Шуй Жу Тянь-эр Зимняя бегония. Том 3 Серия «Young Adult. Лучшие азиатские новеллы» Published originally under the title of《鬓边不是海棠紅》 (Bin Bian Bu Shi Hai Tang Hong) Author © 水如天儿 (Shui Ru Tian Er) Russian Edition rights under license granted by水如天儿 (Shui Ru Tian Er) Russian Edition copyright © 2024 Eksmo Publishing House arranged through JS Agency Co., Ltd. All rights reserved Во внутреннем оформлении использована иллюстрация: © Phoebe Yu / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com Перевод с китайского Е. Фейгиной Художественное оформление Я. Клыга Иллюстрации Katiko © Фейгина Е., перевод на русский язык, 2026 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026 Глава 1 Приближалось время родов Цзэн Айюй, и Чэн Фэнтай привез ее в больницу Сехэ. Цзэн Айюй сидела в приемной, сложив руки на большом животе, и Чэн Фэнтай, дав медсестре указания, уселся напротив нее, чтобы сказать ей напоследок пару слов в ободрение. Он сообщил, как будут выплачены деньги, кто станет за ней присматривать и как она проведет месяц после родов. Цзэн Айюй не отличалась осмотрительностью в общении с людьми: когда Чэн Фэнтай обходился с ней сурово, она сдерживала свой нрав, но стоило ему добавить каплю ласки, мигом начинала важничать. Услышав, с какой обстоятельностью, граничащей едва ли не с надоедливостью, ей излагают тщательно обдуманные планы, Цзэн Айюй тут же ощутила себя столь почетной и драгоценной персоной, будто в животе у нее был наследник престола. Ножку в простой туфле без каблука из черной кожи с расстегнутым ремешком она закинула Чэн Фэнтаю на колено. Цзэн Айюй проговорила чарующим голосом: – Второй господин, дело уж идет к концу, не будете ли вы любезны услужить мне напоследок? Чэн Фэнтай обомлел. Цзэн Айюй знала, что подобный приказной тон непременно вызовет у него отвращение. С тех пор как они вступили в решающую схватку за ребенка, каждый обнажил свою истинную натуру: она не притворялась более кокеткой, Чэн Фэнтай же, обманутый на деньги, проиграл ей и теперь вечно сыпал колкостями, оставив доброжелательный тон. Цзэн Айюй не ожидала, что на сей раз он не станет над ней смеяться, а в самом деле застегнет туфлю. Теплые пальцы Чэн Фэнтая коснулись стопы девушки, он низко склонил голову, выражение его лица стало ласковым. Цзэн Айюй захлестнула вдруг волна скорби и обиды. Застегнув ремешок, Чэн Фэнтай похлопал ее по ноге: – Сделано. Проводив Цзэн Айюй, Чэн Фэнтай успел вздремнуть часок после обеда, как зазвонили в дверной звонок – явилась Чэн Мэйсинь. Куда бы она ни шла, всюду брала с собой пять-шесть здравых вояк в качестве караула, грозного вида и безукоризненной выправки. Не успела она войти в дом, а солдаты уже выстроились на страже у входа. От страха мамушка Чжао начала заикаться, не смея пригласить Чэн Мэйсинь, солдаты оттеснили ее в сторону, и Чэн Мэйсинь направилась прямиком внутрь, крича по дороге: – Позовите-ка мне Чэн Фэнтая! Солдат толкнул мамушку Чжао, и та в спешке бросилась наверх звать хозяина. Только Чэн Фэнтай услышал этот визгливый голосок, как мигом его узнал; набросив халат и позевывая, он спустился навстречу гостье. Он был обижен на Чэн Мэйсинь за ее участие в ссоре со второй госпожой, и прежние радушие и учтивость покинули его, он спросил лениво на шанхайском диалекте: – Откуда старшая сестрица знает об этом месте? Чэн Мэйсинь бросила ему обворожительную улыбку. – А есть что-то, чего я не знаю? – Она огляделась: – Дом весьма неплох, с отдельным входом, вот только маловат, вам с третьей сестрой да ребенком в придачу будет тесновато. Заспанный Чэн Фэнтай пропустил ее слова мимо ушей, повернувшись к мамушке Чжао, он приказал ей: – Пойди свари две чашки кофе, а мне еще тост с яйцом поджарь. Взглянув на его реакцию, Чэн Мэйсинь улыбнулась и проговорила: – Тебе ни к чему меня винить. У меня ведь только один младший брат, если не я тебе помогу, то кто? Эти страдания единственно ради мира в вашей семье, чуточку терпения, ты еще благодарить меня станешь! Чэн Фэнтай проговорил с ледяной усмешкой: – А-а! Так я еще и благодарить тебя должен? Улыбка сошла с лица Чэн Мэйсинь, она приняла облик, с каким обычно давала наставления. – У невестки есть деньги и влияние родительской семьи, ты ответь-ка мне, чего ей бояться? А боится она, что семья ее окажется разрушена! Что не будет в доме мужа! Вспомни-ка Шанхай, всякий раз, как ты распутничал на стороне, ничем серьезным это не заканчивалось, она поплачет чуток – и ты мигом домой. Вот со временем невестка и поняла, что ты за человек: язык у тебя хоть и острый, зато сердце мягкое, дороже ее и детей ничего для тебя нет. А раз опасаться ей нечего, почему бы и не сесть тебе на голову? Скользнув по ней взглядом, Чэн Фэнтай закурил и поддерживать разговор не стал. – Ясное дело, вы уже десять лет как женаты, и тут тебе в голову взбрело установить свои правила – не поздновато ли? Вот почему следует воспользоваться моментом и разлучиться с ней на время, пусть сполна хлебнет одиночества, почувствует на вкус, каково это – жить без мужа. Тут-то ты и ухватишь ее за слабое место. Неужто она в самом деле решится развестись с тобой? Вот дождись только, как усмиришь невестку, она не то что не посмеет хоть разок усомниться в тебе или обидеть несправедливо – пусть даже ты и правда начнешь безобразничать на стороне, пожалуй, и тогда она слова поперек не скажет! Побоится прогневить тебя, а вдруг ты вновь развернешься и уйдешь, не посчитавшись ни с чем! Чэн Фэнтай все глядел на Чэн Мэйсинь, лишившись на какое-то мгновение дара речи. Он знал, что сестра его – человек жестокий и коварный, и все же она всегда относилась ко второй госпоже с такой добротой, они двое казались столь близки, точно никаких секретов друг от друга не имели… Разве мог он предположить, что у любви Чэн Мэйсинь ко второй госпоже есть пределы? Чэн Фэнтай попросту не понимал, следует ли ему растрогаться от подобного расположения старшей сестры или же содрогнуться от ужаса за вторую госпожу. Немного погодя Чэн Мэйсинь потребовала встречи с матерью ребенка, но Чэн Фэнтай наотрез ей отказал. Тогда она заявила, что уже нашла ребенку кормилицу, та как раз проходит медицинский осмотр в больнице, ей дают укрепляющие лекарства, и через день-два кормилицу пришлют к ним в дом. Эта новость пришлась Чэн Фэнтаю по душе, и он весьма учтиво проводил сестру до автомобиля, когда настало время прощаться. Но разве под силу Чэн Фэнтаю разгадать хитросплетения, что царили в уме Чэн Мэйсинь? Одной ногой ступив за порог малого особняка, другой она вошла в дом второй госпожи. Та и сама не знала, сколько слез пролила за эти дни, и только увидев Чэн Мэйсинь, мигом признала в ней ту, кому можно излить душу. Фань Цзиньлин была еще слишком юна, чего с ней обсуждать – все равно дельного не предложит, да и терять лицо перед Цзян Мэнпин и четвертой наложницей второй госпоже очень не хотелось. Она раскаивалась, что прогнала Чэн Фэнтая, раскаяние охватило ее, прежде чем он ступил за порог, и поделиться душевной болью она могла с одной лишь Чэн Мэйсинь. Но сегодня, не успела вторая госпожа заговорить, а Чэн Мэйсинь уже бросилась на опережение: – Невестка, ты и вообразить себе не можешь, что замыслил этот Шан Сижуй! Прогнал прочь мать ребенка, а сам заехал в малый особняк и собрался прибрать младенца к рукам, воспитывать его! Да что выйдет из его воспитания, еще один актеришка или актрисулька?! А второй брат? Ребенок для него так – поиграть, он видит, что Шан Сижуй согласен разделить с ним эту ношу, и сидит радуется, что можно ничего не делать. Все невысказанные обиды застряли у второй госпожи поперек горла, ее захлестнуло изумление. А Чэн Мэйсинь продолжала: – На сей раз Фэнтаю и правда приходится несладко! Я только от него, за эти несколько дней под глазами у него черным-черно, подбородок заострился… А ведь сам на себя накликал воздаяние! Вторая госпожа тотчас бросилась в мельчайших деталях расспрашивать об изгнанном муже, и Чэн Мэйсинь рассказала той все как есть, тут и приукрашивать было нечего, слова ее и без этого потрясли вторую госпожу: – Мужчины и женщины совершенно разные! Мужчины все делают кое-как, в голове у них царит путаница, о будущем они не думают, разве прожить им без женщин? Прибавь к этому еще и дитя! Он полагается на дружбу с Фэнтаем, одним небесам известно, что он учудит с ребенком! Вторая госпожа проговорила в нерешительности: – Быть может, и не так все будет. Чэн Мэйсинь невольно взвигнула: – Не так? Фэнтай – человек порядочный, если вдруг они заживут дружно, размеренно, ох, ты мне дай тогда пощечину! Она повернулась ко второй госпоже щекой, та хихикнула. Потянув вторую госпожу за руку, Чэн Мэйсинь сказала: – Просто дождись, когда Фэнтай окажется в тупике, его захлестнет отчаяние, само собой, он вернется. И вот тогда, невестка, прояви великодушие, прими этого ребенка. Фэнтай – человек понятливый, как может его не тронуть подобное участие с твоей стороны? К каждой стороне Чэн Мэйсинь подобрала свой ключик, сказала Чэн Фэнтаю и второй госпоже то, чего они так жаждали услышать. Ей было все равно, кто кому покорится в этой семье. Но вот если удастся свергнуть Шан Сижуя – разве могла она желать большего? Глава 2 Автомобиль Чэн Фэнтая, на котором тот уже семь или восемь лет ездил из Шанхая в Бэйпин, на днях угодил в большую яму, и Чэн Фэнтай решил распрощаться с ним. Волей-неволей пришлось ему несколько дней разъезжать по городу на рикше с Шан Сижуем, при этом поток жалоб, исходивший от него на дорогах, все не иссякал. Тогда Шан Сижуй пошел в банк, снял со счета кругленькую сумму и заказал автомобиль самой последней модели. Не прошло и двух дней после заказа автомобиля, как Чача-эр поступила в частную школу для девочек – и снова расходы. Тут и Цзэн Айюй разродилась дочкой, о которой так страстно мечтал Чэн Фэнтай, и отступные для нее, само собой, вновь пришлось брать из кармана Шан Сижуя. Меньше чем за месяц тот раздал сто с лишним тысяч юаней, потратив большую часть своих сбережений! Шан Сижуй ничего не говорил, но душу его охватила неясная тоска. Чэн Фэнтай привык ни в чем себе не отказывать: что захочет, то и приобретет, и желаниям его не было ни конца ни края! Если так и пойдет, Шан Сижуй сам окажется в долгах как в шелках! Разумеется, действия Шан Сижуя с деньгами не укрылись от взгляда Сяо Лай, та принялась ему жаловаться на Чэн Фэнтая у того за спиной, и хозяин со служанкой первый раз разругались из-за денег. Никакие увещевания Сяо Лай были не в силах остановить того от разорения, и от жгучей ярости Сяо Лай едва не скрежетала зубами. Родившейся у Цзэн Айюй девочке имя пока не дали, звали ее то малышкой, то крошкой. Цзэн Айюй грудью откормила ее месяц в больнице, а перед разлукой оставила на память о себе яшмовую подвеску, внутри камня красиво переливался узор в виде пера. Чэн Фэнтай кое-что понимал в антикварных украшениях, а потому сразу разглядел, что этот кусочек нефрита – вещь непростая, отнес его в собственный антикварный магазин на проверку. Старый антиквар долго изучал подвеску, а затем рассказал им историю семьи Цзэн из провинции Юньнань. Эта история ничем не отличалась от прочих таких же историй о разорившихся и распавшихся семьях и в то же время служила доказательством слов Цзэн Айюй – та не лгала. Наверняка сейчас она уже в дороге, возвращается в родные края с огромной суммой денег. Шан Сижуй, заложив руки за спину, разглядывал коллекцию представленных в лавке украшений для головы, выполненных из перьев, когда до него донеслись слова старого антиквара: – Этот кусочек яшмы… Если я не обознался, это частичка семейной реликвии Цзэн – яшмового феникса, да, его обломок. Поговаривают, он достался им из резиденции У Саньгуя[1] в Пинси. А несколько лет назад барышня из их семьи разбила по неосторожности реликвию, и вот тогда-то удача, сотни лет сопровождавшая семью Цзэн, разбилась вслед за ней. А где второй господин его отыскал? Будь у вас и другие кусочки яшмы, я смог бы собрать реликвию заново. Чэн Фэнтай немедленно убрал кусочек яшмы за пазуху и проговорил с улыбкой: – Да разве это ценная вещь! Это пресс-папье из приданого второй госпожи, его мой третий барчук разбил. Вы уж, почтенный, окажите мне услугу: если появится в вашей лавке яшма такого же качества, сделайте копию, и будет с меня. Старый антиквар смиренно кивнул. Чэн Фэнтай с Шан Сижуем вышли из лавки, и Чэн Фэнтай предупредил, чтобы тот ни в коем случае не распространялся об услышанном; Шан Сижуй, многое уже повидавший, пренебрежительно высказался: – Да о таком и рассказывать кому-то неохота! Тоже мне, новость на весь мир! Ничего интересного! Чэн Фэнтай снова вытащил кусочек яшмы, взглянул на него в солнечных лучах и проговорил: – Так это, оказывается, перышко феникса. Тогда нет ничего удивительного в том, что судьба свела нас с этим ребенком. Шан-лаобань, мы назовем ее Фэнвэй[2]. Но поскольку жили они сейчас в Бэйпине, имя это в устах Шан Сижуя стало звучать как Фэнъи – ладно и гладко. Вернувшись домой, они обнаружили Фэнъи спящей у кормилицы на руках. Шан Сижуй находил этого ребенка на редкость уродливым. Когда Чэн Фэнтай только принес девочку домой, он решил на нее взглянуть разок, все-таки столько денег за нее уплачено! А как взглянул, то в ужасе от увиденного уродства едва на землю не рухнул – это что еще за розовый комочек мяса со щелками вместо рта и глаз? И задарма такого не нужно! А тут еще и потратиться пришлось! И вот до сих пор Шан Сижуй так и не разглядел в ней ничего привлекательного. Но все же мать ее была человеком с историей, а значит, и дочь свою сделала важной частью этой истории. И пока Шан Сижуй, позабыв обо всем, задумчиво рассматривал девчушку, заявился вдруг без приглашения Фань Лянь с подарками, едва войдя в двери, он заискивающе приветствовал Шан Сижуя, однако взгляд его как упал на Фэнъи, так он и не в силах был от нее оторваться. Чэн Фэнтай заранее установил правило, что Фань Ляню не разрешается по своему желанию приходить к ребенку, однако тот, не выдерживая, много раз за этот месяц прибегал в больницу, на что Чэн Фэнтай смотрел сквозь пальцы. Сегодня же Фань Лянь заявился на порог дома, и вот с этим Чэн Фэнтай не готов был мириться, приняв на редкость раздраженный вид, он спросил: – И зачем пришел? Насилу отведя взгляд от дочери, Фань Лянь сказал с улыбкой: – Раз уж зять приехал к братцу Жую погостить, как можно не заглянуть к вам? Чэн Фэнтай оставил его без внимания. Улучив момент, Фань Лянь подобрался к ребенку поближе и принялся с любовью его разглядывать. Кормилица почувствовала себя неуютно под пристальным вниманием двоих взрослых мужчин и незаметно ущипнула малышку за ножку, отчего та мигом подняла дикий рев. Чэн Фэнтай нахмурил брови: – Фань Лянь! Катись-ка ты отсюда подальше! Ты своей обезьяньей мордой ребенка перепугал! Нянька! Скорее уноси Фэнъи к себе! С плачущей девочкой на руках кормилица тут же убежала прочь. Фань Лянь хоть и бросил на него злобный взгляд, однако тайного ликования сдержать не смог: – О! Так с именем определились уже! Назвали Фэнъи? Чэн Фэнъи? А что за два иероглифа в нем? Шан Сижуй заметил: – У отца и дочери одинаковые иероглифы, никакого воображения у этих шанхайцев! Чэн Фэнтай намекнул Фань Ляню, что пора бы ему и честь знать: – Есть еще ко мне дело? Если нет, так иди отсюда, нечего болтать попусту, на обед я гостей не жду. Фань Лянь хлопнул в ладоши: – Дело-то у меня есть, да только не к тебе! – Он подленько улыбнулся Шан Сижую: – Братец Жуй, на следующих выходных приглашаю тебя выступить на своем семейном торжестве, ты как, согласен или нет? Без твоего согласия я сегодня вечером отсюда не уйду! Фань Лянь прекрасно знал, что Шан Сижуй не очень-то любил общение с театральными поклонниками, и уже готов был почтительно ожидать решения актера. Он и не думал, что Шан Сижуй, ни минуты не медля, спросит: – Сколько выступать по времени? И какое вознаграждение? Удивился не только Фань Лянь, но и Чэн Фэнтай, тот подумал даже, отчего этот актер сегодня такой радостный, ничуть не важничает. Шан Сижуй же продолжил: – В знак нашей дружбы ставлю тебе цену две тысячи юаней. Фань Лянь изумленно воскликнул: – Братец Жуй! Обычно ты выступаешь на семейных торжествах за тысячу юаней, а тут вдруг по дружбе назвал мне цену в две? Шан Сижуй кивнул: – Сейчас объяснюсь: это потому все, что дружба наша на вес золота. Ты ведь рад? Чэн Фэнтай расхохотался. Изначально Фань Лянь намеревался найти предлог, чтобы отпраздновать месяц с рождения Фэнъи, а еще помочь немного Чэн Фэнтаю деньгами, вот он и ударил себя по груди, объявив: – Множество раз я звал братца Жуя выступать у себя, но это первый, когда он так прямо согласился. Я безмерно благодарен! Две тысячи юаней – сущий пустяк, как придет время, дам тебе конверт покраснее! Чэн Фэнтай сразу раскусил, что тот задумал, но изобличать его не стал. Глава 3 В мгновение ока наступил шестой лунный месяц. Шан Сижуй снова ставил новую пьесу, за кулисами хоть и воцарилась суета, однако делу она не мешала, каждый выполнял свою работу, и все кипело. В перерыве между актами Чэн Фэнтай вышел помочиться. В уборной его поджидал один из актеров труппы «Шуйюнь», игравший в пьесах о царе обезьян Сунь Укуне, и поскольку фамилия его как раз была Сунь и отличался он большим мастерством, окружающие пожаловали ему титул Дашэн – Великий Мудрец[3]. Было в труппе «Шуйюнь» одно причудливое правило: у входа в мужской туалет всегда стоял на страже актер статусом пониже, стоило кому-то из труппы засидеться, как дежурный принимался стучать в дверь. Сегодня настала очередь дежурить Дашэна, при виде Чэн Фэнтая по его обезьяньему лицу расплылась улыбка: – Второй господин, вы здесь! Вы уж не спешите никуда! Чэн Фэнтай кивнул, справил не торопясь нужду, а затем закурил сигарету, пригладил волосы, глядя в зеркало, и ступил было за порог, как увидел, что Дашэн стучится в дверь другой кабинки: – Довольно-довольно, помочился и выходи, не жди, пока я двери разломаю. А если увижу, что ты занимаешься всякими непотребствами, так вздерну! Из уборной донеслось невнятное бормотание, но никто не вышел. Дашэн, как обезьянка по дереву, взобрался на дверцу уборной и заглянул внутрь: – Эй! И чем занимаемся? А! И правда мочимся! Не слишком-то проворно ты это делаешь! Смущенный до ужаса молодой актер натянул штаны и бросился прочь. Дашэн спрыгнул с дверцы, отряхнул руки и случайно поймал озадаченный взгляд Чэн Фэнтая. Дашэн и сам понимал, что человеку со стороны происходящее могло показаться странным, а потому неловко улыбнулся. Чэн Фэнтай поманил его: – Братец обезьяна, подойди. Дашэн засмеялся: – Ой-ой, второй господин, ну вы что, зовите меня просто старина Сунь, все же я не фамилию Хоу[4] ношу! Чэн Фэнтай протянул ему сигарету и дал прикурить, Дашэн сделал глубокую затяжку. Чэн Фэнтай сказал: – Мне сразу не понравилась ваша привычка барабанить в двери уборной, как-нибудь поговорю об этом с вашим хозяином. Театральная труппа, а даже помочиться спокойно не дают, подгоняют вечно, будто мы на японской прядильной фабрике! Дашэн воскликнул: – Так это правило наш хозяин и установил, второй господин, вы просто не знаете, что за ним стоит. Чэн Фэнтай показал всем видом, что желал бы услышать подробности, и Дашэн затрещал, точно радиоприемник, рассказ так и полился из его уст. Выяснилось, что хоть изначально мужские и женские уборные находились в разных местах, но Шан Сижуй и прочие актеры амплуа дань частенько разгуливали за кулисами в белоснежных нижних халатах, защищавших театральные костюмы от пота и обнажавших шею. Когда Шан Сижуй наряжался в сценический образ, от него сложно было отвести взор: белоснежная кожа, большие глаза, лицо точно тыквенная семечка. Кое-кто из молоденьких, неопытных еще шисюнов с шиди глядели на него во все глаза, с каждым днем подобное случалось все чаще. – А как-то раз их за этим делом и застали, в общем, подслушали и донесли. Наш хозяин пришел в неописуемую ярость! – Дашэн цокнул, его по-прежнему охватывал ужас при одном воспоминании о том деле. – Хозяин ведь человек горячий! Тц! Это сейчас он, пообщавшись с уважаемыми людьми Бэйпина, отточил свой нрав, стал благовоспитаннее. Что же раньше творилось, ох, второй господин, вы наверняка подобного не видали! Чэн Фэнтай подумал про себя: «Это я-то не видал?» – Хозяин тогда выволок их наружу и, не глядя, кто шисюн, а кто шиди, задал им знатную взбучку, поколотил, точно псов, а закончив, стянул с них штаны! Раскрыв в изумлении рот, Чэн Фэнтай выпустил струйку сигаретного дыма. – Ну и дикость! – С той поры мы в труппе «Шуйюнь» и установили следующее правило: до актрис нам дела нет, а вот за тем, как актеры справляют нужду, обязательно кто-нибудь да присматривает, чтобы те не отвлекались на всяческие непотребства. – Тут Дашэн заметил, что одна из дверей больно долго оставалась закрытой, подошел и пнул по ней что было мочи, не забывая браниться: – Как повыламываю сейчас все двери, вот тогда-то вы и возьметесь за ум! А ну выметайтесь! Все происходящее показалось Чэн Фэнтаю до нелепости потешным, и он лишь покачал головой: уму непостижимо, что здесь творится! Он хотел было бросить пару шутливых фраз, выудить из Дашэна еще какую-нибудь причудливую историю о «грушевом саде», как в уборную ворвался Ян Баоли, крича в испуге: – Второй господин! Второй господин, скорее за мной! Кто-то срезал жемчужины с костюма хозяина, ему выходить сейчас на сцену, а он остался без платья, требует крови! Дашэн ужасно перепугался: – Вот и наговорили! Второй господин, срочно бежим тушить пожар! Ян Баоли чуть ли не толкал Чэн Фэнтая в спину всю дорогу, не успели они добежать до закулисья, как услышали рев Шан Сижуя, сотрясающий небеса. Тот кричал: – Сегодня же все выкупишь! Или собирай свои пожитки и катись из труппы! За то, что хозяину труппы срываешь представление, ты заслуживаешь смерти! Управляющий Гу, по лбу которого стекали капельки пота, подошел к ним быстрым шагом, от волнения у него перехватило дыхание. – Что случилось? Что происходит! Все ждут спектакля! Да это же просто катастрофа! Толкнув двери, Чэн Фэнтай вошел в гримерку. На полу валялся алый театральный костюм с напрочь срезанными жемчужными кисточками, а Шан Сижуй с шисюном стояли друг напротив друга, готовые ринуться в бой. Впрочем, видно, бой между ними уже состоялся: одежда и волосы в полном беспорядке, в уголке рта у шисюна виднелась кровь, а у Шан Сижуя разорвано платье. Сяо Лай всем телом прильнула к Шан Сижую, обхватив его крепко-крепко, так, что тот превратился в тыкву-горлянку, что вешают на пояс, не в силах шевельнуться. Шиди дал пощечину шисюну – как можно это стерпеть? Указывая на Шан Сижуя пальцем, тот стоял с высоко вскинутой головой, не забывая браниться: – Шан Сань-эр! Я называл тебя хозяином, чтобы оставить тебе капельку достоинства. А ты небось и посчитал это за правду! В тот год, когда Цзян Мэнпин отдала тебе труппу, во что ты ее превратил? Разве «Шуйюнь» не развалилась до сих пор лишь благодаря нам?! Что, мне уже и свое забрать нельзя? Не дорос ты меня прогонять! В тот год Шан Сижуй взял на себя управление труппой «Шуйюнь» исключительно из упрямства, и никто не осмелился бы сказать, что упрямство это было напрасным. Слова шисюна подлили масла в и так пылающее пламя. Шан Сижуй вдруг толкнул Сяо Лай на пол и стремглав бросился на шисюна. В пылу драки у шисюна из-за пазухи выпал горшочек для сверчков, в котором сидел непобедимый Железноголовый генерал. Позабыв о драке, шисюн бросился его поднимать, но рассвирепевший Шан Сижуй опередил его и пнул горшочек. От пинка у того слетела крышка, сверчок выпрыгнул и исчез из виду. Шисюн мучительно взвыл, да и у окружающих перехватило дыхание – необходимо понимать, что азартные игры[5] совершенно подчинили себе этого шисюна, а не то он не стал бы так рисковать и портить костюм Шан Сижуя. Шисюн тихонько зарычал от боли, глаза его налились кровью. – Ты, дурень, как у тебя наглости хватает! Да я в труппе «Шуйюнь» самый совестливый! Кто угодно крадет больше меня! Если хватит у тебя терпения, проверь всех одного за другим! Жене твоей надуло от другого, так ты и опомнился, не поздно ли? От этих слов прочие шисюны и шицзе изменились в лице. Юань Лань тотчас поспешила отвлечь Шан Сижуя: – Шисюн, а ну-ка успокойся и извинись перед хозяином! Что за чушь ты наговорил тут? Труппа «Шуйюнь» держится на том, кто делает ей кассу, ты разве не знаешь, сколько весит вывеска с именем Шан-лаобаня? Никто не поддержал ее, все боялись, что вот-вот и их уличат в кражах. Шисюн твердо уяснил непреложный закон: всех не переловишь, а сломанную руку можно спрятать в рукаве. Однако Шан Сижуй был не из тех, кто придерживается законов и правил, грудь его тяжело вздымалась, однако разум прояснился; он подозвал управляющего Гу и отдал ему распоряжение: – Сегодняшний спектакль отменяется, на сцену я сейчас не выйду. А зрителям верните по два юаня и попросите, чтобы пришли в другой день. Хоть управляющий Гу и согласился на словах, взглядом он тайком испросил мнения Чэн Фэнтая. Он надеялся, что тот спасет положение, но как человек, не терпящий несправедливости, Чэн Фэнтай давно уже ожидал чего-то подобного и лишь кивнул управляющему Гу подбородком – тому пришлось удалиться. Когда посторонние покинули гримерку, Шан Сижуй снял с себя порванный нижний халат да так и встал, обнаженный до пояса, подбоченившись. Сегодня на нем были украшения для головы и нежно-розовый грим, однако в сочетании с мощными мышцами и крепким телом это сделало из него колдунью с чужой головой из «Повестей о странном из кабинета Ляо», он навевал какой-то сверхъестественный ужас. Тяжело дыша, он огляделся. На самом деле Шан Сижуй вовсе не такой дурак, как им казалось. О том, что шисюны с шицзе подворовывают, Шан Сижуй прекрасно знал, его это просто не заботило. Если уж посторонним он великодушно давал в долг, что тут говорить о соучениках и сослуживцах! Но вот принимать его за дурака, да еще обозвать прилюдно – этого он допустить не мог, и у него была гордость! Шан Сижуй бросил наконец всего два слова: – Проверить счета! Лицо Чэн Фэнтая осветила радость. Для коммерсантов и хозяев лавок сводить счета в начале и конце месяца – дело привычное, но вот в театральных труппах бухгалтерские книги не трогали веками, а при проверке обнаруживалось, что слой пыли на них скопился толще, чем сами книги. Созвали всех актеров, кто брал отпуск, у счетовода то ли от жары, то ли от страха со лба стекал пот. Нынешнего Шан Сижуя одурачить уже не выйдет – он обзавелся помощником. Чэн Фэнтай снял пиджак, оставшись в одной рубашке, закатал повыше рукава и с сигаретой в зубах принялся сверять одну запись за другой. Хранилище труппы «Шуйюнь» тоже открыли, записи сверялись с вещами оттуда – и все равно ничего не сходилось, хоть три раза ты сверь и еще раз допроси всех. Шан Сижуй так и разгуливал за кулисами голый по пояс, язык у него был не очень-то подвешен, и когда что-то его раздражало, он не мог выпустить пар, ругнувшись от души. Вот почему глаза его сверкали гневом, лицо исказилось в ярости, он то и дело оглядывал всех. Жилы на руках вздулись, казалось, вот-вот они порвутся от напряжения, вид у него был такой, словно он прямо сейчас на кого-нибудь набросится – в общем, его грозный облик ужасал. Кто запинался и говорил несвязно, того он обходил со спины и бил под коленку, от удара те падали на пол, а он еще сверху и дощечкой их охаживал по спине. Человек что насекомое, рожденное страдать: пока не побьешь, ничего путного из него не выйдет. Хватало трех ударов, чтобы актер сознавался во всем. С древнейших времен и поныне театральные труппы оставались вне закона, там действовал самосуд. Шан Сижуй редко давал волю рукам, поскольку если уж он и брался за дело, то так просто никто от него не уходил, он и погубить мог. Обернувшись к актерам, Дашэн тихонько проговорил: – А я что говорил, такой уж наш хозяин вспыльчивый, рано или поздно, а сдержать себя не сможет! Глядя на расхаживающего из стороны в сторону Шан Сижуя с голым торсом, Чэн Фэнтай почувствовал, что у него зарябило в глазах, и окликнул актера: – Я почти закончил сверять счета, Шан-лаобань, смывайте-ка скорее грим и одевайтесь, нам есть о чем поговорить. Не проронив ни слова, Шан Сижуй поспешно вытащил из прически украшения и мылом с ледяной водой стер грим. Он слишком долго ходил сегодня с краской да вдобавок ужасно разозлился – в итоге переборщил с умыванием, и лицо его раскраснелось, как будто обветрилось. Он переоделся в короткую рубашку и, гневно поблескивая глазами, встал за спиной у Чэн Фэнтая, скрестив руки на груди – точно какой-нибудь пьяный головорез, готовый затеять драку. Чэн Фэнтай захлопнул приходно-расходную книгу и с легкой улыбкой сказал счетоводу: – Эти книги смотреть бесполезно, даже в тех записях, что совпадают с вещами из хранилища, множество упущений. А расходы на повседневные нужды здесь и вовсе не указаны. Разве не вы, почтенный, здесь все решаете? Почтеннейший счетовод – мастер своего дела! По природе своей Шан Сижуй был человеком невежественным, эдаким императором, чьи подданные запросто его обманывают. Прежде было так: что его шисюны и шицзе скажут, тому Шан Сижуй и верит, теперь же всем заправлял Чэн Фэнтай, что тот скажет, тому он и поверит. Он свел брови, готовый голыми руками растерзать старикана. Набравшись мужества, счетовод указал пальцем на небо и топнул по земле: – Всю жизнь я положил на бухгалтерию, разрази меня гром, если я утаил от хозяина хоть грош! Чэн Фэнтай вскользь взглянул на шисюна и сказал: – Хозяев у труппы «Шуйюнь» было немало, кого же вы, почтенный, признаете за своего? Счетовод, не обращая внимания на Чэн Фэнтая, старательно увещевал Шан Сижуя: – Шан-лаобань, это ж как так можно нагло врать, безо всяких доказательств! Я человек уже в возрасте, разве могу я стерпеть несправедливые обвинения! – Шан Сижуй не успел еще сесть, а счетовод уже опередил его, демонстративно усевшись с мрачным выражением на лице. С точки зрения Чэн Фэнтая, раз уж они теперь знают, кто в труппе промышляет воровством, следует или вытребовать у них украденное, или вовсе прогнать прочь, зачем еще искать доказательства? Больше мечтайте, вам что тут, суд? Однако в финансах Шан Сижуй был человеком честным: ходу его мыслей недоставало изворотливости, он стремился завоевать расположение других, убедить их в своей правоте, восстановить справедливость, вот почему речь счетовода поставила его в тупик. Он беспомощно воззрился на Чэн Фэнтая, словно вместе с бухгалтером требовал от него доказательства хищений. Чэн Фэнтая это ужасно разозлило – никакой солидарности! Маски уже сорваны. Если не выгнать сегодня провинившихся шисюнов и шицзе из храма искусства, они и дальше продолжат вносить смуту в труппу, что приведет к еще большим проблемам. Воды «грушевого сада» мутные и глубокие, тут и без вины найдут кого наказать. Оставить их – все равно что оказаться между молотом и наковальней, растить волков на свою погибель. Тут вперед шагнула Сяо Лай и, глядя в пол, сказала: – И я веду записи о расходах труппы «Шуйюнь». Меня попросил Нин-лаобань перед отъездом в Тяньцзинь, сказал, что Шан-лаобань может не беспокоиться о деньгах, если рядом с ним окажется человек, который станет все записывать. Дружба дружбой, а дело делом, с чем-то можно смириться, но совсем не понимать, что творится, нельзя. – Сяо Лай помолчала. – А еще нельзя, чтобы люди забывали о сделанном им добре и откусывали руку, когда протягиваешь им палец. Уж неизвестно, добавила ли Сяо Лай последние слова от себя, но имеющий уши их услышал – бранившийся прежде шисюн замахнулся на нее, собравшись ударить, однако Лаюэ Хун перехватил его руку. Шан Сижуй отдал приказ, и Сяо Лай мигом принесла из дома стопку приходно-расходных книг. Листая их, Чэн Фэнтай не смог сдержать радостного возгласа: – Хороша же девчушка! Хотя записи в книгах делал не профессионал, все было понятно, почерк Сяо Лай также отличался изяществом. Книги она начала вести шесть лет назад и указывала доходы и расходы за каждый день. Шан Сижуй и не знал, что Сяо Лай с таким усердием вела для него бухгалтерию, – его глубоко тронул ее поступок. Когда Чэн Фэнтай закончил сверять записи, то тяжело вздохнул, в душе его поднялась волна ярости – сумма была немыслимой! Труппа «Шуйюнь» и правда как гора сокровищ, но любая гора рухнет под весом стольких дармоедов! Чэн Фэнтай указал на записи в книге: – Шан-лаобань, взгляните сами. Шан Сижуй даже головы не опустил, решительно заявил: – И смотреть не стану! Все равно ничего не пойму! Доходы труппы нельзя было оглашать перед всеми, и Чэн Фэнтай, притянув Шан Сижуя за шею, шепнул ему на ухо сумму. Даже у Шан Сижуя, ничего не понимавшего в финансах, от услышанного невольно защемило сердце, выругавшись, он распрямил спину и проговорил: – Достойная работа, молодцы! Да вы точно Юй-гун[6], что передвинул горы! – Он хлопнул по приходно-расходной книге. – Кто еще желает поспорить? Но о чем тут еще можно было спорить? Шан-лаобань все же есть Шан-лаобань: и его дерзновенность и простоватость были по-прежнему при нем. Он стукнул по книгам, потом еще – от каждого удара присутствующие вздрагивали, как от удара молнии. – Даже если всех вас распродать по кусочкам, недостачи это не покроет! Ладно уж, столько лет мы служили в театре вместе, ничего мне от вас не надо! Но алчность ваша меня ужасает, так что катитесь-ка от меня подальше! Чэн Фэнтай же, напротив, кинул на Шан Сижуя весьма выразительный взгляд: раз уж все так вышло, стоит вернуть себе хоть что-то, как можно одним росчерком пера списать весь долг! Некоторые шисюны-хитрецы хоть и раскаивались в содеянном, но что-то не спешили отбивать земные поклоны и просить пощады. Они-то надеялись, что если все вместе откажутся выступать, то Шан Сижуй, оставшись без актеров, уступит им. Переглянувшись, притворщики начали собирать вещи, а перед тем как уйти, бросили Шан Сижую: – Мы-то где угодно прокормимся, а вот заново собрать труппу – дело не из легких! Сверля их взглядом, Шан Сижуй подумал: «Как будто я без битых огурцов на стол себе не накрою!» Юань Лань, Шицзю и прочие тоже были нечисты на руку, каждая задолжала труппе огромные суммы. Но актрисам найти новое пристанище намного сложнее, чем мужчинам, вот они и замерли на месте в замешательстве. Чэн Фэнтай притянул к себе Шан Сижуя и опять зашептал ему на ухо: – Те непокорные тебе занозы уже ушли, прочие же, считай, тебя будут слушаться. Не спеши с тем, чтобы призвать их к ответу прямо сегодня, поостынь сперва. Как вернемся домой, спокойно все обсудим. Окружающие же, увидев, что Чэн Фэнтай шепчется о чем-то с Шан Сижуем, напрочь растерялись. Никто не знал, что за дьявольские планы были на уме у этого красавчика. Ходила молва, что Шан Сижуй и есть Да Цзи[7], погубившая империю, но актеры прекрасно понимали, что это не так, однако со вторым господином Чэном все было непросто, казалось, мыслил он на несколько ходов вперед. Стоило только вспомнить, как прежде он прислуживал Шан Сижую за кулисами, частенько перешучивался с провинившимися шисюнами и передавал им сигареты, угощал их, как и они его, – в общем, они стали друг другу братьями. Сегодня же, когда правда вышла наружу, он не только не заступился за них, но и подлил масла в огонь, настаивая на том, чтобы их выгнали поскорее. Так вот кто здесь истинная Да Цзи! Шан Сижуй вмиг прислушался к Чэн Фэнтаю. Все же с женщинами он вел себя полюбезнее, те же, кто не пожелал уходить, полагались на личные с ним отношения и были мастерицами в подхалимаже. Шан Сижуй раздраженно фыркнул: – Все по домам, спать! Завтра вернемся к этому разговору. По дороге домой Шан Сижуй вздыхал не переставая: – На те деньги, что они у меня украли, я прокормил бы троих таких, как ты. Прежде он все измерял в украшениях для головы, теперь же Чэн Фэнтаем – самыми дорогими своему сердцу вещами. В ночной тьме Чэн Фэнтай полностью сосредоточился на дороге, фонари в южной части города горели через один, полагаться на их свет было никак нельзя. Он пробормотал: – Столько убытков, а ты взял да отпустил их так просто, чтобы не мозолили тебе глаза? Не очень-то выгодная сделка! Хорошо, давай хоть из тех, кто остался, выжмем сколько сможем! Шан Сижуй кивнул: – Я собираюсь подписать с ними договор на тридцать лет! Чэн Фэнтай охнул: – И чем же это будет отличаться от расписки о продаже в рабство? Кто такое подпишет? Шан Сижуй ответил: – А ты посмотри, как у меня это выйдет! На следующий день Шан Сижуй действительно подписал с Юань Лань, Шицзю и прочими кабальный договор. На сей раз он проявил прозорливость, подписал договоры от своего личного имени, не упоминая труппу «Шуйюнь». Когда Шан Сижуй шел на уступки, был с ними мягок и добр, всем казалось, будто он пренебрегает своими обязанностями, доброты его никто не помнил, и тут он в один день резко поумнел, стал заботиться о собственной выгоде, невзирая на личные отношения, проявил невиданную ранее жесткость – разумеется, никто тем более не оценит его прежней милости. Помимо Юань Лань и Шицзю, прочие молодые актрисы не горели желанием всю жизнь провести на подмостках, этим договором их все равно что прогоняли из труппы, и вот тогда они сговорились с ушедшими накануне шисюнами и отправились к Цзян Мэнпин за советом. Они ведь помнили, что только ей под силу было укротить Шан Сижуя. Цзян Мэнпин столько лет жила уже в Бэйпине, и что-то прежде они по ней не скучали и не торопились ее навещать. А как только нагрянула беда, так всей толпой ринулись к ней плакаться. Цзян Мэнпин тогда только узнала о беременности, все она принимала близко к сердцу и, услышав их плач и крики о Шан Сижуе, нечистом духе театра, сама не сдержала слез: – А ведь прежде он таким не был. Слишком долго он пробыл в театре, выучился дурному, деньги для него стали дороже чести! Цзян Мэнпин не осмелилась переговорить с Шан Сижуем напрямую, и единственное, что она предложила, – отыскать Фань Ляня, чтобы тот повлиял на Шан Сижуя через Чэн Фэнтая. А вдруг найдется еще просвет в этом деле? Но Фань Лянь, подняв трубку и услышав просьбу о такой ерунде, вооружился терпением и со вздохом проговорил: – Невестка, у нового императора свои министры. То, что Шан Сижуй до сегодняшнего дня терпел смутьянов, уже явно свидетельствует о его чести. Да и с какой стороны мне к нему подобраться? Если бы Шан Сижуй хоть кого-то слушал, вот было бы славно! После этих слов Цзян Мэнпин прикусила язык. Вернувшись с работы и увидев комнату, забитую людьми, Чан Чжисинь немедленно нахмурил брови, намекая гостям, что пора бы и честь знать. Будучи юристом, он с легкостью находил брешь в словах людей, а потому сказал Цзян Мэнпин: – Пусть Шан Сижуй и тварь, но и эти люди явно не рохли. Шан Сижуй с ума, что ли, сошел? Просто так всех разогнал, сам срубил сук, на котором сидел? Деньги они присвоили явно немаленькие, если они обчистили Шан Сижуя до нитки, лучше нам в это не вмешиваться. Цзян Мэнпин ни у кого не смогла отыскать поддержки, и ей оставалось только поплакаться Фань Цзиньлин. И вот из труппы «Шуйюнь» ушла почти половина актеров. Они не только прихватили костюмы и украшения, но еще увели с собой актеров третьего сорта и статистов, прямо на месте создали новую труппу и отправились на заработки в Чанша. У Шан Сижуя не осталось сил препираться с ними по подобным мелочам, он стремился лишь поскорее разорвать все отношения, чтобы те исчезли с глаз его долой. В то время Шан Сижую не хватало денег, даже театральные костюмы и рабочие руки неоткуда было взять. Едва ли не каждый день ему приходилось одалживать людей и реквизит у Ню Байвэня и его общества «Звуки циня». Услышав о беде, которая за одну ночь развалила труппу «Шуйюнь», Ню Байвэнь лишь в ужасе качал головой, твердя, что сударь Шан повел себя чересчур опрометчиво. Сам он обладал характером осмотрительным и изворотливым, и Шан Сижуя с его стремлением за добро отплатить добром, а за ненависть воздать по заслугам совершенно не понимал. В тот день статист, отвечающий за смену декораций, некстати расхворался. Людей не хватало, а бежать в общество «Звуков циня» за подмогой было уже поздно. В прошлом за кулисами бездельников всегда было предостаточно, кого ни схватишь, любой мог выйти на замену. Теперь же и собака была при деле, незанятых актеров совсем не осталось. Чу Цюнхуа сам играл в этой пьесе, а Чжоу Сянъюнь и прочие молодые актеры не вышли ростом, если нарядить их в солдат, шеренги не построить, да и воинственности им недоставало. Ли Цяосун, впрочем, был не занят, но обратиться к нему Шан Сижуй не решался: нрав у того столь нелюдимый и дурной, что с него стало бы и голову Шан Сижую смычком отпилить в порыве злости. Шан Сижуй поразмыслил, и тут на него снизошло озарение, он кинулся за кулисы, вопрошая: – Где второй господин? Шицзю прижала палец к губам и махнула Шан Сижую, после чего указала на угол. Чэн Фэнтай стоял на четвереньках, отклячив задницу и вскинув руку с зажигалкой в ней, – он искал Железноголового генерала. – Сяо Чжоуцзы! А ну-ка, шкаф повыше, я слышу, как он там стрекочет! Не обращая внимания на прикованные к нему взгляды всех присутствующих, Шан Сижуй вдруг бросился на Чэн Фэнтая, оседлав его, точно лошадь: – Второй господин, второй господин! Помоги мне! Моя жизнь в твоих руках! Стоявшего на четвереньках Чэн Фэнтая придавило с такой силой, что он едва выговорил: – Ты слезай! Да поскорее! А то от моей жизни ничего не останется! Шан Сижуй уже нанес грим и переоделся. Чэн Фэнтай знал о его привычке оставаться в образе как до, так и после спектакля, а потому предположил: – Неужто Шан-лаобань играет сегодня У Суна?[8] Бросив взгляд назад, он разглядел костюм Чжао Юня[9]. Но Шан Сижуй не только не слез, но и обхватил его за шею тем же жестом, каким когда-то Чжао Юнь спас младенца. – Второй господин! Вы прежде согласитесь! А не то я так и останусь висеть! Столкнувшись с угрозой жизни, Чэн Фэнтай поспешно согласился. Шан Сижуй потянул его с пола и усадил перед туалетным столиком, приказав мастеру по гриму накрасить Чэн Фэнтая. Тот так разволновался, что завизжал, точно свинья на убое: – Шан-лаобань, мы с вами о таком не договаривались! Нет! Одежду мою не трогайте! Шан Сижуй крепко схватил его за руки. – Вы позаботьтесь о гриме, переодену я его сам. Чэн Фэнтай гневно проговорил: – И ты меня не трогай! Шан Сижуй двумя пальцами зажал Чэн Фэнтаю нос и припугнул его: – А что такое? Играть со мной на сцене ниже твоего достоинства? Сколько толстосумов мне уже прислуживали! Не выпьешь за здоровье, придется тебе хлебать штрафную, да хоть ноги тебе переломаю, веришь или нет? Чэн Фэнтай отпихнул его руку. – А если я выйду на сцену, какую награду пожалует мне Шан-лаобань? Шан Сижуй ответил: – И так живешь со мной в роскоши, какая тебе еще награда? Красный конверт с деньгами, что ли, подарить? Чэн Фэнтай рассмеялся: – Как сыграем спектакль, пусть Шан-лаобань поможет мне отловить сверчка. Шан Сижуй повысил голос: – Ну у тебя и притязания! Актеры за кулисами, глядя на них двоих, с ног валились от хохота, даже всегда печальный Чу Цюнхуа при виде этих весельчаков изогнул губы в улыбке. Юань Лань так и вовсе расхохоталась до слез, прижимая платок к глазам: – Только из-за нашего забавника-хозяина я не хочу никуда уходить! Чэн Фэнтай имел выразительное лицо: большие глаза, густые брови. В университетские годы он много раз играл в театре, так что сцены не боялся и перед публикой не робел. И все же драматический театр разительно отличается от пекинской оперы. Хоть за эти несколько лет он что-то и подсмотрел у труппы, но когда пришло время выходить на сцену, ему стало не по себе. Прямо перед выходом Шан Сижуй повторил ему несколько раз: – Самое главное – ни в коем случае не выронить оружие. От этих слов Чэн Фэнтай так разволновался, что как можно крепче стиснул в руках длинное копье. – Ну что это! Пока ты мне этого не сказал, я ни о чем и не тревожился. А только ты обмолвился, так я не могу избавиться от чувства, что ни за что его не удержу! А может, мне ладонь жидким клеем намазать? К великому счастью, на сцене Чэн Фэнтай выступил без грубых ошибок, не считая некой деревянности его движений. Вся труппа «Шуйюнь» прибежала к занавесу поглядеть на него, пересмеиваясь и не забывая показать пальцем. Шицзю тихонько проговорила: – Вот теперь я поняла, отчего хозяин так настаивал, чтобы второй господин вышел на сцену! Остальные так и не поняли причины, и Шицзю, указав на Чэн Фэнтая, сказала со смехом: – Да ведь это князь Ци во плоти! Было у князя Ци странное пристрастие: он обожал выходить статистом на спектаклях Нин Цзюлана. Нарядившись дворцовым евнухом, князь Ци выкрикивал всего одну фразу: «Матушка-императрица прибыла», после чего возвращался за кулисы курить. Это было одно из чудес «грушевого сада» тех времен. Когда Чэн Фэнтай оказался на сцене, ноги его сделались ватными, хотя он не боялся осрамиться или быть узнанным. Пугала его лишь мысль, что он может выронить реквизит или шагнуть не туда. Если он испортит Шан Сижую пьесу, то по возвращении со сцены тот спуску ему не даст. Не то чтобы его никогда не били, но получить тумаков на глазах всей честной компании значило напрочь лишиться лица! Чэн Фэнтай сошел со сцены и, сам почувствовав, что выступил недурно, проговорил с неизменным самодовольством: – Ну как вам, Шан-лаобань? Вот что значит золото к золоту, а яшма к яшме, я провел подле вас столько времени, что частичка вашей божественной энергии перешла и ко мне! Чем я хуже статистов в костюмах, расшитых драконами?! Лишившийся терпения Шан Сижуй отделался от него небрежной похвалой: – Хорош, хорош, ты самый способный из всех! Рядом стояли Ян Баоли и прочие актеры, они бросились наперебой осыпать Чэн Фэнтая льстивыми словами, и тот расцвел в улыбке, точно цветы по весне. Ужасно довольный собой, Чэн Фэнтай добавил: – Выйдя сегодня на сцену, я осознал, что вполне могу прокормиться игрой в театре. Если и впредь людей будет недоставать, зови меня, ладно? И снова Шан Сижуй отмахнулся от него: – Позову тебя, ну конечно, позову, властелин драконьих халатов. Чэн Фэнтай обернулся к Шан Сижую, раскинул руки по сторонам и вскинул подбородок, встав в позу распятого Христа. Шан Сижуй ничего не понял. Чэн Фэнтай сказал: – Помоги мне переодеться! С кривой усмешкой Шан Сижуй указал пальцем на Ян Баоли: – Вы, подойдите и снимите с него одежды. Разве мог Чэн Фэнтай воспользоваться помощью других? Со вздохом он проговорил: – Шан-лаобань ужасно бесчувственный, всякий раз так: когда нужен тебе кто-то, так слова твои слаще меда, а как надобность в человеке отпала, ты поворачиваешься к нему спиной, обещанного не выполняешь. Кто-то из актеров, посмеиваясь, проговорил в шутку: – Теперь-то второй господин понимает, как тяжко нам приходится? Чэн Фэнтай закивал: – Понимаю. И все же Шан Сижуй был редкостным упрямцем и слово свое держал: раз он обещал Чэн Фэнтаю отыскать сверчка, то принялся за дело. Сняв театральный костюм и смыв грим, он занял место Чэн Фэнтая у шкафа, точно так же отклячив зад и принявшись выгребать золу. Железноголовый генерал объявлялся и исчезал, точно призрак: молчит-молчит – и вдруг застрекочет, а актеры за кулисами стоят, не смея шелохнуться, боятся его спугнуть. Когда дело дошло до поимки сверчка, вся ловкость Шан Сижуя растворилась без следа, он стал вдруг неповоротливым, точно медведь. Иногда сверчок все же показывался, но поймать его не получалось, и тогда Шан Сижуй, человек вспыльчивый, бесился от ярости. По лбу неуклюжего медведя стекал пот – то ли потому, что ему сделалось жарко, то ли от досады. Чэн Фэнтай не выдержал и сжалился: – Будет тебе, будет. Ничего мне не нужно, это я так, поглазеть забавы ради. Шан Сижуй, успевший заползти куда только можно, проговорил, запыхавшись: – Ну уж нет! Чего бы мне ни стоило… я его поймаю… и закину в выгребную яму! Ему почти удалось накрыть сверчка рукой, как в решающий миг распахнулись двери и Фань Лянь изумленно вскрикнул: – Братец Жуй! Среди статистов храма Ганьлусы один выглядел в точности как мой зять! Позови-ка мне его скорее, очень уж хочется взглянуть! Усики сверчка задрожали, он подпрыгнул и ускакал прочь, оставив Шан Сижуя со слезами злости на глазах. Глава 4 Фань Лянь спугнул сверчка, и все было решили, что хорошей взбучки Шан Сижуя ему теперь не избежать. Фань Лянь даже отступил на шаг и с кривой улыбкой проговорил: – А-а! Так вы тут сверчков ловите? Ну и ну, они теперь и за кулисами бегают… Что за дела такие! Братец Жуй, ты ни о чем не беспокойся, я пришлю тебе завтра сверчка получше! Чэн Фэнтай не позволил ему улизнуть, а, ухватив за плечо, затащил в уборную. – Заходи-заходи! Разве ты не хотел на меня взглянуть? Ну вот, любуйся сколько влезет! Чэн Фэнтай уволок Фань Ляня за кулисы, чтобы тот помог ему переодеться и смыть грим. Шурин с зятем принялись смеяться и подтрунивать друг над другом. Шан Сижуй как раз снимал грим перед зеркалом, мастер по волосам вытаскивал украшения из его прически, и он не мог шевельнуть шеей, на лице его застыла улыбка. Чэн Фэнтай с легкостью смыл грим, а Шан Сижуй, взглянув на Фань Ляня в зеркало, приказал Сяо Лай: – Завари для второго господина Фаня чаю, да возьми листья получше. Сяо Лай, не смея поверить в услышанное, воззрилась на Шан Сижуя, а тот кивнул ей подбородком. Фань Лянь с Чэн Фэнтаем так и болтали о пустяках без продыху, однако стоило Фань Ляню услышать про чай, как он мигом замолчал и принялся с нетерпением ждать, когда же Сяо Лай его заварит. Когда ему принесли чай, он не стал дожидаться, пока чашка с блюдечком окажутся на столе, а первым поднялся и, согнувшись, взял их из рук Сяо Лай, точно высочайший дар принял. Глядя на все это, удивленный Чэн Фэнтай обратился к нему: – И что там за драгоценный напиток такой, что так он тебе дорог? А я ведь половину вечера на сцене простоял, тоже пить хочу, дай-ка мне попробовать. Фань Лянь тут же отвернулся, а чашку прижал к груди. Чэн Фэнтай проговорил насмешливо: – Только что говорил, что станешь меня поддерживать, а теперь и чашки чая для меня пожалел! Фань Лянь ответил: – Для тебя это чай, а для меня – все равно что божественный напиток, белая роса! – С этими словами он, не боясь обжечься, шумно пригубил чаю. Оказалось, что вот уже почти десять лет – с тех пор, как они с Шан Сижуем познакомились, когда тому исполнилось пятнадцать или шестнадцать, и до сегодняшнего дня – Фань Лянь хоть и подносил актеру горы цветов и банкнот, но никогда не удостаивался чашки чая в знак благодарности, а все потому, что Фань Лянь был двоюродным братом Чан Чжисиня и принадлежал к клану Чан. Пусть спасибо скажет, что его не гонят прочь. Так что сегодняшнее угощение можно посчитать невиданной ранее милостью! Попивая чай, Фань Лянь услышал, как Шан Сижуй обратился к нему: – Второй господин Лянь, попрошу тебя помочь мне с одним делом. Помнишь ли ты хозяина табачной фабрики, он еще просил меня пару лет назад сфотографироваться для его рекламы? Фань Лянь ответил: – Точно, мы ведь ужинали тогда все вместе! Шан помолчал немного и продолжил: – А можно ли обсудить это дело сейчас? Фань Лянь в изумлении уставился на Шан Сижуя, затем обернулся к Чэн Фэнтаю и проговорил со смехом: – Братец Жуй все обдумал наконец? Да они там схватятся за тебя и не отпустят! Ты уж их ничем не обдели! Шан Сижуй сказал: – Я уж тебе и чаю поднес, так что не обмани моего доверия. И о цене договорись вместо меня, чтобы я не остался в обиде. Заполучив ответственное задание, Фань Лянь необычайно воодушевился и, ударив себя по груди, принялся с улыбкой возводить перед Шан Сижуем золотые горы: – Наконец-то братец Жуй надумал, вот и славно! Давным-давно пора было! Все эти лаобани, которые и половины твоей славы не имеют, записывают пластинки, снимаются в рекламе, что плохого, когда богатство и слава идут рука об руку? Шан Сижуй кивнул: – Ага, надумал. Я сейчас на все готов, только бы деньги платили! Столь откровенное признание в стремлении разжиться деньгами выбило из Фань Ляня все наставления о благородстве и чистоте помыслов, которыми тот собирался было разразиться. Тем временем Чэн Фэнтай с улыбкой смотрел на Шан Сижуя, выглядел он при этом донельзя довольным. Фань Лянь не удержался и сказал: – Братцу Жую ни к чему себя принуждать, вон у зятя моего денег немерено, он все над тобой шутит. Обернувшись к Чэн Фэнтаю, Шан Сижуй спросил его: – Правда? Чэн Фэнтай ответил: – Правда, деньги есть! Вот вернусь домой и дам тебе столько, сколько надобно. Услышав это, Шан Сижуй вдруг помрачнел и сурово выговорил Фань Ляню: – Даже не думай обманом заманить второго господина домой, не дам я твоей сестре измываться над мужем! Столько лет я выступаю на сцене, имя мое гремит – если не смогу я прокормить второго господина с его семьей, десятки лет упорного труда окажутся потрачены впустую! Если еще хоть раз я услышу подобные слова, любезничать не стану! – И, договорив, махнул рукой: – Второй господин! Проводите гостя! Прикусив язык, Фань Лянь беспомощно глядел на Шан Сижуя; Чэн Фэнтай же, хохоча без остановки, вывел его из гримерной. Выйдя из театра, Фань Лянь сбросил с себя все бахвальство и самодовольство, которое демонстрировал Шан Сижую, и с легкой улыбкой покачал головой: – Вздумай кто-то воспользоваться его доверчивостью, это будет чистой воды бесстыдство! Чэн Фэнтай выразительно на него взглянул, и Фань Лянь, расплывшись в улыбке, тотчас же сменил тон: – Да я же не про тебя говорю, а про тех шисюнов с черными душонками. К тебе братец Жуй относится прекрасно. Чэн Фэнтай сказал: – Грех не воспользоваться своим громким именем. Сняться в рекламе, записать пластинку – ничего сложного в этом нет, но вот эксцентричный характер мешает ему зарабатывать большие деньги. Это непременно следует исправить! Чэн Фэнтай был прирожденным дельцом и считал, что не зарабатывать деньги, имея на то все возможности, настоящая дурость. Теперь-то он понимал, какими дорожками деньги приходят в «грушевый сад», и не желал видеть, как Шан Сижуй остается в дураках. Вообще-то производитель табачной продукции подумывал уже заняться чем-то другим, но, услышав, что Шан Сижуй дал свое согласие на рекламу, на радостях вновь открыл фабрику, а еще заказал Шан Сижую роскошный, ни с чем не сравнимый театральный костюм для съемки рекламы, дополнив его золотыми и серебряными украшениями для головы. Хозяин фабрики расхваливал Шан Сижуя с таким усердием, точно тот был изгнанным с небес небожителем. В тот день он решил потратиться на Шан Сижуя, пригласив его с друзьями в ресторан на банкет. Хозяин табачной фабрики и представить себе не мог, что сопровождать Шан Сижуя на банкете будет шурин командующего Цао – это стало для него приятной неожиданностью. Он тут же завел с Чэн Фэнтаем оживленную беседу, не собираясь отходить от него весь вечер, а чтобы другие гости не чувствовали себя покинутыми, вызвал запиской пять-шесть девиц и рассадил их между мужчинами. Одна из девиц, одетая в красное платье, направилась прямиком к Шан Сижую и уселась подле него, а он и не стал возражать, позволив ей прислуживать за столом и накладывать ему в тарелку кушанья. Сам Шан Сижуй в это время обсуждал с Ню Байвэнем, где отыскать актеров в труппу «Шуйюнь». – Актрис я больше ни за что не приму! Взгляните на Эръюэ Хун, сколько чаяний я на нее положил, а она взяла да выскочила замуж. Что уж говорить об остальных, все они незрелые пташки, впорхнут в театральную труппу, полетают в ней немного, а стоит тебе отвернуться, как они уже заключили удачный брак. В газетах смеются над труппой «Шуйюнь», пишут, что это школа наложниц. Да что там, мне и самому так кажется! Ню Байвэнь был полностью с ним согласен: – Таких актрис, как Юй Цин, исполненных целеустремленности, встретишь нечасто. Шан Сижуй проговорил: – Не останься Юань Лань, Шицзю и прочие, я взял бы да преобразил труппу «Шуйюнь» в мужскую. Сидевшая рядом девица опустила голову и захихикала. Ню Байвэнь обратился к Шан Сижую: – И в простом народе есть хорошие актеры, присматривался ли Шан-лаобань к любителям театра? Если труппа «Шуйюнь» объявит, что ей требуются люди, многие театралы с удовольствием попробуют. – Он задумался. – Да хотя бы Ван Лэн! – И сам же рассмеялся: – Ну конечно, Ван Лэн не подойдет вам, она все-таки барышня. Шан Сижуй хлопнул в ладоши: – Вот ты сказал, и я тут вспомнил кое о ком. Ню Байвэнь тут же принял заинтересованный вид, но Шан Сижую захотелось разжечь его любопытство: – Вот когда я приглашу его в труппу, тогда и позову тебя проверить, какой он в деле. Два предводителя театрального мира, вылитые торговцы живым товаром, усмехнулись друг другу и чокнулись. Назавтра, ранним утром, Чэн Фэнтай с Шан Сижуем отправились на Тяньцяо на поиски человека. Не устояв перед бесстыдными мольбами и посулами Фань Ляня, они все же взяли его с собой. В машине шурин с зятем разговорились, и Чэн Фэнтай сказал: – Я тут на днях просматривал счета Шан-лаобаня и нашел среди них порядочно купчих на земли. Была среди них и та, что принадлежит, как я помню, семье Фань. Ну-ка, шурин, расскажи мне, как так вышло? Шан Сижуй успел натворить немало глупостей, коих Чэн Фэнтай не одобрял, но покупка земли в смутные времена была самой первой среди них. Когда Шан Сижуй начал хлопотать о покупке земли, Фань Лянь рассудил так: чем отдавать прибыль другим, не лучше ли подзаработать самому? Вот он и продал Шан Сижую поля в Хэнани, дарованные когда-то семье Фань самим императором. Все, что принадлежало императору, в глазах Шан Сижуя обретало особую ценность, вот только он и не подозревал, что пожалованные в дар поля давно поросли сорняками и никакого урожая на них не вырастить. Сегодня Чэн Фэнтай решил вступиться за Шан Сижуя, и Фань Ляню пришлось покориться, выгораживать себя он не посмел. Чэн Фэнтай отплатил Фань Ляню его же монетой, громогласно объявив: – Вздумай кто воспользоваться чистосердечием нашего Шан-лаобаня, это будет чистой воды бесстыдство! Фань Лянь неловко рассмеялся, вид у него сделался виноватый. – Земля такой товар, никогда не падает в цене. Только братец Жуй захочет от нее избавиться, как я выкуплю ее по за те же деньги. Но Шан Сижуй с Чэн Фэнтаем так и не достигли согласия по этому вопросу. Шан Сижуй во весь голос твердо заявил: – Не отдам! Пусть пропитается влагой года три-четыре, а после засеем пшеницей, и тогда у нас в доме всегда будут маньтоу[10], чего ради отдавать землю? Рассердившись, Чэн Фэнтай хлопнул по рулю: – Да если положить эти деньги в банк, то разве процентов тебе не хватит, чтобы скупить маньтоу на пять лет вперед и объесться ими? Но Шан Сижуй разъяснил ему ход своих мыслей: – Деньги, которые хранятся в банке, не увидеть и не пощупать. То капиталисты обанкротятся, то средства выведут, захотят они уклониться от обязательств, и ничего ты с ними не сделаешь! Земля – другое дело, еда – самое главное для народа, пользы от земли немерено! Пусть вокруг бушуют войны, людям без еды не прожить! Спорить с Чэн Фэнтаем об экономике все равно что топором размахивать у ворот Лу Баня[11], и все же, коли Шан Сижуй чего надумает, ход его мыслей уже ничего не переменит. Как бы Чэн Фэнтай ни доказывал свою правоту, страсть Шан Сижуя к земле и хлебу затушить было невозможно, до хрипоты с ним спорь, а маньтоу для него надежнее банковского счета. Шан Сижуй и дальше излагал свое мнение: – Откуда вам, городским богачам и бездельникам, знать, как живет простой народ? Когда приходит голод, одна маньтоу из муки грубого помола стоит кусочка золота! А ребенка вроде Фэнъи можно выменять на миску кукурузной каши. Знаете ли вы, что это такое? Не знаете! Разве пригодятся вам миллионы на счетах? Неважно, какое сейчас время, лучше запастись зерном, чем деньгами, понимаете вы меня? – Он повернулся к Фань Ляню и непреклонно проговорил: – Так что о подписи своей я не жалею и землю тебе не верну, даже и не мечтай. Фань Лянь давно уже задыхался от смеха, точно полоумный. Отдышавшись, он с трудом выговорил: – Хорошо, возвращать мне ничего не надо. Но когда соберешь урожай пшеницы, угостишь меня своими маньтоу. Кто знает, вдруг и правда случится голод и мне придется золотом с тобой расплачиваться! Выражение лица Шан Сижуя смягчила улыбка: ну хоть Фань Ляня ему удалось наставить. А вот Чэн Фэнтай от слез уже даже смеяться не мог, лишенный сил, он пробормотал: – Фань Лянь, а ну не дразни ты его! Ты чего забалтываешь этого дурачка? Чем больше его забалтываешь, тем глупее он становится! Шан Сижуй с шумом выпустил воздух из ноздрей и опять подумал о том, что у них с Чэн Фэнтаем нет никакого взаимопонимания. Когда они доехали до Тяньцяо, Шан Сижуй уверенно пошел на звук и остановился у лавки, где давали представление сяншэн[12]. Прошло уже полгода с его встречи с этими братцами – исполнителями сяншэн, и, судя по их одежде и изнуренному виду, особого успеха они так и не достигли. Пэнгэнь, братец-напарник, постоянно отворачивался в сторону, чтобы прокашляться, кашель у него был сухой, лицо желтое, было ясно, что он болен. Чтобы слабость напарника не бросалась в глаза так сильно, главный артист, доугэнь, выступал еще экспрессивнее: руки и ноги его так и мелькали в воздухе. Сценка их была так же хороша, как и прежде, Шан Сижуй смеялся без передышки. А вот Чэн Фэнтаю с Фань Лянем сценка вовсе не показалась смешной, зато смех Шан Сижуя они находили донельзя забавным: он даже смеялся как по нотам, с переливами и модуляциями, так душевно, словно и сам был частью представления. Слушая Шан Сижуя, зять с шурином и сами хохотали. Когда пришло время собирать награду, Шан Сижуй шепнул что-то Чэн Фэнтаю на ухо, и тот бросил в медный гонг купюру, причем немаленького номинала. – Пусть братец-доугэнь исполнит нам что-нибудь из оперы. Пэнгэнь поднял взгляд на Чэн Фэнтая и тихонько отозвался согласием, а Шан Сижуй прибавил: – Исполни нам отрывок из «Битвы при Дицзюньшане» в своей манере. Пэнгэнь вновь поднял взгляд на Шан Сижуя, отвернулся и закашлялся, он вспомнил эту компанию. Как правило, исполнители сяншэн владели и амплуа дань, и шэн, отовсюду они хватали по паре-тройке строчек, но по паре строчек расслышать оригинальную манеру и амплуа исполнителя мог только настоящий знаток. Пэнгэнь что-то бросил доугэню, оба они осознали, что Шан Сижуй разгадал их личности, чего уж теперь скрываться, и они в полный голос запели «Битву при Динцзюньшане». Исполняя пьесу, напарники обратили внимание на то, как отбивает ритм Шан Сижуй – каждый удар приходился на музыкальный акцент, – как и полагается истинному знатоку искусства. Шан Сижуй самодовольно осведомился у Фань Ляня: – Второй господин Лянь, ответьте честно, как вам эти голоса? Фань Лянь уже догадался, что задумал Шан Сижуй, и со смехом ответил: – Голоса очень хороши, во многом превосходят те, что ушли! Шан Сижуй закивал, а когда представление закончилось и зрители разошлись, бросил на Чэн Фэнтая выразительный взгляд. Чэн Фэнтай, его верный приспешник, шагнул вперед и горделиво проговорил: – Братцы выступают весьма недурно, у кого учились? Шан Сижуй выругался про себя. Все потому, что он не обучил Чэн Фэнтая как следует, вот тот, не зная законов, и осрамился! Было в их мире негласное правило: не зная имени человека, спрашивать, у кого он обучался, – все равно что бросить ему вызов, а там и до драки недалеко! Братцы переглянулись, каждый из них подумал: только показалось, что встретился им знающий человек, а он взял да подослал к ним дурачка на кривой козе? Шан Сижуй не сдержался и заговорил сам: – Господа, слышали ли вы о труппе «Шуйюнь»? Доугэнь оскалился, важно заявив: – Сами послушайте, что спрашиваете, господин, как можно, приехав в Бэйпин на заработки, не знать труппы «Шуйюнь»? Ну конечно… Братец-пэнгэнь уставился на ведущего артиста ледяным взором и ткнул его локтем. Доугэнь что-то начал понимать, в один миг прекратив шутить, он спрятал кусочек яшмы, разгладил рукава и почтительно склонился перед Шан Сижуем: – Лаобань, вы… кто будете? Они догадались уже, кто стоит перед ними, но поверить в это не смели. Шан Сижую их поведение пришлось по душе, слегка кивнув, он проговорил: – Выработать подобные голоса весьма непросто, раз уж вы взялись за дело, не бросайте начатое. Что хорошего в том, что вы стоите здесь днями напролет, под продувными ветрами и палящим солнцем? Завтра в это же время приходите в труппу «Шуйюнь» и найдите меня. Договорив, он развернулся и ушел, а братцы так и застыли на месте, не в силах оправиться от потрясения. Шан Сижуй шагал впереди, а Фань Лянь, следовавший за ним по пятам, от волнения хлопал в ладоши. – Братец Жуй, какое величие! В точности император тайно вышел в народ, сорвал с себя желтую куртку[13], и все вокруг принялись отбивать земные поклоны! Кто в Поднебесной не знает нашего государя, братца Жуя! Шан Сижуй, хоть и был ужасно доволен, невозмутимо ответил Фань Ляню: – Это еще так, пустяки, истинного величия ты и не видел пока. Чэн Фэнтай проговорил со смехом: – Это правда, на Новый год я писал письмо дяде и упомянул в нем Шан-лаобаня. Угадай, что он мне ответил? Даже будучи в Англии, он знает, кто такой Шан-лаобань! Написал, как будет у меня время, чтобы я привез Шан-лаобаня в Англию на гастроли! Фань Лянь изумился: – Ох! Вот это дела! Шан-лаобань, непременно езжай! Пусть имя твое прогремит и за морем, вот это истинное будет величие! Шан Сижуй покачал головой: – Выступать в опере – занятие благородное, не следует выходить на сцену перед теми, кто знатоком не является. Он не терпел палящего солнца и потому, нагнувшись, юркнул в машину и закрыл за собой дверь. Фань Лянь хотел было распахнуть ее, но Чэн Фэнтай преградил ему дорогу: – Здесь мы с тобой и попрощаемся, сегодня нам больше не по пути. – А затем склонился к Фань Ляню близко-близко и добавил: – Что насчет тех пожалованных императором полей, мы с ними еще не закончили. Теперь иди! По спине у Фань Ляня потек холодный пот, проводив взглядом этих двоих, он быстрым шагом пошел прочь. Глава 5 Эти двое исполнителей сяншэн приходились друг другу двоюродными братьями. Старший из них, пэнгэнь, родился пятым в своем роду, а доугэнь, младший, шестым. Фамилию они носили Жэнь, и потому звали их Жэнь У и Жэнь Лю, то есть Жэнь Пятый и Жэнь Шестой. Прозвища эти так легко срывались с языка, что настоящих их имен никто уже и не помнил. Жэнь Лю прошел серьезную и изнурительную подготовку в школе пекинской оперы, особенно хорошо ему давалось амплуа лаошэнов, стариков. Когда-то он даже числился неофициально в известной в Тяньцзине труппе, сыграл там несколько спектаклей, но, не успев прославиться, прогневил одного важного человека из театрального мира, после чего местечка в «грушевом саду» для него уже не оставалось. К северу от великой реки Янцзы у одного лишь Шан Сижуя хватило смелости принять его и вновь вывести на сцену, угрозы злых сил ему были не страшны. Старший из братьев, Жэнь У, хоть и не умел выступать в опере, но зато несколько лет проучился в частной школе, владел письмом и счетом, то есть был человеком образованным. На сцене он смотрелся ладно, так что вполне мог пригодиться как статист. А тут еще Жэнь Лю рассыпался перед Шан Сижуем в мольбах и земных поклонах, и тот заодно решил оставить и брата. Шан Сижуй показался Жэнь Лю человеком дружелюбным и любезным, и в первый же день в театральной труппе, сняв с головы украшения и натянув улыбку, Жэнь Лю отправился просить аванс: – Хозяин, вы человек великой милости, не пожалуете ли моему старшему брату на лечение? Я буду усердно трудиться, понемногу все вам верну. Жэнь У не одобрял ненасытности брата, который начал зарываться, только хотел что-то возразить, но открыл рот и закашлялся с такой силой, будто легкие вот-вот выплюнет. Юань Лань с Шицзю прижали к лицу носовые платочки и брезгливо заявили: – Ох! Да неужто это чахотка! Как бы не заразиться! Шан Сижуй повидал немало чахоточных и, всмотревшись в лицо Жэнь У, проговорил: – Да навряд ли! Вы что же, позабыли папашу Вана Третьего и бабку Дин Шестую? При чахотке скулы у больных пылают, кожа высушенная. А наш дядюшка Жэнь У, как по мне, просто ослаб от голода, вот съест побольше вымоченных в рассоле кишок с легкими, так ему и полегчает. Своими словами он как будто намекал, что только вымоченными в рассоле потрохами и готов их обеспечить, и Жэнь Лю тут же переполошился. Сидевший рядом Чэн Фэнтай отложил газету и прыснул: – Ну что за вздор ты советуешь человеку! К чему затягивать с лечением? Пусть завтра же отправляется в больницу Сехэ на рентген, там ему прокапают пару раз физраствор, делов-то! А как поправится, так выйдет в труппу! С этими словами он вытащил из бумажника несколько купюр. Жэнь Лю кинулся его благодарить, поспешно смял банкноты и засунул в карман. Жэнь У лишь почтительно поклонился Чэн Фэнтаю со сложенными у груди руками, на лице его отразилось крайнее смущение и стыд – стало ясно, что, как человек образованный, он не привык к милостям от посторонних. Чэн Фэнтай сказал: – Я эти деньги вам не дарю, потом вычту из жалованья. Однако в труппе «Шуйюнь» действует следующее правило: если за год на лечение уйдет больше двадцати юаней, труппа компенсирует все, что потрачено сверху. Так что лечитесь и не тревожьтесь ни о чем, только расписки из больницы при себе держите. Это правило ввел при жизни еще Шан Цзюйчжэнь, и по мере того как множилась слава труппы «Шуйюнь», сумма компенсации росла. Только за счет расходов на лечение бог знает сколько актеров за последние годы обманули Шан Сижуя на огромные деньги. Шицзю проговорила с улыбкой: – Теперь второй господин стал новым счетоводом нашей труппы «Шуйюнь»! Даже о подобных мелочах вам известно! Чэн Фэнтая задели за живое. – А что мне остается? Ваш второй господин вообще-то человек из большой торговли, это сейчас я с вашим хозяином связался, вот и приходится заниматься всякой мелочью на десяток юаней. Шан Сижуй расхохотался. Столпившиеся вокруг актеры уже привыкли считать Чэн Фэнтая вторым хозяином труппы «Шуйюнь». Жэнь У отправился в больницу на обследование, и в самом деле оказалось, что ничем серьезным он не болеет, просто у него осложнение в виде бронхита. Прокапать несколько дней противовоспалительное, и он совершенно поправится. Оказавшись в труппе «Шуйюнь», двое братцев, дабы снискать расположение Шан Сижуя, частенько разыгрывали за кулисами сценки сяншэн. Дослушав выступление, Шан Сижуй непременно рассовывал им по карманам мелочь, а другим говорил так: – Этих двоих я нанял петь оперу, а не сяншэн исполнять, стыдно принуждать их к выступлениям за просто так. Понравилось вам слушать, так заплатите, или вы законов уличного искусства не знаете? Раз сам высоконравственный хозяин труппы придерживался такого мнения, прочие лаобани вслед за ним спешили раскошелиться, благодаря чему Жэнь У и Жэнь Лю получали немалый доход на стороне. Один только Чу Цюнхуа никогда не давал им награды и не смеялся над их шутками, даже самый уморительный номер сяншэн не мог его развеселить. В тот день Юань Лань с прочими любительницами поболтать и посмеяться давала на сцене «Западный флигель», в то время как мужчины наслаждались тишиной за кулисами. Чэн Фэнтай как раз обучал Жэнь У бухгалтерскому учету, говорили они вполголоса, точно боялись, а вдруг кто-то услышит, сколько денег находится в распоряжении труппы «Шуйюнь». Скучающий Шан Сижуй листал ноты, рукой отбивая по коленке такт, как в дверях вдруг показался гость. Это явился секретарь с небезызвестной табачной фабрики, показать Шан Сижую образцы продукции и вручить чек. Шан Сижуй поспешил ему навстречу. Господин секретарь распахнул ящик и продемонстрировал пачки сигарет, разложенные в безупречном порядке, и на каждой напечатана была фотография Шан Сижуя – от такого зрелища перехватывало дыхание. Шан Сижуй проговорил со смехом: – Сколько их! А я и не курю даже! Секретарь сказал: – И все же пусть Шан-лаобань оставит на подарки, тут есть на что поглядеть! – И с этими словами открыл одну пачку. Оказалось, что в каждую пачку вкладывали случайным образом фотокарточку Шан Сижуя с его сценическими образами: были тут и двенадцать шпилек из Цзинлина[14], и четыре великих красавицы Китая[15], и восемь красавиц реки Циньхуай[16], а еще героини из «Любимой подруги», «Чжао Фэйянь» и прочих модернизированных пьес. Хочешь избежать повторяющихся карточек, собрать всех красавиц Китая – изволь скупить всю партию. Самыми коварными оказались карточки с Ван Сифэн[17] и Ли Сянцзюнь[18]: на триста-пятьсот пачек можно было отыскать всего одну такую. Шан Сижуй изумился: – Да я ведь и не снимался в образах Ши Сянъюнь, Цинь Кэцин, Коу Баймэнь![19] И не играл их никогда! На лице господина секретаря появилась лукавая улыбочка, он ответил следующее: – А мы и не даем покупателям гарантий, что все двенадцать шпилек, четыре красавицы и восемь дев будут в сборе! Не так ли? Это они сами уже решают! Подойдя к ним, Чэн Фэнтай взял сигаретную пачку, повертел в руках, посмотрел и так и эдак. Наконец, покачав головой, он проговорил со смехом: – Кто, купив Линь Дайюй и Сюэ Баочай, не возжелает Ши Сянъюнь? Это естественно, что, пока человек не соберет всю коллекцию, не успокоится, вот и придется ему скупать пачку за пачкой. А ваш хозяин ловко поставил дело! Актеры за кулисами тоже принялись дружно сетовать, мол, продавец покупателя всегда перехитрит. Господин секретарь начал отнекиваться, но про то, что сигареты продаются превосходно, упомянуть не забыл; а еще добавил, что хозяин фабрики собирается устроить банкет и просит Шан-лаобаня и второго господина Чэна удостоить его своим присутствием. Шан Сижуй бросил стремительный взгляд на чек – сумма там была указана немалая. Ему вспомнился прошлый банкет, устроенный хозяином фабрики: закончилось все посланной в публичный дом запиской, нравы на таких вечерах царили дурные. Шан Сижуй сказал: – На сей раз я побуду хозяином, завтра же пошлю вашему начальнику приглашение. И тут от дверей донесся голос: – Хорошо, очень даже ловко! Сегодня приглашают тебя, а завтра – ты! Это вошел Ду Ци вольготного вида – в соломенной шляпе, белой рубашке и брюках с подтяжками. Он тут же углядел произведение искусства, на котором изображен был Шан Сижуй, схватил пачку и вскинул брови: – Ох! Торговая марка «Сударь Шан»! Разрешите мне отведать? Открыв пачку и закурив, он вытащил заодно карточку, на ней оказалась Ван Сифэн. Все наперебой принялись восхищаться везением и легкой рукой седьмого молодого господина. Улыбнувшись, Ду Ци бросил сигареты на стол, а карточку засунул себе в карман брюк и обратился к секретарю: – На вкус сигареты так себе, мочой воняют! Идея, впрочем, недурная, и все благодаря красоте нашего Шан-лаобаня – вы только поглядите, он спас от разорения целую табачную фабрику! Господин секретарь знал этого известного в культурной среде человека и, хотя слова Ду Ци были ему неприятны, огрызнуться не посмел, а смиренно признал, что вкус у сигарет и впрямь средненький, после чего пристыженно распрощался. Хохоча, Ду Ци обнял Шан Сижуя: – Идем со мной на ужин! Нас приглашает один старый друг! Шан Сижуй взглянул на Чэн Фэнтая. Они с Ду Ци давно друг друга недолюбливали и за один стол на банкетах не садились. И в самом деле Чэн Фэнтай проговорил: – Я учу Жэнь У вести счета, пусть Шан-лаобань без меня идет. Заставлять его присоединиться к трапезе Шан Сижуй не стал. Ду Ци привел Шан Сижуя в японский ресторан, и только тот увидел вывеску с японскими иероглифами, как мигом пал духом. Люди из их окружения главным образом ходили в рестораны обсудить дела или повидать друзей, и только Шан Сижуй ходил туда, где едят, чтобы поесть. Разочарованный, Шан Сижуй прошептал: – Японская кухня! Сашими, холодные онигири… Все, что я не люблю. Ду Ци на него и не взглянул. В этот вечер одно японское научное общество устраивало в ресторане банкет: во внешнем зале все бурлило и клокотало, точно в котле, то и дело вырывались наружу шумные голоса. Сидели за столами, распивая вино, и китайцы в традиционных халатах, говорили они на японском. Ду Ци с Шан Сижуем зашли в отдельную, чисто прибранную комнату, устланную татами. Потянув бамбуковую дверь, они отрезали себя от суетного мира. На низком столике стоял бонсай, усыпанный белыми камешками, между которыми вставлены были три веточки тростника. Шан Сижуй с Ду Ци не умели сидеть на коленях, как принято у японцев, и потому уселись в позу лотоса, словно буддийские монахи. Служанка в кимоно села на колени рядом с Ду Ци и шепнула что-то ему на ухо, после чего Ду Ци проговорил со смехом: – Еще не подготовился? Ну мы тогда первым делом поедим, а он пусть готовится себе на здоровье. Тут же подали сашими с онигири, и поскольку никого из посторонних в кабинете не было, Шан Сижуй вел себя как привык: хлебал суп из пиалы, запрокинув голову, искал что-то палочками в блюде и выковыривал овощи из суши, добрался даже до яичного ролла в тарелке Ду Ци. Схватив палочки, Ду Ци стукнул его по тыльной стороне ладони. – Выбраться из бедности не беда, а вот стереть ее следы с лица… Ты ведь публичный человек, сохраняй приличие! Шан Сижуй потер ладонь. – А кого мы ждем? На губах Ду Ци заиграла загадочная улыбка. – Подожди немного – и все узнаешь! Ожидание заняло столько же времени, сколько длился ужин. Шан Сижуй почти уже все доел и теперь жужжал Ду Ци на ухо: – Ты вот скажи, разве не странно? В Шанхае я ел цзыфань – такого же вида рисовые шарики, за один раз мог съесть три штуки. Так почему с этими суши по-другому, вроде не съел ничего, а живот уже лопается? Вошли две служанки, и Ду Ци шлепнул его по бедру, проговорив: – Хватит болтать, начинается. Шан Сижуй в ответ: – Должно быть, японский рис отличается от нашего, вот живот и вспучило. Ду Ци шлепнул его снова, на этот раз изо всех сил: – Не болтай! Усевшись на колени по обе стороны от дверей, ведущих во внутренние покои, служанки потянули их на себя. Из комнаты вышла женщина в узорчатом кимоно, лицо она спрятала за бумажным веером. Ступала женщина семенящим шагом, точно плыла по воздуху – походка ее напоминала хуньбу, поступь призрака в пекинской опере. Женщина опустила веер, явив лицо с густым слоем белого грима, на котором сверкали кроваво-красным губы и чернели провалы глаз. Еще не начав танцевать, она напугала Шан Сижуя до оцепенения, он даже не удержал палочками соевый боб, и тот упал прямиком ему на пах, правда, сам Шан Сижуй ничего не заметил. Замерев в начальной позе, женщина запорхала, влекомая звуками сямисэна[20]. Ду Ци многое уже повидал, и удивить его было не так-то просто. Отхлебнув чая, он обернулся к Шан Сижую, чтобы посмотреть на его реакцию. Шан Сижуй поедал танцовщицу глазами. – Это ведь кабуки, верно? Я видел фотографии в журналах, а вот так, вживую, первый раз. Оннагата, японское амплуа дань. Ду Ци спросил его: – А смысл происходящего понимаешь? Шан Сижуй не отрывал от женщины взора, с губ его сорвалось: – В общих чертах. Видимо, она проститутка, что соблазняет мужчину. Ду Ци расхохотался и закивал: – Верно, ты и правда ухватил суть! Это роль принцессы Кумо-но Таэма-химэ, прекрасной девы из облачной обители. – И поведал ему историю о небожительнице, соблазнившей монаха[21]. Выслушав историю, Шан Сижуй остался глух как к сюжету, так и исполнению танцовщицы, ничего не шевельнулось в его душе. Тогда Ду Ци спросил опять: – И как тебе это представление? Шан Сижуй высоко-высоко вскинул брови, сделав до ужаса удивленное лицо: – И это, мать твою, ты называешь представлением? Ду Ци разразился неудержимым хохотом, указав на Шан Сижуя пальцем: – Какой же ты самодовольный! Шан Сижуй захихикал вслед за ним: – А что не так? Хорошо еще, что этот лаобань японец тонкой кости, хоть чем-то он смахивает на женщину. Но базовых навыков ему не хватает, слишком уж он старается, вылитый Вэнь Чжэнмин, переодевшийся женщиной и отправившийся соблазнять тигра Вана, разве есть в его игре хоть что-то от небожителей? Точность этого сравнения поразила Ду Ци, он оглянулся на актера – и правда, так оно и было. – Ну а как следовало бы сыграть, на твой взгляд? Как думает великий Шан-лаобань? Шан Сижуй ответил не раздумывая: – Небожителей мы никогда не встречали и, как они выглядят, не знаем. А раз так, что можно считать духом небожительницы? На самом деле все просто: возьми за образец девицу, к которой пришла первая любовь, от нее исходит нежность, но не соблазнительность. Одежда должна быть светлее, так ты почти наверняка угадаешь с образом. Нельзя играть так, будто ты паучиха-оборотень, между небожительницей и духом паучихи как раз лежит целый человеческий мир, слишком уж они разные. Пускаться в дальнейшие обсуждения Ду Ци не стал, только никак не мог насмеяться. Пусть эти двое и глядели снисходительно на японскую оннагату, сидевшие в главном зале японские эмигранты уловили звуки родины. Воспользовавшись тем, что во время подачи кушаний створки дверей задвинули лишь наполовину, они незаметно заглянули внутрь, а кто-то даже ухитрился сфотографировать актера. Звуки сямисэна стихли, представление подошло к концу. Принцесса Кумо-но Таэма-химэ заговорила с Шан Сижуем первой: – Шан-лаобань! Вот мы и повстречались вновь! Шан Сижуй хоть и не отличался крепкой памятью, но человека, с которым они виделись всего несколько месяцев назад, не мог позабыть даже он. Он поспешно поднялся с места и пожал руку Сюэ Чжичэну. Ду Ци рассмеялся: – Сюэ Чжичэн упросил меня устроить тебе сюрприз. Шан-лаобань, Сюэ Чжичэн не так-то прост, он ученик известного японского мастера! Смысл его слов заключался в следующем: за спиной можешь придираться и презирать сколько душе угодно, но из уважения к мастеру, будь добр, на людях ничего не говори. Но, как назло, Сюэ Чжичэн поспешил задать тот самый коварный вопрос: – Шан-лаобань, и как вам японское кабуки? Шан Сижуй подумал, да никак, что за ерунда! Но под устрашающим взглядом Ду Ци ему ничего не оставалось, кроме как покривить душой: – Как мне… ну… весьма неплохо. Сюэ Чжичэн чуть склонил голову, его черные глаза на белом как снег лице вперились в Шан Сижуя, и под этим взглядом Шан Сижуй занервничал. Что там техника исполнения, один этот грим внушал ужас, прямо-таки гримаса призрака! Сюэ Чжичэн покачал головой и расстроенно проговорил: – Шан-лаобань, вы говорите неправду, мы же вместе с вами смотрели спектакли. Когда вы смотрите хорошую пьесу, выражение лица у вас совсем другое. Сюэ Чжичэн был человеком откровенным, и его слова поставили Шан Сижуя с Ду Ци в неловкое положение. Ду Ци налил себе саке, прокашлялся и принялся за напиток, не собираясь выручать Шан Сижуя. Тому ничего не оставалось, как проговорить в утешение: – На юге любят рис, а на севере – лапшу, в каждой провинции свои вкусы, а тут два отдельных государства! Раз вам самим нравится смотреть, кабуки приносит вам наслаждение, вот и славно. Сюэ Чжичэн снова покачал головой: – В душе-то я понимаю, японский театр и в подметки не годится китайской опере. На лицах Шан Сижуя с Ду Ци отразилось облегчение, они подумали: так вы и сами все про себя знаете! Сюэ Чжичэн снял с себя тяжелый грим и уселся на татами, трое друзей завели разговор, наполненный смехом и шутками, а мастер игры на сямисэне вместе с музыкантами наигрывал для них японские мелодии. Шан Сижуй наелся онигири, всласть закусил саке нарезанной соломкой морской капустой с крабовой икрой и мало-помалу захмелел, на щеках его вспыхнул пьяный румянец. Разговоры троицы крутились вокруг китайской оперы, и опьяневший Шан Сижуй высказал то, что таилось у него на сердце: – Ваши японские женщины слишком уж деревянные, сделать из них актрис очень непросто. Сколько бы сил они ни положили, игра их черт знает на что похожа. Хотя что удивительного, с таким-то принятым стилем. – Палочками он выцепил себе кусочек нори. – В точности как эта гадость, сухая, квадратиком, вкуса не имеет. Ду Ци бросил на него косой взгляд: – Ты сколько японок вообще видел? Рассуждает тут. Шан Сижуй и в самом деле принялся считать. Прибавив двух служанок, что ухаживали за ним сегодня, он насчитал пятнадцать. Ду Ци толкнул его: – Убирайся прочь! – И тут же добавил со смехом: – Так из твоих слов следует, что, переродись ты в Японии, будь ты актером японского театра, то из-за принятого стиля, что тебя окружал бы, стоящего исполнителя из тебя не вышло бы? Махнув рукой, Шан Сижуй рыгнул: – Я другое дело. Я – Шан-лаобань. Ду Ци тоже успел напиться и теперь задумал поддразнить Шан Сижуя: – Шан-лаобань – это тот, у кого рога на голове растут или же хвост из задницы пробивается? Шан Сижуй мигом вскочил: – Да ты мне не веришь! А отчего бы нам сейчас и не попробовать! Услышав это, Сюэ Чжичэн обалдел от счастья, перебрался к ним поближе и спросил: – Шан-лаобань желает сыграть? Ду Ци рассмеялся: – Раз напился, значит, самое время изобразить Ян-гуйфэй! Шан Сижуй проговорил: – Не буду я изображать Ян-гуйфэй, сыграть ее сейчас все равно что поиздеваться над вами. Разгневанный Ду Ци обратился к Сюэ Чжичэну: – Будь я на твоем месте, прямо сейчас поколотил бы его от души, а то совсем распустился! Однако Сюэ Чжичэн отбросил прочь чувство собственного достоинства, глаза его заблестели, он уставился на Шан Сижуя: – Шан-лаобань действительно сыграет? Здесь? А что будете исполнять? Шан Сижуй призадумался: – Как звать ту, кого ты изображал сейчас? Курица в облаках? Сюэ Чжичэн едва ворочал языком: – Принцесса в облаках. Шан Сижуй вскинул подбородок: – Значит, ее! Шан Сижуй отправился за двери готовиться. Он сменил свою одежду на кимоно, в котором только что выступал Сюэ Чжичэн. Поскольку японские шнуры, изображавшие длинные женские волосы, он посчитал некрасивыми, то надевать на голову их не стал, а еще отказался от помощи японского мастера грима: сам едва коснулся лица белилами и румянами, чтобы придать ему свежий вид. Затем прикрыл глаза, сосредоточился на выступлении и почти сразу вышел к зрителям. Двери раздвинулись, и Шан Сижуй застыл, опустив веер, – перед Сюэ Чжичэном и Ду Ци предстала японская красавица с коротко остриженными волосами. Она порхала вслед за музыкой, бросала нежные взгляды, что ласкали подобно весенним ручейкам, каждая косточка в ее теле полнилась жизнью – она трепетала, охваченная восторгом первой любви. Это представление было непохоже на то, что показал Сюэ Чжичэн, Шан Сижуй что запомнил из его движений, то и повторил, а дальше уже импровизировал: кое-что взял у Чжао Сэкун, наполнил танец духом Ду Линян, слепив китайскую принцессу Кумо-но Таэма-химэ – невесомую, изнеженную, оставляющую совсем иное послевкусие. Ду Ци держал бокал у губ, но отпить из него позабыл, пальцы его занемели, несколько капель вина пролилось, приведя его в чувство. Ду Ци обернулся, Сюэ Чжичэн обеими руками уперся в татами, вскинув голову и следя за танцем, завороженный. Японцы из главного зала столпились у дверей, чтобы поглазеть на представление, шушукались: – Гейша? А волосы такие короткие, неужели мужчина? Кто-то из китайцев признал бэйпинского Шан-лаобаня и с гордостью представил его своим японским друзьям. Те в один голос разразились хвалебными словами, защелкали фотоаппараты, и когда Шан Сижуй закончил танцевать, на него волнами обрушились аплодисменты. Все же комната с татами не была сценой, на которой Шан Сижуй привык выступать, и от такого пристального внимания, свалившегося на него как снег на голову, он застеснялся. Покивав зрителям, он повернулся и с треском задвинул двери внутренней комнаты. Ду Ци похлопал Сюэ Чжичэна по спине и рассмеялся: – Видал? Вот что зовется оперой. Сюэ Чжичэн готов был согласиться с ним тысячи раз. Глава 6 Этим вечером Ду Ци отвез Шан Сижуя домой. Чэн Фэнтай как раз нянчился с Фэнъи, разгуливая с ней на руках по гостиной и усердно потряхивая. От тряски у Фэнъи закружилась голова, плач ее становился все тише, под конец она едва слышно всхлипывала, а сопли и слезы залили ее личико. Кормилица стояла в стороне, на лице ее застыло беспомощное выражение, у нее душа болела за девочку. Она прекрасно понимала, что в большинстве своем мужчины получают радость от общества детей, только если каждый день проводят с ними время бок о бок, а тут еще и маленькая озорница, да в придачу, как разузнала кормилица, озорница неродная, никакой уверенности, что Чэн Фэнтай ее не бросит. Вот почему, пусть даже забавлялся он с дочкой не так, как следовало бы, она всячески этому потворствовала, только бы Чэн Фэнтаю нравилась Фэнъи, так он и саму кормилицу начнет ценить. Кормилица подошла к ним, утерла Фэнъи личико и со смехом проговорила: – Для барышни никого дороже папы нет, как бы она ни захлебывалась плачем, только папа возьмет ее на ручки, как она мигом успокаивается. Тут в комнату, едва не выбив двери, ворвался Шан Сижуй, и первое, что бросилось ему в глаза, – это семейная идиллия: Чэн Фэнтай в окружении молодой женщины и ребенка. Он вскинул подбородок: – А ну-ка прочь! Даже с каким-то сосунком справиться не в силах! Глядите-ка, я сейчас все вам покажу! Неловкий и резкий, он не решился взять на руки нежную малютку с хрупкими косточками, а потому щелкнул пальцами, и она сама повернулась к нему. Фэнъи пристально уставилась на разрумяненное лицо и, не понимая, что это вдруг объявилось перед ней, замерла в испуге. Шан Сижуй погладил воображаемую накладную бороду, нахмурил брови, глядя на Фэнъи, и заорал во весь голос. Дом сотрясся – это суровый Бао-гун с черным лицом собрался расправиться с собачьими мордами. Испуганная кормилица отдернула руку, Чэн Фэнтай тоже отступил на шаг. Фэнъи снова расплакалась, и на сей раз так пронзительно, что стало ясно: успокоить ее будет непросто. Шан Сижуй и сам понял, что натворил бед. Засучив рукава для храбрости, он сказал: – Эй! Ты, малая, по-прежнему бездельничаешь! Сейчас молодой господин покажет тебе кое-что невероятное. Но Чэн Фэнтай не стал смотреть, что этот пьянчуга выкинет дальше, а дал ему хороший пинок под зад, Фэнъи же вручил кормилице. Шан Сижуя он схватил за шею, повалил на кровать и начал трепать. Кормилице было ужасно неловко смотреть на этих двоих, и с Фэнъи на руках она вернулась к себе в комнату. Следующим утром Чэн Фэнтай проснулся раньше Шан Сижуя, что было невиданной редкостью. Только он открыл глаза, как замер не шевелясь, будто околдованный, все лежал на кровати, навострив уши, а затем ударил Шан Сижуя по груди: – Слышишь что-нибудь, нет? Шан Сижуй спросонья потер глаза: – Ничего. Чэн Фэнтай опять прислушался и обругал чью-то матушку. – Это Фань Лянь! Снова этот ублюдок заявился! – Натянув тапочки, он сдернул с кровати Шан Сижуя. – Поднимайся, помоги мне отбиться от него! Шан Сижуя мучило похмелье, а тут его еще и перевернули вверх тормашками. Ужасно недовольный, он принялся жаловаться: – Да вы двое – настоящая парочка придурков, целыми днями маетесь какой-то дурью, все вам мало. Фань Лянь же сегодня особенно расхрабрился: прямо в соседней комнате за стеной он забавлялся с Фэнъи, ничуть не страшась, что его побьют. Увидев, как в комнату заходит Чэн Фэнтай в сопровождении Шан Сижуя, он проговорил, ничуть не стесняясь: – Ай-яй! Сегодня винить меня не за что! Кормилица вышла по делам, а я по доброте душевной присматриваю за вашей дочуркой! Чэн Фэнтай не проронил ни слова, только указал на Фань Ляня подбородком. Шан Сижуй широко зевнул, ухватил Фань Ляня за шкирку, а коленом легонько поддал ему сзади, отчего тот рухнул на четвереньки. Вид у Фань Ляня, оказавшегося на полу, сделался ужасно жалкий, а тут еще Шан Сижуй потащил его за собой. Во дворе Чэн Фэнтай, указав на Фань Ляня пальцем, проговорил: – Ради чего пришел? Говори! Откажешься говорить – получишь сполна! В подтверждение слов Чэн Фэнтая Шан Сижуй встал сбоку от него, скрестив руки на груди, точно телохранитель. Фань Лянь, ни капельки не смутившись, уселся и закурил, показав им содержимое портсигара: – Глядите! Глядите, что это? Выхожу сегодня утром из дома и слышу: мальчишка – продавец сигарет выкрикивает «Сударь Шан»! Как я удивился, подозвал его, глянул – ай! Ну что за красоту вы сделали! Я, будучи посредником, могу доложить о выполнении работы! Чэн Фэнтай издал презрительный смешок, вытащил из кармана домашнего халата пачку сигарет «Сударь Шан» и швырнул Фань Ляню в лицо. – Забирай, кури на здоровье. У меня их завались. Фань Лянь скривил лицо в усмешке: – Да разве в фотографии на пачке сигарет есть что-то необыкновенное? Братец Жуй у нас так одарен, что скоро его лик украсит собой это. – Он вытащил серебряный юань и пустил его кататься по столу, однако Шан Сижуй тотчас прихлопнул монету ладонью. Чэн Фэнтай смерил Фань Ляня взглядом: – Впредь тебя не стоит звать Фань Лянем, Фань Цзянь-простачок тебе подходит больше. Шан Сижуй подбросил серебряный юань в воздухе и поймал, проговорив надменно: – Да и в монете с отчеканенным лицом нет ничего необыкновенного. Человек, изображенный на этой монете, молил моего отца побрататься с ним, но батюшке стало неловко перед Старой Буддой, вот он и отказал[22]. Фань Лянь с Чэн Фэнтаем изобразили потрясение на лицах, а Шан Сижуй, до ужаса собой довольный, собрался было бахвалиться и дальше. Но тут в комнате проснулась Фэнъи и жалобно заплакала навзрыд. Фань Лянь мигом помчался к ней, Чэн Фэнтай только хотел его огреть по спине, как Шан Сижуй его остановил. Немного погодя Фань Лянь вышел из комнаты с Фэнъи на руках, рукава и подол его пиджака промокли насквозь. – Хороша же эта девчушка! С головы до ног всего меня описала! И куда запропастилась кормилица? До сих пор не вернулась! Шан Сижуй вскинул брови и взглянул на Чэн Фэнтая, а тот показал ему большой палец вверх. Куда же все-таки запропастилась кормилица? А кормилица как раз стояла во внутреннем дворе семьи Чэн, выложенном серым кирпичом, и в мельчайших подробностях докладывала второй госпоже и Чэн Мэйсинь обо всем, что видела и слышала за последние дни. Платили ей в двойном размере – деньги она получала и от Чэн Мэйсинь, и от ее брата, а еще, когда приходила в дом семьи Чэн, вторая госпожа всякий раз щедро одаривала ее. Осыпанная деньгами, она и сама уже позабыла, кто такая – кормилица или же шпионка, а потому, наблюдая за господами Чэном и Шаном, не упускала из внимания ничего. Вторая госпожа сидела на кане, поджав под себя ноги, и рукодельничала. Она спросила: – Значит, если все так, как ты говоришь, этот ребенок и правда родной моему брату? Кормилица чуть присела. – Ох, вторая госпожа, я все услышала верно! Когда второй господин ругался с вашим братом, то сказал: еще раз явишься к ребенку, обратно возвратишься вместе с ним. Вторая госпожа, вы уж сами рассудите: если девочка вашему брату неродная, как можно с ней куда-то «возвратиться»? Вторая госпожа замерла над стежком и глубоко призадумалась. Кормилица заговорила снова: – Или другой случай: Шан-лаобань сказал, что ребенок этот косит, если выбелить ей переносицу, она сможет исполнять амплуа чоу[23]. А затем добавил, что, когда девочка вырастет, придется ей, как и отцу, носить очки. Вторая госпожа, ну когда это второй господин носил очки? Только у вашего брата они есть! Второй госпоже слова Шан Сижуя пришлись не по нраву: – Ну и остер же на язык этот актер! Чэн Мэйсинь отчаянно замигала второй госпоже, толкнула легонько, чтобы та поумерила гнев, и спросила у кормилицы: – А как ладят между собой второй господин с этим актером? Кормилица ответила: – Кажется, очень даже ладят. Чэн Мэйсинь бросила взгляд на вторую госпожу, та склонила голову над шитьем, храня молчание. Кормилице Чэн Мэйсинь не поверила: – И ни разу эти двое не бранились, не подрались? Тут кормилица резко оживилась: – Отчего же, было такое! Шан-лаобань как-то раз накурился, а второй господин как узнал, так, вернувшись домой, устроил тому страшный скандал. Заперли двери в комнату и давай драться. Второй господин полночи на него бранился, все вверх дном перевернул: бах-бабах, сплошь треск да стук – и так без остановки. Едва услышав это, вторая госпожа заволновалась: – Драка была? Повредил он что себе? Кормилица горько усмехнулась: – Так двери ведь закрыли, откуда мне знать? Как бы там ни было, а на следующее утро оба выходят друг за дружкой из комнаты – лица умытые, причесаны гладенько – один впереди шагает, другой за ним. Как ушли они, мамушка Чжао зашла в комнату прибраться, я и заглянула внутрь одним глазком. А там, ох, и сказать-то страшно, такая прекрасная спальня была, но теперь мебель вся переломана, повсюду осколки от зеркала для грима разбросаны. Подушка в изножье валяется, на ней дырка огромная, а из нее по всей спальне гусиные перья разлетаются, точно рис из мешка высыпали. Только ступишь в спальню, а они уже чуть ли не до потолка взмывают. Чэн Мэйсинь хлопнула в ладоши и радостно засмеялась: – Невестка, ты только погляди! А я что тебе говорила? Ну что за компашка подобралась! Разве можно ожидать от них чего-то хорошего? – И продолжила расспросы: – Ну а потом что было? На лице няньки отразилось смущение, очень уж ей не хотелось разочаровывать публику, но… – А потом они вернулись глубоко за полночь, по ним и не скажешь, что дрались накануне. Смеялись, шутили, с ребенком позабавились, поужинали. У второго господина с Шан Сижуем каждые три-пять дней так – сперва ссорятся, затем мирятся. Улыбка Чэн Мэйсинь чуть подзавяла, она похлопала вторую госпожу по руке: – Всего несколько месяцев прошло, а уже руки распускают. Это хороший знак, мало-помалу осточертеют друг другу. Вторая госпожа проговорила с ледяной усмешкой: – Мы с ним больше десяти лет женаты, и никогда я не видела, чтобы он так давал волю нраву. Только бы до смертоубийства не дошло. Живя подле командующего Цао, Чэн Мэйсинь много чего успела повидать, проливали на ее глазах и кровь. Сердце ее успело зачерстветь, она усмехнулась криво: – А хоть бы и дошло, все проще будет! Сделать яму за городом да прикопать, делов-то! Чего я решительно не понимаю, так это с почему вдруг второй брат столь крепко задружился с Шан Сижуем, в театр полюбил ходить? Еще и сам на сцену выйдет да запоет с ним на два голоса под хуцинь! Вторая госпожа молчала. Чэн Мэйсинь задала кормилице еще кучу ничего не значащих вопросов, но той пора уже было идти. Вторая госпожа перекусила нитку и развернула детские одежки розового шелка: кофточку со штанишками. Еще она приготовила два красных набрюшника, пару красных тканевых башмачков и несколько игрушек. Все это она завернула в платок и приказала кормилице забрать с собой. Чэн Мэйсинь вздохнула, качая головой: – Поистине одним небесам известно, с какой сердечной теплотой ты относишься к этому ребенку. Вторая госпожа сказала: – Как бы там ни было, это ребенок из нашей семьи, а вот то, что она там, вне дома, в руках этих двоих, – на это и правда воля небес. – При этих словах на глазах ее выступили слезы, смахнув их носовым платком, она крепко-накрепко затянула узел на котомке с детскими вещами. Той ночью, когда все уже легли спать, незадолго до рассвета затрезвонил телефон – Чэн Мэйсинь, эта неугомонная, вновь объявилась, чтобы сообщить что-то пренеприятное. Чэн Фэнтай, ответив на звонок, встревожился, умылся, оделся в спешке и присел на край кровати. Он склонился к уху Шан Сижуя и тихонько проговорил: – Шан-лаобань, сестра просит меня срочно явиться к ней, дело безотлагательное. Шан Сижуй так и не проснулся, даже глаз не открыл. Только что он увидел сон, в том сне он выступал на сцене, но выступал уже долго и без особого успеха – разве это возможно? Тайком он бросил взгляд в зал и обнаружил, что зрители сидят с выпученными глазами, лица их окаменели, они уставились на его макушку. Оказалось, что подаренная Сюэ Чжичэном бабочка с перламутровым сиянием вдруг ожила, сидя у него на макушке, она расправила крылышки и взлетела к лампам. Он тут же принялся прыгать по сцене – вверх-вниз, совсем как обезьянка, собирающая персики, но бабочка порхала так высоко, что дотянуться до нее никак не получалось. И тут он проснулся. Чэн Фэнтай погладил его по голове и ушел. Шан Сижуй услышал, как Чэн Фэнтай захлопнул за собой ворота, чуть погодя до его ушей донесся рев заводящегося мотора, а затем вновь наступила тишина. Шан Сижуй приоткрыл один глаз и перевернулся на другой бок. Той ночью никто в Бэйпине не спал крепким, сладким сном. Когда небо уже тронул рассвет, на юго-западе города вдруг разом загремели артиллерийские орудия – рвануло громче, чем могла бы взорваться при пожаре лавка с фейерверками. Шан Сижуй вскочил с кровати и с опаской выглянул в окно. Громко плакала Фэнъи, и кормилица с ней на руках, а еще в придачу мамушка Чжао и Сяо Лай, не заботясь о приличиях, не обращая внимания на свой внешний вид, столпились в спальне Шан Сижуя, глядя на него с тревогой и нетерпением, точно ожидая от него приказа. Тот смотрел в окно и вспоминал Пинъян, главнокомандующего Чжана и командующего Цао. Все это он уже видел: раздастся грохот артиллерии – значит, матушка с батюшкой зря тебя растили, какой бы толщины ни были городские стены, их испещрят огромные дыры, а люди за ними обратятся в пепел. Шан Сижуй медленно повернул голову и в оцепенении выговорил: – Пришла война. Глава 7 Чэн Фэнтай вернулся, когда уже близился полдень. Вид у него был изнуренный до крайности. Он снял летнюю шляпу, испустил долгий тоскливый вздох и выпил стакан холодного пива, чтобы остудить встревоженный разум. Шан Сижуй присел на чайный столик напротив и уставился на него. Только Чэн Фэнтай собрался что-то сказать, как увидел мамушку Чжао, кормилицу и Сяо Лай – старуха, женщина и девушка с Фэнъи на руках, опрятно одетые и с гладко зачесанными волосами, собранными в пучок, каждая тащила за собой несколько больших узлов с вещами. Чэн Фэнтай в изумлении спросил: – Вы чего это задумали? Мамушка Чжао ответила: – Это Шан-лаобань предложил. Если солдаты войдут в город, мы, женщины, далеко не убежим. Лучше уж запереться в подвале, продержаться несколько дней на лепешках, переждать, пока все не кончится. – Мамушка Чжао похлопала по узлу: – Вот, это я всю ночь жарила лепешки да яйца варила. Чэн Фэнтай взглянул на Шан Сижуя: – А у тебя опыт имеется. Шан Сижуй вскинул подбородок: – А то! Молодой господин исходил больше мостов, чем ты дорог. Чэн Фэнтай улыбнулся и обратился к женщинам: – Вы успокойтесь, здесь поблизости посольская улица, пусть даже начнутся бои, досюда они не дойдут. – Он ухватил Шан Сижуя за руку и сказал: – А ты иди за мной. В спальне Чэн Фэнтай сел на кровать и закурил. Волосы его растрепались, из-за табачного дыма он сильно щурился, от него веяло печалью и унынием. Всю ночь он мотался без передышки, ни рисинки, ни капельки воды себе в рот не положил. Мамушка Чжао принесла ему миску с лапшой, и, набросившись на еду, Чэн Фэнтай попросил Шан Сижуя закрыть дверь в спальню, а затем рассказал ему о том, что происходило этой ночью. Когда Чэн Фэнтай прибыл в особняк командующего Цао, у главного входа уже стояло три или четыре автомобиля. Особняк окружало больше сотни солдат при боевом оружии, готовые встретить врага. Сразу было понятно, что пришла беда. Меж бровей Чэн Фэнтая залегла складка, он в задумчивости глядел на солдат. К нему подбежал адъютант и пригласил внутрь: – Второй господин Чэн, входите скорее, командующий с супругой вас уже заждались! Чэн Фэнтай в три шага поднялся по ступенькам, адъютант распахнул перед ним двери и объявил о его прибытии хозяевам. Вот что странно – лампы в доме приглушили, слуг нигде не было видно. Чэн Мэйсинь нанесла густой макияж: губы накрасила ярко-красным, брови тонко подвела, надела тонкое, изящно отделанное ципао и полный комплект украшений. Двоих барчуков нарядили в западные костюмы с бабочками, вся семья выглядела так, будто собралась в фотоателье делать общую фотографию. На самом деле они прощались с командующим Цао. Дослушав до этого места, Шан Сижуй с умным видом заявил: – Командующий Цао наверняка покидает город, чтобы встретить врага! Раз так, бояться нам на сей раз нечего! Чэн Фэнтай замер с палочками в руках, помолчал немного и, доев последнюю лапшинку, сказал: – Будь это правда, вот было бы славно! Дабы усыпить бдительность нанкинского правительства, основные силы командующий Цао держал далеко от центра, на границе провинций Шаньдун и Цзянсу, командование ими он отдал Цао Гуйсю, а сам, сказавшись больным, сидел в Бэйпине. Если японская сторона и правда начала действовать, за сохранность Бэйпина поручиться нельзя, и ему, генералу без армии, оставалось только бежать под покровом ночи. В военной среде такое встречается сплошь и рядом. Но до вчерашнего дня Чэн Фэнтай и не подозревал, что, оказывается, командующий мог контактировать с японцами. Насколько тесно они были связаны, сказать трудно, но одно лишь то, что командующий Цао оставляет жену с детьми в Бэйпине, уже пугало. Когда Чэн Фэнтай услышал, что зять собирается оставить его сестру и бежать, он переменился в лице и собрался что-то возразить. Командующий Цао опередил его, схватил за руку и притянул к себе, похлопал по спине и по плечам – попрощался тем задушевным жестом, что принят среди мужчин. Командующий Цао тихонько сказал Чэн Фэнтаю на ухо: – Здесь опасно разговаривать, не задавай лишних вопросов. – А затем обхватил его за плечи, встряхнул разок и во весь голос прогремел: – Сяо Фэн-эр, твою старшую сестру и племянников я перепоручаю тебе. Случись что, ты один за всех в ответе! Чэн Фэнтай ничего не ответил. Потрясенный, он обернулся к Чэн Мэйсинь. Та оставалась невозмутимой, ни следа волнения на лице, держалась она уверенно и с достоинством. На руки командующий Цао натянул белоснежные перчатки, указательным пальцем он погрозил Чэн Фэнтаю: – Запомни крепко-накрепко: с началом войны дешевле всего и дороже всего будет стоить человеческая жизнь. Нет необходимости умирать за то крохотное состояние, что ты сколотил за эти годы, бегая, словно лоточник, по всей стране, самое важное – защитить свою жизнь и жизни родных! Придется распродать все – не вздумай жалеть! Не зацикливайся на деньгах! Чэн Фэнтай невольно выпрямился и кивнул: – Пусть зять будет спокоен, то, что жизнь превыше состояния, я прекрасно понимаю. Командующий Цао хотел еще что-то ему поручить, но под давлением обстоятельств вдаваться в подробности не мог. Да и в коротком его напутствии уже таился глубокий смысл, который, впрочем, Чэн Фэнтай не успел постичь. Адъютант их поторопил, и командующий Цао вручил Чэн Фэнтаю ключ от кабинета и код от сейфа, наказав тому этой же ночью «заняться делом». Чэн Фэнтай понял его без лишних слов. Командующий Цао прижал козырек, тяжелым взглядом обвел Чэн Мэйсинь с детьми, развернулся и вышел. Чэн Мэйсинь с сыновьями, храня молчание, проследовал за ним. Они проводили командующего Цао до машины, завелся мотор, и та медленно тронулась с места. Вдруг Чэн Мэйсинь бросилась вперед и безрассудно просунула руку в окно автомобиля, пытаясь нашарить командующего Цао. Он протянул ей руку в ответ и крепко схватил ее за ладонь – всего на мгновение, автомобиль так и не остановился, а продолжил ехать вперед. Чэн Фэнтай окликнул сестру и кинулся ее поддержать. Чэн Мэйсинь обмякла, крепко стиснула зубы, ее глаза сверкали от стоящих в них слез, точно она пыталась сдержать боль. Чэн Фэнтаю стало невыносимо тяжело на душе, он увидел, что Чэн Мэйсинь мертвой хваткой сжимала в руке белую перчатку, перчатку командующего Цао. Это рукопожатие явно свидетельствовало об отчаянной силе их любви! Даже Шан Сижую, никогда не ладившему с Чэн Мэйсинь, перед лицом вечной разлуки не под силу было злорадствовать над чужой бедой. Ему пришлось признать: – Я давно уже заметил, что у твоей сестры с командующим Цао искренние чувства. Только с ним она добрая. – И я впервые увидел сестру такой… такой… – Чэн Фэнтай не мог подобрать слов, сердце его сжималось от невыносимой скорби и жалости к Чэн Мэйсинь. Когда она повстречала командующего Цао, слава о ней уже ходила дурная, и мужчина из сколь-нибудь выдающейся семьи даже подумать не мог о том, чтобы взять ее в жены. Она сопровождала командующего Цао в многочисленных военных походах, по пути от изнеможения потеряла ребенка, перенеся болезнь, не могла больше зачать. И так превыше всего ценившая власть и богатство, после пережитого она с головой бросилась в круговорот денег, которые тайно присваивала себе, и людских отношений – с ловкостью обращала все в свою пользу, была жестока и язвительна. Прежде Чэн Фэнтаю всегда казалось, что ее ласковость к командующему Цао и стремление его защитить происходят из жажды наживы. Но вчера он убедился, что сестра его совершенно отличается от того образа, что он себе вообразил; она и правда любит командующего Цао, и благодаря одному только этому чувству в глазах Чэн Фэнтая сестра в одночасье предстала совершенно иным человеком. После отъезда командующего Цао Чэн Мэйсинь заморгала, стремительно отерла слезы и вместе с Чэн Фэнтаем отправилась в кабинет сжигать письма, документы и бухгалтерские книги. Если касательно каких-то бумаг они сомневались – бросать их в огонь или нет, то совещались жестами и подавали друг другу знаки глазами – боялись, что их могут подслушивать. В кабинете располагался тайник, механизм у него был на редкость хитроумный: два человека в четыре руки провозились с ним битый час, прежде чем открыли. Неизвестно, что за губительные документы там хранились. Чэн Мэйсинь не стала даже разбираться, а сразу бросила всю кучу в жаровню, лично удостоверившись, что они обратились в пепел. Когда они покончили с делами, уже светало. Им осталось только разобраться с золотом и драгоценностями. Чэн Мэйсинь взвесила на ладони два золотых слитка и вложила их брату в руки: – Спасибо тебе за труды сегодня ночью. Чэн Фэнтай ничего не сказал, зато тайком придавил слитками открытый на столе календарь. Чэн Мэйсинь это заметила, но ничего не сказала. Брат и сестра хорошо поработали этой ночью и, чтобы избавиться от запаха дыма, пропитавшего их одежды, решили прогуляться на рассвете по саду рука об руку, тихонько переговариваясь. Вспомнив о том, что мельком успел заметить в секретных бумагах, Чэн Фэнтай окончательно утвердился в прежних догадках. Он вгляделся в лицо сестры и на их родном диалекте испытующе спросил: – У зятя всегда были разногласия с Нанкином, горячей привязанности он не питал. Неужто на этот раз он решил воспользоваться покровительством японцев? Глядя прямо перед собой, Чэн Мэйсинь тихо проговорила: – Что ты понимаешь в политике! Поменьше думай! На это Чэн Фэнтай ответил: – Ну а как не думать! В торговле твоя прибыль зависит от того, в каком настроении проснулись большие шишки наверху. Стоит им топнуть ножкой да устроить проверку товара, как я тут же недополучу горсть медяков с каждой сделки. Отъезд зятя выбил почву у меня из-под ног. Чэн Мэйсинь усмехнулась: – Только что обещал зятю не гнаться за состоянием, и что теперь? Опять все разговоры о деньгах. Рассветало, слуги впереди них усердно над чем-то хлопотали. Чэн Мэйсинь остановилась и настороженно проговорила: – Идем, там у пруда свежо, дует ветерок. За последние месяцы Чэн Фэнтай неоднократно бывал в резиденции командующего, но ни разу еще не видел, чтобы атмосфера здесь царила столь напряженная. Хотя в Нанкине и не особо скрывали, что в резиденцию командующего проникли их шпионы, но похоже, теперь к ним присоединились японцы, а там, кто знает, быть может, и люди из коммунистической партии. Семью Цао окружали лазутчики. Медленным шагом они дошли до пруда, Чэн Фэнтай снял жилет и постелил на каменную скамейку, предложив Чэн Мэйсинь сесть. Он сказал: – Сестра, вернемся ко мне домой вместе. У меня там просторно, здесь все-таки небезопасно. Чэн Мэйсинь ответила со смехом: – Охвати взглядом весь Бэйпин – нигде не найдешь места безопаснее этого. Как разразится война – это ты ко мне перебирайся с невесткой и детьми! Чэн Фэнтай по-настоящему ею восхищался: только что она проводила мужа, от пережитого волнения тряслась всем телом и тут раз – уже улыбается, словно победа у нее в кармане. А с другой стороны, не будь она полна решимости и воли, смогла бы завоевать уважение командующего Цао? Чэн Фэнтай постучал пальцами по столу и строго спросил у нее: – Так что за дела у зятя с японцами, в конце-то концов? А то, судя по его виду, он как будто решил оставить меня в Бэйпине, чтобы я за его вину отвечал. А я ведь рискую жизнью и имуществом всей семьи. Старшая сестрица, мне хоть бы понять, а ради чего? Чэн Мэйсинь искоса взглянула на него – взором холодным, в котором сквозила заносчивость. Чэн Фэнтай понял по ее лицу: даже зная правду, она ничего не скажет. Чэн Мэйсинь ответила: – Нечего тебе понимать для твоего же блага! Ничем тут волнение твое не поможет! Хочется тебе остаться – оставайся, хочешь уехать за границу – так бери жену с детьми и уезжай. Настал роковой миг, старшая сестра не станет тебя ни в чем винить. Чэн Фэнтай сам над собой посмеялся: – Да я на зяте и нажил свое состояние, если в случае большой беды ринусь прочь, прикрывая свой зад, то зять, вернувшись, одним выстрелом со мной покончит! Чэн Мэйсинь тоже испустила смешок. Чэн Фэнтай похлопал ее по тыльной стороне руки и тихонько шепнул: – Тем более что мы с тобой родные брат и сестра… Пусть сестра согласится поехать со мной в Англию. Не сможешь вывезти личные сбережения – не страшно, я отпишу тебе половину состояния ради твоего спокойствия, наладишь на новом месте жизнь. Да и впредь буду отдавать тебе часть с заработанного! Услышав это, Чэн Мэйсинь остолбенела. С самого детства она привыкла брать больше, чем ей полагалось, силой и бесчинством отбирать то, что ей по нраву. Нередко она притесняла Чэн Фэнтая, когда приходила беда, отдавала младшего брата на откуп. И вот в решающий момент, когда жизнь их висит на волоске, он, к ее изумлению, вспомнил, что кровь гуще воды, готов ради нее пойти на жертвы. На Чэн Мэйсинь нахлынуло чувство легкого стыда не только оттого, что она дурно обращалась с Чэн Фэнтаем: ей стало совестно, что в юности из-за своих амбиций она воспрепятствовала его браку с Чжао Юаньчжэнь. Пусть он не стал бы могущественным богачом, как сейчас, но свадьбы с Чжао Юаньчжэнь он действительно желал, они дружили с детства, и, влюбленные, они проводили бы дни в спокойствии и довольстве. Ну а что теперь? Жена ему не нужна, и он – молодой человек в полном расцвете сил, лишился дома. Чэн Мэйсинь вздохнула, крепко сжала руку младшего брата, проявив несвойственную ей нежность: – Если я уеду, как быть командующему? Это вызовет еще больше подозрений, только создам ему трудности! Ты же прислушайся к совету старшей сестры: настал переломный момент, времени на раздумья больше нет. Довольно развлекаться на стороне, возвращайся скорее домой. Что до ребенка, я сама улажу это с невесткой. Чэн Фэнтай не воспринял всерьез ее слова, только улыбнулся, точно желая от нее отделаться, однако Чэн Мэйсинь не дала ему слова: – Ты сам подумай, когда начнется война, уехать все равно придется, хоть в Шанхай, хоть в Англию. Готов ли он отказаться от славы, от своего положения и последовать за тобой? Ради сцены он даже с жизнью согласен расстаться! Ты сможешь глядеть спокойно, как твои жена и дети будут жить посреди разрухи и войны, готов ли до скончания дней прозябать с ним в Бэйпине? Сотни раз Чэн Фэнтай уже прокручивал в голове слова, что сейчас говорила ему Чэн Мэйсинь. Разорванное в клочья сердце не давало ответа, в решающий миг все равно придется делать выбор. Чэн Фэнтай думал о деньгах и семье, думал о Шан Сижуе и о том Великом шелковом пути, который проложил банкнотами… С тяжелым сердцем он в гневе распрощался с сестрой. Тут Шан Сижуй фыркнул: – А еще рассказывает, будто следовала за командующим Цао по всей стране, сопровождала его в сражениях – что-то не видно! Японцы еще в город не вошли, а на ней уже от страха лица нет! Я сам немало раз бывал на оккупированных землях, расхаживал у японцев под носом, и разве мне было страшно? Никакого толка от вас с сестрой! Он ничего не смыслил в политике, а Чэн Фэнтай и не рассчитывал на его понимание. Кивнув, он заметил: – Все так, у Шан-лаобаня в груди бьется поистине храброе сердце. Шан Сижуй продолжал допытываться: – А отчего ты вернулся только сейчас? Куда потом пошел? Вспомнив о чем-то, Чэн Фэнтай вытащил из кармана брюк ярко-красное приглашение на свадьбу, которое гласило: «Сюэ Цяньшань и Ян Цзинь вступают в счастливый брак, почтительно просим Чэн Фэнтая и Шан Сижуя присутствовать на нашем торжестве». Шан Сижуй хлопнул по приглашению ладонью и со смехом проговорил: – Сюэ Цяньшань и то похрабрее тебя будет! В такое время он еще в настроении жениться! Чэн Фэнтай криво усмехнулся: – Да разве это храбрость? Как ни крути, а жизнь у него никчемная, вот и слоняется, не зная, куда податься! С утра успел уже сбегать к Фань Ляню за советом, боится, что с войной фабрика начнет терпеть убытки; а меня увидел – насилу принял вид, будто все у него в порядке! Притворяется невозмутимым! Шан Сижуй кивнул и протянул: – О-о-о! Так они с Фань Лянем остаются? Или все же собираются уезжать? Чэн Фэнтай ответил: – Уехать они не могут, свернуть так быстро текущие дела не получится, семьи у них – сплошь стар да млад, в дороге не выйдет позаботиться о каждом. В особенности это касается Фань Ляня, в семье у него больше сорока человек. По дороге от Великой стены до Циндао у них умерли внучатый дядюшка да старая наложница; пока они добирались из Циндао в Бэйпин, лишились еще двух двоюродных бабок. В этот раз он ни за что не рискнет тронуться с места, да и старшее поколение не согласится. Шан Сижуй задал вопрос просто так и, услышав ответ, никак не отреагировал. Улучив момент, Чэн Фэнтай спросил его: – А Шан-лаобань собирается уезжать? Выступать на сцене там, где не гремит война? Шан Сижуй вдруг резко посерьезнел и высказался весьма ясно: – Что за город Бэйпин? Здесь царствовали пять династий[24], здесь бьется драконовая жила! Если мы однажды не удержим Бэйпин, что толку метаться по стране, вслед за ним падет все государство, не останется места, куда бы не пришла война. И что мне, бежать за границу? Исполнять пекинскую оперу для этих заморских чертей? – Шан Сижуй взмахнул рукой: – Что за нелепость! Я не поеду! Торговцы боятся лишиться денег, чиновники – жизней, а чего бояться мне? Японцы что, белены объелись, чтобы притеснять меня, уличного артиста? Самое большее – добавят налогов сверху! Откуда ему было знать, что эти же слова, только произнесенные на свой манер, Чэн Фэнтай слышал уже от второй госпожи и теперь остолбенел. Когда сегодня, уже под утро, он заехал домой, чтобы сообщить новости, вторая госпожа даже не пустила его на женскую половину, а произнесла точно такую же речь и прогнала восвояси. Они с Шан Сижуем оба выросли на севере, опаленные огнем войны, привыкли к скитаниям и смертям, и волнения вчерашнего дня нисколько их не напугали. В действительности, даже после того как японские войска вошли в город, бэйпинский «грушевый сад» продолжал выжидать. Никто не собирался бежать. Сюэ Цяньшань, по своему обыкновению, брал наложниц; Ду Ци, как и раньше, ел на банкетах, танцевал на вечерах и встречался с друзьями; Фань Цзиньлин в этом году собиралась окончить учебу и занята была тем, что подыскивала портного, который сшил бы ей платье для помолвки, а еще заказывала новые украшения из-за границы. Бэйпин стал вотчиной японцев, народ жил в страхе, товары в город не поступали, солдаты врывались в любой дом, какой им приглянется, арестовывали и допрашивали горожан, а простые японцы притесняли людей на улицах, и никто ничего с этим не делал. Жизнь богачей за запертыми дверьми шла по-старому, и все же что-то переменилось. На банкете, устроенном по случаю свадьбы Сюэ Цяньшаня, все уже поели, выпили и встретили новобрачную. Судя по двум предыдущим свадьбам, Ду Ци уже наточил ножи, готовясь к нападению: всякий раз он изобретал множество скандальных трюков, чтобы подшутить над новобрачными. Но на сей раз никто не играл в мацзян, не слушал оперу – мужчины сидели своей компанией, женщины – группками, и все о чем-то перешептывались. Неясные перспективы этой страны порождали многочисленные темы для обсуждения. Фань Лянь близко дружил с Сюэ Цяньшанем, а потому на его вечерах совершенно не смущался и вел оживленные беседы: – Вот вы все скажите, разве не так? Я уже немало горестей хлебнул от японцев! Эта стая голодных волков ворвалась в Бэйпин, разве уйдут они обратно? Как по мне, так навряд ли! У нас тут и горы, и воды, что в землю ни бросишь – все прорастет, птицы летают, звери бегают – чего у нас только нет. Им тут не жизнь, а праздник, точно мышей в мешок с рисом запустили! Их и пушками не прогонишь! Ню Байвэнь спросил, заикаясь: – Но… но я ведь что говорю: они уже захватили провинцию Дуншань, такие огромные земли, разве этого мало? Оглядевшись и убедившись, что бэйлэ Ань как раз отошел, Фань Лянь добавил: – А чего им с захваченных северных земель? Отчего в свое время маньчжуры отправились на юг? Облюбовали себе богатые и плодородные земли, где тишь да гладь! Японцы о том же мечтают! Сюэ Цяньшань сидел, закинув ногу на ногу, и покуривал трубку. Прищурившись, сквозь пелену табачного дыма он разглядывал Ду Ци, молча усмехаясь. Ду Ци же, склонив голову, изучал коллекцию трубок Сюэ Чжичэна, спрятанную за стеклом. Словно не замечая его взгляда, он покачал головой и сказал: – Господин Ню не очень хорошо разбирается в географии: Япония узкая и длинная, целиком располагается в сейсмической зоне. Разве вы не страшились бы такого места? В спокойные годы их трясет по три раза за день, когда-нибудь владыка Неба топнет ногой – и все они превратятся в водяных! Тут Шан Сижуй подхватил разговор: – Если японцы напали, значит, на самом деле водяные пришли искать себе замену! Все засмеялись: – И опять Шан-лаобань изволит шутить! Ду Ци тоже улыбнулся: – Так оно и есть! Сюэ Цяньшань махнул трубкой: – Мне нет никакого дела до того, зачем они пришли, я только хочу знать, когда они уберутся! В каком году наконец закончатся эти смутные времена! Все мы, здесь присутствующие, люди с состоянием и нажили его не так просто, нельзя нам отступать! Мы прятались от милитаристов, прятались от поборов и что теперь, подобно семье Хуан, вручим все япошкам? Вот так просто отдадим все чужакам?! Что за несправедливость! Находящиеся в зале господа придерживались того же мнения, один только Ду Ци, беззаботный человек, который привык поступать так, как ему вздумается, готовый и жизнью своей швыряться, поспешил съязвить: – Боишься? Ну так хватай наложниц и беги отсюда сломя голову! Из жен и наложниц второго господина Сюэ как раз наберется небольшой штурмовой отряд! В словах Ду Ци всегда можно было найти противоречия, так что никто не счел это странным. Сюэ Цяньшань помолчал и, взглянув на Ду Ци из-под полуопущенных век, сказал со смехом: – У меня в отряде как раз не хватает командира. Вот как он прибудет, так я и брошусь бежать. Все рассмеялись над его непостоянством, услышь подобное новобрачная, непременно разгневалась бы. Напустив на себя суровый вид, Ду Ци стиснул зубы и хлопнул крышкой стеклянного шкафа. Так они и общались: Сюэ Цяньшань бросит фразу, а Ду Ци ему ответит колкостью. Ню Байвэнь почувствовал, что отношения у этих двоих не ладятся, и вмешался: – У седьмого молодого господина много кто из родни служит в присутственных местах, вы уж подайте нам весточку, что говорят в ямэнях? Может, откупимся от них, как в год гэнцзы[25], пошумят немного да уйдут? Ду Ци ответил: – Ямэни – нечего о них и говорить! Вот солдат этих жалко! Жизнями своими заделывают бреши! У второго господина Фаня в семье тоже имеются чиновники, его и спрашивай, что собираются делать в правительстве! Фань Лянь тут же покачал головой: – Мои чиновники все по части экономики, а вот что касается войны, извольте спрашивать второго господина Чэна. – Он недобро ухмыльнулся: – Вы не глядите на то, что он отмалчивается, чем яростнее бушует война, тем ему радостнее. А чему он радуется, я говорить не стану. Чэн Фэнтай, склонив голову, как раз говорил о чем-то с Шан Сижуем. Услышав свое имя, он тотчас же прикинулся дурачком: – Меня спрашивать? А о чем меня спрашивать? Гости во все глаза уставились на него, каждый знал, что Чэн Фэнтай торгует оружием, вот они и замерли в ожидании какой-нибудь дельной мысли от него. Но разве стал бы Чэн Фэнтай с его изворотливостью в открытую высказывать соображения, за которые и жизни можно лишиться? Хлопнув себя по бедру, он проговорил с улыбкой: – Я одно скажу: через полчаса на улицах начинается комендантский час, и нам придется всю ночь тесниться в покоях новобрачных! Я ничего против не имею, боюсь только, второй господин Сюэ не согласится! Все понимали, что он не желает обсуждать военные дела, и допытываться не стали, так, перебросились шуточками и вскоре разошлись. Чэн Фэнтай шел последним и вдруг, рукой придержав Фань Ляня за шею, спросил его с нескрываемой злобой: – Ты мне вот что скажи, чего это чем яростнее бушует война, тем мне радостнее? А? Я что, подлое отродье какое-то, по-твоему? От его захвата у Фань Ляня глаза закатились: – Это я подлый человечишка! Я отродье! Ай-яй-яй, зять! Шан Сижуй находил их потасовку забавной и, глядя на них, довольно ухмылялся. Втроем они проходили по искусственной горке в саду, когда нежный, слабый голосок вдруг окликнул одного из них: – Хозяин, хозяин… Шан-лаобань! Шан Сижуй не отличался острым слухом и особой сообразительностью, он прошел бы мимо и в этот раз. Впрочем, окрик этот услышал Чэн Фэнтай и, отпустив Фань Ляня, обернулся – хрупкая фигурка стояла у подножия искусственной горки, это была Эръюэ Хун. Вся с головы до ног разодетая в шелка, увешанная драгоценностями, она заметно пополнела со времен труппы «Шуйюнь» и стала настоящей взрослой барышней. Завидев ее, Шан Сижуй тут же спал с лица, нахмурился и замер на месте. Оценив обстановку, Чэн Фэнтай понял, что Эръюэ Хун хочет переговорить с Шан Сижуем наедине, и, шепнув ему что-то, отправился вместе с Фань Лянем ловить машину. Шан Сижуй так и стоял не шелохнувшись. Увидев Шан Сижуя, Эръюэ Хун вспомнила, с какой яростной силой он способен колошматить людей, и ее охватил страх. Закусив губу, она набралась смелости и шагнула вперед, проговорив: – Все ли у хозяина хорошо? Шан Сижуй ответил беззаботно: – Приемлемо. Чем могу служить госпоже? Потупившись, Эръюэ Хун помолчала пару мгновений, а Шан Сижуй в нетерпении уже шагнул вперед. Всполошившись, она поспешила вручить ему узелок из носового платка: – Я кое-что успела скопить и припрятать, совсем немного, умоляю хозяина передать это Лаюэ Хуну от меня, умоляю вас, хозяин… Позаботьтесь о нем как следует. Ее уже звала старуха-служанка, но она, не обращая на нее внимания, всучила Шан Сижую узелок и, повернувшись, ушла. Чтобы не привлекать любопытных взглядов, Шан Сижуй стремительно сжал узелок в руке и с самодовольным видом зашагал вперед. Усевшись в машину к Чэн Фэнтаю, он без лишних церемоний развязал узелок: внутри оказался сверток банкнот, мужские часы и пара кожаных перчаток. Покосившись на содержимое, Чэн Фэнтай протянул: – О-о-о, Эръюэ Хун так к тебе почтительна? На редкость совестливая девочка! Шан Сижуй снова завязал узелок. – Она это не мне передала. Сюэ Цяньшань только что женился на очередной наложнице, а Эръюэ Хун в это время беспокоится о своем шиди. Шан Сижуй прекрасно знал, какая обстановка царит в доме у Сюэ Цяньшаня, этого выскочки из ниоткуда. Пусть даже сам он и не притесняет Эръюэ Хун, но все прочие – от матушек до старых служанок – следят за ней в оба глаза. Каждый день служанки сверяют количество украшений, ежемесячным жалованьем также распоряжаются специально обученные люди – чем такая жизнь отличается от тюрьмы? Эръюэ Хун было очень непросто накопить денег за эти два года, а уж передавать их через Шан Сижуя своему шиди – и того опаснее, вдруг ее поймают, станут отчитывать или чего похуже? Настроение у Шан Сижуя испортилось, он почувствовал себя уязвленным. Отчего прочие шицзе так горячо заботятся о своих шиди? Если бы Небесный владыка не послал ему Чэн Фэнтая, Шан Сижуя бы хватил удар от зависти! Чэн Фэнтай за рулем вдруг резко затормозил, одетый в кимоно японец бросился на капот их машины, ругаясь на всю улицу и выкрикивая «бака»[26]. Ясно было, что он пьян в стельку. Как только японцы оккупировали Бэйпин, японских эмигрантов в городе заметно прибавилось, а может, их всегда было много, просто сейчас они перестали сдерживаться, вели себя заносчиво, все взгляды устремлялись на них. Японцы частенько устраивали пьяные дебоши на улицах Бэйпина, притесняли китайцев, а тем оставалось только молча сносить унижения – у рабов завоевателей горькая судьба. Выругавшись, Чэн Фэнтай снял машину с ручника и сказал: – Шан-лаобань, держитесь крепче! Он со всей силы вдавил педаль, рванув прямиком на японца! Тот хоть и ударился в пьяное буйство, однако опьянение его не достигло еще крайней степени. Он накренился, автомобиль протащил его за собой, отчего японец перевернулся два раза, а его бутылка со спиртным разбилась вдребезги. Когда японец исчез из виду, Шан Сижуй спросил: – Только что ты задавил его? В своей привычной хулиганской манере Чэн Фэнтай ответил: – А если и задавил, поделом ему! Разве кто видел, что это я его сбил? Они не знали, мог ли этот поступок считаться возмездием за попранный Бэйпин, однако радостнее у них на душе не стало. Глава 8 С того лета для всего Бэйпина начались страшные, тягостные дни. Чуть больше чем за месяц на каждой улице города позакрывалось два из десяти магазинов и лавок. В лицах прохожих читалось напряжение, всюду царило запустение, торговля увядала, и в разгар летней жары жителей Бэйпина то и дело бросало в дрожь, как бывает в студеную зимнюю пору. Японцы учиняли смуту и в театрах: могли ворваться в зал посреди спектакля с криками, что разыскивают участников сопротивления. Они орали и толкались, проходили по рядам и обыскивали зрителей, вмиг разбивая вдребезги все очарование даже самого хорошего представления. Вдоволь пошумев, японцы как ни в чем не бывало уходили прочь, а актеры еще долгое время не могли оправиться от их визита. Невозможно было описать терзания каждого служителя «грушевого сада». В это время в «грушевом саду» раздался глас – и испустила его переехавшая до этого в Шанхай Юй Цин. Вслед за Бэйпином почти сразу пал и Шанхай, целиком оказавшись в зоне японской оккупации. Юй Цин обладала истинным нравом ученого человека, и оперу она исполняла из любви к искусству, а не к деньгам. Когда страна ее взывала о помощи, а соотечественникам грозила смерть, она никак не могла и дальше пудриться и румяниться каждый день, с прежней радостью играть спектакли и развлекать зрителей. Отбросив в сторону романтическую возвышенность, она очень быстро распродала все свои украшения для головы и драгоценности и бежала в Гонконг[27]. В Гонконге звание актера не стоило и ломаного гроша. И все же Юй Цин ухитрялась оказывать весьма щедрую поддержку одной левой газете – жизнь ее, впрочем, день ото дня становилась все беднее. Она не выставляла свой характер и силу духа напоказ, и поначалу о ее местонахождении знали лишь самые близкие друзья. Утомленный долгой дорогой, ее директор явился прямиком в труппу «Шуйюнь» и, мучимый сердечной болью, обратился к Шан Сижую: – Юй-лаобань лишилась рассудка, в такой спешке распродает свои головные украшения – в прекрасном, между прочим, состоянии, – тут и перья зимородка, а еще вот это, с кошачьим глазом! И отдает за гроши! Я говорю ей: разве можно в таком деле торопиться? Чем больше спешка, тем стремительнее цена летит вниз! Вот я и решил принести их вам, Шан-лаобань, вы в украшениях разбираетесь, вы человек знающий, к тому же с Юй-лаобань вас связывает дружба, вы ни за что ее не обманете! И затем рассказал ему о дальнейших планах Юй Цин. Слушая его, Шан Сижуй прищелкивал языком от удивления, думая про себя: «Не просто так она когда-то влепила пощечину генералу, вот это крутой у нее нрав!» Не в силах сдержать восхищения, он готов был отдать деньги сразу, скупив все украшения. Однако Чэн Фэнтай, человек опытный, прекрасно понимал: чем больше спешки, тем осторожнее следует быть. Испугавшись, что на директора нельзя положиться, он велел Шан Сижую позвонить Юй Цин. Дождавшись ответа, Шан Сижуй сразу же закричал в трубку: – Ах! Юй Цин! Ты больше не играешь оперу, что же будешь теперь делать? Юй Цин и подумать не могла, что ее директор доберется до Шан Сижуя, и ей стало ужасно неловко, как будто она, воспользовавшись их дружбой, собирается обмануть Шан Сижуя и взять с него больше. Вот почему ей не очень-то хотелось слишком много об этом говорить, и она поспешно сменила тему. Глупенький Шан Сижуй с легкостью поддался на ее уловку, она потянула за ниточку, а он и пошел за ней. Очень долго они судачили о том о сем – как им живется в это непростое военное время, – и ни слова по делу. Наконец Чэн Фэнтай не выдержал, поманил Шан Сижуя пальцем, и тот передал ему трубку, хоть сам и не наговорился. Чэн Фэнтай проговорил с улыбкой: – Юй-лаобань, как давно мы не общались, это я, Чэн Фэнтай. Все ваши головные украшения Шан-лаобань посмотрел, они ему до ужаса понравились, он и не знает даже, как к вам подступиться с этим разговором! Уж придется мне вместо него заговорить об деле, негоже свое добро отдавать чужим, вы уж пожертвуйте ему украшения, окажите милость! – И мигом условился о том, что деньги переведут на прежний счет Юй Цин в «Сити Банке». Юй Цин начала запинаться, не зная, что и сказать, а Чэн Фэнтай и не стал ждать, пока она придумает отговорки, и повесил трубку. Шан Сижуй спросил: – Ты ведь сам говорил на днях, что сейчас доверять можно только золоту, так почему мы не заплатим Юй Цин золотыми брусками? Чэн Фэнтай в изумлении взглянул на него: – Ты хочешь, чтобы Юй Цин, незамужняя женщина, отправилась в Гонконг с золотом на руках? Да разве эта дорога не будет стоить ей жизни! Поразмыслив, Шан Сижуй остро осознал собственную недалекость. Неудивительно, что раньше Юй Цин всегда принимала вознаграждение только через банк, тогда он еще тяготился женскими причудами, зато теперь понял, что Юй Цин поступала так из соображений безопасности. Он немедленно наградил Чэн Фэнтая словами восхищения. На следующий день Шан Сижуй встретился с Ду Ци и рассказал ему о Юй Цин. Ду Ци и так всегда ее уважал, а после услышанного проникся еще большим почтением. Попросив Шан Сижуя растереть тушь, образцовым почерком он написал ей письмо, в котором похвалил ее за твердость духа и высказал слова поддержки: если возникнут вдруг у нее трудности, пусть сразу же пишет ему, Ду Ци ни за что не откажет в помощи. Письмо он дополнил чеком и пятистишием, воспевающим подвиг Юй Цин, после чего с торжественным видом поставил свою, Ду Ци, личную печать. И тут Шан Сижуй вставил словечко: – Эх! И ты хочешь, чтобы Юй Цин, незамужняя женщина, отправилась в Гонконг с чеком! Вот так ты оцениваешь ее жизнь! Ду Ци засомневался: а имеет ли Шан Сижуй вообще представление о том, как работают банковские чеки? Бросив на него косой взгляд, он оставил выпад Шан Сижуя без внимания и сказал: – Мужчины «грушевого сада» со стыда должны сгорать, что Юй Цин отошла от дел! Его именовали рабом сцены, он поклонялся императору Тан Мин-хуану как своему патриарху, но и он, когда его страна оказалась на пороге великого бедствия, явил свою суть образованного человека. Шан Сижуя, впрочем, его слова нисколечко не тронули. Ду Ци проговорил с подтрунивающими нотками в голосе: – А ты ведь за эти годы скопил немало, не хочешь ли взять Юй Цин за пример для подражания? Шан Сижуй изобразил на лице невиданное изумление, брови его взметнулись – он и подумать не мог, что Ду Ци предложит такую нелепицу. – А какое отношение моя игра имеет к тому, идет у нас в стране война или нет? Вот будь между ними связь, тогда стоило бы отказаться от сцены! Ду Ци указал на него пальцем: – Страна вот-вот погибнет! А ты веселишься на сцене, у вас сплошь смех да песни… Шан Сижуй его прервал: – Где это я веселюсь? Я дарую людям радость в горькие дни! Вот сыграю в следующий раз «Слезы на пустой горе», «Покидая второй дом», посмотрим, как ты тогда заговоришь! Ду Ци с улыбкой сказал: – А мне и сказать-то будет нечего. Тебя и так бранили ни за что, а уж теперь, когда Юй Цин явила себя образцом для подражания, берегись пуще прежнего! Ду Ци словно накаркал: в начале осени его слова принесли с собой беду, нависшую над головой Шан Сижуя. Одну девушку, возвращавшуюся с вечернего спектакля, по дороге домой двое японских солдат затащили в глухой переулок и надругались на ней. Не вынеся такого позора, она повесилась, а ее мать от горя повредилась рассудком. Все прекрасно понимали, что грех за это злодеяние лежит на японцах, люди скорбели и негодовали, но поделать ничего не могли. Плохо было вот что: перед смертью девушка собрала волосы в аккуратный пучок, опрятно оделась, а к груди крепко прижала фотографию Шан Сижуя и билет на его спектакль – даже перед ликом смерти душа красавицы тосковала по возлюбленному. Общественное мнение такая вещь: сильных оно боится, а слабых с удовольствием притеснит. Японцев наказать за случившееся было невозможно, и люди обратили свой на гнев не только на Шан Сижуя, но и на весь «грушевый сад»: в страшное время, когда к горлу каждого приставлен нож, эта толпа актеришек еще пляшет на сцене, просто насмехается над нами! И вот чем все закончилось – смертью! Как-то раз обезумевшая мать в окружении толпы журналистов прорвалась за кулисы труппы «Шуйюнь». Мать бредила, на каждого молодого мужчину, что встречался на ее пути, бросалась со слезами и скорбными возгласами – искала справедливости. Она винила Шан Сижуя в том, что помешательство на нем сгубило ее незамужнюю дочь, спрашивала, знает ли он, сколько лет дочь беззаветно его любила. Но откуда Шан Сижуй мог это знать? Он даже и девушку эту никогда не видел. Однако журналисты жаждали поймать удачный кадр: намеренно подталкивали мать девушки к Шан Сижую, подбивали ее поколотить актера, чтобы заполучить от него хоть какую-то эмоцию. Но что еще Шан Сижуй мог сказать? Он давно уже стоял, остолбенев от ужаса, широко распахнув глаза. По спине его стекал холодный пот, точно его всего искололи иголками, сердце в груди пустилось вскачь, кончики пальцев заледенели, словно это он был убийцей! Вернувшись домой в тот день, Чэн Фэнтай застал холод и тусклый свет ламп, всюду царила тишина. Сяо Лай с мамушкой Чжао сидели за обеденным столом и пришивали жемчужинки на театральный костюм, кормилица забавляла Фэнъи, расхаживая с ней на руках. Чэн Фэнтай подошел к плите, положил еды, считавшейся поздним ужином, и, жуя, спросил, где Шан Сижуй. Сяо Лай промолчала, а мамушка Чжао указала на спальню и приложила палец к губам: – На Шан-лаобане сегодня лица нет, домой вернулся рано, ужинать не стал! С тех пор как японцы начали бомбить Шанхай, пострадала прядильная фабрика Чэн Фэнтая, и он с головой погрузился в хлопоты. Он давно уже понял: хоть на словах они с Фань Лянем и владеют фабрикой вместе, деньги-то вложил он, Чэн Фэнтай, а значит, стоит грянуть настоящей беде, как Фань Лянь, эта бестолочь, только руками разведет да вытаращится на него, мол, ну-ка давай, разберись со всем этим. К тому же транспортное сообщение во время войны работало с перебоями, и Чэн Фэнтаю приходилось следить за своими грузами, коих было в избытке. Не возвращаться домой по несколько дней подряд стало для него чем-то привычным, с Шан Сижуем он виделся редко, и проводить время вместе они практически перестали. Он уже слышал о несчастье и, охваченный беспокойством, тихонько толкнул двери. Шан Сижуй не спал. Заворочавшись в постели, он вздохнул, и слезы хлынули у него из глаз. Маленький человек с огромным сердцем, как велика была его жалость к этой несчастной! Его снова поносили на чем свет стоит, но это и неприятностями-то не считается, сколько раз такое уже случалось! Однако в этот раз смерть девушки легла ему на душу тяжелым камнем, он места себе не находил. Чэн Фэнтай коснулся его мокрых от пота волос и сказал: – В перевернутом гнезде целых яиц не остается. Кто уцелеет в катастрофе, обрушившейся на нас? Шан-лаобань, времена сейчас такие, не относи эту беду на свой счет! Шан Сижуй проговорил: – Почему же та девушка решила покончить с собой? Он несколько раз подряд задал этот вопрос, а Чэн Фэнтай, не зная, что ему ответить, обратился к небесам: – Разве вы в своих пьесах не воспеваете целомудрие и следование принципам? Подумай об этом так: девушка предпочла нравственную чистоту жизни, чтобы этот грязный мир ее не запятнал. Задумавшись над этим, Шан Сижуй покачал головой: – Только я закрываю глаза, как она ко мне приходит, дух умершей витает вокруг меня! Она безвинно погибла! Нельзя, чтобы конец ее был таким печальным! Чэн Фэнтай спросил его: – И какой конец мог бы быть для нее хорошим? Шан Сижуй помолчал немного, а затем вдруг, повысив голос, провозгласил: – Я мог взять ее в жены! Узнай я сразу же о случившемся, тотчас женился бы на ней, разве тогда она решилась бы покончить с собой? Чэн Фэнтай восхитился ходом мыслей Шан Сижуя и тут же подумал, а не рехнулся ли он, и всерьез его слов не воспринял. Но сказанное Шан Сижуем в тот вечер вовсе не было шуткой, этот помешанный на театре актер и сойдя со сцены частенько вел себя так, будто жизнь – его очередная оперная ария. Он в самом деле собрался пойти к родителям девушки, чтобы сообщить им о своем намерении: он хочет жениться на поминальной табличке их дочери[28]. Хорошо еще, что первой об этом узнала Юань Лань и тут же известила Ду Ци с Ню Байвэнем – мол, хозяин напрочь обезумел, собрался жениться на Не Сяоцянь. И смех и грех! Эти двое мигом примчались, задержали Шан Сижуя и, размахивая руками, принялись ему выговаривать. Какие только доводы они ему не приводили! Не имеет значения, как искренен Шан Сижуй, люди скажут, что женитьба эта лишь для вида, что он воспользовался мертвой, чтобы добавить себе блеска. Повесив голову под потоком ругани, Шан Сижуй не смел даже пискнуть. Однако после этой трагедии в артистических кругах начали всерьез подумывать о том, чтобы прекратить выступления, и первыми это предложение поддержала семья Цзян и труппа «Жунчунь» – они не просто кинулись на передовую, но и провели что-то вроде пресс-конференции, на которую созвали сослуживцев и репортеров. За едой и выпивкой они при каждом удобном случае скрыто нападали на Шан Сижуя и высмеивали его: якобы некоторые подлые душонки заботятся только о деньгах, на мир глядят сквозь отверстие в монетке, без серебра им и свет белый не мил, они не в силах отказаться от славы. Не то что семья Цзян, им-то знакомо высокое чувство долга, сила воли и честность у них в крови, и, когда родина в опасности, они бросаются ей на помощь, а о себе нисколечко не думают. Гости в зале окатывали их аплодисментами и криками «браво», точно присутствовали на превосходном представлении. Однако представление это так и не достигло ушей Шан Сижуя. Раздавленный чужой смертью, он не только не желал выступать сам, но и слушать оперу не хотел. Как-то поздней ночью Чэн Фэнтай возвращался домой и на перекрестке заметил двоих, сидевших у костра. Лао Гэ изумленно проговорил: – Второй господин, да вы поглядите, разве это не Шан-лаобань? От усталости у Чэн Фэнтая слипались глаза, прищурившись, он взглянул в ту сторону – и правда Шан-лаобань! Бэйпинские ночи к этому времени стали по-осеннему холодные, стояла тишина, и в тишине этой Шан Сижуй с Сяо Лай, хозяин и служанка, жгли жертвенные деньги![29] А ведь сейчас не Цинмин[30] и не Дунчжи, праздник зимнего солнцестояния, однако северный ветер, словно дувший из загробного мира, поднимал пепел высоко в воздух. Чэн Фэнтай не в силах был унять крупную дрожь, подойдя поближе, он понизил голос и, точно воочию наблюдая духов и демонов, осведомился: – Шан-лаобань, что вы тут делаете? Шан Сижуй ему не ответил, а, уставившись на костер, только кивнул подбородком: – Ты возвращайся домой, нечего мешаться под ногами! Чэн Фэнтай промолчал, лишь продолжил смотреть, как они жгут бумагу. Среди ритуальных денег он заметил пачку красной бумаги, украшенную серебряными и золотыми узорами и подписанную крупными иероглифами: «Для пользования душой урожденной Дун из рода Шан. Преподнесено с почтением супругом Шан Сижуем». Было ясно: урожденная Дун – имя на поминальной табличке той самой девушки, недавно трагически расставшейся с жизнью, однако теперь к ее имени добавилась фамилия супруга. Шан Сижуй все делал по-своему, не считаясь ни с кем, и все-таки взял покойницу в жены! Глядя на все это, Чэн Фэнтай ощутил, как продирает мороз по коже, его охватил невыразимый ужас. Схватив Шан Сижуя за руку, он потащил его в дом, выговаривая по пути сквозь стиснутые зубы: – Шан Сижуй, Шан Сижуй! Да ты ведь в самом деле больной! Всякий раз, как Шан Сижуй испытывал волнение или же давление, он цепенел. Вот и последние дни он ходил, повесив голову и совершенно пав духом. Он позволил Чэн Фэнтаю затянуть себя в дом, тот умыл его и уложил в постель, а Шан Сижуй и слова не проронил за это время. Когда он наконец улегся, Чэн Фэнтай продолжил бранить его, грозясь вызвать врача, который пропишет Шан Сижую успокоительное. Не получив никакой реакции на свою ругань, Чэн Фэнтай обернулся и увидел, что плечи Шан Сижуя содрогаются. Он подошел ближе и, к своему изумлению, обнаружил того рыдающим. Шан Сижуй редко когда плакал, сколь бы ни велика была нанесенная ему обида, из-за своего упрямства он не мог позволить себе слез. Заплакать – значило признать поражение. Сейчас же глаза его и нос покраснели, а слезы текли без остановки. Шан Сижуй проговорил: – Второй господин, скажи мне, это ведь я погубил ее? Если бы только в тот вечер она не пошла на спектакль, как было бы хорошо! От этих слов душа Чэн Фэнтая разрывалась в клочья! Шан Сижуй проспал тяжелым, беспокойным сном всю ночь, а когда утром открыл глаза, первым делом увидел Чэн Фэнтая: тот проснулся раньше и теперь сидел, подперев голову и глядя на него, даже из дома он пока что не ушел. Шан Сижуй спросил: – Ты сегодня ничем не занят? Чэн Фэнтай ответил на это: – Чем я могу быть занят, когда ты в таком состоянии? – Этими словами он дал понять, что ради Шан Сижуя готов отложить на несколько дней все свои дела. Когда пришли Ян Баоли с Чжоу Сянъюнем, Чэн Фэнтай как раз брил Шан Сижуя. Особой сноровкой Чэн Фэнтай не отличался, то тут бритвой проведет, то туда кинется – как будто пушок с персика счищает. Завидев гостей, Шан Сижуй, у которого все лицо было в пене, только хмыкнул. В руках молодые актеры держали две коробки с разукрашенными пирожными – подарки от Лэй Шуана и императорского повара, посланные еще вчера вечером. Они есть их не решились, вот и поспешили преподнести хозяину, покуда сладости не испортились. Ян Баоли взглянул на Шан Сижуя и прыснул, прикрыв рот руками. Шан Сижуй скользнул по нему взглядом, и тот поспешил оправдаться: – У хозяина весь рот в пене, точно вы тайком отведали пирожных с кремом! Чжоу Сянъюнь ткнул его локтем бок, упрекая за незнание приличий. Чэн Фэнтай рассмеялся: – Ага, очень даже на него похоже. Шан Сижуй вытер начисто рот, и хотя времени у него было мало, сладостям он готов был уделить минутку: – Эй, вы, желторотые сосунки! Ян Баоли, сам ужасный прожора, беспомощно наблюдал за Шан Сижуем, яростно набросившимся на пирожные. Руки у Чэн Фэнтая были мокрыми, он нагнулся, раскрыл рот, и Шан Сижуй положил ему кусочек. Ян Баоли тоже невольно открыл рот вслед за ним, но Чжоу Сянъюнь вновь привел его в чувство тычком. Отведав всего понемногу, Шан Сижуй отряхнул руки, поднялся и направился к дверям. Предусмотрительный Ян Баоли оказался на шаг впереди: присев на корточки, он помог Шан Сижую натянуть носки с обувью, а покончив с этим, обхватил его за ногу и жалобно взмолился: – Куда хозяин собирается на этот раз? Возьмите и нас с собой повидать свет! Без спектаклей нам совсем тоскливо в последние дни! Шан Сижуй вдавил ему голову в плечи и оттолкнул, а сам вышел. Однако мальчишки приняли его молчание за согласие и хвостиками устремились за ним, подхватив чемодан с одеждой, воодушевленные до невозможности. Кроме ресторанов или вечеров, на которых играли в мацзян, Шан Сижую особо некуда было податься; сегодня он направился в галерею выбирать украшения для головы. Чэн Фэнтай вел автомобиль, а Шан Сижуй, вылитый барин, развалился на заднем сиденье, позволяя себя везти. Заговорив о перерыве в выступлениях, он не удержался от вздоха: – Днями напролет петь, петь, петь, я так скоро подох бы от усталости! Разве есть еще актеры, у которых весь день забит без продыху, как у меня? Кто еще тянет все на своих плечах, точно осел, толкающий жернова! Перерыв пришелся весьма кстати, мне тоже опротивела опера, вот сейчас и отдохну как следует! И ни капельки мне не хочется выступать! И так выступал на сцене целыми днями, какой в этом смысл! Все эти его жалобы Чэн Фэнтай пропускал мимо ушей. Выговорившись, Шан Сижуй пнул Ян Баоли: – Вы двое, сосунки, когда уже закончите обучаться мастерству? Мне тогда мигом полегчает, а то только и знаете, что бродить без цели да развлекаться, все у вас через пень колоду, еще и у меня на шее сидите! В действительности же Ян Баоли с Чжоу Сянъюнем уже считались молодыми выдающимися талантами, просто до Шан Сижуя в пору его юности им было ой как далеко. Глава 9 Для Чжоу Сянъюня и Ян Баоли большая удача сопровождать хозяина. Ладно еще прогулка, растянувшаяся на весь день, так вечером они зашли отужинать в ресторан западной кухни «Люго», где им обоим заказали, по обыкновению, говяжий стейк с луковым супом. При виде вожделенной еды молоденькие актеры аж вытянули шеи. Чэн Фэнтай не спешил приступать к ужину, а, неторопливо закурив, поглядывал на учителя с учениками, у которых в ожидании мяса слюнки потекли. Картина это показалась Чэн Фэнтаю на редкость забавной. Что уж говорить об этих двух ребятишках, даже Шан Сижуй, успевший за годы своей славы побывать на бесчисленных банкетах, которые устраивали в высшем обществе, сгорал от нетерпения, завидев мало-мальски богато накрытый стол. Подали основное блюдо, и Шан Сижуй, причмокивая, принялся наслаждаться едой. Ребятишки выучились у него пользоваться ножом с вилкой и теперь, переглядываясь, подшучивали над неловкостью друг друга: приборы то и дело выскальзывали у них из рук, и металл царапал тонкий фарфор с противным скрежетом, от которого сводило зубы. Чжоу Сянъюню это напомнило что-то забавное, и он, склонив голову, усмехнулся и взглянул на Ян Баоли. Тот, видимо, подумал о том же и принялся подмигивать товарищу, высоко вскидывая брови. Шан Сижуй спросил их: – Совсем из ума выжили, чего расхихикались? Ответил ему Ян Баоли: – Да вспомнили, как давеча Сяо Юйлинь играл «Поднимая железные сани»[31], вас тогда не было, вот вы и не видели! Ну и потеха! Гао Чун одним махом опрокинул две повозки, а как дошло дело до третьей, копье, точно стрела, выскользнуло у него из рук и превратилось в дротик! Все на сцене так и присели от страха! Рассказывая о чужом сраме, Ян Баоли вечно забывался в самодовольстве, вот и сейчас он упустил из виду, насколько Шан Сижуй суров и жестокосердечен как хозяин труппы: и без ошибок он находил к чему придраться, давал многочисленные указания, что где поправить и улучшить. А коли если замечал серьезный промах, тут уж было где разгуляться! Шан Сижуй едва нахмурил брови, вытер рот и только собрался заговорить, как вдруг Чэн Фэнтай вздрогнул, затушил сигарету и склонил голову над тарелкой, проговорив: – Не болтайте, ешьте скорее и мигом домой. Но, не в силах сдержаться, он то и дело невольно вскидывал голову. Шан Сижуй сидел напротив, и ему тоже захотелось обернуться и самому взглянуть, что там происходит. Чэн Фэнтай прикрикнул на него: – Хватит по сторонам глазеть! Ешь давай! А вот это уже интересно! Что там такого, что даже взглянуть нельзя? У Шан Сижуя все зачесалось от любопытства, он пытался выведать у Чэн Фэнтая и так и эдак, но тот только цыкнул на него, чтобы сидел смирно и внимания посторонних не привлекал. Шан Сижуй был на редкость смекалист, закатив глаза, он высунул язык и до блеска вылизал лезвие ножа, после чего взглянул в него как в зеркало. В лезвии он разглядел смутные силуэты молодой пары – мужчина и женщина за ужином, женщина завила кудри утюжком, на ней было темное ципао, но лица ее Шан Сижую рассмотреть не удалось. Он обрадовался и бросил наугад: – Ох! Это кто же? Неужто у второй госпожи свидание с кем-то? Ай, второй господин, да у вас на макушке зелено![32] Чэн Фэнтай гневно прошипел: – Вздор не неси! – и, боясь, как бы Шан Сижуй не продолжил болтать всякую чушь, тихо сказал: – Это четвертая наложница. Шан Сижуй развеселился пуще прежнего: – Ого! Так это на могиле твоего отца трава проросла! – Он лягнул Чэн Фэнтая под обеденным столом. – И чего ждем? Что-то ты не торопишься придушить эту парочку прелюбодеев. Не бойся, если вдруг не совладаешь с ними, я тебя поддержу! Чэн Фэнтай пригвоздил его взглядом к месту, но ничего не ответил. Что ему до наложницы почившего отца, окажись там взаправду вторая госпожа, пришедшая на тайное свидание, он и то не стал бы при всем честном народе разбирать семейные дела – так низко он не падет. А вот Шан Сижуй любил воздавать за грехи по заслугам и таких тонкостей не понимал. Отведав еще деликатесов, он снова взглянул на Чэн Фэнтая – тот оставался спокоен и никаких сцен устраивать не собирался. Вот Шан Сижуй и принялся его подначивать: – Даже за наложницей отца не уследил! Непочтительный сын! – Все это он нарочно выговаривал ему тем тоном, что в ходу у отцов, и кого Чэн Фэнтаю действительно захотелось поколотить, так это его! Все четверо в спешке расправились с ужином и, тихонько заплатив по счету, ушли. Несмотря на всю суматоху этого дня, выдался он насыщенным. Ребятишки жили в большом сыхэюане, который арендовала труппа «Шуйюнь», и автомобиль довез их до ворот. Шан Сижуй не пожелал заходить с ними, а поманил Ян Баоли рукой, и тот наклонился, чтобы выслушать распоряжения. Сейчас Шан Сижуй манерами напоминал крупного чиновника: крепко призадумавшись, так что Ян Баоли уже начал нервничать, он назвал наконец десяток с лишним имен – были в этом списке Ян Баоли, Чжоу Сянъюнь, Лаюэ Хун и, разумеется, уронивший копье Сяо Юйлинь, куда уж без него. – Приходите все вместе завтра в шесть утра, я дам вам несколько уроков. По телу Ян Баоли пробежала дрожь, и он кивнул через «не хочу». Стоявший рядом Чэн Фэнтай лишь усмехнулся: он знал, что просто так Шан Сижуй ничего не делает, и завтра молоденьким актерам несдобровать. Следующим утром Шан Сижуй вылез из-под теплого ватного одеяла и крепко перетянул голени бинтами. Молоденькие артисты уже собрались во дворе, пришли они раньше назначенного времени. От резких порывов северного ветра бросало в дрожь, щеки обжигало морозом. Шан Сижуй распахнул двери и вышел во двор, в руке он держал дубинку в три цуня шириной, и от всей его фигуры веяло ледяным холодом. Актеры перепугались еще пуще прежнего, переглядывались украдкой, лица их выражали ужас вперемешку с предвкушением чего-то волнующего. Шан Сижуй встал на пороге, осмотрел собравшихся тяжелым взором и махнул рукой. Сяо Лай вынесла два больших таза с ледяной водой и вылила их посреди двора, при такой погоде вода замерзала на лету, и можно было увидеть, как землю схватывает тонкая корка льда. Затем Сяо Лай вернулась в дом, вышла оттуда с пустыми банками из-под говяжьих консервов и расставила их одну за другой на земле. Подготовку она завершила столь быстро и четко, что становилось ясно: Шан Сижуй не день и не два обдумывал эту тренировку. Он отдал короткий приказ: – Исполнители дань надевают ходули – и на лед, исполнители шэн встают на банки в позу всадника! Для юных актеров это было равно смертному приговору! Исполнители амплуа дань надевали расшитые узорами туфельки на высокой платформе, колодка у них была такая крошечная, что, если ты не женщина с перебинтованными ножками, ходить в них можно было лишь на цыпочках, подняв пятки и вытянувшись в струнку, семенящим шагом. Хотя со стороны походка в этих туфельках поражала воображение грациозностью, каждый шаг требовал небывалого напряжения сил. Что уж говорить о мальчишках с их большими ступнями! Никакой разницы между этими туфельками и кандалами для них не было. Сяо дань надели туфельки на платформе, вышли на лед – и, не пройдя и двух шагов, дружно попадали, поскользнувшись. Те, кто упал, получали удар по заднице от Шан Сижуя, и двойная порция боли причиняла им невыносимые страдания. Молоденькие исполнители шэн только и знали, что сидеть в сторонке на корточках да глазеть на страдания товарищей, когда же они посмеивались, изо рта у них вырывались клубы белого пара. Этим-то они и обратили на себя внимание Шан Сижуя, он постучал дубинкой по ладони – хлоп-хлоп! – и от этого звука ребята затрепетали, охваченные ужасом. Шан Сижуй сказал: – И чего вы тут расселись, точно трубочисты, чем это занимаетесь? Приняли стойку! Он медленным шагом подошел к ребятам и начал поправлять их стойки, похлопывая то по ногам, то по пояснице. Больше он ничего делать не стал. Обрадованные исполнители шэн с новыми силами бросились поддразнивать тех, кто играл дань. Однако не прошло и четверти часа, как настала их очередь страдать! На ходулях можно было хоть как-то расслабиться, дать передохнуть рукам и ногам; однако, когда изображаешь стойку всадника на консервных банках, стоит тебе лишь на миг ослабить бдительность, как тут же полетишь на землю кувырком! У тех же, кому удавалось удержаться, ноги вскоре немели, их бросало в дрожь. Нечего и говорить, как это мучительно! Кто-то из ребят не выдержал и закричал: – Хозяин! У меня ноги занемели! Уже не держат меня! Шан Сижуй кивнул: – Тогда спускайся! Сердце молоденького актера затрепетало от радости, он уже представил, как отлынивает от тренировки. Но как он мог ждать от Шан Сижуя бережного обращения? Тот подозвал к себе мальчишку и наступил ему на ногу: – Где затекло? Здесь? Молоденький актер нерешительно кивнул, а Шан Сижуй засучил рукава и принялся разминать тому ногу. У Шан Сижуя была своя техника массажа, взятая из боевых искусств, а еще давил он с силой, под особым углом, неторопливо проходясь вдоль меридиана печени, и молоденький актер от боли орал так, словно его режут наживую, все вокруг аж затряслись от испуга: – Хозяин! Хозяин! Я отдохнул уже! Не надо мне больше отдыхать! Но разве Шан Сижуй так просто пощадит? С легкой усмешкой на губах, в которой сквозила безжалостность, он все с силой продолжал давить на ногу. Рыдания молоденького актера взвивались чуть ли не до небес и в конце концов разбудили Чэн Фэнтая. С растрепанными волосами, закутанный в домашний халат, он распахнул окно и прикрикнул на них: – Вы тут свиней режете, что ли? Заняться вам больше нечем! Шан Сижуй бросил на мальчишку тяжелый взгляд, и тот мигом зажал рот руками. Шан Сижуй отпустил его ногу. – У кого еще ноги затекли, милости прошу ко мне, быстренько вам помогу! Компания ребятишек ответила ему гробовой тишиной. Разбуженный криками, Чэн Фэнтай не смог больше уснуть и, крайне раздраженный, отправился завтракать. Фэнъи сидела на руках у кормилицы и с глуповатым, чуть ли не влюбленным видом смотрела на собравшихся во дворе братиков да сестренок. Она долго глядела на них, не в силах оторваться от зрелища, как они падают дружно на лед, и вдруг засмеялась. Чэн Фэнтай тоже выглянул в окно и обнаружил, что Шан Сижуй все-таки не сдержал желания показать свое искусство и решил продемонстрировать ребятишкам образцовую технику. Он надел ходули и грациозной походкой ступил на гладкую и блестящую, точно зеркало, землю, подбросил носовой платок, повернулся и поймал его. Это был самый обыкновенный выход хуадань, молоденькой кокетки, но сегодня, желая блеснуть техникой, Шан Сижуй подкинул платочек чуть выше обычного, и тот плавно и изящно закружился в воздухе, точно в каком-нибудь уличном представлении. Увидев это, Фэнъи захлопала в ладоши и задрыгала ножками, залившись веселым смехом. Чэн Фэнтай тоже нашел происходящее забавным, но вмешиваться не стал, а немного погодя дал мамушке Чжао пару наставлений, накинул пальто и собрался в школу за Чача-эр, чтобы привезти ее сюда на выходные. Подойдя к дверям, он обнаружил, что погода пасмурная и тонкая ледяная корка во дворе, покрытом цементом, схватилась накрепко и теперь блестела как зеркало – за несколько часов она даже не подтаяла. Подошва у кожаных туфель Чэн Фэнтая тоже была гладкой, стоило ему ступить на лед, как он тут же заскользил, и ему пришлось ухватиться за забор, с особой осторожностью делая каждый шаг. Молоденькие актеры поглядывали на второго господина Чэна: в суконном пальто западного кроя, одетый с иголочки, тот всегда отличался изящными манерами, однако теперь из-за прихотей их хозяина лишился непринужденности и напоминал больше пьяного краба. Детишки хватались друг за друга и украдкой посмеивались над Чэн Фэнтаем – это не укрылось от внимания Шан Сижуя. Воскликнув: «Ай-яй», он подошел к Чэн Фэнтаю и наспех засучил рукава, обнажив локти. – Что же ты так пыхтишь! Чэн Фэнтай остолбенел, а Шан Сижуй без лишних разговоров обхватил его за талию, поднял и пронес от дверей до ворот с такой легкостью и непринужденностью, точно шагал по ровной земле! Молоденькие актеры взорвались изумленными криками! Шан Сижуй прошелся по льду на ходулях с мужчиной весом около шестидесяти килограммов – какая поразительная работа нижней части тела! Сколько же кровавых мозолей он стер ради этого! Люди знающие, глядя на то, с каким мастерством Шан Сижуй проделал этот трюк, не могли не восхититься! Однако Чэн Фэнтай лишь ощутил, как земля ушла у него из-под ног, а шляпа слетела с его головы. Так что стоит ли удивляться, что, когда Шан Сижуй поставил его на землю да еще подмигнул, он был несколько разгневан. Чтобы мужчину на глазах у толпы носили на руках да крутили в воздухе, точно какую-то безделушку! Как тут не оконфузиться! Проницательный Ян Баоли подобрал шляпу и почтительно вручил Чэн Фэнтаю, тот нахлобучил ее и смерил Шан Сижуя тяжелым взглядом, затем повернулся и зашагал прочь. Шан Сижуй стер с лица улыбку и окликнул его: – Эй! Ты куда это пошел?! Чэн Фэнтай оставил его вопрос без внимания. За последние дни, что Чэн Фэнтай находился дома, он вдоволь насмотрелся на Шан Сижуя: тот днями напролет причесывался, развешивал костюмы сушиться, слушал пластинки, ел сладкое и пил содовую, названивал друзьям по телефону – в общем, чем только не занимался. От троих сыновей Чэн Фэнтая и то было меньше шума, чем от этого взрослого ребенка. Чэн Фэнтай чувствовал, как у него беспрестанно рябит в глазах и шумит в ушах. Наконец он улучил долгожданную передышку, остался в одиночестве и, ведя машину, наслаждался раскинувшимся сколько хватало глаз белоснежным пейзажем. Дышалось ему сейчас легко и привольно. За полгода в школе Чача-эр подросла чуть ли не на полголовы и, чтобы было удобнее причесываться на учебу, отрезала длинные косы и теперь носила короткую прическу: волосы ее слегка завивались, будто уложенные утюжком, и иноземность ее черт стала проступать еще явственнее. Брат с сестрой пообедали в европейском ресторане, обсудили дела, не касающиеся семьи. Чэн Фэнтай с изумлением обнаружил, что он, мало уделяя внимания чтению за последние годы, теперь не поспевает за ходом мыслей Чача-эр – она знала даже водоизмещение американских авианосцев. После обеда он спросил Чача-эр, хочет она вернуться к невестке или же поехать с ним в малый особняк. Чача-эр взяла портфель и сказала: – Невестка как меня увидит, так мы с ней проговорим все выходные без умолку, а у меня на следующей неделе геометрия. Она хотела в тишине подготовиться к занятиям, и Чэн Фэнтаю было неловко говорить ей, что сейчас в малом особняке еще больше шума, чем у них дома. По дороге они заехали в лавку с иностранными товарами, где купили Чача-эр пару девичьих безделушек и заодно присмотрели ей книги на английском. Но на пути домой их задержала студенческая демонстрация. Чача-эр объяснила Чэн Фэнтаю, что японцы бросили в тюрьму одного из их профессоров за антияпонские высказывания, справедливый гнев студентов достиг своего предела и, не найдя выхода, повел их на протесты. Храбрость студентов поразила Чэн Фэнтая: в такое время они осмелились выйти на улицы! Раньше китайское правительство было снисходительно к студентам, пусть на каждой демонстрации и не обходилось без побоев, а в дни похолоднее протестующих поливали водой из пожарных шлангов, отчего те ходили с взъерошенными волосами и без обуви, которую уносило потоками воды. Однако теперь шланги сменили японские винтовки, а это уже не шуточки! Чэн Фэнтай взглянул на демонстрантов издалека, без колебаний вывернул руль и свернул в проулок, намереваясь объехать протестующих. Все это время он поглядывал на Чача-эр, у молодежи в таком возрасте кровь бурлит, они любят броситься в бой, не разбирая, где правые, а где виноватые, не щадя собственной головы. С делано равнодушным видом он спросил: – Ты знакома с этими студентами? Чача-эр не смутилась ни на миг, даже не взглянула в их сторону. – Наша школа недалеко от университета, встречались несколько раз в книжном. Чэн Фэнтай кивнул и заговорил прямо: – Не ввязывайся в их дела. Ярость против пули ничего не стоит, только жизни лишишься, а японцы ничего не желают слушать. Чача-эр ответила ему легкой улыбкой: – Они и правда… совсем незрелые! Я в этом участвовать не собираюсь. Ее слова немного успокоили Чэн Фэнтая. Пусть у него в семье наложницы отца заводят любовников, они с женой рассорились до того, что живут теперь раздельно, а господин актер не дает ему жить спокойной жизнью, устраивая по тысяче проделок на дню, но по меньшей мере младшая сестра не доставляет ему хлопот. Вот оно – вознаграждение рода Чэн за их добрые поступки! Вернувшись в усадьбу Шана, они обнаружили, что занятия у ребят продолжаются. С ходулями было покончено, теперь группа дружно практиковала боевые искусства. Шан Сижуй стоял на ступеньках с палкой для фехтования в руках и посвящал ребятишек в историю «грушевого сада»: – Метод владения посохом, принятый в нашей семье Шан, проистекает из техники владения копьем семьи Ян, знаете ли вы янцзяцян? Ян Яньчжао![33] Шестой господин Ян! Молоденькие актеры наперебой подтвердили, что знают; а кто-то даже напел строчки из пьесы о Ян Яньчжао: Всплывает в памяти тот день, когда пришел с войною князь Тяньциня,Он власть дракона захотел отнять, что господину моему принадлежит…Шан Сижуй поднял руку, и внизу тотчас все стихло, никто больше не смел петь. – Этот метод владения посохом хоть и проистекает из техники владения копьем, однако дело не только в том, что с копья наконечник сняли. Смотрите же! Шан Сижуй встал посреди двора, и посох семьи Шан взметнулся вихрем; техника эта отличалась от той, что он показывал обычно на сцене, пусть выглядели его движения не столь впечатляюще, однако в этой безыскусности скрывалось еще больше силы – настоящее боевое искусство, способное и жизни лишить. Чэн Фэнтай невольно закрыл Чача-эр своей спиной. Закончив демонстрировать владение посохом, Шан Сижуй не то что не изменился в лице – он даже не запыхался. Пристально взглянув на брата с сестрой, он собрался было пронести их на руках через обледенелый двор, однако Чача-эр с легкой улыбкой покачала головой, выражая благодарность, а затем прошмыгнула за спиной Чэн Фэнтая и с тем непринужденным изяществом, коим обладают лишь девушки, встала на цыпочки и проскакала до дверей. Шан Сижуй повернулся к Чэн Фэнтаю и распахнул объятия. Тот проскрежетал: – Убирайся! – И, выискав кое-кого среди кучки молоденьких актеров, сказал: – Сяо Чжоуцзы! Подойди! Чжоу Сянъюню он позволил сопроводить себя через двор. Шан Сижуй остался не у дел и, скривив рот, продолжил возиться со своим посохом с золотыми обручами[34]. Вечером за ужином больше всех радовалась мамушка Чжао. Обычно она прислуживала Цзэн Айюй и двум вторым господам – таким привередам, что и мифического феникса без похвалы съедят. Для кормилицы же она варила супы без соли и масла, где уж тут разгуляться ее кулинарному таланту? А вот Шан Сижуй, хоть и был разборчив в еде, зато всех превосходил своим аппетитом, за ним и тарелки после каждой трапезы можно было не мыть – все подчистую съедал, чем необычайно воодушевлял мамушку Чжао. Сегодня же, чтобы накормить эту ораву подростков, от которых одно разорение, мамушка Чжао дала себе волю и завалила весь стол домашней едой. Настало время ужина, и молоденьким актерам неловко было садиться за стол, каждый взял себе по керамической миске, и они уселись прямо на пол на корточках, выедая ароматную похлебку до последней капельки. Не глядя на них, а только прислушиваясь к звукам, что издавали ребятишки, можно было подумать, что у свиней наступило время кормежки. Чача-эр хоть и сидела за столом, но, снедаемая жгучим любопытством, поглядывала на них украдкой. Чем с большим энтузиазмом они хлебали, тем безвкуснее казалась ей собственная еда. Она подозвала мамушку Чжао и спросила: – А что они едят? Дай и мне попробовать. Вся залитая потом от обрушившихся на нее хлопот, мамушка Чжао испуганно ахнула и взглянула на Чэн Фэнтая. Чэн Фэнтай ничего не сказал, и мамушка Чжао выудила из большой кастрюли, что попалось под руку: пару кусков постного мяса, ломтики баклажана с мясным фаршем посредине, и налила сверху полчашки прозрачного бульона. Склонив голову над миской, Чача-эр отведала новое для себя блюдо, однако ничего особенного в нем не нашла. Она даже засомневалась: а правда ли ей подали то же самое, что ели они? По своему обыкновению, перед едой Чэн Фэнтай выкуривал сигарету. Только он затянулся, как один из молоденьких актеров с шумом всосал лапшу: этот затянется, а тот, вторя ему, всосет. Своеобразное звуковое сопровождение в точности попадало под ритм Чэн Фэнтая. От смеха Чэн Фэнтай даже закашлялся, затушил бычок и обратился к Шан Сижую: – Пусть ведут себя хоть капельку повоспитаннее, разве можно так есть! Ужас какой! Словно вспомнив о чем-то, Шан Сижуй запрокинул голову и выхлебал все до последней капли, а затем бросил на ребятишек испытующий взгляд. Чэн Фэнтай знал этот его придирчивый вид, однако детишки ничего не заметили и продолжили так же самозабвенно поглощать еду. Первым делом Шан Сижуй подошел к Сяо Юйлиню и легким движением носка подцепил снизу его миску. Сяо Юйлинь не был к такому готов, и полная еды миска разбилась. Воспользовавшись замешательством юных актеров, Шан Сижуй по очереди повыбивал у них миски: кто-то крепко держался за свой ужин, другие же от изумления ослабили хватку, и миски со звоном попадали к их ногам. Фэнъи с большим трепетом относилась к еде и при виде валяющихся повсюду разбитых мисок ударилась в слезы. Кормилица не решилась доставлять присутствующим еще больше неудобств и унесла ее прочь. Чэн Фэнтай с Чача-эр переглянулись, им было невдомек, что же задумал Шан Сижуй. А Шан Сижуй стянул с шеи Ян Баоли шарф и протер носки ботинок, на которых остались следы от еды, бросив мимоходом: – Кто не владеет мастерством, тот и миски не удержит. А не удержав миски, так и будешь ходить голодным – этого принципа повсюду придерживаются. Юные актеры так и застыли с вытаращенными глазами. Сяо Юйлинь пришел в себя, и на лице его появилось стыдливое выражение. Чэн Фэнтай понял: это Шан Сижуй так проучил Сяо Юйлиня за то, что он уронил копье на сцене! Шан Сижуй накинул шарф Ян Баоли на шею и сказал: – Кто миску удержал, тот доедает, пока не насытится. Завтра приходите как обычно, и чтобы без опозданий! – И, заложив руки за спину, удалился, насвистывая какую-то песенку. Ребятам, обладавшим достаточным мастерством, чтобы закончить трапезу, было неловко набивать животы перед менее удачливыми товарищами, и, наспех доев оставшееся в мисках, они с почтением поклонились Чэн Фэнтаю и распрощались. Как они ушли, так мамушка Чжао принялась подметать осколки, бормоча себе под нос: «Вот несчастье-то, и поесть детишкам спокойно не дают». За столом Чэн Фэнтай и Чача-эр, помолчав немного, продолжили есть. Чэн Фэнтай размышлял вот о чем: вряд ли этот метод воспитания изобрел сам Шан Сижуй, тот обычно обходился дубинкой, пока ученики его не начинали молить о пощаде, подобная изощренность не в его стиле. Должно быть, кто-то из учителей наставлял его таким образом, и теперь он вместе с искусством театра передает это знание дальше. Без особого аппетита ковыряясь в рисе, Чача-эр сказала брату: – Даже в такой маленькой театральной труппе есть разделение на высшие и низшие классы! А наставнику дозволяется бить учеников! Чэн Фэнтай рассмеялся: – Нашла чему удивляться! У них в труппе каждый на своем месте: актер первого плана, те, что играют на вторых ролях, прочие члены труппы, да прибавь сюда еще массовку – все распределено с поразительной точностью. Взять даже музыкантов: мастер игры на барабанах стоит выше того, кто играет на саньсяне, почему так, я и сам не пойму. Чача-эр лишь холодно усмехнулась, до крайности возмущенная. Покончив с ужином, Чэн Фэнтай взял два карманных пистолета с рукояткой из слоновой кости и повел Шан Сижуя с Чача-эр в подвал стрелять. Чэн Фэнтай рассудил так: нет такого мужчины, кто не любил бы оружие, что уж говорить о Шан Сижуе, мастере боевых искусств, – наверняка и огнестрельным оружием он овладеет с такой же легкостью. Времена нынче смутные, и обучить Шан Сижуя с Чача-эр этому виду самообороны – дело первой необходимости. Он вставил патроны в магазин, вложил пистолет Чача-эр в руку и помог сделать два выстрела, после чего сказал: – Всегда носи его при себе, если по дороге из школы встретишь японца, который задумает какую-нибудь подлость, сперва стреляй, а потом уже спрашивай, чего хотел. Ничего не бойся, за все отвечаю я. Чэн Фэнтай был напуган тем несчастьем, что случилось с «урожденной Дун из рода Шан» не так давно. Чача-эр же его идею не одобрила: – Мне нельзя ходить с пистолетом в школу, учителя будут ругаться. И все же храбрости этой девчонке было не занимать: не моргнув глазом она выпустила целую очередь в точности так, как ее и учили. Затем дело дошло до Шан Сижуя, поначалу он просто-таки рвался к пистолету, однако что было поделать с его медвежьими замашками – зажмурившись, он кое-как опустошил магазин. После того как Чача-эр сделала тридцать учебных выстрелов, она могла попасть в бутылку из-под газировки. Поняв, что уступает даже какой-то там девчонке, Шан Сижуй совершенно пал духом и, пытаясь скрыть смущение под вспышкой гнева, принялся тыкать пистолетом в Чэн Фэнтая: – Иностранное барахло! Если у меня есть время снять предохранитель да прицелиться, то на пару смертельных ударов оно уж тем более найдется! Чэн Фэнтай поспешил отступить в сторонку: – Говори поласковее и пистолетом в меня не тычь! Шан Сижуй закатил глаза, по его виду стало ясно, что он задумал недоброе. Переведя пистолет на нос Чэн Фэнтая, он сказал: – Эй! А давай-ка ты встанешь напротив, на удачу? Дашь молодому господину потренироваться в стрельбе. Все равно глазомер у меня никуда не годится, бояться нечего! У Чэн Фэнтая от страха сердце в пятки ушло. – Попасть в меня зовется теперь удачей? Ну уж нет, еще как боюсь! И тогда Шан Сижуй выстрелил холостым, бросив короткое: – Паф! Чэн Фэнтаю оставалось только поднять руки и сдаться. Шан Сижуй от радости залился хохотом. Чача-эр взглянула исподлобья на этих двух дурачков и больше оставаться с ними в одном доме не захотела, в тот же вечер собрала свои вещи и вернулась в школу. Глава 10 Малый особняк неожиданно посетил гость, им оказался репортер Хуан. Шан Сижуя дома не было, а Чэн Фэнтай как раз играл с Фэнъи и при виде репортера Хуана несколько изумился. Репортер Хуан с любезным видом достал конверт с фотографиями Шан Сижуя и вручил их одну за другой Чэн Фэнтаю, каждую он сопровождал восхищениями, да еще рассказывал забавную историю, стоящую за снимком. Несмотря на то что писательским мастерством он не блистал, много чего приукрашивал, а еще больше высасывал из пальца, в фотографии он был чертовым мастером! На снимках репортера Хуана от Шан Сижуя исходило необычайное спокойствие и безмятежность, казалось, он сошел с картины, а густые брови и глаза, сверкающие подобно звездам, лишь усиливали это чувство. Чэн Фэнтай каждый день видел Шан Сижуя, но фотографии его весьма заинтересовали, так он и разговорился с репортером, пока не вернулся сам Шан Сижуй. Ленивым шагом он вошел с хуцинем в руках, прошел мимо них и направился было в комнаты. Репортер Хуан поспешил оторвать свой зад от сиденья, преградил Шан Сижую дорогу и попросил присесть, чтобы он мог объяснить цель своего визита. Ход военных действий на материке внушал все больше опасений. Газета, где работал репортер Хуан, с трудом держалась на плаву, и ее вот-вот закроют. Сегодня он специально пришел, чтобы вручить Шан Сижую напечатанные впрок снимки для статей и негативы. На снимки Шан Сижуй даже не взглянул – он и так все прекрасно понял – и крикнул Сяо Лай: – Пойди-ка вручи господину Хуану красный конверт в благодарность за то, что все эти годы он беспрестанно нас поддерживал. Господину Хуану пришлось немало потрудиться. Репортер Хуан от благодарности отказываться не стал, но когда получил конверт, вид у него сделался такой, словно он хочет что-то сказать, да боится. Поглощенный своими заботами, Шан Сижуй уже собрался его проводить, и репортер Хуан наконец решился: – Шан-лаобань, есть еще кое-какие фотографии из вашей повседневной жизни, их сделал мой коллега. Я не знаю, продолжит ли он работать, когда закроется газета, останется ли в Бэйпине. Однако с вашей репутацией и статусом нехорошо будет, если эти фотографии попадут в чужие руки. Если Шан-лаобань пожелает, я могу помочь связаться с этим репортером. Шан Сижуй ничего не понял: – Какие еще фотографии из повседневной жизни? Ничего такого не припомню. Чэн Фэнтай мельком взглянул на репортера Хуана, чье взволнованное выражение лица не укрылось от его проницательного взора. Он предположил, что должна быть какая-то причина этого волнения, и, по всей видимости, причина не очень хорошая. Чэн Фэнтай рассмеялся: – Неужто это фотографии, где наш Шан-лаобань без штанов? Такие уж точно нельзя отдавать в чужие руки, продавайте сразу мне! Шан Сижуй, которого вогнали в краску, хотел было ткнуть Чэн Фэнтая смычком в бок, однако тот со смехом увернулся. Репортер Хуан в спешке замахал руками: – Второй господин Чэн изволит шутить, быть такого не может! Шан-лаобань наверняка помнит, не так давно вы с седьмым молодым господином ужинали в японском ресторане. В главном зале ресторана проходила встреча японского землячества, мой коллега как раз ее снимал. Он и с вами кадров сделал немало! Вспомнив о Ду Ци, своем хорошем друге, Шан Сижуй проговорил с легкой улыбкой: – Ну и славно, от снимков с седьмым молодым господином я отказываться не могу, прошу все их послать мне. О цене он спрашивать не стал, сразу попросил отдать ему снимки. Однако репортеру Хуану по-прежнему было не по себе, и он нерешительно проговорил: – К седьмому господину Ци эти снимки не имеют отношения, делает их особенными ваша, Шан-лаобань, слава. Вот почему коллега просит за них четыре золотых слитка, уж не знаю, что на это скажет Шан-лаобань… От названной суммы у Шан Сижуя в ушах зазвенело, он переглянулся с Чэн Фэнтаем и изумленно воскликнул: – Ему это что, приснилось? Чтобы мой с Ду Ци совместный снимок стоил четыре слитка золота! Слишком высокого он обо мне мнения! Репортер Хуан поправил сползающие с переносицы очки и принялся ему растолковывать: – Если бы на снимках были только вы с седьмым господином Ци, они столько бы не стоили. Однако на фотографиях есть один японец! Шан Сижуй еще больше запутался: – И что с того, что на них японец? Неужели Сюэ Чжичэн настолько знаменит? Я как-то выступал в резиденции князя Ци, когда он принимал у себя иностранных посланников, оттуда у меня имеется совместный снимок с членом императорской семьи Японии. И что в этом необыкновенного? Поняв, что до Шан Сижуя невозможно достучаться, репортер заволновался больше прежнего и, рассудив, что Чэн Фэнтай как человек, привыкший жить по законам мира сурового, будет посообразительнее, повернулся к нему: – Сколько человек пристально следят за Шан-лаобанем, готовы чуть что распустить слухи и запятнать его доброе имя? Буду откровенен с вами, уважаемые господа, он посмел назвать такую цену потому, что покупатель уже имеется. Шан-лаобань, чем меньше сейчас хлопот, тем лучше. Прислушайтесь к моему совету: вы хоть и потеряете деньги, зато беду отведете! Хоть убейте, Шан Сижуй не мог представить, какую беду может на него навлечь обычный ужин в японском ресторане. Только страху наводят, смешно даже! Больше того, у Шан Сижуя возникло чувство, что его попросту шантажируют. К вымогательствам он был привычен: навещали его и самоназванные родственники, к дверям его дома волокли мертвецов, у него на глазах раздирали одежду – чего он только не повидал за эти годы! Что в сравнении с этим два каких-то несчастных снимка? Совершенно не тот уровень, и на подобные уловки он не поведется! К тому же, если так подумать, роль репортера Хуана в этой сделке также вызывает большие вопросы. Опираясь на свой опыт, Шан Сижуй проговорил с тонкой улыбкой: – Что ж, раз имеется уже покупатель, не стану мешать вашему коллеге наживаться на нем… Чэн Фэнтай прервал его: – Цену в четыре золотых слитка мы можем обсудить, но мне необходимо знать, кто покупатель. Шан Сижуй вскинул подбородок: – У меня нет денег! Чэн Фэнтай ответил: – За это я заплачу. Шан Сижуй мигом огрызнулся: – И откуда у тебя деньги? Все же заработано мной! А я говорю: денег нет! Этот разговор ошеломил репортера Хуана, он взглянул на Чэн Фэнтая, по лицу которого прочитал: еще немного, и они с Шан Сижуем друг на друга набросятся с кулаками. Репортер поспешил записать свой номер телефона и с натянутой улыбкой проговорил: – Если Шан-лаобань передумает, звоните мне. – И с этими словами улизнул. Шан Сижуй с Чэн Фэнтаем так и застыли, сидя в полной тишине. Шан Сижуй покосился на Чэн Фэнтая, явно раскаиваясь в сказанном. Чэн Фэнтай разительно отличался от него, по внешнему виду его казалось, что он свободен от всяческих ограничений, однако упрямство и несговорчивость его не знали меры. Хоть одна фраза придется ему не по душе – и он готов бежать аж на край света, ступить на дорогу, ведущую в преисподнюю, а иначе доругались бы они со второй госпожой до того, чтобы жить отдельно? Шан Сижуй унизил его в присутствии постороннего, откуда ему знать, как далеко заведет Чэн Фэнтая его упрямство? А вдруг в порыве гнева он ввяжется в опасную для жизни сделку, чтобы раздобыть денег? Однако Шан Сижуй пусть и раскаивался, но все же так просто взять да извиниться не мог, вот и решил напасть первым. Найти к чему придраться и наброситься на Чэн Фэнтая, чтобы выставить его виноватым, а себя – правым. Шан Сижуй поразмыслил как следует, а затем как вдруг отшвырнул хуцинь на диван напротив и прорычал: – Впредь тебе запрещается совать нос в дела «грушевого сада»! Что ты вообще в этом понимаешь! Болван, что погнался за мошенником, да совсем скоро тебя от него и не отличить будет! После этого рева Чэн Фэнтай долго ничего не отвечал. Шан Сижуй никаких слов больше не подготовил и, выпалив, что таилось у него на душе, почувствовал пустоту в груди, все его тело охватила слабость. Он поднял глаза и украдкой взглянул на Чэн Фэнтая. Тот только этого взгляда и ждал, повалил Шан Сижуя на диван, схватил и с глубокой ненавистью в голосе прошипел: – А? Все деньги твои? И мне нос в твои дела не совать? Шан Сижуй вдруг навалился на него всем телом, и они оба с грохотом покатились с дивана на пол, руки и ноги их перепутались между собой, настоящий кавардак. Запоздавшая кормилица, явившаяся на шум, только взглянула на них, как тотчас развернулась и ушла прочь. Кто бы из этих двоих кого ни побил, все равно один стыд да срам. Фэнъи расхохоталась, больше всего ей нравилось смотреть на драку, пусть и доставалось в этой драке ее отцу. Крепко-накрепко вцепившись друг в друга, они принялись кататься по полу. Шан Сижуй, не желая отступать, поднял еще больший шум: – Раз кормит тебя жена, так сиди спокойно! А в мои дела лезть не смей! Придя в неописуемую ярость, Чэн Фэнтай опустил голову и зубами вцепился в плечо Шан Сижуя. Шан Сижуй вскрикнул от неожиданности, вырвал руку и в ответ укусил Чэн Фэнтая за ухо. Зубы у актеров крепкие, к тому же никакой пощады от Шан Сижуя ждать не приходилось. Чэн Фэнтай даже шелохнуться не смел, только дернешься, как останешься без уха. – Довольно, Шан-лаобань, – взмолился Чэн Фэнтай. Долго он не выдержал, слезы уже подступали к его глазам. – Разожмите же рот, не станем больше ссориться. В доказательство искренности своих помыслов он первый отпустил Шан Сижуя. Чэн Фэнтай был человеком благородным, однако, к сожалению, Шан Сижуй благоразумием не отличался, как вцепился ему в ухо, так и бормотал «мы» да «мы» себе под нос. Чэн Фэнтай так и не разобрал, что он говорил, а Шан Сижуй не отпускал его добрых десять минут. Сперва Чэн Фэнтай злился, потом начал хохотать без остановки. Рассмешил его этот дурачок Шан Сижуй, ну как можно быть таким бестолковым, творить такое, он попросту сумасшедший! Стоило ему засмеяться, как Шан Сижуй понял, что получил прощение, и теперь воспользовался случаем подурачиться, замотал головой, точно пес, которому попался большой кусок свинины. Чэн Фэнтай заголосил от боли: – Шан-лаобань! Я ошибся! Поступил опрометчиво! Нет… император, разомкните свои золотые уста, скажите что-нибудь! Шан Сижуй сплюнул и бросил Чэн Фэнтаю: – А извинился бы пораньше, разве дошло бы до этого? У меня от твоего свиного уха теперь челюсть ломит! Придется тебе искупить вину передо мной! У Чэн Фэнтая занемела половина лица, все горело, уха он не чувствовал. После столь жестоких истязательств он еще и виноватым остался и теперь обязан искупить вину – кому на это пожаловаться? Смирившись со своей судьбой, он проговорил: – Ладно-ладно, пойдем съедим что-нибудь, что умилостивит Шан-лаобаня! Шан Сижуй смеялся во весь голос, катаясь по полу. В ту пору по меньшей мере четыре или пять театральных трупп Бэйпина под различными благовидными предлогами приостановили выступления, заняв выжидательную позицию. Шан Сижуй перестал выступать, раздавленный горем, но, как только его сердечная боль поутихла, он готов был снова взяться за дело с мечом наперевес. Прочие же актеры поддались влиянию общества, которое считало, что «когда гибнет страна, все развлечения следует прекратить». Все понимали, что долго их вынужденная передышка не продлится, но никто не желал нарушать ее первым из страха потерять лицо. Собравшиеся вокруг Шан Сижуя советчики и наставники тоже считали, что момент неподходящий, требуется подождать еще. Впрочем, желающих первыми прервать молчание пока не находилось. Шан Сижуй тоже ничего не предпринимал, но нашлись и те, кто не желал ждать. Как-то за полночь Чэн Фэнтай уже запаздывал домой, машина его не успела еще доехать до переулка Тунлуосян, как откуда ни возьмись выпрыгнул человек и бросился под колеса. Лао Гэ дал по тормозам, но не успел остановиться, от ужаса по лбу его заструился холодный пот. Чэн Фэнтай переменился в лице и, нагнувшись к Лао Гэ, спросил: – Сбили человека? От волнения Лао Гэ начал заикаться: – Не… не знаю! Пойду проверю! Только Лао Гэ вышел из автомобиля, как на него налетели несколько здоровяков и скрутили, а еще парочка ворвалась со стороны водительского сиденья, намереваясь схватить Чэн Фэнтая. Чэн Фэнтай отреагировал стремительно, понял, что нарвался на головорезов, нашарил ручку дверцы, толкнул ее и бросился бежать. Впрочем, далеко он не убежал, в конце концов, численный перевес был на стороне противника. Чэн Фэнтаю сильно досталось, на его лицо обрушились удары такой силы, что он едва не лишился чувств. Его оттащили под уличный фонарь, от боли Чэн Фэнтай не мог раскрыть глаз, из которых текли слезы, ему показалось даже, что ему выдавили глазные яблоки. Тут он услышал голос одного из головорезов: – Вглядись внимательнее, это ведь Чэн Фэнтай? Другой подтвердил: – Точно! Это он! Я за ним уже много дней слежу! Головорез схватил Чэн Фэнтая за шею и предупредил: – Как вернешься домой, быстренько собирайся и улепетывай подальше от Шан-лаобаня! Посмеешь снова вокруг него вертеться, дурно на него влиять, шептать ему на ухо всяческие дурацкие идеи, дядюшка всякий раз, как это увидит, будет тебя колотить! Услышав это, Чэн Фэнтай все понял: страстные поклонники Шан Сижуя, так и не дождавшись его выступлений, от безысходности вслепую принялись выискивать виноватого. Эта шайка заядлых театралов больше всех на свете обожала Шан Сижуя, для них он был все равно что небожитель, каждая его неудача отзывалась в их сердцах пронзительной болью; да что там, они и жизнь готовы были за него отдать. Но когда на Шан Сижуя обрушивалась настоящая беда, как раз таки они действовали невпопад: болтали всякий вздор, поднимали ненужный шум, в общем, делали все, чтобы за Шан Сижуем и дальше ходила незаслуженная дурная слава. И все же Чэн Фэнтай облегченно выдохнул: заядлые театралы способны на насилие, но не на убийство. Вот будь на их месте его враги, они с радостью воспользовались бы отсутствием в Бэйпине командующего Цао: самого Чэн Фэнтая прирезали бы, а деньги его забрали бы себе. Тогда уж точно пиши пропало! Сейчас же от него требовалось смиренно опустить голову, устрашившись, и эти здоровяки мигом его отпустят. Однако Чэн Фэнтай не в силах был проглотить горькую обиду: обычно кричать да покрикивать на него могли если не командующие, так начальники, а уж о том, чтобы его затащили в проулок да поколотили, и вовсе не могло быть речи! За всю жизнь Чэн Фэнтай не подвергался подобному унижению! Он не сдержался и расхохотался, причем смех его звучал как у отъявленного негодяя. Завидев это, мужчины переполошились и, в изумлении цокая языками, принялись теснить Чэн Фэнтая к стене: – Эге-гей! Еще и смеется! Не иначе, от тумаков все мозги наружу вытекли! Давай-давай, расскажи дядюшкам, что тут такого веселого? Чэн Фэнтай только этого и ждал: воспользовавшись тем, что они ослабили хватку, он выхватил из-за пояса пистолет и с глухим рычанием стукнул рукояткой по голове ближайшего к нему головореза. Негодяи уже хотели на него наброситься, но, вглядевшись, в ужасе закричали: – Это пистолет! У него пистолет! Где эти городские обыватели могли повстречаться с пистолетом? Один за другим они принялись пятиться. Чэн Фэнтай крикнул Лао Гэ: – В машину! Лао Гэ мигом завел машину и так стремительно сдал назад, что едва не отдавил хулиганам ноги. Открывая дверцу автомобиля, Чэн Фэнтай направил дуло на застывших, точно деревянные петухи, мужчин и криво усмехнулся: – Не беспокойтесь, хорошо? Я сейчас сам пойду и разберусь с вашим Шан-лаобанем! Лао Гэ снова резко дал задний ход, разогнав хулиганье, и помчался по дороге с такой скоростью, будто спасался от смертельной опасности. Чэн Фэнтай не проронил ни слова, крепко сжимая пистолет в руке. Вернувшись домой, он решил напугать всех своим видом. Однако, когда Чэн Фэнтай толкнул двери в комнату, он услышал радостные голоса и смех, никто, за исключением матушки Чжао, которая, широко раскрыв глаза, уставилась на его раны, и не обратил внимания на Чэн Фэнтая! Шан Сижуй подбрасывал Фэнъи в воздух, приговаривая: – Ой-ей-ей! Ну ты даешь, большая голова, еще и летать умеешь! Вот это да! Полетай еще! Фэнъи радостно хохотала, словно отвечая ему. Голова у Чэн Фэнтая раскалывалась, он проговорил сквозь силу: – Отпусти ее! Шан Сижуй на него и не взглянул, все его мысли занимала Фэнъи. – Твоя дочь как пососет грудь, так давай плакать без остановки, а стоит мне показать ей что-то забавное, она сразу же смеется, вот так: ха-ха! Только эти двое и смеялись в комнате, кормилица же стояла в сторонке, раскинув руки в стороны, готовая если что ловить Фэнъи. Она обливалась холодным потом. Ткнув в Шан Сижуя пальцем, Чэн Фэнтай взревел: – Я велел тебе отпустить ее! Если уронишь, жизнью не расплатишься! Весь его облик внушал ужас. Шан Сижуй наконец перестал забавляться с Фэнъи. Пока ее подбрасывали в воздух, Фэнъи, разумеется, веселилась, но разве младенец, который только что наелся, мог выдержать подобную тряску? Только ее перестали качать, как голова у Фэнъи закружилась, она закашлялась и срыгнула молоко. Шан Сижуй выругался про себя: плохо дело, если это заметит Чэн Фэнтай, непременно начнет браниться. Точно горячую картофелину, он поспешил вручить малышку кормилице и дал ей знак, чтобы побыстрее шла прочь, а сам в нерешительности взглянул на Чэн Фэнтая и изменился в лице: – Ты с ума сошел! Из-за этого решил меня пристрелить? Только сейчас Чэн Фэнтай заметил, что по-прежнему сжимает в руке пистолет. Рука его настолько задеревенела, что потеряла всякую чувствительность. Он бросил пистолет на чайный столик: – Да не заряжен он! Шан Сижуй окинул его взглядом, и выражение его лица вновь переменилось: – Что у тебя с лицом? Поскользнулся на заснеженной улице? Перед посторонними Чэн Фэнтай еще мог холодно усмехаться, однако, вернувшись домой и увидев главного виновника всех своих бед, обрушил бессильную злобу на Шан Сижуя: – Я вот что тебе скажу, Шан-лаобань! Раз ты пока не занят, последил бы за своими поклонниками! Что за твари! Стая бешеных собак! Они вообще знают, что у нас творится? Или как завидят человека, так сразу бросаются кусаться? После этих слов Шан Сижую и гадать не надо было, он сразу же понял, что произошло. Любовь поклонников к Шан Сижую не распространялась на его окружение, попросту говоря, всех приближенных к нему они считали заклятыми врагами. Всякий раз, как с Шан Сижуем случались неприятности, они считали виновными окружавших его людей: наверняка это они, ведомые злыми намерениями, навлекли на него беду. Сам Шан Сижуй в их глазах представал совершенством без единого изъяна, а если изъян и был, то только недостаток прозорливости и неумение разбираться в людях. И крошечное пятнышко на нефрите не портит его красоты, достаточно очистить окружение Шан Сижуя от дурных людей, и Шан-лаобань вновь предстанет во всем своем величии и блеске. Подобное уже случалось. Однако тогда Шан Сижуя окружали сплошь люди влиятельные и благородные, расправиться с ними было не так-то просто, вот страстные театралы и обрушили свою ненависть на Сяо Лай: пустили слухи, будто она тайная наложница Шан Сижуя. Дважды она едва не пала жертвой их безумия, много чего натерпелась, да и сплетни дорого ей обошлись. А иначе как могло случиться, что к Сяо Лай, с ее-то положением, никто еще не сватался? Вот почему Шан Сижуй нисколько не удивился, что на сей раз пострадал Чэн Фэнтай, он даже как будто давно к этому готовился и уже обдумал заранее, что сказать: – Страстные театралы – это наши поильцы и кормильцы, наши благодетели! Я даже порадовать их сейчас не могу! Люди слушают, как я пою, так ты прикажешь им еще и моим нотациям подчиняться? Откуда взяться подобному нахальству! Подчиняйся мне хоть небо, хоть земля, поклонники театра меня слушаться не обязаны! Чэн Фэнтай вернулся домой преисполненный гневом, но, вопреки ожиданиям, не получил ни капельки сочувствия или утешения. Вскочив с места, он выпалил: – Раз ты не собираешься за ними приглядывать, я возьмусь вместо тебя! Да я от этих сволочей ничего не оставлю! Шан Сижуй поспешил ухватить его за плечи и усадить обратно, от пронзившей его боли Чэн Фэнтай втянул воздух сквозь зубы – вылитый изнеженный барчук. Шан Сижуй тотчас повел Чэн Фэнтая к камину, где снял с него одежду и принялся осматривать раны. Те, кто владеет боевыми искусствами, разбираются в переломах костей не хуже костоправов. Шан Сижуй быстро и умело проверил, насколько серьезные ушибы получил Чэн Фэнтай, как будто делал это чуть ли не каждый день. Впрочем, Чэн Фэнтай беспрестанно вскрикивал, чем ужасно действовал Шан Сижую на нервы. Наконец тот не выдержал: – Второй господин, осталось у вас хоть немного мужества? Чэн Фэнтай уставился на него во все глаза, и Шан Сижуй поспешил проявить тактичность: – Хорошо-хорошо, кричи, раз так хочется. Однако кричать от боли Чэн Фэнтаю стало уже неловко, и теперь он принялся шипеть. Нечего и говорить, насколько уязвленным он себя чувствовал! Будь он у себя дома, женщины уже бросились бы к нему с жалобными охами да ахами, а друзья при виде его ран потрудились бы сделать вид, что искренне ему сопереживают, пусть на самом деле это было не так. А у этого актера и сердца нет! Чэн Фэнтай спросил его сквозь боль: – Шан-лаобань, скажи правду, этих людей ты послал? Я мозолю тебе глаза, вот ты и решил таким способом от меня избавиться, верно? Шан Сижуй стукнул его кулаком по спине: – Вздор! Чтобы я, захотев тебя отлупить, звал кого-то на подмогу? Да я и сам справлюсь! От удара кулаком Чэн Фэнтай опять вскрикнул, и Шан Сижуй набросил на него одежду. – Обычные синяки, через день-другой сойдут! Поскольку Шан Сижуй отнесся к его ранениям без должного уважения, Чэн Фэнтай решил сам себя пожалеть: – Ты уверен? Или мне стоит все-таки съездить в больницу, сделать рентген? Если нет перелома, отчего так болит? Испустив мучительный стон, Шан Сижуй с презрением и бессилием в голосе бросил: – Не делай из мухи слона! Говорят, этот рентген сжигает кожу с плотью! Правду тебе говорю, волноваться не о чем, завтра позову к тебе мастера туйна[35], он все посмотрит. Он отыскал на кухне несколько стеклянных банок, высыпал хранившиеся в них приправы, выбежал во двор и набрал снега, после чего вернулся. – Приложи туда, где болит, а как отек спадет, я натру тебя лекарственным маслом. Чэн Фэнтай ответил: – Куда ни ткни, везде болит. На это Шан Сижуй ему сказал: – Тогда остается только вырыть в снегу яму и закопать тебя! Чэн Фэнтай вгляделся в его лицо: – Шан-лаобань, отчего мне кажется, будто ты и рад, что меня поколотили? Шан Сижуй и в самом деле испытывал своеобразное удовлетворение – он прочувствовал горячую любовь своих поклонников. На несколько месяцев он ни с того ни с сего покинул сцену, а его не только не забыли, не заменили кем-то другим, напротив, еще и сильно по нему тоскуют, напрочь на нем помешались! Но как можно в таком признаться? Он и самому себе не признавался, что ему это понравилось. Шан Сижуй проговорил с серьезным видом: – Чему мне радоваться? Когда собака кусает, отвечает-то хозяин! Раз на меня рукой махнули – я это так просто не оставлю! Хорошего же ты обо мне мнения! Чэн Фэнтай недовольно цокнул, и Шан Сижуй поспешил сменить тон: – Дождись, покуда я вернусь на сцену, уж я за тебя отплачу. Глава 11 С приходом зимы наступил и день рождения покойного Хоу Юйкуя, они с Шан Сижуем, несмотря на то что относились к разным поколениям, были добрыми друзьями, и Шан Сижуй не мог пропустить такое событие. К тому же чем это не подходящий случай вернуться на сцену? Наверняка и прочие труппы, на время прекратившие выступать, вновь откроют свои двери под этим предлогом. В тот день Шан Сижуй пришел за кулисы труппы «Шуйюнь», чтобы подготовиться к вечеру. Прежде, когда члены труппы проводили с Шан Сижуем дни напролет, они всеми правдами и неправдами пытались обмануть его, водили за нос и дурачили, точно враждовали с ним, однако стоило им расстаться, и актеры ужасно заскучали по своему хозяину! В их памяти всплывали только положительные черты Шан Сижуя, и без него им казалось, что за кулисами поселилась скука. Вот почему, как только Шан Сижуй ступил в гримерку, все бросились к нему и, окружив, начали радостно делиться последними сплетнями. Юань Лань, совсем как она делала в детстве, встала за стулом Шан Сижуя и грудью прижалась к его голове. Глядя ему в лицо с высоты собственного роста, она сердито упрекнула его: – Из-за какой-то совершенно незнакомой тебе девчонки, пусть и трагически погибшей, ты рвешь себе сердце? Грех этот лежит на японцах! А от нас ты попросту отмахнулся, бросил в подвешенном состоянии, не вернись ты обратно, нам впору идти попрошайничать! Шан Сижуй рассмеялся: – Пусть шицзе на меня не наговаривает, пока меня не было, вы неплохо подзаработали, выступая на семейных торжествах! Шицзю воскликнула из угла: – Вы только послушайте, а братец Жуй выучился огрызаться! Юань Лань провела рукой по подбородку Шан Сижуя и спросила: – Кто бреет тебя сейчас? Только взгляни, какой колючий! Когда нанесешь грим, превратишься в баклажан, что штукатуркой посыпали, как в таком виде можно на сцену выходить? Дома этого заметно не было, но стоило Шан Сижую оказаться за кулисами, перед гримировальным столиком с мощными электрическими лампами, как синева на подбородке и верхней губе отчетливо бросилась в глаза. Так что весь день Шан Сижуй был занят тем, что двумя серебряными юанями в качестве пинцета выщипывал волосок за волоском, только и слышно было «тук-тук», это стучали друг об друга монеты. Лишь он один мог вести себя столь дерзко за этими кулисами. Во второй половине дня все уже собрались, а Шан Сижуй все трудился без передышки, «тук-тук, тук-тук», он и собрание проводил, выдергивая щетину, а еще сидел, закинув нога на ногу и склонившись набок, точно бросая вызов всем своим видом. Жэнь У стал теперь секретарем труппы «Шуйюнь», и не было ничего, с чем бы он не справился: и такие важные дела, как переписывание бухгалтерских книг, и всякие мелочи вроде составления афиш – все было ему подвластно. Сейчас же он огласил программу нового сезона: сперва труппа «Шуйюнь» даст два отрывка из «Бичевания принцессы»[36], «Убийство Си в тереме»[37] с участием Шан Сижуя, а затем уже сыграет целиком пьесу «Фениксовая шпилька»[38]. Услышав это, Шан Сижуй криво усмехнулся: – Что за несчастная у меня судьба! Муж если не убьет, то поколотит, вдобавок еще и старая карга на моем пути попадается! Эти слова всех развеселили, а Жэнь У покраснел от смущения: – Виноват, хозяин, об этом я не подумал. Посовещавшись, они решили «Убийство Си в тереме» заменить на «Летящий дракон забавляется с фениксом», а Шан Сижуй добавил: – Передайте управляющему Гу, что Ли Фэн-цзе я сыграю в традиционном китайском театре. Эта полная заигрываний пьеса как нельзя лучше подходила для оживленного традиционного театра. Программу утвердили, и все уже собрались расходиться, но тут слуга вдруг сообщил, что пришли двое японских солдат. Шан Сижуй не желал связываться с японцами, он прекрасно знал, чего ждать от этой солдатни, а потому велел Жэнь У с Жэнь Лю отсчитать денег и передать их японцам, чтобы те ушли прочь. Он наказал им: – Скажите, что меня тут нет, и куда я отправился развлекаться, вы не знаете. За кулисами всех распустили отдыхать, никого, кто бы принимал решения, здесь нет. Если они пришли по делу, пусть обращаются к управляющему Гу. В гримерке тут же сделали вид, что здесь пусто: все позакрывали рты, даже семечки не смели грызть и хлюпать чаем, слышен был лишь стук серебряных юаней, которыми Шан Сижуй продолжал выщипывать волоски. Немного погодя за дверью раздался голос Жэнь Лю, говорил он на повышенных тонах: – Да вы смерти моей хотите! Человеческого языка не понимаете? Куда нам, уличным артистам, сражаться против вас, Императорской армии?[39] Хозяин наш бережет голос, голос бережет, понятно вам? Да! Точно как в ресторане, где чинят кухонный очаг! В театре выступают круглый год, в горле пересыхает, а когда и воздух сухой, никто не выдерживает! Нужно дать голосу передышку в несколько дней, совсем как очагу! Слово «ресторан» вы знаете? Миси![40] Про еду-то вы слышали? Точно! Очаг – это на чем миси и готовите! В гримерке и не знали, смеяться над его речью или плакать, Жэнь Лю точно сценку сяншэн перед японскими солдатами разыгрывал. Шан Сижуй испустил смешок, а про себя подумал: «И чего Жэнь Лю так распалился, это же все равно что играть на цине перед быком!» Вдруг послышался крик Жэнь У: – Эй! Командир! Пользуйтесь словами! Рукам волю не давайте! И спрашивать не нужно было, должно быть, японцам опротивела болтовня острого на язык Жэнь Лю, вот они и распустили руки! Шицзю нахмурилась, и они с Юань Лань переглянулись, собравшись уже выйти и навести порядок. В труппе «Шуйюнь» женщины всегда всем заправляли, они были и поумнее, и посмелее мужчин. В руках нескольких шицзе была судьба целой труппы, и серьезные вопросы, и всякие мелочи – они решали все. Но на сей раз после несчастья, случившегося с урожденной Дун из рода Шан, Шан Сижуй ни за что не мог допустить, чтобы его шицзе попались на глаза японцам. Схватив Шицзю за руку, он оттолкнул ее за свою спину и проговорил: – Сяо Лай, уведи шицзе в уборную, пусть подождут там! Я сам с ними поговорю. Но было уже поздно: пока они решались, ворвались японские солдаты. Впрочем, оружия при них не было, видимо, они состояли на штатских должностях. Завидев Шан Сижуя, они первым делом отдали ему честь, но взглядами принялись ощупывать актрис. От страха у Шан Сижуя кровь в жилах застыла, он грудью бросился на защиту шицзе, не сводя с японских солдат глаз. Мысли лихорадочно крутились у него в голове: если японцы посмеют вдруг дурить, людей здесь предостаточно, а мастеров боевых искусств и того больше, сперва поколотят их до полусмерти, а потом уже будут разговоры разводить! На деле же никаких дурных намерений у японцев не было, просто Юань Лань с Шицзю и прочие актрисы поразили их стройными, грациозными фигурами: одетые посреди зимы в ципао и туфли на каблуках, они казались на полголовы выше японцев, отчего последние почувствовали себя не в своей тарелке. Японский солдат протянул Шан Сижую официальную бумагу, а тот, даже не взглянув, передал ее Жэнь У. Жэнь У скользнул по листу взглядом и настороженно уставился на японцев, что-то зашептав Шан Сижую на ухо. Оккупировав Бэйпин, японцы приказали всем предпринимателям и фирмам возобновить работу, чтобы стабилизировать ситуацию на рынке. Из работников искусства первой оказалась под ударом труппа «Шуйюнь». Шан Сижуй крутил в руках серебряные юани, точно так же прокручивая и мысли в своей голове. Чувствовал он себя так, будто ему плюнули в лицо. Не успел он выстроить логическую цепочку происходящего, как Жэнь У горячо зашептал: – Хозяин, нам никак нельзя соглашаться! Люди впоследствии быстро забудут, по какой причине вы приостановили выступления, зато бросятся обсуждать, почему вы снова начали давать спектакли. Как же мерзко от этого! Шан Сижуй кивнул, решив ни в коем случае не терпеть подобной мерзости, и сказал солдатам: – Я все понял, прошу господ покинуть гримерку. Японские солдаты не унимались: один достал из кармана ручку и потребовал от Шан Сижуя расписаться на бумаге. Бумага эта послужила бы неопровержимым доказательством покорности и подчинения. Шан Сижуй глубоко вздохнул и с ледяным выражением лица бросил им: – Я не умею писать! Тогда японский солдат достал красную штемпельную краску, чтобы взять у Шан Сижуя отпечаток пальца. Как будто не слыша его, тот отвернулся. Людям, не знающим Шан Сижуя, он казался уточненным и несколько неуклюжим, хилым и лишенным физической силы, словно девица. Прикрикнув на Шан Сижуя пару раз, точно на дрессированного пса, солдат схватил его за руку и толкнул в спину, попытавшись прижать его к столу, чтобы поставить отпечаток пальца на бумаге. Шан Сижуй мигом вспыхнул и, не раздумывая, заехал солдату локтем в бок. С японца аж очки слетели от удара. Завидев, что творится, второй солдат громко закричал, схватил первое, что попалось ему под руку, и нацелился Шан Сижую в лоб. Гримерка была тесная и узкая, уворачиваясь от удара, Шан Сижуй задел фарфоровый светильник, и тот с тяжелым стуком повалился на пол. Коли дело дошло уже до рукоприкладства, никого звать на помощь не пришлось, засучив рукава, члены труппы заорали: – Мелкие японские черти! Что творят! Посмели хозяина нашего тронуть! – и бросились к японцам. Кто рвал на бедолагах одежду, кто схватил их за глотки. Разгневанный Жэнь Лю, мастер кулачного боя, вырвался вперед и отвесил несколько ударов, под которыми солдаты взвыли как резаные. С минуты на минуту грянула бы большая беда, Юань Лань с Шицзю, охваченные ужасом, изо всех сил пытались разнять дерущихся, но куда им было против здоровых мужчин? Только волосы на висках у них растрепались. Немного погодя прибежал на шум управляющий Гу и, увидев за кулисами труппы «Шуйюнь» японцев, которых избивали всей толпой, едва не рухнул замертво от страха. Он приказал работникам театра разнять дерущихся, а сам принялся отвешивать японским солдатам почтительные поклоны, всячески перед ними заискивая. Под градом ударов солдаты едва не потеряли сознание, однако сейчас, завидев управляющего Гу, нашли на ком отыграться, вспомнили о своем положении и расхрабрились, лица у них сделались злыми. Один из солдат заявил, что все присутствующие будут арестованы. Разве можно такое допустить! Управляюший Гу с поклоном бросился договариваться о цене, умоляя командиров оказать снисхождение. Однако члены труппы «Шуйюнь», стоя в сторонке, продолжали осыпать японцев бранью, а те не собирались мириться с подобным унижением и готовы были арестовать виновных прямо на месте. Главным зачинщиком, разумеется, они посчитали Шан Сижуя, но стоило им на него взглянуть, как Шан Сижуй хлопнул рукой по столу с выражением лица еще похлеще, чем у них, готовый вцепиться солдатам в глотку. Японские солдаты ткнули в толпу чуть ли не наугад и попали в знакомое лицо: – Ты! Пошли! Жэнь Лю лишился дара речи от ужаса. Пойти с японцами все равно что кожу с себя содрать наживую, вернуться от них практически невозможно! Как бы Жэнь Лю ни уговаривали, идти он решительно отказывался, с рыданиями звал на помощь матушку с батюшкой, а еще то хватался за управляющего Гу, то прятался за Шан Сижуя, в общем, шум поднял страшный. И тут в двери гримерки лениво постучали – это оказался Ду Ци. – Отец прийти еще не успел, а вы уже за красные конверты драку устроили! Все за кулисами замерли и обернулись на его голос. Рядом с Ду Ци стоял еще один человек, с низко надвинутой шляпой и в очках, шарф он обмотал вокруг шеи. Ду Ци и сказать ничего не успел, а человек этот уже шагнул вперед, к японцам. Это был Сюэ Чжичэн. Он предъявил солдатам какую-то бумажку, тихим голосом принявшись что-то объяснять, причем говорил так быстро, точно боялся, что кто-то может их подслушать. Японские солдаты внимали ему, ужасно пристыженные, затем поправили форму, отдали Сюэ Чжичэну честь, покивали да вдобавок отвесили глубокие почтительные поклоны, согнувшись чуть ли не на девяносто градусов. Не сказав больше ни слова, они ушли. После того как они удалились, все в изумлении уставились на Сюэ Чжичэна, а тот прочистил горло, будто собрался заговорить о чем-то щекотливом, и с краской стыда на лице объяснил: – Не такое уж большое это дело, такую бумагу вручают каждому, кто приостановил деятельность, она не направлена конкретно против Шан-лаобаня. Юань Лань бросила на Сюэ Чжичэна кокетливый взгляд и с улыбкой поклонилась: – А слова почтенного японского господина, судя по всему, имеют вес! Уж затрудним вас просьбой: донесите Императорской армии, что в нашем «грушевом саду» пышнее всех цветет слава труппы «Жунчунь» и стоящей за ней семьи Цзян и прекратить давать спектакли предложили именно они. А ведь если старший брат наставника не выступает, разве можно племяннику лезть впереди него? Нехорошо нарушать порядок старшинства в роду! Сюэ Чжичэн закивал с серьезным видом, запоминая ее слова. Ду Ци же времени не терял, поправлял Шан Сижую украшения на голове и театральный наряд, говоря ему: – Слышал от детишек, что ты сегодня явишься за кулисы, вот тебя и поймали! Покончил с делами? Если да, пошли с нами! Пойдем слушать оперу! Шан Сижуй отозвался согласием и кинул Жэнь Лю те два серебряных юаня, которыми выщипывал себе волоски. Даже не повернув головы, он проговорил на ходу: – Приходи-ка в себя! Монеты угодили Жэнь Лю прямиком в ладонь, и он, с сияющим от радости лицом, крикнул Шан Сижую в спину: – Благодарю хозяина труппы за награду! На сей раз Сюэ Чжичэн не был так словоохотлив, как во время их прошлого совместного просмотра оперы, он хоть и обратил все внимание на сцену, однако из-за заурядности пьесы его сосредоточенность больше походила на угрюмость, Шан Сижуй заговаривал с ним, а тот как будто и не слышал. Ду Ци толкнул его локтем и холодно проговорил: – Мы позвали тебя развеяться, а ты в присутствии Шан-лаобаня сидишь с таким лицом? Объятый страхом Сюэ Чжичэн тут же принялся кивать Шан Сижую, выражая совершенное согласие со словами Ду Ци, но стоило ему отвернуться, как он опять замолчал, ничуть не походя на себя прежнего. Только за ужином в ресторане, когда они сели в небольшом кабинете, Сюэ Чжичэну волей-неволей пришлось снять шарф со шляпой. Лицо его внушало ужас: обе щеки в синяках, уголки рта разбиты. Опираясь на свой многолетний опыт в боевых искусствах, Шан Сижуй определил, что Сюэ Чжичэну досталось не меньше десяти пощечин. Не сдержавшись, Шан Сижуй в ужасе взглянул на Ду Ци, однако на лице последнего читалось лишь сочувствие. Прикрыв лицо руками, Сюэ Чжичэн бросил на Шан Сижуя сверкающий взор: – Только выставил себя на посмешище перед Шан-лаобанем! Нельзя мне было с таким лицом показываться друзьям, ай! Шан Сижуй вмиг посерьезнел: – Что у тебя стряслось? Расскажи мне, я тотчас все улажу! Ду Ци только отмахнулся от него: – Не суй сюда свой нос, это дела семейные, старший брат поколотил младшего. Услышав эти слова, Шан Сижуй закивал, издал глубокомысленное «А-а!» и понимающе проговорил: – Когда старший брат бьет младшего, ничего позорного, разумеется, в этом нет. Судя по всему, ему самому нередко доставалось в детстве от старших братьев. Сюэ Чжичэн увлекался китайским театром и поэзией, основной же его деятельностью была энтомология. Все трое зарабатывали на жизнь чем-то эфемерным и столь же осязаемым, как цветы в зеркале или луна на воде, они были далеки от реальности и обычно говорили о чем угодно, но не о политике. Однако положение в стране нынче сложилось тяжелое, к тому же Сюэ Чжичэн был японцем, и, выпив немного, они так или иначе, но подобрались к разговору о происходящем. Ду Ци рассказал о постоянных обысках, с которыми японские солдаты наведываются в театры, о том, что, когда труппы выезжают со спектаклями за город, от них требуют показать содержимое сундуков. А разве можно хватать то, что лежит в сундуках у актеров? Каждая вещица в них требует бережного обращения! Причем просто пооткрывать сундуки – этого японцам мало, они вдобавок переворачивают их содержимое вверх дном. Ван Сяопину, Ван-лаобаню, это ужасно не понравилось, он как-то посмел поспорить с японцами, так они мигом его отметелили, до сих пор лежит. Ду Ци искренне считал Сюэ Чжичэна своим другом, но от упреков, таившихся в его словах, никуда было не деться: говоря о японцах, он все время называл их «вы». Шан Сижуй, будучи не столь близок с Сюэ Чжичэном, не стал укорять его вслед за Ду Ци, а, опустив взгляд в тарелку, продолжил молча есть, не чувствуя даже вкуса еды. Если бы Сюэ Чжичэн не заглянул к ним сегодня так удачно, наткнувшись на японских солдат, непонятно, как они разгребали бы этот хаос, воцарившейся за кулисами. Вот она, смена династий во всей красе: только знатные покровители труппы «Шуйюнь» разбежались кто куда, как двое яйцеголовых солдатиков посмели ворваться в театр и поднять там страшный шум. Так что в словах Ду Ци нет ничего удивительного. Пока не настанет критический момент, людям непросто осознать неразрывную связь между честью и бесчестием целого государства и их собственным. Актеры же, представители низкой профессии, ощутили эту связь острее прочих. Шан Сижуй, подвергшийся несправедливому обращению, не успел ничего и сказать по этому поводу, как Сюэ Чжичэн издал вопль и, ничком бросившись на стол грудью, горько разрыдался! Снова и снова он просил у них прощения, клял самого себя. Ду Ци с Шан Сижуем в изумлении переглянулись, им стало неловко, и Ду Ци хлопнул Сюэ Чжичэна по плечу со словами: – Да я ведь не в упрек тебе все это говорил… Ох, ладно, три штрафных с меня! Он опрокинул три рюмки, но Сюэ Чжичэна это не успокоило, он продолжил лить слезы, да еще, как назло, заладил, что ему и жить расхотелось, лучше уж умереть, а потом взял да принялся кричать что-то на французском! Шан Сижуй скривил губы, указывая на него: – Это он напился так? Что говорит? Ду Ци все жевал: – Напился. Теперь стихи читает. Шан Сижуй спросил: – Что еще за стихи? Прислушавшись, Ду Ци принялся переводить: – Я полюбил нагих веков воспоминания… когда ласкало солнце их лобки… она кормила бурыми сосками… вселенную… У Шан Сижуя от испуга краска отлила от лица, он замахал руками, силясь прервать Ду Ци: – Хватит же, замолчите скорее, молодой господин Ци! Какие же эти японцы распущенные! Ду Ци взглянул на него мельком. – Это французское стихотворение![41] Шан Сижую это было неважно, он подался всем телом к Сюэ Чжичэну и зацокал: – Вот те на! Он еще вздумал Небесного владыку грудью кормить! Вот это замашки у него! Спутники его напились до беспамятства, и Шан Сижуй сбросил с себя маску человека культурного и воспитанного, принявшись болтать первое, что в голову взбредет. Ду Ци расхохотался во весь голос, обеими руками схватил его за щеки и расцеловал. Друзья обнялись крепко-крепко, точно медом их намазали, от выпитого у них кружилась голова. Днем за кулисами один из японских солдат поцарапал тыльную сторону руки Шан Сижуя, и теперь рана алела, точно по ладони его мазнули кармином. Ду Ци взял его за руку и проговорил: – Братец Жуй, нечего нам терпеть несправедливость от этих проклятых япошек! Я забираю тебя с собой в Америку! Шан Сижуй покачал головой: – Не поеду, я во Францию хочу, как послушал сейчас, так французская речь напомнила мне шаньдунский диалект, легко будет выучиться. Он взглянул на Сюэ Чжичэна, и Ду Ци мигом плюнул в его сторону: – Чушь какая! Что он ни скажи, все на шаньдунский диалект будет смахивать! – А затем добавил: – Ну хорошо, значит, во Францию, у меня там есть вилла на берегу моря. Тут Шан Сижуй засомневался: – Во Франции нет Бродвея. На это Ду Ци ответил ему: – Так Бродвей есть в Америке. – Но в Америке нет Сяншаня[42], нет Тяньцяо, нет театра Чжэнъицы[43], и терема Гуандэлоу[44] там тоже нет… Шан Сижуй бормотал все это Ду Ци на ухо, в шепоте его сквозила горечь, и Ду Ци тоже невольно загрустил. По дороге домой их растрясло в машине, и хмель еще сильнее ударил в голову. Держась за дверцу автомобиля, Шан Сижуй постоял немного на заснеженной земле, прежде чем вошел внутрь. В доме мастер туйна как раз разминал Чэн Фэнтаю спину, а тот лежал на кровати и разговаривал по телефону: – Никак не смогу прийти, спину повредил, болит теперь… Мать твою! Поговорим об этом позже! Сперва отвезите Цзыцин в гостиницу, в целости и невредимости! Как только этот дурачок увидит старшую сестру, мигом посмирнеет! – Повесив трубку, он объяснил все Шан Сижую: – Шэн Цзыюнь, эта сволочь, учебу закончил, а в Шанхай так и не вернулся, вот старшая сестра и приехала его ловить. Шан Сижуй никак на это не отреагировал. Чэн Фэнтай продолжил беседовать с мастером туйна, тот, добродушно рассмеявшись, сказал: – Второй господин Чэн мне не верит? Травма у вас пустяковая! В том году в Шанхае, когда Сюэ-лаобань исполнял переворот «саньчжан бань» в театре Тяньчань, одна из зрительниц, что сидела в ложе, совсем приличий не знала! Кидала в него подарки как ни попадя, он аж испугался! А одним броском и вовсе плечо ему повредила! Чэн Фэнтай изумился: – Ох! И что потом? – А потом я примчался в Шанхай и мигом его вылечил! Если после вашей травмы будут какие-то осложнения, найдите меня и смело разбейте мою вывеску! Договорились? Шан Сижуй уселся напротив них и, посмотрев на все это, вдруг поднялся и, не говоря ни слова, засунул свои заледеневшие руки Чэн Фэнтаю под воротник. Чэн Фэнтая словно электрическим током пронзило, он мигом подскочил, да еще так ловко, будто обезьянка. Шан Сижуй обратился к мастеру туйна: – У него просто мнительность разыгралась! Уж простите, что пришлось вам побегать из-за нас. Мастер туйна улыбнулся во весь рот, смиренно принял плату за лечение, а затем взглянул в лицо Шан Сижую и неторопливо проговорил: – Шан-лаобань хоть и пил подогретое вино, а руки все равно ледяные… Как бы легкие не повредили, согрейтесь как следует! Он попрощался и ушел. Чэн Фэнтай набросил халат и, шаркая тапочками, подошел к Шан Сижую и взял его за руку: – Скоро ведь открытие сезона! Как ты можешь пить?! Чэн Фэнтай сжал Шан Сижую руку, и порез заныл еще больше, однако виду тот не подал, опасаясь расспросов. Шан Сижуй выдернул ладонь и велел Сяо Лай принести стакан с уксусом, разбавленным водой, чтобы протрезветь. Чэн Фэнтай высказал еще одно критическое замечание: – Разве ты не говорил, что уксус вредит голосовым связкам? Пить надо мед! Однако отдать распоряжение Сяо Лай он не решился, так что пришлось ему самому идти размешивать для Шан Сижуя медовую воду. Пока Чэн Фэнтай нес мед, Шан Сижуй, улучив свободную минутку, успел рухнуть на диван и задремать. Когда он сквозь сон разомкнул глаза, медовый напиток успел уже остыть, а Чэн Фэнтай обрабатывал его руку лосьоном «Меркурохром»[45]. Шан Сижуй лежал тихонько, полузакрыв от усталости глаза и наблюдая за действиями Чэн Фэнтая. Чэн Фэнтай делал все на редкость тщательно, словно проводил хирургическую операцию: были у него щипцы, и ватными тампонами он нанес раствор в два слоя, а сверху приклеил пластырь. Осипшим голосом Шан Сижуй проговорил: – Если ко дню моего выхода на сцену эта гадость не смоется, я тебя поколочу. Он заговорил так неожиданно, что Чэн Фэнтай даже испугался, после чего сказал смиренно: – За добро мне добром не желают платить! Сам знаешь, что тебе надо на сцену, и при этом напился и выглядишь точно кот, что мяты нанюхался. А ну в кровать и спать! Шан Сижуй послушно отправился в постель, накрылся одеялом и глухо изрек: – На мое выступление в театре ты прийти обязан. Чэн Фэнтай тихонько рассмеялся: – Где бы ты ни выступал, я всюду приду. Шан Сижуй снова заснул. Уж такой Шан Сижуй был человек, главным его достоинством являлось большое сердце. В «грушевом саду» унижений хватало с избытком и без широты душевной долго не проживешь. Проснувшись следующим утром, Шан Сижуй почти уже и позабыл о стычке с японскими солдатами, ну а спроси его в день спектакля, зачем японцы приходили в театр, он и не вспомнил бы! Да и за кулисами никто об этом не упоминал, все бурлило, точно в котле с кашей, каждый был занят подготовкой собственного костюма. Облокотившись на гримировальный столик, Чэн Фэнтай глядел на Шан Сижуя, который надевал повязку под накладные волосы, не забывая при этом мешаться и болтать без конца: – И что за место ты мне дал! В первых рядах, да еще с самого краю! Нет уж, я туда не сяду! Шумно там! И половины сцены не видно! Шан Сижуй, которому приходилось держать голову прямо, покосился на него: – Говорят тебе, что ты в театре ничего не понимаешь, а ты еще этого не признаешь! Только и знаешь, что таскаться за Фань Лянем – тоже мне любитель – по ложам на втором ярусе! Главное – показать всем, что деньги у вас имеются! А ведь это называется дверью, которую и за тысячу золотых не купить, через нее артист уходит со сцены! Знаешь ты про такую дверь? Чэн Фэнтай и в самом деле такого выражения не слышал. «Пожилые и за тысячу золотых стройность не купят» – такое выражение он знал, а вот про дверь слышал впервые. Он усмехнулся: – Просто билеты все разобрали, вот ты и решил меня надуть, верно? А я ведь сегодня не один, а с гостями! Тут в разговор вмешалась Юань Лань: – Это правда, второй господин, место у двери, что ведет к выходу со сцены, актеры всегда оставляют для своих! Однако Чэн Фэнтай не очень-то ей поверил. За кулисами начали готовиться к выходу на сцену, и всех посторонних погнали прочь, не миновала эта участь и Чэн Фэнтая. Пока тот не успел покинуть гримерку, Шан Сижуй нарочно окликнул его и приказал «навострить уши и внимательно слушать пьесу». Пообещав в точности исполнить его наказ, Чэн Фэнтай удалился. За столиком у той самой злополучной двери сидели Фань Лянь с Шэн Цзыюнем и Шэн Цзыцин, его старшей сестрой, и оживленно беседовали. При виде Чэн Фэнтая улыбка сошла с лица Шэн Цзыюня; с момента их последней встречи в Шанхае он избегал второго господина Чэна, вроде и злился на него, но дать волю гневу не смел. После окончания учебы остаться в общежитии ему не позволили, что уж говорить о том, чтобы расквартироваться в доме семьи Чэн? Вместе с одногруппниками он снял где-то на стороне убогое жилище и теперь перебивался написанием черновиков для газет и подачками от родителей. Родные сперва наседали на него, настаивая на возвращении в Шанхай, но, когда город оккупировали, отстали от непутевого сына. Едва взглянув на Шэн Цзыюня, Чэн Фэнтай понял, что за жалкие, недостойные того, чтобы о них говорили, чувства тот питает к Шан Сижую. Всерьез он его не воспринимал. А вот с Шэн Цзыцин, напротив, был очень близок и даже звал ее старшей сестрицей Цзыцин. Шэн Цзыцин была родной старшей сестрой Шэн Цзые, его старого товарища по университету. Несколько лет она провела за границей, отложив замужество ради учебы, и до сих пор была одна. В последнее время стали поговаривать, что их отец сильно сдал, и жизнь Шэн Цзыцин в родительском доме стала еще тяжелее. В семьях старого образца ведь как заведено: когда дело доходит до наследства, незамужняя дочь получает долю наравне с сыновьями. Старая госпожа и супруга Шэн души не чаяли в сыновьях и очень боялись, что, если часть состояния уйдет дочери, будущий зять приберет деньги к рукам, а потому дружно вставляли Шэн Цзыцин палки в колеса, всячески принуждая ее немедленно выйти замуж. Дома Шэн Цзыцин задыхалась, вот и решила бежать в Бэйпин якобы для того, чтобы вернуть брата в Шанхай. На самом же деле ни сестра, ни брат никуда возвращаться не собирались. Обо всем этом Чэн Фэнтай прекрасно знал, но виду, разумеется, не подавал. Шэн Цзыцин также не выказывала грусти, болтала и шутила с Чэн Фэнтаем и братом как обычно. Заключительным номером, с которым Шан Сижуй выходил на сцену, был «Летающий дракон забавляется с фениксом»[46], где император Чжэндэ, путешествуя инкогнито, завел роман с девицей Ли Фэн-цзе. Имя Шан Сижуя гремело по всей стране, так что представлять его Шэн Цзыцин не пришлось. Она сказала с улыбкой: – В прошлом году, когда Шан-лаобань приезжал в Шанхай, цены на его спектакли взлетели до небес, за один билет просили как за швейцарские часы, и то билетов не хватило на всех. Матушке с тетушками пришлось немало потрудиться, чтобы увидеть его на сцене. Стоило Шэн Цзыцин заговорить о своей бесчувственной матери, как улыбка ее помрачнела. Фань Лянь поспешил подхватить разговор: – Да что там говорить о гастролях в Шанхае, даже в Бэйпине билетов не достать! Сейчас ведь и труппы «Жунчунь» с «Юньси» снова начали выступать, уж, казалось бы, в мире оперы места хватит всем! И все равно достать билеты на Шан-лаобаня – задачка не из простых. Мы все сидим здесь сегодня благодаря удаче моего зятя! Шэн Цзыцинь изумилась: – Фэнтай знаком с Шан-лаобанем? Чэн Фэнтай с улыбкой взглянул исподлобья на Фань Ляня, во взоре его таилось предупреждение. Фань Лянь не посмел больше болтать, а тут уже и спектакль начался. Шан Сижуй, успевший отдохнуть за те дни, что не выступал, блистал на сцене ярче прежнего, энергия его так и била ключом. Зрители это почувствовали: стоило Шан Сижую принять картинную позу, как зал заклокотал, с криками «браво!» полетели на сцену подарки. Шэн Цзыцин такого еще не видала, сказала что-то, но Фань Лянь ее не услышал. Тогда она крикнула во весь голос: – Зрители ужасно шумят! Фань Лянь наклонился прямо к ее уху: – Потому что все сильно по нему соскучились. Подожди, пока он заговорит! И в самом деле, стоило Шан Сижую произнести первые слова, как зрители потихоньку умолкли. В пьесе «Летающий дракон забавляется с фениксом» диалогов в избытке. Да и Юань Сяоди восхищенно повторял, что за разговорный диалог в исполнении Шан Сижуя готов выложить тысячу лянов, а еще четыре отдаст, чтобы послушать его пение. Только в зале стихло, как со сцены полилась речь Шан Сижуя, свистящие согласные в его исполнении звучали особенно выразительно. Дурная пьеса зрителей усыпляет, хорошая же пьянит, и сейчас у всех в зале от хмеля кружилась голова. Шан Сижуй наказал ведь Чэн Фэнтаю навострить уши и слушать хорошенько, вот Чэн Фэнтай и не смел отвлекаться, даже болтать перестал, только глядел все на сцену, да с таким серьезным видом, будто на уроке находился. На сцене же император Чжэндэ спрашивал у Шан Сижуя: – Неужто в Мэйлунчжэне, поселке этом, совсем вина с закуской не сыскать? А Шан Сижуй: – Вина с закусками имеется у нас три вида. Император Чжэндэ: – И что это за три вида? Шан Сижуй: – Самые лучшие, заурядные и дурные. Император Чжэндэ: – Что за самые лучшие? Шан Сижуй: – Самые лучшие вина и закуски предназначены лишь для Чэн Фэнтая, второго господина Чэна. Люди в зале, только что пребывавшие в пьяном сне, мигом пробудились. Чэн Фэнтай вздрогнул, ему почудилось, что назвали его имя. Он и поверить не смел, что это возможно, пока не заметил на себе изумленные взгляды Фань Ляня с Шэн Цзыюнем, те уставились на него так пристально, точно злого духа увидали. Прочие же зрители загалдели: кто расслышал названное со сцены имя, мигом поменялся в лице, ну а кто не расслышал, тех просветили первые. Никто уже не следил за ходом спектакля, мысли всех присутствующих устремились к Чэн Фэнтаю, второму господину Чэну, чье имя сорвалось с уст Шан Сижуя. Шепотки пронеслись по залу мелкими капельками дождя, страшное волнение накрыло всех. Шан Сижуй и сам догадывался, чем заканчиваются подобные фокусы на сцене: сам себе яму вырыл, сам ее и закапывай, ему стоило немалых сил хоть как-то вытянуть испорченную им же постановку. Шэн Цзыюнь впился взглядом в Чэн Фэнтая, лицо его приобрело пепельный оттенок: – Это ты его заставил? Шэн Цзыцин прикрикнула на него: – Не смей так говорить со вторым братом! Но Шэн Цзыюнь, глотая слезы, заорал на Чэн Фэнтая, излив в этом крике всю скопившуюся скорбь: – Я знал это! Ты погубишь Сижуя! Поднять на Чэн Фэнтая руку он не решился, лишь смахнул со стола пару чашек и бросился прочь. Ну что за ребенок, ужасный трус! Как что не по его, злится он или же раздражен, только и знает что бежать, а о матери, оставленной на растерзание тигру, даже не подумает. Шэн Цзыцин поспешно извинилась: – Сама не знаю, что с ним, пойду поговорю. Фэнтай, встретимся в другой день. – И она побежала за Шэн Цзыюнем. Молодая женщина с большим трудом продиралась через бурлящую толпу, заполонившую традиционный китайский театр. Чэн Фэнтай хотел было проводить ее, но Фань Лянь его остановил. Он похлопал Чэн Фэнтая по плечу, покачал головой, притопнул с таким видом, словно он то ли готов пасть ниц, то ли в ужасе бежать. Казалось, если он примется отбивать Чэн Фэнтаю земные поклоны, ему полегчает. Наконец Фань Лянь выдавил из себя: – Зять, когда ты в том году вернулся целехенек из логова бандитов, тогда я не готов был кланяться тебе, сегодня же я сдаюсь! Правда! – Он указал на сцену: – Разве можешь ты быть обычным человеком, если ради тебя он испортил пьесу! Зять, с такими способностями управлять людьми тебе по силам и Поднебесную завоевать! – С этими словами он сложил руки в малом поклоне и продекламировал, словно сам выступал на сцене: – Прошу государя проявить терпение! Ничтожный лишь догонит тех… – Тут никакого подходящего слова ему на ум не пришло, и, замолкнув, он отправился вслед за Шэн Цзыцин. Чэн Фэнтая он оставил в совершенном смятении. Он вспомнил, как Шан Сижуй сказал, будто отплатит за него, так вот какой монетой он решил это сделать! Шан Сижуй подготовил для него пир с лучшими яствами, ни чуточки не таясь, и слава об этом пире прогремит теперь на всю Поднебесную. Да после такого страстные театралы места себя не найдут от ярости! Чэн Фэнтай, хоть и чувствовал себя польщенным, противиться изумлению, перемешанному со страхом, был не в силах и оставшуюся часть пьесы слушал точно во сне. Занавес опустился, и он направился за кулисы, однако кое-кто его опередил. Этот пир, на который Ду Ци не пригласили, встал ему поперек горла, скрестив руки на груди, он бросался насмешками в адрес Шан Сижуя, уверял, что тот все равно что «в чан с тушью нырнул», «рано или поздно кто-нибудь да плеснет ему в лицо азотной кислотой», и голос его гремел на все закулисье. Шан Сижуй, делая вид, что не слышит его, снимал грим и переодевался. Страшно разгневавшись, Ду Ци со всей дури пнул барабан, да так, что тот порвался, выбежал за двери – и налетел прямиком на Чэн Фэнтая. Ду Ци впился в него ненавидящим взглядом, точно хотел убить прямо на месте. Эти двое не ладили, но обычно ограничивались тем, что игнорировали друг друга, предпочитая не обращать внимания на недруга, все-таки их связывали родственные узы, и до открытой вражды пока что не доходило. Сегодня же Ду Ци, будучи в припадке гнева, не мог сдержаться. Однако Чэн Фэнтай не захотел ввязываться в драку, отступил в сторону, чтобы дать Ду Ци пройти. Ду Ци сделал пару шагов, резко обернулся и со злобным видом сплюнул на пол. Ню Байвэнь же, завидев Чэн Фэнтая, остался верен своей прежней учтивости, ничего лишнего говорить не стал, а, поприветствовав его, продолжил разговор с Шан Сижуем: – В честь дня рождения почившего Лао Хоу три дня подряд будут давать большие постановки, ты ведь исполнишь что-то из амплуа дань? – С этими словами он вытащил из рукава карточку с программой спектаклей: там были записаны «Сломанный мост»[47], «Собрание стихов», «Бичевание принцессы» и сцена с барабанами из «Битвы за Цзиньшань». «Собрание стихов» было уже вычеркнуто красным, а рядом приписали иероглиф Цзян. Настороженно поглядывая на Шан Сижуя, Ню Байвэнь тихим голосом сказал: – По правилам, труппа «Жунчунь» выбирает первой. Шан Сижуй кивнул: – И почему в этом году женских ролей совсем мало? «Бичевание принцессы» исполняли на днях, а актеры не очень-то любят исполнять пьесы, интерес к которым уже поостыл; «Сломанный мост» был для Шан Сижуя табу, оставалась лишь «Битва за Цзиньшань». Той же самой кисточкой для киновари, которой он наносил грим, Шан Сижуй поставил росчерк напротив названия пьесы, а сбоку приписал иероглиф Шан. Ню Байвэнь сказал с улыбкой: – Хорошо! Ты тогда готовься, а я пойду дальше. Он просушил тушь, сложил бумажку и убрал обратно в рукав. Вдруг вспомнив о чем-то, Ню Байвэнь с крайне озадаченным видом, чуть ли не заикаясь, добавил: – Шан-лаобань, кое-что еще. Ты ведь и сам знаешь, какой у старика Хоу при жизни был нрав, в день спектакля не должны мы… Да? Шан-лаобань! Такого нам ни за что нельзя! Ню Байвэня напугала его сегодняшняя выходка. У Шан Сижуя лопнуло терпение, и он раздраженно обронил: – Знаю-знаю, все исполню как полагается, по либретто! Шисюн, не стану тебя задерживать! Ню Байвэнь ушел, и в гримерке повисла странная атмосфера, обалдевшие ребятишки глазели на Шан Сижуя. Он учил их строго соблюдать правила: никаких заигрываний с публикой, никаких отступлений от либретто, все должно быть благопристойно. А сам-то что вытворяет! Разве можно выкидывать на сцене подобные шуточки? Шан Сижуй и сам понимал, что ему следует объясниться. Он прочистил горло и, взглянув на молодежь в зеркало гримерного столика, сказал: – Есть вещи, которые мне дозволены, а вам нет. Будете выступать по тексту как миленькие! Услышали меня? Вот и все его объяснение, которое ребятишки вынуждены были принять. По пути домой Чэн Фэнтай наконец остался с Шан Сижуем наедине, и ему предоставилась возможность сказать, как глубоко он тронут. Однако Шан Сижуй не дал ему даже рта раскрыть, первым делом ткнул Чэн Фэнтая в живот и выкрикнул: – Не желаю об этом говорить! Хоть слово скажешь, и я пожалею! Чэн Фэнтай нисколько не обиделся, потирая живот, сказал со смехом: – Шан-лаобань за меня заступился, хочу только поблагодарить Шан-лаобаня. И Шан Сижуй не нашел что возразить. Глава 12 Начальник комиссариата полиции Бэйпина господин Чжоу как-то сказал, что, когда они сталкиваются с особенно заковыристым делом, поистине неразрешимым, а простой народ готов уже взорваться, чуть ли не на улицы высыпать, самый лучший способ – попросить Шан Сижуя о помощи. Пусть выкинет что-нибудь эдакое на сцене: выдаст какую-нибудь шуточку на злободневную тему, а может, сплетню о личной жизни подбросит, тогда наутро весь Бэйпин будет обсуждать одного лишь Шан Сижуя, а о скользком деле никто уже и не вспомнит. Разумеется, это была всего лишь шутка, но она ясно демонстрировала величие Шан Сижуя. Пир Чэн Фэнтая также удостоился оживленных пересудов за последние несколько дней, страстные театралы на пару с желтыми газетенками раскопали о его прошлом все, что могли, и явили это миру. Дотянулись их руки и до семьи Фань с командующим Цао. Придавленным войной людям жилось тяжело, как никогда прежде они нуждались в развлечениях, а в Бэйпине местом, даровавшим жителям города радость, испокон веков была пекинская опера. Даже сам Шан Сижуй не ожидал, что на сей раз слухи обретут такой масштаб и разойдутся по всему городу. Что говорить о репортерах, крутившихся вокруг его дома, даже Чача-эр подверглась допросам одноклассниц в школе. Чэн Фэнтай не раз требовал от Шан Сижуя, чтобы тот пресек слухи, а тот не торопился что-либо предпринимать, лишь ответил: – Скоро день рождения почившего Лао Хоу, появятся новые темы для пересудов, они и прекратят перемывать косточки. В день рождения почившего Хоу Юйкуя, только Чэн Фэнтай с Шан Сижуем отобедали, как прибежал слуга из семьи Чэн и сообщил, что старшая барышня немедленно просит его вернуться домой: к ним пришли японцы. Чэн Фэнтай ни за что не поверил бы, что японцы, надеясь на отступничество командующего Цао перед боем, стали бы врываться в дом к его семье, чтобы всех перебить и спалить дотла, и все же на душе у него сделалось неспокойно. Торопливо обернув вокруг шеи шарф и натянув шляпу, он наказал Шан Сижую: – Хорошенько играй вечером, я только взгляну, что там творится, и, если успею, обязательно приду посмотреть. Шан Сижуй прекрасно понимал, в какие моменты лучше не спорить, вот и не осмелился его останавливать, лишь сказал: – Приходи пораньше! Ты ведь еще не слышал, как я бью в барабаны! Такое нечасто бывает! Кивнув, Чэн Фэнтай ушел. Семью Чэн в самом деле навестил японец – капитан второго ранга, представившийся Сакатой. Белоликий и низкорослый, он сидел в компании Чэн Мэйсинь и второй госпожи, попивая чай. На протяжении многих лет японцы то и дело атаковали крепость семьи Фань, наконец, будучи не в силах противиться их вторжению, вся семья перебралась в Бэйпин. Вторая госпожа, у которой накопилось немало претензий к японцам, все же вышла встретить гостей, и все ради того, чтобы самой за ними присмотреть. Она никак не могла позволить этим алчным волкам с дурной славой, тянущейся за ними, творить безрассудства в ее доме. За столом она почти не говорила, отдав общение с гостем на откуп Чэн Мэйсинь. Чэн Мэйсинь же, напротив, рассыпалась перед Сакатой в любезностях, говорила не замолкая: как ей хотелось бы хоть одним глазком взглянуть на храм Кинкаку-дзи[48], что, когда они жили в Пинъяне, у третьей барышни была японская гувернантка, необычайно одаренная, она и рисовала, и музицировала, и готовить умела, а еще сшила для матери с дочерью кимоно и причесала им волосы на японский манер. Когда же гувернантка вернулась на родину, то прислала из Японии несколько отрезов нисидзин-ори[49]. Мать с дочерью, не разобравшись, что за богатство им досталось, пустили всю ткань на туфельки, которые раздали родным и друзьям. Чэн Мэйсинь как могла намекала на прояпонские настроения семьи Цао. Саката только улыбался в ответ. И тут посреди разговора, смеясь, с видом бравым и уверенным в комнату вошел Чэн Фэнтай. Трость свою он вручил слуге, пальто сбросил, как будто только вернулся с прогулки домой, и сказал: – Ну что за неучтивость к дорогому гостю! Долго же вам пришлось меня ждать! Завидев мужа, вторая госпожа тотчас испытала огромное облегчение, у нее камень с души упал. Чэн Фэнтай взглянул на нее с улыбкой, но она осталась безучастна, опустила взгляд, не ответив на приветствие, и позвала служанку, чтобы та дала ей прикурить. Чэн Мэйсинь представила их друг другу, и Чэн Фэнтай с Сакатой принялись беседовать. Ничего путного, впрочем, из этой беседы не вышло: быть может, оттого, что Саката плохо владел китайским, рот он открывал редко, а если и заговаривал, то много не говорил. На протяжении всей беседы он глаз не сводил с Чэн Фэнтая, не потрудившись, впрочем, объяснить цель своего прихода. Так и сидел с каменным выражением лица, точно поджидая, когда Чэн Фэнтай наконец выставит себя дураком. У Чэн Фэнтая заканчивалось уже терпение, он взглянул на Чэн Мэйсинь – та дала ему глазами знак, чтобы он успокоился, хотя и сама не понимала, с какой целью заявился этот японец. Наконец Чэн Фэнтай предложил Сакате прогуляться по саду. Зимой ничего в саду не цветет, снег тоже не выпал – на что там любоваться? В тягостном молчании они сделали круг, Чэн Фэнтай указал на иероглиф шоу, пожелание долголетия, высеченный на декоративной каменной горке. – Этот иероглиф император Цяньлун[50] посвятил своему дядюшке. – Затем указал на колодец, продолжая знакомить Сакату с садом: – А в этом колодце княгиня Ци покончила с собой. Саката кивнул, нисколько не тронутый трагической историей, а Чэн Фэнтай продолжил говорить не замолкая. Обычно Чэн Фэнтай каждому, кто приходил к ним в дом, устраивал экскурсию по этому саду – и хозяин доволен, и гость узнает что-то новенькое, а там уже и состояние, отданное за усадьбу, не кажется потраченным впустую. Однако сегодня к нему наведался гость, который в подобных тонкостях не разбирался, и Чэн Фэнтай, в душе закатив глаза, с трудом натянул маску доброжелательности. Осмотрев сад, они дошли до маленького павильона у воды, на полках которого красовались всевозможные старинные вещицы, и тут Саката остановился. Чэн Мэйсинь махнула служанке, чтобы та подала чай с закусками да растопила жаровню, уселась в павильоне и спросила с улыбкой: – Господину Сакате нравится китайский антиквариат? Саката едва ей улыбнулся и повернул голову к расписной вазе, стоявшей на полке. На фоне пустынного, мрачного пейзажа эта цветочная ваза больше прочих бросалась в глаза. Чэн Фэнтай снял ее с полки и сказал: – Это ваза времен императора Канси[51], на ней стоит марка, что изготовлена она по высочайшему повелению, а такой необычный цвет получился из-за добавления при обжиге драгоценной каменной крошки. До наших дней таких почти не сохранилось! Саката взял вазу и принялся рассматривать ее в солнечных лучах – в глазурной росписи мерцали крошечные звездочки. Увидев, что Саката не в силах выпустить вазу из рук, Чэн Мэйсинь принялась отчаянно подавать брату знаки глазами. Чэн Фэнтай прекрасно понял ее намеки, но упорно притворялся, будто ничего не замечает. Всякий китаец, в груди у которого еще теплилось чувство собственного достоинства, сейчас испытывал к японцам лишь отвращение. Под гнетом обстоятельств Чэн Фэнтай вынужден был принимать их у себя дома, заискивающе им улыбаться, что уже свидетельствовало о понимании им расстановки сил. Но вот кидаться в собаку пирожками с мясом – тут уж нет, увольте. И в этот миг Саката вдруг вперил неподвижный взгляд в Чэн Фэнтая и сказал: – Покорному слуге очень уж приглянулась эта ваза, вдруг господин Чэн согласится оторвать ее от сердца? Цена остается за вами, вы уж не стесняйтесь назвать. А как только мы уладим это пустяковое дельце, тут же поговорим с вами и о большом деле. Чэн Мэйсинь так и замерла с чашкой чая у губ, вторая госпожа тоже настороженно смотрела на Чэн Фэнтая, боясь, как бы он не сотворил какую-нибудь глупость. Обе они, впрочем, его недооценили, Чэн Фэнтай, ни на миг не замешкавшись, ответил Сакате с непринужденной улыбкой: – Ох! Какая-то там ваза, разве можно называть это делом! Если вам она приглянулась, одна ваша фраза все решает! И все же не стану утаивать от господина Сакаты, это приданое моей жены, вазу она привезла из родительского дома. А у нас, китайцев, как принято: приданое жены по-прежнему считается ее личным имуществом, и прежде мне требуется спросить согласия у супруги. Услышав это, вторая госпожа, вся подобравшись, села прямо. Чэн Фэнтай подошел к ней, склонился и со смехом проговорил: – Господин Саката приехал издалека, сложно отыскать что-то, что пришлось бы ему по нраву. Как ты смотришь на то, чтобы преподнести эту вазу ему в подарок? В знак нашей дружбы. Из всех присутствующих вторая госпожа была самой ярой противницей японцев, однако она не посмела навлечь беду на Чэн Фэнтая и, уязвленная, отвернулась, глядя в сторону. Чэн Фэнтай тут же приказал слугам найти ящик для вазы, те принесли на выбор шесть или семь обитых парчой ящиков, предоставив ему снять мерки самостоятельно: в один ящик ваза не влезала, в другом болталась, из третьего ее перекладывали в четвертый, и вот ваза выскользнула из рук Чэн Фэнтая. Никто не видел, как именно она разбилась, лишь раздался глухой стук – и вот ваза уже лежит на полу, разлетевшись на мелкие осколки. Чэн Фэнтай огорченно вскрикнул, вторая госпожа вскочила, сердце ее сжалось: ваза эта была высочайшим даром, символом почета всего их рода, ее собирались разместить в храме предков, и если бы не обстоятельства, вторая госпожа никогда бы не забрала вазу из родительского дома. Чэн Мэйсинь вспылила больше всех, стукнула чайной чашкой об стол и воскликнула в гневе: – Да за такое тебя убить мало! Такое сокровище! Что ты за растяпа! Скорее зовите знающего человека, вдруг можно еще что-то восстановить? Чэн Фэнтай тоже сокрушался: – Вот же безмозглые! Забыл сказать им прежде измерить вазу, а они и приволокли первое, что попалось под руку! Вот я в спешке и не удержал вазу! Совсем не умею вести дела! Голос Чэн Мэйсинь взвился еще выше: – Прекрати искать себе оправдания! Нельзя разве было положить вазу на стол, когда упаковываешь? Нет же, обязательно надо держать на весу, да еще и такими кривыми руками! Слово за слово, и брат с сестрой заспорили совсем как в детстве: старшая сестра ругает младшего брата, а тот огрызается в ответ, от злости оба то краснели, то бледнели. Под градом упреков Чэн Фэнтай совсем поник, капитулировал и обратился к Сакате: – Ох! Только навредил из лучших побуждений! Совестно-то как! Вы оглядитесь по сторонам, быть может, что-то еще придется вам по вкусу? А если нет, могу проводить вас в кабинет, прогуляемся да развеемся! Саката ничего не ответил, лишь смиренно присел на корточки и начал складывать в ящик мелкие осколки, оставшиеся от вазы. Чэн Фэнтай прикрикнул на слуг: – А вы чего встали? Гость у вас на глазах сам убирает! Слуги наперегонки бросились собирать кусочки, однако их остановил Саката. Опустив взгляд, Чэн Фэнтай наблюдал за тем, как тот подбирает разбросанные повсюду осколки, и на краткий миг на лице его проступило едва уловимое ледяное выражение, и вот, заметив это выражение, Чэн Мэйсинь кое-что вдруг поняла. Да он же воспользовался ею! А ведь она только что всерьез бранилась с Чэн Фэнтаем! Саката не стал ждать помощи от Чэн Фэнтая, а подобрал все сам. На сей раз выбирать ящик было ни к чему, растерзанной вазе любой гроб был по размеру. Саката сунул ящик с осколками под мышку, взглянул на часы на запястье и кивнул Чэн Фэнтаю: – Времени мало, я приглашаю господина Чэна послушать оперу! – И первым направился к выходу. Членам семьи Чэн ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру. При слове «опера» сердце Чэн Фэнтая дрогнуло, в груди разлилось предчувствие чего-то недоброго. Уже подойдя к дверям, он увидел вдруг, как в ворота заходит толпа японских солдат с винтовками на плечах. Ящик с вазой Саката передал помощнику, а сам жестом пригласил Чэн Фэнтая проследовать за ним. Чэн Фэнтай скользнул взглядом по его лицу: Саката почтительно склонился перед ним, во всем его облике было не сыскать и тени подвоха. – Я пойду прогуляюсь с господином Сакатой ненадолго и сразу же вернусь, – сказал Чэн Фэнтай. Этими словами он как бы давал понять: пока командующий Цао не определился с выбором стороны, японцы не посмеют тронуть семью Чэн. Чэн Мэйсинь думала так же, а потому не стала его останавливать. А вот вторая госпожа не на шутку испугалась и крикнула ему в спину: – Возвращайся домой к ужину! Чэн Фэнтай кивнул ей в ответ. Сегодня Шан Сижуй перевоплотился в Лян Хунъюй[52], он давно уже нанес грим и переоделся в театральный костюм, и теперь проигрывал образ в голове. Ученики семьи Хоу с Шан Сижуем не ладили, однако вели себя нарочито вежливо и вовсю лицемерили. Прежде, когда Шан Сижуй пытался изменить закостенелый мир пекинской оперы, репортеры клепали статьи, будто он стремится затмить собою всех прочих актеров. Ученики семьи Хоу тогда за него не вступились. Теперь же, когда Шан Сижуй понадобился им, чтобы сохранить лицо, они заговорили совершенно по-другому. Если бы не великий день, посвященный памяти Хоу Юйкуя, Шан Сижуй и пальцем не пошевелил бы, чтобы с ними увидеться. Сяо Лай тоже прекрасно понимала, что сейчас они словно пробрались в стан к врагу, а потому приглядывала за Шан Сижуем, стоя рядом и не решаясь выпустить заварочный чайник из рук даже на минутку. Шан Сижуй постукивал шпильками по краю гримерного столика, подражая барабанному бою. Сяо Лай поняла, что время пришло, и подала ему чай. Шан Сижуй осушил весь чайник и походя стукнул шпилькой и по нему, исинская глина высшего качества отозвалась тонким звоном, точно яшмовое блюдо. В театре европейского образца и так всегда тише, чем в традиционном китайском, а сегодня и вовсе стояла мертвая тишина, этот звон достиг ушей учеников Хоу Юйкуя, они разом вздрогнули в испуге и обернулись к Шан Сижую, по лицам их разлилась слабость. Хотя казалось, что свои дела семья Хоу в состоянии устроить лично, все же обстоятельства складывались особые, так что Ню Байвэнь по-прежнему выполнял обязанности распорядителя. Он в спешке примчался из зала, лицо его казалось серым. – Что здесь творится! У стен внизу выстроились в ряд японские солдаты! Что все это значит?! Чего уж удивляться, что в театре стояла тишина! Зрители, увидев японцев, и договорить начатое не смели! Все за кулисами переменились в лице, один за другим актеры приоткрывали занавес и выглядывали в зал, вид у них был такой, точно они на призраков любуются. Никто так и выдвинул предположений, почему японцы сегодня здесь, но все втайне опасались, что те пришли с дурными намерениями. Впрочем, старший ученик семьи Хоу все же заговорил: – Если бы они пришли создавать неприятности, давно уже заявились бы за кулисы. Представление же вот-вот начнется, а они ничего не предпринимают, верно же? Ню Байвэнь сконфуженно усмехнулся: – Быть может, мне пойти порасспрашивать? Если они пришли ради имени господина Хоу, пусть так! Только бы не устроили какую сцену посреди спектакля! Второй ученик, глядя в спину Шан Сижую, сказал: – Навряд ли они пришли ради учителя! Вообще-то японцы пекинскую оперу не понимают, но, говорят, очень любят слушать барабанный бой, на Новый год и другие праздники они всегда бьют в барабаны, когда молятся. Наверняка сегодня они пришли на «Битву за Цзиньшань» Шан-лаобаня. В словах его прозвучал явный намек: это Шан Сижуй привел волков в дом. Прочие актеры тоже взглянули на него. К этому моменту в Шан Сижуя вошел уже дух Лян Хунъюй, так что к этим бредням он даже не прислушивался. В зеркале гримерного столика отразилось его лицо: брови взметнулись высоко-высоко, глаза полуприкрыты. Видя его в столь мрачном и своевольном настроении, люди невольно говорили тише, боясь потревожить дух героини, сошедшей к ним через века. Ню Байвэнь шепнул ему на ухо: – Шан-лаобань, сами посудите, чего ради пришли эти японцы, страшно все это. Что, если… мы поменяем вас на Чу-лаобаня? Шан Сижуй – человек знаменитый, герой многих пересудов: стоит ему поднять руку да притопнуть на сцене – и даже в штиль поднимутся волны три чи[53] высотой. Случись какая беда, Ню Байвэнь окажется первым, кто ответит перед Нин Цзюланом. Но вот если сменить его на Чу Цюнхуа, семью Хоу это не оскорбит, и врагов у Чу-лаобаня поменьше, подобная уступка позволит избежать в будущем многих неприятностей. Шан Сижуй ничего не ответил, только покачал головой с отрешенным видом. Ню Байвэнь попытался зайти с другой стороны: – А если мы поменяем пьесу? Тоже на военную тему, к примеру, «Застава Фаньцзянгуань»?[54] Говорят же, якобы японцы пришли полюбоваться именно твоей «Битвой за Цзиньшань», если об этом станет известно, какой поднимется шум! Шан Сижуй по-прежнему качал головой. Ню Байвэнь давно знал: стоило Шан Сижую нанести грим, и от выбранной роли он не отступится, пусть даже батюшка его находится при смерти. Спросил он скорее для порядка. Представление уже начиналось, Ню Байвэнь беспомощно вздохнул и убежал, надеясь что-то разведать. Впрочем, вскоре он вернулся, бледнее пуще прежнего. – Шан-лаобань! Неужто у меня в глазах рябит?! Ты хоть знаешь, кто сидит подле японцев? Откуда там взялся второй господин Чэн? Ох! Солдаты эти такие злющие, я не осмелился даже его приветствовать! На сей раз ему удалось достучаться до Шан Сижуя, в страшной спешке тот откинул занавес и выглянул в зал, однако лампы в зале уже погасли, что там можно было разглядеть? Он шепнул что-то Сяо Лай, та всучила чайник Ню Байвэню, сняла нарукавники и распустила косу, а затем, притворившись зрительницей, направилась в зал. Сделав там круг, она вернулась и кивнула Шан Сижую. Шан Сижуй резко задернул занавес. Сидя в полумраке зрительного зала, Саката с Чэн Фэнтаем смотрели представление. Саката сидел прямо, выпрямившись, Чэн Фэнтай же откинулся на спинку кресла, положив ногу на ногу. Брови его были сведены к переносице, всем своим видом он показывал нетерпение. Только что он в открытую уколол Сакату, мол, судя по количеству солдат, захвативших театр, тот замышляет что-то недоброе. Саката же ответил следующее: – А я слышал, что некогда и господин Чэн одолжил у командующего Цао солдат, чтобы защитить Шан-лаобаня и припугнуть дурных людей. Вот и подумал, что в китайский театр не запрещено приходить со своим войском. Сердце у Чэн Фэнтая замерло, так, значит, Саката прекрасно осведомлен об их с Шан Сижуем дружбе. Замысел Сакаты предстал как на ладони: уйти сейчас никак нельзя – раз оседлал тигра, уже не спрыгнуть. Мысли его путались. Представление началось, и Саката заговорил снова. Не отводя взгляда от сцены, он прошептал: – Генерал-майор Кудзё уже две недели как на передовой. Район боевых действий окружают горы, все дороги перекрыты, одна вершина примыкает к другой так тесно, что ни аэродром не построить, ни дорог не проложить. Снабжение регулярно прерывается, в общем, ситуация складывается не из приятных. Когда Япония оккупировала северо-восток, Саката тут же занялся изучением китайского, и все ради того, чтобы в один прекрасный день, вот как сегодня, с легкостью отдавать приказания китайцам. Его речь звучала намного формальнее, чем у того же Сюэ Чжичэна, говорил он как по учебнику, но несколько коряво. Голос его, заглушаемый звуками гонгов и барабанов, звучал тихо, приходилось вслушиваться, и все же Чэн Фэнтай разобрал каждое слово. Он бросил на Сакату злорадствующий взгляд, а тот, не отрываясь от сцены, продолжал: – Вместе со мной уже девять поколений, как семья Саката служит роду Кудзё. Перевозка оружия и боеприпасов не входит в мои обязанности, но я обязан разрешить эту проблему ради спокойствия генерал-майора Кудзё. И вот в Торговой палате Бэйпина мне порекомендовали господина Чэна. Они сказали мне, что господин Чэн выложил серебряными юанями и золотыми слитками дорогу, которая позволит доставить оружие и припасы на пятнадцать дней раньше. Ярость распирала Чэн Фэнтая изнутри, он готов был взорваться. – Этот путь кишит бандитами и грабителями, кругом пещеры и дремучие леса. Разбойники заняли удобные позиции, солдат они не боятся. Армия вооружена хорошо и разбойников тоже не боится. Но на то, чтобы отбиться от набегов, мы потратим много времени, а оно нам дороже всего, нельзя транжирить его на зачистку дороги от всякой швали. Надеюсь, господин Чэн мне поможет. – Закончив с анализом обстановки, Саката вдруг вспомнил, что Чэн Фэнтай – коммерсант, и добавил к сказанному: – Если поможете мне, я вас не обижу. Обдумывая услышанное, Чэн Фэнтай проговорил: – Господин Саката чересчур любезен. Вот как мы поступим: вы подготовьте груз, а завтра я прикажу своим людям отправиться в путь, да еще снарядим с ними отряд солдат, они быстро доставят груз и мигом вернутся, дело несложное. Казалось, Саката заранее предвидел ход мыслей Чэн Фэнтая и такое его небрежное отношение к просьбе. Он склонил голову, черные глаза его мрачно блеснули: – Доставка оружия – дело особой важности, простым наемникам я его не доверю. Надеюсь, что господин Чэн лично все проконтролирует. Чэн Фэнтай сперва обомлел, а затем рассмеялся: – Да куда уж мне! Да ведь этот путь не легче того, по которому танский мудрец отправился за буддийскими канонами[55]! Я столько лет по нему уже не ходил, даже физически не выдержу! А мои сотрудники – люди проверенные, господин Саката может быть совершенно спокоен на их счет. Старший ученик семьи Хоу закончил петь и ушел со сцены, его сменил Шан Сижуй. Саката больше ничего не сказал, как будто молча принял отказ Чэн Фэнтая, и пристально уставился на Шан Сижуя, ступившего на сцену. Шан Сижуй облачился в алые боевые одежды, его прекрасные глаза, ясные, точно пара кусочков хрусталя, сегодня сверкали особенно ярко. Он метнул в зал взгляд, полыхнувший так свирепо, что зрителям стало жутко, точно архат в храме вперил в них гневный взор. Лян Хунъюй начала декламировать: – Полководец Чжан говорит верно. С тех пор как войска царства Цзинь вторглись в Срединную равнину[56], военачальники наши сражаются каждый за себя, друг с другом действия не согласовывают, вот мы и терпим поражение за поражением. Чжурчжэни, зная, что при дворе нашем нет никого, кто дал бы им отпор, с огромным войском выступили на юг. Если и сейчас мы не сплотимся и не придумаем, как разбить царство Цзинь, жалеть будет уж поздно, коли губы пропадут, то и зубам не жить! Ах, господа полководцы, сейчас стоим мы на ключевых рубежах, и государство, как и спасение народа, наш высший долг. Если и дальше будем медлить, наблюдая издалека, упустим мы возможность нанести удар, разве тогда не проклянут нас жители Поднебесной? Господа полководцы, подумайте еще раз хорошенько! Уж неизвестно, осознавал ли Шан Сижуй, декламируя подобные слова перед таким количеством японцев, что делает он что-то не то, или и правда он перевоплотился в Лян Хунъюй, готовую отправиться на поле боя, непоколебимую и не ведающую сомнений. Чэн Фэнтай с Ню Байвэнем – один сидел у сцены, другой за ней – оба ужаснулись. Ню Байвэнь, в конце концов, актеришка, в политических течениях с их подводными камнями плавать не умел, он лишь затрепетал в предчувствии беды, а вот у Чэн Фэнтая аж дыхание перехватило. Он человек несведущий, пришедший со стороны, откуда ему знать, что Лян Хунъюй, выступая с барабанами, бросается столь острыми репликами! А если бы знал, во что бы то ни стало сорвал эту постановку! Что это, как ничем не прикрытое обвинение! Чэн Фэнтай не смел даже взглянуть на Сакату, боялся обнажить собственную уязвимость. Саката же не стал медлить: махнул рукой, и солдаты по его приказу взяли в кольцо сцену и зрительный зал. Публика завизжала, люди бросились врассыпную с криками, но на них уже наставили штыки – бежать было некуда. – С декабря работникам литературы и искусства запрещено ставить пьесы о завоевании Севера и сопротивлении государству Ляо[57], – сказал Саката. – Шан Сижуй публично пропагандирует идеи объединения и сопротивления Японии, его нельзя считать благонадежным гражданином. – Имя Шан Сижуя далось Сакате с трудом, точно язык его окостенел. Чэн Фэнтай сказал: – Если у господина Сакаты есть для меня совет, я желаю его услышать. Саката ответил: – Командующий Цао – наш друг, мы с ним условились, что ни при каких обстоятельствах членов его семьи не тронем. Тем временем на сцене Лян Хунъюй, совершенно не смущенная, продолжала строить планы по разгрому династии Цзинь. Шан Сижуй играл в театре уже больше десяти лет, каких только варварских вторжений он не повидал. Даже японцы с их непомерной злобой казались ему ничего не значащей соринкой. Хань Шичжун выступил вперед, чтобы принять бой, а Лян Хунъюй подбадривала его барабанным боем. Публика знала Шан Сижуя как искусного мастера в спектаклях с боевыми сценами, но вот о том, что и в игре на барабанах ему нет равных, мало кто догадывался. Мастерство это он унаследовал вместе с техникой владения посохом, но редко когда демонстрировал, так как опасался, что сослуживцы по «грушевому саду» могут его присвоить. Саката с Чэн Фэнтаем готовы были сцепиться друг с другом, происходящее на сцене их уже не заботило. Но вот Шан Сижуй ударил по барабану, и Саката весь обратился в слух с восхищенным и сосредоточенным видом, даже замершие в ожидании приказа солдаты внимали барабанному бою. То, что японцы любят барабаны, оказалось правдой. Сердце Чэн Фэнтая, напротив, колотилось в такт барабанному бою, каждый удар Шан Сижуя приходился ему прямо в грудь, молотом разбивая его душу на мелкие осколки. Он задыхался, разрываемый ненавистью. Его путь, путь героя, подходил к концу. Скованный обещанием, данным командующему Цао, Саката опасался трогать Чэн Фэнтая, но вот позабавиться с Шан Сижуем – это раз плюнуть. А в стране, докатившейся до подобного состояния, где книга жизни и смерти пишется японскими чернилами, даже самый великий актер всего лишь галочка в чьем-то списке. Что Чэн Фэнтаю оставалось делать? Шан Сижуй ударил по барабану в последний раз, и у Чэн Фэнтая внутри все оборвалось. Он сказал: – Раз уж господин Саката не доверяет наемникам, я займусь этим делом лично. Саката ничего не ответил, поднялся с места и зааплодировал. Перчатки он не снял, и аплодисменты его звучали глухо и негромко, но вслед за Сакатой захлопали и солдаты у сцены, причем необычайно ритмично. Ни криков «браво!», только шелестящие аплодисменты, как будто в тишине вдруг разразился ливень и обдал всех присутствующих зловещим холодом с головы до ног. Дальше представление можно было уже не слушать. Саката положил руку на ящик с вазой и, кивнув, сказал: – Господин Чэн, надеюсь на приятное сотрудничество. Глава 13 После окончания спектакля Чэн Фэнтай сидел на месте, пока не пришел уборщик и не разогнал оставшихся зрителей. Лишь тогда он с мрачным выражением на лице отправился за кулисы. Какой-то мужчина в гримерке что-то рассказывал во весь голос, вызывая приступы хохота у собравшихся. Остановившись и прислушавшись, Чэн Фэнтай с удивлением обнаружил, что это был князь Ци, тайком пробравшийся в Бэйпин. Князь Ци рассказывал: – Есть у меня еще одна история, никто ее не знает. Как-то почтенный Жуй жил в моей резиденции, больше всего ему нравилось бегать на Тяньцяо слушать, как уличные торговцы исполняют диалог сяншэн «Объявляя названия блюд». Как-то раз, вернувшись домой, он сообщил, что появилась у него заветная мечта – хоть разок отведать блюда по этому списку. Ну что ж, хорошо. И вот однажды дошла в этом списке очередь до сваренных на пару пантов, так почтенный Жуй не пожелал купить их в аптеке или обратиться к повару, а изловил в окрестностях моей резиденции пятнистого оленя да отрезал ему рога, свежее хочу отведать, говорит. Так олень тот чуть не растоптал его насмерть! Гримерка взорвалась хохотом, однако голоса Шан Сижуя в общем гомоне не слышалось. Чэн Фэнтаю же было не до смеха, пинком он распахнул дверь. Шан Сижуй снимал головной убор, повернувшись, он встретился взглядом с Чэн Фэнтаем и изумился: тот глядел на него ледяным взором, лицо его пылало яростным румянцем. Прочие же застыли в изумлении: отчего это второй господин Чэн, всегда сдержанный и благовоспитанный, сейчас так разгневался? После недолгого молчания вперед вышел Ню Байвэнь и осторожно окликнул Чэн Фэнтая, однако тот смотрел лишь на Шан Сижуя. Вопрос его, впрочем, был обращен ко всем присутствующим: – Кто утверждал сегодняшнее представление? Ню Байвэнь бросил взгляд на Шан Сижуя, старший ученик семьи Хоу покосился на младшего – каждый был себе на уме, и отвечать Чэн Фэнтаю никто не стал. Он, ни с кем не считаясь, прошел вперед, отшвыривая реквизит, разбросанный у него на пути. Мрачным голосом, пока еще сдерживаясь, он повторил вопрос: – Кто, мать его, велел ставить Лян Хунъюй? Говорите! Второй ученик семьи Хоу не собирался мириться с произволом, Чэн Фэнтай хоть и был влиятельным дельцом, однако после побега командующего Цао и с японцами при власти человеческая жизнь совсем ничего не стоит, так что такого необыкновенного могут сделать теперь деньги? Да и приходить в такой день к семье Хоу и поднимать шум – неслыханная наглость! Набрав в грудь воздуха, второй ученик семьи Хоу собрался было выйти вперед, чтобы поучить Чэн Фэнтая уму-разуму, но тут заговорил Шан Сижуй: – Это ты меня спрашиваешь? – Он с грохотом швырнул на стол свой головной убор, алые подвески разлетелись на мелкие кусочки. Шан Сижуй процедил сквозь зубы: – Крысиного яда отведать захотелось? Или пришел гроб себе подобрать? Чэн Фэнтаю отчаянно не везло: сегодня Шан Сижуй играл Лян Хунъюй, которая только что разгромила цзиньцев на поле боя, от нее разило еще тяжелым запахом крови. Вот окажись вместо нее Ду Ли-нян или же Лю Инчунь, те бы не показывали сейчас свой дурной нрав. Рев Шан Сижуя лишь подлил масла в огонь ярости, охвативший Чэн Фэнтая, его не заботило уже, как он выглядит в глазах других. Он крикнул в гневе: – Ты же прекрасно знал, что японцы запрещают исполнять пьесы о сопротивлении цзиньцам, и все равно сыграл! Хоть раз в жизни мог ты посидеть тихо? А?! Недоумок! Только и знаешь, как подставлять свой зад, чтобы хорошего пинка по нему получить! Впавший в ярость Шан Сижуй прорычал: – Знавал я твою бабку! – И бросился вперед, намереваясь ударить Чэн Фэнтая. Чэн Фэнтай уворачиваться не стал, он и так оказался в полной заднице, жить ему не хотелось, так что он готов схватиться с Шан Сижуем насмерть. Однако Ню Байвэня такой расклад не устраивал: если Чэн Фэнтая сейчас поколотят, что же в этом хорошего, только осрамятся перед всем честным народом! Он поспешил схватить Шан Сижуя: – Шан-лаобань! Шан-лаобань! Если есть что сказать, давайте спокойно все обсудим! Стоявший рядом князь Ци тоже успел отреагировать: он притянул Чэн Фэнтая к себе за плечи и повел к выходу. – Второй господин Чэн! Как ты вовремя пришел, а я ведь как раз собирался тебя искать! Идем-идем, нам нужно обсудить кое-какое серьезное дело! Почтенный Жуй, а ты успокойся-ка, безобразничать тебе не дозволяется! Князь Ци был росл и крепок, его звали батыром из рода Айсиньгёро, и Чэн Фэнтаю даже трепыхаться в его объятиях не было смысла. Всю дорогу до машины князь Ци беспрестанно вздыхал: – Второй господин Чэн, ты уж не опускайся на один уровень с почтенным Жуем, он ведь сызмальства такой: чем ты ему дороже, тем бесцеремоннее он с тобой обходится. Малец точно пекинес: раз привязался к тебе, будет теперь тявкать напропалую! Поумерь-ка свой гнев! Смысл его слов был ясен: Шан Сижуй готов сцепиться с Чэн Фэнтаем, потому как исключительно им дорожит. Чэн Фэнтай едва мог подавить переполнявшую его ярость: – Сегодня случилось кое-что из ряда вон выходящее, только на посмешище себя выставил перед князем Ци. Князь Ци замахал руками, голова его забита воспоминаниями о бесчисленных проделках Шан Сижуя времен его юности – куда забавнее той, что тот выкинул сегодня. Он скользнул взглядом по профилю Чэн Фэнтая и сказал: – Говоря по правде, я видел тебя во время представления, хо-хо! Сидел в окружении этих японских чертей! И как только судьба свела тебя с этим типом Сакатой? Чэн Фэнтай изумленно спросил: – Князь Ци знаком с Сакатой? Князь Ци хоть и происходил из прямой ветви маньчжурского императорского дома, но японцы пытались переманить его на свою сторону, у него с ними была личная вражда, а уж взятый ими курс на маленького прояпонского императора[58] он и вовсе презирал. – Ох! Даже не упоминай об этом, я знаком с его хозяином. Этот карлик днями напролет вертится вокруг задницы Куцзё, даже спать ложится у его двери. Сдается мне, и у японцев имеются евнухи. – Тут он усмехнулся: – Кудзё сейчас на передовой, а Саката, точно пес, оставшийся без хозяина, места себе не находит. Так или иначе, но князь Ци когда-то вращался в политических кругах и занимал там особое положение. Даже статус монарха в изгнании не мешал ему быть прекрасно осведомленным обо всем происходящем. Чэн Фэнтай сказал со смехом: – Все говорят, что японцы – нация сплоченная и преданная, взглянуть хоть на Сакату, должно быть, так оно и есть. Если Кудзё пропадет на поле боя, он тут же за хозяином и последует! Какая жалость, что у нашего императора в тот год не было рядом таких подчиненных… Стоило только при старых сановниках упомянуть «тот год» да «императора»[59], как атмосфера мигом накалялась. Князь Ци тут же вспыхнул, как спичка, гневно зыркнул на Чэн Фэнтая и хлопнул себя по бедру: – Ой-ей! Второй господи Чэн! Ты ведь такой понятливый человек, а все еще веришь в эти сказки! Чтобы там, где водятся деньги и власть, не строили козней? Японцы ведь не небожители, чтобы питаться ветром да росой, насколько крепко они могут сплотиться? Грызутся не хуже других! Далеко ходить не надо, вон Саката перед глазами… А его хозяин! Верно же говорю? Чэн Фэнтаю и так хотелось посудачить о том о сем, а тут, увидев, как много князь Ци знает о закулисной борьбе японцев, он придвинулся еще ближе и с неподдельным интересом спросил: – Князь Ци, вы уж мне расскажите, что там с его хозяином? Князь Ци не прочь был позлорадствовать: – Армейский штаб его притесняет, отправляет в самые тяжелые бои. Наши горы да хребты – все равно что каменная стена у дома, куда там стрелять? Только шальные пули ловить. Чэн Фэнтай спросил: – А Саката почему не отправился с ним на передовую, а остался в Бэйпине? На это князь Ци ответил: – И чем Саката поможет на поле боя, с его-то ножками-спичками да тонкими ручонками? Лучше уж оставить в тылу свои глаза да уши, он вместо Кудзё куда надо сходит, там покрутится. – Тут князь Ци бросил на Чэн Фэнтая испытующий взор, как будто понял что-то, но делиться не захотел. Если благодаря командующему Цао Саката завязал дружбу с Чэн Фэнтаем, это еще ладно, но вдруг у Сакаты имелись скрытые намерения и второго сына из семейства Чэн принуждают к сотрудничеству? Тогда нельзя поручиться, что он не станет торговать в интересах японцев. Хоть князь Ци и ненавидел тех до предела, однако, пережив крушение государства, прекрасно осознавал, сколь многое в этой жизни приходится делать не по своей воле, идя на компромисс с совестью. Чэн Фэнтай не стал с ним откровенничать, и князь Ци счел неудобным влезать с необдуманными замечаниями, а прикинулся дурачком и всю дорогу позволял тому выспрашивать о японцах что душе угодно. Автомобиль подъехал к воротам резиденции Чэн. Чэн Фэнтай, еще раз извинившись перед князем Ци, собрался было выйти из салона, как вдруг тот его окликнул и приказал своему телохранителю: – Отдайте-ка второму господину книгу, которую Цзюлан читал перед сном. Телохранитель подал Чэн Фэнтаю книгу, на обложке которой значилось: «Весеннее зерцало грушевого сада». Князь Ци высунулся в окно, указал подбородком на книгу и со смехом произнес: – Почтенный Жуй больше всего на свете терпеть не может книги без картинок, пусть второй господин прочитает и перескажет ему потом, откуда в «грушевом саду» взялись колючки и что с ними надобно делать. Чэн Фэнтай с легкой улыбкой принял книгу, взвесил ее на ладони, но по возвращении домой ему так и не представилась возможность ее прочитать. Вторая госпожа всячески избегала разговоров об их разладе, не спрашивала она ни о Фэнъи, ни о Чача-эр, словно ничего и не было. Зато о Сакате она выспросила все, от начала и до конца. Чэн Фэнтай был занят сочинением для нее всяческих небылиц и о книге, брошенной в изголовье кровати, забыл напрочь. Шан Сижуй же тем временем смыл грим, убрал украшения для головы и попрощался с сослуживцами. Все это он проделал с каменным лицом. Ученики семьи Хоу тем более не осмелились пошутить или бросить что-то колкое, чтобы не задеть Шан Сижуя – боялись, как бы дело не дошло до всамделишной драки. Чэн Фэнтай уехал на машине, и Шан Сижуй, не проронив ни слова, резко повернулся и зашагал домой по обледенелой мостовой. От театра до Посольского квартала было четыре или пять ли пути – вот какого размаха достигла обида Шан Сижуя. Сяо Лай ничего говорить не стала, только взяла большой тюк с вещами и зашагала вслед за ним. Ахнув, Ню Байвэнь бросился вдогонку за Шан Сижуем, чтобы сказать ему несколько слов в утешение. Так они все шагали, пока Шан Сижуй вдруг не повернулся и не спросил его: – Разве не все в театральном мире знают, что я не исполняю «Легенду о Белой Змее»? Ню Байвэнь растерялся от его вопроса. Впервые Шан Сижуй прославился в амплуа дань, когда в Пинъяне вместе с Цзян Мэнпин исполнил «Легенду о Белой Змее». Однако после того громкого дела Шан Сижуй зарекся исполнять эту пьесу и до сегодняшнего дня оставался верен своей клятве. Об этом знали даже поклонники оперы и в шутку говорили о нем, что «дух театра духов не играет». Шан Сижуй в оцепенении глядел себе под ноги, в лицо ему бил ледяной ветер, и, шмыгнув, он, как будто обиженно, проговорил: – Все ведь знают, что я не играю «Белую Змею», и о том, что только что я исполнял «Бичевание принцессы», также всем известно. Старик Цзян выбрал «Собрание стихов», и мне осталась лишь «Битва за Цзиньшань». При этом японцы запретили исполнять пьесы о сопротивлении цзиньцам и разгроме государства Ляо. Ты скажи мне вот что, старик Цзян об этом знал? Кто сказал, что Шан Сижуй глуп? Он просто презирал низменные уловки, сызмальства он приучился угадывать настроение других по мельчайшему движению бровей, а уж хитрости, распространенные в «грушевом саду», знал назубок. Опустив голову, Ню Байвэнь хранил молчание. Вот же совпадение: японцы выбрали именно сегодняшний вечер, чтобы послушать оперу, а еще большее совпадение, что в репертуаре, состоящем из четырех пьес, именно Шан Сижуй выбрал ту, в которой воспевалось сопротивление цзиньцам, точно ему выкопали яму, причем лопатой, принадлежащей ученикам семьи Хоу! Ню Байвэнь был человеком осмотрительным, он хоть давно уже имел подозрения, но вслух ничего не сказал. Теперь же, услышав их из уст Шан Сижуя, только вздохнул: – И все равно доказательств никаких нет, придется эту обиду проглотить. Хорошо еще, до беды не дошло. Поникнув, Шан Сижуй вздохнул вслед за ним: – А ты видел лицо второго господина? Боюсь, это он проглотил обиду вместо меня, вот и отвел беду. Обычно Шан Сижуй представал эдаким бесхитростным и наглым мальчишкой, редко когда его можно было увидеть тронутым за душу – вот как сейчас. Казалось, еще немного, и он заведет серьезную беседу по душам. Но в следующий миг Шан Сижуй остановил две рикши, притопнул и сказал Ню Байвэню: – Пусть господин Ню скорее возвращается домой, у меня пальцы ног сейчас отвалятся! – Договорив, он как ни в чем не бывало сел на рикшу вместе с Сяо Лай и поехал, бросив Ню Байвэня в смятенных чувствах и с невысказанным на сердце. Все последующие дни Чэн Фэнтаю казалось, что за ним следят японцы, дошло до того, что и в скользких типах, круживших вокруг дома Шана, он начал подозревать вовсе не журналистов. Увидев, что Чэн Фэнтай вернулся домой, вторая госпожа послала людей в особняк, чтобы те забрали Фэнъи, ну а Чэн Фэнтай и возражать не стал, сейчас он не в силах был растить ребенка. Что же до Шан Сижуя – тому вообще не нравились младенцы, плач Фэнъи его раздражал. Да и вообще, пусть для начала о себе позаботится, уже будет славно. Ко всеобщему удивлению, Шан Сижуй наотрез отказался отдавать Фэнъи, запер ворота, никого не впустив, и принялся безобразничать: мол, это он потратился на ребенка, если хотят его забрать, пусть возвращают деньги. А иначе он вырастит девочку актрисой труппы «Шуйюнь», и тогда придется ей менять имя, Фэнъи слишком уж высокопарно звучит и успеха ей не принесет. Он даст новое – Шан Сяофэн[60], с таким псевдонимом она непременно прославится. Вернувшийся с донесением слуга точь-в-точь передал все, что говорил Шан Сижуй, и вторая госпожа в гневе закатила глаза. Сейчас она ощущала себя матерью, запуганной собственным сыном. Причина ее возмущения – проигрыш. Второй раз Чэн Фэнтая она не выгонит, в конце концов, в ее картине мира семья без мужчины существовать не может. Вторая госпожа испытующе взглянула на Чэн Фэнтая, а тот понял: вся та околесица, что нес Шан Сижуй, на самом деле попытка подольститься к нему, предложение о мире. Взмахом руки Чэн Фэнтай отослал слугу. Раз уж Шан Сижуй так жаждет воспитывать ребенка, пусть развлекается. Чэн Фэнтай же пока оставит его в покое, даст проветриться – нельзя ведь утверждать, что, не сыграй Шан Сижуй Лян Хунъюй, Саката не нашел бы к чему придраться. Чэн Фэнтай негодовал оттого, что Шан Сижуй допускал неисчислимое множество проколов, куда ни ткни, а попадешь не только в него, но и в Чэн Фэнтая. Что до его «внебрачной дочери», то Чэн Фэнтай не собирался ничего устраивать, а второй госпоже неудобно было что-либо говорить, про себя же она подумала, что этот актер и в интригах не знает себе равных! Несколько дней Чэн Фэнтай сидел дома так тихо, точно и впрямь позабыл о Шан Сижуе с ребенком. А еще через пару дней Чэн Мэйсинь пришла наконец с советом от командующего Цао, советом очень простым: «Учитывай и время, и обстановку». Значило это следующее: когда обстоятельства сильнее человека, нет ничего зазорного в том, чтобы пойти на компромисс. Словом, действуй на свое усмотрение, то есть ничего толкового командующий Цао так и не сказал. Видя страдания младшего брата, Чэн Мэйсинь впервые в жизни испытала к нему некое подобие жалости. Она взяла его за руку и ласково сказала: – Фэнтай, не тревожься о том, что здесь творится, командующий меня не бросит, а вот ты, оставшись, чем сможешь помочь? Забирай семью, и уезжайте в Англию. Чэн Фэнтай горько усмехнулся: – Не будь от меня здесь никакого толка, зять давно прогнал бы меня взашей. Ты, сестра, и не знаешь о наших с зятем делах. Но как Чэн Мэйсинь могла не знать о драгоценном оружии и боеприпасах, оказавшихся в его руках? Впрочем, не только Чэн Мэйсинь все известно – Саката условился с Чэн Фэнтаем поужинать в японском ресторане, а потом они отправились смотреть японскую пьесу. Домой Чэн Фэнтай вернулся в ужасном настроении, в ярости разбил даже чайную чашку, что случалось с ним крайне редко, а потом всю ночь не спал. В доме воцарилась мертвая тишина, все молчали, как цикады зимой. Наутро Чэн Фэнтай вызвал Фань Ляня посоветоваться. Хоть японская оккупация распространялась и на экономику, доставка оружия врагу по-прежнему являлась величайшим предательством, способным поднять немало шума. Услышав подробности дела, Фань Лянь лишь показал Чэн Фэнтаю большой палец: – Однако мой зять раньше твоего ступил на эту дорожку! Вот что значит чувствовать дух времени! Если уж и браться за дело, то с таким размахом, чтобы навек покрыть себя несмываемым позором! Пальцем он едва не угодил Чэн Фэнтаю в лицо, и тот ударил его по руке: – Иди ты! – А затем притянул к себе и принялся нашептывать на ухо, как следует поступить: «шу-шу-шу», – лицо Фань Ляня с каждым его словом становилось все серьезнее: – Зять, ты ведь понимаешь? Это деньги-то какие! И если японцы тебя раскроют, проблем не оберешься! Закрыв глаза, Чэн Фэнтай откинулся на спинку кресла. – Деньги, потраченные на чистую совесть, окупятся с лихвой! Нельзя становиться предателем, ведь так? Только мы должны сделать все естественно. Покуда за спиной у меня командующий Цао, Саката, даже если и заподозрит что-то, действовать не решится. Только вот твоей старшей сестре придется помучиться. Убрав с лица обычную блаженную улыбочку, Фань Лянь еще раз вместе с Чэн Фэнтаем прошелся по плану действий от начала до конца, после чего в спешке ушел. Чэн Фэнтай же, придумав грандиозный план обмана, теперь испытывал волнение, смешанное с воодушевлением. Бросившись на кровать, он так и лежал там в оцепенении, как вдруг заметил в изголовье торчащий уголок книги. Взяв книгу в руки, он полистал ее. По громкому названию могло показаться, будто она повествует обо всем «грушевом саде», однако главным ее героем оказался Шан Сижуй. Чэн Фэнтай мгновенно припал к этому шедевру, позабыв на время все важные дела и с головой окунувшись в чтение: лицо его то пылало гневом, то расцветало в улыбке. Книга была написана в стиле старинных романов, наполовину литературным языком, и в ней нарочито серьезно излагались любовные похождения Шан Сижуя – подобно великолепной яшме, застилающей взор, он повсюду успевал! От богатого помещика в Пинъяне до главнокомандующего Чжана; от старшего брата Шан Луншэна до командующего Цао с сыном – с кем только Шан Сижуй не водил дружбу. Чэн Фэнтай не дочитал еще до собственного появления, а уже не мог усидеть на месте: вскочив с кровати, он ринулся в дом Шана требовать объяснений! Никто в доме Шан Сижуя не был готов к внезапному возвращению Чэн Фэнтая: Сяо Лай помогала мамушке Чжао лепить пельмени, руки у них были по локоть в муке. Шан Сижуй же в домашнем халате нараспашку лежал на кушетке и дремал, а на груди у него сладко спала Фэнъи. Когда Чэн Фэнтай жил с ними, то каждый вечер до и после ужина играл с Фэнъи, точно по будильнику. Когда приходило время для забав, Фэнъи начинала скучать по папе, а затем и вовсе плакать, если с ней не играли. В доме, полном женщин разных возрастов, один лишь Шан Сижуй мог кое-как выдать себя за Чэн Фэнтая, только Фэнъи пискнет, как он самоотверженно мчится ей на помощь: погладить по головке, потрепать за щечки, растереть личико. И все же развлекать ребенка – работа не из легких, обычно все заканчивалось тем, что Шан Сижуй первым валился с ног от усталости, а поскольку он боялся придавить Фэнъи, то позволял одной руке свисать, совсем как на картине «Смерть Марата». Когда Чэн Фэнтай подошел ближе, он даже не шелохнулся. Чэн Фэнтай бесшумно подхватил Фэнъи на ручки, однако маленькая соплячка оказалась из тех, кто, прельщенный новизной, забывает о старой дружбе. Всего несколько дней не видела родного батюшку и уже успела позабыть его! Обеими ручонками она ухватилась за грудь Шан Сижуя, не желая с ним расставаться, и зашевелила губками, ужасно недовольная. Чэн Фэнтай вручил украденного ребенка кормилице, а сам похлопал Шан Сижуя по лицу книгой. Открыв глаза и увидев перед собой Чэн Фэнтая, тот подпрыгнул и собрался уже броситься в драку: – Ну ты и ублюдок! Посмел еще заявиться! С каменным выражением лица Чэн Фэнтай перехватил его руку и без всяких шуток процедил: – Подожди! Сейчас я буду тебя допрашивать! – Подтащив стул ближе, он уселся перед кроватью и, источая леденящий холод, швырнул Шан Сижую «Весеннее зерцало грушевого сада». – Почитай-ка! Шан Сижуй стремительно поднял книгу, от его резкого движения в воздухе зашелестело, точно взметнулась зола в очаге. – Это что еще за ерунда! Сплошные иероглифы, аж в глазах рябит! Не буду я это читать! – и отбросил книгу в угол, где она и осталась лежать, растрепавшись от броска. Чэн Фэнтай недобро усмехнулся: – Я и не разглядел всех талантов Шан-лаобаня, вы и в лекарствах, оказывается, знаток! – Каких еще лекарствах? – оторопел Шан Сижуй. Чэн Фэнтай с удовольствием пояснил: – А ты и позабыл уже, какое лекарство послал главнокомандующему Чжану? Чуть до смерти человека не довел своей красотой! Шан Сижуй так и застыл с вытаращенными глазами. Еще до знакомства с Шан Сижуем за игрой в мацзян Чэн Фэнтай успел наслушаться о нем всяческих небылиц. Упоминался среди них и слух, якобы Шан Сижуй, забавы ради, послал главнокомандующему Чжану любовное зелье, от которого у того помутился рассудок. Командующий Цао воспользовался помешательством врага и разрушил стены города. Шан Сижуй завизжал: – Что за хрень ты повторяешь! У главнокомандующего Чжана в тот день случился приступ эпилепсии, я на лошади проскакал сорок ли, чтобы раздобыть для него лекарство – настоящее западное лекарство, один флакон стоил слиток золота! Он как его выпил, так и упал в обморок, даже от грохота пушек не очнулся, а командующий Цао вошел в город! А теперь снова я кругом виноват? – Лицо его сделалось суровым, босыми ногами он коснулся пола, сделал несколько шагов и поднял «Весеннее зерцало грушевого сада». Опустившись на корточки, принялся лихорадочно листать книгу: – И о чем еще говорится в этой бесстыжей книжонке? Быть может, насочиняли что-то обо мне? Изумленный услышанным, Чэн Фэнтай ляпнул не подумав: – А разве нет? В голову ему мигом прилетела книга, а за ней обрушился на него беспощадный град ударов. – У того, кто это накарябал, собачий зад вместо лица, только и знают, что дерьмом плеваться во все стороны, и ты посмел в это поверить? Да лучше на месте тебя прибить! К чему тебе жизнь без мозгов? Первое впечатление о ком-либо бывает трудно изменить, затем Чэн Фэнтаю попалась в руки эта книга, и он невольно принял все написанное в ней за чистую монету. Откуда ему знать, что за случившимся тогда в городе скрывалась совершенно другая история! И все же вокруг Шан Сижуя вились всевозможные слухи да сплетни, на улицах жизнь его обсуждают с такой горячностью и столь убедительно, будто сами были свидетелями происходящего. Если даже Чэн Фэнтая смогли обдурить этими домыслами, кто способен сохранить трезвость рассудка, не принимая все услышанное на веру? Нрав у Шан Сижуя был что у дитя малого, причем совершенно бесхитростного. Он не терпел несправедливых обвинений и, преисполненный ненависти, как следует отходил Чэн Фэнтая, после чего затряс книгой в воздухе, точно знаменем: – Читай-читай! А молодой господин послушает, какие еще небылицы они напридумывали! Чэн Фэнтай и сам понимал, что неправ, он не просто позволил ложным слухам себя одурачить, но и явился к владыке театрального мира и принялся сводить с ним счеты. Взывать к справедливости у Чэн Фэнтая не хватило духу, так что, излив с тяжелым вздохом все, что накипело, он начал зачитывать Шан Сижую сплетни о его же жизни. Разумеется, не все в книге выдумка, лишь малая часть. Намного больше в ней путаницы и преувеличений, причем описанных столь живо, точно автор наблюдал все происходящее своими глазами. Но больше всего читателя поражали многочисленные «сударь Шан призадумался», «сударь Шан поразмыслил», «убедившись, что вокруг ни души, сударь Шан пустил в ход все известные ему приемы любовного искусства». Вопрос, имелась ли совесть у автора, проникшего в тайные мысли оставшегося в одиночестве сударя Шана, оставался открытым. От подобного бесстыдства у Шан Сижуя аж живот прихватило, он лежал подле Чэн Фэнтая и беспомощно хватал ртом воздух, словно пойманная рыба, что бьет плавниками на берегу: – Ох… Довели меня! Довели все-таки! Шан Сижуй представал в книге хитроумным интриганом, эдаким злобным духом, баламутящим море людских страстей. Сам он, разумеется, в корне был с этим не согласен! А вот Чэн Фэнтай, напротив, нашел занятным этого не похожего на сударя Шана книжного героя, что плохого в том, чтобы посмеяться над его похождениями! Впрочем, смеялся он недолго – ровно до тех пор, пока сам не объявился на страницах романа: последняя сволочь, обманом выманивший у жены приданое, продавший старшую сестру милитаристам и прославившийся своими любовными похождениями на десять ли вокруг. С Шан Сижуем они и вовсе образовали парочку похлеще Сымэнь Цина и Пань Цзиньлянь[61]: два сапога пара, они оказались достойными противниками друг другу, что наперегонки бегали за юбками днями и ночами напролет. Как-то раз сударь Шан играл урожденную Цзоу[62], так они с Чэн Фэнтаем разнесли всю гримерку перед выступлением, а на сцену Шан Сижуй и вовсе вышел без нижнего белья, успел только в спешке надеть театральный костюм. Вот она, парочка безумцев, напрочь лишившихся человеческого облика! Дальше Чэн Фэнтай читать не стал, а, оттолкнув Шан Сижуя, отправился звонить кому-то по телефону. Голос его не предвещал ничего хорошего: – …верно. Проверь-ка, чьих это рук дело. Нет, трогать пока не нужно, просто понаблюдай… Нет уж, так легко он не отделается! На своих двоих ему от нас не уйти! Прежде, когда поклонники Шан Сижуя бросались в словесные баталии отстаивать его честь, он никогда не вставал у них на пути. Однако только речь заходила о реальном вреде недругу, как Шан Сижуй мигом пресекал подобное на корню, полагая, что в перебранке нельзя доходить до членовредительства. И все же этот случай стал исключением: за ложь, сорвавшуюся с языка так легко, переломанные ноги – справедливое возмездие! Вот почему он свирепо воззрился на книгу и останавливать Чэн Фэнтая не стал. Всласть наругавшись, они лежали бок о бок на кровати. Чэн Фэнтай подложил руку под голову и, тяжело вздохнув, проговорил: – Прежде мне казалось, что деньги вам даются проще простого: обучись театральному искусству, пострадай пару лет и всю жизнь живи себе спокойно. И серебра заработаешь, и прославишься на всю Поднебесную. Сегодня же я понял, что зрители, покупая театральный билет за шесть юаней, три юаня платят тебе за искусство, а на оставшиеся три делают из тебя мишень для своих шуточек и грязи! Шан Сижуй глядел в потолок. – Всегда найдется тот, кто проедет на твоем горбу. Раньше наговаривали на Цзюлана, и в выражениях похлеще. Князь Ци хоть и бросал клеветников в тюрьму, рты им это не заткнуло, а народ продолжал верить наговорам! – Шан Сижуй смежил веки и пробормотал себе под нос: – Люди считают, что актеры – представители низкой профессии, так, может, в этом низость нашего ремесла и заключается? Вот будь на нашем месте какой-нибудь извозчик или торговец из простого народа, если он услышит про себя подобные бредни, даже разбираться не станет, вцепится в обидчика да поколотит от души. Мы же, как назло, выступаем на сцене, нас все знают в лицо – зато мы никого не знаем. А возьмешься спорить, ничем это не поможет, даже если ты прав, все равно люди сойдутся на том, что ты притесняешь других, злоупотребляя своим положением. Ни доброго имени, ни достоинства – ничего мы сохранить не в силах! От этих слов у Чэн Фэнтая сердце рвалось на части. Глава 14 Перед тем как отправиться с грузом в горы, Чэн Фэнтаю предстояло немало хлопот. Он поехал в Тяньцзинь, чтобы лично выбрать товар, отобедал там со своими работниками и принял участие в подготовке путевого снаряжения. И все же самое важное из предстоящих ему дел – расположить к себе Сакату, чтобы излить тому сокровенное. А Саката и рад был привечать Чэн Фэнтая, чуть ли не каждый день водил его по японским ресторанам и борделям. В деловом мире Чэн Фэнтай создал себе репутацию человека искреннего и раскрывающего собеседнику душу, напившись, он принимался жаловаться Сакате на многочисленные трудности: на бесчинства командующего Цао, на упрямицу-сестру, на старшего молодого господина Цао – вымогателя и обманщика. Слушая эти жалобы, Саката осознал, что Чэн Фэнтай прикидывается несчастным, стремясь набить себе цену. Тот выражался вполне прямо: поставка оружия и боеприпасов – это не просто сотрудничество с японцами, а чистой воды измена родине, и как только он, Чэн Фэнтай, пойдет на этот шаг, его семье будет опасно оставаться в Китае. Независимо от исхода войны, когда Саката перестанет нуждаться в его услугах, Чэн Фэнтаю со всей семьей придется эмигрировать. А уж цену вынужденного отъезда Саката не мог не понимать. Будь на месте Чэн Фэнтая любой другой китаец, осмелься он заговорить о цене, Саката давно уже надавал бы тому пощечин да засадил за решетку. Но вот незадача – перед ним сидел шурин самого командующего Цао, а как можно вредить их дружбе с командующим? Впрочем, Сакате не на что было жаловаться, Чэн Фэнтай оказался ровно таким, каким он себе его и представлял: алчным дельцом, знавшим только свою выгоду, мещанином весьма низких моральных качеств. Припугни такого как следует да пообещай побольше серебра, и он весь твой с потрохами. В тот день пожаловал вдруг с визитом Ню Байвэнь. Вместе с ним явился и старший брат Шан Сижуя Шан Луншэн – немногословный сдержанный мужчина с хмурым, точно выписанным черной тушью по белому лицом, сошедшим со свитков гунби[63]. Только взглянешь на него – и сразу ясно, что они с Шан Сижуем, нежным, как будто сотканным из мазков масляной краски, созданы разными мастерами. Шан Сижуй как раз болтал во дворе с Чэн Фэнтаем и при виде гостей поспешил подняться и приветствовал их: – Старший брат собрался в Бэйпин, а почему мне не сказал? Я бы тебя встретил! Ню Байвэнь рассмеялся: – Да ведь старший господин не знал, что Шан-лаобань переехал в Посольский квартал, вот сперва и пришел ко мне. Шан Луншэн не успел еще ничего сказать, как из-за его спины вынырнул крепенький коротышка, в такой холод он надел брюки с подвернутыми штанинами. Подойдя прямиком к Шан Сижую, коротышка сложил руки у груди в малом поклоне и сказал: – Шан-лаобань, я пришел просить, чтобы вы обучили меня владению посохом семьи Шан. Шан Сижуй вскинул подбородок: – Без роду, без племени – ты откуда такой заявился? Открыл рот – и ну сразу требовать, чтобы показали тебе сокровище нашего рода. Учитель-то у тебя имеется? Коротышка оказался товарищем Шан Луншэна по цзянху, уличному миру, и на сей раз Шан Луншэн прибыл в Бэйпин еще и потому, что тот его вконец достал. Обычно, когда старший брат поручал Шан Сижую какое-нибудь дело, то обходился письмом или же телеграммой. Однако владение посохом семьи Шан – дело особенное, чужаков ему не обучают, и никакие слова Шан Луншэна не переубедили бы Шан Сижуя. Оставалось лишь просить об этой услуге с глазу на глаз. Шан Луншэн сказал: – Сань-эр[64], обучи-ка его. Шан Сижуй недоуменно взглянул на старшего брата и промолчал. Шан Луншэн добавил: – Сколько он увидит и поймет, как делается, – все его. Шан Сижуй так и стоял не шелохнувшись. Шан Луншэн вновь добавил: – Сань-эр, считай, будто на сцену перед зрителями вышел. На это Шан Сижуй ответил: – Брат, я ведь на сцене показываю всего девять движений. Искусство владения посохом Шан насчитывает тридцать шесть движений, зрителям демонстрируется девять из них, Шан Луншэн обучился восемнадцати, а вот Шан Сижуй получил от наставника знание всей техники. Но делиться сокровищем с чужаком Шан Сижуй не желал, коротышка этот – мастер боевых искусств, а если ты достиг в военном деле определенного уровня, то все техники открываются перед тобой как на ладони, взглянешь на движение разок – и всему выучишься. И все же его привел Шан Луншэн, а Шан Сижую не хотелось прилюдно срамить брата. Нехотя, через силу он потянулся за палкой для фехтования. – Сейчас все уже из винтовок стреляют, а вам все неймется, лезете со своим боевым искусством! Каким бы ты ни был мастером, что твое кунг-фу против ружья? Коротышка на это ответил: – Если в совершенстве овладеть кунг-фу, и ружье ни к чему, сможешь убить японца голыми руками. И хотя сказал он это негромко, его слова достигли слуха каждого, кто стоял неподалеку. Все вздрогнули от испуга. Поняв, что Шан Сижуй собирается продемонстрировать незнакомцу семейное наследие, Ню Байвэнь и так собирался удалиться, дабы избежать ненужных подозрений; теперь же, услышав речи коротышки, он поспешно поднял воротник и живо зашагал прочь с опущенной головой. Поймав рикшу, Ню Байвэнь стремительно скрылся из виду. Чэн Фэнтаю же не было нужды уходить, Шан Сижуй не считал его за чужого, однако он заволновался и принялся озираться, боясь, как бы их не подслушали псы Сакаты. Все происходящее вызывало у него страшное беспокойство. Шан Сижуй застыл на мгновение с палкой в руках, затем молча расстегнул халат и кинул его Чэн Фэнтаю. Выражение лица его разительно переменилось, стало на редкость серьезным, зрачки налились тьмой. Он воткнул палку в землю, глубоко вздохнул и начал демонстрацию тридцати шести приемов посоха семьи Шан. То, что он показывал сейчас, нисколько не походило ни на выступление на сцене, ни на тренировку за ее пределами. Истинное кунг-фу, от которого рябило в глазах. Чэн Фэнтай не мог даже понять, есть ли красота в этих движениях. Когда оставались последние девять приемов, коротышка вдруг крикнул: – Шан-лаобань! Виноват перед вами! – и бросился на Шан Сижуя с голыми руками, намереваясь выхватить у него палку. Они схлестнулись в поединке. Пожалуй, для безоружного мастера боевых искусств схватиться с актером, вооруженным посохом, не считалось избиением слабого, и все же Чэн Фэнтай ужасно заволновался. Придвинувшись поближе к Шан Луншэну, он собрался было завязать беседу. Шан Луншэн перевел на Чэн Фэнтая взгляд, слегка помедлил, а затем поклонился ему: – Второй господин Чэн. Чэн Фэнтай ответил ему тем же почтительным поклоном и с заискивающей улыбкой на лице проговорил: – Как по мне, с них уже достаточно, прошу старшего брата их разнять. Шан Луншэн на это ответил: – Подождем еще немного. Не прошло и полминуты, а Чэн Фэнтай всполошился пуще прежнего: – Старший брат, Шан-лаобань ведь не мастер кунг-фу, несладко ему придется! Шан Луншэн спокойно возразил: – Перед тем как войти в «грушевый сад», род Шан боевыми искусствами и прославился. Повисла пауза. Чэн Фэнтай опять было начал: – Старший брат… Шан Луншэн подумал про себя: умеет его младший брат выбирать себе друзей, это же надо было отыскать такого зудящего типа! Коротышка ладонью, точно крюком, то и дело пытался зацепиться за палку Шан Сижуя, вынуждая того продемонстрировать все, что он умеет. Шан Сижуй обладал прекрасными навыками в боевых искусствах, вот только опыта сражений ему недоставало, и в конце концов коротышка выбил палку у него из рук. Шан Луншэн вытянул руку и ловким движением поймал ее в воздухе. Если уж пришел к мастеру с просьбой, чтобы тебя обучили, вести себя подобным образом – верх бестактности. Однако Шан Сижуй нисколько не рассердился, а, напротив, сложил перед коротышкой руки в малом поклоне: – А братец настоящий мастер кунг-фу! Коротышка с силой обхватил один кулак другим, почтительно поклонился Шан Сижую в ответ, а затем, пройдя мимо Шан Луншэна и даже не взглянув на него, удалился со двора. Шан Луншэн этому нисколько не удивился и проследовал в дом за Шан Сижуем и Чэн Фэнтаем. Женщины во внутренних покоях приклеились к окнам с того самого момента, как парочка сошлась в драке. Когда же веселье закончилось, Сяо Лай, не дожидаясь, пока в комнату войдет Шан Луншэн, прикусила губу и первой убежала, ее и след простыл. Фэнъи же, поняв, что драки больше не будет, разочарованно разрыдалась в комнате. Только войдя в дом, Шан Луншэн уже заслышал плач ребенка. Замерев на мгновение, он обвел взглядом комнату, приподнял полы халата и уселся на стул. Шан Сижуй собрался было сесть рядом с ним. Однако Шан Луншэну вдруг нашлось что возразить: взмахнув палкой, он что было силы опустил ее Шан Сижую на плечо, и тот под тяжестью удара рухнул на колени! Чэн Фэнтай, семенящий позади братьев, не успел даже положить шубу Шан Сижуя, как вдруг увидел избиение актера! Только что он сражался с мастером боевых искусств и вышел из боя без малейшей царапинки, а тут свои же войска подло выстрелили ему в спину из-за угла! Да что это за старший брат-то такой! Улыбка тут же испарилась с лица Чэн Фэнтая, он потянул Шан Сижуя за руку, но тот, придавленный к полу палкой, не смел даже шевельнуться. Чэн Фэнтай строго проговорил: – Старший брат Шан, если есть что обсудить, почему не сделать это в спокойной обстановке? Шан-лаобаню сегодня вечером еще выходить на сцену, никак нельзя допустить, чтобы он что-то себе повредил! Шан Луншэн только отмахнулся от Чэн Фэнтая, давая понять, чтобы тот не вмешивался. В отличие от отца Шан Цзюйчжэня, который любил поколотить Шан Сижуя забавы ради – сколько тот сломал об него дверных засовов, и не сосчитать! – Шан Луншэн никогда не поднимал руку без причины. Сила же его удара была соразмерна провинности. Чувствуя, как по плечу разливается боль, Шан Сижуй отчетливо осознал, что за грозным появлением старшего брата стоит лишь показная сила, внутри же его гложет некая неуверенность. Придавив брата палкой к полу, другой рукой Шан Луншэн вытащил из рукава какую-то книгу и швырнул ее Шан Сижую в лицо – это оказалось злосчастное «Весеннее зерцало грушевого сада». Шан Сижую даже смотреть на эту книжонку было совестно, он-то помнил, что и старшему брату в ней досталось. От вздорных слухов, героями которых они с Шан Луншэном стали, аж передергивало, начитаешься такого, и сам не заметишь, как тебя на восемнадцатую ступень ада утащит. И все же это его выставили развратником, наследившим по всей Поднебесной, он тоже пострадавшая сторона, так почему Шан Луншэн призывает к ответу именно его? Однако Шан Луншэн явился по другому делу. Он сказал: – Повсюду уже об этом болтают – что у тебя за отношения с Кудзё Мотом?[65] Шан Сижую послышалось, будто тот назвал какое-то животное, и он переспросил: – С кем, с кем? Шан Луншэн не позволил ему валять дурака, а приказал пролистнуть до страниц с фотографиями и взглянуть самому. Шан Сижуй рассмеялся: – Да ведь это мы с Ду Ци и Сюэ Чжичэном, какие еще бегемоты! Впрочем, Шан Луншэн в иностранных именах не разбирался; ткнув палку Шан Сижую в щеку, он заставил его отвернуться и вновь задал вопрос: – Мне плевать, как его зовут, отвечай, были ли у тебя интрижки с японцами? Шан Сижуй возопил о невиновности и несправедливости обвинений, мол, обидели его понапрасну. Отбросить в сторону государственную и кровную вражду, и тогда японцы все равно будут ему противны и своими манерами, и внешним видом: ручки-ножки у них коротенькие, что спички, глаза не видят дальше своего носа. Какую бы нелепость он ни обсуждал с приятелями, о японцах никогда речь не заходила! Он пронзительно и искренне взывал к справедливости, не хватало только головой о стену начать биться! Шан Луншэн размышлял над тем, что уже с самого детства младший брат показывал небывалую решимость и силу духа, ему тоже не особо верилось, что Шан Сижуй стал бы якшаться с японцами. Как-никак их посох рода Шан наследует от самого янцзяцяна, копья семьи Ян! Медленно опустив палку, Шан Луншэн отхлебнул горячего чаю. – Отец при жизни не успел устроить твой брак, вот ты и одичал за эти годы, совсем человеческий облик утратил! Теперь я за него и собираюсь устроить твой брак со второй девицей из семьи Хань. Закатив глаза, Шан Сижуй сказал как отрезал: – Я в этом не нуждаюсь, у меня уже есть кое-кто. Шан Луншэн оторвал взор от чашки. – И кто у тебя есть? Ни имени, ни статуса, тебя хоть за человека-то считают? Шан Сижуй ответил ему: – Со мной вторая девица из семьи Чэн. И все у нас прекрасно! Опять услышав из уст брата чепуху, Шан Луншэн вскочил, схватился за палку и огрел его хорошенько. Шан Сижуй не стал уворачиваться или прикрываться, а, стиснув зубы, с достоинством терпел удары. Поколотив Шан Сижуя с таким усердием, точно пыль из ватного одеяла выбивал, Шан Луншэн спросил: – Так ты женишься или нет?! Шан Сижуй ответил: – Не женюсь! После этих слов Шан Луншэн вновь огрел его палкой. Чэн Фэнтай больше не мог это терпеть: отшвырнув одежду, он с искаженным яростью лицом бросился на Шан Луншэна и выхватил у него палку. – Не стоит старшему господину Шану наставлять брата в чужом доме! Уж сделайте милость! – И, подталкивая Шан Сижуя, увел его из комнаты. Проводив их взглядом, Шан Луншэн, не изменяя своему привычному душевному равновесию, продолжил пить чай. Оказавшись у себя в комнате, Чэн Фэнтай не сдержал недовольства: – Только и умеешь, что на мне срываться! А как старший брат поднял на тебя руку, так ты ни бежать, ни шевельнуться не смеешь! Знаешь зато, как родных изводить! Шан Сижую предстояло еще сыграть вечерний спектакль, после поединка и проповеди брата он весь вспотел; раздевшись догола, он принялся обтираться скрученным в жгут горячим полотенцем. На левом плече его и спине Чэн Фэнтай заметил багровые пятна от ударов палкой, слегка припухшие. Он взял у Шан Сижуя горячее полотенце и сам начал его вытирать: – И что это у вас, Лао Шан, за семейка такая? Привычку колотить людей вы по наследству передаете? Два брата как встретятся, так давай друг друга лупить, потом уже и о здоровье справятся! Никогда прежде не видал подобных семейных устоев! Шан Сижуй ответил на это: – Вторая девица, разве можно так дурно отзываться о своем же девере? Чэн Фэнтай не сдержался и расхохотался над его поддразниваниями: – И вообще, что это за вторая девица из семьи Чэн? Шан Сижуй покачал головой: – Не знаю такую, я знаком лишь с одной второй девицей – с тобой. Чэн Фэнтай зло захохотал: – Поделом тебе, радуйся, что старший брат тебя не пришиб. Хотя слова эти и прозвучали резко, руки его двигались с необычайной осторожностью, едва ли не нежностью: добравшись до ушибов, он обернул палец полотенцем, чтобы не задевать раны. Шан Сижую показалось, что тот у него на спине какие-то лозунги выводит, потеряв терпение, он дернул плечом: – Вторая девица, хоть капельку усилий приложи! Чэн Фэнтай затянул полотенце у него на шее. – Если бы ты не получил сегодня свою долю тумаков, я сейчас тебе с удовольствием добавил бы. Шан Сижуй к этому моменту уже обрел прежнюю дерзость: вскинув брови, он повернул голову и ткнул Чэн Фэнтаю пальцем в нос: – Ух! Ты бы мне добавил? Да я такого, как ты, с одного удара пришиб бы и даже не вспотел! Чэн Фэнтай развернул его обратно: – Ладно-ладно-ладно, будет тебе! Поумерь-ка боевой запал! Раз такой горячий, лучше иди перед старшим братом поважничай! Того, что произошло сегодня с Шан Луншэном, Шан Сижуй и сам не понимал: – Брат никогда прежде не интересовался подобной чепухой, а сегодня в него словно злые духи вселились! Он вспомнил о несчастной книжонке, оделся и крикнул Чэн Фэнтаю, чтобы тот дочитал оставшееся. Чэн Фэнтай сразу долистал до главы, где рассказывалось о Сюэ Чжичэне. В книге говорилось, что он сын знатного японского рода Кудзё, тщедушный, словно цыпленок, имя он носил как у большого зверя – Кудзё Кадзима. Клан Кудзё официально участвовал в войне против Китая, сам же Кудзё Кадзима служил в военном министерстве гражданским чиновником – не самым большим, но и не мелким. В книге писали, что его с Шан Сижуем связывает дружба, а после того как командующий Цао покинул Бэйпин, актер в поисках крепкой опоры посреди бушующего хаоса прильнул к Кудзё Кадзиме и теперь каждую ночь сопровождал японцев в их разгульном веселье. Дослушав до этого места, Шан Сижуй окончательно уверился, что все, описанное в книге, ложь, да причем выдуманная кое-как, и дальше ее читать незачем. Выхватив книгу из рук Чэн Фэнтая, он вновь швырнул ее на пол и принялся одеваться, брюзжа себе под нос: – Кудзё Кадзима, это что за имя вообще такое? А чего не Кудзё Крошечный Петушок? Так бы я сразу две кости для игры в мацзян собрал![66] Чэн Фэнтаю показалось, что дело это не такое простое, как кажется. – А разве не Ду Ци представил тебе Сюэ Чжичэна? Они ведь однокурсники, Ду Ци не может не знать сути дела. Условься-ка с ним о встрече и хорошенько обо всем расспроси. И он едва ли не силой заставил Шан Сижуя позвонить Ду Ци и назначить встречу сегодня же вечером. Одевшись по всем правилам, Шан Сижуй позвал Сяо Лай: – Иди взгляни, остыл ли старший брат. Понукаемая Шан Сижуем, Сяо Лай нехотя поплелась на разведку. Вернувшись, она сообщила, что старший господин пребывает в хорошем настроении. Тогда Шан Сижуй с Чэн Фэнтаем, увлеченно о чем-то беседуя, вышли к гостю, и Шан Сижуй высказал горячее желание разместить старшего брата у себя. Впрочем, Шан Луншэн не захотел селиться с ними, а сказал: – Господин Ню уже снял мне жилье недалеко от старого дома. Старый дом был наследством покойного Шан Цзюйчжэня. Он представлял собой довольно большой особняк с внутренним двориком и множеством комнат, и Шан Сижуй, воспользовавшись положением, разместил там ребятню из труппы «Шуйюнь». Хотя Шан Луншэн и являлся старшим родным сыном Шан Цзюйчжэня, он не высказал ни капельки неудовольствия – явное свидетельство того, насколько чисты и крепки были отношения двух братьев. Кивнув, Шан Сижуй обратился к Сяо Лай: – На сегодняшнее представление тебе идти ни к чему, лучше подготовь комнату для старшего брата. Он не поинтересовался даже мнением Сяо Лай, взял да отправил ее с Шан Луншэном. Чэн Фэнтай повел машину, а Шан Сижуй сел рядом с ним. Помертвевшей Сяо Лай ничего не оставалось, кроме как сесть сзади плечом к плечу с Шан Луншэном. По дороге братья мирно болтали, а всегда разговорчивый Чэн Фэнтай сегодня был непривычно молчалив: не нравился ему этот старший брат, с такой легкостью поднимающий руку на людей. Они почти уже доехали, как Шан Луншэн совершенно неожиданно спросил: – Все эти годы Цзян Мэнпин тоже живет в Бэйпине? Шан Сижуй пробормотал что-то себе под нос, выражение лица у него сделалось не шибко-то довольным. Шан Луншэн напустил на себя суровый вид: – Только посмей ей докучать! Глаза у Шан Сижуя мигом забегали. Чэн Фэнтай, поджав губы, украдкой улыбался. Совсем скоро Чэн Фэнтай отправлялся в путь с грузом, и последние дни он специально оставался подольше с Шан Сижуем. Отвез его в театр, сам сел в зрительный зал послушать оперу, а после спектакля проводил Шан Сижуя за кулисы. Пришли они вовремя – издалека еще заслышали, как Чу Цюнхуа, перекрикивая всех, бранится на чем свет стоит. «Весеннее зерцало грушевого театра» где только не успело побывать, и за кулисами театра нашлись актеры, с удовольствием обсуждавшие эту книгу. Чу Цюнхуа и сам немало натерпелся от кривотолков и лживых слухов, услышав, как болтают о Шан Сижуе всякий вздор, пришел в страшную ярость. Когда обсуждали его, он вспышками гнева прикрывал смущение, но ругаться во весь голос был не в силах. Сегодня же молва докатилась до Шан Сижуя, и жгучее желание мести пронзило сердце Чу Цюнхуа. Желая отплатить Шан Сижую за добро, а также отстоять собственную репутацию, он без колебаний бросился на клеветников и теперь сотрясал гримерку криками: – Сяо Лицзы! Запри двери на замок! Никто больше отсюда не выйдет! Нельзя же быть такими бессовестными! Другие распускают всякий вздор – это ладно еще! Но вы-то видите, что он за человек! Едите рис, который он приносит вам на блюдечке, и все равно не в состоянии рот на замке держать! Если вскоре слухи эти его погубят вконец, вам только и останется, что жевать свою же чушь, если зубы целы останутся! – Вы все великие лаобани! Да господ и благородных супруг, с которыми вы спали, насчитается в восемь раз больше, чем у него! Воины, что отступили на пятьдесят шагов, смеются над тем, кто отступил на сто; вы тем более хороши, сами за три ли убежали, а еще хватает у вас совести обернуться да потешаться над другими! – Свой срам бы лучше прикрыли! А не то и до вас очередь дойдет! Посмотрим тогда, что вы залопочете! – Печально, конечно, что не такие уж вы великие актеры, никто ваше грязное белье ворошить не желает! И дальше все в таком же духе, пусть бранных слов он и не произносил, однако рвение его поражало. Юань Лань и прочие бросились ему подпевать, и в ругани своей они дошли до такой степени, что Чу Цюнхуа разбил об пол чарку. Шан Сижуй всегда умело использовал внутренние конфликты труппы, чтобы противостоять неприятностям со стороны, вот почему, какой бы хаос ни царил в «Шуйюнь», она не распадалась. Пусть внутренние распри и разрывали труппу, общих врагов ее члены разили жалом еще более острым, каждый актер бросался на недругов бешеным псом. И так сварливый от природы, сегодня Чу Цюнхуа в совершенстве отточил эту черту характера. Укрывшийся за занавеской Шан Сижуй послушал их разговоры, прогнал сопровождавшего его слугу и тихонько сказал Чэн Фэнтаю: – Пусть они закончат ссориться, тогда и вернемся. А пока отправимся искать Ду Ци! Чэн Фэнтай сказал с улыбкой: – Хорошо, Чу-лаобань сегодня достаточно душу отвел. Ду Ци сидел в ложе, пока все представление до конца не досмотрит, зад свой с места не сдвинет. При виде Шан Сижуя он аж испугался: – Ох! Бегаешь тут, даже грима не сняв! Только людей в таком виде пугать! – Чэн Фэнтая он якобы и не заметил. – Я даже игру в мацзян перенес, чтобы прийти сегодня, так что за спешка? Шан Сижуй спросил его о Ду Ци, и Сюэ Чжичэн затушил бычок: – «Весеннее зерцало грушевого сада», так ведь? Ох, я ведь говорил, что тебе о нем знать не нужно, а ты все равно взял да вызнал как-то. Сюэ Чжичэн и в самом деле родной сын клана Кудзё, но волноваться тебе не о чем, во время войны я не стал бы водить дружбу с вражеским офицером, на это есть объяснение. В детстве его взял на воспитание дядя со стороны матери – энтомолог, в четыре года его увезли в Европу, и с родной семьей он не общался. Сейчас идет война, сыновей семье Кудзё не хватает, вот его силой и вернули обратно для полного числа. Он не хотел возвращаться, даже получил пощечин от старшего брата – ну мы сами это видели. Но даже после оплеух он все равно не хочет воевать! Недавно так вообще сбежал в Жэхэ, где и прячется. Братец Жуй, ты мне вот что скажи: неужели из-за его подданства, из-за войны, из страха перед сплетнями мы должны отказаться от такого друга, как он? У Чэн Фэнтая от этой проникновенной речи чуть глаза на лоб не полезли, он сквозь зубы втянул воздух, откинулся на спинку кресла и попытался вникнуть в логику Ду Ци. Он-то всегда считал Ду Ци человеком понятливым и культурным, у которого имеется в жизни большой опыт, а тут на тебе – оказывается, они с Шан Сижуем одного поля ягодки, по одной кривой дорожке идут! В душе Ду Ци был настоящим ученым мужем прошлых эпох, ветер с инеем бьют ли ему в лицо, хлещут ли капли дождя – неважно, лишь бы совесть его оставалась чиста. Он и не подумал, что с положением и славой Шан Сижуя и из воздуха можно сотворить настоящий скандал, ну а коли брошена на него хоть тень подозрений, разве сможет он объясниться? К тому же, как назло, речь идет о японцах! Кто станет разбираться в тайных обстоятельствах дела? Да кто вообще в них поверит?! А Ду Ци продолжал сыпать колкостями: – А тому писаке я устрою веселую жизнь. Ты же не принимай слухи близко к сердцу, это как с горячим чаем: чем больше трогаешь, тем сильнее он обжигает руки. Пусть постоит в сторонке, сам и остынет. От слов Ду Ци у Шан Сижуя закружилась голова, в душе он досадовал на него, однако возразить было нечего. Вся вина лежала на тех, кто начал распускать слухи, Ду Ци с Сюэ Чжичэном ничего предосудительного не сделали. Пусть даже он родился бы со ста ушами и сотней глаз, это ему не помогло бы, он не смог бы жить, подобно девице на выданье, следящей за каждым своим шагом, дабы избежать слухов. Знай он раньше обстоятельства жизни Сюэ Чжичэна, все равно не отверг бы дружбу этого страстного театрала. И не потому, что он так уж дорожил Сюэ Чжичэном, а потому, что сам полжизни сражался с клеветой, вечно находился под ударом. В груди его давно встала тугим комом извечная обида. Укрываться от кривотолков все равно что склонить перед ними голову, а это значило бы, что вся его борьба пошла прахом, и перенесенные им прежде обиды вцепятся в сердце еще более острыми колючками; значит, зря он с таким упрямством держится за свою гордость. Шан Сижую оставалось только выпрямить спину, натянуть на себя кожу потолще и притвориться, будто непристойности, исходящие из уст других, ему безразличны. Шан Сижуй махнул рукой и сказал: – Я в театре уже больше десяти лет, и без этой сплетни забот хватает. Пойду смою грим, а ты подожди меня, пойдем все вместе перекусить перед сном! Он собрался уходить, но Чэн Фэнтай все сидел на том же месте и сверлил Ду Ци взглядом. Тогда Шан Сижуй потянул его за рукав. Чэн Фэнтай резко вскочил, на мгновение показалось, что он сейчас зажмет Ду Ци нос и вольет ему в глотку обжигающе горячий чай. Но было поздно, слухи уже поползли, и оставалось только положиться на судьбу. Ду Ци почувствовал на себе взгляд Чэн Фэнтая, встретился с ним глазами – во взоре его плескалось полное осознание свой правоты, граничащее с невежественностью. Шан Сижуй потащил Чэн Фэнтая прочь, а Ду Ци, повернувшись, пробормотал себе под нос: – Чокнутый. Глава 15 Оставалось всего несколько дней до того, как настанет пора Чэн Фэнтаю отправиться в путь, и все домашние дела он успел уже устроить. Вторую госпожу разрывала любовь к мужу, переплетенная с ненавистью: совсем недавно супруги рассорились и даже стали жить по отдельности, и у второй госпожи уже душа в пятки ушла, во всем она стремилась угодить Чэн Фэнтаю, однако все же позаимствовала у Чэн Мэйсинь солдат для охраны дома. Когда Чэн Фэнтай уезжал далеко от дома в юности, хоть на сердце у него и было неспокойно, однако бурлящие в крови энергия и отвага позволяли ему все реки и горы себе подчинить. Теперь же, когда реки с горами всецело принадлежат ему, он несколько обленился, храбрости тоже поубавилось, на нем повисли обязательства в виде семьи – долг, что перешел к нему из прошлой жизни, и хотя он был еще молод, сердце в его груди принадлежало человеку средних лет, он не смел оступиться ни на шаг. К тому же предстояла не обычная сделка, сам император возглавляет свое войско, отправляясь в поход, и когда противник стоит уже у ворот, отступать ему некуда. Своими тяготами он делился с Шан Сижуем, тот же в ответ принимался бахвалиться, мол, он сам некогда давал представления по разным городам, добрались они с труппой и до Маньчжоу-го[67], уж намного дальше, чем забредал Чэн Фэнтай. На японских заставах их могли убить просто так, и спасались они всецело благодаря его, Шан Сижуя, находчивости. Чэн Фэнтаю же вообще никакая опасность не грозит, так что вовсе необязательно трещать об этом без продыху. Поняв, что достучаться до Шан Сижуя невозможно, Чэн Фэнтай перестал заговаривать с ним о предстоящем деле. В день отъезда вторая госпожа, утирая слезы с глаз, вместе с детьми проводила Чэн Фэнтая до самых ворот. Фань Лянь вызвался отвезти его на машине, однако на выезде из города вдруг резко остановился, дорогу им преградил силуэт в плаще. Забравшись в салон, незнакомец скинул капюшон – это оказался Шан Сижуй. Очевидно, что Шан Сижуй сговорился с Фань Лянем заранее, раз теперь принялся жаловаться: – Второй господин Лянь, нельзя ли было пободрее жать на педали? Я тут окоченел, пока ждал вас. Чэн Фэнтай сжал его бедро и настойчиво, в деталях принялся давать наставления: – Покуда меня не будет, кто бы ни навязывался тебе в друзья, не обращай внимания, вышел на сцену, отыграл свое – и проваливай. Ни на один рот из твоей труппы «Шуйюнь» нельзя положиться, в особенности это касается Ду Ци, у него в голове крахмальный клей вместо мозгов! И от брата своего держись подальше, как я уеду, некому будет защитить тебя от ударов, силы у твоего брата столько, что, не ровен час, возьмет да пришибет тебя… Шан Сижуй прервал его: – Слишком много пустых слов! Ты в меня целую пулеметную очередь выпустил, и ни одной стоящей мысли! У меня аж голова кругом пошла! Фань Лянь расхохотался: – И правда, сколько можно докучать! Взгляни только на нашего северного муженька! Не нравится он мне таким! Чэн Фэнтай обругал его: – Рот закрой! Тебе какое дело! Фань Лянь находил забавной перебранку этих двоих, они напомнили ему диалог исполнителей сяншэн: – Зять, ну не нравится братцу Жую слушать твои пустые речи, так поторопись, скажи ему что-нибудь по делу! Тут и Шан Сижуй не сдержался, у него так и зачесались руки поколотить Фань Ляня. Чэн Фэнтай сказал: – По делу так по делу, шурин, касательно домашних дел ничего тебе говорить не стану, ты и без моих советов знаешь, как поступать. Я бы хотел поручить тебе другое. Фань Лянь мигом навострил уши, а Чэн Фэнтай продолжил: – Цзые ужасно переживает за старшую сестру, вот и попросил меня подыскать для Цзыцин порядочного жениха. Происхождение не столь важно, главное, чтобы человек был хороший. У тебя глаз наметан, хорошего человека от плохого на раз-два отличишь. Прошу тебя найти такого, а я заранее тебя благодарю от лица Цзые. Какое-то время Фань Лянь молча вел машину, пока наконец не заговорил: – Зять, а что ты думаешь обо мне? Чэн Фэнтай изумился: Шэн Цзыцин не блистала красотой и очарованием, в ней не было ничего обольстительного, в общем, она не принадлежала к тому типу женщин, что мог бы прийтись Фань Ляню по вкусу. – Так возразить-то и нечего, но ведь она намного старше тебя! Фань Лянь ответил: – И что с того? Моя сестра тоже постарше тебя. Чэн Фэнтай аж дара речи лишился, только махнул рукой: – Ну если сможешь, попробуй ее добиться, только знай приличия. Посмеешь дурить, я по возвращении тебе задам. Провожать государя дальше, за тысячу ли, было уже нельзя, пришлось распрощаться здесь, а не то они упустили бы обоз с товарами. Фигура Чэн Фэнтая становилась все меньше, однако Шан Сижуй не стал долго глядеть ему вслед, как и провожать, просто развернулся и сел в машину. В труппе «Шуйюнь» всегда было шумно и оживленно, время от времени доходило и до драк, не гнушались актеры и взаимных обвинений во всех смертных грехах. Фань Лянь собрался послушать представление зайцем и потому вел себя с Шан Сижуем особенно учтиво, всю дорогу открывал перед ним двери. Однако сегодня в труппе «Шуйюнь» висела странная тишина. Шан Сижуй бесшумно приоткрыл двери, желая понять, не замышляют ли чего его молодые актеры. Оказалось, что те обсуждают отступление войск из Нанкина и рассуждают, не станет ли теперь Китай следующей Южной Сун[68]. Несмотря на то что Лаюэ Хун был всего лишь актером, выступал он сплошь в амплуа ушэн, военных героев прошлых династий, и после разъяснений Ду Ци неплохо разбирался в истории. Он сказал: – Японцы с их амбициями ни за что не согласятся с разделением Китая на северный и южный. Если правительство отступит в Сычуань, оставив неправительственные войска на местах, рано или поздно поднимется мятеж. Ха-ха, сейчас самое лучшее время для погони за оленем![69] Шан Сижуй обожал слушать всяческие разглагольствования, тем самым он больше узнавал о мире. Однако своих молодых актеров за подобные высказывания он презирал: понаслушаются всякого не пойми где, а потом знай себе повторяют за кулисами, кичась познаниями. Шан Сижуй замахнулся ногой и как поддал Лаюэ по заднице. – Ты кролика поймать не в состоянии, а уже и оленя загнать собрался? Мне тебе бумажную полоску на лоб наклеить «Не заговаривать о делах государства», так, что ли? А ну катись отсюда, пора грим наносить! Прогнав Лаюэ Хуна, он продолжил слушать пустую болтовню товарищей по труппе. Хотя все прекрасно понимали, что положение в стране становится хуже день ото дня, разве могли актеры достоверно знать, какая участь ждет целую нацию? Не прошло и нескольких дней, как за кулисами труппы «Шуйюнь» появилась шицзе Цуй из Нанкина, облепленная маленьким детьми. Только узнав об этом, Шан Сижуй первым делом отправился к Шан Луншэну. Тот, впрочем, прятался у себя и брата внутрь не пустил, а из его комнаты доносился женский голос. Нынешний визит брата в Бэйпин с самого начала показался Шан Сижую странным: тот остановился в городе пожить на какое-то время, и Шан Сижуй начал подозревать, что приехал он из-за женщины. Он украдкой вздохнул о Сяо Лай и смиренно уселся в саду, не смея даже смотреть по сторонам. Немного погодя Шан Луншэн вышел, судя по виду, он куда-то спешил. Шицзе Цуй прибыла в Бэйпин с детьми, и всем было ясно, что с Ли Тяньяо случилась беда. Волосы у шицзе Цуй были растрепаны, дети ее походили на попрошаек – выглядели они так, будто спасались бегством. Шицзе Цуй не проронила ни слезинки, только все бормотала себе под нос, что не ожидала. Не ожидала, что выйдет замуж за Ли Тяньяо на спор, что за десять лет брака у них не будет ни одного спокойного дня без ссор и что в момент страшной опасности[70] он пожертвует собой, чтобы защитить ее. Ли Тяньяо погиб напрасно: семья его уже сбежала из Нанкина, но по дороге столкнулась с горсткой раненых японских солдат. Полагаясь на свои навыки кунг-фу, он бросился прикрывать жену с детьми и получил пулю в лоб от японцев. По пути в Бэйпин шицзе Цуй сполна испила горькую чашу несчастий: самая младшая ее дочка безвременно почила. К счастью, им встретился Цяо Лэ, приближенный к наставнику Цзиню мастер игры на цине, который взял их с собой. Только благодаря ему всей семье удалось избежать гибели. Рассказывая о случившемся, шицзе Цуй все же не сдержала слез и разрыдалась на груди братьев Шан. Шан Луншэн с шицзе Цуй выросли вместе, а с Ли Тяньяо старший господин Шан ладил особенно хорошо, и теперь даже по щекам этого выкованного из железа мужчины потекли обжигающие слезы. Побагровевший Шан Сижуй вскочил на ноги: – Ли-лаобань правда погиб?! Шицзе, ты наверняка обозналась! Он же прекрасно владел кунг-фу! – И с этими словами он откинул полы своего чанпао. – По какой дороге вы пришли? Я пойду его искать! Но тут Шан Луншэн крепко ухватил его и не пускал: – Сань-эр! Не вмешивайся! Глаза у Шан Сижуя покраснели от слез, всхлипывая, он проговорил: – Но ведь кто-то должен забрать его тело! Услышав эти его слова, старшие дети Ли Тяньяо разрыдались в голос. Труппа «Шуйюнь» надолго погрузилась в молчание, всех ее членов окутала скорбь. Никто не знал, какая участь ждала их старых друзей, оставшихся в павшем Нанкине. Шицзе Цуй рассказывала, что японские солдаты прямо на улицах города убивают всех без разбору, к тому же сейчас уже конец декабря, и пусть в Нанкине не так холодно, как в Бэйпине, посреди резни, без еды и одежды пережить зиму было практически невозможно, пожалуй, спастись можно было только чудом. Оказавшись в труппе «Шуйюнь», шицзе Цуй точно вернулась в родительский дом, обычно острые на язык и своекорыстные актеры вели себя с ней необычайно ласково, отвели мать с детьми помыться и поесть, в общем, окружили заботой. Братья Шан разместили вдову с детьми и собрались щедро отблагодарить Цяо Лэ, охранявшего тех в дороге. Цяо Лэ объявил, что рассорился с наставником Цзинем, вот и решил в одиночестве отправиться в Чунцин, а по пути заглянуть в Бэйпин, чтобы отведать обжаренные в кипящем масле говяжьи желудки да повидать старых друзей. Охваченный злостью, он по странному стечению обстоятельства спас жизни шицзе Цуй и ее детей, заслуга его не подлежала сомнению. Однако он не только не желал награды, но и, напротив, вытащил книгу и вручил ее Шан Сижую, превратившись в посланника: – Твой наставник Цзинь попросил меня передать следующие слова: время сейчас особенно неспокойное, и тебе, паренек, лучше всего передохнуть от оперы. Здесь деньги на размещение для труппы «Шуйюнь». Ну а если не желаешь оставить сцену, пусть пойдут на дорожные расходы, почему бы труппе «Шуйюнь» не отправиться в Чунцин? Все, что касается театра и жилища, наставник Цзинь уже устроил. В третий раз перед Шан Сижуем возникало «Весеннее зерцало грушевого сада», и с каждым разом все более изощренными путями. Должно быть, Цяо Лэ уже пролистал ее украдкой, описанные в книге эротические сцены заставляли краснеть, и когда Шан Сижуй открыл ее, смущенный Цяо Лэ отвернулся. И вновь ему попалась страница с совместной фотографией с Сюэ Чжичэном, в разворот был вложен чек с печатью члена комитета Лю. Сумма на нем значилась немаленькая, Шан Сижуя она не обидела бы. Шан Луншэн тоже увидел чек и пристально взглянул на брата, ничего не говоря. Шан Сижуй закрыл книгу и вернул ее: – Затрудню вас просьбой, вы уж передайте наставнику Цзиню, что все, описанное в книге, ложь, ничего из этого я не делал. От оперы я отдыхать не намерен и в Чунцин не поеду. Цяо Лэ книгу не принял, на лице его отразилось понимание. – Дружок Шан, я по «грушевому саду» брожу всю жизнь, каких только людей искусства в Поднебесной не встречал на своем пути. Что ты за человек – благовония ли источаешь или разит от тебя тухлятиной, – я с одного взгляда вижу, мне и говорить ничего не надобно. В то, что здесь накорябано, не только я, но и наставник Цзинь не верит. И все же, раз такое дело – буду говорить с тобой начистоту, это воля не Цзинь Бо-эра, а господина твоего названого отца. Не желает он верить в эти необоснованные слухи. – Он повернулся к Шан Луншэну и понизил голос: – А слухи ходят очень нехорошие, само собой, любовными историями никого уже не удивишь, но плохо то, что здесь замешаны японцы. Теперь все болтают, что названый сын члена комитета Лю переметнулся к японцам, ну куда это годится? Все равно что по самому больному старика ударить! Не лучше ли уехать в Чунцин, сохранить старику его доброе имя, да и дружку Шану это позволит скрыться от пересудов. Пройдет годков три-пять, война закончится, он и вернется. Старший господин Шан, вы уж поговорите с братом, из-за чего здесь вообще упрямиться! Впрочем, Шан Сижуй не стал дожидаться, когда брат откроет рот для наставлений, а силой сунул книгу Цяо Лэ в руки и сказал: – Благодарю вас за участие! Мой названый отец от злости на сволочей, распускающих эти слухи, сбился с толку. Я ведь не какая-то там исключительная красавица, чтобы одним движением руки обольстить японца! Да и исключительные красавицы подобной колдовской силой не обладают, куда им до лисиц-оборотней! Подождем пару-тройку дней, пока названый отец все не поймет, он еще сам меня из Чунцина взашей погонит. Так с чего это создавать почтенному батюшке лишние хлопоты? Сэкономим ему силы! Цяо Лэ взглянул на Шан Луншэна, тот не проронил ни слова. Ну а коли старший брат ничего не говорит, что остается посторонним? Правду говорят, добрый совет не отвратит от смерти проклятого духа. Цяо Лэ свернул книгу в трубочку, сунул в рукав и, качая головой, ушел. Распрощавшись с Цяо Лэ, братья отправились в ресторан. Сидя за столом, Шан Луншэн подогрел бутылку шаосинского рисового вина и вдруг сказал: – Поехать в Чунцин тоже неплохо. Шан Сижуй весь был поглощен едой. – Я не поеду. Шан Луншэн молча ждал его объяснений. Шан Сижуй продолжал: – Я не только в Чунцин, вообще никуда не поеду. Корни пекинской оперы пущены в бэйпинской земле, если уехать в другое место, искусство твое зачахнет. Взгляни только на Сюэ Ляня, на Цзян Хэюэ, да хоть на почившего Ли Тяньяо, какие прекрасные были актеры! И что стало с их игрой после отъезда из Бэйпина? Что тут еще непонятного? Шан Луншэн долго молчал, затем опрокинул в себя стопку подогретого шаосинского вина. Нежное и обволакивающее, оно будто обожгло глотку Шан Луншэна похлеще самых острых пряностей, и он, нахмурившись и прикрыв глаза, налил себе до краев еще стопку, после чего поднял ее со словами: – Старший брат не снискал твоего успеха, но опера – такое дело, слава нашей семьи Шан держится только на твоих плечах, с самого детства ты, ради того чтобы обучиться оперному искусству, немало страдал, извел все масло в лампе – в общем, подвергался нечеловеческим мучениям! Ты отстоял честь отца в Бэйпине, снискал для семьи Шан славу, и старший брат безмерно тебя уважает. Шан Сижуй мигом проглотил кусок мяса, отложил палочки и чокнулся с Шан Луншэном, лицо его раскраснелось от съеденного. А Шан Луншэн продолжал: – Сань-эр, отец давно уже ушел в мир иной. Славу, которой он желал, ты уже завоевал, по всей стране и пары человек не найдется, кто не знает Шан-лаобаня. Этого довольно, чтобы не посрамить памяти покойного батюшки! Впредь позаботься о себе, скинь этот непомерный груз со своих плеч. Он приобнял брата за плечо, и Шан Сижуй крепко сжал его руку. – В детстве я до смерти ненавидел сцену, ох! И все из-за отца, который колотил меня по поводу и без, даже самому благочестивому человеку от побоев все опротивеет! Но, повзрослев, я ясно осознал: вся моя одежда и еда, слава и положение в обществе – все это дала мне опера, театр и есть мой батюшка! Если я оставлю театр, три этих иероглифа – Шан Сижуй – и гроша ломаного не будут стоить, какой тогда смысл в моей жизни? – Он сам усмехнулся над своими словами. – К тому же играть на сцене ужасно весело. Брат, я пристрастился к ней. В памяти Шан Луншэна возник тот мальчик, который, не выдержав жестоких побоев, сбежал со сцены и покинул дом. Третий брат расплачивался за него, ни на что не годного старшего сына, Шан Луншэн задолжал Шан Сижую и потому вечно ему потакал. Что бы тот ни творил, как бы ни давал волю своему нраву, Шан Луншэну тяжело было и слово поперек ему сказать, этот ребенок только жить начал! Вдогонку словам, которые передал Шан Сижую Цяо Лэ, наставник Цзинь прислал еще несколько писем, и на сей раз с выражениями гораздо более хлесткими. В них говорилось, что Шан Сижуй не ценит доброго к себе отношения, что он загубил репутацию своего названого отца и наставник Цзинь раскаивается, что вообще их свел, – и все в таком духе. Поначалу Шан Сижуй пытался еще объясниться, всячески увещевал наставника, но, не выдержав его каждодневной ругани на весь честной мир, наконец объявил, что желает отказаться от названого отцовства Лю Ханьюня. Получив такой ответ, наставник Цзинь долго еще и пискнуть не смел. К первому января по европейскому летоисчислению, когда наступили каникулы у рабочих и школьников, труппа «Шуйюнь» уже распродала все билеты, а в сражениях за билеты на стоячие места зрители могли друг другу и мозги повыбивать. Перед тем как выйти на сцену, Шан Сижуй, по обычаю, должен был лично зажечь благовония и помолиться перед божеством Лаоланом, который, сидя в деревянной шкатулке, с улыбкой глядел на своих подопечных. Шан Сижую вдруг вспомнилось, как Чэн Фэнтай в прошлом говорил с улыбкой, что этот ритуал он называет «Третий сударь кланяется третьему же сударю»[71], а он, Чэн Фэнтай, ответит поклоном Гуань-гуну, то есть второй господин поклонится второму господину[72]. Задумавшись о том, как там сейчас Чэн Фэнтай, Шан Сижуй слегка отвлекся. Даже весточки от него он не получил, будто Чэн Фэнтай не за границу, а на тот свет отправился. Надо бы завтра расспросить о нем Фань Ляня. Поглощенный размышлениями, Шан Сижуй зажег три палочки для благовоний, и, должно быть, оттого, что мыслями он пребывал не здесь и искренности ему недоставало, когда подносил палочки божеству, одна из них упала и обожгла ему тыльную сторону левой ладони, оставив волдырь от ожога. Шан Сижуй зашипел от боли и замахал рукой. Все это заметили, обжечься благовониями считалось крайне дурным предзнаменованием, но никто не желал становиться вороной, что накаркала несчастье, так что актеры и слуги притворились, будто ничего не видели. Сяо Лай тоже ничего не сказала, только дождалась, пока наступит черед Шан Сижуя выходить на сцену, и стремительно, почти незаметно коснулась ожога пальцем, смазанным прозрачным мятным кремом, стремясь облегчить Шан Сижую боль. Однако, когда Шан Сижуй ступал на сцену, им овладевали сверхъестественные силы, даже боли он уже не ощущал. Он вышел на сцену, а все актеры труппы «Шуйюнь» плотным кольцом обступили кулисы, желая взглянуть, накажет ли патриарх их хозяина, по неосторожности обжегшегося. В этот особенный, праздничный день Шан Сижуй исполнял в старом театре старую же пьесу из своего репертуара – «Куртизанку Юй Танчунь»[73]. Эту пьесу он знал назубок, сыграл бы ее без малейшего промаха даже спросонья – лучшего оберега на удачу не придумаешь. Жэнь Лю играл Чун Гундао[74], причем делал он это с выбеленным носом и той особой манерой исполнения, свойственной сяншэну, которая мигом выделила его потешного Чун Гундао среди прочих. Только выйдет на сцену – и все зрители его. Но в этот день с самого начала все пошло не так, в зале сидело несколько мужчин и, покуривая, бросали на сцену хищные взгляды. Чун Гундао они не удостоили ни криками «браво», ни улыбкой, каждый сидел с каменным выражением на лице, компания эта вовсе не походила на истинных ценителей оперы. На сцену вышел Шан Сижуй и не успел даже рта раскрыть, как мужчины набросились на него с руганью, громко обвиняя Шан Сижуя в том, что он носит японскую одежду, исполняет японские пьесы, а еще вдобавок спит с кем попало, в общем, ведет себя как шлюха, и все в таком духе. Мужчины хорошо подготовились: одни преградили путь работникам театра, другие разбрасывали в зале снимки Шан Сижуя в образе Кумо-но Таэма-химэ с криками: – Господа и дамы, стар да млад, смотрите все! Смотрите, какие мерзости творит этот актер! Пока мы с вами страдаем от чумы, он наслаждается беззаботной жизнью! Бесстыжий! Зал наполнилсяся гомоном, все бросились подбирать фотографии. Жэнь Лю бросил взгляд вниз и на миг замедлил шаг. Несомненно, Шан Сижуй тоже это слышал, однако ни на движениях его, ни на пении это нисколько не отразилось, так что мало-помалу он подтянул Жень Лю за собой. Ли Цяосун со склоненной головой также продолжил играть на цине, ни разу не сбившись. За кулисами один из шисюнов выглянул в зал и, затянувшись сигаретой и выпустив дым, изумленно охнул: – Ай-яй! Что за шум опять подняли? Юань Лань, которую затошнило от клубов сигаретного дыма, отвернулась и гневно проговорила: – Время глядеть на сцену у вас нашлось, так что же вы не торопитесь на подмогу? Тот шисюн заискивающе улыбнулся: – Да что я там умею, пару приемчиков, чтобы внимание отвлечь. Шимэй, ты разве не знаешь, толку от меня никакого! Если пойду, мне опять нос сломают, а он и так уже кривой! Нечего мне на сцене делать! Тем временем Шицзю уже набирала себе добровольцев из числа исполнителей военных амплуа: – Лаюэ Хун! Сяо Юйлинь! Дашэн! Снимайте костюмы и немедленно на сцену! Если кого прибьете, за все отвечу я! Но было уже поздно, фотографии Шан Сижуя разошлись по залу, зрители зацокали языками, зашептались, ну а те, кто пришел не один, тут же бросились обсуждать увиденное со спутниками. Люди в возрасте натянули очки, чтобы внимательно рассмотреть снимок одетого в кимоно сударя Шана, и чем дольше они глядели на него, тем больше хмурили брови – это изящное, прекрасное, чистое лицо страстные театралы ни с каким другим не спутали бы! Вот только на снимках Шан Сижуй накинул на себя японскую одежду, раскрыл японский веер и, бросая взгляды, вел себя капризно в комнате в японском стиле. Столкнувшись с неопровержимыми доказательствами, зрители практически поверили мужчинам. Шан Сижуй же пропел: – О небо, небеса! Подумать только, я, Су Сань, на ком вина лежит несправедливо, по сей день правды не добьюсь… И тут один из мужиков, распихав толпу, гаркнул: – Ха! Сотворил такую мерзость и еще имеешь совесть жаловаться на несправедливо возложенную вину! И с этими словами он вдруг рванул наверх, запрыгнул на сцену и, ухватив Шан Сижуя за волосы, бросил со сцены на пол! После такого актеры не могли уже оставаться в стороне. Кипяток, швыряние заварочными чайниками они уже видели; плевки и освистывания – тоже дело привычное. Но такого, чтобы зритель забрался на сцену и ударил актера, еще не бывало, это что-то новенькое для труппы «Шуйюнь»! Куда это годится! Шисюн Эр Тяо со злости швырнул окурок на пол: – Э-эх! Вот это уже похоже на правду! Мать твою! – И, схватив бутафорское оружие, он вместе с прочими актерами бросился в зал выручать императора. Будь это любая другая пьеса, Шан Сижуй нисколько бы не испугался схватки один на один, но, к несчастью, сегодня на нем была канга в форме рыбы, которую носила Су Сунь. Пусть и бутафорская, деревянная доска надежно сковала ему руки, и когда его с силой сдернули со сцены, удар пришелся на голову, перед глазами его вспыхнули искры, точно разорвавшиеся фейерверки разбросали золотые звездочки во все стороны. Зрители вновь закричали и бросились врассыпную, их пронзительные крики впились в мозг Шан Сижуя хрустальными перезвонами разбившихся вдребезги стеклянных украшений, словно обрушился на землю яшмовый терем, пристанище небожителей. Он с большим трудом сел, но получил в спину тяжелый пинок. Кто-то из труппы «Шуйюнь» в горячке закричал «Хозяин!», но этот пинок пробудил Шан Сижуя ото сна, навеянного Су Сань, он замотал головой, добрался до цветочного горшка, разбил об него кангу в виде рыбы и, покачиваясь, поднялся. Мужчины эти, очевидно, пришли не из «грушевого сада», да и любителями оперы, судя по всему, не были. Увидев Шан Сижуя на сцене – хрупкого и грациозного, не сильно отличающегося от женщины, они рассудили так: пусть даже ростом и весом он был выше и тяжелее девицы, одного толчка хватит, чтобы повалить его на землю, что тут думать! И потому, увидев, как Шан Сижуй разбил кангу, они остались совершенно равнодушны, обратились к нему, как будто он был какой-то девчонкой: – Шан-лаобань, будьте благоразумны, уйдите с дороги, у нас нет к вам ни вражды, ни ненависти, мы смерти никому не желаем. Тут подоспели люди из труппы «Шуйюнь», уже закатав рукава и сжав кулаки, готовые прийти на помощь в любой момент. Впрочем, Шан Сижуй не позволил им вмешаться, а сам принял боевую стойку: одну ногу выставил вперед, другую отставил назад, корпусом же развернулся боком к противникам. Взглянув на эту позу, мужики невольно переглянулись, они постоянно попадали в уличные драки, а потому прекрасно знали: только дилетант подставляет лицо и открывается для удара, а вот стойка боком совсем другое дело, это признак мастера или по меньшей мере опытного бойца. Они посмотрели Шан Сижую в глаза – куда делась несправедливо обиженная госпожа? Мужики сглотнули. Сяо Лай услышала, как парни из труппы «Шуйюнь» одобрительно закричали, чуть погодя засвистела полиция, с трудом пробиваясь сквозь толпу. Мужиков они застали уже корчащимися и стонущими на полу, а Шан Сижуй, на лице которого поприбавилось свежих ран, стоял, тяжело дыша. Неизменно вежливые к видным личностям, полицейские перебросились с Шан Сижуем парой фраз, после чего уволокли зачинщиков. Актеры сопроводили Шан Сижуя за кулисы, где тщательно осмотрели. Он отделался ушибами, но вот левая рука пострадала намного серьезнее, а еще он, похоже, получил легкое сотрясение мозга, когда упал со сцены. Не сказав и пары слов, Шан Сижуй отвернулся, и его вырвало. Рыдающая в голос Сяо Лай хотела было переодеть его и отвезти в больницу, однако театральный костюм пропитался кровью, и снять его с раненой руки не получалось. Юань Лань топнула ногой: – Ты, девчонка! Скорее неси ножницы! Однако в голове Шан Сижуя уже прояснилось: – Резать запрещаю! Я сам потихоньку сниму! И, обливаясь холодным потом, он медленно стянул с себя костюм. Глава 16 Левая рука Шан Сижуя серьезно пострадала, пришлось ее перевязать и зафиксировать у груди, на лице его красовались два огромных фингала, а глаза и вовсе не открывались полностью, и вместе с Шан Луншэном они образовали парочку – воплощение поговорки: «Огромные глаза на глазки-щелочки таращатся»[75]. Шан Луншэн рассматривал его какое-то время, а затем ровным тоном, без нотки жалости или упрека, спросил: – Чему тебя учил отец? Актер обязан беречь лицо. И почему ты никак не можешь обуздать свой нрав, вечно лезешь в драки? А если обезобразят тебя, что тогда? Шан Сижуй повесил голову. Шан Луншэн прощупал сверху вниз его поврежденную руку, и хотя лицо Шан Сижуя перекосило от боли, он не смел даже вскрикнуть. Шан Луншэн сказал: – Снимай бинт, если ходить с подвешенной рукой десять с лишним дней, даже здоровая конечность работать перестанет! Врач строго-настрого запретил мочить руку или шевелить ею, и только Сяо Лай собралась было возразить, высказать Шан Луншэну все, что она о нем думает, как Шан Сижуй бросил на нее выразительный взгляд, и Сяо Лай молча принялась разматывать бинт. Тем временем Шан Луншэн вытащил пузырек с лекарственной мазью, которую носил при себе, ножиком подцепил кусок, положил его на ткань, зажег масляную лампу и принялся осторожно растапливать мазь над ней. Когда же она растаяла до такой степени, что начала стекать, он с хлопком шлепнул кусочком ткани с мазью по руке Шан Сижуя и сказал Сяо Лай: – Это метод устаревший, отправляйся в «Тунжэньтан»[76] за лекарством, и пусть завернут отдельно четыре ляна высушенных корней володушки, будем снимать вашему хозяину жар. Шан Сижуй еще не оправился от последствий сотрясения, и от этого хлопка в ушах у него зазвенело, снова накатила тошнота. Старшему брату перечить он не посмел, только добавил: – Возьми еще отварной баранины из ресторана сучжоуской кухни, я брата угощу. И прихвати газету. Стоило Шан Сижую громко пукнуть на сцене, на следующий день об этом становилось известно всем – от Бэйпина с Тяньцзинем до Шанхая; а уж о вчерашних беспорядках газеты тем более должны были написать. К полудню Сяо Лай вернулась с бараниной и лекарствами, когда же ее спросили про газету, она отговорилась, мол, запамятовала. Шан Сижуй рявкнул на нее: – Память у тебя никуда не годится! Быстро пошла и купила! Шан Луншэн взглянул на выражение лица Сяо Лай, понял, что здесь происходит что-то странное, и ударил палочками по столу: – Это так ты на нее кричал все эти годы? Шан Сижуй немедленно умолк. Пообедав, перед тем как уйти, Шан Луншэн обошел дом и заглянул на задний двор, где Сяо Лай разожгла огонь и теперь готовила на настольной плитке лекарство. Она достала из-за пазухи газету и указала пальцем на несколько жирных, отливающих черным свинцовых иероглифов. Шан Луншэн пробежался глазами по заметке, глубоко вздохнул, придавил тяжелой ладонью газету и тихо проговорил: – Сань-эр не должен это видеть. Сяо Лай с ненавистью кивнула, свернула газету и засунула в печку. Но как от Шан Сижуя, вращающегося в светских кругах Бэйпина, можно было что-то скрыть? И дня не прошло, как обо всем стало известно. После ужина к Шан Сижую ворвался Ду Ци и ткнул заголовком статьи прямо ему в лицо: – И что это такое? Сам на неприятности напрашиваешься? Подрался со зрителями? Шан Сижуй вгляделся в заголовок, который гласил: «Небывалое! Сударь Шан бьет своих поклонников – роковая ошибка! За яростью он прячет стыд» Он прочел статью полностью, каждое слово кинжалом вонзалось ему в сердце. Газета извратила истину, обставив все так, что будто Шан Сижуй, не стерпев упреков зрителей, в гневе дал волю кулакам. Вот к чему приводит раздувание собственного эго, бесчинство его достигло крайней степени! Что же до проступка другой стороны, о нем не только не было ни слова, но и, напротив, задавался встречный вопрос: какую же невысказанную тайну личной жизни сударя Шана раскрыли одержимые театром поклонники, что, будучи ни в чем не виновны, пострадали от такой жестокости? Шан Сижуй прочитал статью, и у него закружилась голова, ему показалось, будто он угодил в море и волны подхватили его, стало холодно, сознание вновь спуталось. Он согнулся, и его вырвало ужином вперемешку с лекарством. Испугавшись, Ду Ци похлопал Шан Сижуя по спине, чтобы остановить рвоту, но не успел он сделать и пары хлопков, как на него самого накатила тошнота, настолько отвратительным ему показалось зрелище скорчившегося в рвотных позывах Шан Сижуя. Он позвал на помощь Сяо Лай, а сам отступил и, зажав нос и рот носовым платком, сочувственно проговорил: – Братец Жуй, что случилось? Почему тебя так тошнит? Сотрясение мозга у Шан Сижуя вновь обострилось, сил объясняться с Ду Ци у него не осталось. Схватившись за голову, он рухнул на кушетку. Сяо Лай вывела Ду Ци из дома и в общих чертах рассказала, что стряслось. Услышав о произошедшем, Ду Ци хлопнул в ладоши, безгранично раскаиваясь. Он винил себя за необдуманность и пообещал зайти как-нибудь в другой раз, чтобы попросить прощения у братца Жуя. У Сяо Лай глаза покраснели от подступающих слез, то, что чужие приняли слухи за чистую монету, еще ладно, но Ду Ци – он ведь родной человек, задушевный друг, а поверил в сплетни. Еще удивляются, отчего Шан Сижуй обычно так себя ведет! И все же Сяо Лай не могла ничего высказать Ду Ци, вежливо проводила его, закрыла за ним ворота и обратилась к мамушке Чжао с наказом: – В эти дни никого к нему, кроме старшего господина, не пускать! Шан Сижуй сидел в оцепенении, туман мало-помалу завладевал его сознанием. Встав на колени, Сяо Лай прижалась к нему, боясь лишний раз его потревожить. – Братец Жуй, я провожу тебя в комнату, и ты поспишь там, хорошо? Шан Сижуй не разобрал, что она говорит, в ушах у него свистело. Хриплым голосом он пробормотал: – Дай мне телефон. Размотав длинный провод, Сяо Лай передала телефон Шан Сижую, и он дрожащими руками попытался набрать номер, но куда там! Пальцы его тряслись и не попадали в отверстия телефонного диска. Сяо Лай спросила: – Кому ты звонишь? Вот телефонная книга, я сама наберу! Шан Сижуй уставился на нее остекленевшим взором. Сяо Лай повторила вопрос во весь голос, и он ответил: – Дозвонись до Фань Ляня. Была только половина девятого вечера, Фань Лянь шлялся невесть где, предаваясь разврату в позолоченных гнездышках, Сяо Лай ответил управляющий и, спросив, с кем имеет честь разговаривать, повесил трубку. Шан Сижуй почувствовал, как жар подступает к горлу, из ледяной воды его как будто швырнуло на раскаленный песок пустыни, и жажда нестерпимо царапала глотку. Не находя себе места, он ворочался с боку на бок, затем отдал Сяо Лай новый приказ: – Звони каждую четверть часа… нет, каждые десять минут. Набирай, пока не дозвонишься! Обычно Шан Сижуй вел себя как совершенно нормальный человек, но когда на него накатывала нервозность, он становился абсолютно неудержимым. Раз Шан Сижуй сказал десять минут, значит, звонить надо каждые десять минут, да вдобавок он схватил наручные часы с замшевым ремешком, подаренные ему Чэн Фэнтаем, и принялся отсчитывать по ним время. Сидя на корточках, Сяо Лай послушно крутила телефонный диск точно по часам, Шан Сижуй частенько давал ей абсурдные, в какой-то степени даже постыдные поручения, и она давно уже не испытывала неловкости: – Да, дяденька, это опять я. Знаю, что он еще не вернулся, это ничего, попозже еще наберу. Управляющий прежде не сталкивался с подобными припадками, но, принимая во внимание то, что Шан Сижуй ходил в любимчиках у старой госпожи, кое-как вытерпел семь или восемь звонков. Затем от каждой новой телефонной трели у него подкашивались ноги, он принялся размышлять, а не напился ли Шан-лаобань, что разгоняет скуку, доставая других. Он снял трубку и положил ее в сторонку, приняв решение игнорировать Шан Сижуя. Тут весьма кстати вернулся наконец Фань Лянь, голова его пухла от навалившихся проблем. Управляющий рассказал ему о звонках, и он, измученный до предела, покачал головой: – Ни в коем случае не зови меня к телефону! Он ищет меня только потому, что хочет узнать, где сейчас зять. А что я ему скажу? Я и сам желал бы узнать, где сейчас второй господин! Управляющий развел руками: – Он каждые десять минут звонит, как по будильнику. Боюсь, что отвертеться не выйдет! Вновь уходя из дома, Фань Лянь сказал: – Ну вот скажи ему, что я подох где-то по дороге! Так и не дозвонившись, Сяо Лай замерла в ожидании дальнейших указаний от Шан Сижуя. В ушах у него по-прежнему свистело, он увидел, что Сяо Лай смотрит на него с телефонной трубкой в руках, и подумал, что она дозвонилась, выхватил у нее трубку и закричал в нее: – Где же Чэн Фэнтай? А? Где он? И правда, где же был Чэн Фэнтай? А Чэн Фэнтай в это время чистил оружие и смазывал его маслом в логове разбойников, что располагалось на горном перевале Лаоцзы. Это была крошечная комната с четырьмя голыми стенами, тусклый свет лампы кое-как разгонял тьму, на столе стояла миска с дымящейся похлебкой из потрохов, лежали две холодные булочки, а рядом сидел молодой чернобровый разбойник. Он уставился на пистолет в руках Чэн Фэнтая, так смотрят на прекрасную женщину, скидывающую с себя одежду, – очарованный настолько, что рот у него не закрывался. Соболиная шуба Чэн Фэнтая куда-то пропала, теперь на нем был овчинный тулуп, какой носят крестьяне в горных лесах, на голове – шапка-ушанка, и хотя пальцы его потрескались от холода, пистолет он разбирал с прежней живостью и изяществом, точно одежду с красавицы снимал, обнажая ее до последней ниточки, в едином порыве. Металлические пазы и гнезда при сборке издавали приятные перезвоны, околдовывая всякого любителя оружия. Закончив чистить пистолет, Чэн Фэнтай бросил его перед разбойником – оружие теперь выглядело новехоньким, отливая черным как смоль цветом. Обеими руками Чэн Фэнтай взял миску с похлебкой и сделал глоток. Поскольку кулинарного мастерства повару недоставало, запах крови тут же заполнил ноздри, однако Чэн Фэнтай и бровью не повел, с завидным аппетитом заедая суп холодной булочкой. Молоденький разбойник проговорил, с трудом подбирая слова: – Ты-ты-ты как это проделал? Чего это пистолет у тебя в руках на куски развалился?! Эти мелкие разбойники с оружием обращаться не умели, только знали, как его заряжать. Чэн Фэнтай усмехнулся: – Никогда такого не видел? Молоденький разбойник искренне закивал: – Чтобы на куски разваливалось, такого никогда не видал! Покончив с едой, Чэн Фэнтай вытер руки новой тряпкой для чистки оружия и сказал: – Пойди принеси-ка мне здоровяка, второй господин и не такое тебе покажет! Радостный разбойник притащил то, что Чэн Фэнтай называл здоровяком. Второй господин встретил его как старого друга, похлопал по стволу – тот, хоть уже несколько одряхлел, все-таки прибыл из самой Швеции. Только он собрался взяться за оружие, как дверь с грохотом распахнулась и появилась женщина. На вошедшей была соболиная шуба Чэн Фэнтая, держалась она надменно, высоко подняв голову, – это была предводительница разбойников по фамилии Гу, ее девичье имя звучало как Дали, и прежнему главарю банды она приходилось родной племянницей. Гу Дали было лет семнадцать-восемнадцать, среднего роста, с большими глазами и высокой переносицей, ее можно было назвать красавицей, а еще от нее так и веяло неким куражом. Однако манерами она вовсе не походила на женщину, да что там, и человеческого в ней было немного, она скорее напоминала кабаниху. Гу Дали уселась напротив Чэн Фэнтая, и только она раскрыла рот, как его обдало запахом чеснока и лука. Девушка сказала: – Эй, ты, теленок народившийся! Весело тебе здесь? Это я за тебя еще не взялась! Чэн Фэнтай с трудом вытерпел ее дыхание. – Сестрица Дали, ты уж дай мне прикурить. Гу Дали бросила ему сигарету, сама тоже закурила. Двое, мужчина и женщина, сидели напротив друг друга в третью ночную стражу[77], и в неясном свете лампы они казались изящнее, чем среди бела дня. На деле же атмосфера в комнате воцарилась странная, и каждое их слово таило в себе совсем не то, что могло послышаться случайному слушателю. Гу Дали кивнула ему и сказала: – И что же, прям настолько я тебе противна? А ты скажи мне, с какой это стати! Я, Гу Дали, юная красавица, да еще какие братцы со мной в придачу идут! Оружие! Сколько золотых слитков! И чего ты потеряешь от ночи со мной? Бесхребетный теленок ты, прямо мерзко от твоих выкрутасов! Стоило ей заговорить, и Чэн Фэнтай почувствовал, как его охватывает сильнейшее раздражение: – Сестрица Дали, такие дела через силу не делаются. Мы с твоим дядей, считай, что братья, если мы с тобой споемся, что я тогда за человек? Да и к тому же у меня жена имеется, и, скрывать от тебя не стану, не только жена! Ты же совсем девчонка, для тебя оскорблением должно быть со мной что-то иметь! Гу Дали сплюнула на землю табачную жвачку: – А вот не надо мне, мать твою, тут разводить! Есть у тебя жена али нет, мне как это помешает? Я одну ночь решила с тобой обсудить, а ты навоображал невесть что! Будто я с тобой-то! Ты что возомнил о себе, а?! – Одних слов ей показалось мало, чтобы излить на Чэн Фэнтая скопившееся возмущение, и она принялась пихаться: – Тебе предложили честь сохранить, а ты кочевряжишься! Если бы не твоя давнишняя дружба с моим дядей, ты разве сидел бы сейчас здесь? Посадить бы тебя в свинарник да свиней нагнать, чтобы потоптались по тебе, глядишь, посговорчивее стал бы! Молоденький разбойник, услышав столь бесстыдные речи предводительницы, в смущении опустил голову. Чэн Фэнтаю тоже нечего было сказать, в соответствии с его планом, еще до того как отправиться в дорогу, он поручил Фань Ляню втайне договориться с разбойниками с перевала Лаоцзы, чтобы те устроили засаду и на полпути якобы захватили обозы с грузом. У Чэн Фэнтая, когда он доставлял боеприпасы с оружием, был наготове один трюк: груз он делил на две части и перевозил друг за другом. Если разбойники захватывали часть груза или же покупатели отказывались платить, от полученного оружия толку им было мало, приходилось идти к Чэн Фэнтаю. А уж если пришел, изволь договариваться. Разбойники захватили бы груз – и что Чэн Фэнтаю делать с оставшейся половиной? Пришлось бы договариваться, собирать деньги, выкупать товар, в общем, всячески тянуть время, а меньше чем дней за десять такое дело не уладить. К тому моменту Кудзё если не погибнет на передовой, то по меньшей мере понесет тяжелые потери. Сакате же придется пересмотреть ценность этого торгового пути (а как иначе, если разбойники мешают торговле), а там, все взвесив, глядишь, он и отпустит Чэн Фэнтая. В конце концов, за прошедшие пару лет Чэн Фэнтай повидал немало случаев, когда бандиты отрезали торговые пути, это и за обман-то не считается. Бандиты и есть бандиты, привычки их тяжело изменить, даже если они взяли плату за проезд по дороге, никакой безопасности это не гарантирует. Но Небесный владыка изволил подшутить над Чэн Фэнтаем, только Фань Лянь договорился обо всем с перевалом Лаоцзы, как дядюшка Гу Дали умер. Разбойники с перевала Лаозы, будучи не в силах умерить непомерные амбиции, решили завладеть богатством вымирающего рода, переступив через Гу Дали, и под покровом ночи внезапно напали на нее. Откуда бандитам было знать, что Гу Дали – истинная героиня, собрав разбойников, облаченных еще в траурные одежды, она провела блистательную оборонительную кампанию, а затем, подняв боевой дух войска, повела его в атаку и захватила перевал Лаоцзы. Ну что тут еще добавить? Вот тебе и племянница! На следующий день она заживо похоронила в снегу старого главаря перевала Лаоцзы и торжественно взошла на престол. Когда Чэн Фэнтай проезжал перевал Лаоцзы, он восхитился, с каким рвением разбойники играют их маленький спектакль. А когда понял, что что-то здесь неладно, то уже угодил в укрепленный пункт Гу Дали, точно черепаха в глиняный чан заполз. Гу Дали требовала не денег, она хотела оружие и красивого мужчину. Чэн Фэнтай же этим мужчиной становиться не желал. Лет десять назад он с дядюшкой Гу Дали вел задушевные беседы за бокалом вина, а она была тогда неряшливой девчонкой, воровавшей овощи. Теперь же девчонка выросла и расцвела, обретя, впрочем, несколько медвежеподобный вид, – она не то что комом в горле Чэн Фэнтаю встала, ему и глядеть на нее было больно. И все же у Гу Дали имелись невеселые причины просить Чэн Фэнтай о ночи с ним. Несколько лет назад один слепой предсказатель нагадал дядюшке Гу Дали и сколько тот проживет, и от чего умрет, и что за несчастья посыплются после его смерти – сейчас все это сбывалось одно за другим. О юной Гу Дали предсказатель сказал так: объявится гость с юга, от которого ты зачнешь необыкновенного сына. Она до сих пор помнила, как обрадовался тогда дядюшка, сказал, что надобно теперь искать ей мужа с юга, чтобы она родила маленького разбойника, равных которому не сыскать во всем белом свете, и он унаследует и приумножит славу своих предков. Когда Гу Дали упрочила власть над горами и реками, она начала понемногу задумываться о рождении наследника престола, которого нагадал ей предсказатель. А тут весьма кстати подоспел Чэн Фэнтай, сам шанхаец, и хотя его наемники, доставлявшие груз, тоже были выходцами с юга, им недоставало его привлекательной наружности и элегантности. Чэн Фэнтай заговорил: – Младшая сестрица Дали… Гу Дали покосилась на него: – А разве вы с моим дядюшкой не братья? Так чего опять зовешь меня младшей сестрицей? Чэн Фэнтай попытался снова: – Уважаемая племянница, а ты задумывалась о том, что южанин этот не я? Гу Дали вылупила глаза: – А разве того, что ты южанин, недостаточно? Чего еще выбирать-то? Я разузнала ведь, что у тебя трое парней подрастает, так что в производстве сыновей ты мастак! Получив очередную похвалу, Чэн Фэнтай смутился, не смея ее принять. Гу Дали грозилась то закопать его заживо, то повесить, и все это она болтала попусту. Хоть она и не придавала большого значения человеческой жизни, кровожадностью все же не страдала. Нежелание Чэн Фэнтая ранило ее самоуважение, но его неизменная легкая улыбка совершенно обезоруживала всякого, кто бросался на него с руганью. Да и подержишь его взаперти – отощает, а от дохляка достойного сына не родить. Поняв, что все уговоры бесполезны, Гу Дали затушила бычок и сказала: – Так сделаешь или нет? В самом деле не станешь делать? Раз не собираешься, хрен с тобой! Ты мне за эти дни опротивел уже, глядеть не могу! Из уважения к памяти дядюшки патроны я оставлю себе, а ты со своими людьми катись отсюда! Зажав сигарету в зубах, Чэн Фэнтай поднялся и покрутил в руках тряпку для чистки оружия. – А я и не тороплюсь никуда, побуду тут еще пару денечков, закончу за тебя чистку оружия. Молоденький разбойник, сидевший в сторонке, закивал. Гу Дали хлопнула по столу: – Ты совсем совести лишился! Явился ко мне и смеешь еще еду вымогать? Взаправду решил, будто я не смогу тебя прибить?! Чэн Фэнтай ничего не ответил, Гу Дали ухватила его за воротник и вжала в стену, замахнувшись. Однако после измывательств Шан Сижуя Чэн Фэнтаю никакая Гу Дали была не страшна – силенок ей недоставало, и он невозмутимо ей улыбнулся: – Уважаемая племянница, поумерь свой гнев, я же тут не дармоедствую, а с делами вам помогаю, разве не так? Когда красивый мужчина говорит столь учтиво и ласково, на женщин это всегда оказывает магическое воздействие. Нацепив на лицо зверское выражение, Гу Дали оттолкнула его и ушла. Чэн Фэнтай решил рискнуть и задержаться в логове бандитов, рассчитывая, что Чэн Мэйсинь поднимет шумиху и заставит Сакату выкупить его. Шумиха! И чем больше шума, тем лучше! Пусть командующий Цао полюбуется, как японцы измываются над его шурином! К шестому вечеру пребывания Чэн Фэнтая на перевале Лаоцзы через него прошло почти все бандитское вооружение, одной сажи он натер на два цзиня. Вдруг снаружи поднялась суматоха, несколько разбойников забежали внутрь и схватили оружие, на вопросы Чэн Фэнтая они не отвечали, только слышны были беспорядочные выстрелы, гудели голоса, и Чэн Фэнтай поспешил задуть огонь в лампе. Не прошло и получаса, как артиллерейские залпы постепенно стихли и Гу Дали пригласила Чэн Фэнтая в главный зал на разговор. Разбойникам перевала Лаоцзы хватило наглости назвать свой главный зал Цзюйитан, то есть «Зал борьбы за правое дело», и когда Чэн Фэнтай, войдя, оглянулся, он усмехнулся про себя. Отряд регулярной армии взял зал Цзюйитан в железное кольцо, да и снаружи, судя по всему, наблюдался такой же вид. Гу Дали сидела на месте предводителя, шапку свою она потеряла в бою, и теперь ее густая гладкая коса была перекинута через плечо. Глаза ее горели, обжигая яростным огнем, взор свой она устремила на Чэн Фэнтая: – За тобой пришли! Ну что за мастер на все руки! Удостоился того, чтобы солдат за ним прислали, вот как нынче ценятся у нас собачьи жизни! Чэн Фэнтай сказал: – Ты не беспокойся, ты ведь нашим жизням никак не угрожала, я сам объяснюсь. Гу Дали выхватила из-за пазухи пистолет и наставила на голову Чэн Фэнтая. – А мои люди тем временем из-за тебя жизни лишились! Только она произнесла эти слова, как солдаты вдруг встали по стойке смирно, стукнув каблуками и явив образцовую выправку. Подобная демонстрация боевого духа пристыдила разбойников, заставив их остро ощутить собственную ущербность. У Гу Дали ушла целая ночь на то, чтобы захватить перевал Лаоцзы, а регулярная армия справилась с этой задачей за три с половиной часа, причем одолели они разбойников малым числом, как не признать их силу? Раз солдаты приняли позу, какой торжественно встречают императора-победителя, значит, господин вот-вот прибудет. Кто-то в дверях выкрикнул приказ, и в зал вошел высокий и стройный человек в плаще, припорошенном снегом, это был Цао Гуйсю. Фань Лянь, которому не удалось связаться с Чэн Фэнтаем, в панике начал метаться из стороны в сторону и наконец бросился в ноги старшему молодому господину Цао, и тому пришлось вступиться за дядюшку. Бой этот он провел спустя рукава, и хоть губительно на войне недооценивать противника, разбойники эти до звания его врага еще не дослужились. Поверх военной формы Цао Гуйсю набросил плащ, плечи его и фуражку припорошила снежная крошка, лицо на морозе сделалось белоснежным, однако невозмутимый вид и элегантные манеры не изменили ему. Он встал посреди зала и слегка кивнул Чэн Фэнтаю: – Младший дядюшка, ну и натерпелись вы страху! Гу Дали отчего-то опустила пистолет. Чэн Фэнтай взглянул на нее: та смотрела на Цао Гуйсю как завороженная. Он перевел взор на Цао Гуйсю и все понял, после чего рассмеялся: – Старший молодой господин, тут недоразумение вышло, ошибочка! – И с этими словами похлопал Гу Дали по спине. – Это моя названая племянница! У ребенка не стало родного дядюшки, тяжело ей сейчас на сердце, вот и оставила меня у себя на пару деньков. Гу Дали дернулась и сбросила с себя его руку. Цао Гуйсю усмехнулся про себя, затем кивнул: – Это я опрометчиво поступил! – и отвесил Гу Дали вежливый поклон. – Глава Гу, виноват перед вами, прошу простить. Чэн Фэнтай никак не ожидал, что его племянник проявит подобную сговорчивость, а Гу Дали под взглядом Цао Гуйсю и вовсе дрогнула, точно пронзенная электрическим разрядом. Так армия и разбойники на время сложили оружие, и всю ночь троица провела за переговорами, в которых Чэн Фэнтай выступил посредником, а обе стороны пришли ко взаимному согласию. Цао Гуйсю захват перевала Лаоцзы не интересовал, так что Гу Дали обязана возвратить оружие Чэн Фэнтаю и отпустить его людей, а он взамен даст ей определенную сумму денег, на этом и договорились. Что же до погибших под артиллерийским огнем разбойников, Цао Гуйсю ничего возмещать не собирался. Он сказал: – У меня тоже погиб адъютант, военную академию окончил. Он один стоит всех из вашего укрепления. Но что самое удивительное, Гу Дали даже не разгневалась. Снежная буря к ночи разыгралась еще сильнее, и двигаться дальше армия не могла. Цао Гуйсю остановился в укреплении на ночь, скинул плащ, отчего стал выглядеть еще изящнее, точно высокий бамбук. Тонкая талия и высокие ноги придавали ему грациозности. Щепетильный в том, что касается чистоты, он попросил горячей воды, чтобы умыться и попарить ноги. Гу Дали стояла за дверьми, прислонившись к косяку, и заживо пожирала его взглядом, после чего незаметно утянула Чэн Фэнтая прочь и спросила: – Этот твой племянник откуда будет? Чэн Фэнтай ответил: – Шэньси. Гу Дали расцвела: – Южанин! То-то он перед сном ноги моет! Чэн Фэнтай насмешливо проговорил: – Говоря начистоту, с того места, откуда ты глядишь на Китай, вся страна югом покажется. Гу Дали тут же помрачнела. Когда приходится выбирать между товарами, какой толк хранить ненужный, в ее глазах Чэн Фэнтай превратился теперь в рядового смазливенького мальчишку, такого на куски порубить да собакам скормить не жалко. Цао Гуйсю же отважен и прекрасен собой, характером обладает неординарным, такой, если станет отцом ее сына, род их не посрамит. Гу Дали опять схватилась за пистолет и приставила его к пояснице Чэн Фэнтая: – Раздобудь его для меня! Чэн Фэнтая, который опирался теперь на Цао Гуйсю, ствол нисколько не испугал, он внимательно взглянул на девчонку и с улыбкой проговорил: – И откуда ты такая свирепая взялась? Я с такой дел иметь не желаю. Назови меня ласково младшим дядюшкой, и младший дядюшка тебе поможет. Но Гу Дали голыми руками не возьмешь, она сплюнула на землю. – Тебя я убить не могу, а вот двоих твоих японских чертей запросто. У тебя ходят в подчинении двое японцев, ведь так? От меня ничего не скроешь! Если прирежу их, военные мне только спасибо скажут! Убрав с лица улыбку, Чэн Фэнтай поразмыслил немного, отодвинул от поясницы дуло пистолета, затем бросил взгляд на двери, ведущие в комнату к Цао Гуйсю, и сказал Гу Дали: – Половину суммы за выкуп товара ты мне прощаешь. Посчитав в уме убытки, понесенные ею сегодня вечером, Гу Дали мгновенно решилась: – Ладно! Половину прощаю! Но тогда добавишь мне сверху еще две тысячи патронов! И они ударили по рукам. Теперь у Чэн Фэнтая появилась новая напасть: во что бы нарядить Гу Дали? Даже самая искусная хозяйка без риса каши не сварит, а у Гу Дали не было ни одного комплекта женской одежды. Чэн Фэнтай вспомнил, что прежний главарь перевала Лаоцзы захватывал людей, чтобы получить за них выкуп, и держал их на заднем склоне горы. Кажется, была среди похищенных одна барышня, дочка землевладельца. Чэн Фэнтай немедленно приказал снять с нее одежду и надеть на Гу Дали, после чего сделать ей прическу. Затем он взял кусочек киновари, растворил его в воде и получил румяна, которыми подкрасил Гу Дали щеки и губы, упорно стремясь сотворить из диковатой девчонки некое подобие человека. Все это время Чэн Фэнтай то и дело вздыхал, придавленный тяжестью переживаний: – У меня такое чувство, будто я от лица главаря Гу выдаю тебя замуж. Впрочем, Гу Дали его переживаний не разделяла, сплюнув на землю изжеванные чайные листья, она сказала: – Хватить чушь болтать! Быстро пошел! Чэн Фэнтай погрозил ей пальцем, и Гу Дали тут же сникла. Он добавил: – Стоит тебе заговорить, и проявляется твоя истинная природа, если ничего не выйдет, меня не вини! Он говорил так, будто она тысячелетняя демоница-кабаниха, что на одну ночь приняла человеческий облик и теперь собралась испить из источника юаньян[78]. Тем временем Цао Гуйсю закончил парить ноги, но из брезгливости не решился воспользоваться здешним одеялом. Он сидел в изголовье кровати, укутавшись в собственный плащ, и читал книгу. Цао Гуйсю окончил университет западного образца, мог сам рассчитать дистанцию для размещения артиллерийских орудий, в общем, являл собой человека усердного и способного в технических науках, который даже в военные походы берет книги. Адъютант его всегда носил на поясе пару книжек, чтобы Цао Гуйсю было что почитать в свободную минутку. Увидев, что вошел Чэн Фэнтай, Цао Гуйсю вложил закладку в книгу и убрал ее в сторону. Чэн Фэнтай успел увидеть название: это был справочник по видам вооружений на английском языке. Цао Гуйсю сказал: – Младший дядюшка пришел весьма кстати, у меня тут есть один список, уж побеспокою вас просьбой, раздобудьте для меня эти книги. Чэн Фэнтай взял список, пробежался по нему глазами и усмехнулся: – Это все узкоспециализированная литература, на китайский ее не переводили, да и тираж маленький, боюсь, все уже сняли с продажи. Цао Гуйсю настаивал на своем: – Мне неважно, новая книга или старая, главное, чтобы читать можно было. Чэн Фэнтай пообещал найти книги и уселся у печки погреть руки. Цао Гуйсю вновь заговорил: – И еще попрошу вас подыскать мне адъютанта. Этой просьбы Чэн Фэнтай не понял. Если Цао Гуйсю требуется адъютант, разве не лучше выбрать кого-то из своего отряда? Чэн Фэнтай все-таки грузом торгует, а не живым товаром, где он раздобудет офицера из военной академии? Цао Гуйсю расстелил на полу одеяло, ступил на него босиком и уселся на корточки перед Чэн Фэнтаем, чтобы самому согреться. – Младший дядюшка ведь торгует оружием, а как говорилось в древности, утки первыми узнают, когда вода в реке теплеет по весне. Как по-твоему, сколько продлится эта война? Чэн Фэнтай никогда прежде не беседовал с Цао Гуйсю столь откровенно, и раз отец его проявлял чрезмерную осторожность, словно крыса, что не решается выглянуть из норы, разве мог он быть уверен в позиции сына? Боясь, как бы эта беседа не довела их до разлада, он осторожно проговорил: – Сначала японцы говорили, что захватят весь Китай за три месяца, но прошло уже шесть. Дальше все будет зависеть от снабжения – кто кого пересидит. Цао Гуйсю ответил: – Вот и я говорю, Китай с Японией схватились насмерть, и за десять лет мы эту войну не закончим. Десять лет! Младший дядюшка! – Он указал себе на голову: – Все волосы поседеют! Ни денег, ни женщин, изо дня в день одни солдаты вокруг, я же подохну от тоски! Ты… ты в театральной труппе найди мне кого-нибудь, кто исполняет амплуа шэн! Ушэн или лаошэн, но не старше тридцати! Выбери кого посмекалистее да поразговорчивей. Всегда холодный и высокомерный, сейчас старший молодой господин Цао, сидевший босиком у печки и жаловавшийся на тяготы войны, мечтавший о деньгах и женщинах, вызывал к себе жалость. Чэн Фэнтай молча улыбнулся, затем сказал: – Это легко уладить, предоставь все мне, как закончу, так пошлю тебе книги вместе с адъютантом. И вот еще что: младший дядюшка приготовил тебе сегодня подарок. Чэн Фэнтай выскользнул из комнаты Цао Гуйсю, Гу Дали стояла снаружи и озиралась по сторонам, ужасно взволнованная. Чэн Фэнтай ей кивнул, она пригладила косу, расправила юбку и подбежала к двери. Чэн Фэнтай погрозил ей пальцем, и Гу Дали, прикрыв рот руками, кивнула ему в ответ, толкнула дверь и вошла. Чэн Фэнтай смиренно подождал немного за дверью, увидел, что свет в комнате погас, и медленно побрел спать. Вот так шутка – он теперь сводничеством занялся! Будет о чем рассказать Шан Сижую по возвращении. На следующий день Чэн Фэнтай с работниками и грузом собирался покинуть горный перевал вместе с армией. Цао Гуйсю все не показывался. Гу Дали уже успела переодеться в свои обычные разбойничьи одежды, киноварь давно стерлась с ее щек, однако лицо ее по-прежнему пылало румянцем, будто нанесенным весенним ветерком; она приказала повару нажарить Чэн Фэнтаю в дорогу побольше сладких лепешек на масле. Судя по ее сияющему виду, прошлая ночь выдалась на славу, и Чэн Фэнтай спросил ее тихонько: – И как? Гу Дали руками изобразила круг шириной со сладкую лепешку: – Прекрасно, талия вот такая тонкая! А какая сила! Чэн Фэнтай тут же прикусил язычок, пожалев, что вообще завел этот разговор. Если бы Цао Гуйсю так и не вышел из комнаты, Чэн Фэнтай начал бы подозревать, что Гу Дали его по талии и переломила; впрочем, он и правда получил боевое ранение. Цао Гуйсю собрал вещи и вышел из комнаты, на нем по-прежнему был плащ, подчеркивающий его стройное телосложение, и большие сапоги, а вот лицо было непривычно бледным, один кулак он крепко сжимал, в общем, ничуть не походил на человека, который приятно провел ночь. Когда он встретил Гу Дали, оба сделали вид, что не знают друг друга, завтракать Цао Гуйсю тоже не стал, только молча кивнул и попрощался. Только когда они спустились с горы, Цао Гуйсю разжал кулак и показал Чэн Фэнтаю, что лежало на его ладони – окровавленный коренной зуб, языком он подпер щеку, на лице его отразилось страдальческое и вместе с тем стыдливое выражение: – Полюбуйтесь на свой подарочек! Чэн Фэнтай затрепетал от ужаса: – Это она постаралась? Цао Гуйсю шепнул: – Бешеная баба. – А затем спросил: – Может ли кто-то из иностранных дантистов в Шанхае вставить его на место? Чэн Фэнтай задумался: – Это навряд ли, о такой технике я не слышал. Цао Гуйсю без лишних слов с размаха отшвырнул зуб. Цао Гуйсю проводил Чэн Фэнтая на десять ли, и по дороге обе стороны за увлеченной беседой испытывали друг друга. Чэн Фэнтай разглядел в Цао Гуйсю человека осмотрительного, придерживающегося военной дисциплины, обладающего грандиозным стратегическим мышлением, и решил сделать ставку на него: если в будущем тот упрочит свое положение, то непременно вспомнит младшего дядюшку, последовавшего за драконом[79], а там и до несметных богатств недалеко. Цао Гуйсю в свою очередь задал ему несколько щекотливых вопросов касательно торговли оружием, видимо, были и у него какие-то соображения, Чэн Фэнтай скрытничать не стал и рассказал, как обстоят дела на самом деле. Этот поход еще больше сблизил дядюшку с племянником, впереди тянулись непрерывной цепью вершины горных хребтов, дальше шла пещера Люсянь, довольно узкая и темная, так что армии проходить через нее было не очень-то сподручно. Чэн Фэнтай сказал: – Старший молодой господин, дальше не провожайте, проехав со мной до этого места, вы и так показали сердечное ко мне отношение, мы с вами еще свидимся. Цао Гуйсю поднял взгляд и пристально всмотрелся вдаль: – Говорят, что дядюшкина пещера Люсянь выстроена немецкими инженерами, мне необходимо посетить ее. – И хотя сказал он это учтиво, но ответа Чэн Фэнтая дожидаться не стал, подстегнул коня и поскакал вперед, так что волей-неволей Чэн Фэнтаю пришлось последовать за ним. Он тихонько рассмеялся: – Старший молодой господин, погодите, я ведь еще партию товара у Гу Дали не выкупил, нам торопиться некуда. Обернувшись, Цао Гуйсю приподнял козырек нагайкой: – Ах, это! Я все уже выкупил для младшего дядюшки, успеем догнать их еще до наступления вечера. Кудзё не может ждать даже лишний день, чем раньше вы доставите груз, тем лучше! У Чэн Фэнтая меж бровей залегла складка, но показывать свое недовольство он не мог, так они и ехали с Цао Гуйсю бок о бок, оторвавшись от остальных. Шурша промасленной бумагой, Цао Гуйсю развернул карту и, сверяя начертанное с просторами родной страны, проговорил: – Эту карту Гу Дали раздобыла, когда обшаривала японцев младшего дядюшки, а я приказал скопировать ее ночью. Ты погляди только, как точно все нарисовано, они понимают нас, китайцев, лучше, чем мы сами, и как выиграть такую войну? – Нагайкой он указал перед собой: – Это и есть пещера Люсянь? На кратчайшем пути, по которому Чэн Фэнтай возил груз, встречалось с два десятка пещер, больших и помельче, но первостепенную важность имела именно пещера Люсянь. Название ее говорило само за себя, она могла остановить даже небожителей. При династии Мин и Цин это был почтовый тракт, но в последние годы Цин в пещере начались обвалы, под камнями гибли не только люди, но и рослые кони, и всякий раз, когда жители горы проходили этой дорогой, они подвергались смертельной опасности. Чэн Фэнтай потратил целый год на то, чтобы привести пещеру в порядок, нанял инженеров, чтобы те укрепили стены, потратив на все про все бессметное количество денег. Его отговаривали, мол, только людские и материальные ресурсы расточает, зато потом, когда он закончил работы, изошлись от зависти, вынужденные признать выдержку и дальновидность Чэн Фэнтая. Цао Гуйсю ехал по пещере и, разглядывая выровненную землю, просторные стены, сотни перекрещенных стальных балок под потолком, не мог не признать, что выполнено все чуть ли не на уровне военных укреплений. Он сказал с одобрением: – Хорошо, места, чтобы прошло войско, достаточно. Примерно догадываясь, о чем идет речь, Чэн Фэнтай сказал с улыбкой: – Когда старший молодой господин соберется, ни к чему меня предупреждать, дело пустяк. Цао Гуйсю склонил голову набок и поглядел на него: – Мне давно хотелось полюбопытствовать у младшего дядюшки: двери в такой большой пещере распахнуты настежь, ни охраны, ни преграды никакой, получается, каждый может по ней пройти? Почему же тогда Бэйпинская торговая палата и японцы боятся сюда соваться, только с разрешения дядюшки осмеливаются проехать этой дорогой? Чэн Фэнтай молча усмехнулся, усмешка его вышла самодовольной. Цао Гуйсю продолжал: – Шепчутся, что в пещере расставлены ловушки, куда младший дядюшка укажет, там и случится обвал. Чэн Фэнтай ответил невпопад, похлопал по одной из балок: – Почерк Гёттингенского университета, вот до чего дошла современная наука! Они побыли вдвоем в пещере какое-то время, пока не подоспела остальная часть отряда, сопровождающие Чэн Фэнтая двое японцев также очень заинтересовались пещерой. Спешившись, они медленно брели позади отряда, один все разглядывал с ручным фонариком, второй рисовал карту; склонившись головами, они перешептывались, явно замышляя какую-то пакость. Чэн Фэнтай их не боялся, вряд ли, рассматривая пещеру, они смогут что-то понять в ее устройстве, он не зря отвалил немцам столько денег. Выйдя из пещеры Лосянь, Цао Гуйсю не стал провожать Чэн Фэнтая дальше, а позвал мотострелковый отряд и сказал: – Прежде тебя сопровождали солдаты моего отца, сегодня же я и сам желаю почтить младшего дядюшку. Чем раньше доставишь груз, тем быстрее вернешься, а значит, и госпожа с младшей теткой будут меньше волноваться. Боевые подвиги Цао Гуйсю, когда он с войском, притворившись бродячими разбойниками, с тремя тысячами человек разгромил десять тысяч японцев, обстреливая их из пушек, до сих пор всплывали в памяти, и знающие люди утверждали, что между командующим Цао и его старшим сыном царят разногласия. Однако все со временем меняется, снова и снова Цао Гуйсю поторапливал Чэн Фэнтая отправиться в путь, будто и правда переживал за благополучие Кудзё, неужто и он изменил свое мнение? Чэн Фэнтай схватил его коня за поводья и отвел в сторону, подальше от людей, где с невозмутимым выражением лица высказал ему: – Старший молодой господин, буду говорить с тобой начистоту, можешь командующему Цао мои слова передать, бояться мне нечего. Лучше уж я в логове у разбойников буду оружие чистить, чем стану изменником родины. Командующий Цао полвека прожил, знает, что к чему, перед ним я лишний раз трепаться не стал бы. Но вот старшего молодого господина хочу предостеречь, ты меня еще младше, вся жизнь у тебя впереди! Если через десять лет мы победим, каково нам будет жить в этой стране! Думаешь, японцы тогда о тебе позаботятся? Цао Гуйсю посмотрел на него с нездоровым блеском в глазах и улыбнулся: – Младший дядюшка сам ведь сказал, «если» мы победим! От этих слов у Чэн Фэнтая перехватило дыхание. Говоря по правде, не только он, но и большинство проницательных людей видели, что боевая обстановка в Китае складывается не очень-то благоприятная, и Чэн Фэнтай, будучи всего лишь дельцом, мог составить свое мнение, полагаясь только на соотношение военной мощи Китая и Японии, дальше этого цепочка его рассуждений не простиралась. И согласно этим пессимистичным умозаключениям, тот, кто не станет изменником, может рассчитывать только на счастливую звезду. И все же как китаец Чэн Фэнтай не мог смириться с будущим, где стране его предопределена гибель. Цао Гуйсю заговорил вновь: – Младший дядюшка за последние годы, что вел торговлю, стал уже владельцем несметных богатств. Ссора с японцами того не стоит. Лучше вот что, как доставишь груз, забирай семью и уезжай за границу! Что это, как не попытка убедить его, Чэн Фэнтая, стать изменником родины? Сквозь потрескавшиеся на ветру губы Чэн Фэнтай выплюнул в сторону Цао Гуйсю то, что давно лежало у него на сердце: – Я уже тысячи раз думал об отъезде! А в последние годы и того больше, только вот незадача: чем сильнее я об отъезде задумываюсь, тем сложнее он мне представляется! Старший молодой господин не знает, как обстоят дела за границей, а я там бывал! В странах получше строгая классовая система, китаец там, пусть даже и с деньгами, человек второго сорта, деревенщина, его никуда не примут. А в странах похуже еще опаснее, чем в шанхайской концессии[80]. – Он вздохнул. – Человеческая жизнь ведь не только из денег состоит, дети должны пойти в школу, друзей себе найти, а еще вырасти и завести семью, они заслужили подобающей жизни, почета и уважения от окружающих. В Китае я могу не считать денег. А за границей, хоть ты на горе из золота сиди, в ответ получишь лишь презрительные взгляды, вокруг тебя будут крутиться одни и те же китайские лица, и ни на что, кроме денег, нельзя будет положиться, даже чиновники не побрезгуют тебя обдурить. Разве это жизнь? Да это ведь ссылка! Пока не настанет конец, я не уеду, буду крутиться как умею. А вдруг и правда случится это «если»? Но ты холостяк, тебе не понять тех, кто стал уже родителем. Цао Гуйсю молча смотрел на него, а затем вдруг звонко расхохотался. Чэн Фэнтай ответил ему мрачным взглядом, все это он уже говорил второй госпоже, та его не поняла, она-то за год и двух-трех чужаков не видала, откуда ей было знать про зеленоглазых злодеев-иностранцев с красными бровями? Попытался поговорить с Шан Сижуем – тот только рассмеялся над тем, какой чепухой забита голова Чэн Фэнтая, по его-то мнению, счастливая жизнь – наесться и напиться до отвала да пойти выступать на сцену, и опасения Чэн Фэнтая ничего не значат. Один лишь Фань Лянь прекрасно понимал, что жизнь за границей вовсе не то, чем кажется, потому-то до сих пор и не уехал. Чэн Фэнтай рассудил так: если Цао Гуйсю так и не войдет в его положение, лучше всего им разъехаться по разным дорогам, взмахнув поводьями. Так или иначе, Цао Гуйсю кличет его младшим дядюшкой, и пусть у каждого из них свои устремления, хочется надеяться, что докучать ему Цао Гуйсю не станет. – Младший дядюшка мыслит небанально, неудивительно, что вам удалось сколотить огромное состояние. – Обернувшись, Цао Гуйсю взглянул на своих солдат, груз Чэн Фэнтая и замышляющих недоброе японцев, после чего заговорил с дядюшкой шепотом: – Ты полагаешь, будто Саката собирается использовать этот торговый путь только для доставки груза? Младший дядюшка не понимает наших военных дел! Саката не настолько нуждается в твоем появлении на театре военных действий, а ты посчитал японцев сосунками! Если ты задержишься, он не погибнет, а начнет что-то подозревать. Тебе необходимо прибыть на место в срок, а еще лучше – даже раньше! Чэн Фэнтай проговорил: – Я не понимаю, о чем ты. Цао Гуйсю перегнулся через своего коня и зашептал Чэн Фэнтаю на ухо: – Если пройдет автоколонна с грузом, значит, пройдет и армия. Вот мое предположение: Саката хочет завербовать тебя, испытать твою верность, чтобы подготовить Кудзё путь к отступлению. Чэн Фэнтай в ужасе вскрикнул, теперь ему все стало ясно, он в изумлении уставился на японцев. Цао Гуйсю усмехнулся: – Они давно уже прощупали здешнюю местность. Но с большим количеством людей идти боятся, хотят, чтобы ты со своей колонной прошелся разок, а они поглядят. Только когда окажешься с ними в одной лодке, Саката успокоится. Чэн Фэнтай испустил протяжный вздох, словно подчиняясь судьбе, выражение изумления с его лица пропало. – Звучит весьма складно, но почему я должен верить старшему молодому господину? – Когда Кудзё начнет отступление отсюда, тогда младшему дядюшке придется мне поверить. – Ну а если все обстоит не так, как ты рассказываешь? Я доставлю груз вовремя и мигом распишусь в предательстве родины. Цао Гуйсю покачал головой: – Доставишь ты груз вовремя или опоздаешь, воспользуется им Кудзё или нет, это все неважно: если товар прибудет на место, ты уже окажешься изменником. Если только в самом деле не забьешься в логово разбойников, чтобы до конца жизни чистить там оружие. Я же указываю младшему дядюшке путь к спасению, да такой, что ты не просто отмоешься от несправедливых обвинений, а станешь народным героем. Сердце Чэн Фэнтая содрогнулось от ужаса: – Старший молодой господин, молчите, я не желаю больше слушать. Цао Гуйсю подогнал коня Чэн Фэнтая, и они оба подъехали к краю обрыва. – Младший дядюшка сегодня ко мне со всей душой, и я не останусь в стороне. – Цао Гуйсю указал на горный пейзаж, открывшийся перед ними, на пробивающиеся сквозь облака солнечные лучи: – Я не сторонник всяческих – измов, лояльностью к правительству и любовью к родине тоже не страдаю. Но при одной мысли, что японцы стоят на моей земле, у меня вот здесь, в сердце, будто нож проворачивается, четыре слова крутятся в голове: величайший позор и унижение! С какой вдруг стати?! Мы сами-то страну поделить не можем, так еще японцам ее отдать?! – Обернувшись, он пристально вгляделся в лицо Чэн Фэнтая: – Я скажу младшему дядюшке начистоту: Кудзё должен умереть. А будет его смерть легкой или нет, зависит от тебя. Глава 17 Вдоволь поломав голову, Чэн Фэнтай собрал наконец волю в кулак и в самом деле доставил груз в срок. Прибыв на место, он настороженно огляделся: хоть это и был арьергард, связь работала исправно, где здесь хоть малейший признак военных действий, да еще и активных? Кудзё так и не показался, встретила их его личная охрана, а солдаты, то и дело кланяясь, устроили приветственный пир в знак уважения, выставив самые лучшие кушанья. Обращались с Чэн Фэнтаем и его людьми неплохо, но глаз с них не спускали, даже шаг в сторону не позволяли сделать. Тех японских картографов, что сопровождали его в пути, сразу после прибытия и след простыл, вернулись они только на следующий день к рассвету. Они удостоились от Кудзё нового поручения, и им не терпелось как можно скорее вернуться в Бэйпин и доложить обо всем Сакате. Чэн Фэнтай смотреть не мог на этих двоих, исполненных дурными намерениями, а потому назло решил им не помогать. Обычно, когда груз доставляли на место, на обратном пути торговцы покупали женьшень, шкуры животных и тому подобное, какой смысл возвращаться пустыми? Таким образом Чэн Фэнтай заботился о своих людях, предоставляя им возможность подзаработать. Однако сейчас, желая потянуть время, он с особым усердием взялся за закупку товара. Проезжая через город, Чэн Фэнтай решил лично выбрать подарок для второй госпожи, три магазина обежал, чтобы купить ей пару расшитых тканевых туфелек, покупки он совершал с большей дотошностью, чем любая из женщин. Спор о цене за женьшень и вовсе растянулся на несколько дней, отчего парочка японцев в нетерпении била копытами. Чэн Фэнтай думал лишь о том, как бы вернуться домой до Нового года, он совсем забыл, что кроме второй госпожи беспокойство охватило еще и Шан Сижуя. Впрочем, сейчас Шан Сижуй больше беспокоился о себе, дела его в последнее время шли хуже некуда. Оглядываясь, он вспоминал непрерывную череду несправедливых обид, что обрушивались на него. Превратись каждый из кривотолков в капельку воды, потока хватило бы, чтобы трижды затопить Бэйпин. Но реальную опасность представлял лишь один из слухов – «дружеские связи с японскими офицерами», и по своему дурному влиянию он значительно превосходил все те сплетни, что распускали о Шан Сижуе прежде. Жители оккупированных районов сполна натерпелись от японцев, их жизнь проходила в притеснениях и издевательствах, бессильная ярость людей не находила выхода. Простой народ не мог дотянуться до истинных виновников и предателей родины, так почему бы не отвести душу на актерах, вот они, под рукой, да и никакой опасности не представляют. Шан Сижуй давно уже привык к тому, что имя его полощут в сплетнях, к тому же на сей раз он не мог утверждать, что его оговорили, в конце концов, снимок и правда служил доказательством! Газеты других провинций каждый день задавались вопросом, отступник ли Шан Сижуй, переметнулся ли он к японцам, и загодя кляли его последними словами, однако никто не решался известить его. После падения со сцены Шан Сижуй потихоньку оправился от сотрясения, рука его тоже восстанавливалась, однако шум в ушах не проходил. Неважно, занимался он чем-то или нет, в голове его время от времени раздавался резкий свист, такой оглушающий, что порой он не слышал даже, что ему говорили. Он же актер, и если у него зазвенит в ушах на сцене, он даже саньсяня не услышит, куда это годится? Тоска раздирала ему сердце, он пошел в больницу Сехэ, где врач извлек у него из слухового прохода сгусток крови, отметив при этом, что барабанная перепонка в превосходном состоянии, а еще прописал ему противовоспалительное. Что с ним, врач так и не смог сказать, сколько раз Шан Сижуй ходил в больницу, чего он только не перепробовал – никакого эффекта. Съев целую корзину лекарств, Шан Сижуй отказался туда ходить. На него накатило странное предчувствие, что за этим незначительным недугом скрывается тяжелая болезнь, большая беда, и чем сильнее он страшился, тем отчаяннее запрещал окружающим заговаривать с ним об этом. В труппе «Шуйюнь» посчитали, что он находится в дурном расположении духа, и, не сговариваясь, начали его избегать. Сяо Лай, более других привычная к перепадам его настроения и несерьезному поведению, лишний раз не вызывала его на разговор. Самообман этот привел к тому, что все вокруг знали о его проблемах со слухом, но степень их никто не осознавал. Несмотря на свою глухоту и слепоту, Шан Сижуй мало-помалу начал замечать неладное. Прежде засыпавшие его мольбами о совместном выступлении сослуживцы в один миг исчезли без следа, даже заготовленные Сяо Лай отговорки не пригодились – они как будто намеренно избегали публичного общения с ним. Затем Шан Сижуй, которому во время лечения нечем было заняться, отправился в лапшичную «Хуцзи» поесть любимого супа с овощами и перцем чили и лапшу под соусом чжацзян. За годы жизни в Бэйпине он так и не смог позабыть этот вкус, заходил в лапшичную время от времени, и все здесь, от хозяина до работников, были его старыми знакомыми. Но в тот день прямо от входа ощущалась совершенно другая атмосфера: хозяин с работниками не бросились ему навстречу с прежней радушностью, а, напротив, будто испугались, увидев его, даже пришли в замешательство. То и дело кидая на него странные взгляды исподлобья, работники не стали объявлять во весь голос, что явился Шан-лаобань, а поспешно подали ему блюда. Они боялись, что Шан Сижуя узнают, так что надеялись, что тот поест поскорее да уйдет, не станет доставлять им хлопот. Но не успел Шан Сижуй доесть, как его все же раскрыли. Один из гостей, в серой ватной куртке, поставил свою миску на стол к Шан Сижую, уселся напротив и, заглатывая огромные куски, смотрел на него во все глаза. Шан Сижуй, усердно жуя, в свою очередь глядел на незваного гостя с подозрением. Он часто имел дело с незнакомцами, но лица запоминал плохо, зато посетители лапшичной, то и дело с ним сталкивающиеся, его помнили прекрасно. Доев, посетитель отложил палочки в сторону, вытер рот, вздохнул с удовлетворением и, упершись обеими руками в ляжки, наклонился вперед и бросил: – Шан-лаобань, ох-ох-ох… Увидев, что посетитель хочет с ним поговорить, Шан Сижуй кивнул ему. Тот вдруг произнес со страдальческим выражением: – Ай-яй, Шан-лаобань, я ведь твой давний поклонник, поддерживал тебя с твоего первого выступления в Бэйпине. Ты мне вот что скажи, ты ведь человек хороший, так с какой радости спутался с японцами! Разве ж это не позор? Шан Сижуй вытаращил на него глаза: – Это кто болтает, что я с японцами спутался? Гость только отмахнулся: – А кто их знает! Все и говорят! Шан Сижуй сказал как отрезал: – Чушь они болтают! Слова эти сорвались с уст Шан Сижуя, и его тут же обступил народ, все заговорили, перебивая друг друга, но казалось, что они не доказательств от него требуют, а, давно уже утвердившись в его виновности, пытаются направить его на праведный путь, отринуть зло и обратиться к добру: – Снимок-то этот не может быть поддельным? Шан-лаобань, если у тебя беда какая стряслась, ты нам-то скажи, мы мозгами пораскинем, как помочь, зачем сразу к японским чертям-то бежать, а? Шан-лаобань! В прошлом Шан Сижуй всегда был неизменно вежлив со зрителями, обменивался с ними любезности и шутками, а они, не зная его истинного облика, решили, что раз он купался в их обожании, раз именно они подняли его столь высоко, то теперь имеют право осуждать актера, не оправдавшего их чаяний и предавшего их любовь. Под всеобщими пристальными взглядами, под осуждающие речи, взявшие его в тиски, Шан Сижуй раскраснелся от стыда, в ушах у него вновь зазвенело, дрожащими губами он вымолвил: – Нет! Это вовсе не то, о чем вы все подумали! Люди продолжали что-то говорить, но он их уже не слышал, вскочил с места и закричал на всю лапшичную: – Сами твердите, что поддерживали меня столько лет! А как дошло до дела, поверили не мне, а слухам? Я хоть и дурак, но не настолько, чтобы во время войны связываться с японцами! Посетители лапшичной и случайные зеваки беспомощно уставились друг на друга, а Шан Сижуй продолжил сквозь стиснутые зубы: – Больше я говорить ничего не стану, а вы, уважаемые господа, хотите верьте мне, хотите нет! И, обмотав шарф вокруг шеи, ушел. Посетители лапшичной продолжили шептаться между собой: – Ничего ему не сказали, а он вон как! Ты смотри, как разволновался! Кто-то другой добавил: – Значит, правду говорят, вот совесть и загрызла! – В точку попали! Неужто и правда с японцами спутался? У кого-то из народа весьма кстати оказался при себе тот самый снимок, который мигом пошел по рукам в качестве неопровержимого доказательства. Кто-то из ярых поклонников Шан Сижуя, увидев, что сударь Шан сбежал, несправедливо обиженный, потерял всякое терпение и устроил драку, схватив первого попавшегося за воротник и зарядив ему оплеуху. Об этом Шан Сижуй уже не узнал, в сердце его и в барабанные перепонки точно вворачивали шило, загоняя прямиком в плоть, на три с лишним цуня, и с каждым шагом боль эта становилась лишь сильнее. Разъяренный, он прошел немалое расстояние, и чем дальше он шел, тем жарче становилось у него в груди, однако руки его закостенели от холода. Зайдя вглубь запустелого хутуна, Шан Сижуй сел на корточки, зачерпнул горсть снега и похлопал себя по лицу, после чего медленно запрокинул голову к небу и испустил тяжелый, идущий из глубины души вздох, сорвавшийся с его губ горячим паром. Несколько дней подряд Шан Сижуй не позволял ставить свое имя в афиши, а сидел за кулисами, подобно статуе Будды, и от нечего делать придирался по мелочам. Досталось и Ян Баоли, в обучение молодых актеров Шан Сижуй вкладывал все свои духовные и физические силы. В тот день к нему пришел поговорить Ду Ци, чем спас детей из труппы «Шуйюнь». Во время антракта, когда меняли декорации, пришел и Шэн Цзыюнь. Этот бестактный дурень, который перебивался случайными заработками и нисколько не продвинулся вперед, вдруг, запинаясь, принялся расспрашивать Шан Сижуя о снимке в кимоно, причем в речах его слышались наставительные нотки. Шан Сижуй указал рукой на дверь и, вытаращив глаза, рявкнул на него: – Катись прочь отсюда! Шэн Цзыюнь никогда прежде не слышал от Шан Сижуя столь резких слов и от страха застыл на месте. Никто за кулисами не осмелился и пискнуть. Увидев, что Шэн Цзыюнь стоит не шелохнувшись, Шан Сижуй шагнул вперед, схватил его за воротник и выволок наружу: – Впредь я запрещаю тебе здесь появляться! И с этими словами захлопнул за ним дверь. Шэн Цзыюнь был родом из знатной семьи, а Шан Сижуй – актер, представитель низкого сословия, он не имел никакого права так опрометчиво его оскорблять, даже бэйлэ Аня, зачастую переходившего границы, Шан Сижуй никогда не трогал. Все поняли, что он сейчас пребывает в чрезвычайно дурном расположении духа, за кулисами стало так тихо, словно никого и не было, лишь доносился со сцены гул барабанов да пение актера, бравшего столь высокие ноты, что сердца слушателей подвисали где-то посреди груди. Ду Ци взглянул на Шан Сижуя и сказал: – А я ведь пришел сегодня как раз обсудить с тобой тот снимок, ты и меня прогонишь? Шан Сижуй на него даже не посмотрел, сам уселся перед зеркалом и с каменным выражением лица принялся убирать пудру с тушью для бровей, гримировальные краски и драгоценности с жемчугом. Ду Ци продолжать не стал, вышел сделать звонок, а когда вернулся, лично помог Шан Сижую надеть костюм и шляпу. – Все уже в сборе, приедем чуть пораньше. Шан Сижуй продолжил сидеть на том же месте, и Ду Ци силой, как дурачатся с ребенком, утянул его за собой. Они направлялись на вечер, устроенный в доме одного знатного человека, те немногое деятели культуры, что еще оставались в Бэйпине, души не чаяли в Шан Сижуе, увидев, как неспокойно у него на сердце, они чуть ли не через день по очереди устраивали банкеты, а заодно советовались, как быть. Посовещавшись, светлые умы постановили, что лучше всего Шан Сижую или уехать в Чунцин, или же вовсе на время остановить выступления, и проистекало такое решение из беспокойства не только о добром имени Шан Сижуя, но и о его личной безопасности. Впрочем, всякий раз, как с ним об этом заговаривали, Шан Сижуй умолкал, все вокруг знали, о чем он думает, вот и не смели наседать на него. Один лишь Ду Ци не сдавался: – Старик Цзян тебя опозорил, и ты тут же берешь перерыв от театра; виня себя в смерти барышни Дун, ты также сошел на время со сцены. А на сей раз, как назло, уперся рогом! Остановись ненадолго, прислушайся, что вокруг тебя болтают! Шан Сижуй покачал головой: – Я не в силах остановиться. Ду Ци сник и, опустив взгляд, проговорил удрученно: – Это я не в свои дела полез, познакомил тебя с Сюэ Чжичэном, тем самым беду на тебя навлек! – Он взял Шан Сижуя за руку. – Моих сбережений хватит и на тебя, и на труппу «Шуйюнь», прервитесь ненадолго, а? О деньгах не беспокойся, седьмой господин тебя не обидит. Шан Сижуй накрыл его ладонь своей рукой. – Да я ведь не потому отказываюсь! Сотрудничество с японцами – слишком тяжелое обвинение, мои плечи его не выдержат! Если прекращу выступления, это будет выглядеть так, будто совесть у меня не чиста, я головы не склоню! В этих словах была своя логика. Шан Сижуй добавил: – И еще: не будь это Сюэ Чжичэн, на его месте оказался бы кто-нибудь другой. У него было немало друзей как в деловых, так и в политических кругах, и все они стали первостатейными изменниками, уже в очередь выстроились, чтобы записаться в учебники истории. Все равно от вылитых на него помоев Шан Сижую не укрыться, остается лишь встать намертво и сражаться до конца. Последователи Шан Сижуя зря разводили пустые разговоры, ни к чему они так и не пришли. Шан Сижуй не мог сидеть сложа руки и ждать, пока те не изобретут какой-нибудь блестящий план, он собирался вернуться на сцену, как только поправится, дабы не навлекать на себя еще больше подозрений. Шан Сижуй хотел исполнить «Две Ю из красного терема»[81] вместе с Чу Цюнхуа. Афиша с его именем не провисела и нескольких дней, как Шан Сижуй не вытерпел и принялся допытываться у Жэнь У, сколько билетов они продали. Кто бы мог подумать, что впервые со дня его дебюта настанет тот момент, когда он станет расспрашивать о кассе. Однако странным здесь было вот что: хотя репутация Шан Сижуя оказалась запятнана, продажа билетов шла даже лучше, чем прежде, все скупили к вечеру того дня, когда повесили афишу. Оказалось, что поклонники театра, горячо обожавшие Шан Сижуя, не смогли примириться с несправедливыми обвинениями, обрушившимися на его плечи, и решили выразить ему исключительную поддержку. Ну а простой народ захотел поглядеть, изменился ли Шан-лаобань, чье имя гремело по всей стране, после того как переметнулся к врагу: вдруг у него рога пробились или он отрастил хвост? Его собственная история была намного интереснее той, что он рассказывал на сцене. О том, что у Шан Сижуя проблемы со слухом, знали немногие, но, как ни пытался он это скрыть, Ли Цяосуна было не провести. Еще несколько дней назад, когда Ли Цяосун помогал Шан Сижую распеваться, он сразу же почувствовал неладное: незаметно наклонившись к Шан Сижую, шепотом спросил у него: – Шан-лаобань, вы ведь еще не восстановились полностью? Всякий раз, как Ли Цяосун перебирал струны, их звучанию вторил свист в ушах Шан Сижуя, словно он инструментальный дуэт слушал. Шан Сижуй пел чуть ли не наугад, как можно тут не сфальшивить? Чем сильнее он волновался, тем больше ошибок допускал. Делано усмехнувшись, он ответил: – Другим не говори. А в день спектакля подстрахуй меня. Услышав его звонкий, чистый голос, Ли Цяосун указал на уши: – Слышите нечетко? Шан Сижуй только кивнул, не желая ковыряться в ране, и нерешительно спросил: – Так уж заметно? Ли Цяосун был честен: – Иногда один-два слога на конце чуть задираете, не такой уж серьезный изъян. – Он задумался. – Вы ведь и с заткнутыми ушами выступать способны, если почувствуете, что вам нездоровится, на мой саньсянь не смотрите, пойте спокойно, как поется, а я уж подхвачу! Сказать-то он сказал, но, когда настал день спектакля, Ли Цяосун, исполненный тревоги, глаз не сводил со сцены. Шан Сижуй прекрасно играл Ю Сань-цзе, в этой пьесе было не так уж много арий, а с декламацией никаких заминок у него не возникало. Завороженная Ю Сань-цзе, глядя на выступавшего в саду Гуанья Лю Сянляня, спросила Цзя Чжэня: – Как зовут того, кто поет на сцене? Цзя Чжэнь: – Его зовут Лю Сянлянь. Ю Сань-цзе: – О! Лю Сянлянь. И в самом деле хорошо поет! Цзя Чжэнь: – Да, хорошо. Ю Сань-цзе: – А еще петь он будет? Цзя Чжэнь: – Уже закончил, больше не будет. Ю Сань-цзе: – Закончил и больше не будет… Старуха Ю: – Поздно уже, вернемся домой. Ю Эр-цзе: – И правда, возвращаемся. Здесь Ю Сань-цзе должна была вслед за матерью с сестрой уйти со сцены. Но Шан Сижуй так и остался стоять как вкопанный, взгляд его остекленел. Никто не знал, какая из реплик задела его за живое, но рассудок его вдруг помутился прямо на сцене, никогда такого прежде не бывало! Так он стоял какое-то время, и зрители почувствовали неладное, все взгляды были прикованы к нему, по залу пополз шепоток. Чу Цюнхуа понял, что дело плохо, повернувшись, схватил Шан Сижуя за запястье и потянул его, шатающегося, за кулисы. Только они оказались за сценой, как люди плотным кольцом обступили Шан Сижуя: – Патриарх! Что с тобой такое? Они повторяли один и тот же вопрос, но Шан Сижуй не отзывался. Он все еще пребывал во сне, взгляд его устремился на подол парчового театрального костюма, богато расшитого, он бормотал себе под нос: – Уже закончил, больше петь не будет, вернемся домой. Юань Лань с Сяо Лай, а с ними и старики, последовавшие когда-то за Шан Сижуем из Пинъяна, перепугались до ужаса, каждый разглядел на лице другого выражение неизъяснимой тревоги. Другие-то не знали, а вот они пережили это лично! Когда Шан Сижуй сильно разругался с Цзян Мэнпин, он впал в безумство, у него был тот же отрешенный вид! Юань Лань схватила его за плечи и встряхнула: – Братец Жуй! Ребенок! Ты меня-то узнаешь? Шан Сижуй глянул на нее: – Шицзе. Слово это проклятием висело над всей труппой «Шуйюнь», Юань Лань вся покрылась холодным потом, хоть на дворе и стояли саньцзю – самые морозные дни. – Кто я из твоих шицзе? Шан Сижуй глядел словно через нее, взгляд его блуждал. Прочие шисюны с шиди взорвались: – Что он говорит? Разве он не оправился от припадка? Почему именно сейчас на него нашло? Что за несчастье! Дальше ведь он тоже играет! Юань Лань, мгновенно сориентировавшись, оттолкнула Шан Сижуя, плюнула на ладонь и со всему размаху отвесила ему пощечину! Затем продолжила допытываться: – Посмотри на меня, кто я? Шан Сижуя привела в чувство не оплеуха, а свист в ушах, который она спровоцировала, он в самом деле пробудился ото сна, затряс головой и проговорил: – Шицзе Юань Лань… Пока они выясняли, кто есть кто, вот-вот должен был начаться следующий акт, «Размышления о замужестве», и вновь в нем выступала Ю Сань-цзе. Думать о замене актера было некогда, оставалось только, вытолкнув Шан Сижуя на сцену, покориться судьбе. Шан Сижуй выучился играть на сцене, прежде чем говорить, и члены труппы «Шуйюнь» надеялись, что его природный дар спасет их всех. Блуждавший доселе дух Шан Сижуя занял прежнее место, свист в ушах заглушал все прочие звуки, он знал, что должен что-то исполнить, но петь уже был не в силах. Чэн Фэнтай вернулся в Бэйпин за две недели до наступления Нового года, в последние годы он успел привыкнуть к размеренной, ленивой жизни, и эта поездка ужасно его вымотала, лицо обветрилось и сделалось красным, он зарос щетиной и стал почти что неотличим от какого-нибудь варвара. Он не озаботился тем, чтобы постричься и умыться, переодеваться тоже не стал, прямо как был, в овчинном тулупе, который дал ему дядюшка-крестьянин и в котором копошились уже вши, и отправился к Сакате, прихватив с собой двоих картографов. Саката даже не узнал Чэн Фэнтая, ну а когда понял, кто перед ним, засомневался, не нарочно ли тот явился в таком виде, чтобы вызвать у него омерзение. Однако и японцы-картографы, те еще чистюли, выглядели столь же неряшливо, глядеть на них было невыносимо. Им казалось, будто они по горам мечей прошлись и море огня перепрыгнули, таким тяжелым вышел этот путь. Будучи картографами, они повидали вместе с армией немало боев, но никогда прежде так не страдали. Они смотрели на Сакату, и в глазах их дрожали слезы, а кончики носов забавно подергивались. Расхвалив картографов на все лады, Саката удалился с Чэн Фэнтаем в отдельный кабинет, чтобы расплатиться. Денщик подал им европейские пирожные на маленьких блюдечках с горячим чаем, и Чэн Фэнтай накинулся на еду с такой жадностью, что джем с пальцев не гнушался слизывать. Он взглянул на Сакату и неловко усмехнулся: – Я не голоден, только по сладкому истосковался, в дороге-то его не достать! Осрамился я перед капитаном Сакатой! Саката вознаградил его легкой понимающей улыбкой, в памяти его всплыл образ прежнего Чэн Фэнтая, до того как он отправился доставлять груз: в пиджаке западного кроя, в кожаных ботинках, со швейцарскими часами на запястье. Затем он вновь взглянул на сидевшего перед ним дикаря, облизывающего пальцы, и невольно поверил, что тот с самого начала не соглашался доставлять груз, поскольку страшился горестей дороги, вот и увиливал всячески, страшился настолько, что не побоялся даже рассориться с японцами. Именно таким Саката и представлял себе китайцев: умереть согласны, только бы не мучиться, только бы пожить сытой жизнью, без каких-либо стремлений, туда им и дорога, они заслуживают гибели! Саката разглядел в Чэн Фэнтае характерные, как ему казалось, для китайца черты и решил, что победа у него в кармане. Вот почему он обращался с Чэн Фэнтаем необычайно дружелюбно, подливал ему горячего чаю и выслушивал рассказ о тех ужасах, которые он и картографы пережили. Пусть Чэн Фэнтаю не все удавалось в жизни, но уж в том, как пустить пыль в глаза, он был настоящий знаток, точно «Путешествие на запад» пересказывал. Кого тут только не было! Демон белой кости в исполнении Гу Дали[82], Сунь Укун – то есть, простите, Цао Гуйсю, ну и он сам, вернувшийся с добытыми сутрами[83], ждет теперь, звание какого из Будд Саката ему пожалует. Разумеется, Саката знал, что Цао Гуйсю когда-то стрелял по японцам из орудий, однако из уважения к командующему Цао вменять это ему в вину не стал. Услышав же, что Цао Гуйсю проник в пещеру Истлевших костей и вызволил оттуда Чэн Фэнтая, да еще выделил тому конвой, он задался вопросом, не первый или это признак смены струн? Сакату охватило радостное волнение: – А командир дивизии Цао знает, куда именно направлялся господин Чэн? Чэн Фэнтай как ни в чем не бывало отпил чаю. – Так он же солдат послал меня проводить, как ему не знать? – И, увидев, что Саката погрузился в размышления, добавил с улыбкой: – Мой старший племянник по личным причинам с отцом своим не ладит. Вот иногда и вытворяет всякие глупости, только ради того, чтобы отцу насолить, поставить того в неловкое положение. Повадки молодости! На лице Сакаты возникло понимающее выражение: – Мне известно, что командир Цао обучался в японской офицерской школе, к счастью, человек, постигший блистательную японскую культуру, не должен питать ненависти к Японии. Чэн Фэнтай кивнул: – Ваши слова исполнены здравого смыла. Из-за тепла, разливающегося по кабинету, вши на теле Чэн Фэнтая закопошились, и шея у него зачесалась. Чэн Фэнтай покрутил шеей и с совершенно невозмутимым видом прямо перед лицом Сакаты схватил вошь и раздавил ее, причем сделал это столь непринужденно, точно сигарету прикурил, видно, опыта у него уже накопилось немало, он даже разговора не прервал. Саката угрозами и посулами из джентльмена сделал дикаря, но сейчас нехорошо было в открытую демонстрировать отвращение к нему, так что он, не подавая вида, встал с дивана и сел за письменный стол, подальше от Чэн Фэнтая. – В этот раз господин Чэн внес огромный вклад, я выплачу остаток суммы, как и обещал. Вашу поддержку дела империи, а также дружеское расположение семьи Цао мы с генералом Кудзё никогда не забудем. И он выписал Чэн Фэнтаю чек, причем со своего частного счета. Теперь Чэн Фэнтай окончательно убедился в правдивости подозрений Цао Гуйсю, что перевозка оружия была личной инициативой Сакаты, а цель ее – подготовить для Кудзё путь к отступлению. Вторая госпожа уже ранним утром получила новость, что Чэн Фэнтай в Бэйпине, и теперь, приготовив ему еду, горячую воду и чистую одежду, ждала только, когда же император Чэн въедет во дворец. Он ступил за ворота, а там стояла уже, давно его поджидая, вторая госпожа с детьми. Увидев его заросшее щетиной лицо и исхудавшую фигуру, вторая госпожа принялась бранить японцев, утирая слезы, а еще укоряла Чэн Фэнтая за его мягкотелость, мол, сам им уступил, вот и получил по заслугам. Да и раньше, до того как Чэн Фэнтай отправлялся с товаром и после его возвращения, вторая госпожа всякий раз лила слезы и укоряла супруга, и все же жалость жалостью, а отвращение у нее своим видом он вызывал. Чэн Фэнтаю непременно хотелось обнять детей, а те со смехом бросились от него врассыпную, они брезговали грязью и исходившей от него вонью, к тому же борода у него кололась. Затем он полез обниматься к Чача-эр: – Третья сестренка, подойди и обними своего брата, ты ведь всегда так со мной добра. Однако Чача-эр даже не улыбнулась и не побежала к нему в объятия, лишь бросила на него ледяной взгляд и ушла. Чэн Фэнтай обомлел, вторая госпожа тоже растерялась, сказала только: – Поосторожнее! Смотри как бы вшей Чача-эр в косы не занести! Схватив метлу, она отогнала его от детей и дальше внутренних ворот не пустила, отправила прямиком во флигель мыться и брить голову, а всю его одежду с обувью приказала сжечь в подсобке на кухне. Вечером вся семья собралась за ужином, созвали всю родню и расселись за двумя столами, мужчины и женщины сидели вместе. Фань Лянь привел с собой на семейный банкет Шэн Цзыцин, и это сказало об их отношениях громче любых слов, первый мазок в брачных карточках уже был сделан. Вот почему вторая госпожа приняла Шэн Цзыцин на редкость радушно, ну а Чэн Фэнтай не забыл расхвалить Фань Ляня: – Хорошо! Глаз-то у Цзыцин зоркий, значит, шурин мой не хуже прочих! Фань Лянь закатил глаза: – Сам послушай, что говоришь. Ты и представить себе не можешь, как хорошо мы с Цзыцин ладим. После ужина Чэн Фэнтай с Фань Лянем вышли покурить и поболтать, обсуждали они Сакату. А на следующий день Чэн Фэнтай отправился на поиски Шан Сижуя. Дома того не оказалось, сказали, что у него сейчас идет спектакль. Чэн Фэнтай поспешил в традиционный китайский театр, что для него было редкостью, сегодня там ставили «Прогулку по саду и прерванный сон»[84] из классического репертуара Шан Сижуя, пьеса, которую можно было увидеть нечасто, раза три-четыре за год. Казалось, удача благоволила сегодня Чэн Фэнтаю, и пьесу эту поставили специально к его возвращению, в качестве приветствия. На сцене как раз меняли занавес, и он вспомнил поговорку о двери, которую и за тысячу золотых не купить, затем подумал, вот выйдет Шан Сижуй на сцену и бросит взгляд в зрительный зал, а он, Чэн Фэнтай, сидит в первом ряду. Вот это сюрприз будет! Он попытался поменяться местами со зрителем, сидящим у правой двери, что вела вниз со сцены, но не успел сказать даже, чего хочет, а зритель тот уже приложил указательный палец к губам и зашипел, сердито выговаривая Чэн Фэнтаю: – Тебе чего надо? Делай что хочешь! Не шуми только! И точно испугавшись, что Чэн Фэнтай опять примется мутить воду, в спешке освободил место и быстрым шагом направился в отдельную ложу. Только усевшись на место, Чэн Фэнтай осознал, что сегодня обстановка в театре воцарилась на редкость странная. Это ведь не театр «Цинфэн», а старейший традиционный театр в городе, а какой в таких театрах стоит шум, Чэн Фэнтай знал прекрасно. Однако сейчас в зале воцарилась мертвая тишина! Возможно, не совсем и мертвая, время от времени безмолвную атмосферу разрывало чье-то покашливание, раздавался скрип передвигаемых скамеек, но звучало все это несколько стыдливо, лишь оттеняя тишину, возведенную совместными усилиями, точно зрители боялись пробудить ото сна Ли-нян, спугнуть стоявшую на воде белую цаплю. Чэн Фэнтай спросил у сидевшего рядом зрителя: – Что такое? Людям уже разговаривать не дозволяется? К его удивлению, этот зритель отреагировал в точности как первый, с суровым выражением на лице прервал Чэн Фэнтая и зыркнул на него так, словно он ему кровным врагом приходился. Впрочем, сейчас всякий, кто посмел бы испустить хоть громкий вздох на представлении Шан Сижуя, в глазах зрителей приравнивался к недругу, убившему их родного батюшку, посмей кто помешать великому актеру, они в самом деле забили бы бедолагу до смерти. На Чэн Фэнтая эта странная обстановка навевала ужас. Оглянувшись на других зрителей, он заметил, что все они сидят с полусонным выражением на лице, замерев то ли в ожидании дождя, что вот-вот прольется с небес, то ли глядя на подпаленный фитиль, предвестник взрыва. Словно на сцене только что выступал нечистый дух, охотящийся за людскими сердцами и прочими внутренностями, и теперь зрители замерли в ожидании, когда же он объявится вновь и смилостивится над ними, выплюнув сожранные им души. Чэн Фэнтай знал, что пьеса эта в исполнении Шан Сижуя хороша, хороша настолько, что околдовала полный театр зрителей, отчего те ополоумели разом, и все же прежде он такого не видал. Первым на сцену вышел Ли Цяосун. В руках он держал флейту ди, сел чуть ли не вплотную к сцене, и уже одно это было необычно. Раздались переливы флейты, Ду Ли-нян, держа за руку Чунь Сян, вышла в сад прогуляться. На Шан Сижуе был розовый театральный костюм, облик его ничуть не изменился с тех пор, как Чэн Фэнтай отправился доставлять товар. Но стоило ему появиться на сцене, и Чэн Фэнтай понял, что за то время, пока его не было в Бэйпине, с Шан Сижуем случилось нечто ужасное! Что-то, что раздавило его плоть, разломало ему кости, заставило его отринуть все прочие роли и умереть, ну а затем ничем не стесненный призрак Ду Ли-нян разомкнул его уста и вернул к жизни, воплотившись в его теле! Чэн Фэнтай остро откликался на все, что происходило с Шан Сижуем, и говорить что-либо не было нужды, он уже все знал. Каждая пропеваемая Шан Сижуем строчка шелковой нитью обвивалась вокруг его шеи, дыхание перехватывало, неописуемая ненависть к Ду Ли-нян завладела им. Ему захотелось выхватить пистолет и пристрелить этого злого духа, прошедшего сквозь тысячелетия, захотелось растрясти зрителей, прокричать им в лицо, что Шан-лаобаня сожрал призрак Ду Ли-нян и на сцене сейчас стоит проклятый дух, как же вы этого не видите, почему один я это разглядел?! Каждый уголок в весеннем саду был уже осмотрен, настала пора Ду Ли-нян возвращаться. Люди не желали ее отпускать, взорвались аплодисментами и криками «браво». У зрителей, как и у Чэн Фэнтая, установилась особая связь с Шан Сижуем: если человеком на сцене завладел злой дух, у них в глазах тоже загорался свирепый огонь, слух их обострялся. Тот, кто слушал сегодня эту пьесу, понял наконец, что значит иероглиф «помешательство», что значит «одержимость», никогда «грушевый сад» не расцветет уже пышнее. Да, Шан Сижуй и в самом деле мог якшаться с японцами, мог отдать себя в услужение врагу, заслуженно утопать во всеобщем презрении. Но в чем провинилась Ду Ли-нян? Она лишь вселилась в этот прекрасный труп, обрела телесность и, охваченная любовным трепетом, пыталась отыскать во сне своего Лю Мэнмэя. Пусть градом посыплются с небес тысячи грехов, ни один из них не коснется тела Ду Ли-нян! Зрители рыдали и кричали, только бы Ду Ли-нян задержалась среди них еще на миг. Чэн Фэнтай закрыл глаза и почувствовал, как слезы катятся по его щекам. Глава 18 В тот вечер зрители долго не отпускали Шан Сижуя со сцены, боялись, что если он уйдет, то и Ду Ли-нян с собой уведет. Снова и снова Шан Сижуй выходил на поклон публике, но та не унималась, и наконец Жэнь У и другие шисюны и шиди поднялись на сцену и едва ли не силой увели Шан Сижуя. За все время он ни разу не взглянул в зал. От криков зрителей, сидевших рядом с ним, у Чэн Фэнтая раскалывалась голова, он вытер нос и направился за кулисы. Остановившись у дверей, ведущих в гримерку, он замер в нерешительности, вот странно: отчего-то встреча с Шан Сижуем страшила его. Тут подошел Жэнь Лю с огромным подносом для театрального реквизита и при виде Чэн Фэнтая засиял от радости: – Второй господин Чэн! Наконец-то! Вас дождались! Быстрее-быстрее! Заходите же! Мы испереживались! Распахнув дверь, он радостно закричал во весь голос: – Хозяин! Хозяин! Вы поглядите, кто пришел! Чэн Фэнтай приходил в труппу «Шуйюнь» сотни раз, но впервые удостоился подобного внимания. Все как один подняли головы и глаз с него не сводили, даже Чу Цюнхуа и Ли Цяосун, вечно поступавшие наперекор другим, донельзя причудливые, сейчас пристально смотрели на него с серьезным выражением на лицах, отчего Чэн Фэнтаю стало неловко, руки он сложил в приветственном жесте. – Сегодня вечером все в сборе! Господа потрудились в поте лица! – Он нащупал в толпе взглядом Шан Сижуя и добавил с улыбкой: – Шан-лаобань, выступали необычайно хорошо! Шан Сижуй еще не снял грим, так и сидел перед туалетным столиком в оцепенении. Завидев Чэн Фэнтая, он не спеша поднялся, струящиеся многослойные рукава его театрального костюма спадали на пол. Люди расступились, образовав между ними проход, и пока Чэн Фэнтай шагал к Шан Сижую, он терзался сомнениями, не обнять ли его. Однако, прежде чем он решился, Шан Сижуй вдруг замахнулся и с хриплым ревом залепил Чэн Фэнтаю крепкую оплеуху! Все в труппе «Шуйюнь» замерли в изумлении, им казалось, что это их щеки обжег болезненный удар. Тяжело дыша, Шан Сижуй ухватил Чэн Фэнтая за воротник и поволок к заднему входу, ведущему в проулок. Он ударил с такой силой, что чуть не снес Чэн Фэнтаю голову, тот даже о помощи не успел попросить, так его и поволокли с распухшей головой. В действительности же, пусть даже он и крикнул бы, кто из труппы «Шуйюнь» осмелился бы ему помочь? С грохотом захлопнулась дверь, и только тогда актеры постепенно очнулись от потрясения. Жэнь Лю шлепнул себя по ляжке и пробормотал: – Эх! И как эта сцена называется – Ду Ли-нян колотит Лю Мэнмэя?! Охваченная беспокойством, Шицзю прижала руки к груди: – И чем второй господин навлек его гнев? Слова не успел сказать, а он его бить бросился, до смерти меня напугали! Стоя под тенью, отбрасываемой уличным фонарем, Шан Сижуй притянул к себе Чэн Фэнтая и сжал в объятиях, на нем была всего пара слоев легких театральных одежд, и под пронизывающими порывами зимнего ветра даже человек с угольком вместо сердца остыл бы, он же намертво примерз к Чэн Фэнтаю, даже капельку не шелохнувшись. Чэн Фэнтай поглаживал его по спине, шепча на ухо: – Будет, будет тебе, я ведь вернулся. Шан-лаобань, пойдем-ка мы внутрь, поболтаем. Ты снимешь грим и переоденешься, а я отведу тебя поужинать. Шан Сижуй по-прежнему не двигался, и Чэн Фэнтай, всерьез опасаясь, как бы он не закоченел от холода, схватил его за руку. – Давай зайдем, и ты мне расскажешь, какую волшебную пилюлю Шан-лаобань принял в этом месяце, что так прекрасно пел и навлек на себя гнев стольких людей? Шан Сижуй ослабил хватку, в его черных глазах дрожали слезы. – Второй господин, что ты говоришь? Я ничего не слышу… Стоило им чуть отдалиться друг от друга, как в грудь ударил порыв ледяного ветра. Со статусом Шан Сижуя уже невозможно было скрыть странный недуг, поразивший его слух. На улицах только об этом и судачили, кто-то утверждал, что Шан Сижуй закрутил интрижку с замужней женщиной, вот ее супруг и поколотил его до потери слуха; другие говорили, что это все происки завистников, мол, те напали на него исподтишка и подсыпали яд. Но все слухи превзошла самая дикая версия: якобы еще в детстве Шан Сижуй повстречал самого Тан Мин-хуана, сошедшего в наш суетный мир, дабы сыграть на цине. Он заслушался божественной музыкой, и теперь, когда вышло его время наслаждаться звуками оперы, Небесный владыка потребовал его слух обратно. Разумеется, ничего из этого Шан Сижуй не комментировал, так как до сих пор не выяснил, в чем же дело. Ду Ци подозревал, что из-за падения со сцены у него в мозгу образовался тромб, который сдавил слуховой нерв. Он сводил Шан Сижуя к лучшим западным врачам, те сделали рентген, но никаких отклонений не выявили. Ради младшего брата Шан Луншэн отправился в Тяньцзинь к именитым лекарям, один прием обходился ему в два золотых слитка, испробовали все: иглоукалывания и всяческие лекарства, но лишь впустую потратили деньги. Что бы ни делали, все было без толку. Чем больше Шан Сижуй ходил по врачам, тем сильнее падал духом и все глубже погружался в пучину отчаяния. Обеспокоенный, Чэн Фэнтай задал ему еще пару вопросов, и Шан Сижуй не сдержался, закричал на него: – А мне откуда знать, что случилось?! Никто так и не понял, что со мной! Только он проревел эту фразу, как слух его снова пропал, он схватился двумя руками за голову, пытаясь остановить головокружение. Чэн Фэнтай, не смея даже вздохнуть лишний раз, так и держал его в своих объятиях, пока где-то через полчаса звон в ушах наконец не стих. Шан Сижуй стоял с закрытыми глазами, две слезинки скатились с его ресниц и расплылись на плече Чэн Фэнтая. Тот не боялся его безумств, не боялся устроенных им сцен, лишь слезы Шан Сижуя его пугали по-настоящему. Шан Сижуй был страшным гордецом, никогда он не проливал слез, если только нож не вонзали ему прямиком в сердце. Он сказал: – Если сорвешь голос, сможешь играть на цине, ну а если слух потеряешь, как быть? Я всю страну объездил, пробивался сквозь бури и огромные волны. Кто бы мог подумать, второй господин, что лодка моя перевернется в сточной канаве! Эти слова разбили сердце Чэн Фэнтая на мелкие осколки. На следующий день Чэн Фэнтай, так и не успокоившись, пришел спозаранку в дом Шана и увидел, что тот сидит в позе умудренного монаха, чуть ли не спит с открытыми глазами. Прежде помимо игры в театре у Шан Сижуя имелось еще несколько развлечений: послушать граммофонные пластинки, полистать книжки с картинками, ну а зимой он любил иногда нарезать кусками несколько цзиней отменной баранины, разжечь угольную печку и весь день провести за неспешным поеданием приготовленного мяса. Но с тех пор как слух его поразила болезнь, кроме сцены, Шан Сижуй ничем больше не занимался, только сидел в оцепенении. Чтобы духи театра могли беспрепятственно вселиться в него, ему необходимо держать свое тело в тишине и умиротворенности, все прошлые развлечения потеряли смысл, и даже прихода Чэн Фэнтая он не заметил. Костяшками пальцев Чэн Фэнтай постучал дважды по двери. – Переодевайся и бери свои рентгеновские снимки, я записал тебя к врачу. Шан Сижуй взглянул на него с мягкой улыбкой и ласково проговорил: – Я уже всех бэйпинских врачей обошел, давай не в больницу пойдем, а куда-нибудь поесть сходим. Чэн Фэнтай пресек на корню его капризы, а, помогая тому переодеться, ответил: – На то, чтобы поврежденные мышцы и сломанные кости вылечить, уходит куча времени, ну а ты сколько дней на это потратил, что уже лень стало лечиться? Что китайская, что западная медицина, все у тебя одно, попил лекарство с недельку и заявляешь, что толку от него нет, надо врача менять. Да тут не то что людям, даже богам тебя не излечить! Шан Сижуй все же его послушался, переоделся и отправился с Чэн Фэнтаем в больницу. Методы, которые используют западные врачи, были ему прекрасно известны: он сам рассказал доктору историю болезни, а еще подставил уши под мощную лампу, чтобы тот проверил слуховые проходы. Новость о том, что Шан Сижуй теряет слух, разлетелась по всей стране меньше чем за месяц. Все в Бэйпине – и китайские лекари, и врачи западной школы, и босоногие деревенские знахари да знахарки – приготовились действовать, каждый мечтал блеснуть своим искусством, излечить Шан Сижуя и тем самым прославиться. Те, кому посчастливилось встретить господина Шана у себя на приеме, вкладывали всю душу в его лечение. По возвращении домой Чэн Фэнтай лично налил ему воду и собрался проследить, выпил ли тот лекарство, но Шан Сижуй лишь покачал головой: – Пить не стану. Чэн Фэнтай с глазами, полными надежды, протянул ему стакан с водой. – Опять капризничаешь, да? Хочешь, чтобы мои старания впустую пропали? Шан Сижуй не стал ему отвечать, а громко позвал: – Сяо Лай! Принеси все мои лекарства! Те, что в пузырьках! Сяо Лай отозвалась, после чего принесла целую корзину, полную коричневых бутылочек. Шан Сижуй, хоть и не мог прочитать надписи на этикетках, сделанные на английском, все же различал пузырьки по буквам и форме, каждый он сравнивал с теми лекарствами, что выдали ему сегодня, и на каждое находил в плетеной корзинке по два-три одинаковых пузырька. Чэн Фэнтай схватил его за руку: – Ладно-ладно, хватит, ты пары в мацзян, что ли, собираешь? Что ты хочешь сказать этим? Шан Сижуй поджал губы: – Видал? У этих иностранных врачей одно надежное средство, что ни выпишут, ты это уже пил. А как выпьешь лекарство, тут же начинаешь клевать носом, так весь день и спишь после него. Оказалось, все западные врачи, как один, решили, что у Шан Сижуя нервный характер болезни, вот и навыписывали ему седативных препаратов. Чэн Фэнтай спросил: – Так есть от них польза? Шан Сижуй протянул вяло: – Польза есть! Чэн Фэнтай было просиял от радости, но Шан Сижуй продолжил: – Такая же польза, как от снотворного порошка Сунь Эр-нян![85] Они же с ног валят так, что и глаз не открыть, где тут ушам время болеть найдется? Чэн Фэнтай беспомощно вытаращился на него. Шан Сижуй утратил веру в медицину, но все же продолжал лечение, всяко лучше, чем ничего. Шан Луншэн теперь приходил к брату каждые три дня, чтобы сделать ему иглоукалывание, считалось, что это полезно для слуха. Но пока что никакого эффекта его методы не возымели, он лишь превратил Шан Сижуя в утыканного иглами серебристого ежа, таким видом только людей пугать. Чэн Фэнтай не мог на него спокойно смотреть. Будь на месте Шан Луншэна он, Чэн Фэнтай, после трех сеансов этих пыток Шан Сижуй четвертого бы не допустил, раз эффекта нет, наверняка кричал бы изо всех сил, отказываясь от лечения. Но старшему брату он повиновался беспрекословно, тот мог делать с ним что вздумается, Шан Сижуй и слова поперек не скажет. Во время одной из процедур Шан Сижуй проговорил: – Брат, не спеши уходить, останься на обед, седьмой молодой господин тоже должен прийти. И пока он произносил эти слова, явился Ду Ци – уж непонятно, каким ветром его занесло, – и с собой привел двух певичек-проституток, которых держал его дядя! Щеки его и уголки глаз были подкрашены кармином, то ли он раскраснелся от выпивки, то ли не смыл до конца грим, когда выступал в любительском театре, во всем его облике сквозила небрежность, от него несло алкоголем, а в руках он, точно меч, наперевес держал хуцинь. Певички, разодетые в пух и прах и сверкающие драгоценностями и жемчугом, шли по обе стороны Ду Ци, отчего тот выглядел необычайно беззаботным и далеким от мирского, вылитый мастер меча из цзянху, ничем не скованный. Поздоровался он только с Шан Луншэном, взгляд его мутился, а руки он сложил в приветственном жесте и проговорил: – Старший брат! Старший брат, какая удача, что ты здесь, послушаем вместе. Новая пьеса о генерале Сунпо[86], кто еще достоин ее услышать, как не старший брат? Ду Ци обладал блестящими литературными способностями, время проводил в окружении красавиц, попивая вино, нескольких дней ему было достаточно, чтобы сотворить новую пьесу. Ответив таким же поклоном, Шан Луншэн приветствовал Ду Ци парой дежурных фраз, даже бровью не поведя. Склонившись над Шан Сижуем, он сперва выдернул по одной серебряные иглы из его макушки, затем, никуда не торопясь, сложил их в свой узелок, и все эти действия заняли немало времени, в каждом его движении чувствовались те же величавость и спокойствие, с какими он ступал по театральным подмосткам. Похоже, не только Шан Сижуй беспрекословно подчинялся старшему брату, Шан Луншэн и в глазах Ду Ци обладал немалым авторитетом. Тот все ждал в нетерпении, когда же наконец Шан Луншэн сядет на место, и только потом приказал певичкам: – Спойте-ка отрывок из «Павильона Цинъюнь», раскроем тайну господам Шанам! Певички даже рта не успели открыть, а Чэн Фэнтай уже ушел в комнаты спать, все равно ему не разобрать, что они собрались петь. Кроме пения Шан Сижуя, большинство голосов исполнителей амплуа дань звучали для него так, будто кто-то курице шею сворачивает или коту на хвост наступил. Только он ушел к себе, как кормилица тайком вынесла Фэнъи в зал поглазеть на представление. Но стоило Ду Ци ударить по струнам хуциня, и неожиданно для всех Фэнъи вступила раньше певичек, задрав мордашку, тоненько завизжала во весь голос, видно подражая Шан Сижую, когда тот распевался по утрам. Певичек это так рассмешило, что они не смогли дальше петь. Шан Луншэн с Ду Ци тоже засмеялись, а Ду Ци даже сыграл специально для Фэнъи переход: – Славная девчушка! И голосок славный! Для Шан Сижуя визг Фэнъи был неотличим от вечного свиста, стоявшего у него в ушах, в груди его всколыхнулась волна отвращения: – Унесите ее скорее! Я не позволяю здесь орать! Несносный ребенок! Когда Чэн Фэнтай проснулся, звучание струн уже стихло, а братья Шан вместе с Ду Ци и двумя певичками сели за стол, где угощали друг друга вином и провозглашали тосты. Чэн Фэнтай не хотел распивать вино за одним столом с Ду Ци и, сославшись на головную боль, велел матушке Чжао заварить ему горячего чаю, а сам уселся в сторонке, закурил и развернул газету. Новая пьеса Ду Ци рассказывала о Цай Э и Сяо Фэнсянь[87], он не в первый раз писал о событиях недавнего прошлого, да и Шан Сижую уже приходилось выступать в подобных постановках. Но, должно быть, на сей раз либретто писалось особенно гладко, обычно они с Шан Сижуем тратили не меньше месяца на то, чтобы подобрать мелодию к тексту пьесы и получить какой-никакой черновик. А тут даже участия Шан Сижуя не потребовалось, Ду Ци и сам прекрасно справился. С мастерством Шан Сижуя уже не имело значения, захватывает ли зрителей сюжет пьесы, что бы он ни исполнил, они все признают, все сыгранное им тут же становилось классикой. Для автора либретто встреча с актером такого уровня – редкая удача, кончик пера мог свободно следовать за велением сердца, ему незачем было лебезить перед публикой и подстраиваться под ее простецкие вкусы, благодаря чему пьесы Ду Ци сохраняли благородный дух, присущий ученым из высшего общества. Закончив рассказывать о пьесе братьям Шанам, Ду Ци, ведомый искренним душевным порывом, сжал руку Шан Сижуя и растроганно проговорил: – Все они говорят, что оглохший сударь Шан будто нефритовый чайник для вина, у которого обломилась ручка, что он хрупок, точно хрусталь. А я с ними не соглашусь, я, наоборот, скажу, что глухота сударя Шана – к добру! Десять лет назад у тебя сломался голос, а сейчас ты первый исполнитель дань. Вот и твоя глухота непременно обернется успехом, ниспосланным с небес! Небесный владыка завидует твоему таланту, вот и насылает на тебя страдания. Но они стоят того, а, братец Жуй? С древнейших времен и поныне все гении удостаиваются зависти Небесного владыки, и чем больше они страдают, чем тяжелее их путь, тем сильнее содрогнется Поднебесная, которой они явят свой талант! Вот что я скажу: оглох – и хорошо! Ду Ци находился под властью захлестнувших его чувств: крепко держа руку Шан Сижуя, он то и дело тряс ее. Шан Сижуй слушал его молча, на лице его застыла бессмысленная улыбка. Шан Луншэн, опустив глаза, пристально глядел на свою рюмку, затем опрокинул ее залпом, все так же не говоря ни слова. Чэн Фэнтай не мог больше усидеть на месте, хлопнув газетой по чайному столику, он пошел открывать ворота. – Седьмой молодой господин, попрошу вас на выход. Никто не отреагировал. Чэн Фэнтай бросил отрывисто, с затаенной ненавистью в голосе: – Проваливай отсюда, да поскорее! Ду Ци, чей разум заволок пьяный туман, дерзость Чэн Фэнтая нисколько не смутила. Тот распахнул дверь и, стремясь прогнать гостя, заозирался по сторонам и увидел прислоненную к двери трость. Он схватил трость и без раздумий бросился с ней на Ду Ци, ударив по спинке его стула. От испуга Ду Ци втянул голову в плечи, уставился на него в замешательстве: – Ты что творишь?! Чэн Фэнтай криво усмехнулся: – Как я погляжу, ты, седьмой молодой господин, человек необычайно одаренный, я аж от любопытства разрываюсь, какие же страдания уготовил Небесный владыка тебе? Вот и решил похлопотать вместо него немного! Договорив, он вновь замахнулся тростью на Ду Ци. Но разве мог Шан Сижуй позволить, чтобы человека поколотили без причины? Он с легкостью отнял у Чэн Фэнтая трость и бросил ее на пол. – Да ты помешался! От страха вино еще сильнее ударило Ду Ци в голову, лицо его побагровело, дрожащим пальцем он указал на Чэн Фэнтая: – Ты! Ты посмел… Чем больше он злился, тем страшнее пьянел, и пары связных фраз выговорить не мог. Шан Луншэн подхватил его под руку и повел к выходу, певички, притихшие, точно цикады по зиме, проследовали за ними. Шан Луншэн проводил Ду Ци до машины, сам вернулся в дом, оделся и тоже собрался уходить. Чэн Фэнтай вел себя совершенно спокойно, будто не он только что в ярости размахивал тростью. Он окликнул Шан Луншэна: – Только что я дал волю чувствам, прошу прощения, если задел старшего брата. Во взгляде Шан Луншэна читалось понимание и даже капелька сочувствия вместе с дружелюбием. – Ну что вы говорите. Чэн Фэнтай продолжил: – В другой раз я навещу старшего брата и принесу свои извинения. Шан Луншэн завязал шапку и кивнул, затем взглянул на Шан Сижуя. Тот так и не понял, что произошло, с чего вдруг Чэн Фэнтай набросился на Ду Ци? Слегка разгневанный и сбитый с толку, он совершенно запутался и теперь стоял посреди комнаты, хлопая глазами. Наставление глупого младшего братца – теперь не забота Шан Луншэна, и тот ушел со спокойной душой. Шан Сижуй уставился на Чэн Фэнтая: – Чего это вы с Ду Ци сцепились? Еще и драться удумал! Совсем больной, что ли?! – Он сел обратно и зацепил палочками кусок мяса. – Так расшумелись, что я и не поел толком! Чэн Фэнтай встал у него за спиной, руку положил ему на макушку и принялся массировать. – Давно пора его поколотить, а то возомнил о себе невесть что! Шан Сижуй жевал без остановки. Чэн Фэнтай прошептал: – Как по мне, лучше бы ты в театре не выступал. Шан Сижуй ответил: – Это невозможно. Чэн Фэнтай продолжил: – Как по мне, лучше бы ты никогда не пел оперу, а был бы простым столяром или сапожником, продавцом сладостей или извозчиком. Только бы ты был цел и невредим, а еще счастлив. Из глаз Шан Сижуя вдруг покатились две слезинки, боясь, что Чэн Фэнтай их заметит, он стремительно отер их тыльной стороной ладони, по-прежнему не прекращая жевать: – А я очень счастлив оттого, что тем, кто критиковал меня раньше, теперь и придраться не к чему в моих выступлениях, как тут можно не радоваться? Разве мог Ду Ци вообразить себе глубину ужаса и страданий Шан Сижуя, усугубляющаяся глухота терзала его подобно казни «тысячи надрезов»[88]. То, что он оттачивал больше десяти лет, самая блестящая из его способностей оказалась искалечена. Страстные театралы хотели от Шан Сижуя лишь одного: чтобы он выступал в театре с хорошими пьесами, как будто Шан Сижуй живет лишь ради того, чтобы исполнять оперу. И даже если это будет стоить ему здоровья, ничего страшного, инвалидность только добавит красок к его полулегендарному образу. Однако легенду эту пишут сами театралы, и, слыша все эти пересуды, Чэн Фэнтай закипал от злости. Он вспомнил слова, что Шан Сижуй сказал ему когда-то: «В этом мире один лишь второй господин по-настоящему меня понимает, а они нет, они меня восхваляют». Тогда Чэн Фэнтай не очень-то понял разницу между «пониманием» и «восхвалением», подумал еще, что умеет Шан Сижуй красиво говорить. Но теперь, чем дольше он на него смотрел, тем яснее осознавал: поклонники Шан Сижуя исчисляются десятками тысяч, каждый готов жить и умереть ради него, пустить по миру свою семью, но любили-то они сударя Шана, стоявшего на сцене, и опера занимала в их сердцах первое место, только потом шел сам сударь Шан. Шан Сижуй нисколько не заблуждался на этот счет, сердце его было подобно чистому зеркалу, а потому он и не расслышал в словах Ду Ци ничего, что могло бы ранить его душу. Ду Ци всего относился к нему так же, как и другие поклонники, и не более. Шан Сижуй сказал: – Если бы я никогда не исполнял оперу, мы и не встретились бы. На это Чэн Фэнтай ответил: – Встречи наши определяет судьба, и если людям суждено встретиться, что ни делай, так тому и быть. Допустим, тебя не продали бы в театральную труппу, и сейчас ты наверняка стал бы воришкой из какого-нибудь притона, а я прогуливался бы по Тяньцяо, ты стянул бы у меня бумажник – вот встреча наша и состоялась. – Подушечкой большого пальца Чэн Фэнтай вытер слезы Шан Сижую. – Я бы взглянул на тебя – что за мелкий карманник, а какой ловкий! Ну ладно, вот и не потащил бы тебя в полицейские управление, и так мы с тобой и подружились бы! Эта речь развеселила Шан Сижуя, и, не сдержавшись, он всю ладонь Чэн Фэнтая забрызгал соплями. Глава 19 С этого момента Чэн Фэнтай не желал пропускать ни единого спектакля Шан Сижуя. Впрочем, не он один так думал, к нему присоединились все театралы Бэйпина без исключения. Вроде как подвергая сомнению моральный облик Шан Сижуя, в то же время они сидели в зале с широко распахнутыми глазами, навострив уши, боясь пропустить ниспосланное с небес императорское повеление. Те, кто прежде не особо жаловал Шан Сижуя, теперь признали, что есть в его игре особое изящество, ну а самые отчаянные поклонники, невзирая на полыхающий огонь войны, откладывали все свои дела и приезжали ненадолго в Бэйпин ради того, чтобы вдоволь наслушаться оперы в его исполнении. У театралов сложилась молчаливая договоренность: считать невероятные и стремительные успехи Шан Сижуя не чем иным, как сиянием умирающей звезды или фитилем догорающей свечи, что, перед тем как погаснуть навеки, вспыхивает напоследок. А иначе почему оглохший почти человек стал петь еще лучше? Шан Сижуй ведь не небожитель какой-нибудь! Ему и самому казалось, что в жизни его осталось всего три дела, которыми он занимался изо дня в день: выпить лекарства, выступить на сцене да замереть в оцепенении. Он стал еще молчаливее, впадал в глубокий транс подобно монаху. В тот день Чэн Фэнтай решил послушать оперу в исполнении Шан Сижуя вместе с Фань Лянем, сперва они отправились за кулисы, чтобы приветствовать сударя Шана. Пришли они раньше времени, даже не все актеры труппы «Шуйюнь» еще собрались, но слышался уже чей-то плач. Чэн Фэнтай толкнул дверь и увидел Шан Сижуя, кланяющегося статуе Тан Мин-хуана, вокруг стояли лишь немногие близкие ему люди да Ду Ци. Лицо Шан Сижуя было залито слезами, актеры стояли с печальным видом. Чэн Фэнтай не понимал, что здесь происходит, слышал только, как Шан Сижуй говорит сквозь слезы: – …в детстве я воровал ваши, почтенный, подношения, целую свиную голову в одиночку съел, а потом еще вас и оговорил, сказал, будто вы явили чудо; что-нибудь разобью за кулисами и снова на вас повешу, мол, еще одно чудо. Батюшка меня поколотит, я вам на лицо нанесу грим дахуаляня; поставят меня в наказание на колени, я вашу почтенную статую в выгребную яму швырну. Это потом уже, когда я вырос, закончил обучаться мастерству, то поклялся построить для вас, почтенный, храм в искупление грехов, да все денег, грошей каких-то жалко было! Вот и отложил, называется, до сих пор храм не построен! Не сдержавшись, Фань Лянь фыркнул, звук получился такой, будто он газы выпустил. Чэн Фэнтай метнул на него убийственный взор, и Фань Лянь в одно мгновение натянул на лицо серьезное выражение. Чэн Фэнтай не мог допустить, чтобы Шан Сижуй продолжал рыдать вот так, выплакивая на публике детские проказы и грехи обжорства – что за позор! Вместе с Фань Лянем он помог Шан Сижую подняться. Остальных слушателей молитвы Шан Сижуя тоже подмывало рассмеяться, один лишь Ду Ци плакал вместе с ним, белки его глаз сделались красными: – Братец Жуй, не изводи себя так. Я помогу тебе как можно скорее поставить «Легенду о Фэнсянь», если пьеса эта попадет к нынешнему Шан-лаобаню, в том ее великая удача, ну а ты страдал не напрасно. Чэн Фэнтай дернулся, у него опять зачесались кулаки врезать этому подлецу, но Шан Сижуй крепко держал его за запястье. Ду Ци шмыгнул носом и отвернулся: – Если ты так и не поправишься, если правда оглохнешь… ты если бросишь оперу, я брошу перо! И, раздавленный горем, скорым шагом направился прочь с поникшей головой. Шан Сижуй так убивался сегодня, потому как слух его вновь ухудшился, с самого утра, только он открыл глаза, и до сего момента все ему слышалось нечетко. Слов Ду Ци он, разумеется, тоже не разобрал, однако это совершенно неважно, Ду Ци должен был их произнести. Юань Лань утерла носовым платок лицо Шан Сижую: – Хозяин, слезы долой! Как вы собираетесь наносить грим с опухшими глазами? Шан Сижуй взял ее платок, высморкал в него все скопившиеся в носоглотке сопли и вернул. Закатив глаза, Юань Лянь приняла его двумя пальчиками и выбросила прочь. Чэн Фэнтай сел на корточки рядом с Шан Сижуем, взял его за руку, тот перевел на него взгляд и только сейчас заметил: – Ты пришел. Чэн Фэнтай подтвердил: – Я пришел. Улучив удобный момент, Фань Лянь поспешил наклониться: – Братец Жуй, говорят, тебе нездоровится, ты повредил слух. Я специально пришел навестить тебя… Шан Сижуй не разобрал, что говорит Фань Лянь, и обратился к Чэн Фэнтаю: – Второй господин, ты должен внимательно слушать мои представления, их будет все меньше и меньше, а вскоре и вовсе не останется! Чэн Фэнтаю как ножом по сердцу полоснули, он поспешил утешить Шан Сижуя, призывал его пить лекарства как положено, говорил, что стоит подождать немного и ему станет лучше. Шан Сижуй растерянно уставился на его губы, пытаясь угадать, что он говорит, а затем в совершеннейшем отчаянии опустил голову: – Не надо больше слов, иди в зал и жди меня там. С этими словами он поднялся и отправился переодеваться и наносить грим. Чэн Фэнтай с Фань Лянем проследовали в ложу. Настроение у Чэн Фэнтая было скверное, он вырвался и шел, никого не замечая. Фань Лянь попытался завести с ним беседу: – Вот уже не ожидал, что у братца Жуя и впрямь так плохо со слухом. Когда он выступал еще в Пинъяне, несчастья так и сыпались на него одно за другим: то голос сорвет, то рассудок у него помутится. Но не проходило и нескольких дней, как он снова стоял на сцене как ни в чем не бывало. Вот уж правда, столько пережил, чтобы добраться до сегодняшнего дня, и вот тебе, оступился! Тех, кто все это устроил, наказали? Нахмурившись, Чэн Фэнтай бросил: – А это я у тебя хотел спросить! Я ведь поручил тебе приглядеть за ним, пока меня не будет, это так ты приглядывал? Не беря в счет травму, так ты еще и злодеям дал уйти! Фань Лянь изумился: – Когда это ты поручал мне за ним присматривать? – Обернувшись, Чэн Фэнтай гневно сверкнул на него глазами. Фань Лянь улыбнулся заискивающе: – Да и потом, согласился бы он меня слушаться? А тут еще и старший господин Шан приехал, я и хотел бы вмешаться, да не смог! Чэн Фэнтай ткнул Фань Ляню пальцем в нос и проговорил: – Не думай, будто я ничего не знаю, у тебя все мысли вокруг Шэн Цзыцин вертятся! Я тебе вот что скажу, второй сын семьи Фань: если слух Шан Сижуя не восстановится, вам с Цзыцин свадьба будет ни к чему! Я вас разведу по сторонам! Фань Лянь, ужасно обиженный, да притом несправедливо, все же понимал, что Чэн Фэнтай просто вымещает на нем гнев, и потому сказал: – Что за черная неблагодарность! Если я только о Шэн Цзыцин и думаю, кто договорился с Цао Гуйсю о твоем спасении? Ну хорошо, хорошо, раз ты так сильно трясешься над братцем Жуем, я отрежу себе уши и отдам их ему в качестве извинений, годится? Чэн Фэнтай холодно хмыкнул: – Твои-то свиные уши и к его лицу? Фань Лянь аж рассмеялся от злости: – Не стоило мне идти с тобой слушать оперу сегодня! Они уже подходили к дверям в ложу, Чэн Фэнтай кивнул в сторону лестницы, ведущей вниз: – Верно говоришь. Чего тебе быть моим мальчиком для битья? Лучше катись отсюда побыстрее! Ни на миг не засомневавшись, Фань Лянь ворвался в ложу: – Пропустить пьесу братца Жуя из-за наших с тобой разногласий – вот настоящий грех. Чэн Фэнтай смерил его презрительным взглядом, но препираться с Фань Лянем у него не было сил. Сегодня Шан Сижуй исполнял отрывок из пьесы «Небесный меч»[89], и в тот миг, когда Чжао Яньжун ступила на сцену, весь традиционный театр утих. До того как нанести грим, Шан Сижуй по-прежнему ничего не слышал, на сцене ему как будто полегчало, каждое его движение попадало в такт, и только он взял первую ноту, как Фань Лянь тут же сел прямо и поправил очки, душа его затрепетала. Знатоки уже по первой строчке понимают, хорош ли актер в пьесе на этот раз, а если хорош, то насколько. Шан Сижуй пел на сцене уже больше четверти часа, а чай перед Фань Лянем так и оставался нетронутым, он и не моргал почти что. Но вот, посреди превосходного исполнения, Шан Сижуй вдруг умолк, опустил голову и замер. Ли Цяосун поднял руку, и музыканты прекратили играть, актеры второстепенных ролей встали неподвижно вслед за ним. Чэн Фэнтай, сжимавший перила, понял, что болезнь Шан Сижуя разыгралась вновь, но самое страшное, что случилось это прямо на сцене. Замершие на сцене люди обратились в героев старинных свитков в роскошных нарядах, а зрители смотрели на них в тишине, точно на них наслали чары оцепенения. Сердце в груди Чэн Фэнтая бешено заколотилось, он боялся, что вот-вот раздастся крик какого-нибудь дебошира, что зрители встанут и оставят за собой пустой зал, и этого удара Шан Сижуй уже не переживет. Но оказалось, что зрители согласны были ждать до тех пор, пока не опустеет небо и не состарится земля. Чэн Фэнтай медленно выдохнул и обернулся к Фань Ляню, тот глядел неподвижно. Чэн Фэнтай толкнул его, и он словно пробудился ото сна, вздрогнул испуганно, снял очки, вытащил носовой платок и промокнул горькие слезы в уголках глаз. Затем он вскинул голову, и Чэн Фэнтай увидел, что глаза его и кончик носа покраснели. Фань Лянь сказал: – Если актер поет так, как сегодня, и если зрители его слушают так, как сейчас, значит, конец уже близко. Чэн Фэнтай смерил его взглядом: – Что за вздор! Сказал бы что-то хорошее. Фань Лянь только рукой махнул, значило это, что с таким несведущим зрителем ему и говорить не о чем. Прошло где-то полчаса, свист в ушах Шан Сижуя стих, и лишь тогда он продолжил спектакль. В зале по-прежнему стояла тишина, но в этой тишине чувствовалась жизнь, чары развеялись, лица потихоньку оживали, пальцы невольно отбивали ритм, а из груди вот-вот готов был вырваться возглас одобрения – под этой тишиной закипали чувства. Не отрывая взгляда от сцены, Чэн Фэнтай сказал Фань Ляню: – Помоги мне кое с чем. В этот день Фань Лянь был особенно учтив с Шан Сижуем, раньше его отношение к актеру металось от любви до ненависти: он обожал гений Шан Сижуя, дарованный небесами, но поступки его не одобрял; то задирал его, то восхвалял, в общем, вечно лицемерил. Но сегодня, казалось, чувство обожания затмило собой все прочие, после спектакля он пригласил Шан Сижуя на ночной ужин и вдобавок отвесил ему почтительный поклон. С началом японской оккупации на улицах города изо дня в день, месяц за месяцем неуклонно соблюдался комендантский час: не только традиционные театры закрывались раньше обычного, но и закусочные, прежде кормившие любителей ночной жизни, теперь прекращали работу с окончанием дня. Впрочем, у Фань Ляня имелись свои методы: он потащил Шан Сижуя и Чэн Фэнтая в небольшой публичный дом, где играли на музыкальных инструментах оперные арии, тот самый, в котором работала барышня с цинем, излечившая Цзян Мэнпин от бесплодия. Хозяйка вышла им навстречу с фонарем в руках, во дворе было тихо, видно, они давно уже закрыли двери. Фань Лянь не стал ждать, пока она заговорит, а начал первым: – Мы просто ищем место, где могли бы поговорить, нам не требуется, чтобы кто-то прислуживал, горшочек хого подадите, будет славно. Невзирая на его слова, хозяйка проводила гостей во флигель, там служанки зажгли лампы, разожгли угли и подготовили горячие полотенца для рук, все чин чином. Окна были занавешены толстым войлоком, он и от холодов защищал, и от нежелательных взглядов: японские патрули снаружи могли заметить свет в окнах и арестовать за нарушение комендантского часа. Фань Лянь пару раз покосился на эти занавески, а хозяйка сказала со смехом: – И за что нам, простому бэйпинскому люду, такие страдания? Комендантского часа боимся, ужинать при свете не смеем, едим впотьмах, на ощупь, того и гляди палочками себе нос проткнем. Фань Лянь тоже заулыбался. Очень быстро девушки принесли с кухни котелок для хого, немного мяса с овощами и закуски, расставили все на столе и удалились. Трое сидели в тишине, друг напротив друга, уже без прежнего смеха и шуточек. Фань Лянь наполнил рюмки друзей и поднял свою со словами: – Первым делом я хочу почтить Шан-лаобаня. С его лица исчезла излюбленная лукавая улыбочка, и Шан Сижуя он назвал не братцем Жуем, а поднял бокал за Шан-лаобаня. В котелке клокотал обжигающе горячий бульон, от его поверхности поднимался пар, и в окутывающем их тумане Шан Сижуй с Фань Лянем чокнулись. Фань Лянь продолжал: – Послушав сегодняшнее выступление Шан-лаобаня, я правда… Шан-лаобань, я необыкновенный счастливчик. Нынешнее время не щадит людей, но покуда сударь Шан продолжает петь, даже в это нехорошее время уготован нам кусочек счастья. Он налил себе еще вина и с удовольствием осушил чарку, подогретое вино обожгло внутренности, кровь закипела в жилах, убийственная сила дарованного им наслаждения была сравнима с пением Шан Сижуя. Поклонники театра мыслили наравне с Фань Лянем: в сегодняшнем изменчивом мире, где утром не знаешь, доживешь ли до вечера, где борьба за жизнь выматывает так, что валишься с ног, одно лишь пение Шан Сижуя оставалось ярким пятном, кусочком царства небожителей, куда хоть ненадолго сбегали от идущей по пятам тоски. Шан Сижуй сидел с безучастным выражением на лице, уставился в оцепенении на пузырьки, лопающиеся на поверхности кипящего хого. Фань Лянь решился излить ему душу: – Нашему поколению довелось в полной мере насладиться твоим искусством, хочется и потомкам кое-что оставить. Шан-лаобань, я все устрою, сниму на пленку лучшие из твоих спектаклей, что ты думаешь? Шан Сижуй ничего не ответил, только, постучав палочками по краю котелка, выровнял их, выудил вермишелину и отправил в рот. Фань Лянь так и не понял, то ли из-за обострившейся глухоты он не разобрал его слов, то ли в принципе не одобрил затею со съемкой кино, и, не зная, как быть, бросил на Чэн Фэнтая умоляющий взгляд. Тот пришел ему на выручку: – Вообще-то это я предложил. Шан-лаобань, как вы на это смотрите? Шан Сижуй протянул «а-а», палочками помог себе втянуть лапшу и медленно проговорил: – Хорошо, это интересно, кино интересно смотреть. Его отсутствующий вид внушал тревогу. Чэн Фэнтай обеими руками ухватил его за щеки, вынуждая посмотреть на себя, и, сосредоточенно глядя прямо ему в глаза, произнес серьезно: – Шан-лаобань, я хочу снять для тебя кино, «Прогулку по саду и прерванный сон», «Опьянение Ян-гуйфэй», выберем что-то из классики и запишем, это не составит тебе большого труда. Шан Сижуй отозвался выражавшим согласие «а-а». Чэн Фэнтай отпустил его, и тот, развернувшись обратно к хого, продолжил трапезу. Этой ночью Чэн Фэнтай отправился спать домой, Фань Лянь вызвался его проводить, а по дороге продолжил разговор: – Как по мне, братец Жуй становится все отрешеннее от мира, это, случаем, не признак болезни? Чэн Фэнтай вздохнул: – А ты как думаешь, он, когда выходит на сцену, похож на больного? Фань Лянь задумался. – Тоже верно, многих деятелей искусства от нашего мира будто стекло отделяет, все, что они говорят и делают, обращено лишь к ним самим. Мастерство братца Жуя достигло таких высот, что ему полагается даже обзавестись некоторыми причудами! Чэн Фэнтай сказал: – Мне неважно, как ты это устроишь, сколько денег придется потратить, главное – не только сделать все как следует, но и побыстрее. С Ду Ци договаривайся сам, если он вызовется следить за процессом, дело уже удалось наполовину. Фань Лянь кивнул с серьезным видом. Такая спешка была продиктована не только опасением, что окончательная глухота вот-вот настигнет Шан Сижуя; все они хотели сохранить хотя бы кусочек пекинской оперы, ускользающей во времени. На их глазах территория родной страны таяла цунь за цунем, и если однажды японцы окончательно приберут ее к своим рукам, то непременно сотрут с лица земли все то, что составляло блеск китайской культуры. В этом отношении Ду Ци придерживался той же точки зрения, он сказал: – После падения династий Тан и Сун японцы перестали питать теплые чувства к Китаю. Их собственная культура уже сформировалась, а в пекинской опере поются тексты на китайском, и несет она в себе исконно китайский смысл, если такой день и впрямь настанет, двум тиграм не ужиться на одной горе! И, вопреки всяческим ожиданиям, Ду Ци взялся за дело с небывалым рвением, с поразительной быстротой подготовил все необходимое оборудование, и съемки вот-вот должны были начаться. Съемка вовсе не показалась Шан Сижую чем-то диковинным, едва ли не равнодушный ко всему происходящему, он полностью положился на других в этом вопросе, сам же переоделся в театральный костюм и нанес грим как для обычного спектакля. Лишь перед самым выходом на сцену он попросил взглянуть, как именно снимается кино. Шан Сижуй встал позади камеры, нагнулся посмотреть и вдруг засмеялся: – Эй! А сцена-то здесь вверх ногами! – Сказал так и сам невольно обдумал сказанное, затем добавил: – Я мужчина, на сцене играю женские роли, это уже называется перевернутым инь и ян[90]. Театральные подмостки прочно стоят на земле, но в объективе небо перевернулось и земля опрокинулась, значит, цянь и кунь[91] поменялись местами. Сыгранное на сцене само по себе лживо, а на кинопленке и живых людей-то нет, это еще большая ложь. Седьмой молодой господин, разве не это ты называешь перевернутым миром, когда одна иллюзия следует за другой без конца? Ду Ци ответил: – Ты облачаешься в одежды людей древности, говоришь на их языке, а тебя еще и на пленку снимают – это уже иллюзия, порожденная иллюзией. Шан Сижуй парировал: – Вы все с таким вожделением ждете кино со мной, разве не молите вы иллюзию о еще большей иллюзии? У Шан Сижуя была светлая голова, ему не приходилось даже подглядывать в либретто или каноны исполнения арий: послушает разок – и уже запомнит. Годы, проведенные в обществе Ду Ци и прочих классиков, разговоры с крупными учеными, прослушанные книги и истории, пьяные разглагольствования собеседников – все откладывалось в его сердце. И если раньше он был занят так, что и свободной минуты обдумать услышанное не находил, то теперь сердце его, вслед за ушами, настигла тишина, всплыло в памяти сказанное прежде, логика его и интеллект вдруг стали на уровень выше прежних. Ду Ци в оцепенении глядел на Шан Сижуя, и поражен он был вовсе не умом актера, о его осведомленности он знал, пожалуй, получше Чэн Фэнтая. Ему почудилось вдруг, что есть в этом какой-то недобрый знак. Игра в театре – самое мирское и приземленное из всех занятий на свете, воронка водоворота из славы и денег, та самая иллюзия в бесконечном потоке вращающихся иллюзий. Если уж актер достиг просветления, кто тогда будет играть иллюзию? Ду Ци притворился, что терпение его на исходе, и махнул рукой: – Поменьше болтай, а поднимайся скорее на сцену. Хоть они и назвали происходящее съемкой кино, на деле актеры играли отрывки из классических пьес, без начала и конца, появился в объективе и Шан Луншэн. Оператором был один француз, у себя на родине он снял немало образцовых фильмов, а поскольку за спиной его всегда стояли спонсоры, пленки он не жалел и частенько заставлял актеров повторять одно и то же. Однако и пекинская опера, и куньцюй являли собой искусство, отточенное талантливейшими литераторами на протяжении столетий, каждая декорация, каждая деталь костюма, каждый жест и шаг были самим совершенством, да и Шан Сижуй с прочими актерами привык ко всеобщему вниманию на сцене, с первого дубля они демонстрировали высший класс. А тут еще и Ду Ци стоял в сторонке, так что французу и слова некуда было вставить. Первая пара дней съемок завершилась без сучка без задоринки, а когда Шан Сижуй тайком спросил о зарплате француза, то только охнул: – Он за свою работу получает больше, чем мы в театре! Вместе с окончанием съемок подоспел и Новый год. Положение в этом году сложилось особенное, и Шан Сижуй договорился с владельцем театра не закрываться на каникулы, только отдохнуть денек в канун праздника, а с первого числа нового года по пятнадцатое, до самого Праздника фонарей, играть как обычно. Еще бы владельцу театра возражать, да и зрители этой новости сильно обрадовались, только в самой труппе «Шуйюнь» начали что-то подозревать. Слух Шан Сижуя таял, как снег по весне, и неясно было, когда он пропадет совсем, одна за другой труппа «Шуйюнь» ставила себе в программу спектакли лишь с ним в главных ролях. Все прочие актеры, неважно, первого или второго состава, отложили свои дела и заняты были тем, что сопровождали Шан Сижуя на сцене. Прошло немного времени, и возникло недовольство, кто-то шептался за спиной: – И когда хозяин наконец оглохнет? Если так и будет тянуться еще год или полтора, мы с вами заживо себя схороним! Ну а если правда оглохнет, как нам тогда жить? Слова эти, пройдя окольными путями, добрались и до Шан Сижуя, сердце его дрогнуло вновь, опять накатил стыд. Какой бы крепкой ни была дружба, разве можно жертвовать ради нее своим будущим? Вот ему и пришлось раздать актерам деньги из своих сбережений, чтобы возместить убытки. Но не только труппа «Шуйюнь» требовала расходов, под конец года необходимо было расплатиться со всеми: с портными и ювелирами, с ресторанами, извозчиками и много с кем еще. Преподнесенные ему в подарок хэнаньские поля пострадали от войны, с них и зернышка риса нельзя было получить, но Шан Сижую пришлось еще заплатить арендаторам, чтобы те могли купить еды к празднику. Семья Ли Тяньяо, вдова с детьми, тоже теперь жила благодаря заботам Шан Сижуя, дети и так натерпелись в дороге, а тут еще непривычные им бэйпинские холода разыгрались, вот они и болели по кругу, им требовались лекарства, а те во время войны продавались по заоблачным ценам, и если лечить одного ребятенка за другим, горы золота не хватит. Тут еще Шан Луншэн попросил у младшего брата два крупных займа, неизвестно за какой срочной необходимостью. Чэн Фэнтай предлагал Шан Сижую свою помощь, но тот уперся и ни в какую ее не принимал, мол, на такое лишь подлецы соглашаются. Казалось, что каждый удар в и без того израненное сердце лишал Шан Сижуя частички слуха. Но такова была эта профессия, чего угодно в ней могло не хватать, зато несправедливости доставалось с лихвой. И все же оставались в труппе «Шуйюнь» люди, которые заботились о Шан Сижуе. Взять хоть братьев Жэнь У и Жэнь Лю, те пытались найти все новые и новые способы, как бы развлечь его. Помимо игры в театре братья сочинили два ужасающе пошлых диалога сяншэн, которые представили Шан Сижую. Труппа «Шуйюнь» хоть и отличалась немногим от борделя, чего только актеры в ней не повидали, но и они, отворачиваясь от этих непотребных сценок, сочащихся вульгарщиной, украдкой усмехались. Но по мере того как глухота Шан Сижуя прогрессировала, грязные шуточки уже не помогали, он видел только, как шевелятся губы братьев, как ухмыляются окружающие, но что они говорят, над чем смеются, не мог разобрать. Ему казалось, что они нарочно так делают, чтобы он острее прочувствовал собственную глухоту. Настроение у Шан Сижуя вмиг переменилось, он бросил в гневе: – Это театральная труппа! Мы выступаем на сцене! Нравится вам исполнять сяншэн, катитесь на Тяньцяо и болтайте там! У всех язык присох к нёбу, они не понимали, отчего вспылил Шан Сижуй. Впрочем, Ян Баоли решился все же развеселить Шан Сижуя отменной шуткой. Однако шутка эта показалось смешной ему одному, на улице он повстречал выжившего из ума Сыси-эра, и на сей раз тот не скандалил, притворяясь, а действительно рехнулся. В прежние годы он заразился сифилисом, но пенициллин сдерживал болезнь. Теперь же пенициллин был под запретом, а на черном рынке за него просили слиток золота. Сыси-эр вдобавок пристрастился к курению, распродал все свои украшения и жилье, оказался на улице, но бросить пагубную привычку не смог, пришлось ему прекратить прием лекарства. В итоге сифилис добрался до мозга, а вскоре с ним случилось и психическое расстройство. Ученики и любовницы, завидев его в таком состоянии, растащили остатки имущества и разбежались кто куда, даже хлеба некому было подать. Одетый в сплошные лохмотья, он выбрался на улицу в сильнейший мороз на поиски еды, но разве кто мог узнать в нем прежнего Сыси-эра? Повезло еще, что он насмерть не замерз! Зато Ян Баоли сразу узнал своего заклятого врага, и едой заманил Сыси-эра в труппу «Шуйюнь», желая выставить его на посмешище. Больше всего вид униженного недруга должен был понравиться Чжоу Сянъюню и Шан Сижую, когда-то Сыси-эр вдоволь напился их крови. Но, услышав новости, Чжоу Сянъюнь растолкал людей и, взглянув на него издалека, отшатнулся, глаза его покраснели. Юркий Ян Баоли вытянул его вперед, всунул ему в руки метлу и указал на Сыси-эра со словами: – Бей его! Забыл уже, как он изводил тебя раньше? Пришло время отвести душу! Но Чжоу Сянъюнь, взглянув на растрепанного, исхудавшего Сыси-эра, ужаснулся и изумился одновременно, шагнул бесцельно назад, отбросил метлу и убежал. Ян Баоли не стал его возвращать, только сплюнул на пол со злостью: – Слюнтяй! И поделом тебе! Чжоу Сянъюнь убежал, но много кто собрался поглазеть на Сыси-эра. Брезгливая Юань Лань не позволила тому зайти внутрь, набросила на плечи пальто и крикнула ему издалека: – Правда рехнулся? И сколько ложных слухов ты распустил про нашего Шан-лаобаня? За каждый названный дадим по кусочку! И бросила на Ян Баоли выразительный взгляд, тот отломил кусок от маньтоу и бросил его Сыси-эру. Сидя на пороге, Сыси-эр с жадностью его съел. Шицзю тоже хотела кое-что у него спросить: – Эй! В тот год, когда Нин Цзюлан сорвал голос, все говорили, что это ты подлил ему лошадиного пота, правда или нет? И где только ухитрился раздобыть лошадиный пот? Безумие полностью завладело Сыси-эром, он ничего не понимал из того, что его спрашивали, не различал он, где холод, а где тепло, глаза его видели только еду. В разгар бурных обсуждений пришли Шан Сижуй с Чэн Фэнтаем, и Шан Сижуй сказал: – Закройте заднюю дверь! Сквозняком все перья на головных уборах растреплет! Точно желая похвастаться драгоценной диковинкой, Ян Баоли окликнул его: – Хозяин, идите скорее взгляните! Если не люди покарают, так небеса! Шан Сижуй бросил на него недоверчивый взгляд, подошел взглянуть и, изумленный, долго молчал, затем проговорил со вздохом: – Как ты до такого докатился? Шан Сижуй не стал радоваться чужой беде, но и сочувствия к больному он не питал, лицо его оставалось безучастным. Он приказал Сяо Лай набросить на Сыси-эра поношенный плащ. Ян Баоли решил было, что Шан Сижуй не узнал его, а иначе отчего он так спокоен. Запинаясь, он проговорил: – Хо… хозяин… это ведь Сыси-эр из труппы «Юньси»! Шан Сижуй смерил его презрительным взглядом, выхватил из рук маньтоу и отдал ее Сыси-эру. – Издеваешься над больным? Как по мне, ты и сам болен! Юань Лань вскричала: – Братец Жуй! Осторожнее, не подхвати какую болезнь! Чэн Фэнтай увидел, что руки Сыси-эра сплошь покрыты язвами, то ли от холода, то ли так проявлялся сифилис, и, испытывая отвращение, потянул Шан Сижуя. Но тот упрямо протягивал еду Сыси-эру. Тот брать ее не стал, так и смотрел на Шан Сижуя в оцепенении, а затем вдруг сказал: – Все они говорят, что я навредил тебе. Шан Сижуй подумал: «А разве не так? Мало ты мне вредил?» Но только сказал: – Я знаю. Сыси-эр рассмеялся сухим, царапающим слух смехом: – Что ты знаешь? Как я мог навредить тебе – я любил тебя! Цзюлан! Вторую половину фразы Сыси-эр проговорил нараспев, а затем протянул руки к лицу Шан Сижуя – тот даже не шелохнулся, бред сумасшедшего потряс его. Сыси-эр так и не коснулся его лица, вдруг отдернул руку, завопил в ужасе во весь голос и бросился прочь, в узкий переулок. После спектакля Чэн Фэнтай принялся расспрашивать Шан Сижуя о Нин Цзюлане и Сыси-эре, что между ними было в прошлом. Шан Сижуй и раньше делал вид, что не слышит, когда разговор заходил о таких вещах, а теперь и подавно не замечал его, снимал грим, поджав губы. Чэн Фэнтая не так уж и интересовал Нин Цзюлан, он просто хотел поддразнить Шан Сижуя и договорился до того, что ему надоело притворяться глухим, откашлявшись, он сказал: – Еще раз станешь наговаривать на Цзюлана с Сыси-эром, я тебя убью! Да кто такой этот Сыси-эр, чтобы ставить его в один ряд с Цзюланом! Чэн Фэнтай рассмеялся и похлопал Шан Сижуя по спине, чтобы тот откашлялся. – Раз так его не любишь, почему сегодня ласково с ним обошелся? Шан Сижуй заговорил совсем тихо: – Я вот что подумал: если однажды колесо неудачи докатится и до меня и я окажусь на месте Сыси-эра, пусть кто-нибудь из сослуживцев, невзирая на нашу давнюю неприязнь, накинет мне на плечи плащ да пожалует хлебец, этого мне хватит. Улыбка исчезла с лица Чэн Фэнтая, он нахмурился, затем проговорил с невозмутимым видом: – Что за вздор ты болтаешь! Окажешься на его месте? А я что, уже не считаюсь? Только если смерть за мной придет! Такие слова под Новый год – предвестник несчастья. Оба они помолчали, пока не вошла Сяо Лай с горячей водой, чтобы помочь Шан Сижую снять грим, после чего все трое выскользнули в переулок через заднюю дверь и сели в машину. Глава 20 По традиции в канун Нового года Шан Сижуй устраивал праздничный ужин для тех актеров труппы «Шуйюнь», у которых не было семьи, в этот раз за новогодним столом сидел и его старший брат, Шан Луншэн. Застолье началось довольно рано, на почетном месте, как и всегда, восседал Шан Сижуй, молчаливый и сдержанный, точно бодхисаттва во плоти. Указав на свои уши, он сказал: – Что-то мне нездоровится, здесь все свои, уж простите, обойдемся без лишних церемоний. Будьте как дома, никаких стеснений. Но никто из присутствующих так и не посмел без стеснений предаться пьянке и веселью, во-первых, им вовсе не хотелось своей радостью оттенять горе Шан Сижуя, во-вторых, уже завтра вечером, в первый день нового года, им предстояло играть спектакль. Очень сдержанно они подняли рюмки за ботхисатву, быстро откушали и разошлись, закончили праздновать уже в восьмом часу. Шан Луншэн спросил младшего брата: – На сегодня комендантский час отменили, а у меня остались еще кое-какие дела. Ты как собираешься отмечать? Шан Сижуй уже изрядно напился и теперь глядел на него, будто ничего не слыша. Шан Луншэн во весь голос, помогая себе жестами, повторил вопрос: – Дождись меня вечером, я выпью с тобой рюмку! Шан Сижуй улыбнулся: – Старший брат, ты весь в заботах! Обо мне не беспокойся! Я пойду встречать Новый год ко второму господину! Шан Луншэн замер на мгновение, затем спросил тихонько: – И ты думаешь, второй господин Чэн выйдет к тебе в новогоднюю ночь? Шан Сижуй с легкой улыбкой сказал: – У него же семья, жена с детьми, если не выйдет, я зайду прямо к нему домой! С непроницаемым лицом Шан Луншэн спросил его мрачным голосом: – Пойдешь к нему? Сперва узнай у него, хочет ли он тебя видеть! Шан Сижуй переменился в лице, голос его срывался: – А разве он не мой родной человек? Я должен увидеть его сегодня! Снаружи оставались еще Жэнь У, Жэнь Лю и Ли Цяосун, они никуда не ушли и, услышав перебранку двух братьев невесть из-за чего, собрались было войти и разнять их. Шан Луншэн не стал церемониться с братом, терпение его лопнуло, он схватил его за воротник, стащил со стула и пнул ногой в грудь с такой силой, что Шан Сижуй отлетел на несколько шагов. Жэнь У с братом и Ли Цяосун только таращились на все это, впервые они видели, как избивают хозяина их труппы. Шан Луншэн проговорил: – Я знаю, что кулаками тебя не убедить, и все же надеюсь, что ты не станешь творить глупости, вредить другим и себе! Шан Луншэн в самом деле спешил по делам, он несколько раз взглянул на часы – время уже не терпело – и покинул дом. Все бросились поднимать Шан Сижуя, тот откашлялся, замахал руками и тоже ушел. Вернувшись к себе, Шан Сижуй не стал переодеваться или пить горячий чай, а приказал кормилице принести ему Фэнъи, сгреб ее в охапку и отправился в путь. Кормилица семенила позади, с болью в голосе взывая: – Шан-лаобань! Господин Шан! Детей не так носят! Вы куда несете Фэнъи? Шан Сижуй не обращал на ее крики внимания. Кормилица поспешила позвать Сяо Лай, та, почуяв запах перегара от Шан Сижуя, заметив его оцепенелый взгляд, сразу же поняла, что дело плохо, и схватила его за плечо: – Братец Жуй, отдай ребенка кормилице, она его укутает, девочка все себе отморозит! Шан Сижуй сорвал с себя шарф, завернул в него Фэнъи и пошел дальше. Кормилица с Сяо Лай брели за ним по заснеженным улицам, и Сяо Лай крикнула: – Помедленней ее неси, не торопись, чтобы не уронить! И вновь Шан Сижуй как будто не слышал. Им не удалось угнаться за ним, и вскоре они отстали, видели только, как он садится в рикшу. Глядя на силуэт мужчины с ребенком на руках, кормилица ударила себя в грудь и зарыдала в голос: – Да что же это творится! Измучает же ребенка и меня до беды доведет! Хотя поступок Шан Сижуя и вызвал у Сяо Лай недоумение, ей все еще казалось, что кормилица делает из мухи слона. – Братец Жуй не станет вредить Фэнъи. Кормилица про себя подумала: «Да что ты, девица, понимаешь в воспитании детей!» Развернувшись, она отправилась звонить Чэн Фэнтаю домой, но ей было невдомек, что мамки второй госпожи стояли насмерть, когда светская жизнь Чэн Фэнтая угрожала спокойствию их хозяйки, услышав, как какая-то женщина заливается в трубке плачем, они намеренно не дали ей поговорить с госпожой. Кормилице ничего не оставалось, кроме как одеться, взять деньги и пойти из дома. Даже если не получилось разыскать Чэн Фэнтая, был еще кое-кто, втайне заботившийся о Фэнъи. С Сяо Лай ей не удалось договориться, а в одиночку нести такую ответственность она не могла. Шан Сижуй тем временем уже стоял у ворот резиденции семьи Чэн, эту усадьбу он знал как свои пять пальцев. Обойдя стену, он постучал в калитку и сунул привратнику два юаня: – Позови второго господина Чэна. Привратник взял награду и вгляделся в молодого господина с ребенком на руках. Что за странная парочка явилась к воротам в новогоднюю ночь? Наверняка мужчина задумал что-то недоброе, или же его пустили в авангард, и, как только покажется второй господин, выскочит внезапно какая-нибудь баба. Тогда, считай, все кончено! Привратник огляделся: никаких баб не видать. Только тогда он впустил Шан Сижуя в сторожку погреться у огня и присесть. Почтительно склонившись, он спросил с улыбкой: – Господин, как ваше имя? Как вас представить? Вы ищете второго господина по какому-то важному делу? Шан Сижуй подумал немного и ответил: – Меня зовут Тянь Саньсинь[92]. Нужно передать ему кое-что очень важное, ты поторопись! Привратник послушно удалился. Дома у Чэн Фэнтая было оживленно как никогда, за праздничным столом собрались не только жена с детьми и младшие сестры, пришла еще Чэн Мэйсинь с двумя своими сыновьями, Цзян Мэнпин с большим животом и родня четвертой наложницы, которых она приютила: младший брат с двумя сестрами. Вот уж правду говорят, богатство семьи – в радостных голосах и смехе, рассыпающемся подобно драгоценным камням, благополучие и веселье ни за какие деньги не купишь. Привратник тайком шепнул Чэн Фэнтаю о визите гостя, тот и не понял сразу, что за Тянь Саньсинь с ребенком, какой-то попрошайка пришел клянчить деньги. Затем вдруг вспомнил кое-что, и его бросило в холодный пот. Заметив, как занервничал Чэн Фэнтай, вторая госпожа метнула на него вопрошающий взгляд. Чэн Фэнтай улыбнулся через силу: – Должно быть, пришли по делу, спросить моего совета, я пойду взгляну, кто там. Выйдя из зала, он чуть ли не бегом бросился к сторожке. И правда, у печки сидел Шан Сижуй с Фэнъи на руках, малышка по дороге сильно плакала, испугавшись праздничных хлопушек, и теперь, вымотавшись, сладко уснула. Да и у Шан Сижуя на лице застыло умиротворенное выражение, точно никакого вреда от него ждать и не приходилось. Чэн Фэнтай вздохнул с облегчением: – Шан-лаобань, что такое? – Да ничего, вот принес к тебе толстушку встречать Новый год, – он улыбнулся Чэн Фэнтаю. Чэн Фэнтай смотрел на него, сидящего в пропахшей винными парами, дымом и едой крошечной сторожке: в объятиях Шан Сижуй сжимал крепко спящего грудничка, а сам, склонив голову, грел над жаровней руки с расставленными пальцами – весь непривычно серьезный и донельзя послушный. Но откуда Шан Сижую было знать, как правильно держать ребенка? Голова Фэнъи безвольно свисала назад с его локтя, отчего казалось, что она вот-вот упадет. Чэн Фэнтай поспешил забрать ребенка. – Ты подожди немного, а я уложу ее как спать. Затем он вышел из сторожки, отыскал служанку и приказал ей: – Отнеси ребенка в спальню, а потом тайком сообщи второй госпоже, что Фэнъи здесь. Служанка ушла с малышкой на руках. Чэн Фэнтай же вернулся в сторожку, выгнал привратника, обдал кипятком две чистых рюмки, начистил Шан Сижую арахиса, выпил с ним гаолянового вина и поболтал немного о пустяках. Он слишком уже задержался, пора было возвращаться: если в обычный день долгое отсутствие ему прощали, то сегодня такое с рук не сойдет. Чэн Фэнтай поднялся, отряхнулся от арахисовой шелухи, распахнул объятия и сказал со смехом: – Шан-лаобань, иди сюда, обнимемся. Шан Сижуй подошел, и они обнялись. Чэн Фэнтай добавил: – Ты устал, под глазами черно, возвращайся домой и пораньше ложись спать, завтра утром только откроешь глаза, а я уже у тебя. И так, ласково увещевая Шан Сижуя, он как-то незаметно выпроводил его за ворота, после чего проговорил: – Я и сам немало выпил, клонит ко сну, сейчас вернусь и сразу лягу спать. А завтра, только открою глаза, и сразу к тебе, провожу тебя в театр, что думаешь? Шан Сижуй кивнул, сам не понимая, как оказался на улице. Чэн Фэнтай уже подозвал рикшу, помог Шан Сижую усесться, назвал извозчику адрес и отдал деньги. Затем повязал ему шарф, проводил взглядом и ушел. Дети у обочины подожгли хлопушку с двумя зарядами, и от взрыва у Шан Сижуя в ушах вновь зазвенело, он открыл глаза и спросил у извозчика: – Мы где? Рикша ответил, не повернув головы: – Еще из Логусяна не выехали! Шан Сижуй его не слышал, замер на какое-то время, затем вдруг хлопнул по краю рикши: – Стой! Хлопушки взрывались одна за другой, и извозчик его не услышал. Шан Сижуй, оперевшись на подлокотник, перемахнул через край и спрыгнул с рикши. Ворота в усадьбе заперли, привратник убрал за ними стаканы из-под вина, пламя от древесного угля потрескивало, по своему обыкновению, но люди уже покинули этот небольшой банкет. Чэн Фэнтай постоял в дверях немного и отдал привратнику наказ: – Если сегодня еще кто придет, не открывать. Сорвавшиеся с уст слова неприятно царапнули душу. Шагая по извилистым дорожкам усадьбы, Чэн Фэнтай всю дорогу пытался усмирить разбушевавшиеся чувства. Когда он проходил мимо небольшого павильона в саду, вдруг что-то сдавило ему шею – кто-то выпрыгнул на него из-за спины, зажал рот и силой утащил в павильон. Первая мысль Чэн Фэнтая – это враги с торгового пути объявились с местью! Одной рукой он вытянул запрятанный за пояс миниатюрный револьвер и взвел курок, с такого расстояния выстрел окажется смертельным. Но человек открыл рот, и пахнуло винным перегаром: – И как в этом мире может существовать такой подлец, как ты? Обманом увел толстушку и обманом увел меня! Два произнесенных им «увел» имели совершенно противоположный смысл. Чэн Фэнтай изумленно выдохнул: – Шан-лаобань! Ты как сюда вошел? То, что Шан Сижуй, придя к нему домой, постучал в ворота и вошел через черный вход – это ради того, чтобы сохранить лицо Чэн Фэнтаю, но кто же знал, что тот предоставленную возможность не оценит и посмеет обмануть его! Шан Сижуй обошел вдоль стены, встал на перевернутую изломанную заплечную корзину и перелез через стену, однако рассказать об этом Чэн Фэнтаю он не мог. Бросившись на Чэн Фэнтая, он мертвой хваткой сжал его в своих объятиях. Не устояв перед таким напором, Чэн Фэнтай отступил на несколько шагов и наткнулся на стену. Когда кормилица, утирая слезы, постучала в ворота, привратник не узнал ее с первого взгляда, подумал: вот и явилась она, авангард прошел, а за ним бросились в наступление барышни. Кормилица уже не раз бывала в усадьбе семьи Чэн, докладывала второй госпоже, как обстоят дела с малышкой, и теперь, увидев, что привратник что-то мямлит, не торопясь ее пропускать, сдернула с головы косынку и обрушилась на него с бранью: – Ты смерти ищешь? Чего творишь? С какой стати меня не пускаешь? У меня срочное дело ко второй госпоже! Привратник разглядел знакомое лицо и поспешил впустить кормилицу. Та вслед за молоденькой служанкой прошла сразу во внутренний двор, банкет еще не закончился, и кормилица расплакалась перед всеми, беспрестанно моля о прощении. Вторая госпожа сказала: – Ребенок уже у меня, с девочкой все хорошо, иди и пригляди за ней. Гости, увидев, что у второй госпожи появились свои дела, а Чэн Фэнтай не торопится возвращаться, вскоре разошлись. Чэн Мэйсинь со второй госпожой вместе отправились в спальню, где кормилица, укачивая Фэнъи, кормила ее грудью. Вторая госпожа нахмурилась, и кормилица поспешила объясниться: – Я сцедила молоко! Все дело в том, что женщины старомодных взглядов полагали, будто от молока, высосанного у плачущей женщины, ребенок покроется сыпью. Вторая госпожа кивнула и сказала: – Что же случилось? Почему ребенка притащили сюда в такой холод? Чуть ли не скрипя зубами от возмущения, кормилица излила все, что накопилось у нее на душе: она решилась подтвердить худшие опасения двух супруг в отношении Шан Сижуя, рассказать им в подробностях, какое же он чудовище. Якобы Фэнъи обычно он брезгует, только та заплачет, сразу давай ругаться. Ну а если и возьмет иногда ее на руки, то только для того, чтобы поразвлечься с ребенком, как с ручной обезьянкой. В конце концов, этот ребенок ему не родной ведь – и близко не стоял. Если вернуть ему Фэнъи, он, не ровен час, уронит ее и переломает все косточки! Вот почему она набралась храбрости и умоляет госпожей, чтобы они обо всем распорядились и оставили Фэнъи у себя! От услышанного у второй госпожи сжималось сердце, Чэн Мэйсинь же сказала: – А я что говорила? Разве может он искренне решиться на воспитание ребенка? Только грех на душу возьмет! Вторая госпожа спросила: – Это ведь актер принес сюда ребенка сегодня? Для чего ему это? Вторая госпожа с Чэн Мэйсинь переглянулись. Чэн Мэйсинь проговорила: – Наверняка явился что-нибудь себе выторговать. – И взглянула на кормилицу: – Разве не говорят, что второй господин потратил на него немало денег? Он ведь его на крючок поймал! Вторая госпожа подозвала служанку: – Пойди в сторожку и узнай, не ушел ли второй господин! И, обернувшись к Чэн Мэйсинь с кормилицей, принялась в подробностях обсуждать поведение Шан Сижуя. Кормилица рассказала им, как он собирает у себя толпу актеров, веселится и распевает с ними арии всю ночь напролет, что она своими глазами видела, как Шан Сижуй порол детей из театральной школы, да еще со звериной какой-то жестокостью. Вторая госпожа вздохнула с ненавистью и обратилась к Чэн Мэйсинь: – А когда я, наказав служанку, велела ей стоять на коленях на крыльце, второй господин гром и молнии метал, обвинил меня в бесчеловечности. Что же он сейчас скажет? А Чэн Мэйсинь добавила: – Шан Сижуй с юности вращался в уличных бандах, опыта у него предостаточно! Изворотливый, как змеюка! Снегопад снаружи утих, и служанка, возвращаясь из сторожки с расспросами, пошла по галерее, как вдруг услышала шум, доносившийся с задней стороны павильона в саду. Она подошла, толкнула дверь, та оказалась на цепи, изнутри же до нее вновь донесся какой-то шум, похожий на человеческие голоса. И тут она услышала, как Чэн Фэнтай сказал: – Кто там снаружи? Катись подальше! Не твое это дело! Служанка и пискнуть не посмела, бросилась наутек, а вернувшись, рассказала обо всем второй госпоже. В павильоне же Чэн Фэнтай с Шан Сижуем схватились не на шутку. Душу Шан Сижуя разрывал гнев, который некуда было излить, Чэн Фэнтай тоже хорош: принял мину за мяч и пнул ее что было силы, а теперь изумляется, что она взорвалась. Да, как назло, все это происходило в его собственном доме – ни крикнуть, ни позвать кого. Они терзали друг друга до тех пор, пока Шан Сижуй, окончательно разъярившись, не схватил Чэн Фэнтая и, точно луковицу, не воткнул головой в чан с водой. Когда Чэн Фэнтай наконец оттуда выбрался, то обнаружил, что шея его обмотана шарфом Шан Сижуя, а сам он исчез без следа. Вылезая из чана, Чэн Фэнтай дрожал от холода, вид у него был до ужаса жалкий и униженный. С самого детства можно было пересчитать по пальцам все разы, когда его избивали, и так или иначе они были связаны с Шан Сижуем. Теперь же еще хлеще – Шан Сижуй сам его и побил! После сегодняшнего никакого снисхождения тот может не ждать, да Чэн Фэнтай с него шкуру сдерет! Вторая госпожа с Чэн Мэйсинь проговорили до полуночи, и только вторая госпожа уснула, как вернулся Чэн Фэнтай и сразу отправился мыться. Она оперлась на локоть и спросила: – Договорились? Если он просит вернуть потраченные на Фэнъи деньги, заплатим ему вдвое больше – и все. Чэн Фэнтай молчал. Вторая госпожа продолжала: – Фэнъи я оставлю, неважно, носит этот ребенок фамилию Чэн или же Фань, но уж точно ей не быть Шан! Пусть актер даже не мечтает! Чэн Фэнтай прочистил горло, голос его звучал странно: – Ребенка, разумеется, оставим, и никакой фамилии Шан! Вторая госпожа взглянула в лицо Чэн Фэнтая. Почти наверняка ссора с этим актером в павильоне произошла из-за Фэнъи и длилась долго, у супруга аж лицо побелело от холода, одежда и волосы мокрые. Впрочем, хорошо, что поссорились, давно пора было указать выскочке его место! Все говорят, что мачехи жестоки, он же вообще никакая не мачеха, а уже выучился, как измываться над ребенком. Да что он о себе возомнил? Ночь выдалась неспокойной, вторая госпожа чувствовала, как Чэн Фэнтай ворочался во сне. Рано утром она встала и, когда причесывалась у зеркала, бросила на Чэн Фэнтая взгляд – лицо у него было красным. Она пощупала лоб, оказалось, его лихорадит. Ну конечно, вчера выпил вина на банкете, потом еще актер этот швырнул его в чан с водой, злость и холод сделали свое дело – как тут не заболеть! И ненависть второй госпожи к Шан Сижую разлилась еще сильнее. Чэн Фэнтай проболел три или четыре дня, все новогодние визиты к родным и совместные обеды пришлось отложить. Когда он пошел на поправку, то не проверил, как поживает Фэнъи на новом месте, обвыклась ли она, а первым делом обошел вокруг усадьбы Чэнов, прихватив дворовых слуг и свору немецких овчарок. В укромном уголке рядом с задним входом стояла большая бамбуковая корзина, Чэн Фэнтай поглазел на нее, затем перевел взгляд на стену, что-то прикинул в уме и, схватившись за трость, отхлестал как следует корзину, приговаривая: – На улицах творятся беспорядки! Повсюду грабежи! Чтобы никакого мусора вокруг стен впредь не сваливали! Сторож сказал со смехом: – Второй господин, не переживайте вы так! Стены в княжеской резиденции высоченные, даже кошке не запрыгнуть! Чэн Фэнтай одним ударом трости опрокинул корзину, и сторож не осмелился больше шутить, подбежали слуги и убрали весь хлам. Чэн Фэнтаю попались на глаза два пса, тростью он ткнул им в носы: – А от этих животных толк-то есть? Смогут бандитов поймать, если что? Сторож, испугавшись, что и собакам достанется тростью, оттащил их и сказал: – Да они ужас какие свирепые! Вон в позапрошлом году новенький ночью заплутал, так они ему икру прокусили до мяса! Чэн Фэнтай издал презрительный смешок, и вместе с тем в душе его всколыхнулся неясный, запоздалый страх, и из-за этого страха он сам себя обозвал подлым человечишкой. Глава 21 Прошел Новый год, Чэн Фэнтай не встречался с Шан Сижуем, потому что был зол на него, ну а Шан Сижуй не показывался ему на глаза, так как его грызла совесть. Так это и продолжалось до самого Праздника фонарей, и когда Цао Гуйсю стал уже торопить Чэн Фэнтая с поиском книг и адъютанта, тот попросил Ню Байвэня подобрать ему подходящую кандидатуру. Кто в такое время добровольно пойдет в солдаты, в особенности же актеры, чьи стремления совершенно не совпадают с военными идеалами? Ню Байвэнь беспрестанно искал, но безуспешно, пока не объявился вдруг доброволец. Им оказался Лаюэ Хун из труппы «Шуйюнь», который, услышав о наборе, побежал записываться. Прежде Чэн Фэнтай и заикнуться не посмел бы о том, чтобы взять на эту должность кого-то из труппы «Шуйюнь», но теперь все переменилось, на труппу «Шуйюнь» он изначально и рассчитывал, а потому немедленно согласился и стал спокойно ждать, когда же Шан Сижуй придет к нему на разговор. Однако не дождался, и тени Шан Сижуя на его пороге не показалось. Тогда Чэн Фэнтай выкроил денек и отправился за кулисы сам, там уже знали о его возможном визите и, только завидев Чэн Фэнтая, помчались докладывать: – Хозяин! Второй господин пришел! Шан Сижуй не успел еще снять грим, но, услышав эти слова, вскочил, развернулся и бросился в раздевалку. Там как раз переодевалась Шицзю, Шан Сижуй ворвался туда, но Шицзю, выругавшись от души, выпнула его прочь. Переулок за задним ходом лежал как на ладони, туда было нельзя. Шан Сижуй чуть ли не приплясывал от волнения, за дверью уже было слышно, как Жэнь Лю и Чэн Фэнтай обмениваются приветствиями. Шан Сижуй огляделся – бежать некуда. Стиснув зубы, Шан Сижуй прямо в роскошном театральном костюме встал на гримерный столик и, подпрыгнув, оказался на поперечной балке под потолком. Вся труппа ахнула от изумления, только Шан Луншэн и Сяо Лай, давно привыкшие к чудачествам Шан Сижуя, которые тот выкидывал с самого детства, ничему уже не удивлялись. Шан Луншэн лишь молча вздохнул и прикрыл глаза, Сяо Лай, сгорая от стыда, отвернулась и вышла. Остальные же стояли, вытянув шеи, глядели на Шан Сижуя и хихикали. Шан Сижуй вытаращил глаза, сделал жест, будто перерезает себе горло, и обвел всех пальцем: – Не смейте на меня глазеть! Головы вниз! Вниз, говорю! Тут вошел Чэн Фэнтай, и Шан Сижуй мигом юркнул за столб и затаил дыхание. Чэн Фэнтай обвел всех взглядом, но Шан Сижуя среди актеров не увидел, зато обнаружил, что все, как один, уставились на него. Запуганные Шан Сижуем актеры не знали, куда глаза деть, вот и оставалось им только разглядывать Чэн Фэнтая. Так обе стороны и сверлили друг друга взглядами, пока Ян Баоли наконец не завел разговор: – Хозяина тут нет! Чэн Фэнтай нахмурился: – А я и не к нему пришел! Он подозвал Лаюэ Хуна и принялся обсуждать с ним скорое назначение в командование Цао Гуйсю. По этому поводу Лаюэ Хун с Шан Сижуем как раз схватились насмерть, Шан Сижуй хоть и любил повторять, что каждый из членов труппы волен уйти по своему желанию, но когда ребенок в самом деле захотел сменить профессию, начал ему всячески препятствовать, как у него заведено. Он не в силах отпустить одаренный цветок «грушевого сада», но еще больше жалел потраченных на этот цветок усилий. Чэн Фэнтай подрывал фундамент труппы «Шуйюнь» прямо под носом Шан Сижуя, разве мог тот это стерпеть? Свирепым взором он сверлил затылок Лаюэ Хуна. Тот почувствовал на своей макушке пронзительный взгляд и начал отвечать на вопросы Чэн Фэнтая невпопад. Заметив это, Чэн Фэнтай сказал: – Хоть ты и будешь адъютантом, на передовую или на штурм тебя не отправят, это все-таки рискованное дело, и довольствие у тебя будет не сильно больше, чем когда ты выступал в театре. Подумай хорошенько, так или иначе, ты не единственный кандидат, Ню Байвэнь подобрал мне еще двоих… Испугавшись, что его заменят кем-то другим, Лаюэ Хун поспешил воскликнуть: – Я непременно пойду! Уже договорился обо всем с хозяином! Хозяин согласился отпустить меня! Больше всего на свете Шан Сижуй ненавидел тех подлецов, кто врал не моргая! Когда это он соглашался кого-то отпустить?! Уже не беспокоясь о том, заметит ли его Чэн Фэнтай, Шан Сижуй, потерявший всякое терпение, взорвался яростным криком: – Чушь! Ты верни мне сначала плату за твое обучение и расходы на еду! – И с этими словами он стянул с ноги расшитую туфлю, часть театрального костюма, и швырнул ее прямо в лицо Лаюэ Хуну. – Вот, получи за ложь! Полагаешь, раз подашься в солдаты, так сразу у тебя какие-то перспективы появятся? Да такой, как ты, кто платит черной неблагодарностью, у кого одна только ложь на языке, всюду останется подонком, куда ни отправится! Откуда Лаюэ Хуну было знать, что Шан Сижуй слышит каждое его слово! А еще говорят, будто он оглох! Лаюэ Хун поймал обе кинутые в него туфли, положил их на стол и, вспыхнув от стыда, позорно улизнул. Чэн Фэнтай запрокинул голову и разглядел наконец на поперечной балке Шан Сижуя, от испуга у него краска отлила от лица. Он видал бегающих по перекладинам крыс, но шныряющего по потолку актера застал впервые. Он там повеситься решил или что другое? Но тут до него дошло, что Шан Сижуй прятался наверху от него. Вот уж странно, кто из них кого обидел? Совершивший преступление боится пуще пострадавшего! Шан Сижуй обернулся к Чэн Фэнтаю и даже улыбнулся ему. В улыбке этой сквозила заискивающая нотка, которой, впрочем, Чэн Фэнтай не разглядел. Указав на Шан Сижуя пальцем, он сказал: – Ты чего такой довольный? Немедленно слезай! Обнимая балку, Шан Сижуй замотал головой, его глаза в обрамлении грима казались особенно большими и необычайно выразительными, еще сильнее подчеркивали его жалостливый вид. Но Чэн Фэнтая его взгляд ни капельки не тронул, он гневно рявкнул: – Слезать не собираешься, да? – Взгляд его заметался по сторонам, он схватил со стола фарфоровую банку и запустил ее в Шан Сижуя. Откуда ему было знать, что банка до краев заполнена пудрой, она не только не долетела до Шан Сижуя, но содержимое ее оказалось на голове самого Чэн Фэнтая, покрыв его лицо тонким белым слоем. Шан Сижуй захихикал у себя на балке, актеры труппы «Шуйюнь» заулыбались вслед за ним: когда еще они увидят второго господина Чэна в таком неприглядном виде? Но рассмеяться во весь голос никто не осмелился, все бросились отряхивать Чэн Фэнтая. Тот прекрасно расслышал смешок Шан Сижуя, и для него он прозвучал как вызов. Охваченный безудержным гневом, он схватил складной веер и швырнул его в Шан Сижуя, причем на этот раз попал актеру точно в колено, отчего оно легонько заныло. Глядя на Чэн Фэнтая, Шан Сижуй скривил губы, а затем пустил в ход всю свою ловкость и прямо на плоской узкой балке, подражая коротышке У Далану[93], согнулся в три погибели и пополз на коленях в сторону окна. Чэн Фэнтай яростно вскричал: – Шан Сижуй! Только посмей! Только посмей сбежать, увидишь, что будет! Мы с тобой еще не закончили! Шан Сижуй взглянул на него и, кувыркнувшись, бросился из окна! От злости у Чэн Фэнтая искры из глаз посыпались, он оттолкнул Ян Баоли, стряхивавшего с него пудру, выхватил у него из рук полотенце, вытер лицо, затем швырнул полотенце на пол и собрался уже в погоню. И тут Шан Луншэн открыл глаза и позвал его: – Второй господин Чэн! Чэн Фэнтаю пришлось остановиться. Шан Луншэн выпрямился во весь рост и, сложив руки в приветственном жесте, поклонился Чэн Фэнтаю: – Третий брат не разбирается в жизни, с самого детства его мысли занимал один лишь театр, и потому человеческие его качества оставляют желать лучшего. Если он чем-то оскорбил второго господина, я приношу вам извинения от его имени и, разумеется, как следует его проучу вместо вас. Чэн Фэнтай поклонился в ответ: – Старший господин говорит со всей серьезностью! Он меня не оскорблял, это мы шутим так. Чэн Фэнтай уже удостаивался чести лицезреть методы воспитания Шан Луншэна: обычно тот у него на глазах задавал младшему брату хорошую трепку, цель которой была умиротворить Чэн Фэнтая. Однако это лишь еще сильнее его возмущало, он ведь не маленький ребенок, который, проиграв в драке, бежит к главе рода за защитой, почему они с Шан Сижуем не могут сами разрешить свои разногласия? Чэн Фэнтай перебросился с Шан Луншэном парой вежливых фраз, и бросаться в погоню за Шан Сижуем было уже неприлично. Только он ушел, как Шан Сижуй заглянул с улицы в окошко: – Ушел? Шан Луншэн указал на пол: – Слезай! Шан Сижуй кувырком скатился вниз, живо напоминая огромного разноцветного кота. Костюм его промок в снегу, Шан Сижуй стремительно его скинул и вручил Жэнь Лю. Тот спросил: – Где хозяин выучился искусству карликовой походки? И ведь не отличишь от настоящего! Шан Сижуй бросил на него злобный взгляд. Шан Луншэн откашлялся, и все разбежались кто куда. Шан Луншэн с его характером если и решал вмешаться в дела младшего брата, то сперва колотил его, а потом уже спрашивал. Но на сей раз Шан Луншэн не торопился пускать в ход кулаки. Чем бы Шан Сижуй ни прогневал Чэн Фэнтая, он выместил на нем злобу за несправедливую обиду и вернул себе веселое расположение духа, даже напомнил отчасти себя прежнего. При виде довольного младшего брата Шан Луншэн остро ощутил собственную пристрастность, у него уже язык не поворачивался ругать того. Он сказал: – Нельзя прятаться всю жизнь, если есть между вами какие-то недомолвки, лучше сразу разобраться. Шан Сижуй опустил голову и ничего не ответил. Он боялся, что в порыве гнева Чэн Фэнтай скажет что-то обидное, о чем и сам потом пожалеет. Да и понимал прекрасно, что сейчас ему не следует волноваться, вот и избегал встречи. Чэн Фэнтай больше не приходил в дом Шана, зато, как нарочно, несколько раз заглядывал за кулисы под предлогом, будто ему нужно повидать Лаюэ Хуна. Тот твердо решил вступить в армию, и последние дни ему приходилось тяжко в труппе «Шуйюнь». Шан Сижуй, подавая пример остальным, обходился с ним холодно, и потому прочие члены труппы не решались с ним заговаривать, нарочно не ставили его в спектакли, отчего каждый его день в театре растягивался в томительном ожидании, когда же Чэн Фэнтай заберет его в часть. Тот приходил чуть ли не каждый день, перекидывался с Лаюэ Хуном парой фраз и сразу уходил, никаких новостей о грядущем отъезде не сообщал. На самом-то деле он приходил посмотреть, как этот маленький паршивец выпутается из положения. Чэн Фэнтай знал, что Шан Сижуй намеренно выместил на нем гнев за несправедливые обиды, нанесенные ему другими. Но разве Чэн Фэнтай что-то ему задолжал? Он заслужил все эти мучения. Только понапрасну тратил на этого актера свои душевные силы столько лет! Шан Сижуй тоже беспокоился, но просить у кого-то совета ему было неловко, вот он и крутился волчком, набираясь смелости, пока наконец не позвонил Чэн Фэнтаю. В телефонной трубке сообщили, что звонит господин Тянь – Чэн Фэнтай даже слушать не стал; следующий звонок поступил уже от господина Шана, и его Чэн Фэнтай проигнорировал. Когда Шан Сижуй давал спектакли, юные актеры прибегали к нему с докладом, мол, второй господин Чэн пришел, сидит в отдельной ложе. Но едва Шан Сижуй заканчивал петь, не успевал еще сойти со сцены, Чэн Фэнтай уже вскакивал с места и покидал зал, не медля ни минуты. У Шан Сижуя глаза на лоб лезли от изумления, посторонние-то считали, будто актеры преуспели в искусстве лести, откуда им было знать, что Шан Сижуй подобен изнеженному молодому господину, его вечно носили на руках, а стоило ему оступиться или же оговориться, непременно находился тот, кто подставлял ему плечо, улаживал недоразумение от его имени. А тут ссора с Чэн Фэнтаем, неумолимо надвигающаяся глухота – от одной мысли об обрушившихся на него несчастьях у Шан Сижуя опускались руки, он умирал от тоски. Так все тянулось вплоть до марта, когда в День пробуждения насекомых[94] глохнущий Шан Сижуй вновь давал представление. Теперь он репетировал без четкого расписания, когда слух к нему возвращался, тогда он и выходил на сцену. В начале спектакля обычно все шло гладко, но если среди арии слух оставлял его, он прерывался и ждал, пока свист в ушах не стихнет, только после этого продолжал петь, ну а если лучше ему не становилось, то и вовсе уходил со сцены. Поклонники относились к этому с пониманием, каждый день покупали билеты на спектакли труппы «Шуйюнь», всем сердцем надеясь, что именно сегодня им, охотникам за жемчугом, повезет увидеть Шан Сижуя. В этот раз, дабы привлечь удачу сезона Цзинчжэ, требовалось обратиться к первым раскатам весеннего грома, и Шан Сижуй, неважно, слышит он или нет, обязан был выступить. Он поднялся на сцену без грима, в длинном халате, за ним следовал Ли Цяосун с табуретом и цинем, на поясе у него висела флейта ди, сцену украшали неброские декорации, да и люди им под стать. Шан Сижуй сперва обратился к зрителям с парой теплых фраз: – Господа, вы знаете, что слух мой пострадал, и все же вы не оставили меня, невзирая на жизненные невзгоды, по-прежнему меня поддерживаете. Спасибо вам! Шан Сижуй не привык показывать свое настоящее лицо, без театрального костюма и грима он был точно без доспехов. Смутившись, он низко поклонился зрителям: – Не стану от вас скрывать, с самого утра слух так и не вернулся ко мне, звук сысяня[95] приводит меня в смятение. Вот почему сегодня я не посмел ставить пышные декорации, обошелся и без костюма, белил и туши. Решил представить вам оперу в ином свете, а хорошо у меня выйдет или нет, уж не знаю, прошу господ смотреть на сегодняшнее представление как на что-то новое и проявить снисходительность! Шан Сижуй решил петь в простой манере, практически без аккомпанимента. На встречах ученых и литераторов нередко можно услышать оперные арии в сопровождении одного лишь циня или флейты ди, и хотя могло показаться, что сложному они предпочитают простое, на самом деле такое исполнение требовало еще большего мастерства. Вот только люди образованные на своих вечерах ценили изящество и безыскусность, простой же народ приходил в театр за зрелищем – где это видано, чтобы на исполнение без аккомпанемента продавали билеты! Наверняка назавтра сослуживцы Шан Сижуя примутся роптать, мол, тот экономит на всем, а еще имеет наглость в одиночку подняться на сцену, да кем он себя возомнил? На что только не пойдет, чтобы заработать денег! Зрители не аплодировали, не кричали «браво», но и не уходили. Шан Сижуй подал Ли Цяосуну знак, и первой зазвучала мелодия куньцюй. Слово за слово лилась его песня в обрамлении переливов флейты ди, опьяняя слушателей. Чэн Фэнтай родился в Цзяннани[96], но не понимал ни строчки, лишь чувствовал, как мягко звучит голос Шан Сижуя, как обволакивают его свистящие звуки, сейчас он в полной мере понял значение строк «Сквозь сосны пробивается луна, ручей прозрачный все струится по камням»[97]. Разве мог кто-то, услышав его пение, заявить, что слух актера не в порядке? Чэн Фэнтай точно не мог, да и прочие зрители наверняка не слышали никаких огрехов, потому как все они сидели затаив дыхание, мечтательно глядя на сцену. Пусть Шан Сижуй и слышал плохо, голосу своему он твердо решил не давать спуска, несколько раз посреди выступления промачивал горло чаем, отдыхал немного, а затем пел вновь – и так целых два часа, да еще позвал на сцену Ян Баоли, Чжоу Сянъюня и прочих молодых актеров, чтобы те составили ему пару. Выбрав для каждого ученика ту арию, которая давалась ему лучше прочих, после выступления он представлял зрителям своих воспитанников, рассказывая их историю и расхваливая их таланты. Чэн Фэнтай наблюдал за этим из ложи, и хоть он все еще злился на Шан Сижуя, но даже не подозревал, какое глубокое сожаление отражается в его взоре. Чэн Фэнтай понял: Шан Сижуй боится, что больше не выйдет на сцену, вот и улучил время, чтобы, воспользовавшись своей славой, поддержать молодое поколение. Только истинная любовь к своему делу может породить такое бескорыстие, столь искреннее желание подставить плечо другим. Шан Сижуй хранил в себе столько прекрасных качеств, о которых никто не знал, отчего люди истолковывали его поступки превратно. Еще немного, и Чэн Фэнтай позабудет вовсе, за что он злился на Шан Сижуя, остаток представления он провел в задумчивости. Когда все уже расходились, он, засунув руки в карманы брюк, спускался по лестнице, как вдруг услышал хлопок разорвавшейся петарды со сцены. Нет, то была не петарда, совсем недавно ведь праздновали Новый год, сколько в его честь пускали хлопушек, вот он и ослышался. Резко повернувшись, он увидел, как заваливается Шан Сижуй, как на его ватном халате расплывается огромное пятно крови, – и сразу же побежали люди, раздались крики, кто-то окружил актера. Словно обезумев, Чэн Фэнтай бросился вниз, пробился через толпу и подхватил Шан Сижуя на руки. Каждый удар его сердца выталкивал кровь из раны, та капала на землю, сквозь отсыревшую ткань касалась кожи Чэн Фэнтая, заливая его душу. Те, кто был за кулисами, устремились на сцену с криками: «Хватайте убийцу!», призывая спасти хозяина, но Чэн Фэнтай будто и сам оглох незаметно для себя, рассудок покинул его на долгое время, пока примчавшийся Жэнь Лю не потянул его на себя: – Второй господин! Второй господин, отпустите хозяина! Нужно отвезти его в больницу! Он дважды дергал Чэн Фэнтая, пока тот вдруг не очнулся. Жэнь Лю принялся хлопать Шан Сижуя по щекам: – Хозяин, хозяин! Мы с вами, держитесь! Это унижение мы так просто не проглотим! Шан Сижуй открыл глаза и выдохнул, лицо его было мертвенно-бледным: – Мать твою… не дайте ему сбежать! Когда представление уже заканчивалось, убийца в открытую подошел к Шан Сижую, встал напротив и выстрелил в упор. К счастью, это случилось, когда актер выходил на поклон, а так как сегодня Шан Сижуй предстал публике не в образе, бдительность и ловкость были при нем, он инстинктивно отклонился, и пуля лишь раздробила небольшой кусочек кости и оторвала часть плоти. Случись это во время полноценного спектакля, когда душа Шан Сижуя покидает тело, когда все силы его отданы перевоплощению в героя, выстрел этот стал бы для него смертельным. Врачи провели операцию: сперва промыли рану, извлекли осколки кости и вынесли их в эмалированном блюдце родным, чтобы те посмотрели. На самом деле там было несколько кусочков величиной с рисовое зернышко, но стоило Чэн Фэнтаю бросить беглый взгляд на блюдце, как он замер, дыхание его перехватило, и он поспешил отвернуться. Шан Луншэн с Сяо Лай тоже посмотрели на блюдце. Шан Луншэн, нахмурившись, ничего не сказал, Сяо Лай давно уже рыдала. Пришедшие в больницу актеры из труппы «Шуйюнь» взглянули по очереди, ахая и жалостливо вздыхая. Чуть погодя Шан Сижуя вывезли из операционной, наркоз еще действовал, и его глубокий, точно у мертвеца, сон навевал на всех ужас. Медсестра попросила кого-нибудь из членов семьи расписаться за расходы и за предписания врача, и Чэн Фэнтай, не спросив даже Шан Луншэна, вызвался пойти. Шан Луншэн, впрочем, оставил это без внимания. Чэн Фэнтай, с его характером, только завидев врача, тут же принялся засыпать его вопросами: возможны ли осложнения, следует ли придерживаться диеты после операции и все в таком духе. Не успел он выспросить все, что хотел, а Шан Сижуй уже пришел в себя. Едва очнувшись, он сразу же принялся бахвалиться: – Тот человек не успел даже выхватить пистолет, только встал передо мной, а я уже почувствовал неладное! Ну как неладное – леденящий душу холод. К счастью, это оказался я, а будь на моем месте обычный человек, кто не прожил полжизни в мире цзянху, без смерти сегодня бы не обошлось! Шан Сижуй провел под наркозом около часа, и голос его охрип. Шан Луншэн спросил: – Тебе сколько лет-то? Откуда взяться половине жизни, проведенной в цзянху? – Он протянул руку и легонько провел по челке Шан Сижуя, редко когда старший брат позволял себе проявлять чувства. – Береги силы для лечения! Сперва оглох, так теперь еще рука ранена, ты как собираешься играть в театре? Молоденькая медсестра, стоявшая в сторонке и наполнявшая шприц лекарством, рассмеялась: – Так господин, оказывается, актер! Тогда неудивительно, что, только очнувшись от наркоза, вы уже так ловко болтаете, искусство говорить вы отточили! От этих слов Шан Сижуй смутился, стойко перенес укол и больше не заговаривал. Прочие актеры, почувствовав себя лишними, пообещали навестить раненого как-нибудь в другой день, распрощались и ушли, оставив двух молчунов – Сяо Лай и Шан Луншэна. В больничной палате стало тихо, Шан Сижуй начал уже проваливаться в сон, только сомкнул веки, как вдруг вернулся Чэн Фэнтай. Только Шан Сижуй завидел его в дверях, как из глаз его покатились дорожки слез, а затем он вскричал так отчаянно, словно в него вновь засадили пулю. Он застонал: – Как же мне больно! Я умираю от боли, второй господин! На одежде Чэн Фэнтая виднелись засохшие пятна крови, принадлежавшей Шан Сижую, лицо его выражало скорбь, а услышав этот крик боли, он насмерть перепугался и в два шага оказался у кровати больного. Шан Луншэн тоже встревожился и поспешил встать, уступая свое место Чэн Фэнтаю. Только что брат был в порядке, вон как заливался, так с чего вдруг он так заголосил? Чэн Фэнтай опустился на колени перед кроватью и коснулся лица Шан Сижуя: – Больно? Так сильно болит? Проливая слезы, Шан Сижуй едва выговорил: – Умираю от боли… Чэн Фэнтай умирал от боли вслед за ним, щекой он прижался ко лбу Шан Сижуя, мученически шепча: – Погубил… погубил тебя… Шан Луншэн, кажется, начал что-то понимать, обернувшись, он взглянул на Сяо Лай. Та и бровью не повела, сидела с каменным лицом. Шан Луншэн буркнул про себя: «Вы двое знакомы столько лет, как ты его еще не раскусил?» Ему вновь показалось, что младший брат ведет себя неразумно, намеренно изводит других, уничтожая собственную скрытую добродетель, и попытался образумить их обоих: – После наркоза всегда бывает чуть-чуть больно, пуля не вошла в тело, ничего серьезного. Второй господин, вам вовсе ни к чему… Он еще не договорил, а Чэн Фэнтай уже покачал головой, лицо его выражало страдание вперемешку с ненавистью. – Кость раздроблена – это называется «ничего серьезного»?! – Остаток слов он проглотил, сказал сердито: – Старший брат, возвращайтесь к себе, отдохните! Я останусь здесь и пригляжу за Шан-лаобанем, меня одного хватит. Получив словесный отпор, Шан Луншэн ни капельки не разозлился. Если кто-то желает раз за разом попадаться на уловки Шан Сижуя, обманываться в самых искренних своих чувствах, идти на смертельный риск ради него, что тут еще скажешь? Шан Луншэн с Сяо Лай ушли. Шан Сижую тяжело было плакать, на лбу его выступила испарина, он глухо проговорил: – Второй господин, видя меня таким, вы утолили свою ненависть? Шан Сижуй действительно оказался бессердечным, эти слова, произнесенные в такое время, ножом расковыряли плоть Чэн Фэнтая, и слезы, которые он так долго сдерживал, полились наконец из его глаз. Глава 22 Возмездие стремительно настигло Шан Сижуя: перед рассветом анестезия выветрилась из его крови и раненое плечо начало болеть по-настоящему. Невзирая на боль, Шан Сижуй не плакал и не кричал, он лежал, смежив веки и крепко стиснув зубы, из горла его вырывались тяжелые вздохи, точно он шел по заснеженном полю, увязая по колено, и каждый шаг давался ему с невероятным трудом. Испугавшись, что вспыхнувший жар предвещает воспаление, Чэн Фэнтай поднялся и хотел было позвать врача, но полы его одежды оказались зажаты намертво в кулаке Шан Сижуя. Чэн Фэнтай шепнул ему на ухо: – Шан-лаобань, Шан-лаобань, отпусти, я пойду позову врача. Он повторил эти слова несколько раз и, испугавшись, что Шан Сижуй его не слышит, легонько похлопал его по руке. Шан Сижуй разжал кулак, но всего на мгновение, потом сжал еще пуще прежнего и выдавил: – Обезболивающего мне не нужно. Чэн Фэнтай остолбенел: – Как это не нужно, раз так болит? Шан Сижуй пробормотал: – Обезболивающее дурманит голову, все слова на сцене позабуду. Чэн Фэнтай молча поправил ему одеяло. С Шан Сижуем, этим малограмотным невежей и упрямцем, спорить было бесполезно, даже когда тот чувствовал себя прекрасно. Чэн Фэнтай все же отыскал врача и договорился ввести актеру обезболивающее, а то от мучительной боли тот не мог даже заснуть, разве при бессоннице что-то заживет? Когда Шан Сижую ставили укол, он приоткрыл один глаз и из-под полуопущенных век принялся разглядывать прозрачную жидкость в шприце. Чэн Фэнтай объяснил: – Это от воспаления. Успокоившись, Шан Сижуй закрыл глаза. Утром следующего дня Сяо Лай привезла в больницу Шан Сижую все необходимое. Как следует выспавшись, он выглядел не в пример лучше вчерашнего и, откинувшись на изголовье кровати, позволил Чэн Фэнтаю накормить себя рисовой кашей с измельченным сушеным мясом. Чэн Фэнтай сам на себя не походил: на подбородке пробивалась синевой щетина, белки глаз покраснели, вид он имел изможденный. Всю ночь Чэн Фэнтай просидел у постели больного, время от времени щупая Шан Сижую лоб, чтобы убедиться, что жар спадает, и пристально следил за капельницей, не сомкнув глаз. Только к утру, когда температура спала и Шан Сижуй очнулся, а вдобавок смог еще поесть жидкой рисовой каши, Чэн Фэнтай немного успокоился. Поев каши и вытерев лицо, Шан Сижуй захотел справить нужду. Сяо Лай, хоть и служила ему с самого детства, в конце концов, была незамужней девицей, и ее помощь в таком деликатном деле была не очень-то прилична. Чэн Фэнтай сказал со смехом: – Барышня Сяо Лай, возвращайся домой, меня здесь одного хватит. Вдруг кто-то будет звонить по телефону, ты и ответишь. Шан Сижуй кивнул Сяо Лай: – Если кто захочет меня навестить, не пускай, только и горазды, что языком трепаться, а я все равно ничего не услышу. Сяо Лай согласно угукнула и ушла. Только она вышла за порог, как Шан Сижуй легонько толкнул Чэн Фэнтая: – Быстрее! Не могу терпеть уже! Чэн Фэнтай проговорил раздраженно: – Ты же плечо повредил, а не руки поломал, а пусть даже бы и поломал, как это мешает? Хоть и попрекая Шан Сижуя, он все же подставил утку и помог ему помочиться. Справляя нужду, Шан Сижуй поглядывал на Чэн Фэнтая, его так и подмывало спросить: «Ты провел в больнице со мной всю ночь, так почему не идешь домой?» Но задать вопрос он побоялся: а вдруг Чэн Фэнтай сочтет это за намек, бросит его и в самом деле вернется домой. Лучше уж и дальше притворяться бесчувственным! Так и проходило лечение Шан Сижуя: поесть и попить, помочиться да уснуть, а еще, словно позабыв о своей глухоте, он требовал от Чэн Фэнтая рассказа о его путешествии с грузом. Уснуть он мог, только держась за полу его одежды или вцепившись в ремешок его наручных часов. Когда на третий день Шан Луншэн с Сяо Лай вновь пришли в больницу, увиденное поразило их: Чэн Фэнтай по-прежнему ходил в той самой окровавленной рубашке! Он и правда не ослаблял пояс все три дня, что ухаживал за Шан Сижуем. Шан Луншэн не мог на это смотреть. – Сань-эр уже идет на поправку, – сказал он. – Второй господин, возвращайтесь-ка к себе, переоденьтесь, отдохните немного, а я пригляжу за ним. И дальше не возвращаться домой было неразумно, так вторая госпожа сама от волнения заболеет. Чэн Фэнтай бросил на Шан Сижуя жалобный взгляд и потянул за край одежды, которую тот сжимал в кулаке. Сейчас тот правда плохо слышал и, увидев, что Чэн Фэнтай куда-то собрался, распрямился, заволновавшись. Впрочем, свирепый взгляд Шан Луншэна быстро придавил его обратно к кровати, и наконец, покрутив уголок одежды Чэн Фэнтая между подушечками пальцев, он крайне неохотно его отпустил. Чэн Фэнтай не стал ничего говорить Шан Сижую, все равно он не услышал бы, взгляды их встретились, и Чэн Фэнтай шепнул беззвучно: «Завтра». Шан Сижуй скривил рот, изобразив недовольство. Чэн Фэнтай сжал ему руку и попрощался с Шан Луншэном. В одноместной больничной палате воцарилась тишина, Сяо Лай с Шан Луншэном, те еще любители поболтать, упорно таращились на глухого Шан Сижуя. Большая часть глухих теряет со временем и интерес к разговорам, так что вся троица долго сидела молча, покуда у Шан Сижуя не лопнуло терпение. Отбросив одеяло, он поднялся, размялся чуток, да с таким усердием, что тапок слетел с ноги. Шан Сижуй не стал просить о помощи, а сам, точно золотой петух на одной ноге[98], допрыгал до тапка и надел его, затем распахнул окно и высунулся, чтобы вдохнуть свежий морозный воздух. Шан Луншэн с Сяо Лай молча лицезрели его телодвижения, и тут Шан Сижуй вдруг заговорил: – А? Вы говорите, говорите, кажется, я что-то начинаю слышать. Шан Луншэн открыл рот: – Ты для чего изводишь второго господина Чэна, запер его в больнице? У него ведь семья есть. Если он только и будет делать, что тебя сторожить, как ему объясниться с домашними? Шан Сижуй вгляделся в лицо брата и потер уши: – Нет, показалось, так ничего и не слышу. Шан Луншэн сказал: – Тебе пора вникнуть в то, как устроены людские взаимоотношения. Шан Сижуй отвернулся к Сяо Лай и попросил ее: – Вечером купи мне чего-нибудь с мясом, три дня одну кашу ел, кишки уже от нее завернулись. Услышав это, Шан Луншэн резко поднялся. Шан Сижуй рыбкой нырнул обратно в кровать и укрылся одеялом, настороженно поглядывая на брата. Он осознавал, что сейчас не переживет даже удара, и потому боялся, что Шан Луншэн начнет распускать руки. Однако тот не собирался его трогать, выйдя из больницы, он купил засоленного в сое мяса с тушеными поросячьими ножками, вернулся, положил еду на прикованную тумбочку и все так же, не говоря ни слова, ушел. Чэн Фэнтай крался домой, точно какой-то разбойник, испачканную в крови одежду он снял по пути и бросил одному из попрошаек, а для допроса второй госпожи, который та непременно проведет, придумал уже достойное оправдание. Впрочем, вернувшись домой, он обнаружил, что встревоженным чем-то домочадцам нет до него никакого дела. Вторая жена сидела на кровати и, похлопывая Фэнъи по ручке, забавляла ее, рядом стояла кормилица и утирала слезы, а четвертая наложница, завидев Чэн Фэнтая, поспешно вышла из комнаты, как будто избегала его. Чэн Фэнтай наклонился к Фэнъи и вгляделся в ее лицо. – Что такое? Личико Фэнъи пылало, тут и спрашивать было нечего: ясно, что заболела. Оказалось, что детей семьи Чэн ошарашило внезапное появление Фэнъи, они прямо-таки сгорали от любопытства. Как это так, никто из них не видел, чтобы у мамы рос живот, откуда тогда взялась младшая сестренка? Втайне проведя несколько малых собраний, они выбрали день и все вместе заявились к Фэнъи на экскурсию. Старший из детей правдами и неправдами пытался разговорить кормилицу, чтобы та поведала о рождении Фэнъи. Средний сын расшумелся, крича, что девчонку подкинули и никакая она ему не младшая сестра, ну а третий из сыновей, сам еще малыш, ничего не понимал в происходящем, ему просто нравилось щипать Фэнъи за щечки забавы ради. Фэнъи только-только сменила обстановку, никого здесь не знала, кроме кормилицы, и, оказавшись под пристальным внимание окруживших ее зевак, от раздражения заболела. Уж насколько вторая госпожа обожала сыновей, можно сказать, разбаловала их, на сей раз она все же не сдержалась и поколотила каждого по очереди, от мала до велика. Старший с малышом даже не пискнули под градом ударов, а вот второй сын, тот еще упрямец, не смог примириться с тем, что родная мать ради какой-то соплячки-подкидыша объявила ему войну, с громким плачем и ором он взбунтовался. А поскольку последние дни Чэн Фэнтай болтался невесть где, всю ответственность за воспитание детей взвалила на себя вторая госпожа, силы оставили ее, уступив место злости. Она смерила Чэн Фэнтая ледяным взглядом. Тот нахмурился и спросил тихонько: – Врача уже вызывали? Мне сходить за ним? За последние дни судьба постоянно сводила его с врачами, никуда от них не деться. Вторая госпожа повысила голос: – Врач давно уже приходил! Пока тебя дождешься, температура у ребенка сама уже спадет! Чэн Фэнтай не решился огрызнуться. Поглаживая Фэнъи по волосикам, он почувствовал, как сердце его сжимается от боли. Вторая госпожа добавила: – Неизвестно еще, что пережил этот ребенок у него в руках! Тельце такое хрупкое, только ветерок подует, уже упадет, как оказалась дома, так и разболелась! – С этими словами она промокнула носовым платком слезы, пальцы ее сжали крошечную ручку девочки. – Несчастное дитя. Бесстыжему отцу ее вскружили голову, раз позволил какому-то актеру сделать из ребенка кол для привязи коня. Учитывая, что с отцом Фэнъи они так и не определились, Чэн Фэнтай молча проглотил и это оскорбление. Тут за дверью раздался голос старшего сына: – Мама, второй брат все еще стоит на коленях, ему можно подняться? Вторая госпожа сказала как отрезала: – Когда признает младшую сестру, тогда и встанет с колен! Чэн Фэнтай отпустил Фэнъи и собрался пойти ко второму барчуку, его догнал окрик второй госпожи: – Не потакай ему! Я одна стала для них главной злодейкой! Если уж решил вмешаться, так доведи дело до конца! Второй барчук стоял на коленях в храме предков. В Бэйпине храм предков семьи Чэн стоял пустым, поскольку от старшего поколения они унаследовали веру в Христа, и ставить таблички с именами предков им не полагалось. Однако из-за того, что во времена, когда в усадьбе жил еще князь Ци, место это называлось храмом предков, его название использовалось и поныне. Около второго барчука собрались его кормилица и кормилица старшего молодого господина, две сестры, Чача-эр с Мэйинь и четвертая наложница. Была здесь и Цзян Мэнпин. Все они уговаривали второго барчука съесть хоть кусочек. В общем, все, кто мог прийти, пришли. Со всех сторон дул холодный ветер, и Чэн Фэнтай, едва войдя внутрь, оглушительно чихнул. Второй барчук оглянулся назад, увидел отца и отвернулся. Чэн Фэнтай подошел ко второму барчуку, потер нос и, опустив голову, спросил с улыбкой: – Что случилось, почему на маму свою дуешься? Второй барчук не отвечал. Чэн Фэнтай продолжил: – Встань для начала, и мы с тобой спокойно поговорим о твоей младшей сестре. Второй барчук дернул головой: – Никакая она мне не сестра! Нет у меня младшей сестры! Чэн Фэнтай ответил на это: – Есть у тебя сестра или нет, встать все равно придется. Будешь так стоять на коленях, простынешь, задницу всю исколют иголками от шприцев, как решето! Второй барчук из упрямства даже не шелохнулся, и тогда Чэн Фэнтай дал ему легкого пинка носком ботинка. – Тебе хватает жестокости заставлять свою тетку с малышом в животе мерзнуть? Второй барчук оглянулся, посмотрел на изнеженную Цзян Мэнпин и смягчился на мгновение, всего на один короткий миг. Чэн Фэнтай нагнулся, подхватил его на руки, встряхнул хорошенько и обратился к Цзян Мэнпин: – Тетушка, иди скорее отдыхать, ребенок раскапризничался, дам ему пару шлепков, и дело кончено. С этими словами он шлепнул второго барчука по попе, взвалил на плечи и пошел в комнаты. Лежа на отцовском плече, второй барчук бормотал себе под нос, всхлипывая: – Это папа принес сестру домой, мама ее не рожала. – Вторая госпожа пыталась обмануть ребенка, но Чэн Фэнтай знал, что в этом возрасте дети все уже понимают, водить их за нос не получится. Он сказал со смехом: – Откуда бы девочка ни взялась, все равно она твоя сестренка, разве не так? Иметь младшую сестру – это прекрасно. Другим мальчикам, чтобы считаться настоящими мужчинами, сперва требуется завести семью и основать собственное дело, а у тебя уже есть сестренка, которую нужно защищать. В таком юном возрасте ты уже можешь назваться благородным мужем. Второй барчук, тихонько всхлипывая, уснул, неясно, услышал ли он слова отца. Впрочем, после этих слов Чэн Фэнтая как-то особенно остро кольнула мысль о Чача-эр, дел в последнее время навалилось столько, что брат с сестрой давно не разговаривали по душам. Выйдя из комнаты второго барчука, он тут же бросился к Чача-эр. Она сидела, склонившись над столом, и читала, увидев Чэн Фэнтая, она сперва убрала книгу в выдвижной ящик и только потом спросила: – Со вторым ребенком все хорошо? Чэн Фэнтай ответил: – Можно и так сказать. Чача-эр проговорила: – Брат, ты поменьше времени проводил бы в разъездах, невестка и о детях заботится, и ведет хозяйство, вся измоталась. Чэн Фэнтай потрепал ее по голове: – Выучилась ворчать на родного брата. А она-то согласна, чтобы я вмешивался в домашние дела? Он скользнул взглядом по комнате, пытаясь по обстановке понять, чем сейчас увлекается Чача-эр, но безуспешно – в отделке комнаты чувствовалась рука одной лишь второй госпожи. – Почему ты дома, твоя невестка опять не пускает тебя в школу? Чача-эр ответила: – После Нового года многие разъехались, а тех, кто остался, на целый класс не хватит. Чача-эр училась в небольшой церковной школе, куда по большей части отдавали девочек из высокопоставленных и знатных семей, а основные дисциплины в ней составляли иностранные языки и философия искусства. После того как Бэйпин захватили японцы, многие ученицы уехали в Чунцин или Гонконг, а кто-то и вовсе перебрался за границу. Чэн Фэнтай сказал: – Распалась школа, ну и туда ее, откуда в Бэйпине взяться сносной школе для девочек? Подожди, как вернемся в Шанхай, отправлю тебя в женскую гимназию, где и китайским дисциплинам уделяют внимание, и западным. Чача-эр не стала продолжать разговор, начатый братом, сердце ее болело о другом. – Все говорят, что японцам нужна только китайская земля, а не ее народ, и неважно, что сейчас они пытаются успокоить общественность, рано или поздно всех нас перережут. Говоря все это, Чача-эр жестким, испытующим взглядом впилась в лицо Чэн Фэнтая. Тот слишком устал и этого взгляда не заметил, он все крутил неваляшку, стоявшую на письменном столе, затем проговорил изнеможенно: – Не слушай ты все эти разговоры, ими разве что детей пугать! Кто нас только не завоевывал, от династий Юань до Цин[99], и когда это китайцев перерезали? К тому же старший брат вас всех защитит! Чача-эр смотрела на брата неподвижным взглядом, даже не моргая своими светло-карими глазами. – Но ведь ты не можешь защитить только нас, а всех прочих пустить на убой! Чэн Фэнтай ничего не понял: – Кого это я пустил на убой? Чача-эр ответила: – Говорят, что старший брат закупает товар для японцев. К таким расспросам Чача-эр Чэн Фэнтай не был готов. Дело это касалось их жизни и смерти, даже вторая госпожа ни о чем не знала, разве мог он открыться Чача-эр? Пришлось ему отговориться кое-как: – Старший брат вовсе не занимается ничем постыдным, а ты не слушай, что другие болтают, у меня есть на это причины. – И он потянулся к Чача-эр, желая взять ее за руку. Но Чача-эр даже не шелохнулась. – Значит, старший брат в самом деле доставляет груз японцам? Глядя в ее холодные, точно стеклянные глаза, Чэн Фэнтай, хоть и не делал ничего дурного, все же поежился невольно. Безвольно опустив руки, он горько усмехнулся: – Вот же ребенок! И где только выучился так упрямиться? Я объясню тебе потом, чем занимаюсь, годится? Чача-эр спросила: – И сколько ждать это «потом»? Этот вопрос Чэн Фэнтай тоже оставил без ответа. Где бы ему самому отыскать того, кто скажет ему, когда закончится эта война и когда японцы уберутся наконец к себе? Увидев, что он молчит, Чача-эр вспыхнула от злости: – Старший брат принимает меня за маленькую дурочку, которую так легко обмануть? А мне уже шестнадцать! Что это за дела такие, о которых не полагается знать? Если только ты сам не знаешь, как оправдаться! Так вот что, оказывается, стояло за холодностью Чача-эр, которую та выказывала брату в последнее время! Она все ждала, когда сможет призвать брата к ответу. Чэн Фэнтаю не хотелось с ней ссориться, но эта подростковая самоуверенность, даже агрессивность ужасно действовала ему на нервы. Он все еще раздумывал над словами, которые могли бы ее успокоить, а Чача-эр уже резюмировала: – Не может быть у китайца таких скрытых горестей, чтобы оправдать сотрудничество с японцами! Нет у меня брата-предателя! Ее слова нанесли по Чэн Фэнтаю сокрушительный удар, она не знала, на какие жертвы пошел ради нее брат в свое время. Улыбка исчезла с лица Чэн Фэнтая, он со всей силы ударил по столу, отчего неваляшка закачалась из стороны в сторону. Он знал, что говорят о нем за спиной, что печатают в газетах: Чэн Фэнтай, отмеченный японской администрацией как образец для торгового мира. Втайне же второго господина Чэна клеймили японским коллаборационистом, эдакой собачьей ногой. Словами не передать, как страдал Чэн Фэнтай от этих шепотков, однако положение его отличалось от статуса актеров, и потому в глаза ему пока что ничего еще не высказывали, щадя остатки его самолюбия. Подумать только, первой, кто осмелился выступить против него и ткнуть носом в его прегрешения, оказалась родная младшая сестра! Разве могло это не задеть за живое? Чэн Фэнтай вспылил: – Поздновато ты это говоришь! Сказала бы несколькими годами раньше, и не пришлось бы мне тащить на себе всю семью, мотаться по стране до потери пульса! В конце концов, Чача-эр была еще девчонкой, от вспышки ярости, с которой обрушился на нее Чэн Фэнтай, в глазах ее задрожали слезы, но пролиться им она не позволила. Чэн Фэнтай продолжил: – Нет у тебя брата-предателя? Вот это ты сильна духом! Только не забывай, что ешь и пьешь ты на мои деньги, деньги, заработанные предателем! У тебя хватает еще совести гнушаться мной? Брат с сестрой застыли друг напротив друга, у одной в глазах стояли слезы, взгляд второго пылал гневом. Слезы текли по лицу Чача-эр, слезы Чэн Фэнтая разъедали его сердце. И тут вторая госпожа в сопровождении служанок пришла их мирить. Только ворвавшись в комнату, она первым делом принялась выталкивать Чэн Фэнтая прочь: – Едва ступил за порог дома, и давай искать, к чему бы придраться! Что сестра тебе сделала, а? Даже сестра тебе разонравилась! Только этот актер родной тебе человек! Воспользовавшись удобным случаем, Чэн Фэнтай вышел, до глубокой ночи он простоял в галерее, выкуривая одну сигарету за другой. Все в семье Чэн разладилось: младшая разболелась, а старшая взбунтовалась. Чэн Фэнтай условился, что на следующий день придет к Шан Сижую в больницу, но слово свое ему пришлось проглотить. Впрочем, Шан Сижуй давно уже предвидел, что, попав домой, вырваться оттуда Чэн Фэнтай уже не сможет, а потому не слишком-то и разочаровался в нем. Пролежав в больнице с неделю, не дождавшись даже, когда ему снимут швы, он настоял на выписке и вернулся домой. Когда же Чэн Фэнтай вырвался и пришел к Шан Сижую в гости, Сяо Лай пожаловалась, что тот, прихватив с собой молодых актеров труппы «Шуйюнь», отправился на гору Цзиншань[100]. Чэн Фэнтай спросил недоуменно: – Рана еще не зажила, а он уже на гору Цзиншань собрался? Однако Шан Сижуй забирался на Цзиншань в сопровождении юных актеров не развлечения ради. Каждого этого ребенка – Чжоу Сянъюня, Ян Баоли, Сяо Юйлинь – он выбрал чуть ли не из тысячи, и вряд ли кто осмелится сказать, что за годы, проведенные ими в труппе «Шуйюнь», он не вложил в их обучение всю душу. Теперь же, когда слух практически отказал ему, учить юных актеров стало намного сложнее. К счастью, дети эти одарены от природы, усердия им тоже было не занимать, и они могли уже исполнить пьесу целиком по всем правилам, способны удерживать внимание зала. Оставалось только дождаться, когда Шан Сижуй пририсует зрачки к созданным ими драконам[101], и обучение их можно считать оконченным. С вершины горы Цзиншань весь Запретный город лежал как на ладони, глазурованная черепица его сверкала золотом в лучах солнца. После полученного ранения Шан Сижуй немного исхудал, спокойный и непоколебимый, он стоял на ветру и не только не казался жалким, но, напротив, благодаря прекрасным чертам лица и непринужденным манерам от его облика веяло невыразимым изяществом и отрешенностью. Подул ледяной порыв ветра, и Шан Сижуй указал на раскинувшийся у их ног Императорский город: – Обычно мы распеваемся у воды, но сегодня попробуем здесь, на горе. Давайте-ка! Ребятишки переглянулись, голоса их стыдливо разорвали тишину, им чудилось, будто их слышит весь Бэйпин. Подмостки эти были слишком высокими, сцена раскинулась чересчур широко, и даже Ян Баоли со своим дерзким нравом не смел распеваться в полный голос. Покончив с упражнениями, они и сами поняли, что выполнили их кое-как, и теперь робко поглядывали на Шан Сижуя. Тот сегодня выглядел так, точно прогуливался на природе, одну руку поддерживала повязка на шее, вторая была свободна, даже палку, которой можно было поколотить нерадивых учеников, он не взял, и дети немного успокоились. Шан Сижуй сказал: – Не останавливайтесь, продолжайте петь. Покажите, как вы обычно распеваетесь. Ребятишки приободрились, и их ясные голоса вновь понеслись над Императорским городом. Набрав в грудь воздуха, Шан Сижуй присоединился к пению учеников: – С тех пор как зародилось искусство пекинской оперы, наибольшим уважением пользовались актеры шэн, амплуа дань же пренебрегали. Актеры, исполнявшие женские роли, всегда оттеняли главных героев, следовали за ними, подобно слугам за правителем или женам за супругом; слугам надлежало склонить голову и поджать хвост, а супругам – слепо семенить за мужем. Все говорили, что таковы незыблемые устои цянь и кунь, что это закон неба и принцип земли. Однако Нин Циньянь, Нин Цзюлан, своим голосом вознес амплуа дань. От труппы «Наньфу» до театра Чжэнъицы – где он только не выступал – и всюду снискал славу. С тех пор актеры амплуа дань воспряли духом. Сколько прославленных лаошэнов приглашали Нин Цзюлана сыграть с ними. Что до моей труппы «Шуйюнь», здесь и вовсе творится невиданное: актеры амплуа дань у нас на главных ролях, вся труппа на них держится. Так какая разница: шэн ты или дань, мужчина или женщина? Кто прославился, тот объединил театральный мир и взошел на престол, кто владеет сердцами зрителей, тот и правитель в нашем ремесле. Дети стояли, обратившись к величественным императорским палатам, уши их полнились звуками оперы, однако каждое слово Шан Сижуя, на удивление, достигло их слуха, отчего голоса их обрели ясность и силу, а в груди разлилось приятное тепло. Шан Сижуй продолжал: – Народ презирает актеров, они говорят, что все на сцене – фальшивка. А я вот что отвечу: и за ее пределами частенько недостает людям правды. Слушая оперу, они пьянеют от впечатлений, при виде Цинь Сянлянь[102] рыдают в голос, бранят Чэнь Шимэя. Кто-то умирает от тоски по Ду Ли-нян, другой, увидев «Загробный суд», боится ночью выйти из дому. Разве отличают они правду от вымысла? На сцене вы все императоры, а они ваши подданные, прикажете слугам плакать, они тут же зарыдают; прикажете им смеяться, станут хохотать. Помимо императорской власти разве существует в Поднебесной ремесло, чья власть над людскими сердцами превосходит нашу? Дело актерское благороднейшее из благородных! Пойте же! Пойте громче! Не бойтесь, что вас услышат! Они будут молить вас, чтобы вы пожаловали им звучание своих голосов! Юные актеры никогда прежде не слышали от Шан Сижуя столь длинных пылких речей. Чем дольше они слушали, тем больше силы и громкости набирали их голоса, пока слова Шан Сижуя не растворились полностью в их многоголосье. Они чувствовали, как поднимается в животе горячая волна, как неудержимая мощь прорывается наружу из глоток, поражая их собственный слух и сердца. Молодые актеры не щадили легких, и крики их, подобно громовым раскатам, сотрясли весь Бэйпин. Чжоу Сянъюнь, Ян Баоли и прочие мальчишки сами не поняли, как их лица оказались залиты слезами, но утереть их никак не доходили руки. Стоявший под порывами ветра Шан Сижуй довольно улыбнулся и что было сил крикнул им всем: «Браво!» Шан Сижуй с молоденькими актерами вернулся только к вечеру, Шан Луншэн уже ждал его в труппе «Шуйюнь». Взор Шан Луншэна задержался на молодых актерах, следовавших за братом, он оглядел их внимательно с ног до головы. Он прекрасно знал этих детей – тщательно отобранные многообещающие таланты, именно на их плечи ляжет ответственность за труппу в тот день, когда Шан Сижуй уйдет со сцены. Все, чем им полагалось овладеть, они уже выучили: и в ариях, и в жестикуляции, и в искусстве наносить грим они были лучшими, иголочки не подпустить. К несчастью, им недоставало главного: на сцене выдержка их слабела, чувствовалось, что дух их подавлен. И если непосвященных их умения могли еще одурачить, по мнению Шан Луншэна, был у них один важный недостаток: слишком много они думали, недоставало им главного – непринужденности и напористости. Разумеется, Шан Сижуй тоже это видел и, более того, знал, как это исправить. Искушенный зритель, услышав первые три строчки, уже осознает глубину таланта актера, стоящего на сцене, но в присутствии умудренных опытом сослуживцев и рта не нужно раскрывать, им хватит одного взгляда, чтобы раскрыть твою подноготную. Шан Луншэн понятия не имел, к какому методу прибегнул Шан Сижуй, но буквально за одну ночь ученики его обратились драконами. Должно быть, за этим превращением стояла уникальная тайная техника, и, несмотря на то что они братья, Шан Луншэн не решился напрямую о ней выспрашивать. Он кивнул и, оглядев ребятишек, сказал Шан Сижую: – Идем со мной, второй господин Чэн срочно тебя ищет. Глава 23 Чэн Фэнтай сидел в конторе своей торговой фирмы, закинув ногу на ногу, покуривая сигарету и размышляя о чем-то своем, так посмотришь на него, и никаких признаков срочности не заметишь. Завидев братьев Шанов, он затушил сигарету и сказал: – Сперва поужинаем, а дела потом. На почетное место он усадил Шан Луншэна, сам же сел напротив Шан Сижуя. Склонив голову, Шан Сижуй пристально разглядывал Чэн Фэнтая, и тот почувствовал, что должен объясниться, отчего он нарушил данное несколько дней назад обещание: – Фэнъи заболела, при виде новых людей сразу заливается слезами, меня от себя не отпускает. Шан Сижуй, нашедший к чему придраться, подался вперед: – Ты что сказал? Повтори громче! Чэн Фэнтай глубоко вздохнул и, наклонившись вперед, крикнул ему прямо в ухо: – Фэнъи! Заболела! Шан Сижуй отпрянул: – Толстушка заболела? – Он с досадой стукнул кулаком по столу: – У меня толстушка была здоровой, а как ты ее украл, так она сразу же заболела! Твоя жена умеет вообще детей растить? Если не умеет, отдавайте обратно! Когда слух его был еще в порядке, плач Фэнъи раздражал его. Оглохнув, он обычно не замечал ребенка, дошло до того, что он и вовсе позабыл о присутствии младенца у себя дома. Однако сейчас, когда разговор зашел о воспитании детей, уверенности его можно было только позавидовать. Шан Луншэн смерил его суровым взглядом, Шан Сижуй мигом закрыл рот и сел ровно, больше не позволяя себе дерзостей. Склонив голову, он с жадностью набросился на еду и быстро расправился с двумя мисками риса. Чэн Фэнтай с Шан Луншэном открыли бутылку импортного вина и принялись распивать ее под смешки и разговоры, беседа их крутилась вокруг новостей из мира цзянху. Чэн Фэнтай скользнул взглядом по Шан Сижую, сидевшему склонив голову. Одна рука его висела на шее, другой же он со скуки выделывал под столом жесты из амплуа дань, когда большой и средний пальцы касаются друг друга, да еще бормотал что-то себе под нос. Сосредоточенность его можно было спутать с глуповатостью. Публика обожала Шан Сижуя за его ловкость и своеволие, за его утонченность и чистоту, один только Чэн Фэнтай любил его за этот бесхитростный вид, глаз от него не мог оторвать. Шан Луншэн тоже это заметил и, повернувшись, взглянул на брата, впрочем, ничего привлекательного в нем не разглядел, такой же дурачливый, как и в детстве, стоило оставить его без присмотра. Будь их отец жив, ух, наподдал бы ему. Тут в кабинет вошли двое, судя по всему, братья – один высокий, второй низенький. Цвет лица у высокого был мертвенно-бледный, на подбородке пробивалась реденькая бороденка, веяло от него холодностью и бессердечием, а за спиной у него висел большой холщовый мешок. Низенький, напротив, сиял улыбкой, щеки его разрумянились, на плечо он взгромоздил рулон толстого темно-серого войлока. Войдя в кабинет, гости приветствовали Чэн Фэнтая, тот кивнул им в ответ. Низенький отодвинул стул и свернул половину ковра, тем самым освободив пространство, после чего носком ноги стремительно раскатал войлок от одной стены к другой и плотно задернул все шторы в кабинете. Высокий водрузил мешок на разостланный войлок и пытливо уставился на Чэн Фэнтая. Чэн Фэнтай кивнул, и тогда высокий развязал мешок, продемонстрировав присутствующим его содержимое – окровавленного человека с кляпом во рту и связанными за спиной руками, дышал он так тяжело, словно вот-вот задохнется. Шан Сижуй совершенно не был готов к такому жуткому зрелищу, от испуга к нему даже вернулся слух, свист в ушах мало-помалу стих, и он услышал, как Чэн Фэнтай, указывая на человека в крови, говорит Шан Луншэну: – Подлец, стрелявший в Шан-лаобаня, людей в театре слишком много, побег его не увенчался успехом. Его держали в полицейском участке несколько дней, полиция хотела дать делу законный ход, ну а я потратился на него и внес залог. – Он повернулся к избитому человеку, из-за крови больше напоминавшему красную тыкву-горлянку. – Что интересного в законном разбирательстве, а? Верно я говорю? А то вдруг хозяин твой тебя вызволит, окажется тогда, что Шан-лаобань напрасно пострадал от выстрела! Двух братцев, высокого и низкого, Чэн Фэнтай перевез из Шанхая в Бэйпин лет десять назад и все это время тайно содержал. Они выполняли за Чэн Фэнтая всю работу, выходящую за рамки закона, вершили постыдные и грязные делишки. Без их участия его собственные подчиненные, ответственные за перевозку груза, давным-давно сдали бы его с потрохами, одними деньгами верность-то не купишь. Но поскольку Чэн Фэнтай частенько одалживал солдат у командующего Цао, да и в целом считался человеком дружелюбным, за десять с лишним лет случаи, когда братьев привлекали к делу, можно было пересчитать по пальцам обеих рук. И вот сегодня пришлось ему загнуть еще один палец – ради Шан Сижуя, на защиту которого братья вставали уже второй раз. Низенький поклонился братьям Шанам лишь из вежливости, однако перед Чэн Фэнтаем он вовсе не разгибался. – Второй господин, этот негодяй совсем не похож на того писаку, они из разного теста! Он не интеллигент! Побоев не боится! Несговорчивый и упрямый! Боюсь, если слишком хорошо о нем позаботимся, он так с жизнью расстанется, тогда все дело застопорится, правильно я говорю? Чэн Фэнтай сказал: – Вытащите тряпку у него изо рта. Высокий выдернул кляп, и избитого едва не вывернуло наизнанку. Он вскинул голову, и на окровавленном лице сверкнула пара глаз, с ненавистью он посмотрел на Чэн Фэнтая, затем медленно перевел взгляд на Шан Сижуя и его рану, и на сей раз в его взоре помимо злобы читалась еще и насмешка. От ярости Чэн Фэнтай не мог вымолвить и слова, схватив трость, прислоненную к обеденному столу, он со всего размаха ударил пленника по лицу. Набалдашник трости был из золота, и, словно отозвавшись на этот свирепый удар, у человека изо рта вылетели два зуба, из уголков губ закапала на войлок кровь, тут же впитавшись без следа. Низенький поспешил нагнуться за покатившимися в сторону зубами, достал носовой платок, завернул их и припрятал в карман брюк, а затем рукавом принялся оттирать следы крови с пола. Досадливо цокнув языком, он рассмеялся: – Второй господин, не стоит руки-то марать! Позовите лучше нас, братцев, а мы и разберемся. Чэн Фэнтай сжал трость, словно намеревался ударить еще разок. Только лично поучаствовав в этом деле, он мог утолить свою ненависть. Но тут Шан Сижуй бесстрашно вышел вперед и перехватил трость со словами: – Дай мне спросить у него кое-что. Чэн Фэнтай ослабил хватку, и Шан Сижуй с тростью в руках подошел к расстеленному на полу войлоку. Опустив голову, он разглядел на поверхности въевшиеся со временем темные пятна – это была кровь. Ткнув тростью в лоб избитому, он заставил его поднять голову и спросил: – Кто поручил тебе меня убить? Человек ответил: – Обойдусь без чьих-то поручений! Все, кто спелся с японцами, заслуживают смерти. Шан Сижуй ответил на это: – Меня оклеветали, ты не за тем пришел. Человек яростно на него уставился, взгляды их схлестнулись, но в конце концов, не выдержав ясного, непоколебимого взора Шан Сижуя, он отвел глаза: – Сударь Шан прославился во всех девяти областях Китая, пусть я и выстрелил по ошибке, это откроет глаза всем изменникам родины! Каждое слово он точно выплевывал, и прозвучала его речь так, будто он величайший борец за справедливость. Шан Сижуй не нашелся даже что на это ответить, одним тычком трости он повалил нахала на пол, туда же бросил и саму трость. Охваченный неудержимой яростью, Чэн Фэнтай решил уже, что этому человеку не жить, и приказал братьям: – Сперва отрежьте ему орудие преступления, потом отнесите в подвал и допросите хорошенько, ну а когда ответит на все вопросы, выпроводите его куда подальше. Высокий с низеньким прекрасно поняли значение слов «хорошенько допросить» и «выпроводить куда подальше», они вновь запихнули преступника в холщовый мешок и взвалили на плечо, затем свернули войлочную ткань обратно в рулон и вернули на место ковер со стулом – все это они проделали на редкость слаженно и проворно, с каким-то удивительным, даже нелепым чувством ритма. Низенький поклонился, принимая поручение, взял трость, протер ее под мышкой и поставил обратно к краю стола, взгляд его при этом не отрывался от стоявшей на столе бутылки импортного вина. Чэн Фэнтай вскинул подбородок, и низкорослый, рассыпаясь в благодарностях, тотчас прихватил бутылку. Шан Луншэн сразу определил, чем занимаются эти двое, а вдобавок разгадал жестокий замысел Чэн Фэнтая. Дождавшись, пока братья уйдут, он тоже поспешил распрощаться и вернуться к себе. Чэн Фэнтай вызвался его проводить, и Шан Луншэн сказал по дороге: – Второй господин Чэн так сильно переживает за Сань-эра, это настоящее благословение для него. Чэн Фэнтай понял, что Шан Луншэн имел в виду кое-что еще, но слушать дальше не пожелал, лишь улыбнулся: – Того человека, из-за которого Шан-лаобань лишился слуха, тоже следовало наказать. Именно из-за мягкосердечия его сперва побили, а потом и вовсе пустили в него пулю. В этот раз Шан-лаобаню посчастливилось избежать беды, но если подобное повторится… Чэн Фэнтай не решился произнести вслух самое худшее. Шан Луншэн помолчал, затем сказал: – И все же Сань-эр не так серьезно пострадал, это, считай, покушение. Не слишком ли лишать человека жизни за попытку убийства? Второй господин Чэн, подумайте о скрытой добродетели Сань-эра, поберегите его карму. Чэн Фэнтай только отмахнулся: – Пусть старший брат не волнуется, я меру знаю. Поняв, что уговоры бессмысленны, Шан Луншэн тяжело вздохнул и ушел. Чэн Фэнтай не стал возвращаться сегодня домой, он хотел посмотреть, как неудачливого убийцу настигает воздаяние. Да, раньше он был совершенно другим, долгое время Чэн Фэнтай жил как знатный молодой господин, и вдруг его забросило в мир цзянху, к которому он не только не был привычен, но и питал отвращение, как и ко всем кровавым делам. Всякий раз, когда жизнь вынуждала его идти на крайние меры, против своего желания он делал что должно, но душа его страдала безмерно от этой грязи. Но на сей раз он был полон решимости покончить с этим. Хотя на руки Чэн Фэнтая и не попало капель крови, он намыливал их снова и снова, а вода из-под крана громко журчала. Стоя в дверном проеме, Шан Сижуй наблюдал за ним, не в силах избавиться от чувства, что сегодня второй господин кажется каким-то чужим. Они с Чэн Фэнтаем были полными противоположностями: обычно Шан Сижуй сыпал угрозами и кричал о жестокой расправе, но, когда доходило до дела, его охватывала робость, он не решался взваливать на себя грех убийства. Не поднимая головы, Чэн Фэнтай сказал: – Не отговаривай, хорошо? Я знаю меру в делах. Причина всех бед – жалкая книжонка того писаки. Вот чье преступление огромно, разве нет? Все началось с нее, я зубами скрежетал от злости, но даже пальцем его не тронул. В этот раз будет по-другому, он переступил черту, и отпустить его – значит вручить твою жизнь на блюдечке! Шан Сижуй сказал: – И как я раньше не замечал, что руки у тебя такие черные, а храбрость твоя столь огромна? Теперь я понял, что любишь ты вредить исподтишка. Услышав это, Чэн Фэнтай закрыл кран, уперся руками в край раковины и с ожесточенностью в голосе произнес: – А ради кого я замарал свои руки, ради кого озлобился? Будь я как ты, только и мог бы, что изводить домашних! Разве ты не владеешь посохом семьи Шан? Почему же не использовал эту технику на нем? Шан Сижуй склонил голову. – Я никогда никого не убивал и убивать не хочу. Чэн Фэнтай ответил на это: – Убьешь не ты, а я. Шан Сижуй помолчал немного, затем вскинул голову: – Скажи мне, правда ли моя смерть напугает всех предателей Китая? Чэн Фэнтай проговорил необычайно серьезно: – Не слушай этот бред! Все изменники без стыда и сожалений. Ты же всего лишь актер, и пусть слава твоя гремит, разве твоя смерть их припугнет? Сколько у них при себе охраны? Более того, однажды правда раскроется, все узнают, что с японцами тебя ничего не связывало, и тогда истинные предатели по всему Китаю будут говорить, что их оклеветали, подобное лишь всколыхнет общественность. Каждый из них сможет сослаться на тебя, мол, имелись у него обстоятельства, о которых никому и не расскажешь, возвели на него напраслину. Твоя нечаянная смерть создаст лишь еще больше проблем! После его слов Шан Сижуй призадумался, а Чэн Фэнтай продолжил: – Сейчас весь город наводнен японскими офицерами, разве они не больше твоего заслуживают смерти? А даже если не мыслить столь широко, я поставляю Сакате оружие, разве мое предательство не больнее ранит родину? Почему же не решаются прийти за мной? Да потому, что этот простой наемник только и горазд, что обижать слабых, а еще воображает себя героем! – Слово за слово, и вот Чэн Фэнтай настолько уже распалился, что еще чуть-чуть – и взорвется. – В общем, толку сохранять ему жизнь, только больше путаницы привнесет. А ты не думай об этом, иди спать! Шан Сижуй согласно угукнул и больше ничего говорить не стал. В два часа ночи Чэн Фэнтай спал крепким сном. Сонный Шан Сижуй сел в кровати, широко зевнул, потер глаза и потянулся, затем оправил одежду. Достав из шкафа бутылку импортного вина, он спустился по лестнице в подвал. Низенький брат с багровым от выпивки лицом дремал, прислонившись к стене, в руках он держал пустую бутылку из-под вина; долговязый жестоко избивал убийцу дубинкой, спрашивая его через каждые десять ударов: – Кто поручил тебе убийство? Ответа не было, и избиение продолжалось. У них имелись свои способы продлить агонию жертвы. Раз уж они пообещали второму господину Чэну, что тот сможет поглядеть на несчастного на рассвете, до утра он и промучается, ну а если испустит последний вздох хоть минутой раньше или позже, не зваться им мастерами своего дела. Завидев гостя, низенький отложил бутылку и, любезно поклонившись, спросил: – Шан-лаобань, вы здесь какими судьбами? Тут такая грязь! А где второй господин? Шан Сижуй вручил ему новую бутылку с вином и сказал: – Я хочу кое-что ему сказать, – и застегнул воротник, ему все казалось, что холодный ветер дует прямо в шею. Лицо преступника опухло от ударов, его подвесили за руки высоко-высоко под потолком, а указательный палец правой руки отрубили у самой костяшки. Внизу же братья расстелили тот самый войлок, на который стекала кровь. Он едва касался пола кончиками пальцев, по телу несчастного то и дело пробегали болезненные судороги, а с губ срывались бессвязные мольбы о глотке воды. Шан Сижуй нахмурился: – Он еще в сознании? – И, отобрав только-только распечатанную бутылку с вином, сказал: – Дайте ему глоток. Низкорослый тяжело вздохнул, испустил смешок и поспешил вернуть бутылку. – Если сейчас дадите ему вина, он прямиком на тот свет и отправится! Тут они с высоким многозначительно переглянулись, и долговязый нажал на какую-то точку на теле несчастного, приведя его в чувство. Низенький сделал приглашающий жест рукой и улыбнулся: – Прошу вас! Морщась от запаха железа, не смея лишний раз взглянуть на пленника из страха, что его вырвет при виде крови, Шан Сижуй обратился к нему, шагая по подвалу из стороны в сторону: – Все, что ты говорил, совершеннейший бред! – И затем он слово в слово повторил речь Чэн Фэнтая, причем так выразительно и плавно, точно театральный монолог зачитал, двух братьев аж за душу взяло. Ну а в конце добавил от себя: – Ты не определил даже, изменник ли я родины, а уже собрался бороться против всех предателей Китая! Ты хоть знаешь, как это называется?! В своей комнате не подмел, зато готов навести порядок в Поднебесной! По-настоящему образованных людей в подвале не было, а потому братья беспрестанно кивали, находя слова Шан Сижуя необычайно справедливыми и еще сильнее утверждаясь в мысли, что преступник этот – жалкое ничтожество. Закончив публичное выступление и дав волю переполнявшей его ярости, Шан Сижуй бросил стремительный взгляд на окровавленного человека, и этого хватило, чтобы с новой силой накатила тошнота. Он сказал: – Он все понял, а теперь выпроводите его! Низенький ответил на это: – Второй господин сказал отпустить его, только когда выясним, кто за этим стоит! Эти выращенные в подполье псы, обученные бросаться на людей, слушались только хозяина. Шан Сижуй задумался и громко спросил: – Ты, говори! Кто тебя подослал? Набравшись храбрости, он шагнул вперед и подставил ухо к губам несчастного, однако тут же отпрянул, испугавшись, что тот его укусит. – Хорошо же, я выяснил, кто это. Братья переглянулись, и высокий достал бечевку, намереваясь сию же секунду затянуть ее на шее пленника. Шан Сижуй остановил его криком: – Ты что творишь?! Низенький ответил недоуменно: – А разве не следует его выпроводить? Шан Сижуй вытаращил глаза: – Выпроводить – значит проводить! За ворота выставить! Вы человеческую речь вообще понимаете?! Думаете, я не знаю, что имел в виду второй господин? Низенький сообразил, что Шан Сижуй передает им фальшивый высочайший указ, потер кончик носа и хохотнул, на лице его промелькнуло нечто сумрачное. Оттого, что зловещее выражение совершенно не сочеталось с его привычной улыбочкой, выглядел он особенно пугающе, и Шан Сижуй подумал, что эти двое похожи на оперных белого и черного духов, забирающих души в царство мертвых. Низенький проговорил: – Шан-лаобань осложняет нам жизнь, как же уладить возникшее недоразумение? Уличный опыт подсказывал Шан Сижую, что уговаривать этих двоих – только время терять, придется брать наглостью. – Я немного владею боевыми искусствами, если мы с вами начнем драку, как вы объяснитесь со вторым господином на рассвете? Низенький глубоко призадумался, лицо его вдруг исказила гримаса, и тут высокий набросился на Шан Сижуя из-за спины, попытавшись скрутить. Тот ловко вывернулся и вдобавок зарядил высокому локтем в лицо. Никто никого не ранил, зато братья лично убедились в мастерстве Шан Сижуя. Зловещая тень вмиг исчезла с лица низенького, и он расхохотался: – Мы с младшим братцем слушали выступление Шан-лаобаня в театре, это была «Застава Нихунгуань»! Теперь я убедился, что на сцене вы не притворялись, будто владеете боевыми искусствами! Взмахом руки он приказал высокому отпустить пленника. В этот раз холщовый мешок им не понадобился, его выволокли прямо на плечах. Низенький в спешке вытащил платок и перевязал несчастному руку, приговаривая: – Под ноги смотри! Не заляпай кровью пол! Впрочем, Шан Сижуй не очень-то братьям доверял и проводил их до ворот. Высокий вышвырнул незадачливого убийцу на улицу, а Шан Сижуй напутствовал его следующими словами: – Быстро катись отсюда! Еще раз тебя увижу – точно убью! Человек с трудом поднялся, нетвердой походкой прошел пару шагов, затем оглянулся на Шан Сижуя и в самом деле исчез в темноте. – Хорошо, что ночь на дворе, среди бела дня он своим видом до смерти бы прохожих напугал, – льстиво усмехнулся низенький. – Шан-лаобань, когда второй господин проснется и спросит с нас, вы уж защитите меня и брата. Шан Сижуй кивнул: – Всю ответственность беру на себя! Когда Шан Сижуй наконец проснулся, Чэн Фэнтай уже завтракал в столовой, с каменным лицом листая газету и попивая кофе. Высокий и низенький переминались с ноги на ногу в стороне, донельзя смущенные, а рядом с ними стоял рулон того самого злополучного войлока, так взглянешь, и покажется, будто три человека выстроились в ряд по росту. Оценив сложившуюся обстановку, верный своему слову Шан Сижуй громко крикнул: – Это я его отпустил! Спрашивай с меня! Чэн Фэнтай холодно усмехнулся: – О! Явился бодхисаттва во плоти! Шан Сижуй гордо вскинул голову, уселся за стол и принялся за еду. – Ты поменьше ехидничай! Чэн Фэнтай с шелестом встряхнул газетой и сердито стукнул чашкой по столу, так что половина кофе из нее расплескалась на скатерть: – Ты вообще осознаешь разницу между добром и злом? Откусив булочку, Шан Сижуй ответил: – Этот парень расплатился за свое преступление, хватит с него. Низенький угодливо подал носовой платок с завернутым в него отрезанным пальцем и двумя зубами. Чэн Фэнтай поморщился и откинулся на спинку стула, чуть ли не заскрипев зубами: – Убери! Шан Сижуй перестал жевать. – Я не хочу, чтобы ты отнимал чью-то жизнь. – И снова принялся за еду. – Так или иначе, я знаю, кто его подослал. Чэн Фэнтай бросил на него быстрый взгляд: – И я это знаю. Услышав это, низенький обомлел: эти двое что, над людьми издеваются? Они же напрасно ночь не спали! Опустив голову, Шан Сижуй продолжил есть, а Чэн Фэнтай долго молчал, когда же наконец успокоился, взял и отпустил высокого с низеньким, ничего им не сказав. После этого Чэн Фэнтай потратил уйму денег, задействовал немыслимое количество связей, чтобы добраться до Лю Ханьюня. Шан Сижуй пользовался большим уважением, так что нашлись и те, кто пожелал выступить миротворцем. Нин Цзюлан, находившийся за границей, был потрясен известием и сделал звонок наставнику Цзиню издалека, убедив того в необходимости примирения. Лю Ханьюнь с Шан Сижуем все равно что отец с сыном, какая между ними может быть вражда? Все случилось лишь оттого, что Лю Ханьюнь дорожил своим добрым именем и не желал, чтобы дурная слава Шан Сижуя легла на его плечи тяжким бременем. Теперь же выстрел прозвучал, имя осталось при нем, и все в обществе знали, что он, член комитета Лю, не потерпит малейшей несправедливости, ради общего блага поступится даже родственными отношениями. Цели своей он достигнул, ну а жив Шан Сижуй или мертв, было совершенно неважно. За всеми этими хлопотами Чэн Фэнтай и не заметил, как наступил май, Цао Гуйсю из раза в раз напоминал ему об обещанных книгах и адъютанте, однако Чэн Фэнтай никак не мог расстаться с Шан Сижуем и собрался было приставить к нему двух братьев, чтобы те втайне за ним присматривали. Разумеется, Шан Сижуй наотрез отказался, даже после стольких ранений и травм он не прекращал расхваливать себя как видного мастера боевых искусств! Помимо забот о Шан Сижуе Чэн Фэнтая тяготили мысли о Чача-эр. С того вечера, как они поссорились, она вела себя с ним особенно холодно, сыпала колкостями. Чача-эр всегда была девочкой отстраненной и одинокой, она так сильно ненавидела Чэн Мэйсинь, что долгое время могла с ней не разговаривать, теперь же, судя по всему, ненависть ее обратилась на Чэн Фэнтая. На душе у него было тяжело, но что он мог поделать? Оттого, что полагался он лишь на командующего Цао, порвать все связи с Сакатой было невозможно, так что, как ни посмотри, а прояпонские настроения семьи Чэн стали уже очевидным фактом. Когда разговор заходил о Чача-эр, вторая госпожа не только не утешала Чэн Фэнтая, но и ставила ему в укор, что он отпустил ее учиться. Она полагала, будто в школе та попала под дурное влияние иностранцев, самомнение ее раздулось, она стала много о себе воображать. Вторая госпожа сама презирала Чэн Фэнтая за связи с японцами, сколько раз она смеялась над ним за его спиной, и не счесть. Она называла его размазней, безвольным человеком, но ведь это, в конце концов, мужские дела! Что женщины и дети понимают в делах мужчин? Даже хозяйка дома не вмешивалась, так с какой стати незамужняя девица будет запрещать брату то и разрешать это, говорить, что правильно, а что нет? Сама эта ситуация неправильная! И вот потому за Чача-эр смотрели особенно строго, кроме домашних учителей и дочери Лао Гэ, никого к ней не пускали: ни одноклассниц, ни уж тем более людей со стороны. Спустя месяц строгого надзора Чача-эр так и не обрела прежнюю скромность и добродетельность, присущие барышням из внутренних покоев, а напротив, стала еще более раздражительной и странной. В то утро, когда Чэн Фэнтай вновь покидал дом, все, от мала до велика, вышли его проводить, кроме Чача-эр. Чэн Фэнтай вздохнул про себя, развернулся и собрался уже уходить, как вдруг увидел в утренней дымке силуэт сестры. Она стояла у главных ворот, преграждая ему путь, и глядела, казалось, прямо ему в душу. Худенькая и невысокая, в сине-зеленом шелковом платье, она стояла, сцепив руки за спиной, словно и хотела заговорить, но не хватало духу. Увидев Чача-эр в таком настроении, домочадцы решили, что она не хочет отпускать брата из дома, брату с сестрой необходимо поговорить наедине, в личной беседе они все прояснят. Вся семья нарочно отошла подальше. Сердце Чэн Фэнтая обожгло радостью, он шагнул вперед с улыбкой: – Ты так рано встала, чтобы проводить старшего брата? Чача-эр спросила: – Куда второй брат едет на этот раз? Чэн Фэнтай не стал скрывать: – Я еду повидать старшего сына твоего зятя, помнишь его? Он еще носит военную форму и сапоги. Хочешь какую-нибудь безделушку? Старший брат привезет тебе. Чача-эр ответила: – Брат, ты снова меня обманываешь. – И затем добавила: – Ты ведь везешь японцам груз? Будь это его родная дочь, Чэн Фэнтай обнял бы ее и отправил к второй госпоже разбираться, стал бы он так много болтать и проявлять терпение? Но Чача-эр не была его ребенком, вместе они хлебнули немало горестей в жизни, и Чэн Фэнтай считал ее частичкой своего сердца. Он подавил охватившее его раздражение и сказал все тем же мягким тоном: – Ну разумеется, нет. Любой груз я доставляю незаметно, стал бы я устраивать такую показуху? А лучше я покажу тебе, что у меня в ящиках, это все книги для старшего молодого господина Цао. Он и в самом деле собрался было открыть ящик, чтобы Чача-эр взглянула, но она даже глаз не опустила. – Не надо. Я не верю. Чэн Фэнтай замер, сделал глубокий вдох, и улыбка сползла с его лица: – Подожди моего возвращения, я все расскажу тебе в подробностях. Через четыре, нет, три дня. За месяц с лишним Чэн Фэнтай так и не удосужился дать ей вразумительных объяснений, и в его обещание насчет трех дней Чача-эр уж тем более не поверила. Впрочем, Чэн Фэнтаю было безразлично, верит она ему или нет, подняв с земли чемодан, он прошел мимо и направился к воротам. Чача-эр глядела в спину брата широко распахнутыми глазами, в которых стояли слезы, в одно мгновение они покатились по ее щекам, задыхаясь, она едва выговорила: – Брат! Я не могу смотреть, как ты совершаешь преступление! У Чэн Фэнтая тоже покраснели глаза. – Со временем ты поймешь, преступление я совершил или нет. Чача-эр отчаянно закричала у него за спиной, с какой-то исступленной безысходностью назвала его старшим братом. Стиснув зубы, Чэн Фэнтай отошел всего на несколько шагов, как вдруг услышал позади рыдания и испуганные крики второй госпожи, четвертой наложницы и прочих женщин. Он резко обернулся – в руках Чача-эр держала карманный револьвер, направленный на него. Чэн Фэнтай узнал это миниатюрное оружие с резной ручкой из слоновой кости, точно такой же был и у Шан Сижуя, он сам учил их стрельбе из этих револьверов. Чача-эр рыдала: – Брат! Раскайся! Предатели добром не кончают! Мы непременно победим, они долго не продержатся! Вернись! Чэн Фэнтай гневно бросил: – Уведите ее! Не хочу больше слушать этот вздор! Но Чача-эр назло ему не умолкала: – Наша национально-революционная армия воюет с японцами, коммунисты тоже сражаются против них! Им не выстоять против всего Китая! Брат, поверь мне! Не уезжай! Вторая госпожа с наложницей бросились к Чача-эр, чтобы увести силой, Чэн Фэнтай не в состоянии был на нее смотреть, и только он повернулся, как за его спиной раздался выстрел. Вторая госпожа истошно завизжала, содрогнулась всем телом и едва не лишилась чувств, но четвертая наложница подхватила ее. Громко заголосили от страха дети, вокруг воцарился хаос, охрана за считаные секунды окружила Чэн Фэнтая, и кто-то из стражников успел выбить револьвер из рук Чача-эр. Куда попала пуля, никто так и не понял, но выстрел этот оглушил всех во дворе. Чэн Фэнтай медленно поставил чемодан на землю и проговорил: – Верните ей револьвер. Охранники замерли на месте. Чэн Фэнтай крикнул во весь голос: – Верните ей револьвер! Охранники не решились отдать револьвер, да и Чача-эр не осмелилась бы его взять. Тот выстрел хоть и не ранил Чэн Фэнтая, но ее собственное сердце разбил вдребезги, ни капли храбрости в ней не осталось. Заливаясь слезами, вторая госпожа обняла Чача-эр: – Третья сестра! Третья сестра! Как ты можешь так со своим братом! Какая вражда может быть между вами, родными братом и сестрой, чтобы ты схватилась за револьвер? Девушку окружила толпа, ее силой увели в дом, и за собой она оставила лишь пронзительные крики, ножом расковырявшие сердце Чэн Фэнтая. Глава 24 После столь душераздирающей сцены, произошедшей утром, Чэн Фэнтай особенно нуждался во встрече с Шан Сижуем для успокоения души. На самом деле Шан Сижуй совершенно не владел искусством утешения, однако Чэн Фэнтаю достаточно было увидеть его да поговорить. Время было еще раннее, но оказалось, что Шан Сижуй уже ушел в театр, как сообщила мамушка Чжао, его вызвал телефонным звонком кто-то из труппы. Испугавшись, как бы не случилась беда, Чэн Фэнтай тут же приказал Лао Гэ ехать в труппу «Шуйюнь». Главный вход в театр еще не открыли, а у черного на страже стояли Дашэн и несколько молодых актеров. Увидев Чэн Фэнтая, они замялись, точно совесть их была нечиста, и попытались преградить ему путь, однако сегодня Чэн Фэнтай был не в том расположении духа, чтобы терпеть их выходки. Без лишних слов растолкав их, он зашел. В гримерке с обидой на лице и полными слез глазами перед Шан Сижуем стоял Сюэ Чжичэн. Сам же Шан Сижуй сидел спиной к двери, весь такой невозмутимый, с прекрасными манерами, словно классный руководитель, читающий нотации ученику. Должно быть, сегодня слух его вновь ухудшился, раз он не услышал, как вошел Чэн Фэнтай. Сюэ Чжичэн мельком взглянул на Чэн Фэнтая, отвернулся и вытер слезы, но и этого жеста Шан Сижуй не заметил. Все его внимание было обращено к нефритовой шпильке с бабочкой, мягким тоном он выговаривал: – Я не виню тебя, что ж поделать, если твое происхождение само по себе заслуживает жалости. Да и так называемый старший брат слишком уж грубо с тобой обошелся. Мы здесь считаем так: отцовский род должен беречь своих отпрысков. Где это видано, чтобы младшего брата оплеухами гнали на войну, на верную смерть? К тому же сызмальства тебя взял на воспитание дядя по материнской линии, ты уже не можешь считаться частью главной ветви рода. Семья Кудзё принадлежала к могущественной японской аристократии, именно они призывали к войне с Китаем и всячески ее поддерживали. После начала военных действий все мужчины рода от мала до велика проявили безрассудную смелость. Вот только Сюэ Чжичэн не был готов умереть за родину. Стоило Кудзё одной ногой ступить на фронт, как он мигом сбежал в Жэхэ, в представительство японских переселенцев, где и перебивался кое-как. После Нового года Кудзё приостановил военные действия и послал за Сюэ Чжичэном своих людей. Те, наградив его тяжелыми пощечинами, под конвоем препроводили Сюэ Чжичэна в Бэйпин, в часть Сакаты, где объявили его дезертиром. Ну а если подобное повторится вновь, его ждет расстрел. Шан Сижуй помолчал, а затем с удвоенным рвением продолжил сталкивать Сюэ Чжичэна и его семью лбами: – И еще, говоря по правде, занимаетесь вы вовсе не славной защитой родины, сколько вас погибнет в этой войне, все будет считаться воздаянием по делам. Ты же вырос на европейском хлебе, к чему тебе расплачиваться за грехи японцев? Милость воспитавшего дороже родной крови, подумай об этом на досуге. Сюэ Чжичэн покачал головой: – Не «вы», среди них нет меня, я не могу воевать! – Он сделал два шага, рухнул на стул и, схватившись за голову и задыхаясь от слез, выдавил: – Дядя, узнав о том, что я связался с японским фашистами, так разочаровался во мне, что намеревается разорвать все отношения. Тетя слегла от переживаний, я хочу вернуться во Францию, навестить ее. Шан Сижуй смотрел сквозь него. – Не надо больше слов, я правда ничего не слышу. Все, что я хотел сказать, уже сказал, а ты возвращайся! Вот что еще послушай: не так давно ты тайком пришел на спектакль, рыдал в зале чуть ли не в голос. У детей глаз зоркий, они это увидели и сказали мне, а я сразу признал Сюэ Чжичэна. Тебе стыдно смотреть мне в глаза, ну а я не видел смысла тебя приветствовать. Мы не то чтобы крепко дружили, так что впредь нам не стоит видеться. Задыхаясь от рыданий, Сюэ Чжичэн крепко схватил руку Шан Сижуя и прижал ее ко лбу: – Шан, нижайше прошу прощения! Одно лишь мое существование – причина всех случившихся с тобой бед! Ты – негаснущее божество китайского театра, взошедшая на востоке звезда, я жизнь отдал бы за то, чтобы к тебе вернулся слух! Наблюдая за происходящим, Чэн Фэнтай весь покрылся мурашками, этот негодяй как будто реплики из драматического спектакля зачитывает. Какое счастье, что Шан Сижуй его не слышит! Распаленный собственной речью, Сюэ Чжичэн вдруг исступленно прижал к губам пальцы Шан Сижуя – разумеется, в этом жесте не было и намека на непристойность, всего лишь проявление европейских манер. Когда Шан Сижуй был в гриме, заморские черти нередко принимали его за девицу и бросались целовать руки, всякий раз он ужасно пугался и закипал от ярости под тяжестью позора, вот и сейчас с возгласом досады он вскочил и принялся ожесточенно вытирать пальцы о халат, пытаясь избавиться от ощущения чужих губ на коже. Он возмущенно крикнул: – Соблюдай приличия в моем присутствии! Запретил тебе говорить, так ты давай кусаться? Чэн Фэнтай больше не мог на это смотреть. Шагнув вперед, он схватил Сюэ Чжичэна за воротник, оттащил его от Шан Сижуя, еще и шпильку с бабочкой сунул за пазуху, резко крикнув: – Вон! Прижав шпильку к груди, Сюэ Чжичэн с красными от слез глазами и носом в недоумении уставился на Шан Сижуя. У Чэн Фэнтая не было никакого желания попусту с ним болтать, и он громко крикнул за дверь: – Эй вы, нахлебники! В такое время позволяете еще хозяину разговаривать с японцами?! Тут же вошли Дашэн и юные актеры и пинками и тычками принялись выпроваживать Сюэ Чжичэна. Подслушав большую часть их разговора, Ян Баоли уже понял, что Сюэ Чжичэн за человек, и не преминул поиздеваться над японцем: – Уважаемый господин, уходите скорее! Я давно уже в труппе «Шуйюнь», но вашего драгоценного лица до сих пор здесь не видал. Мы тут спокойно исполняли оперу, все было прекрасно, так почему же, стоило вам показаться, как на хозяина нашего обрушились сплошные несчастья? Вы своими руками бьете миски с рисом для сотни голодных ртов! Я на вашем месте постыдился бы приходить сюда и заливаться слезами, а пошел бы домой, завернулся в одеяло и рыдал под ним! – С этими словами Ян Баоли изобразил, будто прогоняет пса. – Идите же, идите! И больше не показывайтесь! Дважды вы возвращались и отняли у хозяина слух, в следующий раз вам и жизни будет мало! Никогда прежде Сюэ Чжичэн не подвергался подобным насмешкам, вспыхнув алым от осознания своего позора, он ушел, спотыкаясь на каждом шагу, сжимая в руках шпильку с бабочкой. Наливая Чэн Фэнтаю чаю, Дашэн объяснялся, расплывшись в подобострастной улыбочке: – С самого утра этот негодяй околачивается у дверей, а выл-то как – точно покойника оплакивал! Уходить наотрез отказался, что ни скажи ему, не слышит! Никого смышленого не нашлось, вот и позвали хозяина разобраться. А слух-то у него никуда не годится, взял трубку и не спросил даже, кому он понадобился, вот и пришел… Чэн Фэнтай к чаю не притронулся, с хмурым видом взглянул на часы и сказал: – Несколько дней меня не будет в городе, присматривайте как следует за Шан-лаобанем! – Он указал на двери. – Чтобы впредь такого не случилось! И не только японцев не пускать, но и всем этим сомнительным бэйлэ за кулисами делать нечего. А то у вас за сценой еще большая неразбериха творится, чем на базаре. Заискивающе поклонившись, Дашэн признал его правоту: – Если кто еще заявится, я его дубинкой огрею! Из-за суматохи, учиненной Сюэ Чжичэном, у Чэн Фэнтая не осталось времени поговорить с Шан Сижуем по душам, он громко крикнул: – Я ухожу! Вернусь через пару дней! По губам Чэн Фэнтая Шан Сижуй понял, что тот сказал, и, кивая, ответил с улыбкой: – Возвращайся поскорее, как вернешься, исполню для тебя Сяо Фэнсянь! Затем он с сосредоточенным видом принялся растирать краски для грима. Глядя ему в спину, Чэн Фэнтай приподнял уголки губ в улыбке. Дашэн и остальные заметили, что Чэн Фэнтай пришел хмурым, а уходит с умиротворенным выражением лица, и решили подшутить: – Глядите-ка! Хорошее же лекарство дал ему наш хозяин! Чэн Фэнтай видел, как сильно вырос Шан Сижуй за последние годы. Молодежь в этом возрасте с каждым годом все больше становится похожа на настоящих людей, а Шан Сижуй к тому же вращался в светском обществе, много чего повидал в жизни, успел набраться опыта и развивался семимильными шагами. Раньше, когда старик Цзян отчитал его при всех, Шан Сижуй места себе не находил от беспокойства, дошло до того, что он даже уехал в чужие края развеяться. Теперь же, встретившись с бедой, бежать от которой было некуда, которая и не сравнится с прежней потерей лица, он поплакал, побушевал, пал духом, но прошло время – и Шан Сижуй постепенно примирился с глухотой. Да не просто примирился, а не погрузился в уныние. Когда слух изменял ему, он учил молодых актеров постановке оперы, приводил в порядок украшения для головы и краски, причем все это дарило ему радость. Он был точно рыба, что оживала лишь в водах оперы. На перекрестке Чэн Фэнтай встретился с двумя работниками и Лаюэ Хуном, после чего они вместе выехали из города. Лаюэ Хун надел короткую куртку и штаны, пришел он с пустыми руками, а волосы специально сбрил налысо, отчего стал выглядеть намного жизнерадостнее, чем на сцене. Усевшись в машину, Чэн Фэнтай спросил его: – Никаких личных вещей не взял? Лаюэ Хун ужасно смутился: – Мне ничего и не нужно, все равно в лагере выдадут одежду на весь год. Чэн Фэнтай кивнул. – А деньги откуда взял, чтобы выплатить неустойку по контракту? Лаюэ Хун ответил тихо: – Одолжил у шицзе. При одном упоминании, что Лаюэ Хун покидает сцену, Шан Сижуй впадал в ярость, а так как Лаюэ Хун был не единственным кандидатом в адъютанты Цао Гуйсю, Чэн Фэнтай уже не хотел навлекать на себя неприятности и наблюдал со стороны за тем, как Лаюэ Хун самостоятельно ищет выход. Сегодня же, увидев, сколь бедственно его положение, Чэн Фэнтай хотел было дать ему немного денег из своих сбережений, но, получив такой ответ, с немалым удивлением взглянул на этого ребенка. Сколько бы денег ни водилось у Сюэ Цяньшаня, его десятой наложнице доставались крохи, а неустойка в труппе «Шуйюнь» была немаленькой. Вот и получается, что не только все сбережения Эръюэ Хун он опустошил, но и наверняка взял ссуду в ломбарде да заложил все свои вещи, чтобы кое-как наскрести нужную сумму. Пусть он и предан своей шицзе всей душой, это не помешало ему в решающий момент пройти по ее голове, вот уж и правда безжалостный человек. Ехали они полдня, у Чэн Фэнтая имелся дорожный пропуск Сакаты, и потому они двигались по главной дороге не торопясь. Увидев деревню, они решили остановиться, чтобы попить воды, поесть да передохнуть немного. Один из работников сказал: – Второй господин, лучше подождите здесь, я сперва осмотрюсь. Вернулся он быстро, с одеревеневшим лицом. – В деревне никого, едем дальше. Так они проехали три или четыре деревни, и ни в одной из них нельзя было остановиться. Лаюэ Хун не понимал, что здесь произошло, отчего людей нигде нет. А даже если и нет, почему бы просто не одолжить печку да вскипятить воды? С наступлением сумерек впереди показалась еще одна деревня с низкими стенами домов, едва заметно серели крыши. Чэн Фэнтай сказал: – Остановите, пройдусь немного, помочусь! Работникам волей-неволей пришлось повиноваться. Выйдя из автомобиля, они сразу поняли, что искать здесь следы человеческого присутствия бессмысленно. Оказалось, что деревня сожжена дотла, на ее месте – пепелище, а ограда вовсе не низкая, а разрушена до основания. Кровли домов почернели от копоти. Поля на окраине деревни поросли сорняками, среди них белели цветы, испускавшие сильный аромат. Повернувшись спиной, Чэн Фэнтай отупело помочился на межу, подумав: всех перебили подчистую, скоро так всех китайцев истребят. Лаюэ Хун рос в театральной труппе в крупных городах, а потому кругозора ему недоставало. Воспользовавшись тем, что никому до него нет дела, он украдкой заглянул за стену. Один взгляд – и он пронзительно завизжал от ужаса, плюхнулся на задницу, пальцем тыча куда-то за стену, лицо его было бледным, как у мертвеца. Из-за стены, оглушая хлопаньем крыльев, взметнулась стая ворон, однако, полагаясь на численное преимущество, далеко они не улетели, а уселись на засохшие ветви старого дерева, росшего на околице, и, упитанные, принялись пожирать глазами новоприбывших. Чэн Фэнтай подошел, бросил мимолетный взгляд, отступил на два шага и вздохнул. Работникам он приказал накрыть останки рисовой соломой и досками, а сам ждал неподалеку, прислонившись к машине. Вдали ласково светило закатное солнце, повсюду буйно зеленела трава, сбивались в кучку тростниковые суторы, а деревня обратилась могильником, пристанищем духов. И казалось, что на этой дороге, на всей огромной земле лишь они одни еще живы. К полудню следующего дня Чэн Фэнтай со спутниками добрались до расположения части Цао Гуйсю. Тот умел получать удовольствие от жизни и лагерь свой разбил рядом с поселком, сам же с подчиненными разместился в доме старосты. Чэн Фэнтай ехал день и ночь и за эти сутки не встретил на дороге ни единой живой души, так что при виде шумной солдатни душу его вдруг обожгло теплом. Обменявшись приветствиями, они с Цао Гуйсю сели беседовать за чаем. Цао Гуйсю бросился листать привезенные Чэн Фэнтаем книги – раздобыть их было непросто, некоторым недоставало обложек, другие представляли собой конспекты студентов, а по-английски те писали неразборчиво. Просмотрев пять или шесть страниц, он поднял голову: – А мой адъютант? Чэн Фэнтай ответил: – Ему в дороге несладко пришлось, от увиденного чуть ли не все кишки выблевал. Я велел ему помыться и переодеться, сейчас подойдет. Цао Гуйсю недобро усмехнулся: – Неплохие виды по дороге, не так ли? Чэн Фэнтай его не понял. Опустив голову, Цао Гуйсю хохотнул и продекламировал строчки из стихотворения: Прошла погибель по горам, спустилась по реке, Густой травой зарос весь город по весне[103]. – Верно говорю, дядюшка? Чэн Фэнтай едва заметно улыбнулся, точно на шаловливого ребенка любовался, но дальше развивать его поэтическую мысль не стал. Пока они говорили, как раз подошел Лаюэ Хун, и хотя выдали ему поношенную да помятую военную форму, а цвет лица его казался чересчур нездоровым, он по-прежнему держался молодцом. Цао Гуйсю оглядел его: они как-то пересекались на семейном торжестве председателя Суня, но тогда Лаюэ Хун был в театральном гриме, и теперь Цао Гуйсю совершенно его не узнавал. – Из труппы «Шуйюнь»? Посохом семьи Шан владеешь? – Знаю первые девять приемов, – ответил Лаюэ Хун. В доме старосты ничего похожего на оружие не нашлось, и в конце концов адъютант приволок дверной засов. Цао Гуйсю отдал приказ: – Покажи. Засов оказался тяжелым и коротким, в руках он лежал плохо, да и Лаюэ Хуна еще мутило после изматывающей дороги, и он чувствовал, что выступил не лучшим образом. Цао Гуйсю сказал Чэн Фэнтаю: – С Шан-лаобанем не сравнится. Чэн Фэнтай улыбнулся: – И все же он считается одним из самых выдающихся в своем поколении. На это Цао Гуйсю полушутливо заметил: – Если бы Шан-лаобань пришел ко мне, я сразу сделал бы его командиром батальона. Чэн Фэнтай не смог себе вообразить Шан Сижуя где-либо еще, кроме как на сцене, и рассмеялся: – Дай Шан-лаобаню неделю, и он в один рот опустошит все твои зернохранилища. Цао Гуйсю и сам видел, как в юности Шан Сижуй ел и пил сколько влезет в резиденции командующего Цао, а потому тоже расхохотался и, повернувшись к Лаюэ Хуну, спросил его снова: – А «Маневр пустого города» и «Битву при Динцзюншане» исполнить можешь? Лаюэ Хун был хорош в амплуа ушэн, а вот арии лаошэнов давался ему, пожалуй, не так легко. Но услышав, какие пьесы назвал Цао Гуйсю, он сразу понял, что тот любитель и в опере не разбирается, а значит, можно обвести его вокруг пальца. Он запел во весь голос, не допустив ни единого промаха. И в самом деле, слушая его, Цао Гуйсю беспрестанно кивал, а по лицу Лаюэ Хуна невольно расплылась улыбка. Увидев, что дело идет на лад, Чэн Фэнтай усмехнулся: – Поначалу этого паренька выворачивало наизнанку без остановки, стоило ему увидеть трупы, я уж испугался, что он тебе не подойдет. Цао Гуйсю на это ответил: – Это за недостаток не считаем, насмотрится еще, пообвыкнет. Однако теперь я ввел новое правило: необходимо выдержать экзамен, тогда сможешь остаться. – Он взглянул на Лаюэ Хуна: – Грамоте обучен? – Имя свое знаю, – сказал Лаюэ Хун. Цао Гуйсю подозвал адъютанта: – Отведи его и обучи иероглифам, если к завтрашнему дню будет знать десять, останется. Покончив с распоряжениями, дядя и племянник сели за стол, за едой они обсудили домашние дела, выпили немного, но о пещере Люсянь или Кудзё не обмолвились ни словом, зато договорились, что после обеда Цао Гуйсю покажет Чэн Фэнтаю лагерь. Увидев, как спокоен Цао Гуйсю, Чэн Фэнтай, разумеется, с радостью отдал себя в полное распоряжение хозяину. Пообедав, они вышли из дома, и Цао Гуйсю сказал: – Младший дядюшка слишком долго сидел в машине, давайте-ка проедемся верхом. Только Чэн Фэнтай уселся в седло, как из-за лошадиного крупа выскочила маленькая старушка, от испуга лошадь взбрыкнула, и Чэн Фэнтаю стоило немалых сил ее успокоить. Стоявший рядом Цао Гуйсю не разглядел даже, кто пришел, однако руки его действовали быстрее головы, он одним махом выхватил пистолет, старушка же, признав в нем военного, ухватилась за кожаный ремень Цао Гуйсю и рухнула на колени, повторяя себе под нос: – Командир, сделайте милость! Отпустите моего сына! Он еще молодой совсем! Жениться даже не успел! Цао Гуйсю перевел дух, одной рукой убрал пистолет, а другой поправил фуражку и метнул взор на адъютанта. Тот покрылся ледяным потом. Пусть о Цао Гуйсю не скажешь, что народ он любит как детей родных, но и дурными привычками, свойственными военачальникам, не страдал. Захватив городок, никаких преград он устанавливать не стал и запреты не вводил, так что для всех стало неожиданностью, что какая-то старуха способна учинить беспорядки. Адъютант шагнул вперед и оттащил старушку, но та не желала вставать с колен, а распласталась по земле в поклоне: – Командир, отпустите моего сына! Отпустите сына! Адъютант узнал имя старухи и шепнул Цао Гуйсю что-то на ухо. Тот вернул пистолет за пояс. – Мамаша! Твой сын преступление совершил! Никак его тебе не вернуть! После этих слов из глаз старухи хлынули слезы, и она вновь бросилась к ногам Цао Гуйсю, требуя вернуть ей сына. Цао Гуйсю наклонился к ней и сказал: – Твой никчемный сынок совершил отвратительный проступок, не станет его, туда ему и дорога! Ты мне вот что скажи, разве я чем-то хуже? – Он выпрямился. – А давай я сам стану тебе заместо сына! У меня как раз матушки нет, вот мы с тобой, старая да молодой, будем парочкой – мать с сыном! Договорив, он щелкнул каблуками и величаво, исполненный достоинства, отдал старухе честь. – Матушка! Прошу вас, поднимайтесь! Старуха уставилась на него, от испуга даже позабыв о слезах. Цао Гуйсю поднял руку с хлыстом и обвел им собравшихся. – Вы все, позаботьтесь хорошенько о моей матушке, отведите домой! Никому не дозволено ее обижать! Адъютанты пчелиным роем закружили вокруг старухи, и Цао Гуйсю, сбросив с себя груз, ускакал. Проезжая через городской рынок, они заметили, что, хотя людей осталось немного, все лавки работали, по улицам ходили женщины и дети, место это можно было даже назвать оживленным. Только столкнувшись с мертвенным запустением по дороге сюда, Чэн Фэнтай осознал, какое же это сокровище – мирная жизнь. При виде Цао Гуйсю, решившего проехаться по улице с видом победителя, простой народ не прятался, но и не глазел на него, каждый спокойно занимался своим делом. Лагерь за городком также разительно отличался от обычных лагерей. Чэн Фэнтай бывал в местах расположения войск командующего Цао, нечего и говорить, в каком они находились состоянии: то ли овчарня, то ли хлев, то ли вовсе свинарник, только в загонах жили люди. Там и лишней минуты не хотелось оставаться. Лагерь Цао Гуйсю выглядел совершенно иначе: все чисто и опрятно, никакой вони или шума, солдаты или стирали одежду, или гоняли мяч, ну а некоторые даже собирались кучками по двое-трое и карандашами выводили иероглифы. Кожа у всех была чистой, они вполне соответствовали своему воинскому званию и больше напоминали студентов, разбивших лагерь за городом. Увидев Цао Гуйсю, солдаты собрались уже встать в строй и отдать ему честь, но Цао Гуйсю обратился к ним: – Занимайтесь своими делами! Я просто прогуливаюсь! – И сказал Чэн Фэнтаю со смехом: – И как тебе у меня? Чэн Фэнтай, этот просвещенный джентльмен, искренне восхитился командованием старшего молодого господина: – Очень хорошо! Большая военная мощь на втором месте, главное же – моральный облик солдат, а этим твое войско разительно отличается от других! Цао Гуйсю спрыгнул с коня. – Вот и славно, что отличается! Если будем как другие, мигом помрем! Он повел Чэн Фэнтая по лагерю, делясь с ним соображениями касательно командования и численности войск, и тут Чэн Фэнтая осенило – его же призывают к инвестициям в армию! Они поговорили еще немного, и Цао Гуйсю наконец спросил напрямую: – Ну, младший дядюшка, что скажете? Моя часть ни в чем ведь не уступает командующему Цао, разве что людей у меня поменьше. – Ни в чем, – ответил Чэн Фэнтай, – от тигра щенок не родится! Цао Гуйсю усмехнулся, лесть он слушать не желал. – Нужны только деньги, а там и люди найдутся. Командующий Цао уже стар, его методы командования тоже устарели, к тому же он не из регулярной армии, ему остается лишь ждать, пока верхи не отправят его на пушечное мясо. Чэн Фэнтай ответил: – Уж не знаю насчет старости командующего Цао, но с пушечным мясом ты поторопился. Зять ведь еще не определился? В словах его сквозило любопытство – он пытался выведать, что же решил командующий Цао. Отец с сыном друг друга стоили: первый до сих пор не знал, на какой стул усадить свою задницу, он и присягу национальному правительству[104] давал, и японцев не лишал надежды; второй же мастерски плел интриги, сам командовал отцовскими войсками, а Японии сопротивлялся только на словах. Хотя в обычной жизни отец с сыном жили как кошка с собакой, в решающий момент сомнений не осталось: оба они выползли из одного гнезда! Чэн Фэнтай уже оказался в одной разбойничьей лодке с Цао Гуйсю, заработал себе славу изменника родины, и если Цао Гуйсю не переправит его на другой берег, ему придется в кратчайшие сроки искать новое течение. Цао Гуйсю сказал: – Командующий Цао всегда так ведет дела, что до последней минуты сам черт не знает, что у него на уме! Какая разница, определился он или нет, разве моего решения недостаточно? Чэн Фэнтай смотрел на Цао Гуйсю с легкой улыбкой и молчал. Тот склонил голову набок, точно прикидывая что-то в уме, и затем решился: – Не веришь мне, думаешь, просто так языком болтаю? – Он хлопнул себя по бедру и первым вышел из лагерной палатки. – Пойдем, покажу младшему дядюшке кое-что занятное. Цао Гуйсю повел Чэн Фэнтая в густую рощицу, раскинувшуюся позади лагеря, и чем ближе они подходили, тем отчетливее слышался рев и шум, Чэн Фэнтай подумал еще, неужто в этой рощице держат медведей. Добравшись до места, они увидели солдат, взявших в кольцо нескольких мужчин с обнаженным торсом, все они сцепились в схватке. На некоторых из мужчин были штаны, указывающие на их принадлежность к войску Цао, происхождение других определить было нельзя. Взглянув на их разбитые головы, Цао Гуйсю спросил: – Ну как? Кто побеждает? Один молоденький солдат выкрикнул: – Мы все выиграли! Один только Сяо Цянь проиграл! Будет теперь месяц носки стирать! Тот, кого назвали Сяо Цянем, потер нос, не решаясь поднять голову от стыда. Чэн Фэнтай нахмурился: – Премного благодарен старшему молодому господину за участие, но смотреть на драки мне по не нраву. Он развернулся, собравшись было уходить, как один из мужчин, разгоряченный поражением, вдруг громко и непристойно выругался. Услышав это, Чэн Фэнтай изменился в лице. Цао Гуйсю самодовольно взглянул на мужчин. – Все они новобранцы, настоящего боя еще не видели, слышали только, какие японцы звери, и тут же сжались от страха! Чушь мне тут не говорите! Обычные деревенские парни, низенькие да тощие, чего тут звериного? Благодаря численному преимуществу солдаты понабрались уверенности в себе, они по очереди выходили против японцев и расправлялись с ними голыми руками. После безоговорочной победы чувство ужаса покидало их, уступая место невиданному воодушевлению и стремлению драться дальше. Но тут вмешался Цао Гуйсю: – Довольно, чего тянуть, кончайте с ними! Услышав приказ о казни японцев, новобранцы отшатнулись: все же бить человека и отнять у него жизнь не одно и то же. Адъютант достал пистолет, зарядил его и протянул солдатам, однако никто не решился взять оружие. Цао Гуйсю сказал: – Поберегите патроны! Адъютант немедленно убрал пистолет и вытащил сверкающий кинжал, снова предложил его солдатам – те по-прежнему отказывались брать, все же застрелить из пистолета и заколоть кинжалом не одно и то же! Японцы стояли на коленях со связанными за спиной руками, безвольно подставив шеи под смертельный удар. Адъютант вышел вперед и показал пример, перерезав горло одному из них. Мертвец рухнул на землю в полной тишине. После этого адъютант пихнул нож Сяо Цяню, тот долго размахивал дрожащими руками, а японец сверлил юношу страшным взглядом, в глазах его полопались сосуды, и те налились кровью. Он до ужаса напоминал злого духа, и Сяо Цянь, залившись слезами, никак не решался нанести удар. Юнцов этих было жалко, дома они разве что кур да уток резали, на свиней рука у них уже не поднималась, и чем больше они задумывались о том, что им предстояло совершить, тем сильнее страшились, липкий ужас перекидывался с одного на другого подобно зевоте. Каждый дрожал пуще товарища, и их гордость за недавнюю победу в борьбе стремительно утекала сквозь пальцы. Цао Гуйсю вытащил пистолет и выстрелил под ноги Сяо Цяню с сердитым окриком: – Быстрее! Утирая сопли вперемешку со слезами, Сяо Цянь закрыл глаза и неумело ткнул ножом, попал по сосуду, и во все стороны брызнула кровь, окропив солдатам брюки, однако те не испугались и не отступили. Стоило только начать, и дальше кинжал входил в плоть гладко, как в масло, солдаты передавали его из рук в руки, пока все шестеро японцев не были казнены. Последний из них не выдержал, с губ его срывалась беспорядочная японская речь, и хотя солдаты не понимали, что он говорил, им было ясно: молит о пощаде. Громко завывая, он бился лбом о землю, крики его пугали. Новобранцы уже не боялись убивать, но плачущий солдат заставил их замереть в нерешительности. Цао Гуйсю рассмеялся: – Умоляет взять его в плен! Напоминает мне о Женевской конвенции. – Он громким голосом спросил у солдат: – Знаете, что такое Женевская конвенция? Солдаты как один замотали головами. Цао Гуйсю пристально взглянул японцу в глаза: – И не надо вам этого знать, пустой звук! От бессердечия Цао Гуйсю у японца кровь застыла в жилах, в страхе он закричал что было сил. Кто сказал, что японцы не страшатся смерти? Когда наступает смертный час, боятся все, а этот от страха еще и обмочился – жалкое зрелище! Таких трусов Цао Гуйсю презирал, он резко бросил что-то на японском, голос его царапал, точно разбитое стекло, и от его слов японец замер, затем медленно-медленно выпрямился и запрокинул голову, прекратив рыдать и вырываться. Чэн Фэнтай насмотрелся на смерть вдоволь. Не проронив ни слова, он развернулся и зашагал прочь. Цао Гуйсю приказал солдатам: – Трупы обчистить с ног до головы, чтобы никакая мелочь не выдала! Он в несколько шагов догнал Чэн Фэнтая, лицо младшего дядюшки застыло в напряженной маске. Цао Гуйсю усмехнулся: – Японцы ведь и дядюшке успели насолить, так неужели теперь рука на них не поднимается? Сосредоточенно сдвинув брови, Чэн Фэнтай бросил на него быстрый взгляд, к губам он прижимал белый носовой платок, от заполнившего ноздри запаха крови его выворачивало наизнанку. Цао Гуйсю сказал: – Меня тут винить не за что, если оставить пленных для переговоров с японцами, командующему Цао это только свяжет руки, лучше все подчистить. Чэн Фэнтай спросил: – И все же чего старший молодой господин хочет от меня? Если вопрос в деньгах, мы договоримся. – А разве я не говорил уже? – удивился Цао Гуйсю. – Я хочу смерти Кудзё. Когда они пришли в лагерную палатку, Цао Гуйсю отослал всех прочь, а охрану выставил подальше, после чего бережно извлек на свет промасленную кальку с нанесенным на нее чертежом и карандаш и почтительным жестом пригласил Чэн Фэнтая сесть. Тот с первого взгляда узнал чертеж и прекрасно понял, что Цао Гуйсю имел в виду. Случившееся недавно – это не только тренировка новобранцев, но и демонстрация Чэн Фэнтаю: он, Цао Гуйсю, готов сопротивляться Японии до конца. Чэн Фэнтай сел за стол и попытался успокоить разум, но сцены прошлого одна за другой вставали перед его внутренним взором и ранили душу: кровь Шан Сижуя, револьвер Чача-эр, белая перчатка в руке Чэн Мэйсинь, которую та так отчаянно сжимала, разбитая цветочная ваза… Все эти видения слились в одно под лучами закатного солнца, обратившись карканьем воронов. Чэн Фэнтай сказал просто: – Вся моя жизнь и семья здесь. Взгляд Цао Гуйсю сверкнул. – Многое я не могу рассказать младшему дядюшке, это военная тайна. Но ручаюсь: одним росчерком карандаша младший дядюшка совершит подвиг и во имя страны, и во имя народа! Чэн Фэнтай произнес с насмешкой: – Брось ты это! Во имя страны и народа… Я молиться не перестану, если спасу хотя бы свою семью! Цао Гуйсю сказал необычайно серьезно: – После случившегося командующий Цао порвет со мной все связи, тебя же не тронут, ты его шурин, и Саката не посмеет ничего тебе сделать. Трудно сказать, посмеет Саката или нет, японцы в Китае не считаются ни с чем. И все же лучше рискнуть, чем стать изменником родины под давлением Сакаты, всю жизнь провести так, что страшно вспомнить на смертном одре. И когда в установленный час пещера Люсянь рухнет, не выдержав боя, он обвинит вдобавок Кудзё в том, что тот лишил его средств к существованию! Цао Гуйсю с отцом не ладили, их взаимная неприязнь давно уже очевидна, и вспыхнувшая между ними вражда навряд ли затронет младшего дядюшку. Чэн Фэнтай взял карандаш, с торжественным видом сделал отметку и твердым голосом провозгласил: – Героем быть тяжело, но еще тяжелее – предателем. Да, я правда дорожу жизнью и страстно желаю богатства, но заряжать японцам винтовки – нет, на такое я не способен. Не отрывая взгляда от чертежа, Цао Гуйсю усмехнулся: – Младший дядюшка пусть и гибок, но в серьезных делах стоит, расправив плечи, а это проявление истинного героизма. И пяти минут не прошло, как Чэн Фэнтай сделал все необходимые пометки на чертеже, в тот же миг Цао Гуйсю потянулся за бумагой. Чэн Фэнтай же прижал ее к столу, не отдавая, два человека встретились взглядами, на лицах их застыло необычайно серьезное, даже торжественное выражение. Чэн Фэнтай проговорил: – В военном деле я не разбираюсь. Ты ничего не говоришь, а я ничего и не спрашиваю. Если в самом деле выйдет одним ударом расправиться с Кудзё, то Саката лишится покровителя и я еще могу спастись. Но если Кудзё вернется живым, на меня падет подозрение, и тогда мы не только курицы не украдем, но потеряем в придачу горсть риса… Цао Гуйсю перебил его: – Я изучил всю подноготную Кудзё. Если он попадет ко мне в руки, для него это верная смерть. Чэн Фэнтай убрал ладонь, и Цао Гуйсю взялся за чертеж, окинул его взглядом и изумленно воскликнул: – На такое количество арматуры разве хватит столько взрывчатки? – Хватит. Если пещера не обвалится, я расплачусь жизнью. Если мне не веришь, привези туда двести цзиней взрывчатки, подорви и посмотри, что будет! Цао Гуйсю рассмеялся: – Да как тут не поверить – почерк Гёттингенского университета. До чего дошла современная наука! Он повторил хвастливые слова Чэн Фэнтая, и тот невольно усмехнулся, а потом обстоятельно проинструктировал Цао Гуйсю, как именно действовать в пещере. Они проговорили всю вторую половину дня, и Чэн Фэнтай, погруженный в тяжелые раздумья, ужинать не желал, хотя Цао Гуйсю и настаивал, мол, специально для дорогого гостя зарежут осла, и повар приготовит свое лучшее блюдо – ослятину с таро. Чэн Фэнтай лишь отнекивался, повторял, что устал, жирное мясо ему в горло не полезет, да и вообще он собирается лечь пораньше. Зная, что тяготит его душу, Цао Гуйсю крепко сжал плечо Чэн Фэнтая и встряхнул хорошенько. – Младший дядюшка, успокойся! Пусть даже ты держал бы язык за зубами, я все равно провезу двести цзиней взрывчатки через пещеру Люсянь, и что ты против меня сделаешь? Все равно на тебя пали бы подозрения, причем несправедливые! Я воспользуюсь твоими уловками, организую взрыв в нужный момент, в живых никого не останется. Кудзё отправится к чертям, не успев даже понять, что произошло. Будь совершенно спокоен! – Он обнял Чэн Фэнтая за плечи, как самого близкого друга. – Идем поужинаем с тобой, а вечером приглашаю тебя посмотреть спектакль, повеселиться. Чэн Фэнтай отбросил переживания в сторону, одна эта фраза уже его развеселила. – Приглашаешь меня на спектакль? Здесь? Цао Гуйсю подтвердил: – Да, здесь. Чэн Фэнтай призадумался, а не размахивает ли Цао Гуйсю топором у ворот Лу Баня, делая такие предложения? Он уточнил: – Ты ведь знаешь, что я прибыл оттуда, где играет труппа «Шуйюнь»? Цао Гуйсю покачал головой: – Это другое, такой постановки Шан-лаобань никогда не ставил! Есть тут у меня свои таланты! Чэн Фэнтай очень в этом сомневался. Глава 25 Поскольку Цао Гуйсю обещал показать хорошее представление, они не стали возвращаться в поселок на ужин, а остались в лагере, где накрыли столы для всех под открытым небом. В котле на большом огне тушили таро с ослятиной, и аромат разносился на десять ли вокруг. Чэн Фэнтай всегда ел мало, но зато слыл гурманом, но в походах не привередничал и ел скромнее обычного. Однако сейчас, стоило ему учуять аромат тушеного мяса, аппетит у него разыгрался. Раз уж они с Цао Гуйсю замыслили большое дело – все равно что души друг другу раскрыли, так ни к чему было церемонничать. Взяв с собой Лао Гэ и двоих работников, он сел за стол. Вдалеке он приметил Цао Гуйсю со свирепым выражением на лице, он ругался на ходу. Рядом с ним, не отставая, семенил человек средних лет в очках – он напоминал школьного учителя и с таким же упрямым видом пререкался с Цао Гуйсю. Они подошли ближе, и стало слышно, о чем спор. Цао Гуйсю говорил: – Поменьше болтай мне тут о великих принципах! А японцы в Нанкине вспоминали о конвенциях? Много они о них думали, когда взрывали химические бомбы? Всего-то несколько японских солдат, большое дело! Прирезать, выбросить тела – и концы в воду! Чего ты привязался ко мне? Правила только для меня одного, Цао Гуйсю, написаны? Мужчина средних лет возразил: – Война не место для мести. Мы говорим о дисциплине. А тут командир ее не соблюдает! Какой это пример? Как прикажете мне воспитывать солдат? Цао Гуйсю только отмахнулся: – Как воспитывать – это твое дело. У меня сегодня гость. Хватит гримасничать! У мужчины закончились слова для разговора с этим военщиной, не желающим прислушиваться к доводам здравого смысла, и, полный негодования, он развернулся и зашагал прочь. Цао Гуйсю злобно бросил ему в спину: – А ну вернись, будем есть! Мужчина кинул в ответ: – Принимайте гостей, командир, а я пойду репетировать! Цао Гуйсю пробормотал что-то себе под нос и, подавив гнев, сел за стол, вытянул шею и опрокинул рюмку. Чэн Фэнтай поинтересовался: – Это кто? Крайне раздраженный, Цао Гуйсю ответил: – Мой родной папаша! Так в один день Цао Гуйсю обрел вдруг еще одного отца. Чэн Фэнтай с Цао Гуйсю ели и пили вдоволь, болтали о каких-то пустяках. Чуть поумерив гнев, Цао Гуйсю подозвал молоденького солдата: – Возьми горшок с ослятиной и отнеси на стол Лао Ся, только следи, чтобы не раздавал кому попало! По-видимому, «папаша» носил фамилию Ся, и Цао Гуйсю, как и полагается почтительному сыну, весьма им дорожил. Затем разговор за столом зашел о битве при Усуне и Шанхае, и Цао Гуйсю принялся расспрашивать Чэн Фэнтая, как обстоят дела в городе после войны. Чэн Фэнтай с детства ездил вместе с отцом за границу, повидал немало мест, потом он переехал в Бэйпин, жизнь в котором, несмотря на холод, очень ему нравилась. Никогда он не испытывал особенной привязанности к Шанхаю. И все же, когда в город пришла беда, он понял, что значит выражение «ножом по сердцу резануть». Он рассказывал Цао Гуйсю: – Взорвали электростанцию, много народу погибло, одна моя прядильная фабрика пострадала от бомбежки, другую забрали японцы. И я решил, что не отдам ее вот так, запросто, воспользовался связями и формально ввел японцев в состав акционеров. Кто бы мог подумать, что это сделает из меня коллаборациониста! – Чэн Фэнтай покачал головой и горько усмехнулся: – Вот не знаю теперь как быть! Цао Гуйсю сказал: – Нынешние времена принуждают человека выбирать: если не черное, так непременно белое, посередке пройтись немыслимо – общественное мнение беспощадно. В конце концов получишь по обеим щекам. Этими словами он, казалось, не только поддел Чэн Фэнтая, но и укрепил его решимость действовать. Чэн Фэнтай промолчал, но тут в разговор вступил Лао Гэ: – Старший молодой господин, клянусь вам, я, презренный слуга, не могу не требовать справедливости для второго господина, когда его несправедливо обижают! Во время боев в Шанхае наш второй господин с шурином Фанем стольким помогли деньгами. Я уж не говорю о том, что все, заработанное прежде на прядильной фабрике, они пустили на помощь людям, и двери своего дома он открыл для беженцев. Да какой хозяин коммерсант – он почтенный начальник, родитель народу, мало кто на такое способен! Услышав это, Цао Гуйсю налил Чэн Фэнтаю вина и поднял рюмку: – Младший дядюшка поистине человеколюбив, я пью за его честь. Чэн Фэнтай, в свою очередь, рассказал ему о трюке с патронами, который использовала национально-освободительная армия в сражении при Усуне и Шанхае: – Когда я был маленьким, то частенько ходил охотиться на гору Шэшань[105] с соседским дядюшкой. Был там один охотник, как выдавалась у него минутка отдыха, так он доставал два патрона и давай натирать их о кожу головы, чтобы медное напыление равномерно стерлось. Тогда при выстреле пули разрывались, стоило им попасть в кровь. Шансов выжить никаких. Он специально носил их при себе, стрелял ими в хищников да врагов. – Чэн Фэнтай усмехнулся: – Я всегда считал это бесславной уловкой из цзянху, вот уж не думал, что во время боев в Шанхае нашим солдатам она так придется по душе. Цао Гуйсю проговорил: – Да где ж во время боя взять время, чтобы натирать патроны о голову. – Можно потереть их пару раз о подошву, эффект будет тот же. Правда, стрелять ими столь же метко, как обычными, не выйдет, но для ближнего боя сгодятся. Цао Гуйсю немедленно отложил палочки и приказал солдатам тут же испытать новый метод – результаты оказались поистине впечатляющими. Лао Ся, заслышав вдалеке выстрелы, решил было, что Цао Гуйсю вновь устроил самосуд в обход правил, и, вытерев рот, что было мочи помчался смотреть, что творится. Ничего он, к своему удивлению, не обнаружил, зато Цао Гуйсю уставился на него: – Наелся ослятины? Лао Ся поправил очки и ответил: – К представлению все готово, прошу командира с гостями занять свои места. Сцена представляла собой земляную насыпь с наброшенным на нее брезентом, наверху повесили несколько лампочек, ну а о костюмах с гримом и говорить нечего – такими простыми и грубыми они были. Впрочем, и на сцене, и в зрительном зале все кипело от предвкушения. Чэн Фэнтай и Цао Гуйсю сели в первом ряду, за ними толпились новобранцы, заняв площадь в пару му. Они выросли в деревнях, и редко когда им выпадала возможность посмотреть спектакль, так что сегодня у них все равно что праздник. Но оттого, что рядом с ними сидело высокое начальство, никто не осмеливался слишком уж шуметь, и радостное возбуждение клокотало, точно пар в закрытом котле, время от времени вырываясь наружу с гулким жужжанием. Это напомнило Чэн Фэнтаю атмосферу спектаклей Шан Сижуя: после того как тот оглох, в зале царило такое же сдержанное воодушевление. Лао Ся забрался на сцену, прочистил горло и, приблизившись к микрофону, спросил: – Знаете вы, что мы все собрались делать здесь сегодня? В зале все, как один, ответили: – Смотреть спектакль! Лао Ся взмахнул руками, усмиряя накатывающий волнами гул голосов, и на лице его проступило едва ли не отеческое выражение. – Вы правы лишь отчасти. Спектакль мы и в самом деле посмотрим, но цель наша не только посмотреть. От нас требуется понять его смысл, научиться чему-то. Я знаю, вы оставили родные края и прибыли прямиком в часть, все для вас в новинку. Кто-то из вас не знает грамоты, кто-то даже на гоюе не говорит[106], здесь собрались диалекты со всех уголков страны. Это создает большие трудности для жизни в армии, но всему мы можем постепенно научиться… Чэн Фэнтай спросил Цао Гуйсю: – Этот Лао Ся, он, случайно, не учителем был в прошлом? Цао Гуйсю покосился на него: – Неужели разглядел? Чэн Фэнтай подумал про себя: «Так это же черным по белому у него на лице написано» – и задал еще вопрос: – Где ты его отыскал? Для чего тебе в отряде такой человек? Цао Гуйсю усмехнулся: – Командующий Цао променял снаряжение на целый батальон, чтобы преподнести жене драгоценности, я же, чтобы вытащить его из тюрьмы, потратил столько, что хватило бы на восемь бриллиантовых колец! – Чэн Фэнтай изумился, а Цао Гуйсю продолжил: – Не смотри на этого сюцая[107] свысока, если его энергию направить в нужное русло, он заменит кавалерийский полк. Чэн Фэнтай спросил: – Это как же? Цао Гуйсю указал на сцену, по всей видимости, там крылись все ответы. Спектакль на сцене уже начался, молоденький солдат, исполняющий роль конферансье, вышел на сцену и, держась за живот, во весь голос объявил: – Просим зрителей насладиться новой пьесой «Третий ребенок из рода Ся»! История эта произошла в одной деревне в Цзяннани… Содержание пьесы было типичным для того времени, рассказывала она о трех сыновьях крестьянской семьи. Старшего призвали в армию главнокомандующего Ли, где тот погиб на Гражданской войне. Затем пришел неурожайный год, и второй сын Ся отправился на заработки в город, чтобы прокормить младших брата с сестрой и мать, но там он попал в лапы капиталисту Чжану, днями и ночами средний сын только и знал, что работал, от изнеможения заболел туберкулезом и умер от кровохарканья. Все, причитающееся ему, алчный хозяин Чжан забрал себе, а младшая сестра, умирая с голоду, отправилась выкапывать дикие травы и скончалась, отравившись ими. Костюмы, реквизит, актерская игра и реплики не представляли особой художественной ценности, но говорили актеры на языке, понятном народу, и это грубоватое, шумное зрелище попало солдатам в самое сердце. Они тут же принялись горячо обсуждать происходящее на сцене, а самые впечатлительные прослезились, ведь невзгоды, приключившиеся с братьями Ся, были им хорошо знакомы: о каких-то они слышали от соседей, что-то видели своими глазами, а некоторые происходили и с ними. Ни Чэн Фэнтай, ни Цао Гуйсю никак не могли проникнуться разворачивающимся действием. В антракте Лао Ся вновь поднялся на сцену. – Ох, буду говорить с вами начистоту – старший Ся и Ся Второй – два моих старших брата. – На глазах у Лао Ся невольно выступили слезы. Сидевшие у сцены солдаты зашумели: – Так ты отыскал потом главнокомандующего Ли с хозяином Чжаном, чтобы отомстить за братьев? Лао Ся ответил: – Ну как же не отыскать! Я был тогда молод. Приехал в город, нашел того самого хозяина Чжана и поколотил его посреди улицы как следует. Но у хозяина Чжана и деньги, и власть – упек он меня в тюрьму… Солдаты уже вскинули кулаки и засучили рукава, собравшись расправиться с негодяем вместо Лао Ся. Чэн Фэнтай подумал, что история об избиении хозяина Чжана посреди улицы навряд ли была правдивой, но что бедняк в борьбе с богачом останется в дураках, ошибки нет. Лао Ся продолжал: – Успокойтесь все, успокойтесь! Я понимаю, что вами движет чувство справедливости, только бедняк способен на сочувствие к другому бедняку! Но вот в чем загвоздка: убьешь хозяина Чжана, возникнут хозяева Чэнь да Ван; избавишься от главнокомандующего Ли, объявятся командующие У да Чжэн. Мир наш кишит милитаристами и капиталистами, только сокрушив классовую систему, мы избавим простой народ от страданий! Эти рассуждения о сокрушении классовой системы Чэн Фэнтай уже слышал от Чача-эр, они-то и стали предзнаменованием их будущих разногласий. Вдруг ему стало совсем невесело, обратившись к Цао Гуйсю, он проговорил: – Если уж мы заговорили о капиталистах, то и я один из них. Получается, и меня надобно сокрушить? Цао Гуйсю спал с лица, семья-то его как раз сколотила состояние на службе в армии, бывало и такое, что они насильно забирали парней к себе в войско, так что он подозвал адъютанта и отдал ему приказ: – Передай Лао Ся, чтобы говорил по делу! Хватить нападать на своих же! Адъютант отправился на сцену с приказом. Лао Ся выслушал его, склонив голову набок, обернулся к зрителям и заговорил уже по-другому: – Разумеется, дела следует решать в порядке их срочности и важности, сейчас наш главный враг – японцы. Мы должны образовать единый антияпонский национальный фронт[108], объединить наши силы. Пусть даже милитаристы с капиталистами встанут на нашу сторону. Чэн Фэнтай все прекрасно понял: значит, сперва они с ним объединятся, а потом его же и уничтожат. Как подумаешь об этом, аж тошно становится. Хорошо, что на сцене начался следующий акт, и Чэн Фэнтай хоть ненадолго отвлекся от своих подозрений. Дальнейшие перипетии сюжета впечатляли не в пример больше двух предыдущих сцен: главный герой, третий сын семьи Ся, или Ся Лаосань, так и не сумел отомстить за братьев и угодил в тюрьму по сфабрикованному делу. За решеткой, где он провел полгода, Ся Лаосань познакомился с мудрецом, чьи мысли занимала новая идеология, и ему посчастливилось постигнуть истинное знание. Встреча мудреца и Ся Лаосаня была подобна прикосновению небожителя к неотесанному камню, с того момента в Ся Лаосяне пробудилась страсть к учебе. Под влиянием мудрого наставника после освобождения он бросает все силу на учебу и воспитание окружающих, пока японцы не вторглись в Китай и его наставник не сгинул в пламени войны. Рискуя жизнью, Ся Лаосань вызволяет тело наставника и хоронит его со всеми почестями. А затем, оставив семью и учебу, отбрасывает в сторону кисть и берется за оружие, полностью посвятив себя войне против агрессора. Персонажи пьесы были яркими и запоминающимися, а сюжет столь закрученным, что в ней даже прослеживалось что-то из истории мести графа Монте-Кристо. Можно сказать, это был лучший из всех драматических спектаклей, что Чэн Фэнтай когда-либо видел, он увлек его настолько, что он позабыл уже о затаенной угрозе собственного уничтожения и оживленно обсуждал с Цао Гуйсю увиденное. Цао Гуйсю самодовольно заявил, что пьесу Лао Ся написал в одиночку, и Чэн Фэнтай с улыбкой заметил: – Мог в большом городе стать драматургом. Цао Гуйсю с ним не согласился: – И какую пользу принесут его пьесы там? Здесь, у меня, он проявит себя в полной мере! Похоже, Лао Ся пользовался среди солдат большим авторитетом и отвечал за идеологическую часть. Впрочем, за его талантом Чэн Фэнтай разглядел кое-что еще: речи Лао Ся вел чрезвычайно подозрительные, сам Чэн Фэнтай уже имел дело с «той стороной», и «тамошние» манеры были ему хорошо знакомы. Замешкавшись на мгновение, он прошептал: – Хочу кое-что сказать… Если ошибаюсь, вы уж, старший молодой господин, меня не ругайте. Цао Гуйсю кивнул: – Прошу вас, младший дядюшка, говорите. Чэн Фэнтай решился: – Этот Лао Ся, кажется, слегка… – он цокнул и усмехнулся несколько отстраненно, – попал под влияние большевистских идей! Цао Гуйсю как будто даже гордился тем, что статус Лао Ся раскрыли, он улыбнулся такой самодовольной улыбкой, что у Чэн Фэнтая волосы дыбом встали. То, что Цао Гуйсю ослушался отца и принял участие в японском сопротивлении, – большое дело, но если его заподозрят в связях с коммунистами, оно примет совершенно другой оборот. Чэн Фэнтай даже заерзал от беспокойства, и Цао Гуйсю схватил его крепко за руку: – Младший дядюшка, не беспокойтесь! Я лишь воспользуюсь его запалом, но пропаганды в войсках не допущу. – И добавил с улыбкой: – Не так давно я просмотрел немало их книг, что до дисциплины и боевого духа, нам до них еще далеко, учиться и учиться! Мы страдать не хотим, духу нам не хватает, вот и воевать не умеем. Они же стойко переносят лишения! Цао Гуйсю не стал вдаваться в детали, отчего национально-освободительная армия уступает коммунистам в вопросах боевого духа, он лишь грубо скопировал их способы морального воздействия на солдат. Кто знает, окажется ли этот шаг разумным, но в краткосрочной перспективе результаты он показал прекрасные. Чэн Фэнтай, хоть и не был работником просвещения, равно как и военным специалистом, все же настойчиво попросил Цао Гуйсю соблюдать осторожность и больше и говорить ничего не стал. После спектакля Чэн Фэнтай со своими людьми отправился в городок отдохнуть, а следующим утром, когда он собрался уезжать, Цао Гуйсю решил составить ему компанию за завтраком. Вместе с ним пришел и Лао Ся, испытав знания Лаюэ Хуна, он, положив обе руки на плечи юного актера, подтолкнул того к Цао Гуйсю и сказал одобрительно: – Командир, это многообещающий талант! И десять иероглифов выучить за вечер ох как непросто, он же смог запомнить больше тридцати! Если в качестве адъютанта он вам не подойдет, отошлите его ко мне, я как раз в поиске помощника. Такой сообразительный одаренный ребенок уже за месяц выучится всему, что необходимо, и сможет приступить к работе! Цао Гуйсю лишь отмахнулся от него палочками: – Поменьше зарься на мое! Разве у солдата мозги как у свиней? Тебе подавай только моих людей? Услышав это, Чэн Фэнтай понял, что судьба Лаюэ Хуна теперь в надежных руках. И в самом деле, Цао Гуйсю обернулся и сказал: – Имя твое, Лаюэ Хун, звучит как-то развратно. Как тебя зовут по-настоящему? Лаюэ Хун лишь покачал головой: рожденный в бедной семье, с детства от слышал в свою сторону лишь «котенок» да «щенок», и фамилию свою уже позабыл. – Фамилию возьмешь мою. – Цао Гуйсю отломил кусочек маньтоу и проговорил с набитым ртом: – Раз ты вышел из двора Шан-лаобаня, а сейчас у нас четвертый месяц, будем звать тебя Цао Сымэй[109]. Не дожидаясь подсказки, Цао Сымэй радостно кивнул. После завтрака, когда еще только светало, Цао Гуйсю лично проводил Чэн Фэнтая за пределы городка, по дороге у них нашлось время еще раз обговорить подробности будущего великого дела. Чэн Фэнтай усмехнулся: – Говорил, что не хочу уезжать за границу, но когда все закончится, так или иначе придется. Цао Гуйсю ответил: – Это еще неизвестно. Если командующий Цао однажды предаст родину, японцы пожалуют тебе звание поставщика императорского двора. Чэн Фэнтай воскликнул: – Пощади меня! Если наступит такой день, мне тем более надо будет бежать! Цао Гуйсю помолчал немного, затем по-дружески положил руку Чэн Фэнтаю на плечо: – Не имеет значения, увенчается наше дело успехом или провалится, неприятностей на младшего дядюшку я не навлеку. Слова эти Чэн Фэнтай хоть и принял во внимание, но нисколько им не поверил. Он сел в машину, собрался уже отправиться в дорогу и тут заметил, что Цао Сымэй не только не собирается отблагодарить его за участие и попрощаться, но, напротив, стоит позади Цао Гуйсю с таким видом, точно знать его не знает, – за одну ночь он вжился в роль адъютанта. Что за бесчувственный, неблагодарный мальчишка! Изначально Чэн Фэнтай не собирался ни о чем с ним разговаривать, но, увидев такое отношение, нарочно его окликнул, чтобы подколоть: – Эй, актерчик! Неужто ты в труппе «Шуйюнь» правда не выучил иероглифов? А кто же тогда обычно читал Шан-лаобаню газеты за кулисами? Цао Сымэй вспыхнул и бросил смятенный взгляд назад, боясь, как бы Цао Гуйсю их не услышал. Чэн Фэнтай больше ничего не сказал, а холодно усмехнулся и приказал Лао Гэ трогаться. Автомобиль выехал за город, все шло благополучно, за исключением лишь одного: работники перешептывались и поглядывали украдкой на Чэн Фэнтая, точно обсуждали какие-то щекотливые темы. Чэн Фэнтай отдыхал, смежив веки, с величественным и непоколебимым видом он обратился к ним: – Коли есть что сказать, так говорите, что вы ходите вокруг да около. – Второй господин, быть может, мы и обознались, вы уж не принимайте за правду, – заговорил нерешительно один из работников, – в лагере старшего молодого господина Цао мы заметили нескольких солдат, очень похожих на разбойников, что ограбили нас тогда. Чэн Фэнтай резко распахнул глаза: – Внимательно рассмотрели их? Работник ответил: – Те солдаты, заметив нас, опустили головы и скрылись, больше мы их не видели. Чэн Фэнтай велел Лао Гэ остановиться. Если поразмыслить, Цао Гуйсю не составило бы труда выяснить, в какое время и какими путями Чэн Фэнтай перевозит товар, ну а подстроить затем нападение, воспользовавшись чужими руками, и того проще. Неудивительно, что в прошлом Цао Гуйсю вел себя с ним резко и прямо, зато после свадьбы третьей барышни Цао отношение его разительно переменилось, на бракосочетании он даже встал навытяжку да честь ему отдал, как полагается! Да разве Цао Гуйсю ему, Чэн Фэнтаю, честь отдавал? Нет, привечал он его деньги! При одной мысли об этом Чэн Фэнтай зубами заскрежетал от ярости, но злился он не из-за потерянных денег, а потому, что Цао Гуйсю, замыслив поживиться за его счет, отнял людские жизни, убил самых лучших его работников. Однако это дело прошлых лет, сейчас они стали союзниками. Поворачивать назад, чтобы свести счеты, – только искать неприятностей, никакого смысла в этом нет. Он приказал Лао Гэ ехать дальше, а работникам будто между делом сказал: – Я знал об этом. Отряд, похитивший у нас товар, старший молодой господин принял к себе в прошлом году. Работники приняли его слова за чистую монету и больше допытываться не стали. Притихнув, Чэн Фэнтай размышлял, охваченный праведным гневом: с самого начала он понял, что Цао Сымэй – человек, далекий от скромности, боялся еще, что тот доставит Цао Гуйсю неприятности. И напрасно, эти двое – один с камнем вместо сердца, другой с руками по локоть в крови – друг друга стоили! Кто кого укусит, тот и станет заступником народа! Голова Чэн Фэнтая по дороге домой была забита тяжелыми думами, однако и Шан Сижую в Бэйпине пришлось столкнуться с непростым делом. Шан Луншэн позвал брата к себе домой, за чашкой чая они сидели вдвоем. За окном накрапывал мелкий дождик, а из спальни доносилось покашливание мужчины и женский шепот. Шан Сижуй наблюдал за каплями дождя и долго-долго молчал, то ли и в самом деле не слыша посторонних голосов, то ли притворяясь глухим. Сыси-эр все же окончательно рехнулся и скончался. Покуда он был жив, артистические круги не очень-то охотно ему помогали, тяготились его обществом – считали, что он сам виноват в своем нынешнем положении, да и угодить ему было невозможно. Когда же Сыси-эр умер, театральный мир вдруг вознамерился проводить его со всеми полагающимися почестями, устроить пышные похороны. Однако организацию похорон каждый скромно уступал другому, по большей части из-за денежного вопроса. Шан Луншэн предлагал следующее: чтобы труппа «Шуйюнь» сама вызвалась проводить Сыси-эра. Шан Сижуй ничего на это не ответил – он ничем не хотел заниматься. После всего, что сделал ему Сыси-эр, протянутая тому в трудную минуту маньтоу уже считалась проявлением высшей степени человеколюбия, большего между ними быть не могло. Шан Луншэн сказал: – Я знаю, что за человек был Сыси-эр, все те годы, что ты провел в Бэйпине, он всячески изводил тебя. Шан Сижуй шмыгнул носом и разговор поддерживать не стал. Шан Луншэн продолжил: – Но это не ради него, а ради меня. Шан Сижуй обернулся и недоуменно взглянул на Шан Луншэна. Тот сидел, широко расставив ноги, ладонями опираясь о колени, с величественным, едва ли не внушающим трепет видом. Тут кто-то откинул бамбуковую штору, заслоняющую вход в спальню, и оттуда вышла накрашенная по последней моде красавица, в руках она держала медный тазик для умывания. Слегка кивнув Шан Сижую, она, не обращая внимания на дождь, выплеснула грязную воду под корни сливового дерева. Зоркий Шан Сижуй заметил, что вода в тазу была кроваво-красного цвета. Когда женщина возвращалась со двора, он не удержался и бросил на нее осторожный взгляд. Обстоятельства нынешнего визита Шан Луншэна в Бэйпин сразу показались ему странными, словно старший брат приехал в город с каким-то тайным заданием: труппу семьи Шан он бросил в Тяньцзине, сам заявил, будто приехал к брату на гастроли, но на сцене показывался редко, а с Шан Сижуем почти не встречался. Жил он в пустом доме в хутуне Наньлогу, выложив за него внушительную сумму. Давно уже Шан Сижуй слышал доносящийся из комнат женский голос. Наверняка принадлежал он красавице, что показалась ему сегодня. А теперь в спальне скрывался еще и раненый. Шан Сижуй был знаком с суровым уличным миром цзянху и знал, что долго скрывать гостя у брата не получится. Впрочем, Шан Луншэн и не собирался никого прятать от Шан Сижуя, а напротив, заговорил прямо: – Есть у меня друг, провинившийся перед японцами, я прячу его здесь. Хочу воспользоваться похоронами Сыси-эра и вывести его в толпе из города. По всему «грушевом саду» давно уже разнеслась слава о благородной, рыцарской душе Шан Луншэна, готового рискнуть всем ради друзей. Этот случай вовсе не первый. Шан Сижуй не собирался отклоняться от семейных традиций, молча поразмыслив, он сказал наконец: – Сперва мне нужно его увидеть. Человек в спальне услышал и, не дожидаясь просьбы, сам приказал молоденькой красавице откинуть бамбуковую штору, чтобы почтительно приветствовать Шан Сижуя. Тот откинул полы халата и прошел внутрь. На кровати полулежал изнуренный болезнью мужчина, он сложил руки в малом поклоне и слабо усмехнулся: – Сударь Шан, как давно мы с вами не виделись. Голос показался Шан Сижую знакомым, он молча поклонился в ответ. Столько людей сплошной вереницей прошло мимо него, так что фамилию этого человека он не вспомнил. Из-за болезни в худом лице гостя не было ни кровинки, голос его звучал глухо, и даже те, кому он хорошо знаком, сейчас его вряд ли бы узнали. И все же чувствовались в нем интеллигентность, какой-то чиновничий дух – он оставался спокоен и невозмутим, будто всегда и на все у него имелся план. Шан Сижуй хоть и не помнил этого лица, но с таким типом людей был прекрасно знаком, вокруг него всегда собиралось множество ученых и состоящих на службе у государства людей. Шан Луншэн не стал объяснять, что это за человек, сказал только: – Я велел ему притвориться двоюродным племянником Сыси-эра, о похоронах не беспокойся, мы все возьмем на себя. От труппы «Шуйюнь» нам потребуется лишь имя. Мы с ним отправимся за гробом, когда тот понесут в родные места. Шан Сижуй никогда не принимал повседневные заботы близко к сердцу, ну а после того, как оглох, стал еще отрешеннее от мира. Хотя в замысле этом имелось немало сомнительных мест, он не захотел разбираться, поэтому кивнул и сказал: – Старший брат продумал все прекрасно, я дам столько денег и людей, сколько потребуется. Перед их уходом человек на кровати еще раз выразил ему самую искреннюю благодарность, однако Шан Сижуй так его и не вспомнил. Желание труппы «Шуйюнь» устроить похороны Сыси-эра вызвало новую волну пересудов, говорили, что отношения у Шан Сижуя с покойным были плохими, а сейчас он пытается поживиться за счет посмертной славы Сыси-эра, притвориться скорбящим и преданным товарищем по «грушевому саду». Якобы Шан Сижуй слишком уж хотел выслужиться. При желании Шан Сижуй мог с легкостью заткнуть рты клеветникам, достаточно только дать им немного денег да проявить особую учтивость. Шан Сижуй давал в долг неисчислимые суммы денег, никогда не задирал нос, но в этот раз он проявил невиданное упрямство: ни за что не хотел, чтобы сплетники поживились за его счет, а притворяться, что они его лучшие друзья, и вовсе выше его сил. День погребения Сыси-эра выдался погожим, его фальшивый двоюродный племянник в траурных одеждах и белой шапке, истощенный после ранения, передвигался при помощи Шан Луншэна и в своем страдании был совершенно естественен. На лице Шан Сижуя застыла маска, он молча следовал за ними и выглядел так, точно взаправду потерял родного человека. Никто не решался подойти к нему и заговорить, одна лишь семья Цзян пылала праведным гневом. Вообще-то ее представители и не собирались устраивать похороны Сыси-эра, но когда труппа «Шуйюнь» вызвалась вперед их, наплевав на порядок старшинства, старик Цзян почувствовал неудовольствие, и оно требовало выхода. Высунув из паланкина голову, он громко позвал Шан Сижуя, отчаянно ища повод, к чему бы придраться. Ню Байвэнь шагнул вперед, готовый ко всему: – Если господину что-то нужно, говорите мне. Старик Цзян отмахнулся от него: – Значит, меня ты решил оставить совсем без внимания, правильно я понимаю? Шан Сижуй его услышал, но продолжил молча идти. Старший господин Цзян не выдержал и в раздражении подошел ближе, толкнув его в плечо: – Шан-лаобань, откуда в вас столько гонору! Совсем старших не замечаете! Шан Сижуй обернулся к нему и указал на уши, затем помахал рукой: – Старший господин, вы меня браните за дело, я ведь глухой! Как и все глухие, он говорил особенно громко и немедленно обратил на себя косые взгляды окружающих. Все единогласно решили, что старший господин Цзян – человек мелочный, раз при всех осмелился упрекать Шан Сижуя. Старший господин Цзян вспыхнул от смущения, застыл на месте, а Шан Сижуй уже вырвался вперед и зашагал дальше. Ян Баоли и прочие молодые актеры, проходя мимо него, тихонько захихикали. – С глухим ругаться да немого колотить – все равно что со старухи трусы срывать! В такой обстановке старшему господину Цзяну стало неловко пререкаться с молодежью при всех, оставалось лишь беспомощно таращить глаза от злости. Похоронная процессия подошла к городским воротам, там по-прежнему стояли на страже японские солдаты. Ню Байвэнь пошел вперед договариваться, японцам неприятно было смотреть на печальные лица скорбящих, навевающие мрачные мысли. Формально все проверив, они собрались уже выпустить процессию за город, как вдруг несколько овчарок, которых солдаты держали на поводке, яростно обнюхали гроб и неожиданно для всех залились бешеным лаем, остервенело прыгая на месте. Японцев это насторожило, они стукнули прикладом по крышке гроба и потребовали ее снять для проверки. Переводчик сообщил требование, и весь «грушевый сад» взорвался, подобно кипящему котлу. Издевательства и притеснения над простым народом перешли все границы, не хватало только обесчестить жену на глазах у мужа да могилы осквернить. И вот сегодня в городских стенах Бэйпина при всех собираются вскрыть гроб одного из питомцев «грушевого сада». Шан Луншэн прижал крышку гроба Сыси-эра, меча свирепые взгляды. Он повернулся к японским солдатам: – Кто посмеет надругаться над гробом? Вторя его словам, вперед шагнули несколько высоких актеров – исполнителей амплуа ушэнов, полы халатов они подоткнули за пояса и на всех глядели хищно, будто тигры, готовые в любой миг броситься в бой. Насколько хорошо они владели боевыми искусствами, судить было трудно, но вот навести страху одним своим видом актеры умели. Пылающих яростью взоров да устрашающих поз хватило, чтобы японцы заволновались. Солдаты что-то закричали, с лязгом кинулись перезаряжать винтовки, а овчарки, почуяв покровительство хозяев, запрыгали пуще прежнего, да еще Чу Цюнхуа облаяли, едва на него не бросившись. Чу Цюнхуа издал крик ужаса и нырнул за спину Шан Сижуя, однако тот не собирался прятаться. Он медленно опустил голову и взглянул на пса, взор его источал леденящий душу ужас, и пес, жалобно заскулив, прижался к земле и затих. Фальшивого племянника, казалось, нисколько не взволновала напряженная обстановка, напротив, он не отводил задумчивого взгляда от Шан Сижуя. Увидев, как тот усмирил пса, он даже улыбнулся, а затем подошел к Шан Луншэну и что-то шепнул ему на ухо. Шан Луншэн взглянул на брата, на лице его промелькнуло выражение жалости. Понукаемый чувством долга, он все же отозвал Шан Сижуя для личной беседы. От покорного вида Шан Сижуя, стоявшего перед ним с поникшей головой, у него защемило сердце. Как сложно с ним заговорить! С другими он был честен и справедлив, готов и нож между ребер ради них вонзить, так почему же к своему младшему брату Шан Луншэн явился, уподобившись нечистому духу, собравшемуся истребовать долг? Он долго молчал, не находя слов. Зато фальшивый племянник, вставший у него за спиной, быстро сориентировался и заговорил: – Сударь Шан, вы непременно должны нам помочь. Если сегодня я не покину город, удобного случая может уже не представиться. Шан Сижуй ответил: – Я что-нибудь придумаю. Лжеплемянник взглянул на гроб. – Для меня вы, может, что-то и придумаете, но вот с этим будет посложнее. Услышав это, Шан Сижуй резко обернулся к Шан Луншэну и спросил: – В гробу не Сыси-эр? Шан Луншэн ответил: – Не только он. Шан Сижуй уставился на него широко распахнутыми глазами, ожидая продолжения. Шан Луншэн с лжеплемянником переглянулись и наконец решились раскрыть карты: – Внутри еше пенициллин с морфием и хинином. Из-за длительного общения с Чэн Фэнтаем первое, что пришло на ум Шан Сижую: это контрабанда. Он слышал от Чэн Фэнтая, что сейчас на черном рынке пенициллин дороже золота и приносит больше прибыли, чем что либо еще. Но Шан Сижуй не мог поверить, что Шан Луншэн занялся такого рода торговлей, члены семьи Шан никогда не придавали особого значения деньгам, устраивать столько хлопот и рисковать жизнью ради наживы никто бы из них не стал. Шан Луншэн заметил недоуменный вид брата и с необычайной серьезностью во взгляде проговорил: – Эти лекарства надо доставить на фронт. Сань-эр, это… У Шан Сижуя внутри все сжалось, в ушах засвистело, и слова Шан Луншэна потонули в этом свисте. Он повернулся, быстро подошел к городской стене, одной рукой уперся в нее, а другой зажал ухо и, наклонив голову, принялся хлопать по нему, словно пытался избавиться от несуществующей ушной пробки. От волнения и переживаний он места себе не находил, мысли его спутались, накатили паника и ужас: лучше бы Шан Луншэн в самом деле занялся контрабандой! Тогда бы он кинулся в ноги к своим бэйпинским друзьям, продал бы все, что имеет, но спас бы Шан Луншэну жизнь. Но если японцы обнаружат, что лекарства предназначались для фронта, не только Шан Луншэн поплатится за это, весь «грушевый сад» окажется замешан в преступлении. Глупый, бестолковый старший брат! Как можно ввязаться в такое дело втайне от него! Издалека к ним спешил Ню Байвэнь, на голову которого свалились новые, непредвиденные хлопоты. Сложив ладони в умоляющем жесте, он обратился к братьям Шан: – Господа, время вышло, надо что-то решать. Японцы требуют вскрыть гроб. Да что же это творится! Мы, актеры, хоть и маленькие люди, но как можно терпеть подобные бесчинства! Да над нами глумятся! Даже Ню Байвэнь, который и мухи не обидит, не в силах был совладать с охватившей его ненавистью. Шан Луншэн сказал: – Возвращаемся в храм, оставим гроб там до погребения. Сами похороны обсудим позднее. Объявил он это во всеуслышание, в голосе его сквозила решимость, и слова его дошли до каждого питомца «грушевого сада». Семья Цзян и прочие недолюбливающие Шан Сижуя актеры криво ухмылялись, злорадствуя: ничего-то эта труппа «Шуйюнь» не может, даже человека похоронить! Фальшивый племянник лишился прежнего спокойствия, нахмурился, собрался было возразить, но Шан Луншэн прервал его, сложив руки в извиняющемся жесте: – Почтенный молодой господин, в скором времени мы непременно вернем гроб вашего дядюшки в родные края, но не сегодня, как сами видите. Нам нужно подумать о живых, вы уж нас поймите! Он предпочел провалить дело, но не жертвовать Шан Сижуем вновь, тот и так хлебнул уже достаточно горя. При виде отчаянной решимости Шан Луншэна фальшивому племяннику оставалось лишь сдаться. Ню Байвэнь кивнул со вздохом: – Что поделать, лучше уж стерпеть обиду и трусливо отступить, чем оскорбить дух покойного. Пойду скажу, что мы возвращаемся тем же путем. Они собрались поговорить с товарищами по «грушевому саду», договориться с японскими солдатами, объясниться с зеваками, только не сообщили о своем решении Шан Сижую. Во-первых, они словно позабыли, что Шан Сижуй оглох и мог вообще не услышать, что сказал старший брат. Во-вторых, даже будучи в добром здравии, Шан Сижуй не очень-то любил совать нос в чужие дела, обсуждать с ним что-то, только время терять. И вот позабытый всеми Шан Сижуй вдруг выхватил воображаемый меч из ножен и подскочил: – Не смейте вскрывать гроб! Никому не дозволяется к нему прикасаться! – Пробившись через толпу, он подскочил к переводчику прежде, чем его успели остановить, и заявил: – Я хочу видеть Кудзё Кадзиму! Глава 26 Время близилось к вечеру, солнце уже клонилось к закату, и участники траурной процессии разбрелись, болтаясь в ожидании у городской стены. Сновавший туда-сюда простой народ мог увидеть этих актеров разве что вдалеке на сцене, и то приходилось потратить немало даянов; сегодня же те стояли как на ладони, да в придачу без грима, грех не поглазеть! Вот люди и сбивались в кучки, без стеснения разглядывая актеров и перешептываясь. Но тем не привыкать к чужим взглядам и обсуждению, людское внимание для них все равно что легкий ветерок – нисколько не задевает. Некоторые самые легкомысленные юноши даже принялись украдкой заигрывать с барышнями. Шан Сижуй, сходя со сцены, не терпел на себе людские взоры, он повернулся спиной к зевакам, обратив лицо к гробу Сыси-эра, но, как ни странно, его нелюдимый одинокий силуэт выделялся в толпе актеров, невольно притягивая к себе взоры окружающих. Сыси-эр не мог купить пенициллин и в итоге умер от осложнений сифилиса. Теперь он лежит в гробу, а пенициллина вокруг сколько душе угодно, вот как судьба играет с человеком. Шан Сижуй стоял, застыв в оцепенении, когда издалека стремительно подъехал автомобиль. Из машины вышел Сюэ Чжичэн, редко когда его можно было увидеть в японской военной форме: из-за выцветшего землисто-желтого цвета казалось, будто из лица его пропали все краски, брюки пузырились, еще сильнее подчеркивая его короткие ноги, теперь он был похож на японца. Сюэ Чжичэн и сам чувствовал, что форма эта сидит на нем плохо, он не выдерживал сравнения со стоящими рядом высокими и грациозными актерами, пусть и облаченными в траурные одежды, но излучавшими непринужденность. Он казался еще невзрачнее и крошечнее. Актеры чуть ли не поедали его глазами, Сюэ Чжичэн и головы не смел поднять. Прижав поплотнее козырек, он подошел к Шан Сижую. Тот по-прежнему плохо слышал, и, встав друг перед другом лицом, они молчали. Шан Сижуй ужасно стыдился начать разговор, это ведь он совсем недавно предложил порвать все отношения между ними, а сейчас, как только пробил час нужды, неужто придется ему лицемерничать? Шан Сижуй не в силах был притворяться, он лишь отступил на полшага и глубоко поклонился Сюэ Чжичэну, в этом поклоне выразив все, что таилось у него на душе. Сюэ Чжичэн как будто испугался, жар прихлынул к его щекам, сердце заколотилось, он поспешил отступить назад и поклонился Шан Сижую в ответ. Другие не понимали, что за отношения связывают этих двоих, старший господин семьи Цзян насмешливо бросил, обратившись к толпе: – Поглядите-ка, кланяются друг другу, как на свадьбе![110] Услышавшие это криво заухмылялись. Благодаря бумаге за подписью семьи Кудзё, которую Сюэ Чжичэн предъявил стражникам у ворот, траурная процессия смогла продолжить путь. Из-за глухоты Шан Сижуя Сюэ Чжичэну не удалось с ним поговорить, и, не обращая внимания на обжигающие взгляды толпы, он удалился так же стремительно, как и появился, его переполняли стыд и благоговение, он думал лишь о том, как бы помочь Шан Сижую. Но слова были излишни. Стоило Сюэ Чжичэну появиться, и слухи о связях Шан Сижуя с японцами подтвердились: каким положением в обществе обладает актер, чтобы так просто вызвать к себе японского офицера? Тайная их дружба говорит сама за себя. Сослуживцам Шан Сижуя, враждебно к нему настроенным, и говорить ничего не надо было, он у всех на глазах вырыл себе яму и запрыгнул туда. Сбылась их заветная мечта, чего еще желать! Приятели Шан Сижуя, прежде за него заступавшиеся, роптали на него про себя, ведь он так оплошал: пусть даже у тебя и имеются какие-то грязные тайны, зачем раскрываешь их на глазах у всех, к чему так позориться. Только обманываешь наше доверие, значит, напрасно мы за тебя вступились. И хотя каждый из актеров тяготился собственными мыслями, в одном они были едины – в недовольстве Шан Сижуем. Когда процессия покинула город, никто не пошел рядом с ним. Шан Сижуй возглавлял процессию, а за ним тянулась пустота, да и сам он шагал быстро, точно упрямый осел, что гонится за солнцем, терпеливо снося тяготы пути. Ню Байвэнь попытался догнать его, но не успел ничего сказать, а Шан Сижуй уже показал пальцем на свои уши, мол, ничего не слышу и разговаривать не желаю, да так от всех и отмахивался. Он знал, что о нем говорят, но давно уже отчаялся объясниться. Шан Луншэн молча подошел сзади и какое-то время шагал рядом, Шан Сижуй как будто его и не заметил, так и не повернул головы. Вина за произошедшее сегодня лежала целиком на Шан Луншэне, он не должен был втайне от брата идти на такой риск, не оставлять тому никакого выхода из этой ситуации, кроме как окончательно запятнать свое имя. Все привыкли считать Шан Сижуя своенравным и ребячливым, не слишком-то разбирающимся в людских отношениях. Но всякий раз, как случалась беда, первым без лишних слов подставлял плечо именно этот ребенок! Шан Луншэн задолжал младшему брату, и за всю жизнь ему не расплатиться; а он продолжал высокомерно лезть к Шан Сижую с поучениями. Да кто он такой, чтобы наказывать Шан Сижуя? Грудь Шан Луншэна сдавил стыд, глаза покраснели, и, откашлявшись, он заговорил все тем же срывающимся голосом, не заботясь о том, слышит его Шан Сижуй или нет: – На сцене я талантами не блистаю и отца нисколько не виню, что все свои силы он вкладывал в Лао-эра, второго брата. В тот год Лао-эр страшно пострадал, все лекари утверждали наперебой, что ему не выжить. А с его смертью прервалась бы и театральная линия семьи Шан. К счастью, появился ты. Взгляд Шан Сижуя дрогнул, он пытался вспомнить черты лица второго сына семьи Шан – и не мог, помнил только, что тот был маленьким паралитиком, испражнялся и писался прямо на кан, вдобавок нрав имел невыносимый: он частенько пронзительно кричал, да так громко, что вся театральная труппа не находила себе места, а если не кричал, то плакал, по-волчьи завывая. Шан Сижуй не пробыл в труппе и месяца, как второй сын Шан умер. – Когда тебя продали в труппу, на вид тебе было года четыре, ну пять лет. Кричал ты и плакал со всей силы, пол-улицы слышало, точно петух. Когда же мы тебя умыли и стали расспрашивать, то по телосложению и лицу, по произношению и по тому, какие слова ты говорил, поняли, что малыш этот не из простой семьи. А тут ты еще «Лунь Юй»[111] и танские стихотворения наизусть зачитал! Разве не удивительно? Удивительно! Сейчас Шан Сижуй ни одного стихотворения не вспомнил бы. Шан Луншэн отчаянно заморгал, пытаясь сдержать подступающие слезы: – Малыш, который еще даже палочки толком держать не умел, а уже как на духу зачитывал двадцать танских стихотворений за раз. Отец ужасно обрадовался, сказал, что и память, и голос у ребенка что надо, хороший материал, чтобы вылепить актера. Купил тебя на замену второму брату. Но как погиб второй брат? Отец проломил ему поясницу своим весом во время тренировки! И это родной отец родному сыну! О том, как ты жил в труппе, заняв место умершего второго брата, и говорить нечего. Больше половины всех страданий ты принял вместо меня, будь у меня способности, второму брату не пришлось бы умирать, а тебе не пришлось бы… Тут из глаз Шан Луншэна покатились слезы, и две слезинки этого несгибаемого мужчины потрясли Шан Сижуя, он дураком таращился на брата. Он знал, что Шан Луншэн считал себя, будучи старшим, ответственным за семью, что тот не в силах глядеть на то, как младший брат страдает сильнее его, – тяготы, переносимые Шан Сижуем, всегда лежали камнем на сердце Шан Луншэна. Выражение лица Шан Сижуя смягчилось, он проговорил тихим голосом: – Так или иначе, всякому, кто носит фамилию Шан, судьбой уготовано страдать во имя оперы, я ни на что не жалуюсь. Тут у Шан Луншэна сорвалось с языка: – Но ведь фамилия твоя не Шан! – Он осекся и взглянул на Шан Сижуя. – Есть кое-что, о чем отец перед смертью заставил меня поклясться, что я никогда тебе не расскажу. Но сейчас, глядя на то, какая складывается обстановка, я не могу больше молчать. Не думай, будто ты плоть от плоти оперы, что жизнями многих поколений тебе предначертано гнить в этом грязном месте. Это отец навязал тебе такую судьбу, но она не твоя истинная! Шан Сижуй замер в предчувствии, что Шан Луншэн вот-вот раскроет ему какую-то поразительную тайну, ему вдруг стало страшно, и он резко повернулся, желая уйти. Шан Луншэн схватил его за руку и, бросив пламенный взор, торжественно проговорил: – С детства ты был невероятно смышленым, читал стихи наизусть, заучивал тексты. Как это возможно, чтобы ты не знал, откуда родом? Когда ты только появился, четко называл имена всех своих домашних! Но всякий раз, как ты говорил о семье, отец жестоко тебя избивал, и так продолжалось до тех пор, пока ты не начинал путаться со страху, а там и в самом деле все позабыл. Сейчас я расскажу тебе, а ты слушай: твоя настоящая фамилия Ян, семья твоя живет в уезде Цюйсянь провинции Сычуань, все твои предки были чиновниками. В тот год твоя матушка, урожденная Вань, везла тебя и твою старшую сестру навестить родителей в Пинъяне, но случились неурожай, эпидемия, и на обратной дороге тебя потеряли. Семья Ян обыскала весь Пинъян и окрестности, но мой отец, заботясь о личных интересах, оставил тебя при себе и пять лет скрывался с труппой в чужих краях. Шан Сижуй судорожно выдохнул, покачал головой: – Не помню такого, правда ничего не помню. Шан Луншэн продолжил: – Пусть даже ты не помнишь семью Ян, они-то непременно тебя помнят. Послушай старшего брата, мир переменился, сейчас настали темные времена, когда правят низкие людишки. Ты ведь понимаешь, что к чему: как ты оглох, откуда взялась та книга! Сегодня ты запачкал свою репутацию ради меня, впредь они станут притеснять тебя с еще большим рвением! Сань-эр, послушайся старшего брата, оставь сцену и возвращайся домой, в семью Ян. Ты же мужчина из семьи чиновников, кто знает, вдруг родители твои еще живы, они не могут не узнать тебя. Шан Сижуй резко вырвал руку из хватки Шан Луншэна и с налитыми кровью глазами тихо прорычал: – Я уже настрадался! И за грехи свои расплатился! А сейчас ты говоришь мне, что фамилия моя не Шан! Если я брошу сцену, что мне останется? Чем еще заняться? И кто вернет мне эти двадцать лет, потраченные на оперу? – Договорив, он зашагал вперед, грудь его распирала страшная ярость. – В этой жизни фамилия моя как была Шан, так и останется! Голос Шан Сижуя звучал подобно раскату грома, и окружающие, заслышав его, решили, будто братья ссорятся, и поспешили убраться подальше. Тот самый фальшивый племянник попытался по выражению их лиц прочесть, о чем они разговаривают, и посчитал, что Шан Сижуй рассердился на старшего брата из-за контрабанды европейских лекарств. Чувствуя себя виноватым, поспешил нагнать Шан Сижуя и с улыбкой проговорил у него за спиной: – Сударь Шан, прошу вас замедлить шаг, позвольте мне сказать вам пару слов. Шан Сижуй повернулся к нему, смерил взглядом и зашагал медленнее. Фальшивый племянник кивнул: – Сегодня сударь Шан не побоялся бесчестья и протянул нам руку помощи, вы предотвратили огромную беду, я безмерно вам обязан! Шан Сижуй ответил: – Это все благодаря усилиям моего старшего брата, если кого вам и следует благодарить, так это его. Но Шан Луншэн только что, кажется, лишил Шан Сижуя своей фамилии и отныне перестал быть его старшим братом. Шан Сижуй застыл в растерянности, на него накатила обида вперемешку с тоской, а фальшивый племянник истолковал его подавленный вид по-своему. – Как бы там ни было, ради нас господин Шан пожертвовал собственной репутацией. Когда придет время, наше правое дело увенчается победой, в Поднебесной воцарится спокойствие, и тогда я непременно расскажу всем правду, восстановлю доброе имя господина Шана. Услышав столь торжественные клятвенные заверения, Шан Сижуй не удержался и бросил на него серьезный взгляд, после чего задумчиво проговорил: – А я ведь вспомнил, кто вы. На том семейном торжестве у председателя Суня вы тоже были. Хань из Яньаня…[112] Однако полное имя господина Ханя он так и не вспомнил. В политике Шан Сижуй был совершенно несведущ, но так как ему приходилось общаться с высокопоставленными чиновниками, что-то он да слышал, так что вслед за важными лицами называл революционную силу «пришедшие с Яньаня». Восстановив в памяти события сегодняшнего дня, он изумленно проговорил: – Так мой старший брат присоединился к партии? Господин Хань улыбнулся в ответ: – Старший господин ни к кому не присоединился, им движет высокое чувство долга. Шан Сижуй кивнул: – Вот и я поступил так не ради вас, а из чувства долга. Господин Хань рассмеялся, прикрывая рану на животе, и они с Шан Сижуем медленно пошли вперед, разговаривая по дороге. Господин Хань был прирожденным оратором, говорил он о текущей обстановке, о правительстве и условиях жизни народа, и за его ласковыми речами скрывалась такая громовая мощь, что Шан Сижуй невольно воспрял духом, вознесясь к облакам. Он не очень-то разобрал, каковы намерения яньаньского правительства во главе с господином Ханем, однако про помощь бедным и сопротивление японцам расслышал прекрасно, так что немедленно пообещал господину Ханю оказать материальную поддержку. Господин Хань сделал малый поклон двумя руками и сказал с улыбкой: – Господин Шан, высоко ценю вашу любезность, но вынужден отказаться. Я говорил все это не ради того, чтобы вытребовать у вас пожертвование, а лишь в надежде, что вы войдете в положение старшего брата и не станете разрушать ваши родственные отношения. – Он вздохнул: – Враг силен, а мы слабы, кто знает, сколько сил нам еще понадобится в этой борьбе, через сколько ожесточенных боев мы еще пройдем. Но ни один китаец, обладающий твердостью духа, не останется в стороне. Старший господин никогда не щадил себя ради спасения друзей из цзянху, что уж говорить о родине? Ради этого дела он готов проститься с жизнью! Сперва мы не говорили ничего господину Шану, опасаясь, что вы, будучи молодым, не сумеете удержать дело наше в тайне, да вас же потом еще и привлекут к ответу. Шан Сижуй улыбнулся: – Старший брат достойно себя проявил. Он припомнил все козни, что замышляли против него в этом году, некоторые сослуживцы хоть и не были особенно с ним дружелюбны, но до подобного бессердечия прежде не опускались. Именно японцы принесли дурное в их мир, вынуждая хороших людей творить зло, а плохих – бесчинствовать еще больше. Шан Сижуй сказал: – Я хочу оказать вам помощь лишь по одной причине: если японцы в самом деле захватят страну, не исключено, что впредь они разрешат исполнять только японские спектакли. Японские спектакли и поставлены некрасиво, и слушать их неприятно, такое петь я не согласен. Господин Хань рассмеялся, а Шан Сижуй продолжил: – После событий 7 июля[113] я пожертвовал правительству большой самолет! А теперь правительство эвакуировалось – даже если хочешь пожертвовать, некому. Раз и вы выступаете против японцев, уж не отказывайтесь. Господин Хань снова поклонился: – Раз так, премного благодарен господину Шану! Так за разговором они прошли два ли от города, впереди показался мужчина в штанах и куртке, с дубинкой на плече, вид у него был чрезвычайно нетерпеливый и дерзкий, ничего хорошего не суливший. Шан Луншэн с господином Ханем и остальными должны были проводить гроб на малую родину покойника, актерам же пора было возвращаться. Братья Шан еще раз попрощались, и казалось, столько всего между ними осталось невысказанного, но каждый лишь пожелал другому беречь себя. Шан Сижуй смотрел брату вслед, пока силуэт его не скрылся из вида, затем развернулся и столкнулся с испытующими и сомневающимися взорами толпы, по-прежнему глядевшей на него. Те, кто был обычно помягче с ним, тут же в смущении отвели взгляд, те, кто славился своей колкостью, продолжили смотреть на Шан Сижуя с еще большим вызовом. Шан Сижуй не боялся их взоров, с высоко поднятой головой он зашагал вперед, и люди чуть посторонились, уступая ему дорогу. Кто-то плюнул на землю там, где он проходил, но Шан Сижуй притворился, будто ничего не заметил, все же он привык уже к глухоте. По подсчетам Шан Сижуя, Чэн Фэнтай давно уже должен был вернуться в Бэйпин, но его словно след простыл. Но наконец труппа «Шуйюнь» посвятила своего хозяина в дела семьи Чэн. Шептались, что их младшая дочь, та самая, что с желтыми глазами и волосами, которая приносила своему брату удачу в мацзян, пропала, скорее всего, сбежала с каким-нибудь своим однокурсником, а может, и похитили ее ради выкупа. Словом, местонахождение взрослой барышни было неизвестно, а в нынешние смутные времена ничем хорошим это не заканчивалось. Разумеется, Чэн Фэнтай сходил с ума, он выставил заоблачную цену в награду за ее поиски, привлек даже японцев, но прошло уже семь или восемь дней, а известий все нет. В тот вечер Чэн Фэнтай пришел наконец к Шан Сижую в Логусян. Дверь открыла Сяо Лай и при виде Чэн Фэнтая так изумилась, что не в силах была вымолвить ни слова. Чэн Фэнтай пригладил рукой волосы, заглянул в зал и за полуопущенной занавеской разглядел кусочек ципао и женские ноги, после чего сказал: – У Шан-лаобаня гости? Не беспокой его, я посижу снаружи. – И с этими словами уселся на холодную каменную лавку во дворе, погрузившись в глубокую задумчивость. Ветер из-за стены коснулся ветки софоры, лепестки ее плавно ложились ему на голову и плечи, но он ничего не замечал. Послышался голос Шан Сижуя: – Шицзе Цуй, не утруждайтесь, эту девочку я не возьму. – Он помолчал, после чего заговорил как можно мягче: – Малышка, иди-ка к сестрице Сяо Лай, она угостит тебя фруктами. А мы с твоей матушкой пока поговорим. Радостно отозвавшись, из дома выбежала маленькая девочка с двумя косичками, на ней было лиловое простое платьице в цветочек – она точно сошла с картинки, веселая и живенькая. Увидев снаружи Чэн Фэнтая, она ни капельки не смутилась и улыбнулась ему. Чэн Фэнтай сейчас не в силах был смотреть на маленьких девочек, он походил на Сян Линь-сао, потерявшую свою родню, – на кого ни взглянет, в каждой видел своего А-Мао[114]. Он поспешил улыбнуться ей в ответ, но так давно не улыбался, что лицо его одеревенело, и, прежде чем улыбка показалась на его губах, девчушка убежала на поиски Сяо Лай. Из комнаты вновь донесся голос Шан Сижуя: – После Эръюэ Хун я больше не беру учениц. Шицзе Цуй проговорила: – Я слышала, что сразу несколько актрис покинули труппу «Шуйюнь» и вышли замуж, а деньги за нарушение договора не окупили твои усилия, должно быть, ты уже наперед боишься убытков. Но насчет моей девочки можешь быть спокоен… Шан Сижуй перебил ее: – Нет, дело не только в этом. – Он помолчал немного и только потом продолжил: – Шицзе Цуй, вы как человек из этого мира… Чем занимаются актеры помимо сцены, на какие прегрешения их толкают – мне неудобно говорить об этом, я и не буду. Шицзе Цуй сама все знает. Шицзе Цуй молчала долгое время, а потом заговорила: – Пусть даже в этой профессии ее подстерегает тьма опасностей и мириады трудностей, я верю, что ты ее защитишь. Шан Сижуй прыснул со смеху: – Я-то? Я и себя не могу защитить от ругани, побоев и уж тем более от смерти! Обо мне говорят, будто я вообще не человек, удивительно, что шицзе так сильно меня любит и высоко ценит. Шицзе, пейте чай. Они помолчали немного, отпили чаю, и Шан Сижуй продолжил: – Прежде Ли-лаобань убеждал меня закрыть театр и открыть свое дело, заняться какой-нибудь мелкой торговлей, а я его не послушал. Видно, Ли-лаобаню не очень-то был по вкусу наш «грушевый сад». Шицзе Цуй сказала: – По его разумению, мальчики должны учиться хорошо, и если у них хватит настойчивости, пусть хоть до докторов наук выучатся, я стисну зубы, но помогу! Но вот с девочками… – Шицзе Цуй вздохнула: – Разве можно надеяться, что она выучится и станет чиновником? На учебу ее старшего брата требуются деньги – не спеши, я и так знаю, что ты поможешь, сколько ты на нас потратил за эти дни! И все же следует понимать, что помогают голодному, а не нищему; если все это тянется столько времени, что делать? Шан Сижуй ответил с улыбкой: – Что мальчики, что девочки – все они твои родные дети! Откуда у тебя мысли продать дочерей в угоду сыновьям! Ты слишком уж пристрастна! Скажу начистоту, приди сегодня ее старший брат, его бы я взял. – Тут он заговорил тише: – У мальчишки больше решимости и силы, кое-что он уже умеет и трудностей не испугается. А девчонка пусть и с характером, но когда настанет момент отчаяния, все, что ей остается, – это сносить обиды! Не будем брать грех на душу. Трать пока что спокойно деньги, а потом я что-нибудь придумаю. У стоявшего снаружи Чэн Фэнтая от его слов защемило сердце. Прежде Шан Сижуй никогда не признавал, что актерам приходится терпеть обиды, он всегда вел себя заносчиво, старался превзойти всех. Но спустя годы он наконец вкусил всю горечь этой жизни, и его слова, полные житейской мудрости, понимания того, как устроен этот мир, навевали грусть. Столкнувшись с вежливым отказом, шицзе Цуй позвала детей и распрощалась. Чэн Фэнтай обошел дом кругом и укрылся во флигеле, так что, когда Шан Сижуй проводил гостей и вернулся, он уже лежал в спальне на кровати, уткнувшись в одеяло, со страшно изможденным лицом. Шан Сижуй сказал: – А я тебя сразу заметил. Шицзе Цуй ведь не чужой тебе человек, чего прятаться? Чэн Фэнтай ответил: – На душе тоскливо, не хочу ни с кем встречаться, если увижу кого, придется опять впустую разводить любезности. Шан Сижуй знал, что его тревожит, присел на край кровати и положил руку ему на колено: – Чача-эр пока что не нашли? Чэн Фэнтай в оцепенении уставился на балдахин кровати. Шан Сижуй продолжил: – Быть может, мои приятели из цзянху возьмутся за это дело? Чэн Фэнтай протяжно вздохнул: – Пришли за долгом… Когда Чэн Фэнтай возвратился домой от Цао Гуйсю, Чача-эр уже три дня как пропала. Она оставила письмо, в котором говорила, что раз дороги их разошлись, они с братом должны решительно порвать отношения, а домашним нет нужды ее искать. От волнения вторая госпожа едва не лишилась чувств, ворота во внутренний двор всегда строго охранялись, и если Чача-эр незаметно выскользнула из дома, следовательно, у нее был сообщник. После тщательного расследования выяснилось, что прикрывала ее дочь Лао Гэ, а на стороне помог учитель фортепиано. Как бы ни переживала вторая госпожа, в одном она сохраняла трезвость ума и отступать не собиралась: она приказала Фань Ляню вести поиски тайно, не поднимать шума, ибо вдруг наружу просочатся слухи, что Чача-эр сбежала с возлюбленным, репутация ее будет разрушена, а как после такого выдавать замуж Мэйинь и Фэнъи? Когда дело касается пропавшего человека, даже большая шумиха вряд ли принесет результат, а уж на тайные поиски тем более нет надежды. Правительство и армия, среди которых у семьи Фань были связи, по большей части эвакуировались в Чунцин, влияние ее ослабло, а тут еще приходилось слушаться старшую сестру, которая распорядилась закрыть посторонним глаза и уши – в итоге они не только никого не нашли, но и Чэн Фэнтай, вернувшись, грубо всех их отругал. Чэн Фэнтай винил вторую госпожу в том, что она поставила призрачную репутацию выше безопасности Чача-эр и упустила наилучшую возможность ее вернуть; ну а вторая госпожа ругала Чэн Фэнтая за связи с японцами, мол, беспорядок в семье начался с него, это он опозорил род, и Чача-эр стало невыносимо в доме. Супруги кричали и бранились, рыдали и упрекали друг друга – никогда прежде они не спорили столь ожесточенно. А когда закончили выяснять отношения, вспомнили, что не проверили еще личные вещи Чача-эр, вдруг там они отыщут путеводную нить. При обыске они обнаружили много коммунистической и революционной литературы и тетради, сплошь исписанные бесплодными фантазиями. Быстро пробежав глазами записи, Чэн Фэнтай узнал причину, по которой сестра захотела порвать с ним отношения. И чем дальше он читал, тем сильнее злился, немедля он свалил все бумаги с книгами в кучу во двор и сжег, а затем перерыл все записи сыновей и четвертой сестры, и то, что вызвало у него хоть малейшее подозрение, также отправилось в огонь. Вдобавок он во всех подробностях расспросил, о чем с ними обычно говорила Чача-эр, и за невнятные ответы страшно ругал. На детей он зря сорвался, Чача-эр не так часто с ними общалась, презирая их за юность и невежество, когда-то она делилась сокровенными мыслями с Чэн Фэнтаем, но в то время он не воспринял ее слова близко к сердцу. Шан Сижую плохо давались слова утешения, выслушав Чэн Фэнтая, он похлопал того по бедру, посидел рядом молча. За окном уже темнело, лепестки софоры медленно кружились в воздухе, опадая на землю ночным снежком. Шан Сижуй проговорил: – А я ведь знал, что у Чача-эр, этого ребенка, сердце изо льда. Чэн Фэнтай не отозвался. Шан Сижуй продолжал: – Вторая госпожа растила ее с детства. А она за то время, что училась, ни разу не сказала, что хочет вернуться домой повидать невестку. Чэн Фэнтай закрыл глаза, не желая больше обсуждать эту тему. Изначально Шан Сижуй собирался похвастаться своей помощью в великом деле по доставке лекарств на фронт, а также поделиться намерениями пожертвовать самолет для яньаньского правительства. Но от того, что Чача-эр заразилась коммунистическими идеями, сейчас Чэн Фэнтай питал сильнейшее предубеждение против яньаньской стороны, словно революция обернулись человеком, да вдобавок негодяем, что склонил его младшую сестру к побегу. Шан Сижуй не желал испытывать судьбу. Так они и молчали какое-то время, пока Чэн Фэнтай вдруг не открыл глаза и не взглянул Шан Сижую в лицо: – И ты даже не спросишь меня, правда ли я стал изменником? Шан Сижуй ответил не раздумывая: – Чтобы ты правда стал изменником? Ты не смог бы. Чэн Фэнтай спросил вновь: – А если я и в самом деле предал родину, что ты сказал бы? Шан Сижуй ответил: – А что тут скажешь? Я переломил бы твои собачьи ноги да посадил бы под замок, посмотрели бы тогда, как у тебя получится пакостничать. Чэн Фэнтай сказал: – Значит, поступил бы не так, как вы поете в своих пьесах, – отношения со мной не разорвал бы, а всего лишь запер бы? Шан Сижуй возразил недоуменно: – Ну как всего лишь? Я ведь еще ноги тебе переломаю. Наконец-то Чэн Фэнтай рассмеялся. Ужинать они не стали, проболтали полночи, прежде чем уснуть. Под утро Чэн Фэнтай заворочался во сне, стал в бреду звать Чача-эр, отчего Шан Сижуй проснулся. Протянув руку, он обнаружил, что рубашка Чэн Фэнтая вся насквозь промокла от пота, а лоб его пылал. Страданиями тот довел себя до болезни. Превозмогая дремоту, Шан Сижуй поднялся с кровати и, пыхтя от напряжения, принялся стаскивать с Чэн Фэнтая мокрую одежду. Тот не сопротивлялся, только все просил воды с закрытыми глазами, Шан Сижуй напоил его и укутал в толстое одеяло. Проспали они так недолго, не успело еще рассвести, как Лао Гэ постучал в окно: – Второй господин! Второй господин! У Чэн Фэнтая все тело ломило так, словно он провалился в высохший колодец, его сковал холод, он что-то невнятно пробормотал в ответ. Лао Гэ заговорил на шанхайском диалекте: – Звонили японцы, в прибывающем поезде едет несколько девушек, глазами и волосами похожи на третью барышню. Просят прийти вас посмотреть! – Не дождавшись ответа, он позвал снова: – Второй господин! Чэн Фэнтай не в силах был даже открыть глаз: – Понял. Голос его охрип, он едва выговорил эти слова. С огромным трудом он поднялся, оделся и умыл лицо. Шан Сижуй, прикрыв глаза ладонью от электрического света, жалобно пробормотал: – Ты куда собрался? У тебя ведь жар! Ложись обратно и не шевелись! Чэн Фэнтай откашлялся и проговорил: – Как бы это не оказались новости о Чача-эр, я должен пойти. Шан Сижуй хоть и проснулся, но в ушах у него все еще не прояснилось. От потревоженного сна гудело в голове, он никак не мог собраться с мыслями, но все же встал с кровати и принялся одеваться вслед за Чэн Фэнтаем. Тот изумился: – Ты спишь себе и спи, зачем вставать? Без тебя обойдусь! Он дернул его за руку, повторил сказанное еще несколько раз, но Шан Сижуй ничего не слышал и внимания на него не обращал. За кулисами он привык облачаться в костюм и гримироваться с армейской четкостью, движения его были стремительны и решительны, так что через минуту он был уже готов и теперь требовательно обратился к Чэн Фэнтаю: – Идем же! Поспеши! Или ты передумал? Чэн Фэнтай попытался было силой вернуть его в кровать, и Шан Сижуй, не выдержав, прорычал: – Хватит своевольничать! Если собрался идти, так иди! А я тебя защищу! Больше Чэн Фэнтай ничего не пытался предпринять. Когда они приехали к вокзалу, по беспросветно темному небу уже разливалась синева, утренний ветер дул им в лицо, забирался за воротник, так что холод пронзал их до костей. Чэн Фэнтай невольно поежился. На Шан Сижуе была лишь тонкая рубаха, и рукой он обхватил Чэн Фэнтая за плечо, тело актера пылало, и Чэн Фэнтая, почувствовавшего тепло, вновь пробил озноб. На перроне его уже поджидал представитель японской стороны с противно поскрипывающей кожаной папкой под мышкой, они, должно быть, давно друг друга знали, но, поскольку говорили на разных языках, им не было нужды заводить беседу, поэтому ограничились кивками в знак приветствия. Поезд медленно подошел к платформе, и Шан Сижуй почувствовал, как напрягся в его объятиях Чэн Фэнтай, задышал глубже – он явно волновался. Двери открылись, и из поезда вышел офицер в сопровождении четырех солдат, они ловко распахнули двери железного товарного вагона и криками и тычками выгнали на перрон группку девочек лет десяти. Девочки в лохмотьях выглядели неряшливо и до боли походили на беженок. Прижимаясь друг к другу, они тряслись от холода и заливались слезами. Чтобы Чэн Фэнтай мог разглядеть их лица, солдаты распихали тесно прижавшихся друг к дружке девочек и выстроили в ряд, а затем заставили поднять головы, отчего те зарыдали и завизжали еще отчаяннее. Чэн Фэнтаю хватило одного взгляда, чтобы понять, что его Чача-эр здесь нет, но примириться с реальностью он не желал, ему во что бы то ни стало нужно было заглянуть в лицо каждой. Наконец он покачал головой. Японский офицер что-то ему сказал, и Чэн Фэнтай снова кивнул, тогда офицер достал из-под мышки какую-то бумагу, дал в ней расписаться, а затем махнул рукой и отдал приказ на японском. Солдаты злыми овчарками окружили девочек, намереваясь загнать их обратно в товарный вагон. Будто догадавшись, какая участь их ждет, девочки зарыдали еще пронзительнее, вцепились в перрон, отказываясь идти, и тогда солдаты принялись хватать их силой. Разве мог Шан Сижуй остаться в стороне? Оттеснив Чэн Фэнтая в сторону, он бесстрашно выступил вперед и разразился бранью: – Вы куда их собрались везти, а? А ну отпустили! Отпустили сейчас же, слышите или нет? Он оглох, Чэн Фэнтай охрип, и их голоса потонули в детском плаче. Чэн Фэнтай не в состоянии был удержать Шан Сижуя силой, он как раз в волнении прищелкнул языком, когда одна из девочек постарше, увидев проблеск надежды, вырвалась из толпы, бросилась на колени перед Шан Сижуем и обхватила его за ногу: – Старший брат, спасите нас! Китаец, спасите китайцев! Японцы собираются сделать из нас проституток! А мы ведь девушки из хороших семей! Старший брат, спасите нас! Шан Сижуй не знал, что она говорит, но и неважно, не бывать такому, чтобы у него на глазах обижали слабых! Он затащил девочку себе за спину, махнул рукой другим, и те мигом сгрудились вокруг него. Шан Сижуй уставился на японских солдат, принял боевую стойку и слегка наклонил голову: – Чэн Фэнтай! Есть у тебя стоящие мысли на этот счет? Чэн Фэнтай закашлялся и потянул его за руку: – Не устраивай тут! Подойди, я кое-что тебе скажу. Но Шан Сижуй не услышал, его внимание было направлено на японских солдат, он не подумал, что самое лучшее кунг-фу навряд ли выиграет у пули. Солдаты на него даже не взглянули, а продолжили тащить девочек, пытаясь оторвать их друг от друга. Шан Сижуй вовсе не притворялся, он стремительно выбросил кулак и ударил одного из солдат, прочие немедленно вскинули винтовки. Чэн Фэнтай в ярости выкрикнул: – Опустите оружие! – А затем с каменным лицом силой притянул Шан Сижуя к себе: – Сказал же тебе, не лезь! Мешаешь только со своей глухотой! Скорее возвращаемся домой! Шан Сижуй толкнул его в ответ: – С дороги! У Чэн Фэнтая желудок сводило от голода, его бросало то в холод, то в жар, разве мог он устоять перед ударом Шан Сижуя? Он тут же рухнул, головой ударившись о землю. Глава 27 Чэн Фэнтай очнулся от острой покалывающей боли в голове. Открыв глаза, он обнаружил вокруг четыре белоснежные стены: он лежал на больничной койке под капельницей с глюкозой. Шан Сижуй склонился над его подушкой и выдергивал у него седые волосы – из-за переживаний, связанных с Чача-эр, голову Чэн Фэнтая в считаные дни посеребрила седина. Вчера было уже поздно, и Шан Сижуй ничего не заметил, однако в лучах рассвета он рассмотрел седые волоски и, глядя на Чэн Фэнтая в упор, провозился с ними больше часа. Зрение у Шан Сижуя всегда было неважным, движения его отличались резкостью, и из десяти выдернутых волосков, аккуратно разложенных на краю кровати, по меньшей мере три оказались черными. Чэн Фэнтай повернул голову: – Если продолжишь выдергивать, оставишь меня с проплешинами. Шан Сижуй оцепенелым взглядом уставился на его голову: кажется, он был недоволен результатом. Чэн Фэнтай болел редко, а тут еще на душе у него было тяжело, и потому он дергал Шан Сижуя по любому поводу: то у него рука с подсоединенной капельницей замерзла и от Шан Сижуя требуется, чтобы он ее держал; то у него в горле пересохло и ему захотелось апельсинового сока. Шан Сижуй, которому приходилось теперь расплачиваться за свой толчок, признал поражение и трудился не покладая рук. Он бегал по пустяковым поручениям, пока ему это не надоело и он не вспылил: – Иди-иди к своей жене, пусть она за тобой приглядывает! Выругавшись, он прижал Чэн Фэнтая к кровати и рукой провел по его векам, принуждая закрыть глаза: – Поспи хоть немного! То одно ему подавай, то другое! Хочешь, чтобы я опять тебя поколотил? Чэн Фэнтай ответил: – Ты следи внимательно, чтобы в трубку воздух не попал. Почему Лао Гэ все еще не вернулся? – И вдруг снова открыл глаза. – И волосы мои оставь в покое! Недовольный Шан Сижуй убрал руку. Проведя на одной кровати столько времени, Шан Сижуй давно уже научился определять по дыханию Чэн Фэнтая, спит тот или нет. Смежив веки, Чэн Фэнтай наслаждался короткой минуткой покоя, когда Шан Сижуй спросил его: – Куда японцы увезли тех девочек? Чэн Фэнтай ответил: – В Шанхай. – Помолчал немного и добавил: – На прядильную фабрику. Шан Сижуй в общих чертах начал понимать. Чэн Фэнтай медленно пояснил: – Воспользовавшись тем, что я ищу сестру, они подсунули мне этих девчонок, чтобы сыграть на моей совести. Саката, вот же сукин сын. Поначалу Саката и правда со всей серьезностью помогал Чэн Фэнтаю в его поисках. Тот подозревал, что Чача-эр отправилась на запад, чтобы присоединиться к коммунистам, и Саката уведомил все заставы вдоль дороги. Тогда японцы собрали целую группу молодых девушек, из которых собирались сделать военных проституток, и отправили их в Бэйпин, чтобы Чэн Фэнтай на них посмотрел. Девиц отбирали похожих на Чача-эр, с каштановыми волосами, но если у Чача-эр оттенок волос был золотистым от природы, то у этих девочек он проявился от недоедания. Однако со спины некоторые из них выглядели в точности как Чача-эр, и это разрывало сердце Чэн Фэнтая на части. Только взглянув на этих несчастных, он уже не мог выбросить их из головы, не мог спокойно смотреть, как их толкают в огненную яму. И Чэн Фэнтай начал переговоры с Сакатой: сообщил ему, что на только что открывшейся прядильной фабрике в Шанхае не хватает работниц и он готов выкупить девушек прямо на месте. Разумеется, от такого предложения Саката не стал отказываться. Проведя несколько сделок, Саката, видимо, почуял выгоду, он больше не придавал значения внешности девушек и их возрасту, а присылал всех, кого находил, преисполненный уверенности, что Чэн Фэнтай сжалится над несчастными и выкупит всех. Чэн Фэнтай проговорил: – Чача-эр, я прекращаю тебя искать. Если продолжу искать дальше, Саката начнет хватать девочек ради выкупа, а разве это не грех? – Меж бровей его залегла складка, в уголке глаза показалась дрожащая слеза. – Не стану искать. Не стану… От его слез у Шан Сижуя закололо в груди, и он поспешил протянуть руку, чтобы смахнуть их с лица Чэн Фэнтая. С тех пор Чэн Фэнтай с Фань Лянем хоть и продолжили тайные беспорядочные поиски, со стороны казалось, будто они отчаялись уже найти третью сестру. Прошло больше месяца, установилась удушающая жара, и Шан Сижуй перебирал дома старые вещи, которые собрался продать или заложить, как пришел Чэн Фэнтай. Войдя в комнату, он сказал со смехом: – Шан-лаобань, такой жаркий день, а вы в сундуках копошитесь. Идемте прогуляемся вместе. Расстелив на полу большую циновку, босой Шан Сижуй уселся посреди драгоценностей и антиквариата, склонив голову чуть ли не до паха. Чэн Фэнтай заподозрил, что у Шан Сижуя снова приступ глухоты, снял летнюю шляпу и нахлобучил тому на голову. – Эй! И как тебе не жарко? Шан Сижуй поднял руку, отбросил шляпу и прильнул к носику заварочного чайника: – Только пришел и сразу орать! Что такого веселого? Сестра твоя нашлась? Услышав эти слова, Чэн Фэнтай помрачнел, тяжело вздохнул, низко опустив голову, скинул кожаные ботинки и то ли с умиротворенным, то ли со скорбным видом уселся на циновку, поджав под себя ноги. – Можно сказать, что нашлась. Шан Сижуй спросил: – И когда же она вернется? Чэн Фэнтай покачал головой. Шан Сижуй одним движением вытер рот. – Эти детки все вверх дном перевернут! Давай я ее отловлю! Чэн Фэнтай хлопнул себя по бедру и снова вздохнул. На сей раз и Чэн Мэйсинь винила себя в страданиях брата: если бы она хитростью не оставила его в Бэйпине, Чача-эр вряд ли бы представилась возможность сбежать, а тут еще и проклятый Саката к нему прицепился. Не посоветовавшись с командующим Цао, она набралась храбрости и выдала брату одного человека, находящегося в распоряжении командующего, – мистера Фана, подделывающего истории болезни. – Доктор Фан передаст тебе весточку от третьей сестры, – добавила она. Личность доктора Фана оказалась раскрыта, и он принес с собой свежие новости из Яньаня. Чача-эр действительно отправилась на запад к коммунистам, по слухам, до революционной территории она добралась в одной туфле и без гроша в кармане. Чэн Фэнтай немедленно поручил доктору Фану передать просьбу: девочка эта еще совсем юна, в жизни не разбирается, и он надеется, что ее отпустят. Доктор Фан поправил очки и с достоинством, без высокомерия заявил, что коммунисты никогда никого не задерживали и не принуждали, и если Чача-эр сбежала из дома из-за семейных разногласий, партия может вникнуть в курс дела и выступить в качестве примирителя. Но поскольку Чача-эр уже исполнилось шестнадцать и она считается взрослой, будут ли уговоры успешны – уйдет она или останется, всецело зависит от ее решения. Из-за близости к Сакате въезд в Яньань был для Чэн Фэнтая закрыт, ему оставалось только посылать Чача-эр письма, в которых он молил ее сменить гнев на милость. Все они как в воду канули, Чача-эр не отвечала. Доведенная до отчаяния, она наконец опубликовала в газете объявление, что разрывает все родственные связи с Чэн Фэнтаем. Дело достигло такого размаха, что уже весь Бэйпин обсуждал, что довело барышню из семьи Чэн, раз она оставила богатую и сытую жизнь и решила вдруг сбежать к коммунистам, где одни лишения. О местонахождении Чача-эр узнал и Шан Сижуй, а если было известно ему, то в Чунцине знали и подавно и даже явились с предложением помочь: если Чэн Фэнтай согласится заплатить им внушительную сумму, прибегнув к дипломатическим маневрам, они вернут Чача-эр из Яньаня. Саката, в свою очередь, заявил, что высоко ценит усилия Чэн Фэнтая и когда в один прекрасный день японская императорская армия уничтожит коммунистов и захватит весь Китай, они не станут наказывать Чача-эр за ошибки молодости и дают слово, что она спокойно вернется домой. Чэн Фэнтай пропустил их речи мимо ушей, для него главное – удостовериться, что Чача-эр в безопасности. С души его как будто камень упал. Разрыв отношений с сестрой ощущался им болезненно, но для человека западного образца, коим был Чэн Фэнтай, вполне естественно, что выросшие дети следуют за своей мечтой, пусть даже это девушка. Затем он за одну ночь собрал крупную сумму денег и передал ее с человеком в Яньань, якобы это доля Чача-эр доставшегося от отца наследства. На деле их отец оставил после себя одни долги, откуда там взяться наследству? Чэн Фэнтай рассуждал так: в Яньане получат деньги и станут хорошо обходиться с Чача-эр. Не успел Чэн Фэнтай излить душу, как его прервали. Он уже заметил, что Шан Сижуй в последнее время поддался прокоммунистическим настроениям. – Нечего так переживать, коммунисты держат слово и поступают по справедливости. Если Чача-эр с ними, можешь не беспокоиться! Все лучше, чем бежать в Чунцин. Чэн Фэнтай рассмеялся от неожиданности: – А с Чунцином-то что не так? Шан Сижуй отставил чайник и тихонько проговорил: – Говорят, наводнение в Хэнани случилось оттого, что правительство подорвало дамбу. Чэн Фэнтай взглянул на него с улыбкой, пытаясь ничем себя не выдать. – Правда? А почему я тогда слышал, что это сделали японцы? Склонив голову, Шан Сижуй перебирал свои сокровища. – Да что ты знаешь! У нас в «грушевом саду» новости самые точные. Шан Сижуй мало понимал в том, как хранить антиквариат и произведения каллиграфии, к счастью, климат в Бэйпине сравнительно сухой и тушь на картинах практически не пострадала. Он сложил в кучку серебряные слитки в форме башмачков, полученные им в награду от зрителей за все эти годы, а затем придирчиво отобрал из коллекции свитков несколько особенно ценных и позвал Сяо Лай, разъяснив ей, в какую семью что надобно послать и что сказать при встрече. Сяо Лай кивала, запоминая. Среди вещей был складной веер в парчовом чехле, слишком уж вычурно сделанный, точно это вещица для общения какой-нибудь дамы с ученым. Шан Сижуй взял веер в руки и особо выделил голосом следующее распоряжение: – Это отнеси в усадьбу Сюэ Цяньшаня. Если тебя встретит его супруга или кто-то из наложниц, лишнего не говори, нужно передать ему лично в руки. Чэн Фэнтай тут же насторожился, выхватил веер и раскрыл, чтобы взглянуть: рисунок на веере был ничем не примечателен – пчела на пионе, а вот подпись уже интереснее – Ду Ци. Чэн Фэнтай сразу же все понял. Шан Сижуй продолжил: – Что бы Сюэ Цяньшань тебе ни дал, все бери, отказываться не надо. Получив распоряжения, Сяо Лай ушла. Чэн Фэнтай сказал: – Ду Ци, должно быть, разозлится на тебя. Шан Сижуй не воспринял его слова всерьез. – И что с того? Позлится и перестанет. Чэн Фэнтай спросил с улыбкой: – Прямо настолько тебе не хватает денег? Куда же ты собираешься их потратить? – Я-то? Хочу собрать деньги и купить большой самолет для бомбежки японцев, ну как, умно? Шан Сижуй имел привычку нести всякий вздор, и Чэн Фэнтай не воспринял его слова всерьез, лишь улыбнулся и предложил: – Если тебе требуются деньги, есть у меня одна мысль. Ты ведь тоже слышал, что в Хэнани сейчас наводнение, там неспокойно, к чему тебе волноваться о своих полях? Лучше заложи мне купчие на землю, а я заплачу тебе за пять лет вперед. Шан Сижуй застыл на мгновение, а затем открыл обитую парчой шкатулку, внутри которой лежали всяческие контракты и договоры. Пролистав стопку, он вытащил купчие на землю и договоры работников, бормоча себе под нос: – Даже мне деньги под залог даешь, слишком ты себе на уме! Забирай! Чэн Фэнтай сложил бумаги и сунул себе в карман. – О полях впредь не беспокойся, сосредоточься на опере. У хозяина труппы и так забот по горло, а ты еще в землевладельцы подался. Шан Сижуй и сам осознавал свою беспомощность, а потому спорить не стал. Чэн Фэнтай продолжал: – Раз Чача-эр нашлась, я подожду еще. Но не позднее конца года мне придется уехать. Шан Сижуй спросил: – Уехать куда? Чэн Фэнтай ответил: – Сперва в Шанхай, потом в Гонконг, а может, сразу в Англию. Шан Сижуй спросил: – А когда вернешься? Ни на мгновение не запнувшись, Чэн Фэнтай ответил: – Вернусь сразу, как закончится война. Шан Сижуй закивал. Чэн Фэнтай почувствовал, что эти слова расстроили его, и, не сдержавшись, взглянул на него с усмешкой: – Давай ты поедешь с мной! Считай, гастроли. Шан Сижуй рассмеялся: – Мы с тобой хоть и родные братья, но где это видано, чтобы братья ходили друг за дружкой во взрослой жизни? И еще: сколько человек в труппе «Шуйюнь», и все они полагаются на меня. Чэн Фэнтай только тяжело вздохнул. Через пару дней Шан Сижуй собрал наконец достаточно денег для покупки самолета, и пришла за ними та самая модная дама, что ухаживала за раненым господином Ханем. Вышагивая на каблуках, она держала в руках по чемодану, в каждом из которых было разложено несколько десятков цзиней золота. Казалось, тонкие запястья ее вот-вот переломятся, однако поступь ее была быстрой и решительной, точно порыв ветра, прямо-таки искусный воин, раскрывший свой внутренний потенциал. Шагая к выходу, она рассыпалась перед Шан Сижуем в словах вежливости: – Не провожайте! Не провожайте меня! Ах, Шан-лаобань, вы покорили меня своим патриотическим духом. И что они там болтают на стороне? Зла на них не хватает! Будет вам, возвращайтесь! Нехорошо, если нас увидят! Двери распахнулись, и они нос к носу столкнулись с Чэн Фэнтаем. Тот с любопытством оглядел женщину: тяжести она несла как будто пушинку, шаг ее был стремителен, и он ничего не заподозрил. Склонив голову, Чэн Фэнтай обратился к Шан Сижую: – Как сегодня у тебя со слухом? Так мне и не позвонил. Сейчас мы с тобой поедем за город. Шан Сижуй ехать никуда не желал. – Раз сегодня я слышу, хотел поработать над новой пьесой. Чэн Фэнтай настаивал: – Я в последнее время очень занят, редко когда выдается свободный денек. – Во взгляде его мелькнула мольба. – А если по дороге разрешу тебе выдернуть седые волоски, поедешь? Выдергивание седых волос Шан Сижуй добавил в список своих увлечений, ему невыносимо было видеть проблески серебра на голове Чэн Фэнтая, к тому же тем самым он бросал вызов своему зрению и сноровке. Машина выехала за город, всю дорогу их трясло, и голова Чэн Фэнтая столкнулась с новым испытанием: из десяти выдернутых Шан Сижуем волос уже пять оказались черными. Лао Гэ, поглядывая в зеркало заднего вида, чувствовал себя неловко, изо всех сил он старался вести машину как можно более плавно. Но чем больше он пытался, тем мельче становилась тряска, и в результате уже восемь черных волосков приходилось на два седых. Шан Сижуй тоже засмущался и поспешил перехватить инициативу: – Ай-яй, ты только посмотри, что за седина у тебя такая коварная, прячется еще от меня! Донельзя раздраженный, Чэн Фэнтай выпрямился и рукой пригладил волосы. – Я тоже подумываю от тебя спрятаться! Шан Сижуй сказал: – Все равно уже жара наступила, лучше бы тебе завтра прийти ко мне за кулисы, мастер по гриму побреет тебя налысо. Чэн Фэнтай только рукой махнул. – А парикмахеру ничего не достанется, ты мне на обратной дороге и так все подчистую выдерешь, правильно? Точно свиную щетину выщипываешь. Шан Сижуй с довольным видом взъерошил Чэн Фэнтаю волосы: – И куда мы едем развлекаться? С недавних пор Шан Сижуй ненавидел ходить по врачам, всякий раз все заканчивалось пустыми надеждами. Но, поскольку он уже попался в ловушку, деваться ему было некуда, и Чэн Фэнтай только сейчас признался: – Едем к одному старому придворному лекарю… Шан Сижуй глянул на часы и раздраженно проговорил: – Только время впустую потратим! Я что же, мало придворных лекарей видел? Чэн Фэнтай не сдавался: – Этот не похож на остальных, он лечил одних лишь императоров. Тунчжи, Гуансюй[115] – оба прошли через его руки. Шан Сижуй ответил: – Ну конечно, Тунчжи да Гуансюй, и обоих залечил до смерти! Чэн Фэнтай ударил его: – Я запрещаю накликать несчастья! Старый придворный лекарь на протяжении многих лет скрывался от мира, но тут пришла война, дочь его овдовела, дети и внуки не способны были себя обеспечивать, и ему пришлось снова взяться за старое ремесло: он помогал бэйпинской знати. Из-за случившегося с Чача-эр вторая госпожа так распереживалась, что ее начало мучить ощущение постороннего предмета в горле. Искусные руки лекаря вернули ей вкус к жизни – всего за три приема лекарства он избавил ее от болезни. Вот почему Чэн Фэнтай так упорно стремился показать ему Шан Сижуя. Войдя в дом, они первыми делом выпили по чашке слабо заваренного чая. Старый лекарь только проснулся после короткого дневного сна и вошел в гостиную, опираясь на руку дочери. Чэн Фэнтай достал заранее приготовленные домашние печенья с пирожными, старик уже позабыл его, но сладости признал, взглянул на них и рассмеялся дребезжащим смехом: – Что скажете, снова госпоже нездоровится? Овдовевшая дочь, залившись краской от смущения, поспешила рассыпаться в извинениях и подать отцу очки; надев их, старый придворный лекарь разглядел перед собой Шан Сижуя, и тут его осенило: – А-а, так это ваш сын заболел? Известных врачей не так-то просто было уговорить на лечение знаменитостей, если вылечишь, это, разумеется, добавит блеска к твоей славе, а если ничего не выйдет, останется лишь с грохотом разбить свою табличку. Чэн Фэнтай специально не стал раскрывать личность Шан Сижуя, а протяжно рассмеялся в ответ на его вопрос: – Ну что вы! Какая разница, кто он, вы его слух проверьте! Старый придворный лекарь вытянул шею: – А? Что болит-то? Овдовевшая дочь наклонилась прямо к отцовскому уху и громко прокричала по слогам: – Ог-лох! Он! Шан Сижуй не в силах был больше на это смотреть, резко поднявшись с кресла, он собрался уже уходить, бурча себе под нос: – Кто из нас двоих еще глухой! Подталкивая Шан Сижуя в спину, Чэн Фэнтай усадил его обратно. Шан Сижуй, достигнув уже точки кипения, нехотя протянул придворному лекарю руку, чтобы тот прощупал пульс, сделав при этом зверское лицо. Старик, глубоко задумавшись, поглаживал усы, так они и сидели друг напротив друга – два человека в совершенно противоположном настроении. Где-то спустя четверть часа прослушивания пульса старый придворный лекарь спросил: – А свист в ушах стоит? Как от голубиного свистка, верно? Чэн Фэнтай с Шан Сижуем переглянулись, они и словом не успели обмолвиться о симптомах, а старик уже поставил диагноз. Их охватило смутное предчувствие, что на сей раз они встретили того, кого давно искали. Чэн Фэнтай поспешил подтвердить: – Слышит! И именно как от свистка для голубей! – Вот и прекрасно, что слышит! Раз есть свист, значит, можно вылечить, – закивал старик. – Молодой господин, постарайтесь припомнить, не было ли такого, что вы не успели еще оправиться от раны, а уже сильно разгневались на что-то? – И, не дождавшись от Шан Сижуя ответа, старый лекарь уверенно похлопал его по тыльной стороне руки: – Вы молодой еще! Ни к чему вам так горячиться. Сколько дней еще впереди, сколько трудностей вам встретится на жизненном пути! Для человека что самое важное? Выдержка! Все врачи ошибочно полагали, что проблемы со слухом у Шан Сижуя начались в результате падения со сцены, и потому назначали ему лекарства, стимулирующие кровообращение и способствующие растворению застоя крови. Один лишь старый придворный лекарь разглядел, что очаг болезни находится в печени: уйдя в кабинет, он долго рылся в книгах, пока наконец не вернулся с рецептом и не велел им ехать домой, чтобы начать прием лекарства. Чэн Фэнтай с Шан Сижуем почувствовали, что сама судьба свела их с этим лекарем, от всего сердца его поблагодарили и оставили слиток золота в качестве платы за лечение. На прощание старый лекарь напутствовал их: – Второй господин, как придете в следующий раз, приносите с собой хрустящее печенье, а то пирожные мне поперек горла встают. Чэн Фэнтай с сияющим лицом согласно кивнул. По пути домой Шан Сижуй находился в прекрасном расположении духа. – У старика зубы все уже выпали, а он о хрустящем думает, что он там сможет откусить? Чэн Фэнтай пропустил его слова мимо ушей. – Как въедем в город, первым делом отправимся в аптеку за ингредиентами, а завтра утром я сам приду и сварю лекарство для тебя. И правда, едва заехав в город, они сразу же направились в аптеку «Тунжэньтан», а утром следующего дня, когда часы только пробили восемь, Чэн Фэнтай уже был на месте. Закатав рукава по локоть, он начал показывать Сяо Лай, как именно готовить лекарство, что класть в первую очередь, а что добавить позже, время он отмерял по карманным часам с точностью до секунды, а закончив с приготовлением, протянул их Сяо Лай: – Возьми себе. Лекарство должно настояться полчаса, потом добавь за пять минут до конца вот это, время надо соблюдать точно. Сяо Лай не соглашалась брать такую дорогую вещь, но после того, как Чэн Фэнтай повторил, что это не для нее, а чтобы готовить лекарство Шан Сижую, ей пришлось взять часы. Прислонившись к столбу в галерее, Шан Сижуй с любопытством наблюдал за движениями Чэн Фэнтая, как будто тот химический эксперимент проводил. Вскинув подбородок, он проговорил: – Да ты тот еще знаток! Наклонив горшок, чтобы слить лекарство, Чэн Фэнтай сказал со смехом: – Когда второй госпоже надо было принимать лекарство, я и ее служанку научил варить. Такая, видимо, у меня судьба – заботиться о других! Шан Сижуй даже не улыбнулся, его черные зрачки неотрывно следили за Чэн Фэнтаем, пока он не заговорил наконец: – Вот когда я совсем оглохну, лишусь средств к существованию, когда потеряю смысл в этой жизни, вот тогда, наверное, смогу поехать с тобой. Рука Чэн Фэнтая замерла, лекарство потекло по горшку, запачкав его ботинки, но он даже головы не поднял. – А-а, так, значит, ты пойдешь со мной, только когда оглохнешь окончательно? А я уже не соглашусь тогда, тебе назло! От миски с лекарством исходил бьющий в ноздри горький аромат. Чэн Фэнтай поставил ее на каменный стол остывать, затем опустил рукава, надел летнюю шляпу с темными очками и в тот же миг из слуги, хлопочущего над отваром, превратился в щеголеватого господина, кончиком пальца он поднял подбородок Шан Сижуя. – Как следует лечи свои уши! Второй господин хочет еще послушать твою оперу! Шан Сижуй сказал: – Боюсь, до твоего отъезда новую пьесу сыграть не успеем. Чэн Фэнтай молча застегнул пуговицы на рукавах, а Шан Сижуй добавил: – Приходи послезавтра вечером, я спою одну постановку только для тебя. Чэн Фэнтай кивнул: – Хорошо, приду. Глава 28 Раз семья Чэн собралась покидать Бэйпин, дел у них оказалось невпроворот: домашнюю утварь пришлось раздать по мелочи, а еще нужно было решить, с кем из слуг предстояло расстаться, а кто поедет с ними. После побега Чача-эр вторая госпожа слегла от горя, и лишь недавно ей стало лучше. Ближе к ночи, когда солнце уже село и в саду потянуло прохладой, Чэн Фэнтай велел зажечь фонари и, поддерживая вторую госпожу под руку, взял детей прогуляться по саду, чтобы подышать свежим воздухом. С каждым брошенным на этот пейзаж взглядом приближалась разлука, еще неизвестно было, какое будущее ждет командующего Цао. Но одно известно наверняка: выйдя из-под его покровительства, Чэн Фэнтай мог рассчитывать лишь на жизнь в Англии или Америке, и даже если он вернется с семьей на родину, то не сумеет обосноваться в Бэйпине. Вся семья расселась при свете фонарей и наслаждалась фруктами и газированной водой с мороженым, слушала граммофон с популярными нынче песенками, но от атмосферы уныния некуда было спрятаться. Мужа и жену тяготили одни и те же мысли, к тому же после побега Чача-эр появилось негласное табу: Чэн Фэнтай не разрешал заговаривать об этой младшей сестре. Хотя дети были не очень-то с ней близки, но исчезновение из дома человека вкупе с запретом упоминать его имя давило на детскую психику, и они сидели мрачные, почти не разговаривая. Завидев домочадцев в подавленном настроении, Чэн Фэнтай решил как-то их развеселить, в один глоток допил газировку и протянул руку Мэйинь, приглашая ее станцевать фокстрот. У брата с сестрой была значительная разница в росте, и Чэн Фэнтай то и дело подхватывал Мэйинь и кружил ее в воздухе, а она визжала от радости. Все смеялись, и только четвертая наложница по-прежнему не находила себе места, веки ее припухли, как будто она плакала тайком, и в свете фонарей ее взор, полный затаенной обиды, неотрывно следовал за дочерью. Когда все уже навеселились и стали расходиться, Чэн Фэнтай нарочно задержался, не торопясь возвращаться в дом, а остался в саду якобы покурить. Музыка сливалась со стрекотом насекомых, то приближаясь, то отходя волной, отчего тишина ощущалась особенно пронзительно. Четвертая наложница, сжимая в руках носовой платок, подошла к нему со спины и робко позвала: – Второй господин. Когда четвертая наложница только вошла в их дом, Чэн Фэнтай был совсем мальчишкой и не знал, как обращаться с отцовскими наложницами, ну а женившись, дабы избежать ненужных подозрений, он и вовсе с ней не заговаривал. Хоть они и прожили больше десяти лет как родные люди, за целый год могли обменяться от силы семью или восемью фразами. Чтобы заговорить с Чэн Фэнтаем, от четвертой наложницы требовалась особая храбрость, тем более что сегодня речь шла о деле исключительной важности. Четвертая наложница не успела еще ничего сказать, а по щекам ее уже покатились слезы. Чэн Фэнтай бросил окурок на землю и настороженно огляделся, испугавшись, как бы их не увидели служанки да мамки второй госпожи и не донесли ей. Им вполне под силу устроить скандал на пустом месте: поздно ночью четвертая наложница льет слезы напротив него, что люди могут подумать? Четвертая наложница продолжала молча плакать, как будто она не советоваться с Чэн Фэнтаем пришла, а явилась с повинной после убийства. Чэн Фэнтай подождал еще, но она так и не заговорила. Он взглянул на часы – уже подошло назначенное Шан Сижуем время. Не вытерпев, Чэн Фэнтай заговорил на шанхайском диалекте: – Папа скончался много лет назад, матушка же в одиночку вырастила Мэйинь, этого достаточно, чтобы не посрамить памяти покойного! Четвертая госпожа подняла глаза, полные слез, до крайности изумленная. – Если матушка желает пойти другой дорогой, не хочет возвращаться с нами в Шанхай, я дам матушке пятьдесят тысяч юаней, чтобы вы могли устроить свою жизнь. Но при одном условии – Мэйинь поедет со мной. Она уже взрослая девушка, в новом доме ей будет непривычно, да и неловко. – Взгляд Чэн Фэнтая полнился тоской и лаской. – Все те годы лишений меня держали они двое, я не могу потерять их обеих. По щеке четвертой наложницы скатилась дорожка слез, она вспомнила юношеские годы Чэн Фэнтая, когда горести и невзгоды шли чередой, и ей стало до боли стыдно. Она еще долго плакала, прежде чем наконец кивнула. Чэн Фэнтай поднялся и сказал с улыбкой: – Со второй госпожой я поговорю, а матушка пусть побольше времени проведет с Мэйинь в эти дни. Чэн Фэнтай отправился в театр, вечерний спектакль уже закончился, и за ним следовало представление, единственным зрителем которого должен стать Чэн Фэнтай. Шан Сижуй разогнал большую часть труппы, оставив лишь актеров, задействованных на сцене, да Ли Цяосуна с хуцинем. Он перекроил сюжет и выбрал несколько отрывков со своим участием, составив подборку лучших моментов пьесы. Остальные не понимали, что происходит, и в недоумении подыгрывали своему хозяину. На сцене генерал Сунпо с Сяо Фэнсянь с виду предавались пьянству и веселью в публичном доме, однако же на деле они, сдерживая сильное желание, раскрывали друг другу душу в искренней беседе. И хотя в зале сидел всего один зритель – Чэн Фэнтай, сценический грим был нанесен со всей тщательностью. Взгляд Чэн Фэнтая был прикован к Шан Сижую. Мимолетные отношения Сяо Фэнсянь с генералом Сунпо были обречены, со всех сторон их подстерегали опасности, и разлука уже близилась. Покружившись, Шан Сижуй пропел Цай Э: Довольно ниточки любви, чтобы сковать все тело.В час неги расстаться мы с тобой не смеем.Вина налив до края, выпью на прощанье,Лишь удержи ты на плечах куски расколотого края.Ах, генерал…Протяжно прозвучав, слова эти вдруг резко оборвались, точно натянутая струна, и еще долго в зале стояла тишина. Ли Цяосун дважды провел смычком по хуциню, извлекая мелодию в ритме эрхуань саньбань, но Шан Сижуй застыл на месте, не издавая ни звука. Проводы Цао Э, устроенные ему Сяо Фэнсянь, поглотило молчание Шан Сижуя. Взгляды их пересеклись, и Ли Цяосун тут же перестал играть на саньсяне, он понял, что Шан Сижуй не вошел в роль. Шан Сижуй прервал спектакль посредине, и сидевший напротив генерал Сунпо остолбенело глядел на него. Сегодняшнее выступление ни репетицией нельзя было назвать, ни полноценным представлением. Будь это репетиция, к чему облачаться в костюмы и наносить грим, а будь это спектакль, Шан Сижуй в жизни не забыл бы слова посреди акта. Генерал Сунпо, сохраняя театральную позу, с нетерпением уставился на Шан Сижуя, а тот так и стоял посреди сцены, одно выражение сменяло другое на его лице, роящиеся мысли туманили разум, и душа его словно повисла на волоске и теперь раскачивалась в воздухе. Из недоумения ее бросало во внутреннюю борьбу, пока наконец она не вернулась в тело. Шан Сижуй наконец проговорил: – Я голоден. С этими словами он скинул с себя костюм, но за кулисы не пошел, а спрыгнул в зал прямиком со сцены и направился к Чэн Фэнтаю: – Второй господин, пойдемте-ка на ночной ужин! Казалось, Шан Сижуй и правда ужасно проголодался. Обеими руками он снял с головы украшения и вручил их Сяо Лай, обнажив короткие волосы. Поверх нижней рубашки он накинул длинный халат и повязал светлую тонкую накидку, однако грим смывать не стал. По счастью, лицо у него было чистое, без тона, и ночью с первого взгляда и не скажешь, что что-то не так. Он ухватил Чэн Фэнтая за запястье и, не оглядываясь, бросился вперед, точно спасаясь бегством. Генерал Сунпо невольно вскрикнул: – Хозяин! Ли Цяосун полотенцем стряхнул с колен канифольный порошок и с каменным лицом покинул сцену. Сяо Лай подняла костюм Шан Сижуя, повесила его на локоть и, глядя в сторону, куда он сбежал, о чем-то глубоко задумалась. Генерал Сунпо только руками развел и сказал ей: – Вот оно как! Сяо Фэнсянь бросила генерала и сбежала – и как назвать эту сцену? Разве что «Побег Линь Чуна в ночи»![116] Шан Сижуй, что предстал сегодняшним вечером перед Чэн Фэнтаем, разительно отличался от себя прежнего. Он обожал всяческие правила: реквизит на заднем плане поставят не туда, он обязательно скажет, на сцене кто-то ошибется в движении – и тут не промолчит. Сегодня же вечером он остановил спектакль посредине, прямо в гриме спрыгнул со сцены, в общем, нарушил все мыслимые и немыслимые правила и, разумеется, ничего самому себе не сказал. На машине они не поехали, неподалеку от театра располагались ресторанчики. Когда-то ночной Бэйпин был шумным и оживленным городом: здесь играли в мацзян, слушали пьесы и танцевали, а когда веселье заканчивалось, просыпался аппетит, и все отправлялись на ночной перекус. Теперь же лишь немногие лавки осмеливались работать по ночам, делали они это незаметно: пока не толкнешь дверь и не войдешь, не узнаешь даже, что здесь открыто. Шан Сижуй натянул капюшон на голову, и лишь время от времени, когда он заговаривал, виднелся кончик его носа, губы и ресницы. В неверном свете фонарей можно было разглядеть сценический грим: густые алые, белые и темно-синие мазки делали из него обольстительного призрака из «Повестей о странном из кабинета Ляо», который в темноте выходит на охоту за людским костным мозгом. Причудливо прекрасный, окутанный ареолом загадочности, с тянущимся за ним шлейфом вековой истории, он вовсе не походил на привычного озорного актера. Они остановили свой выбор на только что открывшемся ресторанчике сычуаньской кухни и вошли поесть, и хотя рассвет почти уже наступил, в зале было достаточно гостей. Шан Сижуй сел за столик, стянул капюшон и проговорил: – В детстве, как сыграем вечернее представление, так от голода кружилась голова. Даже не сняв грима и не умывшись, только переоденемся – и ну бежать тайком из театра за едой. – Он покачал головой. – Ну а потом, когда я сам стал хозяином труппы, имя мое прославилось, пришлось подавать пример. А иначе, если полное закулисье актеров в гриме отправится слоняться по улицам в поисках еды, все равно что Маудгальяяна спасает мать, позабыв запереть врата Фэнду, столицы загробного мира[117], и выпустив на волю сотни тысяч мелких бесов, так народ еще и в полицию донесет. Чэн Фэнтай вытащил белый носовой платок и бросил ему, проговорив с улыбкой: – Какой толк от полиции, тут нужно сразу ехать в Хуэйлунгуань[118] за даосом. Шан Сижуй платком стер с губ театральную помаду: если ее ненароком проглотить, во рту станет горько. Тут как раз подошел слуга с меню и, увидев, как Шан Сижуй, склонив голову, вытирает рот, изумленно воскликнул: – А я говорю еще, чегой это, блюда подать не успели, а у гостя от остроты уже кровь изо рта пошла! Вот те на, у меня от страха чуть сердце из груди не выскочило! Шан Сижуй разомкнул веки. – Разве у вас здесь не сычуаньский ресторан? Отчего говорите как коренные бэйпинцы? Официант наклонился. – Вам требуется сычуаньский служка? Имеется такой! – И помахал рукой: – Дынеголовый, сюда! На смену официанту пришел неуклюжий скромный парнишка, Шан Сижуй заказал два блюда да велел положить побольше перца; когда им подали миски, кроваво-красный острый перец чуть ли не через края пересыпался, и Чэн Фэнтай никак не решался приступить к еде. Шан Сижуй, запивая остроту холодным чаем, с радостью набросился на кушанья. Чэн Фэнтай заметил: – Тебе голос еще нужен вообще, столько острого есть! Шан Сижуй поднял указательный палец и шикнул на него, за едой он подслушивал ссору какой-то девицы с молодым человеком, что сидели за соседним столиком. Чэн Фэнтай поставил чашку на стол и заметил с усмешкой: – Что такое, слух вернулся? Ссора закончилась тем, что девушка махнула сумочкой и, прикрывая лицо, выбежала из ресторанчика, а мужчина швырнул банкноты на стол и в спешке бросился за ней. К еде, которой был заставлен весь стол, они так и не притронулись, дынеголовый запихал купюры в карман и собрался уже вылить содержимое мисок. Вытянув шею, Шан Сижуй пригляделся, чем тот занимается, и поспешил остановить его: – Эй! Ты не выливай, жалко ведь! – И приказал дынеголовому: – Неси все сюда, я куплю недоеденное! Но ведь продавать недоеденное не по правилам! Дынеголовый – молодой да слишком честный, местным диалектом владел не шибко бойко, в одиночку ему не под силу справиться с таким бесстыжим гостем, так что он позвал коренного бэйпинца. Выслушав требование Шан Сижуя, коренной бэйпинец лишь смущенно рассмеялся: – Ох-ох-ох, да как это возможно? По вашей одежде, господа, сразу видно, что вы из высшего общества! Не пристало вам доедать за другими, только людей смешить! Шан Сижуй возразил: – Как это не пристало? Ты что, признал меня, раз решил, будто я из высшего общества? Коренной бэйпинец Шан Сижуя не узнал, взглянув на одежду и манеру поведения гостей, он решил было, что этот господин содержит актера и привел его с собой поразвлечься. Он проговорил с улыбкой: – Прошу извинить мои плохие глаза, я принял вас за актера. Шан Сижуй спросил: – О труппе «Шуйюнь» слышал? Коренной бэйпинец будто только и ждал этого вопроса: – О да! Хоть я и прожил в Сычуани десять лет, но как можно было не слышать про Шан-лаобаня из труппы «Шуйюнь»! «Опьянение Ян-гуйфэй», «Прогулка по саду и прерванный сон» – отрывки из этих пьес чуть ли не до дыр заслушал! Шан Сижуй взбрыкнул: – Что еще за Шан-лаобань! С сегодняшнего дня есть только Чжоу-лаобань! Я! Чжоу Сянъюнь из труппы «Шуйюнь»! Слышал мою «Чжаоцзюнь покидает пределы родины»?! Коренной бэйпинец почесал в затылке: – Дак это… впервые про такое слышу. Шан Сижуй хлопнул по столу: – Не слышал еще, так чтобы к следующему разу послушал, а теперь неси еду с того стола! Коренной бэйпинец не смог переспорить этого острого на язык актера и, повесив голову, приказал дынеголовому принести блюда. Разве Шан Сижуй шутил? Он принялся за еду, еще и Чэн Фэнтая призывал попробовать. Но как мог Чэн Фэнтай вслед за ним есть с чужого стола? Закурив, он смеялся без остановки, то, как вел себя Шан Сижуй, ничуть не соответствовало гриму, который он так и не смыл. – Ну почему ты такой дурной? Чем тебя прогневил Сяо Чжоуцзы? Завтра же все узнают, что он в ресторане за другими подъедает! Шан Сижуй возразил: – В объедках ничего позорного нет! Чэн Фэнтай рассмеялся: – Не будь в этом ничего позорного, назвал бы свое полное имя! Шан Сижуй ничего на это не ответил, лишь молча продолжил есть. Когда они все доели и пришло время расплачиваться, коренной бэйпинец, глядя на вылизанные дочиста тарелки, вскинул брови: – Эге! А этот стол не подвел! Чэн Фэнтай заплатил за еду столько, сколько причиталось по первоначальной цене. Коренной бэйпинец мигом просиял: – Господин, спасибо вам! – И отвесил поклон Шан Сижую: – Чжоу-лаобань, впредь заходите к нам почаще! Объедков у нас сколько душе угодно! Шан Сижуй ответил: – Больше не приду! Слишком уж у тебя, официанта, язык поганый. Они вышли из ресторана, в ночном тумане тонули все звуки. Шан Сижуй съел слишком много острого, губы его вновь стали алыми, точно их подкрасили кармином. Он пребывал в необычайно возбужденном состоянии. Сбросив с себя накидку, он вручил ее Чэн Фэнтаю, а сам принялся размахивать руками и ногами, чтобы охладить внутренний жар. Шагая так по улице, он вдруг сказал: – Второй господин, я только сегодня понял, каким же дураком был раньше! Чэн Фэнтай рассмеялся: – Да и сейчас ты не шибко-то поумнел! Шан Сижуй не стал с ним пререкаться: – Чтобы привнести подлинности в пьесу, а еще вызвать зависть у других, я столько лет таскал на голове золото с серебром и драгоценные камни. И тяжело было, и воров приманивало. Ну разве не глупость! На сцене ведь все фальшивка, так к чему моим украшения быть настоящими? Чэн Фэнтай с ним согласился: – Ужасно глупо. А Шан Сижуй продолжал: – Денег у меня с лихвой, имя мое тоже у всех на устах, а я все ломаю голову, что бы такое показать. А публика больше любит незамысловатые, пошлые пьесы. Те же, что достойны войти в список лучших, мои самые удачные работы они не слишком-то жалуют. Под публикой Шан Сижуй имел в виду своих страстных поклонников, слишком уж много времени он провел в кругу Ду Ци и подобных ему образованных мужей, чувство прекрасного у него было развито лучше, чем у большинства зрителей, но раз публика охотно скупает билеты, значит, одно лишь чувство прекрасного не прокормит. Тысячи лет хлеб «грушевого сада» носил отпечаток вульгарности. Все четко это понимали, и от Шан Сижуя редко когда можно было услышать жалобы на сложившийся порядок вещей, а оказывается, в нем всегда было что-то от человека ученого. Он продолжил говорить: – Они тратят на меня немыслимые деньги, поднимают шумиху, кончают с собой, всячески меня расхваливают. Но они же первые верят сплетням и всему дурному, что обо мне говорят, сами распространяют небылицы и наговаривают на меня. Стоит мне в чем-то провиниться, и они уже бьют меня, бранятся и клевещут. Они обожают Ян-гуйфэй и Ду-линян в исполнении Шан-лаобаня, но самого Шан Сижуя, живого человека, готовы растерзать. А если разбить каменную статую, откуда взяться тени? Дурость или нет? Пусть я глуп, но они меня глупее! Чэн Фэнтай коснулся его лица: – Ты же не пил, отчего говоришь как пьяный? Шан Сижуй обернулся к нему, ясный взор его, казалось, проникал в душу Чэн Фэнтая. Игра в театре для него была делом нешуточным, можно сказать, почтеннейшим из ремесел, а поклонников он считал своими поильцами и кормильцами и прислуживал им со всей искренностью, отдаваясь всем сердцем. Но этим вечером он творил странное и говорил странные вещи. Должно быть, пережитое им за последние годы, в особенности суждения заядлых театралов, поселило в сердце Шан Сижуя лютый холод. Он хоть и простодушен, но все же не из железа сделан, ему знакомы и боль, и гнев, известны сомнения и рефлексия, он мог впадать в уныние, как и все люди. Чэн Фэнтай смутно ощутил, что за этим осознанием Шан Сижуя скрывается какое-то предзнаменование, и, испугавшись собственной догадки, нарочно проговорил: – Будешь так говорить, разобьешь сердца тех, кому ты по-настоящему дорог. – Он замедлил шаг. – Все равно тех, кто любит тебя и превозносит, намного больше. Лицо Шан Сижуя осветила доверчивая улыбка. – Второй господин, играть в театре мне очень нравится. Когда стою на сцене, напрочь забываю о тех, кто бил меня и ругал. Сердце Чэн Фэнтая кольнула жалость: – Так и пой всегда, еще больше будет тебе радости. Шан Сижуй запрокинул лицо к небу и выдохнул: – Второй господин, от съеденного острого у меня все в животе горит, так и подмывает прямо сейчас запеть. Чэн Фэнтай проговорил: – Вот и пой. – А я в самом деле запою. – Ты пой, а я буду слушателем. Шан Сижуй покружился на месте, пальцы сложил в жесте орхидеи, и звуки оперы вместе с горячим паром, вырывавшимся из его рта, медленно разлились по воздуху. Что это был за голос! Чэн Фэнтай подумал, что он ниспослан людям с небес как спасение от горя и избавление от бед, услышав его, забываешь и о жизни, и о смерти, уходят все печали. Он волнует сердца живых и утешает души умерших; имя ему – глас небес. Вот почему чем глубже погрязает в страданиях человечество, тем громче звучат звуки оперы – эта снизошедшая с небес милость! Как долго копилась в мире эта сверхъестественная сила, сколько раз крутилось колесо бытия, прежде чем воздух пронзили эти чистые ноты! Летней ночью сон особенно чуткий, да и выйти на свежий воздух можно без особых хлопот, поэтому, услышав пение Шан Сижуя, немало жителей соседних домов набросили одежду и, шаркая обувью, вышли на улицу посмотреть, что творится. В предрассветной мгле при тусклом свете фонарей они разглядели мужчину в длинном халате с гримом на лице, который исполнял оперную арию, а подле него стоял еще один и слушал с завороженным видом. Никто не испугался, что эти двое могли оказаться злобными духами или же сумасшедшими, так как диковинные звуки оперы всецело захватили их ум. Некоторые из зевак засомневались даже, не спят ли они. Ведь люди во снах и не люди вовсе, а такие же духи, и нет ничего удивительного в случайной встрече с чудовищами или небожителями. А если это не сон, как еще объяснить подобную картину?! Разве может звучать в человеческом мире такой прекрасный голос! Пение Шан Сижуя привлекло внимание не только людей, но и чертей. Издалека прибежал патруль японских солдат, раздались свистки, народ кинулся кто куда. Чэн Фэнтай потянул Шан Сижуя за руку, и они тоже побежали. Пусть ничего страшного, если задержит патруль, не было, все же связываться с японцами ужасно не хотелось. Когда Шан Сижуй вырвался из мира оперы, уже он тащил Чэн Фэнтая за собой, на одном дыхании они добежали до хутуна Логусян. Остановившись, они обменялись растерянными взглядами, и каждый разглядел в лице другого что-то, скрытое за кожей и плотью, – самую суть человека, то выражение, которое бывает после сильнейшего изумления или великой радости, опустошенность и все возможные чувства одновременно. На следующий день Чэн Фэнтай условился о встрече с Сакатой в клубе. С тех пор как Чэн Фэнтай чуть ли не силой скормил Сакате свой «Великий шелковый путь», он стал вести себя с японским капитаном дерзко и бесцеремонно, точно преисполненный обиды и негодования кредитор, бросающийся завуалированными обвинениями по поводу и без. Саката и в самом деле задолжал Чэн Фэнтаю, но, как бы там ни было, не в такой манере покоренный должен общаться с завоевателем. Но что Сакате делать? Оставались еще хлопоты, с которыми он не в силах справиться без помощи Чэн Фэнтая. Выслушав в уединенной комнате требования Сакаты, Чэн Фэнтай расхохотался, ни капельки не смущаясь: – А я ведь сразу вам сказал, разбойники с той дороги признают лишь своих, я по доброте душевной предоставил вам своих людей, а вы, не поверив мне, настояли на том, чтобы внедрить в отряд японских солдат. Так кого винить в промахе? – Чэн Фэнтай махнул рукой. – К тому же на той дороге властвует одна разбойница, настоящая людоедка, мне с ней не совладать. Заложив руки за спину, Саката встал у подоконника, затем медленно прошелся. – Господин Чэн, так вы не собираетесь выручать своих людей? Чэн Фэнтай усмехнулся: – Какое там! Теперь они ваши! Саката мрачно взглянул на него. Прежде он мог воспользоваться любимчиком-актером, чтобы запугать Чэн Фэнтая, но сейчас в его торговом деле оказались задействованы большие японские чины, британцы охотно шли ему навстречу, прибавить стоящего за спиной шурина командующего Цао… Да Саката просто не мог раз за разом заставлять Чэн Фэнтая ходить по лезвию ножа. Загнанный в угол, тот мог взбунтоваться и выставить все так, что это Саката, ища легкий путь, ответственен за захват оружия и боеприпасов разбойниками. Поразмыслив, Саката вынужденно пообещал Чэн Фэнтаю долю от прибыли, а еще сказал, что если тот согласится с глазу на глаз переговорить с Гу Дали, то Саката будет ему должен независимо от исхода переговоров. Когда разговор зашел о деньгах, Чэн Фэнтай принялся отнекиваться, испугался, что раздраженный Саката замыслил что-то недоброе. Услышь кто со стороны их беседу, подумал бы, что они замышляют преступный сговор, в котором каждому отведена собственная роль. Но их отношения можно описать как схватку собаки и лошади, где каждый боится укуса противника. Чэн Фэнтай сказал: – Деньги мне предлагать ни к чему, они мне не нужны. В беспокойное время опасно быть состоятельным дельцом. Взять хоть командующего Цао, если бы не его славное имя, мне бы не жилось спокойно, правду я говорю? Саката ответил: – Господин Чэн слишком сильно переживает, я человек правил. – Хорошо, поговорим тогда о правилах! – Чэн Фэнтай затушил сигарету и выдохнул, изливая все, что накопилось у него за это время: – Я, Чэн Фэнтай, ради вас, японцев, пожертвовал репутацией, со всех сторон меня поносят, младшая сестра разорвала со мной отношения. И что теперь? Да, эту дорогу я продал вам за большие деньги, так теперь от меня требуется вдобавок держать ее в порядке? Это что за правила такие? Саката открыл было рот, собираясь возразить, но Чэн Фэнтай вскинул руку, останавливая его: – Я отправлюсь в путь в последний раз, только ради вас. Но потом у меня не будет ничего общего с этой дорогой. А вы воюйте, наживайтесь – делайте что душе угодно. Покончив с делом, вернусь в Шанхай, и вы мне препятствовать не станете. Я вам уже не нужен. Саката взглянул на седину, пробивавшуюся у Чэн Фэнтая на макушке, и молча кивнул, соглашаясь. Его собеседник продолжил: – В путь отправлюсь после свадьбы шурина, с военным грузом ничего не станется, а людей ваших давно бы уже убили, если хотели. В ночь свадьбы Фань Ляня и Шэн Цзыцин японцы в штатском поджидали Чэн Фэнтая у ворот, вся одежда и снаряжение были упакованы, и оставалось дождаться лишь самого второго господина, чтобы отправиться в путь. На сей раз Чэн Фэнтай не стал рассказывать второй госпоже, куда именно он собирается, семья все еще не оправилась от прошлой поездки, когда Чэн Фэнтай с людьми попался в руки Гу Дали. Фань Лянь вышел проводить зятя до машины, он болтал, беспрестанно кивая и распространяя запах перегара: – Столько лет мы знакомы, когда я плохо вел твои дела? Эх, тот раз не считается, тогда Чача-эр сама сбежала, не волки же ее утянули? При упоминании Чача-эр в душе Чэн Фэнтая шевельнулось недовольство. – А как насчет позапрошлого раза? Когда во всем городе трубили, что актер оперы оглох, а ты еще дураком прикидывался?! Фань Лянь отрыгнул со смущенным видом, и на Чэн Фэнтая пахнуло вином. Он не стал попусту болтать с Фань Лянем, а похлопал его по груди: – Как следует приглядывай за моими, не вынуждай спускать с тебя шкуру. – Затем бросил взгляд на крыльцо, где стояла вторая госпожа, охваченная сильным беспокойством, и, боясь, как бы та снова не заплакала, спешно сел в машину и захлопнул дверцу. Стоило Чэн Фэнтаю вспомнить Шан Сижуя, и в душе вновь всколыхнулась тоска. Ему непременно надо заехать в хутун Логусян! Он сказал, что должен забрать оттуда кое-что важное. Чэн Фэнтай не знал даже, дома ли Шан Сижуй, напрасно колотил в ворота, никто не открыл ему. Японцы уже теряли терпение, пришлось вернуться в машину. Только они отъехали, как вернулся Шан Сижуй, но Чэн Фэнтая не застал, успел заметить лишь мелькнувший вдали автомобиль. И хоть машина была незнакомой, у него возникло странное чувство, что внутри Чэн Фэнтай. Ничего не объяснив, он бросил Сяо Лай и что было сил помчался за машиной. Была поздняя ночь, японцы везли Чэн Фэнтая на выполнение секретного задания, и увязавшийся за ними человек, да еще такой назойливый, выглядел ужасно подозрительно. Водитель остановил машину, двое агентов в штатском передернули затворы пистолетов. Чэн Фэнтай обернулся и увидел вдруг Шан Сижуя, тот, тяжело дыша, чуть ли не лежал на окне. Он поспешил крикнуть: – Все в порядке, это мой друг! Агенты молча убрали оружие, но Шан Сижуй успел его заметить и, заволновавшись, принялся барабанить по стеклу: – Это кто такие? Куда ты едешь? Чэн Фэнтай вышел из машины и сказал с улыбкой: – Разве я не говорил тебе на днях? Возникли кое-какие дела с товаром, дней через десять вернусь. Не думал, что будет такая спешка, приходится отправляться в путь ночью, вот приехал перекинуться с тобой парой слов на прощанье. Шан Сижуй настороженно взглянул на сидевших в машине японцев. – Ты справишься? Или мне с тобой поехать? Чэн Фэнтай возразил: – А зачем? Тебе всего запасенного в дорогу сухпайка и на один раз не хватит. Он надеялся, что Шан Сижуй огрызнется или хотя бы улыбнется, но они оба молчали и жадно вглядывались друг в друга при свете уличных фонарей. Японцы принялись торопить Чэн Фэнтая. Шан Сижуй стукнул кулаком по крыше автомобиля и яростно проревел: – Чего орете-то! Который час сейчас? Всю улицу перебудите! Удар был такой силы, как будто неразорвавшийся снаряд упал на крышу автомобиля, тот аж затрясся. Нахмурившись, Чэн Фэнтай схватил Шан Сижуя за руку: – Попридержи свой дурной нрав! Что тебе врач сказал? Или уши вдруг стали не нужны? Недовольный Шан Сижуй крутанул головой и тяжело запыхтел. Чэн Фэнтай рукой коснулся его щеки и тихо проговорил: – Сиди дома и не забывай вовремя принимать лекарство! Чэн Фэнтай сел в машину. В зеркале заднего вида он видел силуэт стоящего у входа в переулок Шан Сижуя, этого неприкаянного духа. Тот глядел ему вслед, и от этой картины на душе у Чэн Фэнтая было тяжело. Глава 29 Логово Гу Дали окончательно утвердилось на горном хребте Лаоцзы, и Чэн Фэнтай, успевший на своей шкуре узнать, какие тут порядки, прибыв на место, сразу же выкрикнул звучное имя предводительницы разбойников. Эхо гулко пронеслось по горам, и на этот зов поспешили явиться молодые разбойники. Перед тем как попасть в крепость, Чэн Фэнтай подвергся тщательному обыску. Затем его отвели в скромную хибарку, где дали возможность передохнуть. Ждать ему пришлось не то чтобы долго, краем глаза заметив в дверях силуэт Гу Дали, он бросил на стол перчатки, темные очки и прочую мелочь, что ему мешала, затем шутливо проговорил: – Племянница, а смелости тебе не занимать! Ты теперь и против японцев не боишься пойти? Звание разбойницы тебя перестало устраивать? – Он поднял глаза на Гу Дали. – В прошлый раз мы с тобой славно договорились, даю тебе столько же, сколько и твоему дядюшке прежде, а еще прошу пару дней тишины… Гу Дали была на себя не похожа, взгляд Чэн Фэнтая невольно упал на ее живот, который она уже не могла скрыть. Он долго его разглядывал, а затем посмотрел ей в лицо. – Сяо Цао ребенок? Гу Дали высоко вскинула подбородок. – Твоей хозяйки Гу! Предсказание о госте, что явится с юга, для Чэн Фэнтая всегда звучало как какая-то шутка, после стольких лет скитания по миру цзянху разве мог он верить гадателям да слепцам? А если те голодать прикажут? Он-то думал, что Гу Дали – молодая девица, жаждущая любви, здешние разбойники ей не по нраву, захотелось попробовать что-то новенькое, вот она и бросалась на него с Цао Гуйсю. Кто бы мог подумать, что одна ночь попадет в цель как стрела: Гу Дали и впрямь забеременела. Было в этом что-то от чуда. Чэн Фэнтай пальцами пригладил волосы, от изумления лишившись дара речи. Так у Цао Гуйсю теперь будет ребенок? Как эта парочка – безответственные папаша с мамашей – способна кого-то воспитать? Гу Дали тоже внимательно его рассматривала и, увидев волосы, брякнула не подумав: – А чего это волосня у тебя побелела вдруг? Чэн Фэнтай не желал разводить с ней пустую болтовню. – Назови цену, и я забираю людей с товаром. Взгляд Гу Дали яростно сверкнул, она проговорила: – Товар останется у меня. Людей я прирежу и тебе уйти не позволю. Чэн Фэнтай вперил в нее свирепый взор, а она подняла подбородок, ноздри ее гневно раздувались, в глазах ее пылала непримиримость. Чэн Фэнтай спросил: – И что это значит? Пузо на нос уже лезет, а ты все насиловать хочешь? Гу Дали ответила: – Мой дядюшка строил япошкам козни, а те сговорились с негодяями с перевала Лаоцзы и втайне от него избавились. Я хочу мести! Чэн Фэнтай опешил от услышанного: – Это кто тебе сказал? – А тебе-то какая разница, откуда я узнала! – Гу Дали хлопнула по столу и поднялась. – Вот рожу я ребенка и тотчас отправлюсь мстить! Чэн Фэнтай совершенно запутался. – А кому мстить-то? И что именно ты собралась делать? – Он махнул рукой: – Дело твое, меня это не касается, но ты ведь и меня за собой тянешь! Гу Дали ткнула пальцем ему в лицо: – Куда тебя тянуть-то? Ты с японцами связался, повезло еще, что я тебя не прикончила! Чего Цао Гуйсю твердит, что у тебя с ним большое дело? Вот сейчас тебя и прирежу! – Она рявкнула на него, точно на пса: – Сиди спокойно и не болтай попусту! В Гу Дали и раньше мало что было от человека, а забеременев, она стала еще раздражительнее и свирепее прежнего. Она ничего не объяснила Чэн Фэнтаю и ему объясниться не дала, а опять оставила у себя. Впрочем, сейчас с ним обращались не в пример лучше прежнего: еды и выпивки вдоволь, никто за ним не следил – только пределов укрепления не покидал бы. Нравится ему оружие – пусть чистит, любит пешие прогулки – пусть гуляет сколько душе угодно. Молоденькие разбойники обращались с ним весьма любезно, точно с городским дядюшкой, что приехал в горное ущелье навестить родственников. Гу Дали сказала, что отправится мстить, как только разродится. Чэн Фэнтай, сам многодетный отец, подсчитал на пальцах: их с Цао Гуйсю визит пришелся на двенадцатый лунный месяц, а сейчас только середина восьмого. Вот тебе раз, ждать придется больше двух месяцев! По счастью, на сей раз Чэн Фэнтай, наученный горьким опытом, приказал Фань Ляню выждать двадцать дней и, если он не вернется, отправить на поиски Цао Гуйсю. Ненависть совершенно затуманила рассудок Гу Дали, превратив ее в дикого зверя; всякая теплота пропала из ее взгляда. Чэн Фэнтай, понимая, что ему с ней не сладить, покорно ждал, когда же явится на разговор отец ребенка. Лето в укреплении было поистине невыносимым, Чэн Фэнтай снова подцепил вшей, судя по всему, скоро и от его посеребренных сединой волос ничего не останется. Из-за антисанитарии и нашествия комаров в укреплении вспыхнула малярия, пошли смерти. Обычно в жару и так кто-то умирал, но в этом году смертей было особенно много, из десяти захваченных в плен японцев трое уже умерли. Чтобы уберечься от комаров, Чэн Фэнтай каждый день кутался в одежду с головы до пят, с утра до поздней ночи сохранял бдительность и, стоило подуть легкому ветерку, тут же бросался обмахиваться веером из душистого тростника, боясь не протянуть двадцати дней и найти здесь свой конец. В итоге двадцати дней в укреплении он все же не провел: однажды вечером в дверях возникла Гу Дали с фонарем в руках и сообщила: – Завтра буду рожать, а ты готовься. Чэн Фэнтай лежал на кровати, обмахиваясь веером и думая о своем. Услышав слова Гу Дали, он не успел ничего ответить, как она уже ушла. Что ему требуется готовить к ее родам, Чэн Фэнтай так и не понял, а поразмыслив как следует, отложил веер в сторону и сел на кровати: завтра вообще какое число? Гу Дали ведь рано еще рожать! Ребенок должен появиться в девятом лунном месяце, но больше Гу Дали ждать не могла, укрепление полнилось заболевшими и умершими, если так и дальше пойдет, воевать будет некому. Ну а на завтра, точно в полдень, выпадал счастливый день и час, которые рассчитал приглашенный с подножия горы гадатель. В этот на редкость благоприятный момент непременно родится человек, чье имя войдет в историю, и этим человеком суждено стать сыну Гу Дали. С утра уже приготовили все необходимое в дорогу: мулов, способных пройти через горы, сухой провиант и чистую воду, а Гу Дали позвала Чэн Фэнтая к себе и дала распоряжения: – Как примут ребенка, ты сразу же уходи, езжайте к Цао Гуйсю. Братья, что отправятся с тобой, передадут ему весть. Если же все они в дороге помрут, ты ему скажи… – У Гу Дали перехватило горло, она никак не могла выдохнуть следующие слова: – Я здесь до зимы не протяну, надо действовать! Ну а как выманить японцев, пусть сам придумает! Слушая ее, Чэн Фэнтай, кажется, начал что-то понимать. – Цао Гуйсю воюет с японцами – регулярная армия против регулярной, и неизвестно, кто кого! А от вас, кучки разбойников, какая польза? Тебе ведь даже Цао Гуйсю не победить! Повитуха подала Гу Дали миску с лекарственным снадобьем, и та, не глядя даже, запрокинула голову и выпила все до капли. Чэн Фэнтаю она ничего не ответила, оцепенев, смотрела перед собой, изо всех сил сдерживая охватившее ее напряжение. Четверть часа спустя у нее на лбу проступили крупные капли пота, лицо побледнело. Повитуха выгнала из комнаты всех мужчин, и вскоре оттуда послышались истошные крики Гу Дали. Чэн Фэнтай не мог их слушать, у него волосы дыбом вставали, потоптавшись, он вышел. На краю утеса на площадке стояли на коленях под изнуряющими лучами солнца семеро японцев со связанными руками и откляченными задницами. Время близилось к полудню, с пленных стекал пот, и на земле уже расплывались под ними мокрые пятна. Чэн Фэнтай стоял в тени и курил, а потом, бычком указав на японцев, спросил молоденького разбойника: – А это что еще такое? Разбойник ответил: – Старшая сестрица сказала, что, покуда она брюхатая, жизни никого не лишать. Приказала каждый день выводить японцев на солнце и воздух, чтобы всякая гниль выветривалась. Чэн Фэнтай ничего не ответил, лишь выдохнул сигаретный дым, прячась в табачном тумане от комаров. Ребенок Гу Дали, рожденный после выпитого стимулирующего отвара, напоминал недозрелый плод, силой сорванный с ветки: схватки длились больше четырех часов, а пережить их было не легче, чем выстоять в военном сражении. К счастью, тело у разбойницы было крепким, роды выдержало – и мать, и ребенок выжили. Туго запеленутого младенца передали Чэн Фэнтаю в руки, как Гу Дали и мечтала, у нее родился мужчина, которому суждено было сражаться верхом на коне и стать великим человеком. Но из-за преждевременных родов личико его было сморщеннее, чем обычно у младенцев, и выглядел он несколько отталкивающе. Вторая госпожа говорила, что новорожденных надо прятать от сквозняка и света, а этому дитя, который и грудь-то пока взять не мог, предстояло тут же отправиться в путь в жуткой тряске. Чэн Фэнтай, сам отец, смотрел на младенца с тревогой. – В дороге пройдет немало дней, что он будет есть? Не лучше ли покормить его пару дней, куда торопиться? Гу Дали, совсем немного поспав после родов, уже поднялась с кровати, волосы ее были распущены, на плечи она что-то накинула, лицо по-прежнему мертвенно-бледное. – Я положила сгущенное молоко, разведешь водой и накормишь его. Если опозорит меня и дороги не перенесет, прямо у обочины и прикопайте. Цао Гуйсю об этом знать необязательно. Одной рукой придерживая полы одежды, в другой она сжимала ружье и, махнув стволом, проговорила: – Езжайте же! Я вас провожу. Спустившись вниз, где стояли кони, готовые отправиться в путь, Чэн Фэнтай привязал младенца к груди, на ум ему пришла одна из пьес Шан Сижуя, в которой Чжао Цзылу спасал А-Доу[119], – должно быть, та же была картина. Он усмехнулся, но тут же обернулся, его охватила тоска: как убедить Гу Дали повременить с отъездом? Но Гу Дали даже напоследок не желала показать ему хоть капельку уважения, прикладом она ударила по крупу коня, и тот кинулся вперед. Не успели они выехать за перевал Лаоцзы, как прогремел выстрел, отзываясь эхом, затем еще и еще. Чэн Фэнтай остановил коня, натянув поводья, после седьмого выстрела все стихло. Через три с половиной дня пути они добрались до части Цао и сразу оказались в совершенно иной обстановке: здесь царили порядок и оживление. Им выпала большая удача: и ребенок, и прочие члены отряда выдержали длительную скачку по горам, потерь не было. Своим людям Гу Дали дала строгий наказ: в дороге с Чэн Фэнтаем попусту не болтать, и, добравшись до места, те долго обсуждали что-то с Цао Гуйсю за закрытыми дверьми. Только договорившись с ними о чем-то, тот вспомнил, что надо бы и на сына взглянуть. Подойдя к кровати, он заложил руки за спину и вытянул шею, окинув младенца столь задумчивым взглядом, будто стратегическую карту разглядывал. Чэн Фэнтай достал ткань с иероглифами. – Это его мать дала, здесь восемь циклических знаков[120] ребенка и его имя. Цао Гуйсю ее не взял, а спросил недоверчиво: – В самом деле мой? В бессердечности Цао Гуйсю не было ничего удивительного, всякий мужчина, пока собственными глазами не увидит, как растет живот у женщины, будет ее подозревать, к тому же здесь все случилось за одну ночь, как-то больно ловко. Чэн Фэнтай встряхнул тряпицей, настаивая, чтобы тот все же взял ее. Цао Гуйсю подчинился. Уже вечерело, и в комнату вошел Цао Сымэй, чтобы зажечь лампу, склонившись к огню, он тоже взглянул на кусочек ткани. Цао Гуйсю издал презрительный смешок, он совершенно не верил в восемь циклических знаков, предсказывающих судьбу, а то, что Гу Дали вдруг взбрело в голову дать ребенку свою фамилию, и вовсе принял за нелепые фантазии. В один миг подозрительность Цао Гуйсю разлетелась вдребезги, уступив место чувству соперничества, он поднес полоску ткани к масляной лампе, поджег и тут же швырнул на землю, велев Цао Сымэю: – Завтра отправляйся в городок, отыщи там дом с кормилицей, пусть растит моего сына. – И махнул рукой: – Унеси. Младший дядюшка проделал тяжелый путь, хорошенько отдохните сегодня вечером. Цао Сымэй без колебаний ловко подхватил младенца на руки и вышел. Цао Гуйсю принялся объяснять Чэн Фэнтаю, что они собираются делать. Из-за того что Чэн Фэнтай в военном деле был совершенно несведущ, давно продуманный им план кровавой забавы Цао Гуйсю описал в двух словах: в соответствии с первоначальным замыслом Чэн Фэнтай доставит оружие, захваченное Гу Дали, в расположение Кудзё. Ну а дальше будь что будет, исход дела решится в бою. Выслушав его, Чэн Фэнтай еще долго молчал. Солдат подал им еду, и Цао Гуйсю проговорил: – Ну давай, обсудим все за ужином. Чэн Фэнтай явился внезапно, без предупреждения, так что к визиту гостя подготовиться не успели, еда была самой простой, только мясо положили сверху. Цао Гуйсю хоть и сказал, что дела они обсудят за ужином, будучи человеком военным, ел с таким же энтузиазмом, с каким бросался в бой: сосредоточенно принялся уничтожать все, что ему подали, и времени на болтовню не осталось. Посидев немного над тарелкой, Чэн Фэнтай вдруг отложил палочки. – Старший молодой господин, я не то чтобы боюсь умереть… – Цао Гуйсю вытер рот, положил палочки и пристально взглянул на него. Чэн Фэнтай помолчал и, точно смирившись, кивнул. – Да нет, я боюсь умереть. Дома меня ждет жена с выводком детей, ноги у нее бинтованные, а старшей только исполнилось четырнадцать. И есть еще один человек, если меня не станет, он непременно обезумеет. Я сделаю все, что потребуется, если ты поручишься за мою безопасность. Цао Гуйсю рассмеялся: – И младший дядюшка еще просит об этом? Мои снаряды, снаряды Цао Гуйсю, смотрят, где взрываться, и своих не трогают. – Улыбка исчезла с его лица, он заговорил тише: – Я не только ради себя это делаю. После этого сражения Саката лишится покровителя, у него совершенно не останется сил тебе докучать. Младший дядюшка сбежит в концессию и забот знать не будет! Чэн Фэнтай заулыбался. – Полагаюсь на удачу старшего молодого господина! И каждый вновь склонил голову над своей тарелкой. Для транспортировки оружия и боеприпасов с перевала Лаоцзы нашлись свои люди, Цао Гуйсю поручил нескольким солдатам переодеться под работников Чэн Фэнтая и вместе с ним пуститься в дорогу. Перед отъездом тот не увидел сына Гу Дали, зато к нему подошел Цао Сымэй и как бы невзначай завел беседу, притворяясь, будто помогает Чэн Фэнтаю с багажом. Оглянувшись по сторонам, он тихонько спросил: – Господин Чэн, как там моя шицзе, все хорошо? Чэн Фэнтай покосился на него: – Ты подчистую ее сбережения опустошил и еще спрашиваешь? – Он повернулся и отошел, кладя в мешок куски вяленой говядины, переданные ему Цао Гуйсю, нарочно не замечая мальчишку. Выдержав паузу, Чэн Фэнтай прибавил наконец: – Чтобы у нее случилось что-то плохое, такого я не слышал. Цао Сымэй думал было еще о чем-то его расспросить, но, увидев нетерпение Чэн Фэнтая, зашагал прочь, охваченный гневом. Из части Цао они добрались до расположения Кудзё, а затем вслед за японской армией отступили на сорок ли западнее пещеры Люсянь – пожалуй, нет надобности описывать в подробностях все тяготы этого пути. Не успели они оглянуться, как наступил девятый лунный месяц, лето в горах на севере пролетает стремительно. Чэн Фэнтай даже теплой одежды с собой не взял, а солдатам из части Цао и в голову не пришло позаботиться о госте. Ночуя под открытым небом, Чэн Фэнтай почувствовал, что заболевает, ноги его подкашивались, глаза болели и слезились. Он молился, чтобы Цао Гуйсю хотя бы на несколько дней остановил наступление, пока ему не полегчает и он снова сможет действовать. Однако судьба любит играть с людьми злые шутки, как раз в ту ночь, когда Чэн Фэнтай, не поужинав, проглотил две таблетки аспирина и только-только уснул, явился Цао Гуйсю со своими солдатами, чтобы выманить их. Чэн Фэнтай бежать не мог, он решил остаться на месте, приказав фальшивым работникам уходить с Кудзё, а сам, натужно вытянув шею и отчаянно жестикулируя, надрывно закашлял в лицо Кудзё, в красках описывая свое состояние. Кудзё ничего не сказал, выслушав переводчика, он легонько взмахнул нагайкой, и двое солдат, козырнув ему, подхватили Чэн Фэнтая, взвалили на себя и побежали вперед. Лошадям было непросто передвигаться по обрывистым горным дорогам, обозы с грузом тянулись позади отряда. Японцы по очереди тащили Чэн Фэнтая на спине, пройдя таким образом больше двадцати ли пути, а за их спинами непрерывной чередой грохотали пулеметные залпы, словно тысячи новогодних петард расцветили все вокруг алым. Поначалу Чэн Фэнтай еще испытывал какую-то гордость и удивление: подумать только, эти японцы еле достают ему до подмышек, когда тащат его на спине, пальцы ног волочатся по земле, но силы им было не занимать, точно в задницу моторчик вставили, мчались подобно струйке дыма. Чем дальше они бежали, тем все ближе разгоралось пламя сражения, и только тогда Чэн Фэнтай почуял неладное: сейчас он подобно черепашьему панцирю прикрывал спины японских солдат, а если сзади в них полетят пули, разве он не превратится в живой щит?! Чэн Фэнтай на скверном японском поблагодарил солдат за их труды, давая понять, что дальше может бежать сам. Японцы не стали удерживать его, но поддерживали с двух сторон, чтобы тот не отстал или вовсе не сбежал. Где-то десять ли спустя наконец показалась пещера Люсянь. Чтобы обойти ее, пришлось бы сделать крюк по меньшей мере в пятьдесят ли по горам. А значит, Кудзё вынужден был или войти в пещеру, или развернуться и дать бой. Времени на раздумья не оставалось, пришлось идти на риск. Кудзё и командующий Цао разительно отличались друг от друга в том, что касалось управления войсками. От криков командующего Цао сотрясались небеса, ну а слов Кудзё Чэн Фэнтай и сейчас не мог расслышать, тот был истинным просвещенным военачальником – тихо отдавал приказы, а затем уже адъютанты или переводчик выкрикивали их во весь голос. Кудзё взглянул на Чэн Фэнтая, губы его шевельнулись, но слова потонули в залпе артиллерийских орудий. Переводчик кивнул и обратился к Чэн Фэнтаю: – Просим господина Чэна вместе с нашим наводчиком проверить безопасность пещеры, будьте так любезны! Солдаты Цао придвинулись ближе, посмотрели на Чэн Фэнтая. Тот ужасно заволновался, но кое-как совладал с собой и вместе с наводчиком, державшим в руке факел, вошел в пещеру. Наводчик отвечает за расчет дальности артиллерийских залпов и должен обладать прекрасным зрением и точностью. Тщательно обследовав пещеру на предмет ловушек или взрывчатки, он ничего не обнаружил – все было чисто. Чэн Фэнтай не знал, радоваться ему или беспокоиться, в любом случае сейчас он пребывал в ужасном смятении: Цао Гуйсю говорил, что собирается подорвать пещеру, но взрывчатки в ней не было, как он это сделает?! Когда они вернулись, снаружи уже вовсю бушевало сражение, до них долетали искры огня – вот-вот подпалят брови. Кудзё подал знак, и солдаты трусцой устремились в пещеру. Затем он посмотрел на Чэн Фэнтая и жестом приказал следовать за ним, бросив ему какую-то фразу на японском. Чэн Фэнтай посмотрел на переводчика. Тот в точности передал слова Кудзё: «Генерал Кудзё говорит, что в пещере Люсянь обитает небожитель, а небожители оберегают своих хозяев». Чэн Фэнтай подумал: ну и тошнотворные же речи ведет этот генерал, точно родной брат Сюэ Чжичэна, и сомнений тут быть не может. А еще всерьез призадумался, не сказать ли Кудзё, что у китайцев небожители не имеют хозяев, они спасают души людей, наставляя их на путь истинный. Когда Чэн Фэнтай зашел в пещеру, куда ворвались солдаты с факелами, воздух мгновенно стал спертым и тяжелым. Чэн Фэнтай почувствовал, что задыхается, у него закружилась голова, и он едва устоял на ногах, держась за стену. Вдруг боковым зрением он уловил движение: один из приведенных им солдат Цао не пошел к основной массе людей, а остановился у стены и расстегнул брюки, чтобы справить нужду. Но стоило взглянуть на него внимательнее, и тут же возникли подозрения, слишком уж долго тот мочился. Чэн Фэнтай вдруг подумал: «А не ищет ли тот удобного случая, чтобы подложить взрывчатку?» Мысль эта пронзила его мозг подобно пруту раскаленного железа, он часто и глубоко задышал, руки и ноги его заледенели, а лоб и спина покрылись капельками пота. К нему подошел переводчик и поторопил: мол, Кудзё просит следовать за ним. Чэн Фэнтай склонил голову, взглядом он пытался отыскать в пещере других солдат из части Цао и в неверном свете факелов насчитал четырех. Дыхание у него вдруг перехватило. Никто из рядовых не долбил по стене и не устанавливал взрывчатку: один притворялся, будто мочится, другой – что ранен, и каждый устроился в своем углу. А углы эти… Лучше Чэн Фэнтая никто не знал их смертоносной силы, когда-то он своей рукой отметил их красным карандашом и показал Цао Гуйсю, а тот еще спросил: «На такое количество арматуры разве хватит столько взрывчатки?» – а он ответил: «Почерк Гёттенгенского университета – до чего дошла современная наука!» И тут до Чэн Фэнтая наконец дошло, что солдаты из части Цао вовсе не собирались искать удобного случая, чтобы пробить стены и заложить внутрь взрывчатку – слишком много шума и риска, к тому же пещера Люсянь такая длинная, что, подожги они фитиль, навряд ли успеют убежать. А значит, проще всего привязать взрывчатку на тело и подорвать себя. При одной мысли об этом Чэн Фэнтай весь покрылся холодным потом! Голова у него пошла кругом, а перед глазами, напротив, все стало необычайно ясным! Он сделал пару стремительных шагов вперед, захотел проверить, сидит ли кто из солдат Цао в засаде у поворота, чтобы удостовериться в своей догадке, но его объял страх: а ну как он выдаст себя и все испортит. Что же делать – бежать или нет? А если и бежать, то когда? Но если он рванет, Кудзё выхватит пистолет и выстрелит ему в спину – не оползнем придавит, так от пули сляжет! Он прошел поворот: и впрямь там стоял один из солдатов Цао и курил. Мимо них в смятении пробегали группками японцы, и солдат Цао ничем не привлекал чужого внимания. Заметив, что Чэн Фэнтай не отрывает от него взгляда, он вскинул голову и усмехнулся – сверкнули белоснежные зубы на потемневшем лице. И в это же мгновение со стороны выхода из пещеры донесся грохот орудий: впереди их поджидала засада! Это Гу Дали взялась за дело. Кудзё наконец дал волю голосу, крикнул что-то по-японски и бросился вперед. На глазах у Чэн Фэнтая солдат поджег бычком взрыватель, и ему показалось, что тот двигался будто в замедленной съемке. Что было мочи Чэн Фэнтай побежал в противоположную от Кудзё сторону. Один за другим прогремели взрывы – пещера вот-вот обрушится! Короткие несколько минут Чэн Фэнтай мчался вперед, не щадя себя, вокруг ливнем падали пули, бушевало пламя кровавой бойни, но это перестало существовать, ничего он не боялся, кроме того, что не сможет вернуться в Бэйпин живым. А жизнь Шан Сижуя в последнее время била ключом: постановка новой пьесы шла отлично, знатоки оперы, успевшие посмотреть ее в частном порядке, нахваливали спектакль без умолку, оставалось лишь представить его на сцене и поразить публику мастерством. Но оттого, что за Шан Сижуем шлейфом тянулась дурная слава, порядочные люди сторонились его, боясь оказаться замешанным в скандале, тех же никчемных людей, что желали к нему подобраться, он презирал. Дни напролет Шан Сижуй проводил в одиночестве, мало с кем встречаясь. Когда слух его улучшался, он торопился воспользоваться случаем и репетировал новую пьесу. Ну а когда опять слышал хуже, садился под сливовым деревом и глядел в пустоту. Сяо Лай спрашивала его: – Братец Жуй, ты так и сидишь здесь целыми днями под палящим солнцем. Для чего? Шан Сижуй отвечал: – Да так просто, скучно мне. – И добавлял: – А где лекарство? Принеси-ка мне миску. В этом он был на редкость послушен и сознателен, о наказе Чэн Фэнтая никогда не забывал. Сяо Лай подала Шан Сижую отвар, но тут вокруг него замельтешила пчела, он следил, как она описывает круги, и так засмотрелся, что миска в его руках накренилась и лекарство вылилось на землю. Сяо Лай испуганно воскликнула: – Братец Жуй! Шан Сижуй испугался, рука его разжалась, миска упала на землю и раскололась. Сяо Лай сказала с улыбкой: – Это хорошо! Если разбилась миска с лекарством, должно быть, болезнь скоро отступит. Шан Сижуй тоже улыбнулся, все еще очарованный полетом пчелы. А в труппе «Шуйюнь» Чжоу Сянъюнь и Ян Баоли закончили обучение мастерству и теперь официально уже стали Чжоу-лаобанем и Ян-лаобанем. Вместе они вошли в труппу, вместе стали мастерами и торжественный день тоже решили отметить вдвоем. Специально для них Шан Сижуй пригласил своего личного аккомпаниатора Ли Цяосуна, и они сыграли большой шумный спектакль, а вечером дали банкет в ресторане. В этот день, дабы поддержать своих учеников, Шан Сижуй надел новый наряд, выбрал красивый веер, подстригся и побрился – в общем, предстал перед публикой во всей красе. Люди давно не видели Шан Сижуя, а потому решили, что со слухом у него совсем плохо: его приветствовали, справлялись о здоровье, но долгих разговоров не заводили, чтобы не попасть впросак, и Шан Сижуй наслаждался редкими минутами спокойствия. Он выпил немного, услышал немало добрых слов, и настроение его улучшилось. Прежде чем банкет подошел к концу, он выскользнул на улицу подышать свежим воздухом, глухота вновь вернулась, и в шумной толпе ему было несколько непривычно. Легко обдувал ветерок, высоко в небе стояла луна, Шан Сижуй прогуливался по галерее, то распахивая, то закрывая веер. Обойдя весь двор, он дошел до внутренних ворот и увидел Ду Ци, который преграждал дорогу какому-то человеку. Стоял он насмерть, бросаясь всем телом то влево, то вправо, никак не давая пройти. Человек же говорил со смехом: – Седьмой господин, вы совершенно глухи к доводам рассудка! У меня ведь и приглашение есть! – В руках незваный гость тоже держал складной веер, стукнув им по ладони, он со свистом раскрыл его, точно бросая вызов. Шан Сижуй узнал его по голосу – это явился Сюэ Цяньшань. Разглядев в лунном свете надпись на веере, Ду Ци воспылал гневом: – Прекрасно! Изумительное мастерство! Второй господин Сюэ! Почуяв, что дело принимает дурной оборот, Шан Сижуй хотел было отвернуться и спрятаться, но Ду Ци уже его заметил. Вскинув руку, он выхватил веер и со свистом рассек им воздух. Шан Сижуй успел перехватить его руку, и тогда Ду Ци, тыча в него пальцем, принялся браниться: – Знаешь ведь, что провинился, а то чего бы ты от меня бегал! Спелся с врагом! Какой тебе от него прок? Что он попросит, ты все ему отдавал, так получается? Он что тебе, второй господин? – И, задыхаясь от ярости, прикрикнул на Шан Сижуя: – Подойди! А ну быстро сюда! Шан Сижуй слегка побаивался крутого нрава Ду Ци, но, рассудив, что тот навряд ли станет его колотить, молча встал рядом с ним. Ду Ци вырвал у него из рук оба веера и принялся раздирать их в клочья и швырять на землю, приправляя все это отменной руганью: – Чтобы я еще тебе что-то нарисовал! Да если только яички! Шан Сижуй взволнованно воскликнул: – Эй! Тот веер не твой же! – И попытался силой выхватить вещицу из рук Ду Ци. Сюэ Цяньшань до этого молчал, но тут неожиданно схватил Ду Ци за запястье, не позволяя безобразничать, а сам пристально взглянул в лицо Шан Сижуя. Завидев его спокойствие, точно дела посторонних его не касаются, Сюэ Цяньшань несколько изумился и замешкался: – Шан-лаобань, так вы здесь? Шан Сижуй удивился: – Сегодня в труппе «Шуйюнь» большой праздник, где же еще мне быть, как не здесь? Сюэ Цяньшань проговорил: – Ты видел уже Чэн Фэнтая? От этого вопроса Шан Сижуй застыл. – Второй господин вернулся? Сюэ Цяньшань смерил его взглядом и затем принял нарочито изумленный вид. – Так ты не знаешь разве? Чэн Фэнтай вернулся тяжело раненным! Ай-яй! Должно быть, его семья скрыла это от тебя! Скорее же иди к нему! Если опоздаешь, боюсь, уже его и не увидишь! В свете луны лицо Шан Сижуя в один миг побледнело, словно снег, из горла его невольно вырвался легкий вскрик «А-а!», как будто он по неосторожности обжегся кипятком, и он замер на месте, остолбенело глядя на Сюэ Цяньшаня. Сюэ Цяньшань поторопил его: – Скорей же иди, Шан-лаобань! Шан Сижуй переступил с ноги на ногу, губы его задрожали, взгляд принялся блуждать, и он сам не понимал, куда ему идти! По лицу Сюэ Цяньшаня пронеслась тень скорби. – Его только что привезли из больницы, сейчас он дома. Идем же, садись ко мне в машину… Увидев, что происходит, Ду Ци позабыл о гневе и, глядя на то, как Шан Сижуй, чуть ли не падая, бежит прочь, чрезвычайно изумился, его охватил ужас. Шан Сижуй высоко его ценил, звал задушевным другом, и известие о ранении Чэн Фэнтая потрясло и Ду Ци. Растерянный, он вырвался из рук Сюэ Цяньшаня и бросился внутрь, на ходу выкрикивая имя Сяо Лай. Он спешил сообщить ей, что с их Шан-лаобанем стряслась беда! Глава 30 Шан Сижуй бросился к боковым дверям усадьбы семьи Чэн и чуть было не снес их. Только дверь приоткрылась, образуя узкую щелку, он ворвался внутрь, не разбирая дороги. Семья Чэн пребывала сейчас в таком состоянии, что вынуждена была выставить усиленную охрану: не только Чэн Мэйсинь с детьми и солдатами охраняли усадьбу круглые сутки, но и Фань Лянь, едва выпорхнув из свадебных покоев, каждый день приходил затемно и уходил поздно вечером, готовый чуть что услужить. Вот и сегодня, стоило Фань Ляню уйти, как явился Шан Сижуй, но не успел он шагнуть за внутренние ворота, как стража с собаками на цепи взяла его в кольцо, с места не двинуться. Едва взглянув на него, стражники по одежде признали в нем знатного человека, но какого именно происхождения, сказать не смогли. Сложив руки в малом поклоне, один из стражников проговорил: – Почтенный господин, глубокая ночь на дворе, если вы желаете увидеть кого из хозяев, позвольте нам доложить о вашем приходе. Против приличий это – врываться внутрь в таком бешеном виде. Но на лице Шан Сижуя застыла маска смятения, что, казалось, вот-вот разобьется вдребезги: – Где Чэн Фэнтай? Я пришел его увидеть. Изначально сторожа не собирались развязывать драку, но Шан Сижуй, увидев, что ему преградили дорогу, ударил первым, и тут же на шум сбежались охранники Чэн Мэйсинь. Это оказался тот самый отряд, что когда-то поддерживал порядок на выступлении Шан Сижуя, командир Ли узнал Шан-лаобаня, дорогого друга второго господина Чэна, и взялся ласково его увещевать: – Шан-лаобань, вы уж рукам воли не давайте! Кому сказать, что здесь драка началась, не поверят. Скорее прекратите! Мы сами о вас доложим. Здесь все свои. Свои! После долгих уговоров им удалось наконец разнять Шан Сижуя со стражами, и тот вбежал в дом. Когда Чэн Мэйсинь донесли о Шан-лаобане, заявившемся посреди ночи, она едва не разгрызла серебряные коронки: – А меня вы спросили? Да лучше бы вы его насмерть забили, а потом уже явились спрашивать! Сидевшая в сторонке вторая госпожа пришла в смятение: – Зачем он явился? Чэн Мэйсинь высказалась: – Да что он может! Нахальничать явился! – И, отвернувшись, с глубокой ненавистью в голосе приказала: – Идите и вышвырните актера отсюда! Даже если забьете насмерть, все беру на себя. Получив приказ, командир Ли с горестным выражением лица отправился его выполнять. Отобрав десять с лишним солдат, он растолковал им, что использовать можно только кулаки, никакого оружия, и ровным строем те двинулись во внешний двор. Завидев еще издалека это малое войско, Шан Сижуй сразу понял, что пришли они с недобрыми намерениями. Семь или восемь человек за раз он еще мог положить голыми руками, если же бойцы владеют навыками кунг-фу, насилу управился бы с тремя или четырьмя, но когда один отряд солдат сменяется другим, тут и бык не выстоит. Воспользовавшись тем, что стража стоит без дела, Шан Сижуй одним движением выхватил дубинку у кого-то из стражников и крепко сжал ее, для него дубинка была все равно что для Сунь Укуна волшебный посох с золотыми обручами, уверенности враз прибавилось. И хотя на тыльной стороне ладони у него были свежие ссадины, из которых шла кровь, силы еще остались, и уж на то, чтобы повидать Чэн Фэнтая, их должно было хватить. Командир Ли все еще не терял надежды отговорить его: – Шан-лаобань, вы лучше возвращайтесь к себе, на хозяев сейчас навалились неприятности, нет у них времени принимать гостей. Чего вы хотели? Приходите завтра! Шан Сижуй лишь тяжело дышал, глядя на него, глаза его сверкали, точно у злого духа, уговоры командира Ли на него не действовали. Командира Ли ни капельки не интересовало, именитый актер перед ним или прославленный лаобань – важно было то, что прежде Шан Сижуй пел командующему Цао, а затем сдружился с его шурином, так что он не решался давать волю рукам, проговорил растерянно: – Где это видано, чтобы хозяева отказались принять гостя, а тот продолжил ломиться в двери! Шан-лаобань, считайте, что я настоятельно вас прошу, будьте добры, отступите! И вот тогда Шан Сижуй вскинул высоко руку, чтобы со всей силы обрушить удары на врагов, он собрался в одиночку сразиться с дюжиной солдат. Он воспользовался всеми тридцатью шестью приемами посоха семьи Шан, с яростной силой разя противников. Шан Сижуй избил немало солдат, с десяток человек не могло с ним совладать, но сколько еще он продержится под градом ударов? Он ведь не на тренировку по боевым искусствам пришел! Улучив минутку в перерыве между ударами, Шан Сижуй закричал что было мочи: – Чэн Фэнтай! – И заорал еще громче: – Чэн Фэнтай! Хоть словом отзовись! Второй господин! Голос его пролетел над высокими стенами княжеской резиденции и донесся до внутреннего флигеля, где Фэнъи, спавшая по соседству, проснулась и разрыдалась от испуга. Вторая госпожа тоже испугалась, смяла носовой платок, что держала в руках. – Старшая сестра, ты это слышала? Чэн Мэйсинь сидела с сумрачным лицом. – Слышала. Точно покойника оплакивает! У второй госпожи затрепетало сердце, дышать стало тяжело, и она тут же вскочила: – Да что ж это такое! Как бы он смерть не накликал! Я пойду посмотрю. Чэн Мэйсинь не стала преграждать второй госпоже дорогу, и ей пришлось выйти во двор вслед за ней. Вторая госпожа сильно торопилась, но, подойдя ко входу во двор, замедлила шаг, перевела дух и поправила одежду, в душе ее вдруг зародилось странное волнение. Смешно сказать, Шан Сижуй, этот человек, был старым другом ее двоюродной невестки, ее младший брат всячески его расхваливал; он был вхож в ее родительский дом и выступал перед почтенными госпожами и наложницами. Да что там, с ее мужем их связывала необычайно крепкая дружба. Коварная судьба окутала ее и Шан Сижуя неразрывными узами, сколько рассказов и небылиц она слышала о нем от бесчисленного количества людей, но никогда прежде они с Шан Сижуем не встречались лицом к лицу. Вторая госпожа прижала руки к груди, поправила прическу и, приподняв полы юбки, переступила порог. Вскинув глаза, она не сразу поняла, кто из присутствующих Шан Сижуй. Тот был ранен, весь в крови, лицом сам на себя не похож, и от него исходила дерзкая и свирепая мощь; палка у него в руках обрушивалась на человеческую плоть с глухим страшным звуком. Разве таким вторая госпожа представляла себе Шан Сижуя! Это скорее был удалой разбойник, спустившийся с горы Ляншань![121] Она никак не решалась признать в нем актера и, обернувшись, взглянула на Чэн Мэйсинь. Голос Чэн Мэйсинь сделался ледяным, она с ходу отдала приказ: – Стреляйте! Убейте разбойника, что ворвался в дом! Вторая госпожа, которая не выносила яростных сражений и вида крови, тотчас же ее прервала: – Не стрелять! Немедленно прекратить! Услышав ее приказ, солдаты и Шан Сижуй в самом деле прекратили драку. Шан Сижуй, опершись на палку, перевел дух и сперва взглянул на Чэн Мэйсинь, а затем перевел взор на вторую госпожу. Под этим взглядом та по-настоящему испугалась, таким свирепым и безжалостным он ей показался, точно сейчас ее заживо сожрут. Превозмогая себя, она успокоилась и проговорила сдержанно и с достоинством: – Шан-лаобань? Шан Сижуй кивнул: – Вторая госпожа. Они еще долго смотрели друг на друга, увязнув в молчании. Случись их встреча при обычных обстоятельствах, Шан Сижуй обязательно принялся бы внимательно разглядывать облик второй госпожи и ее одежду и непременно похвалил бы про себя розово-красную ткань платья, прическу на цинский манер с замысловато уложенными локонами. Причиной всему было его ремесло, он любил разглядывать наряды в старомодном стиле, ему нравились шелка и жемчуг в волосах, все это он называл истинной красотой. А еще обязательно сказал бы Чэн Фэнтаю: – Да ведь твоя жена выглядит молодо! Совсем не скажешь, что старше тебя на пять лет, к тому же волосы у тебя сейчас поседели, разницы в возрасте не видно. Но теперь в мозгу Шан Сижуя билась одна только мысль: во что бы то ни стало сохранить трезвость ума и невозмутимость. Он и сам понимал, что натворил глупостей, можно ведь придумать тысячи способов, как войти в дом Чэнов сообразно приличиям, а он, как назло, выбрал самый худший! Взял да и ворвался внутрь, расчищая себе дорогу кулаками! Сейчас ему непременно надо успокоиться, договориться обо всем с его женой, а вдруг есть еще шанс, вдруг… Стоявшая в сторонке Чэн Мэйсинь делано рассмеялась и нарочито громко возвестила: – Так это, оказывается, Шан-лаобань! А я уж решила было, что, раз сумятица на дворе, нагрянул кто-то из бандитов! Шан Сижуй даже взглядом ее не удостоил, сжал покрепче длинную палку и обратился ко второй госпоже: – Я услышал, что второй господин серьезно ранен, вот и торопился его навестить. Прошу вторую госпожу сжалиться и позволить мне взглянуть на его рану. Голос его звучал как у обычного мужчины – слегка хрипло и мягко, сам он держался прямо и уверенно, в общем, совершенно не соответствовал тому образу, который представляла себе вторая госпожа. Она ничего не ответила, никак не могла связать Шан Сижуя с юношей, что сейчас стоял перед ней. Заготовленные загодя насмешки и слова осуждения встали у нее в горле, и она не знала, с чего начать обличительную речь. Зато знала Чэн Мэйсинь: – Так ты опоздал! Шан Сижуй подумал, что ослышался, вторая госпожа тоже оторопело уставилась на золовку. Чэн Мэйсинь вздохнула: – Случилось это почти одновременно. Только он испустил дух, как явился ты, вот что такое, когда не судьба увидеться! Разве мог Шан Сижуй так просто ей поверить? Дыхание его участилось, всем телом он подался вперед, словно не мог уже сдержаться и вот-вот ворвется внутрь. Чэн Мэйсинь заметила его движение и решила действовать наперед: – Что такое? Не веришь мне? Ну так иди за мной! Вторая госпожа с тревогой взглянула на Чэн Мэйсинь, а та покосилась на нее, слегка поджав уголки рта, и одним взором поверх очков заставила Шан Сижуя бросить палку, после чего повела его через сад, минуя терем, к храму предков. Внутренний двор храма предков уже был обставлен как погребальные покои, там и в самом деле стоял иссиня-черный гроб. Шан Сижуй судорожно вздохнул, прежде чем он успел что-то почувствовать, ноги его подкосились, и он не мог двинуться с места. Чэн Мэйсинь собственноручно чиркнула спичкой, зажгла пару белых свечей и приказала: – Заходи! На тебя ведь сейчас столько ударов обрушилось, и все ради того, чтобы повидать его, разве не так? Шан Сижуй, держась за дверной косяк, ступил внутрь, сделал два шага и вновь остановился. Чэн Мэйсинь вытащила две палочки благовоний и протянула ему. – Ну же! Подойди, взгляни на него. Шан Сижуй палочки не взял, и Чэн Мэйсинь сама вставила их в курильницу и тусклым голосом проговорила: – Как мне жаль брата, с самого детства на него обрушивались несчастья, вечно он жил в страхе. Он вырос, женился и, рискуя жизнью, заработал все это состояние. Только начало казаться, что он спокойно зажил, японцы вновь его не пощадили… Не дожил он еще до тех лет, чтобы ступать по мосту между живыми и мертвыми! Чэн Мэйсинь отступила ко второй госпоже и указала на гроб: – Все, что ты не успел сказать ему при жизни, иди и скажи сейчас. Чуть ли не падая, Шан Сижуй сделал пару неверных шагов, перед его глазами ясно предстали очертания гроба, обивка из желтого шелка. Сделай он еще шаг, и, должно быть, сможет увидеть пару обуви и седые пряди волос. Тело Шан Сижуя пронзил ледяной мороз, от холода он безостановочно затрясся, разомкнул губы и сквозь зубы втянул воздух. Казалось, что все внутренности его продрогли настолько, что их теперь крутило и сводило судорогой от пульсирующей боли. Картинка перед глазами расплывалась и искривлялась, превращаясь в ослепительное безумие красок, что впивалось прямо в мозг. Он не мог больше идти вперед. Чэн Мэйсинь обернулась к раме со стеклом, взглянула на свое лицо и платочком отерла с уголков губ размазанную помаду, готовясь с минуты на минуту разразиться руганью и проклятиями. Она нарочно провоцировала Шан Сижуя, ведь чем сильнее его распалить, тем скорее он впадет в безумие, и тогда под видом самообороны можно его пристрелить, и вторая госпожа не успеет даже ничего сказать. Но кто бы мог подумать, что Шан Сижуй за ее спиной не наберется храбрости даже выйти вперед и взглянуть на гроб, прямо на месте он рухнул на колени, отчего голубовато-серые плиты издали грохочущий звук, резанувший по ушам. А затем из глотки его вырвался невыносимый крик сердечной боли и душевных терзаний, даже не крик, а рев, как будто принадлежал он не человеку, а обезумевшему дикому зверю. Сперва Чэн Мэйсинь изумилась, а затем, злорадствуя, обернулась и, хлопнув пудреницей, сложила руки на груди. Она любовалась этим зрелищем. Чуть ли от радости не сияла. Но вот стоявшая рядом вторая госпожа вся сжалась, рыдания Шан Сижуя пугали ее, ей казалось, что он помешался. Чэн Мэйсинь снисходительно похлопала ее по руке, чтобы успокоить, да еще сострила: – Чжан Фэй своим криком переломил мост в Данъяне[122], а он вполне может сломать мост между миром живых и мертвых! Шан Сижуй скорбно взвыл еще и еще раз, в голосе его сквозило такое отчаянье, точно в живот ему всадили нож, распороли кишки и кровь теперь стекала на землю. И тут вопли вдруг оборвались, как будто он умер на месте, не вынеся боли. Чэн Мэйсинь засомневалась даже, не лишился ли Шан Сижуй чувств, и вытянула шею, чтобы взглянуть на него. Но он по-прежнему стоял на коленях, обхватив себя руками, точно стремясь исчезнуть из пространства. Затем он опять заплакал, но на сей раз иначе: стенания его исходили из легких, он долго и протяжно всхлипывал. Рыдания его предназначались как будто не для людских ушей, а для души умершего, и вели они прямиком к Желтому источнику[123]. Даже у второй госпожи, привычной к детскому плачу, от рыданий Шан Сижуя покатились слезы. Но слезы она проливала не из жалости к Шан Сижую, плакала она из-за его рыданий, этой квинтэссенции горя, запредельной человеческой скорби. Вторая госпожа промакивала глаза, а стоявшая рядом Чэн Мэйсинь, которая совсем недавно подумывала убить Шан Сижуя, при звуках его душераздирающих рыданий стерла с лица насмешливую улыбку, на лице ее мелькнуло выражение сострадания – всякий, кто хоть раз расставался с любимыми навеки, не мог остаться безучастным. Были еще люди, кто откликнулся на плач Шан Сижуя, пришла Цзян Мэнпин, поддерживая руками большой живот, на лице ее застыло мучительное выражение сердечной боли. В тот самый миг, когда в переднем дворе он громко выкрикнул имя Чэн Фэнтая, она сразу же его узнала, поднялась с кровати, оделась и поспешила сюда, чтобы увидеть Шан Сижуя, съежившегося в комочек на земле, убитого горем. Сердце Цзян Мэнпин сжалось до боли. – Малыш Си-эр, это ведь малыш Си-эр? – Ей был знаком этот плач, так же он плакал и в детстве, когда со слезами утыкался ей в грудь. Служанка в возрасте помогла Цзян Мэнпин перешагнуть через высокий порог, но та не решалась приблизиться к Шан Сижую: беременная, она боялась, что он ей навредит, а потому застыла шагах в пяти от него, слушая, как он убивается. Вторая госпожа вытерла слезы и проговорила с упреком: – Кто привел сюда жену брата? А если она ушибется или споткнется, что тогда? Скорее идите к себе! Цзян Мэнпин отказывалась уходить, никогда прежде она не видела, чтобы Шан Сижуй так плакал, словно рыданиями хотел сорвать себе голос, выплакать все слезы, чтобы и те, кто был непричастен к его горю, плакали вместе с ним. В один миг жалость затмила былую вражду. Она сама вот-вот станет матерью, а для матери нет такого проступка со стороны ребенка, которого она бы не простила. Разве сейчас Шан Сижуй не похож на сироту? Цзян Мэнпин принялась уговаривать его ласковым голосом: – Ты не плачь, поднимайся скорее, земля какая стылая! Второй господин ведь может еще выстоять, а? Чэн Мэйсинь выругалась про себя: скверно дело! Эта девица, Цзян Мэнпин, всем хороша, вот только болтлива до ужаса и мягкосердечна! Вечно все портит! Она стремительно подошла к воротам и поманила стоявших снаружи охранников: если Шан Сижуй осознает, что его надули, непременно взбесится, вот тогда-то, сделай он хоть один опрометчивый шаг, она прикажет солдатам стрелять! Патрульные без единого звука взяли присутствующих в кольцо и затаили дыхание, готовые действовать в любой момент. Цзян Мэнпин, чье сердце разрывалось от жалости, ничего не заметила, одной рукой прикрывая живот, другой она, склонившись, легонько коснулась его плеча, точно тигра гладила: – Малыш Си-эр, поднимайся же, будешь так плакать, добром это не кончится. Шан Сижуй долго еще сидел без движения, точно в спячку впал, а затем вдруг вскочил, и Цзян Мэнпин, для которой это стало неожиданностью, в испуге отшатнулась. Хорошо еще, вторая госпожа удержала ее от падения. Шан Сижуй в несколько шагов подбежал к краю гроба, заглянул внутрь – там было совершенно пусто. Но легче ему, кажется, не стало, впрочем, и скандала он, видимо, не хотел. Взгляд его заметался, из горла вырывалось хриплое дыхание, и он забормотал: – А где второй господин? Где Чэн Фэнтай? Он озирался, глядя сквозь собравшихся: – Где вы его спрятали? Он обыскал все кругом – люди расступались, давая ему дорогу. Не найдя Чэн Фэнтая внутри храма, он развернулся и выбежал прочь! Другие, быть может, и не знали о болезни Шан Сижуя, но зато знала Цзян Мэнпин. Позабыв о том, что беременна, она тяжелым шагом устремилась за ним с криком: – Держите его! Не дайте ему выйти! Но всю стражу вместе с патрульными Шан Сижуй только что поколотил в одиночку, теперь же, когда он выпущенным из орудия снарядом ринулся вперед, кто из них рискнул бы преградить ему путь? В спешке они бросились закрывать ворота, но не успели, Цзян Мэнпин растерянно глядела ему вслед, догнать его на улице ей не удалось, как и докричаться. От изнеможения у нее проступил пот на лбу. Она сказала привратнику: – Быстрее! Живо беги. – Она сглотнула, руками подперла поясницу и отдышалась: – Беги в труппу «Шуйюнь»! Скажи им, что у их хозяина помутился рассудок, пусть бегут в те места, где он обычно бывает, и схватят его! Иди же! Получив приказ, привратник бросился в театр. Отойдя от испуга, Чэн Мэйсинь обратилась ко второй госпоже: – Ну что я говорила, у него психическая болезнь, с головой непорядок! Страх-то какой, а? Глядя вслед Шан Сижую, которого и след простыл, вторая госпожа ощутила, как сердце ее трепещет от запоздалого страха, хорошо еще, что он никого не ранил. – Так что же это он… обезумел? Чэн Мэйсинь одной рукой тянула за собой встревоженную Цзян Мэнпин, а другой подталкивала вторую госпожу в спину, заводя их обратно в комнаты. – А кто ж знает! Все равно он никогда в своем уме и не был. И хоть обронила она это вскользь, вторая госпожа и Цзян Мэнпин, чьи сердца только что терзались плачем Шан Сижуя, обратили на нее тоскливые укоризненные взоры, и Чэн Мэйсинь, ясно ощутив их тревогу, недовольно проговорила: – Я ничего такого не сказала! Просто пошутила, тронешь его, и он сам показывает истинное лицо. Виной всему его давняя душевная болезнь, малейшее потрясение, и он совершенно сходит с ума! То плачет, то смеется, кто ж его разберет! На лице ее было выражение безразличия, сменившееся самодовольством. Когда в «Шуйюнь» получили новость о том, что Шан Сижуй сошел с ума и сбежал, вся труппа поднялась на его поиски, обыскала каждый уголок в Бэйпине, зашла даже в бордели, но все без толку. Шан Сижуй был одинок как перст, единственный его старший брат куда-то подевался, и даже если захочет кто за него похлопотать и отомстить, формального повода для этого не будет. Сяо Лай не выдержала первой и в слезах бросилась колотить в ворота семьи Чэн, но она была простой служанкой, и в усадьбе Чэнов ее визит оставили без внимания. Тогда в труппе «Шуйюнь» обратились за помощью к Фань Ляню, чтобы он поговорил с семьей, но стоило ему открыть рот, как старшая сестра бросилась его ругать: мол, зять при смерти, о нем он не переживает, зато беспокоится о каком-то актере, в общем, совершенно не разумеет, что подходит моменту, а что нет. Им-то откуда знать, куда побежал буйствовать этот актеришка. И все же Шан Сижуй был знаменитым на всю Поднебесную лаобанем: когда с момента его исчезновения прошло больше суток, выдающиеся люди Бэйпина вызвались переговорить с семьей Чэн от лица труппы «Шуйюнь». Но прежде чем общественность успела наброситься с обвинениями на женщин из семьи Чэн, Шан Сижуй нашелся сам во второй половине дня, причем вышло это случайно. Кто-то из театралов отправились в Сяншань любоваться деревьями с красными листьями, и на полпути к вершине горы они наткнулись на Шан Сижуя. К тому времени прошло уже два дня и одна ночь, как он пропал, тот был в ссадинах и царапинах, перепачкан кровью, одежда вся в грязи. Завидев людей, он ничего им не сказал, но по выражению лица ясно было, что с ним что-то не так. Ду Ци лично поднялся в горы и отвел Шан Сижуя домой, а еще вызвал врача, чтобы тот обработал раны. Когда лаобаня раздели, Ду Ци не удержался от брани: – Ох и злобное же это бабье из семьи Чэн! Пусть даже Чэн Фэнтай при смерти, это ведь не ты его уморил, чего на тебе дурь срывать? Шан Сижуй сидел, склонив голову, ел и пил все, что ему давали, а когда утолил голод, вновь куда-то собрался. Ду Ци с Сяо Лай преградили ему путь: – Ты куда идешь? – В Сяншань, – ответил Шан Сижуй, глядя куда-то поверх них, – искать второго господина. Ду Ци резко возразил: – Твой второй господин лежит дома и залечивает раны! Но Шан Сижуй упрямо стоял на своем: – Второй господин ждет меня в Сяншане! – Да он с постели встать не может! В каком Сяншане он тебя ждет? Голос Шан Сижуя задрожал: – Именно что там! Ду Ци с Сяо Лай невольно переглянулись, на лицах друг у друга они прочитали изумление: откуда им было знать причины такого поведения? Глядя на Шан Сижуя, и не скажешь, что он болен: ест, пьет и одевается как обычно, разве что с людьми не очень рвется общаться, как будто уныние овладело им. Впрочем, с тех пор как Шан Сижуй оглох, он разлюбил пустые разговоры, но разве это можно считать болезнью! Однако, как заговорит, слова у него изо рта вылетают донельзя странные. Указав на Шан Сижуя, Ду Ци спросил Сяо Лай: – Это ведь истерия у него? Истерия или нет? Сяо Лай сказала: – Седьмой молодой господин, вы присмотрите за ним, ни в коем случае не пускайте его опять на улицу! А я пойду за Юань Лань, она наверняка что-нибудь придумает! Юань Лань поспела как раз к драке, которую распаленный Шан Сижуй затеял с Ду Ци: сцепившись друг с другом, они катались по полу. В конце концов, Шан Сижуй два дня был без еды, не успел еще набраться сил от пищи, которую только что съел, сказались и бессонные ночи, истощившие его, так что дрались они с Ду Ци на равных. Завидев Сяо Лай, вернувшуюся в сопровождении Юань Лань, Ду Ци заорал, надрывая голос, чтобы принесли веревку и повязали Шан Сижуя. Но как Сяо Лай могла пойти на этот шаг – связать Шан Сижуя? В отчаянии она схватила Юань Лань за руку, чуть ли мозги той не вытрясла, но ничего путного та придумать не смогла. Пришлось обратиться к проверенному методу: со всей силы отвесить Шан Сижую парочку звонких пощечин. Этим всегда занималась Юань Лань, не стала она отказываться и на сей раз: закатив повыше нефритовый браслет, она сняла золотые кольца и проговорила: – Седьмой молодой господин, держите его крепко, чтоб не дергался! Ду Ци, боясь угодить под горячую руку актрисы, и сам не смел шелохнуться. Юань Лань залепила Шан Сижую две крепких оплеухи, а Сяо Лай тем временем принесла смоченное в холодной воде полотенце. Взяв его, Юань Лань принялась вытирать лицо Шан Сижую: – Братец Жуй, ты образумься, нельзя нас так пугать! Ушла Цзян Мэнпин, Чэн Фэнтай возник! В чем ты перед ними провинился в прошлых жизнях! Не стоят чужие жены и мужья наших страданий! – В словах Юань Лань чувствовалась глубокая ненависть, глаза ее слегка покраснели. От ударов Шан Сижуй упал в обморок, голова его отяжелела, но холодное полотенце привело его в чувство. Силы покинули Шан Сижуя, и с помощью Ду Ци он дошел до кровати. Шан Сижуй проговорил тихонько: – Я хочу выпить лекарство. – Что еще за лекарство? – спросила Юань Лань. Однако Сяо Лай все поняла с полуслова: – Я сейчас пойду приготовлю его, а ты не уходи никуда, дождись меня с лекарством. Шан Сижуй кивнул: – Угу, лекарство выпью и тогда пойду. Юань Лань топнула ногой и обратилась к Ду Ци: – Без толку все! Помутнение рассудка случалось с Шан Сижуем множество раз, причем возник этот недуг еще до болезненного разрыва с Цзян Мэнпин, длиться приступы могли как несколько дней, так и считаные минуты – в эту тайну были посвящены все старожилы труппы «Шуйюнь». В детстве он сильно испугался, и босоногий лекарь поставил ему диагноз, мол, от испуга он потерял разумную душу хунь. С тех пор рассудок его сделался непрочным, точно вывихнутый сустав, – коли выбило его один раз, так и будет постоянно выскакивать. Никакого особенного лекарства от этой болезни не существует, ударить посильнее, плеснуть в лицо холодным, потихоньку и придет в себя. Но для Ду Ци это было в новинку! Вот почему, когда он предложил отправить Шан Сижуя в психиатрическую больницу на лечение, Юань Лань с Сяо Лай отбивались что было сил, да еще глаза закатывали. Втроем они не спали всю ночь, до рассвета сторожили Шан Сижуя. Тот спал урывками, его мучали кошмары, и просыпался он со всхлипами, весь в холодном поту. Придя в себя, вновь собрался в Сяншань, и никто не мог его удержать, в конце концов все же пришлось связать его веревкой. Но и связанный Шан Сижуй не спал, лежал с открытыми глазами, оцепенело глядя в потолок. Ду Ци помахал ладонью у него перед лицом, Шан Сижуй не моргнул даже. Ду Ци осведомился у имевших богатый опыт девиц: – Это что он, силы копит, чтобы потом повалить меня и сбежать? Юань Лань, прислонившись к изголовью кровати, проговорила сквозь сон: – Должно быть. Сяо Лай сказала: – Седьмой молодой господин, не подначивайте его! Пусть хоть немного отдохнет! Сон уже не шел к Ду Ци, выпив чашку холодного чая, он стукнул кулаком по столу: – А разве это не бабы из семьи Чэн свели его с ума! Они виноваты в его мучениях! Мать их! Не прощу им этого! Посмели его избить! Ду Ци выбежал в передние комнаты, набрал номер и грубым голосом прорычал в трубку: – С Шан-лаобанем стряслась беда, если ты не придешь ему на помощь, что ты за человек вообще? Собеседник что-то ему ответил, Ду Ци разразился бранью и приказал явиться с рассветом, после чего повесил трубку. Едва начало светать, явился Сюэ Цяньшань, Ду Ци, не дождавшись его, лег валетом на кровать к Шан Сижую и уснул. Сюэ Цяньшань встал у изголовья кровати и с большим интересом и удовольствием принялся разглядывать Ду Ци, после чего легонько коснулся его, чтобы разбудить: – Молодой господин, я пришел, приказывайте. Ду Ци позвал Сюэ Цяньшаня, а также собрал благородных людей, имевших связи с семьей Чэн – вроде бэйлэ Аня, – и наконец добрался до Фань Ляня, позвонил, понося его напропалую: – Второй господин Фань, довольно притеснять других! Что за тварь этот Чэн Фэнтай! Пусть даже он в самом деле подохнет, вам ли срывать злость на Шан Сижуе?! Вы люди известные, ваши имена на слуху! И вы правда думаете, что Шан Сижуй что-то вам задолжал?! Больше всего отвращения у Фань Ляня вызывало его дурное воспитание. Что там от образованного человека? Каждая фраза, каждое слово Ду Ци звучало безобразно, и потому Фань Лянь ответил ему молчанием в трубку. Зато Сюэ Цяньшань слушал Ду Ци с величайшим восторгом, точно упиваясь его руганью, а тот все продолжал: – Сейчас я приведу с собой людей, мы придем с Шан Сижуем глянуть, дышит ли еще ваш Чэн Фэнтай. А тебе советую присмирить своих баб, если, мать вашу, меня разозлить, я и женщин поколотить могу! С этими словами он швырнул телефонную трубку. Разумеется, причиной того, что Шан Сижуя избили в усадьбе Чэнов, стали по большей части его самонадеянность и вспыльчивость. Разве можно во время потрясений винить родню Чэн Фэнтая за чрезмерную осторожность? Но по словам Ду Ци выходило, что это они творят произвол, и от ярости Фань Лянь чуть ли с ума не сходил. Еще до обеда Сяо Лай умыла Шан Сижуя и привела его в порядок: переодела, расчесала волосы, и толпой они отправились к семье Чэн навестить больного. Бэйлэ Ань, которому редко выпадала возможность приблизиться к Шан Сижую, поспешил всех растолкать и сам повел его к своей машине, усадил и спросил: – Почтенный Жуй, а стоит ли оно того? Ты из-за него заболел, а он и не знает об этом, семья его – люди неблагодарные, еще и избили тебя. Я смотрю на все это, и у меня прямо-таки сердце разрывается. Шан Сижуй никак не отреагировал на его пылкую речь. От одного конца переулка Логусян до другого было совсем недалеко, но ради пышного появления выехала компания на пяти машинах и перегородила полпереулка так, что сквозняк не проскочит. Тележки и лоточники не могли проехать, кричали и ругались на всю улицу, но угодили они под дурное настроение Ду Ци, хлопнув дверцей, он выскочил и тоже заорал: – Никак вам не проехать? Ну, раз не проехать, летите тогда, милости прошу! Сюэ Цяньшань с улыбкой подал шоферу знак, и тот, выйдя из машины, отправился договариваться. Ду Ци окинул взглядом толпу, подсчитал людей – бэйлэ Ань вился вокруг Шан Сижуя, не желая покидать автомобиль. Тогда Ду Ци широким шагом подошел к их машине и постучал по оконному стеклу: – Господин бэйлэ! Что вы тут затеяли? Сегодня мы полагаемся на ваш высокий титул, я попрошу вас сохранить лицо! Бэйлэ Аню ничего не оставалось, кроме как поправить воротник, раздраженный, он вывел Шан Сижуя из машины. После телефонного звонка Фань Лянь вместе со старшей сестрой и Шэн Цзыцин начал готовиться к приему гостей и сейчас уже стоял у главных ворот в ожидании. Разумеется, не обошлось и без Чэн Мэйсинь: истинная супруга военачальника, одним своим взглядом она придавила к земле всех почтенных мужей, и даже всегда нахальный Ду Ци в ее присутствии поумерил пыл. Притворившись, будто не замечает Шан Сижуя, она занялась приемом гостей в главном зале, предложив им чай и легкие закуски, и тут же принялась жаловаться: разбойники эти белены объелись, раз посмели напасть на японскую армию. А еще добавила, что каждый год Чэн Фэнтай посылал им в логово немереные суммы, и все же они поставили его жизнь под угрозу, вот что значит потерять всякую совесть, таких только на казнь тысячи усекновений отправлять. Слушая ее жалобы, гости то и дело кивали, затем отставили чашки с чаем в сторону и принялись настаивать на том, чтобы самим повидать больного. Приди сюда сегодня один или два человека, Чэн Мэйсинь наверняка отказала бы им в приеме, но когда столько знатных господ собралось вместе, никак нельзя дать им от ворот поворот, к тому же неплохо будет убедить общественность в серьезности ранения Чэн Фэнтая. Чэн Мэйсинь бросила выразительный взгляд на вторую госпожу, та ответила ей серьезным, исполненным печали выражением лица и тайком покосилась на Шан Сижуя. Он не ел и не пил, сидел смурной. Вторая госпожа глазами показала Фань Ляню, чтобы тот приглядывал за актером. Вспомнив о безумстве Шан Сижуя, Фань Лянь робко кивнул и незаметно схватился за руку Шэн Цзыцин, ему стало немного страшно. Всей компанией они направились на женскую половину дома. Шэн Цзыцин подошла к Шан Сижую и заговорила с ним: – Шан-лаобань, когда я только прибыла в Бэйпин, попала на вашу пьесу «Летящий дракон забавляется с фениксом». Когда же нам ждать «Сяо Фэнсянь»? Шан Сижуй остался глух к ее словам, взор его устремился в конец галереи. Шэн Цзыцин почувствовала, что с ним неладно, и взглядом дала понять это Фань Ляню, тот испугался еще больше, сказал ей: – Этот человек непредсказуемый, подожди немного, и он еще задаст жару, не подходи к нему близко, а то как ударит! Шэн Цзыцин изумилась: – Неужто может?! Брови Фань Ляня возмущенно взлетели вверх: – Еще как может! Пока они разговаривали, Шан Сижуй, следуя за всеми, уже шагнул в спальню. Глава 31 Чэн Фэнтай едва не оказался похоронен заживо в пещере Люсянь, по счастью, побежал он в верном направлении – в противоположную от Гу Дали сторону. У пещеры Гу Дали сражалась с японцами до тех пор, пока все они не нашли общую смерть, а с другой стороны солдаты из части Цао откопали Чэн Фэнтая. Когда его откапывали, он был еще в сознании и при виде Цао Гуйсю высказал множество соображений касательно собственного лечения. Следуя его пожеланиям, Цао Гуйсю не позволил военному врачу трогать Чэн Фэнтая, а отвез его в городок, где оперирующим хирургом был священник-миссионер. Осмотрев раны, священник увидел, что в плоти застряло слишком много осколков. Перекрестив Чэн Фэнтая, он кое-как зашил раны и отправил раненого в Бэйпин, поручив божьей милости. Как раз по дороге в Бэйпин Чэн Фэнтай получил заражение крови и впал в кому, став таким, каким он предстал перед родными и друзьями сейчас. Ноги у второй госпожи были бинтованные, ходить на долгие расстояния ей было больно. Чэн Фэнтай долгое время лежал в больнице, и она, не видя его, боялась, что эти заморские черти своими лекарствами залечат его до смерти. Пожилые служанки посоветовали ей следующее: поскольку Чэн Фэнтай уже давно не приходит в себя, быть может, душа его заблудилась, дорогу домой-то она знает, а вот как добраться до больницы – нет. Человек вернулся, а душа его нет – разве можно считать это мирной кончиной? Вторая госпожа посчитала эти рассуждения абсолютно верными, поэтому спустя две недели после операции наняла двоих известных врачей и четырех медсестр и перевезла Чэн Фэнтая на лечение домой. Все уговоры не делать этого оказались тщетны. После возвращения домой состояние Чэн Фэнтая хоть и оставалось нестабильным, но явного ухудшения не наблюдалось, однако все методы лечения были исчерпаны, и врачам ничего не оставалось, как продлевать последние дни его жизни. Чтобы разместить медицинскую аппаратуру и развесить провода, занавески вокруг кровати пришлось убрать, и бесчувственный Чэн Фэнтай лежал, открытый взглядам, в лице его не было ни кровинки, ни малейшего дыхания жизни. В этот миг галдящая толпа словно исчезла из комнаты, Шан Сижую показалось, будто его окутал горячий клубящийся туман, одного лишь Чэн Фэнтая он видел отчетливо – тот был жив! Мало-помалу он вырвался из этого обжигающего марева и вернулся в ясный и прохладный мир. Он опустился на колени у кровати и крепко сжал руку Чэн Фэнтая. Фань Лянь тотчас шагнул вперед и проговорил: – Шан-лаобань, к чему такие церемонии? – И собрался было помочь тому подняться. Тут Сюэ Цяньшань, встав между Чэн Мэйсинь и второй госпожой, сказал: – Супруга Цао, госпожа Чэн, касательно тех трудностей с лекарствами, которые мы обсуждали ранее, у меня уже имеется решение. Давайте-ка не будем тревожить больного и обсудим все детали во флигеле. Вторая госпожа сдержалась, бросила на Фань Ляня выразительный взгляд, чтобы тот не спускал глаз с Шан Сижуя, и вместе с Сюэ Цяньшанем вышла из покоев. Фань Лянь все же не решился оттаскивать Шан Сижуя от кровати силой, пытался уговорить его подняться, но тот не двигался. Фань Лянь только руками развел, он оглянулся на Ду Ци, прося помощи, но Ду Ци сам глядел в оцепенении на Шан Сижуя. Тут настал черед бэйлэ Аня блеснуть умениями, он интимным жестом обхватил Шан Сижуя за плечи, пытаясь поднять его с пола, и начал сыпать ласковыми словами: – Почтенный Жуй, хватит и того, что вы увиделись, мы исполнили наш дружеский долг. Состояние твое тяжелое, пожалей себя… Шан Сижуй в самом деле позволил бэйлэ Аню поднять себя, но, встав на ноги, оттолкнул его локтем, взглянул на светло-желтый физраствор, висевший над Чэн Фэнтаем, и спросил: – Это что еще такое? Никто ему не ответил, лишь стоявшая рядом молоденькая медсестра шепотом объяснила: – Это питательный раствор – вода с глюкозой и витаминами. Шан Сижуй сжал склянку в руке и принялся внимательно ее разглядывать: – Питательный раствор? Что за дребедень? Да он послабее мочи будет! Услышав это, Ду Ци хлопнул в ладоши – Шан Сижуй очнулся! Посмотрев на его лицо, он убедился, что тот и впрямь переменился: сбросил с себя прежнее тупое оцепенение, глаза его сделались ясными и одухотворенными, точно глубокое чистое озеро, в них пылал солнечный свет, таились нетерпение и надежда. Но бэйлэ Ань оказался тем еще болваном, чувство такта было ему несвойственно, и он снова полез к Шан Сижую с объятиями. Тому вовсе не хотелось выслушивать докучливые речи бэйлэ, он толкнул его с такой силой, что тот чуть ли назад не отлетел, и, словно дьявол во плоти, налетел на молоденькую медсестру: – Отчего он так исхудал? До сих пор не очнулся! Вы вообще умеете людей лечить или нет? Казалось, Шан Сижуй вот-вот набросится на кого-нибудь с кулаками, молоденькая медсестра от страха даже расплакалась: – Откуда же мне знать, вы чего на меня кричите? Идите и спросите доктора Фана. Мистер Фан, воспользовавшись нашествием гостей, вышел на улицу перевести дух и теперь посасывал из бутылки апельсиновую содовую. Но тут из дома раздались мужские крики и женский плач, мистер Фан поспешил вернуться в комнату, по пути поставив пустую бутылку из-под содовой на стол. Поправив очки, он сказал: – Больному требуются покой и воздух, прошу всех посторонних немедленно выйти! Присутствующие поспешили воспользоваться случаем и выйти, но только не Шан Сижуй, он-то, разумеется, не считал себя посторонним. Ткнув пальцем в пузырек с физраствором, он грозно спросил: – И этим можно спасти чью-то жизнь? Доктор Фан ответил: – Нельзя. Шан Сижуй собрался было разразиться гневом, но доктор продолжал: – Это лекарство для поддержания основных жизненных функций пациента, все равно что рисового отвара выпить. Шан Сижуй возразил: – Но рисовый отвар не сравнится с женьшеневым! Доктор Фан кивнул: – Разумеется, женьшеневый отвар намного лучше, в принципе, перорально питательные вещества усваиваются в большем объеме по сравнению с капельницей, но пациент сейчас не может глотать… Шан Сижуй не стал слушать его дальше, выскочил за дверь и спросил у молоденькой служанки: – Где ваша вторая госпожа? Девчонка показала ему дорогу. Шан Сижуй распахнул двери и отыскал в толпе вторую госпожу. – У вас дома есть женьшень? Бэйпинским театралам не представилось еще случая видеть строптивого Шан Сижуя. Приехав в Бэйпин, он изо всех сил пытался скрыть от других свои причуды, в груди его пылала жажда славы и признания, а истинную свою природу он тщательно прятал от посторонних глаз. Сейчас все непонимающе воззрились на него. Чэн Мэйсинь холодно усмехнулась и отвернулась с презрением. Вторая госпожа почувствовала себя ужасно неловко, кинула на Шан Сижуя раздраженный взгляд и, опустив голову, отпила чаю. Но разве Шан Сижуя можно так просто проигнорировать? Да и чувство стыда ему неведомо. Увидев, что вторая госпожа ему не отвечает, он спросил вновь: – Жена! Имеется ли у вас дома женьшень! Это что еще за тон? Вторая госпожа поставила чашку и резко поднялась, лицо ее залил румянец, задыхаясь от гнева, она четко произнесла: – Ты со мной разговариваешь? Шан Сижуй сказал: – Как может очнуться человек, которого постоянно кормят холодной водой? Ему нужен отвар из женьшеня! – И с этими словами он вернулся в покои Чэн Фэнтая. Вообще-то вторая госпожа и сама так считала, но веры Шан Сижую, этому сумасшедшему, у нее не было. Не обращая внимания на гостей, требовавших ее забот, она поспешила выйти вслед за ним. Шан Сижуй уже успел снять обувь и, поджав под себя ноги, уселся на кровать подле Чэн Фэнтая. Вторая госпожа от злости аж попятилась, покачнулась – ее удержал Фань Лянь. Стиснув зубы, она процедила: – Тебе жить надоело? Почему позволяешь ему так себя вести? Напрасно она набросилась на Фань Ляня, что он мог поделать против Шан Сижуя со своими тоненькими ножками да ручками? Указав пальцем на пол, вторая госпожа приказала Шан Сижую: – Сейчас же слезай! Шан Сижуй прикинулся глухим, только голову повесил и оставил ее слова без внимания. В спальню вошла Чэн Мэйсинь и, увидев, какая сцена здесь разворачивается, немедленно приказала охранникам стащить Шан Сижуя с постели, но тут Ду Ци хлопнул ладонью по столу и встал у них на пути: – Что происходит? Что такого сделал Шан-лаобань, что вы так грубо с ним обращаетесь? Против еще одного человека у постели больного?! Чэн Мэйсинь проговорила с холодной усмешкой: – Седьмой молодой господин! Хозяин нашей семьи Чэн смертельно болен, это наша семья вступила в год, сыплющий несчастиями. Еще посторонние станут здесь распоряжаться! Шан Сижуй почувствовал, что Чэн Мэйсинь замышляет недоброе, и взгляд его сделался настороженным. Чэн Мэйсинь не стала тратить лишних слов, один кивок подбородком – и охрана обошла Ду Ци, приблизилась к кровати и, крепко ухватив Шан Сижуя, принялась стягивать его. Тот одной рукой вцепился в деревянное основание кровати, а другой зарядил кому-то из охранников в глаз, да так, что сразу поставил синяк. Прочие солдаты, увидев, что происходит, пробормотали слова извинения, разом засучили рукава и бросились на Шан Сижуя сверху. Но что пара кулаков может сделать против четырех рук? Шан Сижуя зажали на кровати без возможности шелохнуться, к тому же он беспокоился о том, как бы не ранить Чэн Фэнтая, так что терпеливо сносил побои. И все же, осыпаемый градом ударов, он не двигался с места: не мог поверить, что эти солдафоны забьют его насмерть. Взбешенный, Ду Ци заорал, насколько хватало голоса, но его схватил один из солдат, не давая пошевельнуть ни руками, ни ногами. Услышав подозрительный шум, гости поспешили в спальню, а когда вошли, от испуга краска отлила от их лиц. Сюэ Цяньшань оттолкнул солдата, схватившего Ду Ци, и зарядил ему пощечину, приправив ее отборной руганью: – Вот отброс, смеешь еще его трогать! Чэн Мэйсинь притворилась, что не видит этого, и солдат, повесив голову, отступил. Шагнул вперед и разгневанный бэйлэ Ань, набросившись с кулаками на охранников, стаскивающих Шан Сижуя с кровати: – Кто позволил вам его трогать! Значит ли для вас хоть что-то слово «закон»?! – И несколько раз ударил охранников кулаками. Поскольку все это наблюдали гости, Чэн Мэйсинь не могла ничего возразить, так что Шан Сижуй вновь уселся подле Чэн Фэнтая, поджав под себя ноги. У второй госпожи от страха душа в пятки ушла, сердце бешено заколотилось, а тут еще она заметила, что у Шан Сижуя из носа потекла кровь, тонкой струйкой спускаясь к губе. Он же на это даже не взглянул, отер небрежно большим пальцем, словно не чувствуя боли, а затем еще поджал губы и кончиком языка слизнул с них кровь. Вторую госпожу скрутил приступ тошноты, голова ее закружилась, и она рухнула в объятия Фань Ляня, прося вывести ее на воздух. Фань Лянь подал доктору Фану знак глазами, и тот немедленно пришел на помощь. Бросив притворный взгляд на дыхательный аппарат, к которому был подключен Чэн Фэнтай, он строгим голосом проговорил: – Довольно-довольно! Вынужден попросить всех выйти! У больного уже тахиапноэ. Если с ним вдруг что-то случится, я не стану отвечать. Чэн Мэйсинь злобно сверкнула глазами на Шан Сижуя и вместе с гостями покинула спальню. У тех пропало настроение беседовать, став свидетелями столь диковинного зрелища, гости сочли его слишком уж поразительным, им было неловко и дальше присутствовать при семейных сценах. Чэн Мэйсинь продолжала жаловаться на бесцеремонность Шан Сижуя, а гости, поддакивая ей, поспешили распрощаться. Одни только бэйлэ Ань и Ду Ци ни за что не уходили. Увидев, что сегодня происходило в поместье Чэнов, они сразу поняли, откуда побои на теле Шан Сижуя. Кто такая Чэн Мэйсинь? Супруга военного главаря, что там избить, она и жизни лишить может. Вот почему они решили подождать: а вдруг опять придется встать на защиту Шан Сижуя? А раз Ду Ци отказывался уходить, остался и Сюэ Цяньшань. Чэн Мэйсинь набросилась на них с язвительными замечаниями, не только Шан Сижуя обозвала бесстыжим, но и подпевал его наградила тем же званием. Обычно острый на язык Ду Ци сидел мрачный, сдерживаясь что было мочи. Бэйлэ Ань от стыда залился краской, но не станешь ведь ругаться с женщинами? Отвернувшись, он уставился на картину на стене. Сюэ Цяньшань скрестил руки на груди и, любуясь тем, как Ду Ци угодил впросак, только хитро усмехался, слушая их пререкания. Вечерело, близилось время ужинать, но гостям, оставшимся в этой комнате, ничего не предложили, даже служанку, подливающую чай, не прислали – явный знак, насколько не расположены к посетителям хозяева дома. Дежурные медсестры и доктор Фан, наевшись и напившись вдоволь, пришли измерить пульс Чэн Фэнтая и поменять лекарственный раствор в капельнице; увидев, что кто сидит, кто стоит неподвижно, точно залитый воском, они по доброте душевной спросили: – Почтенные господа, вы еще не поели? Сюэ Цяньшань потянулся. У него дом, полный жен и детей, да еще старенькая мать, без него они есть не начнут, так какой прок ему здесь штаны просиживать? Он спросил у Ду Ци с улыбкой: – Молодой господин, пойдем или сперва поужинаем? Ду Ци только рукой махнул: – Катись-катись! Вот Сюэ Цяньшань и покатился, он не очень-то любил встречаться с женщинами из семьи Чэн. Он велел слуге позвать Фань Ляня, чтобы попрощаться, и сказал в качестве напутствия: – Можете и дальше поддевать Шан Сижуя, только не переусердствуйте, там ведь еще два важных господина сидят – бэйлэ и Ду Ци. Как бы это всех нас не выставило в дурном свете, к чему разжигать вражду? Фань Лянь крутился как юла, всецело погрузившись в заботы о старшей сестре. Хлопнув себя по голове, он вспомнил наконец про ужин и сам отнес его гостям, а еще посидел с ними недолго. Ду Ци поносил Чэн Мэйсинь, нисколько не стесняясь присутствия Фань Ляня, на все его насмешливые замечания тот лишь горько усмехался: – Все так, братец Жуй здесь не мешает, я и сам хотел бы, чтобы он остался при зяте. Вот только я ничего не решаю! – И он обратился к Шан Сижую, мучимый душевной тоской: – Братец Жуй, ты уж не вини меня, что я тебя не поддержал. Дело все в том… между тобой с зятем такие крепкие чувства, что вы роднее братьев, ничего страшного в этом нет. Но ты ведь вошел в этот дом, а моя старшая сестра тебя не любит, что мне прикажешь делать? Шан Сижуй и при обычных обстоятельствах не очень-то любил выслушивать подобную чушь, а сейчас и подавно. Пристально взглянув на Фань Ляня, он спросил: – Женьшеневый отвар готов? Сварили уже или пока нет? Фань Лянь вздохнул тяжело и ушел. От злости у второй госпожи защемило в ребрах, она и поплакать, и поругаться успела, а за ужином выпила лишь рисовой каши с ямсом. Усевшись на кровать, она спросила у Фань Ляня: – Эти духи поветрия ушли уже или нет? Пользуясь тем, что Чэн Мэйсинь нет поблизости, Фань Лянь набрался смелости и с улыбкой сказал: – Сестра, а может, и правда оставим Шан-лаобаня, не так уж он и нездоров, да и тебе полегче будет. Услышав это, вторая госпожа дрожащим пальцем ткнула в лицо Фань Ляню: – Это что еще за слова? Разве он похож на нормального человека? И ты хочешь поручить ему своего зятя? – Смяв задники туфель, она собралась подняться с кровати. Фань Лянь с Шэн Цзыцин и четвертой наложницей поспешили поддержать ее под руки. Голова у второй госпожи все еще кружилась. – Если он здоров, тогда больна я! Нет, я должна пойти и посмотреть сама. Тем временем бэйлэ Ань с Ду Ци уговаривали Шан Сижуя уйти, здравый смысл подсказывал им обоим, что не очень-то прилично отвоевывать место в доме Чэнов силой, что уж говорить о побоях и брани. Судя по виду Чэн Фэнтая, очнется он не скоро, но и умереть внезапно не должен, так чего здесь ждать? Но они напрасно тратили слова. Шан Сижуй теперь даже ел, пристально наблюдая за тем, как сглатывает слюну Чэн Фэнтай. В комнату вошла вторая госпожа, она уже смыла макияж и теперь выглядела бледной и изможденной. В ней не было ничего от заносчивости Чэн Мэйсинь, она производила впечатление человека, считающегося с доводами рассудка. Кивнув гостям и обменявшись с ними любезностями, она села на покрытый стеганым чехлом фарфоровый табурет, чтобы вместе с Шан Сижуем присматривать за больным – она у постели, а он в ее пределах. Вторая госпожа устала и телом, к тому же она, замужняя женщина из внутренних покоев, ловко умела ругать мужа, бить детей и наставлять наложниц, но вот в присутствии посторонних всегда терялась. Она молчала, а бэйлэ Ань с Ду Ци, напротив, чувствовали себя неловко и попытались завести с ней беседу. Нынешнее положение Чэн Фэнтая можно было описать лишь одним словом – трагедия, и стоило им заговорить о нем, как у второй госпожи подступили слезы, и они не решались больше возвращаться к этой теме. Подошел доктор Фан, чтобы сменить последний пузырек с лекарством на сегодня, на сей раз противовоспалительным – прозрачным, как вода из-под крана. Запрокинув голову, Шан Сижуй с тревогой взглянул на пузырек и спросил: – Женьшеневый отвар не принесли еще? Вторая госпожа метнула на него взгляд и возмущенно ответила: – Нет никакого отвара. Шан Сижуй проговорил уныло: – Вы его голодом хотите уморить. Вторая госпожа судорожно вздохнула, грудь ее вздымалась и опускалась. Она гневно воззрилась на Шан Сижуя, словно хотела сказать ему что-то, но посчитала ниже своего достоинства вступать в спор. Доктор Фан, пытаясь прочесть по их лицам, что здесь происходит, разъяснил Шан Сижую: – В таком состоянии господину Чэну нельзя пить суп: если жидкость попадет в дыхательные пути, это может вызвать воспаление легких. Шан Сижуй не стал с ним спорить, а взял чашку, стоявшую у кровати, набрал полный рот воды и одним движением перелил ее в рот Чэн Фэнтаю. Одной рукой он приподнял его за шею сзади, а другой провел по горлу, и все своими глазами увидели, как глотка больного дернулась, он и в самом деле проглотил жидкость. Вторая госпожа оцепенело глядела на происходящее, но уже в следующий миг лицо ее осветила радость, она приказала повару разжечь огонь и лично пошла варить суп из женьшеня и фиников. Хотя доктор Фан и соглашался с пользой жидкой пищи для больного, он никак не мог взять в толк, отчего семья и друзья так свято верят в спасительную силу женьшеневого отвара, а тут еще этот господин. Доктор Фан попал в семью Цао уже после того, как те переехали в Бэйпин, и лично с Шан Сижуем знаком не был. Юный, одетый в маньжурский короткий халат магуа, со старомодной вычурной манерой говорить, он сидел в позе лотоса на постели больного, разительно напоминая печального Будду. Женьшеневый отвар был наконец готов, и вторая госпожа, остудив его, поставила миску у изголовья кровати. Шан Сижуй взял ее и испробованным ранее методом, глоток за глотком, принялся кормить Чэн Фэнтая. Дело шло не то чтобы гладко, Чэн Фэнтай не всегда мог сделать глоток, и половина миски оказалась в животе у Шан Сижуя, так что пришлось принести еще. Отвар приготовили из столетнего дикорастущего женьшеня, привезенного второй госпожой в качестве приданого, использовался он для улучшения кровообращения и обладал необычайной эффективностью. Однако такого кормления больного оказалось достаточно, чтобы лицо у Шан Сижуя раскраснелось, как у пьяного, а из носа опять пошла кровь, он со свистом вдохнул воздух, пытаясь остановить ее, а бэйлэ Ань поспешил протянуть ему носовой платок: – Высморкайся! Как высморкаешься, станет легче! От этого симптома можно было немедленно избавиться, если выпить фасолевой воды, но поскольку вторая госпожа испытывала к Шан Сижую неприязнь, она, не обращая на него внимания, спросила доктора Фана: – Раз он может пить суп, может, не ставить больше капельниц? Их так много каждый день, что у него руки уже распухли… Доктор Фан ответил: – Для начала можно убрать две бутыли питательного раствора и понаблюдать. Миновала полночь, доктор Фан оставил дежурную медсестру и ушел отдыхать. Ду Ци был без сна уже двое суток и ужасно утомился. Поразмыслив, он пришел к следующему выводу: раз семья Чэн сейчас нуждается в Шан Сижуе, чтобы тот кормил и поил их главу, скорее всего, конфликтов больше не будет. Они с бэйлэ Анем, двое взрослых мужчин, проводят время в чужих внутренних покоях, куда это вообще годится? Фань Лянь почувствовал, что Ду Ци колеблется, и сам предложил: – Седьмой молодой господин, господин бэйлэ, идите-ка отдыхать. Дома у нас сейчас все вверх дном, боюсь, мы не сможем как следует о вас позаботиться, не смею вас более задерживать. От лица зятя прошу прощения! Ду Ци вежливо поклонился в спину второй госпоже: – Госпожа Чэн, сейчас дело первостепенной важности – здоровье второго господина, все остальное подождет, пока он очнется! Если прежде мы допустили какую-то грубость, вы уж будьте к нам снисходительны! Мы ведь тоже переживаем. Еще придем вас навестить. Вторая госпожа не шелохнулась и ничего не ответила, будто выражая молчаливое согласие. Ду Ци посмотрел на Шан Сижуя – тому было все равно, кто приходит, а кто уходит, он не отрывал взора от Чэн Фэнтая. Ду Ци тихонько вздохнул и увел и бэйлэ Аня. Проводив гостей, Фань Лянь вместе с женой также откланялся. В комнате сразу стало тихо. Вторая госпожа, оставшаяся у постели мужа в компании бесконечной ночи и одинокой лампы, долго-долго сидела безучастно. Только она взглянет на мужа, и слезы сами собой катятся из глаз. Супруг еще не испустил последний вздох, а она уже чувствовала себя вдовой, а как вспоминала о детях, за которых была в ответе, будущее и вовсе казалось ей совершенно беспросветным! Словно прочитав ее мысли, Шан Сижуй опустил взгляд и проговорил печально: – Вы не страдайте так, если он не выживет, я сперва отомщу за него, а потом позабочусь о вас с детьми. Сейчас Шан Сижуй выглядел как самый обычный молодой человек, и сказанные им слова невольно вызывали подозрение, будто он желает воспользоваться чужой бедой! Посторонних в комнате не было, и вторая госпожа могла не держаться приличий, понизив голос, она сказала: – Не думай о себе слишком много, раз покамест тебя здесь оставили. Шан Сижуй не стал с ней пререкаться. Той ночью эти двое не обменялись ни словом, а когда рассвело, пришел Фань Лянь, и вторая госпожа пошла отдыхать. Выходя за дверь, она с тревогой в голосе дала наставление Фань Ляню: – Присмотри за ним! – указывая, разумеется, на Шан Сижуя. Тот по-прежнему сидел в позе лотоса, и невнимательный зритель мог принять его за почившего буддийского монаха. Фань Лянь позвал Шан Сижуя завтракать, и аппетит у того оказался отменный, вместо жидкой каши он захотел маньтоу. Еду в богатых семьях готовили маленькими порциями, чтобы та выглядела приятно глазу, и за раз он съел больше десяти штучек. Опасаясь, как бы у Шан Сижуя не случилось несварения, Фань Лянь предложил ему встать с кровати и пройтись немного, чтобы размяться, но Шан Сижуй замотал головой, он и вправду боялся, что стоит ему встать с постели, как сидящие в засаде стражники мигом его схватят. В усадьбе семьи Чэн его били за каждое неверное движение, вот у него и развилась болезненная подозрительность. Чэн Мэйсинь проспала до одиннадцати, а когда поднялась и увидела, что вторая госпожа позволила Шан Сижую остаться, мигом отправилась к ней возводить напраслину: – Невестка, да у тебя от горя рассудок помутился, это все равно что змею пригреть на груди! Слух он потерял, играть на сцене больше не сможет, вот и решил выслужиться перед вторым братом, чтобы мы всю жизнь были ему должны! А когда второй брат очнется, от него вообще же не избавишься! Не то чтобы вторую госпожу подобное вовсе не беспокоило, но перед лицом угрозы для жизни Чэн Фэнтая она упрямо держалась своих взглядов: муж может пить лекарство, значит, и до выздоровления недалеко. – Даже если так, это судьба! Будем считать, что семья Чэн в долгу у него! Вот так Шан Сижуй и разбил свой лагерь в семье Чэн. За весь день он мог не проронить ни слова, склонив лицо к Чэн Фэнтаю, глядел на него, словно пребывая в медитации. Никто не видел его спящим. Вторая госпожа слышала, что сумасшедшие вообще не спят, а если и закрывают глаза, то лишь тогда, когда растратят все свое безумие и готовятся умереть. Эти мысли внушали второй госпоже некоторый ужас. Но, наблюдая тайком за Шан Сижуем, она заметила, что он хоть и не спит, зато ест много, сколько тарелок ему ни принеси, ни крошки не оставит. Вторая госпожа, вышедшая из зажиточной семьи с севера, привыкла, что блюд на столе надо ставить больше, чем съедят, и потому сперва засомневалась, не нарочно ли Шан Сижуй портит еду, чтобы опозорить ее. Но, присмотревшись, убедилась, что он и правда съедает все подчистую. Вот только подобный аппетит вызывал у нее презрение: людям из высшего света не пристало уничтожать столько зерна. Сяо Лай приносила Шан Сижую все необходимое, попутно докладывая о нынешнем положении дел в труппе «Шуйюнь». В его отсутствие там развернулась настоящая закулисная борьба, каждый день стояла ругань: дрались и за деньги, и за роли, всю труппу штормило. Выслушав Сяо Лай, Шан Сижуй отдал ей приказ: – Пусть дерутся, если им так хочется, разбегутся, и ладно. Нет нужды передо мной отчитываться. Так все и шло своим чередом, пока не наступила глубокая осень и Фань Лянь не перестал приходить каждый день. Чэн Мэйсинь с детьми вернулась в Фэнтай[124], где продолжила играть спектакль перед шпионами. Голова четвертой наложницы была забита заботами о барчуках с барышнями и беременной Цзян Мэнпин, и за весь день у нее не находилось и минутки, чтобы сопровождать вторую госпожу. Нельзя было винить родных за то, что они словно позабыли о Чэн Фэнтае, он лежал без сознания уже очень долго, и у каждого накопились собственные житейские хлопоты. Родные столько времени поддерживали вторую госпожу у постели больного, что уже полностью выплатили свой долг человеколюбия. И так получилось, что со второй госпожой остался один только Шан Сижуй. Тонизирующий отвар, которым поили Чэн Фэнтая, возымел действие, и капельниц с питательным раствором требовалось все меньше. Каждый день вторая госпожа ставила миску с женьшеневым отваром в изголовье кровати, Шан Сижуй брал ее, кормил Чэн Фэнтая, а потом докладывал второй госпоже, сколько глотков тот сделал на сей раз, и возвращал пустую миску в изголовье, чтобы она принесла еще лекарства. Никогда они не передавали друг другу миску из рук в руки. Вторая госпожа не испытывала неловкости, быть может, потому, что Чэн Фэнтай никогда не проявлял к ней такого внимания. Или же оттого, что Шан Сижуй выглядел слишком по-мужски. Второй госпоже он всегда казался эдаким низкосортным актером, но сейчас, глядя на его вполне заурядную наружность, она все меньше могла сопоставить Шан Сижуя с тем образом, что так прочно обосновался в ее сознании. Все дни, проведенные в семье Чэн, Шан Сижуй вел себя сдержанно, не безобразничал и не создавал домочадцам хлопот. Когда у второй госпожи не оставалось сил по вечерам, она позволяла Шан Сижую посидеть вместе с медсестрами на ночном дежурстве, все обходилось без происшествий, и постепенно вторая госпожа успокоилась. В особенности ей запомнился день, когда в Бэйпине разразился осенний ливень, сопровождаемый раскатами грома. Пора стояла нехорошая, и состояние Чэн Фэнтая тоже ухудшилось. Глубокой ночью, в половине четвертого, когда на всех тяжелым дурманом навалился сон, и даже медсестры, сидя на стульях, задремали, Шан Сижуй вдруг неистово завопил, точно помешанный: оказалось, у Чэн Фэнтая поперек горла встал кусок мокроты и он чуть было не задохнулся. Услышав об этом, вторая госпожа тут же прибежала в спальню, но Чэн Фэнтай был уже в порядке, она ощупала его лицо, и слезы потекли из ее глаз. Доктор Фан ужасно испугался, что медсестер накажут за этот проступок, и потому поспешил успокоить вторую госпожу: – Не принимайте случившееся всерьез, мы вовремя заметили, никаких последствий это не возымеет. Разве после этого вторая госпожа посмела бы отойти от постели мужа? Сидя в изголовье кровати, она без конца проливала слезы. Под утро, едва забрезжил рассвет, вторая госпожа, утомившись, все же задремала, голова ее склонилась, и тут Шан Сижуй сказал: – Идите отдыхать, а я прослежу за ним, вы уж не сомневайтесь. Вторая госпожа распахнула глаза, опешив на мгновение, уставилась на вихры на макушке Шан Сижуя, и тут ее осенило: днями и ночами он сосредоточенно глядел на Чэн Фэнтая, точно погруженный в медитацию, на самом деле он следил за его дыханием! Вторая госпожа медленно выдохнула, словно сбрасывая застоявшееся напряжение. Только сейчас она поняла, как сильно устала. Глава 32 С каждым днем становилось все холоднее, Сяо Лай принесла Шан Сижую теплую одежду на осень, ни словом не обмолвившись о состоянии дел в труппе «Шуйюнь», а тот ни о чем не спросил. Сяо Лай показалось, что Шан Сижуй сильно исхудал: щеки у него впали, ушла юношеская припухлость, обнажив резкие черты, свойственные взрослому мужчине, да и характер его стал не в пример спокойнее и уравновешеннее, но, в отличие от тактичной невозмутимости Нин Цзюлана, в его спокойствии таилась некая острота и жестокость. Раньше Сяо Лай непременно прочитала бы ему длинную нотацию, уговаривая беречь себя, но теперь, видя, как он изменился, не смела сказать лишнего. Оставила вещи, постояла немного молча и ушла. Выйдя из комнаты, она увидела нескольких служанок, стоящих под окнами и с вожделением заглядывающих внутрь: посмотрят, что там в спальне, и давай толкать друг друга локтями и хихикать, прикрывая рот. Слишком много подобных девиц повидала Сяо Лай: услышав, что здесь находится знаменитый на весь мир Шан-лаобань, они за спиной у хозяйки, улучив свободную минутку, прибежали поглазеть на диковинку! Шан Сижуй безропотно позволял себя разглядывать, точно был выставочным экспонатом. Сяо Лай очень не понравилось подобное отношение к хозяину, она остановилась, сурово глядя на служанок. Почуяв ее взгляд, те, дергая друг друга за одежду и опустив головы, поспешно бросились кто куда. Чэн Фэнтай по-прежнему лежал без движения, женьшеневый отвар не сильно улучшил его состояние, зато душевные силы Шан Сижуя были на пределе, целыми днями он не сводил взора с Чэн Фэнтая, словно на рыбалке сидел. Видя это, вторая госпожа ничего не говорила, но однажды вечером она, накинув верхнее платье, пришла с вышивкой в руках и, подкрутив масляную лампу, сказала: – Ты поспи немного, сегодня я его посторожу. В разговоре с Шан Сижуем вторая госпожа никогда не обращалась к нему «Шан-лаобань» или «господин Шан» – отчасти потому, что злилась, в ее глазах он не обладал никаким положением, и самым подходящим для него было слово «ты». Шан Сижуй не принимал это близко к сердцу и со временем научился определять, какие из многочисленных распоряжений второй госпожи относятся к нему, а какие – к медсестрам и слугам. Услышав ее слова, он застыл на мгновение, затем слез с кровати и вышел. Вторая госпожа окликнула его, боясь, как бы он не начал бродить по дому и не потревожил женщин, затем позвала слугу и велела сопроводить Шан Сижуя в комнату для гостей, чтобы тот поспал. Неожиданно слуга вернулся с донесением: – Не знаю, что стряслось с тем господином Шаном, он забрался в сад и что-то там ищет. Вторая госпожа тоже не могла взять в толк, какие же сокровища хранятся в саду, судя по рассказу слуги, поведение это было не слишком-то нормальным, и потому сказала: – Присматривай за ним, если заметишь что-то неладное, сразу доложи мне. Шан Сижуй блуждал по саду больше получаса и вернулся с перевернутой чашкой в руках, из которой доносилось стрекотание – внутри прятался осенний сверчок, с ослабевшими лапками, он и хотел бы петь во весь голосок, да не мог. Шан Сижуй вытер лицо, снова забрался на кровать, приставил чашку к уху Чэн Фэнтая и сам, прильнув к изголовью, стал с интересом прислушиваться к стрекоту. Вторая госпожа подумала: со сверчками играет, какой же все-таки ребенок! Голос ее невольно смягчился: – Только его не потревожь. Шан Сижуй возразил: – А разве не лучше, если потревожим и он проснется? Вторая госпожа не нашлась с ответом. Шан Сижуй до сих пор помнил, что Чэн Фэнтай хотел поймать сверчка, которого он ему задолжал. Жаль только, этот оказался негодным, отжившим свое: он лишь горько взывал, но драться уже не мог. Ну а когда Чэн Фэнтай очнется, он непременно подарит ему сверчка получше, даже позадиристее, чем Железноголовый генерал. Вот только когда Чэн Фэнтай очнется? Доктор Фан не решался говорить напрямую, но Шан Сижуй со второй госпожой все понимали без слов: чем дольше Чэн Фэнтай пребывает в бессознательном состоянии, тем меньше шансов, что он вообще придет в себя. От стрекотания у Шан Сижуя покраснели белки глаз, пальцем он постукивал по дну чашки, поддразнивая сверчка, а крупные слезы медленно подступали, готовые пролиться, как только он моргнет. Ухватив это взглядом, вторая госпожа почувствовала невыразимую горечь. Кто мог ожидать, что именно они станут товарищами по несчастью при подобных обстоятельствах! Она отвернулась и смахнула украдкой слезу, пытаясь вопросом отвлечь внимание Шан Сижуя от своей минутной слабости: – Когда ты сбежал при виде гроба, люди говорили, что ты с ума сошел, весь город обыскали, но ты как будто сквозь землю провалился. Куда же ты ходил? Шан Сижуй ответил: – Я не помню. – Он и в самом деле не помнил. – Но потом я понял, что вы все меня обманули. В тот день на вас было красное платье, если бы второй господин и правда умер, надела бы вторая госпожа красное? Вы приготовили гроб, чтобы отвести несчастье от второго господина. Шан Сижуй проговорил это с легкой улыбкой, полной ликования, как будто после чудесного спасения. Второй госпоже тоже пришлась не по нраву злая шутка Чэн Мэйсинь, а потому обсуждать ее она не желала, так что принялась расспрашивать Шан Сижуя о делах «грушевого сада», а тот обстоятельно отвечал на все ее вопросы. Когда она поинтересовалась, есть ли у него кто из семьи, он ответил: – Есть да нет, а на нет и суда нет. Вторая госпожа не поняла его слов. Шан Сижуй пояснил: – Я из ученой семьи, узнай они, что я вырос и стал актером, все равно не признали бы меня. Тут и добавить было нечего, в их кругах пренебрежение к актерам пустило глубокие корни, а из всех кривых дорожек пойти по театральному пути считалось чуть ли не хуже, чем прослыть грабителем. Опустив голову, вторая госпожа вздохнула и продолжила вышивать на пяльцах. Лежать без дела Шан Сижую надоело, в комнате стояла тишина, и он сам не заметил, как уснул. Проспав меньше двух часов, он резко проснулся, весь мокрый от пота, а потом еще долго приходил в себя, пытаясь стряхнуть дурман. Перед ним предстало безмятежное лицо Чэн Фэнтая, затем он перевел взгляд на вторую госпожу, которая смотрела на него в испуге: – Страшный сон? Шан Сижуй овладел собой и проговорил: – А… Так, приснилось. – Он выровнял дыхание и поджал губы, не решаясь больше говорить. Вторая госпожа поняла, что сон, должно быть, приснился недобрый, и не стала расспрашивать. И все же эти скорбные, но относительно спокойные дни продлились недолго. Когда похолодало, у Чэн Фэнтая поднялась температура, которая перешла в жар и судороги, рана на ноге загноилась, чуть ли не обнажив кость под нарывами. Доктор Фан провел срочный консилиум с английским врачом, обсуждая, не пойти ли на крайнюю меру – ампутацию. Вторая госпожа ужасно этого не хотела: – Отпилить ногу? Как это вообще возможно! А если и после этого ему не станет лучше, разве не получится, что он умрет с поврежденным телом[125]?! Шан Сижуй был с ней не согласен, он сказал: – Раз требуется пилить, так пилите, лишь бы была надежда, что он очнется! Что такого страшного в потере ноги? Я буду его обеспечивать! Он заявил это в присутствии врачей, медсестер, слуг, родных и друзей, и у второй госпожи даже вытянулось лицо. Много дней потом она не удостаивала Шан Сижуя вниманием. Ну а он каким был, таким и остался, совершенно не ощущая на себе ее холодности. Болезнь Чэн Фэнтая вышла из-под контроля в основном из-за того, что произошло вторичное заражение раны, спасти его мог только пенициллин. Война шла уже больше года, пенициллин оказался под запретом, иссякли не только больничные запасы, даже на черном рынке его практически невозможно было достать. Фань Лянь, Сюэ Цяньшань и другие влиятельные друзья семьи пустили в ход все средства, чтобы достать несколько упаковок лекарства: некоторые из них были просрочены, другие побились во время перевозки, но в конечном итоге полученной горстки пенициллина не хватило и на несколько дней. Вспомнив, как несколько месяцев назад он сам помог яньаньцам вывезти из города крупную партию пенициллина, Шан Сижуй испытывал невыносимые страдания, словно он упустил из рук надежду на спасение Чэн Фэнтая. Доведенный собственными мыслями до исступления, он совершил немыслимое: оставил Чэн Фэнтая, побежал к гробу, предназначенному для обмана судьбы, и лег туда. Когда слуга, набравшись смелости, подошел и заглянул внутрь, Шан Сижуй попросил его закрыть гроб крышкой. В ужасе слуга бросился бежать – прямиком ко второй госпоже. Пришла разгневанная вторая госпожа и проговорила сурово: – Ты что же это думаешь, мне забот мало? Дома беспорядка недостаточно? Опять за сумасбродные выходки взялся? Шан Сижуй возразил: – Прикажите им, чтобы накрыли меня, хочу кое-что испытать. Вторая госпожа ужасно разгневалась, так они и стояли каждый на своем. Подошла и Чэн Мэйсинь, она-то прекрасно знала, что Шан Сижуй держался уже долго, рано или поздно он обнажит признаки безумия, глазами она подала слугам знак: – Шан-лаобань желает испытать свою задумку, отчего вы ему не помогаете? Служки с работниками никогда такого не видали: чтобы живой человек ложился в гроб, а его сверху крышкой накрывали, но когда хозяйка приказывает, остается лишь повиноваться. Четверо работников взялись за крышку и с трудом поместили ее на место. Как Шан Сижуй и хотел, он лежал теперь в тесноте, в потемках, оглядевшись, он в конце концов закрыл глаза. Чэн Мэйсинь подмигнула второй госпоже и прошептала: – А еще лучше заколотить крышку гвоздями, и дело с концом. Вторая госпожа не нашла что на это ответить и спросила с изможденным видом: – Отчего сестра пришла сегодня? Чэн Мэйсинь наклонилась к ее уху: – Командующий раздобыл противовоспалительные лекарства, говорит, заграничные, импортные, отдал кучу золотых слитков за несколько флаконов. Дайте их младшему брату, если поможет, он придумает, как достать еще. Лицо второй госпожи осветилось признательной улыбкой: – Мы доставили сестре столько хлопот! Эти несколько дней без лекарств я точно на раскаленной сковороде провела! А мамушка Линь утром еще сказала, что нужно вообще взять связанного живого петуха, поставить его на перекрестке, и чтобы старший сын забрался на крышу и призвал душу больного. Чэн Мэйсинь проговорила в изумлении: – Как можно вообще верить в такую мистическую чепуху! Если бы призыв души помогал, зачем тогда нужны больницы с врачами? Пока золовка с невесткой разговаривали, слуга пришел с донесением, что явился Саката. На лицо второй госпожи, только было успокоившейся, снова легла тень, как будто набежали тучи, ей стало не до Шан Сижуя, который все еще лежал в гробу. Охваченная негодованием, она развернулась и зашагала прочь. – Зачем он пришел? У него хватает еще совести заявляться. Наверняка хочет посмотреть, умер Чэн Фэнтай или нет. Чэн Мэйсинь собралась было пойти следом, но тут служка испуганно окликнул ее и указал на гроб. Согласно первоначальному замыслу Чэн Мэйсинь, надо было непременно сказать слугам: не обращайте на него внимания, нравится ему лежать внутри, пусть там и остается сколько душеньке угодно! Но теперь у нее появилась идея получше, она велела сдвинуть крышку гроба, постучала костяшками пальцев по дереву и позвала: – Шан-лаобань! Шан Сижуй лежал с крепко зажмуренными глазами, будучи не в силах вырваться из иллюзии смерти. Чэн Мэйсинь проговорила: – Пришел тот, кто погубил Чэн Фэнтая, не желаешь пойти посмотреть на него? Шан Сижуй открыл глаза и медленно перевел взгляд на Чэн Мэйсинь. Та ответила ему холодной усмешкой и пошла, не дожидаясь ответа. Шан Сижуй посидел в оцепенении немного, ногой оттолкнул гробовую доску, перевернулся и поднялся. Шан Сижуй шагал по длинной галерее на расстоянии четырех-пяти шагов от Чэн Мэйсинь. Она знала, что за ней по пятам следовал человек, обуреваемый жаждой убийства, но ее это ничуть не тревожило, она невозмутимо говорила: – Шан-лаобань, мой младший брат погибает напрасно! Угрожая расправой над вами, его запугали, дважды или трижды принуждали перевозить оружие и боеприпасы из бандитского логова. Как же это возможно? Он ведь благородный господин! Как ему выжить под дулом пистолета? Мы отговаривали его, а он твердил: «Если не пойду, японцы навредят Шан-лаобаню, мне непременно надо ехать». И что в итоге? Японцы с бандитами вступили в схватку, а пострадал мой брат, жизнь свою отдал напрасно! Как раз сегодня пришел к нам японский военачальник. Шан-лаобань, если есть какие-то недоразумения, вы уж сами отвечайте за свои проступки, выскажите все ему прямо в лицо, а семью Чэн оставьте в покое. Если в прошлом я была с вами груба, вы уж меня простите. Если вам нужны деньги или дома, у нашей семьи всего достаточно. Только пощадите жизнь Чэн Фэнтая! Чэн Мэйсинь говорила и говорила, раздражая Шан Сижуя нудными речами, он же молчал, точно воды в рот набрал, выражение лица его становилось все напряженнее, что-то было не так. Эти двое, шагающие вместе, выглядели так странно, что Цзян Мэнпин, сидевшая в саду и разглядевшая их издалека, спросила у пожилой служанки: – Что там такое впереди? Служанка ответила: – Говорят, японцы пришли, хотят повидать второго господина. Цзян Мэнпин заметила мрачное лицо Шан Сижуя и забеспокоилась: – А Шан-лаобань тоже пошел на встречу с японцами? Сказав это, она и сама захотела пойти посмотреть, что там. Служанка не смогла ее отговорить и, поддерживая Цзян Мэнпин под руку, повела в спальню Чэн Фэнтая. Генерал Кудзё оказался погребен под грудами камней, обрушившихся в результате взрыва в пещере Люсянь. Саката отловил несколько сотен китайских рабочих, и они до сих пор раскапывали завал, но труп Кудзё так и не нашли. Почти все японцы тогда погибли, и хотя кое-кому все же удалось спастись, укрывшись где-то в горах, никто из них не смог внятно объяснить, что именно произошло: в пещере раздался взрыв, а снаружи их поджидали в засаде бандиты. Японцы отступали с передовой, истощенные в боях, они оказались застигнутыми врасплох, противник хорошо подготовился, к тому же обладал географическим преимуществом. Разве можно было выиграть такую битву? Да и кто мог подумать, что кучке разбойников хватит смелости и сил вступить в бой против японской армии? Саката не мог избавиться от сомнений и, ведомый смутными подозрениями, решил сперва разобраться в обстоятельствах смерти Кудзё. Чем дольше он расследовал, тем больше убеждался в своих догадках: ему казалось, что в пещере была заготовлена ловушка и разбойники были лишь прикрытием. Он дошел в своих размышлениях до того, что и Чэн Фэнтая начал подозревать. Услышав, что Чэн Фэнтай умирает, Саката пришел навестить его с военным врачом. Проведя осмотр, врач подтвердил, что смерть Чэн Фэнтая уже близко: в груди сильные хрипы, должно быть, началось воспаление легких. Он кивнул Сакате, сразу же взял у Чэн Фэнтая две пробирки крови и положил их в ящик, сказав, что это требуется для того, чтобы подобрать больному лекарство. Саката всегда презирал Чэн Фэнтая, не верил, что тот готов пожертвовать жизнью ради страны, погибнуть на войне. Но, убедившись, что состояние его критическое, он отбросил большую часть подозрений и низко поклонился второй госпоже, выразив искренние соболезнования. Второй госпоже показалось, что Саката слишком убивается по Кудзё, весь иссох уже и изменился до неузнаваемости, превратился в ходячий скелет, обтянутый темно-желтой кожей, она поставила бы на то, что он умрет раньше Чэн Фэнтая. С самодовольным видом приняв его соболезнования, вторая госпожа ощутила, как в груди ее растет радость. Шан Сижуй замер в дверях, когда мимо него прошел японский врач. Саката знал обычаи китайских богатых семей, не сильно отличавшиеся от японских: мужчинам, если только они не приходились родственниками, было не так-то просто попасть во внутренний двор, поэтому своих солдат он оставил у вторых ворот и оказался единственным японцем в комнате. Шан Сижуй сразу же вперил жадный взор в этого японца. Обменявшись приветствиями с Чэн Мэйсинь, Саката также обратил на него внимание. Стоило Шан Сижую войти в спальню, вторая госпожа, которая провела с ним много дней и успела хорошо его изучить, испугалась выражения его лица и поспешила выпроводить актера: – Иди посмотри, готов ли женьшеневый отвар! Шан Сижуй пропустил ее слова мимо ушей, направился прямиком внутрь, и вторая госпожа с суровым видом вскрикнула: – Шан-лаобань! Саката вновь посмотрел на Шан Сижуя. Тот подошел к кровати, зрачки его потемнели, он незаметно схватил золотые ножнички для рукоделия, принадлежащие второй госпоже, затем развернулся и пошел к Сакате. Вторая госпожа поспешила выпроводить Сакату, но не успел тот переступить порог, как Шан Сижуй бросился следом, у второй госпожи душа в пятки ушла, она потянула Чэн Мэйсинь за рукав. Чэн Мэйсинь заволновалась не меньше нее, она слишком хорошо знала, что Шан Сижуй за человечишка! Каждое ее слово, сказанное ранее, было фитильком, тянущимся к пороховой бочке. Если Шан Сижуй не взорвется, значит, это не тот актер, которого она знала! Шан Сижуй стремительно наступал, Саката почуял неладное, но оглянуться не успел, потянулся по наитию к кобуре, чтобы выхватить пистолет, – и опоздал. Шан Сижуй вонзил ножницы ему в спину, из раны потекла кровь. У ножниц для рукоделия широкое основание и узенькие лезвия, в качестве орудия убийства они совершенно не годятся. Саката рванулся вперед, выбежал во двор и что-то крикнул на японском охране, стоявшей снаружи. Он все-таки выхватил пистолет, но Шан Сижуй ногой ударил его по руке, и тот отлетел далеко в сторону. Актер повалил Сакату на землю, уселся сверху и одной рукой вцепился ему в шею, а другой собрался было вонзить ножницы прямиком в горло! Если бы ножницы вошли в плоть, Саката лишился бы жизни на месте. Цзян Мэнпин, встав в дверях, завизжала: – Малыш Си-эр, нельзя этого делать! Она кинулась вырывать ножницы у него из рук. Лезвия оцарапали Цзян Мэнпин руку, потекла горячая липкая кровь. Шан Сижуй, у которого от ярости глаза сделались красными, оттолкнул ее, и Цзян Мэнпин упала на землю. Прикрывая окровавленной рукой живот, она не могла подняться, лоб ее покрылся потом, что было сил она закричала: – Малыш Си-эр! Ты убьешь его, убьешь! Разве ты сам тогда будешь жить?! Но Шан Сижуй и не собирался жить. Счастливые дни его оказались сочтены после того, как эти водяные демоны выползли на сушу. Им мало его страданий, теперь они пришли отнять жизнь у Чэн Фэнтая! Так пусть все они расстанутся с жизнями, а во дворце Янь-вана[126] разберутся, кто кому друг, а кому враг! Шан Сижуй с новыми силами повалил Сакату на землю, но тот опомнился наконец, и между ними завязался бой. Это только в книгах человека можно убить тремя тычками да двумя пинками, даже такому сильному и умелому воину, как Шан Сижуй, нелегко голыми руками лишить кого-то жизни, к тому же Саката много лет служил в армии и тоже обладал навыками боя. В разгар схватки подоспела охрана, один из солдат прикладом ударил Шан Сижуя по голове и повалил его на землю, а другой сапогами принялся давить руку, в которой Шан Сижуй держал ножницы, и очень скоро тот от боли лишился чувств, пальцы его, подрагивая, разжались. Остальные солдаты в один миг зарядили ружья и взяли Шан Сижуя под прицел, им осталось только дождаться приказа Сакаты, чтобы застрелить актера как подосланного убийцу. Саката получил несколько царапин, никакой угрозы для жизни они не представляли. Цзян Мэнпин, рыдая взахлеб, взывала к нему: – Почтенный командир! Сделайте милость, пощадите его, он ведь не нарочно! У него душевная болезнь! Рассудок помутился! Вторая госпожа хотела было что-то сказать, но Чэн Мэйсинь опередила ее: – Шан-лаобань! Мы принимали вас как гостя, а вы безо всякой причины схватились за оружие в нашем доме, неужто вы намеренно захотели навлечь на нас беду? Из спины Сакаты по-прежнему текла кровь, ему было не до пустой болтовни с женщинами. Он взглянул на Шан-лаобаня, вновь подумал о Чэн Фэнтае, лежащем в спальне… Когда дело касалось важных персон или знаменитостей, Саката всегда проявлял осторожность, да и начальство велело ему переманивать людей на свою сторону. Если он сейчас прикажет убить Шан Сижуя, что скажут китайцы? Они скажут, что Шан Сижуй – поборник справедливости, совершивший покушение на захватчика, истинная Лян Хунъюй! Непременно следует все обдумать, прежде чем принимать решение. Саката махнул рукой, приказывая солдатам увести Шан Сижуя. Цзян Мэнпин из последних сил попыталась подняться, она хотела молить Сакату о пощаде, но тут живот ее пронзила резкая боль – видимо, начались роды. У Шан Сижуя кружилась голова, его волокли под руки. Он услышал болезненный вскрик Цзян Мэнпин, с трудом повернулся посмотреть – ее глаза, застланные слезами, глядели прямо на него, брат и сестра, такие далекие друг от друга, обменялись взглядами. Спустя столько лет ее глаза оставались такими же, какими запомнил их Шан Сижуй: влажными от слез. Генерал Кудзё нашел свою смерть на чужбине, и Саката, преисполненный скорбной ярости, горевал о нем даже сильнее Сюэ Чжичэна, родного младшего брата. Со смертью Кудзё с плеч Сюэ Чжичэна как будто спал страшный груз, Сакате тоже стало не до него, и он будто расцвел: лицо разрумянилось, грудь колесом. Наверняка пройдет совсем немного времени, и род Кудзё отберет самых достойных среди своих сынов, чтобы бросить их на поле боя в Китае, где они станут сражаться до последнего вздоха. Но до того, как этот миг наступит, Сюэ Чжичэн успеет бежать. Сейчас Саката был у военного врача, где ему обрабатывали раны, а сам врач, стоящий рядом, докладывал о состоянии Чэн Фэнтая. По его словам, причиной комы была не только неправильная тактика лечения, вызвавшая заражение крови, но и само ранение оказалось крайне тяжелым, кости переломаны, внутренние органы пробиты, больной висит на волоске от смерти – сфальсифицировать подобное решительно невозможно. Выслушав донесение, Саката долго молчал, а врач спросил его: – Так давать ему лекарство или нет? Саката никак не мог примириться с произошедшим – Кудзё трагически погиб в пещере Люсянь, а этот китаец остался жив! Как следует все обдумав, он угрюмо махнул рукой, и врач откланялся. Саката поднял голову и спросил у Сюэ Чжичэна: – По какому делу пришел? Со смертью Кудзё Сюэ Чжичэн заметно осмелел, и хотя Саката стоял выше его по воинскому званию, по своему положению в обществе он оставался вассалом рода Кудзё, Сюэ Чжичэн не верил, что тот может дать ему пощечину, как это делал старший брат. Величаво вскинув голову, он принялся просить за Шан Сижуя: мол, тот очень уважаем в китайском обществе, если его тронуть, начнутся волнения среди китайцев, а еще у Шан Сижуя много влиятельных друзей, оскорбление которых приведет к смятению умов. Стоит ли? Сюэ Чжичэн покинул родину в возрасте четырех или пяти лет, говорил он на ломаном японском с сильным акцентом, и от его болтовни голова раскалывалась. Саката никогда не признавал Сюэ Чжичэна настоящим членом рода Кудзё. Когда генерал Кудзё отдал жизнь за отечество, он не выказал ни малейших признаков скорби. Зато стоило какому-то китайскому актеришке попасть в тюрьму, и Сюэ Чжичэн от переживаний чуть с ума не сошел, просит за него бойко и уверенно. Сакате стало еще тяжелее при мысли о смерти генерала Кудзё, и, повысив голос, он велел Сюэ Чжичэну немедленно катиться прочь. Сюэ Чжичэн не посмел его ослушаться, но подумал-подумал и решил все-таки взять с собой немного еды и отправиться в тюрьму повидать Шан Сижуя. Уже светало, когда Шан Сижуя привезли в тюрьму и заперли с другими преступниками. Его снова настигла глухота, и на расспросы заключенных он не отвечал, так что отношения с ними не заладились. Прошло немного времени, и он сцепился с задирами, те в клочья порвали ему одежду и отобрали дорогие кольца и наручные часы. С наступлением безмолвной ночи благородный гнев, подтолкнувший Шан Сижуя на убийство Сакаты, схлынул, его захватило раскаяние. Если он умрет, кто будет поить Чэн Фэнтая отваром и водой? Чэн Фэнтай подошел к краю смерти. Если он покинет этот мир сейчас, Шан Сижуй даже не увидит его в последний раз. Сакату он не убил, лишился возможности быть подле Чэн Фэнтая – Шан Сижуй возненавидел свой несносный нрав, схватился за решетку и испустил дикий вопль боли. Можно только представить, какой эффект произвел рев Шан Сижуя, – вся тюрьма содрогнулась! Сокамерники чуть было не оглохли, засучили рукава, готовясь его проучить, но не успели они взяться за дело, как надзиратели распахнули дверь камеры и выволокли Шан Сижуя наружу. Вроде бы только что тот каялся в своей вспыльчивости, но стало ясно, что покаяние его не возымело успеха. Стоило ему оказаться снаружи, и он ожил, точно рыбка, вернувшаяся в безбрежный океан, попытался бежать из тюрьмы, охраняемой японцами. Задействовав кунг-фу, он чуть ли не взлетел на стену, чем заслужил шквал аплодисментов и одобрительных криков от сокамерников. Тюремщики повидали на своем веку немало таких отчаянных. Они схватили Шан Сижуя, но начальству докладывать не стали, а, прижав к земле, надавали тумаков, после чего бросили в одиночную камеру, где не было ни воды, ни еды, только ведро для мочи стояло, пусть мучается! Шан Сижуй сидел, спиной прислонившись к стене и запрокинув голову. Лунный свет разделил его силуэт напополам, а кровавые пятна подходили на нерастушеванные румяна. С тех пор как Чэн Фэнтай получил ранение, Шан Сижуй не спел и строчки, но сейчас ему захотелось петь. По правде говоря, он был человеком без стремлений, ни на что не годным, всю его короткую жизнь ему требовался тяжкий груз на душе, что придавил бы его к земле. Но сейчас он боялся, что если не запоет, то рассудок его развеется по ветру, а сам он, легкий, точно пушинка, вознесется на луну, позабыв среди людей обезумевшее бренное тело. Шан Сижуй обратил взор на луну, открыл рот и запел о судьбе Чанъэ[127]. Взятые под стражу преступники сплошь были местными, и хотя не всякий из простого люда знал Шан Сижуя в лицо, всем был знаком его голос; услышав его пение, они принялись передавать друг другу: – Кажется, это Шан-лаобань! – Не может это быть Шан-лаобань! – Сударь Шан здесь! Когда Сюэ Чжичэн пришел повидать Шан Сижуя, едва светало. Шан Сижуй пел всю ночь. Большинство заключенных позабыло о сне, навострив уши, они, как завороженные, ловили каждый звук. Напевы Шан Сижуя пленили и дарили успокоение, голос его волновал сердца слушателей, и даже тюремщики, вовсе не поклонники оперы, с удивлением обнаружили, что скука их развеялась, они принесли стулья и поставили у двери, чтобы с удобством послушать Шан Сижуя, а между собой переговаривались: – Кто бы мог подумать, и правда Шан-лаобань! Он ведь актер, чем он прогневал японцев? Тут они заметили приближающегося Сюэ Чжичэна, вскочили и отдали ему честь. Сюэ Чжичэну не было нужды ни о чем спрашивать, по звукам оперы он сразу понял, где сидит Шан Сижуй. Заглянув в окно, он внезапно разразился гневом: – Вы! Вы посмели его избить! Да еще заперли его здесь! Вы хоть знаете, кто он?! Тюремщик ответил прямодушно: – Так разве это не Шан-лаобань? Сюэ Чжичэн рассердился ужасно, он вспомнил, что китайцы не очень-то уважают актеров и надеяться на то, что они любезно обойдутся с Шан Сижуем, нельзя. Тогда он заговорил с интонациями японского командира, приказав надзирателям перевести Шан Сижуя в камеру получше. Тюремщик проговорил со страдальческим выражением на лице: – Никак нельзя его выпускать, он бежать собирался! Сюэ Чжичэн сверкнул злобным взглядом: – Бака! Переведите сейчас же! Тюремщики не понимали по-японски, но слово это узнали: «бака» означало, что японец ужасно разозлился, и, если не послушаться приказа, дело может дойти до убийства. Тюремщики поспешили отпереть дверь, и Сюэ Чжичэн шагнул внутрь: – Шан! Как ты? Шан Сижуй прекратил петь, вскинул на него взгляд и спросил: – Ты пришел вытащить меня отсюда? Сюэ Чжичэн покачал головой, стыдливо пряча глаза. Шан Сижуй продолжал: – Я схвачу тебя, и ты выведешь меня отсюда. Сюэ Чжичэн ответил: – Сакате нет до меня никакого дела, вряд ли его заботит моя безопасность. Шан Сижуй примолк, а Сюэ Чжичэн продолжил: – Ты ранил Сакату, подожди, пока он оправится… Дай мне несколько дней, и я обязательно придумаю, как тебя вытащить! Шан Сижуй задумался. – Я назову тебе несколько имен, пусть они придут мне на выручку, передай им, что Шан Сижуй будет вечно им признателен! С раскрытыми от изумления ртами надзиратели слушали, как эти двое обсуждают план побега, и лишь когда гость с заключенным пришли к соглашению, вспомнили о переводе в другую камеру. После этого разговора Шан Сижуй стал необычайно покладистым, смыл с лица следы крови и переоделся в поношенную одежду, а его вспыльчивость мигом схлынула, он сидел на корточках в довольно чистенькой, повернутой к солнцу одиночной камере, и поедал печенье, которое принес ему Сюэ Чжичэн, но голод все не утихал. Кто-то из заключенных, обожавших его пение, крикнул издалека: – Сударь Шан! Сударь Шан, вы здесь? Спойте еще что-нибудь! Но Шан Сижуй больше не пел. Глава 33 Шан Сижуй ранил Сакату в лопатку, и тому наложили шину, зафиксировав руку, теперь он мог пользоваться лишь одной рукой. И именно этой рукой ему раз за разом приходилось поднимать телефонную трубку – звонили ходатайствовать за Шан Сижуя, а некоторые даже являлись просить лично. Если Сюэ Чжичэну казалось, что китайцы не уважают актеров, то Саката, напротив, полагал, что те слишком ими дорожат. Больше года Бэйпин был оккупирован японцами, и все эти выдающиеся люди сидели тихо, пикнуть не смели, а теперь ради Шан Сижуя выстраиваются в очередь, чтобы, кто посулами, кто угрозами, вызволить актера. Тюрьмы забиты антияпонскими элементами, а спасти они желали одного лишь оперного певца – китайцы, одним словом! Саката повесил трубку, откинулся на спинку кресла и ощутил давно небывалое спокойствие. Тем временем в семье Чэн Цзян Мэнпин после шести мучительных часов с трудом произвела на свет дракона и феникса – мальчика и девочку. Семья Чэн разрывалась между больным и роженицей, куда им еще заботиться о судьбе Шан Сижуя? О том, что его увели японцы, Фань Лянь узнал только спустя два дня. Вторая госпожа сухо сообщила: актер подрался с японцем и тот приказал его схватить. Она не просила спасти Шан Сижуя, но и против ничего не сказала, будто ее это не касалось. Но Фань Лянь не мог оставаться безучастным зрителем, в конце концов, если в семью Чэн пришла беда, то Чэн Фэнтай, очнувшись, спросит с него. Поскольку китайское правительство уже отступило, ему ничего не оставалось, кроме как пустить в ход деньги и, оставив в стороне Ду Ци, эту пороховую бочку, самому взяться за дело. Никто не знал, что вторая госпожа думала об аресте Шан Сижуя, она была истинной хозяйкой большого дома – отличалась выдержкой: сколько бы раз Цзян Мэнпин ни спрашивала ее о судьбе Шан Сижуя, вторая госпожа ловко уходила от ответа. Но, оставшись одна, вторая госпожа села у постели Чэн Фэнтая и долго молчала, пока не стемнело. Лампы зажигать не стала, заговорила тихо-тихо: – Ты никак не очнешься. Не вини меня, что не сказала тебе. Актер, желая отомстить за тебя, не пощадил собственной жизни, с ножницами напал на японца. Они его арестовали. Волосы Чэн Фэнтая сильно отросли и падали ему на брови, вторая госпожа убрала их с его лица. – А раз японские черти схватили, что может быть хорошего? Расстрелом еще легко отделаешься! Он ведь поет на сцене? Вот ему и вырвут язык, изрежут на кусочки! А ты что? Что же не идешь его спасать? Неужто ты такой безжалостный? – Тут в носу у второй госпожи защипало, она опустила голову и вытерла слезы. – Ты не жив и не мертв, долго еще будешь нас изводить… Вдруг ей показалось, что брови Чэн Фэнтая дрогнули, а из горла вырвался тихий стон. И хотя вторая госпожа не разглядела как следует судорогу, исказившую лицо мужа, то тихий стон она отчетливо слышала; не заботясь о залитом слезами лице, она в спешке принялась звать доктора Фана, чтобы он пришел и сам взглянул на Чэн Фэнтая. Но доктор Фан, тщательно осмотрев больного, не заметил никаких признаков улучшения. Вторая госпожа сжалась от беспокойства: – Жар уже спал, почему он никак не придет в себя? Чем же он болеет, в конце концов? Доктор Фан ответил: – Причин для комы может быть множество, я предполагаю, что во время операции не было подходящих условий, это и привело… Не успел доктор Фан договорить, как мамушка Линь, стоявшая подле второй госпожи, поспешила вмешаться: – Все со вторым господином в порядке! Руки-ноги на месте, может пить отвары и лекарства, так чего бы ему не очнуться?! И все-таки надо сделать, что я говорила: найти поскорее мастера фэншуй, чтобы тот провел обряд и вернул второму господину его душу! Доктор Фан лишь молча поправил очки на переносице. А мамушка Линь не умолкала: – Неужто вторая госпожа позабыла, что стряслось с конюхом Ганцзы? Его лошадь лягнула в голову, и тоже с виду все в порядке было, только никак в себя не приходил. А потом пригласили мастера для обряда, тот приказал племяннику Ганцзы забраться на крышу и призвать его душу, помните ведь? Вторая госпожа после ее слов не знала, что и делать, застыла в оцепенении. Мамушка Линь в нетерпении хлопнула себя по бедру: – Госпожа моя хорошая! О чем тут еще думать? Золовка ваша – знатная барышня с шанхайской набережной, изнеженная красавица, что выросла на виллах с садами и статуями, много ли она в этой жизни знает? Разве ей ведомы наши секреты? Вы только кивните, и завтра же мастер будет здесь, мы только попробуем, не получится, так ничего! Поистине, когда болезнь становится серьезной, к любому врачу побежишь, предложение мамушки Линь запало второй госпоже в душу, и, глубоко задумавшись, она позволила служанкам увести себя. Доктор Фан привык уже к чудачествам богатых и знатных семей, что такого удивительного в мастере фэншуй? Он видал, как рядом с капельницей шаман плевками огня изгонял бесов. Если болезнь проходила, так это гадатели с магами постарались, ну а когда человек умирал, ясное дело, виноваты оказывались врачи. Доктор Фан считал, что долг свой исполнил, и ничего говорить не стал. На пятый день ареста Шан Сижуя, когда были задействованы все возможные связи и потрачены огромные суммы, Саката вызвал его в свой кабинет. Не счесть, сколько раз за эти пять дней Шан Сижуя допытывали, послал ли его кто напасть на японского капитана, и на каждый вопрос он без колебаний отвечал: «Я мстил за Чэн Фэнтая, разве требуется для этого чей-то приказ? Вы газет не читали? Не знаете, какая крепкая у меня с ним дружба? Вы заставили Чэн Фэнтая перевозить оружие, так платите жизнями!» Допрашивал его японский переводчик, на китайском он изъяснялся с большим трудом, и Шан Сижуй раз за разом наседал на него, повторяя одни и те же заезженные фразы. Когда доклад оказался на столе Сакаты, тот даже смотреть его не стал, пусть он и подозревал Чэн Фэнтая, допрос Шан Сижуя был всего лишь формальностью. Разумеется, Саката не стал объяснять ему, как именно Чэн Фэнтай получил ранения. Рука Сакаты была перевязана, у Шан Сижуя побои тоже не успели зажить – оба были изувеченные, непрезентабельного вида, а между ними стоял цветущий Сюэ Чжичэн. Саката вперил в Шан Сижуя хищный взор, точно сокол, заприметивший добычу, он намеренно затягивал паузу и не начинал разговор. Другой заключенный, оказавшись в подобном положении, когда не знаешь, что ждет тебя впереди – жизнь или смерть, давно уже перепугался бы. Но Шан Сижуй смело встретил его взгляд, во взоре его сквозило непримиримое упрямство, и если бы не переживания о Чэн Фэнтае и не отсутствие шансов на успех, он с огромным удовольствием вновь всадил бы в Сакату ножницы. – Шан-лаобань, когда год назад опубликовали ваши фотографии, на которых вы в кимоно исполняете кабуки, это стало неопровержимым доказательством вашей прояпонской позиции, – заговорил Саката. – Но мне известно, что на деле все обстояло совсем не так, из-за этих снимков вы заслужили несправедливые обвинения. Но почему? Что плохого в японской одежде и японском театре? Шан Сижуй много раз уклонялся от участия в благотворительных спектаклях, открыто выступал против японской империи, ранил японского офицера – сколько преступлений на его счету, а Саката решил начать именно с этой фразы! Сюэ Чжичэн тоже такого не ожидал и поспешил было объясниться вместо Шан Сижуя. Саката вскинул руку, не дозволяя ему говорить. Шан Сижуй на вопросы Сакаты не отвечал. А тот продолжал: – Благодаря Чэн Фэнтаю я познакомился с пекинской оперой. Шумно, крикливо, сплошь суета. Только барабаны хороши. На что это он намекал, неужели хотел, чтобы Шан Сижуй прямо тут сыграл для него на барабанах? Саката набрал номер, буркнул что-то по-японски, за дверью получили приказ и немедленно принесли какую-то вещь. Только бы не барабан – Шан Сижуй боялся, что не выдержит и барабанной колотушкой проломит Сакате голову. Он невольно сжал кулаки, готовясь вытерпеть сцену «Браня Цао»[128]. Однако, бросив взгляд, он увидел, что принесли вовсе не барабан, а расшитое золотыми и серебряными нитями прекрасное кимоно. Саката взглянул на кимоно. – Шан-лаобань, прошу вас исполнить для меня кабуки. А затем вы можете уйти отсюда с лекарством для Чэн Фэнтая. Услышав это, Сюэ Чжичэн рот раскрыл от изумления. Это что еще за дела? С каких это пор Саката полюбил кабуки?! Даже в армейском клубе он не проявлял никакого интереса к оригинальным постановкам кабуки, да он вообще не любит театр! А значит, все это затеяно ради того, чтобы поставить Шан Сижуя в неловкое положение! Сюэ Чжичэн бросился вперед, накрыл кимоно своей рукой, не позволяя Шан Сижую до него дотронуться, и затараторил что-то на японском, словно кто-то мешок с бобами рассыпал. При жизни брата он не решался дерзить, но основная причина такого поведения заключалась в том, что Сюэ Чжичэн по-прежнему не верил, будто Саката посмеет его ударить. Саката его и не тронул, он совершенно его проигнорировал, схватившись с Шан Сижуем. Какое-то время они мерились взглядами, пока Шан Сижуй не заговорил: – В тот вечер я выступал в амплуа дань, играл принцессу Кумо-но Таэма-химэ. Потом я расспросил о ней Ду Ци, он сказал, что она небожительница из японской мифологии, рискнувшая собственной жизнью, чтобы ниспослать простому люду дождь с росой. Он оттолкнул Сюэ Чжичэна и развернул кимоно – роскошная ткань засияла золотом, заблистала всеми цветами радуги, Шан Сижуй взвесил ее в руках и по мастерству, с каким была исполнена вышивка, сразу понял, насколько дорогое это кимоно, Саката не скупился, когда дело касалось унижений других. Шан Сижуй легонько усмехнулся: – Вот что мне интересно. Не разбираетесь в театре – пусть, но что за крайняя нужда заставляет вас призывать свою небожительницу, чтобы она отвращала от себя людей? Саката онемел. Будучи знатоком искусства, человеком сметливым, Сюэ Чжичэн первым разгадал значение слов Шан Сижуя, которые для него были все равно что плевок в лицо, он покраснел до корней волос, места себе не находил от стыда, и прежде чем Шан Сижуй успел надеть кимоно, он вдруг вырвал его из рук актера, скомкал и крепко прижал к груди, а Шан Сижую в руки сунул лекарство, предназначавшееся для Чэн Фэнтая. В один миг он потерял к Шан Сижую всяческое уважение, с силой подталкивал его к дверям, громко крича: – Не смей выступать! Я запрещаю тебе ее играть! Уходи! Немедленно уходи! Сюэ Чжичэн, так дороживший театром, не делил его на высокое или низкое искусство, не делал различий, пекинская это опера или японское кабуки, как он мог позволить двум подлецам поочередно оскорблять его! Какое отношение принцесса имеет к войне? Зачем ее вовлекать в свои разборки? Оглушенный вспышкой ярости Сюэ Чжичэна, Саката даже не попытался вмешаться. Вот так Шан Сижуя и прогнали из армейского штаба, он постоял еще немного в коридоре, ничего не успев понять и не ощутив торжества, а потом с бешеной скоростью помчался в переулок Логусян. Стояла поздняя осень, в этот погожий день ярко светило солнце и дул прохладный ветер. Одежда на Шан Сижуе была тоненькая, но он, торопясь к Чэн Фэнтаю, не чувствовал холода. Добежав до бокового входа в усадьбу Чэнов, он замер: а вдруг Чэн Мэйсинь со своими солдатами по-прежнему там? Не смея вторгаться силой, он ходил вдоль стены, с тоской глядя на ее гребень. Слишком уж опрятно вокруг усадьбы семьи Чэн, что уж говорить о лотках – даже ни единой бамбуковой корзины или разбитого глиняного чана не сыскать, к тому же сейчас свежие побои разбередили старые раны, и Шан Сижуй навряд ли мог взлететь по стенам. В начале переулка шел торговец осенними грушами, заметив его, Шан Сижуй подозвал торговца к себе: – Эй! Подойди-ка! Лоточник принял его за покупателя и с радостью подошел. Войдя в переулок, Шан Сижуй указал на угол стены: – Руки прижми к стене, а сам садись туда! Тут лоточник решил, что повстречал грабителя, а грозный вид Шан Сижуя заставил его в испуге застыть на месте. Шан Сижуй схватил лоточника и прижал к стене, а тот от ужаса прямо-таки взвыл: – Только сегодня начал торговать! Еще ничего и не продал, денег у меня нет! Шан Сижуй процедил: – Рот закрыл! Садись на корточки! Отойдя на два шага назад, он запрыгнул на плечи лоточника и стремительно взлетел по стене. Запрокинув голову, торговец оглядел высокую стену, смутно осознавая, что поспособствовал грабителю в его черном деле. Не смея даже пискнуть, он поднял корзину с грушами и пустился бежать. В семье Чэн как раз готовились к призыву души Чэн Фэнтая. Мастер фэншуй сжег бумажные полоски с начертанными на них заклинаниями, завершил обряд, после чего приказал взять крупного петуха, которому было больше трех лет, связать ему лапы красной нитью и отнести на перекресток, а старший молодой господин пусть заберется на крышу. Куда петух пойдет, в ту сторону старший барчук и должен выкрикивать имя отца. Только все было готово, как явился Шан Сижуй. Не замечая никого вокруг, Шан Сижуй прошел сквозь толпу родственников. Охваченный горячкой, шагал он быстро, глядя перед собой и ни на кого не реагируя, точно дух, призванный заклинаниями из мира мертвых. Одной ногой он наступил на пепел, оставшийся от обряда, и направился прямиком в спальню. Никто не успел ничего понять, а вторая госпожа, подхватив юбки, последовала за ним, войдя в комнату, она застала ту же картину, что и в первый раз: Шан Сижуй стоял на коленях у кровати Чэн Фэнтая, смежив веки. Чэн Фэнтай, который несколько дней не получал от него лечебного отвара, заметно исхудал, но, по счастью, все еще был жив. Увидев, что лицо Шан Сижуя расцвечено синим и фиолетовым, вторая госпожа повернулась, закрыла дверь и спросила его: – Они били тебя? Шан Сижуй открыл глаза. – Им от меня тоже досталось. Вторая госпожа промолчала, вышла ненадолго, а вернулась с горячей маньтоу, разломленной пополам, и между двумя ее половинками лежали два толстых ароматных куска солонины, с которых стекал жир. – Ешь, – сказала вторая госпожа. Шан Сижуй поднялся, принял из ее рук маньтоу и, широко раскрыв рот, откусил сразу половину. Он ужасно проголодался, но не успел доесть, как снаружи донесся голос служанки: – Вторая госпожа, петух отправился на север, старшему барчуку пора на крышу. Вторая госпожа покинула Шан Сижуя и вышла во двор, чтобы приглядеть за сыном. Шан Сижуй всей душой отдался поеданию маньтоу, но вскоре услышал слабый крик, доносящийся откуда-то с крыши: выкрикивали имя Чэн Фэнтая. Звук этот был громче, чем при обычном разговоре, но ему не хватало оперного напора, совершенно лишенный силы, несся он по ветру. Если бы кто-то из юных актеров труппы «Шуйюнь» посмел испустить подобное мяуканье, Шан Сижуй прибил бы его на месте. Но поскольку звали Чэн Фэнтая, Шан Сижуй не мог притвориться, будто не слышит, он вытянул шею, проглотил последнюю маньтоу и вышел посмотреть, что происходит. Старшему молодому господину семьи Чэн исполнилось четырнадцать лет, все это время он послушно учился в школе и до сегодняшнего дня самые громкие звуки издавал на уроках музыки, когда пел. Теперь он, будто обезьянка, на глазах у всей семьи вскарабкался на крышу и, повернувшись в указанном направлении, выкрикивал имя отца. Люди внизу выражали недовольство, что кричит он недостаточно звонко, призыв его звучит неразборчиво, они стояли с запрокинутыми головами, указывая на молодого господина, поправляя и то и дело подгоняя. С высоты он отчетливо видел беспомощное выражение на лицах дяди и тети, глумливую насмешку старшей тетки. Доктор Фан, прислонившись к столбу галереи, приставил руку козырьком и глядел на него, жуя жвачку. Старший молодой господин покраснел от стыда, на глазах у него выступили слезы унижения, чем дальше, тем невразумительнее он кричал, уже чуть ли не задыхаясь от ярости. Шан Сижуй спросил: – Что тут происходит? Никто не обратил на него внимания, даже мамушка Линь, с такой страстностью распространявшая по округе знания о призыве душ, оставила его вопрос без ответа. Но Шан Сижуй объездил и север, и юг страны, многое повидал и познал, а потому все понял без объяснений: – Вы ищете душу Чэн Фэнтая? Фань Ляню стало несколько неловко, что в такое время их семья все еще практиковала подобные колдовские штучки. Чэн Мэйсинь только ухмылялась, тайком на него поглядывая, она-то надеялась, что Шан Сижуй вскипит и бросится яростно осуждать эту комедию, чем окончательно прогневит вторую госпожу, и та прикажет палками выгнать его прочь. Но кто бы мог подумать, что Шан Сижуй вдруг возьмет да скажет: – Этот ребенок не годится, пусть слезает, я сам пойду! И он в самом деле принялся взбираться по лестнице. Вторая госпожа не знала, нужно ли его останавливать, спросила мастера, а тот лишь бороду погладил, уклонившись от ответа. Чэн Мэйсинь подошла ко второй госпоже и сказала: – Пустите его! Что плохого в том, если он побудет образцовым сыном! Шан Сижуй ловко забрался на крышу, подхватил старшего молодого господина под мышки и передал его людям внизу. Усадьба семьи Чэн, располагавшаяся под крышей бывшей резиденции князя Ци, как и полагалось жилищу члена императорской фамилии, возвышалась над домами простого народа. Наверху становилось ясно, что эта крыша – самая высокая точка во всем переулке, а вокруг, насколько хватало взгляда, раскинулось безбрежное море серой черепицы и узких улочек. Шан Сижуй набрал полную грудь воздуха, встал лицом к северу и выкрикнул имя Чэн Фэнтая. Только зазвучал его голос, и членам семьи Чэн показалось, будто на них налетел яростный ветер. Шан Сижуй крикнул второй раз, и Сяо Лай на другом конце переулка отложила свою работу, толкнула двери и выбежала на улицу в поисках Шан Сижуя – она точно слышала его голос. С третьим и четвертым криками соседи со всей округи высыпали из домов и запрокинули головы к небу. С небес гремел глас, взывающий к кому-то по имени. Шли минуты, и у слушателей заболело горло, им стало нечем дышать, как будто они стояли вместо человека на крыше, в груди стало тесно. Что это был за крик! Он рвал глотку так, словно от этого зависела его собственная жизнь, казалось, легкие его вот-вот взорвутся! Фань Лянь был знатоком оперы и забеспокоился первым, зашептал на ухо второй госпоже: – Хватит, прикажи ему слезть, если он продолжит так кричать, голос не выдержит. Вторая госпожа сделала вид, будто не слышит его. Тогда Фань Лянь вскинул голову и крикнул сам: – Довольно, Шан-лаобань, хватит с тебя! Спускайся! Его не то что Шан Сижуй не услышал – Фань Лянь сам не разобрал, что крикнул, голос его совершенно потонул в криках актера. Следуя за голосом Шан Сижуя, Сяо Лай добежала до усадьбы Чэнов, а поскольку раньше она уже бывала здесь, привратник не стал преграждать ей путь, и она ринулась прямиком во внутренний двор. Увидев стоящего на крыше Шан Сижуя, она замахала руками и поспешно закричала: – Братец Жуй! Ты спускайся, не кричи так! Она взывала к нему, но все без толку. Тогда Сяо Лай, обезумев от отчаяния, повернулась и рухнула на колени перед второй госпожой, по щекам ее катились слезы, а голос срывался: – Вторая госпожа, смилуйтесь, прикажите Шан-лаобаню не кричать больше, он же голосом кормится! Таких криков горло его не выдержит! Вторая госпожа попятилась: – Это не я его на крышу отправила! Но Сяо Лай знай себе била поклоны: – Пощадите Шан-лаобаня, а мы уберемся подальше от семьи Чэн. Вы же милостивая госпожа, не отбирайте у него его хлеб! Вторая госпожа тоже разволновалась: – Вот же девчонка! Как так можно, не разобравшись, что к чему? – И, обернувшись к Фань Ляню, приказала: – Иди! Прикажи стащить его с крыши! Легко сказать – стащить человека с крыши! Впрочем, несколько стражников уже горели желанием попробовать. Но тут Шан Сижуй вдруг прикрыл рот, опустил голову и откашлялся, а затем растерянным взглядом уставился на солнце, заходящее за горизонт, трахею его перехватило от боли, и в вечерней мгле, стоя на холодном ветру, он пробормотал про себя: ничего не поделать, второй господин, и я оказался бессилен. И он рухнул вниз, стоявший рядом стражник ухватил его за одежду, но тонкая ткань не выдержала веса, порвалась с треском, и Шан Сижуй кубарем покатился с крыши; к счастью, стражники внизу успели вытянуть руки и поймать его, а иначе он наверняка разбил бы себе голову. У Сяо Лай от ужаса душа в пятки ушла, а через толпу уже протискивался доктор Фан, чтобы осмотреть Шан Сижуя: на рукавах у того обнаружились кровавые пятна, губы тоже были в крови, которой он только что откашлялся. У Сяо Лай все рухнуло внутри, она зарыдала в голос. Так и завершился обряд призыва души – кровавым криком Шан Сижуя, и было это на счастье или к горю, никто наверняка сказать не мог, так что вскоре старый мастер распрощался и ушел. Сяо Лай ухватилась за штанину Фань Ляня и взмолилась: – Второй господин Фань, вы уж не оставьте нас, помогите отнести хозяина домой! Но тут вмешался доктор Фан: – Барышня, неизвестно еще, не расшибся ли он при падении, сейчас лучше его не трогать, а понаблюдать какое-то время. Одного взгляда на Шан Сижуя было достаточно, чтобы понять, что он серьезно пострадал: дыхание поверхностное, лицо землистого цвета. Фань Лань распорядился устроить Шан Сижуя в комнате для гостей, а Чэн Мэйсинь шепнула второй госпоже: – Плохо дело, теперь мы от него не избавимся. Лицо второй госпожи полнилось тревогой. Шан Сижуй проспал больше суток, сказалось нервное напряжение, от усталости он порвался, точно струна. Когда он очнулся, в комнате полыхало алое зарево, как будто он вновь лежал в тереме, выстроенном из красного дерева, на берегу реки Циньхуай, вот только воздух был сухим и ледяным, никакой прибрежной румянящей влажности. Шан Сижуй открыл рот – горло обожгло болью, губы потрескались, а мочевой пузырь чуть ли не разрывало, оказывается, пока он лежал без сознания, доктор Фан и ему поставил две капельницы. Шан Сижуй с трудом поднялся и озирался в поисках ночного горшка, чтобы помочиться, и вдруг услышал, как вошла Сяо Лай. Она принесла горячую воду, чтобы ошпарить чайные чашки, а увидев Шан Сижуя, проговорила с улыбкой: – Братец Жуй тоже очнулся! В голове у Шан Сижуя еще стоял туман, и этого «тоже» он не понял, а Сяо Лай продолжала: – Неудивительно, что старый монах из храма Цинъюань заплатил целое состояние, чтобы ты прочитал им нараспев каноны, братец Жуй! Ты в самом деле обладаешь волшебной силой – второй господин Чэн и впрямь очнулся! У Шан Сижуя аж дыхание перехватило, лишившись дара речи, он вздрогнул, и горячая моча залила ему все руки. Чэн Фэнтай пришел в себя на полдня раньше Шан Сижуя. Все в семье Чэн кипело от радости: развесили красные фонари, точно уже наступил Новый год, приготовили множество праздничных кушаний и наградили прислугу. Как доктор Фан и предполагал, всех почестей удостоилась мамушка Линь, эта старая ведьма. Никто из семьи Чэн не признавал, что подействовало лечение доктора Фана или медикаменты, переданные Сакатой, Чэн Фэнтай ведь очнулся всего через два дня после призыва души, не раньше и не позже, что это, как не доказательство беспредельной силы колдовства? Вторая госпожа подарила доктору Фану и всем медсестрам по красному конверту с деньгами, но самая крупная сумма отошла в храм как подношение Будде. На это доктор Фан нисколько не рассердился, но теперь, когда мамушка Линь посмела оспаривать его назначения, он больше не мог здесь оставаться и после визита Чэн Мэйсинь к брату вместе с ней вернулся в поместье Цао. Врачи и медсестры враз исчезли из комнаты Чэн Фэнтая, прихватив с собой медицинское оборудование, и там стало пусто и безмолвно. Шан Сижуй незаметно подошел к окну, заглянул внутрь и увидел, как вторая госпожа сидит на краю кровати и, склонившись к Чэн Фэнтаю, кормит его жидкой кашей, а рядом собрались дети. Кормилица держала на руках Фэнъи и угукала ей, чтобы девочка заговорила с отцом. Положив руку на головку третьего барчука, Чэн Фэнтай с трудом глотал кашу, вид у него, как и полагалось человеку, идущему на поправку после тяжелой болезни, был изможденный и растерянный, он напоминал выстиранный добела носовой платок – такой же размякший и теплый. Вторая госпожа проговорила: – Вот и замечательно, как хорошо, что ты очнулся, пару дней попьешь жидкого, а как сможешь есть твердую пищу, там и на ноги вскоре встанешь. А третий барчук добавил: – Папе нужно кушать, а не только воду пить, это рыбы одной водой обходятся. Чэн Фэнтай потрепал его по волосам и улыбнулся. Стоявший около дома Шан Сижуй улыбнулся вслед за ним. Комната полнилась ласковыми, задушевными разговорами, Шан Сижуй постоял немного и ушел. Цзян Мэнпин все еще отдыхала свой месяц после родов, и ей неудобно было пойти навестить Чэн Фэнтая, но общее счастье коснулось и ее, она пела колыбельные сыну и дочке, полулежа на кровати, – мать с детьми наслаждались радостным единением. Вдруг за занавеской спальни ясно показалась мужская тень, Цзян Мэнпин приподнялась на кровати, чтобы разглядеть, кто это подошел, но тень тут же исчезла. Она, кажется, догадалась, кто это был, но сама себе не поверила, поспешила надеть туфли и выйти посмотреть, однако увидела лишь стремительно удаляющийся силуэт Шан Сижуя, а за ним трусцой бежала Сяо Лай. Цзян Мэнпин хотела было окликнуть его: «Малыш Си-эр!» – но не успела издать ни звука, как он пропал за углом. Шан Сижуй с Сяо Лай обошли усадьбу семьи Чэн, мимо них непрестанно сновали молоденькие служанки, работники и мамушки, но никто не приветствовал их и не заговорил с ними, все обходили стороной, как будто вовсе не замечали. Шан Сижуй еще острее ощутил, что попал в сон, и в этом сладостном, расцвеченном алыми водными бликами сне второй господин и правда ожил. Не задерживаясь, он покинул красное свечение, туманом нависшее над усадьбой, и дошел до пруда, на поверхности которого сияла осенняя луна, напоминавшая яшмовое блюдо, прохладный ветер овевал чистотой, белизна лунного света и ночная тьма – этот двухцветный мир – вернули его в реальность. Шан Сижуй присел на корточки, зачерпнул холодной воды из пруда и плеснул себе в лицо, затем сделал большой глоток, запрокинул голову, прополоскал рот и сплюнул прямо на берег. Рыбы, подумав, что их пришли кормить, почуяв волнение воды, забили хвостами и бросились врассыпную. Заметив поведение Шан Сижуя – столь же невоспитанно и грубо он вел себя в детстве, когда еще не перешел в амплуа дань, Сяо Лай спросила: – Братец Жуй, второй господин Чэн ведь очнулся, ты почему не рад? Весь мокрый, Шан Сижуй буркнул: – Рад. Подолом он вытер лицо и руки и пошел прямиком к главным воротам. Сяо Лай это казалось ужасно странным: Шан Сижуй и на небеса поднялся, и в ад опустился, вывернул наизнанку душу и вырвал себе печень, и все это ради того, чтобы Чэн Фэнтай пришел в себя. А теперь, когда тот насилу очнулся, Шан Сижуй не бросился к нему, чтобы воссоединиться, а, напротив, собрался уходить. Что же это творится, в конце-то концов? Она крикнула Шан Сижую: – Братец Жуй! Куда это ты? Шан Сижуй ответил: – Возвращаюсь домой, надо принять пилюлю для горла! Когда он пришел, многие кинулись к нему, а когда уходил, никому и в голову не пришло его остановить, словно такого человека не существовало вовсе. Две недели спустя Чэн Фэнтай встал с кровати и начал потихоньку двигаться, он окончательно охромел и при ходьбе ковылял, что выглядело довольно потешно. Из-за того, что Чэн Фэнтай столько времени провел в постели, тело его несколько одеревенело, ум потерял прежнюю живость, да и речь сделалась нечеткой. Он помнил только, что Цао Гуйсю – сукин сын, но когда пытался восстановить в памяти детали случившегося, голова раскалывалась – для восстановления требовалось время. Родственники и друзья навещали его по очереди, и если поначалу не осмеливались его волновать, то спустя несколько визитов Фань Лянь уже в открытую начал звать его хромоножкой, приговаривая: – Прежде ты и так и эдак смеялся над хромым Цзинем, а теперь сам охромел, ну и как твои впечатления? Вот оно – возмездие! Чэн Фэнтай схватился за трость, собираясь переломать Фань Ляню ноги: – А ты сам попробуй! Шэн Цзыцин, стоявшая позади Фань Ляня, ударила его кулаком по спине, укоряя за неуместные слова: – То, что ногу сохранили, уже хорошо! Доктор Фан сказал, что со временем нога восстановится! Кроме Фань Ланя явился и Сюэ Цяньшань. Когда он вошел в спальню, Чэн Фэнтай как раз полулежал на кровати и учил Фэнъи говорить. Поскольку он не особо-то и уважал Сюэ Цяньшаня, то не стал одеваться, чтобы встретить гостя. А Сюэ Цяньшань не принял его небрежность близко к сердцу, сел и, наблюдая за этой картиной, подумал: такой изнеженный и слабый, ребенка еще нянчит, как будто месяц после родов сидит. Его отношение к Чэн Фэнтаю переменилось на несколько насмешливое, Сюэ Цяньшань положил руку на больную ногу Чэн Фэнтая, похлопал легонько и собрался уже поведать занимательные истории, приключившиеся, когда Чэн Фэнтай впал в кому, но вторая госпожа, сославшись на то, что больной еще не оправился, ни на шаг не отходила от гостя Сюэ Цяньшань ничего не смог рассказать, посидев немного, он вручил подарки и ушел. В семье Чэн запрещено было упоминать имя Шан Сижуя, ну а Фань Лянь и прочая родня, боясь обидеть вторую госпожу, тоже не говорили о нем. Несмотря на переполох, что Шан Сижуй поднял в усадьбе, Чэн Фэнтай до сих пор ни сном ни духом не ведал о нем. Поправляя здоровье, он не выходил из дома, а Шан Сижуй, занятый тем, что лечил голос и готовил новую пьесу, тоже не показывался на людях. Так они и жили в тишине и безмолвии. Как-то раз после обеда, когда рядом никого не было, Чэн Фэнтай позвонил Шан Сижую и сказал: – Господин Тянь на связи? Это Чэн Фэнтай. Долгое время на том конце провода молчали, и наконец тихим голосом выдохнули: – Второй господин? Чэн Фэнтай нахмурился: – Что у тебя с голосом? Шан Сижуй ответил: – Соленого переел. И опять наступило долгое молчание. Чэн Фэнтай даже заподозрил, не прервалась ли связь, и крикнул: – Шан-лаобань? А ему в ответ: – Эй! Второй господин! Складка меж бровей у Чэн Фэнтая разгладилась, ему показалось, что голос Шан Сижуя уже звучит получше. Прислонившись к дверному косяку, он спросил: – Ты же слышал? В последний раз, когда я перевозил товар, чуть с жизнью не расстался, хоть и пришел в себя, но еще хромаю, а если много двигаюсь, в голове мутится. Дома за мной пока еще приглядывают, но через два-три дня, как станет получше, приду навестить тебя. Шан Сижуй ответил: – Это хорошо! Оправишься, и как раз будет премьера моей пьесы. – Только и знаешь, что в театре играть, а о ране твоего второго господина не спросишь даже! Шан Сижуй простодушно хихикнул: – Второму господину, человеку хорошему, и небо помогает, Будда вас благословил! Чэн Фэнтай рассмеялся вместе с ним: – Хорошо, язык у тебя сладкий! Они долго еще говорили, прежде чем повесить трубку. Закончив разговор, Чэн Фэнтай, не в силах более стоять на ногах, сел на стул и застыл в задумчивости. Чудом оставшись в живых, он ощущал нереальность этого мира, в беспокойные времени жизнь – самая хрупкая штука, была – и нет ее, так за что же ему еще держаться? Он тащил за собой огромную семью, продолжение его самого, и все равно, невзирая на всевозможные предосторожности, потерял Чача-эр. Сейчас ему казалось, что и Шан Сижуя вскоре потеряет: он дошел до ворот ада и вернулся, а Шан Сижуй не вышел даже его встречать, все беспокоится о своем театре. И все же нельзя винить Шан Сижуя, думал он, наверняка тот просто не мог попасть в дом Чэнов, вот и не знал, как опасно было его ранение. Когда Чэн Фэнтай очнулся, вторая госпожа приготовилась уже, что Шан Сижуй от радости сойдет с ума, запросит у них баснословные деньги или драгоценности, в общем, три шкуры сдерет. Как Чэн Мэйсинь и говорила, они теперь у него в долгу. Но, принимая во внимание, как Шан Сижуй заботился о Чэн Фэнтае все эти дни, он вправе шантажировать их семью чем хочет, и сейчас вторая госпожа не то что деньги, даже дом или земли – все ему отдала бы. Однако, когда Чэн Фэнтай пришел в себя, Шан Сижуй незаметно ушел со своей служанкой, даже не показались на прощание, и с тех пор от них не было ни весточки. Вторая госпожа смутно догадывалась о причинах такого поведения. Все же он мужчина, а не бывает мужчин, что не стремятся к богатству и славе, разве захочет он бросить праздничную, блистательную жизнь и на птичьих правах поехать вслед за большой семьей в чужие края, где ему останется выступать на семейных торжествах? Часто бывает так, что люди могут разделить с тобой горечь жизни, но не ее сладость, и радость твоя другим кажется приторной на вкус. Спустя неделю Чэн Фэнтай получил от врачей разрешение выходить из дома. Вторая госпожа достала его норковую шубу, уложенную уже в сундук, и помогла надеть, а после проводила до машины. Чэн Фэнтай сказал: – И не спросишь даже, куда я иду? Вторая госпожа ответила: – Ты-то? Куда хочется, туда и иди. – А потом добавила: – Вечером возвращайся на ужин. Сварю тебе томленую рисовую кашу. Чэн Фэнтай теперь так избаловался, что не желал пройти даже несколько шагов из одного конца переулка в другой – на деле он просто боялся, что люди заметят его хромоту. Только Лао Гэ нажал на педаль газа, как они уже приехали. Чэн Фэнтай постучал в ворота и увидел Шан Сижуя в однобортной белой куртке, тот плоскогубцами перекусывал проволоку, формировавшую крону сливового дерева. Чэн Фэнтай не видел Шан Сижуя много месяцев, он широко раскинул руки, желая крепко обнять его после того, как переплыл океан невзгод и пережил девять смертей. Но Шан Сижуй смотрел на него в оцепенении, не выказывая ни капли мужской солидарности. Тогда Чэн Фэнтаю пришлось, опираясь на трость, доковылять до Шан Сижуя, он обнял его за шею, и они прижались друг к другу. – Шан-лаобань, ты чего такой неприветливый? Шан Сижуй прикрыл глаза, на короткий миг положил голову Чэн Фэнтаю на плечо, затем отпрянул и сказал: – Будешь опираться на трость, нога так и не восстановится, тебе нужно растягивать сухожилия, тогда все будет хорошо, а боли не бойся! С этими словами он отложил плоскогубцы, откинул трость и настоял на том, что будет помогать Чэн Фэнтаю ходить. Чэн Фэнтай опирался на его плечо, а Шан Сижуй поддерживал его за талию, они будто танцевали. Не прошло и получаса такой ходьбы, как Чэн Фэнтай весь покрылся испариной: – Ну хорошо, я потом сам потихоньку стану тренироваться, а сейчас пусти меня прилечь, ноги не держат. Шан Сижуй повернулся к нему спиной и присел на корточки. – Залезай, я тебя понесу. Чэн Фэнтаю этого не очень-то хотелось: – Я пусть и хромаю, но нога у меня на месте, зачем? Шан Сижуй прервал его: – Нечего болтать попусту. Чэн Фэнтай огляделся в поисках Сяо Лай и обнаружил ее в галерее, где она готовила лекарственный отвар, на них даже не смотрела. Чэн Фэнтай взобрался к Шан Сижую на спину. Какой-то год назад Шан Сижуй поднял его и швырнул в чан с водой, а теперь такой высокий мужчина совсем ничего не весил, один скелет от него остался. Душу Шан Сижуя затопила горечь. Он отнес Чэн Фэнтая в кровать и с осторожностью уложил, тот был очень бледен, выглядел изможденным, только лег, как тотчас закрыл глаза. Глядя на спящего, Шан Сижуй вспомнил, сколько раз он смотрел на Чэн Фэнтая, лежащего без чувств, в душе все сжалось, вскипело, его захлестнул страх, и, не выдержав, он разбудил второго господина. Тот приоткрыл глаза и положил руку на ладонь Шан Сижуя. – На этот раз мне правда надо уезжать. Шан Сижуй вскинулся: – Но ведь ты еще нездоров! Чэн Фэнтай ответил: – Пусть даже нездоров, все равно нужно ехать, мало ли что Саката выкинет. Когда дело касалось вопросов жизни и смерти, Шан Сижуй не смел нахальничать, вот и сейчас промолчал. Чэн Фэнтай похлопал его по ладони и улыбнулся: – Я смотрю, ты уже и спрашиваешь, и сам отвечаешь на вопросы, со слухом у тебя стало намного лучше, вот только голос не оправился, пищишь точно утенок. И как же ты теперь, глухонемой, собрался петь оперу? Шан Сижуй ответил: – Не смогу петь оперу, отправлюсь за тобой. Чэн Фэнтай распахнул глаза и вскрикнул: – Правда? Шан Сижуй молчал. Чэн Фэнтай вновь смежил веки. – Я же охромел, какая радость быть со мной? Играть на сцене намного веселее. Состояние Чэн Фэнтая сейчас было таким, что стоило ему закрыть глаза, как он тут же впадал в дрему, но Шан Сижуй уснуть не мог, так и пролежал с ним полдня. Ближе к вечеру Чэн Фэнтай, опираясь на трость, вышел в главный зал, вытащил два билета на поезд и положил их на стол, билеты были из Бэйпина в Шанхай. Чэн Фэнтай костяшками пальцев постучал по столу и позвал: – Шан-лаобань! Объяснять ничего не стал, только дал знак, чтобы Шан Сижуй посмотрел. Шан Сижуй не взял билеты, взглянул на них исподлобья и бросил: – Как будто сговорились! Это день премьеры моей «Сяо Фэнсянь»! Услышав это, Чэн Фэнтай остолбенел, затем надел шляпу и произнес удрученно: – Если бы мы правда сговорились, я ни за что не выбрал бы этот день! После этого вечера они не виделись, то ли потому, что у каждого хватало забот, то ли нарочно учились выдерживать разлуку. Так все и продолжалось до самой премьеры «Сяо Фэнсянь». Чэн Фэнтай лично привез шесть огромных корзин с цветами и расставил их у входа в театр, на самом видном месте. К тому времени уже окончательно воцарились холода, Чэн Фэнтай, оставляя за собой при каждом выдохе полупрозрачную дымку пара, через темный коридор прошел к гримерке и толкнул двери, перед ним распахнулся целый мир, переливающийся всеми цветами радуги, полный узорчатых театральных костюмов, зеркал, стеклянных украшений и драгоценностей – всего того, что ему так хорошо знакомо. Но пришел он сюда лишь ради того, чтобы попрощаться с Шан Сижуем. Это было первое появление Чэн Фэнтая на людях после того, как он получил ранение, и, кроме худобы и легкой неуверенности в походке, никто не замечал неладного, не сильно-то он изменился по сравнению с собой прежним, ничто не указывало на то, что он перешагнул границу между жизнью и смертью, внутренне стал совершенно другим человеком. А вот их хозяин труппы… Актеры не могли сказать точно, что в нем не так, быть может, причина в его похудении, но нрав Шан Сижуя переменился. Юань Лань, Жэнь Лю и прочие окружили Чэн Фэнтая, забрасывая его вопросами, а он болтал с ними и между делом листал приходно-расходную книгу Жэнь У, поговорить с Шан Сижуем наедине не осталось решительно никакой возможности. Шан Сижую тоже было не до разговоров, для современной пьесы он облачился в ципао с высоким жестким воротником и юбку мамяньцунь со складками по бокам, в волосах у него сверкали шпильки, инкрустированные драгоценными камнями, он как раз проигрывал в голове образ перед выходом на сцену! В перерывах он поглядывал на Чэн Фэнтая: бросит украдкой взор и забормочет себе под нос реплики, мало-помалу на Чэн Фэнтая он смотрел все дольше, а слова повторял все реже, спустя несколько минут и вовсе шептал что-то себе под нос, не отрывая от него взгляда. Жэнь Лю подмигнул Чэн Фэнтаю, чтобы тот полюбовался их поглупевшим хозяином труппы. Чэн Фэнтай и виду не подал, будто что-то не так, опустил взор и спросил: – Шан-лаобань, это ты меня заговариваешь, что ли? Шан Сижуй бросил повторять реплики и улыбнулся Чэн Фэнтаю, тот, глядя на него, улыбнулся в ответ. Так они и глядели друг на друга с глуповатыми улыбками, пока Шан Сижуй не сказал: – Я припас для тебя хороший чай, иди попей. Чэн Фэнтай ответил: – Боюсь, не успею и пары глотков сделать, как придется уже уходить. Пока они говорили, за кулисами начали готовиться к спектаклю, и гостям пора было удалиться. Все суетились, сновали вокруг них, точно передвижной цветастый занавес, оттенявший неподвижность и безмолвие этих двоих. Чэн Фэнтай протянул вдруг руку, желая коснуться лица Шан Сижуя, но тот нанес уже грим, одно прикосновение – и он все испортит, так что Чэн Фэнтай взял его за руки. Руки эти, с длинными тонкими пальцами, выглядели не в пример изящными, но стоило Чэн Фэнтаю сжать их в своих, и он почувствовал твердые костяшки, а также нащупал еще кое-что, впившееся ему в ладонь. Опустив взгляд, он увидел кольцо с крупным бриллиантом, которое подарил Шан Сижую много лет назад. Проведя пальцами по кольцу, Чэн Фэнтай сказал: – Шан-лаобань, пойте как следует, а я пойду! В глазах Шан Сижуя, огромных и блестящих, не отражалось никаких чувств. Чэн Фэнтай знал, что перед выходом на сцену Шан Сижуй всегда пребывает в таком состоянии, точно душа его уже покинула тело. Он еще раз напоследок сжал его руку, собрался уже отпустить его, как Шан Сижуй крепко схватил его за запястье в ответ! У Чэн Фэнтая сердце едва не выпрыгнуло из груди: – Шан-лаобань? Шан Сижуй внимательно следил за ним с бесстрастным выражением лица, продолжая удерживать за руку, и лишь спустя долгое время наконец отпустил. Сердце Чэн Фэнтая потихоньку вернулось на прежнее место, он надел шляпу и вышел. В театре все стихло, из-за глухоты Шан Сижуя зрителям пришлось разом отказаться от всех привычек, что они воспитали в себе за годы любви к искусству. Чэн Фэнтай сидел в ложе, выпрямив спину, на столе перед ним стоял прекрасный чай, который Шан Сижуй приказал заварить для особенного гостя, и его обволакивала ласковая подрагивающая тишина. Поднялся занавес, на сцену вышла Сяо Фэнсянь, и хотя она была всего лишь женщиной, которой тяжело выжить в этом презренном мире, ей были присущи пылкий нрав и чувство справедливости, и именно благодаря нраву и справедливости она и встретила своего генерала Сунпо. Шан Сижуй мелкими шажками подошел к окну и, поглядывая из-за веера на Цай Э, пропел следующие строки: С печалью на лице красавец поднимается ко мне,Но стоит улыбнуться, и тревога вмиг его покинет,Как ветерок, что, сосны навестив, покажется с луной младой в окне.Он медленно опустил веер, открывая прекрасное лицо. Цай Э полюбил Сяо Фэнсянь с первого взгляда, запел в ответ: Ночь глубока, повсюду аромат цветов, и тускл лунный свет,Вдруг вижу белое лицо и одинокий силуэт,Стоит она, задумавшись глубоко,И в этом мире ветреных утех есть место чистой красоте.Чэн Фэнтай смотрел на Шан Сижуя, и взор его застлала влажная дымка, но вовсе не от печали скорой разлуки, а, напротив, от радости. Каким ослепительно прекрасным казался Шан Сижуй, стоящий на сцене, цветы распускаются из грязи, а по небу плывут благовещие облака – все так, как и должно, гармонично и безмятежно. На сцене притворство Сяо Фэнсянь и Цай Э обернулось правдой, между ними зародились искренние чувства, и Чэн Фэнтай так засмотрелся, что не заметил, как прошла большая часть пьесы, он никак не мог уйти, но тут и герои очутились уже на пороге разлуки – Цай Э, держа Сяо Фэнсянь за руку, проговорил: О, сколько мудрости и остроты в тебе,И камень, что застыл в груди моей, не сдвинуть с места,Растратив на любовную тоску все железо мира,Заполучил я наслажденья краткий миг,Любуюсь красотой твоей…Сяо Фэнсянь ответила ему: Цветет бегония у крыши терема, и ветер по веснетрепещет лепестки,Откуда было знать нам, что сведет судьба нас в этом мире?Чудесной ночью мы глядим на лунный свет, что дарит отблеск чистоты,Но кто мне скажет, свидимся ль еще мы?Чэн Фэнтай повторил эти строки, точно пробуя их на вкус, и вдруг оцепенел. Лао Гэ наклонился к нему и шепотом поторопил: – Второй господин, идемте, поезд никого ждать не будет! Чэн Фэнтай очнулся, со вздохом опустил голову: – Идем, идем. Опираясь на трость, он не оглядываясь спустился по лестнице, и хоть зритель уходил, пьеса еще продолжалась. Впрочем, он не желал смотреть сцену прощания Сяо Фэнсянь и Цай Э, хватит с него мучений на сегодня. Сейчас в его ушах звучал лишь нежное пение Шан Сижуя, так пусть под это пение он и уйдет! Так будет лучше. Стоящий в ложе чай еще хранил тепло, но человек был уже далеко. Шан Сижуй с головой ушел в оперу, стремительно надвигалась заключительная ее ария, и вновь прозвучали слова Сяо Фэнсянь: Довольно ниточки любви, чтобы сковать все тело.В час неги расстаться мы с тобой не смеем.Вина налив до края, выпью на прощанье,Лишь удержи ты на плечах куски расколотого края.Ах, генерал…Пропев эти строки, Шан Сижуй почему-то вдруг замолчал, это не была кульминация пьесы, но, памятуя о событиях прошлого, Ли Цяосун приготовился, дал музыкантам знак, чтобы те отбили несколько тактов по деревянным пластинкам, а сам вновь заиграл саньбань, свободное вступление. Шан Сижуй повторил еще раз: Ах, генерал!Ты береги отныне в битве свое тело,Столетняя разлука разом налетела.Пропев эту строчку, Шан Сижуй поверх безбрежного моря людских голов всмотрелся вдаль, туда, где сиял свет, где пустела ложа. Процесс переезда семьи Чэн выглядел величественно, им пришлось забронировать два багажных вагона, и даже за вычетом четвертой наложницы и множества слуг людей по-прежнему оставалось слишком много, детей или несли на руках кормилицы, или вели слуги. Чэн Фэнтай лично всех пересчитал, в одной руке сжимая карманные часы, а другой выковыривая ириски изо рта третьего барчука. Он проговорил сердито: – Когда поезд тронется, может сильно трясти, вдруг ребенок подавится! И вновь бросил взгляд на часы, с того момента, как они разместились в вагоне, он посмотрел на них уже сотню раз. Вторая госпожа, держа на коленях Фэнъи, покосилась на него: – Что ты как неприкаянный? Ждешь кого-то? Чэн Фэнтай со щелчком захлопнул крышку часов и переспросил: – А? Да нет, я за временем до отправления слежу. Вторая госпожа усмехнулась, но раскрывать его лукавство не стала. В семье Чэн хватало и людей, и забот, двумя днями ранее они устроили для родных и друзей прощальный ужин, условившись, что в день отъезда никто не явится их провожать, – боялись суматохи. Но ближайшая родня все же пришла, Чэн Мэйсинь с Фань Лянем стояли на перроне, Фань Лянь посылал Фэнъи воздушные поцелуи, а вторая госпожа, заметив это, помахала ему из-за стекла крошечной ручкой Фэнъи. Самым естественным образом Чэн Фэнтай выскользнул из вагона, похлопал Фань Ляня по спине и спросил с улыбкой: – Как там невестка Пин с детьми, все хорошо? Фань Лянь ответил: – Все отлично! Раз уж поручил их мне, так не тревожься больше! Гарантирую, что передам их прямиком в руки Чан Чжисиня в целости и сохранности! Чэн Мэйсинь ворвалась в разговор: – А шурин в самом деле не страшится хлопот, с такой большой семьей, еще больше, чем у младшего брата, переезжать из Бэйпина в Чунцин! Даже вообразить боюсь, какая воцарится суета, сколько хлопот! От одной мысли страх берет! Фань Лянь ответил: – Я по горло сыт японцами, днями напролет шантажируют меня! Я им что, золотой прииск? Да ни один прииск такого не выдержит! Чэн Фэнтай рассмеялся: – Сестра просто не знает, он утомился уже кормить престарелых наложниц, вот и задумал извести их по дороге, а как доберутся до Чунцина, отыщет какое-нибудь кладбище и закопает их, раз потрудиться – и век не знать забот! Фань Лянь, рассмеявшись, ударил его по плечу: – Эй, ты, хромоножка, хоть бы помягче в разговорах был! Чэн Фэнтай вновь обратился к Чэн Мэйсинь: – А у сестры как, все устроено? Кивнув, Чэн Мэйсинь ответила: – Доктор Фан все для меня подготовил, ты езжай со спокойной душой! Главное, береги себя, а японцы, какими зверьми бы они ни были, разве станут гнаться за мной до самой Америки? Они все никак не могли наговориться, но тут почувствовали вдруг, что кончики носов у них замерзли, вскинув головы, они увидели, как с неба, кружась, падал первый мелкий снежок. Чэн Фэнтай повторил: – Пусть сестра возвращается, поезд скоро отправится, да и мне пора садиться. Фань Лянь, помоги моей старшей сестре. Фань Лань особо не переживал, все же они были мужчинами, а мужчинам полагается исходить весь свет, что там Чунцин с Шанхаем – если они окажутся вдруг на противоположных полюсах земли и захотят встретиться, то уж договорятся, главное, чтобы все были в безопасности, а расставание – лишь вопрос времени. А вот у Чэн Мэйсинь выступили слезы, в прошлом она обращалась с единокровным братом жестоко, думала лишь о личной выгоде, и родственные чувства их зародились только здесь, в Бэйпине, и то в последние годы. Но недавние события никогда не сотрутся из ее памяти, на сей раз Чэн Фэнтай остался в Бэйпине главным образом ради нее, и это стало причиной всех последующих несчастий. Она не могла не растрогаться, кто бы поступил так, кроме родного человека? В душу ее закралось раскаяние, она пожалела, что в детстве не заботилась о брате как следует. Чэн Мэйсинь заморгала, ресницы ее намокли от слез, она приподнялась на цыпочки и долго держала Чэн Фэнтая в своих объятиях, прижавшись щекой к его щеке. Чэн Фэнтай наклонился, обнял сестру и сказал с улыбкой: – Пусть старшая сестра присмотрит для меня дом в Америке, кто знает, вдруг я перееду и поселюсь с тобой по соседству! Чэн Мэйсинь ответила: – Тогда договорились, я и правда подыщу для тебя дом, будем жить рядом. Снег валил все гуще, на Чэн Мэйсинь были тонкие шелковые чулки, и она не могла долго так стоять. Придерживая Чэн Мэйсинь за плечо и ладонью прикрывая ей голову, Фань Лянь помог женщине добраться до автомобиля. Машины их уехали одна за другой. Но и расставшись с сестрой и шурином, Чэн Фэнтай не поднялся в вагон, а застыл посреди заснеженного перрона в ожидании чего-то. Чего же он ждал? Он самому себе не смел признаться. Фань Лянь приехал на своем автомобиле, снега становилось все больше, щетки скрипели по лобовому стеклу. Лоточники и мелкие торговцы, застигнутые снегопадом врасплох, разом покончили с работой и разошлись по домам, обнажив пустынные белеющие улицы, при виде которых создавалось ощущение небывалой чистоты. Опасаясь скользкой дороги, Фань Лянь ехал медленно и успел заметить, как навстречу ему мчится сквозь снег человек в плаще с капюшоном, на лице его смутно виднелся театральный грим, из-за которого невозможно разглядеть, кто именно бежит. Но кто еще это мог быть? Фань Лянь провожал его взглядом, пока они окончательно не разминулись. Человек, удаляясь от машины, бежал прямиком к вокзалу. На лице Фань Ляня невольно появилась улыбка. Снег стоял уже плотной завесой, гулко просвистел гудок поезда, подошел Лао Гэ: – Второй господин, садитесь в вагон, вторая госпожа вас торопит. Чэн Фэнтай щелкнул крышкой часов, взглянул на время и в нетерпении их захлопнул. – Подождем еще, – ответил он. Подождем еще, подумал Чэн Фэнтай, еще хоть пять минут. Мягко скользнула длинная стрелка часов, минута уже прошла. Вновь проревел гудок, все уже ушли с перрона, распрощавшись с родными и друзьями. Проводник махнул флажком и крикнул: – Три минуты до отправления! Пассажирам просьба как можно скорее занять свои места! Лао Гэ от волнения притопнул ногой, но торопить хозяина больше не смел. А в театре Сяо Лай дремала за кулисами, и ей снилось, что в переулке Логусян разом зацвели две сливы, цветущие ветви их, переплетаясь, тянулись навстречу друг другу, красный смешался с белым, точно воссияли пышные розовые облака. Обрадовавшись, она позвала Шан Сижуя посмотреть, ведь если бы он не ослабил проволоку, цветы не распустились бы так буйно, и только она было заговорила, как шквал аплодисментов налетел на нее, подобно цунами, и разбудил. Жэнь У спросил у Сяо Лай: – А где хозяин? Сяо Лай тоже пришла в недоумение: – Разве не на сцене? Карманные часы в ладони Чэн Фэнтая сделались теплыми, секундная стрелка тикала, мелко подрагивая, словно он сжимал в руках чье-то трепещущее сердце. Вся труппа «Шуйюнь» вышла к публике на поклон, пустовало только место по центру, оставленное для главного героя – их Шан-лаобаня. Его ждали на сцене, но так и не дождались. Должно быть, вспыльчивый актерский нрав вернулся к нему: наверняка он досадовал, что аплодисменты недостаточно громкие, а значит, нужно хлопать еще и еще, пока от гула не вздыбиться крыша театра и он не появится. Зрители устроили ему стоячие овации, своим помешательством силясь призвать сударя Шана. Но посреди огней и торжествующих возгласов его место так и осталось пустовать. Сяо Лай подошла к занавесу, глаза ее наполнились слезами, она глядела на пустоту, а в уголках рта ее притаилась улыбка. Уехали люди, пришла зима, мир переменился. Годы оживления развеялись как дым в одно мгновение. Но был человек, что оставался на прежнем месте, никак не желая уходить. Примечания 1 У Саньгуй (кит. 吴三桂) – китайский полководец, способствовавший падению династии Мин и воцарению династии Цин: во время крестьянского восстания 1644 года открыл маньчжурам ворота заставы Шаньхайгуань. 2 Фэнвэй (кит. 凤尾) – имя означает «перышко из хвоста феникса». В имени Чэн Фэнтая также присутствует иероглиф «феникс». 3 Великий мудрец (кит. 大圣), братец обезьяна (кит. 猴哥), старина Сунь (кит. 老孙) – все это прозвища Сунь Укуна, царя обезьян из романа «Путешествие на Запад». 4 Букв. «обезьяна». 5 В Китае издревле распространены бои сверчков. 6 Юй-гун (кит. 愚公) – герой истории из книги «Ле цзы», написанной философом Ле Юйкоу в IV–V веках до н. э. Юй-гун, уже старик, решил срыть две горы, мешавшие проходу к его дому. Упорство Юй-гуна и его семьи не осталось не замеченным Небесным владыкой, и тот послал им на помощь небожительниц, передвинувших горы подальше от их дома. Выражение «Юй-гун передвинул горы» означает добиться невозможного усердным трудом. 7 Су Да Цзи (кит. 苏妲己) – любимая наложница последнего императора династии Шан. По преданию, ее телом завладела злобная лисица-оборотень, и вместе с жестоким правителем она послужила причиной падения династии Шан. 8 У Сун (кит. 武松) – герой одного из четырех классических романов «Речные заводи», силач и смельчак. 9 Чжао Юнь (кит. 赵云) (?–229 н. э.) – полководец, при поздней династии Хань и в раннюю эпоху Троецарствия один из Пяти полководцев-тигров. Служил военачальнику Лю Бэю, помог тому в становлении царства Шу. 10 Маньтоу (кит. 馒头) – булочка, приготовленная на пару. 11 Размахивать топором у ворот Лу Баня (кит. 班门弄斧) – высказывать свое мнение перед знатоками дела (божество Лу Бань – покровитель плотников). 12 Сяншэн (кит. 相声) – жанр традиционного китайского комедийного представления, в основном построенный на диалоге доугэня, ведущего актера, и пэнгэня, актера-комментатора. 13 Издревле в Китае желтый считался цветом императора, однако во времена династии Цин (1636–1911 гг.) император мог пожаловать желтые куртки-магуа особенно отличившимся чиновникам. В последние годы правления династии такого дара могли удостоиться даже простолюдины – например, скромный машинист поезда. 14 Двенадцать шпилек из Цзинлина (кит. 金陵十二钗) – так называют двенадцать красавиц из романа «Сон в красном тереме», одного из четырех великих классических китайских романов. 15 Четыре великие красавицы Китая (кит. 四大美人) – имеются в виду красавицы Древнего Китая, к ним относятся Си Ши, Ван Чжаоцзюнь, Дяочань, Ян-гуйфэй. 16 Восемь красавиц реки Циньхуай (кит. 秦淮八艳) – восемь прекрасных и талантливых куртизанок, живших у реки Циньхуай, Нанкин, в конце династии Мин и ранней династии Цин. 17 Ван Сифэн (кит. 王熙凤) – героиня романа «Сон в красном тереме», молодая женщина, умна и красива, но при этом жестока и порочна. 18 Ли Сянцзюнь (кит. 李香君) – одна из восьми красавиц реки Циньхуай, известная куртизанка конца династии Мин, чья история любви к Хоу Фаньюю, ученому и поэту, легла в основу знаменитой пьесы «Персиковый веер». 19 Ши Сянъюнь (кит. 史湘云) и Цинь Кэцин (кит. 秦可卿) – героини романа «Сон в красном тереме»; Коу Баймэнь (кит. 寇白门) – одна из восьми красавиц реки Циньхуай. 20 Сямисэн (кит. 三弦子) – традиционный японский щипковый инструмент с тремя струнами и длинным грифом без лада. 21 Имеется в виду пьеса кабуки «Наруками», или «Повелитель грома», написанная в 1684 году и вошедшая в число восемнадцати классических пьес театра кабуки. Монах Наруками, разгневавшись на императорскую семью, заточил речного дракона в водопаде и устроил засуху по всей стране; красавицу Таэму послали соблазнить его и снять заклятие. 22 Вероятно, в руках Шан Сижуй держит серебряный юань с изображением Сунь Ятсена, китайского революционера, одного из основателей Китайской Республики и первого ее президента, основателя партии Гоминьдан. Неудивительно, что братание с таким человеком оскорбило бы Старую Будду – вдовствующую императрицу Цыси. 23 Амплуа чоу (кит. 丑角) – амплуа шутов в китайском театре, их грим отличает белое пятно посреди лица. 24 Имеются в виду династии Лян, Цзинь, Юань, Мин и Цин. Династия Лян начала свое правление в 907 году, правление династии Цин оборвалось в 1911 году. 25 Год гэнцзы (кит. 庚子年) – 37-й год по циклическому календарю, здесь имеется в виду 1900 год. 26 Бака – распространенное в японском языке ругательство, означает «дурак» или «идиот». 27 С 1898 года Гонконг находился в управлении Великобритании, а 25 декабря 1941 года после ожесточенных боев британская колония была сдана Японии. 28 В Китае об умершей незамужней девушке некому молиться из потомков. Чтобы душа погибшей упокоилась с миром, на ее поминальной табличке могли женить молодого человека, обычно из бедной семьи, так как на посмертный брак согласится не всякий. 29 Бумажные деньги (кит. 纸钱) – жгут на похоронах или во время особых праздников, чтобы умершие могли безбедно жить в загробном мире. 30 Цинмин (кит. 清明) – досл.: праздник чистого света, день поминовения усопших в Китае, в который принято посещать могилы умерших. Там проводят определенные ритуалы, в том числе и сжигают жертвенные деньги. 31 «Поднимая железные сани» (кит. 挑滑车) – пекинская опера, действие которой происходит в начале правления династии Южная Сун. Гао Чун, генерал династии Сун, во время сражения опрокидывает одиннадцать железных саней, которые выстроили в качестве баррикад, однако на двенадцатый раз силы покидают его, и он погибает, раздавленный. 32 В Древнем Китае мужья проституток вынуждены были носить зеленые шляпы; со временем выражение «носить зеленую шляпу» стало обозначением неверного мужа. 33 Ян Яньчжао (кит. 杨家枪) – великий генерал династии Северная Сун, охранявший границы империи. Годы жизни: 958–1014 н. э. 34 Посох с золотыми обручами (кит. 金箍棒) – оружие Сунь Укуна. 35 Туйна (кит. 推拿) – древняя китайская техника массажа, в которой задействованы акупунктурные точки. 36 «Бичевание принцессы» (кит. 打金枝) – пьеса повествует о праздновании юбилея Го Цзыи (годы жизни – 697–781 н. э.), знаменитого генерала эпохи династии Тан. На празднование явились все семь его сыновей и восемь зятьев, одна лишь принцесса Шэнпин, жена его младшего сына Го Ая и дочь императора Су-цзуна, не пришла, сославшись на свой высокий статус. В гневе Го Ай избил жену, что повлекло за собой конфликт. 37 «Убийство Си в тереме» (кит. 坐楼杀惜) – пекинская опера, поставленная на сюжет из классического романа «Речные заводи». Сун Цзян, дабы скрыть связь с повстанцами, убивает свою любовницу, проститутку Янь Сицзяо, для которой построил отдельный дом. 38 «Фениксовая шпилька» (кит. 钗头凤) – пьеса рассказывает о любовной драме времен династии Сун: Лу Ю (годы жизни – 1125–1210 н. э.), государственный деятель и поэт, под давлением матери вынужден был развестись с женой; встретившись же неожиданно уже после развода, они оба предались горьким воспоминаниям. 39 Императорская армия (кит. 皇军) – название, которое японская армия использовала в отношении себя в 1871–1945 гг. 40 Жэнь Лю использует здесь слово «миси», которое созвучно с японским «еда». Хотя сами японцы так не говорят, в китайских военных фильмах XX века, где японских солдат зачастую изображали карикатурно, фраза «миси-миси» стала использоваться как якобы приказ или просьба о еде. Уже в XXI веке это выражение стало мемом в китайском интернете. 41 Сюэ Чжичэн цитировал стихотворение Шарля Бодлера (годы жизни – 1821–1867), знаменитого французского поэта «Я полюбил нагих веков воспоминания…» из самого известного его сборника «Цветы зла». 42 Сяншань (кит. 香山) – парк на северо-западе Пекина, разбитый в 1186 году при династии Цзинь. 43 Театр Чжэнъицы (кит. 正乙祠) – старейший пекинский деревянный театр. В 1667 году шаосинский банкир перестроил храм эпохи династии Мин в гостиницу, а уже в 1712 году на ее месте открыли театр. 44 Терем Гуандэлоу (кит. 广德楼) – один из старейших действующих театров Пекина, построенный в 1796 году. 45 Меркурохром – водный дезинфицирующий раствор, из-за содержания ртути сейчас не используется во многих странах. Имеет ярко-оранжевый цвет. 46 «Летающий дракон забавляется с фениксом» (кит. 游龙戏凤) – пьеса повествует о любви императора Чжэндэ из династии Мин и простолюдинки Ли Фэн-цзе. Путешествуя инкогнито по стране, в городке Мэйлунчжэнь император встречает сестру виноторговца и, по одной из версий, бросает ее, позабавившись с девушкой, а по другой – забирает во дворец и делает своей наложницей. В реальности история намного драматичнее: льстивый сановник Цзян Бин похищал для императора невинных девушек из добропорядочных семей и вез за императором в повозках. Многие девушки не выдерживали тяжести пути и умирали. Дракон – символ императора. 47 «Сломанный мост» (кит. 断桥) – еще одна версия легенды о Белой Змее, столь ненавистной Шан Сижую пьесы. Реальный сломанный мост находится в Ханчжоу, на озере Сиху. 48 Храм Кинкаку-дзи – «Золотой павильон» в Киото. 49 Нисидзин-ори – шелковая ткань высочайшего качества, один из символов Японии. Из нее часто изготавливают широкие пояса оби для кимоно. 50 Император Цяньлун (кит. 乾隆皇帝) – император династии Цин, правил под девизом «Непоколебимое и славное» с 1735 по 1796 г. 51 Император Канси (кит. 康熙皇帝) – дед императора Цяньлуна, правил под девизом «Процветающее и лучезарное» с 1661 по 1722 г. 52 Лян Хунъюй (кит. 梁红玉) – китайская женщина-воительница, в эпоху династии Сун встала на защиту родины вместе с мужем, военачальником Хань Шичжуном. Династия Сун воевала тогда против варварского государства Цзинь, и ударами в барабан Лян Хунъюй поддерживала боевой дух своего войска на протяжении 48 дней. 53 Чи (кит. 尺) – мера длины, равная приблизительно 0,3 метра. 54 «Застава Фаньцзянгуань» (кит. 樊江关) – одна из множества пьес, в которых героиней является женщина-полководец Фань Лихуа. В этой пьесе, другое название которой «Золовка и невестка сражаются на мечах», Фань Лихуа сражается со своей невесткой Сюэ Цзиньлянь (кит. 薛金莲). Роли обеих героинь относятся к амплуа удань – женщин-воительниц. 55 танский мудрец (кит. 唐僧取经) – одно из прозвищ Сюаньцзана, великого буддийского монаха эпохи династии Тан, который отправился в Индию на семнадцать лет и привез оттуда буддийский канон Трипитаки, написанный на санскрите. Его путешествие легло в основу классического романа «Путешествие на Запад». 56 Срединная равнина (кит. 中原), или Великая Китайская равнина, издревле являлась центром китайской цивилизации. 57 Империя Ляо (кит. 辽朝) – государство, основанное киданями, тюркоязычными или же монголоязычными кочевниками, на северо-востоке Китая, просуществовало с 907 по 1125 г. В 1125 году чжурчжэни подняли мятеж и при военной поддержке династии Сун вытеснили киданей в Среднюю Азию, а на их месте основали государство Цзинь. 58 Имеется в виду последний император Китая Айсиньгёро Пуи, которого японцы в 1932 году поставили во главе марионеточного государства Маньчжоу-го. 10 мая 1934 года прошла его коронация, однако никакой реальной властью Пуи не обладал. 59 Имеется в виду 1912 год, когда 12 февраля тетка императора Пуи, императрица Лунъюй, подписала вместо него отречение от престола. На этом оборвалась императорская власть династии Цин. 60 Сяофэн (кит. 商小凤) означает «маленький феникс». 61 Симэнь Цин (кит. 西门庆) и Пань Цзиньлянь (кит. 潘金莲) – герои классических китайских романов «Речные заводи» и «Цветы сливы в золотой вазе». Певичка Пань Цзиньлянь, которую взял в жены бедный некрасивый торговец У Далан, завела интрижку с Симэнь Цином, кутилой и развратником. Парочка решает убить У Далана, однако их настигает возмездие в лице У Суна, младшего брата обманутого мужа. 62 Урожденная Цзоу (кит. 邹氏) – героиня романа «Троецарствие». Была взята в наложницы полководцем Цао Цао, что стало причиной его поражения под Ваньчэном и гибели его старшего сына Цао Аня. 63 Гунби (кит. 工笔画) – досл. означает «тщательная кисть», техника китайского реализма, отличительной чертой которой является четко прорисованный контур и изображение мельчайших деталей. Стиль гунби появился около 2000 лет назад. 64 Сань-эр (кит. 三儿) – прозвище Шан Сижуя, означает «третий», так как он – третий по старшинству в своей семье. 65 Хотя названное Шан Луншэном имя и звучит на японском как Кудзё Кадзима, китайскими иероглифами оно записывается как 九条和马, слог 马 означает лошадь. Шан Сижую же послышалось, что тот заговорил о бегемотах, которые по-китайски дословно записываются как «речная лошадь». 66 Иероглифами 幺鸡 и 九条 в мацзяне (маджонг) обозначаются кости: единица и девятка масти бамбуков, они часто используются в одной комбинации. 67 Маньчжоу-го (кит. 满洲国) – просуществовавшее с 1 марта 1932-го по 19 августа 1945 года марионеточное государство, созданное на территории Маньчжурии во многом благодаря японской военной администрации. Сперва его главой, а затем и императором стал последний император династии Цин Айсиньгёро Пуи. 68 Династия Южная Сун (кит. 南宋) просуществовала с 960 по 1279 год, в 1127 году чжурчжэни из государства Цзинь захватили Бяньлян, столицу империи, и увели всю императорскую семью в плен в Маньчжурию. Однако один из сыновей предыдущего императора смог бежать на юг, туда же, в город Линьань (ныне Ханчжоу), он и перенес столицу. 69 От кит. 逐鹿 – досл. «охотиться за оленем». Олень считается символом царской власти. 70 Шицзе Цуй и Ли Тяньяо стали одними из сотен тысяч жертв Нанкинской резни, начавшейся 13 декабря 1937 года, когда японцы захватили город, и продолжавшейся шесть недель. Помимо самих убийств мирного населения было совершено множество изнасилований и мародерств. Нанкин являлся столицей Китайской Республики, правительство успело эвакуироваться в Чунцин. 71 Шан Сижуй, как и Тан Мин-хуан, император династии Тан и покровитель актеров, был третьим сыном в семье. 72 Гуань-гун (кит. 关公) – настоящее имя Гуань Юй, знаменитый полководец эпохи Троецарствия, возведенный в ранг божества, храбрый и преданный воин. Гуань-гуну и по сей день поклоняются китайские бизнесмены. 73 «Куртизанка Юй Танчунь» (кит. 玉堂春) – пьеса, в основу которой положена история Юй Танчунь (настоящее имя – Су Сань), жившей при династии Мин. Су Сань несправедливо обвинили в убийстве купца, заковали в кангу в форме рыбы и судили. Мэй Ланьфан, знаменитый актер пекинской оперы, в девятнадцать лет прославился благодаря именно этой пьесе, отправившись с ней в Шанхай. 74 Чун Гундао (кит. 崇公道) – появляется в сцене «Освобождение Су Сань», ему приказано конвоировать Су Сань на повторный суд в Тайюань, но, проникшись сочувствием к несправедливо обвиненной, он берет ее себе в дочери. Традиционно исполняется актерами комедийного амплуа чу, что подчеркивает контраст между его простоватой внешностью и внутренним благородством. 75 В оригинале 大眼瞪小眼, значение поговорки – обмениваться растерянными взглядами. 76 «Тунжэньтан» (кит. 同仁堂) – один из старейших производителей лекарственных препаратов в Китае, основана эта старинная аптека в Пекине в 1669 году. 77 Третья ночная стража (кит. 三更) – с 11 часов вечера до часа ночи. 78 Юаньян (кит. 元阳) – источник ян, мужской энергии в теле человека. 79 Следовать за драконом (кит. 从龙) – поддерживать императора. 80 Шанхайская французская концессия была основана 6 апреля 1849 года, когда часть территорий города отдали под французские поселения. С началом войны японцы не стали занимать эти кварталы, и во французскую концессию хлынули многочисленные беженцы. 81 «Две Ю из красного терема» (кит. 红楼二尤) – пьеса посвящена двум сестрам, Ю Эр-цзе и Ю Сань-цзе, второстепенным героиням классического китайского романа «Сон в красном тереме». Обеих сестер настигла трагическая судьба, репутация их оказалась запятнана; старшая сестра, Ю Эр-цзе, становится наложницей Цзя Ляня, а на сестру ее заглядывается Цзя Чжэнь (именно вокруг истории краха семьи Цзя разворачивается действие романа). Если покорная судьбе Ю Эр-цзе кончает с собой, проглотив кусочек золота, то ее сестра, Ю Сань-цзе, перерезает себе горло на глазах любимого, Лю Сянляня, а тот этим же мечом отрезает себе волосы и уходит в монастырь. Влюбилась же Ю Сань-цзе в Лю Сянляня в тот момент, когда увидела его на сцене домашнего театра, где он выступал как актер-любитель. 82 Демон белой кости (кит. 白骨精) – в романе «Путешествие на запад» злой дух, оборачивающийся прекрасной девушкой. Обитал он в пещере Истлевших костей. 83 Себя Чэн Фэнтай сравнил с монахом Сюаньцзаном, отправившимся в Индию по Шелковому пути за священными буддийскими сутрами. Именно история его путешествия легла в основу романа. 84 «Прогулка по саду и прерванный сон» (кит. 游园惊梦) – пьеса в жанре куньцюй, в основу ее взяты эпизоды из пьесы «Пионовая беседка». Это самая известная пьеса драматурга времен поздней династии Мин Тан Сяньцзу, изначально относится к драме чуаньци. Повествует о любви Ду Ли-нян, дочери правителя области Наньань, и ученого Лю Мэнмэя. Ду Ли-нян увидела Лю Мэнмэя во сне и умерла от любовной тоски по нему. Однако, переродившись, она смогла воссоединиться с возлюбленным. Пьеса соответствует тогдашней моде на искреннее выражение любовных переживаний. 85 Сунь Эр-нян (кит. 孙二娘) – героиня китайского классического романа XIV века «Речные заводи», женщина-воин по прозвищу Матушка-людоедка, держала подпольный трактир у перекрестка в Мэнчжоу, где опаивала гостей снотворным и грабила. 86 Генерал Сунпо (кит. 松坡将军) – настоящее имя Цай Э, один из революционных лидеров, сражался против Юань Шикая, намеревавшегося реставрировать монархию и провозгласить себя императором. Умер 8 ноября 1916 года в Японии, куда отправился лечить туберкулез. 87 Сяо Фэнсянь (кит. 小凤仙) – настоящее имя Чжу Сяофэн, куртизанка, которая помогла Цай Э сбежать из-под стражи Юань Шикая, тем самым внеся свой вклад в защиту республики. 88 Казнь «тысячи надрезов» (кит. 凌迟) – в течение длительного времени от приговоренного отрезали небольшие кусочки плоти. Отменили этот вид казни только в 1905 году. 89 «Небесный меч» (кит. 宇宙锋) – или «Космический клинок» – одна из пьес традиционного китайского театра, повествующая о царедворце Чжао Гао, который захватил власть при династии Цинь и тем самым погубил ее. На Чжао Яньжун, его дочь, обратил внимание сам император Цинь и пожелал взять в наложницы, но она притворилась сумасшедшей. 90 Инь и ян (кит. 阴阳) – земное и небесное, женское и мужское начало; круг инь и ян символизирует Вселенную в даосизме. 91 Цянь и кунь (кит. 乾坤) – гексаграммы из «И Цзин», Книги перемен, философского текста, состоящего из 64 гексаграмм и предназначенного для своего рода «гадания». Также обозначают мужское, небо, солнце и женское, землю, луну соответственно. 92 Шан Сижуй вновь использовал имя, данное ему Чэн Фэнтаем (см. второй том романа). Придумал он его, вдохновившись иероглифами из настоящего имени Шан Сижуя – 细蕊, где в первом слоге содержится ключ тянь, поле (田), во втором – синь, сердце (心), ну а так как в слоге жуй целых три сердца, он добавил сань – три (三). 93 У Далан (кит. 武大郎) – один из героев классического китайского романа XIV века «Речные заводи», его имя стало нарицательным для человека невзрачного, слюнтяя. Играют его обычно актеры амплуа чоу, для чего становятся на колени, так как У Далан был очень невысокого роста. 94 Пробуждение насекомых (кит. 惊蛰) – сезон Цзинчжэ, третий из двадцати четырех сезонов сельскохозяйственного календаря, знаменующийся раскатами весеннего грома, начинается примерно 5–6 марта, а заканчивается в двадцатых числах месяца. 95 Сысянь (кит. 丝弦) – щипковый музыкальный инструмент. 96 Цзяннань (кит. 江南) – историческая территория на правом берегу Янцзы, юг Китая. 97 Строки из стихотворения поэта времен династии Тан Ван Вэя (годы жизни 699–759 или 761) «Осенние сумерки сгустились над горной обителью». 98 Золотой петух стоит на одной ноге (кит. 金鸡独立) – одна из стоек в китайских боевых искусствах. 99 Династии Юань (кит. 元) и Цин (кит. 清) – империя Юань правила с 1271 по 1368 г. и была основана монголами, захватившими территорию Китая. Империя Цин (1616–1912) была основана маньчжурами, их завоевания сформировали территорию современного Китая. Стоит отметить, что завоеватели многое перенимали у китайцев, со временем ассимилировавшись. 100 Гора Цзиншань (кит. 景山) – искусственный холм, возведенный в Пекине, неподалеку от Запретного города. 101 Кит. 画龙点睛 – досл. «нарисовав дракона, пририсовать ему зрачки», то есть сделать решающий штрих. Отсылает к легенде о художнике, который, изобразив драконов точно живых, оставил их без глаз. Тогда люди потребовали пририсовать им глаза, художник исполнил просьбу, и драконы ожили и улетели. 102 Цинь Сянлянь (кит. 秦香莲) и Чэнь Шимэй (кит. 陈世美) – герои классического китайского сюжета о честном и неподкупном судье Бао-гуне. Чэнь Шимэй, сдав государственные экзамены, становится зятем императора. Однако теперь ему необходимо избавиться от жены Цинь Сянлянь и детей, чтобы сохранить богатство и статус. Справедливый судья Бао Чжан раскрывает преступление и казнит Чэнь Шимэя. 103 Строчки из стихотворения «Взгляд на весну» Ду Фу, поэта династии Тан, описывающего разрушенный весенний Чанъань, древнюю столицу Китая. 104 Имеется в виду правительство Гоминьдан, действовавшее с 1926 по 1949 г. 105 Гора Шэшань (кит. 佘山) – возвышенность в окрестностях Шанхая, славящаяся своими прекрасными видами. 106 Гоюй (кит. 国语) – приведенный к общему образцу в период правления Гоминьдана китайский язык. 107 Сюцай (кит. 秀才) – в императорском Китае первая ученая степень, также используется в отношении благородного и высоконравственного человека. 108 Кит. 抗日民族统一战线 – временный союз Гоминьдана и Коммунистической партии Китая, продлившийся с 1937 по 1945 г., второй по счету. 109 Имя Цао Сымэй (кит. 曹四梅) – «четвертая слива». 110 Традиционная китайская свадьба включает ритуал трех поклонов: молодожены кланяются Небу и Земле, затем родителям и потом уже друг другу. 111 «Лунь Юй» (кит. 论语) – или «Беседы и суждения» – классический канон конфуцианства, составленный учениками Конфуция, сборник изречений, диалогов и историй. 112 Яньань (кит. 延安) – город в провинции Шэньси, в 1937–1948 годы – штаб-квартира Коммунистической партии Китая. 113 7 июля 1937 года японские войска проводили учения рядом с мостом Лугоуцяо неподалеку от Пекина. Сославшись на пропажу одного из своих солдат, они потребовали от китайской стороны пустить их в крепость Ваньпин. Начавшаяся перестрелка стала поводом к развертыванию полномасштабных военных действий по всей стране, в Китае эту дату принято считать началом Японо-китайской войны. 114 Сян Линь-сао и А-Мао – герои повести Лу Синя «Моление о счастье», написанной в 1924 году. Трагическая история женщины, которую свекровь насильно выдала замуж, а ее сына, А-Мао, растерзали волки. 115 Тунчжи (кит. 同治) и Гуансюй (кит. 光绪) – одни из последних китайских императоров династии Цин. Тунчжи правил с 1861 по 1875 год, скончался в возрасте восемнадцати лет. Практически все время у власти стояла его мать – вдовствующая императрица Цыси. Как и его предшественник, император Гуансюй безуспешно пытался реформировать Китай, однако его приемная мать и тетка, вдовствующая императрица Цыси, по-прежнему управляла страной вместо него. 116 «Побег Линь Чуна в ночи» (кит. 林冲夜奔) – сцена из пьесы куньцюй «Записки о драгоценном мече» авторства Ли Кайсяня, жившего при династии Мин. Сюжет основан на классическом китайском романе «Речные заводи» и описывает злоключения военачальника Линь Чуна, который, подвергшись преследованиям со стороны сановника Гао Цю, вынужден бежать в горное пристанище Ляншаньбо, легендарную крепость повстанцев. 117 Маудгальяяна спасает мать (кит. 目莲救母) – история из буддийского канона, повествующая о том, как Маудгальяяна, один из двух главных учеников Будды, попадает в мир голодных духов и при помощи монахов спасает мать от мук. Притча легла в основу многих сюжетов и театральных постановок. 118 Хуэйлунгуань (кит. 回龙观) – пригородный район на севере Пекина. 119 Чжао Цзылу, или Чжао Юнь, – генерал царства Шу, живший в раннюю эпоху Троецарствия. В битве у склона Чанбань верхом на коне он спас малолетнего сына Лю Бэя, могущественного полководца. Раненая мать ребенка, доверив его Чжао Юню, бросилась в колодец. 120 Восемь циклических знаков (кит. 八字) – обозначают год, месяц, день и час рождения человека, по ним можно предсказать его судьбу. 121 Гора Ляншань (кит. 梁山) – пристанище разбойников в классическом романе «Речные заводи». 122 Чжан Фэй (кит. 张飞) – дерзкий полководец времен Троецарствия, наиболее известен по события на мосту Чанбаньцяо, где он в одиночку противостоял войску Цао Цао. 123 Желтый источник (кит. 黄泉) – обр. «загробный мир», название это произошло от того, что при раскапывании могил для покойников нередко можно было докопаться до подземных вод желтого цвета. 124 Фэнтай (кит. 丰台) – район на юго-западе Пекина. 125 В Китае придают особое значение целостности тела после смерти, так как умереть, лишившись какой-либо части тела, значит проявить неуважение к родителям в рамках конфуцианской традиции. 126 Дворец Янь-вана (кит. 阎王殿) – Янь-ван – владыка преисподней, выражение образно используется в значении «ад». 127 Чанъэ (кит. 嫦娥) – в даосизме богиня Луны, вознесшаяся туда после того, как съела пилюлю бессмертия, предназначенную для ее мужа – стрелка И. 128 «Браня Цао» (кит. 骂曹) – легендарный эпизод из истории конца эпохи Хань, когда известный ученый Ми Хэн выступил против военачальника Цао Цао. Желая унизить Ми Хэна, Цао Цао заставил играть того на барабанах, однако Ми Хэн, играя, успевал еще бранить Цао Цао.