«Поскольку мозг не принимает сырых данных, но редактирует данные одновременно с их получением, нам необходимо понимать те программы, которыми пользуется мозг».
Р.А. Уилсон
В разделе, посвященном теории III ФБМ, делался акцент на объединенных, но противоположных по своей структуре и функциям гранях человеческой психики: врожденное (изнутри, из себя) – приобретенное (извне, из мира). Обсуждая эти же параметры применительно к проблеме функциональной асимметрии мозга, мы сталкиваемся с новым ракурсом той же дихотомии. Здесь перед нами принципиально другая задача, решаемая мозгом, – взаимодействие между двумя присущими каждому человеку языками, двумя нейрокогнитивными картами.
Одна из них – соматогнозис, телесность дана, заложена именно как готовая схема изначально в симультанной форме и далее формируется также преимущественно симультанно, целостными гештальтами, квантами. Она настолько же древнее речи, насколько древнее человека его даже самые близкие филогенетические предки. И это видно невооруженным взглядом в наблюдении за любым животным. Нам приходится обучаться (безо всякой надежды на успех) той пластике, экономичности, удивительной гармонии, с которой актуализируют свою схему тела животные.
Другая – речь – генетически минимально заложена лишь как способность, но прежде всего она приобретается, присваивается. Являясь самостоятельной ВПФ, она во многом опирается на соматогнозис, отталкиваясь в своих первых проявлениях от чисто телесных контактов и коммуникаций. И как актуальный, разворачивающийся во времени процесс, и онтогенетически речь сукцессивна; формируется и реализуется преимущественно по волновому принципу.
Речь – уникальные человеческие формы кодирования, хранения и передачи информации, механизмы регуляции чужого и своего поведения, наконец, качественно новые уровни рефлексивных структур психики, сознания. Именно возникновение речи привело в филогенезе к необходимости четкого разделения, дифференциации функций (специализации) полушарий мозга. Демаркационная линия прошла по оси речь – соматогнозис, то есть все по той же границе, которая веками разделяла в человеке дух и тело.
Соматогнозис человека формируется раньше, чем речь. Именно он обусловливает у ребенка, начиная с внутриутробного развития, процессы сенсомоторного и эмоционального онтогенеза, потребность в коммуникации с матерью, а потом и с миром вообще. Он первым намекает человеку на начало старения: задолго до закономерного инволюционного снижения других когнитивных процессов. Именно соматогнозис однозначно информирует нас о том, что мы изменились (и не всегда в лучшую сторону).
Впрочем, в любой стрессогенной ситуации (независимо от ее знака) эта психическая функция изнутри регулирует и модулирует поведение человека. И, как всем известно из собственного опыта, лучший способ адаптации – прислушаться к этому языку, научиться его понимать с полуслова и заблаговременно приготовить все необходимые средства (от отдыха в приятном месте и «плацебо-эффекта» аутогенной тренировки до солевых ванн, массажа и медикаментов) для восстановления баланса. Баланса именно в сфере соматогнозиса, поскольку он древнее других когнитивных процессов. А согласно правилу Г. Селье, которое несколько иначе по форме, но аналогично по сути сформулировал Л.С. Выготский, именно реликтовые механизмы и формы поведения появляются при стрессе как глубинные биологические защитные механизмы.
Поскольку феномен соматогнозиса, или схемы тела человека мало, по сравнению с речью, представлен в психологической литературе, рассмотрим его подробнее, прежде чем вернуться к обсуждению базовых проблем функциональной асимметрии мозга. Это необходимо сделать, поскольку иначе не будет понятна драматургия развития и стагнации функциональной асимметрии мозга (нейрокогнитивных локусов контроля) в фило- и онтогенезе.
Оговоримся сразу, что психологические проблемы «телесного» начали продуктивно рассматриваться только в последнее время. Это еще одна иллюстрация тезиса о большей доступности «горизонтальных» схем анализа по сравнению с «иерархическими, вертикальными». Психология телесности – это эволюционная, вертикальная методология. Только сейчас мы начинаем осваивать эту часть психологической феноменологии.
В работах, выполненных в школах Е.Т. Соколовой, В.В. Николаевой, А.Ш. Тхостова, предлагается объектно-структурированный анализ психосоматического статуса человека, сформулированы гипотезы о возможных путях его синдромного исследования. Постепенно формируется представление о предмете будущей науки о «телесном». Ее актуальность подтверждают факты и концепции различных областей медицины, психосоматики и отчасти психоанализа, для которых исконно, традиционно этот феномен был в фокусе рассмотрения.
В нейропсихологии соматогнозис традиционно рассматривается как ВПФ, равноценная всем остальным аспектам психической деятельности и, следовательно, обладающая всеми присущими им качествами и функциями; подчиняющаяся универсальным психологическим и нейробиологическим законам. В понятии «схема тела» присутствуют все характеризующие ВПФ аспекты, уровни и составляющие: соматические, эмоциональные и когнитивные; регуляторные и операциональные; афферентные и эфферентные, продуктивные и репродуктивные; вербальные и невербальные; непосредственно-чувственные и культурно-исторические и т. д.
Соматогнозис имеет собственную мозговую организацию, включающую подкорково-корковые, внутри-и межполушарные системы. Вместе с тем эта психическая функция является наряду с речью уникальной, ввиду практически стопроцентной ее литерализации в правом полушарии. Точнее, целый ряд аспектов соматогнозиса невозможен без специфического функционального участия левого полушария; так же как определенные параметры речи – без правого. Но самые базовые (без которых функция не существует как таковая), основополагающие механизмы соматогнозиса – собственный функциональный талант, стремящийся к абсолютному императиву правой мозговой гемисферы.
Именно это обстоятельство предполагает и преимущественную регуляцию большинства пространственных представлений правым полушарием: ведь освоение внешнего пространства возможно только на базе освоения пространства собственного тела. Аналогично обстоит дело с интуицией и эмоциональными процессами – очевидными дериватами соматогнозиса, ввиду его интимных взаимодействий с мотивационно-потребностным ареалом психики.
Что же привело соматогнозис к такому высокому рангу в иерархии психологических систем человека? Конечно, его фундаментальное участие в организации пространственно-временного и аффективного реагирования – жизненно важных механизмов адаптации. Но не менее важен другой аспект. Освоение внешнего пространства наряду с процессами восприятия невозможно без моторной активности каждого из этих процессов и общей поведенческой активности человека. Например, для полноценного зрительного или тактильного восприятия необходим универсальный механизм «ощупывания». Следовательно, возникла необходимость в интегративной центральной организации взаимодействия между восприятием и движением.
Как пишет в обобщающей разнообразные подходы монографии B. C. Гурфинкель: «…Для реализации таких функций мозг должен формировать внутреннее представление [курсив мой. – А.С.] об актуальном окружении (модель мира), а также иметь представление о собственном теле, его структурной организации, сенсорных и моторных возможностях и т. п. (модель самого себя)». Как же реализуется эта внутренняя модель? Многочисленные, прежде всего клинические данные свидетельствуют в пользу того, что таким конструктом и является схема тела. Этот психологический феномен так же мало изучен, как и вообще феномены телесности человека. Хотя клинические данные богаты и разнообразны, и мы вернемся к ним в следующей главе.
Сейчас для нас важна фундаментальная констатация. Схема тела не является производной от интеграции различных сенсорных систем человека, а, напротив, сама является модулем, законом, на основе которого они формируются.
Итак, с одной стороны – речь, с другой – соматогнозис: две равноправные, формирующиеся в фило- и онтогенезе системы регуляции и обеспечения адаптации человека к нерасчленимому и не существующему отдельно (одно без другого) взаимодействию с собой и внешним миром: собой во внешнем мире и внешним миром в себе. Обе изначально образуются для оптимизации таких коммуникации, у обеих системообразующим фактором является оптимальный для субъекта эффект (результат) адаптации к требованиям внешней среды. Но системоорганизующий фактор у каждой свой. Потому речь и соматогнозис – два разных языка, две исчерпывающие (третьего просто не дано) формы ответа человека на вопросы, которые он сам себе задает, «вступая в сделки» с лавиной интеро- и экстероцептивной информации. Понятно, что каждый из этих языков обладает своей семантикой и герменевтикой.
Удивительна в этом смысле аллюзия с мыслью Ю.М. Лотмана: «…Стать языком можно только ценой утраты непосредственной реальности и переведения ее в чисто формальную – „пустую“ и поэтому готовую для любого содержания – сферу. Сохраняя непосредственную эмоциональную (и всегда индивидуальную) реальность, свою физиологическую основу, секс [одна из главных составляющих и источников соматогнозиса человека. – А. С.] не может быть универсальным языком. Для этого он должен формализоваться, полностью отделившись от сексуальности как содержания ‹…› Попытки возвратить в физиологическую практику все то, что культура производит, в первую очередь со словом, делают не культуру метафорой секса, как утверждает секс, а секс метафорой культуры. Для этого сексу требуется лишь одно – перестать быть сексом».
Системоорганизующий фактор речи – внешний, во главе угла здесь – потребность в общении, социализации (и всех производных от этого процессах). Он полностью зависим от наличия другого, носителя того или иного языка. Речь ведь изначально нужна для других, для саморазвития. Ее манифестация обусловлена стремлением к получению положительного эмоционального подкрепления. Собственно, и возникла речь на основе вокализации и жесто-мимической (манипуляционной) активности, которая включает в себя оптические, тактильные и обонятельные коды коммуникации и эмоционального резонанса.
Это абсолютно не значит, что для речи безразличны или незначимы источники поведения «для себя» или «самосохранения»; еще как значимы, но здесь нам важно акцентировать ядро системоорганизующего фактора вербализации. То же замечание относится (с обратным знаком) к соматогнозису. Принцип комплементарности и там, и здесь актуализируется по определению. Но жанр изложения всегда требует некоторой аксиоматичности и утрированности.
У соматогнозиса системоорганизующий фактор – внутренний, происходящий в первую очередь из витальной потребности в самосохранении, эгоистичный, аутистический – «для себя». Не нуждающийся, как пишет П.В. Симонов, в непременных положительных эмоциях; он может работать за счет одних отрицательных. То есть в ситуации, где само устранение тягостного состояния (достижение индифферентности) – уже само по себе награда. Причем эта задача самосохранения относится и к моему организму в целом, и к неприкосновенности моих внешних телесных границ. Этот фактор очень древний, поскольку витальные потребности и способы их удовлетворения возникают в природе, пусть в зачаточном состоянии, задолго до появления не только человека, но и животного мира вообще. Оказалось (Самохвалов, 1991), что эти архаичные невербальные формы актуализации необычайно устойчивы и служат надежными маркерами (в том числе прогностическими) отклоняющегося поведения, каким бы замаскированным оно ни было. В применении к психопатологии это было обозначено как «след психоза».
Два этих языка у человека сливаются в единую этологическую систему вербально-невербальных коммуникаций, относительно простых комплексов и сложных форм индивидуального и группового поведения. На этой базе в процессе культурно-исторического развития (психогенеза) формируется, надстраивается интегративная психологическая структура личности.
Строго говоря, это достижение такого уровня самоактуализации, при котором взаимодействие двух базовых регуляторных систем – речи и соматогнозиса – автоматизировано до степени, когда человек не привлекает дополнительных осознанных средств для активации какой-то из них. Возникает некий метаязык, в котором обе эти системы становятся тонким инструментом собственной саморегуляции и регулятором чужого поведения. Каждая берет бразды правления в свои руки в нужный момент, с нужной интенсивностью, в согласии с заданным изначально результатом; оперативно передает их, чутко реагируя на изменение обстановки.
Думается, нет нужды подробно иллюстрировать сказанное, поскольку примеры всем известны из личного, как правило, печального опыта, то есть – от обратного. А это, как известно, является единственно надежной проверкой любой рабочей гипотезы.
Вместо того чтобы любить, мы хронометрируем и просчитываем, какой именно урон нашей драгоценной самооценке оная любовь принесет; или припоминаем, правильно ли соблюден порядок поз, который мы почерпнули в дамском журнале. Вместо того чтобы работать – «сгораем», изнуряем всех своими телесно-ориентированными домогательствами или отвержениями, сводящимися к бесконечным выяснениям отношений. Заболеваем в день экзамена, вместо того чтобы элементарно заготовить шпаргалки или придумать леденящую душу байку для преподавателя.
Примерам «несть числа»; именно поэтому выше было употреблено словосочетание «в идеале». Действительно, людей, овладевших этим метаязыком, – единицы и они все могут быть описаны несколькими эпитетами: спокойствие, адекватность, гармоничность и благожелательность. А самое главное – результативность, творчество во всех его проявлениях; плодотворность, ценная и для автора, и для его ближнего и дальнего окружения.
Обозначив основные виды психической деятельности – речь и соматогнозис, предопределившие возникновение у человека одной из базовых, устойчивых его характеристик как вида – функциональной асимметрии мозга, вернемся к обсуждению этой проблемы.
Перебор вариантов развития событий, как это всегда бывает на кардинальных пунктах эволюции, показал: эти психические процессы никак нельзя было полностью сепарировать, но и нельзя было совмещать в едином мозговом пространстве. Иначе они попросту конкурировали бы постоянно друг с другом по одной простой причине. Тело и фило- и онтогенетически – мое, родное, для меня, а речь соответственно – для других. Следовательно, они не могут не сопротивляться друг другу, что, кстати, и обнаруживается при классическом психологическом или этологическом эксперименте. У этого есть даже свое имя: «диссоциация вербальных и невербальных коммуникаций».
Собственно, это мы видим, например, при патологическом левшестве в детском возрасте. По причине мозгового поражения левого полушария речь начинает развиваться в правом полушарии. В этой ситуации, поскольку базовые факторы речи там генетически не заложены, происходит буквально следующее. Речь начинает развиваться по типу «глобального запечатления» – построенная как бы цельными блоками вычурных фраз, буквально отражающих, имитирующих услышанное дома, по телевизору и т. п. Такое развитие, внешне (на коротком промежутке времени) выглядящее вполне достаточным, при детальном анализе вскрывает несформированность практически всех исконно «левополушарных» факторов.
Но самое главное состоит в том, что у таких детей еще более грубо страдают все уровни пространственных представлений, начиная с соматогнозиса. Иными словами, захватив чужую «церебральную» территорию, речь, как самая востребуемая и привлекающая к себе внимание всех (родителей, логопедов, и т. д.) функция, побеждает в борьбе за питательные вещества и энергию. Не давая полноценно развиваться собственно правополушарным факторам, она сама развивается искаженно, как в кривом зеркале.
Впрочем, такого рода патофеномены и целый круг других, синдромально идентичных, вообще характерны для леворуких индивидов. На модели их мозговой организации (являющей собой абсолютно отличную от правшей систему межполушарных взаимодействий) можно отчасти реконструировать историогенез вариантов развития мозгового обеспечения психической деятельности человека. Однако вернемся к правшам, то есть наиболее частотному и устойчивому типу латерализации ВПФ.
Итак, рассматриваемые нейрокогнитивные паттерны диаметрально противоположны друг другу с точки зрения мозговой организации: левое полушарие является доминантным по отношению ко всем базовым лингвистическим компонентам речи, а правое – ко всем базовым аспектам соматогнозиса, непосредственно-чувственного образа своего тела. Если мы вспомним те универсальные закономерности, о которых шла речь в предыдущей главе, можно констатировать: функциональная эволюция мозга происходила в полном соответствии с базовыми витальными, социальными потребностями и потребностями саморазвития. Что еще раз подтверждает уже не раз выдвигаемый тезис: все в размышлениях о работе мозга бессмысленно, если не рассматривается в аспекте поведения.
Действительно, появление в эволюции полушарной специализации – один из ярчайших примеров экономии сил и борьбы за питательные вещества. Разделив пространственно, а как мы увидим дальше – и во времени мозговую организацию этих ведущих для человеческой адаптации функций, мозг обеспечил каждой из них режим наибольшего благоприятствования.
Далее в соответствии с реализацией базовых ролевых, социальных форм поведения – этим противоположным функциям в «не своем» полушарии было отведено почетное место. В правом латерализованы жесто-мимические, интонационно-мелодические и другие аспекты речи, а в левом – символизация телесного, соматорефлексия.
Таким образом, помимо обычного переноса информации, какой осуществляется в мозге посредством систем комиссур, речь и тело могут контактировать в рамках одного полушария, практически переговариваясь на одном языке. Естественно, что такая мозговая организация опосредует не просто контакт, но опережающие варианты быстрого, оперативного реагирования: телесными проявлениями на речь и речевыми на телесный дискомфорт.
Взаимодействие полушарий обеспечивает долгосрочный диалог: способность речи и тела к стабильным, своевременным реципрокным и синергическим формам стратегического реагирования. Следовательно – к ситуативно и прогностически выгодным их приоритетам и иерархии: для меня – для других, для самосохранения – для саморазвития, агрессия – аверсия, стагнация ситуации – трансформация ситуации и т. п. Соответственно выстроены очень точно локализованные во времени приоритеты и иерархия функциональной активности каждого из полушарий.
При этом левой мозговой гемисфере отведена ведущая роль в обеспечении и реализации вовне ориентированных двигательных программ. Что понятно из психологического строения произвольных движений человека, с неизбежностью опосредствованных речью. Но это связано и с тем, что левое полушарие более тесно связано с базалъными ядрами и дофаминэргическими нейромедиаторными системами – основой эфферентации в широком смысле.
В то время как правое – более интенсивно контактирует с гипоталамо-диэнцефалъными структурами и серотонинэргическими системами – основой совокупности всех наших афферентаций.
Это обстоятельство – еще одно подтверждение того, что наш соматогнозис, схема тела – это несущая ось всех наших афферентных систем. Многочисленные опыты, связанные с соматогностической депривацией (начиная с элементарного одиночества), доказывают возникновение тех или иных нарушений и искажений всех форм восприятия, памяти, речи. Одновременно нарастает продуцирование собственной эндогенной активности мозга в виде галлюцинаций, иллюзий, утраты чувства времени и пространства и т. д. Это отчетливо проявляется в норме, не говоря уже о патологии, в раннем онтогенезе и возрасте инволюции.
Но именно этот механизм направленно активизируется у отшельников, носителей восточных практик и творческих личностей, стремящихся к экологичным (без применения специальных препаратов) формам изменения сознания. Опыт человечества доказывает, что телесная депривация может (при грамотном ее использовании) способствовать возникновению откровения, или инсайта. Известно, что мастера, которым было доверено строительство храма или иконопись, никогда не приступали к делу, не пройдя достаточно долгий и очень тяжелый путь «смирения плоти» во всех его ипостасях.
Эта часть книги посвящена нейрокогнитивным локусам контроля. Что же, помимо сказанного, подразумевает этот термин? Для его «номинации» обратимся к известным фактам мозговой организации психических процессов у правшей. У левшей наблюдается принципиально отличная картина, но обсуждение этого обстоятельства требует отдельного описания.
Классическим примером патогномонинного признака страдания левого полушария у правшей, как известно, являются афазии. Распад фонематического, морфологического, синтаксического строя речи; страдание импрессивной и экспрессивной сторон речевой деятельности – все это наблюдается при левосторонней мозговой недостаточности. Поражение правого полушария оставляет эти базисные параметры речевой функции интактными. У данных больных возникает дисфункция интонационно-мелодических аспектов, феномены резонерства и т. п. Но это (внешне) мало сказывается на их речевой актуализации. И уж во всяком случае, никогда не приводит к грубой несостоятельности речевой компетентности.
Соматогностические нарушения у правшей являются таким же «индикатором» правополушарной мозговой патологии, как афазия – левополушарной. Заинтересованность в патологическом процессе правого полушария приводит к появлению таких дефектов, как аутотопагнозия, аллестезия, других симптомов нарушения схемы тела, явлений игнорирования. Совокупность этих феноменов не обнаруживается при левосторонней церебральной недостаточности.
Таким образом, эти нарушения являются наиболее асимметрично латерализованными признаками страдания левого или правого полушария. При поражении левого – обнаруживаются афатические явления и практически отсутствует дефицит соматогнозиса. При выключении из нормальной деятельности правого – наоборот, речевая функция остается сохранной, в то время как разнообразные дефекты схемы тела носят выраженный характер.
Сходная картина наблюдается при сравнении вербалъно-мнестических и перцептивных (конструктивных) функций. Сопоставление амнестических радикалов демонстрирует неодинаковый их характер в зависимости от стороны мозгового поражения.
При страдании левого полушария мнестический дефицит в первую очередь определяется действием таких патологических факторов, как сужение объема памяти, нарушение избирательности и патологическая тормозимость следов в условиях интерференции. Влияние их на протекание слухоречевой памяти при поражении правого полушария незначительно, а порой и вовсе отсутствует. На первый план здесь выступают лишь дефекты структурной организации припоминаемого материала.
Отчетливые межполушарные различия обнаруживаются и в нарушении перцептивной и оптико-конструктивной деятельности. В случаях левосторонней мозговой патологии несостоятельность больных связана с трудностями актуализации координатных и проекционных пространственных представлений, зрительно-гностических синтезов. Аналогичные дефекты обнаруживаются и при поражении правого полушария. Но вместе с тем эту когорту отличает появление лицевой агнозии, специфических ошибок структурно-топологического типа, феноменов игнорирования, патогномоничных именно для правополушарных церебральных расстройств.
В целом у правшей имеет место отчетливо асимметричный тип церебрального обеспечения указанных функций. Степень латерализации неодинакова: речь и соматогнозис представлены в мозге правшей практически диаметрально противоположно, а вербальная память и перцептивная или конструктивная деятельность – более континуально. Но в протекании этих процессов каждое полушарие участвует по-своему, привнося свое индивидуальное, только для него специфическое звено.
Фундаментальной характеристикой церебрального обеспечения психических процессов при этом является важный факт. В ходе функционального взаимодействия полушарий мозга при актуализации той или иной психической функции имеет место приоритетный контроль за ее протеканием. Он обеспечивается полушарием, в котором репрезентированы все основные ее параметры и звенья. Этот механизм обозначается как полушарный локус контроля. При выключении из нормальной деятельности полушария, являющегося ведущим в отношении конкретного психического процесса, наблюдается дефицит всех его уровней и форм актуализации.
Обозначив, таким образом, базовые аспекты нейрокогнитивных локусов контроля, мы переходим к подробному их рассмотрению.