Многолетние наблюдения и анализ литературных данных позволяют констатировать, что вплоть до середины 80-х годов прошлого века основным дизонтогенетическим механизмом (определяющим девиации развития) было запаздывающее функциональное созревание наиболее поздно и долго формирующихся – височных и лобных – структур левого полушария. Эта категория детей со всеми специфическими для данной мозговой организации патофеноменами составляла около 80 % от общего числа «особых детей». Данные приведены по детям-правшам, поскольку анализ дизонтогенетических феноменов в популяции детейлевшей требует отдельного обсуждения.
Нынешняя ситуация характеризуется тем, что вне зависимости от наличия или отсутствия у ребенка диагноза, просто как субпопуляционный стигмат, у большинства таких детей (более 70 %) на первый план выступает препатологическое состояние наиболее рано созревающих – подкорковых (базальных ядер и ствола) – систем головного мозга. Тех систем, которые по большей части морфологически и функционально формируются внутриутробно, предопределяют течение пренатального периода и закладывают основу для всего последующего онтогенеза.
Значимость этих образований мозга связана с актуализацией наиболее фундаментальных и глобальных структурно-процессуальных аспектов жизнедеятельности человека вообще и каждой частной психической функции. В онтогенезе их значимость возрастает многократно по очевидной причине. Внутриутробное развитие и первые годы жизни ребенка протекают под приоритетным функциональным контролем со стороны подкорковых образований в силу их опережающего созревания.
Итак, лонгитюдный анализ причин психической и соматической дизадаптации детей с разнообразными проблемами и/или диагнозами (в большинстве своем «размытыми»), в том числе обычных «двоечников и хулиганов», позволил установить основные дизонтогенетические факторы, связанные с особенностями развития мозга в современной детской популяции. Ведь независимо от того, имеет ребенок «диагноз» или нет, законы развития мозга, а следовательно, его участие в опосредовании психической деятельности непреложны и будут актуализировать себя инвариантно.
В период с 1985 по 2005 год мной и моими коллегами, любезно предоставившими свои результаты, обследовано более 8000 детей (4–14 лет), родители которых обращались в психологические консультации в связи с неготовностью ребенка – познавательной и/или эмоционально-личностной – к обучению в массовых детских учреждениях. Подчеркнем особо этот факт: обсуждаемая выборка отражает положение дел среди достаточно благополучной части детской популяции – они не имеют «страшных диагнозов», и их родители заинтересованы в максимальной коррекции их недостаточности. И что тоже следует отметить – в Москве, то есть в сравнительно благополучном регионе. Вместе с тем все обсуждаемые ниже тенденции фиксировались нами при обследовании детей в специальных школах, интернатах, неврологических и психиатрических клиниках; отражены в сообщении авторов из различных областей страны.
Нейропсихологический анализ «проблемных» детей позволил установить патогенетические механизмы, связанные с особенностями их церебрального онтогенеза, и описать синдромологию (типологию) отклоняющегося развития (Семенович, 2002, 2005). Следует оговорить, что термин «синдром отклоняющегося развития» в данном контексте не носит клинической окраски, но отражает традиционный для нейропсихологии способ системно-динамического факторного анализа феноменов поведения.
На основании разработанной синдромологии был произведен количественный анализ процентного содержания (удельного веса) каждого из синдромов в общепопуляционной картине отклоняющегося развития. Были построены «годовые диаграммы». Следующий этап работы состоял в том, чтобы выявить, насколько устойчива структура диаграммы, получаемой ежегодно с 1985 по 2005 год.
Анализ выявил, что за указанный период наметилась отчетливая тенденция к дрейфу (динамике) базового, преобладающего синдрома отклоняющегося развития. Более того, имеет место временная маркировка такого дрейфа. До 1991 года, как уже отмечалось, подавляющее число детей в обследованной выборке демонстрировали синдром отклоняющегося развития, ядром которого являлась функциональная недостаточность наиболее поздно созревающих мозговых структур: височных и лобных отделов левого полушария мозга.
В 1992 г. обозначился резкий скачок, который связан с детьми, родившимися в 1984–1986 гг. (то есть это – сегодняшние 20–25-летние!). Изменилась вся структура диаграммы. Примерно в 70–80 % случаев был зафиксирован функциональный дефицит наиболее рано (еще внутриутробно) созревающих стволовых образований мозга и базальных ядер. При этом подавляющий массив таких детей демонстрировал первичную заинтересованность в дизонтогенетическом процессе именно стволовых систем мозга. Эта картина остается неизменной по сей день.
Полученные данные по всем канонам нейропсихологии были подвергнуты анализу на модели локальных поражений мозга. В результате клинико-психологических исследований, верифицированных на материале органических поражений стволовых образований мозга в ИНХ РАМН им. Н.Н. Бурденко, был изучен и описан «дисгенетинеский синдром» (Семенович, 1995; Семенович, Архипов, Фролова, Исаева, 1997; Семенович, 2000, 2002, 2005). Обозначим ключевые патомеханизмы этого синдрома, приводящие к широкому спектру дизонтогенетических явлений в современной детской популяции. И подчеркнем еще раз факт прогрессирующего нарастания числа таких детей; именно они составляют сегодня большинство случаев учебной и социальной дизадаптации.
Объективный статус этих детей характеризуется накоплением дизэмбриогенетических (то есть обусловленных внутриутробными проблемами) и неврологических стигм, знаков. Эти патофеномены включают: лицевые асимметрии, асимметрии глазных щелей, неправильный рост зубов, различного рода дистонии, включающие в себя как гипер-, так и гипотонус в проксимальных и дистальных отделах конечностей, имеющий тенденцию к постоянным флуктуациям. Фиксируется обилие пигментных пятен и ангиом, дисплазии, соматические (органные) дизритмии. Наиболее постоянными являются глазодвигательные дисфункции: неравномерность парного движения глаз, отсутствие конвергенции и т. п. Имеет место обилие истинных и псевдопатологических синкинезий (орально-мануальных, опто-оральных и т. д.), сочетающихся с постоянными девиациями языка.
Данные патологические и препатологические знаки сочетаются с явлениями дизонтогенеза ритмики мозга (вплоть до псевдоэпилептического статуса с правополушарным акцентом), специфическими особенностями гормонального и иммунного статуса, вегетативными дисфункциями. Поголовно наблюдаются проблемы желудочно-кишечного тракта, поджелудочной железы, желчевыводящих путей. Имеет место очевидное искажение опосредования наиболее жестких, архетипически, генетически заданных нейропсихосоматических паттернов: гомеостатических, рефлекторных, этологических, аффективных и др., составляющих основу внутренней, непроизвольной саморегуляции человека. Практически – 100 % встречаемости тех или иных остеопатий, особенно в шейных отделах позвоночника; дефицита системы блуждающего нерва. Перечисленное – очевидный системный патофеномен нервно-соединительнотканного дизонтогенеза.
Обобщая показатели объективного статуса этой категории детей, можно обозначить функциональную нейросоматическую тетраду дисгенетического синдрома:
– недостаточность шейных (отчасти и грудных) отделов позвоночника; соответственно – проблемы мозгового кровообращения, и в первую очередь, венозного оттока;
– недостаточность системы блуждающего нерва;
– недостаточность поджелудочной железы и/или желчевыводящих путей;
– недостаточность стволовых (прежде всего гипоталамо-диэнцефальных) образований, инвариантно приводящая к дизонтогенезу парной работы полушарий мозга.
Следует особо акцентировать, что именно эта категория детей является группой риска по отношению к различного рода токсикоманиям, включая психологические (секты, Интернет и т. п.), психосексуальным девиациям, аутотравматизму в целом.
Для создания симультанного образа и понимания сути происходящего рекомендую ознакомиться, например, с иллюстрацией «системы блуждающего нерва», одного из участников обозначенной «нейросоматической тетрады». И просто немного поразмыслить о возможных последствиях его недостаточности. Думаю, что постоянные дискуссии о том, почему у современных детей так много всяких (сменяющих друг друга, как мозаика в калейдоскопе) заболеваний и проблем, намного утратят свой накал. И настанет наконец момент, когда специалисты разных направлений поймут, что профессиональная изоляция сегодня становится просто знаком профнепригодности.
Данный синдром, корни которого – в раннем преи/или перинатальном периоде развития ребенка, самым патологическим образом сказывается на процессах обучения и социальной адаптации вне зависимости от их конкретного содержания. Именно эти дети демонстрируют наиболее грубые и труднокорригируемые патофеномены в поведении и обучении: при овладении чтением, письмом, математическими знаниями и т. д.
Дисгенетический синдром наряду с целым рядом нейродинамических, нейрогуморальных и мотивационно-личностных отклонений включает латеральные (лево- и правополушарная специализация) и межполушарные патологические стигматы, которые актуализируются на всех уровнях функционирования вербальных и невербальных психических процессов.
Это обстоятельство не является неожиданным, если учесть центральную роль стволовых образований мозга в становлении специализации (латерализации) мозговых полушарий и их парного взаимодействия. Ведь формирование мозговой организации психических процессов идет снизу – вверх (от ствола и других подкорковых структур к коре головного мозга), справа – налево (от правого полушария к левому), слева-вниз (от передних отделов левого полушария к подкорковым образованиям). Иерархия и этапы формирования взаимодействия полушарий так же жестко детерминированы онтогенезом комиссур мозга от стволового уровня к мозолистому телу.
Поскольку дизонтогенетические процессы подобны нормативным, при дисгенетическом синдроме имеет место следующая синдромальная иерархия. Дисфункция стволовых образований (1) предопределяет функциональную несформированность правого полушария (2). Закономерно нарастает дизонтогенез межполушарных взаимодействий (3) и соответственно функциональная несформированность левого полушария (4). Апофеозом всего перечисленного к 9–11 годам становится явная недостаточность, ослабление нисходящих модулирующих влияний от передних отделов левого полушария к подкорковым образованиям (5).
Вся эта драматургия закономерно нарастает в процессе взросления ребенка, но вначале не заметна обыденному восприятию. Первый тревожный «звонок» раздается в 3–4 года в связи с очевидным, наглядным отставанием психо-речевого развития. Затем, к 5-8 годам, тревога нарастает ввиду явной неготовности ребенка к соблюдению норм обучения вообще. В этом возрасте впервые появляются подозрения в связи с явно нарастающей угрозой дисграфий и дизлексий. Все участники педагогического процесса (учителя, родные, сверстники) уже без обиняков констатируют у ребенка «странности» мышления и общения. Вот тогда-то с «ярлыком» необучаемости, гиперактивности, а то и с клинико-психопатологическим диагнозом он появляется в поле зрения специалистов. Причины всего этого весьма неблагоприятного сценария становятся понятными из данных нейропсихологического обследования детей до и после операции на стволовых структурах мозга.
В двигательной сфере у этой категории детей имеет место накопление амбилатеральных (сенсорных и моторных) черт и псевдолеворукости. Наблюдаются грубые дефекты как реципрокных, так и синергических сенсомоторных координаций (руки – ноги, глаза-язык, рука – глаза – язык и т. д.) с обилием синкинезий, вычурных поз и патологических ригидных телесных установок. Дефицитарен динамический (кинетический) праксис.
Как показали клинические исследования, послеоперационное развитие ребенка сопровождается в 50 % случаев спонтанной сменой ведущей руки. Этот феномен наблюдается только до 7-летнего возраста у детей с патологией нижнестволовых образований. Аналогичная картина возникает и в процессе коррекционной работы по методу «замещающего онтогенеза» с «нормативной» когортой таких детей.
В оптико-гностической сфере у них – инверсия вектора (горизонтального и вертикального), то есть восприятие и интерпретация информации не так, как это принято в норме, а снизу-вверх и справа – налево. Фрагментарность восприятия при сканировании перцептивного поля (текста, картинок, букв, доски) с тенденцией к левостороннему игнорированию. Выявляется грубая патология всех уровней и аспектов пространственных представлений. Метрический, структурно-топологический, координатный, проекционный дефицит (с обилием реверсий, зеркальности) в совокупности с отчетливыми латеральными отличиями в правой и левой руках виден актуально и на следах памяти. Патогномоничными для нижнестволовых дисфункций являются не 180-, а 90-градусные реверсии при рисовании и копировании.
В мнестической сфере обнаруживаются выступающие на первый план дефекты избирательности памяти вне зависимости от ее модальности при относительно сохранном объеме и прочности. Очевидна отчетливая тенденция к актуализации феномена реминисценции («лестничного ума», как это называют англичане, аналогичного в русской традиции понятию «крепок задним умом»).
Напомним еще раз, что амнестический синдром у детей возникает лишь при данной локализации патологического очага. С возрастом, как доказал клинический материал, участие нижнестволовых образований постепенно нивелируется, в то время как верхнестволовые приобретают все более важное и многообразное значение для опосредования функций памяти.
В речевой функции – налицо тенденция к амбилатерализации полушарий мозга, то есть задержка дебюта формирования доминантного по речи полушария вплоть до 10–12 лет. Очевидно, что данное обстоятельство имманентно связано с огромным числом случаев задержек речевого развития, а следовательно, дисграфий и дизлексий.
При самом мягком варианте на первый план выступают дефекты фонетико-фонематического анализа и синтеза на фоне стертой дизартрии и тенденция к аномическим проявлениям. Отчетливо обнаруживает себя несформированность и обеднение самостоятельной речевой продукции с обилием вербальных «штампов» и аграмматизмов. Имеет место задержка становления обобщающей и регулирующей функции слова. Подробные характеристики речевого развития этой когорты детей приведены в главе «Речевые процессы».
У этих детей фиксируются феномены использования различных стратегий при выполнении одного и того же задания правой и левой руками. Это замечено практически во всех сферах деятельности и приобретает иногда вид «качелей»: цифра «три», написанная на левой руке, воспринимается как буква «з», а на правой – как «три». При проведении дихотического прослушивания, что подробно обсуждалось в главе «Речевые процессы», поочередно воспроизводится вся группа слов с правого уха, затем с левого, затем опять только с правого и т. д. Одно и то же графическое задание правой рукой выполняется как реалистический рисунок, а левой – как абстрактная живопись. Экфория зрительно-мнестических эталонов правой рукой осуществляется в заданном направлении, но с обилием пространственных ошибок; левой – точно, но в порядке, противоположном исходному – от последней фигурки к первой и т. п.
В совокупности это и производит впечатление мерцающего, качелеобразного включения в опосредование любой психической функции то правого, то левого полушария мозга. Ярчайшим примером функционального разобщения полушарий мозга от стволового уровня являются случаи, когда активность руки определяется тем, в какую часть зрительного поля подается образец, например, для копирования. Если стимул в левой половине перцептивного, ребенок начинает выполнять задание левой рукой, в правой – используется правая рука.
Основным патогенетическим радикалом этого синдрома является системная задержка и искажение цереброгенеза как комиссуральных, так и полушарных систем, приводящая к девиации и модификациям психического функциогенеза. Подчеркнем еще раз:
– функциональный статус правого полушария можно обозначить как вторично дефицитарный; при этом гипофункция задних отделов правой гемисферы мозга зачастую сочетается с гиперфункцией передних;
– межгемисферный взаимообмен, инициация которого закладывается справа, дефицитарен как третий участник целостного онтогенетического процесса;
– левое же полушарие, функционально развивающееся в условиях постоянного энергоинформационного «обкрадывания» (ведь вектор активации направлен справа налево), демонстрирует не просто свою недостаточность, но дефицит четвертого порядка по отношению к статусу стволовых образований и правого полушария;
– наиболее остро реагирует на весь этот нарастающий дизонтогенетический процесс функциональный статус передних отделов мозга и (как следствие) формируемый ими нисходящий контроль за деятельностью подкорковых систем мозга; этот уровень актуализации дисгенетического синдрома занимает почетное пятое место.
В связи с этим иногда внешним фасадом данного синдрома (особенно у девочек) выступает типичная грубая «лобная» симптоматика, не характерная для детей, а скорее напоминающая таковую у взрослых. Следует еще раз особо подчеркнуть псевдопроцессуальный ее характер. Как показали клинические данные, после оперативного вмешательства у детей с поражением стволовых структур мозга эти патофеномены элиминировались. Хотя до лечения они в наиболее тяжелой форме могли проявляться как аутистическое поведение и/или мутизм, выраженная гиперактивность, олигофреноподобный статус и т. п.
Особенно отчетливо и вредоносно у этих детей актуализируется феномен «мерцающей» функциональной включенности левого полушария в опосредование психической деятельности. В течение определенного периода у такого ребенка могут актуализироваться многократные колебания эффективности «левополушарных» факторов (и операциональных, и регуляторных) от уровня высокой нормы до значений, близких к патологическим. Такая латентная функциональная инактивность левой гемисферы мозга является легко прогнозируемой и подтвержденной лонгитюдными исследованиями предтечей широкого круга дезадаптивных эксцессов.
Отличительной чертой дисгенетического синдрома является его возрастная динамика, актуализирующаяся (внешне) в резкой элиминации дефектов к 9-10 годам. Однако сенсибилизированное нейропсихологическое обследование всякий раз выявляет ту же картину, что и в младшем возрасте, но в модифицированном варианте.
Так, например, реципрокная координация рук поначалу достаточна. Но в условиях сенсибилизации, при увеличении времени выполнения пробы и исключении речевого контроля (зафиксированный язык) она приобретает у таких детей следующий вид: прежде всего нарастает тонус мышц, и появляются вычурные позы левой руки, затем наблюдается постепенное соскальзывание на одноименные движения. Одновременно актуализируются как оральные синкинезии (с гипертонусом языка, его подергиваниями и поворотами в такт движению рук), так и содружественные движения во всем теле; постепенно нарастает и тонический, и кинетический дефицит в правой руке. При выполнении графических проб – оптико-пространственная недостаточность (уже практически отсутствующая к 8-9 годам в правой руке) остается неизменной в левой.
Перечисленные данные еще раз заставляют обратить внимание читателя на необходимость проведения именно сенсибилизированного нейропсихологического обследования, работая с детьми. Иными словами, необходимо проведение проб в вербальном и невербальном варианте, правой и левой рукой, на следах памяти и т. д. При обычном, «щадящем» обследовании вы просто не увидите половины информации. Соответственной будет и цена вашим результатам, которые лягут в основу квалификации типа развития и путей коррекции.
Можно утверждать, что внешняя элиминация дисгенетического синдрома в онтогенезе происходит вследствие компенсирующего влияния речевого опосредствования. Созревание той или иной психической функции протекает у этих детей преимущественно не за счет латерализации и межполушарной организации самих психологических факторов и межфакторных связей, то есть имеет место инициация факторогенеза не изнутри, но извне за счет опосредствования его путем сращивания с речевой маркировкой.
С одной стороны, это классический (по Л.С. Выготскому) процесс – ведь логика психического развития ребенка имманентно включает речевое опосредствование широкого круга невербальных явлений. Но в нашем случае механизм оречевления опирается на несформированный первично сенсомоторный базис, что приводит к повышению энергозатрат психики и дезавтоматизации операционального ее уровня. Образуется порочный круг, внутри которого недостаточными оказываются и сами речевые функции (конечно, наиболее вредоносно это для высших форм организации речевой деятельности как регулятора произвольного самоконтроля человека), и деформированные невербальные аспекты психики.
Такой тип формирования мозговой организации психических процессов фасадно (по мере взросления) может выглядеть относительно удовлетворительным. Но ядерный патологический радикал, пребывая в латентном состоянии, начинает постепенно включаться во все более обширные зоны частных ВПФ, саморегуляции и самоосознания ребенком себя в окружающем мире. Эти влияния являются предпосылкой возникновения широкого круга уже не диз-, а дезадаптивных эксцессов.
Принципиально важно для понимания нейропсихологического «пафоса» по поводу лавинообразного нарастания этого типа развития понимание одного обстоятельства. Наиболее пагубным образом, как и следовало ожидать, он отражается на функциональном формировании самых значимых для развития человека систем – лобных долей мозга.
Как известно, работа именно этих зон мозга кардинально отличает Homo sapiens от его филогенетических предков. В их подчинении находятся: произвольная саморегуляция (программирование, целеполагание и контроль за протеканием собственного поведения), неразрывно связанная с развитием продуктивного самостоятельного речевого высказывания, и процессы мышления. Неискушенному взгляду несформированность лобных систем не всегда заметна в младшем возрасте. Сюжет начинает реализовываться в 7-8 лет, достигая апогея к подростковому периоду. Тогда уже всем становится понятно, что ребенок не в состоянии ни спрогнозировать свое поведение (особенно его конечный результат), ни объяснить себе и окружению, зачем он поступил так или иначе, ни оттормозить нежелательные порывы.
Очевидно, что указанный тип мозговой организации психических процессов (без изоморфного ему клинико-психолого-педагогического сопровождения) может привести и приводит к накоплению в детской популяции критической массы широкого спектра дизадаптивных (системных психосоматических и психопатологических) феноменов. Очевидно, можно прогнозировать в ближайшие десятилетия возникновение психических и этологических новообразований в норме и патологии. Вероятна актуализация парадоксальных механизмов адаптации на всех уровнях нейропсихосоматической актуализации; не исключено, что эти феномены будут гомологами реликтовых (древних) форм поведения. К тому же у описываемой когорты уже рождаются свои дети, а согласно законам генетики…
Интерпретация описываемого дрейфа базового синдрома отклоняющегося развития позволяет предполагать, что современный период (с нейропсихологической точки зрения) характеризуется кардинальными качественными перестройками мозгового обеспечения психической деятельности человека. Действительно, ведь если около 70 % детской популяции в целом (по суммарной оценке различных авторов) можно охарактеризовать как неблагополучную, а дисгенетический синдром констатируется в той или иной степени выраженности примерно у 70–80 % этой когорты, следовательно – это и есть нынешняя общепопуляционная нейропсихологическая «норма».
Иными словами, психическое развитие значительного массива детей протекает сегодня на фоне функционально дефицитарного и/или искаженного формирования подкорково-коркового и межполушарного онтогенеза, что и определяет сейчас границы «нормы реакции». Добавим к этому, что актуальными остались и другие типы нейропсихологической акцентуации индивидуальных различий в детском возрасте.
Анализируя изложенные данные в свете эволюционной парадигмы, нельзя не отметить, что они полностью соответствуют классическим представлениям о возникновении новых форм поведения, восходящим к Ч. Дарвину. Согласно этой концепции (Самохвалов, 1991, 2000; Eibl-Eibesfeldt, 1995; Дерягина, 1997, и др.), главными источниками эволюции поведения являются его вариативность и патология как неотъемлемая часть целостного эволюционного процесса. Аксиомой является также констатация того факта, что любое патологическое или квазипатологическое новообразование с точки зрения научной корректности должно рассматриваться в системе «плата/выигрыш», поскольку всегда имеет адаптивное значение для эволюции.
Размер «платы» очевиден сегодня всем, что наглядно демонстрируется все увеличивающимся числом психологических, логопедических, медико-психолого-педагогических, медико-психолого-социальных центров, консультаций, приютов и специнтернатов. Но возрастающий спрос (как известно и специалистам, и учителям, и родителям) никак не может удовлетвориться имеющим место предложением. Количество детей, нуждающихся в поддержке и помощи профессионалов, по крайней мере не уменьшается, о чем свидетельствуют многомесячные очереди и необъятный перечень актуально неразрешимых проблем. Но в чем же «выигрыш» этой ситуации?
Один из фундаментальных постулатов теории функциональных систем (П.К. Анохин, А.Р. Лурия, Н.А Бернштейн и др.) говорит о безусловной детерминации адаптации человека содержанием акцептора результата действия (АРД), или «модели потревностного будущего». Это один из базовых нейропсихосоматических (при главенствующей роли мозга) паттернов и механизмов бытия человека. Он актуализируется в обрамлении:
а) эволюционно выгодных, упроченных, врожденных систем адаптации или предпосылок таковых;
б) многогранных энергоинформационных взаимодействий с окружающим миром.
Соответственно содержанию АРД, в единой нейропсихосоматической системе возникают новые (востребующиеся не сиюминутно, а только в будущем) алгоритмы. Они предвосхищают реализацию потребности человека в обеспечении «инновационных» информационных взаимодействий с самим собой и своим природным и социальным окружением.
Анализ представленного материала в свете данной аксиомы приводит к следующему предположению. Вероятно, рассматриваемые нейропсихологические девиации могут быть расценены:
1) как адаптационные, в том числе – компенсаторные;
2) как отражение, предвосхищение в «модели потребностного будущего» человека возникновения, появления в окружающей среде принципиально новой информации и/или энергии.
Будет ли это неожиданный и не встречавшийся (точнее, не идентифицированный) доселе вид энергии и информации и/или же появятся новые формы ее носителей, новые информационные магистрали – вопрос, ответ на который мы вскоре, по-видимому, получим, если выдвинутая гипотеза верна. Хотя отчасти он просматривается (и рефлексируется) уже сегодня при анализе весьма специфических взаимодействий многих представителей человечества с собой и окружающим миром.
Ведь человек и мир – это единая энергоинформационная система, сеть (или паутина – термин, используемый сегодня все чаще). Перестройка в любой ее части неизбежно влечет за собой реконструкцию и переход на новый уровень всей системной организации.