Алла ЛогаеваАпрель, который всё побеждаетПовесть

Стулья

Всех преследуют минуты-наваждения, требующие расплаты за то, что в те минуты я был кто угодно, но только не я…

Денис внёс стулья в кабинет. Никого нет. Только слышно, как за дальней дверью, бурля, закипает чайник и весёлые голоса шуршат пакетами. Донёсшийся приторно-сладкий запах ванили приятно защекотал нос и напомнил о голоде.

Денис быстро приставил два стула к стене и поспешил к выходу, но краем глаза заметил лежащие на широком полированном столе исписанные фирменные университетские бланки. Дениса охватило волнение, колючий холодок затягивающего, запретного желания тонким узелком перетянул дыхание. Желание взглянуть на эти бланки – желание зазывное, неотступающее – властно потянуло его к столу. Холодок покалыванием добрался до повлажневших рук. «Не подходи», – мелькнула робкая мысль, но острое любопытство потопило слабый запрет. Денис подошёл к столу, навис прямо над бланками и сразу узнал почерк Сергея – ровный, «каллиграфический», как его называла учительница русского и литературы Анна Андреевна.

Работа Сергея на самом верху небольшой стопки. Она словно знает, что быть выше остальных – это единственно достойное для неё место. Ей нет равных, потому что она написана рукой победителя, умника и просто счастливчика. Ведь именно Сергей Листанов – первый кандидат на именную стипендию и самый главный конкурент всех, на неё претендующих. В том числе и Дениса.

Денис пробежался по аккуратным строчкам, но не понял ни слова, хотя каллиграфический почерк не упрямствовал и нисколько не сопротивлялся. Рядом, в небрежно открытой коробке с рваными краями, ровными этажами лежали чёрные гелевые ручки. Денис осторожно взял ручку с самого верхнего этажа и быстрым движением поставил в работе Сергея наобум несколько запятых. Преступная ручка застыла. Денис опустил окоченевшую кисть. Посмотрел снова на ровные строчки, но не увидел ничего. Ничего, кроме поставленных им запятых, – четырёх штук, по одной в каждом абзаце.

– Какие вкусные булочки, румяные, нежные! А изюма сколько! Ни за что не поверю, что ты сама их испекла! Неужели всё-таки сама?! – вывел его из оцепенения женский голос, сомневающийся, довольный и завистливый одновременно.

Но вместо ответа прозвучал ещё вопрос. Другой голос с тревогой спросил:

– Девчонки, что-то Нинки долго нет. Где её черти носят? Или она опять загуляла?

– Тише ты! – разом зашикали сразу несколько голосов. – Если бы загуляла… Она, представляешь, конверты для бланков забыла… Помчалась за ними на кафедру. Сёмыч узнает – закопает нас всех. Помалкивай! Вот-вот должна прилететь…

– Наташ, а ты кофе взяла?

Ответа он не расслышал. Тихо положив ручку на место, Денис бесшумно – инстинкт подсказывал: будь беззвучным, растворись в тишине, а ещё лучше стань ею! – обогнул стол и невидимкой выскользнул из кабинета.

В коридоре, слава богу, никого! Юноша заторопился и вдруг у самой лестницы наткнулся на пожилую уборщицу в синем рабочем халате с пустым ведром в руке. Она тяжело переводила дыхание, поправляя седые волосы, выбившиеся из-под платка. Увидев Дениса, женщина широко улыбнулась.

– Отнёс? Глянь, как быстро! Вот что значит молодой да шустрый! А я пока поднялась… – пыталась отдышаться она, прислонившись боком к перилам.

Денис слушал тётю Клаву, но не слышал. Ему хотелось рвануть вниз как можно быстрее.

– Остальные-то разбежались, а просили же всех помочь… – упрекала уборщица сбежавших подростков. – Ведь там осталось ещё два стула из физики. Может, и их отнесёшь? – заглядывая с надеждой в глаза Дениса, неуверенно, даже робко попросила тётя Клава.

Денис молчал. Лишь несколько секунд спустя он понял, что от него чего-то ждут.

– Видишь ли, сдала я после болезни: всё делаю: мою, убираю, – а вот по лестницам скакать так, как прежде, уже не могу. Одышка… Поможешь?

Денис кивнул. Тётя Клава обрадовалась и, повторяя слова благодарности, пропустила паренька на лестницу:

– Иди ты наперёд, миленький, а то ведь ведро пустое – примета плохая. А я постою, подышу ещё маленько.

Он стал спускаться, но через несколько ступенек остановился и спросил:

– А куда нести-то?

Тётя Клава улыбнулась:

– В физику.

Денис снова пошёл за стульями. Те одиноко стояли у стены в актовом зале, в котором всего полчаса назад на сцене торжествовали стол и трибуна для почётных гостей. Одним рывком он отправил лёгкую брезентовую сумку за спину, быстро подхватил стулья за мягкие спинки и понёс их в кабинет физики. Юноша торопился. Неведомая сила гнала его вон из школы.

– Вот выручил так выручил! – Тётя Клава не могла нарадоваться своему нежданному помощнику. Она продолжала говорить приятное Денису и осуждающее его ровесникам, но он её уже не слушал.

В голове бесперебойно стучало, заглатываемый горячий воздух в животе превращался в холодный комок. Ему хотелось скорее на улицу – прочь, и как можно быстрее!

На школьном дворе ещё толпился народ. Денис, чтобы ни с кем не пересекаться, миновал его по самой короткой траектории и свернул к парку, хотя этот путь был самым длинным маршрутом до дома.

Вот и парк! Денис выбрал скамейку подальше от людей и сел.

Холодный комок внутри растаял, но не исчез. Кровь разнесла холод по телу. Странное ощущение: тело было в мелкой дрожи от холода, а в голове пульсировал фонтан, горячий, кипящий. И в голове, в этом фонтане, колотился только один вопрос, одно сомнение, одно наваждение: «Что я натворил? Неужели это я сделал? Как же так?!»

Потом навалился тягучий страх: «Вдруг кто-то увидел? Точно нет, невозможно, никого не было. Уборщица была в коридоре, она ничего видеть не могла, а девушки за стеной были увлечены чаепитием, иначе бы они сразу подняли шум».

В голове разом прокрутился ролик неслучившихся событий: как его с позором ловят на месте преступления, как его спрашивают, кто он, зачем и почему здесь, как не выпускают из учительской, как он под напором обвинений признаётся, как предают огласке всё, что он сделал. От представленного к горлу подступил противный липкий комок. Денис с трудом проглотил его.

«Никто не заподозрит меня, меня никто не видел!» – успокаивал он себя, холодной ладонью вытирая горячий пот.

Нужно отвлечься! Денис стал, как следопыт, изучать растущие вокруг деревья и кустарники. Дорожка была узкой, малохоженой, поэтому колючий куст на той стороне тропинки просматривался особенно хорошо. На его самой высокой ветке пепельно-серая птица с крючковатым клювом разделывала свою добычу – маленькую жёлтую синичку. Денис никогда прежде не видел, чтобы одна птица ела другую. Когда хищница в очередной раз вонзила в тело синички свой загнутый клюв и вырвала кусок плоти, жертва дёрнулась и мотнула головой так, словно пыталась разглядеть своего мучителя.

Денис понял, что синичка ещё жива. Его лицо страдальчески содрогнулось, руки сжались в тяжёлые кулаки. Он подскочил к кусту и, не замечая мелких острых шипов, напролом бросился к верхней ветке, но хищница тут же взлетела и пронеслась со своей добычей над его головой. Расцарапанными в кровь руками он схватил первый попавшийся камень и, развернувшись для броска, швырнул его вслед улетевшей птице с такой силой, что еле удержался на ногах.

Денис без надежды посмотрел на небо – чистое, никого. Повернувшись к скамейке, он увидел свою свалившуюся на землю сумку и пнул её с такой злобой, словно та была в чём-то виновата. Сумка отлетела. Пришлось идти поднимать и отчищать её от грязи.

Слава богу, скамейку за это время никто не занял. Денис бросил на неё сумку и сам мешком плюхнулся рядом. Взгляд по-прежнему скользил по кронам деревьев и синему небу. Пустое небо, и такая же пустота внутри.

Только одиночество продлилось недолго. На скамейку, подвигая к себе коляску, села женщина в сером плаще. Она беспокойно заглядывала в коляску, не прекращая качать её. Убедившись, что ребёнок крепко уснул, женщина осторожно посмотрела в сторону соседа. Видимо, собиралась что-то сказать. Но Денис, словно почувствовав её намерение, быстро поднялся и, развернувшись, двинулся вглубь парка, подальше от скамейки, – никакой собеседник был ему не нужен.

Но сделать удалось шагов пять, не больше. Дорогу преградил раскидистый куст, на колючей ветке которого Денис увидел синичку, наколотую на острый шип брюшком вверх. Голова птицы обречённо повисла, но крылья… Они застыли прямыми стрелами, упорно стремящимися к спасительному, но уже недосягаемому небу. Над тонкими крылышками и жёлтой грудкой птицы торжествующе алел окровавленный шип.

Холод внутри стал тяжёлым, рот наполнился противной слюной, пустой желудок вызвал кислую отрыжку, и Дениса вырвало. Он стоял подковой, не понимая, что происходит.

Подбежала женщина в сером плаще и протянула ему влажную салфетку:

– Тебе плохо?! Ты когда сидел, уже было видно, что тебе дурно. Вид у тебя больной… То есть ты и есть, как оказалось, нездоровый… Я хотела там помочь, да…

– Спасибо, – сухо прервал её Денис.

– Может, скорую?

– Нет, я справлюсь. Мне домой надо… Рядом живу.

Женщина протянула ему начатую упаковку с салфетками:

– Возьми, вдруг пригодится…

Денис жестом отверг салфетки и пошёл домой. Женщина смотрела ему вслед. Денис спиной чувствовал её беспокойный взгляд, поэтому выпрямился и постарался идти ровно. Это сработало: женщина вернулась на скамейку, достала телефон и забыла о молодом человеке.

Приступ рвоты всё же принёс облегчение. Он добрался до дома. В лифт заходить побоялся – вдруг опять стошнит – и пошёл пешком на свой этаж. Идти недолго: на четвёртый. Но уже на втором этаже ноги стали отставать от головы. Эту самую голову хотелось положить на холодный бетон и остудить.

«Как жаль, что нельзя лечь на ступеньки», – подумал он.

Голова раскалывалась, казалась надутым шаром, из которого торчало щуплое тельце, и оно, тельце, было не в состоянии с этим шаром справиться. Шар настойчиво хотел оторваться, тонкая шея от напряжения покраснела и держалась на одних сухожилиях. Денис остановился. Пришлось. Легче не стало, но надо было продолжать идти. На третьем этаже тоже сделал небольшую передышку. На четвёртом открыл дверь своей квартиры, прошёл, держась за стенку, к себе в комнату, сел на кровать, потом, притянув подушку, опустил на неё голову.

Денис закрыл глаза и снова увидел перед собой синичку, шип и чистый лист с четырьмя запятыми. В желудке вновь булькнуло, но тошноты не было. Юноша открыл глаза и просидел так несколько минут. В бурлящей, но уже остывающей голове словно пробилось ледяное окошко, и оттуда голос, принадлежавший Денису, но какой-то другой, едкий, насмешливый, отчётливо произнёс:

– Тебя мутит от себя самого!

Рвотный комок двинулся к горлу и заставил Дениса рвануть к унитазу. В ванной он включил холодную воду и подставил голову под сильную струю. Держал долго. Обмотав голову полотенцем, вернулся в комнату. Стало легче, намного. Голова не давила на плечи. Плечи не казались налитыми свинцом. Можно было лечь. Но закрывать глаза не хотелось. Боялся увидеть не столько птицу, сколько чёртовы запятые.

Прокручивая в голове детали прожитого дня, Денис всё равно возвращался к одной-единственной мысли: «Надо было сбежать, как остальные, сразу после конкурса. И ничего бы не было… Эти проклятые стулья… Ведь так хорошо было утром!»

Что было утром…

– Итак, приступим.

Голос секретаря, тихий, хрипловатый, немного, видимо, простуженный, без требовательной пружины в интонациях, в любое другое время в любой другой школьной аудитории рискнул бы остаться если не неуслышанным, то точно проигнорированным. Но не в этот раз, не здесь, не в это время.

Актовый зал был уставлен школьными партами. Вчера их полдня приносили из разных кабинетов. Сюда же стекались стулья. Всю эту мебель тщательно проверяли на предмет отсутствия скрипа и прочих нежелательных звуков.

За каждым столом сидело по одному человеку. Восемнадцать одиннадцатиклассников из разных школ, успешно прошедшие отборочный тур, готовились к финальному испытанию. Их лица, и без того сосредоточенные, превратились в подобие застывших масок. Их глаза сошлись в одной точке парадно украшенного актового зала. И эта точка продолжила:

– Слово предоставляется нашему почётному гостю – учредителю именной стипендии кафедры анимации и компьютерной графики.

На сцену поднялся совсем молодой мужчина в светлой футболке и синих джинсах. Его не нужно было представлять: его все знали. Егор Васильевич Марков – самый знаменитый выпускник школы, в актовом зале которой все слушатели сейчас были сосредоточены именно на нём.

Будучи студентом, Егор отправил нескольким известным студиям-разработчикам приквелы на их самые популярные компьютерные игры, предложив своё видение предыстории их виртуального мира и персонажей. Ему ответили. И жизнь простого студента из небольшого городка в один момент стала воплощением самого захватывающего сюжета об «успешном успехе». Егор Васильевич, тогда просто Егор, уехал в Японию, и Страна восходящего солнца открыла ему прямую дорогу в мир геймдизайна. В этом мире его ценили.

Ценили его и в этом актовом зале. Он начал. Говорил просто и дружелюбно:

– Привет всем! Рад нашей встрече! Это уже сообщество госеров[1], в котором нет антагов[2]. Все вы прошли первый тур испытаний. Гордитесь собой – вас отобрали, есть повод порадоваться и продолжить борьбу. Нашему конкурсу уже три года. Мы очень молоды, но амбициозны. Наши победители успешно учатся в университете и получают дополнительную стипендию. И представьте себе, двое уже воспользовались правом на стажировку в международной компании. А ведь они тоже когда-то сидели в этом зале, волновались… Теперь же кто-то из вас станет четвёртым.

Последние слова яркой искоркой воспламенили надежды в мечтах претендентов. Каждый представил на минуту себя в этом вожделенном списке.

– Прежде чем вы приступите к работе и начнёте строчить свои эссе, я хочу вам вот что сказать. – Егор Васильевич обвёл одиннадцатиклассников пристальным взглядом. – Вас осталось всего восемнадцать человек. И каждый прошёл большой путь, прежде чем оказаться в этом актовом зале. Это, повторяю, уже повод гордиться собой! Гордитесь, и пусть эта гордость вам сейчас поможет, а не помешает. – Оратор сделал паузу, затем продолжил: – Вы, наверное, уже готовы услышать тему конкурсного эссе?

Аудитория заволновалась. Какие только догадки не строились по поводу темы! Каждый готовился, и каждый в эту минуту рассчитывал быть в своих догадках и надеждах как можно ближе к тому, что он сейчас услышит.

– Я вас ещё немного подразню, подержу интригу, – широко улыбнулся Егор Васильевич. – Ведь нужно напомнить условия конкурса. Вдруг забыли? Давайте послушаем председателя жюри конкурса – Семченко Валерия Дмитриевича.

Слушающие не сразу справились с лёгким раздражением, но смирились: все восемнадцать знали условия конкурса наизусть – разбуди любого из них среди ночи, и в разной последовательности, но не упуская ни одного критерия, они бы назубок произнесли все требования к работе. Но что поделать, если всесильная формальность требует их повторения?! Только подчиниться, раз от этого никуда не деться.

– Итак, какие же это требования? – не то спросил, не то напомнил Валерий Дмитриевич. – Первое условие: работа должна быть оригинальной, написанной самостоятельно, без использования сторонних источников информации. Второе условие: работа должна отвечать теме конкурса. Третье: объём – не более ста пятидесяти слов. Четвёртое: работа должна быть читаемой – пишите разборчивым почерком, расшифровывать не станем: мы ценим своё время. – Председатель многозначительно постучал пальцем по запястью. – Помните, это в ваших интересах, чтобы мы прочли вашу работу, так как апелляция не предполагается. Ну и последнее к четвёртому: практическая грамотность приветствуется!

При этих словах и восемнадцать претендентов, и президиум заулыбались, потому что все присутствующие знали, что лучшие работы читает сам Егор, что решающий голос за ним, ведь он учредитель фонда, и что Егор фанатично относится к пунктуации.

Вряд ли в этом актовом зале был человек, не смотревший интервью с Егором, которое взял один популярный блогер. Из него огромной аудитории подписчиков, и не только им, стало известно, что у геймдизайнера большая библиотека, в которой полным-полно книг. Узнали они и то, что он большой ценитель классической музыки и в своё время под неусыпным контролем матери окончил музыкальную школу и её же титаническими усилиям и были собраны фонотека редких пластинок и коллекция афиш и гитар, ныне украшающих обожжённый кирпич стен его гостиной.

Но более ценно другое – важен был ответ на вопрос любопытного блогера о том, на что Егор обращает особое внимание, когда читает работы конкурсантов.

Вот тогда и стало понятно, что пунктуация у Егора в фаворитах: «Я люблю увлекательно прописанный текст, в котором интересная пунктуация. Я не обращаю внимания на орфографию: её можно поправить, заглянув в словарь, да и сам текстовый редактор даёт подсказки. Пусть обрушат на меня свой праведный гнев филологи и лингвисты, но такова моя точка зрения… А вот пунктуация – это другое дело! Понимаете, я абсолютно уверен, что именно она отражает логику пишущего, масштаб его мышления. Примитивные предложения, скудный синтаксис, худосочная пунктуация – это ограниченное мышление, узость восприятия, бедность воображения. Верно поставленные знаки препинания – это, понимаете, как верно расставленные акценты на холсте художника. Их разнообразие, богатство и умение ими пользоваться – это для меня палитра. Любой знак работает в системе, и чем он интереснее, тем богаче система, в которой знак находится. А сам человек – он создатель и носитель своей знаковой системы. Если он стремится к разнообразию, не избегает сложных кодов, изучает их, присваивает, делает их частью своего мира, – а это, согласитесь, серьёзная работа, – то он уже не лодырь, не подмастерье, не копирщик, а художник, творец: он наполняет свою систему уникальными вариантами, множеством способов, широким спектром решений. В расстановке знаков препинания, их комбинациях я вижу проявление индивидуальности, яркий способ самовыражения. Я убеждён в том, что хорошая пунктуация – признак высокой начитанности, интеллектуальной мощи, если хотите…»

Валерий Дмитриевич отдал микрофон Егору и вернулся к своему месту. Егор вышел на середину сцены. На этот раз в руках у него был белый конверт с печатью.

Лица одиннадцатиклассников покрылись пятнами, шеи напряглись, глаза сузились. Все звуки замерли, шелест неспешно открываемого конверта резал слух и холодил сердца.

– Итак, тема этого года звучит следующим образом: «Как анимация изменила современный мир?»

– Тема озвучена, значит, время пошло! – объявил повеселевший голос председателя жюри конкурса.

Секретарь, девушка, наверное студентка, подошла к флипчарту и чёрным маркером оставила жирную запись, видную из любой точки актового зала:

Начало – 9:37

Финал – 11:37

Все восемнадцать погрузились в работу. Кто-то уставился в одну точку и сидел истуканом, но взгляд, погружённый в себя, выдавал: мозги ворочаются, шестерёнки вертятся, мысли крутятся. Другие уже не ломали голову, а что-то строчили, боясь остановиться хотя бы на минуту. Кто-то, откинувшись на невысокую спинку стула и сложив руки на груди, ждал, когда заплывёт в его сети, могучая рыба вдохновения. Иные, поджав губы, нахмурив лоб, наводящими и уточняющими вопросами толкали мозг к шевелению, прогоняли в голове подходящие факты и тезисы. Ещё кто-то заворожённо смотрел на многоламповую люстру, словно от неё исходил тот самый таинственный свет, погружающий в состояние озарения. Кто-то, трезво оценив свои творческие возможности, не полагался на приход музы, капризной ножкой пинающей воображение, а напирал на движущую силу своего развитого мозга, заставляя его чертить план-схему намечавшегося эссе. Отдельные счастливчики уже пожинали плоды своего незаурядного серого вещества, и их светлые головы уверенно и спокойно фиксировали рождённые мысли на белых листах бумаги.

В правом углу, почти у самой стены, сидел нескладный паренёк, первое время безуспешно боровшийся с партой: то ли парта была слишком низкой, то ли ноги паренька слишком длинными. Когда Денис (а это был именно он) сгибал ноги под прямым углом, то крышка парты приподнималась и начинала вальсировать прямо на коленях. После нескольких неудачных попыток унять парту он нашёл выход: надо просто вытянуть ноги – благо впереди никого не было! Тогда, почувствовав родные опоры, парта унималась и давала юноше возможность сосредоточиться на его цели.

Как только озвучили тему, первыми отреагировали эти самые колени: они запульсировали так, что стол заходил ударным степом. Ритм подхватила ручка, но, не удержавшись на лихом танцполе, покатилась к краю стола. За ней устремились было фирменные бланки и черновики, но Денис снова вытянул ноги под партой, и листы остановили свой танец-падение. А вот за ручкой пришлось нырнуть под соседний стул. Все горе-танцовщики вернулись на положенные им места и стали ждать момента, когда их владелец склонится над ними и начнёт писать.

Но владелец медлил… В голове рождались идеи, однако все они казались слабыми, потому что сердце, которое почему-то стучало сейчас не в груди, а в голове, колотилось так громко, что любая мысль не имела шансов быть услышанной. Денис читал тему и не понимал ни слова. Читал снова, по словам, по слогам – и снова ничего не понимал. Все домашние заготовки забракованными вариантами летели, не приземляясь, в виртуальную корзину. Юноша запретил себе смотреть по сторонам, потому что от вида погружённых в работу соперников сердце разгонялось со скоростью болида.

«Чёрт, я паникую, я паникую и топлю себя! Я должен это прекратить! Соберись, Денис, слышь, ну, давай, думай, помоги себе, есть способ, давай!»

Мозг медлил, но паренёк не сдавался. Как мантру, он упорно повторял себе одни и те же слова: «Есть способ, давай!» Наконец, слава богу, мозг принял команду: проанализировал все вводные данные, выбрал оптимально результативный вариант и открыл сознанию доступ к забытому воспоминанию.

По соседству с Денисом живёт семья, навлёкшая на себя немилость всего подъезда. В семье только двое: мать и восьмилетняя девчушка с толстыми косичками и смешными веснушками. И мать, и дочь – музыкантши. Мать работает в музыкальной школе, дочь играет на скрипке. Нет, она ещё не играет во всю мощь скрытого пока таланта, только учится, и эта по часам расписанная учёба расстраивает слабые нервы их крикливого соседа снизу.

В тот летний вечер было невыносимо жарко и душно. Денис пытался уснуть на балконе и услышал мягкий голос: «Завтра, роднулечка, тебе будет очень страшно. На конкурсах, милая, всегда страшно, и это нормально! Боятся все – просто поверь мне. От страха тебе может показаться, что ты всё забыла и ничего не умеешь… Но это не так. Ты должна отдать страху то, что он требует. Только тогда он успокоится и уйдёт. Он хочет, чтобы у тебя дрожали руки и ноги, – потряси ими! Не стесняйся! Сердечко будет колотиться, словно бешеное, будет проситься из груди – помоги ему: положи руки на грудь – вот так – и дыши, обязательно глубоко, обязательно медленно. Затем посмотри по сторонам и посчитай, сколько предметов красного цвета, сколько синего, сколько зелёного. А потом скажи себе: я многого добилась, я умничка, я любимое мамино солнышко, я так хотела быть здесь, теперь я здесь, и я всё сыграю!»

Паренёк решил последовать тому, что рекомендовал подслушанный женский голос. Он закрыл глаза, изменил настройки и услышал свой же голос: «Родной, тебе страшно. На конкурсах всегда страшно, и это нормально! От страха кажется, что ты всё забыл и ничего не умеешь… Но это не так. Отдай страху то, что он требует. Тогда он уйдёт. Он хочет, чтобы у тебя дрожали руки и ноги, – потряси ими! Не стесняйся. Сердце просится из груди – помоги ему: положи руки на грудь и дыши, обязательно глубоко, обязательно медленно. А потом скажи себе: я многого добился, я умный, я всем сердцем хотел быть здесь, теперь я здесь, и я не упущу свой шанс, я справлюсь, я всё напишу!»

Со стороны это могло показаться и казалось смешным: паренёк тряс длинными руками и ногами, клал руки на грудь и боролся с дыханием. Но никто не обратил на него внимания, потому что каждый работал над тем, что важно было ему, а важным для каждого в это время был только он сам и его работа, и никому не было дела до того, что происходит за соседней партой.

Дрожь унялась, сердце угомонилось. Мысли больше не бились в судорогах на задворках мозга, а стали выстраиваться в логические цепочки, из которых уже можно было извлечь полезное, нужное. Музыка, музыка, лившаяся в сознании из соседской квартиры, вытащила образы кружащихся в танце фей, грибов, забавных бегемотих в балетных пачках… Потом в дрожащем потоке появилась интересная парочка в чёрном: смешной мальчишка в круглых очках улыбался широко и приветливо, а эксцентричный азиат в очках продолговатых – лукаво и снисходительно…

«„Фантазия“ Уолта Диснея, спецэффекты „Гарри Поттера“ и Хидэо Кодзима – вот что мне нужно!» – сказал себе Денис.

Он посмотрел на часы. На циферблате было 10:26.

«Теперь не тормози!» – скомандовал себе Денис и взял ручку.

Хаос растворился. Виски не пульсировали. Мозг оценил перспективы и, как положено суровому боссу, выстроил стратегию.

Денис расплылся в ясной улыбке, ещё раз прогнал в голове три выбранных для своего эссе имени и окончательно успокоился. «Есть! Я знаю, о чём буду писать!» – выдохнул он. Задача прояснилась, как проясняется мутная вода после бурного дождя: песок и глина, прежде оторванные от земли, оседают на дно, радостно чувствуют возвращение в родную стихию и, затихнув, начинают любоваться солнцем через кристальную прозрачность воды.

Теперь ему стало жарко: хотелось уже взяться за работу. Живые, будоражащие идеи, а не разгорячённое сердце настойчиво теснили грудь. Им не терпелось оформиться в строки и удостовериться, верно ли их выразит паренёк. Они осторожной стайкой порхали над головой Дениса и ждали: теперь от него одного зависела их судьба – останутся они бестелесными или о них узнает мир. Паренёк одним ловким движением стянул с себя чёрную толстовку с надписью «Stay at Home Gamer»[3] и бросил её на стул. В броске толстовка развернулась и приземлилась не на один старый стул, как задумал бросавший, а на два. Второй стул, тоже ветеран, стоял вплотную к первому.

Эти стулья забраковали: один скрипел и мог неблагозвучием мешать конкурсантам, а второй шатался, потому что вредные шестиклашки выкрутили из деревянных ножек стальные болты, вследствие чего сидеть на нём было неудобно и даже опасно. Уволенные стулья равнодушно приняли толстовку, а счастливый паренёк со взъерошенными тёмными волосами продолжил работать, не подозревая, что вечером того же дня будет проклинать эти ни в чём не повинные стулья себя за то, что согласился помочь тёте Клаве отнести их зачем-то в учительскую.

Видимо, судьбе было угодно, чтобы эти отвергнутые стулья кто-то должен был оставить не где-нибудь, а именно в этом месте в этот роковой час подобно тому, как в одном известном романе в назначенное время должно было пролиться злополучное масло на трамвайные пути.

Письмо

Денис лежал с открытыми глазами. Нужно вырвать себя из болота навязчивых мыслей. Он попытался прибегнуть к не раз испытанному способу – разгадывать рисунки на старом ковре. В затейливых лабиринтах его причудливого узора прятались всякие чудища. Их поиск, придумывание их историй отвлекали и увлекали. Но не в этот раз. Не помогло. Проверенное годами средство дало сбой. Взгляд равнодушно проскользнул по узорным хитросплетениям и, переметнувшись, застрял на белом холсте крашеного потолка.

Денис забыл о той радости, которую испытывал, когда писал на конкурсе своё эссе. Наслаждение творчеством и его результатом – редкое удовольствие – улетучилось, пропало. Забылось воодушевление, с каким он расписывал восторг первых зрителей мультика Уолта Диснея. Забылось, как он смеялся от собственного описания бегемотих, невесомо порхающих в балетных пачках. Стёрлось из памяти не только удовольствие, но и сам текст, в котором он так самозабвенно рассказывал, как британские художники заставили весь мир переживать за победу добра в «Гарри Поттере». Вытеснилось и то ощущение восторга, с каким он рассуждал об изменивших мир шедеврах гения Хидэо Кодзимы.

Когда он сдавал работу, его переполняло радостное чувство: «Я сделал всё по максимуму! Чёрт побери, как же здорово всё-таки я справился с заданием! Это лучшее, что я когда-либо сочинял!»

Теперь всё кануло в проклятую Лету… Разве это справедливо?!

«Зачем я попёрся в учительскую?! Почему не ушёл сразу – ну почему?! Почему, чёрт побери, я не ушёл сразу, со всеми?!»

Все мысли возвращались только к одному – к учительской, к злополучным стульям, к ненавистным запятым.

«Должен же быть способ всё исправить, – говорил себе Денис. – Может, всё решится само собой… И тогда не придётся ничего делать. Ведь может же быть, что Серёжкина работа настолько хорошая, что эти запятые её нисколько не испортят».

От этой мысли на душе у Дениса стало так хорошо, так легко, что он стал развивать её.

«Он умный, талантище, у него просто не может быть ошибок. Какие ошибки у Листанова Сергея? – Смешно! Ведь он же отличник, на золотую медаль идёт – не на натянутую медаль, а на заслуженную!»

Денис повернулся на другой бок и пожалел: нахлынули другие мысли и потопили робкую надежду.

«А вдруг он тоже разволновался?! Без дураков, всем на конкурсах страшно. Я вообще в ступоре был первые полчаса… Вдруг он разволновался тоже и накосячил?.. Ведь если ошибки есть, то мои запятые украли у него шанс… Мои запятые… Мои запятые… Да не мои они… А чьи?!»

Смятая простыня у ног наполовину сползла с кровати, измученная крепкими объятиями подушка давно соскользнула на пол и радовалась, что о ней забыли. Денис хотел уснуть, утопить в забытье этот день, но капризный сон не шёл. Он пытался считать, сбивался, начинал заново и забывал о счёте.

Память со строгим лицом неподкупного судьи изучала факты. Адвокат пылко перечислял судье факты «за Дениса». А обвинитель сухо выкатывал в ответ один лишь аргумент «против Дениса», и тот срабатывал… Линия защиты рушилась, летела в тартарары.

Денис перевернулся на другой бок. Дискуссии в его голове не прекратились: два голоса завели самостоятельный диалог, маятником раскачивая сознание в разные стороны.

«1-й. Что же я сделал?.. Он единственный заслуживает эту стипендию. Из нас больше всех. У него дар. Это ясно как божий день… А я, получается, испортил ему жизнь…

2-й. Да ни черта ты ему не испортил. Он отборочный тур прошёл с таким бешеным отрывом, что тебе и не снилось. И сейчас, без вариантов, Серёга всех претендентов обскачет – даже не парься об этом, а просто забей! Пилить вам до него и пилить и не допилить…

1-й. И всё-таки я украл его шанс. Это, как ни крути, воровство… Он честно готовился и рассчитывал на честную игру. А я… Он должен был честно победить, и несправедливо, что…

2-й. Да не ной, противно слушать твои сопли. Смотри на вещи под другим углом. Вот скажи: откуда такая уверенность, что победа была у него в кармане?! Кто дал гарантию? Другие, поверь, тоже не дурачки и тоже готовились серьёзно, а может, даже ещё круче твоего Серёги. Всегда может из ниоткуда появиться крутая тёмная лошадка. Это во-первых! Во-вторых, забудь о справедливости – в этом мире её просто нет. Привыкай к этому: чем раньше ты это поймёшь, тем лучше для тебя самого. Ты повысил свои шансы – разве это плохо?! Ты использовал удобный случай!

1-й (с возмущением). Я не для себя поставил эти чёртовы запятые. Понял? Ты что болтаешь? С ума спятил? Что ты несёшь?

2-й (с усмешкой). А для кого, дорогой мой?! Для ко-го?! Объясни внятно. Для кого ты поставил эти, как ты выражаешься, чёртовы запятые?! Неужели для кого-то третьего? Дай-ка уточню! Хочешь сказать, что ты старался для какой-то тёмной лошадки из ниоткуда? Для кого-то третьего, тебе неизвестного?! Не для себя?! Это типа анонимной благотворительности, что ли… Не смеши…»

От последней мысли в желудке снова завертелся противный комок. Денис быстро сел – комок провалился. Он осторожно с открытыми глазами лёг на спину. Нельзя закрывать глаза. Решение снаружи. Оно есть.

«Я напишу Сергею сообщение, напишу во „ВКонтакте“. Признаюсь – и точка!»

Он не встал, а вскочил, словно боялся, что решительность, хрупкая, почти бестелесная, улетучится раньше, чем он дойдёт до стола. Быстро открыл ноутбук. Быстро открыл страницу соцсети. Быстро вбил его фамилию. Неожиданность первая: у него закрытый аккаунт. Да, как-то странно: ведь Сергей – открытый парень, почему тогда аккаунт закрытый?! Ну что здесь странного – имеет право не быть со всеми на короткой ноге…

Проситься в друзья Денис не стал.

Пальцы нервно забегали по клавиатуре. Неожиданность вторая: в других сетях Сергея не было. Денис просмотрел всех одноклассников, общих знакомых, вдруг у него другой ник, но всё бесполезно. Поиски ничего не дали. Он закрыл ноутбук и раздражённо отодвинул его от себя с выражением неудовольствия, какое видишь на лице раздосадованного дегустатора: блюд интересных много, а уникального не оказалось.

Неподвижно посидел несколько минут.

«Наверное, это и к лучшему! Надо набраться смелости и признаться, глядя ему в глаза… Только так! Не прятаться за сообщением, а честно рассказать, что я сделал. Работы вряд ли начнут проверять в выходные. Ещё не поздно всё исправить, ещё не поздно, и всё станет на свои места. В понедельник работы будут шифровать, и в понедельник я признаюсь. Это моё решение. Точка!»

Бесповоротность последних слов оттеснила все другие мысли. Хотя они настойчиво пытались просочиться в голову Дениса, на этот раз не им суждено было праздновать свою победу.

– В понедельник я признаюсь, – как заклинание повторил Денис вслух и почувствовал, что от принятого решения сам как будто стал легче наполовину.

Он лежал на спине и ощущал себя по-иному, так, словно свежая кровь без труда, не встречая препятствий, побежала по всем его жилам. Она растворила тугой комок в желудке, освободила дыхание. Ему казалось, приложи он пальцы к венам, он почувствует её движение – гул весеннего половодья. Он устало закрыл глаза – никаких запятых. Слава богу!

– Спать, – приказал себе Денис и сразу провалился в сон.

Собеседование

Анна Андреевна в выходной день бежала в галерею.

Пять лет она преподавала русский язык и литературу в школе. Пять лет… Как быстро пролетели эти годы! Пришла сразу после института в школу, в которой проходила практику. Понравилось. Тогда… Последние два года она уже подумывала найти другую работу. Когда же подходил к концу учебный год, мысли о смене работы звенели неотвязным роем. Нет, справедливости ради нужно уточнить, что в течение года она тоже рассматривала вакансии, подыскивала, что-то приглянувшееся даже отправляла в папку «Избранное», но потом об этой папке забывала. Было много «за» и «против».

«Как быстро пролетели эти пять лет! Что я делала всё это время? Я вела уроки, проверяла тетради, выслушивала претензии родителей учеников, ходила на дурацкие совещания, ездила на такие же бессмысленные курсы повышения квалификации… Боже, кто их так высокопарно назвал?! Это не курсы повышения, а курсы умопомрачения! Пустая трата времени: сидишь с умным, невозмутимым видом, а внутри всё полыхает. Зачем вы меня заставили сюда притащиться?! От хорошего блогера на рутубе за полчаса можно получить больше пользы, чем на этих недельных курсах…»

Но это лишь возмущало молодую женщину, а пугало Анну Андреевну совсем другое.

«Ещё через пять лет на этой работе изменится ли что-то в моей жизни? Что я буду делать?! Господи, зачем я спрашиваю себя?! Ничего, ничего не изменится. Я также буду проверять тетрадки, ходить на совещания, выслушивать претензии всех и вся… А через следующие пять лет?! Стремиться стать завучем, потом директором – ни за что! И всё?! Всё, Анечка! Никаких перспектив… Это предел возможностей?! Финиш?! Пик карьеры?! Или это тупик?!»

Так рассуждала Анна Андреевна, и нервный холодок пробегал по спине, когда она представляла, что и через пять, десять, пятнадцать лет она будет делать то же самое, что и сейчас. Она подбадривала себя: «Я решила, я решилась и должна дойти до конца. Я уже смелая, я сворачиваю с проторенной дорожки и шагаю к новому повороту».

Анна Андреевна – третий, поздний ребёнок в семье переводчицы и искусствоведа. Один брат был старше её на двенадцать лет, другой – на девять, и оба души не чаяли в своей сестрёнке. Все трое с самого раннего возраста буквально паслись в семейной библиотеке, переходя от одного стеллажа к другому. Читали в семье все. Разве могло быть по-другому, если родители выбрали сыновьям гордые имена русских поэтов, а дочери – имя Ахматовой? Мать хотела назвать девочку Мариной – в честь Цветаевой, разумеется, – но отец настоял, и получилось попадание «два из трёх»: Анна Андреевна не Ахматова, а Анна Андреевна Затоцкая. Все были довольны.

В библиотеке висели портреты и фотографии не только родственников, но и любимых классиков литературы. Поэтому ребёнком Анечка искренне считала, что Александр Пушкин и Сергей Есенин – её родные дяди, которые не могут к ней приехать на праздник лично, поэтому великодушно присылают книги на каждый Новый год и день рождения.

В недавно открывшуюся модную галерею требовался куратор, к вакансии прилагался дивный длинный список требований. Анну Андреевну пригласили на собеседование. Обещали хорошую зарплату.

По дороге она старалась сосредоточиться на предстоящей беседе:

«Улыбайся, будь сдержанна и доброжелательна».

«Отвечай на вопросы без паники. Заготовок у тебя пруд пруди…»

«Не скрещивай руки, ноги. Никаких закрытых поз!»

«Говори о себе с достоинством…»

И всё же одна мысль просачивалась через поток рекомендаций и мешала Анне Андреевне с головой погрузиться в подготовку к собеседованию. Она не могла не думать о своём одиннадцатом классе, а точнее, о двух любимчиках – Серёже Листанове и Денисе Ефимове. Вчера она провела для них консультацию, последнюю перед конкурсом. А сейчас они сидят в аудитории, пишут эссе. Как они там? Что им попалось? Как справляются?

Они разные, очень, как пример из классического романа: «Волна и камень, стихи и проза, лёд и пламень»[4]. Учатся в одном классе, и больше ничего общего. Противоположности притягиваются, но не эти.

Они, правда, сошлись, но только в поединке. Стали конкурентами, соперниками в борьбе за счастливый билет в будущее, и победителем по правилам игры будет только один. Второй, каким бы хорошим он ни был, ничего не получит.

Серёжа – весёлый блондин, спортсмен и просто красавец. Входя в кабинет, он наклонялся, чтобы не задеть головой косяк двери. Он осыпал девчонок комплиментами, поэтому всегда был окружён щебечущей стайкой красавиц, которые не упускали шанса сделать селфи с крутым парнем – простой способ набрать лайки и возбудить интерес к себе. Сергей легко сходился, легко расставался, но поверхностным назвать его нельзя. Он быстро находил друзей, дружбой дорожил и умел одинаково хорошо ладить и с ровесниками, и с учителями. Учителя его любили. Одноклассники уважали. Любовь одних и уважение других – заслуга юноши, который не клянчил оценок и не подводил друзей.

Его родители – люди обеспеченные, можно даже сказать, богатые, но к деньгам относились как к средству комфортного существования, не более. Никто в городе не мог упрекнуть Листановых в высокомерии, зазнайстве или показной расточительности. Другие родители часто удивлялись, зачем отец и мать Сергея приходят с сыновьями на школьные субботники сами, а не присылают вместо себя кого-то из домашнего персонала.

Долговязый брюнет Денис жил в другом мире и в другом измерении. О таких говорят: «Вещь в себе». Дениса воспитывала одна мать. Ничем не запоминающаяся женщина. А Денис красив. Его красоту нужно искать в глубине тёмных синих глаз, в задумчивом повороте головы. Из него слова не вытянешь, но если удастся, то слушать интересно. В классе у него почти не было друзей и не было неприятелей. Он хорошо общался только с соседом по парте – с Димкой. Девчонки не проявляли к нему повышенного интереса. Да и он никого из девушек не выделял, общался только по случаю. Однако, когда завуч по воспиталке категорическим тоном предупредила, что на выпускном балу вальс танцевать будут все без исключения, Соня, модель, первой застолбила Дениса. Свой выбор подружкам объяснила просто: он пока «не ауф, но точно не зашквар. Поверьте, фотки на память будут что надо».

Денис нравился Анне Андреевне. Он чувствует текст, сам пишет сочинения, не маскируя чужие мысли под свои.

Анна Андреевна улыбнулась. Какой получился урок по Бунину! Она тогда решила всеми силами вызвать интерес к писателю – удалось! Спор разгорелся на «Господине из Сан-Франциско»[5]. Спорили о счастье. Анна Андреевна с интересом слушала своих учеников и не забывала хвалить себя за продуманные вопросы.

Одиннадцатиклассники раскрывались с разных сторон. Немалая часть считала, что лучше быть несчастным, но богатым, а если при больших деньгах не получается быть счастливым, то «сорри, проблема в тебе».

– Лучше я буду несчастной, с нелюбимым мужем, но с деньгами, чем счастливой, но бедной. Какое счастье в бедности?! Бедность убьёт большую любовь. Вопрос времени! Какая радость в том, чтобы считать копейки? – уверенно твердили одни из девчонок.

– С классиком не поспоришь: любая лодка разобьётся о быт[6] без денег. Деньги – топливо для счастливого брака! – соглашались другие.

– Мужик – молодец! Жаль его по-человечески: только срубил приличное бабло, а кайфануть не успел, – сочувствовали третьи.

– Не с женой и дочерью надо было ехать, а с любовницей, тогда б не помер, – шутили мальчишки.

– Надо было раньше деньги начать тратить, а то в чём их смысл?!

– Как – в чём? В количестве! Маленькие деньги – маленькое счастье, а большие деньги – счастье другого масштаба! Перед тобой расшаркиваются, потому что ты господин не где-нибудь, а в самом дорогом штате самой богатой страны и для тебя целый океан удовольствий, а после него и апельсиновый ящик не так страшен. Телу всё равно…

Денис не принимал участия в дискуссии. Но по высоко поднятой голове было видно, что слушал он внимательно.

Анна Андреевна спросила:

– Ефимов, что вы думаете по этому поводу? Что близко вам? С чем вы согласны, с чем нет?

Денис замешкался, убрал волосы со лба, открыл тетрадь и, быстро листая, стал что-то искать. Нашёл это что-то взглядом, подумал, стоит ли отвечать, и всё же решился:

– Я целиком могу согласиться в одном: с деньгами жить легче, намного легче. Я вчера выписал одну мысль, когда готовился к уроку. Она мне понравилась, но, к сожалению, я лишь сейчас заметил, что не пометил, кому она принадлежит.

– Денис, мы переживём отсутствие имени автора, прочтите его мысль, – с улыбкой попросила Анна Андреевна.

– Хорошо. «Бунин выступает не против богатства, а против того, чтобы его накопление становилось смыслом жизни».

Прочитанные Денисом слова неожиданно дали дискуссии новое направление. Посыпались жаркие ответы на вечные вопросы: «в чём смысл жизни?» и «какой смысл жизни придают деньги?»

Уже под конец урока Ложкина спросила:

– Анна Андреевна, а что для вас деньги?

Анна Сергеевна ответила сразу:

– Я не буду говорить, что деньги – это плохо, что не в них счастье и прочее. Я тоже, как все в этом кабинете, хочу быть богатой. Для меня деньги – это свобода и возможности. Я хочу сама зарабатывать на свои цели и желания. Мечтаю путешествовать несколько раз в году. Мечтаю о своём доме с большим камином, собакой и пушистой кошкой. Хочу многого, и на это, конечно, нужны деньги.

– Тогда вам не в школе надо работать, – ввернул Витёк.

Бесцеремонность Горельского сбила учительницу с толку, не ввела, не бросила, а швырнула в ступор. Она затеребила массивный кулон на груди.

Никто не остановил и не осудил Витька. Анна Андреевна посмотрела на класс и не смогла выдержать сочувственных взглядов учеников. Она беспомощно стала разглядывать цветы в дешёвых пластиковых горшках. И хилые кактусы, и пышные розы, и цветущие орхидеи показались ей одинаково уродливыми, даже пошлыми. Анна Андреевна перевела взгляд на Дениса, словно желая найти в нём то ли поддержку, то ли защиту. Он опустил глаза.

Звонок спас ситуацию, но не настроение молодой женщины.

«Надо уходить, – решила на перемене обескураженная, недовольная собой Анна Андреевна. – Так стыдно! Даже твои ученики понимают, что ничего не добьёшься, работая в школе. Это же Капитан Очевидность! А ты сидишь здесь и на что-то надеешься… Чего ждёшь, милая?! Тебе скоро тридцатник, а живёшь с родителями… Мечтаешь, будто всё ещё девчонка наивная, а какие перспективы?! Твои ученики понимают в жизни, разбираются в ней больше, чем ты сама! Какой дом, Аня?! Какой камин?! Ещё и собаку с кошкой приплела! Пушистой! Боже, да не светит тебе в школе ничего… Если бы не братья, то накрылись бы медным тазом все твои хотелки и поездки за рубеж… Пока возраст позволяет, надо уходить…»

На большой перемене Анна Андреевна открыла забытую папку с предложениями и отправила резюме на все актуальные вакансии. Вечером пришёл ответ из галереи, и тогда же она объявила родителям, что завтра идёт на собеседование.

– Как знаешь, Анечка, – сказал отец, взяв дочь за руку, и это было благословением.

Ради этого мероприятия Анечка решила, как призывают тренеры личностного роста, «выйти из зоны комфорта». Она вытащила любимую голубую блузку, купленную в Милане, погладила серую юбку-карандаш, приготовила новые колготки и достала любимые туфли с клиновидными каблучками.

У витрины дорогого бутика, совсем рядом с галереей, Анечка остановилась и посмотрела на своё отражение. Русые волосы в порядке, блузка не смята, шлица юбки там, где должна быть. Каблуки добавили нужные для уверенности сантиметры. Нюдовая помада, неброский макияж, аккуратный маникюр – кажется, ничего не упустила.

«Удачи, малышка!» – подбодрила себя Анечка и открыла тяжёлую стеклянную дверь галереи.

Её сразу провели к владелице. Очутившись в просторном светлом кабинете, Анечка растворилась в атмосфере хорошо построенной геометрической абстракции. Она решила не отвлекаться, не рассматривать композиции вокруг, а сосредоточиться на предстоящем диалоге.

Владелица, образец элегантности, знаком пригласила сесть. Анечка задержала ненадолго, в рамках приличия, взгляд на женщине. Смутно показалось, что она когда-то с ней встречалась. Впрочем, к отцу часто приходили интересные люди, может… Владелица поняла взгляд, выждала несколько секунд и улыбнулась сжатыми губами.

– Значит, не узнаёшь? Совсем? – спросила она ещё сдержанным голосом, в котором тщеславие соперничало с неудовольствием и побеждало.

Голос заставил Анечку покраснеть: он-то точно знаком, а женщина – нет. Анечка окончательно растерялась, пыталась вспомнить, но безуспешно. Сбивал с толку тон, которым говорила женщина. Желчный. Злой. Мстительный. Женщина откинулась на спинку дорогого кресла, медленно, взяв очки за тонкий мостик, сняла их, позволяя себя рассмотреть. Она ждала. Анечка разглядывала владелицу и молчала.

– Конечно, куда нам до вас, профессорских дочек… А мы учились вместе, на филфаке…

Анечка опустила глаза. Поиск вроде сузился, а желанный ответ так и не приходил. Она помнит всех девчонок своей группы, а вот из другой…

– Мы из одной группы, – ворвался в слабый поток воспоминаний тщеславный голос. – Вот как мир развернулся, а? Ты со своей компашкой игнорила меня. А теперь! Я один лишь раз, всего раз попросила тебя помочь мне на экзамене, а ты сделала вид, что не видишь и не слышишь. Из-за тебя меня вышибли с факультета. А ведь есть справедливость на свете! – Она театрально вознесла руки к потолку. – Блистательная Затоцкая, звезда факультета, пришла устраиваться на работу к той, кого никогда не замечала.

Владелица надела очки и стала, изображая восхищение, с издёвкой читать вслух резюме соискательницы. Она держала бумагу в руке, и на свету было видно, что на листе многое подчёркнуто зловещим чёрным маркером. Галеристка готовилась! Выделенное читалось с особой едкостью:

– «Красный диплом», «зарубежные стажировки», «волонтёрская работа по сохранению произведений искусства», «владение французским», даже «Certificate in Advanced English»[7].

Жуткий акцент в произношении заставил Анечку улыбнуться. Улыбка в уголке губ была еле заметной, но она взбесила ухоженную женщину на том конце стола. Её отточенные брови сошлись для атаки, как два бойцовых пса, взгляд закипел. Элегантность слетела, как циркач из-под купола. Галеристка отшвырнула листок, поставив острые локти на стол, слегка нависла над ним и с нескрываемым злорадством прошипела:

– Паршиво ведь, а? С такими данными горбатиться в занюханной вшивой школе за копейки! Как же умница Затоцкая смогла до такого докатиться?! Неужели папенька-профессор не сумел пристроить любимую дочурку?!

Упоминание отца заставило Анечку унять дрожь. Она отсекла мучительные попытки узнать голос и его хозяйку.

«Я должна достойно выйти из этого кошмара», – приказала себе Анечка.

Она демонстративно расправила плечи, расслабленной рукой оперлась на подлокотник своего стула, забросила ногу на ногу. Она выдержала паузу и, немного повернув голову набок, как режиссёр из зрительного зала, стала медленно аплодировать:

– Я поделюсь со всеми тем, как блистательно вы прочли моё резюме. Работа голосом, жесты, мимика – браво!

Анечка улыбнулась широко, так великодушно и настолько снисходительно, насколько смогла. Она не спеша встала, выпрямилась на своих каблуках, поправила юбку, разочарованно осмотрела кабинет, остановила взгляд на галеристке и, не спуская с неё глаз, нарочито вежливо произнесла:

– Не помню. – Анечка снова, как актёр в важной сцене, выдержала паузу. – И благодарна своей памяти, что не помню вас. Слава богу, что она выкинула из моей жизни ваше имя, как протухшую рыбу. Вы, я убедилась ещё раз, не были интересны мне тогда и сейчас ничего, кроме отвращения и негодования, не вызываете. Даже моя занюханная, как вы там сказали, вшивая школа не сделала из меня такую жалкую завистницу и невротичку.

Анечка выходила из кабинета, а в спину ей ножами летели оскорбительные слова. Чем ближе становилась дверь, тем сильнее и грязнее выливалась желчь бывшей однокурсницы и тем прямее старалась нести себя несостоявшаяся сотрудница галереи.

Порог, закрытая дверь, и первое собеседование состоялось.

В себя Анечка приходила в соседнем баре. Ей казалось, что на ней столько грязи, что физически необходимо от неё избавиться. В дамской комнате она смыла с себя макияж, распустила волосы. Из зеркала на неё смотрела смешная девчушка.

Анечка одобряюще подмигнула ей. Затем вытащила блузку поверх юбки. Стало легче дышать. Официоз снят, можно идти.

– У меня было паршивое по всем законам жанра утро… Пожалуйста, сотворите чудо, спасите мой выходной, – выдыхая, попросила Анечка официантку Лию.

– Я знаю, что вам нужно, – понимающе улыбнулась та, забрала меню и скрылась.

Официантка попала в точку. Свежесть лимонного десерта и терпкость радужного коктейля с ноткой бодрящего имбиря идеальной парой разогнали пережитое оскорбление и желчную обиду. Посветлевшая Анечка решила повторить заказ. Расторопная Лия принесла тот же десерт, но уже с кофе. Анечка приняла изменение с благодарностью и, уходя, оставила хорошие чаевые.

Она приказывала себе не думать о галеристке, но любопытство – враг женского бытия – крепко держало оборону. Анечка понимала, что от этой мысли можно освободиться только одним способом, но решила не загонять себя поисками лошадиной фамилии и сказала себе, что из дома позвонит другой однокурснице. Её имя она, слава богу, помнит.

Светка Ильина – журналистка, обозреватель светской хроники. Вот кто знает всё и вся. Вот кто поможет воскресить в её ни с того ни с сего прохудившейся памяти имя обидчицы.

Анечка медленно шла домой, но туда не хотелось. Напрашиваться кому-то в гости было слишком рано. Суббота всё-таки.

Куда пойти? Шопинг мог спасти, но не сегодня. В кино не хотелось. Решение пришло само в виде попавшейся по пути городской библиотеки. Анечка вошла и захотела сразу выйти. Атмосфера двадцатилетней давности – нет, это не способ поднять настроение…

Но радостное приветствие библиотекаря послужило знаком, что момент уйти уже упущен.

«В конце концов, – подбодрила себя Анечка, – в библиотеку ходят ради книг, а не ради интерьера».

– Что вы любите читать? – поинтересовалась приятная женщина.

– Современную литературу. Есть что-нибудь для души? – в ответ спросила Анечка.

– Люба, выйди, покажи современку девушке! – позвала какую-то Любу библиотекарь.

На призыв вышла женщина, бесцветная, усталая. Она смотрела на Анечку пустым взглядом – ни заинтересованности, ни радушия, ни любопытства…

Если бы Анечку попросили подобрать эпитет ко взгляду этой женщины, то не колеблясь она бы выбрала «апатичный». Апатия выцвечивает женщин, превращает их в видимые привидения, и в глубине души Анечка боялась стать такой невидимкой среди людей.

Во всём сером, длинном, в стоптанных босоножках, библиотекарь механически растянула губы в подобие улыбки и повела Анечку в другой зал.

– Вы записаны? Какую литературу предпочитаете? Отечественную или зарубежную? – дежурно спрашивала по пути библиотекарь Люба.

Анечка не могла выдавить из себя ни слова. Как только бесцветная женщина заговорила, в голове щёлкнула навязчивая мысль: «Я знаю этот голос, он мне точно знаком!»

Библиотекарь равнодушно подождала ответ. Не получив его, она стала ходить по рядам и показывать:

– Это современные российские писатели, здесь всё зарубежное. Если любите фэнтези, то книги этого жанра в данном крыле. Тут скандинавский детектив, а у окна – мотивационные книги, биографии, бизнес и разный нон-фикшен.

Обескураженная Анечка слушала, но не вникала, а пыталась безуспешно вспомнить, кто эта женщина, и сердилась на себя: «Это наваждение какое-то! Ещё одно дежавю! Знакомое, но – вот тебе раз! – опять забытое. Ещё одно „помню“, которое я всё-таки, по всей видимости, не помню, и это второй раз за утро! С ума сойти… Аня, тебе сколько лет?! Не так уж и много… Тебе рано ещё в провалы памяти ударяться!»

Неожиданно в зал ворвалась приятная женщина:

– Ефимова, ты здесь? Беги срочно в зал периодики!

– Зачем? Не знаешь? – провалившимся голосом откликнулась на панику Люба. – У меня посетитель…

– Ничего, я останусь вместо тебя, а ты беги!

Люба бежать не стала. Она сильнее сжалась, сгорбилась и испуганной старушкой обречённо засеменила в зал периодики. Люба забыла попрощаться, Анечка не расстроилась. Напротив, её глаза светились от нахлынувшего озарения. То, что Анечка вспомнила, кому принадлежал голос, принесло радость и облегчение.

«Это мать Дениса Ефимова, сомнений быть не может! Это точно она! С памятью всё в порядке, и нечего на неё грешить!»

Вспомнился и тот единственный случай, когда они познакомились. Мать Дениса на родительские собрания не ходила, сын всегда приносил какие-то записки с указанием уважительных причин. Но однажды в столовой произошла драка, и вызывали родителей всех учеников. Потом выяснилось, что Денис в драке участия не принимал, оказался в потасовке случайно, лишь потому, что пришёл за забытым под столом рюкзаком. В тот вечер Анна Андреевна и увидела мать Дениса и даже поговорила с ней о сыне.

«Боги мои, как же она состарилась! – грустно констатировала Анечка. – За два года…»

– Вы читали Фредрика Бакмана? – вырвал её из горьких мыслей голос приятной женщины.

– Да, его «Бабушку…» – откликнулась Анечка.

– Тогда вам надо прочесть «Здесь была Бритт-Мари». Есть пересечение сюжетных линий. Все фишки автора раскрывать не стану. Вы удивитесь, поверьте мне! Где же ты спряталась, Бритт-Мари? Я всё равно тебя найду, – сканировала полки библиотекарь.

– Мне стыдно, но я почему-то думала, что современных авторов в библиотеке не найти. Я удивлена.

– Я удивлю вас ещё больше. Вы можете принести нам прочитанные книги, и мы с радостью примем их на баланс. Современкой интересуются, сами книги дорогие, вот мы и стараемся.

Мир книг поглотил Анечку с головой.

Примерно через час из городской библиотеки вышли два человека.

Затоцкая Анна Андреевна, успокоившаяся, шла домой, к родителям.

Ефимова Любовь Сергеевна, уставшая, тоже шла домой, к сыну.

Нимфа

Любовь Ефимова поздно спохватилась, что идёт по нелюбимой стороне улицы. Она забыла вовремя свернуть, и теперь в больших витринах магазинов до самого переулка придётся видеть своё отражение. Ей не хотелось смотреть на себя. Любовь давно разлюбила своё отражение и ненавидела платья…

Так было не всегда. И остались очевидцы, которые с восхищением вспомнят, как юная Любочка часто бегала по этой самой улице, как останавливалась перед каждой витриной, точно перед зеркалом, чтобы полюбоваться собой. Тогда здесь были не только магазины, но и самое известное ателье, ради которого Люба разбила копилку, вытащила заначку и решилась заказать себе первое платье на особый случай.

Какое получилось платье! Нежного небесного цвета с лёгким лавандовым бантом на плече. На это платье она возлагала все свои надежды, которые у каждой юной девушки выливались в одну заветную мечту: поразить того самого, единственного, с которым настанет рай на земле.

Красивое платье! Красивое до невозможности: нежный лиф достойно облегал высокую девичью грудь, пышная юбка намеренно скрадывала от придирчивых глаз несколько сантиметров бёдер – тех самых бёдер, которые, как она считала, могли бы быть чуточку стройнее. В этом платье она чувствовала себя невесомой!

Платье дарило ощущения космические: в нём можно было парить так, словно в тебе нет ни одного грамма живого веса! В нём можно было порхать так, словно у тебя за плечами маленькие крылышки сверхчудесного существа! В нём можно было кружить так, словно лёгкий ветерок, подхватив давно знакомую озорную игру, невидимым кавалером повёл свою неопытную партнёршу вверх по воздушному лабиринту. Оно, платье, из тебя прежней творило тебя новую:

• беззаботную, но не беспечную;

• возвышенную, но сознающую реальность;

• наивную, но понимающую правила игры.

«Портной не обманул: я королева в этом платье, – улыбалась Люба, разглядывая себя в зеркале. – А ведь вначале он мне совсем не понравился! Хорошо, что я не ушла тогда по первому порыву».

– Девушка готовится к исключительному событию? – ироничный вопрос портного сразу раскрыл все её карты.

Хотя его усмешка задела её, она решила не придавать значения чужим словам и настроениям, чтобы не испортить своего.

Портной медленно подходил к ней, тугой резинкой на ходу ловко собирая в пучок длинные с проседью волосы. Пучок тут же смешным плоским кульком упал на затылок. Она внимательно посмотрела на мужчину: высокий, худой, вылитый ресторанный критик Антуан Эго из её любимого мультика[8].

– Кого будем поражать? – спросил лже-Антуан.

– Пока не решила, – как можно беспечнее ответила Люба.

– Не-а, не-пра-вда, – мягко растягивая слова в улыбке, возразил портной, слегка склонив голову. – По глазам вижу, что выбор уже сделан, жертва определена и осталось лишь выбрать оружие!

Она смутилась: «Чёрт, неужели меня так легко прочесть?!» Чтобы хоть как-то спасти положение, девушка стала разглядывать ткани: взгляд задержался на ласковом розовом шёлке. Лже-Антуан проследил за её взглядом и, покачав головой, снисходительно пробурчал:

– Еще одна любительница цвета cuisse de nymphe effrayée…

– Я не поняла, но догадываюсь, что мой выбор вам не нравится! – даже с вызовом в голосе повернулась Люба к лже-Антуану. – Может, переведёте, что вы сказали?

Приняв вызов, портной ответил спокойно:

– Барышня, это название того самого цвета, шёлком которого вы любуетесь! В дословном переводе с французского: бедро испуганной нимфы. Так в восемнадцатом веке называли бледно-розовый цвет. Считалось, что, когда нимфа убегала от сатира, кожа её розовела…

Люба расцвела искренней улыбкой и вздохнула:

– Надо же! Красиво, но не о моих бедрах: у меня от страха кожа бледнеет.

– Ну, тогда поэт бы вам сказал: «О закрой свои бледные ноги»[9].

– Вот как?! Ну, знаете… Мне как-то первый вариант с нимфами больше нравится, – с весёлой улыбкой ответила она.

– А я сейчас разрушу вашу идиллию! Знаете, как наши солдаты додумались называть этот розовый цвет? Догадываетесь? Ну?!

– Наверное, что-то вульгарное, – ни секунды не сомневаясь, твёрдым голосом лихого гусара откликнулась она.

– Почти, можно сказать, близко, но не то чтобы совсем… – делано держал интригу лже-Антуан.

– Так говорите же, – наигранно капризно, в тон игре, подбоченившись, склонив голову, потребовала она.

– Вы настаивали, я ответил: цвет ляжки испуганной Машки!

Звонкий смех наперегонки с солнечным светом наполнил мастерскую. Люба смеялась, закрыв глаза и немного откинув голову назад.

Удивительно, что могут сделать удачно подобранные слова! Ещё несколько минут назад он казался ей напыщенным франтом в этой длинной чёрной рубашке, больше похожей на халат. Она нисколько не сомневалась в том, что этот самодовольный стареющий мужчина, по молодости набивший себе кучу разных татушек, начнет поучать её, как это обычно делают его ровесники и ровесницы. Поэтому Люба покорно приготовилась к заунывной морали о никчёмных ценностях молодых. Но этот портной точно не зануда!

– Я сошью вам такое платье! Такое, что он не удержится и захочет… – Портной пристально посмотрел в её глаза, словно желая удостовериться, что она понимает, и продолжил: – «…тонко касаться руки и волос твоих цветом в осень…»[10]

– Опять поэт? – польщённая услышанным, спросила она.

– Ещё какой! – ответил он.

Она блистала в этом платье. Она дала своему платью имя – Нимфа!

Нимфа помогла Любе добиться своей цели. Через полгода он – любитель брюк фасона сигареты – вёл её в загс. Полная надежд и радости Люба сняла с платья маленький кружевной бант как талисман, поместила его в специальный прозрачный пакетик, спрятала в сумочке и стала носить с собой на счастье. Теперь она сама была Нимфой. Она была восторженно счастлива, но недолго…

Сигареты растоптали гордость Нимфы тем, что продолжали любить разные другие платья: офисные, макси, миди, мини были у него на особом прицеле; тяготели к платьям без рукавов – так легче любоваться изящной линией рук; не брезговали балахонами, колокольчиками, беби-доллами; увлекались кимоно, чонсам и сари; восхищались поло, ампиром и туниками; могли часами провожать волнующим взглядом оборки платьев-смок. Но возглавляли хит-парад платья просто красные, просто короткие, просто обтягивающие и обязательно с глубоким декольте.

Платьев вокруг Сигарет всегда было много: они порхали, кружили, задевали пышными короткими юбками или очень длинными, заставляя его оборачиваться, домысливать, фантазировать: какие ножки они скрывают, какой изгиб бедра, фасон белья…

Платье Трапеция оказалось на редкость назойливым и требовательным. Обязательств, однако, Сигареты уже не любили. Им хотелось лёгкости в отношениях, а Трапеции, как всем точным фигурам, хотелось ясности и определённости. Нетерпеливой Трапеции не хватило выдержки.

Платье Принцесса извело его сиюминутными капризами, и Сигареты решили, что трудно любить Принцессу большой любовью, если больше всех любишь себя. Поэтому между двух любовей Сигареты выбрали ту, которая любовь к себе.

Задиристое платье Рубашка продержалось уж совсем недолго. Несколько часов! Никто не смог побить её рекорд: Рубашка появилась на один день и исчезла. Рубашке повезло – или не повезло, трудно сказать. Она появилась в момент проигрыша его любимой футбольной команды. Когда вратарь пропустил очередной пенальти, она не только не поддержала расстроенные чувства и нервы Сигарет, но даже откровенно жестоко посмеялась над их горем. Безжалостно комментируя проигрыш, – а в игре, как оказалось, она разбирается! – Рубашка высокомерно заявила, что такой исход был ожидаем, но и он не повод для «вселенской трагедии», а потом нелицеприятно, смачно высказала всё, что думает о российском футболе вообще…

А Сигареты в ответ сказали всё, что думали о Рубашке. Рубашка взбесилась и наговорила ещё больше колкостей, приправив их едкими, точными замечаниями. Сигареты с пристрастием откликнулись, объективно указав на отсутствие нескольких пуговичек на одежде и субъективно – на дефицит извилин в голове.

И вот тут Рубашка повела себя не по-женски круто: резко вскочив, она запустила в Сигареты по очереди все предметы, попадавшиеся ей в радиусе метра. Хрупкая Рубашка оказалась на редкость сильной: швырнула даже тумбочку, которую редко сдвигали с места, – и очень меткой! Сигареты подхватили раненую ногу, но новое испытание заставило забыть о боли. Не давая опомниться, Рубашка гибкой кошкой вцепилась ему в голову так, что он еле оторвал её от себя и в страхе забился в угол, с тревогой и ужасом провожая оттуда взглядом каждое её движение. Тяжело дыша, Рубашка, широко расставив ноги и опустив голову, стояла напротив Сигарет, как разъярённый бык на корриде, и, не мигая, исподлобья смотрела в обречённый угол, решая, что ещё предпринять и стоит ли…

Сигареты испуганным зверьком глядели на неё. То ли его жалкий вид, то ли его затравленный взгляд успокоили её. Она, превратившись в секунду из бешеного буйвола в лёгкую лань, напевая, стала собирать свои вещи, разбрасывая все остальные. Иногда она искоса поглядывала в угол, и в этот момент Сигареты настороженно выпрямлялись, спиной вжимаясь в стену. Рубашка нарочито громко скандировала: «Оле-оле-оле-оле, Рубашка – чемпион!» Довольная произведённой экзекуцией и учинённым разгромом, она хлопнула дверью и исчезла… Треснувший дверной косяк жалобно застонал, но стон его Сигареты проигнорировали.

Сигареты не сразу пришли в себя после её ухода. На какое-то время Сигареты даже затихли: интерес к платьям пропал. Нимфа радостно решила, что Сигареты остепенились. Бедная девочка! Она не понимала ещё одной житейской мудрости и не знала, что привычки сильнее человека, а горбатого и могила не заставит избавиться от горба, тем более если он, этот горб, любимый…

Однажды на каком-то торжественном мероприятии Сигаретам удалось подцепить величественное Годе. Годе, подбирая складки дорогого подола, боясь пыли дешёвого ламината, быстро поняло, что оно ошиблось в выборе, и стремительно умчалось, страшась остаться замеченным каким-нибудь лихим папарацци. Сигареты жестоко страдали: самолюбие, уязвлённое желчными прощальными словами Годе, глушило боль упрёков в стакане, оставляя пятна от пива и чипсов…

Платье Кремовое оказалось на редкость совестливым: узнав о наличии Нимфы, оно торопливо покинуло Сигареты.

От платья Офисного Сигареты сбежали сами…

Потом появилось Оно. Коварное, роковое, брусничное: оттенок розового говорил о детскости, а доминанта бордового заявляла о волевом настрое той, кто был искусно в него облачён. Платье Ягодное, несмотря на кажущуюся мягкость, даже бесхребетность, как-то неожиданно быстро съело все платья вокруг Сигарет, а само осталось целым и комфортно невредимым. Теперь платье Ягодное с терпеливым упорством выносливого бегуна на длинные дистанции принялось за Нимфу. Что-то подсказывало ей, что этот забег не будет долгим…

Расчёт оказался верным. Долго ждать не пришлось.

В один прекрасный день Сигареты самозабвенно, словно это было самостоятельно принятое решение, пообещали платью Ягодному любовь и верность до гроба. Затем торжественно объявили о своём страстном желании начать с ним новую жизнь, и для этой новой счастливой жизни нужно-то было всего ничего: быстро мотануться за шмотками на старую квартиру. Сигареты торопливо, словно боясь передумать, смотались-таки на бывшую жилплощадь, собрали втихую свои вещички в чемодан и перешли теперь из своего, как они считали, «затхлого прошлого» в «счастливое будущее»…

Юная жена вернулась домой, увидела раскрытые шкафы и тумбы с открытыми ртами. Какие-то вещи валялись за ненадобностью на полу, что-то лежало в пакетах. Наверное, и они сперва тоже должны были уехать, но не влезли в чемодан и были отвергнуты в последний момент… Обиженные, жалкие, они, брошенки, беспомощно, словно предчувствуя свою скорую незавидную участь, тут и там выглядывали рукавами и штанинами, тоскливо и жалостливо наблюдая за хозяйкой, тоже брошенкой, но ещё не осознававшей этого.

Давно ожидаемое, неотвратимое стало для Любы реальностью. Сколько раз в голове она представляла себе этот момент – момент расставания, разрыва, ухода! И всегда это был спор или хотя бы разговор. Иногда ей казалось, что это будет нервная перепалка, с её криками и слезами, иногда бушующая ссора, с битьём посуды и его дёрганым ломанием сигарет на балконе. Иногда ей виделся спокойный вариант – естественный диалог между цивилизованными людьми, принявшими решение расстаться.

Но никогда, никогда она не думала, что это будет такое примитивное, подленькой трусцой, тихое бегство! Бегство без объяснений, без ободряюще пустых, но всё же необходимых ей слов вроде «останемся друзьями, нам было хорошо вместе, но это время прошло, ты достойна лучшего», без благодарности, а ведь им всё же есть – точнее, было – за что быть благодарными, – без… без… без…

Боже, ну почему так больно?! Разве она не была к этому готова?! Была и не была… Так часто случается в подобных разызвестных ситуациях, когда правило не имеет исключений, когда почти всё предсказуемо, потому что это было с другими тысячи и миллионы раз; когда знаешь о боли всё, потому что её описали тысячи и миллионы раз, но сейчас эта боль своя, не книжная, не сериальная, не подружкина, не соседкина.

И эта боль, которую сковывали прежде какие-то надежды, сейчас обретала свободу, стремительно, грубо, с феерической силой разматываясь внутри хрупкого её тела. Как опытный хищник, она сперва отняла силу ног, потом, довольная видом поражённой жертвы, но не желающая останавливаться, захотела большего, и тогда кинжальной резью боль ударила в левую грудь. Насытившись слегка, боль решила развлечь себя: наполнив руки женщины отчаянной силой, заворожённо стала наблюдать, как добыча отчаянно колотит ими по полу, как размазывает по щекам слёзы с дешёвой тушью, как обнимает неистово голову и снова колотит, колотит, колотит…

Устав от однообразной картинки, боль пустила в ход последнее оружие – любимое! Добыча замерла, потом рывком оторвала своё тело от пола, некрепкими ногами подошла к дивану, легла лицом в подушку и затихла. Онемение и безразличие по-паучьи быстро, с тонким знанием дела липкой паутиной накрывали её всю. Бесшумно подоспевшая безысходность другим терпеливым пауком ждала своей очереди, равнодушно разглядывая новое прибежище. Притаившаяся грусть, примостившись рядом и в точности повторив позу лежащей, довольно отметила, что здесь всё обещает ей долгий комфорт и покой…

«Дело сделано, – подводя итог, самодовольно улыбнулась боль. – Можно уходить…»

Бросив уже быстрый, контрольный взгляд, боль почему-то остановилась: а ведь что-то с добычей не так. Что не так? Предчувствие чего-то неопределённого, какой-то непредсказуемости осторожным сомнением задержало её. Предчувствие редко её обманывало – точнее, никогда. Что же это тогда может быть? Боль прокрутила в голове воплощённый план – всё разыграно как по нотам. Виртуоз свой любимый концерт исполняет безошибочно! Но что же тогда не так?! Почему же что-то не даёт той полноты, той довольной уверенности, когда знаешь, что всё сделано хорошо и переделка не потребуется? Боль изучающе смотрела на Нимфу так, как смотрит врач на безнадёжного пациента, вдруг вставшего на ноги.

Да, предчувствие не обмануло. Распластанная Нимфа не чувствовала уже той резкой боли, хотя тело, соскальзывающее в оцепенение, словно становилось чужим. Но в этом обволакивающем омуте скольжения она отчётливо различила внутри себя одно движение. Одно движение, крохотное, едва уловимое…

Оно было таким слабым, но новым, и это новое заставило её, почти безжизненную, оторвать голову от подушки. Её взгляд не был ещё осмысленным. Наверное, так смотрят люди после клинической смерти. Они смотрят сперва вокруг удивлёнными глазами, будто не узнают давно обжитого места. Потом замирают со взглядом, обращённым внутрь себя, словно пытаясь мучительно восполнить провалы в своей памяти и вспомнить наконец, что же с ними происходило.

Нимфа села на край кровати. Ослабленной рукой провела по животу, пытаясь понять, что это новое было. Новое откликнулось…

Вы видели, как качнулся, выгибаясь, слабый росток из семечка, как дрогнул цветок, выбросив самый первый лепесток? Видели, конечно, вы видели… Мощные экшен-камеры – привилегия технологического мира – дали возможность быть свидетелями этого чуда, скрытого заботливой природой от посторонних глаз.

Это то самое главное чудо, с которого начинается всё в живой природе, – первый намёк на движение, даже не движение, даже не попытка движения. То, что потом обретёт плоть, суть, станет отчётливым, полновесным, сильным всей той силой, которой наделит его природа, а потом разгадает своё предназначение и будет упрямо ему следовать, сейчас начинается с крохотного признака – первого шевеления, и чуткое женское сердце с первого раза, безошибочно угадывает в себе это материнское всеначало.

Новое откликнулось…

Само ещё хрупкое, оно всё же не могло не откликнуться, не отозваться, не помочь той единственной, которой оно уже всецело дорожило. Само ещё бессильное, оно бросилось защищать свою единственную от страданий, призвав на помощь силу более могущественную, перед которой часто отступает не только боль, но и смерть. Само ещё беспомощное, оно чувствовало, что может помочь, что есть скрытые силы, что его немое обращение безгранично родное сердце, пульсирующее где-то выше, уловит, распознает, расшифрует, поэтому оно найдёт неведомый науке способ отправить его так, чтобы она услышала…

Она услышала. Не могла не услышать…

Нимфа сидела на краю кровати. Её тело ещё оставалось полигоном, на котором сошлись две силы. Сейчас силы затихли, каждой нужно было проверить, какой результат дал весь использованный арсенал.

Ослабленной рукой Нимфа гладила живот, улыбаясь той загадочной улыбкой, какой улыбаются женщины на картинах известных и неизвестных художников. Денис, ещё не зная о том, что он Денис, тоже улыбнулся – улыбнулся в ответ невесомым движением мотылька.

Боль шагнула было вперёд, желая напомнить о себе, но, бросив последний, экспертный взгляд, развернулась боком и, как птица, которую отогнала от лакомого куска птица посильнее, убралась, не оглядываясь, восвояси…

Вероника, а лучше просто Ника

Любовь Сергеевна Ефимова шла домой, к сыну. «Надо зайти в магазин. Нет ни мяса, ни молока», – подумала она.

Она не забывала о своём материнском долге – кормить ребёнка. Где-то в потаённых уголках души хранилась печать о том, что она мать, что у неё есть сын, что она должна заботиться о нём. Странная штука – человеческое сознание! Свой материнский долг она свела только к одному регулярному действию – готовить сыну еду. Готовила Любовь два-три раза в неделю. Сама дома почти не ела. Рано утром пила кофе с молоком, набирала в контейнер обед, вечером перебивалась фруктами.

С сыном за столом посиделок не водила, о школе не спрашивала. Иногда она интересовалась, что приготовить. Мальчишкой он радостно заказывал всегда выпечку: блинчики, пироги и пирожки. В предвкушении бежал домой, но мать забывала о своём обещании. Денис поначалу расстраивался, ожидая гору домашних вкусностей, но потом привык. И если вдруг мать спрашивала, что испечь, он отвечал всегда одно и то же: «Ничего не надо, мам, всё есть».

Весь список её кулинарных подвигов сводился к нескольким блюдам: обязательный супчик – ребёнок должен есть жидкое! – макароны, к ним прилагались сосиски или котлеты – лучше сосиски, потому что магазинные котлеты из мяса пахли почему-то рыбой, которую Денис терпеть не мог.

Раньше иногда она импровизировала. Тогда в кастрюльке нежились макароны разных сортов: элегантные бантики благородно держали форму в соседстве с разваренными ракушками. Тучная тефтелька, сытная подушка из макарон, кусочек растопленного масла с зеленью поверх весёлого горошка – рецепт их прошлого семейного счастья.

Мать и сын тогда смеялись за столом, пытаясь угадать, кому сколько попадётся бантиков.

– Сколько у тебя?

– Нет, ты первая!

У кого меньше, тот и моет посуду. Денис жульничал, при каждой удобной минутке ловко набирая ложкой бантики из тарелки матери. Любовь журила сына за обман, он сразу признавался, и они мыли посуду вместе.

После ужина мать и сын сидели на продавленном диване, смотрели мультики, укрывшись одним пледом, в другие дни подолгу рубились в дурака, по четвергам разрабатывали маршруты для походов выходного дня… Постепенно диван осиротел, телевизор каждый стал смотреть в своей комнате, рюкзаки и палатку забросили на антресоли.

Дениска взрослел и всё больше и больше становился похожим на отца.

«Слава богу, не характером, по крайней мере сейчас, а там – кто знает? Ведь и родная душа может быть потёмками. Впрочем, как и своя, – успокаивала и тревожила себя Любовь. – Копия отца! Такой же, один в один. Даже обувь снимает, не расшнуровывая. Неужели и это генами передаётся?»

Любовь изо дня в день изводила себя вопросами: почему муж бросил её, что она сделала не так, как надо было поступить?

«Я что-то пропустила, один важный момент, – не будь его, всё было бы по-другому».

Она прокручивала в памяти события, большие и маленькие, – бесполезно.

Воспоминания выжгли настоящую жизнь Любови. В каждом Денискином жесте, повороте головы, движении руки, взгляде она видела отголосок прошлой жизни и снова, как в омут, погружалась в неё.

Любовь побаивалась мужчину, в которого превращался её мальчик. Сперва она пыталась привыкнуть. Старалась, но не смогла, сошла с дистанции. Тогда Любовь стала меньше времени проводить с сыном и в конце концов сдалась – отдалилась настолько, что они стали жить под одной крышей как чужие друг другу люди.

Дошло до того, что она старалась больше работать в выходные и охотно подменяла коллег в вечерние часы. Днём она иногда заходила в комнату Дениса, брала с верхней полки чёрный блокнот, рассматривала в нём рисунки и не догадывалась, что держит в руках дневник единственного сына.

Это был необычный дневник. Денис не любил писать. Всё, что его волновало, впечатляло, злило, он рисовал. Это были рисунки, понятные только ему одному. К рисункам он придумал свой шифр, чтобы фиксировать дату события. Год ставился внизу посередине страницы, всегда один раз, тогда, когда появлялся первый рисунок в новом году. В левом верхнем углу он ставил число дня – его он не шифровал. А вот месяцы были закодированы по временам года.

Код был самым простым. Четыре времени года Денис распределил по буквам: «а» – весна, «б» – лето, «в» – осень, «г» – зима. Месяцы в каждом времени года шли в строгой последовательности, поэтому они просто нумеровались от единицы до тройки.

Время года и месяц ставились в правом верхнем углу. Если бы Любовь знала шифр, то догадалась бы, что лицо девушки, которое ей хотелось всё время разглядывать, было нарисовано сыном четырнадцатого января. В этот день Денис впервые нарисовал портрет. Любовь была уверена, что девушка на рисунке кто угодно: героиня фильма, аниме, клипа, – но только не реальная девушка. На рисунке стояла дата: 14г2.

В тот день в их классе появилась новая ученица. Анна Андреевна привела её в кабинет. Под напором любопытных глаз новенькая слегка смутилась. Учительница предложила ей представиться классу. Девушка повернулась к одноклассникам и, набрав в лёгкие воздуха и смелости, на выдохе выпалила:

– Вероника, а лучше просто Ника.

Денис не сводил глаз с Вероники. От её смущённого и в то же время полного искренней надежды взгляда веяло каким-то непонятным, незнакомым до этой минуты теплом. Оно наполняло всего Дениса так, как спокойный ручеёк наполняет на своём пути водой каждую излучину, выбоину, канавку. «Я буду везунчиком, если её посадят рядом со мной!» – отодвинув пустой стул, подумал Денис.

В то время, когда Анна Андреевна смотрела на учеников и размышляла, куда посадить Нику, Денис неистово просил богов, чтобы его сосед по парте сегодня не пришёл в школу. Димка часто или опаздывает, или не приходит на первый урок вовсе. Есть шанс. Даже если сегодня он позже придёт, то место занято, и ему придётся смириться. Но напрасно. Боги были поглощены своими делами и молитвы Дениса пропустили мимо ушей. И Димка по всем законам подлости, не поддающимся научному описанию, но неотвратимо действующим, пришёл именно в тот момент, когда взгляд Анны Андреевны радостно и одобрительно обнаружил пустое место рядом с Денисом.

Её разочарование при виде явившегося ученика не могло сравниться с отчаянием, волной накрывшим Дениса. Веронику посадили за ним, так что видеть новенькую он не мог. Весь день превратился в пытку: ему снова и снова хотелось повернуться, чтобы посмотреть на неё. На геометрии он даже попросился к доске. Михаил Афанасьевич опешил, когда увидел одиноко поднятую руку, – как правило, добровольцев не было. Каково же было удивление математика, когда обычно молчаливый ученик Ефимов стал обстоятельно объяснять каждый ход решения не ему, а классу.

Денис торжествовал. Он мог хоть недолго, но смотреть прямо на Веронику. Баклажановый цвет волос, бледная жемчужная кожа и васильковые глаза.

«Ей идёт этот цвет волос, а раньше он мне не нравился».

Ника смотрела на доску и старалась следить за подробными объяснениями долговязого паренька.

«Симпатичный, – отметила она про себя, – и, наверное, умный, вон как лихо решает… Мне бы так!»

На переменке Денис подошёл к окну, вытащил телефон и сделал вид, что что-то в нём читает, но при каждой возможности поглядывал на новенькую. Она стояла среди девчонок и отвечала, по всей видимости, на вопросы терзавшихся от любопытства одноклассниц.

Тёплая бело-голубая рубашка в клетку, чёрные джинсы, белые кроссовки.

«На физре стоять ей при построении почти в самом хвосте шеренги», – улыбнулся про себя Денис.

На следующем уроке ему повезло больше. Новенькую вызвали к доске. Вероника в физике ничего не смыслила. Денис измучился, глядя на неё. Как только физичка задавала вопрос, кто-то будто перекрывал маленький кран, и воздух переставал поступать в лёгкие Вероники. Дышать, казалось, синхронно не могли оба – и Денис, и новенькая. Новенькая обречённой на муки жертвой смотрела в пол, Денис беспомощным страдальцем – на Веронику.

Ольга Фёдоровна разочарованно подождала ответы, задала ещё парочку вопросов и перестала пытать Веронику только тогда, когда услышала от новенькой страстное заверение, что ЕГЭ по физике та сдавать не собирается.

– Вероника, физика явно не твой конёк, и здорово, что ты выбрала другую лошадку. Надо постараться для аттестата получить хорошую оценку. Подойдёшь после уроков, и мы всё обсудим. Удачи, Ника, в других предметах и в нашей школе! – приободрила новенькую учительница.

– Спасибо!.. – просияла Вероника.

Кран открылся, воздух свободно погнал кровь. Новенькая на крыльях неожиданной поддержки, пританцовывая, пролетела к своему месту. Она даже попросила у соседки учебник, открыла параграф и стала внимательно его изучать.

Вовремя Димкина сестрёнка забыла забрать свой мячик. На перемене Денис специально уронил его так, чтобы он покатился в сторону Вероники. Денису срочно был нужен повод снова посмотреть на неё. Иначе он не мог бы ни думать, ни дышать. Мяч укатился слишком далеко. Пришлось идти за ним к последней парте. Он небрежно подобрал мяч, стал на ходу перебрасывать его из руки в руку и, уронив его возле новенькой, воспользовался мгновением, чтобы увидеть лицо девушки.

Но лица он, конечно, не увидел, это было бы слишком большой удачей. Он разглядел лишь её волнистые волосы: непоседливые, несколько прядей были собраны в слабо заплетённую косичку, из которой легко выбились два кудрявых тёмно-фиолетовых завитка. Левая рука кулачком подпирала щёку. Она что-то читала в учебнике, и быстрый взгляд Дениса успел поймать только серёжку, которая, свесившись, дрожала над листом бумаги. Большой тонкий круг, а в центре – вращающийся стальной ангелочек с каким-то красным пятнышком в руках. Он присмотрелся и застыл на несколько секунд: ангелочек протягивал ему крошечное сердечко…

Не помня себя, он вернулся за свою парту и быстро закрыл глаза. Закрыл на автомате – словно какая-то сила говорила ему, что нужно поторопиться и поступить именно так. Повинуясь этому повелительному зову, Денис затих. Память листала картинки с партой, косичкой, теперь кулачок, щека, и вот оно, главное, желанное, – ангелочек с обращённым к нему сердечком. Стоп!

Он спокойно улыбнулся: мгновение срослось с ним, и можно было не бояться потерять его. Та же непонятная сила заставила его повернуться и посмотреть прямо в лицо Ники. В ответ на его движение она подняла глаза. Он поймал её васильковый взгляд и улыбнулся. Она легко улыбнулась в ответ и продолжила чтение. Не зная почему, для какой цели, он положил перед ней свой мяч и отвернулся.

«Как я так ей улыбнулся? Ведь это была необычная улыбка… Поняла ли она то, что это особенная улыбка?» Он повернулся уже совсем без сомнений, без напряжения, не было и следа от той прежней скованности. Ему нужно было удостовериться, что она понимает его.

Она держала в руках его мяч. Она ждала, когда он повернётся. Через мгновение новенькая протянула его ему. Денис почувствовал, как вся кровь устремилась к щекам. Он взял мяч и быстро отвернулся. Ему не хотелось, чтобы она видела его «краснощёкой ватрушкой» – так называла его мать, когда он смущался.

«Только не ватрушкой, только не сегодня!»

Мяч стал другим: уже не хотелось бросать его на пол. Повернув мяч, он едва не выронил его.

Денис не мог поверить своим глазам – на ровном боку красовался пухлый улыбающийся смайлик.

«Она поняла!»

Эта мысль с обжигающей ясностью вытеснила все сомнения. Он молниеносно вытащил из пенала маркер и рядом со смайликом мелко, но разборчиво – он проверил несколько раз, не потекли ли цифры, – написал свой номер телефона. Он повернулся и вручил Нике мяч. Денис ждал. Если бы он был струной, то она уже лопнула бы. Никакая сила не смогла бы заставить его сейчас отвести взгляд от телефона.

Вот в левом углу загорелся зелёный огонёк. Сообщение от неизвестного номера:

«Привет! Как тебя зовут?»

Даже скорость мысли была медленнее его пальцев, набирающих ответ:

«Денис».

«Очень приятно, Денис! Я Вероника, а лучше просто Ника».

Дома он по памяти нарисовал новенькую и поставил дату: 14г2.

Дома

Затоцкая Анна Андреевна, перекипевшая, с книгами, пришла домой, к родителям.

Ефимова Любовь Сергеевна, уставшая, с курицей, пришла домой, к сыну.

Анечка с особой аккуратностью сняла любимую блузку, проверила, не посадила ли где пятен, не сделала ли затяжку на нежном шёлке. Всё здорово, можно повесить на плечики до следующего раза. Следующий раз будет лучше, обязательно, а первый блин всегда комом! Надо мыслить позитивно. Не зря же эти гуру конструктивного общения из каждого утюга твердят, что отрицательный результат – это тоже результат.

«Так, родная, измени отношение, и тогда изменятся правила игры!» – заключила про себя Анечка и стала искать в списке контактов номер Светки Ильиной. Светка была журналисткой, вела светскую колонку в журнале и знала всё о первых и не первых лицах города.

Любовь нашла у порога стёртые по бокам бордовые велюровые тапочки и облегчённо вздохнула, почувствовав их привычную мягкость. Кроссовок Дениса не было, значит, ушёл и не очень скоро вернётся. Можно не торопиться. Она на автомате размотала длинный шарф, сняла длинную юбку, длинную рубашку, повесила их в полупустой шкаф. Любовь хотела закрыть дверцу, но остановилась и посмотрела на себя в зеркало. На внутренней стороне дверцы было единственное зеркало, в которое Любовь не стеснялась изредка смотреть.

«Свет мой, зеркальце, скажи… Стыдно признаться, но без одежды моё тело выглядит моложе. Мне сорок стукнет только через два года. Ленка старше меня на пять лет, а в трамвае место уступают мне, а не ей».

Любовь горько ухмыльнулась, опустила голову и упёрлась лбом в зеркало, погрузившись в досадные воспоминания.

В один тёплый весенний день Любовь остановилась на улице для важного звонка. Она вытащила телефон, набрала номер и, подойдя ближе к витрине бутика, чтобы не мешать пешеходам, увидела себя…

Плотно набитая тканевая сумка съехала с плеча, боком присоседилась к чёрному цоколю дорогого магазина. Любовь мраморной статуей застыла перед стеклянной витриной, пытаясь узнать в отражении замершую в потоке людей странную женщину. Блёклая, как давно упавший осенний лист. Сутулая, с тёмными кругами под глазами. Женщина в отражении нахмурилась – на лбу сразу заиграли тонкие бороздки морщин.

Перед Любовью была не она сама, а жалкая просительница с полотен девятнадцатого века, и соседство двух роскошных манекенов ещё больше подчёркивало её убогость. Женщина отшатнулась от витрины.

Подоспевшая девчушка подняла тяжёлую сумку и спросила, сочувственно заглядывая в глаза:

– Бабушка, вам плохо?

«Курица, – выдернула она себя из воспоминаний. – Надо вытащить, потекла уже, наверное».

Любовь стянула со стула полинявший халат, запахнулась в него и побрела к сумке, оставленной у порога. Розоватая лужица мокрым пятном подбиралась к обувной полке.

«Задала себе работу! Мало тебе сегодня зала периодики», – разозлилась женщина, раздражённо, вытащила курицу и понесла её в холодильник.

У холодильника Анечка отправила голосовое сообщение сокурснице. Со Светкой она хорошо общалась, та даже звала её в редакцию, но не срослось. Анечка, не таясь, со всей страстью филолога рассказала подруге о провальном собеседовании и о том, что, хоть убей, не может вспомнить имени бывшей однокурсницы.

Через несколько минут Светка перезвонила:

– Ну, Затоцкая, ты даёшь! В своей школе вообще из обоймы жизни вылетела! Галеристка – Кирка Бородилова. Немудрено, что ты её не помнишь. Она не училась толком, появлялась лишь во время сессии или перед её началом. Я сама её не с первого раза вспомнила, а когда по работе нужно было инфу раскопать – обалдела! Это длинная история… Так что, Анусик, бери чай покрепче, вкусняшек побольше и послаще, садись поуютнее, переходи на видео, делай звук погромче, смотри и слушай мой канал – буду вещать для тебя одной!

Это был настоящий скандал, скандалище, как в голливудском кино! Точнее, скандальный сериал в несколько сезонов!

Сезон первый. Эту Киру наняла сиделкой к своему отцу одна очень крутая бизнес-вуменша. Ейный предок упал с какого-то арабского скакуна в своей конюшне и нуждался в долгой реабилитации. Сама бизнес-вуменша, естественно, с отцом сидеть не могла или не хотела, там сейчас не разобрать, но не в этом суть, поэтому заботливая дочь наняла для папаши могучий персонал. Врачи, медсёстры, массажисты, повара по восстановительному питанию – и всё такое по длинному списку. В этот штат и попала Кирка. Бизнес-вуменша постаралась для отца и спокойненько уехала: с мужем и детьми укатила отдыхать.

Сезон второй. Кира просекла ситуацию и не растерялась. Явилась в виде небесного ангела-спасителя. Пока старик был отбит от стаи, она его резко взяла в оборот. До сих пор ума не приложу, как ей это удалось. Догадываюсь, конечно, не такая уж и великая тайна мадридского двора, ну да ладно. Фишка парадокса в том, что старик – ещё тот крепкий орешек! Представляешь, держался в закоренелых холостяках больше тридцати лет! Мы ещё столько не прожили, сколько он держал оборону. Не сосчитать, собьёшься, сколько дамочек охотилось за его деньгами, а обставила всех наша однокурсница Кирка – ни рожи ни кожи… Наверное, мужик с очень высокой лошади упал. Прости меня, Господи!

Сезон третий. Дочь возвращается домой, а папаша уже не вдовец, а зелёный огурец! Не инвалид на колясочке, а бравый молодожён! Но это ещё не вся трансформация героя! Теперь, Анечка, держись: папочка, новоявленный счастливый супруг, успел не только жениться за время трёхнедельного отпуска дочурки, но и подарить законной жёнушке и новый дом, и квартиру, и внушительный пакет акций, и галерею к ногам бросить после шубы и машины.

Светка перечислила всё таким победным тоном, каким отличившийся курсант сообщает командиру о добытых трофеях.

Анечка, впечатлённая началом истории, осторожно возразила:

– Светка, ну зачем ты так, а вдруг между ними любовь…

Светкины плечи в экране бессильно повисли. Она закатила глаза, поджала капризно губы. Весь вид говорил: «От истории мы ждали не такую реакцию, товарищ подруга!» Светка помолчала минутку и категорично выдала:

– Затоцкая, умоляю! Ты, конечно, много книг прочла классических о большой и преданной любви, но это не тот случай. Она так тебя обсирала, простите за грубость, на собеседовании, и ты после этого веришь в искренность и чистоту её чувств и помыслов?!

Анечка не нашлась что ответить. А Светка и не ждала и с неугасающим жаром продолжила:

– Я руку и ногу в заклад положу и голову сверху: не будь он толстым золотым кошельком на ножках, Кирка бы не усердствовала так и вообще забила бы сразу на этот вариант. Это не любовь, или, точнее, это другая любовь – любовь к деньгам, и обязательно большим. Бизнес-вуменша навела справки, и оказалось, что Кирка уже пыталась провернуть эту схему на предыдущем старичке, но там персонал вовремя встревожился и дал родне нужный сигнал. Обезвредили и выставили быстро. Вот на этот раз захватчица действовала очень осторожно. И довела-таки до нужного себе результата. Сейчас дочь судится, получается, со своей мачехой. Мачеха моложе дочурки – банальная до пошлости история… И идёт битва кровавая…

Короче, последний сезон пока такой: бизнес-вуменша с подоспевшей тяжёлой артиллерией в виде влиятельных друзей и родственников пытается доказать, что отец был под медикаментозом, не в своём уме и всё в таком духе, когда женился. Ну, понимаешь, да? Тогда брак и его финансовые сделки-подарки аннулируют. Предок, в свою очередь, оскорбился: вот, мол, дожил в седине до такого позора, что родня его за дурака умалишённого держит, – и приказал охране дочурку в дом родной не пускать.

Светка остановилась для эффектной паузы и сообщила низким, почти заговорщическим голосом:

– Знаешь, есть непроверенная информация, что на Кирку нападали… Случайно вышло или кто руку приложил – неизвестно, хотя заинтересованных пруд пруди.

– Да ты что?! Жутковато. Даже как-то жалко её стало, – выплеснулось из Анечки сочувствие.

Светка снова закатила глаза, подождала и тоном сердитого педагога, ругающего ученика, дважды не усвоившего простого урока, продолжила нравоучительным тоном:

– Затоцкая, ну ты меня удивляешь! Как можно оставаться такой идеалисткой! Себя жалей, не её! Теперь её везде крутые парни сопровождают. Она получила, что хотела. Она в шоколаде. В горьком пока, но в шоколаде. Такие люди ни в чьей жалости не нуждаются. По головам такие ходят, как по мягкой соломке, не спотыкаются и не останавливаются, даже если треск черепов под ногами слышат. Не убедилась сегодня утром?!

Анечка виновато опустила глаза.

– Хотя, конечно, пожалеть есть за что: не айс со стариком и инвалидом любовь крутить, но такова расплата за «ля дольче вита»[11]. Она с первой минуты шла к цели. Знаешь, я не сомневаюсь, что скоро найдётся молодой красавчик любовник, может, уже и есть, такой же охотник за деньгами, как и она… Тогда сюжет перевернётся.

– С ветка, ты уже продолжение сочиняешь или пророчишь?! Тормози, занесёт на вираже! Бог с ней!

– Эх, Анька, не занесёт и не унесёт! Это непробиваемые законы жанра, как в литературе. Только примитивнее. Можно импровизировать, но финалы таких историй уже давно прописаны и без моих фантазий предсказуемы. Не первый десяток на свете живём, знали, видали… Уж я-то точно. Ты в школе варишься, надеюсь, там атмосфера получше. Хотя почитаешь в Сети, что детки нынешние творят, такой испанский стыд накрывает, не сразу очухаешься, в себя придёшь хорошо если через сутки…

В разговор неожиданно вмешался приятный мужской голос и прервался на полуслове:

– Светлана, пора собира…

Светка оглянулась, кивнула кому-то, затем повернулась обратно к экрану и продолжила:

– Анусик, мне тут подсказывают, что время закругляться. Но напоследок быстренько введу тебя в курс другого очень важного дела. Слушай, только не ругайся сразу, а подумай над инфой, перевари. У нас в редакции появился новый иллюстратор. Хо-лос-той, сечёшь?

Светка мило поджала губы, склонила голову набок и скорчила такую смешную просительную мордашку, что Анечка скривила такую же в ответ.

– Я как узнала, что он без половинки, почему-то сразу подумала о тебе. И ты звонишь! Это по-любому судьба! Он понравится твоей маме, гарантирую стопроцентно, братьям и отцу – тоже. И тебе, – Светка из экрана ткнула указательным пальцем на Анечку, – он понравится – без компромиссов! Знаешь, экземпляр из лимитированной коллекции, есть что-то в нём одухотворяющее, от Пьера Нине. Не тяни, подруга, такой парень долго без пристроя не останется! Смотрю на него и качаюсь… – Она с наигранной опаской посмотрела на дверь. – Надеюсь, мой не слышит, а то начнётся… Им, мужикам, можно красотками безнаказанно любоваться, а нам – вековое табу… Я скину ссылку на его страничку. Не сопротивляйся судьбе – я всё равно вас познакомлю. Анусик, прощаюсь, целую, пока, пока! А насчёт Кирки скажу одно: сериал, похоже, продолжается, и главные серии, поверь, впереди. Привет родителям, загляну как-нибудь!

Экран потух. Анечка поднялась с широкого кресла. Она пыталась понять, как в ней откликнулась история галеристки. Пусто как-то… Даже сочувствие пропало. Точно Светка сказала, в яблочко: такие с торжеством победителя по головам пойдут, без колебаний, без сожалений. Анечка вспомнила взгляд и шипение Киры – стало не по себе. Надо сосредоточиться на хорошем! «Я молодец, не ушла оплёванной, я молодец! – Анечка похвалила себя за отпор. – Я смогла, надо же! Так ей, стерве, и надо!»

Ни капли не сомневаясь в стервозности бывшей однокурсницы, Анечка после услышанного ни минуты не усомнилась в правильности своих слов. Она собрала на поднос посуду и отправилась на кухню.

Анечка по молчаливому договору готовит ужин по выходным. В будни у плиты колдует мать. Субботний вечер всегда особенный. Отец по пути с кафедры покупает «своим девочкам» букет цветов для «жизнерадостного настроения», а мать – слоёный тортик с вишней для «праздника желудка». За Анечкой салат и второе. Надо поторопиться! Что там в холодильнике?

Любовь открыла холодильник. Её ждал сюрприз: приготовленные сыну контейнеры стояли нетронутыми. Денис ничего не ел. Ушёл утром и до сих пор не вернулся? Мать впихнула курицу в морозилку, вытерла руки и направилась в комнату сына. Постель смята – приходил, значит. Ничего не поел. Спешил, что ли? А постель почему смята – спал в обед? Странно… Она подняла с пола подушку, положила её на кровать, стала поправлять простыню и увидела знакомый чёрный блокнот с заложенным карандашом. Любовь не удержалась от привычки, развернула дневник и поморщилась. Рисунок. Новый.

Сырная запеканка по новому рецепту и салат из рукколы с томлёной грушей пришлись всем по вкусу, и родители, не скупясь, хвалили Анечку. За красиво накрытым столом с нежными нарциссами в центре дочь с юмором рассказывала требовательной к слову публике, как прошло её злополучное собеседование. Анечка пропустила выпады о «профессорской дочке» и те многие детали, которые могли бы расстроить отца и мать. Это была совсем другая история, которую дочь придумала для родителей, пока томила в вине грушу и натирала упругий пармезан. В озвученной версии не было ни зависти, ни мести, а только деловой отказ вежливого работодателя соискательнице, не подошедшей на должность.

Пришло время торта и повторяющихся каждую субботу восторгов по поводу нежности крема и аромата вишни. После чая по традиции смотрели смешную комедию. На этот раз выбор был за отцом.

– Нас сегодня развлекает «Труффальдино из Бергамо», – раскланиваясь у экрана, торжественным голосом концертмейстера объявил Андрей Вячеславович.

Жена и дочь благодарно захлопали.

– Лиза, милая, напомни, подзабыл, чей перевод пьесы Гольдони взял Воробьёв[12]? – остановившись на полпути к любимому креслу, спросил неожиданно отец.

– Гальперина, – ответила Елизавета Юрьевна.

– Да, да, Михаила, старею, Лиза, старею! – кряхтел Андрей Вячеславович, усаживаясь поудобнее.

В рассеянном свете дочь украдкой поглядывала на постаревших родителей. Отец слегка наклонился вперёд, чтобы не пропустить любимый момент. Он улыбался. Анечка знала эту особую улыбку отца – улыбку предвкушения.

Тепло нежностью разливалось в груди: «Ну и что, что живу с родителями, живу и буду жить дальше… Нельзя им без меня… И мне без них».

Анечка боялась думать о том, что родителей когда-то не станет. Эта мысль приходила почему-то в те минуты, когда было всё так хорошо, душевно, уютно. «Ещё не время, ещё не скоро», – отогнала пугающие мысли дочь и сильнее прижалась к матери.

Мать правой рукой обняла дочь за плечи. Они смотрели комедию, смеясь над одними и теми же моментами. Отец смеялся тоже, но продержался, как обычно, лишь до середины фильма. Андрей Вячеславович заснул.

Заснула в кресле перед телевизором и Любовь. В библиотеке потаскушки[13] каждый день. Но сегодня они были особенно трудные: пришлось таскать годовые подшивки газет в жёстких картонках, потому что в хранилище обвалился потолок. Руки гудели проводами, спина разваливалась. Любовь обрадовалась тому, что не нужно было думать об ужине, – ноющее тело просило покоя. Она решила убить время за просмотром телевизора, чтобы не уснуть и, как следствие, не проснуться утром слишком рано. Но план не сработал. Сон сморил её сразу. Она проснулась от резкого стука. Что-то тяжёлое свалилось на пол. Любовь нехотя поднялась, заглянула под низкое кресло и застыла на месте. У лакированной ножки лежал чёрный блокнот сына.

Сон испарился. Где-то должен быть карандаш. Мать глазами буквально сканировала каждый сантиметр пола. Вот он – целая гора соскользнула с плеч! Карандаш откатился к торшеру. Любовь засуетилась: сын мог прийти в любую минуту. Она схватила карандаш, вложила его в блокнот и почти бегом, громко шлёпая тапками, понеслась в комнату Дениса.

Блокнот и карандаш на месте. Стоп! Карандаш должен быть обязательно на последнем рисунке! Любовь снова раскрыла блокнот и вложила карандаш между нужными страницами. Взгляд опять остановился на новом рисунке, губы сжались в брезгливой гримасе, навязчивым воспоминанием вернулось первое впечатление: «Что за рисунок?! Неприятный, даже отвратительный… Раньше он подобное не рисовал… Где он только увидел такие пугающе уродливые стулья?!»

Любовь спохватилась и так же быстро, как пришла, покинула комнату сына.

Обещание

Анна Андреевна была права и ошибалась одновременно. Это раньше Денис никого из девушек не выделял.

Всё изменилось 14г2.

В этот день в его жизнь вошла Ника. Вошла легко. Так входит в жизнь человек, которого долго не находишь, но знаешь, что он обязательно есть. У Дениса прежде девушки не было. Он не торопился, ждал её, верил, что сумеет понять, что это она. Внутри жила твёрдая уверенность, что настанет день, когда дороги, по которым ходит она, наконец-то пересекутся с его.

14г2 пересечение свершилось. Сперва они перебрасывались сообщениями, потом Денис стал ждать её после уроков, но не у школы, а на соседней улице. Не договариваясь, они решили, что в школе не будут показывать свои отношения.

Каждое утро он был её будильником. Денис в семь двадцать посылал ей по мессенджеру солнце. Вероника отвечала или зевающим смайликом, или круассаном, или фигуркой бегущей спортсменки. Бегунью Ника присылала чаще всего. Спортсменкой Вероника никогда не была. Бег был ей, по её же словам, противопоказан. Бегунья в послании – это знак, что она проспала, носится как угорелая, спешит, но всё равно опоздает.

Однако Ника не всегда опаздывала. В этот субботний день она пришла в парк намного раньше Дениса. Вероника рассчитала время, чтобы показать себя придирчиво пунктуальной: «Удивлю его, а то всё время опаздываю. Он привык, что я всегда прихожу позже, а сегодня раз – и сюрприз!»

Ника шла по знакомой дорожке. Она заставляла себя думать о приятном: «Все любят вечеринки. Ведь так здо рово веселиться, болтать… Он не откажется. Зачем отказываться?! Я не опоздала – это первый сюрприз, а второй – вечеринка! Всё пройдёт очень легко и бодро!»

Только другие мысли были тяжелее, и они с упорством опытного борца теснили лёгонький сюрприз к краю ринга. Ника нахмурилась: «Зачем я себя обманываю? Зачем? Сюрпризы здесь абсолютно ни при чём! Чёрт меня за язык дёрнул!»

Ника бросила рюкзак на землю. Посмотрела на часы.

«Ох, ничего себе – ещё целый час! Есть время подумать… Ведь можно от всего отказаться! Подумаешь, вечеринка… Нет, назад дороги нет! Я ей докажу! Нечего этой Ольке так со мной разговаривать, как будто я никто…»

Олька – подружка давняя, а теперь бывшая одноклассница из прошлой школьной жизни. Оля пригласила её на день рождения и между делом обронила:

– Вероничка, ты можешь взять с собой друга, будет здо рово! – А потом, многозначительно помолчав, уточнила: – Если он, конечно, есть.

«Как же ты меня бесишь!» – кричало всё внутри Вероники, но она молчала.

Задёргалось левое плечо. Как тогда…

Однажды, ребёнком, летом на даче она поспорила с соседскими девчонками, что пройдёт по узкому бревну над оврагом. Она не раз ходила по этому бревну, а в тот раз упала. Прошло много лет, но Ника помнила, как всё началось с того, что толчками задёргалось левое плечо, что потом оно налилось тяжестью и его стало тянуть к земле. Она напрасно старалась выпрямиться, отчаянно балансируя правой рукой. Потом предательски задрожали ноги, согнулись колени…

Вероника лежала на дне оврага, ещё не чувствовала боли, а только видела над собой довольные смеющиеся лица. Девчонки стояли наверху, на краю, держались от смеха за животы, пальцами показывали на дно и что-то говорили. Вероника не слышала слов – в ушах звенел их счастливый хохот, и с каждой волной этого хохота невидимые тиски всё сильнее и сильнее сжимали её боящееся стучать сердечко. На следующий день тихоня Вера призналась Нике, что девчонки специально её подзадорили, чтобы увидеть, как она «в новом платье барахтается в грязюке».

«Что меня бесит больше? Снисходительность или её уверенность, что у меня никого нет?!»

Вероника, пытаясь унять плечо и противную дрожь в коленях, как можно беззаботнее, ровным голосом ответила:

– Конечно, есть! Я обязательно приду вместе с ним!

В телефоне подруги воцарилось молчание: сто пудов, самодовольная Оленька переваривала информацию и боролась с любопытством! Вероника торжествовала. Пульс в плече успокоился.

«Ну что, получила, коза самовлюблённая!» – Всё внутри Вероники ликовало.

Но миг ликования и торжества был кратким.

– Вот и познакомимся, – не сразу придя в себя, выдавила всё ещё обескураженная Оля. – Раз ты его прятала от меня столько времени, значит, он стоит того. Надеюсь, он меня поразит. Ник, ты не обижайся, но раньше тебе парней не приходилось выбирать. Вспомни хотя бы ту вечеринку…

Копьё опять попало точно в цель. Вероника схватилась рукой за ворот тонкой футболки, словно пыталась ослабить невидимую удавку. Получилось не сразу. Она наконец вспомнила, как дышать. Задышала часто, глаза забегали, и, пока она собиралась с мыслями, подруга быстренько простилась и бросила трубку. Оленька знала, когда и как наступать на больную мозоль.

«Коз-з-за заносчивая!» – Злоба занозой вонзилась в сердце Ники.

Олю Вероника знает с детского сада и всегда была в тени своей подруги. У Оли от природы талант всем нравиться. У Ники такого таланта не было. Олю на всех утренниках ставили в первую линию. Нику ставили тоже, но лишь потому, что подруга просила воспитательницу и та не могла отказать своей любимице. В школе Оля продолжала купаться в любви и обожании, а Ника – оставаться её тенью.

Та вечеринка!

Веронику начинало трясти, когда она вспоминала ту злосчастную тусовку.

Вечеринка в День святого Валентина была в разгаре, и неуклюжий добряк Максим из параллельного класса напился. Наверное, впервые. Но это полбеды. Он ходил за Никой повсюду, как телёнок на привязи. Ника топала на него, фыркала, но он не отлипал.

– Отстану, Ника, только потанцуй со мной, всего один танец… Пожалуйста! И я испарюсь…

– Ладно, только один, и без глупостей!

Он засветился, даже на минуту протрезвел. Стараясь не качаться, он с высоко поднятой головой повёл Нику в самый центр. Вероника подняла на него глаза и оробела. Лучистая нежность его взгляда, тёплая, трепетная, заставила сердце биться как-то по-другому. Максим наклонился – выпитое пиво и её смущение подтолкнули к признанию. Но, увы, произошло то, что стало событием вечера. Максима стошнило, и по закону подлости, научно не подтверждённому, но действовавшему всегда безотказно, стошнило не абы на кого, а на соседнюю пару, точнее – на дорогое платье Оленьки и белоснежные кроссовки её кавалера…

Если память воскрешала ту вечеринку, то Ника почему-то видела одну и ту же картину: она в грязи лежит на дне оврага, а над ней давящиеся от смеха подруги и разгневанное лицо Оленьки.

«Мне нужно уговорить Дениса прийти на эту вечеринку любой ценой. Что в этом такого? Это же так естественно – пойти со своей девушкой на вечеринку! Ведь он мой парень, а я его девушка. А вдруг, вдруг он так не думает?..»

Вероника сжала веточку, подобранную ею по дороге, так сильно, что она хрустнула. Тонкие листочки встрепенулись. Взгляд Ники с веточки упал на часы – глаза округлились, потом часто захлопали. Ника поднесла часы к уху – идут. Она снова посмотрела на часы, по сторонам, потом опять на часы – Денис опаздывал. Неужели он забыл о встрече?!

Денис проспал. Проснулся случайно от сработавшей за окном чьей-то сигнализации.

«Ника всегда приходит минут на сорок позже. Я не опоздаю!»

Он почти бежал. В голове непонятным образом родилась мысль, что чем быстрее он доберётся до трёх берёз, около которых они всегда встречались, тем легче будет рассказать Нике о стульях, запятых и принятом решении. Тепло апрельского вечера подбодряло его. Мягкий ветерок подгонял, порывами касаясь лица.

«Я расскажу ей всё сейчас, а в понедельник – Сергею», – твердил он себе.

Денис споткнулся о лёгкое дуновение ветра. Глаза отказывались верить, но, как намагниченные, не могли оторваться от белых стволов берёз. Так и есть, ошибки нет. Он закрыл и открыл глаза. Ника на месте. Ника ждёт! От неожиданности Денис сбился с быстрого шага.

Ника увидела его. Помахала прутиком, на котором не осталось ни одного листочка.

«Опоздал и даже не спешит», – холодной змейкой проскользнула неприятная мысль.

– Ник, я проспал: вырубился после конкурса… – с ходу признался Денис.

Прутик выпал из рук Ники. В ушах эхом зазвенели его слова.

«Конкурс! Как я могла забыть о конкурсе?! Вот чёрт! Это же так важно!»

– Прости, надо было будильник поставить, – извинялся Денис.

Вероника улыбнулась. Он стиснул её в объятиях и оторвал от земли.

– Как конкурс? Расскажи. Трудно было?

Денис попытался улыбнуться в ответ.

– Ничего, так себе. Кажется, я не… Я не…

У Дениса в животе опять заворочался противный комок. Решительность первой просеялась через сито тревоги, разлетелась прахом по воздуху, оставив на донышке лишь частые крупинки сомнений: «Я должен ей признаться. Сейчас или никогда. Давай! А вдруг она…»

Пульс, как частый град, застучал в висках – хотелось прижать их ладонями и унять. Денис собрался духом, но слова Ники остановили его.

– Знаешь, дойти до финала – это уже круто! А я трусиха, конкурсы не для меня, а ты даже побеждаешь, – без тени зависти восхитилась Ника.

Денис отвёл взгляд и после глубокого вдоха-выдоха спросил:

– Куда пойдём? Может, по центру прогуляемся?

Ника обрадовалась. В голове замелькал яркий калейдоскоп возможностей: «На качелях и каруселях всегда весело, можно попытаться заикнуться о вечеринке, или в кафе – в нём за мороженым есть шанс, а ещё концерты уличных музыкантов. Надеюсь, наш любимый гитарист сегодня на месте».

У Дениса была своя примета: если гитарист сыграет «Promise» Акиры Ямаоки, то всё сложится. Ника знала об этом. Всегда, когда звучала эта мелодия, она чувствовала, как меняется его настроение.

Надо соглашаться, в центре будет проще обо всём рассказать.

– Ок, давно мы никуда не выбирались! Слушай, может, на следующих выходных сходим в интересное место, – неожиданно даже для себя предложила Ника и застыла.

Денис сморщился в ту же секунду. В следующую субботу объявление результатов.

Ника увидела его поджатые губы и сразу отступила. Она лихорадочно соображала, как вырулить, чтобы ничего не испортить, и нашла:

– Слушай, я пропустила, так какая тема была на конкурсе? Прости, выскочило из головы.

У Дениса скрутило живот. Он подхватил рюкзак и, пряча глаза, быстро ответил:

– Ты не пропустила, ты не спрашивала.

Он открыл рюкзак, вытащил толстовку, но надевать не стал.

«Чёрт, получилось, будто я её упрекаю. Сам убегаю от темы, а выходит… Надо прекращать!»

Денис посмотрел на девушку. Она стояла с виновато опущенной головой.

– Прости, – всплеснув руками, заизвинялась Ника, – у тебя такой день, а я болтаю о чём попало, не по делу…

Её щёки пылали. Неудовольствие собой захлёстывало её. «Дура, – ругала она саму себя, – мы столько говорили о конкурсе до конкурса, а теперь что ты несёшь, о чём думаешь?! Как не облажаться перед подругой? Да ты её почти полгода не видела, знать не знала!»

Денису стало стыдно за вырвавшийся упрёк. Чтобы сгладить вину, он мягко спросил:

– На карусели? Пойдём или поедем?

– Давай поедем!

Он взял её за руку, и они медленно пошли к остановке.

«В автобусе куча народу, и он поэтому обычно молчит. Вот я и соберусь с мыслями, а потом скажу ему честно о дне рождения», – с облегчением думала Ника.

«На каруселях будет весело, вот тогда я всё ей и расскажу, непременно, а пока успокоюсь», – с облегчением думал Денис.

В автобусе Вероника и Денис не перебросились ни словом.

Она: «Почему всё, что просто, бывает таким сложным?! Я сто раз говорила, тренировалась целый день, как скажу ему, а теперь не могу и слова из себя выдавить. Откажется – мир ведь не рухнет! Или рухнет? Эх, был бы у меня помощник, как в сказке. Хоть какая-нибудь мышка-норушка, что ли! Не можешь сама сказать – посылаешь её. Даёшь ей задание или инструкции. И пусть она выкручивается как хочет, но всё сделает.

Может, Яндекс когда-нибудь изобретёт новую Алису, и она будет выполнять эту невыполнимую миссию. Было бы здо рово… Почему я не уверена?.. Почему я сомневаюсь? Разве он меня не поймёт? Почему я сомневаюсь, что он согласится? Вдруг он посчитает меня хвастунишкой? Наверное, лучше не пытаться, лучше забыть об этом обещании, отказаться, сказать Оле, что заболела…»

Ника представила сочувствующую гримасу подруги, подтверждающую собственную догадку: «Ха-ха, никакого парня у тебя, врушка фиолетик, нет и не было!»

«Это опять поражение, опять… Нет, я попробую! – Она посмотрела на Дениса и решила не отступать. – Будь что будет!»

Он: «Почему всё, что просто, бывает таким сложным?! Я был так уверен, что скажу ей всё сразу, а теперь не могу и слова из себя выдавить. Есть такие супермены… Они ничего не боятся, быстро принимают правильные решения и не отменяют их – как это легко у них получается! Да, я не супергерой, но и трусом быть не хочется. Особенно перед ней! Хватит того, что я сегодня записал себя в подонки и мерзавцы».

Он закусил нижнюю губу добела.

«Пусть все меня осудят, но она, она пусть поймёт. – Он внимательно посмотрел на Нику. – А поймёт? Вдруг она посчитает меня подлецом? Ведь есть за что… – Он снова посмотрел на Нику и подумал: – Вдруг не захочет больше знать меня…»

Какая-то женщина попросила его подвинуться, чтобы пройти к выходу. Денис её слов не услышал. Протискиваясь мимо, она грубо толкнула его – он даже не повернулся.

«Всё равно надо сказать, и я скажу, а там будь что будет».

Из автобуса вышли двое с одним твёрдо принятым решением: в этот вечер всё рассказать друг другу.

Но дальше всё пошло не так. Аттракционы были полны людей – не протолкнуться. Пошли к любимому кафе за мороженым – музыка гремела так громко, что они не слышали друг друга. Пошли в сквер – нет ни одной свободной скамейки. Они обрадовались, увидев любимого гитариста на плетёном стульчике, но он решил поэкспериментировать и в этот вечер, как назло, играл что-то новое. Денис и Ника долго ждали любимую композицию – напрасно!

Денис ругал себя за то, что предложил эту поездку, Ника – за то, что согласилась. Он держал Нику за руку и чувствовал её напряжение. Они уже почти вышли из сквера, как заметили новый пункт проката самокатов.

Ника любила самокаты с детства. Ей легко и быстро подобрали самокат, и она с нетерпением ждала Дениса. Ему повезло меньше: подходящего под его рост самоката не было. Работник предложил ему выбрать из того, что осталось. Денис взял первый попавшийся, лишь бы не расстраивать свою девушку.

– Догоняй! – бросила Ника.

Как только Вероника поставила ногу на деку самоката, она почувствовала свежесть апрельского вечера. Тёплый ветерок подзадоривал: то увлекал за собой, то становился препятствием, с которым она шутя справлялась. Она катилась легко, всё быстрее и быстрее. Тяжёлые мысли отступили. Пробуждались другие – нежные, чистые. Они как неясные звёзды, которым только предстоит разгореться… Их пока не видно, но они уже есть. Они зовут к себе надеждой, появляются и вдруг снова исчезают. Надо подождать, они вернутся…

«Я глупая, ведь по большому счёту я везунчик. Мне повезло перевестись именно в эту школу, именно в этот класс. У меня есть Денис и…»

Руль подозрительно затарахтел. Ника попыталась удержать его – не вышло. Лязгающий металлический звук резал слух. Ника нажимала на тормоза, но самокат не подчинялся, набирая скорость. Гуляющее переднее колесо, казалось, вот-вот пробьёт крыло. Нике стало страшно. Она понимала, что надо прыгать, но страх прочно приковал руки к дребезжащему рулю. И тут Ника совершила ещё одну ошибку: она оглянулась.

Денис не любил кататься ни на самокатах, ни на велосипедах, ни на мопедах. Был абсолютно равнодушен. Он раздражался, когда любители двухколёсных разъезжали посреди толпы, жали на звонки, требуя дороги. Увы, отдельных дорожек для них не было. И в этот раз он тоже чувствовал раздражение: Ника без труда лавировала среди людей – она маленькая, юркая, ей хорошо, – а он видел одни препятствия: молодые мамы с колясками, пухлощёкие малыши, которых не сразу заметишь, чьи-то пёсики, норовящие схватить за штанину… Ещё масла в огонь подливал тот факт, что он всегда отставал и боялся потерять Нику из виду. Вот и сейчас она умчалась далеко вперёд. Сперва Денис держал в поле зрения её жёлтый шлем, но потом запомнил только направление, в котором она скрылась. Он вёл свой самокат настолько быстро, насколько мог.

Когда людей стало меньше, он поправил своего конька и стал набирать скорость. Он увидел сперва жёлтый шлем и по дёргающейся фигурке понял, что Ника вот-вот упадёт. Он стал гнать изо всех сил. Сердцу в груди было тесно. Он боялся оторвать взгляд от Ники, словно от этого зависело, упадёт она или нет.

«Держись, держись», – повторял он про себя. Прыгать уже было опасно.

Он боялся крикнуть, чтобы она не оглянулась. Но она оглянулась.

Когда она падала, ему казалось, что он падает вместе с ней. Он был недалеко, но помочь ей ничем не мог.

Денис на ходу отбросил самокат и бросился к Нике. Он хотел помочь ей встать, но она стала отбиваться от него, как от незнакомца. На руках были длинные бороздки ссадин, словно по ним с силой провели грубой металлической расчёской. На губе – пятнышко крови.

– Где ты был? Где? Почему тебя нет тогда, когда очень нужно?!

Ника еле сдерживала слёзы. Она прилагала все усилия, чтобы не расплакаться. Денис беспомощно и виновато смотрел на девушку. Он сто раз читал, видел в кино, что в таких ситуациях юноши чувствуют себя не в своей тарелке, и всегда ему казалось, что это преувеличение, обычный режиссёрский трюк. Но вот ситуация с ним самим – один в один, как в книжках и фильмах, – и что делать, не понять. Все советы зайцами выскочили из головы.

Денис осторожно обнял её за плечи.

– Ник, ты чего? Болит? Где болит?

Она отрицательно закачала головой. Её плечи тряслись, он прижимал её к себе и старался объятием унять её дрожь. Она не сопротивлялась.

Вероника помнила себя в момент падения. Но это было другое падение. Ей казалось, что она по склону улицы опять летит в тот овраг, что она опять завязнет в грязи, что опять вернётся то унижение. Она боялась открыть глаза, чтобы не увидеть смеющихся соседских девчонок, среди которых и в этот раз непременно должна быть Оля со своим проницательным взглядом и улыбкой-ухмылкой.

Все обиды уплывавшего дня разом накатили на неё, и, не справившись с ними, часть из них она обрушила на Дениса. Это принесло облегчение вперемешку с угрызениями совести и придало решимости.

– Обещай мне, что ничего не изменится после того, что я тебе скажу. – Ника внимательно смотрела на Дениса. Влажные глаза глядели требовательно, но с надеждой.

Денис кивнул.

– Нет, скажи вслух, – настояла Ника.

– Я обещаю, – сразу, без промедления, согласился Денис.

– Нет, – закачала головой Ника, – скажи полностью. Это очень важно.

– Что сказать?

– Скажи полностью: обещаю, ничего не изменится.

Денис повторил слово в слово:

– Обещаю, ничего не изменится.

Ника размазала ладонями слёзы по лицу. Выпрямилась солдатиком. Сглотнула и начала:

– Я похвасталась перед подружкой, что у меня есть парень и что я приведу его в следующую субботу на её день рождения. Я целый день пытаюсь сказать тебе, что я очень хочу, чтобы ты пошёл со мной в следующую субботу на этот дурацкий день рождения.

Вероника перевела дыхание и посмотрела на Дениса. Он молчал, ожидая, что будет продолжение. Нике показалось, что он осуждает её, и она заторопилась:

– Я знаю, что ты не любишь тусовок, шумных компаний и всё такое. И мне нужно было спросить сперва тебя. Но я…

– Ника, ты знаешь…

– Не перебивай меня! – категорично остановила его Ника. – Я не вышла ростом, и я обычная. А она, моя подруга, – красавица! Все всегда обращают на неё внимание! Её всегда выделяли, а я… – Ника смолкла, но спустя пару мгновений продолжила: – Ты представить себе не можешь, как тяжело, невыносимо, когда тебя не замечают! Как паршиво, когда на тебя смотрят, но не видят… Понимаешь?! Взгляд как по стенке… Но ведь я не стена! Я даже волосы покрасила в необычный цвет, чтобы хоть чем-то выделяться. Я и учусь средне… Я и друзей не умею заводить… А у неё куча подруг, парней меняет, и все они красавцы и спортсмены, она ещё и отличница. Всё у неё всегда получается, а я… – Вероника остановилась. Она склонила голову и, помолчав минуту, мечтательно произнесла: – Ты знаешь, так хочется, чтобы кто-то сказал тебе: «Вау, ты клёвая! Я просто тащусь от тебя!» Это глупо, знаю, но очень хочется… Знаешь, я ничего не могу с собой сделать, вот, мечтаю о такой глупой глупости. Чтобы ты пришла, и тобой залюбовались, восхитились, чтобы тебя заметили. Ну и что, что у тебя мало что в жизни получается, может, даже и не получится потом, это не так важно. Хочется, чтобы были моменты, когда на тебя смотрят с обожанием, восторгом… Когда тебя видят, радуются тому, что ты есть. Это такие моменты… За них можно зацепиться… Ведь так обидно, когда смотрят и не видят… Словно тебя нет…

Ника перевела дыхание и, глядя Денису прямо в глаза, на выдохе призналась:

– У меня парня до тебя не было. Меня всегда не замечали. Всегда… Отец называет меня красавицей, но это не в счёт. Даже если я была бы крокодилом с кривыми зубами и драным хвостом, он бы всё равно так меня называл. Вот я и сказала Оленьке, что приду с тобой. Мне нужно было доказать ей, что меня тоже заметили, что я не пустое место, что меня видят, что я чего-то стою… Доказать ей… нет, не ей – себе!

Ты красивый, девчонки бы ахнули. Я так радовалась, когда в самый первый день ты дал мне свой телефон. В первый день! Ты ничего не знал обо мне… Ни-че-го! Ты меня заметил! И тебе было на всё плевать! Я дома на кровати скакала так, что в потолке и матраце дырки пробила. Даже маму напугала. Я показывала ей твою эсэмэску сто раз! В тот день я поняла наконец, что значит быть по-настоящему счастливой. А потом опять непонятное: почему-то в школе мы друг к другу не подходим. Может, ты стесняешься меня? Не знаю… Ну почему так?! Почему всё так сложно, ведь должно быть легко, – я не могу понять, я так запуталась…

Она встала. Оглянулась на Дениса. Тот смотрел на нее так, как будто не узнавал, как будто она заново родилась и теперь перед ним совсем другой человек. Ника молчала, ждала, затем безнадёжно махнула рукой, вяло улыбнулась ему и сказала упавшим голосом:

– Я что-то много всего наболтала, смешала всё в кашу. Забудь об обещании… Забей на всё… Как-то глупо вышло…

Она подобрала вещи и пошла.

Мысли в голове Дениса неслись ураганом, закручивались смерчем. Он вырвался из этого мысленного торнадо и бросился за Вероникой. Она должна была вот-вот свернуть за угол. Ему вдруг стало холодно – показалось, если она свернёт, а он не успеет, то он её потеряет. Он бросился бежать, забыв, что можно позвать, окрикнуть…

Он успел. Потому что очень хотел. Догнал её перед самым поворотом, остановил, обнял, и они оба замерли. Потом он повернул её к себе и, не отрывая от неё глаз, тяжело переводя скачущее дыхание, сказал:

– Ты клёвая! Я просто тащусь от тебя!

В её глазах заблестели слёзы. Она зажмурилась, сжала губы, потом захлопала мокрыми ресницами, замотала головой.

Денис перевёл дыхание и снова повторил, но уже громче и чётче:

– Ты клёвая! Я просто тащусь от тебя!

Ника обняла его, а он продолжал:

– Я пойду с тобой на эту дурацкую вечеринку, потому что ты самая-самая клёвая на всём белом свете, и я просто тащусь от тебя! Я буду подходить к тебе на каждой перемене, и ты станешь отбиваться от меня, как от назойливой мухи. Я буду рассказывать тебе обо всём, что со мной происходит, без тайн, и ты будешь умолять меня заткнуться. Я буду с тобой всегда, потому что ты особенная! Верь мне! Верь! Верь! Слышишь?

Она закивала так часто, что ему стало щекотно.

Они вернули самокаты. Когда шли через опустевшую площадь, в свете одинокого фонаря увидели знакомого гитариста. Он сидел один на плетёном стульчике и, склонившись над гитарой, играл «Promise».

Ника остановилась. Положила руку на плечо Дениса и спросила:

– Ты танцуешь?

Он протянул руку в ответ.

– Плохо, но надо срочно научиться до следующей субботы.

– Тогда приступим!

Денис проводил её до дома.

– У меня нормальный вид? – спросила она. – Не хочется зарёванной заходить.

Он посмотрел, улыбнувшись, отрицательно покачал головой. Ника вытащила бутылку воды, умылась.

– Так лучше?

– Да, – ответил он.

– Завтра придёшь? – спросила она.

– Конечно, я с Димоном утром встречаюсь, а потом зайду за тобой. Мне нужно тебе рассказать важное.

– Расскажи сейчас, – оживилась она.

Денис улыбнулся.

– Нет, лучше завтра, это терпит.

Подарок

Денис открыл глаза. Апрельское утро яркими лучами заглядывало в комнату.

«Можно ещё поваляться, всё равно Димка опоздает», – подумал Денис, но всё же поднялся. Опаздывать он не любил.

«Опять облом», – понял Денис, когда издали увидел красную ветровку Димки.

– Димон, привет! Давно стоишь? – спросил Денис.

– Да нет, конечно, ты ж меня знаешь! – улыбнулся друг. – Собаке скажи спасибо. Разбудила меня ни свет ни заря. Какой бы собачий переводчик объяснил ей, что выходные – это выходные!

Они пожали друг другу руки и пошли к торговому центру.

– Кому подарок? На день рождения Ленке, кажется, в октябре покупали или я что-то перепутал?

– Не перепутал! Решил без повода. Всё же повод, наверное, есть. Хочу сделать что-нибудь приятное… Депресняк у неё.

Димка замолчал. Друзья остановились перед светофором. Загорелся зелёный. Денис осторожно спросил:

– Из-за экзаменов? Переживать вроде причин нет…

– И да, и нет. Родители прессуют. Хотят, чтобы она шла в институт, в финансовый, а Ленка сопротивляется. Мечта у неё – оркестром дирижировать.

– Ничего себе! – Денис присвистнул. – Мечта крутая… Ленка даёт!

– Крутая, да не для всех. Отец в банке работает. О музыке даже слышать не хочет… Мать тоже. Скандалы каждый день… Вчера звонил, а она плачет – опять поругались… Совета у меня просит…

– А ты что? – с тревогой спросил Денис.

– Говорю: терпи. Год проучишься, восемнадцать стукнет, и тогда можно будет гнуть свою линию.

– А Ленка?

– Говорит, что целый год – это вечность и она не выдержит. Придумала план, а у меня от него волосы дыбом. Хочет завалить экзамены… Думает, что родителям деваться некуда будет. Вот тогда она и рванёт в музыкалку… Мне страшно подумать, что отец с ней сделает… Он сразу поймёт, что она спецом так сделала!

– Да, невесело! Не хотел бы я быть на её месте, – согласился Денис.

В отделе подарков с утра ещё никого не было. Молоденькая веснушчатая продавщица несмело шагнула в их сторону, выпрямилась и, полыхая, как утренний пион, только через минуту проговорила:

– Здравствуйте! Кому подбираете подарок?

– Девушке, – приветливо ответил Димка, всем видом показывая, что примет любой совет с благодарностью.

Веснушка – так назвал её про себя Денис – весело топнула ножкой, замахала маленькими кулачками у подбородка, но тут же смутилась и приняла серьёзный вид. Она поправила шейный платок униформы и, виновато улыбаясь, произнесла:

– Простите, я сегодня лишь второй день работаю. Практика у меня. Все со вторника начали, уже осмотрелись. Ну а я, как всегда, не вовремя заболела и начала только вчера, с опозданием. – Веснушка перевела дыхание и горько улыбнулась. – Вчера, в субботу, в хороший день людей было много, а я ничего не смогла продать.

Веснушка замолчала, смутившись выплеснувшейся откровенности, но Димка и Денис слушали с таким вниманием и сочувствием, что растопили её сомнение. Пион снова заполыхал: глаза разгорелись лучистым блеском, на румяных щеках и носу веснушки стали ярче, голос звонче.

– Девчонки утешают, говорят, что хорошая примета, если первый покупатель – мужчина. Я так вчера себе и загадала, но усложнила, что всё у меня будет хорошо, если сегодня первый посетитель будет мужчиной, ищущим подарок для девушки. И вот, – сияющая Веснушка, довольная тем, что загадала, усложнила и не промахнулась, показала рукой на Димку, – примета начинает сбываться.

Прибежала ещё одна бойкая продавщица, наверное, тоже практикантка, и они, перебивая друг друга, стали спрашивать, какая у него девушка, чем увлекается, что любит, что не любит и тому подобное. От внимания Дениса и Димки ускользнул момент, на котором продавщицы решили, что Димке нужно в отдел плюшевых игрушек.

В отделе игрушек Денис не был сто лет. Ему захотелось выскочить оттуда в первую же минуту. В царстве полосатых тигрят, белых медвежат, кошечек с мигающими голубыми глазками и прочей живности он почувствовал себя заложником в каком-то бутафорском зоопарке. Но всё же вспомнил, зачем он здесь, поэтому решил просто ходить за Димкой.

Первым делом Веснушка порекомендовала «последний писк». Лидером продаж оказался белый гусь-обнимусь. Обнятый гигантским гусём Димка спрашивающим совета взглядом посмотрел на Дениса. Исполинский гусь Дениса не впечатлил.

– Слишком большой, мне кажется. Для ребёнка…

Димка перестал обнимать гуся, за крылья бережно положил игрушку на скамейку, но не отдал Веснушке. По провожающему взгляду было понятно, что он сомневается или даже не согласен с другом.

– Что-то в нём есть… Милый, мягкий. И задумка прикольная. Не исключено, что Ленка его заценила бы и даже обрадовалась… Девчонкам обычно нравятся такие штуки.

Он теребил подбородок, его взгляд продолжал скользить по огромной птице, не помещающейся на скамейке.

– Хотя ты прав, слишком большой… – всё-таки решил он и на всякий случай отодвинулся от белоснежного гиганта с оранжевыми лапами.

Денис предложил:

– Давай спросим – может, есть поменьше.

Мелкие версии гуся покупателей не впечатлили. Эффект не тот. Здоровенный гусь смотрелся как-то интереснее. Затем Веснушка притащила большого белого медведя с красным бантом, потом важного шотландского котика в твидовом костюме. Парад игрушек не прекращался. По очереди перед Димкой на скамейке появились толстенький бегемотик, пушистая лама, весёлая свинка Пеппа и даже крокодил с красными треугольными зубами в мягкой пасти. Денис вспомнил слова Вероники об отце, и крокодил стал чуточку роднее…

Уставший Димка пытался сказать, что игрушки его не интересуют, но девушки его уже не слышали. Они, поднимая игрушки над головой, показывали их друг другу, смеялись и весело болтали. Казалось, они выбирали подарок для себя, а не для покупателя.

– А что покупают чаще всего? – напомнил о себе Денис.

Принесённый Веснушкой розовый Лабубу стал последней каплей.

– Нет, это совсем не то, – только и сумел выдавить из себя Димка.

– Ваша избранница блондинка или брюнетка? – неожиданно спросила несдающаяся Веснушка.

Вопрос ввёл парней в тупик: какой же свой цвет волос у Ленки? Она меняла цвет волос почти каждый месяц, и Димка впервые задумался: а какого цвета волосы у его девушки?..

Бойкая продавщица молчание поняла по-своему и выпалила:

– У девушки нет волос вообще? Это сильно! Смелая у вас избранница! Девушки без волос – это сейчас новый тренд, новая индивидуальность, особый культурный контекст…

Денис представил Ленку лысой и расхохотался, конечно же про себя.

– Нет, волосы у неё на месте, – повысив голос, ответил Димка и отвернулся.

В магазин вошла пара: отец держал за руку девочку с блестящей короной в рыжих волосах. Маленькая принцесса остановилась, обвела всех испуганными глазами и обхватила ногу отца.

Продавщицы переключились… Денис и Димка выскользнули из магазина.

– Вот скажи мне, как они могут потом называть её «бестолочью неблагодарной», говорить ей, что она «дура набитая» или «тупая авоська»? – вдруг зло спросил Димка.

Денис, сбитый с толку, не понял:

– Ты о ком?

– Я о них – об этих папашах. – Он кивнул в сторону отца и девочки. Отец держал дочь на руках. – Смотришь и не налюбуешься. А потом, через десять лет, куда девается эта любовь потом?! Как у них язык поворачивается говорить: «Да ты оркестр своей рожей распугаешь, а повернёшься к зрителям – и их». Что меняется? Куда девается эта любовь?!

Димка не отрываясь смотрел на отца и дочь.

– Дочь выросла, стала думать по-своему, выглядеть так, как ей хочется, и это всё изменило? Да и не изменило, а отменило! Ведь он, отец, тоже взрослеет! Или не взрослеет? Он ведь тоже изменился. Или у них ничего не меняется?!

Денис наконец понял, о ком шла речь.

– Если мой отец так будет с Нюськой разговаривать, я… – Димка запнулся.

Нюська – младшая сестрёнка Димки. Если бы Денису предложили вручить «Оскар» самому заботливому брату, он бы, ни секунды не колеблясь, отдал бы статуэтку Димке. Старший брат знал о своей Нюське всё: расписание школьное и внешкольное, водил её три раза в неделю на гимнастику, терпеливо делал с ней уроки и даже позволял немножко играть на его гитаре. Каждое утро он провожал её – Нюська училась в гимназии с языковым уклоном, – а сам безбожно опаздывал.

– Если мой отец так будет с Нюськой разговаривать, я её заберу, – твёрдо заявил Димка.

Денис похлопал своего друга по плечу:

– До этого дело не дойдёт, у тебя и Нюськи нормальный отец.

– Да, у моего крыша не должна дать такую мощную течь, – улыбнулся Димка.

Ноги принесли их к магазину бижутерии. Переглянувшись, они вошли в незнакомое царство брошек, заколок, ободков и прочей девичьей радости. Продавщица с татуировкой феникса порекомендовала присмотреться к браслетикам:

– Это беспроигрышный вариант. Кольца нужно мерить, серьги – подбирать под овал лица. С ними угодить трудно. А браслеты благодарные, всегда попадают. О чём мечтает подруга?

– О музыке.

– Тогда это то, что надо.

Она протянула браслет. На тонком ремешке качались разные музыкальные инструменты: миниатюрная лаковая скрипка, коньком изогнутый саксофон, чёрная брутальная гитара и даже крошечный пузатый барабан.

Димка расплылся в улыбке.

– Пусть пока рулит этим оркестром!

Довольный покупкой, он бережно опустил подарок в рюкзак.

Они вышли и снова встретили отца с дочкой. Маленькая принцесса обнимала папу и большого гуся. Димка отвернулся и предложил «ударить по пицце голодным желудком».

В ресторанном дворике они с трудом нашли свободный столик. Запахи напомнили Денису о том, что он толком ничего не ел со вчерашнего дня. Желудок тоже очнулся от запахов и, как властительный жрец, требовал жертвоприношений. Жертва готовилась слишком долго. У Дениса от голода и ароматов даже начала кружиться голова. Он нёс пиццу к занятому Димкой столу, и этот путь показался ему о-очень долгим. Вот и столик!

Тёплый запах теста и копчёной колбасы щекотал нос. Только друзья принялись за еду, как к ним неожиданно подсел коренастый паренёк в чёрной футболке.

– Здоро во, пацаны! Как жизнь?

Друзья переглянулись. Коренастый представился:

– Я Влад. Мы с тобой вчера на конкурсе виделись. Ты Денис, правильно?

Денис вспомнил паренька, сидевшего в соседнем ряду, и качнул головой. Димка подал руку.

– Дима.

Крепко сбитый, с массивной головой и вдавленным носом, Влад запомнился Денису тем, что походил на бульдога.

– О чём вчера писал? – без вступлений начал Влад и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Жесть что было! Правда? Я писал, пыжился, всё равно мало слов родил. Тема дурацкая такая: вроде простая, а начал писать – не о чем. Ну да, изменился мир, да, анимация улучшила многое… Продажи бизнесу повысила, – кривая улыбка скользнула по губам Влада, – а ведь надо было не об этом писать, а что-то с замахом на великое, глобальное…

Влад без приглашения схватил кусок пиццы и, дуя на толстые пальцы, стал есть. Горячая пицца обжигала руки, но он не сдавался. Своей тарелки у него не было, приходилось попеременно дуть то на пальцы, то на румяную корочку.

Денис вилкой ворошил пиццу, медленно вытаскивая розовые кружки помидоров на один край тарелки, колбасы – на другой.

Влад взглядом поискал салфетку, нашёл её возле стакана Дениса, подтянул её к себе за тонкий край. Денис не сводил глаз со своей тарелки. Влад вытер руки и, похлопывая по животу ладонью с сапёрскую лопату, откинулся на спинку пластикового кресла.

– Я на победу не рассчитываю. У нас шансов нет совсем. – Он дотянулся и потрепал Дениса по плечу. Денис отстранился. – Всё давно в кармане у Листанова. Он в фаворитах. А мы так, для антуража…

Димка посмотрел недоверчиво на Влада, потом на Дениса и отложил кусок.

– С чего это вдруг? На этом конкурсе, я слышал, всё по чесноку.

– Раз на раз не приходится. У Листановых бабок куры не клюют. Он с такими преподами за такие серьёзные деньги занимается! А мы что? Я вообще, наверное, никуда не поступлю…

Он с надеждой посмотрел на Дениса. Тот не отрывал взгляда от тарелки. Его правая бровь задёргалась, Денис поспешно приложил руку ко лбу.

Димка спросил:

– И чего раньше времени киснуть? Ты же отборочный тур прошёл. Значит, соображаешь.

Влад зло ответил:

– Кисну, да, кисну! На отборе повезло. Хочется в приличный вуз на бесплатку проскочить. А там одни мажорчики, вроде этого Серёги, богатенькие да тупенькие. Всё для них… Перед баблом любые двери нараспашку…

Димка оторвался от пиццы и возразил:

– Не вали всех в одну кучу! Серёга – наш одноклассник, мы его с детства знаем. Он нормальный пацан. Богатенький, но не тупенький! Да, при деньгах, но отцовским кошельком нигде не машет. Сам всё делает.

Влад проигнорировал слова Димки:

– Мне так вчера хотелось ему напакостить, подкинуть подарочек, чтоб слетел со всех своих золотых орбит. Вот честно, пацаны, говорю. Такая злость на меня напала. Я сижу, такой весь потерянный, ничего в башку не лезет. Смотрю, ты, – Влад кивнул на Дениса, – тоже мозги ломаешь. А этот богатенький Буратино строчит как пулемётчик. Ещё лыбится так… довольно! Посмотрит на свой лист и лыбится ему. Я подумал: сволочь, тему, наверное, заранее узнал… Подготовился. За хорошие деньги лазейку всегда найти можно. А тут на кону будущее сыночка. Отец наверняка раскошелился! К гадалке не ходи…

Димка раздражённо отодвинул от себя тарелку, на освободившемся месте, как примерный ученик на уроке, положил одну руку на другую и, немного наклонившись вперёд к незваному собеседнику, сквозь зубы процедил:

– Ты прям чересчур против Серёги гонишь. Не нравится мне это. Повторяю: нормальный он пацан! Свой котелок у него хорошо варит. Скажи?

Димка повернул голову к Денису. Денис был белее стола, за которым они сидели. Не дождавшись поддержки, Димка через стол, не мигая, буквально пилил глазами Влада. Влад уловил и дал задний ход:

– Какой защитничек у Листанова нашёлся! – Он взял зубочистку и, ковыряя ею в зубах, сказал: – Не бури, братан, без нас всё пучком у твоего Серёги. Кто ему навредит? Нет таких. Даже я попсиховал и остыл. Жизнь такая. Отхожу, когда надо.

Димка поморщился, но отступление принял и стал молча доедать остывший кусок.

– Ладно, пацаны, пошёл я, спасибо за угощение! – швырнув зубочистку под стол, стал прощаться Влад.

– Давай, – выдавил из себя Димка.

Денис промолчал, только кивнул. Но Владу было всё равно. Он уже был далеко и громко разговаривал с кем-то по телефону.

– Могут же люди и хороший обед, и настроение испортить, – пробурчал Димка. – Ты вот ничего так и не съел.

– Расхотелось, – ответил Денис.

Димка отложил вилку и с сочувствием в голосе произнёс:

– За Серёгу даже обидно. За что ему такое? Ведь ничего он этому Владу не сделал, даже не знает его, – а сколько их, таких вот Владов, желающих ему напакостить. Этот даже не стесняется, признаётся, болтает на каждом шагу, а сколько молчунов?! – Димка поморщился и продолжил: – Молчуны ещё страшнее, исподтишка действуют, только и ждут возможности для этой самой пакости! Что не так с людьми?!

Димка замолчал. Он допил холодный чай и, растягивая слова, словно извиняясь за то, что ещё не сказал и не сделал, произнёс:

– Слышь, я, наверное, всё-таки сбегаю в игрушки. Возьму этого гиганта обнимуся – не могу его никак из головы выбросить! Так и вертится в голове, что он Ленке поможет. Я себя знаю: буду сомневаться, мучиться, если не сделаю.

Димка побежал в отдел игрушек.

Денис остался за столом один. Последние слова друга обрушили его мир. Не только слова… Денис многое бы отдал, чтобы забыть выражение лица своего товарища. Наморщенный нос, презрительно поджатые губы, в которых застыло брезгливое «фу»… Димка будто наступил на собачье дерьмо, почувствовал его запах, и теперь от дерьма этого так просто не отделаться – придётся долго с этим возиться, отчищая ботинки.

Дениса тоже возмутил и нахрап Влада, и бешеная уверенность в том, что Серёга – «тупенький мажорчик». Возмутила и явная зависть к Листанову, бесцеремонно вылезающая из каждого слова. Но больше всего угнетало собственное молчание. Денису хотелось вставить слово, поддержать Димку, быть на стороне справедливости. Но что-то мешало…

Он был словно заперт в тесном сундуке. Поднимал тяжёлую крышку, чувствовал, что есть силы сорвать её, выбраться наружу, расправить руки, ноги, выпрямить спину, насладиться свежестью дня. А когда крышка почти поддавалась, когда щеколды и петли ослабевали, запертый почему-то прекращал попытку и залегал на дно.

«У меня нет права этого Влада осуждать! Он ненавидит, завидует, болтает, он неприятен, в конце концов, но он всё равно лучше меня… Признайся я сейчас Димке в том, что вчера сделал… Он наверняка бы отвернулся от меня. Влад ничего не сделал, а Димке уже противно. А я сделал…»

Денис снова представил брезгливое «фу» на лице друга, и мысль о том, что он дал себе слово признаться Нике, ополовинила его и без того пошатнувшуюся уверенность. Тупым концом вилки он рисовал на столе затейливые, никому не видимые круги лабиринта.

«Я в западне, и нет ни охотников, ни хищников».

Нелёгкие мысли прервал счастливый Димка с белоснежным гусём, на шею которого повязали большой пурпурный бант.

– Ну, пернатый, не подкачай, – говорил птице Димка, запихивая непокорную голову гуся в большой, но всё же недостаточно широкий для такого подарка пакет.

Через несколько шагов любопытная голова уже опять выглядывала из пакета. Гусь смотрел на Дениса, и этот взгляд казался таким сочувствующим, таким понимающим, что Денис не выдержал и перешёл на другую сторону от друга. Но через минуту Димка поменял руку, и пытка продолжилась. Отвлекло лишь то, что они немного заплутали. Лабиринт торгового центра задумывался так, как строятся все заведения подобного типа: входишь быстро – выходишь медленно. Охранник показал короткий путь к выходу. Оказалось, что они несколько раз проходили мимо него.

На улице Димка, подставляя лицо солнечным лучам и расплываясь в улыбке, сказал:

– Полчаса, наверное, потеряли, а выход, как всегда, на поверхности. Главное, не зарываться глубоко! Давай, братан, пойду к Ленке – обрадую её.

Друзья попрощались. Димка остался на остановке: до Ленки нужно было проехать немного на автобусе. Денис пошёл пешком.

«Димка прав: нельзя зарываться глубоко. Я уже знаю, что делать, решил. Главное – не отступать…»

Весенний ветер, набравший тепло утра, играл верхушками деревьев. Апрель пьянил чистым запахом и наполнял улицы свежестью. Денис смотрел через первые листочки деревьев на солнце и в бодрящем дыхании ветра слышал то, что хотел услышать: «Она поймёт! Верь! Верь!»

Утро Вероники в цветах и цифрах

Ника долго не соглашалась перейти в другую школу, однако незадолго до Нового года отца перевели работать в другой район, и возить дочь в старую школу стало сильно не по пути. Ника помоталась с полмесяца сама, обессилела и согласилась на перевод, по словам директора прежней школы, в «самый неподходящий момент». Кто за четыре месяца до экзаменов переводится?! «Смельчаки, самонадеянные, дураки, отчаянные, без шансов…»

Ника относила себя в этом списке к смельчакам и везунчикам. Хотя последних в списке не было, она с первого дня в новой школе, а после вчерашнего вечера особенно, поверила в мысль, что удача её наконец-то заметила и взяла под крыло.

«Он хороший, – утопая в воспоминаниях вечера, повторяла себе Ника, – он просто самый хороший! Как я могла сомневаться?! Он ведь сразу согласился! А я так мучилась! Не надо было тянуть, а я тянула, как всегда! Почему всё время сомневаюсь, ведь можно было сразу предложить… И чего я накручивала себя весь день?!»

В это утро, с самого ранья, Ника перебирала свой весенний гардероб.

«Нужно сегодня, прямо сейчас решить, в чём пойду на вечеринку! Не буду опять тянуть и морочиться всю неделю».

Она выволокла все вещи, распределила их на диванчике, стульях, столе – так удобнее, всё на виду!

– Итак, гардероб прекрасной Ники в цветах и цифрах! – торжественным голосом объявила Вероника. – Что ж, посмотрим!

Белых футболок – шесть штук. Хм, зачем мне столько?! Две с длинными рукавами. Их положу отдельно.

Чёрных футболок – две штуки. Пропущу.

Голубых футболок – две штуки. Красивые, особенно с очками… Отложу. Шанс есть…

Серых – одна. Почему не ношу? Ах да, не нравится дурацкая морда осла в бейсболке. Действительно, морда такая противная, нахальная… А в магазине казалась отличной вещью. Принесла домой, и футболка разонравилась. По пути, наверное, испортилась. Ха-ха! Не смешно, зря только потратила деньги! Надо было вернуть… Чеки – сколько раз говорила себе – сохраняй!

Толстовок – три штуки. Откуда здесь, на рукаве, пятно? От кофе, судя по запаху. Наверное, уже не отстирается. Блин, жалко как…

Белоснежный топ – один, красивый, с кружевом, но из синтетики. Мама предупреждала, что в нём будет жарко до невозможности, – так и оказалось. Почему мама всегда права?! Ещё булавка в нём осталась с прошлого раза. Надо бы убрать её.

Шорты – две пары. Короткие и не очень. Чёрные и бордовые. Не подойдут, или можно подумать… Отложу как вариант. В короткие, наверное, уже не влезу.

Джинсы синие – две пары. Слишком буднично. Не пойдёт!

Джинсы светлые – три пары. Голубые, фисташковые и белые. Белые отложу. Фисташковые – может быть, может быть… Отложу!

Джинсы чёрные – две пары. Слишком мрачно для вечеринки.

Сарафан джинсовый – одна штука. Классный! (Ника покружилась с ним в обнимку у зеркала.) Увы… Жаль, но меня в нём уже сто раз видели!

Куртка джинсовая, голубая, лёгкая – одна штука.

Брюки – две пары. Чёрные. Нет, уже выгорели, их можно сразу в шкаф убрать. Зелёные – можно подумать. Отложу.

Юбка, чёрная, школьная, чмошная, для линейки – одна штука, слава богу. После экзаменов выброшу сразу.

Рубашки клетчатые, любимые – четыре штуки. Все носятся постоянно. Только в повседневку.

Рубашки белые: одна гнусно-официальная, для линейки, разумеется, чтобы завучка не смотрела змеёй. И смотрит, если придёшь в другом, прям не мигая, аж мороз по коже. И записывает в телефон. И потом нудит перед всеми! Так, это – вторая рубашка, получше, и фраза на спине классная: «Скажи мечте ДА». Отложу её тоже.

Платьев – ноль. Есть одно, но оно куплено для выпускного, и раньше мама не даст в нём даже из квартиры выйти. Да и не очень-то хочется! Нельзя показывать Оленьке, что я очень старалась ради её вечеринки, – слишком много чести! А платье скромное и безумно притягательное. Выбирала такое, обыкновенное, ну, не совсем обыкновенное, но не совсем бальное. Такое, чтобы можно было потом куда-то по случаю в нём выйти.

Всего до чёртиков много, а на день рождения пойти не в чем!

Вероника остановилась посередине комнаты.

– А вдруг вечеринка будет простой и прийти можно в обычной одежде? Нет, Оля по-простому не может. Макияж, платье, причёска, туфли – всё у неё так, как в глянце. Это же её день рождения! Она не пропустит такой повод показать себя…

Надо же приготовить обувь! Хорошо, что вспомнила…

Кеды – две пары. Не вариант сразу! Надо вытащить на физру.

Кроссовки – одна пара, отличные кроссы!

Лоферы – зелёные и чёрные.

Балетки – это то, что мне нужно. Кремовые, хоть подо что подойдут. Теперь надо понять, подо что?! Отложу на всякий случай.

Вероника повесила не подошедшие для вечеринки вещи в шкаф. Топ скатился с вешалки на нижнюю полку.

«Ой, оставайся там, сейчас не до тебя!» – Вероника ногой запихнула его поглубже.

Упёршись спиной в дверцу шкафа, Ника смотрела на выбранные вещи так, как дрессировщик на сцене смотрит на своих обученных питомцев. Трюк должен непременно состояться! Питомцев вокруг дрессировщика было немного, но на каждого он возлагал большие надежды. Солировала белая футболка. В центр манежа для дуэта вышли белые джинсы. Дрессировщик остался доволен выходом, но были нюансы: не хотелось смахивать на медработника… И это же вечеринка в глянце – какие джинсы, Ника?!

Дрессировщик по очереди вызывал на сцену послушных исполнителей – все любимые, все старались, но для победного трюка, чтобы зрители, а точнее, только один из них ахнул, – для этого чего-то не хватало.

Нужно было что-то особенное. Не столько ради вечеринки, сколько ради Дениса.

«Я впервые иду с ним как его девушка. Я должна быть такой ослепительной, чтобы он упал!»

Вероника помнила моменты в фильмах, в которых главные героини спускались с роскошных лестниц или выходили из своих маленьких комнат, а кавалеры восхищённо смотрели на них и не могли выдавить из себя ни слова. Сколько раз сама Ника представляла себя на месте этих счастливиц…

«Мой час пробил, и я не могу пойти в обычных джинсах! Ведь он „тащится“ от меня».

Слова Дениса мелодией зазвучали в голове Вероники, и она, кружась перед зеркалом, заговорила с отражением:

– Вчера он повторил это несколько раз – несколько раз, целых три раза! Три раза! Это же что-то значит – многое значит. Это – как признание в любви. Почти признание, или ещё не признание?

Вероника снова остановилась посередине комнаты. Брови на переносице срослись на секунду в еле заметный бугорок.

«Ладно, не об этом надо думать сейчас. А как он на меня смотрел! Так просто так не смотрят. Такие взгляды многое значат! Он же понимает? Конечно, понимает! Он умный, и он хороший! Очень хороший!

Надо перестать отвлекаться! Я должна думать о том, в чём же всё-таки пойти…

Надо думать быстрее, а то ещё дурацкую алгебру делать. Боже, дай мне совсем немножечко ума – лишь бы не завалить экзамен! Даже по чёртовой базе куча ошибок. Ну почему я всё время трясусь и не могу решить как можно больше заданий. Надо решить правильно восемь. Всего восемь из двадцати! А химия? Завтра же, господи, химия, а я ещё учебник не открывала!»

Мысль о химии вырвала Нику из мыслей об алгебре так ловко, как опытный энтомолог одним движением сачка снимает бабочку с радужного цветка.

«Надо посмотреть химию до прихода Дениса. Денис хороший! Так терпеливо мне объясняет, что бы я делала без него?! – Ника поёжилась. – Повезло мне с ним, очень. И надо уже решить, в чём идти на вечеринку. На выпускной мне платье купили, ещё мама купит себе платье, а отцу – новые брюки. А ещё складчина на банкет. Зачем на выпускном банкет? Фуршета было бы достаточно! Ладно, традиция не нами заложена, не нам её отменять… Улавливаешь, родная? Нельзя просить маму ради вечеринки Оленьки потратиться ещё на что-то. Думай, Ника, думай».

Ника присела на край кровати. Она ещё раз придирчиво осмотрела свой гардероб и поняла неотвратимое: нужно платье, подходящее, а оно всего лишь одно.

Вероника снова подошла к шкафу и осторожно вытащила платье. Её первое платье декольте, без бретелек. Она прижала лиф платья к груди и закружилась. Голубой шифоновый подол мягкими волнами развевался вокруг тонких ножек Вероники.

– Ой! – вскрикнула Ника.

Что-то острое вонзилось в пятку.

– Булавка! Опять этот топ! Вот он сейчас у меня получит!

Вероника одной рукой хотела схватить непокорный топ, вывалившийся из шкафа, но от кружения и боли потеряла равновесие. Боком повалилась в шкаф, увлекая за собой все вешалки.

– Вот чёрт! Ещё синяков мне не хватало!

Выбравшись из шкафа, Ника первым делом осмотрела платье – слава богу, не пострадало! Что-то прилепилось к ноге – опять этот топ! «Ну, сейчас я тебе задам!» – Ника схватила топ и вдруг остановилась. Резко развернулась к зеркалу. Одной рукой она придерживала платье, а другой – топ.

В следующую секунду Ника была уже в платье, а потом лихорадочно поверх платья надевала топ.

Вероника выпрямилась, придирчиво осмотрела себя в зеркале.

Топ надёжно спрятал под собой лиф платья и нежным кружевом переходил на юбку. Да они созданы друг для друга! Бинго! Никто не догадается, что они до этого момента жили порознь! Ника, сияющая, довольная, подошла к зеркалу.

– Будет жарко, но я потерплю. Я потерплю, потерплю, – запрыгала она, счастливая. – Я потерплю, а он ахнет…

Вероника, уставшая, упала на диван и долго лежала с закрытыми глазами, гладя тонкое кружево непокорного, но уже любимого топа.

– Он ахнет, точно ахнет! А теперь химия…

Дементор

В школе были учителя-легенды, и самая главная среди них – Дементий Фёдорович, учитель химии. В том, что он легенда, Вероника убедилась в самый первый день пребывания в школе.

Сухой высокий старик в чёрном однобортном пиджаке не менялся, время было не властно над ним, по крайней мере, так утверждало не одно поколение выпускников, знавшее его не понаслышке. Каждое поколение придумывало ему новое прозвище, которое держалось несколько лет, потом на смену приходили новые ученики со своими героями, и у химика появлялось новое второе «я».

Вероника познакомилась с Дементием Фёдоровичем в момент, когда его все уже давно называли Дементором. Предыдущее прозвище было не хуже – Демон. Учитель физики говорила, что когда она была школьницей, то тогда Дементия Фёдоровича называли Демиургом.

Даже если ты полный дуб в химии, ты должен был учить её, «напрягая все извилины или их подобие в своей черепушке». Ученики почти все фразы химика о черепушке растащили на слоганы: «Твоя черепушка хуже погремушки», «Бейся мозгом, а не черепушкой», «Черепушка в стадии „развалюшка“»… Не развивать свою черепушку – это для Дементия Фёдоровича было «преступлением против собственной личности», и того, кто свою черепушку не развивал, химик называл «латентным преступником».

Перед его кабинетом всегда была особая тишина. На перемене ученики обязаны были со звонком покинуть кабинет – все, без исключения. Школьники должны были быстро, как солдаты по сигналу тревоги, собраться и уйти. Следующему классу было запрещено входить в кабинет, пока химик сам не предложит войт и.

Дементий Фёдорович на перемене отдыхал: никто не имел права задавать ему вопросы, потому что для этого «было пространство урока, и если вы этим пространством не воспользовались, то это исключительно ваша вина». Горе тому, кто пытался нарушить это правило: губы Дементора превращались в тугую натянутую линию, которая, как противная струна, в напряжении издавала только одно – едкое вежливое возмущение, приправленное тонким сарказмом в адрес твоей «пустоголовой матрёшки – черепушки, не способной усвоить одного не простого, а донельзя примитивного правила».

Когда он шёл по коридору, впереди волной устанавливалась тишина, и только перешептыванье: «Идёт, идёт!» нарушало эту тишину.

Редко кто из новичков по незнанию выбирал диванчик перед кабинетом химии, чтобы посмеяться или послушать музыку. Наука «так не делать» в лице Дементора приходила сразу. И сложилась традиция: если тебе требовалась тишина, место, чтобы что-то обдумать, погрузиться в срочный поиск какого-нибудь решения, то лучшего спокойного местечка, чем диванчик перед «химлабой», не найти.

В те дни, когда химик дежурил в коридоре, а точнее, сидел на этом самом диванчике, это пространство становилось пространством, которое можно было принять за картинку с рекламного проспекта элитной школы: всё чинно, спокойно и благородно… Дети читают книги, учитель сидит рядом – точно, идиллия!

Даже самые склочные родители знали, что из Дементия Фёдоровича оценку для своего чада не выбить. Чадо должно было заработать оценку – других вариантов не было. Отчаянные «дубиноголовые черепушки» когда-то пытались «поставить его на место», но, судя по всему, место химик занимал точно своё и точно прочно! Все в районе знали: если тебе нужны знания по химии – сдавайся Дементору, привыкай к его системе, манере общения, трудись, «бей мозоли на своей черепушке», и тогда никакой экзамен тебе не страшен.

Каждый год толпы благодарных врачей разных мастей, химиков, технологов, косметологов, фармацевтов на День учителя шли сами или присылали курьеров, чтобы поздравить Дементия Фёдоровича с праздником. За это время у него в высоких инстанциях появились и серьёзные покровители из числа учеников, но сам химик ни к чьему покровительству и заступничеству не прибегал – да и зачем, он сам со всем и всеми успешно справлялся.

Дементора уважали. Было за что. Уважение это было широким и заслуженным – его можно было бы давно назвать славой. Химик был человеком энциклопедических знаний и настоящих принципов. Он рассказывал о любом элементе таблицы Менделеева так, как вдохновенные экскурсоводы рассказывают о каждом следе кисти на картинах любимых художников. Он проводил опыты и объяснял задачи так, что было невозможно не проникнуться их магией. Он требовал неукоснительного соблюдения дисциплины и также требовал уважения к себе и своему предмету, и степень этого уважения была очень высока. Он не нарушал ничьих границ, но если кто-то переступал черту, то Дементий Фёдорович виртуозно возвращал наглеца на положенное ему место.

Даже бешеный Витёк по кличке Горелый сидел на химии тихо. Горелым он стал давно: кличку он придумал себе сам и очень ею гордился. Фамилия Горельский ему не нравилась, а «погоняло», по его же словам, было «о нём».

Сегодня Горелый решил повергнуть Дементора в смятение своим излюбленным приёмом, отточенным на молодых учителях и проверенным на зрелых. Суть приёма проста: надо умело использовать сложившуюся систему общества. Витёк давно понял, что он может многое себе позволить. Наказания не будет. Оно для других! Система на его стороне – стороне ребёнка, даже если «ребёнку» через месяц стукнет восемнадцать. Система ничего не сделает, а при верном её использовании найдёт виноватого, и виноватым будет кто-то другой, но не Горелый. Витёк получал от этого сладостное удовольствие, и его хотелось всё больше и больше. Кто-то пострадает, а ему, Горелому, ничего не будет, ничего!

Сорвал в кабинете раковину – «Сантехник плохо прикрутил». Ничего.

Хамил учителю – «Так я же шутил, а у него чувства юмора нет». Ничего.

Курил в туалете – «Докажите! Сигарету кто-то бросил, а я подобрал!» Ничего.

Бросался в столовой едой – «Куда смотрел дежурный учитель?!» Ничего.

Мешал на уроке – «Учитель скучный, не увлёк предметом!» Ничего.

Орал на перемене во всю глотку – «Стресс снимал. Запрещено?!» Ничего.

Горелому хотелось для повышения авторитета продавить Дементора. Очень хотелось. Это было бы громкой победой. И Витёк рискнул.

Витёк опоздал, хорошо так опоздал, – без сомнений, опоздание было запланировано.

Без извинений и приветствий он, помахивая теннисной ракеткой, подошёл к подиуму демонстрационного стола – царства пробирок, мензурок и штативов. Витёк остановился, подвинул пробирки, вытер рукавом несуществующую пыль – химик в чистоте был человеком дотошным, и в его пробирках свет, играя на стекле, беспощадно слепил глаза. Убедившись, что пыли нет, Горелый пристроил на краю стола потрёпанную ракетку и, глядя на одноклассников, не обращая внимания на Дементия Фёдоровича, прошёл к своему месту, с грохотом подвинул стул, плюхнулся на него и, откинувшись на спинку, уставился на химика.

Перчатка была брошена.

Перчатка была принята.

Дементий Фёдорович подошёл к своему столу, сел, откинувшись на спинку кресла, и, понизив голос, спросил:

– Что, смелый?

– Ага, такой, – с вызовом ответил Витёк.

– Витёк, красава! – из угла раздался довольный, подбодряющий голос Макса, первого друга Горелого.

– Люблю смелых, – произнёс учитель, не отрывая взгляда от ученика и делая ударение на втором слове. Слова Макса он проигнорировал.

– Я тоже, – продолжил Витёк, доставая жвачку.

– За что боремся? – спросил химик, не меняя тона.

– За свободу! – уже жуя, бросил Витёк.

– От чего или от кого? – поинтересовался Дементий Фёдорович.

– От химии… Не хочу на неё ходить, достала уже, мне она не нужна, тупо хожу, чтобы ходить…

– Ну, так это, дорогой смельчак, не ко мне, – с сочувствием откликнулся химик. – Это вам к высокому начальству. Я думаю, вы такой смелый, что пройдёте этот путь до конца, раз так храбро его начали. Пройдёте? Я вам даже помогу. Тороплюсь заверить: поддержка моя будет беспредельна, а усилия – безграничны.

Обескураженный Витёк медлил, думая, что ответить. Этого он не ожидал. Готовность помочь и сочувствие сбили его с толку. Обычно учителя вели себя иначе: они начинали возмущаться, кричать, требовать извинений за опоздание.

– Только, умоляю, юноша, не отказывайтесь от светлых идей и идеалов свободы! Давно у неё не было настоящих, – после этого слова Дементор сделал особую паузу, – героев! Не откажетесь, юноша?! Смелость выбрала вас или вы её – кстати, проверим, кто кого. И она требует, даже умоляет вас пойти до конца, ведь только тогда смелость будет смелостью, а пока это только заявка – эпатажная, но всего лишь заявка! – не спуская глаз с Горелого, закончил Дементий Фёдорович.

Горелый оценивал ситуацию.

– Витёк, рули, чё молчишь? – Максу не терпелось.

Пауза затягивалась, и она была не в пользу Горелого. Он это отлично понимал, как понимал и другое: что-то ускользало от него, или оно уже ускользнуло; не он, Горелый, рулит. Кажется, этот чёртов Дементор поставил его, как мячик, на склон горы, подпёр камушком и теперь только решает, когда этот камень убрать: сейчас или позже. Надо действовать, как бы то ни было, надо было спасать себя и что-то отвечать. Но что ответить, чтоб не обломаться?!

Не дождавшись ответа, Дементий Фёдорович встал, Горелый выпрямился на стуле. Химик подошёл к столу Горельского, прислонился к краю стола соседнего ряда, напротив парты Витька, и продолжил:

– Я помогу вашему протесту приобрести цивилизованные формы. Вы с такой смелостью, например, можете стать перед зданием Департамента образования с плакатом: «Долой ненужные предметы в одиннадцатом классе!». Поверьте, мне тоже хочется работать с теми, кому химия нужна, а не видеть мучительные страдания тех, кто «тупо на неё ходит». Только представьте: вас ждёт слава революционера, бросившего вызов системе… Данко двадцать первого века!

Тиканье часов резало воздух.

– Не-е-е, так дело не пойдёт, – наконец прервал молчание Горелый.

Макс присвистнул, но одноклассники даже не повернули головы в его сторону, – весь эпицентр внимания был на пятачке между этими двумя партами.

– Это, это уже митинг, а его согласовывать надо, по закону, бумажки собирать всякие, нести их куда-то, а это не для меня, я парень конкретный: не нравится – сказал, и всё, а на такую лабуду бюрократическую я подписываться не стану, – рассудительно качая головой в такт словам, со знанием дела объявил Горелый.

Дементий Фёдорович тут же отреагировал:

– Что-то я пропустил, с какой это секунды вы стали таким законопослушным?

– Всегда таким был! – парировал Витёк.

– Оставим это заявление без комментариев. Меня интересует другое: я правильно вас понял, молодой человек, что только необходимость собирать бумаги и согласовывать протест в органах останавливает вашу смелость? И ничего другого?

– Очень правильно вы меня поняли: только это! – глядя учителю в глаза, улыбаясь, подтвердил Горелый, не переставая жевать.

Дементий Фёдорович тепло улыбнулся в ответ:

– Юноша, хочу вас заверить, что нет никаких препятствий, ничто не мешает вашей смелости, абсолютно ничто! Это не митинг, который, как вы справедливо заметили, нужно согласовывать, а одиночный пикет! А его, смелый вы наш, согласовывать не нужно – абсолютно! Ни с кем, нигде, никогда!

Горелый неверящим взглядом смотрел на химика. Дементий Фёдорович пробежался глазами по рядам и обратился к одному из учеников:

– Васильев, вы собираетесь на юридический. Я прав?

Васильев от неожиданности замялся, даже покраснел, но, придя в себя, кивнул в знак согласия и подтвердил:

– Вы правы…

Горелый, хмыкнув, возмутился делано обиженным тоном:

– Собирается на юридический – это ещё не юрист! Поэтому я ему не доверяю – не дорос до моего доверия и вряд ли когда-нибудь дорастёт. Мало ли кем этот Васильев собирается быть: собираться быть – это не стать!

Васильев покрывался то белыми, то красными пятнами. Но голос Оксаны Пастуховой, первой красавицы во всей школе, заставил его покраснеть ещё сильнее. Голос девушки, звенящий, с лёгкой капризцей, твёрдо произнёс:

– А я Кириллу верю. Он столько олимпиад по праву выиграл, портфолио лопнет.

Одноклассники дружно закивали, подтверждая правоту красавицы. Перед их глазами воскресли бесконечные картинки, когда в школу приходили журналисты, чтобы снять сюжет о громкой победе вундеркинда – восходящей звезды юридического мира. Даже директор школы всегда останавливала Кирилла и спрашивала, как у него дела. Тогда как остальные ученики были, даже спорить не надо, для неё все на одно лицо.

Пастухова продолжила:

– Да и это легко проверить. Дементий Фёдорович, можно мне к доске?

Химик покровительственным движением руки дал согласие.

Оксана гордой походкой устремилась к доске: она ни на минуту не забывала о том, что она красавица, знала, что красота её уже имеет особую силу, радовалась этому и умело пользовалась щедрым даром природы. Пастухова быстро свернула все окна на смарт-доске и в поисковик тонкими пальцами с дорогим маникюром вбила: «Надо ли согласовывать одиночный пикет?»

Класс застыл. Только гудение ламп нарушало тишину – все следили за доской. Горелый перестал качаться на стуле. Через секунду в выпавших окнах в разных вариантах читался только один ответ: «По общему правилу уведомление об одиночном пикете не требуется. Это отличает такое мероприятие от митингов».

– Нежданчик! – поджав губы, то ли радостно, то ли горестно констатировал раньше всех Макс.

Пастухова возвращалась к своей парте. Она замедлила шаг перед воспрявшим духом Васильевым, затем остановилась и, глядя ему в глаза, не торопясь, произнесла:

– Из тебя будет суперюрист. Если я вдруг куда-то вляпаюсь, обещай, что вытащишь меня. Обещаешь?

Кирилл, никогда не бывавший в зените внимания таких голубых глаз, пытался найти свой голос, утонувший в частых глухих ударах сердца. Оно вдруг стало таким большим, что воздух, нужный для этого самого голоса, оказался запертым в лёгких. Все повернулись к Васильеву и ждали его ответа. Кислорода ему от направленных на него двадцати пар глаз стало не хватать ещё больше, настолько, что даже кончики ушей Кирилла стали белыми. Но он справился с собой, встал – Васильев был из интеллигентной семьи – и наконец решительно ответил:

– Сразу, по первому звонку!

Пастухова кивнула с благодарной улыбкой.

– О-хо-хо, у нас любовь-морковь зреет, а… – загоготал Макс.

– Мне нужно в сортир, – неожиданно и резко перебил Макса Горелый.

Все почувствовали, что Витёк постарался сказать это как можно развязнее, и понимающе заулыбались.

– Пикет обдумывать пойдёшь? – хихикнул кто-то.

– По нужде надо! Можно? – обращаясь к Дементию Фёдоровичу, спросил Витёк.

Не успел химик ответить, как Ложкина за первой партой вставила:

– Какой Горельский законопослушный стал, уже разрешение спрашивает! Скоро и за опоздания начнёт извиняться. После пикета…

Все зашушукались.

– Да пошли вы все!.. – Горельский дёрнулся к выходу.

Дементий Фёдорович остановил его у двери.

– Мне в сор-тир на-до, не и-ме-ете пра-ва не пу-скать, – растягивая слова, зло прошипел Горелый.

– Я и не собирался вас не пускать. Вы забыли. – Химик взглядом указал на грязную ракетку.

Горелый подошёл к столу, сдёрнул ракетку, подошёл к Дементию Фёдоровичу и, размахивая ею, спросил:

– Это всё?

– Нет! – пропуская ученика, продолжил Дементий Фёдорович. – В следующий раз, когда будете махать этой грязной штукой в моём кабинете, не забудьте произнести волшебные слова.

– Какие ещё слова? – дёрнулся Горелый.

– Экспекто патронум[14], – дерзко и неожиданно чётко разверзлось в воздухе знаменитое на весь мир заклинание.

Правая рука Дементора очертила невидимой палочкой круг, и в кабинет ворвалась искрящаяся комета: смех широкой захватывающей волной покатился по рядам, кто-то восторженно стучал руками по крышкам парт, кто-то – ногами по полу, девчонки смаковали детали случившегося.

Напоследок из этого шума вдогонку Горелому полетели задорные слова:

– Ждём селфи с пикета, братан!

Как только дверь закрылась, Макс, довольный, весело качая головой, крикнул:

– Горелый, тебя конкретно сделали, тебе нужен шоколад!

Признание

Денис шёл очень быстро. Димкины слова пульсировали в его голове, и сама мысль, что он может быть противен другу, заставляла его едва ли не кричать. Денису требовалось оправдать себя. Это требование заставляло кровь бурлить, выходя наружу лихорадочной дрожью.

«Я нормальный, Димон, я не придурок завистливый! Я не такой, как этот бульдог Влад. Я лоханулся, да, но как я жалею, как хочу всё исправить – очень хочу!»

«Если не придурок, так что промолчал-то? Рассказал бы, признался».

Смелость стекла с Дениса, как вода.

«Как же я ей во всём признаюсь?»

Денис вспомнил брезгливое лицо Димки. Попытался представить брезгливое лицо Вероники и не смог. Точнее, не захотел: его воображение – воображение художника – на этот раз ему отказало.

«Надо сосредоточиться на том, как ей сказать, – заставил себя переключиться. – Я обещал ей… Надо прийти сперва. И не трусить».

Возле дома Ники он остановился, потёр влажные ладони о карман. Толчки в голове затихли, как затихает океан перед бурей. Рядом с ним пронеслась стайка бегунов.

«Хорошо им, не надо изобретать, как и чем себя успокоить. – Денис проводил их взглядом. – Если я сейчас струшу, передумаю, промолчу, то придётся молчать дальше. А что потом? К добру это не приведёт. Если не рискнёшь сейчас, то всю оставшуюся жизнь будешь мучиться. Если Ника отвернётся, значит, так тому и быть! Отец бросил мать, и она не справилась. Получается, я знаю, что может быть».

Он остановился. В груди кольнуло так, что он не смог идти.

«Бедная, оказывается, мамка моя, я и не подозревал, как это больно. От одной мысли, что Ника меня бросит, холодно, а мамка беременная через это прошла. А ведь он был мужем, защищать должен был, оберегать. Подлец, предатель, а не муж и не отец… И я подлец?! Наверное, дурная наследственность…»

Ухмылка скользнула по тонким губам паренька. Денису стало неприятно от такой мысли: «Отца видеть не видел, знать не знаю, а похож! Почему не на мать, я ведь не с отцом живу! Предатель… Бедная мамка моя, теперь я всё понимаю…»

С тяжёлыми мыслями Денис подошёл к дому Ники. Он достал телефон и набрал её номер. Дыхание участилось.

Вероника вышла сразу. Улыбка делала Нику особенной. Счастливая и довольная, она светилась.

– Привет! Как сходили? Выбрали подарок? Что купили?

Град вопросов остановил другой вопрос. Он остро разре зал воздух своей прямотой. Ника захлопала глазами, растерянный взгляд упал вниз. В тонких губах застыли слова. Денис повторил:

– Ника, помнишь, я хотел тебе сказать что-то важное? – Тревожный голос треснул и в то же время потерял чёткость. «Вот чёрт, слишком резко начал и так грубо», понял Денис по глазам Ники и всё же продолжил: – Ника, выслушай! Если я сверну с намеченной цели, а она у меня есть, я никогда к ней не вернусь.

Ника насторожилась. Слова, тон и выражение лица Дениса не предвещали ничего хорошего.

«Что могло измениться за ночь и полдня?» – пыталась понять девушка. Вдруг её осенило. В глазах мелькнул блеск настороженного озарения.

– Ты всё-таки передумал идти на вечеринку?!

Ника отвернулась. Сжалась, как воробей в ненастный день. Каждая секунда молчания делала девушку ещё меньше.

– Ника, ты что?! С ума сошла?! Всё вчерашнее в силе – я не отказываюсь ни от одного своего слова! – выпалил Денис.

Ника посветлела, расправила плечи и улыбнулась. Денис облегчённо вдохнул и выдохнул.

– Сядь. Это долгая история… Я облажался, вляпался в дерьмо по самое не хочу, – признался Денис.

Без утайки, без жалости к себе он начал рассказывать. Ника слушала Дениса, и по лицу девушки он читал все её мысли. Чем ближе он подходил к «чёртовым запятым», тем жёстче и беспощаднее становился его голос. Ему не нужно было преодолевать бессилие – освобождающая сила раскаяния выплёскивала наружу всё без остатка. Ника внимала каждому его слову. Она не отводила от него беспокойного взгляда и отчаянно пыталась верить его словам. В голове так и вертелось: «Не может быть, ты же хороший, очень хороший!»

Он замолчал. Ника молчала тоже. Она первой прервала паузу:

– Это тяжело… Что ты будешь делать?

– Не знаю пока… Нет, вру, знаю. – Он повернулся к Нике. – Я хотел написать Листанову. Не вышло. Остаётся ещё вариант пойти к нему. Не знаю, хватит ли сил… Надо, а страшно. – Слова застряли, Денису приходилось силой выталкивать их из себя. – Или пойти в университет. Пока не поздно. Зачем я, Ника, ну зачем? Не надо было тогда тащиться со стульями… Тогда бы и сейчас… – Он умолк.

Вероника сжала его руку и прошептала:

– Ты сможешь, ты хороший. Смелый.

Он кисло улыбнулся. Она, увидев его лицо, торопливо начала, словно боялась, что не сможет или ей помешают высказать всё задуманное:

– Ты хороший, не смей в этом сомневаться. – Она поймала его взгляд. Голос стал громче и чётче. – Мой дедуля говорит: «Сомневаются только хорошие люди. Это подлецы ни о чём не жалеют».

Денис недоверчивым взглядом посмотрел на девушку. Она продолжала:

– Я знаю, о чём говорю.

Денис отвернулся. Ему вдруг стало не по себе от слов и сочувствия Ники. Понимание и сострадание в её словах перевернули уснувший противный комок в желудке.

«Странно, разве не этого я хотел? Я же хотел, хотел, чтобы она меня поняла… Отчего же мне неприятно?..»

Он заставил себя слушать её.

– Я признавалась в дурном. Поэтому знаю. Это трудно, стыдно. С последствиями…

Она уже не смотрела на Дениса. Зато он смотрел на неё новыми глазами.

– Я украла у подружки два колечка – их у неё было так много, что они валялись везде. У меня не было ни одного. Нет, были, конечно, но не такие красивые. Каждый раз меня одолевало желание… Дьявольский соблазн, я теперь знаю, что это такое. – Ухмылка перекосила ее лицо. – Ксюшка не заметила. Я на это и рассчитывала. Зато дедуля мой заметил.

– Как? – поинтересовался Денис.

– Когда ко мне приходили девчонки, я эти колечки прятала. Однажды они пришли без предупреждения. Перед дверью, пока дедуля открывал, я быстро, выворачивая пальцы, сняла эти чёртовы колечки и сунула деду в карман.

Дениса передёрнуло.

– Я тоже называю эти запятые чёртовыми. И стулья.

Ника рассказывала, не отвлекаясь.

– Дедуля уже поворачивал замок, но остановился и опустил глаза на свой карман. Он вытащил кольца и посмотрел на меня. Я до сих пор помню его взгляд. Он всё понял. – Вероника перевела дыхание. – Девчонки тогда быстро ушли, а дедуля закрыл за ними дверь и спрашивает меня: «Ты всё проверила? Вдруг девочки что-то у тебя украли?» Я, не раздумывая, ответила: «Ты что, дедуля, они не воровки!» А он мне в ответ: «А ты, Вероника?» – Вероника замолчала.

Молчание длилось недолго. – Меня как молнией шарахнуло от его слов. Пришлось всё ему рассказать. Я доказывала, что я не воровка. А он настаивал на своём. «Чужое лишнее – это не повод взять себе!» – эти слова я запомнила хорошо.

– Ты же ещё маленькой была…

– И что? – перебила она. – Не в возрасте дело. Ведь другие не делали этого в моём возрасте, не таскали побрякушки у подруг.

– Что потом? – спросил осторожно Денис.

– Мы решили, что я отнесу колечки назад и положу их туда, откуда стащила, в Ксюшкину шкатулку. Я так и сделала. Оказалось, родители поставили квартиру на охрану и всё увидели. Ксюшкина мама позвонила моей. Ксюшкина мама хорошая, не скандалила, просто попросила со мной поговорить. Но к себе меня Ксюша больше не приглашала. Я деда возненавидела. Дурой была. – Ника повернулась к Денису и посмотрела ему в глаза. – Эти колечки мне разонравились быстро – надевала их пару раз, второй раз именно в тот злополучный день. Хотела их выбросить даже. Надо было их сразу самой отнести. А ещё лучше – не надо было их воровать… Колечки я вернула, а подругу – нет. Знаешь, Ксюха была моей лучшей подругой: она никому обо мне не разболтала! Представляешь, никому! Но со мной стала общаться меньше. Я ловила на себе её взгляд – другой, как будто изучающий. Потом они переехали – она оставила девчонкам свой новый адрес, а мне не оставила… Вот так.

– А дедуля? – уточнил Денис. – Наладилось?

– Дедуля у меня – огонь! Я ему столько гадостей наговорила! А он всегда отвечал только одно: «Внуча золотая, люблю и буду любить всегда!» Так и вышло. Он был моим солнцем: чуть темнело, я сразу к нему. Всегда выручал. Он мой джедай! Он бы и тебе помог. Но ты сам уже понял, как поступить.

– Знаешь, от чего мне хуже всего? – вдруг спросил Денис. Кривая ухмылка обезобразила его бледное лицо. – Да, страшно признаться, очень, но это не самый главный страх. Ещё страшнее от мысли, что будет потом… Потом! Понимаешь?! Меня прямо выворачивает, как подумаю, что будет… Так и представляю: иду по школе, а все… Все перешёптываются. Ловить на себе косые взгляды… Стану новостью – тем чуваком, который пытался увести чужой шанс. Подлецом, вором меня запомнят… Мне страшно, Ника. Понимаешь? И паршиво…

Ника молчала. Она смотрела на Дениса и молчала. Нужно было что-то говорить, поддерживать, – она это знала, – но как? Слова словно рассеялись. Как дымка. Были и исчезли.

– Господи, обычно я трещу как сорока, а тут онемела…

Не зная, что сказать, Вероника придвинулась, положила голову ему на плечо. Он почувствовал, как бьётся её сердце. Слова пришли к Нике сами собой:

– Я не стану шушукаться за твоей спиной. Никогда! Я буду с тобой рядом – всегда. Слышишь?!

Денис схватил её за руку и, сжимая тонкие пальцы, ответил:

– Слышу.

Долгожданный покой теплом разливался в его груди. Теснота и тяжесть отступили. Денис задышал полной грудью так, словно не дышал несколько дней. Он жадно вдыхал воздух и выдыхал. Ему казалось, что с каждым выдохом из него уходит что-то чужое, инородное, так властно державшее его в душном плену.

Вероника слышала его дыхание, чувствовала, что происходит с ним, понимала, что нужно молчать.

Скоро дыхание Дениса стало ровным. Ника осторожно подняла голову, посмотрела ему в глаза. В них не было ни прежней едкой злости, ни слепого отчаяния. Только покой и нежность. Особенная нежность. Такой взгляд обещает вселенную. Ника боялась потерять его взгляд. Что-то говорило ей, что она в преддверии чего-то важного, и надо только смотреть и ждать – тогда это важное произойдёт.

– Мне кажется, Ника, я тебя…

Внутри Вероники всё сжалось. Неужели, господи, прямо сейчас, вот-вот… Ника боялась шевельнуться.

Резкий телефонный звонок обрушил вселенную Ники. Денис вытащил телефон, и на громкой связи они услышали отчаянный голос:

– Денис, братан, приезжай в больницу. Ленка в реанимации! Отравилась таблетками.

Денис и Вероника обменялись взглядами – обычными, повседневными. Они схватили рюкзаки и помчались в больницу.

Вероника и Денис уже подходили к входу в здание больницы, когда им навстречу распахнулись двери. Ребята остолбенели. Двое полицейских тащили упирающегося Димку. Даже сейчас он пытался вырваться и вернуться обратно в больницу.

– Отпустите меня, я этому уроду ещё не всё сказал! – выворачиваясь, кричал Димка.

Полицейский открыл дверь машины.

– Димон! – подскочил Денис. – Что это? Куда тебя?

– Слушай! Нюська, она в четыре часа будет ждать меня в музыкалке. Забери её. Будь другом!

– Конечно. Заберу. Обязательно.

– И ещё узнай о Ленке, а то я с ума сойду. Она на втором этаже.

Последние слова Димки донеслись из почти уже закрытой машины. Денис кивнул в ответ.

Денис и Вероника поднялись на второй этаж.

В длинном коридоре они увидели отца Ленки, хотя ещё не знали, что это он: раньше не были знакомы. Догадались. Жёсткий мужской голос бесцеремонно нарушал больничную тишину, едким, колючим холодом проникая под кожу:

– Ты видела, Люда, видела же, как он на меня набросился?! Абсолютный дикарь, социопат! Кто он такой, чтоб так со мной разговаривать?! Нашла себе защитничка, как же! И это всё, на что он способен?! Руками махать?! Морду набить мне собрался! Это у него морда… Зверюга! Я всегда говорил и убедился снова, что наша дочь не умеет выбирать. Одни нищеброды и неудачники у неё в друзьях…

Он обернулся, увидел Дениса и Веронику. Кислая улыбка криво застыла на натянутых губах. Он замолчал, продолжая махать руками. Он молчал, но руки продолжали раздражённый монолог.

Ребята остановились. Ленкин отец бросил короткий взгляд, и по нему нельзя было не прочесть, что их он тоже относит если не к неудачникам, то к нищебродам точно.

– Это ты виноват. Почему моя девочка оказалась здесь?! – неожиданно раздался из темноты коридора всхлипывающий голос.

Мужчина резко развернулся. Денис и Вероника разглядели мать Лены. Она в адидасовской футболке стояла перед мужем, сжимая в руке шарф дочери. Ника заметила, что футболка надета швами наружу, поэтому логотип очутился на правой стороне груди.

– Люда! Вот не надо! Ты ведь сама говорила, что только дирижёрши нам в семье не хватало. Забыла? Переобулась? Так быстро?!

– Да, говорила, но её я никогда не оскорбляла. Хотя что сейчас спорить и ругаться… Бедная моя девочка… Как я виновата перед тобой – я ни разу тебя не защитила… Почему я не делала этого?! Господи… Что я за мать?!

– Прекрати истерику, – сквозь зубы процедил отец.

Из-за плотно закрытых дверей вышел доктор. Родители бросились к нему. Но доктор велел ждать и скрылся в соседнем кабинете.

С белой кушетки свисал гусь с большим пурпурным бантом на длинной шее.

– Какой красивый! – воскликнула Вероника.

– Димкин подарок, – ответил Денис и про себя отметил: «Димка, оказывается, не ошибся – девчонкам такое нравится».

Вышла медсестра. Все четверо бросились к ней.

– Вы к кому? – остановила она их утомлённым голосом.

– К Лене Белогородцевой. Как она?

– Жить будет. – Медсестра устало сняла маску. – Идите домой, вы ничем ей не поможете. Да и никого к ней сегодня точно пускать не будут. Пока не переведут в общую палату…

– Возьмите, пожалуйста, гуся, – попросила Ника, – ей будет легче, когда она его увидит. Этот гусь особенный. Понимаете? Он поможет. Он от важного человека.

Вероника держала перед собой гуся, закрывая его от родителей Ленки… То ли гусь подействовал, то ли слова. Медсестра взяла его и спросила:

– Парнишка её принёс? Боевой! Видела его. Драку здесь устроил такую, что гусь этот летал ой-ой-ой!

– Вот-вот, именно драку! – обрадовался отец. – Я правильно понял, что вы всё видели? Будете свидетелем!

– Нет здесь свидетелей, Николай, нет, и точка! – властно перебила мужа Ленкина мать.

Муж отступил. Другим голосом, почти с мольбой, она спросила у медсестры:

– Это правда, я не ослышалась? С моей девочкой всё в порядке? Её поэтому переводят в палату?

– Поэтому. Она пришла в себя, и это чудо.

Последние слова Денис почти не расслышал. Громкий плач Ленкиной матери заглушил их. Женщину трясло. Вероника подошла к ней и обняла. Отец махнул рукой так, словно провёл черту между собой и всем миром. Он отвернулся и пошёл прямо к выходу, но остановился на секунду и требовательно произнёс:

– Даю тебе на рыдания и вопли три минуты. Или возвращайся на такси.

Женщина не ответила. Когда они втроём вышли из больницы, на парковке были только больничные машины. Три минуты, видимо, истекли. Ленкина мать отказывалась верить: её взгляд растерянно блуждал по улице. Неверие в глазах женщины вытеснялось яростью.

Денису и Веронике стало не по себе. Они быстро попрощались и ушли.

За углом Ника остановилась, перевела дыхание, посмотрела в глаза Дениса и спросила:

– Мы ведь не станем такими?

– Не станем, – ответил Денис. – Никогда!

Погоня

Ветер резкими порывами бил в лицо. Денис в куртке нараспашку шёл прямо к дому Листанова. Дорогу он знал. Знал по простой причине. Другого такого дома в городе не было. О нём даже в газете писали. Дом с панорамными окнами и голубым стеклянным куполом утопал в зелени и был окружён благородными автомобилями. Лучший дом в районе.

В дверях моложавый мужчина пытался справиться с двумя чемоданами.

– Давайте помогу! – Денис подхватил чемодан побольше и спустил его с крыльца.

– Спасибо, – мужчина благодарно улыбнулся, – дальше я сам. Машина рядом.

Он протянул руку и кивнул в сторону серой машины с открытым багажником. Из подъезда вышла женщина с дорожной сумкой, Денис обрадовался и поторопился проскользнуть в подъезд.

Даже в такой пасмурный день в подъезде было светло. Денис из ветреного дня шагнул в весенний сад. Беспечность и довольство были рассеяны по цветущим вазонам и кадкам. Денис вдруг понял, что он не знает ни номера квартиры, ни этажа. Сердце в груди стало сжиматься так, словно из него некто зловещий насосом неспешно выкачивал воздух. Казалось, оно вот-вот сожмётся окончательно и лопнет.

В сознание Дениса вернула песня. Красивый низкий голос трагедией наполнил подъезд: «Священнику клятвенной речи сказать не хотела она…»[15] Статная консьержка поливала цветы. «Не на всю мощь поёт», – подумал почему-то Денис.

Он попытался сделать шаг вперёд, но не смог. Взгляд заметался по спине консьержки, по мраморным стенам, по латунным светильникам. «Зачем я здесь?» Грудь опять сдавило. Воздух застрял в горле вместе со словами. Холод от пола поднимался по ногам, выгоняя всё тепло к голове. Голова забурлила. Может, лучше сбежать? Система экстренного торможения предупреждала о скором лобовом столкновении.

«Что я ему скажу? С чего начну? Я вот такой-сякой припёрся, чтобы сказать, что подпортил твою работу. Извини вот меня, пожалуйста, и всё такое… Да за такое морду бьют…»

Ноги намертво приросли к узорчатой плитке. Ни шага, ни слова. Одиноким бойцом на поле невидимого сражения стоял Денис. Остатки воли улетучились. Внутри по-хозяйски растворялось оцепенение.

– «Когда ей священник на палец надел золотое кольцо, из глаз её горькие слёзы ручьём потекли на лицо»[16]. – Консьержка повернулась. Лейка с длинным тонким носиком повисла в воздухе, песня оборвалась. Женщина смотрела на юношу, как на пришельца. Справившись с удивлением, консьержка строго спросила: – Вы как сюда попали, молодой человек?

Молодой человек молчал. Женщина посчитала это подозрительным.

– Я вызову охрану. Она быстро приезжает…

– Не надо, – на выдохе ответил Денис, – я к Листановым.

Фамилия произвела в женщине замечательную перемену. Напряжённые брови разошлись, глаза засветились приятным блеском. Она улыбнулась, потеплела, всем видом показывая, что знает этих людей и гордится этим.

– Мил человек, опоздал ты, на доли секундочки промахнулся, – опустив лейку, сказала, точнее, почти пропела женщина. – Уехали твои Листановы. Дай Бог им здоровья! Вот только перед тобой они-то все и вышли. Хорошие люди…

Денис пошатнулся, сделал несколько шагов назад. Он смотрел на консьержку, но ничего не видел и не слышал. Он улыбался, но улыбка на скривившихся губах была рассеянная, даже нелепая. Женщина, прищурившись, продолжала разглядывать появившегося из ниоткуда молодого человека. Она не могла понять, обрадовали или огорчили её слова этого непонятного посетителя. Круто развернувшись, Денис бросился к дверям. На крыльце он вскочил на перекладину перил и взглядом стал искать знакомую серую машину.

Вон она! Машина плавно выезжала со двора. Денис во весь дух помчался к другому выходу наперерез. Не упуская машину из вида, он изо всех сил бежал к открытым воротам. Пока они объедут площадку и повернут, можно напрямую выскочить на дорогу.

Спасительная мысль придала сил. Денис разрезал собой воздух и с каждым ударом сердца бежал всё быстрее и быстрее. Машина уже сворачивала.

«Не успею…» – Сомнение скользким ядом разлилось в голове.

Денис подавил беспокойство. Он старался не сбавлять скорость, но чувствовал, что почти задыхается. «Нельзя останавливаться, нельзя!» – скомандовал себе Денис.

Он выбежал со двора и оказался на широкой аллее со скамейками. К одной из них одиноко прислонился самокат. Денис мигом оказался рядом.

– Эй, это мой самокат! – услышал он вслед звонкий детский голос.

Самокат помог. Денис уже выбрал точку, где лучше остановиться самому и остановить машину Листановых. Осталось немного! Можно начинать замедляться. Денис опустил ногу и, не спуская глаз с машины, стал прижимать ногу к земле. Можно тормозить!

– Вот тебе, ворюга несчастный! – последнее, что услышал Денис перед падением.

Поравнявшийся с самокатом грузный велосипедист с силой пнул ногой Дениса:

– Не смей, зараза, воровать у моего сына!

Денис попытался вскочить, но сильные мужские руки и колени приутюжили его к земле. Ему удалось только на мгновение поднять голову. Серой машины нигде не было.

В школе

В понедельник первым по расписанию был русский. Анна Андреевна раздавала работы ученикам.

– Ради бога, Анна Андреевна, скажите, что у меня там хотя бы пятнадцать баллов! – сложив ладони домиком, взмолился Никита, получая тетрадь.

– Хотя бы пятнадцать?! Из двадцати двух возможных?! А не круто ли ты замахнулся? – съехидничала Нинка, соседка Никиты.

– А я бы от счастья умер, если бы получил пятнадцать за сочинение! – добродушно вздохнул на весь класс Максим.

– Макс, закрой варежку, тебе даже начинать мечтать на эту тему вредно! – продолжила комментировать рыжая Нинка.

Макс сник сразу. С русским у него была настоящая беда, и если с тестом он справлялся хорошо, то с сочинением никак. Максим шутил над самим собой: «Я, как тот пёсик, всё понимаю, а сказать, выразить на письме не могу!»

Рыжей Нинке не терпелось заглянуть в тетрадь Никиты. Любопытно, сколько у него баллов. Останавливал гигантский пенал в виде грязного кеда. Он по воле хозяина покоился на таблице с баллами. Нинка длинным пальцем, как клювом, рассчитывала сдвинуть пенал с места, но Никита накрыл его увесистым кулаком. Любопытная фыркнула, но не отступила.

– У тебя двадцать два балла?! – взвизгнула она, когда кулак позволил клюву сдвинуть пенал. – Как?! Не может быть! – Радость соперничала с ревностью, и обе отступали перед завистью.

– Кто-то может, я, например, – выпятил грудь колесом Никита, – а кто-то не может! Не дано!

С этими словами он торжествующе указал на тетрадь соседки. Нинка захлопнула свою тетрадь с двенадцатью баллами.

– Никитос, ты молодец! – поздравил Максим и тут же отвернулся.

Никита опустил тетрадь – торжествовать расхотелось. По поникшей спине и опущенным плечам лучшего друга он понял: Макс не справился…

Класс погружался в тишину. Кто-то перечитывал текст, другие смотрели в таблицу проверки: сверяли, сколько баллов получили, сколько потеряли и где. Одиннадцатый класс изучал свои ошибки. Ведь всегда есть крохотка надежды, вдруг где-то в чём-то можно будет добавить балл, если доказать, что этой самой ошибки и нет вовсе.

– Если не получается самостоятельно разобраться, в чём ошибка, подходите – разрулим! – как обычно, сказала Анна Андреевна.

Тишину клинком рассёк возмущённый голос:

– Что? Опять?!

Все разом повернулись на недовольный крик.

Римма, стиснув в плоский блин розовые губки, красной медузой надувалась над столом. Медуза быстро накопила нужное давление в стрекательных клетках, и они взорвались, безжалостно пробив барабанные перепонки всего класса. Она громким шлепком захлопнула тетрадь, отшвырнула её от себя и поймала взгляд учителя. Говорила Римма медленно:

– За что? За что мне снова двойка? Ничего! Ничего не исправлено, не подчёркнуто и не зачёркнуто! Я не могу понять!

– Римма, причина разве не указана? – вопросом ответила Анна Андреевна.

– Указана, – выдержала паузу Римма, – но я с ней не согласна!

– Хорошо, подойдите на перемене. Так будет лучше. Я ещё раз вам всё объясню. – Анна Андреевна с лёгким раздражением выделила голосом «ещё раз».

Римму прорвало. Голос, обычно мягкий, даже певучий, стал железным, острым и бил размеренно, как молот по наковальне:

– Для кого лучше?! Для вас? Какая перемена?! Что ждать до перемены? Объясняйте прямо сейчас!

Она вскочила, схватила тетрадь и, как бесстрашный пехотинец с верной гранатой в руке, устремилась к учительскому столу. Римма, перешагивая через разбросанные в проходе рюкзаки, вышла к цели, на финишную прямую. Она обеими руками подняла толстую синюю тетрадь над своей головой и со всей силы бахнула её на стол. Разноцветные скрепки на столе в панике разлетелись в разные стороны, подальше, прочь от шлёпнувшейся с неба незваной гостьи.

Одноклассники, как по команде, подняли головы. Встревоженные взгляды сошлись на учительском столе. Казалось, Римка вот-вот нападёт на учительницу. Анна Андреевна потеряла дар речи. От неожиданности она едва успела убрать руки со стола. Мишка со второй парты бросился к ним, поднырнул под левую руку Риммы, оказался между учительским столом и одноклассницей.

– Римка, остынь, ты чего так взбесилась?

Переступая мелкими шажками, раскинув мельницей руки, Мишка собою отодвигал от учительницы накалённую докрасна Римку. Это было непросто, девушка всячески пыталась прорваться:

– Миха, отвали! Пусть объясняет за что… Пусть… И прямо сейчас…

– Сбрось обороты, Римка, слышь! Остынь!

Римка отступила на шаг и, не спуская с него глаз, тихо, но твёрдо приказала:

– Уйди! Миха, уйди! Эта, – Римка мотнула головой в сторону учительского стола, – мне оценку по русскому в году валит, пропусти… Пусть скажет за что…

Тревога в глазах одноклассников сменилась сочувствием. Стали раздаваться взволнованные голоса. Сперва тише, потом громче:

– Анна Андреевна, объясните всё ей сейчас, зачем тянуть? Она и успокоится…

– Правда, не надо мариновать. Человек хочет знать здесь и сейчас!

– Имеет право, в конце концов!

Ободрённая поддержкой, Римка повернулась к классу. Попыталась что-то сказать, звуки застряли в горле, и она только и сумела, что махнуть рукой в сторону учительского стола.

Обеспокоенные голоса сочувствующей армии, как по приказу, разом поднялись и пошли в атаку:

– Анна Андреевна, Римка реально старалась, так за что двойка-то?

– Аттестат нужен без троек, вот поэтому места себе не находишь!

– Раз спрашивает, то объясните, и все дела!

– Почему нельзя по-человечески объяснить? Дебилов нет…

– Учителя на переменке оставят тебя один на один, и всегда в дураках ты оказываешься! Без вариантов и без свидетелей!

За спиной у Мишки раздался взволнованный голос Анны Андреевны:

– Лактионов, Михаил, займите своё место, спасибо!

– Уверены, Анна Андреевна? – не поворачиваясь, уточнил ученик.

– Сядь! – рявкнула Римка и толкнула его в грудь так, что он едва не свалился на первую парту.

– Эй-е-ей, полегче, боевой ангел, сдай клинки и давай без увечий! – отступая, отшутился Мишка.

Римма шутку проигнорировала. Теперь между ученицей и учительницей никого не было. Анна Андреевна была уже почти спокойной, Римка – нет.

– Вы уверены, что вам нужны дополнительные объяснения? – спросила Анна Андреевна.

– Нужны! – с вызовом ответила Римка.

– И вы настаиваете, чтобы все объяснения происходили сейчас? При всех?

– Да, настаиваю!

– Римма, прочтите в таком случае вслух, что я написала вам в качестве комментария к оценке.

Римку слегка качнуло от стола. Это лёгкое движение все заметили. Но Римка быстро обрела точку опоры и возразила:

– Зачем? И вы, и я знаем, что там написано.

Анна Андреевна внимательно посмотрела на ученицу:

– Вы правы, мы знаем. Однако объяснения нужны не только нам, но и третьим лицам. Вы вовлекли весь класс в нашу ситуацию, поэтому озвучу я: двойка поставлена потому, что работа списана…

– И я не согласна с этим! – категорично перебила Римка.

– Значит, вы настаиваете на том, что работа полностью написана самостоятельно?

Римма на секунду опустила глаза, но только на секунду. В эту же секунду Ложкина и Спиридонова перебросились взглядами. Девчонки сидели за первой партой, и от внимательных зрительниц партера ничего не ускользало.

– Да, настаиваю! – подтвердила Римма.

Анна Андреевна молчала.

– Стоит мне хорошо написать, – торопливо продолжила ученица, – и вы сразу начинаете подозревать, что я списала! И так каждый раз! Я же ни на что не способная, так ведь по-вашему. Куда мне до Никиты!

– Римма, в прошлый раз…

– В прошлый раз было в прошлый раз. А в этот раз я постаралась! Вы ко мне придираетесь… А вы в курсе, что даже дипломные в универе засчитывают при восьмидесяти двух процентах оригинальности?! Я специально посмотрела…

Одноклассники утвердительно закивали.

Анна Андреевна слушала молча. Она сидела за столом, указательный палец мерно выстукивал монотонную дробь. Учительница смотрела в окно так, словно оттуда должен был прийти волшебный кудесник и чудесным способом прекратить происходящее. Но ни кудесника, ни волшебства…

Анна Андреевна знала, что нужно действовать осмотрительно, очень осмотрительно. Не было в школе учителя, на которого бы не жаловалась мать Риммы. «Яжемать» знала толк в том, как вести разборки. После её очередной атаки уволилась учительница биологии. Ушла посередине учебного года, ушла в никуда.

«Настала, видимо, моя очередь, буду второй в этом списке», – подумала Анна Андреевна.

Молодая женщина вспомнила, как на педсовете администрация линчевала биологичку за то, что та «повела себя некомпетентно» и «теперь школа вынуждена снижать репутационные риски». Учителя сочувствовали коллеге, но никто не заступился. Никто. И Анна Андреевна тоже.

Анна Андреевна покраснела. Взгляд потяжелел.

«Ну и пусть, пусть набрасываются, пусть! Надоело блохой неподкованной перед всеми скакать. Хватит, буду уважать саму себя!» – с этой мыслью она повернулась к ученице:

– Римма, у вас был шанс, и не один… Вы сделали свой выбор. – Анна Андреевна решительно взяла в руки свой телефон и так же решительно поднялась из-за стола. – Римма, я правильно поняла, вы утверждаете, что ваше сочинение – это не плагиат? – железным тоном уточнила Анна Андреевна.

– Да.

– Что минимум восемьдесят процентов в нём оригинального текста?

– Да… – не сразу ответила ученица.

– Римма, неужели я похожа на человека, который не может пользоваться Интернетом? – то ли удивлённо, то ли разочарованно спросила Анна Андреевна.

Потом Ложкина и Спиридонова скажут директору, что в этом месте Анна Андреевна давала Фроловой шанс, но Римма им опять-таки не воспользовалась.

Учительница продолжила:

– Я отправила в чат класса ссылку. Переходим по ней на сайт. Ваша задача – следить по открывшемуся тексту то, что будет читать ваша одноклассница. Все готовы?

Не каждый день можно на уроке официально взять в руки телефон. Ученики с радостью открыли ссылку.

– Римма, возьмите вашу тетрадь и начните читать своё сочинение. Как можно медленнее. Приступайте!

Римка не двинулась с места. Глаза сузились, забегали. Брови бугорком сомкнулись у переносицы. Нижняя губа поползла вниз, за ней и верхняя. Скривившись в судорожной гримасе, спросила, потому что не спросить уже не могла:

– Зачем?

– Как – зачем?! Определять будем, сколько процентов оригинальности в вашей работе! – резко отрезала Анна Андреевна.

Римка хмыкнула, сомкнула дрожащие руки в замок и категорическим тоном, насколько хватило сил, произнесла:

– Не буду!

– Я прочту! – Спиридонова ловкой ланью выскочила из-за парты и увела из-под носа у опешившей Римки тетрадь. – Римка, – глядя в глаза однокласснице, в предвкушении чего-то интересненького продолжила она, – ты эту бучу затеяла, теперь всё и выясним, а то что, получается, зря мы тут под тебя все подписались?!

Римка не нашлась что ответить и опустила руки.

Спиридонова по-хозяйски открыла синюю тетрадь и стала медленно, как просила учительница, читать:

– Независимость художника – проблема, над которой предлагает нам задуматься писатель Юрий Домбровский…

Юлька читала, никто её не останавливал. Она ещё не дошла и до середины сочинения, как по классу поползло глухое перешёптывание:

– Слово в слово списала…

– Под копирку…

– Даже слова не переставляла…

– Не этого я ждал, блин…

Римка слышала голоса одноклассников. Её нос сморщился так, как будто это были не голоса, а какой-то неприятный запах. Она попятилась к стене.

– Анна Андреевна, можно не читать, и так всё понятно, – разочарованно предложил Максим.

– Прочтём до конца, – настойчивым голосом произнесла учительница.

Класс зашумел.

– Макс прав: зачем время тратить на это?

– Мы же не дипломную писать будем…

– Римка, ты что это устроила?

– Слямзила работу, спалилась, так надо было без шоу сдаваться…

– А так страстно доказывала, что я даже конкретно повёлся, ну я и наивный!..

– И я поверила…

– Ага, и я поверил…

– Актриса!

Ложкина театрально подняла руки вверх и, заломив их над головой в артистическом экстазе, всё так же наигранно выдохнула:

– Вот и верь после этого людям!

Одноклассники подхватили:

– «Я так писала…»

– «Так старалась…»

– «Всю ночь… Сама…»

– «А вы мне… мне не верите…» – дрожал чей-то голос.

Римка превратилась в статую. Она хотела сделать шаг вперёд, к своей парте, но тело сопротивлялось. Она подняла голову и с ненавистью прошипела:

– Да ну вас!..

Уверенными шагами, стараясь не потерять остатки твёрдости, она пошла к двери. Вот ей-то сейчас точно не поздоровится! Но прозорливая дверь распахнулась сама. На пороге стоял опоздавший Денис. Римка, не давая ему войти, со словами: «Дай пройти!» зло выпихнула его рукой в коридор и вышла вон.

Денис ошарашенно посмотрел ей вслед и вошёл в кабинет. Вероника не спускала с него глаз.

– Эх, какой перформанс пропустил! – всё ещё под впечатлением от произошедшего бросил ему вместо приветствия Никита с соседней парты.

– Вернёмся к работе, столько времени потеряно. Жду вопросы, или их уже нет? – спросила Анна Андреевна.

Она села за стол, собрала скрепки и стала ждать вопросы. Через минуту они полетели.

Телефон Дениса завибрировал, и Денис, пока Анна Андреевна объясняла Пастуховой, в чём та ошиблась, прочёл сообщение.

«Видел его? Поговорил?» – спрашивала Ника.

Денис повернул голову в её сторону. Ника ждала. Она пыталась по его лицу прочесть ответ и не могла. Денис отрицательно покачал головой.

Телефон Анны Андреевны разрывался. Шесть пропущенных звонков от матери Риммы. Седьмой. Анна Андреевна спокойно нажала на зелёный круг.

– Вы ответите за всё, что натворили, – кричал телефон, – вы за всё ответите!

– Мне вас жаль: вы воспитали лгунью, – ответила Анна Андреевна и прекратила разговор.

Драка

Афродита готовилась к трапезе. Перед ней, возле термоса с горячим чаем, на бумажной тарелке красовалась воздушная горка из двух пышных пончиков, щедро политых шоколадной глазурью. Афродита, не сводя глаз с вкусняшек, открыла клапан и извлекла из пачки влажную салфетку. Резкий запах спирта вступил на мгновение в схватку с ароматом шоколада и ванили, но сладкий союз оказался сильнее, и Афродита снова продолжила наслаждаться видом и ароматом любимых пончиков.

У Афродиты с вкусняшками были непростые отношения. А у вкусняшек к Афродите была самая настоящая безусловная любовь. Они её любили беззаветно: не изменяли, не предавали, поддерживали в минуты отчаяния, никогда не критиковали и, самое главное, принимали её всю безоговорочно, такой, какая есть.

Афродита вкусняшки любила и ненавидела.

Любила, потому что они приносили удовольствие и радость. Пусть удовольствие и радость были мимолётными, особенно удовольствие, но и это хоть что-то при такой жизни! Ну и пусть радость проходила быстро. Она была, и это главное. А без вкусняшек – ни удовольствия, ни радости. Тоска! Поэтому Афродита сердилась, если вкусняшек не было. Они стали необходимы. Как воздух! Как вода! Они приносили радость, как когда вспоминала родителей. Когда не слышала грызню бабушек. Когда не видела себя в зеркале. Когда не думала об экзаменах. Когда невидимкой читала новости на страничке в Сети того, кто о ней никогда не узнает. Когда невольно мечталось, что вдруг он… вдруг всё же… вдруг когда-нибудь…

Ненавидеть причин было больше. Ненавидела, потому что в магазине она душой выбирала одни вещи, а покупать приходилось другие. Ненавидела, потому что сейчас она танцует только дома, а раньше – на сцене. Ненавидела, потому что каждый проклятый день в каждом проклятом кабинете, прежде чем сесть, ей приходилось отодвигать парту. В маленьком кабинете английского языка – Афродита проклинала его больше остальных – было настолько тесно, что ненависть её закипала так, что она едва не дымилась. Ненавидела, потому что парты в нём были рассчитаны на одного ученика. Ненавидела, потому что однажды увидела своё фото на странице одноклассницы, и на нём отчётливо было видно, насколько парта меньше самой Афродиты.

Если между любовью и ненавистью один шаг, то Афродита от ненависти к любви оставила полшага, даже ещё меньше. После очередного приступа тихой или ярой ненависти ей физически надо было переметнуться к любви. Она неслась к холодильнику. Если там ничего приносящего любовь не было, она вихрем мчалась в ближайшую кондитерскую по самому короткому пути. На этом пути был лишь один светофор, и если долго не зажигался зелёный, то щёки девушки надувались, немигающий взгляд злобно пилил красный цвет, а на языке вертелись с трудом подавляемые проклятия.

Слава богу, вот и кондитерская! Вид кремовых пирожных, нежившихся в прохладе витрин, приносил облегчение и долгожданное успокоение. Она покупала три: два съедала тут же, за столиком, который удачно стоял в углу. Удачно, потому что никто не мог видеть, как быстро и жадно Афродита наполняется любовью. Третье забиралось домой, чтобы скрасить унылое утро, но до утра пироженка редко доживала. Как без неё было пережить унылый вечер и такую долгую ночь?!

Афродита ругала своё безволие, со злобой до боли сжимала руками складки живота – синяки проходили, а складки оставались. Наказание заканчивалось тем, что она подбирала себе новое имя вместо нынешнего дурацкого: «Обязательно сменю его, как только стукнет восемнадцать. Будет новое имя – буду новая я».

Перспектива Афродиту успокаивала. Есть перспектива, настоящая, не иллюзия – теперь можно уснуть.

Жизнь, в которой она любила своё имя, гордилась им, исчезла. Да, раньше она восхищалась своим именем – именем греческой богини красоты и любви, а сейчас ненавидела.

Громкое имя подарили родители, страстные исследователи античной культуры. Афродита помнила, как все удивлялись; когда переспрашивали её имя, как гордо она его называла. Мать, вытаскивая малышку из ванны, всегда говорила: «Выходит Афродита, из пены рождённая!» Отец каждый вечер, перед сном, читал ей мифы Древней Греции. Любимым, конечно, был миф о суде Париса.

«Как давно это было… Неужели было?! Почему исчезло то, что было?! Верните… Вернитесь… И я вернусь…»

Родители погибли в экспедиции: из-за чьей-то халатности произошло обрушение. Афродита рано поняла, что это значит, когда беда приходит не одна. Сразу после похорон две бабушки развязали смертельную войн у за бесценный трофей – за единственную внучку. Тихая неприязнь, сдерживаемая стараниями детей, теперь не знала границ. Две одинокие, ещё не старые женщины не брезговали никаким оружием. Две королевы, презиравшие друг друга и выбор своих детей, сошлись в поединке крови и тщеславия. Две дамы, успешные, блестяще образованные, с усмешкой растаптывали белые флаги редких миротворцев. Нельзя договориться там, где торжествует не любовь, а гордыня.

Нанятые адвокаты проворно заняли линию обороны и тщательно принялись за свою подрывную деятельность. Компроматы разной обрушающей силы сыпались с обеих сторон. Разрушительная сила этих взрывных волн сорвала старые печати с глухих замков и открыла тайны двух семей. Пожилые дамы с непоколебимой стойкостью всех солдат земли, воды и воздуха поднимались в бой день за днём, месяц за месяцем.

В итоге любящая и ненавидящая бабуля № 1 откопала в недрах милицейских архивов привод любящей и ненавидящей бабули № 2 в участок. В протоколе чёрным по белому значилось, что любящая бабуля № 2 такого-то числа такого-то года была в состоянии алкогольного опьянения и – какой кошмар! – оказывала сопротивление при задержании.

Разве можно «латентной алкоголичке» доверить ребёнка?!

Бабуля № 2 пыталась объяснить, что это было чёрт знает когда, что она была молода, что они праздновали первую студенческую осень…

Зато уставший от распрей судья вздохнул с облегчением. Наконец-то появилась возможность решить затянувшееся дело. Шанс, появившийся как чёрный незнакомец в тёмное время суток, скользнул в узкий судебный переулок в шумной компании бабуль № 1 и № 2, но вышел из переулка один. Следом за ним, победно задрав потрёпанную голову, вышла бабуля № 1…

Бабуля № 2 из переулка не вышла.

Бабуля № 1, чтобы покрепче насолить бабуле № 2, увезла внучку в другой город. С тех пор Афродита бабулю № 2 не видела.

Пожар стих. Войн а закончилась. А бесценный трофей после победы оказался брошенным, точнее, никому не нужным.

– Афа, – так бабуля № 1 называла внучку, – Афа, дорогая, я не собираюсь провести остаток жизни в переменках твоего расписания. Ты же понимаешь, что ты уже взрослая, ты в пятом классе! Горе взрослит. – Бабуля № 1 тяжко вздохнула. – Так что учись всё делать сама…

Сама Афродита мало что смогла.

Однажды она принесла из школы рекламу студии современного танца. Бабуля № 1 пробежалась по листку глазами, отложила его и, поправляя у зеркала волосы, произнесла:

– Афочка, солнышко, это, во-первых, бессовестно дорого и слишком далеко. Во-вторых, моя внучка не будет кривляться в каком-то паппинге. Фу, что за слово такое?! Ну и последнее: Афа, тебе надо сперва немножечко похудеть. Малышка, подойди, посмотри на себя.

Послушная Афочка подошла. В зеркале отражались двое: высокая подтянутая женщина в бежевом приталенном костюме с гордым взглядом и прячущая глаза пухленькая пятиклассница в выцветшем спортивном костюме из прошлой жизни.

Афочка сникла – бабуля улыбнулась.

Уже через месяц пребывания в новом городе бабуля № 1 стала звездой Клуба поэзии, составила план тематических лекций в молодёжном драматическом театре, там же нашла себе работу по душе. Местные журналисты не раз брали у неё интервью, и она скрупулёзно собирала прессу со своими фотографиями на первых страницах.

В одной из газет бабулю № 1 спросили, почему она не берёт с собой на поэтические вечера единственную внучку. Бабуля № 1 ответила, что «внучка любит уединение и предпочитает тихую жизнь».

Афродита в этот момент поняла: бабуля № 1 просто стыдится её.

В школе интервью тоже прочли, и с лёгкого бабулиного благословения к другим прозвищам добавилось новых два: Монашка и Дикарка. В переводе это означало только одно: лохушка.

В тот злосчастный день заклеймённая новыми прозвищами Афродита прибежала домой, захлопнула дверь и тут же у двери разревелась. Со слезами вылилось отчаяние, осталась пустота. Афродита сидела на пыльном придверном коврике до тех пор, пока не заныла спина. Надо вставать: ни радостью, ни уж тем более слезами Афродита ни с кем не делилась. Часто хотелось, но было не с кем.

Умывшись, Афродита открыла шкатулку, собрала все деньги, копившиеся на позорный паппинг, и впервые пришла в кондитерскую.

На витрине она увидела блестящие пончики, разноцветные, с яркой глазурью, хрустящей посыпкой, и это была любовь с первого взгляда.

С этой минуты у Афродиты сложилась традиция: если день не задался или ничего хорошего не предвещал, надо заранее побеспокоиться об утешении.

Так было и в это утро. Афродита снова предприняла попытку заговорить с бабулей № 1 о выпускном, точнее, о выпускном платье. Бабуля № 1 поджала губы, отвернулась и промолчала. Афродита постояла ещё несколько секунд и, не дождавшись ответа, вышла. Ноги выученным маршрутом принесли её перед школой в кондитерскую.

На большой перемене Афродита только собралась взять в руки пончик, как услышала за спиной громкий хохот:

– Эй, богиня любви, хватит плюшки жрать! Уже юбка не застёгивается, а ты всё лопаешь, как не в себя! Поститься давно пора!

Афродита застыла и задрожала одновременно. Рукой она сразу нащупала сзади потайную молнию. Так и есть, разошлась. Пальцами Афродита судорожно пыталась найти бегунок, но натыкалась только на тупые зубчики – бегунка не было. Она пробовала соединить обе половинки молнии. Напрасно, без бегунка бесполезно…

– Зря стараешься, – давился за спиной смешок, – юбке капут, давно пора на рясу переходить. Она точно не лопнет, сколько ни хавай!

Афродита боялась поднять глаза. Тишина говорила о том, что все приготовились, – шоу начинается. Такое не пропускают! Одноклассники издалека с предвкушением наблюдали за происходящим. Кто-то шушукался, кто-то делал вид, что его это не касается, кто-то держал телефон наготове.

Но все остальные – зрители, а на сцене только двое – Афродита и Горелый. Афродиту все сторонятся – неуспех прилипчив, Горелого обходят стороной, даже побаиваются.

Горелому же после провала с Дементором нужен был реванш.

Однако ничего не происходило, отчаяние Афродиты не в счёт. Кто-то смотрел на Витька – режиссёр молчал. Шоу сдулось, не начавшись. Все занялись своими делами.

– Ты должен извиниться, – неожиданно раздалось в кабинете.

Все разом обернулись.

– Ты должен извиниться! – требовательно повторила Вероника. Она стояла над Витьком и смотрела ему в глаза.

– Я что-то не понял! Что и, главное, кому я должен? Кому?! Толстухе или тебе? – громко возмутился Витёк, поднимаясь из-за парты.

– Ты должен извиниться! – в третий раз, но уже тише повторила Вероника.

– Слышь, ты, мышь фиолетовая, отвали, пока…

Витёк не договорил. Из ниоткуда между ним и Вероникой появился Денис.

– Пока что? – переспросил Денис.

– Пока я вас по стенкам не размазал, – ответил Витёк. – С Дикаркой, конечно, придётся повозиться. Такую тушку поднять даже мне тяжело бу…

Он не успел договорить. Афродита первым рывком плеснула в него чаем из термоса, а вторым – швырнула опустевший термос прямо ему в голову.

Горелый с криком первым рывком схватился руками за лицо, а вторым – кинулся на Афродиту:

– Я тебе, цистерна, весь жир сейчас спущу!

Денис заслонил собой Афродиту, двинулся навстречу Витьку и с размаху ударил кулаком в лицо. Целился прямо в нос – не промахнулся. Горелый кубарем пролетел через парту, приподнялся и, тяжело дыша, прямо снизу спущенным с цепи бешеным псом бросился на Дениса.

– Тварь, я тебе почки вырву! – сыпал угрозами Витёк.

– Пацаны, движуха! – раздался чей-то радостный голос.

Денис и Горелый катались по полу. Пастухова схватила свой новый полосатый рюкзак и отбежала в сторону от греха подальше.

Витёк всем телом лежал на Денисе, локтем придавливая его шею к полу, другой рукой остервенело бил в бок. Кровь из носа капала на лицо Дениса. Денис, однако, сумел поймать одной рукой руку соперника, а другой с размаху ударил кулаком по голове. Удар пришёлся в ухо. Витёк обмяк и мешком распластался на Денисе. Денис двумя руками сбросил его с себя. Витёк ударился спиной о стенку шкафа. Британские словари на его полках запрыгали, статуэтки Шекспира и Диккенса повалились на бок.

Горелый, держась за голову, еле встал. Денис тоже поднялся. Они стояли друг против друга. Каждый ждал, кто на этот раз бросится первым.

Первым был Денис. На него было страшно смотреть. Чужая кровь запеклась на лице широкими бордовыми разводами, а своя тонкой струйкой стекала на синюю рубашку.

Витёк пытался угадать, куда направлены удары, но не успевал. Он судорожно прикрывал голову, грудь, живот. Денис молотил бешено, и каждый раз, когда Витёк вскрикивал, чувствовал облегчение и удовлетворение. Витёк вскрикивал реже, поэтому Денис бил сильнее. Удар – вскрик, удар – вскрик, удар – вскрик. Витёк сполз по стенке шкафа на пол. Денис, тяжело дыша, размахнулся, чтобы со всей силы пнуть лежащего ногой.

– Денис, не надо! Пожалуйста, не надо…

Отчаяние. Мольба. Страх. Боль. Всё звучало в этом голосе.

Денис повернулся на голос. Вероника осторожно взяла его за руку.

– Не надо, – сквозь слёзы повторила она.

– Одиннадцатый класс, что вы тут устроили? – то ли удивлённо, то ли рассерженно ворвался вдруг другой голос.

Англичанка почти бежала к последним рядам своего кабинета. На бледном лице читался предчувствием написанный ответ: «Ничего хорошего я там не увижу…»

Ученики молча разбрелись по своим партам.

Перед учительницей остались стоять трое, четвёртый изо всех сил пытался встать с пола…

В коридоре, перед директорским кабинетом, Вероника и Афродита ждали своей очереди. Горелого забрала медсестра. С Денисом беседовала директор, завуч обзванивала родителей.

– Они считают, что раз я такая, то я толстокожая… Настолько, что не чувствую боли. Они убеждены, что таких, как я, нельзя обидеть, и, честно говоря, я уже привыкаю, – неожиданно заговорила Афродита. – Я толстая, сама знаю, мне самой не нравится, но зачем мне без конца об этом напоминать?! Зачем?! Ведь никто не говорит слепому: «Эй, ты слепой, очень слепой!» Или глухому, что он глухой.

– Глухой не услышит, – заметила Вероника.

– И то правда, – согласилась Афродита. – Но мне плохо от другого: я ведь невидимая, я привидение. Я смотрю на людей, вижу их боль, их радость, а они меня не видят, совсем… Я знаю, что стоит мне подойти, от меня отвернутся…

– Ты пробовала? – спросила Вероника.

– И не раз! Да, вежливо отвечают, и всё… Я, вот такая я, толстая, большая, вдруг растворяюсь, становлюсь воздухом, невидимкой, призраком. Я толстая, невидимая и бесполезная… Если я исчезну, никто и не заметит. Это так страшно…

Афродита заплакала. Вероника обняла её и тихо прошептала:

– Я замечу, теперь замечу…

Афродита положила голову на плечо Вероники.

– Афочка, солнышко, что за форменное безобразие ты здесь учинила?!

Высокая подтянутая женщина в бежевом костюме, подчёркивающем фигуру, требовательно ждала ответа на свой вопрос.

Вероника повернулась на красиво поставленный голос. Афродита – отвернулась.

Дверь директорского кабинета открылась.

В кабинете директора

– Мне кажется, что наши встречи стали чересчур частыми. Вы так не считаете, Анна Андреевна?

Анна Андреевна промолчала, но взгляд не отвела.

Евгения Станиславовна продолжила:

– Сейчас я не сомневаюсь, что доверить вам руководство одиннадцатым классом было ошибкой, большой ошибкой.

Анна Андреевна молчала. Взгляд скользнул по шкафам, зацепился за портрет Крылова. «Быть сильным хорошо, быть умным лучше вдвое»[17], – всплыло в голове. Вовремя! Анна Андреевна благодарно улыбнулась.

– Мои слова вызывают у вас улыбку?

Анна Андреевна не нашлась что ответить. Она была не из робкого десятка, но все факты были против неё.

Директриса словно прочла её мысли и начала именно с фактов:

– Ваши подопечные на последней неделе устроили две драки. Две! Это огромные риски для репутации школы. Одиннадцатиклассники, получается, не к экзаменам готовятся, а дерутся – дерутся везде и со всеми. Ваш ученик Дмитрий, фамилию его не помню, набросился на взрослого человека, уважаемого, – директор выделила голосом это слово, – в городе человека, прямо в больнице. Отец в горе пришёл к дочери, а на него наш ученик с кулаками бросается. Господи, да как же его фамилия-то… – Директор открыла пухлый ежедневник. – В прошлом году он так помог школе с обустройством стадиона. А это нешуточные расходы. Фамилия его должна быть в списке спонсоров… Память ни к черту!

– Журавлёв, – вставила Анна Андреевна.

Евгения Станиславовна записала и поблагодарила:

– Спасибо.

– Это фамилия Дмитрия, ученика, который набросился на Коренкова – «уважаемого в городе человека, прямо в больнице». И причину вы знаете.

– Знаю, и это опять ваше упущение. – Директор радостно подхватила вовремя подвернувшееся обстоятельство. – Его дочь, получается, была на грани, между жизнью и смертью, а вы ничего не заметили. Ничего! Спасибо родителям: не дали делу ход. Анна Андреевна, вы даже не представляете, чем всё это могло закончиться для репутации школы! Только благодаря авторитету и доброте Коренкова Журавлёв без последствий вышел из участка.

Евгения Станиславовна замолчала. Анна Андреевна молчала тоже.

– Мы уже это обсуждали, Анна Андреевна! Но сегодняшняя драка – это ни в какие ворота не лезет. Натуральный мордобой, кровопролитие в стенах школы! Мне уже звонили оттуда… – Директор несколько раз пальцем многозначительно ткнула в потолок. – Что, Анна Андреевна, чёрт побери, происходит у вас в классе?! Почему такие спокойные дети вдруг бросаются с кулаками на людей?! Тогда мирный Журавлёв, сейчас тихоня Ефимов… Что происходит, Анна Андреевна?

Анна Андреевна ответила сразу:

– Жизнь, Евгения Станиславовна, жизнь происходит. Взрослая, настоящая… Они не просто так бросаются, им приходится!

Евгения Станиславовна перебила:

– Анна Андреевна, что значит – приходится?! Мы не в варварское и не в рыцарское время живём! Не с топорами и мечами по улицам ходим! Двадцать первый век на дворе, а мы что? Говорить разучились или не научились?! Мне странно слышать такие заявления от педагога, в конце концов, от учителя русского языка и литературы!

– А что, им теперь обидчиков на дуэль вызывать? Я против жестокости, не оправдываю её… Но и Журавлёв, и Ефимов в какой-то степени защищали справедливость… Защищали так, как умели! По-другому не сумели.

– Не сумели, потому что не научили. Кто должен был их этому научить?! Разве не это обязанность классного руководителя тоже, Анна Андреевна?! Я посмотрела ваш воспитательный план – нет ни одного мероприятия по вежливости! Откуда ей тогда взяться?

– Мой план составлен строго по рекомендациям, а их столько, что они при всем желании в тридцать три часа не поместятся… А вежливому языку я учу их на уроках, – вспыхнула Анна Андреевна.

– Анна Андреевна, у меня большие сомнения и по этому поводу, – уже повышенным тоном продолжала директриса. – Я до сих пор разбираюсь с последствиями вашей вежливости в ситуации с Риммой Фроловой. И теперь мне кажется очевидным, что в этой ситуации стало причиной вашей вопиющей некомпетентности.

– И что же? Что?! То, что я ложь назвала ложью? Не придумала эвфемизма для самого натурального неприкрытого вранья? Я остановила лгунью и сказала ей об этом прямо, а не завуалировала ложь. Это разве не тот урок правды, который так нужен детям?! – Анна Андреевна ждала ответа на вопрос.

Директор ответила не сразу:

– Урок нужный. И правда нужна. Но не такой урок и не такая правда.

Анна Андреевна не сдавалась:

– Объясните, чем эта правда не такая? Разве правда не одна? Есть какая-то другая?!

Повисла долгая пауза. Наконец тишину нарушил голос Евгении Станиславовны:

– Анна Андреевна, вы взрослый человек, и я скажу вам прямо и очень честно. Мне, как директору, нужна одна правда – правда без последствий. Больше никакая! Понимаете?! Ведь понимаете, отлично понимаете. У всех своя правда. Мать Фроловой права: её дочь при всём классе унизили. Вы унизили. Вы правы в том, что остановили ложь, но инструмент выбрали спорный. Да какой там спорный – неверный, даже антипедагогический! Мы уже обсуждали с вами это.

– Евгения Станиславовна, случай с Фроловой на моём уроке и драки – это разные проблемы. Но везде одна правда, пусть она вам и не нравится. Речь о справедливости! Если ты обманул, ты должен ответить! Если ты довёл дочь до больницы, ты должен ответить! Если ты унижаешь человека и получаешь удовольствие от этого, то ты обязательно должен ответить!

Евгения Станиславовна отреагировала мгновенно:

– Да, должен ответить, и отвечать будет, знаете, кто?! – Директриса действовала на опережение и сама сказала: – Школа! Только школа, и никто другой! Анна Андреевна, разве вы до сих пор ещё не поняли правила игры?! Не поняли, что мы в такой системе, где все роли чётко обозначены. Школа уже не светоч разума! Школа сейчас не творчество, а исполнение. Нас давно записали в образовательные услуги! Да, слово «услуги» убрали, а оно, слово, – сами, как специалист, а вы хороший специалист, прекрасно знаете, – слово – стреляный воробей: вылетело, уже не поймаешь! Уже выросло не одно поколение родителей, в чьих головах «школа» – это «услуга» наравне с парикмахерской, химчисткой, магазином и далее вниз по списку. А в услугах закон злой: клиент всегда прав…

Евгения Станиславовна, тяжело дыша, остановилась. Анна Андреевна ничего не смогла возразить. Директриса, переведя дыхание, продолжила:

– Да, Коренковы довели дочь до больничной койки. Факт. Правда! Но они никогда в этом не то что публично, себе не призна ются. Они будут искать того, на кого переложить позорное бремя поражения. И кто это будет? Кто будет стоять у стенки?! Школа, мы с вами, Анна Андреевна. Школа, мы с вами замучаемся оправдываться! Почему школа не заметила склонность ребёнка к суициду? Где была психологическая служба? Директор? Завуч? Классный руководитель? Где?! С родителей не спросят, а если спросят, то не так, как с нас с вами. И виноватым останется кто? Догадайтесь с первого раза! Родители или школа? Ребёнок или учитель? Кого привлекут к большей ответственности?! Ответ один: школа, школу, кроме неё, никто не виноват, и ни с кого другого не спросят. Вот правда… Она одна…

– Евгения Станиславовна, но ведь так не может продолжаться вечно. Почему мы, учителя, последние во всех пищевых цепочках?! Надо менять отношение к школе, к себе! Бороться!

– Надо, но силёнок не хватит. Понимаете?! Не хватит. Шансов и ресурсов нет у нас от слова «совсем». Хлипкая школа на этом ринге. Её каждый плевком на землю уронит. А уж эти… Ну, подумайте сами, Коренков – инвестиционный банкир, у Горельского мать в прокуратуре не последнее лицо, а Фролова – просто скандальная хамка, для которой браниться что рядиться… Им всем нужно сохранить лицо, и если для этого нужно будет нас вывалять в грязи, протащить по всем мерзким лужам, то они не остановятся.

Я за тридцать лет директорства не припомню ни одного случая, чтобы суд, общественность, да даже наше министерство вставали на защиту школы. Ещё сверху надают. Поэтому, Анна Андреевна, проще и спокойнее помочь им сохранить их же лицо… Понимаете? И не наше дело, какое это лицо. Тогда все в безопасности: школа, родители, дети виноватые и… – Директор, помолчав, добавила: – Невиноватые тоже. Они особенно, Анна Андреевна…

Анна Андреевна не знала, что ответить. Если бы Роден в эту минуту искал прообраз для нового «Мыслителя», то лучший пример для воплощения замысла сидел здесь, в маленьком кабинете, на узком деревянном стуле.

– Что же мы за школа, если не хотим отличить правду от лжи?! Как же тогда защитить её? – спросила Анна Андреевна.

Евгения Станиславовна взяла папку и вытащила оттуда лист бумаги.

– Читайте. Сегодня утром пришло. До драки.

Анна Андреевна взяла документ, стала читать. Прочла. Отложила лист. Справилась с дыханием.

– Я готова к последствиям – любым, настаиваю на этом. Но, Евгения Станиславовна, я не откажусь ни от одного слова, сказанного тогда. – Анна Андреевна помолчала и твёрдо добавила: – Я не просила прощения тогда, вы помните, и не стану в этот раз. И ни одна сила в мире, Евгения Станиславовна, не заставит меня извиниться перед Фроловыми. Слышите: ни одна… Ни перед дочерью, ни перед её матерью.

– Я вас услышала, Анна Андреевна, и поняла. Не сомневайтесь. На том и разойдёмся, уже поздно, – ответила директриса.

Анна Андреевна вышла. Евгения Станиславовна отыскала среди бумаг телефон.

– Екатерина Николаевна, добрый вечер. Вы уже подали список вакансий на следующий год? Нет? Вот и чудненько. Есть изменения. Готовы? Добавьте ещё одну вакансию: нам потребуется учитель русского языка и литературы. Нет, вы не ослышались, – все детали завтра. Хорошего вечера!

Дневник и ничего не получается

Руки Дениса дрожали, пришлось приложить силу, чтобы открыть чёрный блокнот. Непослушные пальцы не сразу нашли последнюю запись. Вот и она. На следующей странице, в левом углу, Денис поставил цифру 18. В правом – а2.

В голове яркими пятнами проносились картины дня. Слова и угрозы директора не в счёт.

Нет, не слова, а образы хаосом теснились в его голове. Случившееся и предполагаемое, осознанное и отвергнутое, запечатлённое памятью, освободившись, беспорядочно толкаясь, возникало в сознании то пёстрыми, то мрачными картинами.

Он взял в руки карандаш. Отложил. Снова взял и снова отложил. Рисовать не получалось. Хаос рвался наружу.

Бестолковый хаос! Дай минуту покоя своему освободителю! Минуту, чтобы начать… Отзови электричество в руках! Усмири кипящий котёл в голове! Подави шёпот и вопли! На минуту, всего лишь минуту!

«Нужно что-то нарисовать. Нарисовать сейчас. Иначе меня разорвёт…»

Неподвижный Денис. Зовущий блокнот. Дрожащий карандаш.

В дневнике Денис был честен с собой: ни один рисунок или набросок, даже линия или знак не уничтожался, не стирался, не дорабатывался и не докрашивался: «Несовершенство имеет право на существование. Его, в конце концов, больше. В нём есть то, чего нет у совершенства, – есть перспектива».

Денис отложил карандаш, взял чёрный маркер и нарисовал квадрат. Когда он не знал, с чего начать, на помощь приходила строгая геометрия. Ей одной удавалось каким-то способом упорядочить хаос и дать попирающим друг друга образам обозримые границы. Пока образы знакомились и мирились с положенными им пределами, сознание Дениса прояснялось.

Хаос стал отступать. Денис посмотрел на квадрат и увидел, как его чёткие линии высветили два пространства: пространство внутри и снаружи.

«Как просто», – усмехнулся Денис.

Два мира дали толчок. Над хаосом воцарялось вдохновение. Рука, свободная от дрожи, выводила линии и формы. Рука неслась по бумаге, пренебрегая границей двух миров. Рука отрывалась от листа лишь тогда, когда нужно было поменять цвет. Вот и сейчас рука потянулась к коробке с карандашами, но остановилась на полпути. Наступил момент последнего штриха – без него день останется в рисунке недосказанным, невыраженным. Рука осторожно, как по клавишам рояля, скользнула пальцем по наточенным пикам карандашей и снова остановилась. Рука нашла требуемое, но не торопилась… Руке нужно преодолеть сопротивление. Рука решилась: извлекла из картонной коробки тёмно-красный карандаш. Рука неистово работала тёмно-красным цветом, и этот цвет руку вымотал вконец.

Обессиленная, рука вернула карандаш в коробку. Прошла минута – лист жил в это мгновение без новых линий, без нового цвета.

Денис откинулся на жёсткую спинку компьютерного кресла. Кресло скрипнуло.

Денис разглядывал нарисованное. Взгляд упёрся в финальные красные линии: порванную губу безжалостно зажали зубы. От боли художник выпрямился. Резко закрыл блокнот. Открыл.

Взгляд искал в нарисованном что-то важное и не находил. Одного события не хватало. Оно есть, но упорхнуло, – без него работе нельзя существовать, она не завершена. Денис знал по себе: если оставить всё так, то мысль о незавершённом будет сверлить мозг до победного. Надо найти, надо доделать!

«Что я упустил?!»

Денис разглядывал страницу блокнота. Рука, повинуясь взгляду, заскользила по листу.

Подушечки пальцев читали по цветным линиям события дня так, как потерявшие зрение по выпуклым точкам читают книги. Рука с нажимом прошла через все красные линии и затихла. Событие где-то рядом. Но его нет, пока нет. Надо подождать…

Денис хорошо себя знал. Нарисованное уже свободно, а ненарисованное ждёт своей очереди.

«Надо подождать… Просто не торопись… Жди!»

Сработало.

Рука потянулась к коробке с карандашами. Рука торопилась, даже суетилась. Рука искала и вот нашла. Робкий фиолетовый. На дне коробки. Никогда не выпячивается. Всегда в тени. Рука нежно извлекла его из коробки.

Лёгкие линии легли на рисунок.

Теперь всё на месте.

Денис закрыл блокнот, бережно положил фиолетовый карандаш в коробку и встал из-за стола.

Он умылся. Смотреть на себя было страшно. Лицо опухло. Рассечённая губа вздулась. Щека ныла.

«Как я пойду в университет? Ладно, всё равно надо, – я обещал, значит, пойду и сделаю».

Денис нашёл на полке тёмные очки и вышел.

Слава богу, солнце светило ярко. Денис радовался ему и раздражался. Хорошо, что можно было идти в очках и почти никто не обращал на него внимания. Многие были в очках. Это успокаивало Дениса. Кто-то, конечно, бросал взгляд на губу, но Денис шёл так быстро, что даже едкий и быстрый на слово прохожий вряд ли успел бы что-нибудь бросить ему вслед. А если бы и успел, то Дениса в ту минуту ничто бы не задело.

Раздражался он только из-за того, что капельки пота стекали на подбитый глаз. От боли приходилось щуриться, тогда затянувшиеся было сосудики снова лопались, а чтобы вытереть пот, требовалось снимать очки. Зрелище открывалось неприятное.

Во дворе университета было много людей. Денис, опустив голову, вошёл в главный подъезд.

Первое препятствие – вход по пропускам. «Как же я мог забыть об этом?! Надо было дождаться толпы, попытаться проскочить в потоке… Но теперь точно поздно. Хотя и это не вариант…»

Охранник подошёл к турникету. Осторожно, но требовательно спросил:

– У вас есть пропуск? Вы студент?

– Нет, не студент, и пропуска у меня нет. Но мне нужно пройти. Я по делу… Очень важному…

– Я не могу вас пропустить. Правила… А вы к кому? Может, он выпишет пропуск?

Денис растерялся. Он не знал, к кому идёт. Он шёл признаваться. Знал, в чём признаваться, но кому?

Охранник разглядывал Дениса. Денис догадался, что вид его так себе, прикрыл ладонью губу, но потом руку опустил. Охранник спросил ещё раз:

– Вы к кому? По какому вопросу?

– Я к Маркову, к Егору, по поводу конкурса, – нашёлся Денис.

Пот полился градом. Глаз зачесался. Денис не выдержал, снял очки, вытер пот. Охранник от неожиданности присвистнул:

– Вот это тебя отделали!

Денис кивнул.

– За правду бился?

Денис снова кивнул.

– Оно того стоило?

– Стоило.

Вошли две студентки, ловко приложив пропуска, прошли вглубь светлого коридора. Денис завистливо проводил их взглядом. Охранник мягким голосом добродушно посоветовал:

– Пацан, слышь, иди домой! В себя придёшь, тогда и вернёшься. На тебя смотреть страшно – хуже сделаешь.

– Я не уйду, хоть что со мной делайте! Мне нужно сегодня, сейчас мне нужно.

Денис схватил руками штангу, преграждающую проход, и стал трясти её. Охранник перестал улыбаться. По служебному телефону он с кем-то связался:

– Тут к вам какой-то бешеный рвётся. Говорит, что не уйдёт, пока не поговорит. Он сам не знает, кто ему нужен… Но, как я понял, ему нужны вы. Могу я дать вам трубку? Видимо, пареньку очень надо.

Охранник протянул Денису трубку. Денис радостно схватил её.

– Я по поводу конкурса на премию… Знаете, я ошибся, и очень нужно исправить эту ошибку. Пожалуйста, помогите!

– Молодой человек, вы что? Очнулись! По условиям конкурса мы не предоставляем участникам возможность исправлять ошибки или вносить изменения в работы после отведённого времени.

Вы как будто с луны свалились, – раздражённо ответил женский голос.

– У меня совсем другая ошибка. Дайте мне всё объяснить. Пожалуйста! Можно я поднимусь к вам?

Денис едва не умолял. Голос в трубке был сух и непоколебим:

– Молодой человек, вы меня слышите?! Я же сказала… По сто раз приходится повторять: по условиям конкурса вы ничего не можете сделать, исправить и так далее. Это во-первых, а во-вторых, работы давно зашифрованы, отправлены на проверку, и, более того, большинство уже и проверено. Мы ничем не можем вам помочь. Не мешайте нам работать. До свидания!

Трубка замолчала. Денис так прикусил губу, что снова выступила кровь. Он молча отдал трубку охраннику и быстро вышел из университета.

«Я помню, любимая, помню…»

Денис поднимался по лестнице. Ему это было необходимо: в последнее время он старался так измотать себя, чтобы меньше оставалось сил, чтобы можно было просто повалиться на кровать и уснуть, если удастся…

– Ну зачем ты так… Нет твоей вины… Ты был ребёнком… – утешал женский голос.

– Я был эгоистом, Лена, и не просто эгоистом, а маленьким гадёнышем, ведь я всё понимал, но мне хотелось, чтобы всё было по-прежнему, так, как я хотел… – не соглашался мужской.

– Родной… – не останавливался женский.

– Лена, иди, слышишь, ты опоздаешь, – ещё мягко, но уже с возражением перебил мужской.

– Потерпит… – не сдавался женский.

– Я норм, Лена, норм. Посижу малёк и вернусь. Ключи у меня есть. Иди, пожалуйста, мне нужно здесь посидеть одному. Иди, Лена, иди, – отвечал мужской, добавляя к возражению чуть более высокую нотку раздражения.

Женский голос нотку уловил, отступил и согласился:

– Хорошо, но я быстро вернусь! Только ты не сиди здесь долго…

Денис дошёл до голосов. Это оказались соседи по лестничной клетке, точнее, мужской голос был соседом Стасом, а женский – подругой соседа, её Денис видел несколько раз, но имени не знал. Женщина уходила. Но Денис успел поздороваться.

У Стаса месяц назад от инфаркта умер отец – тихий мужчина, рано овдовевший и всю жизнь проработавший в конструкторском бюро на заводе. Умер неожиданно и незаметно: на работе ему стало плохо, вызвали скорую, отвезли в больницу, через несколько дней его не стало.

Стас в это время жил отдельно, правда недалеко. К «предку своему» приходил не редко и не часто, по случаю, да и зачем: Василий Егорович был ещё не старым человеком, сам со всем справлялся – ему не было и шестидесяти.

Стаса вызвали из командировки организовывать похороны. Для сына и соседей эта смерть стала потрясением. Никто и не знал, что Василий Егорович был в больнице. Соседка с нижнего этажа, тётя Соня, сокрушалась: «Жалко Васю, умер, и никого из родных не было рядом».

Денис остановился перед Стасом. Стас сидел на ступеньках, занимая почти всю ширину пролёта. Пройти можно было, но рядом лежали его вещи: куртка, жестяная банка, сумка, телефон. Перешагивать через них было неловко и как-то неприлично… Сосед понял, в чём дело, подтянул к себе только сумку и спросил:

– Ты же Денис? Из сто шестнадцатой квартиры?

– Да.

– За дело дрался?

– Да.

– Помнишь меня?

– Да.

– И я тебя! Садись, Денис, поболтаем по-соседски, по-мужски.

Денис сел. Понимал, что надо сесть. Сосед, не глядя на Дениса, начал:

– Батя мой умер. Умер… Говорю, понимаю и всё равно не верю… Похоронил батю, а не верится, и всё тут… Странно это… Ведь ты никогда не думаешь о том, что родители могут умереть. Знаешь, что это произойдёт когда-то в будущем, но вот так, неожиданно… Мне двадцать восемь, отцу было бы пятьдесят девять, было бы летом…

Он вздохнул, взял банку, глотнул. Предложил Денису, Денис отказался.

– Правильно, – одобрил сосед, – да я ещё и не должен тебе предлагать, по закону… Я напился первый раз в тринадцать лет. Назло бате напился: пить не хотел, но пил, давился через силу, чтобы ему плохо было. Отец пьяных не любил… Он сам не пил никогда, только в гостях – в гостях чуть-чуть и то лишь для того, чтобы на него внимания не обращали из-за этого. А я нажрался… Нажрался, – со злобой надавил на это слово Стас, – потому что батя решил жениться. Привёл женщину, такую же тихую, как он. А я прямо взбесился…

Он хотел глотнуть. В банке ничего не было. Стас запрокинул голову и стал трясти банку над открытым ртом. Упало несколько капель. Их хватило, чтобы продолжить:

– Я ей жизни не давал. А она старалась, очень старалась, и меня это заводило ещё больше. Однажды она напекла гору пирожков – моих любимых, с картошкой. Встречала меня на пороге такая довольная. Говорила так беззаботно, что сейчас будем вдвоём чай пить… А я сердито так прошёл на кухню и стал набирать пирожки с блюда в пакет. Она обрадовалась, спросила, не для друзей ли я набираю. А я ответил, ответил грубо, зло, что для собак набираю бродячих, что во дворе бегают. Она посмотрела на меня, не растерялась, молодец, вытащила из морозилки курицу, положила рядом с пирожками и сказала, что собаки мясу будут больше рады. Я взял и курицу…

Стас замолчал. Денис слушал. Ему стало жалко женщину, жалко Стаса – не того, из воспоминания, а того, кто сидел рядом с ним сейчас и так безжалостно о себе рассказывал. Сосед спросил:

– Ты своего отца знаешь?

Денис опустил голову и отрицательно покачал ею.

– Прости, пацан, спросил, потому что не видел его ни разу, но всё время думал, что ты к нему ездишь на выходные или как-нибудь так… – помягчевшим, почти извиняющимся голосом пояснил Стас.

Такая мягкость после резкости толкнула Дениса на откровенность.

– Отец бросил мать беременной, у меня даже его фотки нет, и как выглядит, не знаю. Мать о нём ничего не говорит, только рассказала, что он забрал всё, даже свои фотографии, ни одной не оставил, – ответил на извинения Денис.

– Козёл! – сухо и жёстко вынес приговор Стас.

Денис промолчал, а потом зачем-то спросил:

– Пирожки на самом деле собакам бросил?

– Нет, с пацанами на футбольном поле сожрали всё до последней крошки. Пацаны пирожки хвалили, говорили, что вкусные. Да, были вкусные… Собакам курица досталась, да и не собакам, а только одной – бегала у поля одна шавка, худющая такая, с рваным ухом, ей и повезло. Схватила и побежала боком – боялась, что отберут. А потом на радостях так понеслась, что смех взял. У неё был хороший день тогда…

Хлопнула дверь. Денис и Стас замолчали. Но кто-то торопливо пошёл не к лестнице, а к лифту.

– Отец тебя ругал за пирожки? – спросил Денис.

– Нет, он вечером хотел со мной поговорить, но я… – Сосед запнулся, глаза застыли, левая щека задёргалась так, что очки затанцевали. – Я… – Стас сглотнул и продолжил: – Я наказывал его молчанием. С самого первого дня, как он привёл Лиду, я с ним не разговаривал: смотрел ему прямо в глаза не мигая, слушал, но ни слова – веришь? – ни слова в ответ.

Стас сжал руками голову так, словно хотел выдавить из неё это воспоминание.

– В сё это время я говорил только с ней, не просто говорил, а хамил, придирался, унижал, а с отцом – молчал. Только когда напился, я с ним заговорил, потом пришла она, я и к ней прицепился, что говорил, не помню – помню, что меня ещё рвало фонтаном и отец поволок меня в ванную, потом в постель. Когда проснулся, никого не было. Не было и её вещей – ничего: ни зубной щётки, ни всяких баночек, ни смешных тапок с котами. Больше я её никогда не видел. Как я, дурак, тогда радовался – победу праздновал! Над кем? Над родным батей?! Над ней?! – Стас опустил голову, ещё сильнее сжал её и, качаясь всем телом, продолжил: – Я её не видел больше никогда, даже имя забыл… А теперь нашёл письмо… Батя, мой батя… Какая же я сволочь, я и забыл, что оболгал её перед ним. Он ни разу… Слышишь, ни разу об этом не обмолвился…

Сосед подавился воздухом, слова застревали где-то у горла, заваливались, но Стас не сдавался:

– Я скотина, эгоистичная скотина, я отнял у отца возможность быть счастливым: с этой женщиной у него могла быть другая жизнь… Понимаешь? – Стас повернулся к Денису и жарко, как помешанный, заговорил быстро-быстро: – Совсем другая… Радостная… Мой батя жил бы рядом с любимой… Дольше прожил бы… Дольше! Наверное, у меня мог бы быть братишка – уже взрослый, как ты! Я бы с ним в гараже машину чинил или мотоцикл. Я в компах разбираюсь, его тоже научил бы. А если, например, сестрёнка, я бы её на плечах катал бы, я бы ей бантики и платьишки покупал, а кружил её так, что она… – Сосед улыбнулся, но помрачнел в ту же минуту. – Что же я наделал?! Ему так повезло с ней, с Лидой, а я всё разрушил… Понимаешь?

Денис посчитал, что его спрашивают, поэтому сразу, не подумав, от неожиданности ляпнул:

– Нет, не понимаю!

Сосед рванул к себе сумку, вытащил исписанный лист бумаги и потребовал:

– Читай, сразу поймёшь! Ну, чё застыл, читай!

Он впихнул листок в руки Дениса, потом вырвал, пробежал по нему глазами, перевернул и, ткнув пальцем, требовательно произнёс:

– Отсюда всё поймёшь!

Денис побоялся ослушаться, поэтому разгладил на коленке помятый листок, – видимо, его читали уже не один раз, – и стал читать. Ровный почерк не сопротивлялся, чернила чуть посветлели, но понять можно было всё:

«…Лидушка, колокольчик мой Лидушка, прости меня, прости. Я обещал тебе так мало, но и из этого малого дать не сумел ничего. Моя самонадеянность это, или слепой оптимизм во мне вдруг очнулся. Но весь этот месяц я надеялся, жил мечтой, что приду домой, а там всё как-то чудесно сложилось. Как в сказке: меня ласково встретишь ты и радостным из комнаты выйдет сын. Простая формула счастья мне не поддалась. Не вышло. Хоть убей, не могу понять, почему не вышло… Ведь все мечтают о счастье! И по теории счастливыми могли стать все: и ты, и я, и мой сын… Ведь это большое счастье – найти человека до такой степени родного, что ты чувствуешь, что ему без тебя и тебе без него уже пусто, страшно, одиноко, попросту нельзя…

Через что я заставил тебя пройти! И ты не о таком мечтала. Прости, прости, трижды прости, что заставил тебя страдать весь этот месяц, прости меня, что заставлял тебя верить в мою глупую веру. Лидушка, ты поняла больше раньше меня. Я не знал ещё тогда, какая ты мудрая и светлая, – догадывался, но не знал.

Светлая, родная, прости моего сына. Я верил, что как отец я добился чего-то хорошего. И тут мимо… Как мне стыдно! Всё, что он о тебе наговорил, знаю, неправда. Я должен был защитить тебя от его лжи, но я молчал. Почему я молчал?! Ведь чувствовал – нельзя молчать, а молчал. Прости меня, предателя, прости, но можно я хоть попытаюсь немного себя оправдать…

Лида, я впервые видел своего сына пьяным, а тебя – кричащей. Не думай, что я вдруг бросился упрекать тебя. Виноват только я. Ты должна была кричать, топать ногами от такой несправедливости. А я должен был остановить Стаса. Лида, в тот момент у меня перед глазами было лишь одно: два самых дорогих мне человека мучаются и страдают то ли по моей воле, то ли по моей вине.

Я не знаю своего сына, а думал, что знал. Я думал, что хорошо подготовил Стаса к твоему появлению, так старался и не сумел. Его молчание – такое унижение, а твои слёзы… Да, Лида, я знал, что ты по ночам плакала в ванной, – я притворялся спящим, не спал я. Эти слёзы говорили мне о моём бессилии. Лида, я уже не знал, как поступить, не понимал и ничего не мог предложить ни тебе, ни сыну.

Однажды я случайно подслушал разговор женщин-коллег обо мне: кто возьмёт, мол, его такого, да ещё с прицепом. Такая обида затаилась во мне за себя, а ещё больше за сына, затаилась и колола. Что в нас не так? Какая-то боль присоседилась от этих слов, и внутри меня неверие в себя тихо срослось с недоверием к себе: «Вряд ли ты, Василь Егорыч, сможешь встретить не только женщину, способную полюбить тебя, но и женщину, способную стать матерью Стасу…» А потом пришла ты, и обида разбилась на осколки, сомнение растаяло и утекло прочь из сердца. Спасибо, родная, спасибо за это…

А я?! Я ничего не дал тебе взамен.

Когда мы собирали твои вещи, я спрятал одну твою книгу – задвинул втихаря за кресло. Прости, украл, получается, украл частичку тебя для себя. Я чувствовал, что всё в последний раз, бесповоротно. Я не увижу тебя, и у меня ничего не останется от тебя. Мне нужна была ты, поверь, только ты, никто, кроме тебя – моего колокольчика Лидушки, звонкого, нежного. Я не мог не оставить у себя частичку тебя, твоего, поэтому украл.

Прости меня ещё и за это… Когда ты уронила стул, я сдуру попросил тебя быть потише, чтобы не разбудить Стаса. Он был так пьян, что не проснулся бы и от выстрелов ста заряженных пушек. Ты задержала на мне взгляд, и я не смог тогда его понять. Понял, дурак, позже. Ты уходила, уходила насовсем, а я боялся разбудить сына. Я будто показал, кто мне дороже… Лида, смогу ли тебя переубедить теперь, но поверь: и Стас, и ты – всегда со мной, во мне, и сейчас, когда тебя нет, мне нет радости. С тобой я был целым, а сейчас я разбит.

Когда я помогал тебе сесть в такси, я уже был наполовину мёртв… Мне было так плохо, это не описать никакими словами. Господи, почему я ничего не говорил тебе, Лида, почему не умолял остаться?! Почему я положил твои вещи в багажник, почему позволил тебе вот так взять и уехать?! Почему я не валялся у тебя в ногах, почему не остановил эту жёлтую машину?! Ведь внутри меня всё кричало, билось так, словно кого-то держали долго в плену, пообещали свободу, показали её, дали пожить на воле и затолкали снова в подземелье, ещё более глубокое и мрачное. Я сидел на лестничных ступеньках у своей квартиры и не мог войт и, потому что там никогда не будет тебя. Всё будет прежним без прежнего. Помнишь, как ты сказала: «Невыразимое могут выразить только поэты». В твоей книге я нашёл строки о моём невыразимом:

Я помню, любимая, помнюСиянье твоих волос…Не радостно и не легко мнеПокинуть тебя привелось.Я помню осенние ночи,Берёзовый шорох теней…Пусть дни тогда были короче,Луна нам светила длинней[18].

Лида, Лидушка, знай, что конец этого стихотворения – не обо мне. А…»

Письмо оборвалось. Продолжение было, видимо, на другом листе, который держал в руках Стас.

Денис смотрел на лежащую на коленке бумагу, прочитанное оживляло в нём воспоминания об умершем соседе, и картинка не складывалась. Неужели этот человек – невзрачный, скупой в общении, от которого Денис не слышал ничего, кроме быстрого приветствия, в нелепой коричневой куртке, которая, наверное, старше Дениса раза в три, – написал такое письмо?!

Мысли Дениса прервались: Стас взял письмо отца с колена Дениса.

– Твой отец любил свою Лидушку… Сильно любил. – Помолчав, Денис добавил: – И тебя отец любил.

Стас после последних слов затрясся всем телом. Вдох вместе со слезами вырвался на волю. Кулаком сосед вытирал слёзы, норовившие спрятаться в мелких бороздках первых морщин. Мужчина плакал.

Не зная, какие подобрать слова, чтобы утешить, Денис сказал:

– Стихи красивые…

– Красивые, – согласился Стас. – Нашёл их вместе с письмом и её вещами в коробке. Лиды не стало год назад. Отец ездил, оказывается, к ней, уже в хоспис. Она написала отцу перед… Мне батя говорил, что командировки удачные подвернулись. Мне ни-че-го не говорил о ней. А она жила одна и перед уходом захотела увидеть моего батю… Любила, выходит, его всю жизнь… Он проводил свою Лидушку, а я его – нет…

Сосед замолчал, а потом снова заговорил быстро, горячо. Так говорят, когда хотят исправить то, что непоправимо кануло в прошлое. Когда кажется, что сама мечта об этом даёт шанс на прощение:

– Как бы я хотел всё исправить, господи! Всё бы отдал за то, чтобы вернуться в то время, хотя бы на минуту, на секунду, – я бы всё успел! Я бы успел сказать Лиде, что пирожки у неё самые вкусные, что она лучшая, что придёт отец, тоже самый лучший, и мы будем пить чай все вместе…

По лицу Стаса, его закрытым глазам, полуулыбке было понятно, что воображение ещё рисует обманчивое продолжение слов, но ненадолго… Он открыл глаза.

– Отец любил читать. В одной из книг вчера я прочёл то, что отец отметил карандашом: «Будь бдительным! Не подведи себя в настоящем ради будущего! Когда настоящее станет прошлым, уже ничего не исправить…»

Наверное, Стас хотел продолжить, чем-то завершить свою мысль, но на ступеньках появилась Лена. Она сразу всё поняла и мягко спросила:

– Вы всё ещё сидите?! Стас, квартира пустая, могли бы…

– Да как-то я не подумал… – поднимаясь, ответил Стас. – Да мы уже и расходимся.

– Я оставила в машине сумки. Как знала, что лифт сломается. Принесёшь? – Она протянула ключи.

– Конечно! – пряча глаза, ответил сосед.

Он взял ключи, повернулся к Денису и улыбнулся:

– Спасибо, малец, помог мне. Если что, заходи, не стесняйся – я теперь здесь насовсем.

– Конечно, приходи к нам! – подхватила молодая женщина. – Тебя как зовут? Я Лена.

– Денис.

– Вот и познакомились!

Привелось…

Денис повернул ключ и шагнул в свою квартиру. Чужой мир остался за порогом. Привычный мир встретил Дениса. Сейчас скрипнет пол под ковриком – единственный звук, встречающий хозяина. Сейчас медный колокольчик, зачем-то повешенный на дверь, сообщит, что в ванную кто-то вошёл, а потом вышел.

Денис не мог не думать об отце Стаса, о Василии Егоровиче. И опять та же мысль: «Неужели он, этот незаметный сосед, написал такое письмо? Хотя чему я удивляюсь? Неужели странно то, что он писал письма? Нет, конечно. То, что он так сильно любил? И что в этом странного? Ничего… Нет, нет, я не могу поверить в то, что он так сильно любил. Я всегда думал, что такая любовь бывает только в кино или в книгах… А она жила в сердце этого обычного человека тут, за этой стенкой. И такая сильная, что сердце не выдержало».

Денис вспомнил пожелтевшее письмо в своих руках. В груди защемило. «Как счастливы могли бы быть Василий Егорович и его Лидушка, если бы не сын! Родной сын… Как же так?! Эх, Стас, Стас, что же ты наделал?.. Пекли бы пирожки, пили бы чай, читали бы стихи…»

«У моего отца могла бы быть другая жизнь…» – Денису открылось страшное будущее: с этим Стасу придётся жить всю жизнь! Чужая ноша заставила Дениса поёжиться.

«Ничего не изменить. Не будет ни пирожков, ни чая, ни стихов… Никогда. Такое страшное слово – оно хуже приговора.

Какое стихотворение было в письме! Ни за что бы не поверил, что сосед читал стихи, любил их. Надо же! Так просто написано, а проходит сквозь тебя, как ток. Как в нём говорилось? Кажется, так: „не радостно и не легко мне покинуть тебя привелось…“

Да, „привелось“. Это слово… Какое-то фатальное. „Привелось“ – да, роковое слово и опять странное. Горькое. Нет, оно даже жуткое. „Привелось“… Никто не вёл, не подталкивал, а пришлось – самому пришлось. Без нажима.

„Привелось“… Оно о бессилии. Хочешь изменить, но уже нет в мире сил для этого. Вот так привелось.

Можно ли выбрать между сыном и любимой женщиной?! Привелось выбирать… Именно „привелось“.

А мой отец? Ему привелось? Или было по-другому?»

Денис нахмурился, черты лица стали резкими.

«По-другому! Никакой судьбы и никакого рока… Предатель. Он ушёл, когда я ещё не родился. Выбрал любимую женщину – не меня. Выбрал, выбросил меня и мать. Выбрал, не узнав… А знает ли он, что у него сын, а не дочь? Не знает и не хочет знать. Нет, ему не привелось, не привелось!»

Денис закачал головой так сильно, что никакая другая версия ненароком не смогла бы поселиться в его голове.

«Василий Егорович говорил, что конец этого стихотворения не о нём. Что же было в конце?»

Любопытство столкнуло Дениса с кровати: что же было в конце стихотворения? Какой финал у той, другой истории любви? Денис забил в поисковик запомнившиеся строки и стал медленно читать:

Я помню, ты мне говорила:«Пройдут голубые года,И ты позабудешь, мой милый,С другою меня навсегда».Сегодня цветущая липаНапомнила чувствам опять,Как нежно тогда я сыпалЦветы на кудрявую прядь.И сердце, остыть не готовясьИ грустно другую любя,Как будто любимую повестьС другой вспоминает тебя[19].

Денис не помнил, сколько раз он перечитал конец стихотворения и последние две строчки.

«Как это можно? Как? Как можно жить с одной женщиной, а думать о другой? Это же измена, нет, предательство! Что заставило уйти от любимой? Ведь была любовь! Нелюбимую любимой повестью не называют и не вспоминают. Он же её вспоминает, правда уже с другой. А другая об этом знает?! Хорошо, если нет… А если знает? Каково это, жить с человеком, который не в силах забыть другую? Который тебя любит, но любит грустно, не так, как ту, другую, – любимую повесть… Неужели опять привелось?!»

Денису стало обидно за незнакомую женщину из стихотворения. Разве о такой любви она мечтала? Разве это справедливо, что её удел называться грустной любовью? Или ей тоже привелось?

Мысли Дениса вернулись к письму. Василий Егорович бы так ни за что не поступил. Он знал это много лет назад. Лидушка осталась его последней любимой повестью до конца.

«Как? Как он это понял, что не сможет её забыть? Ведь впереди была ещё целая жизнь… Как понять, что этот человек навсегда? На всю жизнь?!

Как эта Лидушка и Василий Егорович поняли друг о друге всё? Ведь и он, и она даже после расставания остались преданными своей любви. Любовь на всю жизнь – вот она какая…

А мой отец с той или уже с другой? Мать не стала ему единственной на всю жизнь. И я. Может, у меня есть брат, а может, сестра. Странно, есть где-то отец, а сын о нём ничего не знает. Вспоминает ли он маму, как любимую повесть? А меня? Вряд ли… Посмотреть бы на него. Даже странно. Есть отец, но его нет. Какой он? Хотя чёрт с ним…

А мама? Мама думает об отце как о любимой повести? Ведь мама сейчас одна…»

Денис встал и пошёл в комнату матери. Задребезжали матовые стёкла двери. Денис остановился на пороге. Старый узкий шкаф, кресло с потёртыми ручками, кровать с покрывалом, сшитым матерью из остатков штор, телевизор – ничего особенного. Ответа нет. Он открыл шкаф. В скудном ряду плечиков в чехле висело голубое платье. Денис осторожно извлёк его из шкафа, повесил на дверцу.

«Никогда не видел её в этом платье, – признался он сам себе. – Оно точно из другой жизни, при отце».

Денис попытался представить мать в этом платье, счастливую, радостную, с отцом под руку, – но не смог. Не клеилось.

«Надо уходить, роюсь тут». – Покрасневший Денис убрал платье.

Пискнул телефон. Анна Андреевна прислала напоминание об учебниках. Нужно сдать те, что не пригодятся на экзаменах.

Денис перебирал книги, но думал о другом.

«Если вдруг у мамы появится мужчина, мужчина всей её жизни, настоящий, не такой, как отец, как я его встречу?»

Химия на полке минуту никак не могла понять: её оставляют или убирают в пакет. Рука Дениса то выдвигала учебник из ряда книг, то задвигала его обратно.

«По-человечески встречу. Как по-другому бывает, жизнь уже показала».

Денис наконец выдернул химию и отправил её к другим сдаваемым учебникам.

«Мамке моей привелось… Сильно привелось».

Денис поднял пакет – тяжёлый. Надо завтра Нике помочь. Он улыбнулся, как только представил пакет и Нику, пытающуюся его поднять.

«А Ника и я – навсегда? Вдруг она встретит другого?»

Денис закачал головой так, словно от силы и частоты этих движений зависела его судьба.

Снова пискнул телефон. От Ники:

«Как сходил в универ? Поговорил? Удачно?»

Денис не сразу ответил:

«Я опоздал! Работы уже проверяют».

Ника молчала. Денис догадался, что Ника соображает, как ему помочь. Он быстро отправил ещё одно сообщение:

«Осталось только ждать субботы. Тогда всё и решится. Буду действовать по обстоятельствам».

«Хорошо, – сразу откликнулась Ника. – Может, погуляем? Я через часик-другой освобожусь. Напишу».

«Ок, – улыбнулся Денис, – у меня в запасе часа три, не меньше».

Он задвинул пакет с учебниками в угол, разобрал оставшиеся книги и бумаги на полке. Потом сел за стол и вытащил чёрный блокнот.

Вулкан

В субботнее утро вулкан в центре городской библиотеки готовился к извержению. Внешних проявлений почти никаких не было. Но чуткие приборы уже безошибочно улавливали скрытые толчки движущейся лавы.

Напарница Любови Ефимовой была не в духе. Зинка, обычно мягкая, сердечная и сговорчивая, сейчас угрюмо молчала. Сейсмографы безошибочно указали на первые отклонения от принятой нормы: мятая сиреневая блузка, торчащие петушками прядки пшеничных волос, не чищенные после вчерашнего дождя кремовые туфли. Дальше больше. На входе Зинка забыла поздороваться с охранником, не зашла проверить, как поживают на подоконнике любимые амазонские лилии, не принесла обед – её место в тесном общем холодильнике зияло соблазнительной пустотой, а по серому лицу и тёмным кругам воспалённых глаз читались следы мучительной бессонной ночи.

Видимая часть вулкана медленно подчинялась нарастающему внутреннему напряжению. Накопленная тепловая энергия небольшими, но требовательными толчками прорывалась наружу через сухие разломы.

Зинка сопротивлялась. Она пыхтела, с грохотом передвигала каталожные ящики, ругала читателей за беспорядок на полках, за оставленный кексик с длинным поездом муравьёв, кляла уборщицу, забывшую грязную мокрую тряпку на окне.

Потопить огонь, бушующий внутри, помогли бы слёзы, но где их взять?! Не осталось ни слезинки. Всё было пролито, израсходовано – по делу, не по пустякам.

Не Зинкин день. Она и крохотная искорка – перевес не в её пользу. А тут вулкан!

Сейсмографы в головах коллег подавали верные сигналы: случилось что-то дурное, и все без пояснений и детективов догадывались, что именно.

Магматический очаг мог зародиться в душе воспитанной Зинки только по одной причине – младшая сестрёнка Алиса. Алиска – вместо головы редиска, как в минуты негодования называла её старшая сестра, была на редкость красивой, ошеломляюще красивой. Но, как считала Зинка, красота давно отняла у сестрёнки всё остальное и ничего, увы, не прибавила.

Коллеги жалели Зинку, потому что были в курсе всего: Алиска нигде не училась, нигде не работала, пропадала подолгу в каких-то сомнительных компаниях. Сестричка не гнушалась воровать деньги из их общего бюджета, не заботясь о его пополнении, приходила навеселе к Зинке на работу выяснять отношения. Алиска, по её же словам, жила «по полной программе, по полному списку», не пропуская в нём ни одного пункта.

– Да, я прожигательница жизни, – с гордостью заявляла она о себе, – и все мне молча завидуют!

Сегодня, видимо, Алиска перешла последнюю грань. Раскалённая магма внутри Зинки, насыщенная спёртыми, отравленными газами едких Алискиных слов, неотвратимо пробивала себе путь на поверхность. Ослабевшая от ежедневных взрывов и глубинных толчков, бронь Зинкиного самообладания дала трещину. Зинкино лицо, предательски красное, свидетельствовало: до извержения остались считаные секунды…

Надо отдать ей должное: она всегда держала себя в руках и никогда не срывалась ни на коллегах, ни на читателях. Ей сейчас требовалось одно: физически уломать свою боль, передвигая что-то большое, увесистое. Выполняя подобную работу, она изнуряла себя до такой усталости, что успокаивалась.

– Не мешайте, пусть сублимация энергии сделает своё дело, – предупреждал коллег седой архивист.

А ещё Зинке нужен был кто-то, кто в очередной раз выслушал бы её и смирил с мыслью, что Алиска – это её крест. Крест, никто не сомневался, большой и тяжёлый: Зинка обещала умирающей матери заботиться о сестре. Мать болела долго и тяжело. А Алиска то с одним, то с другим кавалером всё это время отдыхала где-то в Крыму, потом на Кавказе. «На похороны не приеду, даже не сообщай мне», – предупредила Алиска Зинку.

Самая большая трудность заключалась в том, чтобы заставить Зинку рассказать о случившемся. Нелегко о родном человеке говорить дурное даже тем, кого давно и хорошо знаешь. Есть в этом какая-то неловкость, особое замешательство. Ради душевного освобождения требуется рассказать самое неприглядное, чего родной человек не должен был делать по умолчанию, но сделал! Нет, не сделал, а нагадил так, что, кажется, никакая сила не заставит простить…

И всё же потом боль притупляется, самые тёплые воспоминания горячо шепчут о великодушии и прощении, и Зинка прощала! Куда деваться! Ведь родная кровь! Потому теплится неубывающая, растущая из тёмных глубин сердца надежда, что вот это было в самый последний-распоследний раз, что дальше уже просто некуда катиться, что всё обговорили, что всё понято, что признали свои ошибки и осознали свою неправоту, слезами и словами вымолили прощение, дали нерушимые клятвы… Пусть даже только до следующего раза…

А потом становится стыдно перед тем, кому всё это рассказал. Где-то в той же глубине ворочается досада на самого себя, что надо было перетерпеть, перемолчать, пересилить себя – утряслось же! – и теперь как-то стыдно смотреть в глаза тому, кому доверился, открылся. Зачем обременил его своей заботой, зачем наплескал ему сполна своей печали, зачем сделал всё так, что сейчас и взглянуть на него совестно?!

Зинка была гордой, она стыдилась того, что все знали о её сестре. Вряд ли бы кто и узнал: Зинка глухо, по-партизански, даже героически, носила всё в себе. Но однажды Алиска, далеко не трезвая, но ещё не совсем пьяная, с подругой, пришла в библиотеку «выяснить пару моментов», и всем всё стало понятно.

Тогда состоялось первое извержение вулкана. Феерическое, с бешеным землетрясением, потоком обжигающей лавы слёз, выбросом отравляющего пепла упрёков на высоту всех этажей городской библиотеки.

Зинка срывающимся на стон голосом умоляла сестру уйти, а та ни в какую. Просьбы возымели обратный эффект: Алиска, зрелищно качаясь на фальшивых лабутенах, глумилась над сестрой. Вместо головы редиска с высоты кричащей шипованной красноподошвенной платформы швыряла обидное, хлёсткое… Смакуя детали, припоминала дурное, рассказывала с хохотом и кривляньем интимные подробности из быта сестры, обзывала «библиотечной крысой», «дохлой пиявкой», грозилась превратить её скучную жизнь в «фейерверк» и продать свою долю в квартире бандитам, если Зинка тут же не выдаст ей необходимую сейчас сумму.

Хотели вызвать полицию, но Зинка бросилась к начальнице и заплакала так, что охранник, совсем мальчишка, опустил трубку. Никто не знает, что повлияло на Алиску больше: слёзы сестры или угрозы полицией, – но она согласилась выйти во двор. Там, в тени плакучей ивы, Зинка, неизвестно когда успевшая схватить свою сумку, вытащила из кошелька какие-то деньги, и Алиска, затолкав купюры в тесный топик, поправила двумя руками тяжёлую грудь, небрежно, но великодушно приобняла сестру, потрепала её по плечу – мол, не дрейфь, всё в шоколаде, всё срослось! – и убралась восвояси.

Тогда ничего не подозревавшая Зинка выпустила злобного джинна из бутылки. Теперь, когда Алиске нужны были деньги, она просто приходила к библиотеке, а Зинка просто выходила из неё с деньгами…

После первого визита сестрички Зинка заперлась в подсобке и просидела там весь остаток дня. Все ушли, осталась только Любовь Ефимова. Она, пережившая предательство, раненная этой болью и всё ещё не отошедшая от неё, понимала: нельзя оставлять Зинку одну.

Любовь постучала в подсобку и робко попросила:

– Зина, Зинуль, ты же слышишь меня, открой дверь… Пожалуйста…

За дверью молчали. Любовь снова постучала и снова повторила свои слова:

– Зина, открой дверь, я не уйду, пока ты…

Не сразу послышался шорох, шум, в подсобке встали с пола и подошли к двери. Клацнула капризная щеколда, дверь приоткрылась, но не распахнулась. Любовь толкнула старую провисшую дверь и увидела Зинку. Она стояла спиной. Помятая юбка, чёрный пиджак, собрав всю паутину и пыль угла, посерел, на полу потёртая сумка, туфли и скомканный шарф.

Зинка упёрлась головой в шкаф так, словно ей было необходимо именно лбом сдвинуть его с места. Она что-то бормотала. Бормотала тяжело и как-то необычно: со вдохом спина будто поднималась только для того, чтобы с выдохом с силой вынести из себя слова. Любовь прислушалась и похолодела. В бормотании пульсировало только одно:

– Ненавижу… ненавижу… ненавижу…

Любовь обняла узкие плечи подруги и прошептала прямо в ухо:

– Имеешь право…

Плечи задрожали, спина обмякла, провалилась в мягкие объятия щупленькой Любови.

Вулкан затух, но на самом дне глубокой чаши зияющего рваными краями кратера осела немая боль.

Что на этот раз выкинула Алиска, никто не догадывался. Но, судя по тому, как трещали ящики, как с грохотом валились с полок вязанки[20], было понятно, что на этот раз Алиска – вместо головы редиска выкинула что-то запредельное.

Зинка в одиночку боролась со своим вулканом. И проигрывала. Тщательно усыплённый, старательно обложенный снегом здравого смысла и льдом благоразумия, он пробудился ещё вчера и потихоньку набирал мощь. Лёгкие струйки газа вышли через тяжёлые каталожные ящики, а снег и лёд, покоившиеся на самом дне кратера и на склонах вулкана, начали быстро таять. Мелкие ручейки стекались в могучие грязекаменные потоки. Они, набрав скорость и силу, хлынули…

На шум и грохот прибежала встревоженная Виктория, за спиной гордо именуемая сослуживицами Засракуль[21]. Зря! Это была её первая ошибка. Вторая заключалась в повелительноснисходительной интонации. Эта манера появилась недавно – с момента получения награды и повышения.

– Коллеги, – Засракуль выдержала паузу, – вынуждена напомнить, что рабочий день начался. Вам зарплату начисляют не за то, чтобы вы кучковались по отделам и устраивали погромы на весь район. Что здесь происходит? Что за базар вы здесь устроили?

Нарядную Засракуль не любили. Зинка особенно. Начальница – теперь начальница – умыкнула звание прямо из-под Зинкиного носа. Никто не понял, как Засракуль оказалась в списке награждаемых. Но все знали, что она встречалась с чиновником из Минкультуры. И все знали, что её гарантированно ждёт повышение и что она дорабатывает здесь последние недели.

Несущаяся вулканическая смесь нашла первую, подходящую для потока грязи жертву.

– Что за базар?! Это мой базар! Я его единоличный автор! – суетливо разводя руками, крикливо, как настоящая торговка с рынка, и в то же время с вызовом начала Зинка. – Базар как базар! Как положено, с утра! Что? Не нравится? Шум с утра мешает настроиться на великие постельные подвиги? – Зинка выглянула в окно. – А-а-а, машина-то уже ждёт!

Ужас нарисовался на лице очевидцев извержения вулкана. Было трудно понять, кого слова Зинки поразили больше – коллег или Засракуль. Наверное, всё же Засракуль. Обескураженная неожиданным выпадом, она потеряла дар речи. Начальница заглатывала ртом воздух, как рыба, вынутая ловким рыбаком из воды. Растеряв всё своё повелительно-снисходительное выражение, восковое лицо Засракуль, запинаясь, еле пискнуло:

– Как… как? Как вы, – глубокий вдох и слабый выдох, – сме… смеете?

А вулкан извергался с бешеной силой. Тучи пепла превращали день в ночь.

– Смею, вот никогда не смела, а сейчас посмела. Раньше не умела, а надо было! Да, надо было раньше! Что смотрите?! А, впрочем, смотрите дальше, раз пришли. А ещё лучше послушайте! Давно хотела сказать… Я проработала библиотекарем больше двадцати пяти лет. А ты? – Зинка перескочила по старой памяти на «ты». Став начальницей, Засракуль стала поправлять коллег в общении с собой с «ты» на «вы». – Четыре? Пять? Где ты раньше сидела? В строительной конторе?! Доски, кирпич, плитку считала? И каким боком ты пристроилась к культуре? Каким?! У тебя комедию «Недоросль» написал Евгений Онегин!

Зинка громко расхохоталась. Остальные деликатно заулыбались, вспомнив легендарный прокол Засракуль. Зинка перестала смеяться, зло сощурилась и добавила:

– Ах да, надо внести поправку: не каким боком, а к какому боку, точнее, к чьему?

Зинка уставилась на Засракуль и ждала ответа. Немой сцене позавидовал бы любой театр. Она затягивалась и была не в пользу начальницы. По воску её лица пошли красные пятна. Засракуль поёжилась, криво повела плечами. Уголки накрашенных губ задрожали, как тонкие листы газетной бумаги. Глаза сузились.

Все сочувствовали Зинке. В голове каждого сотрудника городской библиотеки был памятен тот день. Двадцать седьмого мая, в День библиотекаря, в украшенном актовом зале она, нарядная, с укладкой за четверть зарплаты – остальное было потрачено на банкет, – ждала, когда её позовут на сцену. Коллеги ещё полгода назад единогласно проголосовали на собрании за её кандидатуру.

Однако нагрудный знак «Заслуженный работник культуры» получила – вот тебе раз! – Виктория, и вручать ей государственную награду приехал тот самый чиновник из Минкультуры, чья машина сейчас стояла на углу библиотеки.

Засракуль, выставив вперёд ножку в сетчатом телесном чулке, выпятив грудь, попыталась спасти положение. Железным тоном она холодно вставила:

– Зинаида Григорьевна, приведите всё и себя в первую очередь в порядок. Жалко смотреть!

Опять зря. Немедленная расплата ждала Засракуль. Мощнейший взрыв усилил грязекаменный поток, земля глубокими разломами разошлась под сетчатыми чулками.

– Ты, Викуша, себя пожалей! Нелегко, поди, под толстым Мещеряковым почётное звание и будущие привилегии отрабатывать?! За новую должность придётся ещё не так попотеть! Ближе к делу или ближе к телу тебя берут?!

Засракуль простилась с остатками самообладания. Голова на тонкой пятнистой шее вытянулась вперёд. Зашипела, тихо, по-змеиному, не спуская глаз с Зинки, стараясь найти самое уязвимое место для броска:

– Что, завидуешь? Да, завидуешь! По глазкам слёзным вижу… Обскакала я тебя! Не знаю ни Онегина, ни недоросля какого-то… И что? Да, не читала… И не собираюсь – ни черта! Не стыжусь ни капельки! Я уйду, уйду за Мещеряковым. Будь он хоть толстым, хоть лысым, хоть чёртом! – Засракуль перевела дыхание и с вызовом спросила: – А ты? За кем ты пойдёшь? Не за кем ведь! Да тебя никто никогда никуда не звал и не зовёт! Вот ты и завидуешь! Моль бледная! Всегда за эти книжки прячешься. А жизнь не книжки, милочка! Вот и будешь в сторонке стоять. И жаловаться на мировую несправедливость! Как жизнь тебя, такую начитанную, культурную с ног до головы, стороной обходит! А награду мне дали, не тебе – мне! В грамоте так и написано: «За выдающиеся заслуги в…»

– За выдающиеся услуги, Викуша, там опечатка! – спокойным тоном перебила Зинка. – За выдающиеся услуги в преодолении дискомфорта в условиях тесного заднего сиденья служебного автомобиля чёрного цвета, – официально-гнусным языком, как важный председатель президиума, без запинки выговорила Зинка.

Засракуль белым изваянием застыла у потёртого стеллажа. Коллеги виновато прятали глаза. Кто-то деликатно выскользнул в коридор.

– Хватит, Зинаида, высказалась, а теперь пошли, – попыталась увести её завхозиха, но Зинка не двинулась с места.

Бурлящая лава, осознавшая силу своего потока, лилась из раскалённой Зинки. Не было сил в природе, чтобы её остановить. Треск и грохот стихли, вулкан неслышно, но неотвратимо нёс самый жар по намеченному руслу.

– Ты, Викуша, когда наверх уйдёшь, не забудь ещё регулярно колбасу собаке Мещерякова покупать. Знаешь, так, на всякий случай, и она «чтоб ласкова была»[22]. А то вдруг ненароком тяпнет за голый зад.

На начитанных лбах коллег, как по сигналу, брови поползли вверх. Довольные улыбки поплыли не по губам, – воспитанные всё-таки люди, – а по глазам. Зинка взяла на вооружение мощь отечественной классики: значит, в бой выкатывают мощную артиллерию.

Засракуль своё оружие растеряла – увы, защищаться было нечем. Оставалось запрещённое. Плевать! На войне как на войне. И понеслось…

Засракуль сладко потянулась – тонкие браслеты весело зазвенели. Она обняла себя томно, словно припоминала чьи-то нежные объятия, и, поглаживая плечи в дорогом шёлке – подарке чиновника, – весь мёд и весь яд мира влила в свои слова:

– Пусть! Пусть лучше собака кусает! Я её закормлю, Зиночка, не переживай. И мяском закормлю, и колбаской. Ласковой станет на раз.

Будет бегать за мной живее хозяина! Это не похотливая сучка сестра, которую, как ни корми, от кобелей не отбить…

Стало так тихо, что было слышно, как рыжие муравьи тащат по полу рассыпчатые крошки забытого кексика.

Любовь Ефимова вышла из-за шкафов. Она схватилась за спинку кресла. Пальцы судорожно придавили грубый дерматин к спинке. Она смотрела то на торжествующую Засракуль, то на мраморную Зинку, то на испуганно переглядывающихся коллег.

Засракуль вараном наблюдала за Зинкой.

– Вы не должны были этого говорить, – держась рукой за левую грудь, произнесла Любовь.

Было непонятно, к кому именно она обращалась.

Помутневший, исподлобья взгляд Зинки остановился на Любови. Растерявшись, она, Любовь, смущённо молчала, но не уходила. Зинка благодушно ответила:

Всё просто отлично, Люба,пусть бесятся нашиШтампованные враги[23].

Зинка повернулась к Засракуль:

Мы тоже не будем излишне тактичныНа нашем тернистом пути[24].

Зинка тяжело перевела дыхание. Взгляд оставался спокоен.

– К сестрице моей прицепилась, – проскрежетала зубами Зинка, – так получай! Я её не выбирала, досталась такая, какая есть. И не жалуюсь, никогда не жалуюсь. А ты, Викуша, мужа себе сама выбирала и не имеешь права жаловаться на него, не имеешь! – Зинка, кривляясь, точь-в-точь повторила слова Засракуль, причитаниями часто жаловавшейся на пьющего мужа: – «Такой сильный человек и не может побороть свою пагубную привычку».

Попадание было стопроцентным. В горле Засракуль пересохло, язык намертво прилип к нёбу. Зинка продолжала:

– Не я свою сестру похотливой сукой сделала… А ты, ты, только ты из своего мужика алкаша сделала. Да как ты смеешь его осуждать? – не скупясь, лила желчь Зинка. – Гордишься собой, так знай! Каждый раз, когда ты ныряешь в эту машину, у твоего мужа есть право бочку водки вылакать. Без закуски! Имеет право купаться в этой бочке, да рога увесистые не дают. А моя сестра и ты, – Зинка не сдерживала презрительной улыбки, – два сапога пара, рыбак рыбака видит издалека! Хотя нет. – Зинка задумчиво остановилась, посмотрела оценивающе на Засракуль: – Нет, моя сестра лучше, честнее тебя: она просто дрянь и не рядится в заслуженного работника культуры!

Засракуль в исступлении топнула ногой, вырвала из ровного строя книг толстый сборник французской поэзии. Наверное, он должен был выполнить функцию метательного снаряда, но оказался слишком увесистым. Коллеги на всякий случай отодвинулись подальше от Зинки. Однако тяжесть французской поэзии отрезвила несостоявшуюся метательницу.

Засракуль попыталась впихнуть том на место, но плотный ряд не захотел тесниться. Вдавить книгу не получалось. Засракуль попыталась ещё раз – снова безуспешно. Велеречивую французскую поэзию с бранной русской лексикой запихнули на нижнюю полку.

– Ты об этом ещё очень пожалеешь! – сквозь зубы прошипела Засракуль.

Зинка со злой улыбкой, но уже устало ответила:

– Вы уж определитесь: жалеете вы меня или грозите, что пожалею я.

Вулкан изживал себя. Не сыпался градом, не взрывался оглушающим грохотом. Только выжженная земля. Пустыня.

Пылающая Засракуль ушла, хлопнув дверью. Коллеги разошлись. В отделе остались Зинка и Любовь. Как обычно.

Любовь с укором заметила:

– Зря, Зина, ты так. Не надо было…

Затухающая лава сверкнула последним гибельным огнём.

– Не надо, не надо было, а как надо было?! Как ты? Всё терпеть со смиренной миной на лице? Ты, Люба, меня осуждать не смей! Слышишь, вот тебе точно не надо… Ты ведь сама не ангел, так что проповеди отложи до следующего раза. Я вот одного понять не могу: отчего ты такая дохлая? Ну, бросил тебя муж на заре твоей юности, и что? Жизнь кончилась?! Не тебя одну на этом белом свете бросил затасканный кобель! А ты сына бросила, давно бросила… Что ни спросишь, ничего о нём не знаешь. Спросишь – а ты мучаешься, что же такого ответить, – потому что ничегошеньки ты о сыне не знаешь… Уже и не спрашивает никто. Это хуже предательства… Муж твой тебя обидел, а сын тебе ничего не сделал. А ведь так удобно: вот, жалейте меня, разведёнку обманутую, а я не буду, и точка! Ты предательница, а не твой муж!

Любовь сковал такой холод, что излитая Зинкой лава под ней промёрзла на несколько метров. Кожа посинела, голубые глаза помутнели, сердце в колючем кулаке мороза боялось биться. Судороги прерывистой волной прошли по прозрачному телу. Воздуха не стало. Любовь закрыла лицо руками, закачалась, из груди вырвалось какое-то хриплое бульканье. Она старалась удержаться, но безуспешно. Пытаясь зацепиться за гладкие книжные полки, она медленно сползла на пол. Последнее, что она слышала, – встревоженные голоса, медным эхом отдававшиеся в голове.

– Люба, Любочка, ты чего? – испуганно шептала Зинка.

Зинку оттолкнула завхозиха:

– Какой белены ты сегодня с утра объелась?!

Коллеги приводили Любовь в чувство нашатырём, Засракуль себя – валерьянкой, Зинка – отваром пустырника.

Три женщины в разных кабинетах одинаково устало смотрели в окно, и каждая приняла решение, что уже не вернётся…

Засракуль: «Не вернусь к мужу. Мучаю его только… Давно пора…»

Зинка: «Не вернусь в квартиру, пока там Алиска. Найду риелтора… Мама, родненькая, мамочка, прости, я так больше не могу, не могу…»

Любовь смотрела в окно, но ничего не видела. В голове ещё гудело. Вдруг она засобиралась, спешно схватила свою серую сумку и быстро вышла из библиотеки. Её не остановили.

На улице Любовь, упёршись ладонями в колени, отдышалась. Апрельский ветер укрепил веру. Она выпрямилась и пошла, пошла так быстро, что едва не сбивалась на бег.

Не вернусь…

«А ведь она права, тысячу раз права… Я далеко не единственная и далеко не последняя, кого бросил „затасканный кобель“.

Права, во всём права… Не меня одну предал муж, не меня одну бросили на сносях, не меня одну нужда точит… Но как же я так? Как же я так?..

Зинка права, тысячу раз права… Меня предал муж, а я предала сына – предала, по-другому не скажешь! Поэтому я бо́льшая сволочь, чем мой разлюбезный… Опять эта дурацкая привычка: давно он не мой, этот разлюбезный, а всё так его называю.

Дурацкая привычка, дурацкая, ещё раз дурацкая, потому что я сама дура, а у дуры и привычки, само собой, дурацкие, – какими им ещё быть, если они дуре и принадлежат?! Он-то давно меня своей не считает, бросал-бросал и выбросил, а я…

Зинка, Зинка, ты права, по-больному права: я ничего о своем сыне не знаю, живём под одной крышей, называется. Отец о нём ничего с самого рождения знать не захотел, ни разу не пришёл, сволочь трёхкратная, а я чем лучше? Он, наверное, даже честнее в своём предательстве, чем я: он ушёл и с концами, не было его у Дениски, нет и нет, и даже не рассчитывай, сын, на меня, на своего папашку. – Взгляд женщины упал на обручальное кольцо. – Зачем я столько лет ношу его кольцо? Какая же я дура, господи!»

Любовь рывком сняла с пальца тоненькое колечко и с размаху швырнула его в кусты. В следующую же секунду она бросилась за ним, беспокойным взглядом стала выискивать кольцо в тени раскидистых, в тяжёлых бутонах веток сирени. Внезапная мысль заставила её прекратить поиски: «Если полезешь за кольцом, значит, всё останется по-прежнему… Всё, слышишь, всё и по-прежнему. Бесповоротно!»

Любовь мигом отрезвела. Сделала шаг назад, затем ещё один, наклонилась слегка вперёд и, посмотрев в затхлый мрак под кустами, неизвестно кому прокричала:

– Я не вернусь! Не вернусь!

Гулявшая рядом пенсионерка подхватила своего пёсика под мышку и помчалась прочь, подальше от говорящей с кустами непонятной женщины.

Любовь насмешливо посмотрела ей вслед и пошла по зеленеющей улице. Ей казалось, что воздух стал другим. Она вдыхала его свежесть всей грудью, чувствовала всем телом. Ей казалось, что вместе с кольцом она содрала с себя прежнюю кожу, и теперь всё будет по-другому.

«Я должна быть с сыном, по-настоящему быть. Я, я ведь живу с сыном, ведь он на меня рассчитывает… А вдруг уже не рассчитывает? Тьфу, что за мысль такая страшная?.. Рассчитывает! Или нет… Что я за мать?! Кукушка, а не мать! Я не уверена в том, что мой сын, родной, единственный, на меня рассчитывает. Боже, что же я наделала, что наделала! Дениска, Денёчек, теплыночка моя, я исправлюсь… Он, наверное, и не помнит, что когда-то я его так называла и песенку для него, единственного, придумала:

Теплыночка, теплыночка,Денисочка, росиночка.Вот Дениска придётИ малинку украдёт!Теплыночка, теплыночка,Расти, малыш Денисочка,Теплыночка, теплыночка.

Как так получилось, что я ничего о своей теплыночке не знаю? Ничего! Ему уже семнадцать. Семнадцать! А где я была всё это время?! Рядом? Рядом, да, рядом, а толку от этого никакого. Была и не была: сидела в соседней комнате перед телевизором и копалась в своих воспоминаниях.

И что я там искала? Перекраивала своё дурацкое прошлое, придумывала счастливые сценарии: ах, а вот если бы я сделала тогда так, то было бы всё сейчас по-другому, по-счастливому… А если бы так, то могло быть ещё лучше… И на это, на эту чушь собачью я потратила столько лет! Какая я после этого мать?!

Я не мать, а плохой пищевой комбинат, у которого была одна только задача – кормить одного-единственного человека, и даже с этим я не справилась… Комбинат с узкой специализацией не справился, а на широкий рацион – кишка тонка… Я ведь видела – кем надо быть, чтобы не видеть?! – понимала, что не нравятся ему эти дурацкие макароны, я и сама-то их ем с напрягом, и то лишь потому, что надо же что-то есть… Сварю по-быстрому, чтобы успеть до его прихода… Успеть, да, успеть, но не для того, чтобы была еда к приходу сына, нет, не для этого… Я ведь торопилась, торопилась лишь потому, чтобы не быть вместе с ним на кухне, – вот почему.

Мне трудно быть с родным сыном наедине! Мне не о чем с родным сыном поговорить! И я сбега ла, боже правый, сперва сбегала, чтобы не слушать сына… А ведь маленьким он о многом мне рассказывал, и я ведь тогда слушала, что-то мы обсуждали даже, обнимались, смеялись, пили чай с коржиками, ведь когда-то я их сама ему пекла. Пекла… И блинчики пекла, их Дениска любил больше… А потом я перестала по утрам сидеть с ним за столом, потом и ужинать Дениска стал сам, – вот так и стали жить вместе и врозь…

Почему на мою башку не упал кирпич, чтобы я могла очнуться? Почему в меня не врезался трамвай, чтобы выбить из этой дурной башки всю эту чушь? А Зинка? Почему она всё это время молчала? Столько лет молчала, только головой сочувственно кивала на мои причитания. Ещё жалела меня… Ведь могла сказать мне по-дружески, что нельзя так жить…

Нет, Люба, нет, не сваливай на Зинкину голову и это. Ей своих проблем хватает – ещё таких, что мне не снилось… Бедная Зинка!

По-дружески?! А разве я дружу с ней?.. Нет, я не дружу с Зинкой… Я не дружу с Викой, не дружу с Мариной… Мы сидим в одном кабинете, пьём чай, но я с ними не дружу. Ведь не дружу, чёрт меня побери! Они между собой дружат, а я – нет! С кем я дружу? С кем? Назови себе сейчас хоть одно имя? ОДНО имя! Давай, давай! Нет его, нет ни одного имени, никакого, потому что я ни с кем не дружу… Ни с кем! И с собой не дружу: даже в зеркало на себя не смотрю… Кого я там увижу?!

Да, Зинка права: я стала – как она меня там назвала? – назвала „задрипанной затворницей“ и не промахнулась! И слова-то какие… Подходящие слова: я задрипанка и затворница. Нет, не так: я „задрипанная затворница“, и поделом мне…

А ещё я предательница…

Зинка права! Ведь ничего я о сыне не знаю… Даже учёбой его не интересуюсь. Из школы звонят, а я не отвечаю. Куда будет поступать – я не знаю. Кем мечтал, мечтает стать – не знаю. Спроси у меня, есть ли у него друзья, – я не отвечу. Денис, с кем ты дружишь, сына? А вдруг у тебя тоже нет друзей? Вдруг… Нет, нет, не может быть – нет, только не это! Боже, должны же быть у него друзья, должны… Он не должен быть таким одиноким, как я… В семнадцать-то лет! Боже, не должен… Ему всего лишь семнадцать! Пощади… Господи, сделай так, чтобы был у моего сына хотя бы один друг…

Я ничего о своём Дениске не знаю… Как я могла дойти до этого?! Зойка с Викой наперебой рассказывают о своих детях, а что я могу, Дениска, рассказать о тебе и о твоей жизни? Ты, может, уже целовался… Нет, ты застенчивый… Или нет? Ведь бывает, что дома ребёнок – тихоня, а в кругу друзей – орёл. Какие крылья у моего орлёнка? Где он летает? С кем? Я не знаю…

Какую музыку слушает моя теплыночка? Я не знаю…

Какие книги читает моя теплыночка? Я не знаю…

Какие фильмы для души ты, Денёчек, смотришь? Я не знаю…

Какие девушки тебе, Денёчек, нравятся? Я не знаю…

Что же мне сделать, чтобы вернуть те дни, ту лёгкость, когда мы вместе пили чай? Если бы повернуть время вспять… Если бы… Я бы сумела стать совсем другой! Ну что я за дура, опять лезу туда, в прошлое, где толку нет…

Не вернусь я в это дурацкое прошлое! Слышишь, прошлое, не вернусь!

Теплыночка, я позвоню тебе.

Только что я тебе скажу? Дожила: мне нечего сказать своему сыну и мне не о чем спросить своего сына! Другие матери звонят без продыха своим детям, а я… Нет, лучше напишу… Что я напишу? „Как дела? Когда придёшь?“ Сто лет не интересовалась и проснулась. Кровь из носу, но мне нужно что-то сказать сейчас сыну. Глупость, банальность, чепуху – хоть что, но сейчас, именно сейчас и ни минутой позже…»

Она остановилась, стала дрожащей рукой шарить в сумке. Телефон не шёл в руки. Где он?! Бордовый телефон, маленький, с чёрными вдавленными кнопками, купленный очень давно, на рождественской распродаже, нырнул в надёжное место так, что найти его не удавалось. Она решительно сорвала лёгкую сумку с плеча и одним рывком перевернула её. Прохожие удивлённо отпрянули, но Любовь была сосредоточена на своих поисках.

Скудный мир серой сумки разлетелся по зелёной улице. Мелкими пташками понеслись в разные стороны посеревшие квитанции, вспорхнули мятые одноразовые платочки, разметались обрывки каких-то бумаг. Надувшись, пузатой медузой уполз под скамейку оранжевый пакет. Обрадовавшись солнечному свету, укатилась прочь похороненная в сумочных недрах помада. Звонкими гонцами поскакали вокруг вырвавшиеся на свободу мелкие монеты. Виновник катастрофы, словно зная, что сейчас он – намеченная цель, что хозяйка так просто не сдастся, решил не прятаться больше и смирно улёгся у самых ног, предусмотрительно приземлившись на мягкий кошелёк.

Она подняла только телефон, поднесла его к холодным губам, закрыла глаза, – прохожим показалось, что она его поцеловала, но поцелуя не было.

Она молилась, это была очень короткая молитва, длинных она не знала, да и молилась она всего во второй раз в жизни, и оба раза за этот час.

Она отняла телефон от губ, быстро набрала сообщение, отправила его и совсем без сил села прямо на мокрый, ещё не просохший после вечернего дождя тротуар.

Самая короткая речь

Денис после бессонной ночи едва переставлял ноги.

«Куда подевалась моя уверенность? Так страшно… Ладно! Что бы ни произошло… Пусть всё разрешится. Пусть… Станет легче!»

Эта надежда придавала сил. С ней Денис жил все последние дни. Но сейчас она не бодрила. Совсем.

Возле школы никого не было. И слава богу. Лицо уже не выглядело так страшно, как после драки. Но не в этом дело. Не хотелось ни с кем разговаривать. Денис посмотрел на часы, потряс рукой и снова посмотрел. На часах – 10:20.

«Я тащился сюда сорок минут?!»

В холле его встретил большой стенд. На нём в ровных кругах лица трёх победителей прошлых конкурсов, а четвёртый круг – свободный, с красивым красным вопросом внутри. Интрига сегодняшнего утра вот-вот решится.

Денис остановился перед ведущей к актовому залу широкой лестницей, посмотрел наверх. Высоко. Чёрной дырой наверху зияла дверь. Он сделал первый шаг.

«Чёрт побери, что здесь творится?!»

Людей – не протолкнуться. Яркий свет. Музыка. Даже телевизионщики прибежали.

«Может, уйти?»

Денис сразу прогнал прочь эту идею. До конца. До победного.

Легко сказать… Денис сделал шаг назад. Оглянулся. Открытые двери дразнили, звали оставить всё позади себя.

– Ефимов, ты как умудрился опоздать?! – услышал он бодрый голос математика. – На тебя это совсем не похоже! – Михаил Афанасьевич похлопал его по плечу. – Всё в порядке?

Вместо ответа Денис кивнул.

– Все участники конкурса сидят впереди. Наш Листанов уже там. Давай займи своё место.

Учитель рукой показал на сцену. Денис не реагировал. Михаил Афанасьевич решительно взял ученика за руку и, протискиваясь между собравшимися, сделал несколько шагов. Публика зашипела, но математик не останавливался.

– Михаил Афанасьевич, дальше я сам, – потребовал Денис.

– Хорошо, – остановился учитель и пропустил вперёд своего ученика.

Денис молча пробивался к сцене. Ему что-то говорили, но он никому не отвечал. Ему хорошо было видно, куда идти. К самым первым рядам. Он увидел широкую спину Влада, подсевшего к ним с Димкой в кафе; ещё несколько знакомых участников внимательно слушали выступавших. Денис искал глазами Листанова.

– Вы Ефимов? Ваше место на этой стороне. Идите за мной.

Денис повернулся на голос. Юноша в чёрной футболке с бейджиком «Организатор Юрий» провёл его к пустующему стулу.

– Ты ничего не пропустил, – ободрил его голос слева.

Денис не ответил. Сосед, поджав губы, сосредоточился на сцене. Денис искал Листанова. Его нигде не было видно. Денис то выгибал шею вперёд, пытаясь разглядеть соседей сбоку, то откидывался на спинку, стремясь рассмотреть лица сидящих в соседнем ряду.

– Чувак, кончай вертеться, – потребовал голос сзади.

Денис подчинился.

– Успокойся! Что тебе это даст?! Посмотришь на него, а дальше что? Просто сиди и не дёргайся, – посоветовал тот же голос.

Денис заставил себя слушать тех, кто выходил на сцену. Один за другим поднимались деканы университета, рассказывали о своих факультетах. Обещали участникам конкурса стипендии, успешные карьеры. Зал не раз прерывал выступления аплодисментами. Денис хлопал на автомате, не глядя.

Вдруг зал взорвался. Денис посмотрел на сцену. На сцене появился Егор Марков. Денис понял: время пришло – время объявления результатов.

Забытый холод дня запятых и стульев снова разливался внутри тела. Тело оледенело так, что он не смог опустить голову.

Егор что-то говорил. Денис пытался слушать, но в ушах стояла мёртвая тишина, и голос выступающего тонул в этой леденящей тиши.

Егор открыл конверт. Денис смотрел немое кино. Все вокруг аплодировали. Но звука не было. Люди перешёптывались, смотрели друг на друга. Но звука не было.

Денис с трудом повернул голову. Кто-то огорчённо смотрел в никуда, кто-то – раздосадовано. Тишина в ушах стала настолько пронзительной, что Денис опустил голову и обхватил её руками. Хотелось прежнего – раствориться в воздухе, стать незаметным или просто уйти.

– Чувак, очнись, это же ты Ефимов Денис? – кто-то больно толкал его в спину.

Денис еле поднял голову.

– Ты же Ефимов Денис? – спросили его снова.

Денис кивнул.

– Ну ты даёшь! Ты победил! Слышишь? По-бе-дил!!!

– Я бы тоже от такой радости забыл, как меня зовут, – глядя ему в лицо, борясь с завистью, сказал веснушчатый сосед слева.

Тишина и холод спиралью сжимали Дениса. Он провалился в бездну. Из бездны его извлекли. Его растолкали, растормошили, заставили подняться. Денис стоял перед сценой, перед тремя узкими ступеньками, как вкопанный. Ему показывали, что надо подняться на сцену, к председателю жюри, но он не двигался.

Аудитория улыбалась. Председатель заговорил:

– Похоже, наш победитель не может прийти в себя. Давайте поддержим его. Аплодисменты победителю – Ефимову Денису!

Актовый зал вновь взорвался рукоплесканиями. Кровь перестала поступать к лицу Дениса. Бледнее тени он поднялся на сцену – точнее, его просто вытолкали. Председатель обнял его за плечи, наклонился к микрофонной стойке и ещё раз громко и радостно произнёс:

– Итак, встречайте, наш победитель – Денис Ефимов! Он, кажется, ещё не верит этому, но это правда! Товарищи, такого блестящего эссе, поверьте, мы ещё ни разу не читали! – Председатель торжественно поднял над головой победителя сертификат и радостно потряс им. – Вы наш студент и наш стипендиат!

Председатель хотел вручить сертификат, но Денис отстранился. Озадаченный председатель оказался в стороне.

Денис решительно подошёл к стойке микрофона. Люди улыбались. Сотни глаз наблюдали за Денисом. Смущённый вид счастливчика казался им трогательным. Денис вздохнул, словно собрался прыгать с парашютом, и начал:

– Эта неделя была самой трудной. – В зале все замерли. – Нет, я не думал о победе, даже не ждал её, не надеялся. Я прожил самые трудные дни в моей жизни, и я не хочу, чтобы такой была вся моя жизнь. Недавно один человек прочёл мне такую фразу: «Будь бдительным! Не подведи себя в настоящем ради будущего! Когда настоящее станет прошлым, уже ничего не исправить…» Я стал бдительным, и я хочу сейчас всё исправить. – Он перевёл дыхание. Осмотрел зал. – Я не достоин этой премии, потому что я сжульничал: я поставил в работе Листанова лишние запятые, четыре штуки. Это было тогда, в день конкурса, когда я отнёс стулья в учительскую и увидел там работы. Никого не было, и я это сделал. Это гадко. Не я победил, а Сергей Листанов. А впрочем, это уже не мне решать…

Денис отошёл от микрофона. Он видел людей, но не различал лиц. В звенящей тишине, разрывающей воздух, он сошёл со сцены и, ни на кого не глядя, направился к выходу. Он шёл опустив голову, но уже на полпути плечи его расправились, свободное дыхание наполнило грудь, и у са мого выхода уже прямая фигурка толкнула дверь и исчезла за нею.

Солнце радостным теплом встретило победителя. Денис подставил лицо его лучам. Весенний ветер разогнал остатки прежнего холода. Какая-то неведомая сила заиграла внутри Дениса, и он, щедро принимая новизну этой силы, зашагал легко и быстро.

На улице его догнал запыхавшийся веснушчатый сосед:

– Ты забыл. – Он протянул оставленный Денисом рюкзак.

Денис улыбнулся, без слов взял рюкзак за широкую лямку, вместо благодарности пожал руку и пошёл прочь…

Анечка вернулась с поздней пробежки. Ещё в ванной она слышала требовательные звонки телефона, но стойко не реагировала. Выходной, в конце концов! Листая журнал пропущенных вызовов, она удивилась тому, что подружка Светка звонила больше всех. С чего это вдруг?! Анечка подхватила со стола красное яблоко, села в широкое кресло отца и набрала по видеосвязи номер подруги. Светка ответила сразу:

– Затоцкая, слава богу, ты нашлась! Привет, и могучие спасибки, что перезвонила. Анусик, я сразу к делу! Тут птичка на хвосте принесла, что ты имеешь доступ к эксклюзиву. – Светка выдержала паузу. – Ты же учишь Дениса Ефимова? Не отпирайся! Я уже всё, ну, или почти всё знаю. Короче, ты должна рассказать мне как можно больше об этом пареньке.

– А ты откуда его знаешь? – Анечка выронила яблоко и подскочила так, как будто села на змею. Уволенное нечаянно яблоко забилось в угол.

– Ты что?! Спишь до сих пор? Его уже весь город с утра знает! Точнее, с одиннадцати утра. Только о нём и говорят!

– Что с ним случилось? – с окаменевшим сердцем спросила Анечка.

– Да он звезда, дорогая моя! Ты что? Опять не в курсах? Город с утра кипит, разделился на два лагеря: одни за Дениса, мол, он молодец, а другие – в злодеи вселенские его записали. Короче, Анусик, время меня жмёт аж за горло. Я пошлю тебе видосик, ты всё поймешь, а я перезвоню. Имей в виду, родная, твоя шефа, директриса школьная, из него монстра делает, а мы хотим выстрелить на альтернативном подходе. Мол, известное дело, парень ошибся, в его-то возрасте с кем не бывает, но осознал, поборол в себе дьявола, сумел признать ошибку и сошёл с кривого пути. Да это же круто, правда же, в конце концов! – Светка была в ударе. – Этот твой Денис – сенсация и новый «герой нашего времени». Готовься к интервью – я не отстану от тебя, – будем спасать твоего паренька и творить городскую легенду… Материал горячий, – отвернувшись, уже кому-то другому сказала Светка.

– От кого спасать? Ты можешь сказать толком?! – почти закричала в трубку Анечка. – Ты меня с ума сводишь!

Тут Светка вернулась:

– От кого спасать?! Да от непогрешимых, от тех, кто типа никогда не ошибается – мать рви их за ногу и за другие выпирающие места! Прости, подруга, но просто бесят подобные ревнители морали. У самих рыльце в таком пушку, а строят из себя ангелов непорочной чистоты. Короче, я заболталась. Готовься: будем формировать общественное мнение в пользу нашего паренька. Я знаю: ты не сдрейфишь поперёк начальства пойти, готовься к интервью. Готовь блузку из Милана – ты в ней супер. Кстати, со мной приедет красавчик Пьер Нине… – Светка подмигнула и отключилась.

Через секунду Анечка получила видео. Собрав волю, она нажала на треугольник в центре экрана…

Денис знал, куда ему идти, и шёл прямо к этому месту. Он не шёл, а почти бежал. В голове не осталось ничего, кроме заранее намеченного маршрута. Только возле пруда он смог остановиться. Глубоко дыша, Денис взглядом искал Веронику. На их скамейке сидели старушки и о чём-то весело болтали…

Её нигде не было…

Вероники нигде не было. Он не ошибался. Законы земного тяготения переставали действовать на Дениса. Его глаза отчаянно цеплялись за берег пруда, прочёсывали каждый его сантиметр.

Вероники нигде не было! Она не пришла!

Щека задёргалась. По рукам от пальцев понёсся холодок. Какой-то невидимый, но тяжёлый великан сверху упёрся коленями в плечи Дениса, стараясь если не вдавить его в землю, то уж точно свалить с ног.

Она не пришла!!!

На лбу – холодные капельки пота, в груди – пульс всех горных рек…

– Я тут! – услышал он знакомый голос.

Голос прозвучал тихо, но Денис услышал бы его и посреди ревущего океана. Холод исчез. Великан испарился. Реки затихли.

Денис быстро повернулся на голос. Смущённая Вероника сбивчиво затараторила:

– Денис, я давно пришла… Как договорились. Но бабушки. – Она махнула в сторону скамейки. – Они пришли раньше, сидят и всё не уходят. Я была тут, за деревом. Хотела сразу подойти, но зацепилась…

Ника виновато показала на толстую бурую корягу. Денис молча подошёл к ней, обнял её сильно, она его – нежно.

– Я справился, – сказал он.

– Я знаю, – ответила она, – я купила тебе твой любимый гамбургер, чтобы отпраздновать, но… – Вероника смутилась. – Я подъела из него весь сыр. – Помолчав, девушка, пряча улыбку, добавила: – И ещё листик салата ущипнула…

– Котлету оставила? – нарочито серьёзно перебил он.

– Почти, – давясь от смеха, ответила она.

Её смех передался ему. Вероника освободилась от объятий, посмотрела Денису в глаза и вытащила из рюкзака гамбургер. Между половинками мятой булочки покоилась половинка котлеты. И больше ничего. Денису тоже стало смешно. Он посмотрел на сдерживающую смех Нику и снова обнял её.

Под берёзой они бросили рюкзаки на землю и доели остатки гамбургера.

– Вкусный, даже без сыра и без… – начал он.

– Не продолжай, – уколом локтя обиженно остановила его Ника. Она опустила голову и, глядя в его глаза, сказала: – У тебя остались крошки…

– Хорошо, что не соус, а то пришлось бы, помнишь, как в кино… – Денис принялся смахивать с губ несуществующие крошки.

– Я помню другой фильм…

Ника обвила шею Дениса рукой, приблизила его лицо к своему. Он наклонился, следуя её порыву.

– Уберу эту крошку. – Она легко коснулась губами края его губ. – Потом эту. – Её губы с шёпотом скользнули к другому краю.

На невесомом пути скольжения губы девушки оказались в плену губ Дениса. Он поцеловал сперва нижнюю губу, потом верхнюю, затем обе сразу.

– Целуются? – спросила на скамейке, любопытно прищуривая подслеповатые глаза, одна старушка другую.

– Целуются, – с удовольствием ответила другая.

– Вот и молодцы! Апрель, девочки, апрель! Он всё побеждает. Разве можно перед ним устоять… – откликнулась третья.

Старушки разом замолчали: в воспоминаниях каждой теплом весны играл свой юный апрель.

Апрель всё побеждает. Нежный ветер забавлялся волосами влюблённых, солнечный луч, пробиваясь через молодую листву, ласково скользил по их счастливым лицам. Денис сидел, прислонившись спиной к берёзе, голова Вероники нежилась на его плече.

– Я буду любить гамбургеры ещё больше, – улыбнувшись, пообещал Денис.

– Я тоже, – согласилась Вероника. – Я запомню этот день навсегда. Хороший день.

Пискнул эсэмэской телефон.

– Это от матери, – удивился Денис, – странно, подожди немного.

Вероника выпрямилась, подала ему рюкзак. Он взял в руки телефон. Два непрочитанных сообщения: «Сыночек, родной, я люблю тебя» и следом второе: «Приходи пораньше, я испеку блинчики, много, честно, испеку».

Денис обнял Веронику.

– Ты права: сегодня хороший день. Пошли, нам надо поторопиться, а то мы не успеем.

– Куда?

– Сперва забежим ко мне. Я познакомлю тебя с моей мамой. Она добрая. А потом мы побежим к твоей матери на работу. Должен же кто-то сделать из меня журнального красавчика. Это будет нелегко. Сегодня на вечеринке я должен быть неотразимым. Иначе как сопровождать одну красавицу? Помнишь?

– Помню! – засмеялась Вероника и вдруг стала очень серьёзной. – Знаешь, салон можем пропустить! – Она решительно взяла его за руку. – Мы пойдём такими, какие мы есть! Вот так, в чём есть! И пусть все катятся к чёрту!

– Уверена? У меня ещё и губа разбита.

– Уверена на все сто!

Денис вместо ответа обнял её.

Опять пискнул телефон. Сообщение от Анны Андреевны. Денис стиснул зубы.

– Что-то не так? – встревожилась Ника.

– Сообщение от Анны Андреевны, наверное, ей уже всё рассказали…

– Читай, – приказала Ника.

Денис медлил. Она прижалась к нему.

– Читай, – повторила Ника.

Она чувствовала, как тревожно колотится его сердце, поэтому сильнее обняла его.

– «Денис, вы дали повод гордиться собой», – прочёл Денис первые строки и не поверил прочитанному. Прочёл ещё раз, уже про себя, потом ещё раз вслух. Он посмотрел на Веронику. Она – на него.

Реки в груди разом обрушились с гор, сердце колотилось так же бешено, как и прежде, но уже без тревоги.

Вероника улыбнулась, раскинула руки, как птица, и, подставляя лицо солнцу, закружилась, радостно крича:

– Спасибо за самый хороший день!

Денис любовался Вероникой. Кого и за что она благодарила? Он не знал, но понимал, что это как-то связано с ним, с ней и с теплом весны.

Он поймал запыхавшуюся Веронику. Она ладонями приблизила его лицо к своему и опять поцеловала.

Денис нежно обнял девушку, взял её за руку, и они пошли. Он рассказывал ей что-то смешное. Она смеялась. Она иногда останавливалась, смотрела в его глаза. И он ни на секунду не отводил взгляда от васильковых глаз. Это важно – видеть себя в глазах смотрящего…

Зелёный апрель теплом разливался над ними. Зелёный апрель. Несущий грозы. Пробуждающий теплом и влагой силу земли. Силу юности. И силу любви. Апрель, который всё побеждает…