.

Кожи лица коснулось тепло бушующего в деревне пламени. Хорошо горит! Главное, чтобы пожар не перекинулся на сарай.

Пять часов пять минут. Пора.

– Добивайте! Я на засаду!

В шести километрах располагается другой опорный пункт полиции, там базируется «летучий отряд»: группа, набранная только из пленных красноармейцев. Перемещаются на двуколках, есть даже пулемётная тачанка. За ними не водится таких грехов, как за ублюдками Черешнева, зато бывшие кадровые военные наиболее боеспособны среди полицаев.

Я уверен, что Черешня вызвал подмогу при первых выстрелах. Только вот линия ко второму (дальнему) гарнизону обрезана Михаилом, звуков боя там не услышат. А засаду я расположил на достаточном удалении от деревни – чтобы люди Черешни не слышали ударов топора по сухим древесным стволам. Правда, бежать теперь приходится из последних сил.

Фу-у! Кажется, успел, хотя на губах повисла пена – не хуже, чем у лошади.

– Двигайся, комсомолец, будешь придерживать ленту! – обращаюсь сжавшемуся в комок у МГ Михаилу.

А вот и конское ржание, перебивающее скрип тележных колёс. Ждать «летунов» пришлось всего пару минут, даже отдышаться толком не успел. Двуколок пять, на каждой, соответственно, по пять человек. А сердце-то стучит с перебоем: нас всего четверо против 25. Сдюжим ли? Не нужны сейчас эти мысли. Гнать их! Сейчас начнём!

Крепко уперев сошки трофейного пулемёта в землю и надёжно прижав приклад к плечу, навожу прицел на замыкающую тачанку с «максимом». Выдох. Мягко тяну на спуск.

В воздух тут же взмывает сигналка мертвенно-жёлтого цвета, выпущенная Козаковым из трофейной ракетницы.

Первая короткая очередь с силой бьёт по ушам.

Ещё не видя результата, повторно тяну за спуск.

В эти же секунды подрубленные молодые деревья в количестве двух штук падают на лесную дорогу, намертво блокируя гужевую колонну.

Третья очередь сбивает попытавшегося было рвануть в сторону возницу. Ещё двое «прилегли» на тачанке рядом с пулемётом, а четвёртая фигура корчится на земле.

Но кадровые бойцы есть кадровые бойцы: лихо матерясь, они спешно покидают подводы, укрываясь за телегами и в придорожной канаве. Большинство выбрало второе укрытие, как более надёжное. По нам стучат первые выстрелы.

Всё идёт по плану.

Через две секунды с противоположной стороны дороги раздаются взрывы 14 гранат – практически все оставшиеся «колотушки» и «яйца» я использовал на растяжках, заминировав удобный для обороны дренажный сток. Одновременно с флангов в спину «бобикам» открывается огонь из автомата и пистолета.

Добавляю очередь по неосторожно высунувшемуся полицаю. Враг падает.

Раздаётся два хлопка лёгких «яиц». Разошлись мои бойцы, хорошо бьют сволочей в спину!

На мне сосредоточивают огонь несколько стрелков из тех, кто не успел скатиться вниз. Стреляют довольно точно; кроме того, в нас летят несколько эргэдэшек. Пятьдесят разделяющих нас метров они не одолели, но прицел сбивают уверенно. Приходится перейти на запасную позицию, заодно меняю перегревшийся ствол.

Ошеломлённые внезапным нападением полицаи замешкались и потратили полученное время впустую: десять секунд спустя две ответные очереди прижимают только сейчас попытавшихся продвинуться вперёд «бобиков». Пулемётные трассы МГ, бьющегося в моих руках, раз за разом утыкаются в людские тела, выбивая врага одного за другим.

На голос автомата из канавы ударил ручной пулемёт Дегтярёва. Противник открыл огонь нервными, длинными очередями, но, кажется, я услышал короткий вскрик.

Похоже, достали Глеба.

Очередная граната – видимо, Леонида – заткнула очнувшийся было расчёт.

Близко ударившая пуля обдаёт фонтанчиком земли, больно стегнувшим по лицу. Невольно зажмурив глаза, пропускаю момент, когда четыре человека бросаются вперёд. Среди деревьев им легче укрыться, но повторно выпущенная сигнальная ракета осветила бегущие фигуры. Крепко уперев рукоятку пулемёта в плечо, мягко тяну за спуск. И ещё. И ещё – пока, неловко растопырив руки, на землю не падает последний полицай.

Надейтесь, что ваши матери никогда не узнают, кем стали их сыновья и какой конец приняли.

– Командир!!!

Один вид белого как полотно Мишки зарождает в душе самые худшие подозрения. Напряжённый, на грани крика, голос парня не добавляет уверенности.

– Что?

– Ромку… Ромку мёртвым нашли!

– Как?!

Роман был (теперь уже был) одним из бойцов «младшей» группы. Последних я обычно задействую в качестве связистов или на дежурствах в секретах.

– Он… Я его нашёл на пути к «бабскому» лагерю.

Так мы в просторечье называем лагерь гражданских, там действительно практически одни женщины. И, кажется, до меня начало доходить.

– А где же был его напарник?

Всех бойцов в отряде я разделил на двойки. Такая связка повышает уровень взаимодействия подразделения на поле боя – удачный опыт, наследованный у «Бранденбурга». У «младших» тоже есть свои пары.

– Командир… Рома был один.

– Понятно. К девкам, значит, гонял?

– К сестре.

– Да мне плевать, хоть к маме! Вы на войне или где?! Я тебя за каким хреном командиром отделения поставил, чтобы ты бойцов распускал?! Что с ним случилось?

– У него ножевое ранение в печень.

– Что-о?! Твою!!! Отряд, к бою!!

Недобрые предчувствия оправдались через десять минут: с севера послышался едва различимый гул самолётных моторов.

– Бего-о-ом!!! Бегом, быстрее! По ельнику к «бабскому» лагерю!

Только густой кусок елового бора мог как-то спрятать нас от воздушных охотников. Бежали мы вовремя: через две минуты лагерь обработали из пулемётов и закидали бомбами с двух «Хеншелей». Ещё минут пять промедления, и отряд бы уполовинили ударом с воздуха.

Вот только разрывы бомб-полусоток отчётливо слышатся и в стороне бабского лагеря…

Слёзы отчаяния, бессилия и ярости размазываются по лицу и мгновенно кристаллизуются на морозе. Их никто не видит: я вырвался вперёд, яростно работая палками, – люди не должны сомневаться в командире, знать о его слабости.

Но сам с собой я могу быть честен: это моя вина. Моя вина, что немецкий шпион прошёл сквозь посты и убил мальчишку. Моя вина, что расположение обоих лагерей стало известны врагу.

Моя вина, что я не смог организовать людей, не смог проследить за молодёжью. Мишка такой же пацан, тоскующий по родным, – как ему было не отпустить товарища к сестре? Да и не сумел вчерашний комсомолец дистанцироваться от ровесников, поставить себя над ними. Он предпочитает не командовать, а подавать товарищам пример.

Не знаю, сколько живых осталось в гражданском лагере, но немцы наверняка послали туда карательный отряд. Мы должны спасти уцелевших, мы должны их спасти…

Когда-то давно мой боевой товарищ рассказывал мне, что нет горше чувства, чем осознание того, что ты опоздал. Опоздал совсем на чуть-чуть. Но это чуть-чуть провело необратимую грань между жизнью и смертью.

И самое страшное – это когда понимаешь, что мог спасти людей, до последнего веривших, что ты успеешь, что ты защитишь. Как с этим жить?

Картины другой войны, картины нечеловеческой жестокости, которые я никогда не видел, встают перед глазами. Как же страшно опоздать!

Господи, помоги нам успеть, Господи, помоги!

Я не сразу разглядел среди деревьев большую группу лыжников, облачённых в маскхалаты. Они двигаются не слишком быстро, видимо, из-за отсутствия должной сноровки.

Мы практически выскочили на них, двигающихся колонной по двое. Но зашли с фланга, и фрицы нас пока не заметили.

Успели! Благодарю тебя, Господи!!!

Кровь огромным молотом стучит в висках от быстрого бега, ярости и восторга. Страх опоздать, сжимающий сердце ледяной рукой, наконец-то отступает, его место заполняет пьянящий азарт боя.

Падаю на колени, поднятой вверх рукой приказываю отделению остановиться. Команды, подаваемые знаками руки, – ещё одно наследие «Бранденбурга». Очень полезно, когда не хочешь обнаружить себя раньше времени.

Так же, знаками, приказываю бойцам рассредоточиться и взять цель.

– Achtung!! Alarm!!!

– Огонь!

Противник нас всё-таки заметил. Но мы успели дать первый точный залп прежде, чем немцы залегли. Человек семь фрицев упало, остальные ответили плотным огнём.

В прорезь прицела СВТ-38 ловлю пульсирующие вспышки автоматных очередей. Пистолетами-пулемётами вооружены командиры, они, как правило, грамотно ведут бой. Отличная цель для меткого стрелка.

Полуавтоматическая винтовка позволяет взять точный прицел и отправить в цель несколько пуль подряд, не сбиваясь на перезарядку. Сейчас первый выстрел ушёл с превышением: сказалась суматошная гонка на лыжах. Чуть опустив ствол винтовки, выпускаю ещё две пули; автоматная очередь обрывается. Веер снега, поднятый ударившей справа пулемётной очередью, бьёт в лицо; расчёт мгновенно нащупал меня. Перекатом ухожу от второго трасса, воткнувшегося в первую лёжку.

…Вспышка дикой боли, пронзившей левую руку, на мгновение гасит сознание…

Открываю глаза. От боли жутко мутит.

Пытаюсь сосредоточиться и разглядеть онемевшую руку. В глазах на секунду проясняется. Рана хреновая: оторван кусок бицепса, кровь течёт густым потоком.

Надо перевязать… Нет, сначала откатиться. Пулемётчик достанет.

Заметно ослабевшее тело слушается с трудом. Но два переката я всё-таки сумел сделать.

Чьи-то руки хватают меня за полушубок и тянут назад; сил сопротивляться нет. Вновь сфокусировав зрение, вижу лицо Сашки, одного из бойцов первого отделения.

Губ касается металлическое горло фляжки. Рефлекторно делаю первый глоток, горло обжигает неразведённый медицинский спирт. Дыхание перехватывает, кажется, что глотку обдало ледяным пламенем.

Но сознание проясняется, я вновь ясно вижу и оцениваю происходящее, пока Саша бинтует руку.

От немецких пулемётчиков меня спас наш расчёт. Когда люди разбирали матчасть оружия (а изучали они каждый имеющийся в нашем распоряжении образец), с МГ лучше всех себя показал Владимир Филин, один из отбитых заложников. Он впитывал знания, как губка, и на редких стрельбищах уверенно поражал цель, так что я счёл справедливым поставить его первым номером.

Но сейчас ему просто не хватило опыта. Стрелять он начал не сразу, проинструктированный о необходимости правильного выбора цели. Владимир спас меня, ведь именно его очереди заткнули первый пулемёт. Но настоящий бой – это не стрельбище, противник открывает огонь в ответ. И сегодня он оказался опытнее и точнее.

Филин не сумел даже подавить первый расчёт, заставил только переместиться. Сыграли нервы и тот факт, что в уже достаточно глубоком и мягком снегу не удалось устойчиво опереть МГ на сошки.

Немцы сосредоточили на проявившем себя пулемётчике плотный ружейный огонь, стремясь подавить Филина, также заговорили оба МГ.

Владимир сражался как мог, но не сумел справиться со страхом смерти. Пулемёт в его руках вёл длинные, рассеивающиеся очереди, не способные ударить точно. Он сумел ранить одного из номеров расчёта, но это был единственный успех. От точного попадания пули в голову погиб товарищ Филина и его второй номер, Василий Зайцев. Лишившись помощника, Владимир был вынужден прекратить стрельбу для замены ленты. Именно тогда прицельная трасса МГ ударила его в лицо.

Отделение неумолимо гибнет. Несколько недель подготовки и пара успешных диверсий не изменили того факта, что мои партизаны не имеют боевого опыта и должной стрелковой практики. Одного за одним людей выбивают меткие винтовочные выстрелы или прицельные очереди. Отделённый, Миша Шадов, фактически не способен вести бой как командир, зато его частые автоматные очереди не дают фрицам продвинуться по фронту. Только долго он не продержится.

– Миха!!! Гранаты! Давай гранатами!!!

– Infanterie, Granaten!

Немцы опережают нас, умело и ловко метая свои «колотушки», удобные для броска длинной деревянной ручкой. Они практически долетают до цели, но 50 разделяющих нас метров – слишком большая дистанция. Снег гасит фугасное действие и разлёт осколков не очень-то и сильной «колотушки».

В ответ с трёхсекундной задержкой (хоть чему-то научил) летят пять трофейных М-39, «яйца». Тоже не долетают, но, взрываясь в воздухе, достают вылезших вперёд фрицев градом осколков; кого-то наверняка ранило. И прицел мы им сбили, выиграв десяток секунд.

– Саш, к пулемёту! Миша!! Продолжай гасить их гранатами!!!

Пока мы ползём по-пластунски, забирая хорошую дугу, ещё два «яйца» летят к фрицам. Третьего гранатомётчика достаёт прицельная очередь из МГ, срезавшая парня во время броска. Взрыв подкидывает уже мёртвое тело…

Метрах в пятидесяти правее раздаётся учащённая стрельба. Ай, Виталя, молодец!

Я понимал, что возможен встречный бой, а потому разбил отряд по отделениям, двигающимся параллельно и на некоторой дистанции друг от друга. Это дало возможность хоть как-то оперировать имеющимися силами.

Нам же противостоят не менее пяти десятков немцев; связав боем первую группу, они смогли обойти нас с правого фланга. Но именно там их дожидался Виталий, разглядевший манёвр врага. Его отделение сумело подпустить фрицев максимально близко и открыть кинжальный огонь в упор.

Я наконец-то дополз до погибшего расчёта. Каждое движение отдаёт в раненой руке разрядами тока, пронзающими тело целиком. Но всё-таки я здесь.

– Саша, сшей ленту патронов на 300 и уползай, я прикрою.

– Командир, ты что?!

– Саш. Или я, или все. С пулемётом только у меня получится их задержать. Давай, пока они вперёд не рванули. Это приказ!.. Миша!! Уходите!

Шадов отвечает парой очередей в сторону немцев, ему вторит одинокий винтовочный выстрел.

Пока товарищ возится с лентой, устраиваю позицию. У расчёта не было ни защиты, ни упора для пулемёта. Но у меня теперь есть бруствер из их мёртвых тел, а сошки «машингевера» я воткнул в раны на груди Филина. Может быть, кощунство. Но вряд ли Владимир теперь обидится.

– Готово.

– Уходи!

Несмотря на боль, я чувствую руку, а значит, могу вести огонь. Приклад пулемёта наконец-то упирается в плечо, разнося по телу чувство какого-то надёжного спокойствия. Выдох…

Пулемёт в моих руках оживает в тот момент, когда человек семь немцев бросаются вперёд. Противник тут же залегает; но боль от отдачи «машингевера» такая дикая, что в глазах снова чернеет. Кажется, мои очереди ушли в молоко.

А вот оба вражеских расчёта мгновенно концентрируются на мне. Фонтаны крови и клочки вырванной плоти товарищей усыпают моё тело с ног до головы, бьют в лицо, мешая целиться.

Немцы начинают чередовать очереди на момент замены перегревшихся стволов. Одновременно стреляет только один пулемёт, зато огонь ведётся непрерывно.

Ну; давай же, давай!

Сильно рискуя, приподнимаюсь над «бруствером». Ловлю в прицел ближний расчёт. Тяну за спуск.

Нечеловеческая боль в левой руке вновь пронзает тело. Но я снова тяну за спуск. И ещё. Очереди автоматически получаются короткими, затем длиннее; но боль притупляется. Трассы моего пулемёта наконец-то находят противника.

Чудовищный взрыв бьёт в левое ухо. На этот раз острая боль пронзает голову. В ушах стоит лишь противный писк.

Щупаю место удара. На пальцах ощущается что-то липкое и горячее; на месте уха угадывается какой-то острый обрубок, прикосновение к которому лишь усиливает боль.

Ну, вот и всё.

Правой рукой нашариваю в кармане последнее «яйцо». Раскручиваю колпачок и дёргаю за нитку.

Двадцать два, двадцать два.

Бросаю гранату куда-то вперёд.

Нашариваю правой рукой рукоять трофейного «люгера»…

Над столом витает умопомрачительный аромат печёного на углях мяса и свежего хлеба. По одному голодному взгляду мужиков сразу становится понятно, что сил сдерживать себя у них практически не осталось.

Я крепко рискнул, решив проведать Виктора – лес после разгрома обоих лагерей стал чужим. Но пронесло. Верный друг был очень рад меня видеть и ко второму визиту без особых проблем организовал свежий хлеб, сало, пироги, душицу, соль и яблочное вино для маринада.

На углях я лично испёк куски медвежьих окороков, мясо которых мариновал в вине с солью и душицей на протяжении пяти часов. Почему именно медведь? Да потому, что наш последний бой с немцами и воздушный налёт разбудил сразу нескольких зверей. Как минимум, двух. И в отличие от разумного и очень осторожного «хозяина леса», летом не спешащего встречаться с человеком, зимние шатуны рассматривают нас в качестве доступного рациона. Один из людоедов сумел даже ранить дозорного. Молодой парень, стоящий в секрете, не ожидал нападения огромного хищника, подкравшегося практически бесшумно. Слава Богу, его товарищ оказался более решительным и вовремя успел дать очередь из ДП в упор.

Второго зверя поймали на «месте преступления». Понимая, что в лесу могут находиться как полицаи, так и немецкие посты, я категорически запретил охотиться. Единственным исключением стали силки. Так вот, когда Шадов Миша, действительно сравнимый с медведем силой и ростом, пошёл проверять немногочисленную добычу, он застал шатуна, дожирающего тушку несчастного зайца. Косого озверевшему от голода хищнику явно не хватило, так что он решил пообедать моим командиром разведчиком.

Позже Шадов рассказывал:

– Он как заорёт! А я, хоть и поджилки трясутся, ору в ответ! Ну, Михал Потапыч ко мне, на дыбы встаёт, а я ему раз! – и штыком в горло! Он лапами ствол винтовки как схватил, так чуть ли не вырвал её, но я на спуск нажать успел. Выстрела даже слышно не было!

– А не боялся, что сразу бросится?

– Так мне деды рассказывали, что медведь перед атакой на дыбы встаёт, вот в этот момент его на рогатину и брать надо. Я как увидел зверя, так дедову науку сразу и вспомнил, благо штык с собой был.

– Миша, Миша, что ж тебе, родственника жалко не было?

– Ахахаха!

– Какой он к хренам родственник?! Если б я его тогда не застрелил, сейчас бы шатун уже кости мои обгладывал!

Помимо нарезки сала с хлебом и медвежьего деликатеса, на столе стоят плошки с холодцом, сваренным из попавших в силки зайца и тетерева, жареные на углях окуни и стопки с первачом, настоянном на рябине. Ведь догадался же кто-то в своё время прихватить самогонный аппарат! А кто-то взял всё необходимое, чтобы бурить лунки и ловить зимнюю рыбу. Запасливый у нас народ!

Но не роскошный (по нашим партизанским меркам) стол станет сегодня гвоздём программы…

– Дорогие товарищи!

За столом собрались двенадцать из восемнадцати оставшихся в живых бойцов отряда, включая и меня. Мальчишки на равных с мужиками: война уравняла возраст.

Шесть человек регулярно несут службу в секретах; провожая вечером дозор, я каждого поздравил с наступающим праздником, искренне улыбаясь и крепко сжимая протянутые руки. Ребята и мужчины заметно светлели лицом и поздравляли в ответ.

На этот раз в секреты пошли добровольцы. На каждую пару я выделил по банке трофейных консервированных сосисок (самое вкусное из немецкого сухпая), паре пирогов и копчёное мясо. Добровольцев заранее предупредили, что после смены их дождётся медведь, первач и командир.

Людям, после всех невзгод и ударов судьбы, после всех потерь нужен был праздник. Хотя бы на один день забыть, что идёт война, и вздохнуть полной грудью, они это заслужили. Естественно, в разумных пределах и с соблюдением необходимой осторожности.

За моим столом собрались только воины. Здесь нет мужчин из гражданского лагеря и женщин, исключение составили Леонид и Роман. Первый не раз бывал в бою, хотя и не состоит в боевой группе по понятным причинам. А второй – именно благодаря грамотным действиям коменданта люди эвакуировались, спасли раненых и сохранили большую часть уцелевших запасов. Так что Роман заслужил своё присутствие здесь, ведь он фактически спас всех нас от голода, а своих подопечных от полного уничтожения.

И, между прочим, он два часа ждал фрицев в засаде, давая возможность уцелевшим женщинам с детьми и стариками безопасно уйти. А ведь если бы немцы появились раньше, для Романа с его ногой шансов спастись… Потому, оценив мужество и толковые действия коменданта, я определил его место за праздничным столом среди своей «дружины».

– Сегодня 31 декабря, канун Нового года. Это хороший, светлый праздник. Вот только все мы помним, что принёс этот год, каким он был страшным. Все мы не раз ходили под смертью и каждый отдал этой войне свою жертву.

Чуть посветлевшие лица моих бородачей (не слежу я за внешним видом подчинённых!) сосредоточились. Тяжело думать о празднике, когда даже в поздравительную, праздничную речь командира вплетены слова скорби.

– Но сегодня мы не должны думать о бедах! Ведь сегодня Новый год, ребята…

Улыбка получается вымученной и неестественной. В потухших глазах боевых товарищей я читаю лишь одно желание: выпить и забыться.

– И по старой традиции в Новый год люди делают друг другу подарки. Я чту традиции, а потому подготовился. У меня сегодня есть для вас подарок, который вы вряд ли когда-то получали. И это не печёный медведь!

Наконец-то моя ирония достигает цели, зажигая первые улыбки. Люди, подняв стопки, смотрят уже с интересом. Откашлявшись, громко и чётко начинаю вещать:

– Итак, товарищи, мой подарок. 5 декабря 1941 года немецкие войска были остановлены под Москвой.

Эффектная пауза. Мужчины начинают переглядываться и ещё неуверенно улыбаться.

– Поправка: немецкие войска были остановлены раньше. А 5 декабря советские войска начали наступление.

В повисшей, звенящей тишине продолжаю, вначале тихо:

– И это наступление всё ещё продолжается. Сегодня. Сейчас. В эту минуту. Наша армия наступает! Мы!! Гоним!!! Немца!!!!

Мои слова имеют эффект разорвавшейся бомбы. Мужики ошеломлённо застыли с выпученными глазами.

– Фрицев отбросили от Москвы на сто – двести пятьдесят километров!!! Фрицы потеряли более пятисот тысяч человек!! Более тысячи танков!!! Примерно тысячу самолётов!!! Ребята! Братья!! Немца под Москвой разбили!!! Победа! Будет!! За нами!! Ура!!! За Победу!!!

– Урр-рраа-а-а!!!

Отчаянный рёв мужиков сотрясает землянку. Подавая пример, опрокидываю первую стопку, но продолжаю стоять. Эх, мужики… Не удержался никто. Потому что удержаться сейчас невозможно: я сам, вцепившись зубами в рукавицу, пытался сдержать слёзы, когда Виктор мне всё рассказал. Ещё два дня назад мы не имели общения с внешним миром, а я, узнав о начавшемся наступлении, решил не спешить с новостью.

Мои воины обнимаются, пряча глаза. Но содрогающиеся плечи большинства из них выдают мужиков с потрохами. Другие открыто смотрят вперёд, пытаясь улыбаться. Но и по их щекам бегут ручейки слёз.

Сколько же было выстрадано, сколько мы заплатили, чтобы сегодня узнать, что борьба наша не безнадёжна, что она имеет конечную, достижимую цель. Именно сегодня, сейчас, все мы (ну я-то позавчера) поверили в Победу! И пускай цена её безмерно высока. Пускай вряд ли все мы (а может быть, и никто) её увидим. Но теперь мы в неё верим. Верим, что наши дети будут жить на свободной земле свободными людьми. И заплатим за это любую цену.

– Товарищи, – негромко позвал я. – У меня второй тост. И он за вас. За вас, моих братьев по оружию! Ведь в нашей общей победе под Москвой есть и ваша заслуга. Наша заслуга.

До фронта не доехал батальон пехоты и полнокровная рота тяжёлых и средних танков, самых сильных машин рейха! Чтобы остановить их, потребовался бы полнокровный полк с артиллерией, а не три десятка заросших партизан!

Вновь на лицах моих воинов загораются улыбки. Ироничные улыбки, скрывающие великое облегчение: после новости о разгроме немцев каждый из нас ощутил, как с плеч свалилась огромная глыба.

– Так что я пью за вас, братья. За ваши твёрдые руки и острые глаза!

– Ура командиру, ура!!!

Выпили, обнялись. Продолжаю стоять.

– Ребята, третий тост. Сами знаете, за кого пьём… Помянем.

Третья стопка самогона (кстати, мягкий) опрокидывается в горло. Молча постояв с минуту, я наконец-то сажусь. Моему примеру следуют все собравшиеся.

– Представляете, как завтра мужики будут радоваться новости?

Подумав о реакции ещё ничего не знающих товарищей, мои бойцы вновь счастливо заулыбались. Думаю, тон непринуждённой обстановки я всё-таки сумел задать. Так, а теперь можно уже и самому попробовать, что из себя представляет медвежатинка… Хм, ничего так, чуть сладковатая…

– Осмотрел я всё, командир. Три круга сделали, потом ещё часов пять в засаде просидели. Никакого движения.

– А ничего не почувствовал? Чужого взгляда?

– Да… может, что и было. Но скорее просто как-то тревожно.

– Ладно, идите, отдыхайте. Завтра выходим полным составом.

Большинство раненых наконец-то восстановились, так что я решил вновь перейти к активным боевым действиям. Но проблема заключается в том, что и путейский инвентарь, и противотанковые мины остались в старом лагере. Не были в своё время эвакуированы и запасы НЗ.

Я понимаю, что фрицы наверняка облазали там каждый кустик. Но, во-первых, во время бомбёжки и миномётного обстрела часть землянок могло засыпать. Во-вторых, немного зная немцев, я готов предположить, что противотанковые мины остались в лагере. Если фрицы и не подготовили засаду (может, что и было, но вряд ли кто-то остался после двух месяцев бесполезного ожидания), то заминировать были просто обязаны. Немцы любят оставлять хитрые «сюрпризы»: уложат, к примеру, противотанковый блин, а под него укладывают противопехотку. Получается, неизвлекаемая мина, детонирующая при попытке её обезвредить.

Только я все эти приёмы знаю, умею разминировать. Если всё получится, то мы разживёмся взрывчаткой.

– Виталий, Миха! Собирайте людей, завтра выступаем! Приготовьте лыжи, почистите оружие, с собой максимальный боезапас.

В своё время я выбрал лагерь в живописном месте на крутой возвышенности. С одной стороны, его прикрывает глубокая расселина, а с другой широкая проплешина, оставшаяся после пожара. Оборонять удобно, противник в случае чего окажется на виду. Незаметно подойти к базе можно только по густому ельнику, часть которого примыкает к лагерю, а потому там всегда дежурил пулемётный расчёт. И по тем же соображениям проход по ельнику должны были заминировать в первую очередь.

Лыжи уютно скрипят по глубокому, но твёрдому снегу. Несмотря на мороз, в плотном полушубке тепло, но не жарко, и кажется, что я готов часами ходить на лыжах по зимнему лесу. Как же здесь красиво! На ветках деревьев повисли огромные шапки снега, прижимающие их к самой земле, придавая тем самым какой-то домашний и в то же время сказочный вид. Солнце отражается от наста миллиардами снежных звёздочек, а воздух! Как приятно наслаждаться его свежестью после душной землянки! Хочется просто остановиться и любоваться окружающей красотой… А ещё хочется разделить её с любимой.

Сердце кольнули воспоминания о Бискайе и Дунише. Насладится ли она когда-нибудь красотой зимнего русского леса, стоя рядом со мной?

Стоп. Пора гнать от себя ненужные мысли. Мы на войне, командир не должен думать о посторонних вещах.

Чувство тревоги становится тем сильнее, чем ближе мы подходим к базе. Что-то здесь не так.

– Шадов!

Идущий впереди со своими дозорными Михаил не сразу услышал мой негромкий оклик. После гибели первого отделения я назначил его командиром разведчиков, оставив в подчинении обоих уцелевших бойцов. Вчера они втроём обследовали подходы к лагерю (боясь мин, я запретил соваться внутрь), теперь снова идут впереди.

– Миш, приготовьте гранаты к бою, идёте впереди в 40 метрах. Дистанция не меньше десяти. Ваша задача дойти по проплешине до границы лагеря, дальше занимайте позицию. В случае чего, сразу падайте в снег!

– Есть!

– Виталий, Миха! Берёте каждый по три бойца, расходитесь по флангам. На проплешину не соваться, страхуете первую группу. Прохор! С оставшимися бойцами прикрой тыл. Я в центре, с пулемётчиками.

Из-за нехватки боеприпасов взяли с собой только один МГ. Пулемётчик у Виталика хороший, Алексей. Он отличился в прошлый раз, крепко ударив по эсэсовцам. Думаю, и сегодня справится в случае чего.

Группа Шадова двинулась вперёд. Ширина проплешины составляет не более 100 метров, для лыжников плёвое расстояние.

Вот они уже проскользили порядка 70 метров, до кромки леса осталось совсем чуть-чуть…

Чувство тревоги внутри меня становится всё сильнее. Такое ощущение, что из старого лагеря кто-то внимательно на меня смотрит. И даже более того: держит на мушке.

– Лёха, приготовьтесь к бою.

Алексей, уже подготовивший огневую точку, лишь серьёзно кивнул в ответ.

В морозной тишине леса вдруг послышался характерный металлический щелчок передёрнутого затвора. Послышался из лагеря.

– Миха, ложитесь!!!

Хлёсткий выстрел оборвал мои слова. Справа послышался приглушённый вскрик. Уже падая на снег, я увидел, что на месте глаза у Лёхи зияет сквозная рана. Из затылка первого номера толчками выливается кровь, перемешанная с мозгами.

Снайпер.

Мгновение спустя лагерь взорвался рёвом «машин-гевера» и десятком винтовочных выстрелов. Михаил Шадов, командир разведки и надёжный товарищ, в одиночку сумевший задержать немцев в прошлом бою, упал, прошитый пулемётной очередью. Сашка, боец, что, крепко рискуя, вытащил меня из-под пулемётных очередей, не успел даже нырнуть в снег, поймав пулю в голову.

Рома, последний из разведчиков, смог залечь и выстрелить в ответ. Но через несколько секунд в его тело уверенно уткнулась очередь МГ.

Слева и справа в сторону лагеря открыли огонь группы Глуханкина и Козакова. Вот только им мешает целиться искрящийся снег. Правда, он мешает и немцам, но у моих ребят нет снайпера.

Вражеский стрелок методично обрабатывает меня и уцелевшего пулемётчика. Мне удалось зарыться в снег, кроме того, снайперу мешает довольно толстый дуб, за который я откатился. Евгений, второй номер расчёта, скрылся за телом товарища. Немец, потратив три патрона впустую, видимо, решил выждать.

Сзади послышался скрип снега под лыжами.

– Прохор, твою дивизию, стоять! Снайпер работает!!!

Вражеский МГ зарычал вправо, по мальчишкам Козакова. Ох, твою же…

– Женя! Слушай сюда! ЖЕНЯ! Япона дивизия, соберись!

Ещё достаточно молодой парень не сразу совладал со страхом. На трясущиеся губы и мелко дрожащее лицо неприятно смотреть, но трусость пулемётчика странным образом придаёт мне уверенности.

– Значит так: я сейчас бросаю вперёд гранату, ты готовься резко вскочить и стартовать. Граната поднимет снег, он закроет нас от стрелка на пару секунд. Нам нужно пробежать на лыжах всего метров двадцать. Только старайся каждые метра четыре смещаться. Понял?

Парень лишь лихорадочно закивал в ответ.

Сворачиваю колпачок «колотушки», отрываю шарик. 1…3…5… Бросок.

Граната взрывается на восемь. Резво вскочив на лыжи, несусь на всех парах, петляя между деревьями.

Хлёсткий звук снайперского выстрела я не столько услышал, сколько почувствовал. А услышал я короткий вскрик боли и звук падающего позади тела. Женька скользил по прямой…

– Прохор, за мной!!!

Судя по выстрелам, немцев в засаде не так много. Можно, конечно, отступить. Но интуиция подсказывает, что этих нельзя просто так оставлять в тылу и что внезапно пришедший в голову план должен сработать.

Изо всех сил бежим к расселине, прикрывающей лагерь с тыла. Винтовочные выстрелы и пулемётная очередь раздаются впереди, а здесь лишь скрип ломающегося наста под лыжами да свист ветра в ушах… Вот и расселина.

– Паша, – разворачиваюсь к мальчишке, входящему в замыкающую группу. – Ты неплохо стреляешь, держи! А винтарь отдай Олегу.

Протягиваю мальчишке чудом уцелевшую в прошлом бою СВТ.

– Если кто покажется на склоне, сразу стреляй! Ты этим предупредишь нас. Винтовка автоматическая, перезарядка не нужна. Справишься?

Паша кивнул в ответ.

– Олег, цепляй штык, пригодится, а мне, уж извини, нужен твой автомат.

Боец молча и неохотно поменялся со мной.

– Готовы?

Прохор лишь зло оскалился, плотно сжав рукоятку трофейного МП-38. Олег и Ваня, ещё один молодой боец, уверенно кивнули.

– Вперёд!

Не зря я гонял своих на лыжах. Никто не завалился на крутом спуске, каждый сумел грамотно сгруппироваться и перенести вес тела вперёд.

Резво переступая «ёлочкой», бежим на подъём.

Выстрел СВТ раздался, когда я уже практически оседлал гребень. В ответ ударил слитный залп двух винтовок и автомата.

Падаю в снег, выхватываю последнюю гранату, «яйцо», дёргаю шарик. Прохор присел рядом, держа гребень на прицеле. Прикрывает.

СВТ за спиной бьёт ещё и ещё, но противник уверенно отвечает в ответ.

3–4… Бросок!

– Вперёд!

Мой окрик совпадает с разрывом гранаты.

Последние три метра преодолеваем уже без лыж, снег здесь не такой глубокий.

Бросаю своё тело вперёд, ожидая, что в него вопьётся автоматная очередь. Нет, пронесло. Автоматчик валяется лицом в снегу и мозгами наружу, ещё один немец отчаянно орёт, зажимая глаза. Третий стрелок круто развернулся, ловя мою фигуру в прицел, но короткая очередь практически в упор отбросила его назад.

– Гранаты!

Олег протягивает мне «колотушку». Выждав три секунды, дружно метаем четыре гранаты в сторону рычащего МГ.

– УРА-А-А!

Орём от переизбытка страха и ненависти. Сейчас мы вам, твари, устроим ближний бой!

К позициям стрелков ведут утоптанные в снегу дорожки. Видимо, немцы прочно окопались в нашем лагере, и засада ожидала нас всё прошедшее время.

В мою сторону разворачиваются два стрелка. Падение, перекат, и две короткие очереди утыкаются в тела фрицев. Не ожидали, мрази?

Краем глаза замечаю, как Олег стреляет в ближнего к нему немца. Тот успевает упасть, а его камрад берёт на мушку незадачливого бойца.

Моя очередь ударила одновременно с его выстрелом. Немец упал, но и Олег осел на колени, держась за живот.

Второй фриц берёт на мушку уже меня. Прыгнуть в снег успеваю в последний момент: враг бьёт очень метко, пуля вырвала клок полушубка, царапнув кожу.

Я не заметил, как Олег поднялся, но увидел, как он отчаянным рывком пробегает десяток метров до врага. Немец выстрелил с колен в упор, но тут же получил удар штыком в живот.

На моём фланге противник, кажется, кончился. Но слева бой продолжается, стучат автоматные очереди Прохора.

Пробегаю вперёд, мельком бросив взгляд на позицию пулемётного расчёта. Кажется, осколки «колотушек» крепко ударили по фрицам: три тела застыли в неестественных позах, снег вокруг густо пропитан кровью.

Отвернувшись, продолжаю движение.

Хруст снега за спиной заставляет инстинктивно нырнуть вниз. Вовремя: пулемётная очередь проходит над головой. Израненный фриц целится в меня из «машингевера», но ослабевшие руки предательски выпускают пулемёт. Немец ошарашенно смотрит себе под ноги целую секунду, после чего закрывает глаза.

Жму на спуск автомата. Сухой щелчок затвора.

Перекос!

Враг, свирепо улыбнувшись, бросается вперёд, выхватив охотничий нож с широким изогнутым лезвием. Бьёт сверху вниз; боец явно неумелый.

Левой блокирую атакующую руку. Разворот корпуса, одновременно кисть правой кладу на кулак противника, сжимающий рукоятку клинка. Заканчивая разворот, пропускаю его руку над собой. Нож по инерции входит в живот врага.

Оттолкнув в сторону уже мёртвое тело, выхватываю из кобуры трофейный «люгер». Времени возиться с перекосом нет.

Прохор и Иван ушли на левый фланг с начала боя. Исполненный ярости, Прохор не очень умело использовал имеющееся в его руках оружие, достаточно эффективное в ближнем бою. Очереди МП-38 получались длинными и рассеянными, что не давало ему возможности взять точный прицел.

Двое немцев сумели прижать его меткими выстрелами, ранили в руку. Но в этот момент их обошёл Ваня и, точно послав пулю, свалил одного врага.

Вот только эта пара была вооружена трофейными самозарядками. Второй немец наверняка бы успел прикончить парня.

Его опередил Прохор. Бешено заревев от отчаяния и ненависти, он бросился вперёд. Патроны в обоих рожках закончились, но рассвирепевший мужик схватил фашиста за горло и с рыком его раздавил. Ошарашенный немец успел до того дважды нажать на спуск, но в цель ушла только вторая пуля, ещё раз задев руку противника.

Я поспел к моменту, когда «ганс» перестал уже дёргаться в тисках рук Прохора. Кажется, бой окончен.

Но где же снайпер?

Ответ на свой вопрос я получил две минуты спустя, ещё раз осторожно обойдя лагерь. Снайпер лежал рядом с пулемётчиками. Он был жив и медленно приходил в себя.

– О, я много слышал о бойцах СС! Вы такие смелые и умелые в бою, и ведь это правда! Нет, честно, аплодирую стоя, вы действительно отличные бойцы. Правда и то, что вы бессердечные ублюдки без всякой совести и сострадания. Но истинно ли утверждение, что вы невосприимчивы к боли и свободно выдерживаете любые пытки?

Немец затравленно смотрит на меня, но разговаривать не пытается. Хотя разговорным немецким я владею достаточно для того, чтобы свободно изъясняться. Где-то даже литературно красочно.

– У нас есть два пути: я сейчас вспорю тебе живот и намотаю кишки на руку, а после начну их жечь. Ты будешь жить ещё какое-то время и испытаешь такую палитру чувств… Или ты всё добровольно расскажешь. Так что, я приступаю?

Не стоит думать, что я шучу. На этом ублюдке висят четыре жизни моих бойцов. Помахивая трофейным ножом перед его носом и обещая жестокие пытки, я нисколько не кривлю душой. Если вдуматься, то даже недоговариваю, просто ещё не всё обдумал.

– А зачем мне вам что-то говорить? Ведь меня всё равно ждёт смерть?

Подал голос. Хорошо, а то я честно думал, что этих фанатиков действительно отучают бояться боли и смерти.

– Не спорю, вот только умереть можно по-разному. Я сейчас сделаю всё, о чём говорил, вырежу из тебя необходимую информацию, а потом оттащу твоё полуживое тело в лес и брошу где-нибудь подальше. Спорим, что волки начнут жрать тебя живьём раньше, чем ты замёрзнешь или издохнешь от потери крови?

А вот другой вариант, ампула с ядом. Быстро и безболезненно. И бонус, если, конечно, захочешь: у нас есть своя рябиновая настойка, могу налить.

– Продать товарищей за кружку шнапса? Вы серьёзно?

Немец иронизирует, пытается храбриться. Короткий удар, и нож на всю глубину уходит в мякоть бедра. Дикий крик эсэсовца сотрясает землянку. Ничего, это только начало.

Медленно, невыносимо медленно проворачиваю клинок в плоти врага. Ох, чую, сейчас ты запоёшь…

– Слышишь ты, тва-а-р-рь… Ты убил сегодня четверых моих бойцов. За это тебя ждёт не просто смерть, тебя ждут такие муки… Я буду очень изобретателен. Ты будешь мечтать о смерти!

– Я скажу! Я всё скажу, только выньте нож!! Пожалуйста!!!

– Нет. Во-первых, ты ещё ничего интересного не сказал, во-вторых, клинок в ране блокирует кровотечение. Перевязывать тебя, мразь, как-то не хочется. Эсэсовец… – иронично комментирую, кивая на рунические петлицы. – Вижу, что слухи о вас весьма преувеличены.

– Я не эсэсовец! Точнее, не совсем эсэсовец. Моя «зондеркоманда» СС «Ораниенбург» создана из браконьеров, сидящих в концлагерях и уголовников. Большинство из нас до момента освобождения не имели никакого отношения к СС. Мы не проходили специальной подготовки в замках, мы даже не знаем, что там происходит!

– Интересно… Так-так. Ты заслужил порцию настойки в качестве обезболивающего.

Вот, выпей-ка и продолжи рассказ.

Немец, с трудом оторвавшись от чарки, продолжил:

– Отряд создали для борьбы с партизанами. В 40-м году отправили в Польшу, где мы приняли участие в борьбе с лесными бан…

– Да ты договаривай, не стесняйся! Бандитами.

– Да, бандитами… На первых порах подразделение формировалось исключительно из сидящих браконьеров. Наши навыки охотников, умение ориентироваться в лесу и читать следы здорово нам помогли в борьбе с польскими партизанами. Команда увеличилась в размерах, но пополнять её после потерь стали обычными уголовниками.

– Вот как! Не жалуешь их?

Немец секунду колебался.

– Нет. Большинство браконьеров получили шанс искупить свои преступления и честно сражались. А бандиты используют любую возможность, чтобы продолжить грабить, насиловать и убивать.

– Ох ты, как заговорил-то! Неужели в Польше не поимели ни одной молоденькой панночки? Не пытали пленных и не убивали их после?

– Было всякое, господин офицер. Но не так, как сейчас.

– Хорошо, допустим. Что дальше, как вы здесь оказались?

– Батальон перебросили в Белоруссию в начале января. Но основные силы ведут бои восточнее, где больше партизан. Наше отделение Оскар выделил исключительно по просьбе оберста Рихтера, командира местного гарнизона.

– Вы всё время находились в засаде?

– С момента прибытия. Оберст верно рассчитал, что вы попробуете вернуться на базу. Нам был придан радист, мы постоянно имели связь с гарнизоном и, в случае чего, вызвали бы подмогу.

– Почему же она не пришла?

– Когда ваш отряд вышел к лагерю, мы передали сообщение о наблюдении небольшой группы противника. В начале боя излишне увлеклись и пропустили удар с тыла. Радист был рядом со мной. Скорее всего, его накрыло гранатой. А может, только повредило рацию, после чего он погиб в бою. В любом случае, он не успел вовремя сообщить, что ситуация стала критической, раз вы смогли свободно уйти.

– Последний вопрос: кто такой Оскар? Ваш командир?

– Так точно, Оскар Дирлевангер, это по его инициативе команду стали формировать из браконьеров, наделив столь высоким статусом.

– Расскажи про него.

– Ветеран мировой войны, за Западный фронт имеет два Железных креста. После Версальского мира вступил во фрайкор, сражался с Красной Армией в Руре.

В НСДАП практически с самого зарождения партии, но был исключён и арестован за связь с малолеткой. Отсидел два года, после ушёл добровольцем в Испанию, воевал в «Кондоре», имеет Испанский крест. Его реабилитировали, восстановили в партии и приняли в СС, где Дирлевангер выступил с предложением создать браконьерскую команду.

Ещё один «испанец».

– Значит, фронтовик с боевым опытом, а также заслуженный партиец?

– Так точно. И он не прячется за спины людей, сражается с врагом в первых рядах!

Типичный эсэсовец, храбрый и до безумия жестокий.

– Тем проще будет его убить.

– Судьба хранит Оскара, он был много раз ранен, но продолжает уничтожать вас!

Обречённый немец, ошалевший от боли и спиртного, начинает истерить. Ну ничего, я уже достаточно узнал.

– Он уничтожает нас, а мы уничтожаем вас. И сегодня у нас получилось лучше. Я узнал всё, что мне нужно.

В глазах бывшего браконьера отразилось смертное отчаяние.

– Я… я могу быть полезен. Вы можете обменять меня на ваших пленных! За меня отдадут трёх человек!

– Неинтересно.

– У меня есть полезная информация!

– Ну… Рассказывай.

– Через две недели нашу группу должна сменить «ягдкоманда».

– Охотники?

– Да. Подразделения, сформированные по опыту команды Дирлевангера. В них набирают егерей, лесничих и охотников, вооружают трофейными автоматическими карабинами и полуавтоматическими снайперскими винтовками, пулемётами и автоматами. Их командир уже успел переговорить с нашим, и если бы засада в лагере не удалась, они бы изменили тактику.

– Продолжай.

– Мне нужны гарантии, господин офицер.

– Это тебе не грозит, – показываю на ампулу. – Даю слово.

Глаза уже порядком захмелевшего фрица зажглись от дикой надежды.

– Они собираются устраивать засады у деревень, периодически меняясь. Командир «охотников» уверен, что кто-то из местных наверняка помогает партизанам, а значит, или сельчане относят хлеб в лес, или ваши приходят за ним в деревню. Он собирался отследить ходоков, найти лагерь и навести на него солдат гарнизона. Но я мог бы выйти на егерей, соврать, что сбежал, и завести в вашу засаду! Я могу быть вам полезен, очень полезен!

– Да ты и так оказался целым кладезем полезной информации. Ножу в твоей ноге больше не место.

Вскрик боли сопровождает извлечение клинка из раны. Густая, тёмная кровь сразу же устремилась по ноге, стекая вниз.

– Вы меня перевяжете?

В голосе эсэсовца сквозит надежда на лучший исход.

– Нет.

Короткий удар, и нож по рукоятку входит в горло врага.

А яд мне ещё пригодится.

Воинский эшелон начинает набирать скорость только на переезде. Вот бы его под откос пустить! Эх, ладно, надеюсь, наша «добыча» будет не хуже.

Операция по захвату переезда и уничтожению его гарнизона тщательно спланирована и обговорена до мелочей. А вот потом, в случае её успеха, начнётся голая импровизация. Очень рискованно. Но именно так нас в своё время учили действовать немецкие инструкторы: дерзко, быстро, используя любые доступные возможности и импровизируя на ходу.

– Ну что парни, готовы? Всё помните?

– Так точно.

– А должны были сказать «яволь».

– Яволь, герр оберштурмфюрер!

– Гут гемахт.

На мне трофейная офицерская форма с эсэсовскими знаками различия, соответствующими войсковому старшему лейтенанту, на бойцах – унтер-офицерская. Прохора мы «повысили» до обершарфюрера (фельдфебеля), а Пашку до штурммана (ефрейтора). Комплекты сшили из захваченной в поезде формы и знаков различия, снятых с людей Дирлевангера.

Сердце колотится бешено, но в то же время походка становится легче и гибче, волна адреналина и азарта наполняет движения, а не сковывает их. На секунду чувствую себя хищником, предвкушающим сладкую добычу.

Впрочем, если себя и своих людей я условно мог бы сравнить с волком, то немецкий гарнизон тянет на матёрого секача.

Переезд с обеих сторон прикрывают по два пулемётных гнезда, к которым ведут траншеи, соединяющие блиндажи и окопы полного профиля. Впереди натянута колючая проволока, висит предупреждающий знак: «мины». Отдельный ход сообщений ведёт к артиллерийской позиции, где в удобном капонире замаскирована трофейная «сорокапятка». Видно, германский командир – мужик хозяйственный, раз держит противотанковую пушку в глубоком тылу.

То же самое можно сказать про трофейный ДШК с противоположной стороны переезда. И ведь не подкопаешься: на советский крупнокалиберный пулемёт установлен зенитный прицел. Как же можно оставить столь важный железнодорожный объект без зенитного прикрытия!

По ту сторону путей расположился миномётный расчёт, со штатной 50-мм «трубой». Зато командирский блиндаж с радистом находится недалеко от орудия.

Немчики на переезде состоят в охранных частях, это не матёрые бойцы, сражающиеся на фронте. Впрочем, наличие опытных ветеранов исключать нельзя. И всё-таки безмятежная служба в глубоком тылу, да ещё совсем рядом с польской границей расслабляет даже прусских служак. Пока я наблюдал за гарнизоном, обратил внимание, что бойцы в первую очередь показывают служебное рвение. К примеру, пулемётчики занимают свои штатные места только при наличии движения через переезд, так же, как и дежурные у шлагбаумов. Одно отделение регулярно отдыхает в блиндажах.

Правда, немчики засуетились, увидев на дороге, ведущей из леса, офицера в сопровождении двух автоматчиков. Но показательная готовность нести службу и готовность к бою – это далеко не одно и то же.

Расстояние до переезда неумолимо сокращается.

– Готт мит унс, – негромко произношу я своим ребятам. Прохор и Паша, единственные в группе внешне подходящие на роль «арийцев», понимают мои слова и отвечают незаметными кивками. Не зря же учил своих бойцов немецкому.

«Бог с нами, ребята», – произношу я уже мысленно.

25 метров до переезда. Дежурные вытягиваются по струнке, командир, пятидесятилетний гауптман (видимо, вызвали из запаса старого служаку), выходит встречать вперёд. Ну конечно, целый оберштамфюрер СС! Что-то мне эта ситуация напоминает…

– Айне, цвай, драй, фир, – начинают негромкий отсчёт. Мои бойцы плавно смещаются за спину. Скрип свинчивающихся с «колотушек» колпачков практически не слышен.

10 метров. Запускаю левую руку за спину.

– Герр гауптман, разве вы не слышали стрельбу в лесу? Вы вызвали подкрепление?

– Герр оберштамфюрер, я не совсем понимаю…

Договорить он не успел. «Люгер» в левой руке извергает четыре пули. «Вальтер», мгновенно выхваченный тренированным движением правой, стреляет трижды. Огонь веду с 4-х метров, так что промахиваюсь всего один раз. Шесть мёртвых тел падают на землю у шлагбаума.

Две «колотушки» точно влетают в командирский блиндаж. Секунду спустя два негромких взрыва свидетельствуют об уничтожении радистов.

Хлёсткие выстрелы СВТ и очереди двух «машин-геверов» бьют с противоположной стороны. Бой начался.

Дежурные пулемётчики растерялись в первые секунды. А большего времени им никто не дал: трассы тяжёлых 9-мм пуль изрешетили солдат, только и успевших развернуть свои МГ.

Из ближнего ко мне блиндажа показался первый немец. Упал назад, с выбитым динамическим ударом глазом и дыркой в переносице. Три раза стреляю с колен в открытый проход. Ныряю в окоп, добавляю с обеих рук. Из-за спины в блиндаж летит «колотушка» в оборонительной рубашке, и тут же бьёт автоматная очередь. Ещё один немец падает в проходе, поймав три или четыре пули в живот; одновременно в блиндаже ухает глухой взрыв.

– Прикрой Прохора!

Дважды стреляю на движение. Запрыгиваю на гребень окопа, достаю «яйцо». Рву заранее отвинченный шарик. Стреляю два раза. Бросок! Снова стреляю. Сухой щелчок. Меняю магазин «люгера».

Закидываю в блиндаж вторую гранату. Дождавшись взрыва, бегом врываюсь в помещение. Два мгновенных выстрела на шевеление. Всё, контроль.

С той стороны бой завязался крутой, но пулемётные трассы бьют только из леса. Отчётливо слышны выстрелы СВТ. И крупнокалиберный ДШК, и МГ-34 на станках молчат. Значит, мои бойцы справились с задачей, в первые же секунды сняв пулемётчиков. Всё идёт по плану.

Прохор показался из противоположного блиндажа. Радостно кивает. Отлично, значит, целы оба. Показываю на зажатую в руке «колотушку» и три раза качаю ею. Боец понимает без слов: закидываем немцев гранатами, бросаем с задержкой в три секунды.

Возвращаюсь в блиндаж, достаю из стоящего в стороне ящика пяток гранат. Подхватываю вроде как целый МП-38 унтера. В голенища сапог засовываю рожки. Выбегаю.

Раскрутив крышечки на каждой «колотушке», начинаю бросать их через пути на звук выстрелов. Две гранаты взрываются в воздухе, ударив немцев осколками; ещё две прямо в окопах. Только одна не достигает цели.

Примерно та же ситуация складывается и у моих товарищей, правда, они бросают вдвое больше гранат.

В ответ с небольшими интервалами прилетают две «колотушки», одна попадает точно в траншею. Ныряю за угол извилистого окопа и падаю на дно, прикрыв руками голову. Не очень сильный взрыв три секунды спустя подсказывает мне, что кидали гранату без задержки.

– Парни! Вперёд!!

В теории, мы можем добить гарнизон только гранатами. Но поезд, бронедрезина или автоколонна могут показаться с минуты на минуту, и тогда блестяще начатый бой кончится для нас трагично.

Единственная автоматная очередь достаётся мне. Пули прошли рядом, но унтер бил неприцельно: снайперский огонь Мишки не даёт немцам высунуться из окопа. Мои пулемётчики временно прекращают огонь, чтобы не зацепить нас.

Прыжком в междупутье спасаюсь от встречной очереди. Краем глаза подмечаю, как атакуют мои бойцы. Отлично атакуют, грамотно прикрывая друг друга автоматным огнём.

Встаю, рывок вперёд. Показывается голова немца. Очередь от груди. Мимо. Перекат. Прячусь за рельсом, всё-таки какая-никакая, а защита. От пистолетной пули должен закрыть.

Приклад в плечо, три выдоха.

Показывается голова немца. Очередь. Противник исчезает под металлический лязг пробитой каски. Попал.

Высовывается ещё один, зло оскалив рот. Меня опережает Миха: пуля, посланная моим снайпером, поражает противника в затылок. От мощного удара у последнего из орбит вылетают глаза.

– Нихт шиссен!

Молодой ещё мальчишка, последний уцелевший боец гарнизона, поднимает руки. Его можно понять: просидев всю войну в тылу, он ни разу не был в настоящем бою и ни разу не видел насильственной смерти. А ведь она далека от описаний героического эпоса.

Очередь от груди обрывает мольбы немчика. Взял в руки оружие – значит воин. А пленных нам сейчас брать не с руки.

Сдвоенный взрыв слева. Над окопом показалась массивная фигура Прохора и тут же пропала в траншее. Секунду спустя из неё раздаётся глухой рокот трофейного МП-38.

Пашка прикрывает, посылая короткие очереди в сторону блиндажа.

Когда я подбежал, всё было кончено: огромный (по нашим меркам) немецкий гарнизон перестал существовать. Судя по глазам моих бойцов, они ошарашены и пока ещё не могут поверить в наш успех. Смотрю на часы. С начала боя прошло 7 минут 18 секунд.

– Соберитесь, времени мало! Прохор, к ДШК, две минуты на изучение, смени прицел! Ваньку бери в помощники. Паша, за мной!

Вот она, «сорокапятка»! Доработанная и модернизированная советами версия немецкой противотанковой 37-миллиметровки производства «Рейнметалл». Собственно, ради орудия я и начал весь сыр-бор с переездом. Надоело расшивать рельсы на перегоне, взрывчатки нет, а как разглядел пушку в замаскированном капонире, так аж руки загорелись, до чего же хочется пострелять!

С системой наводки справляюсь за несколько секунд: как-никак офицер-артиллерист, два года подготовки в Пуатье.

Начинаем ровнять орудийный капонир. Мне необходим сектор обстрела в сторону железнодорожных путей, так что приходится в быстром темпе работать лопатами, благо немцы – народ запасливый, шанцевого инструмента в избытке.

Подбегают ребята, начинают помогать. Не время.

– Виталя, Глеб, к пулемётам по обе стороны, сшивайте «бесконечные ленты», работаете без вторых номеров. Миха, остаёшься.

Хотя, стоп! Вначале убрать трупы!!

Интуиция подсказывает, что времени у нас в обрез.

Свистки локомотива послышались через пять минут.

Мы успели.

Поезд, как я и надеялся, показался со стороны кривой. Это означает, что машинист прилично сбросит скорость, а я смогу вести огонь по бортам заворачивающего состава.

Споро вращая рукоятками, корректирую требуемый угол прицеливания. Затем приникаю к панораме, вращая маховики подъёмного и поворотного механизмов, навожу прицел в нужную точку. Ну, вот и всё: центр перекрестья прицела совпадает с бортами платформ.

А чтой-то вы, камрады, везёте? Орудия? Стволы незнакомых мне пушек странным образом напоминают французскую дивизионную 3-дюймовку Шнайдера. Вот только лафеты совсем другие. Может быть, переделка? Очень даже в духе немецкой инженерной мысли.

Всего я насчитываю 20 платформ, на каждой по два орудия. Соответственно, в десяти крытых вагонах в середине состава немцы везут боеприпасы, в том числе осколочные снаряды калибра 75 мм. В теплушках же, помимо бойцов охраны, путешествуют орудийные расчёты.

Пушки охраняются достаточно крепко: в состав включены две теплушки с охраной и две платформы со станковыми пулемётами. Зениток нет: линия фронта далеко, так что сюда советские бомбардировщики не долетят. Наверняка платформы с флак-системами прицепят к составу ближе к границе.

Хвост поезда замыкает платформа с вмонтированным на ней панцером «двойкой». Судя по вращающейся башне танка, его экипаж готов открыть огонь в любую минуту. Опасный противник: скорострельная 20-миллиметровая автоматическая пушка в три очереди сметёт всю мою засаду.

– Глеб! Бегом ко мне!

Пару секунд спустя пулемётчик оказывается рядом.

– Передай Витале: как поезд остановится, бронебойно-зажигательными по хвостовой теплушке. Если забыл: это патроны с чёрным кольцом и светлым носиком. На Прохоре первая платформа с пулемётами, ты же открываешь огонь по ближней теплушке. Как Прохор закончит, пусть помогает тебе. Патронов не жалейте: отстреляться надо на максимум. Всё понял?

– Так точно!

Середина состава уже практически поравнялась с точкой прицела. Пора.

Выстрел!

Осколочный снаряд утыкается в борт четвёртого вагона, одновременно открывают огонь мои пулемёты. Особо выделяется рокот ДШК, крупнокалиберные пули которого сметают немецкие расчёты вместе с «машингеверами».

Чудовищный силы взрыв сотрясает землю, подбросив нас с пушкой на полметра в воздух. Вагоны со снарядами детонируют в несколько секунд, исчезая в столбе пламени. Из огня с дикой скоростью вылетают бронебойные болванки.

Нас достаёт волна горячего спрессованного воздуха, от которой мы прячемся за щитком сорокапятки. Но от дикого грохота деваться некуда: я на время теряю слух.

Крайние к вагонам орудийные платформы подбрасывает в воздух на десяток метров, словно пушинки. Одна из них вылетает в сторону, переворачивая за собой сцеп из трёх платформ. Четвёртая уходит под откос вслед за ними.

С другой стороны от взорвавшихся вагонов подброшенная в воздух платформа перелетает через одну и, врезавшись в третью, сминает её, как картонку. Вторая вылетает из колеи, четвёртая, оборвав сцепку, становится на попа; в неё врезается пятая, после чего обе платформы с грохотом переворачиваются.

– Бронебойный! – я кричу, не слыша себя, а потому дублирую приказ жестами, показывая на остроконечные снаряды. Теорию орудийной стрельбы я буквально разжевал будущим членам расчёта, чётко объяснив задачи каждого. Бойцы справляются: Паша подаёт нужный снаряд, а Миха грамотно закрывает замок.

Хвост состава останавливается. Башня танка поворачивается в сторону переезда.

Поздно: я навёл «сорокапятку» быстрее.

Выстрел!

Бронебойная болванка прошивает тонкую броню «двойки» рядом с люком водителя. Тем не менее, башня продолжает разворот.

Вертикальная доводка на один градус.

Выстрел!

Панцер успевает ответить очередью, но оглушённый экипаж поторопился: трассы 20-миллиметровых проносятся над головой. А вот мой снаряд бьёт точно, проломив башенную броню.

Пару секунд спустя откидывается командирский люк. Из подбитой «двойки» вылезает только один окровавленный танкист; вслед за ним из нутра панцера вырываются детонирующие снаряды.

Орудия на платформах закрывают собой теплушки с бойцами железнодорожной охраны и артиллеристами. Но пушкам здорово досталось от разлетевшихся во время взрыва болванок; большинству уцелевших потребуется заводской ремонт.

Очереди крупнокалиберного ДШК буквально снесли с платформ пулемётные расчёты. Теперь Прохор, не жалея, полосует ближних к нам бойцов охраны.

Оба МГ-34 на станках ведут огонь по крайней теплушке. Благодаря оптическим прицелам, у моих пулемётчиков есть небольшое преимущество, но, кажется, немцы уже пришли в себя.

Навожу орудие на вспышки заговорившего с той стороны пулемёта.

Выстрел!

Очереди противника обрываются; открываю беглый огонь осколочными гранатами по насыпи у теплушки. Моё орудие ведёт огонь словно автомат, будто и не было двухлетнего перерыва в артиллерийской практике. Да и парни работают точно и слаженно, будто всю жизнь служили в расчёте «сорокапятки».

– Видите мотоцикл под сеткой позади командирского блиндажа? Грузите в «люльку» второй ящик с осколочными и ящик с гранатами. На сиденье сзади увяжите миномёт и ящик с боеприпасом. СВТ сверху, если что, прикрою. После бегом к расчётам, снимаете МГ, ленты на себя и отступаем. Скоро здесь будет жарко. Прохор прикрывает первым, затем вы по очереди.

Последние осколочные снаряды посылаю в показавшихся в голове состава артиллеристов. Достаётся и паровозу: машинисты остановили локомотив при первых выстрелах, после чего спешно его покинули. Правильно, ребята, нечего геройствовать, тем более на стороне врага.

Всё, осколочных больше нет. Скорее, по привычке достаю панораму и бросаю гранату в ящик с бронебойными болванками. Вторую успеваю закинуть в канал ствола.

Прости, родная, сегодня ты хорошо повоевала. Мне очень жаль, что не смогу тебя с собой забрать.

Теперь главное, чтобы мотоцикл был заправлен.

Слава Богу, у командира переезда с материальным обеспечением всё было на высоте, у массивного «цундаппа» залит полный бак. Кроме того, на люльке установлен ещё один МГ. Бьюсь об заклад, внутри наверняка остался цинк с лентами!

Управлять этим агрегатом и заводить его в любых условиях меня научили ещё в «Бранденбурге». Ох, икается моим инструкторам по ночам!

Поймав себя на этой не в меру весёлой мысли, выезжаю с переезда и даю полный газ в сторону леса. Теперь главное, чтобы на дороге не появился кто-то чересчур серьёзный.

Обошлось, несмотря на то, что стрельбу мы подняли на всю округу. По существу, вся операция заняла чуть более получаса, а вызвать штаб группировки смогли (если смогли) только после нападения на эшелон. Так что авиация не успела. Когда «Хеншели» загудели над дорогой, вся моя группа благополучно углублялась в лес.

Уже сложившаяся тройка «актёров» (я, Паша и Прохор) неспешно вышагивает по большому, богатому селу. Идём мы открыто, расправив плечи, бросая заинтересованные взгляды на местных молодух. Тут даже никакой игры нет: после длительного воздержания любой мужчина способен забыть обо всём на свете при взгляде на сочную молодку с налитыми бёдрами и крупной грудью. И косой светло-русых волос до пояса. Эх, хороша!

Девка испуганно прячется в доме. Расхрабрившийся Паша свистит ей что-то вслед и показывает непристойные жесты, Прохор поддерживает мальчишку сальной улыбкой. Молодцы ребята, теперь вряд ли местные заподозрят в нас ряженых. Благо полицейскую форму гораздо проще достать, чем форму бойцов СС.

Вот и искомый дом. Добротный пятистенок с хозяйственными пристройками, сменивший хозяина полгода назад. Жрачка имеется по-любому.

– Хто такие?

Вальяжного вида пан (потому что лях по национальности) с конкретно выпирающим пузом встречает нас у порога. В глазах нет ни тени тревоги: в незнакомых полицаях он не чувствует угрозы, хотя наше нападение на переезд должно было взбаламутить округу. Видимо, немцы в тылу назначают начальников волостной полиции явно не за боевые качества.

– Как же ты гостей встречаешь, хозяин? – с улыбкой вопрошаю я.

– Повторяю вопрос: хто такие, почему без…

Что именно мы должны были взять – предоставить – показать, я так и не узнал. Получив короткий удар под дых, «бобик» сложился и объёмным задом распахнул входную дверь.

Лях потянулся к деревянной кобуре с маузером (м-м-м, 10-зарядный К-96, хорошая машинка), но замер, ощутив холодную сталь клинка у горла.

– Ну что, боров обросший, побрить тебя?

В проходе появляется хорошенькая такая девка с чёрными как смоль волосами. Редкость для этих краёв.

– Стоять!!!

Мой окрик заставляет её вздрогнуть и гасит зарождающийся визг.

– Прохор, ну-ка быстро спеленай дивчину. А ты, полицай, не дёргайся, а то, боюсь, порежу ненароком. Паш, следи за дверью, а ты, Прош, как закончишь вязать (кляп не забудь), осмотри хату на предмет пожрать.

– Садись.

Лях, испуганно косясь на огромные ручищи Прохора, елозящие по телу спелой крали, уселся на явственно скрипнувший стул.

– Что ж ты, командир, подчинённых-то своих распустил? Где же твои орлы, что не летят, когда незнакомцы к начальству ломятся?

Бледный как полотно пан Якуб лишь судорожно дёргает кадыком. Правильно, бойцов своих ты распустил до крайней степени, в волостном участке от силы два-три человека на постоянном дежурстве, и те у телефона. Любой другой бы не усидел с таким подходом на такой должности, но всё-таки глубокий и безопасный тыл, это во-первых. А во-вторых, Якуб с таким рвением и усердием организовывает великолепные праздники немецкому начальству, такими рассолами кормит и таких баб под немчиков стелит после баньки, что большие германские чины оттаяли душой к толстому, но очень исполнительному поляку.

Кроме того, Якуб, когда надо, умеет собрать в кулак своих бобиков, чтобы организовать изъятие продовольствия у населения или выявить «ненадёжные» элементы. Тут уж поляк проявляет недюжинную хитрость и смекалку: тот, кто даёт мало, или неохотно, предупреждается о том, то скоро именно его сочтут ненадёжным. Как правило, в эту категорию попадать не хочет никто, а потому стараются дать как можно больше. Больше, чем требуется немецким интендантам, и даже больше, чем выставляется на пиршества фрицевскому начальству.

Но «опоздавших» с подношением сельчан начинают шантажировать. Причём обычно это семьи с красивыми молодицами, бабами и девками. И требуют с них плату не едой, а телом. По-моему, в селе не осталось ни одной красивой женщины, которая ещё не пропустила через себя команду полицаев или германских офицеров. Недовольных мужей и отцов давно уже убили или угнали в Германию. Девчонок, особенно сильно сопротивляющихся, скопом изнасиловали. Одна после повесилась.

Вот и эта девушка, лежащая на полу и давящаяся в беззвучных рыданиях, не по собственной воле легла под польского борова. Кем он был до войны, этот жирдяй? Да никем, так, мелкая сошка, третий сорт. Зато как сейчас возвысился этот холуй! На людских слезах-то и крови! Паук толстожопый… К конкретной этой девушке Якуб испытывал какие-то чувства, и именно потому ради неё сделал исключение: вместо того, чтобы стать официальной подстилкой для всех и каждого, ей предложили обслуживать лишь одного. Поревела, поубивалась, но в петлю благоразумно не полезла и сделала единственный правильный выбор. Между прочим, в её положении есть свои плюсы: первая «леди» села живёт и богато, и сытно…

– Командир, да тут целый склад! Сало копчёное и солёное, домашняя колбаса, сыр, окорок, самогону целая батарея!

– Оружие есть?

– Да, автомат наш, советский, и четыре «лимонки».

– Ну-ка покажи автомат!

ППД с крепким деревянным прикладом. Неплохой агрегат, получше фрицевского МП-38/40.

– Убирай всё в вещмешки. Ну и на стол нарежь маленько, мы ж всё-таки в гостях. Правда, пан Якуб? Мы ведь ваши гости? Вы рады нам?

Полицай в первый раз открыл рот:

– Что вы хотите? Я всё отдам, только пощадите!

– Так мы и так всё возьмём, голуба моя! Мы и так всё возьмём. А вот конкретно от тебя мне нужна информация. Всё, что тебе тут рассказывали по пьяни немецкие офицеры. Ферштейн? Ты же ведь знаешь немецкий, сука? Иначе тебя никто бы не назначил начальником участка.

– Да, я всё понимаю. Но тогда вы отпустите Олесю?

Короткий удар в солнышко просветил Якуба.

– Гнида, с тобой торговаться никто не собирается. Мы поимеем тебя так же глубоко, как вы имели несчастных баб. Выкладывай всё, что слышал. В первую очередь меня интересуют сами командиры и их биография, кто чем занимается, где служит и так далее. Во вторую очередь мне нужна информация по всем стратегическим и военным объектам немцев без исключения: заправочные станции, аэродромы, склады вооружения и продовольствия, автоколонна и опять-таки так далее. В третью очередь мне нужна полная информация обо всех «неблагонадёжных» элементах, кто действительно представляет немцам угрозу. В том числе расположение фильтрационных пунктов.

…Лях как на духу выложил всю подноготную примерно за полтора часа. Время уже поджимает, поляки (а в полицаи Якуб набрал исключительно земляков) могут в любой момент наведаться к командиру.

– Молодец, всё рассказал. Теперь так: вот тебе ручка и листочек, пиши расписку.

– Какую?

Поляк испуганно воззрился на меня.

– Ну как, какую? Видишь документ?

Сую корочку сотрудника госбезопасности под нос полицаю.

– Вот и пиши: я, такой-то такой-то, обязуюсь всячески помогать представителям советской власти, готов оказывать любую материальную и информационную поддержку. 22.04.1942 мною было передано сержанту госбезопасности Мещерякову комплект вооружения из одного автомата ППД, двух полных дисков к нему и четырёх гранат Ф-1. Записал?

Трясущийся и зловонно пахнущий (да что там, воняющий) потом полицай кивает.

– А также необходимое партизанскому отряду «Справедливые» продовольствие. Перечисляй, что мы там у тебя берём, так… правильно, и допиши: предоставил командиру партизанского отряда требуемую информацию о расположении военных объектов, численности охраны и графиках перевозок. Точка, дата, подпись.

Умница. Прохор, распутывай пленницу.

Девушка робко смотрит на нас, разминая затёкшие руки.

– Теперь слушай сюда. Завтра собираешь своих, забираете всё своё продовольствие, что награбили, и топаете в сторону станции по лесной дороге. Причины? Скажешь, что начальству срочно потребовался дополнительный запас пищи; всё, что отдадите, соберёте потом у местных. Понял?

– Н-н-не с-с-совсем. Вы что, нападёте на нас?

– Какой догадливый. Нападём. И перебьём твоих бойцов. За себя не переживай, ты же теперь свой! Вот, написал расписку о помощи партизанскому отряду. Немцы, получив случайным образом эту расписочку, наверняка ведь по головке тебя не погладят? И правильно сделают, не надо потакать предателям. Но я, так и быть, прощу тебя. А вот мои бойцы, если попробуешь сейчас сглупить, если обнаружится засада или вы к нем не выйдете, точно не простят.

Теперь мы уходим. Девчонка пойдёт с нами, в качестве подстраховки. До леса дойдём – и всё, отпущу её к тебе в целости и сохранности. Да, вот ещё: как ты понимаешь, это не весь отряд. Попробуете перехватить, так во-первых, она – живой щит, вряд ли уцелеет, во-вторых, вся моя группа, а в ней и снайперы, и несколько пулемётчиков, нас прикрывают. Мы на раз-два перебьём твоих ублюдков хоть сейчас, только шуметь неохота. Ты меня понял?

– Д-да. А вы точно… Олесю…

– Живой к тебе отпустим, конечно, живой. А, ты боишься, что мы её попользуем? Да хватит тебе, с неё же не убудет, она девка крепкая, вон какого борова каждую ночь на себе выдерживает! Ты ведь не брезговал других девок скопом драть? Ну вот, разве побрезгуешь Олеськой после нас?

– Она дитя носит, вдруг что…

– Слышь. Рот закрой. Дитя носит… Всех, кого вы тут силой взяли и убили, тоже чьи-то дети. Ладно, не трясись. Не будем мы Олеську обижать, раз брюхатая. Это мой тебе подарок в знак нашего будущего успешного сотрудничества. И не забудь, завтра в три часа у поваленной сосны на лесной дороге. Мотивируй своих, что по ней до станции добраться быстрее.

И, кстати, попробуешь отравить или подсунешь плохие продукты… Твоя смерть будет о-о-о-ч-ч-чень долгой и мучительной.

Олеська держалась как могла, пока мы шли по селу. Якуб оказался то ли слишком трусливым, толи слишком благоразумным, но рисковать не стал. Это хорошо, значит, всё идёт по плану.

– Командир, – Прохор дёргает меня за рукав и отводит в сторону. – Давай девку хоть по разочку! Пашка ведь даже ни одной бабы не попробовал ещё, да и мы с тобой сколько уж не?..

Глаза моего бойца подёрнуты дымкой сладострастия. Да уж, беда…

– По разочку, говоришь… Хм.

Удар колена в пах складывает Прохора вдвое.

– Слышь, Прохор, ведь ты вроде не похож на полицая, чтобы баб насиловать. И я не похож, и Паша. Так какого ж хрена ты мне предлагаешь примерить на себе их шкуру? Слушай сюда внимательно, у нас этого правила раньше не было – не нуждались, теперь появится: тому, кто бабу из селянок изнасилует, я перед строем сломаю шею. Ты меня ясно понял?

Прохор, дыхание которого ещё долго не восстановится, судорожно кивает. Ну и хорошо.

– Беги.

Это я трясущейся девке. Понятливая дивчина быстро разворачивается к нам спиной, бросив на меня короткий взгляд. Меня удивило то, что я в нём прочитал: не страх, нет – глухая, тёмная тоска.

Весенний лес. М-м-м, как же здесь хорошо и покойно, когда не нужно никуда бежать, что-то искать, добывать, готовить, обустраивать ночёвку. Прохладно и пахнет вкусно. Изредка раздаются переливы птиц да успокаивающий стук дятла по дереву, что разносится на всю округу.

Удобно расположившись на зимнем полушубке (нечего рисковать мужским здоровьем), я с удовольствием созерцаю красоту природы. Солнечный свет причудливо играет с только что распустившимися листочками, пальцы щекочут лапки пробегающих по ним муравьёв… И сорок вроде рядом нет, некому выдать засаду.

Издалека послышалось конское ржание. Ну, наконец-то! Даю своим знак рукой: приготовиться к бою.

Вот и полицаи-поляки. Вообще, ляхи смело сражались с немцами в 39-м, просто технически отсталая польская армия не могла совладать с моторизованным и механизированным вермахтом. Плюс абсолютное бездействие западных союзников, вот вам и рецепт поражения. Между прочим, у себя они партизанят ненамного хуже нашего, недаром команду Дирлевангера обкатывали именно в Польше. Так что полицайский отряд Якуба – это скорее исключение, вызванное, в том числе, национальным размежеванием именно здесь, в Западной Белоруссии.

Якуб такой же бледный, как и вчера, когда его горла касалось лезвие ножа. А вот «бобики» ничего, вроде как не напряжены. Что-то пошучивают, чему-то смеются… Осталось недолго.

До поваленной сосны, специально упомянутой мною вчера, остаётся ещё 400 метров. Не хочу, чтобы что-то пошло не так, так что лишняя подстраховка не помешает.

Через пять метров четыре неспешно катящие подводы поравняются с условной точкой. Беру прицел на уровне груди Якуба. Глупец, похоже, поверил, что я собираюсь с ним сотрудничать. Разбежался, дерьмо собачье, мог бы, не будь ты таким похотливым ублюдком. Тем более, всё необходимое ты рассказал мне вчера, а сейчас предоставишь оставшееся…

Очередь ППД точно и кучно поражает цель, вспарывая грудную клетку поляка. Одновременно во фланг обоза и вдоль дороги бьют два пулемёта, автоматы, снайперская винтовка.

Шестнадцать человек сопровождения гибнут в несколько секунд, не успев сделать ни одного ответного выстрела. Правда, испуганные стрельбой клячи попробовали понести вперёд, но Прохор и Виталий, самые крепкие бойцы в отряде, растянули перед ними верёвку. Первая лошадь упала, поломав ноги и перевернув тележку с продуктами, но это остановило забег других.

Не обращая внимания на отчаянное ржание обречённой кобылы, подхожу к оставшимся телегам:

– Ну и что там, какие у нас трофеи?

А неплохие. Несколько мешков с крупой, мешок с солью (отдельное спасибо), копчёное сало, несколько кусков вяленого и копчёного мяса, тройка окороков, домашняя колбаса, четыре мешка с картошкой. Плюс мясо лошади: что кляче даром пропадать?

Удивили и военные трофеи. Нет, в основном наши трёхлинейки и всего по паре обойм патронов к ним. Штук 5 гранат на всех, ножи, но самое неожиданное и ценное: снайперский вариант винтовки «Мосина» и ручной пулемёт «Зброевка» чешского производства. Рожков, правда, всего два. Ну и командирский «маузер», куда же без него, трофей отличный.

– Так вот, аэродром, конечно, охраняется крепко: подходы заминированы, спираль «бруно» под напряжением, пулемётные вышки, прожектора, два взвода охраны плюс аэродромная обслуга, плюс сами лётчики. Но тяжёлого вооружения у них, как такового, нет. Два зенитных автомата, два наших ДШК в отдельных гнёздах, шесть пулемётных вышек по периметру. И всё.

– Всё равно для нас очень много.

– Правильно. Но я же не в лоб его штурмовать предлагаю. Каждый понедельник на аэродром привозят боеприпасы, пополняют склад. Три грузовика с бомбами и пулемётными лентами, плюс бронеавтомобиль прикрытия и пара мотоциклов. Я думаю, мы сумеем перехватить их вот здесь.

Указываю на точку, отмеченную на трофейной карте. Покойный ныне лейтенант-тюремщик был очень словоохотлив и выдал мне самую подробнейшую информацию.

– Здесь крайний дорожный пост. От него до аэродрома не менее 5 километров. У нас несколько комплектов побывавшей в бою формы, оденем в неё ребят, выдадим за раненых. Дальше дело техники. Три водителя у нас есть. В одну из машин сажаем штурмовую группу. Автоматы, ручной пулемёт, гранаты. Как только въезжаем на аэродром, устраиваем большой шухер.

Одновременно по расчётам, дежурящим у зениток, ДШК и на вышках, открывают огонь оставшиеся пулемётчики, снайперы и стрелки. Как только их снимут, к освободившемуся оружию прорываются заранее подготовленные бойцы из членов штурмовых групп. Как только у нас в руках окажутся зенитные автоматы и ДШК, мы устроим немцам ад.

Вопросы?

– Есть один. А на хрена?

Мне отвечает Владимир, кряжистый, крепкий мужик, хлебнувший лиха в плену и в 41-м на фронте. Владимир назначен мною командиром отделения освобождённых красноармейцев, поскольку является их явным лидером. Я не стал заморачиваться с двойным командованием у «смолян» (7 человек, попавших в плен под Смоленском) и поставил им своего. Может быть, зря, что-то отделённый, приглашённый мною на военный совет, вызывающе себя ведёт.

– Не понял вопроса.

Добавляю в голос и взгляд предельное количество металла. Старшина (именно до этого звания «дорос» сверхсрочник Киреев Владимир) спокойно мне отвечает:

– Я не вижу смысла. Ну, ударим мы по аэродрому, а дальше-то что? Дня через три, максимум через неделю немцы перебросят сюда новые самолёты, получше прежних.

– Может, вы, старшина (специально выделяю воинское звание), вообще не видите смысла в нашей борьбе с врагом? Может, для вас достаточно пострелять из-за угла в «бобиков», и этим вы ограничите свою боевую активность?

Старшего «смолянина» не пронять, отвечает спокойно:

– Нет. Я не вижу смысла в безрезультатной борьбе и в рискованных боевых операциях, которые не дают существенной пользы.

– Гибель опытных немецких военных и боевой техники лишена для вас смысла?

– Лишена, если ситуация в целом для нас не изменится, а скорее всего, станет только хуже. Судите сами: авиация позволяет немцам выслеживать партизан с воздуха и контролировать железную дорогу. Уничтожение немецкого воздушного отряда могло бы дать результат, если бы срочно потребовалось совершить масштабную переброску сил или ряд диверсий на железке. Но ведь у нас же нет связи с другими партизанскими отрядами, значит, мы не сможем скоординировать наши действия.

– Вы предлагаете что-то конкретное?

– Да, предлагаю. Раз уж мы готовим удар по аэродрому, необходима вторая операция. Причём именно она должна стать главной. Я считаю, что после того, как мы уничтожим, точнее, если уничтожим самолёты, необходимо нанести удар по тюрьме. В тот же день.

– Как ты это предлагаешь сделать? Между городом и аэродромом 41 километр. После нападения на аэродром немцы сразу вызовут подкрепление, в район стянут крупные силы, начнётся масштабный поиск.

– На карте отмечена вспомогательная лесная дорога. По ней можно выехать к реке, и если мы заранее подготовим плавсредства, можно будет к вечеру спуститься вниз по течению к городу. Ведь в случае успеха отследить наше передвижение с воздуха противник не сможет. В городе же в это время крупных немецких сил не будет. Охраны в тюрьме немного, а системы внешней обороны и вовсе нет. Всё направлено исключительно на контроль заключённых.

– Ты серьёзно? А ты подумал, чем кормить людей? Чем их вооружить? Что на нас начнётся охота очень крупными силами?

– Да, подумал. На кухне есть запас консервов и круп, на первое время хватит. А там разберёмся, всё равно людей чем-то надо кормить. Всё-таки не зима. Оружие – ведь у нас уже есть небольшой запас? Насколько я знаю, ещё немного осталось в вашем старом отряде. Кроме того, мы пополним арсенал на аэродроме и в тюрьме. В конце концов, из двух сотен заключённых красноармейцев осталось не больше 50 человек, да ещё столько же примерно смогут взять в руки оружие. Остальных мы просто освободим. Даже если они погибнут потом, мы дадим им шанс. Ведь кто-то наверняка выживет.

Что касается поисков, то я предлагаю отступить от города на восток, как было бы и логично, а затем сделать крюк и двинуться к границе. Немцы вряд ли предположат от нас такой ход. Когда спохватятся, будет поздно. Уйдём.

…Кажется, в отряде появился человек, способный оспорить моё лидерство. Ладно, поживём – увидим. Предложенный план сложен, но шанс на его исполнение есть.

Выруливаю «хорьх» к аэродрому. Всё, последний рывок. Метров за сто до проходных средняя машина засигналила. Всё правильно, завозить грузовики с бомбами на рулёжку, где через несколько минут начнётся перестрелка, я не рискнул. Средняя машина тянула на тросе замыкающий грузовик: водитель вовремя пережёг сцепление, и теперь из-под капота заглохшего «опеля» пошёл густой дым. Должно сработать.

Операция по перехвату колонны прошла как по нотам. Немцы, двигающиеся привычным маршрутом, обнаружили на своём пути оберштаммфюрера СС, активно размахивающего руками и указывающего на раненых, сложенных у дороги. Среди них с индивидуальными перевязочными пакетами сновали ещё два бойца, оказывая страдальцам первую помощь.

Дисциплинированные германцы всё же не решились проехать мимо, командир группы попытался вызвать помощь по радиосвязи. Но успел лишь назвать свой позывной в эфир, как ребро моей ладони обрушилось в район затылка, под основание шеи. Оставшихся членов экипажа я снял ножом.

В это же время погибли водители и бойцы сопровождения. Последние великодушно решились помочь перенести раненых, но те неожиданно набросились на них. Не успевших среагировать водителей достали прямо в открытых кабинах…

А вот теперь начинается самая ответственная и сложная часть операции.

До проходных остаётся не более 50 метров. Пора.

Педаль газа до упора в пол. Броневик сносит не до конца поднявшийся шлагбаум, пока Владимир полосует из пулемёта засуетившихся капэпэшников. Сейчас!

Окрестность аэродрома оживает винтовочными выстрелами и пулемётными очередями. Если я всё правильно рассчитал, дежурившие на вышках бойцы, расчёты ДШК и зенитных автоматов должны развернуть оружие в нашу сторону, подставляя спину моим бойцам.

Владимир бешено бьёт из пулемёта в сторону казармы, из которой высыпают немецкие пехотинцы. Я выворачиваю машину к самой ограде, внутри холодея от страшного предчувствия: в моём сознании очереди 20-мм пушки, рвущие в клочья тонную броню и наши тела, уже стали реальными. Но нет. Видимо, Мишка справился с задачей.

– Бегом!

Вываливаемся с Пашей из броневика и со всех ног несёмся к проходу, ведущему к окопу зенитчиков.

Вскидываю автомат, осторожно обхожу пушку справа, Паша слева. Из окопа в Пашкину сторону бьёт короткая очередь и тут же обрывается: я срезаю немца из МП-40.

– Цел?

– Да, только ногу зацепило по касательной!

– Бегом, перевязывай!

Ещё два дежурных зенитчика валяются у орудия. Миха сработал на отлично.

На аэродроме кипит бой. Из «хорьха» по немцам ведёт бешеный огонь Владимир. Под его прикрытием расчёт трофейного МГ и ударная группа покинули кузов «опеля». Пулемётчики тут же включились в бой, сдерживая натиск второго (дальнего от нас) взвода. Но немцы открыли плотный ответный огонь; расчёту долго не продержаться.

Мои штурмовики, разбившись на пары, отрезают выбегающих лётчиков и персонал от самолётов. Автоматическое оружие пока ещё нивелирует малочисленность партизан, но только пока.

Башни молчат, ДШК и зенитка с северной стороны тоже.

Сажусь в сидение оператора; руки привычно ложатся на маховики подъёмного и поворотного механизмов. Секунд двадцать уходит на корректировку оптимального положения ствола и наводку.

С рефлекторным зенитным прицелом я знаком. По наземным целям должен отстреляться нормально. Задача Паши – вовремя начинить магазины нужными боеприпасами и правильно зарядить ими зенитку.

Из-за спины раздаются частые винтовочные выстрелы и очереди МГ. На секунду оглядываюсь по сторонам: немцы, дежурившие ночью в окопах, рассредоточенных вокруг аэродрома, пытаются к нам прорваться. Но их движение останавливают засевшие по периметру стрелки, снайперы и пулемётчики. Пока, вроде как, успешно.

У нас уходит ещё две минуты на то, чтобы разобраться в системе заряжения и типах боеприпасов. Как же долго! Наши сражаются, а мы тут копаемся! Сильное напряжение сковывает движение; тело покрывается крупными каплями горячего пота. Но, наконец, первый магазин набит 20 осколочными снарядами и вставлен в гнездо. Всё готово к стрельбе.

Очереди крупнокалиберного ДШК, занятого Иваном и Прохором, остановили германцев, давящих малочисленных штурмовиков. Но и они не справляются в одиночку: замолчал МГ на бронеавтомобиле, первый номер расчёта распластался в луже крови на асфальте. Его раненого товарища оттаскивают под прикрытием коротких и злых очередей Киреева.

Нажимаю стопой на педальную гашетку спуска.

Тело бешено трясёт; дикая скорострельность вкупе с мощным калибром – очень сильное оружие. Но первая очередь целиком ушла выше цели, заставив, впрочем, немцев залечь.

Пехотинцы из второго взвода пятятся, стреляя в мою сторону. Пули бьют совсем рядом, но пристреляться точнее им мешает автоматный огонь красноармейцев.

Доводка на цель. Огонь!

Очереди автоматических осколочных снарядов калибра 20 миллиметров в буквальном смысле крошат немцев на куски. Попадания снарядов в тело разрывают его на несколько частей, после чего поражают окружающих осколками. Я могу ошибаться, но, кажется, одной очередью свалил не меньше десятка противников.

– Заряжай!

Пашка вставляет в гнездо заранее набитый магазин.

Бью в сторону пристрелявшегося к моим штурмовикам немецкого пулемёта. Расчёт подавлен в считаные мгновения.

Третья очередь осколочных снарядов приходится по отступающим лётчикам и персоналу. ДШК Прохора здорово сдерживает солдат первого взвода. Но становится ясно, что перебить всю охрану аэродрома до прихода помощи противнику мы не сможем. Даже несмотря на расставленные на дороге фугасы.

– Бронебойно-зажигательные давай!

Пашка вставляет магазин, набитый чёрными снарядами с жёлтыми и оранжевыми кольцами.

В капонирах на аэродроме сосредоточено два десятка «Хеншелей». Но из своей зенитки я смогу достать только половину. Впрочем, плевать!

Жму на гашетку.

Трассы бронебойно-зажигательных снарядов уносятся к ближнему ко мне самолёту. Удар пламени, и крепкий взрыв разносит его на части.

– Жрите, гниды!!!

Вторая очередь разбивает ещё один самолёт.

– Заряжай!

Очереди ДШК справа оборвались. Оборачиваюсь: Прохор с криком пытается перебинтовать бьющегося в агонии мальчишку.

– Ах вы, твари!

Разворот орудия, и трассы бронебойно-зажигательных рвут на куски тройку «гансов». Смерть страшная, вот только осколочными было бы куда эффективнее.

– Паша, давай зелёные!

От волнения называю не тип, а цвет нужных боеприпасов. Но заряжающий правильно всё понимает, заряжая нужный магазин.

Жму на гашетку.

Осколочные снаряды выкашивают не меньше отделения противника. Оставшиеся отступают.

– Давай бронебойные!

Пока я занимаюсь самолётами, последовательно сжигая ещё две штуки, немцы из второго взвода пытаются прорваться к башням и оставшимся с севера зениткам. Их временно задерживают мои стрелки. Вот только я боюсь, что под прикрытием пулемётных расчётов часть фрицев всё же добежит до ДШК, а затем уже они смогут занять и флак-38 (разглядел название орудия).

В наш окоп ныряет Прохор:

– Командир, ничего у нас не получается! Надо по-другому!

– Как?!

– Сможешь меня на броневике подбросить до грузовиков?

– И что ты хоч… Подожди! Это ж верная смерть!

– Да плевать!

– У тебя же дочь!

– Мы всё равно здесь все погибнем! Или к немцам придёт помощь, или нам придётся отступить, а фрицы поднимут в воздух оставшиеся самолёты. Тогда уже не оторвёмся! Давай!

Хватаю Прохора за грудки, притягивая к себе. Бешено смотрящий на меня мужик не поддаётся.

А ведь он прав…

– Паша, сможешь сам из этой дуры?

– Да, командир!

– Прикрой. И ещё: как увидишь, что возвращаемся, ты в окоп за орудием брось четыре осколочных, да «колотушку» к ним, и ходу к броневику. Понял?

– Так точно.

Со всех ног бежим к «хорьху». Заглядываю в кабину: Владимир лежит на дне машины с пробитым горлом. Жаль парня.

– КИР! Грузите ДШК в кабину и уходим!

Старшина вначале не слышит, но потом отвечает кивком головы.

– Прохор, давай к пулемёту.

Попытавшийся было встать к оружию боец отвечает:

– Перекос патрона! Здесь не разберу!

– Садись!

Бью по газам. По кормовой броне молотят пули, но вроде не пробивают.

На максимуме скорости доезжаем до грузовиков. Водители дежурят рядом, спрятавшись в кювете.

– Серёга, давай в броник! Прохор, попробуй тогда чем-нибудь подпереть педаль газа и прыгай из машины! Или сбрось скорость, глуши двигатель и тикай: сама докатится!

Партизан, с мужеством и ожесточением сражавшийся с врагом, медленно кивает в ответ. Но в глазах его уже стоит смертное отчуждение…

Быстро исправляю перекос патрона, меняя затвор и перегревшийся ствол. Теперь можно и пострелять. Ленту заправляю бронебойно-зажигательными.

Ну, с Богом.

Влетаем обратно на аэродром. Укрывшаяся в окопах охрана КПП стреляет по нам, но безрезультатно.

Выруливаю к рулёжке. Корпусом «хорьха» прикрываю стоящий «опель» – не хватало, чтобы его сейчас продырявили.

Прохор гонит грузовик к капонирам. Кажется, немцы понимают, что мы затеяли, и стреляют только по кабине.

Я встаю у пулемёта. Сергей заводит свой грузовик, в него набиваются уцелевшие штурмовики, пять человек. Ко мне изо всех сил бежит Пашка. Взрыв бьёт у него за спиной: зенитку перевернуло на бок.

Давай, Прохор, прыгай! Я прикрою!

Веду огонь длинными очередями. Даже не пытаюсь попасть, просто прижимаю немцев. Давай же, прыгай!

Нет. Машина сбавляет скорость и останавливается примерно на середине рулёжки. Немцы начинают бить по мне из всех стволов. Приходится нырнуть вниз и сесть за рычаги, смахивая слёзы боли и злости.

Прерывающимся голосом обращаюсь к Пашке:

– Ближе к КПП приторможу, ты сразу очередь по «опелю». В нём бомбы, в ленте бронебойно-зажигательные.

– А как же?..

– Нет его больше. А если мы не справимся, то и он зря погиб.

Как же, блин, медленно стартует «опель»! Твою дивизию, возможно, в нём что-то повредили!

По бортовой броне молотят, будто молотком: немцы опомнились и пытаются остановить нас. Сердце бешено бьётся, норовя выпрыгнуть из груди; в горле пересыхает. Ещё чуть-чуть, и они зажгут броневик!

Давай же!

Наконец-то завёлся. Давай вперёд, прикрываем!

Бью по газам, машина рывком дёргается вперёд. Ещё чуть-чуть!

Вот и КПП. Остановка.

– Стреляй!

Парень даёт одну короткую очередь, тут же сдёргиваю его вниз.

Вовремя. Страшный взрыв переворачивает наш броневик вместе с нами.

…Как же больно… Твою же… Что там с головой… почему так больно…

Меня подхватывают чьи-то руки и тащат вперёд.

Больше ничего не помню.

– Ну что, посидим на дорожку?

Виктор, такой же светлый, как и в день нашего знакомства, участливо и тепло смотрит на меня, словно желая подбодрить.

– Посидим… Прости меня. Если бы я тебя тогда не позвал или смог бы участвовать с вами в штурме…

– На всё Божья воля. Значит, моё время пришло. Но я умер на поле боя, за други своя положив живот, защищая Родину. Я ухожу спокойно, так что ты уж особо-то не переживай. Нету тебя на это времени.

Да, что я пришёл. Тебе предстоят очень тяжёлые испытания, теперь я знаю. Путь твой будет тернистым. А потому никогда не забывай о Боге, не нарушай данных обетов, обращайся к Нему и в тяжёлый час, и в счастье. Ты ведь давно уже забросил утренние и вечерние правила читать, хотя бы и про себя? Забросил. И к отцу Николаю ни разу не зашёл. А ведь в церкви можно и должно искать утешения в скорбях, молить Господа за ближних, кто жив и кто ушёл. Так что не забывай о Боге, не теряй Веры, а Отец наш Небесный поможет тебе и укрепит.

Ведь только с Богом ты сможешь пройти весь свой путь. И как бы ни было тебе тяжело, всё пройдёт. А потому не предавайся скорби, а мыслию, молитвой и делом служи Господу по мере сил.

– Но я же не священник, не монах…

– Служение Господу возможно не только в храме и монастыре. Любое благое дело и начинание, совершённое во имя Его, с любовью, и есть служение. Защита Родины от врага есть служение, достойное православного воина.

А теперь иди. Тебе предстоит сегодня тяжёлый день, но только ты сможешь спасти уцелевших.

– Виктор, стой, о чём ты?!

В ответ раздаётся небесный гром…

Двойной взрыв гранат и ударившая пулемётная очередь будят меня. Это же на ближнем посту!

Через пару секунд очередь обрывается.

– Паша, к бою!!!

Товарищ, засидевшийся в санчасти под присмотром любимой (а скорее, уж ревниво присматривая за ней), поднимается со свежевыструганных нар. Нашли нас немцы.

А ведь говорил я Кирееву, что рано к железной дороге выходить! Теперь за несколько подожжённых вчера цистерн мы расплатимся немецкой атакой. Кто знает, какие силы они стянули? Не меньше батальона, а то и двух.

У меня из оружия только старая финка да заранее припрятанный маузер К-96. Не винтовка, но бой вполне приличный, а вот у Пашки вообще ничего нет.

Что старшина сумел сделать, так это обустроить лагерь как опорный пункт, со вполне приличными блиндажами, ходами сообщения, извилистыми окопами и тремя крупными очагами обороны на флангах. В общем плане схема укрепления представляет собой треугольник с вогнутыми сторонами-чашами. В глубине позиций спрятаны дзот с крупнокалиберным ДШК и гнездо единственного лёгкого миномёта калибром в 50 миллиметров. Люди разбиты на отделения, в каждом сформирован пулемётный расчёт, участки обороны заранее поделены.

Вот только половина людей – это слабые бойцы с отсутствием военной подготовки, у трети нет оружия, боеприпасы заранее не розданы, гранат практически не осталось. Из восьми находящихся на базе расчётов я относительно уверен только в трёх.

Партизаны бегают по траншеям с выпученными глазами, судорожно стискивая стволы трофейных винтовок. Отделённые надрываются, пытаясь собрать людей, и вносят дополнительную суету. Что-то кричит старшина, пытаясь организовать оборону. Вот только излишнее напряжение в голосе выдаёт его тревогу.

Участок вокруг лагеря немного подчистили от кустарников и молодых деревьев, так что немцам не так просто спрятаться. Но среди грабов и дубов, окружающих наши позиции, замелькали единичные фигурки, закутанные в камуфляж. С их стороны доносятся первые выстрелы, достающие высовывающихся новичков. «Ягдкоманда»! В ответ тут же бьют длинные, рассеивающиеся очереди трофейных «машингеверов».

– Пулемётчики!!! Огонь короткими, экономить патроны! Цельтесь лучше, приклад до упора в плечо!

Кажется, хотя бы часть наших услышала мой бешеный крик, очереди стали получаться короче и точнее.

Командный голос – это да, это я могу после двух лет в артиллерийской школе. Пристёгиваю маузер к кобуре. В таком состоянии у пистолета прицельная дальность до двухсот метров, можно и в перестрелке поучаствовать.

Немцы работают осторожно, каждый стрелок делает один, максимум два выстрела с одного места и тут же меняет позицию, в основном перекатами.

Навожу прицел, совмещенный с мушкой под только что мелькнувший огонёк выстрела. Дважды жму на спуск. Бой у пистолета сильный, но я в своё время достаточно практиковался именно на этой модели. Результата не вижу, но почему-то кажется, что попал.

Один из «охотников» неудачно для себя пытается переместиться короткой перебежкой. Мгновенно ловлю цель, двигающуюся сбоку, упреждение полфигуры… выстрел! Немец падает, так и не закончив бег.

Но больно уж редкий огонь со стороны противника. Не пытаются они подавить расчёты, прижать людей. Их мало. По-моему, они просто выявляют наши огневые точки.

– Пулемётчики, прекратить огонь, меняйте позиции!!!

Вот теперь меня уже не особо слушают: люди увлеклись боем, который, как им кажется, вполне успешно протекает.

– Паша, найди Миху, стрелков с СВТ, достань хотя бы по паре гранат на брата и карабин себе. Дуйте на правый фланг, откройте по немцам прицельный огонь, отгоните их. Но осторожнее: это бойцы «ягдкоманд», стреляют метко.

– Есть!

Сам бегу к старшине.

Огонь с обеих сторон усиливается. Противник стреляет из полуавтоматических винтовок, карабинов и пулемётов. В ответ бьют практически все наши МГ и большая часть бойцов. Правда, их огонь ни хрена не прицелен, в отличие от точной стрельбы бывших егерей и охотников.

– Миномётчики, подавите пулемёт к грёбаной…

Крик старшины обрывается: получив апперкот в «солнышко», Киреев впечатывается в стенку окопа и медленно сползает. Бойцы вокруг тут же направляют на меня оружие. Но стрелять не спешат.

– Слышь, командир самозваный, я с себя полномочий не слагал. Это мой отряд, ты в нём лишь боец. И если не умеешь командовать, не берись! Немцы вызывают огонь на себя, выявляя наши огневые точки. Минут пять, от силы десять, и по нам ударят миномёты. И ударят прицельно.

– Посыльные! – обращаюсь уже к собравшимся вокруг бойца. – Бегом по траншеям, предупредить пулемётчиков, пусть срочно прекращают огонь и меняют позиции. На будущее: огонь короткими! Всем по блиндажам: перекрытия должны выдержать, у немцев максимальный калибр миномётов 81 мм. Огонь вести остаются только опытные стрелки. Бегом!

Бойцов сносит, как ветром.

Поворачиваюсь к продышавшемуся старшине.

– Я кадровый командир и получше некоторых знаю, как вести бой. Задача для тебя: собираешь остатки штурмовиков, и вообще всех с автоматами, включаешь в группу два расчёта МГ, на которые есть «улитки», и садитесь в резерв.

– Я автоматы отделённым…

– Пусть передадут наиболее надёжным бойцам, разъясните им, что и как. Мне нужно ударное отделение, будем прорываться. Вы пойдёте на острие, и ты поведёшь людей. Вот ещё: соберите оставшиеся гранаты. Всё равно большинство не умеет их бросать, тем более с задержкой. Осядьте в командирском блиндаже, я пришлю посыльного. Выполнять!

– Есть!

Кажется, Владимир осознал, что сейчас лучше поумерить эго.

Бросаю вдогонку:

– Хоть ДШК придержал…

Мины начинают сыпать через шесть минут. Как я и думал, бьют 81-мм батальонные SGrW, им вторят разрывы 50-мм «огурцов». Да они расстреливают нас! Вой падающих мин заставляет всё внутри сжиматься, скручивая нервы в тугой узел. Ну, нельзя к этому привыкнуть, нельзя… Конечно, деревья отчасти рассеивают чувствительные немецкие мины, детонирующие при ударе даже о тонкую ветку, но большая часть снарядов всё равно рвётся на позициях.

Чуть приподнимаюсь над окопом, осматриваюсь. Тут же прячусь. Сердце предательски ноет. Могу ошибаться, но по нам работает примерно 12 средних «самоваров» и без счёта мелких. То есть окружило нас примерно два батальона пехоты.

Господи, помоги нам сдюжить!

Мины сыплются словно дождь, накрывая окопы и пулемётные гнёзда. Если бы я вовремя не спрятал людей, как минимум половина отряда сейчас бы полегла. Но, Слава Богу, мои бойцы попрятались в блиндажах, выдерживающих попадания средних мин. Нет пока у немцев аналога советскому 120-миллиметровому миномёту.

Правда, отсутствие тяжёлых миномётов фрицы успешно компенсируют просто огромным запасом снарядов.

Снова приподнимаюсь над окопом. Могу ошибаться, но фрицы вполне могут приблизиться к нашим позициям под прикрытием мин.

Нет, пока вроде не рискуют.

Движение в соседнем окопе заставляет меня схватиться за рукоятку «маузера». Что это?

Над траншеей показывается черноволосая женская голова. Олеська?!

Девушка изо всех сил тянет окровавленного парня. Да куда же ты полезла, дурёха! Ведь его не спасёшь, да себя погубишь!

Вот только и фигура, и форма раненого (или уже погибшего) бойца до боли знакомы. Пашка.

Бросаюсь вперёд, внутренне холодея от страха: девушка тянет любимого, не обращая внимания на мины. А между тем её голова всё время приподнимается, служа ориентиром фрицевским наводчикам.

Разрыв осколочной мины накрывает обоих ребят, когда мне остаётся до них чуть больше пяти метров. Волна горячего воздуха бьёт в лицо, кожу на поднятых руках секут мелкие осколки и куски земли. Не успел я.

К собственной смерти.

Заставить себя подойти к ворочающейся девушке, кишки которой растеклись на полметра из разорванного живота, я не смог. У Паши отсутствует лицо, видно только оголённые кости и болтающиеся в черепе мозги.

Меня минуту выворачивает наизнанку, после чего я с животным воем ужаса и боли дважды стреляю в тело умирающей. Иногда добить раненого – это и есть высшая степень добродетели.

Вот теперь меня накрывает. В глазах мутится, но не от удара, а от жгучей ярости.

Вы ответите.

Ныряю в окоп чудом уцелевших миномётчиков. Командир расчёта, сержант с соответствующей квалификацией, сидит с бледным лицом рядом с трофейной «трубой». То ли боится, то ли жаждет ответить, но не ослушивается моего распоряжения.

– Разворачивай на 60! Возвышение 75, дистанция 240, угломер 30. Веха – обломанная ветка дуба. Видишь?

Артиллериста из меня не вытравить. Хороший глазомер – это профессиональное уже после Испании. А батальонные «трубы» немцев выдают себя столбом дыма метров на 10. И, кстати, вряд ли они успели окопаться.

– Так точно.

– Готовы? Огонь!!!

Наплевав на меры безопасности, внимательно смотрю на результат стрельбы. Небольшой разрыв сопровождает вскочившая и тут же упавшая человеческая фигура. Попал!!!

Может, и не ты, гнида, убил ребят, но тоже результат. Все вы здесь кровью умоетесь!

– Молоток, сержант! Помнишь небольшую расселину на востоке от лагеря? Метров пятьсот отсюда? Там сейчас по любому три-четыре «самовара» батальонных стоят. Надо накрыть. Сможем?

Кадровый миномётчик с загоревшимися глазами и покрасневшим лицом (в бой рвался!) уверенно кивает, скорчив яростное лицо.

– Возвышение 75, дистанция 500, веха – макушка граба по курсу угломер 33! Беглыми, огонь!

Мы успеваем выпустить пять снарядов. Последний отзывается гулким взрывом и вспышкой пламени. Накрыли батарею!

– Бегом в блиндаж!

Мой расчёт также выдаёт себя дымными следами. Половина немецких «самоваров» сосредотачивает огонь именно по нашему окопу, «огурцы» ложатся уже совсем рядом.

Бросаюсь первым в ход сообщения, за мной поспевает сержант, следом топает заряжающий.

Тройной взрыв сзади сбивает нас ударной волной. Сержант падает мне на спину, закрывая от осколков.

Переворачиваюсь. Миномётчик со стонами тянется к спине. Аккуратно провожу по ней рукой: тяжёлых и средних ран нет, но мелких осколков много. Если переживёт этот бой, попробую сам достать.

Заряжающему повезло меньше. У него отсутствует верхняя часть головы.

– Сержант, тебя как зовут-то?

– Сергей.

– Серёга, ползи в командирский блиндаж, на сегодня ты навоевался. Сбили спесь с гадов! А ты хорошо наводишь, быстро. Если выживешь, пригодишься, в горячку боя не лезь. Я пришлю посыльного, когда будем прорываться. Всё, топай.

Направляюсь к КП. Сегодня судьбу я крепко испытываю, «огурцы» рвутся вокруг, сопровождая мой путь. Но Господь меня хранит – видимо, молитвами матери и жены на земле, а Виктора на небе.

Вот и командный пункт старшины – небольшое гнездо рядом с дзотом, в котором установили ДШК.

Новоиспечённые посыльные, три человека, остались на месте. Сидят, сжавшись, в отсечном ходе.

– Бойцы, слушай сюда! Надо пулемётчиков на позиции выводить. Немцы сейчас последние снаряды отстреливают, а там пехота подтянется на финальный рывок. Если на гранатный бросок доползут, нам хана. Так что пулемётчикам приказ: огонь с 50 метров, ориентиры – высовываюсь из окопа, оглядываюсь – сломанная берёза с южной стороны, поломанный граб с севера, и на западе почерневший дуб, который самый толстый. Очереди короткие, огонь прицельный. Сами в блиндажи, к бойцам. Как только пулемётчики огонь откроют, всех по местам, вы ко мне. Выполнять!

Может, я и несправедливо рискую бойцами, но выбора нет.

Ныряю в дзот к расчёту ДШК. Ни одного знакомого лица.

– Так, бойцы, если кто не в курсе, командиром отряда являюсь я, старшина Киреев руководил в период моей временной недееспособности.

Вопрос: кто-то раньше стрелял из ДШК?

Бойцы неуверенно качают головами. Ясно.

– Ты, – показываю в рослого, сильного бойца. – Набиваешь и подносишь ленты.

– Ты, – рука утыкается в кажущегося наиболее грамотным. – С зарядкой ленты разобрался? Молодец! Будешь заряжать.

– Ты – смотришь за тылом. Если там ситуация становится критической, кричишь мне, развернём пулемёт. ДШК – это наш последний в бою аргумент. Вопросы? Отлично!

Вперёд немцы пустили полицаев. Я понял это по мельканию разных цветов формы: на ползущих вперёд бойцах надета и немецкая, серого цвета, и защитная зелёная, советского образца. Значит, хотя бы часть из них бывшие красноармейцы. Плохо.

Сколько же вы сюда народу пригнали…

Полицаи равняются с указанными мною ориентирами практически одновременно. Сейчас!

Шесть трофейных МГ-34 ударили в унисон, с секундным разрывом. Бобики, попавшие под кинжальный огонь, поначалу попытались подняться и рывком добежать до окопов, но очереди скорострельных МГ буквально выкосили цепочки атакующих.

В ответ начинают работать с десяток пулемётов только в мою сторону. Очереди двух наших расчётов обрываются, словно подавившись.

Ловлю в прицел пульсирующий огонёк вражеского «машингевера». Придётся вступать в бой прямо сейчас, иначе фрицы подавят мои пулемёты.

Жму на гашетку.

Трассирующая очередь 12,7-мм пуль переворачивает немецкий МГ. Я не вижу, что там с членами расчёта, но физически ощущаю, как крупнокалиберные пули разрывают тела фрицев на куски.

Ловлю в прицел второй пулемёт, тут же жму на гашетку. Очередь противника мгновенно обрывается. Вхожу в раж, открывая огонь по отчётливо заметным в серой форме «бобикам». Полицаи не выдерживают, многие вскакивают и бегут назад, остальные спешно отползают. Поднявшихся в спину тут же догоняют очереди моих пулемётов и выстрелы бойцов, вдвое сокращая число предателей.

Немецкие расчёты замолкают. Кажется, первая атака захлебнулась. А вот что сейчас последует…

– Все по блиндажам!!! Мины!!!

Мой бешеный крик опережает атаку буквально на минуту. Надеюсь, что большая часть бойцов успела спрятаться.

На этот раз миномётный обстрел ещё злее и настойчивее, чем в прошлый раз. Больше половины батальонных «самоваров» работают по нашему дзоту, но дубовые перекрытия выдерживают все удары. Что, мрази, не ждали у нас тяжёлого вооружения? Чем вы теперь меня подавите?

Если только снайпером. Но у меня щиток стоит, хрен пробьёте!

Последние мины поднимают перед позициями столбы дыма. Хитро. Сейчас немцы под их прикрытием дымовой завесы подберутся к траншеям, и тогда уже сомнут нас числом.

Стон. Но они же нас тоже не видят!

– Посыльные! Бегом сюда!

Значит, так: собирайте людей, все на западную сторону, отделение Киреева в голове. Не забудьте забрать всех раненых. Будем прорываться! В окопах остаются только пулемётчики, прикрывают не меньше 10 минут. Пусть стреляют на звук! Потом бегом. Ясно?! Выполнять!

Немцы сами подарили нам шанс уйти. Главное, теперь суметь им воспользоваться.

Руки потеют от напряжения, сердце бьётся, как воробей в клетке. Ну же, обозначьте себя хоть выстрелом!

На левом от меня фланге в дым начинает бить трофейный МГ. Но секунду спустя ему отвечает огромная струя пламени. Огнемётчики!

Два живых факела безмолвно бегут по окопам: горючая смесь сожгла гортани.

Получите, твари!

Не знаю, на что рассчитывали немецкие сапёры, но очереди ДШК нашли их даже в дыму. Огненный взрыв рассеял дым, а дикий нечеловеческой визг заложил уши.

Вторая струя пламени ударила из завесы прямо напротив нас. Максимум для немецкого ранцевого огнемёта составляет 40–45 метров. Наш дзот располагается от кромки вогнутой чаши траншей примерно в сорока…

Время на мгновение замедлилось. Летящая в лицо струя пламени будто встречает сопротивление, как в воде.

Ныряю в угол дзота.

Вовремя.

Огненная смесь ударила в лицо обоим номерам расчёта, сжигая плоть до костей. Люди падают на колени; их головы превратились в жуткие смрадные факелы.

Горло перехватывает от ужаса, а тело сковывает, словно цепью: смерти страшнее я не видел за всю жизнь. Страх парализует меня на несколько секунд.

Из оцепенения выводит звук рвущихся патронов: ствол ДШК оплавился, а боеприпасы детонируют, способные зацепить рикошетом в любую секунду.

– Бегом отсюда!

Я и уцелевший боец успеваем покинуть дзот, прежде чем струя пламени охватывает его во второй раз.

Бешено рву «маузер» из кобуры и дважды стреляю в сторону огнемётчика. Попал? Вряд ли, скорее, напугал. Слишком быстро жал на спуск, к тому же упора.

Второй расчёт, открывший огонь в дымовую завесу, забрасывают гранатами прямо на моих глазах.

Три или четыре «колотушки» переворачивают ствол пулемёта, разбросав бойцов.

Всё, с этой стороны у нас прикрытия больше нет.

С запада бой кипит нешуточный: дикие крики бойцов перемежаются автоматными и пулемётными очередями. Нам туда.

– За мной!

Весь отряд втянулся в дымовую завесу, а справа и слева из неё выбегают немцы.

– Быстрее!!!

Страх подстёгивает нас, и мы с бойцом врываемся в дым прежде, чем противник успевает свалить нас точными выстрелами.

Автоматные и пулемётные очереди раздаются где-то впереди, но и здесь пули бьют со всех сторон, угрожая ворваться в плоть в любую секунду.

Споткнувшись о чьё-то тело, с разбега валюсь на землю. Рядом раздаётся гулкий шлепок. Напарник падает с глухим стоном, обдавая меня струёй горячей крови.

Спокойный голос раздаётся буквально в трёх метрах от меня:

– Есть! Ещё одна русская свинья! Вы ответите за Фридриха!

– Питер, он, кажется, бежал не один.

– Я свалил обоих!

– Проверь.

Второй немец ждал справа. Ну, мрази, сейчас вы заплатите за излишнюю говорливость.

«Маузер» дважды бьёт в сторону нарисовавшихся в дыму фигур. Оба падают, ближний ко мне отвечает неточной автоматной очередью, что тут же оборвалась: третья пуля достала немца.

Касаюсь рукой шеи пулемётчика. Пальцы окунаются во что-то горячее. Пульса нет.

Я даже имени твоего не узнал. Царство тебе Небесное.

Спешно перезаряжаю «маузер». Прихватив трофейный автомат (дырчатый кожух, магазин сбоку – МР-18, «шмайсер»), бегу вперёд.

Выстрелы раздаются вокруг меня, и слышатся проклятья на немецком. Кажется, «гансы» несут потери уже от дружественного огня.

Так вам и надо!

Едкий дым внезапно обрывается, открыв картину такой яростной рукопашной схватки, что я на секунду оцепенел: ещё ни разу на моих глазах люди не убивали друг друга с такой жестокостью.

У партизан элементарно не хватает оружия, зато с избытком ненависти и жажды мести. Они хватают всё, чем можно бить, убивать, колоть, стрелять. Ножи, штыки, лопаты вонзаются в тела, приклады крушат черепа, унося драгоценные арийские жизни. В ответ бьют автоматные и пулемётные очереди, убийственные на близкой дистанции, стучат винтовочные выстрелы.

На моих глазах немец стреляет в партизана, но не успевает передёрнуть затвор, как его сбивают крепким ударом кулака. Подхватив трофейную винтовку, молодой ещё парень тут же из неё стреляет.

Другой немец вонзает штык-нож в живот бегущего на него партизана. Воодушевлённый успехом, «ганс» бросается ко второму бойцу. Кадровый красноармеец заученно парирует выпад стволом трёхлинейки и тут же колет в ответ, насаживая противника на штык. Но не успевает его выдернуть, получив удар ножа в бок.

Я вскидываю автомат, но меня опережает дюжий мужик, разрубив шею фрица сапёрной лопаткой.

Первый номер расчёта МГ, уложив пулемёт на плечи товарища, очередью в упор свалил трёх партизан. Он успевает развернуть ствол «машингевера» в мою сторону, но вместе с камрадом погибает от очереди «шмайсера».

Уловив движение сбоку от себя, разворачиваюсь. В меня целится унтер. Жму на спуск. Автомат сухо щёлкает.

Я не успеваю упасть. Но между мной и противником внезапно вырастает ещё один боец. Его тело дёргается от попаданий тяжёлых 9-мм пуль «люгера», но крепкий мужик бросается вперёд, из последних сил свалив немца и раздавив его горло тяжёлыми кистями.

Клокоча от ярости, меняю магазин. Сзади раздаются крики на немецком.

Моя идея с прорывом отчасти сработала: удар одновременно десяти автоматов и четырёх пулемётов выкосил в рядах наступающих фрицев глубокую брешь. Уцелевшие ответили кинжальным огнём, но атака чуть ли не восьми десятков моих бойцов опрокинула противника.

Так получилось, что на отдельно взятом участке мой отряд получил численное преимущество, прорвав кольцо оцепления. Но при этом невольно растянулся в колонну. Её тут же атаковали с флангов; и спереди, и по бокам завязалась отчаянная схватка.

А вот теперь основные силы противника настигают нас сзади.

В три длинные очереди выпускаю второй магазин трофейного «шмайсера». Появляющиеся из завесы фигуры на время залегают, отвечая неточным (из-за дыма) огнём.

Но завеса уже развеивается. Надо бежать, пока не поздно!

Перетянув ремень автомата через плечо (лишним оружие не будет), бросаюсь вперёд, дёргая «маузер» из кобуры. Десять патронов в пистолете да финка, чтобы пробиться. Негусто.

Впереди отделение немцев дружным ударом перерезает нашу колонну. Брешь в рядах партизан пробил пулемётный расчёт, и в неё тут же хлынул десяток фрицев с унтером во главе. Огонь его автомата срезает двух бойцов, попытавшихся остановить противника.

Рассеивающаяся очередь МП-38 проносится над головой: в последний момент падаю на землю и укрываюсь за трупом, облачённым в серую форму.

Маузер дважды рявкает: первой пулей промахиваюсь, но вторая попадает унтеру в плечо, опрокидывая его на спину.

Из-за спины по немцам бьют несколько винтовочных выстрелов. Потеряв двух человек, фрицы стреляют в ответ. Расчёт МГ занимает удобную позицию.

Сейчас они всех нас и положат…

Бешено жму на спуск, ловя в прицел тонкий ствол «машингевера» и торчащие за ним каски. Свалил как минимум одного пулемётчика и не дал открыть расчёту убийственный кинжальный огонь; оставшиеся партизаны (человек 15) добегают до противника.

– Ур-р-р-а-а-а!!!

Немцы стреляют в упор, равняя число врагов. Бросаюсь в гущу схватки, выхватывая уже сроднившуюся со мной финку.

Боец с винтовкой наперевес атакует крепкого фрица. Немец филигранным движением отбивает укол и вонзает штык в противника. Он успевает выдернуть нож и направить на меня ствол карабина.

Перехватываю финку обратным хватом и отбиваю лезвием направленный в меня штык-нож. Разворот, левой хватаю фрица за китель и дёргаю вниз; клинок, зажатый в правой, наискось полосует его горло.

Высокий, спортивный немец мощным ударом приклада сбивает молодого парня. К нему бросается ещё один боец; ныряя под выпад фрица, он достаёт врага ножом, вонзив его в пах. По ушам бьёт дикий крик боли…

Унтер встаёт на ноги и пытается поднять МП-40 одной рукой. Прыжок в его сторону; сбиваю автомат и одновременно рассекаю глотку ударом клинка снизу вверх. Выхватываю из немеющей руки оружие и срываю магазинную сумку.

Мёртвому уже не пригодится…

Прямо передо мной на землю свалились два человека. Крупный немец оказывается сверху; нанеся несколько тяжёлых ударов кулаком, он начинает душить врага.

Направляю на фрица автомат, но прежде, чем успеваю нажать на спуск, боец бьёт фашиста зажатым в руке камнем. Скинув немца с себя и взгромоздившись сверху, он начинает лихорадочно крушить его череп. Кровь брызжет во все стороны.

Дёргаю парня за шиворот.

– Бежим!!!

К селу мы вышли только ночью. Как бы я ни спешил, но лезть вперёд без разведки было бы верхом безумия.

Час спустя я уже знал, что на мои полсотни приходится примерно 250 бойцов противника. Один к пяти, и шансов на удачную ночную атаку у нас нет: озверевшие украинцы и эсэсовцы разбрелись по селу, насилуя и убивая. Несколько домов уже горят, озаряя ночь всполохами багрового света.

Всех мужчин предварительно согнали, половину заключив в камеры полицейского участка, а вторую заперев в церкви. Вокруг неё выставили посты.

Отряд карателей имеет два центра. Первым стал полицейский участок, в котором, помимо местных полицаев, собрались бойцы комендантского взвода.

Судя по всему, возрастные солдаты из комендачей не рвутся участвовать в кровавом разгуле. Но они же представляют собой организованную силу, собранную в кулак в одном месте.

Во дворе участка замер радийный бронеавтомобиль «бюссинг», вооружённый 20-миллиметровым автоматическим орудием. Этот при случае наделает дел, кроме того, рация в кабине машины позволит фрицам оперативно вызвать подмогу, чего мы просто не имеем права допустить.

Со стороны дороги немцами выставлен пост, усиленный бронеавтомобилем «Хорьх». Этот вооружён только пулемётом, но расположен броник удачно – все подходы перед ним, как на ладони.

У бывшего здания школы стоят оба бронетранспортёра эсэсовцев, и, судя по огням в окнах, весёлым мужским крикам и пьяному смеху, перемежающемуся с истошными женскими визгами, там расположились ублюдки Дирлевангера. Хотя большая часть «айнзац-команды» «веселится» в деревне, вместе с украинцами.

Грузовые машины компактно собраны вместе, и я уверен, что там также выставлены усиленные посты.

Это что касается сил и расположения противника. Но за этот час мы насмотрелись и на «художества» карателей. На моих глазах из избы выбежала белокожая молодка в разорванном платье, за ней на улицу выскочили два мужика с винтовками, на одном были спущены штаны. Он как-то неуклюже и суетливо цеплялся за пояс, почему-то это запомнилось.

Один прокричал что-то скабрёзное бабе вслед, а второй молча вскинул винтовку и уложил жертву точным выстрелом в спину. Потом что-то с ненавистью проорал на украинском.

Другой боец видел, как во двор одного из домов фрицы вывели плачущих старика и старуху и раскололи обоим черепа ударами тяжёлого молота. С надрывными хеками бил здоровый немец, ещё двое держали вырывающихся стариков.

Маленькая девочка с воем бросилась к телам близких, её отшвырнули грубым ударом сапога. Но когда палачи ушли, ребёнок подобрался к убитым и тихо, но пронзительно завыл…

Тела убитых сельчан разбросаны по всем улицам. Все они застыли в неуклюжих, жалких позах, при виде которых сердце стискивает, словно тисками. Среди трупов валяется несколько тел в форме полицаев. Неудивительно, ведь некоторые из жителей наверняка приходились «бобикам» родственниками. Видимо, местные попробовали заступиться, вот только что эсэсовцам, что украинцам, похоже, всё равно, кого убивать. Наоборот, казнь сомневавшихся стала показательным примером для остальных.

Всё, что я увидел, заставляет дрожать крупной дрожью от ярости. Я сам еле сдержался, чтобы не выстрелить по ненавистным фигурам, мелькающим в свете огня, и чудом удержал других разведчиков.

– Бойцы, расклад не в нашу пользу. Отсюда всё слышно, кто-то уже всё увидел. Немцы и украинцы к утру перебьют всех. Но их в селе больше двух сотен, да ещё и при бронетехнике. Если ударим, из нас выживут немногие, да и не факт, что хоть кого-то сумеем спасти. Только я считаю так: это наш долг – пойти туда и умереть. Но забрать с собой столько этих нелюдей, сколько сможем!!! Вы со мной?

Бойцы ответили молчанием. Но это не безвольное молчание струсивших и сломленных. Ярость до такой степени овладела людьми, что они не могут говорить; раздался лишь глухой рык, близкий к звериному.

– Тогда так. Я к участку, со мной подрывники из первого отделения, расчёт Кругова и ты, Илья.

Командир первой диверсионной группы, один из двух уцелевших «смолян», молча кивнул.

– Двигаемся по-пластунски, с леса. Надеюсь, оттуда не заметят. Миша, на твоей двойке пост у броневика, права на промах у вас нет, учти. Но там немцы запускают сигналки, так что прицелишься.

Вторая снайперская двойка, расчёт Ходова (ещё один «смолянин»): по сигналу откроете огонь по окнам школы. Занимайте удобные позиции, готовьте запасные. Отвлечёте на себя эсэсовцев, постарайтесь выбить как можно больше. Виталь, ты со своими подрывниками должен подобраться с поля к броневикам, «ганомаги» надо сжечь.

Третье, четвёртое и пятое отделения: вас дробить не буду. Третье усиливает мою атаку по участку, подниметесь, как только начнётся стрельба. Расчёт прикрывает, двигаетесь двойками, короткими перебежками, как учил.

Четвёртое ползёт по следам Глуханкина, но держит дистанцию метров в сто.

Тёзка (это я комоду-5), что касается твоих орлов: пулемётчиков оставишь на дороге, это наш резерв. Расчёт: если кто-то попытается покинуть деревню на грузовике, бейте по водительской кабине. Если будут прорываться «коробочки», в бой не вступать. Оставшееся отделение ползком к машинам. Атакуете водителей и караул.

Время – смотрю на трофейные часы – час сорок восемь. Командиры, сверяем время! В три часа ровно все должны быть на исходных, сигнал к атаке – взрыв. В первую очередь нужно сжечь радийный автомобиль. Если начнётся бой, всё равно атакуете. Получится выполнить поставленные задачи, все три отряда, Миш, присоединитесь к пятому отделению, встречаемся у церкви. Вопросы?

– Никак нет.

– Попрыгали, проверьте, чтобы ничего не звякало!

Всё, начинаем.

С Богом…

Мы по-пластунски преодолели разделяющие нас с участком триста метров. Учитывая стоящий в селе несмолкаемый вой и редкие выстрелы, получилось подобраться незаметно. На караульной вышке кто-то дежурит, но из-за отблесков огня дежурный не может привыкнуть к темноте, которая надёжно укрывает нас со стороны леса.

Вот и забор. Рядом привалился Илья. Подрывники подползают следом.

– Время два часа пятьдесят семь минут. Слушай внимательно: связку бросаю я, если фриц на вышке колыхнётся, снимайте. Ты прикрываешь, как грохнет взрыв, приготовьте гранаты. Наверняка выскочат во двор, тут-то бы их и накрыть.

Пару секунд даю себе отдышаться и настроиться.

– Пошли!

Сердце как всегда бешено бьётся, словно птица в силках. В запотевшей ладони скользит рукоятка «РГД», центральной в связке, в левой крепко стиснут «маузер».

Осторожно крадусь вдоль забора, сзади неслышно ступает Илья. Вот угол, за ним ворота, рядом с которыми замер «бюссинг».

Шорох на вышке обрывается грохотом выстрела, ударившего от стены.

– Аларм!!!

– Красные!

От ворот отделились две тени. Трижды стреляю, но падает только один противник, второй рыбкой ныряет к земле, вскидывая карабин.

Из-за плеча в караульного бьёт автоматная очередь. Что есть силы бегу к воротам, одновременно встряхивая гранаты. С поля по окнам участка открывает огонь «Дегтярёв-пехотный» Круглова. Этот не подведёт.

Из двери и окон высыпают фрицы и полицаи, бьют пулемётные очереди. Пули свистят рядом, но самое страшное – это разворачивающаяся в мою сторону башня броневика с автоматическим орудием. Наверняка кто-то из экипажа дежурил в машине, у немцев с этим строго.

Сейчас!

Бросаю связку и падаю на землю, пропуская над головой очередь 20-миллиметровых снарядом.

Мощный взрыв противотанковой связки сливается с взрывами других эргэдэшек, брошенных подрывниками. Гранаты предварительно «одеты» в оборонительные «рубашки», по немцам и полицаям бьёт град убийственных осколков.

«Бюссинг» подбрасывает взрывом, оторвавшим задние колёса и проломившим днище броневика. В считаные мгновения пламя охватывает машину, освещая внутренний двор участка и мечущихся по нему врагов.

Тройка полицаев пытается прорваться через ворота, но их встречает автоматная очередь Ильи. Один падает, двое других открывают огонь из винтовок.

К пулемёту Кругова присоединяются очереди трофейного МГ-34, бьющие с тыла. Во дворе вновь бьют гранатные разрывы, но в ответ из-за забора разлетаются «колотушки».

Пытающиеся прорваться «бобики» гибнут в несколько секунд под огнём трофейного МП-38 и «маузера», но их места занимают более опытные бойцы. Неизвестный пулемётчик посылает в проход три длинные очереди, после чего из-за створок вылетает ещё пара «колотушек».

Одна из них падает рядом со мной.

Я ещё никогда не чувствовал, чтобы в одну секунду становилось так холодно. Бросаю онемевшее тело вперёд. В голове стучит мысль: «Господи, спаси!»

Не слушающейся рукой хватаюсь за цилиндр гранаты и неуклюже бросаю её в воздух, в сторону участка. Взрыв раздаётся уже над забором, но тело пронзает острой болью: в плоть вонзилось несколько некрупных осколков.

Поднимаю «маузер» заметно ослабевшей рукой. Группа немцев прорывается, потеряв пару человек под огнём сапёров. Илья падает: несколько выстрелов раздаются за моей спиной со стороны улицы.

Вот и украинцы…

Кто-то из подрывников удачно бросает эргэдэшку, но как минимум двое падают под очередью ударившей до того МГ. Расчёт противника раскидывает взрыв гранаты; собравшись с силами, трижды стреляю, свалив ещё двух комендачей.

Из здания участка по полю глухо зарокотал «максим». Массивный пулемёт, служивший русской армии ещё с японской войны, заметно устарел к 41-му году. Большой вес ограничивает манёвренность расчёта, а громоздкий щиток становится отличным ориентиром для миномётчиков и танкистов. Но сейчас неплохая скорострельность, высокая кучность боя и прицельность дают полицаям значительное преимущество, а щиток неплохо защищает расчёт от винтовочных пуль «Дегтярёва».

Стрельба сзади усиливается. Меня спасает то, что при броске я забежал дальше ворот и, открыв огонь по немцам, фактически вёл его в сторону засевших за углом подрывников. Спешащие на подмогу к комендачам украинцы и эсэсовцы пока приняли меня за своего. Однако к участку сбегается человек сорок, не меньше, и через пару минут они сумеют меня разглядеть.

В конце улицы показался «Хорьх». Не справился с задачей Миха. «Ну, вот и всё!» – проносится в голове, пока я нащупываю за пазухой последнюю гранату, М-39.

Сейчас подпущу их поближе, два выстрела, и сразу бросить «яйцо», иначе прошьют пулями.

Мои слова о смерти сбываются. Первое отделение уже ничего не решит: даже если бойцы прорвутся, их просто задавят шестикратным превосходством.

Прощайте, родные мои…

Отрываю асбестовый шарик и приподнимаю ствол «маузера», наводя на ближнего ко мне украинца.

Несколько выстрелов стучат слитным залпом из-за спины. «Мой» и ещё несколько человек падают, остальные залегают и стреляют в ответ. Взрыв «колотушки» обрывает рокот «максима».

Бросаю «яйцо» вперёд и откатываюсь за труп караульного. Жаль, не «лимонка», та жахает крепко. Перезаряжаю пистолет.

Вот теперь вы меня сразу не возьмёте.

Отделение прорвалось, метким огнём отгоняя врага. Кто-то из бойцов подбежал к телу Ильи. Подхватил автомат, он в одной длинной очереди высадил остаток рожка по наползающему «Хорьху».

Может, и зря: у пулемёта в башне никого нет. Видимо, Миха всё-таки нормально отстрелялся, просто механа мои снайперы никак не могли взять.

В глубине здания участка раздаются бешеные крики и выстрелы. Оборачиваюсь. Немцы и полицаи пропадают из окон, стрельба в доме усиливается. Несколько комендачей бросаются к крыльцу, но уже на пороге их встречает автоматная очередь.

Пальба в участке обрывается, но несколько секунд спустя из окон начинают стрелять по скопившимся во дворе «бобикам» и фрицам.

– Все во двор!!!

Я истошно кричу, понимая, что у нас появился шанс. Это понимают и бойцы отделения, по двое перебрасывая через ограду первую тройку «десантников». В два переката оказавшись рядом с воротами, несколько раз стреляю по хорошо освещённым бойцам противника.

Одновременно из дверей и окон участка плотной толпой вырывается десятка полтора мужиков, по-звериному дико ревя. Человек семь падает под пулями, но оставшиеся добегают до врага. В то же время из участка выбегает вторая волна заключённых…

Я врываюсь в круговерть кровавой схватки. Половина заключённых вообще не вооружена, но их это не останавливает: похоже, мужики прекрасно знали, что каратели творят в селе. Ненависть отцов и мужей столь велика, что даже получив смертельные ранения, они всё равно бросаются на врага.

Двумя выстрелами свалив развернувшихся ко мне полицаев, я с разбега врезаюсь в живот дюжего немца, направившего на меня карабин. Уперев ствол «маузера» в объёмное пузо противника, дважды жму на спуск.

Поднимаю голову. Прямо передо мной «бобик» в упор стреляет в заключённого, но пропускает удар топора сбоку. Кровь бьёт жутким фонтаном из наполовину разваленной шеи.

Пожилой уже немец заученно колет штыком, вонзая его в живот противника. Но бородатый мужик, оскалив в ужасной гримасе лицо, хватается за ствол карабина и не даёт врагу выдернуть штык. Секунду спустя череп немца крушат страшным ударом приклада.

Свалив противника на землю, кто-то из сельчан со звериным воем душит врага. Через секунду раздаётся противный хруст сломанного кадыка.

Пара «бобиков» пытается поднять руки и попросить пощады. Тщетно: их мгновенно закалывают штыками.

Всё это я отмечаю краем сознания. В голове уже предательски шумит; понимая, что не смогу провести этот бой (да и вряд ли бы смог), бегу в управление.

Как я и ожидал, МГ-34 обнаружился у окна, расположенного напротив входа во двор. Пулемётчик пытался развернуть грозное оружие в глубину дома, но, получив несколько выстрелов в упор, свалился на пол, закрыв «машингевер» телом.

Пулемёт в порядке. Подхватив запасную «улитку», спешу к торцевому окну.

Кажется, вовремя: украинцы подобрались к ограде практически в упор, их прикрывает огонь «Хорьха». Видимо, среди «интернационалистов» нашёлся пулемётчик или к МГ встал сам механ. Не столь и важно.

Ловлю в прицел голову противника и плавно тяну за спуск. Но пулемёт с силой дёргает, практически вырвав из рук: я недооценил потерю крови и общую слабость. Веер пуль ударил по броне значительно ниже, а вот враг сразу заметил опасность и развернул МГ в мою сторону.

Стиснув зубы, я со всей силы сжал пулемёт, крепко уперев приклад в плечо. Тяну за спуск.

Отдачи я уже не почувствовал. Прежде, чем моё сознание поглотила тьма, я увидел веер светлячков, устремившихся ко мне от раструба вражеского «машингевера».

С самого начала моего пребывания на фильтрационном пункте я содержусь один. Можно сказать, что с комфортом, если не учитывать того факта, что моя землянка раз в пять меньше допросной контрразведчика. И, несмотря на малый размер, температура здесь ближе к минусовой.

Несколько сваленных в углу рваных шинелей служат и матрасом, и одеялом. В противоположном углу стоит дурно пахнущее ведро. Но вонь не бомбёжка, привыкнуть можно.

Устало сажусь на ворох шинелей. Вот и всё. Сколько времени я ждал этого момента, сколько размышлял, что скажу и как всё пройдёт… и вот. Белогвардеец, диверсант, изменник. Враг. И конец моего жизненного пути практически предрешён.

Нет, я не слагаю с себя вины. Тот роковой день, 22 июня 1941 года, никуда не денется. Кровь полутора десятков красноармейцев на моих руках ничем не смоешь. И если бы сегодня их матери собрались здесь, я даже не стал бы оправдываться, приняв любое решение их суда.

Хотя ведь есть чем. Шесть средних и тяжёлых ранений, почти десяток мелких я получил, сражаясь с немцами. И за каждого убитого мною красноармейца я забрал примерно по десять жизней фрицев и полицаев. Это не считая погибших при сходах. А скольких людей нам удалось спасти? Сколько военных грузов и техники не доехало до фронта?

Нет, моя совесть чиста. Я не задумывался о первом дне войны ещё с тех пор, когда истекал кровью на болотах. Хотя, как знать, может, та гаубичная батарея смогла бы нанести немцам за один день больший урон, чем я за всю войну… Но вряд ли. Не наш удар, так авиационный налёт положил бы конец смелым артиллеристам, если бы они работали эффективно.

И потом, на батарее я был не один.

Конечно, я мог в своё время перейти к красным, ещё до того, как началась война. Мог рассказать о готовящемся нападении. Но что бы это изменило? Да ничего. Я ведь сам в своё время объяснял людям, почему немцы смогли ударить «внезапно». Руководство страны выбрало один из двух путей и последовательно им шло, так что слова очередного перебежчика ничего бы не изменили. Скорее всего, обозвали бы провокатором и пустили бы пулю в лоб. Впрочем, я и сейчас не застрахован от этого исхода.

… нанесли несколько ударов из засад по автоколоннам, потеряли людей…

Горло сдавило от горечи и обиды. Да кто ты такой, капитан? И где ты был этой весной, когда немцы давили нас в собственном тылу? Кто дал тебе право нас осуждать? Потерял людей, несколько ударов по автоколоннам… Ты-то видел эти автоколонны? Да там четверть машин – это боевая техника прикрытия. Броневики с пулемётно-пушечным вооружением, БТР с десантом, зенитные БТР, танки. Перед началом советского наступления немцы нагнали в Белоруссию до миллиона человек и в прикрытие этих самых колонн задействовали боевые части. Бывалые фронтовики, возвращающиеся из госпиталей и отпусков, матёрые волки с молниеносной реакцией и звериным чутьём. Они знали, что лес или посадки рядом с дорогой могут скрывать партизан, и открывали ураганный огонь на любой шевеление. Порой стреляли даже просто что-то почувствовав, нередко предупреждая нападение.

Я так однажды потерял двух наблюдателей. Пулемётчик на БТР внезапно ударил в сторону леса из скорострельного МГ-42, его огонь тут же поддержало автоматическое орудие «бюссинга». И всё, нет двух боевых товарищей.

Особую опасность при нападении на колонну представляло зенитное прикрытие. Счетверённые пулемёты или модернизированные автоматические орудия, установленные на БТР, давали очень высокую плотность огня. Они были способны в одиночку выкосить целый взвод в считаные мгновения. Хотя против советских штурмовиков оказались бессильны.

…В тот раз я лично следил за дорогой. Пытаясь продумать засаду, невольно пропустил момент, когда над колонной зависло штук шесть советских штурмовиков. Они разом спикировали на немцев и обрушили на них целое море огня! Вначале прошлись бомбами и реактивными снарядами: вой стоял дикий, земля ходила ходуном от мощи взрывов, меня буквально подбрасывало на полметра!

Уцелевшие зенитчики ответили довольно точным огнём: я видел, как пулемётно-пушечные трассы достают один и другой штурмовик на выходе из пикирования. Но ни один самолёт не упал, несмотря на видимые пробития.

«Красные соколы» пошли на второй заход. Вновь зенитные трассы сошлись на ведущем самолёте. Штурмовик задымил, но не сошёл с курса, не загорелся и развалился на куски! А секунду спустя советские лётчики ударили из крупнокалиберных пулемётов и пушек. Может, и не так мощно, как реактивными снарядами, но БТР с зенитками и уцелевшие машины накрыло неслабо. Практически все первоначально уцелевшие машины были уничтожены.

Что уж говорить о людях? На моих глазах один из десантников попал точно под пушечные трассы, так его в секунду разорвало на куски.

Чуть позже я узнал название столь мощных и живучих машин. Ил-2, «летающий танк».

Танки. Когда-то немецкие добровольцы воевали на пулемётной «единичке», когда-то «тройка» казалась мне смертельно опасным противником. Тогда я просто не мог себе представить, что появятся такие «монстры», как «тигр» или «пантера».

Но даже модернизированная «тройка», которую немцы в 44-м уже перестали выпускать и использовали преимущественно для прикрытия автомобильных колонн, была очень сильным противником. Нашитые сверху броневые плиты и бронещитки, прикрывающие ходовую, удлинённое до предела 50-миллиметровое орудие, навешанные на броню гусеницы, усиливающие защиту корпуса, зенитные турели на башне… Я отдавал себе полный отсчёт в том, что не рискнул бы драться с этим танком, по крайней мере, с теми орудиями, на которых уже воевал. Тут не справилась бы ни советская «сорокапятка», ни даже противотанковое орудие «гочкиса», что когда-то казалось мне совершенным оружием со своими 47 миллиметрами.

Так что старые добрые времена, когда я рискнул бы тормознуть колонну поваленным деревом и ударить гранатами, из противотанковых ружей и пулемётов, остались в далёком прошлом. Всё, на что мы оказались реально способны, так это всадить несколько очередей из трофейных МГ по автоцистернам. Подожгли только одну и только один раз, заплатив за несколько сот литров бензина жизнями пяти партизан. Слишком неравноценный обмен, чтобы продолжить нападать на вооружённые до зубов автоколонны.

…Никто не ожидал, что «Белорусская крепость» падёт в считаные недели. Группа армий «Центр» была одной из самых боеспособных армий рейха, а фронт на этом участке долгое время стоял на одном месте.

Немцы старательно зарылись в землю, создав мощную систему обороны, предельно насыщенную арт-средствами и бронетехникой.

Позаботились фрицы и о неспокойных тылах. Эта весна для белорусских партизан стала такой же тяжёлой, как и первая военная зима, когда погибли многие зарождавшиеся отряды. Немцы не пожалели ни техники, ни авиации для нанесения ударов по партизанским соединениям, в боях с «лесными бандитами» широко задействовались боевые части.

Конечно, лесные схватки разительно отличаются от фронтовых боёв. Применение бронетехники ограничено условиями проходимости (а скорее, непроходимости) местности, авиация зачастую не видит цели. Смерть поджидает захватчиков на каждом шагу, причём невидимая смерть: ударит одинокая пуля из-за безымянного дерева, заберёт арийскую жизнь, и ищи-свищи ветра в поле.

Потому брошенные немцами силы не дали 100-процентного результата, хотя что говорить, удары были чувствительными. Мой отряд уцелел благодаря мобильности и отсутствию с весны 43-го постоянной базы, а связанный с нами отряд Атюфеева не тронули в силу удалённости и неактивности его партизан. Хотя какая активность, если три четвёртых численности – это женщины, старики и дети?

Кровавый разгул устроили каратели: эсэсовцы, полицаи и специальные части, созданные из коллаборационистов. Эти выродки не знали пощады и жалости, зачастую они буквально уничтожали деревни и сёла. Партизаны мстили, наносили ответные удары, громили карателей из засад, тем самым разжигая ярость врага ещё сильнее.

Как бы то ни было, но два встречных фланговых удара, нанесённые советскими войсками, оказались для фрицев полной неожиданностью. Абвер «зевнул», не разглядев подготовку к наступлению. Ударные части Красной Армии прошили сильнейшую немецкую оборону, словно лист бумаги. Мощнейшая концентрация артиллерии и авиации в местах прорыва, плюс эффект внезапности (в одном месте советские войска наступали по «непроходимым» болотам) не оставили фрицам шансов устоять. В прорывы тут же вошли танковые корпуса и конно-механизированные части, громящие немецкие тылы и замыкающие лучшие части в чудовищных «котлах». Красная Армия уверенно взяла реванш за катастрофу 41-го года.

Немцы пытались отступать организованно, выставляя сильные заслоны и стараясь пробить стенки «котлов» бронированными кулаками. Только у большевиков летом 44-го хватило и сильной артиллерии, и эффективно действующей авиации, чтобы разгромить механизированные части вермахта, а бронетехника (не уступающая по всем показателям панцер-ваффе) сминала любые заслоны. В местах прорывов немецкое отступление зачастую превращалось в лихорадочное бегство.

Вот только на запад прорывались не только боевые части. Бежали и каратели. «Бобики», в большинстве своём жалевшие о сделанном в своё время выборе, зачастую не проявляли активности. Коллаборационисты (за исключением «национальных» подразделений СС) также не спешили вешать на себя дополнительные грехи, хотя бывало по-всякому.

Но эсэсовцы, особенно ублюдки Дирлевангера, вымещали бессильную ярость на беззащитных жителях.

Они могли и не пожалеть драгоценного времени (которого действительно не хватало), чтобы устроить кровавую казнь. Вот только нередко это выходило боком карателям.

Конный отряд не спеша пробирается сквозь лес. Времени должно хватить, тем более «рысь» среди густо растущих деревьев до добра не доведёт. Да и не способны невысокие крестьянские кобылки на бодрую скачку.

Решение обзавестись лошадьми пришло как-то спонтанно. Перехватили однажды конный патруль полицаев, затем отбили несколько лошадей при разгроме небольшого участка. Оказалось, что большинство моих белорусов неплохо сидят в седле, крестьянская жизнь обязывает, за моими же плечами школа верховой езды в Пуатье.

Кобылы, в отличие от жеребцов, не выдают себя громким ржанием, а если за ними тщательно следить и ухаживать, то отряд не смогут обнаружить и по острой лошадиной вони. Зато мобильность в тёплое время года повысилась в разы, появилась реальная возможность не застаиваться на одном месте и наносить внезапные удары на совершенно разных участках дороги. Кроме того, лошадь в случае чего – это несколько десятков килограммов свежего мяса, хотя на подобный шаг мы шли только в крайнем случае.

В штате отряда появилась новая должность: конюший. Он даже на задания не ходит, настолько ценным оказался специалистом невысокий зрелый мужик с больной спиной. Прозвище у него интересное: Колчан.

Мыслями о лошадях я гоню жуткие картины бойни, устроенной эсэсовцами. Вот только не хотят они уходить, раз за разом всплывая перед глазами.

После того, как к нам прискакал связной от Атюфеева, практически загнавший кобылу, отряд тут же выступил. Но, к сожалению, спасти жителей небольшой деревни, на свою беду оказавшихся на пути отступающих эсэсовцев Дирлевангера, мы не успели.

В том, что это выродки из бывших зэков, сомнений быть не может: двое спасшихся малышей явственно разглядели на петлицах палачей скрещённые «колотушки».

Из оставленных следов и бессвязных рассказов до смерти запуганных детей я определил численность эсэсовцев примерно в сотню человек. Они отступают на двух уцелевших бронетранспортёрах и четырёх грузовиках, и дорога у них только одна. Неплохая грунтовка, что по длинной дуге охватывает лес и выходит к небольшому деревянному мосту. Вслед, конечно, не догнать, но через лес мы втрое коротаем путь.

У меня полсотни партизан вместе с пополнением от Атюфеева. Семнадцать человек, вооружённых трофейными карабинами и двумя ручными пулемётами, ДП и «зброевкой», в своё время подаренных моими бойцами. Боевой опыт «атюфеевцев» ограничился схваткой в деревне, так что воины они те ещё. Зато жажда мести и ненависть к эсэсовцам у «атюфеевцев» на высоте, драться мужики будут стойко.

Оставшиеся тридцать человек – это непосредственно мой боевой отряд. В своих людях я уверен, как в самом себе, благо у них три года боевых операций и непрерывных тренировок. Мои партизаны достигли уровня вполне приличных разведчиков и диверсантов.

Структура подразделения практически та же, как и при первом развёртывании, вот только помимо двух отделений подрывников в составе отряда есть штурмовая группа. В ней также имеется снайперская пара и пулемётный расчёт (группа прикрытия), а оставшиеся шесть человек вместе с отделённым – это самые быстрые и бесшумные бойцы отряда, лучшие рукопашники. Как правило, я использую их для захвата языков или снятия часовых. «Штурмовики» вооружены пистолетами-пулемётами, и именно их отделение в случае чего способно пробить брешь во вражеском кольце.

Как я и предполагал, мы вышли к мосту раньше немцев. Пока что рёва моторов не слышно, и нашу фору я оцениваю примерно в полчаса.

Тридцать минут – это очень мало для подготовки засады. Но опытные подрывники, не раз рисковавшие при установке мин на «железке», справляются. Опоры ветхого мостка заминированы, вдоль дороги расставлены немногочисленные противопехотные «подарки».

Пулемётные расчёты и снайперы отряда заняли позиции со стороны леса, партизан Атюфеева с ручниками я расположил за мостом: они смогут вести огонь по фронту колонны и с противоположного от нас фланга. Кроме того, при прорыве встретят пересёкших реку эсэсовцев.

От кромки леса до моста не менее трёхсот метров, но это оптимальная дистанция как для снайперов, так и для пулемётчиков. И подрывников, и штурмовиков я спрятал в разросшихся у реки камышах, с дороги их не заметить, только с моста. Расположить весь отряд ближе к грунтовке нереально: немцы неплохо в своё время потрудились, расчищая подходы к «стратегическому объекту».

Раньше на мосту регулярно дежурили полицаи с замаскированным «максимом». Кроме того, на пике развития партизанского движения переправу контролировал стационарный немецкий пост с броневиком и парой мотоциклов.

Но всё в прошлом. Часть полицаев отступила с немцами, остальные попрятались по родне, кто-то даже рискнул податься в леса. Во время победного советского наступления мало кто из местных предателей готов отдать жизнь за далёкий рейх и нацистов. Педантичные немцы в свою очередь ни за что бы не оставили переправу, но тут сыграли два фактора: основные бои шли севернее и советское наступление развивалось слишком стремительно. Разгром целых армий в «котлах» многому научил фрицев, сейчас они стараются спрямить линию фронта, одновременно сокращая коммуникации и наращивая оборону. Третьесортная переправа, непригодная для прохода даже средних танков и располагающаяся в стороне от основных магистралей, оказалась просто забыта.

Вот и моторы… Поудобнее устраиваюсь с трофейной снайперской винтовкой за небольшим бруствером. Сегодня бой будут вести командиры отделений, я же после нескольких тяжёлых ранений стараюсь не высовываться вперёд. Достаточно испытывать судьбу.

Малодушно? Может быть. Но никто в отряде не посмеет упрекнуть меня в трусости, зная, сколько раз я шёл впереди. Кроме того, после Козакова я лучший стрелок в отряде и неплохо справляюсь с обязанностями снайпера.

А вот и немцы. Всё, как говорили малыши: два «ганомага» и три «опеля». Четвёртый грузовик, трофейная полуторка, замыкает группу. Хорошая, проходимая машина, служащая ещё и маскировкой: благодаря ей колонну с хвоста можно принять за советскую.

Кто-то из эсэсовцев здесь уже воевал, иначе они бы не вышли к мосту. Может быть, мы даже сражались. Впрочем, счёт к вам, ребята, у нас и без того значительный. Сейчас и расплатитесь кровью.

Командир колонны оказался мужиком осторожным. Вся техника замерла у моста, вперёд осторожно двинулся первый БТР, оставив десант на дороге. Покидают машины и остальные эсэсовцы. Боятся, что техника с людьми не пройдёт, решили поочерёдно пропустить бронетранспортёры с грузовиками, а потом уже перейти пехоте. Перестраховщики, мост все 20 тонн выдержит.

Как плохо! Я рассчитывал, что «ганомаги» с десантом с ходу погонят по мосту и сапёры, подорвав опоры, утопят как минимум один, а то и оба БТР. В то же время по кузовам грузовиков, набитых пехотой, ударили бы пулемёты, ещё в машинах уничтожив как минимум треть живой силы противника.

А теперь немцы бодро покидают грузовики. Залечь им – одна секунда. Вдобавок эсэсовцы в любой момент могут заметить плохо замаскированные мины, и тогда эффект внезапности будет потерян.

Медленно газуя, 9-тонный «ганомаг» аккуратно въезжает на мост. Да что ж ты, механ, такой нерешительный! Даже я вижу, что выдержит! Ну прибавь ты газку, черепаха!

Крепко вжав приклад в плечо, упираю винтовку на бруствер для устойчивости. В прицел ловлю голову пулемётчика на втором БТР: сейчас он один из самых опасных противников.

В висках гулко бухает, тело покрывается испариной. Как всегда, всё идёт не по плану. Конечно, на то она и война! Да и переиграть с засадой мы уже не сможем: немцы с моста разглядят засевших в камышах подрывников. Но потери, потери…

Кто-то из фрицев делает несколько шагов от дороги, видимо, по малой нужде. Понимая, что всё начнётся через пару мгновений, наконец-то разрешаю сознанию воскресить в памяти картины расправы над жителями. По телу словно разливается огонь, сердце начинает биться быстрее. Автоматически замирая на выдохе, указательным пальцем правой плавно тяну за спусковой крючок.

– Achtung!!!

Напряжённо вглядывающийся в сторону леса пулемётчик успевает дёрнуться, но и только: пуля бьёт его в голову по касательной, опрокидывая на заднюю стенку борта.

Одновременно с моим выстрелом залпом стучат шесть винтовочных, синхронно заревели пулемёты. Очереди бронебойно-зажигательных патронов МГ-42, предназначенные тонкой бортовой броне «ганомага», дырявят тела десанта. Эти пули наносят страшные, трудно заживающие раны и зачастую парализуют болевым шоком.

Как символично. Вы жгли людей, а теперь горите сами…

Механ БТР при первых выстрелах даёт резкий газ и в несколько секунд проскакивает мосток. Не ожидавшие такой прыти подрывники откровенно «зевнули». Взрыв разнёс опоры в тот момент, когда передние колёса «ганомага» уже ступили на дорогу.

Но обмануть судьбу немецкому экипажу всё-таки не удалось. Задняя часть полугусеничной машины, повисшая над рекой, перетянула БТР. «Ганомаг» опрокинулся в воду кормой и с грохотом перевернулся.

В первые секунды боя эсэсовцы заметались под огнём. Прогрохотала тройка взрывов, на минах подорвалось несколько человек.

Однако наиболее опытные залегли и, как это уже часто бывало, открыли плотный и точный ответный огонь по пулемётным вспышкам.

Складывается патовая ситуация: с одной стороны, я не могу подать сигнал к атаке штурмовикам и сапёрам. Их меньше двух десятков, немцы просто задавят моих бойцов числом.

С другой стороны, если мои пулемётчики вынуждены менять позиции под вражеским огнём (уже послышались отчётливые шлепки пуль о тело и глухие вскрики), то практически каждый снайперский выстрел или ранит, или убивает противника. Семь человек, ведущих убийственно точный огонь, – это сила. В отличие от расчётов трофейных МГ, мы легко меняем позиции, нас значительно сложнее засечь. Если так пойдёт и дальше, мы просто перестреляем немцев, неподвижно залёгших на дороге.

Видимо, это понял и вражеский командир, следующий на втором БТР. Механ завёл замолкший было двигатель и, развернув «ганомаг» лбом к лесу, бросил машину вперёд. Эсэсовцы, повинные во многих грехах, но никак не в трусости, бросились вслед за БТР.

Справа от меня ударили два пулемёта, выкашивая ряды фрицев и здорово сдерживая их атаку. Часть бойцов противника снова залегла, остальные замедлились.

Одновременно из-за реки залпом ударили «атюфеевцы». Их ручники вполне способны выкосить весь правый фланг врага, но, к сожалению, опыта партизанским расчётам явно не хватает. Да и где им было его набираться? Частые и слишком длинные очереди необученных пулемётчиков рассеиваются, не нанося фрицам особого вреда. Но держащиеся за «ганомагом» эсэсовцы всё же вынуждены залечь.

Перекрестье 4-кратного оптического прицела Zielfernrohr совпадает с пулемётной турелью на «ганомаге». Проклятье! Щиток надёжно прикрывает немца, нужно умудриться попасть в тонкую прорезь между броневыми листами.

Выстрел!

Пуля ожидаемо рикошетит от брони, зато ставший к турели немецкий командир засекает вспышку. Пулемётная очередь напрочь срезает бруствер маленького окопчика, в который мне приходится до упора вжаться. Земляная крошка больно жалит тело, но ещё чуть-чуть, и мою плоть начнут рвать пули. Твою же…

Меня выручают оставшиеся снайперы: поняв, в какую непростую ситуацию попал командир, они сосредотачивают огонь на «ганомаге». Чей-то удачный выстрел всё-таки достаёт немца, оборвав пулемётную очередь.

Среди фрицев, залёгших под огнём с того берега, начинают рваться гранаты: в бой вступили сапёры и штурмовики. Они метко бросают трофейные «колотушки» с задержками в две-три секунды, и многие взрываются в воздухе, накрывая противника градом осколков. Немцы начинают пятиться, из камышей же по ним метко бьют винтовочные выстрелы и короткие автоматные очереди.

Уже все эсэсовцы залегают на поле. В их рядах образуется несколько очагов обороны, которые цементируют уцелевших и не дают им побежать. Собрав вокруг себя наиболее боеспособных солдат, ведут ответный огонь унтера, не умолкают уцелевшие пулемётные расчёты. Но наш снайперский огонь быстро выбивает лишённых защиты вражеских пулемётчиков, а трофейные МГ-42, со скорострельностью 20 выстрелов в секунду, в пару-тройку минут давят огрызающихся немцев. С того берега добавляют наконец-то пристрелявшиеся «атюфеевцы».

В общей сложности бой занял 43 минуты. Часть эсэсовцев, попавших в огненный мешок, пыталась бежать, оставшиеся поднялись в атаку: одна группа побежала в сторону леса, вторая попыталась прорваться через неширокую и не очень глубокую реку. До леса не добежал никто: плотный пулемётный огонь и точные снайперские выстрелы напрочь выкосили атакующую шеренгу. У реки же фрицев встретили кинжальным огнём штурмовики. Уцелевших набралось человек десять, они яростно бросились в штыковую, уже не пытаясь выжить, а лишь желая забрать с собой как можно больше партизан. Но и мои бойцы горели лютой ненавистью к врагу, а их выучка в рукопашном бою на порядок превосходила противника. В жаркой схватке погиб один штурмовик и два сапёра; среди немцев уцелевших не оказалось: пленных не брали, да эсэсовцы и не ждали пощады.

Так закончился этот бой. Практически весь карательный отряд был уничтожен, мы же потеряли в бою троих, ещё один умер от ран к вечеру. Легкораненых насчиталось человек семь. Именно тогда я принял решение преследовать отступающие части дивизии СС «Дирлевангер» и заодно попытаться связаться с поляками.

Однако наш путь обернулся не только налётами на отбившихся эсэсовцев и ударами из засад, но и настоящим полевым сражением, в котором мы приняли непосредственное участие. Правда, подробности этой схватки я не успел занести в журнал…

Мы движемся по грунтовке, тянущейся параллельно шоссе. Беловежская пуща ближе к границе сдаёт позиции и прорезается множеством открытых участков, мы же стараемся держаться леса.

Фырканье лошадей, негромкие разговоры бойцов слышатся словно сквозь пелену: свинцовая усталость сковывает тело и поглощает сознание, в мерно покачивающемся седле очень хочется спать. Все мы вымотаны недельным броском, и люди, и животные. За это время нам всего один раз удалось перехватить группу эсэсовцев в пару отделений, отдыхающих в небольшом хуторе. Они выставили два дозорных поста, но часовых сняли ножами набравшиеся опыта в подобных делах штурмовики. Остальных мы просто вырезали во сне. Немногих успевших проснуться и потянуться к оружию прошило сразу по две-три автоматные очереди. Два дома, в которых отдыхали немцы, озарялись огненными вспышками бьющих в упор очередей, но на поднятый шум реагировать было уже некому.

Однако одна удачная операция не оправдывает нашей гонки. Мы сильно оторвались от базы, рядом с которой у многих партизан жила уцелевшая родня и где была хоть какая-то обжитость, определённое постоянство. Теперь же мы следуем в никуда: драпающих немцев не так просто нагнать, по крайней мере, тех же эсэсовцев, к которым все мы имеем личные счета.

Логичнее было бы соединиться с частями Красной армии, механизированные группы которой нас уже фактически нагнали. И хотя бойцы верят в меня, как в командира, все они задаются ненужными для меня, но вполне логичными вопросами. Ведь у нас нет запасных лошадей, а крестьянские кобылки практически падают от усталости; если животные могут хотя бы поесть, то у самих партизан с харчами очень туго. После боя в хуторе, где мы запаслись и продуктами, и трофейными консервами, прошло уже четыре дня. Последние деревенские гостинцы подъедены вчера, если сегодня не выйдем к людям, придётся вскрывать НЗ.

Кроме того, все бойцы понимают, что после воссоединения с частями РККА нас всех ждёт энкавэдэшная проверка. И хотя у меня с собой прихвачен журнал учёта боевых действий, расписывающий наши подвиги, а по карманам партизан рассованы по две-три немецкие солдатские книжки, все размышляют об одном простом вопросе: чем мы будем объяснять наш внезапный рывок в немецкую сторону, когда оставалось подождать пару дней до прихода советской армии? Этот вопрос, кстати, терзает и меня. Ведь полицаи-то тоже отступают, и они, не будь дураками, называют себя партизанами, как только встречаются с армией. Кстати, по той же причине мы не выходим на шоссе: по нам может отработать не только фрицевская, но и своя собственная авиация.

Грянувший как раскатистый удар грома орудийный выстрел вырвал меня из полудрёмы и невесёлых мыслей. За ним тут же последовал второй, в ответ (уши артиллериста прекрасно различают положение орудий и даже их калибр) ударило несколько частых и явно неточных пушечных залпов. Бой разгорается на шоссе, совсем близко от нас, буквально метрах в 400. С обеих сторон бьют, если не ошибся, трёхдюймовки.

– Рассредоточились! Колчан, уведи лошадей в лес! Остальные: «волчье логово»!

«Волчье логово» – это тип засады на дороге. Давно сложившийся и отработавший свои действия отряд мгновенно маскируется и занимает позицию в лесу у грунтовки. Почему я так назвал эту команду? По рассказу одного из сельчан-старожилов. Он как-то вспомнил, что однажды ночью зимой в деревню вошла волчья сука в течке. Начавшие было брехать кобели замолкли и потянулись за сукой. Она увела их в близлежащий овраг, где на потерявших чутьё собак с двух сторон набросилась многочисленная волчья стая. Волки порезали всех кобелей и уже на следующую ночь пришли в беззащитную деревню, лишившуюся брехастых сторожей…

Сам я быстро забираюсь на высокую ель, помогая себе ножом и поясом. Опыта хоть отбавляй, забираюсь в минуту. Ель – дерево с многочисленными мохнатыми лапами, и меня за ними разглядишь не сразу. Вот и карабкаться несложно. Может, верхушка дерева и не самая удачная позиция для снайпера, зато для наблюдателя, вооружённого трофейной цейссовской оптикой, самое то.

Четыре дымных столба на шоссе я заметил, ещё карабкаясь по стволу ели. Теперь же мне открылась вся картина боя. На дороге застыли советские танки (по числу столбов) и два разбитых грузовика. К сожалению, с современными моделями бронетехники Красной Армии я незнаком: даже во время подготовки в «Бранденбурге» мы изучали только Т-26 и БТ-7. Судя по внушительным размерам, скошенной броне и достаточно длинной трёхдюймовой пушке, передо мной знаменитые Т-34. Правда, достаточно толстая (по предвоенным меркам) бортовая броня, установленная под рациональными углами, не спасла от снарядов длинноствольных орудий немецких самоходок. Я разглядел обе «штуги» на небольшом холме, возвышающемся над дорогой. «Штурм гешютц», штурмовое орудие пехотных дивизий, идеально подходило для танковых засад ещё в далёком 41-м, имея для этого малую высоту и крепкую лобовую броню. Только тогда в рубке самоходки была утоплена короткая пушка-огрызок, теперь же по советским танкам ведут огонь длинноствольные 75-миллиметровые орудия, бронепробиваемость которых выросла в разы.

Немцы, как всегда, подготовились основательно. Располагая всего двумя истребителями танков, они выбрали идеальную позицию на холме, с которого контролируется 2-километровый участок шоссе. От самой дороги до засады не меньше 800 метров. Дистанция практически идеальная для фрицев: если их пушки уверенно возьмут даже лобовую броню советских танков, то более короткие трёхдюймовки «тридцатьчетвёрок» не достанут по рубку закопанные самоходки. Кроме того, вдоль обочины шоссе закопаны противотанковые «сюрпризы»: один из горящих танков погиб именно на мине.

Судя по ответному огню «тридцатьчетвёрок», съехавших в кювет, уцелело 6 машин. Значит, в засаду попала или усиленная танковая рота, или, что вернее, потрёпанный в боях танковый батальон. Вполне возможно, при отсутствии мин комбат бросил бы машины в лобовую атаку, но метров за 200 их встретили бы 50-миллиметровые противотанковые пушки. Мелкие орудия хорошо замаскированы, я разглядел их случайно. Пока они молчат, но на пистолетной дистанции кумулятивные или подкалиберные снаряды на раз сожгут советские танки.

Кроме самоходок и противотанковой батареи, на холме окопалась примерно рота пехоты. Одиночные винтовочные выстрелы с их стороны и пулемётный огонь с разных точек сосредоточены на танкистах, пытающихся корректировать навесной огонь. Достаётся и танковому десанту, залёгшему у кромки кювета и пытающемуся отвечать стрелкам противника. Только с той стороны огонь ведётся с пулемётных станков с оптическими прицелами и снайперами. У десантников мало шансов в этом противостоянии.

В воздухе повис противный свист мин. Ого! Это бьёт с немецкой опушки целая батарея немецких «самоваров», причём солидного калибра, миллиметров на 120. Такими «огурцами» можно и танк зажечь, попав в моторное отделение, и уж наверняка порвать гусеницы, рассеять пехоту. Немцы вынуждают танкистов атаковать. Попали ребята…

Лихорадочно размышляю, чем мы можем помочь своим. Атака с тыла на ведущих бой немцев обречена на провал, даже при самых удачных для нас раскладах.

После засады на мосту мы взяли в качестве трофеев десяток «фаустпатронов» – одноразовых гранатомётов, прожигающих практически любую броню кумулятивной струёй. Вот только прицельная дальность у них не более 30 метров. Может, мы и пробьёмся к «штугам», ударив всем отрядом, и даже сожжём их. Но наши танки не успеют на помощь: бой взвода против роты обречён на провал. Да и не сумеем мы пробиться: уж дозорную группу с пулемётом немцы наверняка оставили в тылу. И танки наши фрицы всё равно уделают: наверняка у них имеются те же гранатомёты, плюс замаскированная батарея в упор ударит.

Открытый участок, лишённый деревьев, делает справа от холма хороший крюк. По нему удобно было бы обойти засаду, большая часть возможного маршрута находится в мёртвой зоне для самоходок. На месте комбата я бы сейчас попробовал поставить дымовую завесу и рвануть тремя машинами с десантом не вперёд, а вбок на полном газу. Если бы получилось, то один, а может, и два танка вышли бы из-под огня «штуг». Последние, в свою очередь, были бы вынуждены покинуть капониры, чтобы встретить опасность. И вот в этот момент хорошо бы нанести удар оставшимися «тридцатьчетвёрками», желательно оставив в резерве лучших наводчиков.

Только слишком сложно, да и немцы наверняка предположили такой вариант действий, приготовили сюрприз в виде противотанковой батареи и мин. Хотя… Участков просевшей земли с пожелтевшей травой на этом маршруте я не наблюдаю. Да и 4-орудийная батарея 50-миллиметровых Рак.38 развёрнута именно к шоссе. Что-то тут явно не так, не может же немецкий командир быть таким придурком, чтобы оставить готовый путь для успешной атаки на высоту!

Судя по всему, так думает и командир танкистов. В сущности, его ситуация не столь и безнадёжна, как видится на первый взгляд. Миномётов у фрицев не так и много, хоть калибр и внушительный, но прямое попадание в танк навесным огнём случается редко. Из строя выйдет одна, максимум две машины, но высоту накроют или штурмовиками, или дальнобойной артиллерией. Потери танков так или иначе будут меньше, чем при попытке атаковать.

Мои размышления прерывает какое-то движение внизу метрах в 20 от моей ели. Я заметил их краем глаза, но тут же насторожился.

Ёлы-палы… Как хоть мы-то не попались им на глаза? Грунтовку, тянущуюся параллельно шоссе, контролирует пулемётный расчёт. Немцы, затянутые в эсэсовские (ну а кого же ещё поставить в прикрытие?) камуфляжные куртки, затихарились в небольшом окопчике рядом со скорострельным МГ-42. Тыловое охранение, дозор?

Присмотревшись к ближней к моей ели опушке, я понял, что же за сюрприз ждёт советских танкистов, если они всё-таки решатся прорваться по ложбине. В орудийных капонирах стоят хорошо замаскированные длинноствольные противотанковые орудия с гранёными щитками и массивными дульными тормозами, а в окопах вокруг расположилось примерно два отделения.

Ну, теперь-то замысел фрицев понятен. Если красные пустят танки в обход, их расстреляют во фланг мощные немецкие трёхдюймовки, а пехота добьёт десант. Хитро.

Вот только нам теперь выпадает реальный шанс помочь своим. И хотя разум кричит мне: «Сами справятся, не твой бой!», сердце уверяет, что пройти мимо я просто не имею права…

– Значит, так: я иду впереди с Егоровым. Как только даю знак, выдвигаются остальные. Виталь, разбей штурмовиков и сапёров на две группы. Гранаты приготовьте заранее. Прикрытие, вы заходите с флангов, выбиваете их пулемёты. Миша, на тебя рассчитываю больше всех, не подведи!

Короткий инструктаж перед боем закончен, можно выступать.

Коля Егоров какое-то время числился в сапёрах, парень неплохо учился в школе, закончил 7 классов. Работал на железке, собирался поступать в техникум, одним словом, грамотный. У парня неплохо работала голова, а ещё он страстно желал попасть в элиту нашего отряда, в штурмовики. Вот только с ножом у него не очень срасталось, точнее, с метанием. И тогда головастый боец объединил свою любовь к истории, природную смекалку и правильно заточенные руки, результатом чего стал компактный арбалет с неплохой прицельной точностью в пределах пятнадцати метров и достаточно сильным боем. Оружие мне понравилось, хотя материалов у нас хватило только на два исправно работающих экземпляра. И сейчас я хочу попробовать с их помощью бесшумно снять охранение.

Заходим к окопу пулемётчиков с фланга, сильно забирая в лес. Ступаем мягко, опираясь на пятку и только потом перенося вес тела на всю стопу. Получается практически бесшумно: сказывается долгая практика лесной жизни (охоты и засад), а также густо обмотанная на ногах мягкая, тряпочная ткань. Я очень рассчитываю на внезапность атаки: замотанные в трофейный камуфляж, снятый с трупов бойцов ягдкоманд, мы имеем все шансы без шума уничтожить пост.

Вот и исходные 15 метров. Дальше не суёмся, фрицев и так неплохо видно, а ближе они нас если не услышат, так почувствуют.

Для того чтобы точно выстрелить, приходится встать. А ведь до оставшейся части немецкой засады не более сорока метров, могут и заметить. Ладно, нас неплохо маскируют деревья, к которым мы плотно прижимаемся.

Сердце ритмично бьётся, пальцы чуть дрожат. Не страшно, не в первый раз часовых снимаю, рука не дрогнет.

Навожу арбалет на спину первого номера расчёта. Коля кивком показывает, что взял цель. Секунда, чтобы вдохнуть и на выдохе мягко потянуть за спуск.

Негромкий звон спускаемой тетивы практически сразу дублирует второй арбалет. Нам отвечает глухой вскрик.

На этот раз мы бросаемся вперёд, уже не думая о том, что нас могут заметить. Если попали не точно, пулемётчики успеют поднять шум, и батарею мы просто так не возьмём.

Но не подняли. Коля умудрился достать своего немца аж в шею – тот умер мгновенно. Моему болт пробил лёгкое, согнув пулемётчика дугой. Болевой шок и нехватка воздуха замутили рассудок, и эсэсовец не успел предупредить своих: удар клинка прервал его мучения.

Два раза ухаю филином, от дороги раздаётся третий: сигнал принят, и мои партизаны выдвигаются вперёд.

Отряд умудряется подобраться к засаде метров на 30. Снайперов я перенацеливаю на орудийную обслугу, выделяя против пулемётчиков своих бойцов с трофейными МГ. Будущий же орудийный расчёт вывожу в резерв (кроме Мишки).

Лучшие гранатомётчики из числа сапёров и штурмовиков выползают вперёд.

По команде бойцы свинчивают колпачки трофейных «колотушек» и синхронно рвут асбестовые шарики. Ловлю в перекрестье прицела нетерпеливо высунувшегося командира батареи и делаю глубокий вдох.

Через секунду Серёга-миномётчик даёт отмашку бойцам. В воздух взмывают «колотушки».

Плавно тяну на выдохе за спуск.

Толчок приклада в плечо и падающий на бок офицер – грохот восьми гранатных разрывов заглушает залп снайперов, ударивших одновременно со мной. Точные винтовочные выстрелы в одно мгновение половинят орудийную обслугу, выбивая командиров орудий, наводчиков и заряжающих. Одновременно с нами заговорили трофейные МГ, а в воздух взмыла очередная партия гранат…

Короткая схватка закончилась, не успев начаться. Уничтожив артиллеристов снайперским огнём, мы забросали засевших в окопах эсэсовцев гранатами, а три трофейных МГ-42 не дали немцам поднять головы над траншеей. Нет, они пытались сопротивляться, в нашу сторону также полетели «колотушки», пробовал открыть огонь расчёт «машингевера» и несколько стрелков. Но от гранат пострадал только один мой боец, поймав несколько мелких осколков, пулемётчиков выбили снайперы, а пытавшихся дать отпор бойцов с карабинами задавили скорострельные МГ. Наибольшего успеха добился затаившийся до времени матёрый унтер, в упор срезав из автомата двух неосторожно сунувшихся вперёд бойцов. Немец успел ещё выхватить гранату, но свалился на стенку окопа с выбитым точным выстрелом глазом.

И наши, и немцы услышали поднявшуюся на месте засады стрельбу. Но и те, и другие пока молчат: фрицы ожидают результата схватки, хотя наверняка уже перенацелили миномёты, а для наших, не знавших о существовании ещё одной батареи, бой в лесу означает только одно – рядом сражаются свои.

– Виталя, забирай всех, давайте засаду у дороги! Если самоходки пойдут, жгите «фаустпатронами», не жалейте!

– Есть!

– Расчёт! К бою.

Система наводки на немецком орудии примерно схожа с остальными противотанковыми аналогами. Разбираюсь достаточно быстро, а вот с целью выходит проблема: обе самоходки, представляющие наибольший для меня интерес, с моей опушки не достать. Плохо. Но в прицел длинноствольной трёхдюймовки попадает единственная 50-миллиметровка. Кстати, орудие развёрнуто к нам. Ну и ладушки, с тебя-то и начнём.

Подкрутив поворотные маховики, выставляю точный прицел; в стволе уже ждёт своего часа осколочный снаряд.

Выстрел!

Бью с перелётом, но несколько осколков достают вражеский расчёт. Тем не менее, враг довольно точно отвечает: 50-миллиметровый снаряд бьёт с небольшим недолётом, но веер осколков ощутимо бьёт по щитку, сбивая прицел.

– Фугасный!

С леденящим душу свистом в роще начинают падать тяжёлые мины, перепахивая бывшие немецкие позиции. Счёт идёт на секунды: закусив до крови губы, повторно навожу орудие. Боли я не чувствую, а про кровь понимаю, ощутив во рту характерный солоноватый привкус.

Выстрел!

Немец бьёт раньше, но у вражеского расчёта сдали нервы: осколочный снаряд врезается в дерево слева от нас. Толстый, крепкий дуб выдерживает удар и гасит разлёт осколков; мой же снаряд попадает в нижнюю часть щитка вражеского орудия, переворачивая пушку.

Свою мину не услышишь, верно говорит старая солдатская мудрость. Мы не услышали воя тяжёлого снаряда гаубичного калибра, но почувствовали мощный толчок земли, а мгновение спустя по ушам ударил грохот близкого разрыва. Каким-то чудом мина, способная гарантированно уничтожить весь расчёт, ухнула в артиллерийский окоп – траншею позади орудия, где бравые пушкари могли бы переждать вражеский обстрел. Нам несказанно повезло…

Я на долю секунду поддался охватившему меня ужасу: такая удача бывает раз в жизни. Сантиметров сорок в сторону – и мои кишки художественно украсили бы трофейную пушку. Немой страх застыл в глазах и остальных бойцов расчёта.

С дороги по немецким позициям вновь ударили танковые пушки, а несколько мгновений спустя на поле начала подниматься рваная дымовая завеса. Заревели моторы «тридцатьчетвёрок», послышались далёкие крики.

– В окоп, живо!

Бойцы смотрят на меня неверящими глазами. Опытные партизаны, они всё же крайне редко попадали под такой мощный обстрел и не знают, как правильно действовать. Зато знаю я: в окопе выжить гораздо больше шансов, чем на открытом пространстве. Кстати, ещё одна солдатская мудрость гласит: в одно и то же место снаряд не падает.

В траншее воняет тухлятиной и гарью: стандартный набор запахов сгоревшей взрывчатки. Рядом на землю плюхается Михаил, за ним остальные партизаны: бойцы отряда привыкли слушать меня, даже не всегда понимая действия командира.

Яркая вспышка пламени слепит глаза, за ней следует тугая волна пышущего жаром воздуха, обжигающая спину и шею. Все мы по максимуму вжались в окоп, прячась от взрыва сдетонировавших артиллерийских снарядов.

Всё, можно покидать немецкие позиции. Обе пушки повреждены, стрелять мы теперь не сможем, а немцы переключили внимание на атакующие танки. Мы сделали всё, что смогли, уничтожив засаду и указав на замаскированную батарею, теперь своё слово должны сказать танкисты.

Пришёл черёд именно партизанских ударов.

Я нахожусь в заключении уже больше трёх недель. Мне исправно носят скудную еду и меняют парашу, но и только. Понимая инструкции конвоиров, я молчу, стараясь не провоцировать матёрых волкодавов. Соответственно, и со мной никто не пытается заговорить.

Дела… Скука, смешанная с предчувствием неотвратимой кары и пониманием собственной беспомощности, – о, это гремучая смесь! Каждое утро начинается с ожидания. Я жду, когда откроется дверь, и меня вызовут. Скорее всего, на расстрел. Или на допрос, хотя шансы последнего тают с каждым днём.

В первые дней десять я частенько слышал одиночные, иногда повторяющиеся выстрелы. Каждый раз вздрагивал всем телом, представляя, как кусок горячего свинца входит в затылок, превращая в кровавое месиво содержимое черепной коробки. В НКВД, я слышал, казнили именно так – пулей в голову сзади. А в том, что одинокие выстрелы каждый раз обрывают жизнь приговорённых, я не сомневался.

Конечно, убивали не многих: предателей-полицаев, чей кровавый разгул был доказан показаниями жителей. Я и сам не щадил бобиков, и смерть некоторых из них в моих руках была гораздо более страшной и мучительной, чем в расстрельном рву. Но оказавшись среди приговорённых, я всё же частично проникся некоторым сочувствием к обречённым. Это страшно – каждое мгновение ждать своего часа.

Боюсь ли я? Ещё как! Да смерти вообще только контуженные и дураки не боятся. Оно и в бою непросто было, но схватка – это всё же нечто иное, иной род опасности. Сражаясь с противником, сжимая в руках оружие, ты понимаешь, что шанс есть, порой даже в самых безвыходных ситуациях. А если погибаешь, то не всегда осознаёшь, что случилось. Так гибли на моих глазах многие партизаны: бросаются в атаку или отстреливаются до последнего, горячась, ведя бой. А потом короткая вспышка – и всё, человек уже на Небесах.

Мне же приходится ждать. Каждое утро мой взгляд притягивает дверь. Из-за неё должна прийти смерть, я знаю. Поэтому, когда я слышу шаги рядом с ней, в груди всё схватывает, а по спине пробегает холодок. Сейчас…

Дверь открывается, и охранник вносит малый кусок хлеба и жидкий водянистый суп с крошечными кусочками картошки и парой волокон мяса на тарелку. Он забирает ведро с нечистотами, некоторое время спустя возвращает его уже пустым и удаляется на целые сутки.

Я облегчённо выдыхаю, но несколько секунд спустя приходит гнев. Злюсь на себя, на собственную слабость и беспомощность, на трусость. На безвыходность ситуации, на капитана-смершевца, на покойного Климова, на проклятого Рауля, с которого началась вся эта история. Проклятье!

Пару раз в ярости я выливал отвратительный на вкус суп, но другой еды мне не приносили. Так что на третий день отношение к баланде несколько переменилось. По крайней мере, мои вкусовые рецепторы больше не возмущались этой крайне неприхотливой пищей.

После еды проходит ещё несколько часов одиночества, которые заполняют тяжкие думы, одна тоскливее другой. Больше всего скучаю по семье, по Дунише и малышу, который, может, и не родился. Конечно, по маме.

Затем наступает черёд размышлений о собственной судьбе, о России, иногда думаю об отце. И практически каждый день ближе к вечеру я смиряюсь со своей судьбой. Признаюсь себе в том, что совесть моя чиста, что я сделал всё от себя зависящее, чтобы защитить Родину. Соглашаюсь, что для человека, прошедшего три военных кампании, я прожил очень даже долго, и, будучи убеждённым каким-то внутренним чувством, что Дуниша благополучно родила, я с теплотой в душе осознаю, что мой род продолжится. Что на земле после моего ухода всё равно останется какая-то частичка меня.

Вечером я горячо молюсь Господу, прошу защитить любимых, молю о собственном спасении. В эти мгновения, как мне кажется, я чувствую, что молитвы, идущие от сердца, достигают Царя Небесного, что Он слышит меня. На несколько мгновений становлюсь счастливым – верю, что Он не оставит меня. Не может быть, чтобы мою жизнь так долго хранили на войне, чтобы она прервалась на краю расстрельного рва, среди тел предателей и палачей!

Но стоит быть честным с самим собой: вечером я ни разу не слышал одиноких выстрелов. Вечером ко мне ни разу не приходили конвоиры. Вечером я уверен, что сегодня уже не умру, и это понимание уже само по себе несказанно радует. Я достаю оставленный с завтрака кусочек хлеба и медленно, тщательно пережёвывая крохотные кусочки, съедаю. Вкусно!

…Но сегодня, на 23 день заточения, я слышу за дверью шаги не двух и не трёх человек. Сердце уже не схватывает, оно пускается в бешеный скач, норовя выпрыгнуть из груди.

Ну, вот и всё.

Встаю, дрожащей рукой застёгиваю ворот трофейного кителя со споротыми знаками отличия, одёргиваюсь. Отставить панику. Я – русский офицер, как и мой отец, как и многие мои предки. В моей жизни осталось лишь одно дело – умереть, и я должен сделать это достойно. Пусть видят!

– Мещеряков, на выход!

В проёме стоят сразу два хмурых автоматчика, прикрытые дверными косяками. Опасаются. Приятно всё-таки, когда твоя репутация заставляет людей тебя «уважать»!

Делаю первый шаг к двери. Сердце больно кольнуло в последний раз. Но за этой болью приходит облегчение: непомерно долгое, выматывающее ожидание окончено. Сейчас всё решится.

На улице пасмурно, но и этот серый свет больно режет глаза на выходе из землянки. Солнца нет и не предвидится, а жаль. На мгновение становится грустно: я не увижу больше дневное светило. Не увижу больше родных… Их лица проносятся перед внутренним взором, невероятно чёткие, живые, любимые. Я мысленно прощаюсь с ними, с каждым из них, прося прощения и говоря последнее люблю…

Внезапно приходит мысль: в светлый, погожий день умирать было бы тяжелее. Пусть так, как есть. Сегодня, если повезёт, я буду разговаривать с Царём Небесным. Или нет? Страшный суд ещё вроде не скоро, но ведь я должен же какое-то время провести в раю?

Улыбнувшись собственным мыслям, показавшимся мне по-детски наивными, бросаю взгляд в сторону леса. За три года партизанщины белорусские леса, похожие друг на друга, словно близнецы, стали мне родным домом. Они полюбились мне, статные и красивые, наполненные уютной прохладой, свежестью и птичьим гомоном. Они укрывали меня, давали пищу и защиту. Я киваю стоящим стеной деревьям, как доброму другу. Прощай и ты.

Кажется, всё. Мы подходим всё ближе к овражку, и я начинаю тихо шептать слова молитв. Надеюсь, Господь простит мне мои грехи и примет меня в Своё Царство, в Небесное воинство. Как знать, может, я встречу там отца?

– Куда прёшь? Направо заворачивай, нам в штаб.

Конвоир грубо одёрнул меня. В штаб? Не к оврагу?

Целый ураган чувств на мгновение поднялся в душе. Восторг, надежда, умиление, сомнение, разочарование.

То, что не на убой, это, конечно, отлично. Но кто сказал, что меня не ждёт очередной крут мытарств, изматывающих допросов, пыток? А итогом опять-таки станет расстрельный ров.

Ладно, делай, что должно, и будь что будет. Пока жив, шанс ещё остаётся.

…В штабе меня встречает запах жареной с салом и луком картошки, что заставляет рот наполниться обильной слюной, а живот зарычать от голода. Кажется, пытки уже начинаются.

В достаточно светлой комнате меня встречают сразу три офицера. Представителей СМЕРШ среди них нет, старший в группе – кряжистый, матёрый майор с пересекающим бровь глубоким шрамом. Он и начинает разговор, протягивая для рукопожатия руку:

– Здравия желаю, товарищ лейтенант! Или вам привычнее слышать господин?

– Здравия желаю, товарищ майор! Да я как-то привык за три года уже к товарищу. И потом, «Сражающаяся Франция» и СССР ведь товарищи в этой войне?

Майор с добродушной улыбкой обернулся к сослуживцам: относительно молодому старлею, что даже не пытается притворяться и откровенно враждебно на меня смотрит, и молчаливому капитану, оценивающе меня изучающему.

– Вот чертяка, как разворачивает! – И уже обращаясь ко мне:

– Лейтенант, никто на французской стороне про тебя не знает. То, что ты на ходу придумал липу для контрика, – молодец, конечно, не потерялся. Но ни он, ни кто-либо ещё в твою сказку не поверил. В особом отделе порой такие попадаются экземпляры – писатели, да и только! И не на ходу придумывают, тщательно всё планируют, рассчитывают, комар носа не подточит. Но и таких раскусывают.

Теперь слушай сюда: либо ты продолжаешь валять ваньку про особое французское задание, полученное в лагере, либо рассказываешь всю правду. Кто ты, откуда, где воевал, как попал в абвер – одним словом, всё.

– Товарищ майор, а если мой первый рассказ – это правда?

– Конечно, правда! Только не вся. То, что ты служил в «Бранденбурге», правда. Что до того учился на артиллериста – тоже правда. Что жил в Марселе – проверить легко, вряд ли обманывал. И что русский ты – не солгал. А вот как оказался в «Бранденбурге», как пошёл немцам служить – тут ты соврал. Что жена у тебя во Франции осталась, утаил.

Ты не спеши замыкаться. Понимаю, почему не хотел рассказывать про семью – пытаешься защитить. Да и глупо признаваться контрику, что сам пошёл служить к немцам.

– Но это неправда. В абвере я оказался не по своей воле. Точнее, у меня не было выбора.

Старлей неприязненно хмыкнул, щека майора дёрнулась, взгляд его стал холодным и жёстким.

– Я же сказал, не стоит замыкаться. Врать в твоей ситуации…

– Я не лгу.

Не знаю, может, я сейчас допускаю ошибку, но и придумать нечто новое, что могло бы меня обелить, уже не получится.

– В засаду, организованную моими уцелевшими бойцами, попала моторизованная колонна дивизии СС «Тотенкомпф». Мы крепко потрепали фрицев, сумели отступить, но после попали в плен военной полиции. Эсэсовцы искали нас, но шли по ложному следу: мы вели огонь из зенитки «Бофорс» и немцы предположили, что их атаковали зенитчики. В лагере на меня вышел офицер абвера. Это был мой бывший… соратник и наставник, участник белого движения, капитан Климов.

– Соратник и наставник? И когда он вас учил и где вы вместе сражались?

– В Испании, в 37-м, в долине реки Харама. Но мы оба были ранены во время боёв на высоте Пингаррон, он раньше. С тех пор я не видел Климова вплоть до 40-го.

– Воевали среди франкистов?

– Да.

Капитан коротко кивнул, будто соглашаясь с какими-то своими мыслями.

– Подробности.

…В течение получаса я коротко рассказал о своём боевом пути в Испании, кроме истории знакомства с Дунишей.

– Почему дезертировал?

– Понял, что это не моя война, что она не является продолжением гражданской в России. Что это нечто новое. Я не захотел умирать за чужие интересы.

– Вот как… А когда встретился с женой? И где она сейчас?

– С чего вы взяли, что я женат?

Майор коротко хохотнул.

– Тебя обследовал врач, и никаких физических отклонений он не обнаружил. При этом за три года в отряде ты не оттоптал ни одной бабы, хотя возможности у тебя имелись. Но ты сознательно держал своих людей и себя на расстоянии от женщин – и всё правильно, на войне нет времени для розовых соплей. Но всё-таки возможности потешить плоть у тебя были. Ты ими не воспользовался.

Мы тут предположили, что ты мужеложец. Но никаких намёков, историй и прочего, нормальный мужик. И что в итоге получается: баб не драл, к мужикам не лез, с организмом всё в порядке. Вывод? Ты имеешь любимого человека и бесконечно предан ей. Это очень хорошие качества, говорящие в твою пользу. Но нам надо знать, где она, или хотя бы где её искать.

– Но зачем? Какой в этом смысл?

– Товарищ капитан, – майор обратился к молчаливому офицеру. – Прошу.

Похоже, сидящий в середине командир является старшим в группе, несмотря на меньшее звание. Он наконец-то заговорил, спокойно и уверенно:

– Мещеряков, я капитан ГРУ Лосев. Твоя история заинтересовала моё ведомство: диверсант абвера, повернувший своё оружие против немцев. Нетипичный случай, может, единственный в своём роде. Конечно, принять решение по тебе было не так-то просто, «бранденбургов» у нас ненавидят. И работают с ними очень жёстко, чтоб ты знал. Тебе повезло, что в плен попал именно сейчас, ещё в 43-м тебя бы без разговоров шлёпнули. Как носитель информации, ты уже не представляешь никакой практической ценности, но как потенциальный разведчик…

С юридической точки зрения, ты родился в Советском Союзе и имеешь право считаться гражданином СССР по праву рождения. То, что ты воевал против нас, расценивается как «измена Родине» со всеми вытекающими, но твою борьбу с фрицами в рядах партизан можно засчитать как своеобразный штрафбат. Ты искупил кровью свою вину, формально претензий к тебе нет.

Теперь у тебя три пути. Первый – мы выдадим тебя союзникам, как ты этого изначально хотел, предоставив им всю информацию о твоей службе немцам и участие в партизанской борьбе. Как они поступят с тобой, решать им – тут уж не обессудь. Вполне возможно, попробуют использовать как диверсанта или разведчика, пошлют на смерть с каким-нибудь невыполнимым заданием в немецкий тыл или забросят обратно в Союз, куда-нибудь на Кавказ. Только тогда пощады от нас не жди. И учти, что выбора, в отличие от нас, тебе могут не предоставить.

Второй вариант: тебе полностью засчитывается твоя борьба с немцами, и ты остаёшься в Союзе. Ты был лейтенантом? Получишь старлея и положенные командиру партизанского отряда «Справедливые мстители» награды. Орден Боевого Красного Знамени и медаль «Партизан Отечественной войны» первой степени. Это очень престижные награды. Далее ты направляешься к товарищу старшему лейтенанту, в армейскую разведку, служишь на фронте. Думаю, с твоим-то боевым опытом уцелеешь, да ещё наград и званий заслужишь. Вот только у этого варианта для тебя есть один недостаток: ты вряд ли окажешься во Франции, а значит, никогда не увидишь семьи. Ты ведь говорил, что у тебя ещё есть мама, верно?

Ну, и наконец, третий вариант. Он похож на второй, только ты пойдёшь ко мне, в учебный центр, пройдёшь переподготовку и отправишься во Францию как агентурный разведчик. Мы разрешим тебе вывезти маму в Союз, жена останется подле тебя, меньше шансов попасться в «медовую ловушку». Мне этот вариант нравится больше всех, но я должен быть уверен в тебе на все сто процентов. Одно дело – ты воевал с немцами, другое – возможно, придётся действовать против бывших соотечественников. Они ведь твои соотечественники?

Еле разлепив пересохшие губы, я вымолвил:

– Я всегда был русским. Никогда не осознавал себя французом, равно как и французы никогда не видели во мне соотечественника. Если у меня действительно есть выбор, то я предпочитаю третий вариант.

Стальные глаза кэпа насмешливо блеснули. Видимо, ситуация развивается согласно его плану.

– Хорошо. У тебя есть три часа. Сейчас принесут поесть, только не переедай, кишки завернёт. И вот что, Мещеряков: я верю тебе, но мне нужны гарантии. И они у меня есть. Сержант! Приведите заключённого!

Я непонимающе воззрился на офицеров. Из кабинета вышел конвоировавший меня сержант, но буквально через полминуты он вернулся, ведя перед собой очень худого и невысокого мужчину с нездоровым серым цветом лица.

– Кстати, Мещеряков, а твоя мать вышла замуж во Франции? Если нет, то хранить верность супругам в разлуке – это у вас семейное. Ладно, время у вас есть, только не буяньте.

Офицеры молча встали и прошли на выход, лишь майор пробормотал что-то одобрительное и легонько шлёпнул меня по плечу. Всё тот же сержант занёс сковороду с картошкой, что так дивно благоухала, и две миски с ложками. Заключительной изюминкой стал маленький штоф. По всему видать – с водкой или спиртом.

Но, несмотря на дивный запах картохи с салом, я даже не поглядел в сторону стола. Мой взгляд приковало обезображенное сабельным ударом лицо мужчины, в котором с каждой секундой проступало что-то неуловимо знакомое.

Но этого не может быть. Просто не может быть. Так не бывает. Нет, не бывает… Неужели?!

Неверящий взгляд стоящего передо мной человека наверняка отражает выражение моих глаз. Ведь в это совершенно невозможно поверить.

Странно, но я чувствую лишь сокрушительную, всеобъемлющую пустоту внутри. Нет, нет, я ещё не поверил. Я боюсь поверить, я боюсь, что этот мираж развеется, как только я вымолвлю хоть слово или сделаю хоть крошечный шаг вперёд.

Первым заговорил мужчина, с видимым трудом разлепив губы и произнеся глухим, надтреснутым голосом:

– Никита?

Я не понял, куда делись разделяющие нас два метра. В ту же секунду, как я услышал своё имя (и голос я узнал! Узнал!!!), отец оказался сдавлен в моих объятьях так сильно, что я испугался переломать его сухое тело. Впрочем, судя по тому, как судорожно (но крепко) он обхватил меня в ответ, сила в иссушенном теле ещё осталась.

Плечи отца вздрагивают, он плачет. Только сейчас я понимаю, куда вдруг пропала комната и почему в глазах стоит лишь серая пелена: слёзы заполнили их так, что я просто перестал видеть.

Но с этими стыдливыми, тяжёлыми для мужиков слезами уходит боль. Боль невыносимо долгой разлуки, боль неведения, боль переживаний, что мы испытывали от неизвестности своей судьбы в последние дни (тут она у каждого своя). Боль тоски о любимом человеке, что мы пронесли через всю свою жизнь.

Я вдыхаю давно забытый запах любимого человека, который слышал в самом последний раз раннем детстве, и сейчас я пытаюсь его узнать. И, несмотря на то, что отложилось в моей памяти об отце совсем иное, я его узнаю.

– Папа…

– Сынок…

Боль отступает, сменяясь слезами счастья и неверия в совершенно сказочный исход. Но это есть, это правда: передо мной стоит отец, которого я давно считал погибшим.

– Мама ни за кого не вышла. Она всю жизнь любила тебя и хранила верность. Всю свою жизнь она верила, что ты жив и что вы когда-нибудь встретитесь.

Лицо отца исказила судорога боли:

– Она жива?

– Да, жива. По крайней мере, была, когда мы виделись с ней в последний раз.

– И когда это было?

– Четыре года назад. Ну да что мы стоим, мой рассказ будет долгим, твой не короче. Капитан обещал мне три часа, времени в обрез. Ты-то когда в последний раз картошку с салом ел? А ведь сейчас остынет!

…Несмотря на прожитые годы, рассказ отца получился очень коротким.

В том бою, где был ранен прапорщик Гусев, отца крепко «приголубили» шашкой по голове. Удар пришёлся по лобовой кости, клинок соскользнул вниз, украсив лицо безобразным шрамом, но не убив.

Отец выжил благодаря местным жителям, которые подобрали раненого на поле боя. Ему несказанно повезло, что его не выдали в первое время. Так что отец сумел пережить репрессии, обрушившиеся на участников белого движения в Крыму.

Но немного поправившись, он ушёл из дома своих спасителей. В небольших рыбацких поселениях все на виду, и за помощь белогвардейцу сердобольной семье могло крепко достаться. Вроде поначалу не выдали, все свои. Но кто знает, как повернулось бы дальше?

Отец вскоре попался, но, на его счастье, самые жестокие гонения на белогвардейцев как раз утихли, и вместо казни его отправили на Крайний Север. Скудная, полная лишений жизнь поселенца не пестрит яркими и счастливыми моментами. Скорее, лишениями и ударами судьбы, и отец не стал распространяться на эту тему. И так видно, что пережил многое из того, что не хочется вспоминать в короткий миг счастья.

В свою очередь, я рассказал о своей жизни, поведал свой боевой путь. Как ни старался ужаться, но коротко не получилось, мой рассказ занял всё отведённое нам время. Слишком много задавал папа вопросов о матери, о Дунише, о нашей жизни. Живо интересовался моей борьбой с немцами. Сам он неоднократно писал прошения об отправке на фронт, пусть и в штрафбат. Но их никто не удовлетворил.

– Мещеряковы, время.

В кабинет зашёл завербовавший меня капитан.

– Товарищ…

– Знаю твой вопрос, знаю. Дело поселенца и участника белого движения Александра Мещерякова пересмотрено, он реабилитирован. Вот документы, подписаны контриком, что вёл и твоё дело. Именно он инициировал поиск твоего отца. Кстати, передавал привет. Очень надеется, что не ошибся в тебе, и ты честно, не жалея себя будешь служить Родине. Так же честно и доблестно, как сражался с фрицами.

Вскакиваю и горячо, даже излишне горячо хватаю капитана за руку и долго трясу её в рукопожатии:

– Я оправдаю, я обязательно…

Капитан усмехнулся.

– Привыкай к другой форме благодарности, уставной. Ты же всё-таки теперь советский офицер!

– Служу Советскому Союзу! Товарищ капитан, а…

– А отец твой поедет в Арзамас. Знаешь такой город? Нет? Ничего, мы этот пробел заполним. Пока будет жить в комнате в общежитии, что выделяется под твою семью. Позже мы отправим к нему твою маму, правильно?

Видимо, мои глаза сверкали так радостно, что капитан решил «подсластить пилюлю». Разом потускнев, он уже более официально и жёстко произнёс:

– Но помни, товарищ старший лейтенант. Пересмотреть дело можно в сторону реабилитации, а можно в сторону приговора. В гражданскую твой отец воевал против советской власти, так? Своё наказание он заслужил, даже, может, легко отделался. Будем считать, что твоя кровь в Белоруссии искупила грехи вас обоих, но помни, что теперь его жизнь зависит исключительно от тебя. Шаг в сторону – и сам понимаешь.

Лицо моё окаменело. Отец, видимо, готовый к любому повороту, лишь молча кивнул. А разведчик, широко улыбнувшись, продолжил:

– Но лично мне почему-то кажется, что ты будешь служить со всем рвением. Да и грех жаловаться, всё справедливо. Правильно говорю, хлопцы? Справедливо же?

Как же всё-таки в Бискайе красиво! Пусть зима, но убелённые снегом горы и леса, обрамляющие их подножия, представляют собой сказочною картину.

Страна басков снилась мне все последние годы, и я часто задавался вопросом – а увижу ли я в своей жизни ещё раз эту красоту, это великолепие?

Мы с напарником спускаемся к Очандиано. Наш путь пролегает ровно по той дороге, по которой я гулял с Дунишей восемь лет назад. Только тогда мы поднимались в горы, а теперь направляемся вниз. Но сердце бьётся так же бешено, как когда я ждал возлюбленную под сенью весеннего леса.

Пытаюсь отогнать от себя нарастающее с каждой секундой волнение мыслями о задании. Если здесь всё проходит гладко (ну вот опять!), то мы вернёмся в Марсель. Моё знание города и его теневой жизни идеально подходит для выполнения некоторых «деликатных» задач, так что руководство решило не мудрить, а забросить меня обратно. Как говорится: «Где родился, там и пригодился».

Но ведь нужно продумать всё до мелочей: отшлифовать легенду, грамотно выбрать жильё, установить каналы связи с агентами в посольстве, как-то решить вопрос с мафией, про конфликт с которой я заранее предупреждал начальство, но получил довольно обтекаемый ответ.

Между тем мы всё ближе подходим к дому Айнгерра. Ноги становятся ватными и с каждой секундой наливаются непомерной тяжестью, каждый новый шаг даётся всё сложнее. Сон сном, но если на деле они никуда не уехали из Пуатье? Или за ними пришли эсэсовцы, каким-то образом узнавшие место их обитания и уверенные, что это именно я уничтожил остаток группы Вольфа?

Или они жили здесь, а потом переехали? Где их искать и сколько времени даст мне руководство на эти поиски?

Господи, помоги!

– Подожди!

Я обращаюсь к спутнику, не в силах больше сделать и шага. Искомый дом, такой родной, такой близкий – будто и не было этих восьми лет, и мы с Дунишей только вчера его покинули, – находится всего в 15 метрах от нас. Но сил подойти и постучать в дверь уже не осталось. Я очень боюсь, боюсь узнать, что моей семьи здесь нет. Видимо, этот страх – один из самых сильных в жизни.

Сердце бьётся бешено, мне на секунду кажется, что оно разобьётся о стенки рёбер. И действительно, острая боль в груди вдруг скручивает меня.

– Да что с тобой?!

Николай (так зовут моего визави), крепко схватив меня за куртку, поддерживает, не даёт упасть. Я же, просто не справившись с эмоциями, практически ложусь на товарища.

– Сейчас, сейчас…

А рука, поднесённая к глазам, трясётся мелкой дрожью.

Вдруг из открытого окна дома раздаётся счастливый детский визг, и ему вторит невероятно любимый женский голос:

– Котёнок, прекрати убегать! Иди кушать!

Господи, слава тебе!

Боль в груди уступает дикому жару, растёкшемуся по всему телу. Я вырываюсь из объятий Николая и со всех ног бегу к двери.

Они здесь!

Если человеческую жизнь можно было бы сравнить с книгой, то моя потянет на трёхтомник Льва Толстого «Война и мир». И что самое удивительное, этот роман ещё не дописан, хотя, безусловно, я достиг последних строк его эпилога.

Не буду гневить Господа, моя повесть не лишена счастливых страниц, но, к сожалению, её вряд ли можно посчитать счастливо окончившейся. Тем не менее, она ведь ещё не дописана, верно?

Хех, кого я смешу… Что может измениться к лучшему в жизни 99-летнего одинокого старика? Наконец-то изобретут эликсир молодости? Я сам порой удивляюсь, почему за мной ещё не пришла костлявая. Может, она так устала ждать меня тогда, в далёких 30-х и 40-х, что забыла дорогу? Как знать.

Только ведь смерть никогда не забывает. Значит, пока ещё не время.

И всё-таки, несмотря на все испытания и невзгоды, выпавшие на мою долю, мне действительно не за что роптать на судьбу. Ведь те минуты счастья, ту радость, что мой народ познал весной 45-го, вряд ли когда-то доведётся пережить нашим потомкам.

Тогда мы вышли победителями из испытания, сломившего силы и волю любого иного государства или парода. Мы победили, и практически каждый из нас внёс свою лепту в эту Победу: бойцы Красной армии, пропитавшие своей кровью каждый метр освобождённой земли, партизаны, сражавшиеся в тылу врага и зачастую обречённые на гибель, женщины и дети, сутками стоявшие у станков, чтобы обеспечить армию оружием, – каждый совершил свой подвиг, малый или большой.

…Пасху, 6 мая 1945 года, я встретил в церкви Святого Георгия Победоносца в Марселе. Престольный праздник Небесного покровителя русского воинства пришёлся на Пасху, которая в свою очередь предшествовала акту капитуляции Третьего рейха. Его подписали 7-го, но 6-го он был составлен, и именно к этому времени в Берлине закончились затяжные бои. Как символично!

Церковь была набита битком, я же стоял в самом тёмном её углу. Вряд ли кто-то мог меня узнать или запомнить, большинство присутствующих не были друг с другом знакомы.

Я очень хорошо запомнил чувства, испытываемые мною в те мгновения. Праздничное волнение, восторженный трепет при словах «Христос Воскресе!», сменившийся ликованием, ощущение незримого присутствия кого-то очень близкого, отчего слёзы набегали на глаза… Служба, длившаяся шесть часов, пролетела как один миг, оставив после себя переполняющий душу восторг и ощущение безграничной лёгкости.

Люди говорили друг другу: «Христос Воскресе!», а отвечали: «Воистину Воскресе! С Победой!» Как же тепло и легко было на душе… Я вдруг почувствовал, что безмерно счастлив, и это счастье – самое сильное в моей жизни. Я понял, что мига прекрасней уже не будет, но эта мысль почему-то обрадовала меня ещё сильнее. Победа… дарованная нам Господом, ясно показавшим, что только с Его помощью мы выстояли, и только с Его помощью победили.

Народ Советского Союза, первой революционной державы, истово боровшейся с Церковью за всё время своего существования, обратился к Богу во время войны. Красная армия, пройдя горнило боёв 1941–1943 годов и из последних сил защищавшая свой народ и родную землю, была признана преемницей царской армии. И, как открылось людям на Пасху 1945-го, признание это было не только людским, но и Небесным.

Я уверен, что счастье и ликующий восторг, переполняющий меня в те майские дни, испытал и прочувствовал каждый советский человек.

В ночь же с 6-го на 7-е мая мне приснился очень необычный, также отложившийся на всю жизнь в памяти сон. В сновидениях меня вновь охватило чувство незримого присутствиях кого-то близкого. Или зримого? Я увидел яркое облако света, мягко заполонившее всё вокруг меня. И из сияющей белым сердцевины облака начали выходить люди. Каждый из них подходил и с невероятно светлой улыбкой на устах обнимал меня, произнося то же приветствие, что и прихожане после литургии: «Христос Воскресе! С Победой!»

Отец Николай, Паша и Олеся, Виктор, Прохор с Ваней… Оба Владимира-смолянина, пулемётчик и старшина… Олег, Миша Шадов и Александр… Сашка-танкист и лейтенант Евгений Фролов, Максим и прочие бойцы и партизаны, которых я вёл за собой в бой с 41-го года. Но последним был именно тот капитан, за чью батарею так дорого заплатила диверсионная группа Вольфа. Я не узнал его имени, но зато хорошо запомнил. Только в прошлый раз он был хмур и сосредоточен, а теперь в его глазах бегали весёлые огоньки, густые усы смешно топорщились. Капитан улыбнулся мне и молча обнял. В тот миг я проснулся. Рядом уютным и тёплым калачиком свернулась жена, а в маленькой детской кроватке мирно сопел ребёнок. Как же хорошо!

Лучше и не вспоминать эти мгновения так часто. В последнее время нервы совсем плохие, плачу почём зря. Ну а что вы хотели, возраст, 100-летний юбилей.

И ведь никому я, по сути, не нужен. Мои дети сами уже состарились, я недавно стал прапрадедом. Если ясность мысли ещё осталась (относительная ясность), то речь уже давно не та, и сил нет, и здоровья… За мной ухаживает специально нанятая няня, без неё бы давно каюк, но ведь она не близкий человек, с которым можно было бы просто поговорить! К детям внуки привозят меня раз в году, сами навещают дважды: на День Победы и день рождения. Вот, жду очередное 9 мая. Каким оно будет?

Так что все диалоги и мысли приходится прокручивать в голове. А как было бы хорошо их перенести на бумагу да дать людям прочесть! Чтобы поняли, чтобы знали… Да даже просто рассказать свою историю. Ведь в ней было ой как много чего интересного.

…Красное знамя ещё не было поднято над рейхстагом, ещё кипели бои на подступах к Берлину, а в стане союзников назревал крупный (и закономерный) конфликт, способный вылиться в ещё одну военную катастрофу.

История союзничества имела свои светлые и тёмные страницы. Да, с одной стороны, был ленд-лиз и открытый в 1944 второй фронт, оттянувший на себя часть немецких сил.

И что бы ни говорили про ленд-лизовские поставки, к ним надо относиться объективно. Бронетехника, поставляемая союзниками, имела значительный ряд недостатков: слабое вооружение, в большинстве случаев – недостаточное бронирование, практически все танки были малопригодны для русского бездорожья, не говоря уже о русской зиме. Но даже учитывая, что зачастую поставлялось «что нам негоже», в 1941–1942 гг. у союзников не было лучших танков, чем «Матильда», «Валлентайн», «Стюарт», «Ли». При этом максимальные поставки тяжёлого вооружения по ленд-лизу пришлись на самый сложный для СССР военный период. В конце 1941-го Верховный главнокомандующий лично поштучно распределял танки и орудия между армиями. Эвакуированная промышленность только запускала производственные мощности, и даже незначительное число пусть и слабой бронетехники было очень кстати.

Авиация, поставляемая союзниками, также имела многочисленные нарекания. Англичане отправили на Восточный фронт не так и много современных «Спитфайров», что сумели остановить немцев в небе над Ла-Маншем. Большую часть поставок составили уже устаревшие «Харрикейны». США отправляли «Кёртисс», что массово выходили из строя зимой, и «Аэрокобры», имевшие достаточно низкие оценки американских пилотов. Но, опять-таки, в 1941–1942 году авиация была самым слабым местом ВС СССР. Ни «Яки», ни «МиГи», ни «ЛаГГи» ещё не были достаточно модернизированы, чтобы на равных драться с «мессершмиттами», а большую часть лётного парка составляли устаревшие «ишачки» и «чайки». «Аэрокобра», очень капризная в руках молодых пилотов и малоэффективная в боях на больших высотах, на малых (где и шли воздушные схватки в СССР) сумела стать достойным противником «худым». «Харрикейны» и «Кёртисс» были всяко современнее бипланов бюро Поликарпова.

Так что любая поставляемая техника, что в 1941, что в 1942, пришлась кстати. Немцы блокировали Ленинград, бои шли на подступах к Москве и в горах Кавказа. В Сталинграде в самый тяжёлый период боёв советскими войсками удерживалась узкая, насквозь простреливаемая полоска берега. В эти тяжёлые дни в топку боёв бросалось всё, что было под рукой, и ленд-лиз действительно выручил СССР.

Также не стоит забывать, что чуть ли не 40 % советского автомобильного парка тяжёлых грузовиков составили американские «Студебеккеры», сыгравшие значительную роль в обеспечении войск во время наступлений и их подготовки. Полюбился в войсках бронетранспортёр «Скаут», по ленд-лизу поставлялось неплохое стрелковое вооружение: винтовки «Спрингфилд», автоматы «Томпсон» и др. Правда, в войсках они пользовались не очень большой популярностью: один-два боя, и боеприпасов к новому оружию уже не достать. Впрочем, эта проблема решалась перевооружением импортными образцами крупных подразделений.

Но самыми важными и значимыми стали поставки по ленд-лизу промышленного сырья, взрывчатки для начинки боеприпасов и сельскохозяйственной продукции. Американской взрывчаткой была заполнена чуть ли не половина отечественных снарядов, патронов и гранат, а тушёнка, шоколад, масло позволили прокормить армию тогда, когда сельское хозяйство СССР было разрушено.

Бомбардировки союзников наносили мощные удары по Руру, сокращая производственные мощности германской промышленности. Британские и американские моряки мужественно вели конвои с ценным ленд-лизовскым грузом сквозь льды Арктики, под регулярными атаками с моря и воздуха. И стоит отметить, что в истории взаимоотношений простых солдат с обеих сторон есть куча примеров доблести и мужества, самопожертвования и выручки.

Но всё это только одна сторона медали.

И в 41-м, и в 42-м Сталин настойчиво требовал открытия второго фронта, который мог бы оттянуть на себя от 30 до 40 дивизий противника (примерно шестую часть воевавшего в СССР вермахта). Для начала боевых действий рассматривались Балканы или Италия. Но союзники лишь обещали, ссылались на активную борьбу в Тунисе и Египте.

Да, общая численность итало-немецких сил в Африке на пике мощи достигала чуть ли не 400 тыс. солдат. Но немцев из них было лишь 130 тыс., остальную часть составляли гораздо менее боеспособные итальянцы и союзные французские подразделения, подчинявшиеся правительству Виши. То есть союзники оттянули на себя меньше трети тех сил, что просил Сталин.

Немцев и итальянцев вёл в бой один из самых талантливых генералов вермахта, Эрвин Роммель, делами заслуживший прозвище «Лис пустыни». Но разве военные гении Моделя, Гота или Манштейна сильно уступали Роммелю? Или «быстроногий Гайнц» Гудериан был слабее его? Лучшие военачальники рейха сражались именно на советской земле.

Дальше – больше. С начала Великой Отечественной в СССР начали формироваться военные части из польских добровольцев, принявшие на себя обязательства выступить против немцев. Однако, получив вооружение и обмундирование, сформированная польская армия отказалась принимать участие в боях в 1942 году. Это было предательство – ведь немцы вышли к Волге и чуть ли не перерезали самую важную водную артерию страны (по реке шли нефть с Кавказа и ленд-лизовские поставки из Ирана). Тяжелейшие бои шли в Сталинграде и на Кавказе. Но поляки предали Сталина с молчаливого согласия англичан и ушли в оккупированную британскими и советскими войсками Персию. Возможности остановить их у советского командования просто не имелось.

Второй фронт был открыт в 1944 году, когда Красная армия вовсю крушила вермахт. И высадка в Нормандии состоялась не для того, чтобы оказать реальную помощь Советскому Союзу, нет. Англичане и американцы боялись, что Сталин освободит и, как следствие, подчинит своему военному и политическому влиянию всю Европу.

Этот вариант развития событий был вполне реален, а потому союзники торопились ухватить свой кусок пирога. Начались провокации и демонстрации сил, на Гитлера был совершён ряд покушений.

Удивительно, но в 44-м Гитлер был нужен (!) Сталину. Я узнал об этом гораздо позже, но в своё время Берия подготовил и тщательно спланировал операцию по ликвидации лидера Третьего рейха, имевшую весомые шансы на успех. Оставалось лишь получить «добро» у вождя.

Но Сталин ответил отказом. Ведь если бы Гитлера удалось убрать в 43-44-м, то к власти Рейха пришёл бы высший генералитет. Военные смогли бы откреститься от военных преступлений, устроив показательную казнь высших чинов гестапо и СС. Вполне достаточно, чтобы «отмыться» и заключить перемирие с союзниками. Чем бы оно грозило СССР, остаётся только догадываться.

Ведь, по сути своей, нацистскую Германию в Европе «растили» как противовес СССР, а послевоенные события продемонстрировали истинное лицо и цену «союзничества». И планы офицеров рейха по ликвидации Гитлера строились как раз на том, чтобы заключить мир на Западе и бросить все силы вермахта на Восток.

Но пока самый знаменитый тоталитарный лидер в истории был жив, перемирие оставалось невозможным. И судьба хранила Адольфа практически до самого конца, пока от грохота советских пушек не задрожали стены его последнего убежища.

Сражение в Европе было ещё в самом разгаре, но уже тревожно заиграли первые нехорошие звоночки. Варшавское восстание, поднятое Армией Крайовой и не согласованное с советским командованием, варварские бомбардировки Дрездена и ряда других немецких городов. Они не имели военного значения, но ярко продемонстрировали всю разрушительную мощь англо-американской авиации.

Над Дрезденом союзниками был сбит советский разведчик, но самым резонансным и противоречивым стал воздушный бой над Нишем в Югославии. Тогда американцы дважды (!) атаковали колонны советских войск, причём, лётчики старательно не замечали опознавательных знаков, подаваемых с земли. Советские пилоты, поднятые в воздух, также пытались дать союзникам понять, что те бомбят своих, и не открывали огня. В ответ наши «миротворцы» получили пулемётные очереди, погибли люди. Это стало последней каплей, «Сталинские соколы» открыли огонь на поражение. Потеряв несколько самолётов, американцы наконец-то «образумились».

Заключительным штрихом в демонстрации сил стала атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки. Война ещё не закончилась, но союзники уже вовсю показывали зубы.

В столь сложной и напряжённой обстановке особое значение стала играть Франция. До начала Второй мировой она находилась в числе ведущих стран мира, как по мощности промышленного комплекса, так и по силе армии. После поражения в июне 1940-го часть войск не подчинилась решениям правительства Виши, и перешла под контроль «Сражающейся Франции» патриотической организации, возглавляемой Шарлем де Голлем. Французские лётчики, моряки и пехотинцы доблестно воевали как в рядах британской армии, так и в частях «Сражающейся Франции».

Однако союзники, освободив страну, абсолютно не собирались возрождать Францию как сильное и независимое государство. Что, соответственно, не устраивало патриотов во главе с де Голлем, ставшим к тому моменту национальным героем.

Шарль де Голль… Я искренне уважал и почитал этого человека ещё будучи курсантом в Пуатье. И было за что: боевой офицер и ветеран Первой мировой, он выжил в мясорубке Вердена. Шарль лично вёл своих солдат в бой, и раненый, был брошен на поле битвы. Де Голль прошёл немецкий плен, воевал в Польше и вернулся во Францию. В 30-е он активно пытался достучаться до военного руководства страны, сосредоточенного на строительстве «линии Мажино». Шарль, как никто другой, чувствовал и понимал будущую войну, он стал военным теоретиком, написал несколько фундаментальных трудов о современной тактике, в том числе об особой роли танковых подразделений и взаимодействии родов войск. Де Голль был одним из главных инициаторов создания мощных механизированных соединений в составе французской армии (бронетанковых дивизий).

Во время «французской кампании» действия 4-й кирасирской (бронетанковой) дивизии под командованием де Голля были одними из самых успешных за всю войну. Под Абвилем Шарль сумел отбросить немцев, после чего получил чин бригадного генерала и занял пост заместителя военного министра. Вот только слишком поздно – ситуацию на фронте исправить было уже невозможно.

Де Голль стал лидером патриотических сил, активно участвовал в борьбе с нацистами всю войну. На посту временного правителя он добился признания Франции как страны-победительницы, формально независимой от Америки. Шарль не собирался мириться с навязываемым англо-американским протекторатом и не видел причин для ухода своей Родины с политического пьедестала. Он понимал, что для того, чтобы противостоять влиянию англо-саксов по обе стороны океана, необходима централизация власти в одних руках и политическая поддержка. Потому, с одной стороны, он добивался усиления и расширения полномочий президентской власти, а с другой – искал союзника в лице СССР. В Союзе его инициативу восприняли максимально радушно, был подписан ряд документов о взаимопомощи и развитию торговых и политических отношений.

Именно этот период (1944–1946 гг.) стал одним из самых плодотворных для развития советской агентурной разведки во Франции. В эту историю внёс свою скромную лепту и я.

Эвакуация моей семьи из Испании стала лишь эпизодом в операции по заброске и легализации нового агента. Согласно легенде я был ветераном гражданской войны в Испании, из тех «руссо бланко», кто осел после войны за Пиренеями. Получилось убедительно: я был реальным участником боёв в 37-м, прекрасно знал обстановку, плюс жена – природная испанка.

В Марсель же я прибыл, чтобы связаться с советским посольством. Согласно легенде, моя семья, впечатлённая героическим сопротивлением Советского Союза нацистам, изменила своё отношение к красным и желала вновь обрести историческую родину. Легенда имела реальные основания: многие белоэмигранты сочувствовали Союзу, вступали в ряды антифашистов по всему миру, большинство из них действительно мечтало вернуться в Россию. И ведь после победы Союз открыл границы для желающих вернуться, число отправившихся в СССР исчислялось тысячами.

В первую очередь моей задачей стал порт. Я успешно решил не только организационные вопросы, касающиеся непосредственно работы с советскими моряками и грузами, но и плодотворно поработал с контрабандистами.

Что касается представителей портовой администрации, то знание людей и умелый к ним подход (дружеские встречи за бутылкой вина или чего покрепче, небольшие, но дорогие подарки – или напоминание некоторых пятен биографии, касающихся тёмных делишек с Карбоном) открыли передо мной большинство закрытых дверей. Отношение администрации к советским морякам и грузам из нейтрального (а иногда и враждебного) стало максимально дружественным.

Более значимой была работа с контрабандистами. После немецкой оккупации и освобождения города выйти на них было не так-то и просто. Итог поиска был положительным, но в то же время меня опознали бандиты из портовых банд. После гибели Карбона (бойцы сопротивления подорвали следующий с ним поезд) марсельская мафия сдала позиции, тем более в городе было полно военных и патрулей. Карбон запятнал себя сотрудничеством с нацистами, так что, в случае чего, разговор с его бывшими приспешниками был коротким.

Банду удалось оперативно ликвидировать руками военной комендатуры. Могли попробовать и собственными силами, вот только подобные разборки неминуемо привлекли бы внимание местной полиции и руководства гарнизона. Это, в свою очередь, способствовало раскрытию агентурной сети. Нет, мы сделали по-другому, наведя бандитов (через третьи руки) на американский военный груз. Союзникам, соответственно, дали (опять же, не напрямую) информацию о дислокации грабителей. Дальше дело техники: американцы оцепили один из портовых районов и хорошенько его прошерстили. Часть мафиози погибла во время облавы, большинство же, согласно законам военного времени, быстренько кончили как мародёров. Уцелевшие погибли в течение последующих трёх дней при невыясненных обстоятельствах. Полиция благополучно списала эти смерти на разборки среди банд.

Ликвидация сумевших улизнуть была не таким и простым делом, одного из наших сотрудников тяжело ранили. Сумевшие выжить и не попасться при облаве как бы прошли естественный отбор, это были матёрые, безжалостные волки со звериным чутьём. Загнанным в угол, им было нечего терять, кусались они больно. Но в то же время до нашего уровня они не дотягивали, подставился лишь новичок.

С контрабандистами я установил довольно прочные связи. Каналы нелегального ввоза и вывоза морским путём были очень важны как для передачи «груза», так и для эвакуации кого-то из разведчиков или ценных информаторов.

Это была действительно важная работа, за которую я получил свою первую благодарность и повышение в звании (дослужился до капитана).

Следующей задачей стала работа среди эмигрантов. Великая Отечественная многое изменила в сердцах и душах людей, СССР официально признали преемником царской России. Разрешив эмигрантам вернуться, Сталин подвёл последнюю черту под разорвавшим народ конфликтом.

Это был важный политический шаг, но в то же время он открывал практически легальную возможность заброски агентурной разведки в Союз. Желающих обрести Родину необходимо было проверить тщательнейшим образом.

С одной стороны, я подходил для этой задачи, но с другой – имел слишком мало опыта. Часто действовал по наитию, иногда слишком прямо. Кроме того, в душе я искренне сопереживал людям, которых проверял, что негативно сказалось на результатах работы. Да, я сумел выявить пару подозрительных типажей, вот только это была обманка, отвлекающая внимание от настоящих агентов. К сожалению, понял я это очень поздно, меня «засветили».

Пришлось спешно эвакуироваться с семьёй по моим же контрабандистским каналам. Нам грозил арест, а учитывая, что я не числился сотрудником посольства, имелась перспектива надолго «загреметь». Де Голль как раз ушёл с политической арены, не сумев переломить внутренние противоречия в стране и установить жёсткую президентскую власть. Воспользовавшись моментом, «союзники», используя мгновенно выросшее влияние, начали явственно прижимать советскую агентуру.

Карьера разведчика висела на волоске, но моим навыкам быстро нашлась иная специализация. Беременная жена и ребёнок отправилась в Арзамас к родителям, мой же путь лежал в Юго-Восточную Азию, во Вьетнам.

В 1946 году началась Первая Индокитайская война, протекающая на территориях Лаоса, Камбоджи и Вьетнама. Французы не желали терять колоний, отпавших от страны во время японской оккупации, но им пришлось столкнуться с организованным противостоянием прокоммунистических сил юго-восточной Азии. И хотя французы перебросили в зону конфликта части регулярной армии с тяжёлым вооружением, полностью уничтожить полупартизанские отряды «Вьетминя» они оказались неспособны.

Боровшимся за свою независимость патриотам оказывали военную помощь (как вооружением, так и военными специалистами) и СССР, и Китай.

Я же идеально подходил на роль военного инструктора для создания диверсионных групп и партизанских отрядов. Знание французского языка, подготовка в «Бранденбурге», богатый партизанский и общий боевой опыт. Новое назначение я воспринял с радостью, несмотря на расставание с любимыми. Во-первых, я более не беспокоился за семью, ведь рядом со мной в Марселе жена и ребёнок находились под ударом, что мог последовать как со стороны бандитов, так и от контрразведки противника. Во-вторых, появилась определённость по службе, я получил дело по силам и отлично с ним справлялся.

Первые «выпуски» диверсантов я курировал лично, нередко выходя с ними на задания. Операции во французском тылу нельзя назвать лёгкой прогулкой, но всё же было легче, чем в Белоруссии. Во-первых, группы получали задачи, соизмеримые с силами и возможностями диверсантов, во-вторых, французы уступали немцам в выучке. Кроме того, фрицы, прошедшие усиленную психологическую «накачку», сражались более яростно, жестоко и смело.

Что касается самих вьетнамцев: выносливые, дисциплинированные и самоотверженные, неплохо стреляли и кое-что могли в ближнем бою. Это плюсы. Минусы: зачастую бывшие крестьяне, большинство из них с трудом осваивало современное оружие и тактику (особенно взрывное дело). Малые габариты и физические кондиции, уступающие европейцам, не позволяли брать с собой стандартный боезапас. В бою они проявляли меньше инициативы и смелости, чем те бойцы, с кем я дрался против нацистов.

И всё же вьетнамцы сражались за свою землю, не цеплялись за жизнь в драке, а наших военспецов были готовы закрывать (и закрывали!) собственными телами.

Партизанская война длилась годы. Я подготовил несколько «выпусков» диверсантов, получил орден Красной Звезды за успешное выполнение боевых задач и очередное звание. Отпуск в лучшем случае раз в год, который казался одним ярким мигом, проведённым с семьёй, – и вновь душные джунгли, с миллиардом насекомых и земноводных: ящериц, змей и прочих гадов. Дни сливались в единую серую и бесконечную массу.

Какую-то отдушину приносили занятия национальными боевыми искусствами и изучение восточной медицины, а также освоение языка. Основного же развлечения советских военспецов на отдыхе, спиртного и местных женщин, я старался избежать, так как одно неминуемо потянуло бы за собой другое. Изменять же любимой супруге я не собирался.

Со скуки вновь попросился на задания. Но во время первой же боевой операции меня крепко подковала шальная пуля. Такое случается, застрахованных от смерти нет, но ведь как же глупо погиб бы! Влажный климат способствовал быстрому воспалению раны, и если бы не самоотверженность моих бойцов и пенициллин, Вьетнам стал бы моим последним пристанищем.

Но во всём есть свои плюсы: я получил внеочередной отпуск по ранению и вьетнамский орден «Военные заслуги» третьей степени. Было довольно приятно, но в то же время я ясно понял, что незачем лишний раз испытывать судьбу. До 1953-го я более не выходил на боевые задания.

Ситуация изменилась, когда французы решили создать мощную военную базу у местечка Дьенбьенфу. Вместе с колониальными силами в операции участвовали подразделения иностранного легиона. С момента его прибытия в районе начала успешно действовать диверсионная группа противника, почерк которой показался мне странно знакомым.

Следуя наитию, я вновь возглавил диверсионный отряд. Два небольших, но успешных налёта на окрестности базы спровоцировали жёсткий ответ. Противник уничтожил часть моей группы. Последние попали в отлично подготовленную засаду во время разведки.

Потеря боевых товарищей подстегнула меня, противостояние диверсантам врага стало личным. Чтобы повторно спровоцировать противника, я открыл настоящую снайперскую охоту. Действовал в одиночку, заранее приготовив лёжку и запасную позицию, производил один точный выстрел и тут же уходил. Оставшиеся бойцы лишь страховали меня.

Как и ожидалось, диверсанты устроили засаду рядом с одной из моих лёжек. Тщательно проверяя местность, я обнаружил их там, где сам бы подготовил встречу снайперу и его прикрытию.

Нас было меньше, но у моей группы было преимущество внезапности. Я и ещё два снайпера в пару секунд (по два выстрела) отстрелялись по отмеченным целям. Часть диверсантов обнаружила себя ответным огнём, и по засаде отработали из ствольных гранатомётов ВГ-45 (гранатомёты устанавливались на наши СКС – самозарядные карабины Симонова). Пути отхода противника я заранее перекрыл пулемётчиками.

Отступающие диверсанты напоролись на одного из них. На свою беду боец проявил инициативу и подпустил врага слишком близко, на дистанцию кинжального огня. Свалив четырёх диверсантов, он получил в ответ несколько ручных гранат.

В итоге из засады вырвалось трое фрицев. Да, с нами дрались немцы, я и сам удивился, допрашивая попавшего к нам раненого бойца. Он неплохо держался, но я за годы партизанской войны наловчился вырезать из врага необходимую информацию. Вырезать в буквальном смысле.

Как оказалось, во французском иностранном легионе служило очень много нацистов из спецподразделений абвера и СС, в том числе моих «коллег» из «Бранденбург-800». Это была новость, причём плохая. Зато хорошая заключалась в том, что диверсионная группа из ветеранов немецкого спецназа была создана в инициативном порядке. Французы не очень-то доверяли немцам и предпочитали использовать бойцов легиона именно как полевое подразделение.

Итог нерационального подхода французов к собственным ресурсам печально известен: Дьенбьенфу пал, гарнизон был частично уничтожен, большая же его часть попала в плен. Большую роль в разгроме мощного французского отряда сыграли диверсионные операции на аэродромах в Тонкинской долине. Выло уничтожено 78 самолётов, половина транспортной авиации противника.

За Дьенбьенфу я был награждён дважды: советское командование удостоило меня «Красным Знаменем» за аэродромы Гиа-Лам и Кат-Би, а вьетнамцы отметили мой общий результат (в том числе борьбу с немецкими диверсантами) «Военными заслугами» второй степени. Но главное, Первая Индокитайская война закончилась, и я возвращался домой.

Дом, семья, любимые… Восемь долгих лет я провёл в Азии, видясь с родными лишь наскоками. Между тем, послевоенной жизни СССР я практически не знал.

А она была очень сложной, эта жизнь. После войны половина страны лежала в руинах, остро не хватало рабочей силы. Призванная в 45-м году молодёжь была вынуждена служить несколько лет, чтобы Союз избежал сокращения армии. Хотя 6 лет службы – это гораздо лучшая доля, чем даже один день на войне. Ведь его надо пережить, этот день.

Множество покалеченных, комиссованных фронтовиков были просто не способны работать. А демобилизованные победители зачастую не могли привыкнуть к мирной жизни, не могли надышаться ею, нагуляться. Вернувшиеся с фронта мужики крепко пили, в некоторых пробуждалась жажда крови. В городах подскочил уровень преступности, с фронта возвращались «искупившие кровью» урки, прошедшие штрафбаты.

А в 46-м грянул голод. Одни люди пухли от нехватки еды и умирали, другие (спекулянты) наживались, продавая продукты за баснословную цену. При этом помогать бедствующему советскому народу никто не спешил.

Америка, первая разработав и применив атомную бомбу, пыталась давить на Союз, который, к тому же, выплачивал долги по ленд-лизу. И платил золотом. Против СССР создавался мощный военный альянс, первую скрипку в котором играли США и Британия.

Но все эти проблемы максимально рационально и эффективно решались руководством страны.

Ряды сотрудников МВД пополнили фронтовики, в их числе было много бывших разведчиков. Так что довольно скоро вопрос с бандитами решили просто и эффективно – грабителей и воров частично истребили, частично рассовали по лагерям.

Трудовые ресурсы восполнились рабочей силой пленных. Их задействовали при восстановлении городов, строительстве заводов и пр. «Вермахт разрушил – вермахт строй». Кстати строители из немцев получились весьма неплохими.

В 49-м Союз испытал собственную атомную бомбу, чем разрушил монополию США на ядерное оружие и выбил из рук американцев главный козырь политического давления. При этом армия СССР в начале 50-х была сильнейшей в мире, это понимали все. Вопрос о вооружённом конфликте снялся с повестки дня – никто не посмел бы бросить нам вызов.

Голод преодолели собственными силами, лишь частично с помощью Китая.

Крупным успехом Сталина стала справедливая и рациональная экономическая реформа. Была преодолена социальная напряжённость, спекулянты потеряли свои богатства, а простые рабочие, наоборот, сумели сохранить свои сбережения. Уровень цен на продукты был сохранён на уровне пайковых и даже снижен, так что Советский Союз стал первой послевоенной страной, отменившей карточную систему.

Более того, Сталин сумел добиться привязки советского рубля к постоянной золотой основе, освободив его от американского доллара. Как следствие, в цене вырос советский экспорт, на который до того занижались цены, началось более эффективное развитие собственной промышленности.

И наконец, вождь пошёл дальше. Была предпринята попытка (причём успешная на начальном этапе) создания «недолларового» рынка. Страны СЭВ и крупные коммунистические державы (Китай, Вьетнам, Монголия, Северная Корея), а также ряд других государств (Афганистан, Иран, Индия, Индонезия, Йемен, Сирия, Эфиопия, Югославия, Уругвай) согласились отказаться от доллара как основной товарообменной валюты и перейти на советский рубль. Планировалось создание общего рынка, свободного от доллара, центром которого стал бы СССР.

Полное воплощение планов Сталина сокрушило бы экономическую зависимость большей части мира от США и одновременно превратило бы Советский Союз в мощнейший политический центр земного шара. И именно поэтому Иосиф Виссарионович не дожил до создания этого рынка.

Внутреннее противостояние в Союзе выродилось в волну очередных репрессий. Сталин перестал доверять своим приближённым и полководцам, в евреях же он увидел прямую угрозу, ведь представители «избранного народа» фактически могли подчиняться не советскому руководству, а национальным руководителям. Была даже предпринята попытка воссоздать «черту осёдлости», выделив для евреев область на Дальнем Востоке.

Как итог, Сталин умер при невыясненных и довольно странных обстоятельствах, что породило в народе волну слухов и сплетен. К сожалению, правды не знает никто, есть лишь догадки, а бесчисленные предположения надёжно скрыли правду. И всё же сын вождя Василий Сталин не просто так попал в лагеря, не просто так прорывался в китайское посольство и утверждал, что отца убили.

Будучи «красным императором», Иосиф Виссарионович, тем не менее, не сумел возвести на престол своего наследника, не сумел обеспечить преемственность власти и сохранить политический курс страны. После его смерти началась закономерная борьба, в которой выиграла «серая лошадка», Никита Сергеевич Хрущёв.

Хрущёв за всё время своей партийной деятельности не совершил чего-либо выдающегося. Во время Отечественной войны он всецело поддержал борьбу за Киев, приведшую к гибели целого фронта и настоял на проведении наступления с Барвенковского выступа, которое окончилось трагедией лета 42-го года. Вот и всё, что я знал про этого человека.

Для сравнения, Лаврентий Берия, излишне демонизированный после своего падения, был объективно успешным советским деятелем. На посту руководителя Грузии он вывел регион в один из самых преуспевающих по показателям сельского хозяйства. Понимая бесперспективность выращивания зерновых культур в не подходящем для них климате, он сосредоточился на развитии дефицитных для СССР чае, мандаринах и винограде, которые отлично росли в Грузии.

Хрущёв же со своей кукурузой лишил страну необходимых зерновых культур, а затеянное им «поднятые целины» в Средней Азии кончилось экологической катастрофой. Он лишил колхозников подсобных хозяйств, значительно ухудшив их положение.

Берия, став наркомом НКВД, тут же свернул маховик репрессий, запущенный и раскрученный его предшественниками, Ягодой и Ежовым. Более того, порядка 150–200 тыс. заключённых и ожидающих приговора были освобождены. Для осуждённых учёных создавались специальные зоны, где они имели возможность продолжить свою работу.

Репрессии 30-х коснулись не только армии и гражданских лиц, они разрушили внешнюю разведку СССР. Берия в короткий срок воссоздаёт её.

Погранслужба находилась в ведомстве НКВД. При Берии погранвойска становятся элитным родом войск, снабжаемым лучшим стрелковым вооружением. К примеру, пограничники продолжали получать современное автоматическое оружие (пистолеты-пулемёты ППД и ППШ) даже тогда, когда в РККА от него отказалось.

Что же, Хрущёв Никита Сергеевич принимал весьма деятельное и активное участие в репрессиях, но позже открестился от них. С его точки зрения, главным виновным в трагедии 30-х (после Сталина) становится бывший политический соперник – Берия. Человек, который эту самую трагедию и остановил.

Лаврентий Павлович Берия грамотно и успешно руководил обороной Кавказа в 1942 году, а позже возглавил работу над ядерным проектом, обеспечив создание СССР своей атомной бомбы уже в 1949-м.

Я не знаю, был ли причастен бывший нарком НКВД к смерти Сталина, был ли он сексуальным маньяком, изнасиловавшим десятки женщин и девушек. Дыма без огня, конечно, не бывает, но больно всё это похоже на обливание грязью поверженного колосса. На мёртвого волка можно списать любые грехи, ведь он же уже не ответит…

Что в итоге сумел сделать Хрущёв за время своего правления? Раскритиковал умершего Сталина, тем самым осложнив отношения с Китаем? Снова перешёл на доллар, как валюту внешней торговли, тем самым похерив план о создании независимого от американцев рынка? Чуть ли не довёл мир до ядерной войны во время Карибского кризиса?

Да, он облегчил жизнь города, началось строительство многоквартирных домов, а колхозники получили паспорта и возможность уехать. И они уезжали, молодёжь покидала когда-то многочисленные деревни, сёла и хутора. Коллективизация, сделавшая из крестьян рабов, стала самым необдуманным и даже преступным шагом Сталина, но аграрная политика Хрущёва, всякие «Рязанские чудеса», поднятая целина и повсеместное засевание кукурузы, отбор приусадебных участков – всё это добило, уничтожило русского крестьянина. В 90-е деревни закономерно обезлюдели.

Политика Хрущёва также ударила и по мне. Ведь в конце 50-х он затеял масштабные военные реформы, обернувшиеся сокращением 3,5 миллиона профессиональных военных! Причём многие офицеры-фронтовики увольнялись «просто так», даже без пенсии!

Честно сказать, никогда бы не думал, что подобные сокращения могут коснуться разведки и специальных сил, но, увы, коснулись. Хотя выбор у меня был, я мог переждать кадровую чистку, вновь отправившись в Юго-Восточную Азию. Боевые действия ещё шли в Лаосе и Камбодже, да и в самом Вьетнаме опять начиналась заваруха – не желая рождения новой коммунистической державы, начали активно «мутить воду» американцы.

Но возвращаться в душные джунгли и вновь расставаться с семьёй я не пожелал. Достаточно рисковал собой, хотелось наконец-то пожить после 12 лет войны.

Мне удалось выбить офицерскую пенсию и устроиться учителем французского языка в Арзамасе. Мама уже плохо видела, отец стал совсем тяжёлый, зато жена продолжила шить, потому в средствах мы были не особо стеснены.

Только после 55-го года закончился военный цикл моей жизни. 37-летний, ещё достаточно молодой, я в то же время чувствовал себя древним, прожившим сотню лет стариком. Так и было, ведь жизнь на войне течёт совсем но-иному, а я посвятил ей треть своих лет.

Иногда, конечно, не хватало того азарта, который давала схватка, иногда возникала мысль или вернуться в армию (может, куда бы и сгодился), или устроиться в иную силовую структуру. Мне даже поступали предложения из МВД. Но в закрытом Арзамасе преступности, как таковой, не было. Было много тюрем вокруг и беглые зэки. Впрягаться в «вертухаевскую» лямку как-то не захотелось, достаточно было бросить взгляд на ещё молодую и красивую 34-летнюю жену, с которой я прожил в общей сложности всего лет пять. Теперь я жаждал каждый свободный миг посвящать любимой и семье, подрастающим детям.

В силу чего я постепенно стал созерцателем, человеком, ни на что уже не влияющим и ничего грандиозного, мужественного и рискованного не совершающим. Я внимательно следил за мировыми событиями, за развитием страны, переваривал всё и осмысливал, но не проявлял никакой активности.

А между тем старина де Голль умудрился здорово тряхнуть Америку, точнее, её экономическое господство, и, между прочим, даже посильнее, чем Сталин с его золотым рублём.

В какой-то момент Шарль, уставший с безмолвной яростью наблюдать, как Америка подчиняет себе европейскую экономику посредством строго конвертированного доллара, решился на очень рискованный шаг. Он посягнул на самое святое – на экономическое господство США.

Де Голль в 1965 году начал обменивать доллары на золото по установленной на тот момент норме: по 35 долларов за унцию. Одновременно с этим французский президент объявил о выходе из НАТО и начал активно сближаться с Советским Союзом. Кроме того, Шарль вновь возродил идею Сталина о свободном от доллара рынке, предложив перевести товарно-денежные отношения в Европе на золотой стандарт, независимый от американской валюты.

Вывезенное французами золото создало «золотой дефицит» в Америке, стоимость доллара больше не обеспечивалась наличием драгоценного металла. Надо понимать, что до удара де Голля, американцы, сосредоточив до 70 % золотого запаса мира в собственных банках (поставки по ленд-лизу шли именно за золото), навязали всем доллар, как единственную обеспеченную золотом валюту. Те страны, что приняли Бреттон-Вудские соглашения (где была утверждена данная система), вели расчёты в долларах, печатающихся в США. А ведь выпуск денег американцами никто не контролировал, они получили возможность выкачивать имеющие реальную цену ресурсы из других стран, просто напечатав какое-то количество бумажек… Но всё-таки бумаги до определённого момента поддерживались металлом, объём которого резко сократился после обмена французами 5.5 млрд долларов на несколько сотен тонн золота. За французами потянулись остальные государства: Канада, ФРГ, Япония… Это был кризис, который американцы всё же преодолели, объявив, что доллар теперь является независимой от золота валютой.

Хотя в 60-х такой финт прошёл, создались опасные прецеденты для американской и, как следствие, для мировой экономики, ведь эмиссия неподкреплённого золотом доллара совершается по принципу финансовой пирамиды. Но ведь эта пирамида когда-нибудь рухнет, погребая за собой и мировую экономику. Рост цен на золото и агрессия американцев по всему миру – это, на мой взгляд, как раз и есть косвенные признаки приближающегося падения «пирамиды».

Де Голль сумел также обеспечить и военную независимость Франции, проведя ряд успешных испытаний французских атомных бомб. Но США и лидеры мирового закулисья избавились от наглого старика совершенно другим, достаточно эффективным и простым способом.

В 1968 году во Франции начались волнения, стартовавшие со студенческих выступлений. В конечном итоге они лишили де Голля власти, а в 1970-м «последний великий француз» (вот уж воистину!) скоропостижно скончался. Может быть, черёд упрямого старика действительно пришёл, но отрицать версию отравления (или иного другого воздействия) нельзя.

Во Франции американцы наглядно отработали тактику разжигания внутренних противоречий в стране, что использовалось для устранения ненужных лидеров.

Они адаптировали колониальный опыт покорения стран Африки и Азии. Португальцы и англичане в своё время разлагали достаточно сильные государства, насаждая там свою культуру, затем, посредством вызванных культурных противоречий, провоцировали гражданские войны, а на последних этапах включались в борьбу, добивая обескровленных противников.

Позже нечто подобное мы увидели в Ливии (Каддафи собирался перейти на «золотой динар»), Сирии и Украине. Кто будет следующим, где из года в год культивируются и провоцируются внутренние противоречия?

Но в конце 60-х, 70-х и 80-х я об этом не думал. Я наслаждался тихой жизнью без войны, относительно сытой и… счастливой.

Хрущёва «ушли», к власти пришли коммунисты старой закалки во главе с Брежневым. В Союзе начался период расцвета, названный впоследствии «Брежневским застоем».

Застой – потому что страна, достигнув определённого уровня научно-технического прогресса и благосостояния граждан, практически перестала развиваться. Нарастающие экономические проблемы решались нефтедолларовыми вливаниями, что со временем сделали советскую экономику зависимой от курса нефти.

Огромные средства тратились на «гонку вооружений», но постепенно промышленность СССР стала отставать по ряду важнейших отраслей. В том числе в сфере компьютерных технологий, отрыв в которых ещё при Брежневе составил от 5 до 15 лет. Советские учёные честно признавали, что не только не могут догнать технологий Запада, но не смогут их уже даже скопировать.

Быстро отставал от европейских и американских производителей отечественный автопром. Но плановая советская экономика не справлялась не только с высокими технологиями или выпуском автомобилей, но и с простейшими запросами населения. Отсутствие необходимой мотивации в виде конкуренции или жёстких требований «сверху», отрицательно сказалось на текстильной и пищевой промышленности. Продуктовые магазины поставляли качественную и недорогую продукцию, вот только её практически никогда не было. Арзамаса это, правда, не коснулось, но, за исключением закрытых военных и некоторых отдалённых пограничных городов, проблем со снабжением не было только в самых крупных центрах, в первую очередь в Москве. Что же касается одежды – старшее поколение, родившееся в тяжёлые 30-е годы и возмужавшее во время и после войны, было крайне неприхотливым, а вот молодёжь мечтала о заграничных нарядах, картинки с которыми так или иначе попадали в Союз.

Но при всём при этом страна жила без потрясений 30-х и 40-х, без хрущёвских перегибов. Ни войн, ни голодоморов, ни чудовищных репрессий. В противовес своему политическому противнику Брежнев разрешил и даже всячески поддерживал наличие у колхозников (да и у горожан) приусадебных участков, дач и садов. Да, людям не хватало некоторых магазинных полуфабрикатов и консервов (особенно рыбных), но в то же время в достатке было круп, картошки, молочных продуктов, да и мясо перестало быть роскошью.

Уровень зарплат фиксировался, и даже самых низких (около 100 рублей) хватало на жизнь, а квалифицированные работники, инженеры, военные получали порядка трёхсот, только в редких случаях больше. Этих денег было достаточно, чтобы самостоятельно накопить на авто за пару-тройку лет без всяких кредитов. Не было никаких существенных сложностей с приобретением земельных участков и строительством собственных домов.

Не было в Советском Союзе видимых социальных и материальных неравенств. Те, кто старался, жили чуть лучше, кто не старался – чуть хуже, но ни бедняков, ни богачей не было. Все имели примерно средний достаток, и это всех устаивало (хотя и способствовало утрате инициативы).

Достаточно низким был уровень преступности, милиция в буквальном смысле стояла на страже закона. Нет, имелись (единичные) случаи действительно серьёзных должностных преступлений, были свои криминальные группировки и свои маньяки, но всё это к концу 80-х. По сравнению с бандитским разгулом 90-х все эти «трудности» даже не разглядеть, да и относительно западного мира в СССР уровень социальной защищённости был значительно выше.

Советский Союз был многонациональной державой, в которой жёсткой рукой поддерживался порядок и преследовался нацизм. В брежневском СССР никто не мог себе представить будущего геноцида русских в Чечне и осетин в Грузии, гонений на славян в средней Азии, резни между армянами и азербайджанцами. Даже в страшном сне мало кому мог привидеться марш неонацистов по улицам Киева, награждения «ветеранов» запрещённых в РФ УПА и ОУН, снос памятников Отечественной войны в Европе и Прибалтике.

Но главное, по чему тоскуют сейчас люди, заставшие советскую жизнь, – это человеческие отношения. Пусть не все, но большая часть жителей Союза осознавала себя как единое целое, они видели себя огромным и сильным народом, даже семьёй. И в качестве общепринятой морали признавались именно христианские ценности: честность, трудолюбие, доброта, верность. Молодёжь в Союзе стремилась именно к созданию семьи, а воспитание детей считалось общим делом: взрослый человек всегда мог сделать (и делал) замечание пусть и незнакомому ребёнку, если тот вёл себя плохо, хулиганил.

Государство заботилось не только о людях, но и о природе, и о культуре, и о спорте, оно контролировало (и довольно успешно) все сферы жизни общества. Самой лучшей системой образования признана именно советская, самыми лучшими мультиками и детскими сказками – именно советские. Самым мощными и успешными спортсменами на мировой арене были именно советские спортсмены, которые сражались не за баснословные деньги, а за Родину.

И всё-таки «Красная империя» пала. Учёные, социологи, видные исследователи ищут и находят (а иногда придумывают) причины развала Союза, называя и объективные, а порой даже фантастические. Но пройдя войну с Божьей помощью и с Ним же прожив жизнь, я могу ответить на этот вопрос просто: нельзя построить Царство Небесное без Бога.

Да, с самого начала своего существования в Советском Союзе провозгласили христианские ценности как модель поведения человека. Хотя на деле жизнь в 20-е и 30-е годы была просто страшной, и многие с горечью и тоской вспоминали царские времена. Кстати, не так давно в мои руки попала справочная информация об уровне обеспеченности продуктами питания в России Николая II и в СССР. Дореволюционных норм на душу населения советская власть смогла достичь только в 80-е годы!

В конце 30-х Сталин развернул свою внешнюю и внутреннюю политику от «революционной» к «государственной», а в годы войны позволил открыть храмы и прекратил гонения на верующих и священников. В 1043-м советскую армию (термин «красная» постепенно вышел из обихода) официально признали преемницей царской – фактически, высшее руководство страны тем самым также признавало свою преемственность к имперской России.

Но товарищ Хрущёв все эти благие начинания похерил. Стоит, кстати, вспомнить, что изначально Никита Сергеевич был именно «троцкистом» со всеми вытекающими: политическими взглядами, убеждениями, целями и пр. Пытаясь хоть в чём-то превзойти Сталина (а после великой Победы сделать это было ой как непросто), Хрущёв решил уничтожить церковь.

Вновь взрывали и разрушали храмы, преследовали священников, а у взрослых прихожан отнимали детей. Был отснят целый ряд антирелигиозных фильмов, в которых верующих изображали какими-то неадекватными фанатиками и маньяками. И хотя взрослые люди в целом-то понимали, что к чему, молодёжь живо откликалась на эти гонения. Начиная с 60-х, было воспитано как минимум два поколения убеждённых атеистов, а большая часть населения просто приняла эту политику как данность.

При Брежневе антирелигиозный бум утих, но уже практически до самого конца существования Советского Союза церковь воспринималась как нечто враждебное. В КГБ даже существовал отдел, курирующий деятельность священников и прихожан.

И, как я уже сказал, Царство Божие без Бога не построить. С тех же относительно благополучных 70-х, 80-х годов началось стремительное падение авторитета власти в глазах граждан. С одной стороны, людям (а особенно молодёжи) не хватало элементарных предметов питания и одежды. Советский строй провозглашался как единственный правильный, в то время как кричащая культура Запада постепенно проникала сквозь границы. И учитывая, что это был именно «запретный плод», и из-за изоляции люди просто не знали, что в капиталистическом мире также хватает своих проблем и сложностей (которые действительно эффективно решались в Союзе), демократическая модель государства казалась многим «землёй обетованной». Красивая музыка и яркая одежда, обнажённые донельзя девушки, бесконечное количество продуктов питания на магазинных прилавках… Действительно рай. Если только на секунду забыть, что секс-революции Запада со всей своей показушной красотой и роскошью разрушила институт семьи и вызвала дикий всплеск половых заболеваний, попутно вызвав демографический кризис. Ну и что качество их продукции было несоизмеримо с отечественной – но кто тогда об этом знал? Всё это предстояло пережить уже у себя на родине.

Но самым главным фактором в падении авторитета советской власти стало поведение и жизнь её избранных – членов партии. Нет, среди коммунистов встречались порой ответственные, честные, мужественные и порядочные люди. Но сколько их было? В ЦК заседали уже совсем древние старики, не способные и не желающие шагать в ногу со временем и развивать государство. Политические импотенты, они уже не могли быть честны даже сами с собой, не могли самостоятельно оставить бразды власти.

А «молодая поросль» членов партии, продвигаемых по служебной лестнице? В большинстве своём бессовестные приспособленцы и карьеристы, нацеленные на устройство только собственной жизни. И надо отметить, что для них жизнь в Союзе была действительно раем: квартиры и автомобили вне очереди (жильё бесплатно), доступ к любым товарам гражданского назначения местных заводов и фабрик, приобретаемых по копеечной закупочной цене… Поездки в лучшие санатории, здравницы и курорты Союза, возможность выезда в прокоммунистические страны, такие как Венгрия, Польша, Чехословакия… Вот уж действительно, чем не жизнь?!

«Партия – это честь, совесть…» – так гласили плакаты. Но люди видели двойные стандарты, видели лживость новоявленных пастырей. Ведь царская Россия погибла именно тогда, когда большая часть людей разочаровалась в священниках, как слугах Божьих (хотя сколько среди них было ещё праведников!), и перестала им верить. И для сравнения, Православная Церковь в России просуществовала (до революции) 930 лет, и более 800 лет она была духовным стержнем народа. А советская власть продержалась только 73 года, и сколько времени люди действительно верили в силу и мудрость партии, в её честность и неподкупность? Нет, нельзя построить Царства Божьего без Бога, нельзя. Коммунисты попробовали – не получилось.

Как итог: разочаровавшиеся и разуверившиеся в коммунистическом строе люди просто отпустили его, променяли на новый, демократический. И тут вдруг оказалось, что советская держава, построенная Сталиным на крови и слезах (своих и врагов), была по факту империей. Оказалось, что запаса прочности системы, заложенной ещё Сталиным, хватило на целых 37 лет существования после смерти вождя. И оказалось, что с гибелью империи на смену жёсткому строю приходит хаос.

Я и сейчас с содроганием вспоминаю 90-е. Хаос, развал, бандитский разгул, обострение национализма во всех его формах. Реки крови, пролитые на Кавказе и в Средней Азии. Тысячи замученных, изнасилованных и убитых девушек по всей России, похищение и продажа женщин в бордели. Обнищавшие старики, уже начинающие пухнуть от голода ограбленные ветераны… Ежедневная стрельба на улицах, полное бездействие власти и даже наоборот: больше всего людей обворовывала именно новая правящая элита. Кстати, практически все – бывшие члены партии. Дважды рухнувшая экономика, развал мощного промышленного комплекса страны, фактическая гибель армии.

Да что их вспоминать, 90-е, если они всё ещё стоят перед глазами людей?!

Господь сжалился над нами и наконец-то послал лидера, что сумел навести порядок. Молодой президент прижал бандитов и оборзевших олигархов, задавил террористов на Кавказе. Налоги потекли в бюджет, а не в чужие карманы, появилась работа. Страна стала вновь приобретать былой престиж и авторитет, были выплачены гигантские долги, ставящие нашу экономику и политические решения в зависимость от западных кредиторов.

Что особенно меня радует, наконец-то началось возрождение армии, воссоздан ядерный щит, а профессия офицера вновь стала престижной и уважаемой, к тому же и высокооплачиваемой.

К сожалению, после первых восьми лет спокойного и благотворного правления внутренние проблемы и противоречия в стране вновь развернулись в полную силу. Смена высших руководителей не обошлась без изменения политических команд и выбранного политического курса. Намой взгляд, преемственность власти не была соблюдена, а ведь при коротком сроке президентского правления это очень важно – сохранить и приумножить то хорошее, что пытался претворить в жизнь твой предшественник.

Настоящим бичом стала оптимизация, бесконечные сокращения во всех сферах и структурах. Неужели наверху не понимают, что это – не выход? Что страдает годами отработанная технология производства и службы, и это неминуемо скажется на качестве труда? Что сокращаемые люди теряют работу и средства к существованию, и с каждым годом найти что-то новое становится всё сложнее? И как тогда создавать семью, как рожать детей, как жить, если ни у кого нет уверенности в завтрашнем дне?

Неужели непонятно, что для того, чтобы заработать деньги, надо вложить их в производство, сделать собственную продукцию конкурентоспособной, поднять её качество и поддержать именно отечественного производителя? Ведь только так мы сможем победить наши экономические сложности! А бесконечные сокращения и связанный с ними рост безработицы вызывают всё большую социальную напряжённость. Но ведь это же весомый козырь, который, так или иначе, разыграют наши враги!

Но, не снимая этого острого вопроса к руководству страны, стоит отметить, что уровень жизни значительно упал с началом общемирового экономического кризиса. Ситуация ещё сильнее усугубилась, когда возник новый виток политического напряжения между Россией и Западом.

То, что Россию ненавидят, что её давят изнутри и снаружи, – это неоспоримый факт. Возвращение несправедливо отрезанного Крыма, создание буферной зоны на границе с Украиной, поддержка правительства Асада в Сирии в борьбе с террористической организацией ИГИЛ и защите собственной независимости – это правильные и взвешенные шаги не только с позиции филантропии, взаимопомощи. Россия защищает свои интересы, Россия ярко демонстрирует мощь своей армии и специальных сил всему миру! Она ведёт борьбу на дальних рубежах, защищая в первую очередь себя. Пускай конвои гуманитарной помощи, что помогают выжить и выстоять таким же русским в Новороссии, пускай затратные боевые действия в Сирии, пускай. Пускай бесконечные санкции Запада, пускай. Эти средства поддерживают наших союзников, принимающих на себя удар, что направлен в нас… И мы, граждане России, её дети, должны эту цену осмыслить и принять.

Я очень уважаю Владимира Владимировича Путина, это президент-государственник, президент-патриот, к тому же опытный и мудрый политик. Он умудряется жёстко отстаивать интересы нашей страны на международной арене, изо дня в день повышая её престиж и политический вес. Он борется с внутренними врагами, но в то же время правит без перегибов, взвешивая каждое решение. Он поднял армию, да что там – он поднял Россию.

И потому его ненавидят. Потому пытаются очернить каждый поступок, обвинить в каждом промахе, в каждой неурядице. Потому в социальных сетях работают целые команды, выливающие вёдра грязи на президента, обвиняющие его в бесконечном воровстве, в захвате власти и диктатуре. И ведь этим наймитам слепо верят. Глупцы…

Когда я смотрю в зеркало, мне кажется, что в отражении на меня взирает сама история. В этом году мне исполнится 100 лет, и в этом году исполнится 100 лет с начала нового смутного времени в истории России. Каким он будет, этот год? Что он принесёт?

Иногда мне кажется, что история повторяется – в наказание людям, забывшим её. Ведь это же древнее проклятие: «кто забывает свою историю, тот переживает её заново». Люди же забыли её, люди не хотят её знать.

А хотите, я расскажу, что было и что может случиться вновь? Извольте. Входе государственного переворота, спровоцированного народными волнениями и беспорядками, уходит один правитель, на котором держалась вся власть. Без него – без его воли, авторитета, без страха перед ним – рушится сложившаяся система. А ведь она работала, может, топорно, с перебоями, но работала.

Те же, кто пришёл на место правителя, начинают отчаянную борьбу за власть. Они так ею поглощены, что полностью забывают о людях. Поверьте, так было, и ничего не изменится. Они будут обещать молочные реки и кисельные берега, или положить голову на рельсы в случае неудачи – но кто их выполнит, эти обещания? В любом случае, дальше пустых слов дело не пойдёт.

Перестаёт работать система товарооборота, в первую очередь – продуктового. Перестают работать заводы, парализуется транспорт. С прилавков магазинов в считаные дни пропадает большая часть еды, а цены на оставшуюся мгновенно взлетают.

Кроме того, учитывая современные реалии, перестанет функционировать система ЖКХ, вполне возможно регулярное и продолжительное отключение света, газа и воды. Если моя мама в 17-м была вынуждена искать дрова по всей Москве, то что будет сейчас, когда ни один современный дом не имеет печного или каминного отопления? Когда практически не осталось естественных источников чистой воды? Ладно летом, а как быть зимой?

Разом выявляется куча тёмных личностей, что попробуют половить рыбку в мутной воде. Это всевозможные бандиты и грабители, молодые и старые беспредельщики, что начнут ежедневно грабить, насиловать и убивать. Время беззакония, время паралича структуры МВД и контрразведки, что неизбежно сопровождает насильственную смену власти, даёт полный карт-бланш грабежам и разбою.

И всё это только цветочки. Ягодки начнутся тогда, когда группа патриотично или радикально настроенных военных попробует совершить переворот. Может статься, что у них получится, может, нет – подонки, пришедшие к власти, будут её защищать и призовут тех, кто готов воевать за деньги. В любом случае, на Западе тут же поднимется волна протестов и возмущений, натовцы в очередной раз полезут «спасать» демократию, санкционировав военную интервенцию. Ведь в ходе переворота в России к власти придут исключительно «демократы», самые настоящие.

Всё это уже было. Только в прошлый раз интервенты чуток пограбили да и убрались – не стали ввязываться в развязавшуюся гражданскую. Теперь же они придут уничтожить страну, окончательно уничтожить. До последнего оплота государственности, чтобы пропал даже призрак державы, что каждое столетие останавливала сильнейшие армии мира. Они будут до последнего провоцировать внутреннюю войну, подогревая боевые действия резонирующими военными преступлениями, приписанными противной стороне, как это было в Югославии в 90-е.

В прошлый раз (в начале XX века) Россия «обошлась» гибелью 12 миллионов человек и бегством из страны ещё двух. Сколько людей осталось без крова, без средств к существованию и позже умерло от голода, сколько людей потеряли родных и любимых – да их не сосчитать! А ведь тогда средств массового уничтожения ещё не было. Не было мощнейшей авиации, которая несёт на себе основную тяжесть новых войн, не было беспилотников, боевых дронов, систем залпового огня, не было даже автоматов с их скорострельностью и прицельной дальностью. Самым современным оружием тогда был пулемёт «максим» и дивизионная трёхдюймовка. Так сколько сможет унести новая смута, если она состоится?

Да, сейчас мы живём трудно, и действительно нет уверенности в завтрашнем дне. Хотя в Советском Союзе эта уверенность была – и где он? Но разве можно сравнить те сложности, что мы испытываем сегодня, с судьбой жителей Ливии, Сирии, Новороссии? Той же России, образца 1918 года?

И разве во всех наших бедах виноват президент? Виноват в том, что многие не хотят (или не хотели) учиться в школе и получать высшее образование? Не хотели прикладывать усилия на работе и развиваться в профессиональном плане? Сколько взрослых мужиков сегодня почём зря костерят власть, костерят своё бедственное положение – но что они делали в 90-е? Фарцевали, торговали на рынках, зарабатывали лёгкие деньги. Время изменилось, лёгких денег больше нет. Люди вынуждены искать копеечные работы, с трудом сводят концы с концами, естественно, они недовольны своей жизнью. Но кто виноват в их бедственном положение? Президент? Или они сами?

Мы вообще редко заглядываем внутрь себя, такова наша натура. Ведь гораздо легче обвинить в сложной ситуации кого-то или что-то постороннее, чем искать источник проблемы в себе.

Но это и есть камень преткновения. Мы жаждем видеть среди своих начальников людей порядочных, честных, добрых. Лучших, одним словом. Но что мы сами из себя представляем? Разве мы достойны таких руководителей? Разве мы сами всегда честны и трудолюбивы, разве мы готовы прийти на помощь постороннему человеку; разве нас волнует что-то или кто-то помимо самих себя и собственных семей?

Так нет же. Люди погрязли во лжи и равнодушии. Само собой разумеющимся признаётся хамство и бескультурье. Обращали ли вы когда-нибудь внимание на пассажиров автобуса? Сейчас нормой является, когда молодые люди и мужчины сидят, пока рядом стоят пожилые люди, никто не среагирует на матерщину – это обыденно и привычно. Зато как смотрят на человека, что встаёт, когда маршрутка проезжает рядом с церковью, и крестится? Окружающие этого не понимают, им кажется это странным, ненормальным. Но что в таком случае считать нормой?

Или так, выбирались ли вылетом на природу, куда-нибудь на живописный, но не частный пруд? Вы обратили внимание на мусорные кучи, усеявшие его берега? Это же свалка, помойка. Но люди умудряются на ней «отдыхать». И после всего этого они оставляет там уже свой мусор, по принципу – все ведут себя как свиньи, так почему мы должны поступать иначе?

Это просто частные примеры, которые, однако, ярко характеризуют ситуацию в целом. С 90-х во главе угла поставлены «права и свободы личности», и люди в одночасье стали эгоистами, потребителями. Смешно, но обещания «кисельных берегов» будут и дальше работать с нашими людьми. Просто потому, что эти самые люди стали потребителями.

По-русски говоря, мы все жаждем халявы и лёгких денег. Мы ждём от властных структур честного, справедливого и эффективного правления. Мы ждём, когда на нас практически в буквальном смысле посыплется «манна небесная». А кто и когда хоть на секунду задумывался, что он сделал для своей страны?!

Мой внук как-то раз задал этот вопрос своим товарищам. После непродолжительного молчания он получил ответ: платим налоги. Серьёзно? Налоги и всё? Так чего мы с таким отношением ждём от государства?

А теперь, когда наша жизнь серьёзно усложнилась, мы ищем виновного. Ином подсказывают специально нанятые люди, сиречь предатели. На кого они указывают? Правильно, на президента. А что, ведь он же лидер, а значит, он за всё в ответе, за все наши недоразумения, тяготы и невзгоды!

Н никто не подумает, что между его решениями и их исполнением стоит куча посредников. Никто не задумывается, что очень многое зависит от руководящих лиц непосредственно на местах.

В наши дни, когда мир застыл в шаге от глобального экономического кризиса, борьба за ресурсы, за политическое влияние принимает очень крутой оборот. Сегодня это вопрос выживания. И чтобы сокрушить своего противника, Россию, американцы наверняка попробуют разыграть излюбленный козырь – спровоцировать внутренние волнения, через них сместить президента, а возникший в этом случае конфликт использовать для оправдания интервенции. Ещё раз, примеры последних лет стоят перед глазами: Ливия, Ирак (также мнимый повод), Сирия, Украина.

И обращаясь ко всем тем, кто недоволен сегодня своей жизнью, кто готов поддержать хаос, беспорядки, переворот, я бы сказал только одно: одумайтесь! Вы же не только себя погубите, но и своих любимых!

А если вы действительно хотите что-то изменить в вашей жизни – так меняйте! Только не по принципу «ломать – не строить», а попробуйте хоть что-нибудь построить! Да-да, именно так! Соберитесь с единомышленниками, скиньтесь деньгами и хоть чуть-чуть благоустройте свой двор. Поставьте красивую беседку, детские игровые или уличные спортивные комплексы. А когда всё будет готово, не позволяйте использовать всё это для посиделок алкоголиков, не позволяйте всё это ломать.

Вам показалось мало? Легко! В каждом городе есть одинокие энтузиасты, что пытаются построить что-то действительно нужное. С нуля поднять спортивный зал для детей, своими руками возвести реабилитационный центр для людей с ограниченными возможностями. В крайнем случае, есть полуразрушенный храм, который поднимает своими силами горстка верующих.

Так придите к ним на помощь. Потратьте деньги из и так небольшой зарплаты, потратьте личное время. Доведите это дело до конца. И тогда, с одной стороны, вы поймёте, каким трудом даётся возвести хоть что-то, пускай и малое. Что так легко разрушить… А с другой, вы хоть чуть-чуть, но измените окружающий мир в лучшую сторону.

И ведь каждый человек, каждый, способен каждый день делать что-то, что будет менять к лучшему окружающий мир. Пример? Моему внуку говорили, что не осталось в России порядочных людей. Не осталось даже тех, кто способен в общественном транспорте встать и уступить место пожилому человеку. И что выдумаете? Каждый раз, проезжая в общественном транспорте, он уступал место. В его мире был человек, который поступал порядочно. И ведь люди благодарили его, и в жизни этих людей также появился такой вот порядочный человек. И появились другие ребята, что уступали свои места пожилым, беременным, детям. Может, мой внук подал вот такой благой пример, но, скорее всего, порядочных людей просто гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.

Это малый пример того, как человек меняет мир. Пусть он меняет такими поступками только свой мир, но ведь он у каждого человека свой! А уже их совокупность вместе образует наш общий мир, нашу действительность.

И если в жизни многих людей осталось мало хорошего, порядочного, нет любви, настоящей дружбы и пр. – так что мешает вам, конкретно вам жить иначе, поступать иначе?! Ваш мир в любом случае изменится, а ведь вашему положительному примеру последуют другие люди. Те, кто неравнодушен, кто борется с собственным малодушием, выковывая из себя настоящего человека.

Что можно делать? Да всё, что угодно, что в ваших силах. Банально уступить место в автобусе или помочь донести тяжёлую сумку пенсионерам, накормить или напоить бездомное животное, пожертвовать хоть малую сумму денег на лечение больного ребёнка. Не пройти мимо потерявшего сознание человека – вдруг это всё-таки не алкаш, а сердечник? Да даже просто убрать за собой мусор после отдыха на природе! Быть банально вежливыми с окружающими и помогать людям, хотя бы пытаться помочь, если это в ваших силах. Не обязательно быть героем в экстремальной ситуации, иногда достаточно вызвать скорую или полицию. Помочь человеку можно на работе – просто хоть в чём-то пойдя ему навстречу. Да даже сказать тёплое слово, даже родным и близким просто сказать лишнее доброе, тёплое слово – разве этого мало?!Разве мы каждый день проявляем человеческое радушие хотя бы к своим родным?

Но самое главное, мы, русские люди, моральным стержнем и основой которых на протяжении почти тысячи лет была православная вера, не должны забывать о Боге и Божьей каре. Мы часто говорим, что верим в Бога, но в чём заключается эта вера? Раз в год сходить в храм и свечку поставить? Во время туристической поездки выкроить денёк и побывать в Святых местах? Это, конечно, тоже хорошо. Вот только главного большинство из нас не делает. Не борется со своими грехами, коих у каждого из нас бесчисленное множество. Ведьмы регулярно лжём – на работе, дома, любимым. Лжём даже не по необходимости, а просто потому, что привыкли, – на ходу.

Мы погрязли в грехе похоти, в бесконечном блуде. Этот грех преследует нас везде: в кино (даже в рекламе), в соцсетях, на страницах книг и журналов. И девушки давно уже не берегут своей девственности, и никто уже не нацелен на супружество. И из вновь заключённых браков не распадается лишь десятая часть. И детей мы не хотим рожать, пока не построим карьеры.

А в итоге – нас, русских, с каждым годом всё меньше. Половых заболеваний, бесплодных, неизлечимо больных – всё больше. Для сравнения, в мусульманских семьях, где ислам действительно является духовной основой семьи, детей много. И их воспитывают так, что мужчина – это мужчина, это воин и защитник, а женщина – это хранительница семейного очага, это мать и жена, шо дарит девство мужу. Точно так же и в нормальных православных семьях, вот только таких семей среди русских гораздо меньше, чем мусульманских среди выходцев с Кавказа и Азии. И кого будет больше, и чья нравственность и мужество, а значит, и сила будет выше ещё лет через 50? Задумайтесь.

Мы ожесточились, озлобились, очень легко вступаем в конфликт. Всё вместе – это грех гнева. Мы готовы ругать и проклинать человека самыми страшными словами порой просто за мелочь, мы готовы броситься в драку, если нам что-то не так скажут. Мы готовы убить за обиду.

С одной стороны, всё это связано с тем, что люди стали крайне трусливыми. Именно так – ведь только трусливый человек ищет помощи в ярости, беспочвенной ненависти, которые сегодня переполняют нас. С другой стороны, живя по принципу «каждый сам за себя», люди не только очерствели душой, они также стали жестокосердными. Мы перестали задумываться, что свой негатив, свою злобу мы несём в дом и одариваем всем этим ближних, вместо того, чтобы дарить заботу, человеческое тепло, доброту. В нашем извращённом мире человечность стала синонимом слабости, хотя на самом деле признаком истинной духовной силы является доброта.

Мы гордимся, мы гордимся абсолютно всем, что можно выставить напоказ и преподнести как достоинство. Причём сегодня этими «достоинствами» считаются и обман, и измены, и победы над более слабыми, и лёгкая нажива. Гордимся красивыми, спортивными телами, провоцируя тем самым грех похоти, мы гордимся богатством, гордимся тем, что у нас что-то получается лучше, чему других. Мы не понимаем разницы, что самоуважение и гордость – не суть одно и то же.

Самое страшное, мы гордимся даже благими делами, рассказывая о них всем окружающим и тем самым лишая себя Божьей благодати. Ровно как мы очищаемся от греха на исповеди перед Господом, так и благодать совершенного добра покидает нас во время самодовольного хвастовства. Особенно часто этот грех встречается у новоначальных христиан, что начинают только ходить в храм, поститься, исповедаться и причащаться. К сожалению, многие из них живут по принципу: «Я смирен, и тем горжусь».

Мы ленимся, мы живём в праздности, которая поглощает нас через интернет и кучу гаджетов, что могут показывать кино и фотографии, позволяют играть в игры и слушать музыку, переписываться с другими людьми и т. д. Каждый день люди зависают в интернете, уткнувшись в экраны планшетов, телефонов, компьютеров, ноутбуков по несколько часов кряду. При том, что настоящую, «живую» жизнь мы оставляем где-то там, за порогом.

Архимандрит Иоанн Крестьянкин говорил людям, что для того, чтобы обрести духовную защиту и помощь, успешно противостоять греху, человеку с утра требуется провести минут 20–30 за молитвой. Столько же на ночь, чтобы освятить своё ложе и сон. Разве этого много, учитывая, сколько времени мы проводим, тратя на праздность, забывая не только о Боге, но и о своих любимых? Но как тогда мы мечтаем обрести Царство Небесное?

Что, вам смешны мои слова? Но ведь перед смертью атеистов нет, а за порогом ваше покаяние уже не откроет Райские Врата. Подумайте об этом.

Всё, что я перечислил, – это лишь общие грехи, совершаемые каждым человеком. А ведь есть те, кто оскверняет супружеское ложе изменой. Есть те, кто ворует, безмерно ворует, призывая при этом «оптимизировать» работников. Есть те, кто грабит, и кто убивает. У нас даже появились мужеложцы – содомиты. Никто не помнит про участь Содома и Гоморры? Они погибли в огне.

И после всего этого вы наивно полагаете, что Господь будет безмолвно взирать на наше безбожие с Небес? Да мы же сами каждый день жаждем справедливого наказания для обидевших нас!

Оно последует.

Рано или поздно, и скорее даже рано, если мы не одумаемся, – оно последует. Не начнём мы каяться в своих грехах, не начнём совершать благих деяний с любовью, во славу Божию – и нас ждёт неизбежное повторение русской смуты 20-х годов прошлого столетия, нас ждёт очередное «22 июня 1941 года». Только, видимо, теперь нас ждёт комбинированный вариант.

А ведь всего-то и нужно, проснувшись сутра, подойти к иконам, которыми в последнее время принято «украшать» дома, и помолиться. Но не просто прочитать набор записанных в молитвеннике слов, а обратиться к Господу сердцем, душой. Попросить Его сохранить и защитить ваших родных, ваш дом, вашу страну. Попросить Его помочь президенту сделать правильный выбор, подсказать ему правильный путь и укрепить его в деле укрепления и возрождения России. Попросить Его помочь вам самим прожить этот день честно, как можно меньше согрешив. Попросить Его уже вас укрепить в добром и честном деле.

После было бы неплохо прожить этот день действительно честно и достойно. И если вы сможете так его прожить, освятив начало молитвой, то сможете так же прожить и другой день, и следующий, и ещё. А после вы сами захотите прийти на воскресную Литургию, сами захотите исповедаться и причаститься, начнёте соблюдать посты. Когда поймёте вы, как сложно исповедать грех, то стыдное, что так сложно открыть Господу при свидетельстве священника, вы уже не будете размышлять о чужих недостатках и ошибках. Вы побоитесь голову поднять, сгибаемые своими, и будете лишь надеяться очиститься от них и более не совершать.

В конце же дня, вечером, перед сном, снова подойти к иконам и снова обратиться к Господу своим сердцем. Снова молите Его о ближних, о стране, о человеке, что ведёт нас, что правит нами, – ведь ему же сложнее всего, от его выбора зависит слишком много.

А главное – молите Господа о прощении, об оставлении ваших грехов, о помиловании ваших родных и любимых. Молите Господа вразумить вас, вразумить тех, о ком болит ваше сердце. Молите Господа просветить вас и семью вашу, и весь православный русский народ светом Евангельского учения. Молите Господа спасти Россию – и Он её спасёт.

Делай что должно, читатель, и будь, что будет!