Геометрия власти. Архитектура, планировка и идеология Турецкой республики

Зейнеп Кезер · 2026

Зейнеп Кезер

Моим родителям, Айдыну и Гюлер Кезер

Zeynep Kezer

BUILDING MODERN TURKEY

State, Space, and Ideology in the Early Republic

Опубликовано с согласия University of Pittsburgh Press, 7500 Thomas Boulevard, 4th Floor, Pittsburgh, PA 15260, U.S.A.

КоЛибри®

* * *

Зейнеп Кезер показывает, как пространство прежней Османской империи было полностью реорганизовано в период [Турецкой республики]. Она наглядно демонстрирует, что подобное переустройство стало целенаправленной попыткой стереть следы старого общества и культуры. Поистине оригинальный вклад в историю современной Турции.

Решат Касаба, специалист по истории и политике Ближнего ВостокаОбязательно к прочтению всем, кто интересуется взаимосвязью между национализмом, современностью и городским пространством.

Свати Чаттопадхай, архитектор и историк архитектуры

Примечания к именам, произношению и источникам

В Турции фамилии появились только после 1934 года в рамках республиканских реформ, направленных среди прочего на сбор более точных сведений о населении. Хотя в этой книге рассказывается о событиях, происходивших до принятия таких изменений, у всех героев указываются полные имена без круглых скобок, с помощью которых в турецких публикациях показывается, что человек взял фамилию после описываемого указа. Единственное исключение – Мустафа Кемаль Ататюрк, которого я называю как по фамилии, так и по двум его именам.

В турецком алфавите некоторые буквы имеют диакритические знаки, а какие-то произносятся иначе, чем в английском. Ниже приводится памятка:

C, c – как j в английском

Ç, ç – как ch в английском

Ğ, ğ – мягкий g, как gh в слове through

I, ı – как e в слове summer

İ, i – как i в слове it

Ö, ö – как ö в немецком, часто пишется как œ в английском

Ş, ş – как sh в слове English

Ü, ü – как ü в немецком, часто пишется как ue в английском

Далее идет руководство по архивным источникам.

Resmi Gazete[1], официальный государственный бюллетень: законы вступают в силу только после их публикации в Resmi Gazete. Везде, где есть ссылка на принятый закон, используется турецкое обозначение публикации: Çiftçiyi Topraklandırma Kanunu[название закона], Resmi Gazete[название издания], No. 6032[номер выпуска], июнь 15, 1945[дата публикации], article no. 4753[номер закона].

Протоколы Великого национального собрания (TBMM Zabıt Ceridesi): это многотомное собрание протоколов дебатов в Великом национальном собрании. Расшифровка для поиска информации: TBMM Zabıt Ceridesi[название издания], Devre VI[номер сессии], Cilt 17[номер тома], İçtima 45[номер заседания], С. 132[номер страницы] (апрель 28, 1941 год)[дата заседания].

Başbakanlık Cumhuriyet Arşivi (архивы республики): похоже, не существует единого способа ссылки на материалы архивов республики (Başbakanlık Cumhuriyet Arşivi, BCA в примечаниях в конце). Я использовала условные обозначения, встречающиеся в публикациях школы политических наук Университета Анкары: BCA: [название архива] 30. 10.0.0[источник материала (fon по-турецки)] / 139.997. 4.[расположение] / 13341[номер папки].

Введение: сомнения и противоречия

20 октября 1937 года во дворце Долмабахче в Стамбуле Мустафа Кемаль Ататюрк, основатель и первый президент Турецкой Республики, открыл выставку, посвященную истории страны[2]. Увеличенный бюст правителя из зеленого мрамора встречал посетителей у входа, располагался в нише и служил центральным элементом вводной части экспозиции. Под ним на полу лежала гигантская карта Евразии с серией концентрических кругов, исходящих из Центральной Азии. Согласно новоиспеченному положению об истории государства, именно здесь зародился турецкий народ и последовательными волнами распространился по остальному миру, принося цивилизацию на другие земли, где в конечном счете поселился. В 1931 году, когда Ататюрк впервые приступил к осуществлению амбициозного проекта по созданию «национальной истории», лидер произнес слова, которые легли в основу этой карты: «Писать историю так же важно, как и вершить: если авторы не будут верны творцам, то непреложная истина настолько исказится, что может запутать человечество»[3]. Предполагалось, что выставка, на которой использовались карты, фотографии, рисунки и артефакты археологических раскопок по всей стране, должна была послужить материальным воплощением исторического тезиса, согласно которому «турецкая раса» на протяжении веков находилась на переднем плане мирового исторического развития[4].

Мероприятие, организованное совместно с широко известным Турецким историческим конгрессом, длилось недолго – всего несколько дней – и привлекло довольно мало посетителей, но центральные темы экспозиции напрямую повлияли на образовательные программы, городские традиции и государственную политику, что значительно усилило влияние события[5]. По сути, выставка стала частью гораздо более масштабного дискурсивного проекта по созданию и распространению основополагающего мифа, прививающего чувство гордости за общую историю и судьбу единой нации людям, которые переживали глубокую травму и были вынуждены покинуть дома из-за долгой войны.

Безусловно, последние несколько десятилетий существования Османской империи были периодом ускоренного распада под увеличивающимся давлением различных внутренних и внешних факторов. Растущая интеграция с сетями имперского капитализма изменила географию страны и ее социальные и экономические структуры[6]. Расширяясь за счет завоеваний и присоединения различных народов, их обычаев и законов, империя исторически представляла собой плюралистическое общество, хотя и с присущей ему асимметрией в социальных структурах, что всегда благоприятствовало мусульманскому населению[7]. Однако в течение XIX века, пока многие предприимчивые представители других религий, занявшиеся торговлей и освоившие новые профессии, улучшали свое финансовое состояние, последователи ислама, несмотря на привилегированный статус, переживали упадок. Хотя на самом деле изменения в финансовом положении и статусе были более сложными и отличались в зависимости от региона, эти сдвиги усиливали негативные стереотипы с обеих сторон, способствуя росту напряженности между различными миллетами (этнорелигиозными общинами) внутри империи.

На открытии выставки, организованной одновременно с конференцией, представлена карта Евразии с концентрическими кругами, показывающими расселение тюркских народов на запад. Изображение любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Расширение контактов с Западом посредством конфликтов или сотрудничества также способствовало проникновению в общество идей Просвещения. Разнообразные слои населения подхватили и переосмыслили в своих целях зарождающиеся представления об индивидуальных правах, гражданстве и национальной идентичности, чтобы общество узаконило новые виды политических действий и требований[8]. Такие запросы, в том числе на выход области из состава государства, поддерживали и формировали имперские державы XIX века, каждая из которых имела виды на турецкие территории и ресурсы: Великобритания, Франция и Россия стремились разделить и контролировать определенные стратегические регионы через сателлитов, в то время как Германия пыталась сохранить страну в изначальном виде, но включить ее в свою сферу влияния[9]. Сочетание этих посягательств и замыслов создало очень нестабильную обстановку, сопровождавшуюся войнами на нескольких фронтах и восстаниями на многих участках территории (особенно там, где центральная власть имела слабое влияние), что привело к большим потерям ресурсов и земель и гибели огромного числа людей в конце XIX века. Из всей череды вооруженных конфликтов переломным моментом стало поражение в Балканской войне (1912–1913), поскольку оно означало конец османского влияния в Европе, разрушив долго поддерживаемое в умах правящего класса страны особое представление о географии имперских владений, простирающихся от Малой Азии до Балкан в центре со Стамбулом[10]. Будучи первым османским плацдармом в Европе, завоеванным между XIV и XV веками, Балканский полуостров считался такой же неотъемлемой частью владений империи, как и его анатолийская половина, с которой он разделял идентичные правительственные, институциональные и социальные структуры. На Балканах располагались старейшие и наиболее процветающие провинции империи, из которых вышла значительная часть военной и бюрократической элиты. С начала XIX века османы теряли позиции в регионе, но там по-прежнему проживало значительное число мусульман, которые сохраняли верность Стамбулу. После поражения на этом полуострове нескончаемый поток таких беженцев (как говорящих по-турецки, так и нет), спасающихся от этнорелигиозного насилия, главным образом со стороны панславистских и христианских сил в регионах, прилегающих к Османской империи, достиг пика[11].

Массовый приток покинувших дом и угнетенных людей в крупные города Малой Азии привел к тому, что местные власти не справились с нагрузкой[12]. Осознав, насколько реальной и близкой была угроза распада, османские политики и интеллигенция начали искать виновников – а также козлов отпущения, – на которых списали бы все беды империи. Именно в этот момент особо рьяная фракция в недавно сформированном комитете «Единение и прогресс» (ЕП) организовала государственный переворот, захватила власть и фактически установила диктатуру[13]. Потеря родины потрясла лидеров организации, и их идеи и взгляды стали радикальными. Члены партии придерживались крайне поляризованной версии национализма с сильным уклоном в сторону притеснения немусульман, который, как они теперь ожидали, проявился бы в политике[14]. Переворот не оставил никаких шансов османизму, более либеральной идеологии, призывающей к проведению реформ и созданию равноправного плюралистического общества. Поскольку руководители ЕП, начиная со школы, поддерживали тесные связи с Германией (в рамках как военного, так и образовательного сотрудничества), захват власти также привел империю к более тесному союзу с гитлеровской коалицией (Германией и Австро-Венгрией), которая тогда только формировалась.

Решение партии вступить в Первую мировую войну на стороне нацистского блока – с ясным намерением вернуть утраченные земли – обернулось настоящей катастрофой и ускорило крах империи. В отличие от предыдущих конфликтов, в этом туркам пришлось вести боевые действия сразу на нескольких отдаленных фронтах[15]. Значительно ослабленная поражениями в предыдущих войнах, османская армия понесла очень тяжелые потери и столкнулась с массовым дезертирством, которое не только подорвало моральный дух, но и посеяло хаос в сельской местности – сбежавшие солдаты превратились в бандитов и терроризировали местное население. Более того, поскольку бойцы набирались в основном из крестьян Малой Азии, отсутствие этой многочисленной рабочей силы на полях негативно сказалось на поставках продовольствия. Кроме того, перемещение армий способствовало распространению эпидемий, особенно холеры и тифа летом, что приводило к множеству смертей среди гражданского населения. Однако важнее всего то, что Первая мировая война дала лидерам партии возможность воплотить некоторые из самых радикальных идей, касающихся демографической политики. Еще до войны, ссылаясь на соображения безопасности, руководители подвергли чистке тысячи православных греков, проживавших на Эгейских островах Греции[16]. В 1915 году под предлогом войны и деятельности армянских националистов правительство отдало приказ о массовой депортации их анатолийских соплеменников[17]. Власти изгнали весь этот народ, за исключением тех, кто жил в Стамбуле, в пустынные районы на территории современных Сирии, Ливана, Палестины и Ирака, в результате чего численность армян сократилась по меньшей мере на 40 % – люди гибли от рук мародерствующих в песках бандитов, а также от переохлаждения, болезней и голода[18]. В целом население Османской империи сократилось на 2,5 %, чего нельзя сказать ни об одном другом участнике Первой мировой войны[19].

После перемирия 1918 года Османская империя находилась под обширной оккупацией союзников и фактически утратила суверенитет. В сложившейся неразберихе Мустафе Кемалю Ататюрку, новому лидеру национально-освободительного движения (Кува-и Миллие), удалось создать временный союз различных групп населения, которые, несмотря на глубокие различия во взглядах и вере, выступили единым фронтом против захвата Анатолии. Тем временем, хотя руководство партии бесцеремонно свергли, рядовые члены остались на своих местах, и некоторые из них, в том числе секретные агенты из Тешкилят-и Махсуса, которые сыграли важную роль в проведении одной из самых жестоких политических операций во время Первой мировой войны, также присоединились к силам Мустафы Кемаля[20]. Именно в эту коалицию входили, помимо военно-бюрократических кадров, близких к предводителю, местные видные деятели, чьи организации имели более ограниченное географическое видение, религиозные лидеры, которые подчинялись исламскому султан-халифу, и бывшие сотрудники партии, сплотившие людей для ведения вооруженных действий против оккупации после Первой мировой войны. Самые известные сражения борьбы за независимость Турции произошли на Западном фронте и велись против греческой армии, которая, в частности, преследовала националистические цели по объединению Эгейского моря под греческим флагом. Однако на востоке и юго-востоке Турции также партизанские формирования оказывали ожесточенное сопротивление, чтобы эти регионы вышли из французской оккупации. В конечном счете, воспользовавшись уязвимостью греческой армии, усталостью союзников от войны и постреволюционным положением России, националисты одержали верх, вернув себе территорию, которая стала современной Турцией.

Затем Мустафа Кемаль и окружавший его военно-бюрократический состав решили, что для процветания в условиях мира после Первой мировой войны необходимо не возвращаться в Стамбул и восстанавливать старый имперский порядок, а превратить Турцию в современное национальное государство. В 1923 году правительство перенесло столицу в Анкару, которая во время войны была оперативной базой, и провозгласило республику. Такое всестороннее преобразование сопровождалось разнообразными трудностями. Внутри страны происходили глубокие перемены, которые означали не только массовое внедрение новой формы правления с ее законами и институтами, но и отказ от османского наследия, которое формировало эту территорию и ее народ на протяжении более чем шести столетий[21]. Новая политика повлекла за собой категорический отказ – вместо восстановления – от и без того поврежденной сети этнических и религиозных общинных структур, которые на протяжении истории составляли социальное устройство империи. Плюралистическое общество, учитывающее различия в языковой, национальной и религиозной принадлежности и даже во множестве правовых статусов проживания и гражданства, никак не вписывалось в образ в головах новых лидеров. Они создавали современную республику с моноэтническим составом населения, которое определяло себя как турецкое, не допускало остальные этнорелигиозные идентичности и подчинялось единым законам[22]. На международной арене требовалось добиться признания новой страны в качестве равной среди других национальных государств в то время, как великие державы (особенно победители Первой мировой войны), доминировавшие на дипломатической сцене, неохотно шли навстречу[23]. Также отцы-основатели Турции считали, что следовало придерживаться современных западных традиций, пусть и в ущерб собственным. Политические деятели прислушались к критике Османской империи и культуры со стороны востоковедов и стремились провести реформы, ориентированные на Запад, которые значительно повлияли бы на повседневную жизнь граждан. Наконец, в долгосрочной перспективе для обеспечения устойчивости нового порядка требовалось создать и поддерживать стандартную правовую, институциональную и материальную инфраструктуру, регулирующую отношения между народом и государством, тем самым поддерживая превращение общества в нацию[24].

Историческая выставка, открытая всего за год до окончания 15-летнего правления Мустафы Кемаля в качестве президента-основателя республики (словно венец насыщенного периода преобразований), обобщила официальную интерпретацию этих событий и извлеченные из них уроки и изменила положение Турции в прошлом по отношению к миру. Лидеры страны любили подобные мероприятия, которые демонстрировали, как они воспринимают себя и хотят, чтобы их воспринимали другие. Ранние республиканские выставки заимствовали избитые приемы модернизирующихся стран конца XIX – начала XX века и использовали убедительность физических объектов и изображений для просвещения широких слоев населения и привлечения их к добровольному участию в продвижении политики государства[25]. Однако в то же время, если экспонаты рассматривались в контексте и как материальные артефакты, то также указывали на противоречия, присущие формулированию и распространению официальной истории образования, и трудности сдерживания альтернативных версий и фактических проблем, которые могли бы ее нарушить. В таком случае выставка отразила самые насущные заботы турецких лидеров, о которых говорилось выше: достижение и сохранение национальной интеграции, территориального суверенитета и признания в качестве равноправного участника в рамках особой международной системы государств того времени.

Картина, иллюстрирующая сравнение «до» и «после», из республиканского раздела выставки, посвященного усовершенствованиям судебной системы. В первые годы существования новой формы правления этот визуальный прием противопоставления Османской империи республике подчеркивал превосходство последней и распространился всеми средствами массовой информации, контролируемыми государством. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

На мероприятии власти представили две уникальные и при этом взаимосвязанные стратегии, показывавшие, что современный проект строительства национального государства был неизбежен, и заранее разгромили противников, которые могли помешать их планам. Во-первых, республиканский раздел выставки, несмотря на то что он едва ли охватывал 14 лет, занял почти все пространство в центре и служил для сравнения, в результате которого неудачи Османской империи резко контрастировали с достижениями и видением режима Кемаля. Большие плакаты и стеклянные витрины, расположенные по обе стороны ниши в форме подковы, с гордостью демонстрировали различные области государственного вмешательства, успешно реализуемые республиканским правительством, включая правосудие, экономику, таможню и пошлины, сельское хозяйство, промышленность, здравоохранение, искусство, образование, архитектуру и градостроительство. Некоторые из этих экспонатов состояли из двух частей, что напоминало сравнение «до и после», которое часто встречается в рекламе. Другие предметы, изобилующие графиками и изображениями, с гордостью показывали растущее в стране промышленное производство, более современные образовательные учреждения, расширяющуюся железнодорожную сеть и улучшенное медицинское обслуживание – плоды работы нового режима. По иронии судьбы этот прием сопоставления, который кемалисты заимствовали из докладов востоковедов, трансформировали и переосмыслили, теперь стал повсеместным повествовательным приемом для подтверждения их видения и политики как беспрецедентных, но необходимых мер, направленных на продвижение Турции и избавление от прошлых ошибок, которые мешали ее прогрессу[26]. Более того, лидеры удачно замалчивали реформы, проводившиеся в Османской империи на протяжении более чем ста лет, которые фактически заложили основу для многих изменений, осуществленных при установлении республики, тем самым приписывая все заслуги в ускоренной модернизации страны новому руководству.

Во-вторых, хотя казалось, что выставка охватывала все сферы жизни, на самом деле на ней были тщательно подобраны представленные культуры и связи, а также их порядок. Экспозиции включали в себя несколько древних цивилизаций более широкого региона, таких как Шумерское государство, Египет и классическая Греция, а также некоторые культуры, которые довольно трудно отнести к наследию современной Турции. При этом исключались другие современные местные народы, например анатолийские греки, армяне, арабы и курды, которые населяли Малую Азию в составе империи. Выставка стремилась подтвердить претензии на неоспоримое место в генеалогии современной европейской истории, поэтому указывала на присутствие «турецкой расы» в Анатолии в период неолита и доказывала, что население страны, как и европейские народы, восходило корнями к древним цивилизациям региона – хотя и через точно так же выдуманные процессы культурного присвоения[27]. Особенно показательным примером служило использование недавно раскопанной хеттской статуи солнечного диска в качестве символа Второго Континентального конгресса, который сопровождался выставкой. Памятник подталкивал к мысли об общей и непрерывной линии родства между хеттами, анатолийской цивилизацией, существовавшей более трех тысячелетий назад, и современными турками. Хотя все знали, что другие этнические группы появились в древности, этот факт предпочитали замалчивать. Подразумевалось, что раз турецкий народ возник раньше других, то, вне всякого сомнения, имел исключительные права на эту неделимую территорию.

Фрагмент выступления Хасана Джемиля Чамбеля на конференции. За его спиной – хеттское солнце, которое здесь было впервые использовано в качестве символа. Эта практика по-прежнему широко распространена среди различных государственных и частных организаций. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

На развороте из правительственного многоязычного пропагандистского издания La Turquie Kamaliste[28] изображен центральный раздел выставки в церемониальном зале дворца Долмабахче. Стоит обратить внимание на большую люстру, подарок королевы Виктории, и на тщательно продуманные детали османского интерьера середины XIX века, на фоне которых выставка выглядит бледно. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Несмотря на тщательно продуманный сценарий, выставка также продемонстрировала противоречивость нового режима и его лидеров, как и их неспособность отказываться от прошлого. Как наиболее иронично иллюстрирует выбранное для проведения выставки место – дворец Долмабахче, а не, например, современное республиканское здание в Анкаре, – кемалисты не придерживались последовательных взглядов в историографической избирательности и поляризации, которую стремились усилить. Роскошно украшенный церемониальный зал дворца с куполообразным потолком высотой 36 метров и хрустальной люстрой весом в 4,5 тонны – подарком королевы Виктории, – парящей прямо в центре секции, посвященной республике, впечатлял куда больше, чем все экспонаты, выставленные на всеобщее обозрение, и угрожал опровергнуть любые утверждения о предполагаемом превосходстве достижений сторонников республики над неудачами распавшейся державы. Такой выбор не привлек бы столько внимания, если бы новые лидеры не оклеветали Стамбул и не отрекались от наследия империи так яро. Но как последняя резиденция султанов, спроектированная и построенная в середине XIX века Карапетом и Нигогосом Бальянами из армянской династии имперских архитекторов, Долмабахче воплощал в себе суть османского прошлого Турции. И в то же время дворец олицетворял нехарактерное стране жеманство, плюралистическую конституцию и расточительность, за которые новые политические деятели осуждали предшественников.

Сомнения и противоречия, скрывающиеся в материалах выставки 1937 года, также лежат в основе этой книги. В ретроспективе, даже если воспринимать экспозицию саму по себе, ее можно рассматривать как показатель растущего когнитивного диссонанса между обещаниями республики и ее плодами. Центральное место в республиканском разделе занимала большая фотография первого заседания Великого национального собрания в апреле 1920 года, на которой подчеркивалось демократическое самоуправление как кульминация, по словам Ататюрка, «многовекового стремления нации к самоуправлению и ее живой символ»[29]. Власти представили цель как уже достигнутую, но она ускользнула от турецких граждан. 1920-е и 1930-е годы характеризовались ожесточенным соперничеством между членами руководящего состава, борющимися за власть, периодическими вспышками насилия и расторжением союзов военного времени с этническими и религиозными лидерами, которые теперь возмущались, что укрепляющаяся центральная власть лишила их поддержки, а также растущим недовольством и отчуждением среди населения, чье мнение почти никогда не учитывалось.

Усиливающийся авторитарный режим, возникший в результате этого процесса, не терпел инакомыслия ни в политике, ни в историографии и безжалостно подавлял и то и другое. В совокупности с сужением политического горизонта начиная с конца 1920-х годов, когда попытки создать стандартизированную версию турецкой истории – особенно для использования в учебниках – продолжались, все чаще ученых, призывавших к изданию более научно обоснованной литературы, заставляли замолкнуть идеологизированные коллеги, что в конечном счете наложило отпечаток на концепцию тюркской истории[30]. К моменту проведения этой выставки когда-то оживленный спор о форме прошлого и траектории будущего замер, что заранее исключило альтернативные пути и возможность их обсуждения в открытой научной среде – как и на политическом форуме.

«Создание современной Турции» описывает переход от плюралистической (многоэтнической, многоконфессиональной) империи к современному унитарному национальному государству как прерывистый двойственный процесс, который одновременно высвободил созидательные и разрушительные силы. В нем стремление создать материальную инфраструктуру и социально-пространственные практики нового культурного и политического порядка сочетается с желанием ликвидировать пережитки прошлого, а также раскрывается тесная – хотя ранее и не замечавшаяся – взаимозависимость между ними. Кроме того, опыт Турции служит хорошим примером для изучения пространственности процессов построения национального государства, которые разворачиваются в различных и взаимозависимых плоскостях – на уровне как отдельного человека, так и более крупных геополитических структур. Подробный анализ определенных областей и пространственных практик, представленный в книге, проливает свет на конкретные и результативные аспекты поддержания указанного политического режима, прививания населению чувства принадлежности к нации и преданности ей превыше всего, а также обеспечения долговечности определенного социального и политического порядка.

Это произведение состоит из трех основных частей, которые соответствуют изложенным выше проблемам. В первой из них, «Создание новой личности», рассматривается, как протекали территориальные процессы создания нового государства. Первая глава, «Политическая столица», посвящена становлению Анкары, которая, по собственному признанию националистов, стала горнилом, где они ковали новое политическое самосознание и современный образ жизни. Но в то же время споры о форме, использовании, доступности и праве собственности на пространство новой столицы указывали на бо́льшие разногласия, которые привели к возникновению авторитарного режима и формированию исключительной политической и культурной элиты, охарактеризовавшей современную Турцию на десятилетия вперед. Во второй главе, «Театры дипломатии», рассматриваются проблемы, с которыми столкнулась республика, добиваясь признания в качестве равноправного участника на международной арене. Повествование движется от посольства Анкары до более широкого Восточного Средиземноморья. Книга прослеживает ранее не замечавшиеся связи между формированием региональных сфер влияния в нестабильном геополитическом климате межвоенных лет и выбором Турции в пользу немецкой и русской (в меньшей степени) моделей модернизации.

Во второй части, «Стирание с лица земли», рассказывается о том, как республиканское руководство стремилось уничтожить материальные и духовные основы, на которых держалась исторически плюралистическая конституция османского общества, чтобы широкие слои населения стали верны единой турецкой нации. Хотя политические лидеры в значительной степени полагались на существующие исламские сети для мобилизации населения во время Войны за независимость, они видели в религии соперника национализма. Таким образом, в третьей главе книги, «Разрушение ландшафтов ислама», рассматривается запрет на публичное выражение вероисповедания, закрытие и уничтожение различных анклавов, а также присвоение ресурсов, принадлежащих религиозным организациям, как и направление их доходов на приоритетные проекты в нуждающейся республике. В следующей главе, «О забытых людях и местах», исследуется, как ради национализации истории и географии Турции власти вытеснили постепенно сокращающееся немусульманское население страны из общественной сферы, присвоили чужую собственность, а следы их существования намеренно уничтожили.

Отказываясь от основополагающих институтов османского общества, турецкие лидеры также стремились заменить их современными, чтобы обеспечить долговечность создаваемого государства. В третьей и заключительной части, «Воображаемое сообщество», обсуждается, насколько необходимым для формирования «воображаемого» национального сообщества было создание сети комплексов и служб, предназначенных для поддержания социального воспроизводства моноэтнического государства. Пятая глава, «Национализация пространства», посвящена усилиям по созданию материальной культуры, тесно связанной с новым государством, посредством расширения инфраструктурных проектов, направленных на формирование повседневной жизни граждан. В последней главе книги, «Производство турецких граждан», посвященной некоторым из наиболее представительных республиканских институтов, рассматривается, как турецкие лидеры использовали ряд основанных на давних обычаях социально-пространственных практик, чтобы вызвать у народа чувство привязанности к территории, общее представление о пространственном порядке, а также заложить умственные и физические привычки, необходимые для поддержания и передачи этих ценностей будущим поколениям.

Часть 1. Создание новой личности

1. Политическая столица

В хвалебной статье, опубликованной в многоязычном пропагандистском издании La Turquie Kamaliste, выпускаемом правительством, американский журналист, посетивший новую столицу Турции в конце 1930-х годов, заметил:

«Анкара – это город, построенный людьми нынешнего поколения – Ататюрком и его последователями. Они захотели и смогли создать абсолютно новую столицу, которая символизирует отказ от старого и продемонстрирует им и гостям, на что способна прежде отсталая Турция. <…> Этот гигантский город не просто заставляет нас чувствовать, что принадлежит Ататюрку. Анкара воплощает дух новой Турции, о которой мы так много читали, но которую трудно увидеть в Стамбуле»[31].

В самом деле, отцы-основатели республики считали строительство новой столицы в Анкаре неотъемлемой частью двух целей – модернизации страны и установления своего политического порядка. Лидеры искренне верили, что создание новой застроенной среды, которая бы физически и метафорически отличалась от османской предшественницы и стала показательным примером внедрения современного образа жизни и новых культурных ценностей, сделало бы революцию осязаемой, чего нельзя было бы добиться одними только речами[32]. Строительство новой столицы не было лишь простой сменой места пребывания власти, но предоставило исключительную возможность отразить структурные преобразования государства на природном ландшафте. Таким образом, хотя это грандиозное предприятие грозило истощить и без того скудные человеческие и материальные ресурсы Турции, националисты захотели избавиться от прошлого. Начав все с чистого листа, власти годами сталкивались с больши́ми трудностями, но также получили уникальный шанс заново изобрести себя.

Страница из статьи «Анкара-Стамбул», в которой сравниваются два города. Текст сопровождается множеством иллюстраций, но только три из 26 относятся к бывшей столице. На верхнем снимке, сделанном в Анкаре, изображены два министерства в правительственном квартале, спроектированные австрийским архитектором Клеменсом Хольцмайстером. Ниже представлен узнаваемый силуэт исторического полуострова Стамбула. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Становление Анкары проходило непросто: новым лидерам Турции не хватало опыта социального и территориального планирования, необходимого для разработки и реализации такого сложного и многогранного проекта. Их сильно расходящиеся представления о современной столице, которая могла бы сравниться с западными, основывались скорее на отдельных воспоминаниях о личных посещениях главных европейских городов, чем на системном понимании их структуры и устройства, исторического развития или проблем. Также политические деятели испытывали огромное давление – требовалось отстроить столицу как можно скорее, поскольку в Анкаре не хватало помещений для выполнения основных государственных функций и жилья для беспрецедентного притока населения, численность которого в столице увеличилась с 20000 человек в 1920 году до 74000 в 1927 году и до 125000 в 1935 году[33]. Кроме того, потребности и интересы местного населения и переселенцев противоречили друг другу, так как они хотели, чтобы развитие шло в разных и часто несовместимых направлениях. Следовательно, первоначальные усилия по планированию и строительству осуществлялись в значительной степени без согласования и представляли собой бессистемные попытки решить отдельные проблемы. Как сказал Джеффри Нокс, поверенный в делах посольства Великобритании, урбанизация проходила быстро и непродуманно:

«Все усилия, чтобы превратить Ангору[34] в стратегический, экономический, социальный и политический центр страны прилагаются с полным пренебрежением к целесообразности – даже к ее мысли о ней. <…> Банки вырастают как грибы во все более внушительных масштабах, но обладают одинаково незначительным капиталом. Дома, магазины и виллы строятся во всех направлениях без какого-либо четкого плана, поддерживаемые волной оптимистичных спекуляций. Новые дороги прокладываются и забрасываются после периода лихорадочных и дорогостоящих работ в пользу другой трассы, подходящей для какого-нибудь влиятельного человека, или открываются, а через несколько дней проседают от нагрузки современного дорожного движения. Муниципалитет, не обращая внимания на хроническое банкротство, переходит от одного грандиозного проекта к другому, каждый из которых еще расточительнее, непоследовательнее и нелепее предыдущего»[35].

Архитектурная среда Анкары представляет собой благодатную почву для изучения беспорядочного процесса, в ходе которого рождались республиканские идеалы современной городской жизни и новой политической культуры – и не в последнюю очередь потому, что власти вложили в задумку так много символического, материального и политического. Исследование расхождений между вербальной и визуальной риторикой, использовавшейся для продвижения становления Анкары, и фактическими событиями показывает изменчивый характер модернизационных дискурсов и практик при республиканском режиме. Точно так же анализ все еще видимых следов первых начинаний и переделанных или заброшенных проектов в физическом облике города доказывает наличие явного сопротивления, борьбы и противоречивых намерений. Одним словом, если посмотреть на Анкару внимательно, то невыполненные планы сообщат так же много, как и воплощенные задумки, а события, на которых делается акцент, скажут не меньше тех, которые замалчиваются.

В этой главе основное внимание уделяется двум объектам, которые особенно ярко демонстрируют противоречивые действия, сформировавшие как визуальный облик новой столицы Турции, так и форму ее правления. Один из них – это крепость и окрестности, которые и представляла из себя Анкара до прихода новой власти, создавшей там штаб для борьбы за народное освобождение после Первой мировой войны. Националистическое руководство ссылалось на необходимость модернизации как на основную причину перемещения и уничтожения всех социальных, институциональных и материальных пережитков Османской империи, но вечно меняющаяся логика, из-за которой лидеры на словах и на деле перестраивали существующий город, выдавала другие, более прагматичные – и часто корыстные – цели. Второй объект – это ось «Север-Юг», которая стала главной артерией Анкары, коренным образом изменив ее структуру. Хотя магистраль требовалось украсить рядом монументов, отражающих основные этапы движения Турции от массовой борьбы за независимость до демократии, на полпути к реализации проекта Президентский дворец заменил Великое национальное собрание, став кульминацией этой истории. Такое изменение произошло неслучайно и параллельно с трансформациями политического режима, который быстро переходил к авторитаризму. Можно утверждать, что, рассмотрев взаимосвязанные истории двух этих мест, мы получим ключ к более широкому пониманию природы государственной власти в современной Турецкой Республике и напряженных отношений между восходящей прозападной элитой страны и ее населением в целом.

Обоснование шага

В первые годы существования республики националистическая интеллигенция использовала два взаимодополняющих аргумента, которые оправдывали решение о переносе столицы в Анкару. Первый довод логически продолжал распространенный и доминирующий двойственный дискурс, который противопоставлял Османскую империю республиканскому порядку, превознося добродетельные достижения последней над неудачами первой. Использование Анкары и Стамбула – двух реальных городов – для иллюстрации различий придало сравнениям ту конкретность, которую было невозможно достичь простыми словами. В этом постоянно расширяющемся словесно-визуальном наборе контрастов Анкара стала воплощением патриотизма и прогресса, в то время как Стамбулу приписывались противоположные качества – вероломство и мракобесие. Вторым мотивом служил столь же устоявшийся миф о том, что Анкару чудесным образом построили с нуля отцы-основатели республики, последователи идеализма. Штаб националистической революции стал образцовой столицей, преобразившей бесплодные равнины Малой Азии. Обе легенды широко распространялись всеми доступными правительству средствами: через учебники, газеты, песни, речи, плакаты, выездные кинопоказы и выставки. Эти аргументы скрывали неудобные несоответствия и прагматические соображения, которые в противном случае подорвали бы веру в абсолютный идеализм, тщательно поддерживаемый республиканской элитой.

В попытках оправдать свои действия националисты в пух и прах раскритиковали Стамбул и, как следствие, османское наследие, которое он олицетворял. Властям не нравилось расположение города, находящегося в северо-западном уголке страны – слишком далеко, чтобы правительство могло выслушать проблемы людей или прийти к ним на помощь в трудную минуту. Кроме того, беспокойство вызывало то влияние, которое европейские государства получили в османской политике, главным образом благодаря связям с важными дворцовыми чиновниками и бюрократами, появившимися еще в XVIII веке. Также лидеры опасались, что Стамбул подвержен неконтролируемому иностранному воздействию, поскольку столица представляла собой крупный портовый город с космополитичным населением. В частности, как агентов имперского капитализма политические деятели рассматривали преимущественно немусульманских торговцев города, чьи предприятия с европейскими продавцами и производителями наносили ущерб национальной экономике и промышленности. Лидеры понимали, что эти связи не обязательно оборвались после распада Османской империи и оставались серьезной угрозой для достижения полного суверенитета. Обобщая эти опасения в ходе дебатов в Великом национальном собрании, которые привели к провозглашению Анкары столицей, представитель Бесим (Аталай) горячо доказывал, что «такими городами, как Басра или Эрзурум, невозможно управлять надлежащим образом с такого расстояния»[36]. Стамбул, по словам деятеля, больше походил на колониальную столицу, «как Конго, как Калькутта, как такого рода города Индокитая», а не на ту, что появилась сама по себе[37]. Наконец, националисты рассматривали османский управленческий аппарат как стойкое препятствие на пути Турции к модернизации, а имперскую столицу – как символ этого застоя. Правительство Стамбула не только «окружило себя Великой Китайской стеной», изолировавшись от остальной части страны, – утверждала полуофициальная ежедневная газета Hakimiyet-i Milliye[38], – но и сумело «до сих пор изолировать Анатолию и ее народ от остальной планеты, от просвещения цивилизованного мира»[39].

Поэтому, по мнению националистов, перенос столицы и возвращение в «лоно нации» (синай-и-милле) было жизненно важным изменением курса для обеспечения будущего страны и защиты от посягательств на национальный суверенитет[40]. Убежденность нового правительства в том, что существует явная и взаимодополняющая связь между государством, территорией и формированием новой и современной национальной идентичности, стала очевидна в ходе переговоров о финансировании строительства в Анкаре комплекса для Великого национального собрания[41]. Несмотря на непропорционально большие инвестиции, которые потребовались для осуществления задумки, власти утверждали, что «строительство правительственного здания, достойного развитого государства, путем оснащения его необходимой инфраструктурой, санитарными условиями, научными помещениями и другими предметами первой необходимости для цивилизации – одна из важнейших обязанностей нашего правительства, порученная и утвержденная Великим национальным собранием»[42]. Становление Анкары часто приравнивалось к усилиям Турции «присоединиться к цивилизованным нациям, идущим по пути прогресса»[43], что приводило страну в соответствие с западной культурой и в представлении республиканцев приближало к Европе в переносном смысле. Популярный еженедельник Yedigün[44] в статье, посвященной этому метафорическому союзу, написал: «Строительство Анкары фактически изменило карту Европы. Теперь мы можем утверждать, что она начинается в новой столице. Разве не этого мы добивались революцией?»[45].

Тем не менее модернизация на таких условиях также подразумевала неизбежное подчинение западной гегемонии, которую турецкие националисты стремились разрушить в первую очередь[46]. Конструирование «другого», которое могло бы быть отодвинуто на второй план, было идеей, заимствованной из представлений об истории и прогрессе эпохи пост-Просвещения. Европейские державы очень эффективно использовали такое представление для признания законными капиталистической экспансии и колониализма, которые также наносили ущерб интересам Османской империи. Эти (сейчас широко критикуемые) методы основывались на эссенциалистском разделении между Западом и остальными странами. Подразумевалось, что не только общества прошлого, но и все современные находились в пределах односторонней временной шкалы, траектория которой определялась западной цивилизацией[47]. Таким образом, предполагаемые различия между этой культурой и остальными объяснялись пространственным и временным расстоянием, отодвигающим другие общества на периферию и обрекающим их на вечное отставание в развитии[48]. Противопоставляя Анкару и Стамбул и описывая их различия с точки зрения непреодолимой пропасти во времени и пространстве, турецкие лидеры, похоже, придерживались той же риторики. Это было равносильно отказу от собственных социальных, культурных, а порой и политических убеждений и вступлению в противостояние с теми, кого они стремились освободить. Также отмечалось поразительное сходство с отношениями между колонизаторами и порабощенными народами, которые отцы-основатели так открыто осуждали.

Другими словами, националисты, движимые искренним желанием занять более благоприятную позицию для Турции в мире, который западные интересы якобы упорядочивали и контролировали, не бросили вызов существующему разделению стран, а приняли правила игры. Объясняя этот очевидный парадокс, Парта Чаттерджи указывает на параллели между принципами и деятельностью империализма и националистической мыслью в незападных обществах и предполагает, что эта идеология действительно увековечивает наследие как ориентализма, так и евроцентризма[49]. Однако, несмотря на такое фундаментальное сходство, как также признает исследователь, незападные националистические дискурсы нельзя назвать лишь локализированными копиями их доминирующих ориенталистских аналогов. Приверженцы этих взглядов часто болезненно осознают свое шаткое положение «выходцев с Востока» на Западе и наоборот, но никогда не чувствуют себя по-настоящему дома. Это промежуточное состояние на стыке их двойственных и противоречивых ощущений как раз и служит отправным пунктом, с которого политические деятели должны начать тщательно продуманный, но изменчивый дискурс, одновременно подтверждая и опровергая эпистемологическое и моральное господство Запада. В процессе власти должны быть очень избирательны в том, что перенимать у этой цивилизации, и их выбор неизбежно зависит от требований местного политического положения. В то же время, с точки зрения историка, изучение колебаний и поворотов политического курса Турции может оказаться для всех нас весьма поучительным.

Фотография квартала Улус с воздуха, показывающая его рост примерно в 1930 году (1 – Великое национальное собрание Турции, 2 – кассационный суд, 3 – первое временное здание Великого национального собрания, первоначально партийный клуб «Единения и прогресса», 4 – памятник Ататюрку в Улусе, 5 – Министерство казначейства и финансов, 6 – Министерство образования, 7 – парк Миллет Бахчеси, 8 – отель, расположенный по соседству, 9 – три городских жилых блока, построенных на средства из религиозных фондов[50], включая многоэтажный периферийный комплекс с театром, 10 – Центральный банк, 11 – Сельскохозяйственный банк). Любезно предоставлено библиотекой Министерства общественных работ

Противопоставление, использованное для оправдания переноса столицы в Анкару, породило очевидные несостыковки, но причины появления таких рассуждений становятся видны, если рассматривать переезд на фоне серьезных политических и практических опасений, которые националистическое руководство испытывало по поводу формы правления и центра власти в стране. Во-первых, лидеров республики сильно тревожила безопасность государства. Его способность контролировать и защищать турецкие проливы ограничил Лозаннский договор, который объявил их демилитаризованной зоной, находившейся под наблюдением международной комиссии. Практически не имея контроля над морскими перевозками по стратегически важному водному пути, в условиях нестабильной геополитической обстановки в межвоенные годы турецкие лидеры не могли рисковать и оставить столицу в Стамбуле. Во-вторых, этот город считался оплотом оппозиции, выступавшей против всё еще слабой власти националистов. Местная либеральная интеллигенция критиковала концентрацию сил в руках Ататюрка и его сторонников и их очевидную безнаказанность. Консервативная часть города возражала против радикального изменения формы правления, категорически отвергая идею создания республики. Однако опасней всего было то, что параллельно разногласия возникли и в рядах националистов[51]. Потенциальный союз между ними и критиками режима в Стамбуле пошатнул бы положение Ататюрка и его сторонников еще больше. Оставшись в Анкаре, они предотвратили неминуемую борьбу за власть, которая, вероятно, в долгосрочной перспективе подорвала бы их авторитет, даже если бы на первых порах они выиграли[52]. Другими словами, новому правительству требовалось место, площадка, с которой оно могло бы отражать вызовы национальному суверенитету и законному статусу в качестве самопровозглашенного автора модернизации Турции, и Анкара удовлетворяла такие потребности на словах и на деле.

Невидимая Анкара

Власти приводили второй аргумент, согласно которому Анкара была настоящим чудом, современной столицей, построенной с нуля благодаря изобретательности и решимости республиканцев. Пропагандистские издания освещали новые общественные и институциональные структуры города, его широкие прямые проспекты, выложенные брусчаткой, величественные памятники и зеленые парки. Также в этих местах появлялись счастливые жители Анкары: ученики новых школ катались на лошадях, играли в теннис, наслаждались неторопливым днем на образцово-показательной ферме Ататюрка или шли строем по стадиону в честь огромных достижений нации, появившихся за столь короткое время. Представление о том, что город чудесным образом построили с нуля, закрепилось в учебниках, а школьники заучивали наизусть стихотворение «Марш Анкары»:

«Анкара, Анкара, прекрасная Анкара,Ты для страждущих – свет и опора.Ты их надежда и щит, Анкара,Пусть мятежные головы падут до утра.Да превозможет турецкая сила невзгоды,Ты первый град, из ничего рожденный.Да будут камни твои и земли свободны!»[53]Хотя на картинах крепость изображалась вне контекста – одиноко стоящей на фоне сурового и пустынного вида или рядом с памятными достопримечательностями Анкары, – она стала домом для нескольких густонаселенных районов как внутри ее стен, так и у подножия холмов. Отсутствие некоторых архитектурных элементов внутри цитадели и вокруг нее подчеркивало ее монументальность, но в то же время преуменьшалось количество людей и предприятий, которые от нее зависели. Принято, особенно на логотипах и плакатах, прибегать к некоторым художественным вольностям, при которых изображения приводятся к одному виду, объекты подстраиваются под определенный стиль, детали упрощаются или исключаются и создаются невероятные картины. Эти образы, которые делали невидимой существующую городскую структуру Анкары, сопровождались политическими маневрами, также не позволявшими ее жителям участвовать в процессах принятия решений, касающихся будущего их дома. Краткий экскурс в историю поможет установить происхождение этих глубинных перемен, которые в конечном счете повлияли на то, как различные слои населения в первые годы существования республики воспринимали новую столицу.

Вырезка из газеты Ulus[54] о скачках, проходивших в Анкаре. Конный спорт, любимое занятие мужчин и женщин, членов новой военно-бюрократической элиты Турции, часто появлялся на страницах изданий того времени

Исторический центр Анкары, тщательно вычеркнутый из республиканских описаний города. Слева: плакат с изображением Анкары, нарисованный известным художником Ихапом Хулуси; в центре: обложка детской книги (для учеников начальной школы); справа: логотип Анкарского паласа на печатном бланке. Официозная гостиница, расположенная напротив здания Великого национального собрания, где жили в основном официальные гости. В ней часто проводились балы, приемы и другие светские мероприятия, спонсируемые государством. Картины на трех фотографиях далеки от истины. Цитадель нельзя увидеть ни от монумента Победы, ни от гостевого дома «Анкарский палас». Изображения слева и справа взяты из коллекции Бурчака Эврена

Изображения Анкары в период Османской империи с узкими извилистыми улочками показывали необходимость ее модернизации. Любезно предоставлено Вехби Коч и Исследовательским центром Анкары

В 1919 году, когда к власти пришли националисты, Анкара, когда-то процветавший город в Центральной Анатолии, переживала трудные времена. На протяжении 1800-х годов прежде всемирно известное производство ангорской козьей шерсти стояло на грани краха, поскольку дешевые европейские ткани массового производства наводнили османский рынок, а британские предприниматели преуспели в разведении редкой одноименной козы в Южной Африке[55]. К концу века перспективы города несколько улучшились. В рамках административных реформ Османской империи Анкара стала центром провинции. Последовавшее за этим строительство правительственных учреждений, открытие некоторых современных организаций, в том числе новых школ, и улучшение междугороднего транспорта и дорог дали ему преимущество на региональном уровне. Стоит отметить тот факт, что появление железнодорожного сообщения в 1893 году превратило Анкару в важный перевалочный пункт для Центральной Анатолии. Эти события привели к возникновению нового торгово-административного района к западу от крепости, ближе к вокзалу, что нарушило замкнутый контур города. В то время как ремесленники, поставщики сельскохозяйственной продукции и предметов первой необходимости (продуктов питания, тканей, домашней утвари) оставались в старом торговом центре у южных ворот цитадели, представители новых видов деятельности, связанных с посредничеством в импорте и экспорте, складированием и продажей иностранных товаров, расположились в новом – на западе[56]. Строительство политических институтов в этом районе еще больше укрепило эту тенденцию. Тем не менее непрерывные войны, неурожаи и пожары накладывали свой отпечаток, и этих мер по развитию и расселению не хватило, чтобы остановить череду неудач в истории Анкары[57].

Карта Анкары от 1924 года. Любезно предоставлено организацией Вехби Коч и Исследовательским центром Анкары

После Первой мировой войны и прибытия Ататюрка и его сторонников в этот город для Войны за независимость он приобрел «притягательность», особенно в глазах тех, кто остался в Стамбуле и стремился присоединиться к этой стороне конфликта[58]. «Анкара, – писал Якуб Кадри Караосманоглу, – казалась им верхом совершенства, обещанным раем, словно окутанным тайной»[59]. Поразительный вид крепости, расположенной на мысе, возвышающемся над обширными равнинами Центральной Анатолии, оставил неизгладимое впечатление в сознании националистов, которые впервые увидели город по пути с железнодорожного вокзала. Часто встречавшийся на купюрах, памятных медалях, плакатах, обложках школьных учебников и коммерческих логотипах новых известных предприятий столицы, этот запоминающийся образ стал тесно ассоциироваться с официальными рассказами об основании Турции. Изображения отдельно стоящей цитадели стали такими же привычными, как и образы современной Анкары, и вместе они служили положительным доказательством масштабов преобразований, произошедших при республике.

Однако романтические представления о городе как о сказочном месте быстро развеялись, как только власти решили остаться там навсегда. Хотя они публично заявляли, что с гордостью отказались от городских удобств Стамбула, и обещали «носить пыль и грязь Анкары на потных лбах как знак почета», на деле многие представители военно-бюрократического аппарата возражали против переезда родных в новую столицу, где не было надлежащих дорог, инфраструктуры и пригодных для жилья домов[60]. Тем временем местные жители беспокоились из-за внезапного наплыва чужаков, называли любого «чисто выбритого и одетого в рубашку» новоприбывшего «ябан» (чужак) и проявляли сдержанность, если не сказать страх, в общении с ним. Националисты и коренные жители Анкары практически не имели культурного родства друг с другом. Новые лидеры стремились, чтобы общество признало их, как они сами считали, превосходные навыки и более утонченные вкусы, а также героическую миссию, которую политические деятели взяли на себя. Но для их коллег в Анкаре такие выдающиеся качества не имели большого значения. Вала Нуреддин писал об этой напряженном знакомстве так: «Новоприбывших можно было отличить от местных где угодно и когда угодно. Эти две толпы разделялись, как масло и уксус. Новоприбывшие хотели подняться на вершину, как масло. Коренные жители смотрели на них с таким кислым выражением лица, будто попробовали уксус»[61].

Стороны не стремились уладить разногласия, поскольку считали это соседство временным. Однако после Войны за независимость напряжение, которое ранее оставалось скрытым, начало становиться явным. Местное население неоднозначно относилось к стремлению националистов к захвату власти и переносу столицы в Анкару. Как жители маленького и бедного городка, они гордились своим вкладом в победу и надеялись извлечь выгоду из перемен, но также понимали, что теперь их дом не принадлежал только им.

Политика планирования столицы

Мечтам националистов о строительстве образцового города не давали сбыться многочисленные проблемы на местах. Новым лидерам не хватало необходимых знаний в области проектирования и архитектуры, а также средств и рабочей силы – особенно квалифицированных торговцев – для завершения такого проекта. Важно отметить, что, хотя ранее после крупных пожаров в османских городах уже разрабатывались чертежи для восстановления сгоревших районов, комплексный план целого города еще никто не создавал[62]. В поисках решений националисты обратились к иностранным специалистам. Первый строительный генеральный план Анкары разработал Карл Лёхер, немецкий градостроитель, который прежде работал на османское правительство в Стамбуле[63]. Первоначальное предложение архитектора, датированное 1925 годом, концентрировалось на существующем центре города на севере, но в плане, состоящем из двух частей, также учитывались наметившиеся тенденции к расширению на юг. В историческом районе, вокруг квартала Улус, проектировщик использовал крепость в качестве ориентира для создания макета будущей столицы. На карте между цитаделью и железнодорожным вокзалом, который немец назвал главными вратами Анкары, подобно лучам протянулась сеть проспектов в стиле барокко, обрамленных по периметру кварталами, напоминающими среднеевропейские города. Он предложил создать ряд культурных и рекреационных объектов для Улуса в дополнение к правительственным зданиям, которые уже стояли или еще строились в этом районе, таким как изначальный временный дом Великого национального собрания Турции, ставший штаб-квартирой правящей Республиканской народной партии (РНП), и расположенный неподалеку новый, основы которого были заложены еще до предложения Лёхера.

План Анкары Лёхера. Карта отражает противоречие между схемой с лучами, идущими от железнодорожной станции на запад, и южной застройкой, мешающей будущему развитию, которая в конечном счете одержала верх в этом противостоянии. Любезно предоставлено Музеем Пера при Стамбульском научно-исследовательском институте

Оказалось, что неумолимое стремление к расширению на юг, существующая городская структура Анкары и радиальная геометрия, которую предложил градостроитель, чтобы крепость стала центральной точкой для будущего развития столицы, с трудом сочетались между собой. Еще в 1921 году, за несколько лет до проекта Лёхера, южная граница начала расширяться, когда видные деятели Анкары подарили архитектору виноградник на холмах Чанкая, и продолжила по мере того, как республиканская элита селилась в подобных поместьях неподалеку от дома Ататюрка. В последний год Войны за независимость тяжелая техника, которая использовалась при строительстве железной дороги Анкара – Сивас, приехала в этот район для ремонта пути, соединяющего виноградник со зданием собрания, расположенным примерно в шести с половиной километрах к северу[64]. Расстояние между историческим центром города и новой застройкой, сосредоточенной вокруг Чанкая, ставило сложную задачу для любого планировщика с учетом того, что ни численность населения, ни плотность застройки не позволяли сделать из этой своеобразной модели роста единое городское пространство. Лёхер попытался связать две части Анкары воедино и создать путь между ними в виде широкого, обсаженного деревьями бульвара. Кроме того, градостроитель предложил создать ряд узлов деятельности на этом пути, наиболее заметным из которых стал правительственный квартал, гражданский и политический центр, расположенный между Улусом и Чанкаем. Недостаток этого концептуального объединения проявляется в том, что плотность застройки и количество предполагаемых для использования зон снижаются примерно на полпути между существующим северным центром и новым правительственным кварталом, где бульвар кажется перемычкой, соединяющей две части чертежа.

Вид на главную ось «Север-Юг» Анкары. Главный офис Оттоманского банка занимает треугольный участок. Справа от него находится жилой дом универсального назначения, спроектированный Мимаром Кемаледдином. Здание, в котором также находился театр, было построено на средства Главного управления фондами. Справа расположена штаб-квартира Зираат («сельскохозяйственного») банка, крупнейшее государственное кредитно-финансовое учреждение. Еще дальше, на холме, можно различить прямоугольные очертания Центрального банка, созданного по проекту Клеменса Хольцмайстера. Задуманные как кварталы по всему периметру, эти строения отличались относительно небольшими размерами, и между ними сохранялось слишком много промежутков для обозначения границ улицы.

Тем не менее план Лёхера воплотился лишь частично. Появились некоторые из предложенных им лучеобразных бульваров и одни из самых ранних достопримечательностей новой столицы, в том числе административные здания (Великого национального собрания, Министерства иностранных дел), банки (Зираат Банк, Ишбанк, Оттоманский банк), жилые строения (многоквартирный дом Эвкаф), культурные учреждения (Этнографический музей, «Турецкие Очаги») и места отдыха (гостевой дом «Анкарский палас», парк Миллет) располагались в соответствии с планом. Эти сооружения, спроектированные в стиле османского возрождения, создали специалисты, нанятые из Университета изящных искусств имени Мимара Синана (Джулио Монгери) или впоследствии исчезнувших османских органов (Кемаледдин-бей, Ведат Тек, Ариф Хикмет Коюноглу). В архитектуре отчетливо прослеживалось сочетание современных строительных решений с вниманием в композиции к деталям в стиле бозар и традиционными декоративными элементами, что придавало зданиям узнаваемые черты. Хотя архитектурные решения соответствовали расположению зданий и задачам улиц, этих в основном институциональных структур не хватало для заполнения существенных пробелов в ландшафте; из-за обилия сложных деталей затянулось строительство и увеличились затраты на него.

Что еще более важно, изменились приоритеты правящей элиты, которая отказалась от идей Лёхера о плотной уличной застройке, напоминающей европейские бульвары, и модели роста, сосредоточенной вокруг исторического центра Анкары. Вместо этого власти сделали акцент на южной части плана – в частности, на предложении выделить 150 гектаров земли для здания Великого национального собрания, о котором не знал никто из архитекторов, что застало немецкого градостроителя врасплох[65]. Направление будущего развития города кардинально изменилось и фактически переместилось в сторону Чанкая, отодвинув историческую часть на север. Неоднозначное отношение правительства к плану Лёхера усугубило хаос, вызванный неконтролируемым спекулятивным строительством помещений под аренду, заполнением пустующих участков в исторических районах Анкары и безудержной конкуренцией за землю на юге, в результате чего покупка недвижимости стала доступна только самым богатым слоям населения. Никто не регулировал многочисленные процессы, представлявшие собой бессистемные попытки решить отдельные проблемы, а не комплексные усилия по долгосрочному планированию. Однако эти проекты начали претворять в жизнь наметившиеся направления развития Анкары.

В 1928 году, пытаясь остановить этот бесконтрольный рост и отреагировать на участившиеся жалобы, правительство организовало конкурс и выбрало Германа Янсена, профессора Берлинского технического университета, для разработки нового генерального строительного плана Анкары[66]. Архитектор сохранил многие идеи предшественника, особенно в отношении новых районов города и проектирования главных улиц.

Лёхер и позднее Янсен следовали принципам урбанизма, которые значительно отличались от устоявшихся моделей расселения в Анкаре. Оба градостроителя предлагали более широкие дороги и новые способы передвижения по городу. Во-первых, тогда как до установления республики в Анкаре улочки были узкими и извилистыми, недавно спланированные районы города отличались правильной геометрией, большими участками и были просторными. Новая планировка не подстраивалась под окружающий ландшафт, а создавала комплексную, заранее придуманную схему дорог и узлов, подчеркивавших памятники столицы.

Во-вторых, Янсен также ввел концепцию зонирования: он сгруппировал схожие по назначению участки и предложил широкие зеленые полосы в качестве промежуточных звеньев между ними[67]. Эти идеи противоречили пространственной организации существующего города. Архитектор стремился преодолеть бросающуюся в глаза несовместимость, подчинив крепость и ее окрестности своему плану и выделив им единый участок земли. Однако, в отличие от окружающих их зон, выполнявших одну-единственную функцию, цитадель и близлежащие земли представляли собой полностью функциональный город, объединяющий на небольшой территории множество зданий с разными видами деятельности. Религиозные и торговые сооружения, небольшие мастерские и магазины по соседству перетекали в жилые районы. Решение Янсена превратить это место в еще одну многофункциональную зону подразумевало, что он отводил существовавшему городу в целом исключительную роль – «исторической достопримечательности». В самом деле, на карте область существующего ядра города обозначалась как Altstadt («старый город»).

Разработанный Янсеном в 1932 году план зонирования Анкары (Arbeiter-Vierterl – рабочий район; Industrie – промышленность; Hoichschuli Viertel – университетский район; Regierungs Viertel – правительственный квартал; Landhaus Viertel – загородные дома; Wohn-Reserv – район будущей жилой застройки). Крепость выделена черным цветом, а часть Анкары, существовавшая до того, как она стала столицей, обозначена как Altstadt («старый город»). Архитектурный музей Берлина (Arhitekturmuseum tu Berlin), ИНВ № 22598

Янсен стремился отгородить «старую Анкару» от «новой» зелеными зонами, так как считал, что старые кварталы, которые придавали каждому городу уникальный характер, следовало сохранять, и хотел предотвратить спекуляции, которые в конце XIX века уничтожили исторический облик европейских городов[68]. Также архитектор осознавал, насколько важен образ старой части города и особенно крепости (пусть и не целиком) в рассказах об основании республики, и стремился сохранить это вместилище коллективной памяти нации. Однако предложенная кругообразная схема не защитила «старую Анкару», а фактически отделила ее от остальной растущей столицы, изолировав, превратив в нечто подобное острову. Сравнение исторического центра города с живописным натюрмортом или почитаемым, но разрушенным памятником ошибочно изображало его непригодным для функционирования в качестве активной городской среды, хотя там находилось более половины населения и торговых предприятий.

Тем не менее так «старая Анкара» с ее древним способом территориальной организации стала идеальным примером неудачного планирования, подчеркивавшим современность нового устройства. Занимая видное место и вечно выступая в качестве фона для лихорадочной строительной деятельности, некогда вдохновляющая крепость и ее окрестности взяли на себя роль слаборазвитой столицы республиканской Анкары с большей готовностью – хотя и не совсем намеренно, – чем османский Стамбул. Другими словами, хотя элиты настаивали на обратном, их привычка изолировать себя от народа вновь проявилась в новом центре страны. Республиканские лидеры держались на таком же расстоянии от «лона нации», как и османские правители, которых они когда-то так яростно критиковали.

Карта водоснабжения Чанкая с указанием адресов. Помимо президентской резиденции (круг вверху справа) и посольств, на карте указаны несколько домов, принадлежащих республиканской элите. Хотя Чанкая расположена на холме примерно в двух милях от центра Анкары, приоритет был отдан обеспечению коммунальными услугами в этом районе

Примечательно, что открыто заявляемое отцами-основателями стремление к модернизации удачно сочеталась с менее возвышенными частными интересами. Политические деятели не желали перестраивать существующие районы, утверждая, что работа бы потребовала много средств или не позволила бы в полной мере продемонстрировать достижения республики. В Чанкая проживало мало людей, и он располагался дальше и выше густонаселенных старых кварталов. Очевидно, что создание инфраструктуры повлекло бы за собой более высокие общие расходы и затраты на душу населения. Но республиканские лидеры выигрывали от застройки в южном направлении и не возражали против чрезмерных трат, которые потребовались бы для осуществления такого расширения. Следовательно, вода, электричество, газ и телефонные провода появились в старых районах на несколько десятилетий позже, чем в новых. Более того, пришедшая к власти элита Анкары использовала политический капитал, чтобы местные жители лишились права принимать решения, для чего обратилась к процедурам, якобы направленным на лучшую организацию проектов для удовлетворения насущных потребностей новой столицы. Примечательно, что коренное население исключили из историй о городе и картин с его изображением тогда же, когда появилась легенда, согласно которой основатели республики построили Анкару с нуля. Таким образом, крепость, которую когда-то многие люди воспринимали как символ надежды и свободы, продолжала вызывать у новой элиты романтические воспоминания о Войне за независимость, но местные жители чувствовали себя все более изолированными и невидимыми.

Разрушенные мечты

Во время короткого визита в Турцию американский посол генерал Чарльз Хиткок Шеррилл с восторгом оценил направление будущего развития столицы. «Анкара удивительно похожа на резиденцию нашего правительства в Вашингтоне, округ Колумбия, – писал он. – Большая, обсаженная деревьями аллея между новым правительственным кварталом и старым городом напоминает Национальный Молл, где такой же пологий склон ведет к Капитолийскому холму»[69]. Правительственный квартал Анкары отличался от американского аналога куда более скромными масштабами и целями, но похожим образом строился вокруг центральной оси – пешеходного бульвара, по бокам которого в конечном счете расположились бы самые важные административные здания нового государства. Как и в случае с Капитолием в Вашингтоне, главным элементом плана служил новый комплекс Великого национального собрания Турции, который требовалось построить на самой высокой точке склона, что отметило бы окончание набережной и вершину предлагаемого проекта[70]. Расположение улиц, симметрично расходящихся веером по обе стороны от оси, повторяющее геометрию правительственного квартала, выделяло этот административный центр и подчеркивало, что он предназначался для процессий.

По-видимому, во время своего визита Шеррилл не заметил вмешательств, которые быстро и основательно изменили пространственную иерархию проекта. Когда книга посла вышла в печать, пешеходы едва ли замечали существование главной оси, кульминацией которой стало здание Великого национального собрания. Согласно новой схеме расположения строений, проспект, окаймляющий восточную границу правительственного квартала, заменил бульвар, который стал доминирующим элементом плана и теперь заканчивался примерно в трех километрах к югу, у ворот Президентского дворца в Чанкая. В строго симметричном чертеже смещение только центральной линии сильно повлияло на весь облик Анкары[71]. Изменение фактически лишило здание собрания главенствующего положения в структуре города и ключевой роли в политическом и символическом ландшафте новой столицы.

Вид с воздуха на площадь Кызылай показывает точку, в которой ось поворачивает в сторону Чанкая, минуя правительственный квартал.

Чертежи Янсена, переделанные для центрального участка, где бульвар изначально должен был симметрично разветвляться. В октябре 1930 года в строительстве площади появились изменения, изображенные слева от рисунка, перенаправившие один из главных бульваров в сторону Чанкая. Музей архитектуры Берлинского технического университета, ИНВ № 22975

Пространство, расположенное на стыке новой и заброшенной осей, в самом центре Анкары, лучше всего можно охарактеризовать как анаморфное: оно незаметно с близкого расстояния, а степень его влияния становится очевидной только при взгляде сверху и рассмотрении в более широком контексте городской структуры столицы. В живописи, будучи феноменом, который по своей сути нарушает равновесие, анаморфизм раскрывает сосуществование двух несоизмеримых взглядов на одно и то же полотно, ставя под сомнение достоверность обоих[72]. Когда подобное случается в созданной человеком среде, как, например, в данном случае, он позволяет представить другие способы использования пространства, управления взаимодействиями или организации общества. Таким образом, сопоставление ожидания и реальности в правительственных кварталах Анкары не только говорит о задумках, от которых отказались власти, но и дает редкую возможность узнать об альтернативных политических взглядах и мифах о создании столицы, которые аналогичным образом отбросили в период становления республики.

Генеральный строительный план города нацеливался на объединение – в буквальном смысле этого слова – символического повествования с физической формой. Названия, выбранные для главных улиц и площадей, напрямую соотносились с недавними ключевыми событиями, что позволило связать мифы о зарождении нации с архитектурной средой новой столицы. Без сомнения, наиболее заметной сюжетной линией стала новая ось «Север-Юг», которая в планах Лёхера фигурировала как Strasse der Nation / Nation Boulevard (Национальная улица / Национальный бульвар). Трехкилометровый участок от временного первого здания Великого национального собрания до его будущего дома на южном конце правительственного квартала предполагалось отметить на основных перекрестках рядом памятников, посвященных последовательным этапам возрождения Турции после распада Османской империи в конце Первой мировой войны.

Вид на вокзал с площади Улус (Нации), на которой стоит конная статуя Ататюрка. У ее подножия – статуи простых граждан, участвовавших в войне. Памятник смотрит на запад, в сторону виднеющегося вдалеке железнодорожного вокзала. Справа находится первое здание Великого национального собрания и Кассационного суда. Слева видны купола гостевого дома «Анкарский палас»

Первым на пути с севера на юг встречался Мемориал национальной независимости – турецкая версия памятника Неизвестному Солдату. Расположение статуи рядом с первым зданием собрания, которое в 1920 году объединило различных представителей при содействии множества местных организаций для формирования правительства в изгнании, отчетливо связывало монумент с мобилизацией широких масс, необходимой для ведения Войны за независимость. Созданная немецким скульптором Генрихом Криппелем и открытая в 1926 году композиция посвящалась безымянным и невоспетым мужчинам, женщинам и детям, которые участвовали в боевых действиях под предводительством Ататюрка. В городе, из которого тысячи людей отправились на фронт в ходе Войны за независимость, эти образы были до боли знакомы. Хотя турки не привыкли к подобному искусству и общественным памятникам, каждый гражданин отождествлял себя с персонажами этого мемориала.

Предполагалось, что вторым памятником на оси стала бы Триумфальная арка, прославляющая победу в последней битве Войны за независимость. На первом пересечении диагональных улиц, которые окружали правительственный квартал, сооружение стало бы вратами между старой и новой частями города. По обе стороны бульвара Миллет, у сводов арки, Лёхер предложил разбить два симметрично расположенных парка, которые оживили бы современные культурные объекты и места для проведения досуга, такие как театры, кинотеатры, кафе и рестораны, расположенные вокруг зеленых зон[73]. Задумка будто была списана из пропагандистских изданий, в которых широко освещались столь образцовые общественные пространства для проведения городских мероприятий на открытом воздухе.

Площадь Победы с памятником Ататюрку в центре. Из Дома офицеров, который в последующие годы расширится на обе стороны парка, открывается вид на зеленую зону. Любезно предоставлено Бурчаком Эвреном

Далее к югу на площади Республики бульвар Миллет раздваивается на вершине треугольного правительственного квартала, закрытого для транспорта. Лёхер предложил установить обелиск, чтобы выделить этот участок выразительным вертикальным знаком. Он показывал переход от автомобильного движения к пешеходному, при этом сохраняя акцент на главной оси, которая шла дальше, окруженная «одними из лучших зданий, построенных в республике»[74]. Здания канцелярии премьер-министра, министерств юстиции, образования и общественных работ и кассационного суда должны были обрамлять аллею, которая постепенно поднималась в гору и расширялась, превращаясь в участок позади Министерства внутренних дел, заканчивавшийся площадкой перед будущим комплексом Великого национального собрания. Большой парадный двор перед ним должен был выглядеть гостеприимно и служить точкой, откуда можно любоваться потрясающими видами формирующейся столицы. В череде памятных событий здание собрания стало как формальным итогом генерального плана Анкары, так и кульминацией символического повествования, воплощенного в этом проекте, отметив долгий путь Турции к становлению современной парламентской демократии.

Резиденция Ататюрка в Чанкая, спроектированная Клеменсом Хольцмайстером, стала новой конечной точкой оси «Север-Юг» в Анкаре. На переднем плане – виноградник и дом, в который президент переехал вскоре после приезда в город. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Однако по мере продвижения строительства власти внесли две поправки, сильно повлиявшие на градостроительный облик Анкары и идеи, которые она должна была воплощать. Первое изменение заключалось в сносе Триумфальной арки и замене ее памятником Кемалю Ататюрку, спроектированным итальянским скульптором Пьетро Каноникой. На статуе, открытой в 1927 году, политик предстал в форме фельдмаршала – это звание он получил за решающий успех, проявленный им в качестве военачальника при Думлупынаре. Эта поправка имела формальные и символические последствия. Арка в равной степени символизировала как старую, так и новую части города. Она пересекала бульвар, соединяющий парки-близнецы с обеих сторон, и благодаря своей форме подчеркивала удобный проход как для транспортных средств, так и для пешеходов. Образ статуи не вызывал у прохожих такого же отклика. Бронзовая фигура Ататюрка перетягивала на себя все внимание, а ее торжественность преуменьшала значение народного самопожертвования, которое и обеспечило Турции победу. Такое изменение расценивалось бы как незначительное, если бы в скором времени бульвар Миллет не назвали в честь президента[75]. Кроме того, строительство Дома офицеров на восточной стороне улицы с видом на один из парков-близнецов, милитаризировало территорию и разрушило первоначальный замысел Лёхера о создании культурного центра, который служил бы открытым пространством в сердце города.

Монумент мирного и светлого будущего, посвященный государственным правоохранительным силам (полицейским, жандармам и военным), на заднем плане которого вырисовывается громада Министерства внутренних дел, спроектированная Клеменсом Хольцмайстером. Основание памятника и постройка этого здания фактически разрушили первоначальный вид города, предложенный Лёхером и Янсеном. Кроме того, на этом снимке силуэт министерства сливается со штаб-квартирой Объединенного комитета начальников штабов, которая также была спроектирована Хольцмайстером. Изолированный бульвар, примыкающий к западному краю правительственного квартала (на фото не показан), становился все более милитаризованной зоной с целым рядом зданий, принадлежащих Министерству обороны и различным вооруженным силам. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации.

Вторым и еще более значительным изменением стала смена направления движения бульвара с севера на юг, который прежде планировалось завершить у здания собрания. Теперь дорога поворачивала на юго-восток, поднималась по холму и заканчивалась у ворот Президентского дворца в Чанкая. Этот шаг нарушил тщательно продуманный симметричный дизайн, полностью исключив из него площадь Республики и ее обелиск. Но, что еще более важно, это решение подорвало значимость Великого национального собрания в физическом и символическом ландшафте города. Теперь резиденция Ататюрка служила главным элементом плана столицы и идеи, которую ей требовалось продвигать[76].

В этом непростом деле Янсену также пришлось в профессиональном плане конкурировать с Клеменсом Хольцмайстером, австрийским градостроителем, который благодаря большому количеству полученных им заказов практически стал теневым планировщиком города. Специалист, возможно, обладал бо́льшим талантом в выражении своего архитектурного видения, и, что немаловажно, его политические пристрастия совпадали со взглядами набирающей влияние авторитарной группы в республиканском правительстве[77]. Первоначально Хольцмайстера наняли для проектирования нового Президентского дворца в Чанкая, но впоследствии попросили сделать чертежи различных зданий для руководства и военных, в том числе Дома офицеров у памятника Кемалю Ататюрку, главного управления Объединенного комитета начальников штабов и Министерства обороны на участках, прилегающих к треугольному правительственному кварталу, который Янсен счел нарушением своего генерального строительного плана[78]. Хольцмайстер не прислушался к возражениям коллеги при проектировании этой области, а также зданий Министерства общественных работ и кассационного суда[79]. Правительственные сооружения австрийского архитектора, созданные в формальном, упрощенном стиле неоклассицизма, были обращены внутрь себя и создавали ощущение непроницаемости. Сильнее всего мешал – и нарушал задумку – проект Хольцмайстера для Министерства внутренних дел, который фактически перекрыл пешеходную дорогу еще до того, как она достигла нового дома Великого национального собрания. Архитектурный бунт австрийского градостроителя завершился установкой Монумента мирного и светлого будущего, который власти торжественно открыли в двенадцатую годовщину Турецкой Республики. Вместо предполагаемого обелиска на северном конце правительственного квартала посреди неудавшейся площади Республики появился памятник в честь полиции и жандармского корпуса, а не национального единства, как задумывалось изначально. Монумент имел широкое основание, похожее на стену, которое заканчивалось выше уровня глаз, и практически закрыл вид на здание собрания, строительство которого уже отложили.

Разрушенные планы по созданию правительственных кварталов повлияли на общий городской облик Анкары и ее темпы роста в долгосрочной перспективе. В результате смещения оси улица Милли Мюдафа (Национальная оборона), которая формировала западную границу участка, утратила свое значение и не получила должного развития. Напротив, бульвар Ататюрка, который определял восточную границу, процветал. Новая жилищная застройка продвинулась дальше на юг, к холмам Каваклыдере-Чанкая, и на пути к Президентскому дворцу возник коридор, усеянный роскошными виллами. Широко критикуемую как проявление необузданной жадности и дурновкусия республиканской элиты мешанину стилей вдоль бульвара – от вычурного национального ренессанса до абстрактных геометрических композиций среднеевропейского модерна, получившего среди местных жителей название кубизм (kübik stil), – можно истолковать как часто противоречивые попытки определить новую «высокую культуру» Турции в области жилищной архитектуры[80]. После этого изменения в проекте необходимость завершать проект правительственного квартала отпала. Хотя власти построили несколько министерских зданий для удовлетворения насущной потребности в офисных помещениях, на протяжении десятилетий на этом участке оставались зияющие пустоты, и ось превратилась в служебную дорогу между правительственными сооружениями, а не в парадный маршрут, как было задумано. В 1960-х годах через правительственный квартал стала проходить новая западная магистраль, разорвавшая и без того ослабленную связь между остальной его частью и зданием Великого национального собрания. Сегодня дом парламента стоит особняком на большом изолированном участке земли, а пешеходная дорожка практически исчезла[81].

Укрепление власти

Несоответствие между действиями Хольцмайстера и планами Лёхера, а затем Янсена во многом отражало куда бо́льшие споры относительно политического устройства страны. У этих разногласий были свои строго регламентированные, пусть и шокирующие, проявления, которые в равной степени повлияли на формирование новой столицы. Хотя группы, входящие в националистическую коалицию, объединились в стремлении бороться с оккупацией после Первой мировой войны, это не значило, что они были согласны со взглядами правительства. Расхождение мнений даже помешало им выступить единым фронтом в переломные моменты Турецкой революции. По сей день официальная история представляет провозглашение республики и приход к власти Ататюрка в качестве президента-основателя страны как плавный переход от чрезвычайного положения военного времени. На самом же деле последующее мирное десятилетие полностью состояло из борьбы между различными конкурирующими группировками. С одной стороны, некоторые политические деятели придерживались либеральной модели государства с парламентской демократией, основанной на народной поддержке. С другой – военно-бюрократические кадры имели сильные склонности к радикализму и стремились «догнать западную цивилизацию»[82]. Последние предлагали создать современное унитарное национальное государство, для чего допускали применение авторитарной политики. Возглавил эту группировку Ататюрк, который показал себя необычайно одаренным тактиком как на политической арене, так и на поле боя, нейтрализовав как либералов из первого лагеря, так и тех, чьи личные амбиции бросали вызов его лидерству.

Также соглашения, заключенные во время войны, теряли свою силу за пределами Анкары. Среди населения в целом росло беспокойство. Особенно на востоке и юго-востоке Турции решение правительства с удвоенным рвением продолжать политику централизации, начатую османским руководством, часто встречало ожесточенное сопротивление в провинциях, где проживали преимущественно курды. Новая политика ассимиляции, направленная на подавление чужой самобытности и культуры, застала врасплох этот народ, который в ходе Войны за независимость в основном сотрудничал с националистами. Постоянно вспыхивали небольшие конфликты, в частности восстание шейха Саида в 1926 году, которое длилось несколько месяцев и привело к свержению правительства, прежде чем мятеж подавили с помощью чрезвычайных военных мер[83]. Между тем экономическая политика республиканского правительства вызывала недовольство, особенно (но не только) в исторически более благополучных прибрежных регионах и западных провинциях. После начала Великой депрессии ситуация резко ухудшилась, поскольку печальным стало финансовое положение. Постоянная нестабильность и конфликты на востоке и растущая поддержка зарождающихся оппозиционных политических движений на западе дали руководству Анкары предлог подавить общественную жизнь, ввести военное положение в нескольких неспокойных областях и повсеместно запретить любые виды деятельности, воспринимавшиеся как угроза действующему режиму. Пресса оказалась под еще более пристальным вниманием, а различные гражданские организации, в том числе поддерживающие начальство, закрывали[84]. Одновременно сузился круг власти в Анкаре. Ататюрк взял на себя больший контроль, в то время как значение Великого национального собрания еще сильнее снизилось. В письме Джеффри Нокс, поверенный в делах посольства Великобритании в Анкаре, описал Министерству иностранных дел сложившееся положение так:

«Согласно конституции, Турция считается республикой, в которой суверенитет народа выражается в выборном собрании, имеющем право самостоятельно назначать на пожизненный срок президента, наделенного весьма ограниченными полномочиями. На деле все не так просто. Национальное собрание почти полностью состоит из кандидатов от Народной партии, основные политические проекты рассматриваются в первую очередь партийным комитетом – органом, где на самом деле тайно ведутся обсуждения. <…> Инициирование этой политики возложено на группу, еще более могущественную, чем партийный комитет, – личный кабинет Чанкая[sic[85] ]. Он состоит из президента республики и его ближайшего окружения и собирается <…> в доме Ататюрка. <…> Официальный кабинет, я склонен полагать, имеет меньший вес. <…> Я считаю, с одной небольшой оговоркой, можно с уверенностью сказать, что во всех основных вопросах управление страной находится, в сущности, в руках президента и внутреннего конклава» (курсив автора)[86].

Такого рода высоко персоналистский режим, основанный на личности Ататюрка, в отличие от политики, которая вписывалась в четко определенные конституцией рамки, установил собственные границы; фактически власть в руках Ататюрка сосредоточилась за счет продуманных и привлекающих внимание действий на местах, которые оказали не меньшее влияние на формирование новой столицы Турции. Подобно театральному представлению, которое возможно только при наличии контакта между актерами и зрителями, в Анкаре создание – и поддержание – харизматической власти зависело как от выступления лидера, так и от признания его последователями. Она воплощалась в жизнь через людей, одежду, слова и действия, а также пространства, которые способствовали таким действиям. Ататюрк прекрасно понимал возможности, которые открывали немногочисленные общественные места Анкары, и использовал их в своих интересах, чтобы его фигура обретала большее влияние, а действия привлекали внимание. А заинтересованная группа, члены которой отказались от свободы в обмен на преимущества, связанные с полученными должностями, помогла укрепить авторитет лидера. Поступая таким образом, Ататюрк и его окружение творчески расширили репертуар и сцены политической деятельности и публичной жизни в Турции. Кроме того, своим примером они создали прецеденты для демонстрации силы, которые впоследствии повторили – хотя и с переменным успехом – другие правители страны[87]. Ни один рассказ о первых днях становления Анкары как столицы не считался бы полным без признания центральной роли этой театральной постановки власти и ее наследия в политической культуре Турции.

По всей видимости, резиденция Ататюрка с виноградниками в Чанкая служила центром общественной и политической жизни Анкары и главной ареной для воплощения персоналистского режима. В начале 1920-х годов будущая столица все еще была провинциальным городом, который мало что мог предложить в плане достопримечательностей или развлечений. Для республиканской элиты, большинство из представителей которой родилось в Стамбуле, посещение званых вечеров в Чанкая разбавляло скучный светский календарь. По вечерам Ататюрк собирался с ближайшим кругом друзей, которых он знал еще со времен военного училища, когда он, как и многие курсанты его поколения, звал других, чтобы вместе есть, пить и обсуждать важные политические вопросы, особенно планы по «спасению империи» от неминуемого краха[88]. В мирное время эта традиция продолжилась, стала более пышной и расширилась, включив в себя постоянно меняющийся список гостей. Также новый лидер приглашал экспертов или ученых, если в ходе вечера планировал посоветоваться с ними в области их специализации, будь то лингвистика, литература, музыка, культура, история или экономика. В других случаях он, окутанный моментом, звал музыкантов, певцов и поэтов, чтобы те «продемонстрировали свои таланты» перед собравшейся публикой[89].

Двойственный характер Президентского дворца как резиденции и офиса привел к появлению персоналистского режима, сосредоточенного вокруг харизматичного лидера, что, в свою очередь, делало его гетеротопным объектом в политическом ландшафте Анкары[90]. В отличие от здания собрания или правительственного учреждения, попасть в дом правителя – или в определенные помещения внутри – можно было только по официальному приглашению, даже если именно там проводились общественные мероприятия. Эта неопределенность позволила Ататюрку по своему усмотрению регулировать границы между частным и государственным, отделяя желаемых посетителей от всех остальных. Как только гости проходили через тщательно охраняемые ворота президентской резиденции, им приходилось отказываться от установленных процедур и юридических или бюрократических условностей и подчиняться определенному набору правил и обычаев, которые установил новый лидер. Приглашенным следовало пресмыкаться перед хозяином, играя каждый вечер в покер и бильярд, в которых все поддавались Ататюрку. Эти победы служили подтверждением его абсолютной власти над присутствующими, а возвращение выигрыша соперникам – проявлением великодушия[91]. Хозяин дома мог внезапно начать задавать случайные вопросы кому-то в присутствии гостей и придумывать странные и необычные наказания, если ответы его не устраивали. Известно, что он выгонял приглашенных, если они неправильно одевались, насмехался над своими сотрудниками, если они не умели правильно вести себя за столом, и предъявлял невыполнимые требования к обслуживающему персоналу[92]. Президент часто вызывал должностных лиц кабинета министров, членов парламента и высокопоставленных чиновников в Чанкая, иногда по собственной прихоти. Посол Соединенных Штатов Джон Грю вспоминал, что, когда поступал приказ, другие дела, какими бы важными они ни были, приходилось отменять:

«Незадолго до ужина Рушену Эшрефу[sic] позвонили, и он сказал, что Гази немедленно вызвал его к себе. Мы с Элис высказали ему все, что думали о подобном произволе, которого не существует ни в одной другой стране, и что дипломаты далеко не в восторге от такой практики, когда встречу отменяют в последнюю минуту. Я сказал, что президент Соединенных Штатов даже представить себе не мог, чтобы гость отказался от назначенного ужина в последнюю минуту. <…> Рушен Эшреф спокойно воспринял наши замечания, но добавил, что Турцией управляет небольшая группа из примерно десятка человек, в которую входил и он, что Гази спал бо́льшую часть дня и что он обычно приступал к работе вечером; отказаться от его приглашения было невозможно»[93].

Подобные требования служили наглядным примером способности Ататюрка контролировать личное время и занятия людей и не казались чем-то удивительным. Это касалось и умения совершать действия, прямо противоречащие общепринятым правилам политики, дипломатии или вежливости, и добиваться того же от окружающих. Такие приказы помогали Ататюрку поддерживать свою харизматическую власть. Президентский дворец считался незаменимой площадкой, где происходили действия такого рода, строилась и рушилась политическая карьера. Этот дом представлял из себя сцену, на которой каждый жест или ответ преувеличивался и всегда рассматривался «под микроскопом»[94].

Представители других стран из этой разномастной публики часто критиковали Ататюрка за то, что «он назначал на должности только людей второго сорта», поскольку, как отмечалось, такое решение подрывало эффективность проводимых реформ, и все же посредственность была именно тем качеством, которое он искал в членах этого элитарного общества[95]. Не то чтобы он не умел распознавать в окружающих слабости, недостаток воображения или скромные навыки. В порыве откровенности президент признался, что, устранив из своего круга некоторых наиболее опытных людей, чтобы в будущем они не создали неприятностей, чувствовал себя на вершине довольно одиноким[96]. Но, как амбициозный лидер, не любивший конкуренцию, Ататюрк предпочел назначить на руководящие посты слабых людей. Большинство из таких начальников не обладали ни нужными компетенциями, ни доверием правителя; эти должности не могли достаться им по заслугам, и, следовательно, они оставались у правителя в долгу, поэтому основатель республики сосредоточил в своих руках еще больше власти. Однако представители других стран упустили из виду уникальную органическую взаимосвязь между президентом и его окружением. В то время как социальные и политические позиции членов этого внутреннего конклава определялись близостью к лидеру, именно их верное и демонстративное подчинение усиливало харизматическую власть Ататюрка.

Кроме того, благодаря этой взаимосвязи был сформирован жилой комплекс элиты Анкары, ведь все, кто занимал важную должность или стремился к ней, хотели жить рядом с Президентским дворцом, чтобы их политическое влияние росло за счет соседства с правителем. Ажиотаж вокруг покупки земли на виноградниках вдоль бульвара привел к беспрецедентному росту цен на недвижимость[97]. Члены республиканской элиты проявляли расчетливость не только в личной жизни, но и в политической и использовали свое влияние, чтобы изменить официальный план застройки и обогатиться за счет строительства собственных домов и сделок по продаже недвижимости, в которых участвовали их друзья и родные. Политики способствовали спекулятивным сделкам с землей в Чанкая и окрестностях, а также сумели направить инвестиции в инфраструктуру и другие скудные ресурсы в нужные проекты, бросив крепость и близлежащие территории на произвол судьбы. Эта модель развития, которая также оставила большие пробелы в жизни города, особенно в первые несколько десятилетий, показала, как те самые революционеры, которые страстно критиковали османское руководство за то, что оно изолировало себя от остального населения, нагло строили собственные анклавы и ограждали правительство от простых людей, не обладающих политической властью.

Таким образом, резиденция Ататюрка, ставшая главным политическим центром Анкары, заменила здание Великого национального собрания, взяв на себя его функции и фактически подорвав формальный и символический идеализм плана, выдвигаемого Лёхером, а затем Янсеном. Сначала использование дворца в Чанкая объяснялось повсеместной нехваткой в городе подходящих помещений для проведения собраний. Никто так и не сделал никаких шагов в сторону строительства нового здания для партии. Все важные решения принимались одним человеком в окружении тесного круга сторонников в кабинете, который одновременно служил и домом, поэтому не нашлось человека, который настаивал бы на завершении работы. Точно так же понятно, каким образом разработка и осуществление проекта Президентского дворца в Чанкая для выполнения его расширенных функций стали приоритетными. В конечном счете в 1942 году власти объявили конкурс на создание нового плана здания собрания, и по иронии судьбы победителем стал Клеменс Хольцмайстер. По еще одному стечению обстоятельств это сооружение открылось только после военного переворота 1960-го. Там обосновался специальный законодательный орган, который возобновил привычные парламентские функции в 1961-м. К тому времени то, что осталось от пешеходной части оси «Север-Юг», разрушалось на глазах.

Район Каваклыдере-Чанкая стал новым популярным жилым районом рядом с президентской резиденцией. На фотографии изображен новый дом Фуата Булджи в современном стиле, спроектированный Эрнстом Экли, с видом на равнины внизу. Булджа, высокопоставленный армейский офицер, учился вместе с Ататюрком в военном училище. В первые годы существования республики он возглавлял Турецкую авиационную ассоциацию, штаб-квартиру которой также создал Экли. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Хотя Ататюрк в основном находился в Чанкая, он часто посещал известные общественные места Анкары, что включало их в поле зрения политиков и давало президенту больше возможностей для демонстрации власти. Там он размывал границы между государственным и личным точно так же, как и во дворце. Чтобы театрализованные прогулки по городу проходили в удовольствие, в нескольких административных зданиях столицы, в том числе в Ассоциации Турецких Очагов (позже – Народном доме Анкары), на факультете лингвистики, истории и географии и новом железнодорожном вокзале появились специальные помещения, где при необходимости глава государства мог работать, принимать посетителей и отдыхать[98]. Эти частные жилые помещения, расположенные, однако, в общественных местах, функционировали так, как если бы находились в Президентском дворце, и имели аналогичные правила и запреты, из-за чего создавалось подозрение, и довольно явное, что Ататюрк пристально следил за происходящим в каждом уголке Анкары. Открытые пространства, наиболее тесно связанные с современным правителю образом жизни, горячо пропагандируемым республиканскими СМИ, такие как главные улицы города, стадион и площади для проведения парадов, как и образцово-показательные фермы лидера, находились под постоянным наблюдением. Президент всегда путешествовал с большой свитой, и его кортежи, проезжавшие по бульвару, названному в его честь, согласно протоколу должны были занимать всю его длину. Во время государственных визитов или памятных торжеств люди выстраивались вдоль дорог по всему маршруту и восторженно приветствовали лидера, размахивая флагами и плакатами. Услужливый, с тираническими наклонностями, губернатор Анкары Невзат Тандоган следил за тем, чтобы те, кто не соответствовал образу современного гражданина – крестьяне, попрошайки, бездельники, – не попадали на главные дороги, особенно на бульвар[99]. Эта стратегия, якобы принятая ради безопасности, сводила на нет возможность увидеть улицу как подлинное общественное пространство, превращая его лишь в имитацию.

Эти городские спектакли примечательны еще и тем, что показали, как Ататюрк присвоил себе османские способы демонстрации власти и придал им новый смысл. Правительство недвусмысленно заявило об отказе от всех традиций, но большая часть описанной выше помпезности и пышности была удивительно похожа на то, как в середине XIX века народ обычно приветствовал султана по пути на пятничную молитву. Власти заимствовали эту традицию, которая имела тесную связь с формированием современных национальных государств и их зарождающимися церемониальными практиками[100]. Ататюрк воспользовался тем, что люди привыкли к подобным мероприятиям, и сохранил формат, но избавился от влияния религии, направляясь в ходе этих поездок в общественные, а не священные места. Более того, в отличие от османских предшественников, он – по иронии судьбы, как и широко осуждаемый Абдул-Хамида II, – по-прежнему верил в то, что эта прямая и кажущаяся двухсторонней традиция, которая создавала ложное ощущение участия со стороны народа, помогла бы и дальше избегать «неудобных посредников, таких как политические партии и парламент»[101].

История городского развития Анкары долгое время рассматривалась как неспособность осуществить официальный план и контролировать развитие страны из-за коррупции и отсутствия средств и опыта. Эта характеристика, хотя и не совсем верная, сводит сложный процесс к результату, тем самым сглаживая противоположные взгляды, споры и сопротивление, которые повлияли на формирование столицы Турции и ее политического порядка. Важнее всего, что такой взгляд постоянно отвлекает внимание от государственной воли и переключает его на мелочные расчеты отдельных лиц, подрывавших план, направленный на сохранение неприкосновенности лидера. Этот подход не учитывал, что городские пространства служили площадкой для политической деятельности и другими способами. Отдельные проступки, главным образом нарушения правил выдачи разрешений, спекуляции землей и сомнительные сделки по продаже недвижимости, нарушали план незначительно, но в совокупности в подрыве его целостности они сыграли существенную роль. Политические вмешательства, напротив, разрушили основополагающие организационные принципы построения Анкары и, следовательно, тщательно прописанные символические значения, придаваемые ей. Эти конкурирующие модели развития не были спланированными или последовательными. Скорее, противоположные подходы незаметно возникли из-за характера власти Ататюрка и объяснялись личными амбициями республиканской олигархии. Однако они в равной степени отражали характер нового государства как воплощение его политического прагматизма. Партийный аспект проливает свет на незаметные в других отношениях связи между, казалось бы, отдельными мероприятиями в стратегических точках плана и воссоздает контекст, в котором стали возможны и обрели смысл конкретные формы нарушения неприкосновенности частной жизни. Искаженные пространства Анкары, перекошенные здания и уничтоженные дорожки следует понимать не просто как признаки провала или неумелого градостроительства, а как материальные подсказки, которые указывают на непростой процесс построения в Турции современного государства. Признав эту нестабильность историческим фактом, мы докажем, что государство – «постоянно движущаяся сила, изменяющийся набор целей, привлекающий все новые социальные силы», а не стабильное идеологическое образование[102].

2. Театры дипломатии

После переноса столицы кемалисты ожидали, что дипломатический корпус, подобно государственной бюрократии, также переедет из Стамбула в Анкару. Однако, к их большому разочарованию, надежды не оправдались. Иностранные представительства не желали покидать Стамбул, большой, разносторонний и космополитичный город, славящийся своей красотой и предлагающий все возможные выгоды городской жизни. Как выразился министр иностранных дел Великобритании Остин Чемберлен в письме послу Великобритании в Париже лорду Крю: «Правительство Его Величества не может требовать от дипломата в ранге посла <…> проживать в маленькой грязной горной деревушке в центре Анатолии <…> или отправлять[его] в мучительное и позорное изгнание в упомянутый город, <…>[такое лицо] не должно жить в нищете и с ангорскими блохами на постоянной основе. <…> Поскольку Турция остается частью Европы, давайте извлекать из этого все возможные преимущества»[103]. Великобритания не только отказалась перенести посольство, но и уговаривала союзников по Первой мировой войне последовать ее примеру. Иностранные правительства, которые, по крайней мере, изначально, считали долгосрочные перспективы Анкары неопределенными, как правило, не стремились вкладывать средства, необходимые для переноса своих представительств. Такое состояние дел поставило турецких лидеров в крайне затруднительное положение. Им следовало либо смириться и оставить посольства в Стамбуле, что косвенно снизило бы статус Анкары как местонахождения правительства, либо открыть представительства в новой столице, рискуя понизить уровень, на котором проходили дипломатические сделки. Исход в обоих случаях означал, что со стороны крупных мировых держав Турция утратила право на признание в качестве равноправного национального государства.

Посольство Германии в Стамбуле (сверху), зимние апартаменты (посередине) в районе Пера с видом на Золотой Рог и Босфор, а также летние апартаменты (внизу) у пролива

Надо признать, что чрезмерное усердие Великобритании в многостороннем дипломатическом наступлении больше объяснялось нерешенными вопросами после окончания действия Лозаннского мирного договора, чем неудобствами, связанными с переводом дипломатических миссий в Анкару. Документ положил конец вооруженному конфликту и признал право Турции на существование, но не урегулировал ее спор с Соединенным Королевством о контроле над богатыми нефтью провинциями Мосул и Киркук. Этот вопрос завел мирную конференцию в тупик, и по настоянию других участников обе страны согласились провести двусторонние переговоры, чтобы определить юго-восточную границу Турции с Ираком, контролируемым Великобританией. Соглашение фактически открыло перед последней возможность использовать переезд своего посольства и представительств союзников по Первой мировой войне в качестве рычага давления на зарождающуюся республику в решении Мосульского вопроса.

В попытке противостоять действиям Великобритании Турция обратилась к бывшему партнеру в Первой мировой войне, Германии, и заключила новый союз с советской властью. Обе страны, которые теперь также оказались лишенными политического влияния на международной арене, заблаговременно открыли посольства в Анкаре и наладили тесные отношения с бывшей Османской империей. Несмотря на прошлые разногласия, Турция, Германия и Советский Союз сформировали другой, взаимовыгодный политический блок в Восточной и Центральной Европе, предоставлявший его участникам возможность влиять на международные дела, которой у них не было по отдельности. Более того, Германия и СССР воспользовались отсутствием конкуренции со стороны Великобритании и ее союзников и взяли на себя важную роль в послевоенном восстановлении и модернизации Турции. Эти отношения позволили Советскому Союзу и особенно Веймарской республике на протяжении долгого времени оказывать значительное влияние на внешний вид и традиции современной Турции. В свою очередь, она, в частности Анкара, служила незаменимой площадкой для демонстрации культурных и промышленных достижений союзников, способствуя их продвижению на международной арене.

Опыт Турции служит важным примером для понимания до сих пор упускаемого из виду территориального аспекта международных отношений. Республиканские лидеры поставили главные внешнеполитические задачи: получить статус полноправного суверенного государства на мировой арене и обеспечить признание международных границ. Примечательно, что усиление Анкары сыграло важную роль в переговорах по обоим направлениям. Следовательно, в этой главе рассматривается взаимозависимость между различными пространственными масштабами, на которых ведется внешняя политика. Это, с одной стороны, демонстрирует, как вопросы региональной геополитики влияют на дипломатические маневры в рамках городов. С другой стороны, это показывает, как пространственная тактика, применяемая при личных встречах с иностранными официальными лицами, может влиять на политику, проводимую в государственном масштабе.

Переезд и его геополитический контекст

Самое решительное сопротивление переносу посольств в новую столицу Турции оказала Великобритания. Ее дипломаты громко критиковали суровый климат Анкары и ужасные бытовые условия, но на самом деле столь бурную реакцию вызвали нереализованные геополитические амбиции этой страны, появившиеся после подписания Лозаннского мирного договора. Великобритания уже давно пыталась отделить Турцию от Европы, ограничить ее влияние исключительно Малой Азией и установить контроль над черноморскими проливами[104]. Первая мировая война сильно приблизила достижение этой цели. Поскольку основные земли империи разделили между собой союзники, видные британские политики, включая лорда Керзона, министра иностранных дел и главного переговорщика в Лозанне, предполагалось, что столицей государства, которое в конечном итоге возникло бы на территории империи, стал бы какой-нибудь анатолийский город, будь то Бурса, Конья или даже Анкара. Между тем, по мнению британского политического деятеля, Стамбул в идеале следовало бы оставить под контролем Великобритании[105].

Успех новой республики в Войне за независимость перечеркнул все планы британцев. Лозаннский же мирный договор привел к неоднозначному решению, которое не удовлетворило ни Турцию, ни Великобританию. Бывшая Османская империя освободила Фракию и северо-западную Анатолию от оккупации союзников, но проливы и Мраморное море превратились в демилитаризованную зону, открытую для неограниченного торгового и военного судоходства государств, не обладающих территориальными водами. Поскольку договор наделил Международную комиссию по проливам полномочиями по обеспечению соблюдения правил, надзору за движением судов и контролю деятельности в оговоренных областях, суверенитет Турции на этом стратегически важном водном пути, проходящем по ее территории, серьезно ограничивался[106]. Эти условия повысили уязвимость Стамбула и послужили дополнительным оправданием для решения кемалистов перенести столицу в неприступное место, такое как Анкара. Англичан, со своей стороны, сильно раздражал тот факт, что турки сумели удержать территорию вокруг проливов, но перенесли столицу из Стамбула. Соединенное Королевство долгое время оказывало значительное влияние на дела империи благодаря тщательно налаженным связям с османскими высокопоставленными лицами. Перенеся столицу, кемалисты фактически разрушили эту сложную систему власти, что вызвало ответные действия со стороны Великобритании.

На кону стоял не менее спорный участок – юго-восточная граница в Мосуле и Киркуке – двух провинциях, которые входили в первоначальную территорию Национального обета (Misak-ı Millî) и, как утверждала Турция, незаконно попали под британскую оккупацию в конце Первой мировой войны[107]. Вопрос о судьбе этого богатого нефтью региона неоднократно поднимался в Лозанне, и переговоры несколько раз заходили в тупик[108]. Наконец, по настоянию правительств других стран-участников Турция и Великобритания согласились решить этот вопрос путем двусторонних переговоров в течение пяти лет после конференции. В итоге этот спор перешел на рассмотрение Лиги Наций, где доминирующей державой стала Великобритания, и в 1926 году разрешился в пользу этой страны. В течение трех лет, прошедших с 1923-го по 1926-й, турецко-британские отношения отличались враждебностью, поскольку оба правительства искали способы одержать верх[109].

В этой связи британские официальные лица ловко использовали признание нового государственного центра в качестве идеального козыря против Турции[110]. Сначала они обратились к бывшим союзникам в Первой мировой войне с просьбой отговорить турецких лидеров от переноса столицы в Анкару, хотя отцы-основатели настаивали на своем решении. Затем английские дипломаты начали безжалостную кампанию, направленную на то, чтобы Франция, Италия, Япония и Соединенные Штаты отказались открывать посольства в Анкаре, и после настойчивых уговоров убедили их оставить представителей в Стамбуле, а в Анкару отправить мелких посланников, которые и наладят отношения с турецким правительством[111]. Поскольку сомнения в долговечности Анкары и стабильности кемалистского режима никуда не делись, бывшие союзники сочли благоразумным воздержаться от поспешных рискованных шагов. Хотя страны руководствовались скорее прагматизмом, чем стремлением продолжать конфликт с Турцией, они четко осознавали преимущества такой позиции. Нежелание перенести правительства дало им рычаги давления на турецкое правительство и оставило Британию в долгу перед ними, поскольку единая позиция усугубляла положение бойкотируемой Анкары. Таким образом, можно сказать, что, хотя выбор столицы страны обычно является делом внутренней политики, непрекращающийся спор с крупной мировой державой вынес этот вопрос на международную арену, где Великобритания одержала верх, а Турция осталась на втором плане.

Отказ современных западных государств признать Анкару столицей и их решение снизить уровень дипломатических контактов нанесли огромный ущерб репутации новой республики, поскольку этот шаг недвусмысленно означал, что иностранные правительства не считали Турцию равной себе страной. Это стало худшим ударом для республиканского руководства, считавшего Анкару центральным элементом самосознания того периода, которое они формировали внутри бывшей империи, и стремившегося завоевать международное уважение и признание за этот выдающийся подвиг. В попытке противостоять печальным последствиям этой борьбы республиканские лидеры прибегли к двум стратегиям. Во-первых, кемалисты постепенно ограничили постоянные контакты с государствами, которые отказались перенести свои посольства, тем самым оставив их в стороне от значимых политических событий страны. Во-вторых, власти предложили землю и налоговые льготы иностранным правительствам, которые создать представительства в Анкаре согласились.

Первым, что сделало турецкое правительство сразу по окончании Войны за независимость, было назначение Аднана Адывара, весьма уважаемого чиновника, к которому также прислушивался Мустафа Кемаль, для наблюдения за упорядоченным выводом иностранных войск с северо-востока Турции и поддержания привычных контактов с представительствами в Стамбуле[112]. После того как Анкара стала столицей, правительство оставило политика в качестве посредника в бывшем центре страны до завершения переезда дипломатического корпуса. Однако, когда этот жест доброй воли, направленный на облегчение перемещения дипмиссий, повлек за собой неприятные последствия, став препятствием к смене местоположения посольств, на смену Адывара пришел Нусрет-бей, чиновник более низкого ранга, с куда более скромным опытом и гораздо меньшим влиянием в правительственных кругах[113]. С отъездом бывшего посредника и без того редкое общение с Анкарой почти прекратилось, в результате чего иностранные представительства в османской столице потеряли связь не только с турецким правительством, но и друг с другом, поскольку им не хватало материально-технической поддержки, обычно оказываемой принимающим государством дипломатическому корпусу, размещенному в его столице[114]. Новое руководство демонстративно игнорировало послов в Стамбуле и сообщало мало информации о событиях, которые могли представлять интерес для иностранных держав. Британский посол Рональд Линдсей написал о горьком разочаровании, постигшем дипломатов, которые оказались втянутыми в это противостояние[115]:

«К сожалению, мы, как представительство, переживаем застой. <…> Мы похожи на стаю крабов, застрявших во время отлива в сухих и пустынных впадинах скал на берегах некогда глубокого моря. Иногда мы устраиваем танцевальные вечера и званые ужины. <…> Те из нас, кто работает здесь уже давно, находят утешение в воспоминаниях о старых добрых временах. Прошли годы с тех пор, как появился список дипломатического корпуса, в котором стояли наши имена. Мы даже не знаем друг друга. У нас разные звания. Одни – послы, другие – советники, представители, поверенные в делах, а некоторые – верховные комиссары. Кто-то, похоже, все еще борется с Турцией, другие, вероятно, почти оставили всякие надежды»[116].

Дальнейшему повышению эффективности стратегии изоляции способствовал преднамеренный отказ высокопоставленных турецких чиновников, таких как премьер-министр и президент, встречаться с послами, находящимися в Стамбуле, когда они ненадолго приезжали в Анкару с заранее оговоренными короткими визитами[117]. Наконец, когда турецкое правительство готовило бюджетные ассигнования на 1926 финансовый год, оно не предусмотрело расходов на отделы связи в Стамбуле, что вынудило иностранные правительства пересмотреть свои позиции, поскольку даже с враждебной стороной нужно было каким-то образом общаться[118].

Вторая, более активная стратегия, которую турецкое правительство использовало для привлечения дипломатических миссий в Анкару, заключалась в предоставлении земли и налоговых льгот для строительства посольств. В феврале 1925 года власти приняли закон, предоставляющий бесплатный участок для зданий представительства в столице[119]. Чиновники Министерства иностранных дел, продвигавшие нормативно-правовой акт, признали, что, хотя предоставление обширных земельных участков и налоговых льгот дорого обошлось правительству, оно не было слишком тяжелым бременем, ведь в сложившихся обстоятельствах способствовало нормализации политических и административных отношений Турции с другими государствами и восстановлению ее положения в мире[120]. Согласно новому закону, руководству требовалось бесплатно выделить 12000 м2 для представительств и 20000 м2 для посольств и обеспечить налоговые льготы на ввоз необходимых строительных материалов[121]. Дипломаты могли выбрать любой участок в городе и обратиться в Министерство иностранных дел с ходатайством о передаче им этой территории[122]. В Анкаре, где безудержная спекуляция землей привела к тому, что цены на недвижимость росли «быстрыми и необъяснимыми» темпами, предложение получить землю бесплатно расценивалось некоторыми политиками как благородный поступок, поскольку означало значительное сокращение расходов на переезд, что было главной причиной для беспокойства[123]. Многие, однако, считали, что представителей других стран привлекала не перспектива постоянного нахождения в Анкаре, а лишь возможность получить бесплатный земельный участок.

Постепенный переезд дипломатических миссий в новую столицу по-настоящему начался после закрытия здания Министерства иностранных дел в Стамбуле. К 1926 году Германия, Советский Союз, Афганистан, Албания, Бельгия, Чехословакия, Египет и Польша уже перенесли посольства в Анкару. Представительства Австрии, Болгарии, Дании, Франции, Венгрии, Италии, Японии, Ирана, Румынии, Испании, Швеции, Швейцарии, Соединенных Штатов и Югославии все еще находились в Стамбуле. Однако после отставки Адывара многие из них обзавелись в Анкаре небольшими кабинетами, в которых хватало пространства для временного поверенного в делах и небольшого штата сотрудников. Эти дополнительные офисы часто включали в себя помещения для послов, которые также стали чаще посещать новую столицу. Обставленные на скорую руку, эти скромные помещения были куда лучше расположенных у старого вокзала железнодорожных вагонов, которые приезжие высокопоставленные лица арендовали по пять лир за ночь из-за отсутствия в городе приличных отелей[124]. Тем не менее американский посол Джозеф Грю жаловался, что и такое размещение оставляло желать лучшего. Управление разделенным посольством с периодическими обменом сотрудниками между Стамбулом и Анкарой, который требовал в два раза больше усилий и приводил к нестабильности, не имело смысла в долгосрочной перспективе (вид сверху на Улус показан в предыдущей главе)[125]. Италия, Франция и Япония, которые, как и Соединенные Штаты, изначально поддерживали Великобританию, также серьезно задумались над вопросом переноса представительств[126]. К 1928 году французы нарушили существующую с Соединенным Королевством договоренность. Как с тревогой сообщил Министерству иностранных дел обеспокоенный посол Великобритании, его коллега мистер Шамбрен выразил желание «завоевать cœur[127]» местного правительства и заявил прессе, что «Ангора – сердце Турции и что французское посольство следует немедленно открыть там»[128].

Такое изменение взглядов европейских государств было вызвано как политическими, так и экономическими причинами. На протяжении 1920-х годов, непреклонно проводя пацифистскую внешнюю политику и создавая многочисленные политические альянсы в своем регионе, турецкое правительство занимало авторитетное положение на Ближнем Востоке и Балканах. Возвышение новой республики как неоспоримой региональной державы стало событием, которое ни Великобритания, ни ее союзники проигнорировать не могли[129]. Более того, Турция наглядно демонстрировала, что преодолела послевоенные трудности, ее правительство становилось более стабильным и опиралось на Анкару, осуществлялись крупномасштабные инфраструктурные проекты, и европейские государства начали сопоставлять цену солидарности с Великобританией с возможностью использования посольств для заключения важных деловых сделок и участия в потенциально выгодном процессе реконструкции нового государства[130]. Согласно статье, опубликованной в британской газете The Times, турецкое правительство сосредоточило все силы в Анкаре, фактически оставив Стамбул в стороне: «Не только дипломатический вектор постепенно смещается в сторону Ангоры. Предприниматели осознают, что без нее сделать ничего не получится. Благодаря тому, что Кабинет министров определяет состав правительства и назначает префекта Константинополя, Ангора может полностью контролировать управление городом, а за пределами бывшей столицы есть несколько центров, где можно заключить какой-нибудь крупный контракт без явного или подразумеваемого согласия правительства»[131].

После того как Мосульский конфликт разрешился в пользу Великобритании и посольства ее наиболее влиятельных союзников переехали в Анкару, продолжение сопротивления не только утратило смысл, но и приносило вред. Франция стремилась к установлению более тесных отношений и постепенному созданию совместных предприятий с Турцией. Британия не могла просто игнорировать эти планы, поскольку между двумя странами исторически сложились сложные отношения, в которых было место и конкуренции, и сотрудничеству. Более того, в формирующемся контексте экономических связей и геополитических структур в Центральной и Восточной Европе сотрудничество с Турцией, а не противостояние ей, становилось для Великобритании более выгодным планом действий в стремлении сохранить влияние на Ближнем Востоке. Таким образом, через год после решения Франции англичане согласились построить новое посольство в Анкаре на территории, предоставленной турецким правительством. В ежегодном отчете за 1929 год Джордж Клерк признал: «Пока наши представители в столице ютятся в маленьком и продуваемом сквозняками за́мке, трудно убедить турок в том, что Великобритания очень серьезно относится к новой республике»[132].

В целом признание нового статуса Турции на международной арене и признание Анкары как столицы были неразрывно связаны между собой. С переездом посольства Великобритании представительства всех ведущих мировых держав наконец-то покинули Стамбул. Процесс был медленным, напряженным и дорогостоящим. Хотя ситуация складывалась не в пользу турецкого правительства, оно успешно привлекло иностранные миссии в новую столицу путем умелых переговоров и постоянного перемещения исконных управляющих структур Стамбула в новую столицу, в процессе чего стало ясно, что те, кто хотел вести дела с республикой, не могли оставаться на прежнем месте.

Германия и облик современной Турции

Поначалу отвергнутая союзниками, Турция обратилась к Советскому Союзу и Германии, которые также оказались не у дел в результате перераспределения власти между мировыми державами после Первой мировой войны. СССР вступил в войну вместе с членами своей коалиции, но после Октябрьской революции оказался не только вне боевых действий, но и во внезапной изоляции. Следовательно, установившийся советский режим в поисках новых сторонников предпринял попытку наладить отношения с Турцией, несмотря на длинную историю вражды между царской Россией и Османской империей. Еще до завершения Войны за независимость, в 1921 году, два государства подписали Московский договор[133], и вскоре СССР назначил в дружественную страну посла[134]. Советская делегация арендовала скромный домик недалеко от Улуса, вблизи крепости, и поддерживала очень тесные личные отношения с националистами. В последующие годы общие проблемы безопасности, возникающие в связи с демилитаризацией проливов и открытием Черного моря для неограниченного судоходства военных и коммерческих судов неприбрежных государств, чего требовал Лозаннский мирный договор, сблизили две страны[135].

Кроме того, Германия, бывшая союзница Турции в Первой мировой войне, оказалась в шатком положении. Страна потеряла место на мировой арене. Ожидалось, что она выплатит военные репарации, но производство встало, а экономика переживала застой. Стремясь восстановить часть влияния на Ближнем Востоке, где после войны доминирующим игроком стала Великобритания, немецкое правительство с энтузиазмом принялось налаживать связи с турецким государством. Вскоре после провозглашения республики Рудольф Надольный, который, будучи генеральным консулом в Стамбуле, ждал своего часа с лета 1923 года, получил должность нового посла Германии. Немецкий дипломат отличался невероятной находчивостью и понимал, что мог бы помочь наладить взаимовыгодные отношения между двумя странами, направив немецкую помощь на проекты модернизации Турции, что, в свою очередь, способствовало бы развитию предпринимательства и повышению узнаваемости немецких предприятий и экспертных знаний. Как позже писал Надольный в мемуарах, его назначение произошло в решающий для обеих держав момент:

«Я вовремя приехал в Турцию: вместо Османской империи появилась национальная республика, которая избавилась от арабских регионов и ввела новый порядок. Новая столица стала символом другого мира. Двигателем всего этого прогресса был Гази Мустафа Кемаль. Он пытался европеизировать Турцию и проповедовал эти идеалы народу. Повсюду людей охватила лихорадка европеизации. И я решил помогать стране в этом стремлении всем, чем смогу. <…> У меня были свои приоритеты: восстановить доброе имя Германии и перегруппировать местное поселение немцев. <…> Но у меня нашлось время помочь туркам в создании нового государства, и в процессе я продвигал и наши интересы»[136].

Посольство Германии в Анкаре. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

В тот период Германию в основном волновала экономическая сфера Турции, а Советский Союз в первую очередь хотел создать политический союз с новой республикой. По словам Надольного, их четкие цели также позволили двум послам координировать усилия в соответствующих начинаниях: «Мой русский коллега Яков Суриц – очень приятный человек. <…> Я сразу же сблизился с ним, и позже мы условились, что он будет преследовать в Турции только государственные интересы, поддерживая меня в экономических вопросах, а я, в свою очередь, помогу ему в вопросах политики. Мы соблюдали это соглашение, и оно принесло богатый урожай»[137]. Без других глав иностранных представительств присутствие германского и советского послов бросалось в глаза еще сильнее. Рудольф Надольный, его советский коллега Яков Суриц и сотрудники обеих дипмиссий часто общались с республиканской элитой и посещали обеды и приемы, которые устраивали турецкие высокопоставленные лица. Примечательно, что готовность этих дипломатов остаться и построить посольства в Анкаре еще до того, как власти предоставили бесплатные земельные участки, с самого начала положительно сказалась на их отношениях с Турцией[138].

Рудольф Надольный надеялся использовать представительство в качестве «средства для восстановления репутации Германии»[139]. Он считал выбор места для здания стратегическим решением и лично занимался этим вопросом. Требовался большой участок земли, который легко бы заметили десятки немецких предпринимателей и специалистов. Их посол рассчитывал привезти в Анкару. Он отказался от варианта, выбранного ранее господином Фрайтагом, временным поверенным в делах посольства, поскольку территории площадью 16000 м2 (1,6 гектара) отчаянно не хватало, и, хотя дом Мустафы Кемаля в Чанкая находился рядом, было трудно добраться туда с железнодорожного вокзала. Вместо этого Надольный выбрал участок площадью 30000 м2 (3 гектара) с видом на бульвар Ататюрка, который также располагался довольно близко к новому правительственному кварталу, и получил еще 21000 м2 (2,1 гектара) от правительства, когда оно стало раздавать землю[140]. Кроме того, немецкий дипломат убедил Министерство иностранных дел Германии увеличить финансирование представительства со 100000 до 250000 немецких марок – решение, которое британский посол раскритиковал как чрезмерно расточительное[141].

Родной дом Пауля фон Гинденбурга в Нойдеке

Построенное в стиле восточно-прусских усадеб, посольство Германии в Анкаре имело явное сходство с родным домом тогдашнего президента Веймарской республики Пауля фон Гинденбурга в Нойдеке[142]. Официальный въезд на огороженную территорию начинался у больших ворот из кованого железа. Широкая, вымощенная булыжником дорожка вела к зданию посольства и двум небольшим офисным строениям, симметрично расположенным по бокам от него. Перед главным входом дорожка раздваивалась и тянулась вверх, к саду на склоне холма в задней части представительства, который напоминал городской парк[143]. В главном здании посольства располагался консульский отдел и просторные приемные. Пока не завершилось строительство резиденции посла, на втором этаже также находились временные помещения для Надольного и его непосредственного подчиненного господина Гольштейна. Комплекс включал в себя, помимо сооружений, необходимых для выполнения его основных дипломатических функций, площадки для занятий верховой ездой, небольшую конюшню, бассейн для разведения рыбы и зимний сад.

Дипломат умело использовал территорию посольства в двух важных для развития турецко-германских отношений целях. Во-первых, комплекс в целом служил идеальной «витриной» для демонстрации технологической мощи и архитектурного совершенства Германии. Надольный превратил процесс строительства в настоящее зрелище для членов республиканской элиты. Он разбил большой пышный сад, а когда там выросли первые нежные растения, специально привезенные из бывшей резиденции в Стамбуле, отправил дары флоры в подарок Мустафе Кемалю[144]. В условиях нехватки воды в Анкаре его усилия по обеспечению посольства собственными ресурсами для содержания прудов и садов привели к особенно яркому проявлению немецкой изобретательности, когда специалисты различной направленности искали подземные воды, роя глубокие колодцы и необычайно сложные туннели в почве под посольством[145]. По мере того, как обширный комплекс, который со временем расширился бы до 14 зданий, начал обретать очертания, турецкие официальные лица часто приезжали в Чанкая и проверяли, как продвигалось строительство. Надольный с гордостью отметил, что посольство Германии служило главным примером европейского стиля в Анкаре и что само по себе оно также оказало влияние на многое из того, что создала амбициозная элита. «Душа радовалась, – заметил он, – когда местные жители подражали тому, что мы построили. Повсюду виднелись ворота в немецком стиле и мощеные дорожки, ведущие к домам»[146]. Когда в декабре 1928 года строительство посольства завершилось, состоялся торжественный прием по случаю его открытия, где присутствовал сам Мустафа Кемаль, который лично похвалил посла за создание жемчужины Анкары[147].

Авиационный завод в Кайсери, сборочный завод Юнкерс. Любезно предоставлено Давутом Гюлечем

Во-вторых, Надольный использовал представительство как незаменимую площадку для установления контактов, превратив его в центр социального, культурного и торгового обмена опытом. С самого начала посол понимал, что участие в общественной жизни Анкары служило ключом к достижению целей на международной арене. Следовательно, во время девятилетнего пребывания в Турции Надольный всегда оставался на виду и был готов выполнить любое поручение, и, чтобы его отношения с турецкими официальными лицами не испортились, он продолжал заниматься делами посольства в деревянной сборной постройке, находившейся на территории в течение всего процесса строительства[148]. Как только создание роскошного комплекса подошло к концу, дипломат договорился об обмене учеными, проспонсировал лекции с приглашенными специалистами и любезно организовал несколько приемов и званых обедов[149]. Эти масштабные мероприятия собрали не только представителей довольно многочисленной немецкой общины, проживающей в Анкаре, но и дипломатический корпус, членов кабинета министров и парламента, а также высокопоставленных государственных чиновников. Таким образом, во время светских вечеров предпринимателям из Германии была предоставлена прекрасная возможность встретиться с турецким руководством в непринужденной обстановке.

Как позже Надольный признался в мемуарах, он надеялся, что успех в решении такой сложной задачи, как руководство модернизацией Турции, принесет Германии признание и поможет восстановить ее репутацию на мировой арене как ведущей промышленно развитой державы[150]. При поддержке государства посол с энтузиазмом работал над созданием кругового процесса, в рамках которого все больше мастеров создавали новые материалы, технологии и стандарты, что открыло двери для дальнейшего вовлечения Германии. Иногда он лично представлял турецких высокопоставленных лиц немецким предпринимателям и специалистам, которые предлагали советы и услуги по широкому кругу вопросов. Именно благодаря таким знакомствам строительная компания «Филипп Хольцман» (Philip Holzman Construction Company), построившая посольство Германии, получила контракт на создание образцово-показательной фермы Мустафы Кемаля на окраине города[151]. Похожим образом немецкие инженеры, чья работа по обеспечению представительства водой стала предметом всеобщего восхищения, потребовались для осушения находящихся рядом с железнодорожной станцией болот, которые были рассадником поразившей весь город малярии[152]. Когда в 1928 году власти организовали небольшой конкурс городского проектирования на разработку плана Анкары, двое из трех приглашенных участников оказались немцами, и победа профессора Германа Янсена не стала неожиданностью, поскольку у него уже были связи в городе[153]. Безусловно, стремление Германии заниматься экономической деятельностью играло на руку турецким лидерам, которые искали промышленную, технологическую и финансовую поддержку, рабочие институциональные и административные модели, а также экспертную помощь в введении масштабных реформ для модернизации страны. Но именно активные закулисные игры Надольного сыграли важную роль в создании столь необходимых рабочих мест в Турции для многих квалифицированных исследователей, инженеров, административных работников, военных экспертов и других специалистов, которые оказались безработными в послевоенной Германии.

Пример влияния народной архитектуры Центральной Европы на некоторые элементы в облике жилых домов Анкары. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Ее влияние на формирование архитектурной среды в Турции проявлялось на разных уровнях. Немецкие города послужили примером для жилых домов в новой столице и создали осязаемые образы современного урбанизма, на которых республиканские лидеры основывали свое видение будущей застройки[154]. Германия предоставила технологии, материалы, кредиты и экспертные знания для нескольких крупных проектов, в том числе для Анкары. Зарубежные специалисты работали по всей стране. Важно отметить, что в период, когда бывшая Османская империя нуждалась в капитале для инвестиций в промышленность и инфраструктуру и помощи в погашении долгов, немецкие банкиры более охотно шли на риск, чем их британские или американские коллеги[155]. Всеобъемлющее соглашение о расчетах между Германией и Турцией, которое позволило первой обменивать промышленную продукцию и опыт на сырье и сельскохозяйственные товары из второй, еще больше укрепило эти отношения[156]. В статье, опубликованной 22 декабря 1924 года, специальный корреспондент газеты The Times в Анкаре подробно писал о преобладающем немецком влиянии в обществе:

«Совершенно очевидно <…>, что новый квартал Ангоры – Аусштадт, по словам самого вали, – должен обладать ярко выраженным немецким колоритом и что многие немцы, которые сейчас живут здесь, будут чувствовать себя совсем как дома[157]. И нет никаких сомнений в серьезности предпринимаемых ими усилий по захвату анатолийского рынка. В этом отеле постояльцы хорошо говорят только на одном иностранном языке – немецком, и в ресторанах чаще всего звучит именно он. <…> Факт остается фактом: приезжает все больше граждан Германии, и они гарантированно получают контракты на поставку железнодорожного подвижного состава, продажу сельскохозяйственной техники и т. д.»[158].

Эти слова подтверждала статистика. Торговля между Турцией и Германией, которая прекратилась сразу после Первой мировой войны, возобновилась в 1923 году. Веймарская республика быстро стала крупнейшим поставщиком промышленной продукции в бывшую Османскую империю, а в 1928 году стоимость объема немецких ввозимых товаров увеличилась с 9,1 миллионов турецких лир до 31,6[159]. Тем временем Великобритания, которая накануне Первой мировой войны была крупнейшим экспортером в Османскую империю и контролировала 28 % рынка, потеряла позиции, поскольку ее продажи упали и стали занимать лишь 16 % турецкого импорта[160].

Потери Великобритании там, где она когда-то занимала ведущую роль, не остались незамеченными британским парламентом, прессой и бизнесменами. Кроме того, тесные турецко-германские отношения начали вызывать у английских дипломатов беспокойства о безопасности. Они отмечали, что, несмотря на обязательную демилитаризацию Германии после вооруженного конфликта 1914–1918 годов, бывшие руководители сухопутных и морских сил «тайно действовали в качестве военных советников в таких укрепленных зонах, как Смирна»[161]. Уже в 1925-м представители оппозиции начали критиковать официальную политику Великобритании в отношении Турции. На заседании палаты общин 22 декабря 1925 года сэр Фредрик Уайз и капитан Уильям Бенн допросили заместителя министра иностранных дел Годфри Локер-Лэмпсона и заявили, что нежелание правительства переносить посольство ставило Великобританию в невыгодное положение[162]. Политик защищал позицию руководства, утверждая, что в Анкаре условия в целом «еще не отвечают жилищным или другим требованиям», и настаивал, что, хотя посол находится в Стамбуле, он часто посещает столицу, и «нет оснований предполагать, что нынешние меры уменьшили эффективность посла Его Величества в Константинополе»[163]. Тем не менее предприниматели, которые пытались получить контракты в Турции, придерживались иного мнения. В письме, написанном редактору газеты The Times, Элвин Паркер, британский торговый представитель, защищающий интересы железнодорожных компаний, осудил действия правительства следующим образом: «За последние два года я провел много месяцев в Ангоре и могу подтвердить непоправимый ущерб, который получили наши торговые интересы из-за циничного пренебрежения со стороны Министерства иностранных дел Великобритании, неспособного содержать посла в новой столице, хотя каждый год дипломатическими учреждениями впустую тратятся многие тысячи фунтов стерлингов в Пере зимой и на Босфоре летом. Утраченное положение восстановить мы не сможем»[164].

Безусловно, благодаря отсутствию конкуренции со стороны Великобритании и ее союзников Германия изначально получила позиции, которые еще удивительно долго позволяли ей сохранять свое влияние. Немцы включились в проект модернизации Турции на важном начальном этапе его становления и наслаждались преимуществами сотрудничества с руководством, которое стремилось к беспрецедентной степени централизации и обеспечения однородной структуры населения по всей стране. Поскольку основополагающие компоненты этой инфраструктуры опирались на немецкие стандарты и технические требования, последующие части должны были соответствовать им, и турецкие политики, получившие образование у немецких преподавателей, часто за этим следили. Таким образом, спустя долгое время после того, как правительства Великобритании и Турции установили более тесные отношения, Соединенные Штаты стали новым ведущим игроком в регионе, а Германия вновь оказалась на втором плане после Второй мировой войны, наследие немецких специалистов и технологий сохранялось в культурном ландшафте республики. Выбор в пользу материальной культуры турецкого модерна находился на стыке двух пространственных масштабов, редко воспринимавшихся вместе, но в Турции обсуждения о большой геополитической напряженности никогда не выходили за рамки обеденных столов, которые Надольный накрывал для турецких чиновников и их немецких коллег.

Посольский квартал Анкары

На торжествах по случаю десятой годовщины Турецкой Республики Советский Союз устроил впечатляющее представление[165]. 26 октября 1933 года делегация во главе с наркомом обороны маршалом Климентом Ворошиловым (ближайшим заместителем Сталина) и многочисленным окружением, в том числе с наркомом образования Андреем Бубновым и командующим кавалерией Семёном Будённым, в сопровождении эскадры Красного флота вошла в стамбульскую гавань. Восторженная толпа громко приветствовала советских гостей, а их визит широко освещался в печати как в Турции, так и за рубежом[166]. Это событие было знаменательным не только потому, что впервые «члены Политбюро <…> выехали за пределы Советского Союза с момента его основания», но и потому, что, как сообщал журнал Time, они путешествовали с супругами, что стало «большим исключением из сталинского запрета на празднования»[167]. По прибытии в Стамбул дамы последовали за «изящной мадам Суриц», женой советского посла, которая «приготовила парижские платья для безвкусно одетых москвичек и привела опытную модистку, готовую подогнать наряды». В Анкаре вечер продолжился «под пристальным взглядом диктатора Кемаля», и женщины «блистали на его грандиозном балу словно “советские Золушки”»[168]. Кроме того, Советский Союз преподнес Турции в подарок несколько военных самолетов, которые 29 октября предстали перед народом и поднялись в небо в рамках показательных выступлений по высшему пилотажу в Анкаре в День Республики[169]. Все представление записали на пленку и позже включили в документальный фильм «Анкара – сердце Турции», снятый по заказу турецкого правительства Сергеем Юткевичем и Лео Арнштамом, двумя самыми многообещающими молодыми режиссерами страны, которые сопровождали советскую делегацию.

Газетная вырезка о русских, прибывающих на празднование десятой годовщины республики. Картина наглядно демонстрирует геополитическое значение визита

Советский посол Яков Суриц тщательно продумал вышеописанные важные события, проливающие свет на относительно незаметное пересечение различных уровней, на которых работает международная дипломатия. Хотя сближение Турции и Советского Союза после Первой мировой войны объяснялось насущными геополитическими проблемами каждой из стран, оно стало понятно и известно всему миру посредством тщательно спланированных символических представлений, для которых идеально подходили публичные мероприятия, такие как празднование годовщины со дня основания республики. В недружественной после революции обстановке на международной арене советская власть оказалась политически и идеологически изолирована и твердо решила бороться с тем, что считала «враждебным окружением», с помощью региональных союзов, которые западноевропейские государства игнорировать не могли[170]. Для достижения этой цели СССР направил в Турцию одного из самых искусных дипломатов. Посол Суриц прибыл в Анкару в 1923 году после четырехлетней командировки в Афганистан, во время которой, по слухам, он установил связи с местными племенными лидерами, что сорвало попытки Великобритании включить эту страну в сферу своего влияния[171]. Таким образом, назначив этого дипломата, Советский Союз явно показал, что противостоять британскому господству в регионе планирует путем поддержания тесных отношений с Турцией. Яков Суриц быстро вышел на дипломатическую арену Анкары и начал работу по созданию военно-политического блока, в который, помимо Турции, должны были войти Иран и Афганистан, что укрепило бы влияние СССР в Западной Азии[172]. В свою очередь, Советский Союз придал новой республике значительный вес, когда она уладила разногласия с Великобританией и выступила против Италии из-за слухов о намерении аннексировать юго-западную Анатолию. Поддержка со стороны бывшей Российской империи включала военную помощь, а после Великой депрессии распространилась и на экономическую сферу, где применялась стратегия развития, принятая в Советском Союзе, в которой особое внимание уделялось государственной монополии на тяжелую промышленность и крупные предприятия. В итоге, несмотря на долгую историю вражды между имперскими предшественниками, лидеры новообразованных советского и турецкого государств предпочли забыть о старых обидах и оставшихся подозрениях и сосредоточились на взаимных интересах в области безопасности проливов и общем желании противостоять распространению империалистического капитализма.

Ататюрк во время обеда с другими дипломатами в советском посольстве. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

На фоне напряженной геополитической ситуации значение представления, устроенного турками и Советами по случаю десятой годовщины республики, становится особенно очевидным. Необычайно заметное присутствие СССР и его военные подарки не были проявлением формальной вежливости. Это была солидарность с Турцией. Как демонстративное использование Красного флота для плавания по Черному морю и через Босфор, так и впечатляющая высадка турецких войск в Стамбуле служили жестами, которые недвусмысленно заявили широкой международной публике о намерении двух стран осуществлять контроль над этими стратегическими водными путями, никому не дававшими покоя.

В свою очередь, СССР использовал свое участие в политике Турции не только для подтверждения прочности двусторонних связей, но и для того, чтобы идеи большевиков достигли более широкой международной аудитории и та увидела постреволюционный образ современного общества, порвав с прошлым и его атрибутами. В отличие от других европейских столиц, где у Турции имелись дипломатические представительства, Советскому Союзу она предложила дружественную платформу, с помощью которой он произвел бы на международное сообщество благоприятное впечатление. Если рассматривать эти события в контексте напряженных усилий по завоеванию международного уважения и признания, то даже кажущиеся несерьезными поступки, такие как превращение «безвкусно одетых москвичек» в Золушек, воспринимаются как продуманные шаги, направленные на то, чтобы представить лицо России того времени.

Кроме того, подобные соображения, по-видимому, повлияли на строительство нового советского посольства, первого постоянного представительства в Анкаре. До апреля 1926 года ни одно здание в турецкой столице не соответствовало модернистской эстетике. Несмотря на ограниченность доступных строительных технологий и нехватку квалифицированной рабочей силы, советские власти сделали выбор в пользу индустриального облика. Советское посольство, которое имело «сверхсовременный внешний вид» с «высокими верандами», напоминающими «крылья самолета», разительно отличалось от остальных зданий Анкары[173]. Кроме того, отказавшись от отсылок к конкретным историческим и региональным архитектурным традициям, создатели постройки продемонстрировали универсальность, что соответствовало советскому видению мировой пролетарской революции. Здание резко контрастировало с посольством Германии, которое в точности повторяло особняк президента Пауля фон Гинденбурга и казалось кусочком пейзажа центральной части Пруссии (см. фотографию здания ранее в этой главе). В то время как немцы напомнили европейским соседям, что, несмотря на их положение на международной арене, у них общая география и культурные традиции, СССР объявил о разрыве с буржуазно-аристократическими устоями. Советское посольство, показательный пример недолговечного призрачного утопизма, явно пыталось заявить об установившемся революционном самосознании.

Советское посольство стало первым специально построенным комплексом и первым зданием в модернистском стиле в Анкаре. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Благодаря строительству крупных посольских комплексов Советский Союз и Германия вовлекли новую столицу Турции в новый вид международной конкуренции за узнаваемость и приобретение недвижимости, в результате чего Анкара оказалась на еще одном пересечении между архитектурными достижениями и политикой на региональном уровне. Стамбул оставался изолированным от международных переговоров и не имел возможностей вести предпринимательскую деятельность, поэтому пребывание посольств в бывшей столице Османской империи становилось все более неудобным. Между тем, благодаря предложению турецкого правительства раздавать землю бесплатно, переезд стал привлекательным. Однако строительство посольств в столице превратилось в настоящее соревнование лишь тогда, когда немецкое и советское правительства воспользовались отсутствием других дипломатических миссий в Анкаре и заявили о себе на международной арене. Более того, предложение турецкого руководства предоставлять землю бесплатно привлекло охотников за выгодными сделками в каждой дипломатической миссии, и, в свою очередь, безудержная конкуренция за получение лучших участков еще больше укрепила позиции нового центра страны как постоянного места пребывания власти. В раннереспубликанской Анкаре степень власти определялась тем, насколько близко человек жил к Мустафе Кемалю, а наиболее ценными считались районы, расположенные рядом с его домом в Чанкая. Таким образом, если в 1923 году на виноградниках на холмах Каваклыдере-Чанкая селилась только новая элита Анкары, то к концу 1920-х там стремилось оказаться большинство посольств. Италия, Греция, Югославия и Польша выбрали площадки по обе стороны бульвара Ататюрка. Участки, запрошенные посольствами Ирана, Швеции и Франции, находились в одном районе, на небольших улочках в стороне от главной дороги.

Британское посольство. Хотя это представительство переехало в Анкару одним из последних, оно заняло участок земли, прилегающий к Президентскому дворцу. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Посольский квартал Анкары вдоль бульвара Ататюрка.

Посольства и представительства Анкары к концу 1940-х годов:

1. Представительство Аргентины

2. Посольство Пакистана

3. Представительство Бельгии

4. Посольство Египта

5. Представительство Бразилии

6. Представительство Испании

7. Посольство Австрии

8. Посольство СССР

9. Представительство Ливана

10. Посольство Германии

11. Посольство Италии

12. Посольство Франции

13. Представительство Венгрии

14. Посольство Индии

15. Представительство Израиля

16. Посольство Соединенных Штатов

17. Представительство Югославии

18. Посольство Ирана

19. Посольство Польши

20. Представительство Финляндии

21. Представительство Чехословакии

22. Посольство Китая

23. Представительство Швеции

24. Представительство Швейцарии

25. Посольство Ирака

26. Посольство Великобритании

В последующие годы все представительства стали посольствами. Недавно образованные государства, такие как Индия, Пакистан и Израиль, разместились в одной части города. Посольство СССР переехало на юг, ближе к посольству США, а оно, в свою очередь, – на север, поближе к русской делегации. Карта, основанная на туристическом путеводителе по Анкаре (1950)

На международной арене эмбарго, блокады или санкции против державы действуют только в том случае, если все остальные страны соблюдают эти добровольно установленные ограничения. Крупные – хотя и ненадолго оказавшиеся в затруднительном положении – немецкое и советское государства так и не присоединились к британскому неприятию Анкары, что с самого начала снизило эффективность английской оппозиции. Более того, импульс, который придали крупные проекты по строительству посольств, и последовавшее за этим улучшение возможностей для международного бизнеса побудили правительства других стран изменить курс и разорвать отношения с Великобританией, поскольку все более очевидным становилось, что они просто не могли оставаться в стороне от конкуренции и отстаивать свою позицию, когда другие страны уже вступили в эту борьбу. Эти события вкупе с решением Мосульского конфликта в свою пользу в конечном счете убедили британское правительство тоже принять участие в этой гонке. Хотя Соединенное Королевство поменяло взгляды довольно поздно, оно претендовало на очень большой участок земли, прилегающий к Президентскому дворцу, с панорамным видом на Анкару, что соответствовало положению этого государства как наиболее влиятельного в международной политике игрока[174]. Несмотря на первоначальное сопротивление переезду в Анкару, ради сохранения привилегий Великобритании и ее союзникам по Первой мировой войне пришлось уехать из Стамбула.

В итоге конкуренция за роскошные сооружения в самых престижных районах новой столицы вышла из-под контроля. Послы внимательно следили за тем, сколько коллеги тратили на содержание представительств, и обращались к правительствам стран с просьбой предоставить дополнительное финансирование, в результате чего ставки выросли еще сильнее. По мере обострения борьбы посол Великобритании сэр Джордж Клерк настаивал на важности строительства посольства, которое соответствовало бы амбициям родины на Ближнем Востоке: «Между тем я осмелюсь отметить, что Италия готова потратить более 200000 фунтов стерлингов на строительство посольства в Ангоре, <…> а намерения Франции в отношении здания представительства в столице не соответствуют действительности, как сейчас объявил месье де Шамбрен. Для политики как никогда важно, чтобы наши более скромные строительные сметы получили одобрение в следующем проекте бюджета»[175].

Как только посольства вступили во владение новыми участками, размер и характеристики соответствующих территорий стали такой же важной основой для конкуренции, как и местоположение. Спрос на недвижимость в хорошем районе, из которого открывался вид на главное здание посольства, достиг небывалых высот. Многие представительства жаловались на то, что размера участков, предоставленных правительством, не хватало для их нужд, и под различными предлогами начали просить увеличить площадь[176]. Они часто оформляли обращения как просьбу скорректировать неравные участки. Такие требования, если они принимались во внимание, часто вызывали дальнейшие претензии со стороны других посольств, которые считали себя не хуже, а то и лучше. Другими словами, турецкое правительство изначально назначило два стандартных размера участков в зависимости от уровня представительства, но иностранные представительства потребовали территории, площадь которых соответствовала бы их статусу в международной системе национальных государств.

Особенности политической культуры Анкары и материально-технические условия усилили соперничество между представленными странами. Список представителей элиты Анкары, состоящий из известных политиков, высокопоставленных чиновников и дипломатического корпуса, был меньше, чем в более авторитетных европейских столицах. Но проводилось столько же, если не больше, мероприятий, которые объединяли этих людей[177]. Дипломаты жили практически «друг у друга на виду», и, по словам британского обозревателя, никто из них не мог устроить «большой вечер, не пригласив всех коллег»[178]. Кроме того, из-за нехватки подходящих правительственных зданий государственные дела часто приходилось обсуждать «в клубах и у кого-то дома»[179]. Хотя официальные обеды, балы, thés dansants[180] и коктейльные вечеринки были в основном светскими мероприятиями, они также служили поводом для обсуждения серьезных вопросов[181]. Представителям республиканской элиты участие в этих мероприятиях позволяло поддерживать социальный статус и открывало перспективы продвижения по службе. Для дипломатов посещение таких вечеров также имело смысл с точки зрения внешней политики. Их присутствие часто толковалось как признак хороших отношений между Турцией и правительством, которое они представляли, а их отсутствие, наоборот, обычно вызывало беспокойство.

Встречи, на которые собирались дипломаты и чиновники Турции, в бальных залах и за банкетными столами отражали текущее состояние международных отношений. И представители других стран, и официальные лица республики использовали их, чтобы утвердить позиции правительств в международной системе государств. Таким образом, мероприятия, которые Надольный устраивал в родном посольстве, демонстрируя достижения Германии в области искусства и науки, помогали заявить о ее стремлении вновь занять место игрока в мировой политике. Между тем, когда Мустафа Кемаль выгнал посла Египта за то, что он надел феску на бал в честь Дня Республики, между двумя странами случился серьезный раскол, свидетельствовавший не только об отвращении президента к головным уборам, ассоциирующимся с арабо-исламской культурой, но, что более важно, о решимости Турции разорвать связи с Востоком и присоединиться к Западу. В нестабильной обстановке в период между двумя крупными вооруженными конфликтами, после урегулирования мусульманского кризиса и особенно в преддверии Второй мировой войны, все больше внимания республиканские лидеры уделяли политике поддержания баланса между ключевыми игроками европейского театра боевых действий. Они восстановили отношения с Великобританией, сохранив при этом деловые отношения с Германией и Советским Союзом. С учетом того, что режимы последних, по-видимому, ужесточались, турецкие руководители проявляли осторожность, чтобы новообразовавшееся государство не оказалась ни на чьей стороне. Также такие перестановки выражались с помощью строго кодифицированного дипломатического языка – как в случае с Мустафой Кемалем, который предусмотрительно сел между советскими и британским послами на банкете, публично объявив о равенстве между ними как друзьями Турции[182]. Сообщая подробности таких встреч в Министерство иностранных дел, посол Джордж Клерк написал, что подобные события «вряд ли заслуживали упоминания в официальном сообщении, но Ангора – это другое дело»[183]. В Анкаре собрания дипломатов и официальных лиц, преследующие сразу две цели, всегда отражали более крупные геополитические группировки.

Часть 2. Стирание с лица земли

3. Разрушение ландшафтов ислама

Морозным утром в конце декабря 1919 года, после более чем семимесячного турне по Анатолии и участия в организационных заседаниях, националисты наконец прибыли в Анкару, где их встретили ликующие толпы, собравшиеся недалеко от города на холмах Дикмен, чтобы приветствовать гостей. Тысячи вооруженных солдат-сейменов, некоторые пешие, другие конные, и дервиши, представляющие суфийские братства, все в полном облачении, сопровождали группу до конца их путешествия по столице, и по дороге к ним присоединялось все больше людей[184]. Одни там жили, другие приехали из близлежащих городов в знак поддержки. Народ приветствовал националистов и их растущее окружение, когда они спускались с холма; глашатаи ходили по главным улицам, возвещая о прибытии, и в воздухе эхом разносилось звучное пение стихов из Корана[185]. Националисты, а также приглашенные ими видные деятели Анкары и религиозные лидеры прошли по улицам, украшенным плакатами с аятами из Корана и знаменами местных гильдий. Они остановились у самой почитаемой мечети столицы, усыпальницы Хаджи Байрам Вели, и отметили это событие посещением воодушевляющей религиозной церемонии во внутреннем дворе комплекса[186].

Местные сеймены празднуют прибытие националистов. Любезно предоставлено муниципальным архивом Анкары

Спустя несколько месяцев, когда подготовка к первому Великому национальному собранию завершилась, власти отметили инаугурацию аналогичным образом – квазирелигиозной церемонией, специально приуроченной к пятничной молитве 23 апреля 1920 года. День начался с общественного богослужения в мечети Хаджи Байрам. Затем толпа, состоящая из националистов, местных знаменитостей, религиозных лидеров и недавно прибывших представителей со всей страны, в сопровождении вооруженного конвоя направилась к временному зданию собрания. Изобретательно сочетая религиозное и военное, представитель Синопа Ходжа Абдулла Эфенди под охраной взвода солдат по обе стороны поднял над головой Санджак-Шериф (святое знамя) и коробку с прядями из бороды пророка Мухаммеда, самыми ценными реликвиями ислама, хранящимися в Хаджи Байраме. Когда процессия прошла через ворота, ее приветствовала еще бо́льшая толпа. Муэдзины и хафаза[187] приветствовали их стихами из Корана. Голоса духовенства сливались с восторженным гулом толпы, когда она молилась[188]. Для освящения открытия Великого национального собрания верующие принесли в жертву три овцы, и кровь была намазана на лбы националистских лидеров во время известного ритуала благословения[189]. Во внутреннем убранстве здания так же сочетались националистическая и религиозная символика. Первое помещение у входа служило небольшой молитвенной комнатой, и внутри нее, в дополнение к неизменному девизу «суверенитет безоговорочно принадлежит народу», размещенные в рамках стихи из Корана напоминали представителям мечети об их религиозном долге. Как только представители духовенства прибыли в главный зал, Коран, флаг и коробка с прядями, привезенные из Хаджи Байрама, оказались на трибуне, и заседание началось с молитвы. Последовательность событий не оставила сомнений в том, что в этот знаменательный день присоединение к националистическому движению было сродни посещению мечети для пятничной молитвы.

Правительство предприняло шаг, который почти предвещал синхронность общенациональных коллективных церемоний в последующие годы, а также организовало празднование первого заседания собрания по всей республике. С помощью религиозных сетей руководство страны связалось с отдаленными общинами и таким образом смогло собрать группу верующих, которые присоединились к пятничной молитве, пусть и на расстоянии. В этот знаменательный день в неоккупированных уголках государства имамы нескольких мечетей в джума-намазах выразили солидарность с зарождающимся националистическим правительством в Анкаре[190]. В ходе войны важные события сопровождались ритуалами, пропитанными религиозными отсылками, в которых вера сочеталась с националистическим пылом.

Мустафа Кемаль (Ататюрк), его окружение, известные люди и религиозные лидеры Анкары молятся вместе в день открытия здания Великого национального собрания. Предоставлено Университетом Атылым. Цифровой городской архив Анкары

Эти продуманные и зрелищные выступления с заметными религиозными отсылками сильно помогли националистам привлечь на свою сторону широкие слои населения, а также стали явным благословением пользующихся доверием местных религиозных лидеров на утверждение их предводителями освободительного движения. Будучи группой заговорщиков, своими действиями они фактически нарушили условия перемирия 1918 года, поставив османское правительство в трудное положение по отношению к союзникам. В ответ власти объявили Ататюрка и 22 его ближайших соратника предателями и, что примечательно, получили от шейх-уль-ислама, высшего духовного лица страны, фетву, разрешающую их поимку живыми или мертвыми[191]. Анатолийские религиозные лидеры стремились противопоставить стамбульскому решению другой закон, опровергая предположение о том, что националисты оспаривали власть султана-халифа. Духовенство утверждало, что они, напротив, боролись за восстановление его власти и освобождение исламских земель, которые находились под оккупацией неверных. Более того, религиозные лидеры, как ортодоксальные улемы, так и главы суфийских братств, имели доступ к обширным группам населения, которые требовались для организации массового сопротивления, задуманного националистами.

Использование ислама для легитимации и укрепления политической власти было так же старо, как турецкое присутствие в Анатолии. Уже с XI века суфии играли важную роль в консолидации вновь приобретенных территорий под властью сельджуков и способствовали исламизации населения[192]. Взамен этот народ получал вакуфы (пожертвования) в виде налоговых отчислений и земельных грантов на содержание орденов[193]. В этом процессе также помогли палаты ахи – профессиональные братства, основанные на религиозных принципах и ограниченные ими, подобно средневековым европейским гильдиям[194]. Во времена сельджукского, а затем и османского владычества множество местных суфийских орденов и палат ахи помогали устанавливать и поддерживать общественный порядок в мирное время, а в периоды беспорядков или войны к ним обращались за политической и даже военной поддержкой[195]. Вместо единой, хотя и канонизированной версии ислама члены этих организаций практиковали слияние этой религии с местными верованиями и центральноазиатскими традициями с многочисленными региональными вариациями. Этот распространенный на местном уровне ислам не всегда соответствовал традиционному, поддерживаемому правящей элитой, и временами различия становились причиной ожесточенных столкновений. Тем не менее официальное признание вклада этих общин в то, что Анатолия была завоевана и там воцарился мир, создало ранний прецедент для императорского покровительства суфийским дервишам, ахи и братствам, которые они представляли[196]. Благодаря этому полуофициальному соглашению разнообразные анклавы традиционного ислама продолжали сохранять мощное присутствие среди мирян и контролировали значительные участки земли как в городах, так и в отдаленных сельских областях. Это влияние на коллективную лояльность людей стало главным преимуществом, которое хотели получить лидеры националистов.

Временная арка рядом с ограждением первого здания Великого национального собрания. Сооружение довольно сильно напоминает мечеть. Подобные арки широко использовались в последние десятилетия существования Османской империи, во время Войны за независимость и в первые годы существования Турецкой Республики для проведения торжеств и памятных мероприятий. Похоже, что к концу 1920-х годов, примерно в тот же период, когда религия стала вытесняться из общественной жизни, они были постепенно выведены из употребления и заменены воротами с абстрактной геометрией, выглядящими более современно. Любезно предоставлено муниципальным архивом Анкары

В результате по пути в Анкару, в дополнение к громким конгрессам в Амасье, Эрзуруме и Сивасе, где националисты работали с делегатами со всей страны над созданием примерного плана действий, националисты совершили поездки в отдаленные районы, лично встретились с видными суфийскими лидерами и заручились их поддержкой. Так, например, на ферме близ Кайсери они беседовали с Сали Ниязи Деде Баба, лидером бекташи, и с шейхом Челеби Джемалеттин Эфенди, уважаемым лидером алевитов, который обеспечил участие их общины, в то время составлявшей примерно четверть населения[197]. Их визит в Анкару с Байрамизаде Мехметом Тайибом Эфенди, потомком в 15-м поколении Хаджи Байрама Вели, основателя Байрамии и мистического покровителя фермеров и мелких торговцев, также помог в создании союза[198]. В отличие от Стамбула, в таком провинциальном городе, как Анкара, отношения между традиционным исламом и суфизмом были непрочными, и лидеры обоих течений сотрудничали для оказания поддержки националистам, обеспечивая им столь необходимую помощь. Благодаря суфийским лидерам Анкары и ахи, а также купцам и ремесленникам, муфтий Берекчизаде Рифат Эфенди собрал значительные пожертвования для финансирования войны, особенно на начальных этапах планирования[199]. Религиозные лица даже оказали гостеприимство лидерам националистов, разместив некоторых из них у себя дома. Позже, когда недостроенное здание комитета «Единения и прогресса» было выбрано в качестве места проведения первого Великого национального собрания, Мехмет Тайиб Эфенди пожертвовал древесину для крыши, которую изначально приобрел для ремонта обители Байрамия в Анкаре[200].

При взгляде на состав Великого национального собрания бросалась в глаза поддержка властями местных религиозных лидеров. Поскольку в период первого созыва во временном здании собрания не было единой формы одежды, окружающие легко определяли происхождение его представителей[201]. 24 человека из 115 носили различные виды тюрбанов и аксессуары, которые демонстрировали их принадлежность к различным религиозным организациям[202]. Некоторым даже удалось приехать из оккупированных регионов. Например, Айдынлы Ходжа Эсат Эфенди носил на голове тюрбан и посещал собрания с винтовкой в руках и двойной связкой патронов на шее. Такое заметное присутствие в зале представителей духовенства защитило националистов от обвинений в нелояльности, что могло бы поставить под угрозу легитимность их дела. Вооруженные группировки, претендующие на роль стражей халифа и поддерживаемые правительством Стамбула и его союзниками, организовывали восстания против националистов и угрожали походом на Анкару, и наличие видных религиозных лидеров, выступавших в качестве представителей в Великом национальном собрании, служило необходимым противовесом[203].

Однако после окончания войны националисты внезапно начали высказываться о вере и религиозных лидерах иначе. С одной стороны, за закрытыми дверями Ататюрк и многие из его ближайших соратников, на которых в значительной степени повлияло образование в эпоху пост-Просвещения, долгое время придерживались идеологического неприятия религии как источника политической власти. Это чувство усугубилось, когда султан использовал власть халифа, чтобы не дать националистам освободить страну от оккупации после Первой мировой войны. С другой стороны, они осознавали неустойчивость союза с различными лидерами улемов, суфийскими шейхами и старейшинами ахи. Их поддержка помогла противостоять султану-халифу и его сторонникам, но сам процесс также показал, что ислам способен самостоятельно привлекать и организовывать людей или раскалывать общество на два лагеря. Несмотря на возражения некоторых ближайших сторонников, Ататюрк не сомневался, что новое государство не смогло бы поддерживать стабильные отношения с избирателями, которые могли начать против него вооруженное восстание. Таким образом, когда-то столь нужные люди теперь рассматривались как главная угроза, поэтому их требовалось усмирить или устранить.

Хотя власти осуществляли план поэтапно, избавляясь от стратегических опор по очереди, чтобы население реагировало не так бурно, все понимали, что изменения приведут к отмене религии. В ноябре 1922 года, накануне мирных переговоров в Лозанне, новое правительство упразднило султанат, а Мехмеда VI, последнего османского правителя, отправило в изгнание главным образом для того, чтобы не сработала уловка союзников включить османскую делегацию в переговоры, что подорвало бы позиции националистов выступать как параллельная миссия, представляющая ту же страну. Должность халифа не была упразднена, и эту роль получил Абдулмеджид-эфенди, также происходивший из династии Османов. Но всего через несколько месяцев после провозглашения республики халифат был распущен[204]. Власти поступили так в отместку за пышность и торжественность, с которыми Абдулмеджид-эфенди проводил церемонии, открыто демонстрируя намерения империи, по сути, несовместимые с основами республики. Однако глубинный смысл этого решения заключался в стремлении ограничить институциональные рамки религиозной власти и, как следствие, ее влияние на социальную и культурную жизнь. Соответственно, власти создали новое Управление по делам религий (Diyanet Işleri Başkanlığı) как централизованное учреждение, отвечающее исключительно за регулирование вопросов веры, а его главой назначили муфтия Анкары Рифата Бёрекчи. Этот шаг полностью забюрократизировал религиозные службы, разрешив лишь одному центральному органу власти определять содержание советов и проповедей, произносимых имамами, и отслеживать уровень их навыков и знаний с помощью регулярных экзаменов и проверок. Тем временем вспомогательные области, которые в соответствии с законами шариата исторически находились в ведении канцелярии халифа, в том числе образование, юриспруденция и социальное обеспечение, были перераспределены между различными новыми правительственными учреждениями.

Ислам стал неотъемлемой частью внешнего облика страны и глубоко вошел в повседневную жизнь и распорядок дня людей; поэтому сокращение его присутствия в национальной жизни происходило во многих направлениях. Эти вмешательства влияли на жизнь на разных уровнях и множеством способов, которые здесь описать невозможно, поэтому в данной главе рассматриваются три типа объектов, которые наиболее наглядно демонстрируют преобразования, происходящие одновременно и в разных масштабах. Во-первых, книга сосредоточится на ликвидации вакфов, благотворительных фондов, которые представляли собой обширную институциональную сеть, оказывавшую духовные, коммерческие и социальные услуги. Вакфов знали в городах как владельцев и управляющих различных общественных объектов. Они также контролировали большие участки земли в сельской местности, так как у них в собственности находились фермы, леса и водные пути. Одним словом, такие лица были необходимы для поддержания социальной и экономической жизни Османской империи. Во-вторых, в главе рассматриваются репрессии против анклавов народного ислама, которые, в отличие от традиционного суннитского ислама, не подчинялись государственной бюрократии. И наконец, речь пойдет о том, что в обществе внешний облик считается способом самовыражения, и особое внимание будет уделено навязыванию нарядов в западном стиле как стратегии стирания видимых различий среди населения, которое до сих пор идентифицировало себя через одежду и аксессуары.

Вера, благосостояние и городская жизнь

Неповторимый вид османскому Стамбулу придали имперские куллие – большие многофункциональные комплексы, окруженные внушительных размеров мечетью, с каскадными куполами, большими и маленькими, почти повторяющими рельеф местности под ними, и определенный «ритм», который иногда прерывался стройными минаретами, очерчивающими линию горизонта города. Построенное для служения обществу и, таким образом, узаконивания мудрого правления султана, типичное куллие включало в себя, в зависимости от пожеланий его покровителя, определенную группу образовательных учреждений, таких как библиотеки, медресе[205], начальные школы, обсерватории, а также ряд благотворительных построек, включая бесплатные столовые, бани, места для ночлега путешественников и больницы[206]. Несколько османских городов, бывшие столицы – Бурса и Эдирне, а также провинциальные города, такие как Маниса и Амасья, где проживали наследные принцы Османской империи, готовившиеся стать государственными деятелями, могли похвастаться комплексами куллие, расположенными на самых видных местах, которые часто структурировали центральную часть города, придавая ей узнаваемый облик. Османы усовершенствовали стратегию градостроительства, унаследованную от сельджуков, которые использовали имареты, похожие, хотя и более скромные, многофункциональные комплексы, включающие в себя сочетание религиозных и общественных помещений, чтобы оживить города, попавшие под их власть. По сей день сельджукские имаретские комплексы остаются историческими памятниками в таких городах, как Конья, Кайсери, Сивас и Эрзурум.

В основе предоставления этих благотворительных услуг лежала система вакфов (благотворительных фондов)[207]. Хотя самые известные и крупные вакфы создали султаны, не только правители основывали такие учреждения и наделяли тем скромным материальным богатством, которым владели. В Стамбуле и других провинциях члены императорской семьи и высокопоставленные чиновники также активно участвовали в создании фондов. Султан мог выделять им землю для поддержки определенной деятельности. Так, например, одни из самых ранних вакфов Анатолии пожаловали сельджукские правители на начальных этапах турецкого заселения суфиями и суфийским братством, к которому они принадлежали, чтобы местное, в основном христианское, население продолжило мирно обращаться в ислам. Поскольку подобное проявление благотворительности считалось религиозной добродетелью, щедрые старейшины в городах и даже отдаленных деревнях также основывали вакфы, хотя и меньших масштабов, но часто оказывающие аналогичные услуги на благо окружающих общин. Все зависело от воли – и прихоти – благотворителя и ресурсов, которыми он располагал, поэтому существовали большие различия как в типе благотворительности, так и в широте ее охвата. Имущество вакфа, обычно известное как мавкуф, состояло из хайрата – благотворительных служб и объектов, где они осуществлялись, и акарата – недвижимости и других активов для финансирования этих служб. Хайрат обычно включал в себя предоставление социальных услуг, таких как строительство и содержание мечетей, школ, больниц, библиотек, акведуков, кладбищ, общественных бань, уборных и т. д. В свою очередь, акарат обычно состоял из коммерческих структур, таких как ханы, базары, арасты и бедестены. На окраинах городов, в сельской местности и в деревнях доходы, получаемые от ферм, домашнего скота, садов и лесов, также могли направляться в качестве акарата на поддержку вакфов. Иногда налоговые поступления от целой деревни рассматривались как пожертвование[208]. Система вакфов также могла объединять удаленные географические регионы: службы хайратов и акаратов, которые ее поддерживали, могли находиться в нескольких километрах друг от друга, или акарат, поддерживающий один хайрат, мог быть распределен по обширной территории[209].

В османских городах вакфы, как правило, включали в себя множество основных городских институтов, которые сегодня обеспечивает современная муниципальная администрация. Будучи многофункциональными комплексами, предоставляющими широкий спектр социальных и религиозных услуг, они также способствовали развитию Анатолии и Румелии[210]. Следовательно, они плотно вошли в повседневную жизнь: предлагали работу, давали кров бедным и пищу нуждающимся, ухаживали за больными и обучали молодежь. Поскольку большинство местных купцов и ремесленников арендовали рабочие места в акарате, вакфы занимали центральное место в коммерческой жизни населенного пункта. Каждый фонд существовал благодаря вере и воле отдельных людей и имел конкретный набор целей, которые достигал за счет собственных источников дохода; у него был собственный попечительский совет и особый устав. При османском правлении городской ландшафт, определяемый юрисдикциями вакфов, представлял собой мозаику из различных объектов и институтов. Такие образования распределялись неравномерно, иногда они располагались внахлест, а в других случаях существовали подобно отдельным островкам. Ко времени образования Турецкой Республики в стране насчитывалось около 30 000 вакфов всевозможных размеров с разной степенью автономии, принадлежащих ко многим конфессиям, как традиционным, так и инакомыслящим[211].

Эта сложная мозаика из причудливо сплетенных социальных, коммерческих и религиозных мероприятий сильно мешала республиканскому видению новой Турции, современной жизни и реформам, которые хотели провести националисты. Во-первых, вакфы всегда были священными и неприкосновенными, охранялись исламским правом и оставались в значительной степени недоступными для наблюдательного взгляда современного государства, который стремился все стандартизировать. Такие учреждения отличались автономностью, которая изначально требовалась для защиты от меняющегося направления политики и позволяла спокойно выполнять возложенные на них функции, а также, как правило, избавляла их от пристального внимания. Доходы, полученные от вакфов, нередко использовались в личных целях. В обход строгих османских ограничений на передачу собственности между поколениями иногда создавались целые семейные структуры, и такие злоупотребления подвергались критике еще в XVII веке[212]. Более того, поскольку это имущество в основном не облагалось налогами, провинциальная знать стала часто использовать его в качестве прикрытия, что дорого обходилось имперской казне[213]. В начале XIX века в ходе попыток по модернизации османские бюрократы-реформисты попытались подчинить фонды центральной власти министерства и среди прочего регулировать использование обширных активов[214]. Однако, несмотря на некоторые успехи, им удалось охватить и централизовать столь крупные и разнообразные институты с ограниченным государственным участием в лучшем случае лишь отчасти.

Во-вторых, националисты с глубоким подозрением относились к финансовой и материально-технической поддержке вакфами широкого спектра религиозных и социальных институтов, которые, в свою очередь, объединяли их последователей и таким образом заявляли о преданности общине. Эти образования представляли собой громоздкую совокупность сетей города с собственными внутренними структурами власти, которые находились вне поля зрения государства и при необходимости могли мобилизоваться. Получилось так, что именно к этим каналам обратились националисты, когда пытались заручиться поддержкой в военных действиях по всей Анатолии. Тем не менее новому руководству не давала покоя мысль о том, что эти организации могли выступить против него. В конечном счете традиционные улемы уже имели опыт противодействия модернизационным реформам, которые они рассматривали как угрозу своему авторитету, а отношения местного ислама с центральным руководством почти всегда оставались нестабильными[215]. Новые лидеры Турции не только ревностно оберегали собственную – довольно слабую – власть и с подозрением смотрели на другие проявления лояльности, которые могли бы соперничать с национализмом, насаждаемым исключительно населению, но и стремились держать под контролем то, что считали определяющей ролью ислама в обществе. Поэтому в попытке преодолеть препятствие республиканское правление попыталось ограничить полномочия религиозных лидеров, лишив их таким образом ресурсов и поддержки. Вмешательство шло по двум направлениям: с одной стороны, власти хотели подчинить себе институт вакфов, а с другой – закрыть анклавы иноверцев.

В отличие от османских предшественников, которые просто пытались реформировать систему вакфов, республиканские лидеры ставили главной целью уничтожение правовой базы (шариата), которая лежала в ее основе, что делало структуру очень уязвимой. Первым и стратегически наиболее значимым шагом националистов в этом направлении стало обезглавливание традиционной исламской иерархии путем упразднения халифата в 1924 году и отмены юрисдикции шариата. В 1926-м новый Гражданский кодекс Турции (Medeni Kanun) пересмотрел понятие вакфа, придав ему светский характер, отменив бессрочную неприкосновенность и сведя создание новых образований почти к нулю[216]. В 1928 году недавно принятый закон о пожертвованиях еще больше централизовал административные и финансовые функции такого рода учреждений по всей стране под эгидой недавно созданного Главного управления фондов. Таким образом, их администрация потеряла место в кабинете министров, которое занимала после реформ 1839-го, и связанные с этим рычаги давления. Она превратилась в орган, непосредственно подчиняющийся канцелярии премьер-министра[217]. Закон о пожертвованиях также предписывал передачу всего имущества вакфа и его ликвидных активов в казну, если первоначальная миссия больше не действовала или если в живых не оставалось регентов-наследников. Правительственные бюрократы сами решали, срок действия каких учреждений истек, а какие объекты недвижимости могут быть переданы в казну.

Эти правовые механизмы заложили основу для массовой передачи собственности и доходов вакфов, которые требовались для реализации приоритетных проектов республиканского правительства, испытывающего нехватку денежных средств. Масштабы этих изменений становятся очевидны, если учесть, что вместе хайрат и акарат занимали значительную часть религиозных, благотворительных и коммерческих зданий в городах по всей стране. Например, в Стамбуле накануне провозглашения республики четверть всех общественных пространств (зданий и другой собственности, такой как кладбища) относились к вакфам. Кроме того, в конце XIX века к ним принадлежали до трети всех пахотных земель в Малой Азии и на Балканах, входивших в состав империи[218].

Можно утверждать, что одним из наиболее заметных направлений использования ресурсов фондов стало строительство новой столицы. Специальное законодательство, согласно которому Управление планирования Анкары стало учреждением, подотчетным непосредственно премьер-министру, также наделило орган правом на безвозмездной основе конфисковать любую собственность вакфа (со зданиями или без), которую считало необходимой для своих проектов[219]. В новой столице первыми на уступки пошел вакф Кызыл-бея, которому в период с 1926 по 1935 год постепенно пришлось отказаться от всей собственности в пользу строительства первых правительственных зданий и институциональных структур. В их число входили комплекс Великого национального собрания, субсидируемые арендные квартиры для его членов, управление полуофициального Анатолийского информационного агентства, штаб-квартиры Центрального и Сельскохозяйственного банков, первый театр города, Анкарский палас, первый в городе гостиный дом в европейском стиле с бальным залом и многое другое.

Сама усыпальница Кызыл-бея оказалась снесена при создании дороги перед зданием Великого национального собрания и первым мемориалом Анкары, а всего в нескольких метрах появился Мемориал национальной независимости. Точно так же первую современную больницу Анкары, родильный дом, две первые средние школы города нового образца, центр Ассоциации Турецких Очагов и этнографический музей построили на одном из самых священных участков города – холме Намазгах, на котором располагалось бывшее кладбище, находившееся в ведении вакфов, и площадка для молитв под открытым небом. В соответствии с положениями закона о пожертвованиях 1928 года, Главному управлению фондов также следовало покрывать расходы на строительство за счет доходов, получаемых от вакфов по всей стране[220]. В результате более 8,5 миллионов турецких лир ушло на финансирование строительных проектов в Анкаре, и еще 1 967 886 лир потребовалось для обеспечения деятельности культурных учреждений новой республики[221]. Хотя первоначально бо́льшая часть финансовой поддержки, полученной от Главного управления фондов, классифицировалась как долги, регулярно и предсказуемо принимались законы, направленные на «списание взаимной задолженности, которая существовала между государственными учреждениями и вакфами»[222]. Хотя создание Анкары якобы представляло собой полный уход от Стамбула, наиболее узнаваемые достопримечательности новой столицы, как и ее османской предшественницы, возникли на земле вакфов и на их деньги, что довольно иронично.

В последующие годы правовые механизмы, кульминацией работы которых стало принятие закона о муниципалитетах, расширили границы процесса разрушения культурного ландшафта, сформированного объектами вакфа и их окрестностями, который шел по всей стране медленными, но устойчивыми темпами[223]. Хотя уже со второй половины XIX века под османским руководством начали формироваться современные местные органы власти, которые оказывали социальные услуги наряду с различными вакфами и частными предприятиями в различных формах, новый нормативно-правовой акт стандартизировал права и обязанности муниципалитетов и предоставил им исключительный контроль за предоставлением городского водоснабжения, погребения и пользования кладбищами[224]. Кроме того, закон передал муниципалитетам управление существующей общественной инфраструктурой, такой как принадлежащие вакфу система водоснабжения и кладбища. И наконец, право конфисковывать собственность фондов, которое впервые появилось в Анкаре, распространилось и на другие города. Обладая такими широкими полномочиями, муниципалитеты сыграли важную роль в подрыве институциональной структуры и целостности вакфов как общественных мест. Местные жители часто требовали построить дороги. Хотя чаще всего они просили проложить скромный отрезок пути, в результате часто нарушались жизненно важные пространственные отношения между тесно сгруппированными зданиями[225]. Кладбища вакфов, многие из которых располагались в разных городах, часто в пределах территории комплекса, также оказались под угрозой захвата. Закон предписывал муниципалитетам по соображениям здравоохранения переносить области для захоронения людей за пределы населенных пунктов. Таким образом, кладбища вакфов, считавшиеся старыми и заброшенными – определения, которые сами по себе могли быть интерпретированы по-разному, – следовало перестать использовать, разделить на части и продать местным властям или применить для других целей в соответствии с планами городского развития[226]. Аналогичные полномочия по совершению сделок с недвижимостью также применялись к другой незастроенной собственности вакфов, и препятствий этому было еще меньше[227].

Государство иногда принимало непосредственное участие в перераспределении имущества фондов. На городском уровне оно передавало здания, приносящие доход, или землю правительственным учреждениям или благотворительным организациям, которые руководство одобряло и могло контролировать. Например, в 1926 году в Стамбуле власти приказали фонду, организованному Безмиалем-султан, который управлял больницей Гуреба и большим кладбищем неподалеку, передать участки в пользование турецкому Красному Полумесяцу и недавно созданной Турецкой авиационной ассоциации – благотворительным организациям, тесно связанным с правительством и считающимся независимыми только на бумаге[228]. Кроме того, в 1934 году к тому же вакфу обратились с просьбой профинансировать строительство учебных зданий для медицинского факультета, которые должны были находиться рядом с больницей, но Главному управлению фондов пришлось отказаться, потому что в разгар мирового финансового кризиса у него не хватало средств[229]. На региональном уровне правительство также взяло под контроль фермы вакфов, оливковые сады, леса и водные источники – то есть активы, приносящие доход. Некоторые из них продавались по разумным ценам местному населению или прибывающим иммигрантам-мусульманам, которые селились в различных областях Турции[230]. Оливковые сады и леса отделили от вакфов под видом научного управления и постепенно передали в ведение правительственных учреждений, подотчетных канцелярии премьер-министра[231].

Список рейдерских захватов активов фондов был разнообразным и часто носил многоплановый характер, но все случаи объединяло то, что они разорвали критическую взаимозависимость, существовавшую между хайратами и акаратами, которая исторически обеспечивала этим структурам автономию. При новом режиме отказ от некоторых услуг, которые предоставлял хайрат, сделал акарат «излишним», а избавление от последнего, в свою очередь, подорвало первое, так как оно нуждалось в его средствах. Оба события приводили к истечению срока действия вакфа, что сделало еще бо́льшую часть его активов доступной для присвоения различными сторонами, спровоцировав процесс, в результате которого группа ранее связанных структур распалась на части и потеряла целостность. Например, после упразднения халифата и принятия закона об унификации образования, который отобрал контроль над этой областью у правительства и передал новообразованному Министерству образования, школы, принадлежавшие фондам, закрылись. Те же здания разрешалось использовать снова, если они находились достаточно далеко от общин и мест проведения ритуалов, но, поскольку многие из них под этот критерий не подходили, со временем большое число этих сооружений забросили, и они пришли в негодность. Заброшенные здания вакфов иногда превращали в музеи, особенно это касалось медресе, которые не сохраняли национальное наследие, как публично заявлялось, а использовались для хранения ритуальных атрибутов и предметов вне досягаемости тех народов, чья культура по-прежнему существовала. В разных городах военные переоборудовали другие здания в склады, а чиновники – в архивы[232]. Иногда бывшее имущество вакфов использовали в качестве жилья сквоттеры, а мелкие преступники совершали с ним сомнительные сделки. Якобы для упрощения управления объектами путем их объединения в единый более крупный акарат, который обеспечивал более надежную работу и увеличивал доходы, многие из них были выставлены на продажу. Однако в суровые годы ранней республики у населения не хватало накопленного капитала, мало кто интересовался недвижимостью, которую можно было купить или взять в аренду у Главного управления фондов, и многие из этих строений превратились в развалины. В Бурсе во время согласования бюджета 1941 года Абдулхак Фират, представитель Великого национального собрания, отметил, осуждая плачевное состояние медресе:

«Похоже, что мы отделили здания, которые выглядели одинаково и образовывали единое целое с другими, и передали их бригаде по сносу. Я несколько раз посещал медресе Бурсы, мечети все еще стояли на месте, но сами училища находились в плачевном состоянии. В отличие от храмов, они превратились в горы хлама. <…> Нам нужно найти выход из этого позорного положения и спасти хотя бы архитектурные памятники. Возьмем, к примеру, медресе мечети Йылдырым, где разместились иммигранты. Эти люди сняли с крыши черепицу и вынули окна, и у нас не получится их заменить. Здание завалено грязью и мусором. У меня разрывается сердце, когда я смотрю на него издалека, не говоря уже о том, чтобы подойти к нему близко»[233].

Некоторые члены парламента, такие как Абдулхак Фират, и должностные лица Главного управления фондов пытались замедлить быстрое разрушение комплексов, что в конечном счете обернулось тяжелой борьбой. Они настаивали, что уничтожение элементов куллие и передача отдельных зданий различным учреждениям с другими приоритетами нарушали целостность и очень затрудняли сохранение строений в качестве памятников архитектуры. Поспешная переделка зданий и смена их назначения, по мнению этих деятелей, вредили тонкой искусной архитектуре, которой славились многие из этих зданий. Иногда должностные лица вакфов тормозили процесс, откладывая передачу активов[234], жаловались в кабинет министров на незаконные способы передачи зданий в собственность государства[235] и отказывались передавать доходы[236]. Однако большинство возражений оставались без внимания. Безусловно, многие из этих поглощений были умышленными атаками на систему фондов, некоторые даже тщательно планировались, чтобы ни у кого не осталось времени или возможности остановить конфискацию или снос[237]. Должностные лица вакфов подавали иски, но они лежали в судах в ожидании разрешения, в то время как другие игроки ловко пользовались сохраняющейся неопределенностью. В одном примечательном случае, который в равной степени связан с незаконными посягательствами на имущество лиц, находящихся на противоположных концах социальной пирамиды, Отдел планирования, казначейство и Главное управление вакфов оказались втянутыми в затяжной спор о праве собственности на кладбище, на территории которого представители дешевой рабочей силы Анкары в лице мигрантов построили себе неблагоустроенные лачуги (геджеконду), а новая городская элита проводила тренировки по верховой езде.

Здание медресе Йылдырым в Бурсе, построенное в 1930-х годах, плачевное состояние которого обсуждалось в ходе парламентских дискуссий. Любезно предоставлено отделом образовательных инструментов и публикаций Министерства образования Турции

Наслоение институтов нового государства на существующую собственность церкви или имущество вакфов и принудительное финансирование этих проектов благотворительными фондами требует рассмотрения на нескольких уровнях. Во-первых, ликвидация вакфов послужила стратегией, которая привела к истощению определенной системы социальной поддержки, чтобы на ее месте появилась другая в рамках новой государственной структуры. Также подобное уничтожение приравнивалось к полной перестройке фундаментальных общественных связей. Во-вторых, такой шаг подразумевал изменение структуры городского пространства с точки зрения внешнего облика его объектов и услуг. С помощью беспрецедентных радикальных мер, которые регулировали и ограничивали социально-пространственные элементы жизни, республиканские лидеры пытались изменить понятие города и горожанина.

Искоренение народного ислама

Республиканские лидеры постоянно стремились ограничить влияние других общин, поэтому правительство особенно беспокоила популярность народного ислама. Более четверти населения придерживалось местных разновидностей этой формы религии, и значительное число последователей проживало в регионах, где государство почти не имело власти. Взгляды жителей на востоке, принадлежавших к конкретной этнической группе (курдам) или определенному племени, в совокупности с религиозными различиями, особенно усугубляли раскол, который серьезно подрывал усилия республиканцев по восстановлению мира внутри страны и созданию национальной целостности. Приверженцы народного ислама долгое время держались на расстоянии от организованных иерархических структур суннитского толка, которые исторически пользовались поддержкой османского государства. Представители этой формы религии предпочитали существовать более автономно, при необходимости заключали союзы, а некоторые даже враждовали с центральной властью, которая не доверяла им и иногда жестоко наказывала.

Вспышка насилия, спровоцировавшая радикальные действия правительства против оплотов народной религии, произошла во время восстания шейха Саида на юго-востоке Турции. Мятеж, возглавляемый объединением курдских племен и местных тарикатов (суфийских братств), отличался крайней кровожадностью, охватил несколько провинций и продолжался много недель. Он привел к отставке правительства, и власти окончательно подавили восстание, когда новый премьер-министр ввел очень жесткие меры в гражданскиой и военной сферах жизни общества. В августе 1925 года Трибунал Независимости, специальный военный суд, известный непрозрачными процедурами и полномочиями судить людей в упрощенном порядке и казнить их, был возрожден, чтобы стало возможно преследовать повстанцев. Кроме того, суд постановил закрыть все места собраний и молитв, принадлежавшие суфийским орденам на востоке и юго-востоке Турции. По мнению Трибунала, они стали «источниками зла и заговора», воспользовались полным доверием людей и настроили их против государства[238]. В попытке ускорить процесс и предотвратить дальнейшие вспышки насилия жандармские отряды отправились на помощь губернаторам провинций и местным чиновникам, которым органы правопорядка неоднократно делали замечания за малейшие задержки или отсутствие результатов и даже угрожали судебным преследованием, если те немедленно не выполняли требования. В сентябре 1925 года, используя восстание шейха Саида в качестве предлога, правительство распространило действие постановления Трибунала на всю страну. Немедленно и без каких-либо исключений все приходские и священные места, принадлежавшие тарикатам, закрылись, вся их деятельность оказалась под запретом, а учреждения, относящиеся к этим организациям, были ликвидированы[239]. Затем имущество вакфов каждого братства было передано соответствующим органам государственного управления, за исключением домов лидеров этого учения, которым разрешалось прожить в них остаток своих дней. Использовать мечети для других религиозных мероприятий тариката также запрещалось.

Суфийские практики, которые в результате резко прекратились, были неразрывно связаны с присутствием Турции в Малой Азии и на Балканах. Суфии, чья деятельность наравне с военными операциями играла важную роль в закреплении тюркских династий в регионе, привлекали местное население, потому что допускали мирный переход в другую веру, мудро предлагая смесь анатолийской, христианской, исламской и центральноазиатской космологий, вокруг которой люди могли объединиться. Текие (обители дервишей) и тюрбе (гробницы) стали главными точками объединения этих различных течений. Например, поклонение святым на их могилах было традицией, существовавшей еще до турок, но они с готовностью включили ее в социальные и духовные обычаи, поскольку также перенесли из Центральной Азии и Ирана аналогичные традиции о почитании мест захоронения угодников и мучеников, хотя такие ритуалы строго запрещались в исламе. Суфии, построившие самые ранние тюрбе Анатолии в честь лидеров, пошли на хитрость и расположили гробницы-мавзолеи на участках, которые уже имели для жителей сакральное значение. Такого рода наслоения усиливали преемственность местных территорий, имеющих духовное влияние, и одновременно предоставляли новообращенным возможность смягчить переход в другую веру, включив компоненты одной религии в другую, навязываемую завоевателем[240].

Тюрбе, как правило, служило центром комплекса религиозно-социальных функций и сооружений, которые, как и в традиционном исламе, находились под защитой системы вакфов. Текие, места религиозных обрядов, располагались неподалеку от усыпальниц дервишей-основателей определенного тариката. Последователи суфийских братств считали лидеров духовными потомками Мухаммеда и верили, что принадлежность к этой вере воздавала хвалу самому пророку. Могилы были дополнительно интегрированы в пространство богослужения посредством высоко формализованных сверхъестественных ритуалов, в ходе которых святые в символической форме оживали[241]. Территории текие различались по размеру и наполнению, но, помимо помещений, предназначенных для религиозных обрядов, во многих из них существовали комнаты для чтения литературных текстов, которое также всегда сопровождалось ритуалом, и мастерские декоративно-прикладного искусства, такого как каллиграфия, миниатюра и иллюстрирование рукописей, инкрустация, резьба по дереву и т. д.[242]. Многие текие также включали в себя учебные заведения (завии) и предлагали религиозное обучение на разных уровнях.

Официальное членство в тарикате было большой ответственностью; обряды посвящения отличались строгостью, а соответствующие обязанности требовали почти постоянного внимания и физических усилий. Новообращенные находились под постоянным наблюдением старших, и иерархическая структура братства строго соблюдалась. Хотя из-за таких жестких условий тарикаты стали довольно замкнутой формой объединения, существовали и варианты членства с меньшими требованиями, благодаря которым территория текие становилась более доступной для простых людей. Суфийские ордена также поддерживали тесные связи с палатами ахи[243]. Фактически именно благодаря этим слабо структурированным неформальным мероприятиям более коллективного характера тарикаты получили очень сильное влияние на социальную жизнь окружающих их сообществ.

Праздники, Рамадан и другие религиозные традиции считались особенно важными событиями, которые объединяли дервишей и членов более широкого круга верующих для участия в памятных ритуалах, совершаемых рядом с этими могилами. Эти обряды проводились в торжественной обстановке и с большой помпезностью. Дервиши строго придерживались иерархии, но суфии смешивались с толпой, вместе распевая салаваты (ритуальные молитвы и хвалебные песни) и делясь благовониями, которые обычно раздавались[244]. Эти места остались в коллективной памяти людей потому, что не только оживали в ходе общинных религиозных обрядов, но и занимали особое место в сердце. Важные вехи в жизни человека, такие как обрезание, рождение детей и свадьба, также служили поводом для посещения святых предков и преклонения перед их наследием. Кроме того, многие текие и тюрбе стали объектами паломничества на местном или более широком региональном уровне, люди приезжали туда издалека и любовались реликвиями или просили святого помочь с решением материальных или духовных вопросов. Другие обители и усыпальницы, как говорили, обладали чудотворными свойствами и становились центром притяжения для больных. Шейхи (лидеры) тарикатов, связанных с этими текие, рассматривались как те, кто обладает ключом к распространению священной мудрости, что, в свою очередь, наделяло их значительной властью на местах.

Интерьер усыпальницы (тюрбе) Мевлана Джалаладдина Руми с его саркофагом. В 1927 году мавзолей был превращен в музей и в течение нескольких десятилетий был закрыт для ритуального использования. Любезно предоставлено Министерством культуры и туризма Турции, Археологическим музеем Коньи

Закрытие текие и тюрбе официально ознаменовало конец такой практики общины и нарушило привычный уклад жизни во многих населенных пунктах. Это означало, что мавзолеи, которые народ посещал и где отдавал дань уважения предкам, святилища, где паломники загадывали желания, обители, где люди собирались и общались, завии, где они учились, – одним словом, многочисленные материальные сети социальной жизни – стали недоступны для повседневного использования[245]. Люди по-разному взаимодействовали со святынями, могли как рассказывать о самых личных переживаниях, так и просто задавать общие вопросы, поэтому такие связи так или иначе затрагивали жизнь почти любого человека в каждом уголке страны. Существование таких глубоких и разнообразных общественных связей усилило последствия запрета текие, тюрбе и обрядов народного ислама и показало всем процесс раскола, который разрушал, радикально изменял, а порой и полностью уничтожал исторические сложившиеся социальные области и пространственные практики. По всей стране существовали тысячи тюрбе, текие, завий, святилищ и других религиозных строений, и внешний вид и социальная роль придавали им значимость в жизни общества[246]. Только в Стамбуле в начале 1920-х годов насчитывалось около 250 текие (обителей дервишей)[247]. Во время Первой мировой войны около 60 000 мужчин, то есть каждый четвертый мужчина города, так или иначе имели отношение к этим монастырям и обычно посещали их как минимум раз в неделю[248]. В Анкаре, где проживало гораздо меньше людей, около 20 000, в официальном городском справочнике за 1325/1907 год числилось 11 текие и 17 тюрбе[249]. 13 из них считались региональными точками паломничества, где святые, как предполагалось, обладали чудотворными способностями или исполняли желания. В провинциальных городах эти уголки, вероятно, пользовались еще большей популярностью, поскольку было мало других возможностей для общения, а местная сплоченная мусульманская элита часто тесно взаимодействовала с этими организациями[250].

Правительство обосновало решение закрыть текие и тюрбе, заявив, что религиозные лидеры-самозванцы заманили «ничего не подозревающих невинных граждан» в очаги политического сопротивления под видом религиозных и культурных мероприятий[251]. В публичных выступлениях Ататюрк критиковал деятельность братства за то, что оно сеяло разногласия и препятствовало очевидному пути нации к модернизации. Президент призывал глав тарикатов немедленно закрыть текие и хотел, чтобы «все поняли, что в Турецкой республике нет места шейхам, их приверженцам и сторонникам»[252]. Если орден суфизма ставил конечной целью обретение мирского и духовного счастья для последователей, то с этого момента «истинный тарикат» (путь) следовало перенять у современной цивилизации, «потому что в век науки и рационального мышления было недопустимо оставаться настолько наивным, чтобы общество искало спасение в так называемой мудрости шейха»[253].

Местные комиссии, состоящие из административных работников и представителей Управления благотворительными фондами (вакфами), контролировали закрытие неугодных учреждений[254]. Требовалось посетить все известные объекты, осмотреть интерьеры, составить перечень их содержимого и сделать несколько копий описей для архивов. Кроме того, работники должны были определить стоимость каждого объекта и отобрать те, что имели художественное или историческое значение. «Ценности» следовало отправить на хранение для выставок в музеях, а остальное – выбросить. По завершении сотрудники комиссии должны были закрыть двери ярко-красной печатью, которая категорически запрещала проникновение на территорию и тем более ее использование[255]. По возможности помещения требовалось передать во владение другим государственным учреждениям или продать. Однако гладко процесс не прошел: описи не отличались точностью, а некоторые так и вовсе не появились; в инструкциях не значилось ответственное лицо за продажи или получение прибыли; сортировка и архивирование производились бессистемно; ценные вещи, которые легко было перенести (ковры, изделия из дерева и другие), исчезали; и, хотя статистику приукрашивали, местные чиновники, проявлявшие чрезмерный энтузиазм, прибегали к незаконному захвату и сносу зданий. Несмотря на закулисные нарушения, в конечном счете для обычных людей, которые участвовали в деятельности этих социально-религиозных анклавов и находили у них помощь, текие, завии и тюрбе оставались закрыты.

Бывшие помещения вакфов, такие как медресе, мавзолеи и даже мечети, которые, как считалось, использовались недостаточно, были преобразованы в музеи или их хранилища. На снимке, взятом из книги Ремзи Огуза Арыка о развитии музеев, приведено несколько таких примеров, существующих по всей стране. Здесь показано здание заброшенной мечети, превращенной в музей в Денизли и хранилище под управлением Министерства культуры. Любезно предоставлено Министерством образования Турции, отделом образовательных инструментов и публикаций

Однако ни религиозные мероприятия, ни убеждения нельзя уничтожить, просто закрыв священные места и конфисковав их имущество. Верующие отошли в тень и порой подвергались суровым наказаниям, но продолжали тайно собираться даже в Анкаре, которая находилась под строгим государственным надзором[256]. Люди постоянно незаконно приходили на закрытую территорию, несмотря на жесткий запрет на публичное проведение религиозных обрядов. С наступлением ночи в гробнице Хаджи Байрама Вели группы верующих собирались у закрытого входа и тихо молились вместе[257]. Иронично, что среди тихого бормотания молитв часто раздавались голоса и республиканской элиты. Женщины с накрашенными губами, «одетые в модные меховые шубы и туфли на высоких каблуках», иногда даже в сопровождении мужей в костюмах, присоединялись к «суеверным» местным жителям, загадывая желания и зажигая свечи. Охрана такого объекта паломничества, как Хаджи Байрам, не помогала: словно бросая вызов правительству, с каждым новым подавлением все больше людей находили способы проникнуть внутрь и оставить загадочные надписи, свидетельствующие о том, что действовали в темноте. Уличные указатели, на которых менялось название района, часто исчезали, печати ломались, а замки спиливались. Более того, судебное преследование стало невозможным, так как люди хранили молчание, решив описывать эти события как таинственную месть исламских святых[258]. Положение, позволяющее лидеру тариката продолжать жить в текие, широко использовалось в качестве лазейки. Например, знаменитая обитель Озбеклер Теккеси в Ускюдаре продолжала оставаться в центре внимания общины даже в самый суровый период гонений – там проводились мероприятия и ужины, на которые приходили последователи[259]. Кроме того, по мере необходимости собрания и проведение обрядов переносились на другие территории. В нерабочее время обычные коммерческие помещения – местные магазины, читальные залы или кофейни – также служили местами для собраний, как и частные дома и задние дворы[260].

Тарикаты, с одной стороны, оказались в уязвимом положении, поскольку пострадали от захвата собственности и сокращения доходов – процессов, которые начались во время османских реформ, но ускорились при республиканской власти[261]. Многие помещения обветшали даже до закрытия. С другой стороны, суфийские братства проявили стойкость: они смогли переключиться в режим выживания и продолжать тайно исповедовать веру в более скромной обстановке до тех пор, пока снова не представилась бы возможность занять прежнюю роль в обществе[262].

Публичное самовыражение

6 декабря 1934 года на обложке еженедельника Ankara Haftası появилась карикатура под названием «Отлет аиста»[263]. Подпись гласит: «Они улетели, они улетели: ага, хафыз, бей-эфенди, паша, ханым, ханым-эфенди, мулла, хаджи – улетели прочь». Здесь речь идет о популярной детской игре, в которой ведущий выкрикивает название любого знакомого предмета, животного или человека, пытаясь обмануть остальных, ведь какой-то из предметов летать не умеет. На этой карикатуре птица уносит предметы, которые обычно не летают, что подразумевает их исчезновение из общественной сферы. Хотя на картине изображены наряды, в подписи говорится о людях, которые выходили бы в них на улицу, между автором и читателями существовало негласное понимание того, что под костюмами подразумевались те, кто их носил. Эта карикатура появилась через три дня после принятия закона, запрещающего ношение определенных видов одежды в общественных местах. Священнослужителям, независимо от религии и вероучения, запрещалось носить традиционные костюмы за пределами соответствующих храмов и после установленного часа. Члены общественных организаций, таких как спортивные клубы и отряды скаутов, могли носить только ту форму и те аксессуары, которые описывались и разрешались в официально зарегистрированных уставах. Традиционные костюмы можно было надевать в виде исключения, но для этого требовалось специальное распоряжение, выдаваемое лишь на короткий срок и только в особых случаях. Эти ограничения распространялись даже на иностранных граждан, которым не позволялось носить одежду, демонстрирующую принадлежность к политическим, религиозным или военным организациям родных стран. Дипломатам или иностранным военным чиновникам, находящимся в Турции с визитом, следовало соблюдать международные конвенции[264].

Карикатура, объявляющая о реформах, касающихся одежды, с подписью: «Они улетели, они улетели: ага (землевладелец), хафыз (чтец корана), бей-эфенди, паша (падишах/османский генерал), ханым (госпожа), ханым-эфенди (госпожа), мулла (исламский религиозный деятель), хаджи (паломник) – улетели прочь!» Аист уносит различные предметы одежды и аксессуары, связанные с архетипическими персонажами османского общества (слева направо): ага – сельский землевладелец и знатный человек в широких шароварах, жилете и головном уборе, похожем на тюрбан; паша – генерал османской армии в феске, мундире с эполетами и орденами, сапогах по щиколотку и с кнутом; бей/бей-эфенди – галантный мужчина в сшитом на заказ костюме, прекрасно сидящей обуви и феске с кисточками; мулла – религиозный лидер в длинном плаще, тюрбане и с четками; ханым/ханым-эфенди – женщина с изысканными манерами, с вуалью, в длинном платье и туфлях на высоком каблуке

Это положение стало последним важным нормативно-правовым актом в серии законов и постановлений, регулирующих внешний вид в общественных местах. Этот процесс начался практически одновременно с подавлением восстания шейха Саида и закрытием текие и тюрбе. В конце августа 1925 года, во время поездки в Кастамону и Инеболу, прибрежные города на берегу Черного моря, известные религиозным консерватизмом, Ататюрк намекнул на грядущие перемены. Указывая на мужчину в зале, он выразил презрение к тому, что обычно носили на людях: «Посмотрите, например, на него, сидящего в толпе! На голове у него феска, обмотанная зеленой тканью, а на теле крестьянская рубаха. Но зато кафтан у него такой же, как у меня. <…> Что это за наряд? Неужели цивилизованный гражданин носит такую странную одежду, выставляя себя посмешищем на весь мир?»[265]. Ататюрк считал, что нельзя одновременно заявлять о принадлежности к современному обществу и иметь внешность, противоречащую этим словам[266]. Затем президент заявил, что власти сперва у государственных служащих, а потом и у всей нации собирались привести одежду в соответствие со всемирно признанными стандартами и научными, санитарными и практическими нормами[267]. Вскоре после этого путешествия по городам у Черного моря, 2 сентября 1925 года, руководство издало приказ, обязывающий всех чиновников носить наряды и головные уборы в западном стиле как на рабочем месте, так и за его пределами[268]. 25 ноября 1925-го «закон о шляпах», который запрещал должностным лицам (на местном и государственном уровне) носить любые головные уборы, кроме шляп и кепи в европейском стиле, ввел новый национальный предмет одежды. Республиканское правительство настолько сильно желало скорее заменить фески – что иронично, заимствованные из Марокко в рамках реформ Махмуда II – на рабочих местах, что ввезло большую партию головных уборов из Италии и продало государственным служащим по 50 турецких лир за штуку. В тот период такая цена примерно вдвое превышала месячную зарплату среднестатистического чиновника, поэтому появились специальные программы кредитования и финансовой помощи, направленные на то, чтобы люди покупали и носили этот предмет гардероба[269]. В тот период такого рода государственные субсидии, призванные создать в глазах общественности прототип современного идеального гражданина-республиканца, не были редкостью[270].

Члены братства Бекташи возле своей обители вместе с лидером Сали Ниязи Деде Баба в традиционных нарядах с аксессуарами начала 1920-х годов. Сали Ниязи Деде Баба, который был активным сторонником националистов во время Войны за независимость, уехал из Турции на родину, в Албанию, после закрытия его обители и запрета деятельности его ордена

Хотя власти написали «закон о шляпах» в терминологии имитации Запада и возможной интеграции с ним, он стал неотъемлемой частью амбициозного проекта, который должен был перестроить общество в рамках корпоративистской унификации. Правительственные ограничения на ношение определенных нарядов и аксессуаров напрямую затрагивали тело человека и отношение к нему, что свидетельствовало о все большем и невиданном ранее вмешательстве государства в частную жизнь граждан. Более того, такие меры указывали на беспрецедентное стремление диктовать нормы и формы самовыражения в обществе, особенно в том, что касалось религиозной принадлежности и верности общине. На стыке личного и государственного произошел значительный сдвиг, который также продемонстрировал готовность республиканских лидеров использовать принудительные меры для регулирования этого взаимодействия и применять суровые наказания к тем, кто нарушал правила. Как отмечали некоторые противники закона во время дебатов в Великом национальном собрании, эти ограничения противоречили основным свободам вероисповедания, мысли и совести, гарантированным конституцией, но возражения отклонили[271]. Между тем сторонники изменения, например министр юстиции Махмут Эсат Бозкурт, утверждали, что свободы личности никогда не хватило бы для удовлетворения прихотей радикального ислама, и недвусмысленно заявляли, что эти ограничения направлены на вытеснение религии из общественной сферы[272].

Последняя фраза обретает больший смысл в свете того факта, что в жизни Турции одежда не определялась лишь модой и личным вкусом. Скорее, наряды сразу показывали принадлежность человека к определенной общине. Особенно это касалось членов различных тарикатов. Для них религиозная одежда была символом отличия, ее не просто носили – это право нужно было заслужить. Основные костюмы этих братств имели много сходств, но разница скрывалась в деталях и аксессуарах. Неудивительно, что головные уборы стали особенно заметными элементами, которые помогали отличать одно братство от другого и положение внутри каждого из них[273]. В тарикатах существовали строгие правила, касающиеся ритуалов посвящения, необходимых для достижения определенного статуса, и права носить соответствующие аксессуары. Верующий получал их на торжественных церемониях после завершения ряда обрядов под наблюдением старейшины из того же ордена. Рукописи, рассказывающие об особенностях костюмов и аксессуаров, а также их значении, использовались как руководство для самопрезентации. Кроме того, появились трактаты о поведении и уходе за телом, усах и бороде – особое значение придавалось всему[274]. Кроме того, члены братства ахи, которые, как правило, набирались подростками из семей торговцев и ремесленников, носили характерные костюмы, которые демонстрировали их положение в строгой иерархической структуре организации. Как и в случае с тарикатами, если человек принадлежал к объединению, то должен был проявлять решимость и приверженность делу и получить одобрение старших, а переход на следующую ступень отмечался торжественными обрядами посвящения. Практики и традиции ахи были глубоко пропитаны суфийским мистицизмом, но отличались от тарикатов тем, что члены братства выполняли определенную работу, которая играла важную роль в общественных делах, затрагивавших местные общины[275]. Относительно более сдержанные в выборе одежды, чем суфии, ахи избегали ярких расцветок, а вместо плащей дервишей (хирки) носили широкие темные шаровары с драпировкой, а на талии повязывали специально сшитые толстые пояса, называемые «сед». В прежние времена в городах, где ахи занимались поддержанием общественного порядка, они назывались сейфи и имели специальное разрешение на ношение ножей и мечей в общественных местах. Кроме того, у каждого братства было отличительное знамя под названием «санджак» и небольшой набор инструментов, состоящий из барабанов и рожков, с которым они выступали на праздниках – как в тот день, когда националисты прибыли в Анкару, чтобы создать националистическое правительство в изгнании[276]. Словом, в османском городе одежда и поведение человека в обществе отражали его личность, прежде всего приверженность определенному пути и сообществу его последователей, а также выделяли среди других граждан, которые находились в том же публичном пространстве, и это и было тем посланием, которое государство намеревалось подчинить себе.

Разные ритуальные головные уборы и аксессуары, которые носили члены братства Мевлеви, раскрывали их положение в ордене и принадлежность и статус по отношению к более широкому сообществу. Сверху вниз, слева направо: (1) дал сикке; (2) суфийский кулах, вид сбоку; (3) араккие, вид сбоку; (4) суфийский кулах, вид спереди; (5) джунайд дастар; (6) шекер авиз дастар (обернутый дастар); (7) шекер авиз кафес дастар (дастар, обернутый узором клетки); (8) долама дастар (обернутый дастар); (9) хаббе, аксессуар из полудрагоценного камня, прикрепленный к цепочке из серебра или никеля, которую обычно носят на плече или груди; (10) хизмет для богослужения, аксессуар, символизирующий официальную работу дервиша на двух кухнях ордена Мевлеви, где приготовление и потребление продуктов питания были важной частью ритуалов; (11) ёрфи дастар (завернутый сиккет, напоминающий по форме дыню); (12) сикке дювазде-кюнгюре (шапка Шамса, близкого друга Мавлана Джалаладдина Руми и отца-основателя ордена); (13) кемер, пояс с декоративной пряжкой и полудрагоценными камнями. Эскизы автора на основе изображений из книги Абдюлбяки Гёлпынарлы «Мевлелизм после Мевлана»

Если люди правильно понимали, что обозначали религиозные наряды и аксессуары человека, он обретал положение, которое беспокоило республиканских лидеров. Такая ситуация подрывала их усилия по превращению этого социального института в профессиональную бюрократию с централизованным управлением, обладающую исключительным правом публично надевать одежду, которая говорила об их статусе и разрешала проводить соответствующие обряды только им. Выразив недоумение по поводу сохранения привязанности к определенным предметам гардероба, Ататюрк отметил: «В Турецкой Республике уже существуют Управление по делам религий и должным образом подготовленные государственные служащие, ответственные за оказания необходимых услуг. Однако я замечаю, что некоторые продолжают носить религиозные наряды и притворяться, что влияют на народ, как если бы они были его лидерами, тем самым создавая серьезное препятствие для нашего взаимодействия с гражданами. Я хотел бы спросить: кто дал нарушителям такое право и где они получили такое положение?»[277].

Последующие меры еще больше усилили ограничения в отношении одежды и аксессуаров. Помимо принятия «закона о шляпах», в статьи 130 и 131 Уголовного кодекса Турции руководство внесло важные поправки. Согласно данным комиссии правосудия Великого национального собрания, ответственной за рассмотрение этих изменений, некоторые лица «поддерживали пагубное пристрастие носить на публике тюрбаны и другие предметы одежды, связанные с религией», что вызвало широкое недоумение среди общественности, поскольку «таких граждан[трудно] отличить» от религиозных деятелей, одобренных правительством. Кроме того, в докладе упоминается, что присутствие таких самозванцев «подрывает авторитет уполномоченных сотрудников»[278]. В соответствии с этими новыми распоряжениями лицам, носящим религиозную одежду, также требовалось постоянно иметь при себе разрешения, выданные соответствующими органами. Более того, люди в неразрешенных нарядах, которые наделяли их «мнимой властью», подлежали задержанию и могли быть приговорены к тюремному заключению сроком от трех месяцев до года.

В течение месяца запрет на ношение религиозной одежды и введение определенных головных уборов вызвали недовольство населения. Неважно, причастны ли к этим возмущениям лидеры общин, имевшие корыстные интересы, или местные жители, которые просто не хотели отказываться от традиционных предметов гардероба по практическим соображениям, и имели ли протесты враждебные или мирные настроения, правительство рассматривало их в основном как реакционные действия и безжалостно преследовало участников, а иногда и жестоко подавляло беспорядки[279]. Хотя цензура печати препятствовала какому-либо общественному освещению этих событий, мемуары, дипломатические переписки и судебные документы того времени, которые были обнародованы в последующие годы, показали, что в стране нарастало массовое недовольство мерами правительства по пресечению выражения религиозных убеждений. Например, в Кайсери, Малатье и Кахраманмараше по настоянию местных религиозных лидеров протестующие вышли на улицы, осуждая требование носить шляпы. Слухи о том, что женщин также собирались заставить снять традиционные чадры или что владение Кораном могли признать противозаконным, еще больше усугубили положение[280]. Хотя эти демонстрации считались относительно мирными и последовали за восстанием шейха Саида, на подавление которого ушли месяцы, общественное недовольство вызвало очень жесткую реакцию со стороны правительства. Одни протестующие были задержаны, а другие переданы в Трибунал Независимости, который обладал чрезвычайными полномочиями, включая право выносить смертный приговор без официального разрешения Великого национального собрания, как того требовала конституция.

Кроме того, прошло несколько более крупных и серьезных протестов, особенно в Эрзуруме и Ризе. В первом городе после пятничной молитвы 24 ноября 1925 года жители под руководством шейха обратились к губернатору с просьбой разрешить им продолжать носить шерстяные шапки, которые больше подходили для местных холодных зим[281]. После его отказа тысячи мужчин и женщин вышли на улицы, называя главу провинции безбожником. Жандармы открыли огонь по толпе, убив около двух десятков протестующих. Власти привлекли к суду около сотни демонстрантов и на месяц ввели на территории военное положение. В прибрежном городе Ризе на берегу Черного моря на улицы вышло около тысячи несогласных, которых местные деятели убедили в том, что правительство в Анкаре пало[282]. Беспорядки быстро распространялись, охватив соседние населенные пункты. По истечении десяти дней и после бомбардировки побережья военными кораблями в регионе восстановился порядок. Примечательно, что, как и в случае восстания шейха Саида, так и в Ризе оскорбление религиозных чувств не было ни единственной, ни главной причиной восстания, но метания республиканских лидеров побудили большое число людей к активным действиям. По мере роста числа дел Трибунал Независимости, который с конца ноября по середину декабря 1925 года кочевал по городам, переехал в Анкару, как и обвиняемые и их досье. За исключением нескольких человек, которые получили оправдание, те, кого обвиняли в «руководстве народными беспорядками против правительства и подстрекательстве против ношения новых головных уборов», были либо казнены, либо приговорены к длительным срокам тюремного заключения, либо высланы за границу[283].

Как и в случае с процессиями, положившими начало националистическому движению, эти судебные разбирательства и казни также проводились в качестве публичных зрелищ – вряд ли иронию не заметили свидетели столь быстрого отказа от религии. Эти люди предстали перед судом по тем же причинам, которые в их общинах помогли им завоевать уважение. Очевидно, задержание, предъявление обвинений и публичное обсуждение послужили наглядным уроком всему населению: нужно подчиняться и не выделяться[284]. Личности протестующих получили широкую огласку благодаря фотографиям, размещенным на первых полосах ежедневных газет, а их грехопадение превратилось в зрелище в центре Анкары[285]. Каждый день по дороге в суд их торжественно водили по улицам в наручниках и новоприобретенных шляпах. Казни тоже состоялись на публике: они прошли на рассвете, незадолго до того, как толпы заполнили улицы и увидели безжизненные тела, свисающие с виселиц на главных площадях Анкары, Эрзурума, Ризе и других городов[286].

Выражение несогласия со взглядами правительства с помощью предметов одежды представляло угрозу целостности страны, поскольку вело к религиозному расколу и, следовательно, не допускалось. Иронично, что, считая внешний вид и наряды личным делом каждого, республиканские лидеры превратили их в вопросы государственной важности, чего не случалось никогда ранее. Действия руководства не столько затрагивали облик граждан, сколько указывали на разрушение целой системы смыслов, средства общения, которое позволяло при базовом понимании значений тех или иных предметов гардероба ориентироваться в городском населении. Каким бы изменчивым ни был внешний вид, с его помощью человек воспринимал и понимал себя и окружающих, и создание ментальных карт социально-пространственных структур города зависело как от одежды, так и от фиксированных особенностей застроенной среды. Таким образом, жители понимали, кто подразумевался под персонажами карикатуры «Отлет аиста», с которого началась эта глава, благодаря этой сложной, но легко узнаваемой и широко известной системе смыслов.

Изменение роли религии в жизни общества

Религия была неотъемлемой частью общественной жизни Османской империи, которую республика стремилась побороть и модернизировать. Влияние ислама распространялось на многие сферы, как социальные, так и духовные. Вера объединяла людей и отмечала каждый новый этап их жизни обрядами, структурировала течение времени, регулировала жизненные циклы, определяла, кому хранить преданность, и предоставляла возможности ее подтвердить, благодаря чему она становилась осязаемой, полезной и повсеместной в коллективном сознании. Религия связывала граждан с традициями прошлого и давала им чувство идентичности, а также способы ее выражения. Турецкие лидеры переживали, что национализм мог не укорениться и что новое государство и его институты могли не обрести легитимность, если бы этот социальный институт продолжил действовать по тем же каналам и во многом влиять на верность общинам и представление пространства. Другими словами, чрезвычайно высокое положение религии в обществе стало целью республиканского руководства, которую требовалось одновременно достичь и уничтожить.

Противоречивые отношения нового правительства с исламом усложнили положение еще больше. С одной стороны, обучение отцов-основателей в новых имперских школах европейского образца и военных академиях познакомило их со светским мышлением и представлениями эпохи пост-Просвещения о политике и обществе. Высшие должностные лица не обращались к религии по онтологическим вопросам, а выбирали разумные, научные или иные объяснения. С другой стороны, хотя сами турецкие лидеры не принимали ислам, они понимали, что жили в мире, где вера имела значение. Ее важность объяснялась не только ценностями, на которых отцы-основатели были воспитаны и которые по-прежнему разделяли многие их современники, но и тем, что религия играла ключевую роль в ведении международной политики и формировании национальных политических единиц. Новое руководство страны выросло в торговых городах империи, которые лучше всего встроились в рамки растущего мирового рынка. Турецкие лидеры наслаждались современными пространствами, возможностью общения и моделями потребления, доступными в областях, посещаемых в основном местными немусульманскими предпринимательскими кругами и их европейскими коллегами. Однако власти остро осознавали, что отделены от этого нового мира и его перспектив. Правительство было возмущено тем, что ислам стал причиной их ориентации на восток и последующего отстранения на международной арене. Тем не менее отказаться от этой религии и тех связей, которые она предлагала, казалось невозможным. В XIX веке зародился национализм, сильно изменивший демографический состав региона, и сплотил новые сообщества на основе противоречивого сочетания языковых национальностей и религий. В результате десятилетних миграций, массовых убийств и обмена населением, кульминацией которых стал Лозаннский мирный договор, территория, на которой располагается современная Турция, впервые в истории состояла преимущественно из мусульман, чья значительная часть не имела на этой земле исторических или потомственных связей. На основе такого общества требовалось построить нацию, и религия, несмотря на все ее недостатки, казалась той самой нитью, которая могла связать все воедино.

Турецкие лидеры должны были выработать стратегию. Они избирательно использовали социальную и культурную инфраструктуру традиционного ислама и пытались подчинить ее работе на благо их государства, одновременно устраняя многочисленные локальные очаги потенциального сопротивления, создаваемого народной религией. Эти процессы происходили одновременно и тесно переплетались между собой. Традиционный ислам и его лидеры, улемы, долгое время ассоциировались с бюрократическим устройством страны, их иерархическая структура напоминала централизованное управление, и, в отличие от лидеров народного ислама, они всегда действовали под покровительством государства и в соответствии с его политикой[287]. С некоторыми поправками можно было бы определить положение и регулировать представителей этих течений в рамках Управления по делам религий. Более того, с точки зрения состава и практических механизмов умма, мусульманская община верующих, была таким же «воображаемым» сообществом, как и современная нация. Лидеры Турции быстро ухватились за эти сходства и использовали их для создания моноэтнического государства. Поскольку традиционный ислам способствовал единству всех верующих в рамках наднационального устройства, он вступал в противоречие с принципами национального государства, но в тот период турецкие лидеры не видели в этом серьезную политическую опасность. Вместе с тем сообщества, сформировавшиеся вокруг множества суфийских братств, по сути, не соглашались с политикой централизации и национальной интеграции, проводимой государством. Независимо от того, придерживались ли люди верований и обрядов, близких к суннитскому или шиитскому исламу, правительством тарикаты воспринимались как угроза. Следовательно, при более внимательном изучении законов, с учетом характера практики и форм собственности этих братств, выяснилось, что обители (текие) и мечети, принадлежащие к народному исламу, подлежали закрытию с большей вероятностью. Их земли и имущество присваивались чаще. Городская недвижимость и сельскохозяйственные угодья скоро передавались новым владельцам для более «подходящего» использования или приходили в упадок, как бы предвещая исчезновение тариката. Но, пока последователи суннитских тарикатов могли найти себе место – каким бы неудобным оно ни было – в рамках ныне управляемого государством традиционного суннитского ислама, алевиты находились в серой правовой зоне, где их вероисповедание, по сути, преследовалось по закону.

В результате власти пошли на уступки и прибегли к секуляризму, который стремился ослабить влияние ислама на политические, социальные и культурные области и ограничить сферу его контроля вопросами веры и богослужения, чтобы создать современную и национализированную версию этого института. Важно отметить, что турецкое правительство попыталось переосмыслить роль религии – в современном государстве она больше не определялась при рождении. Это был личный выбор, осознанно сделанный отдельными гражданами и не пересекающийся с общественной жизнью. Такие меры носили двоякий характер. В дополнение к юридическим маневрам, которые изменили распределение исполнительной власти, республиканское правительство активно присваивало и разрушало материальные основы для ее производства и выражения и пыталось упорядочить повседневные религиозные обряды. Сочетание этих двух стратегий привело к стиранию культурного ландшафта, сформированного религией и окружающими институтами. Первый процесс происходил в довольно абстрактной плоскости, но второй – донес главную мысль и показал все наглядно, внедрившись в структуру будничной жизни путем устранения или радикального изменения некоторых социальных и пространственных практик. По отдельности эти меры были незначительными, но охватывали большую территорию, происходили повсеместно и влияли на жизненные циклы близких – словом, они касались каждого.

В этой главе внимание уделялось присвоению вакфов, закрытию текие и завий и запрету на ношение религиозных нарядов и аксессуаров в общественных местах, которые стали частью более широкого процесса отмены ислама и уничтожения территорий и обрядов, способствовавших его возрождению. Однако в период между 1923 годом и переходом Турции к многопартийному правлению в 1946-м, которое ослабило ограничения на свободу вероисповедания, возникло несколько других политических мер и законов, направленных на ослабление влияния религии на общество. К ним относится, например, требование о том, чтобы пять ежедневных азанов (призывов к молитве) исполнялись на турецком, а не на арабском языке, языке оригинала, что оказало сильное влияние на звуковую составляющую деревень и городов, на переход с арабского алфавита на латинский (считалось, что последний подходил турецкому больше) и способствовало повышению уровня грамотности. Однако новые меры изменили облик городов и существенно ограничили доступ к истории даже недавних событий османской истории. Для широких слоев населения официальные заявления и политика оставались довольно непонятными, если не сбивающими с толку. Ни разу лидеры националистов четко не объяснили изменения и противоречия в подходе к народной религии. Руководство интересовала выгода, и ни при каких обстоятельствах оно не поднимало такие опасные темы для обсуждения. Поскольку более широкий культурный и политический курс государства оставался неясным для общества, то же самое касалось и взаимосвязи между закрытием местных святынь и более масштабными национальными интересами, поэтому еще многие последующие десятилетия людей не покидало чувство обиды и разочарования.

4. О забытых людях и местах

Между последней переписью населения в Османской империи и первой в новой республике численность людей на территории современной Турции значительно изменилась: если в 1914 году не относился к мусульманам каждый пятый житель, то в 1927-м – только каждый сороковой[288]. Это значительное сокращение, произошедшее чуть более чем за десятилетие, стало кульминацией более чем полувекового процесса перемещения народов в регионе, окружающем основные территории Османской империи. Зарождающийся национализм, конфликт политических и экономических интересов различных европейских держав, российский экспансионизм и попытки османской монархии укрепить распадающуюся империю часто вызывали вооруженные конфликты, которые сопровождались многочисленными убийствами, депортациями и обменом населением. В 1915 году под предлогом Первой мировой войны и деятельности армянских националистов младотурецкое правительство отдало приказ о массовой депортации всех армян. Власти отправили их, за исключением тех, кто проживал в Стамбуле, в трудное путешествие на территорию современных Сирии, Ливана и Ирака. В ходе этого процесса бессчетные тысячи людей погибли от рук младотурецких чиновников и мародерствующих бандитов, а также от переохлаждения, болезней и голода. Тем самым было уничтожено армянское население Анатолии. Насилие коснулось и других немусульманских общин, таких как сирийские христиане на юго-востоке, которые понесли серьезные потери. Позже, во время краткого периода политических беспорядков, последовавших за Войной за независимость, местные православные греки, особенно в западной Анатолии, подвергались жестоким нападениям, и большинство верующих искало убежища в соседних странах, включая Грецию, Ирак, Сирию и Ливан[289]. Затем в рамках Лозаннского мирного договора оставшихся в Турции православных христиан – за исключением тех, кто проживал в Стамбуле, – обменяли на мусульманское население Греции, за исключением тех, кто находился в Западной Фракии. Ранее, после Балканских войн, для достижения этнического однообразия Болгария, Греция и Османская империя передавали друг другу определенные народы[290]. Но, в отличие от предыдущих случаев, это переселение носило принудительный характер. Хотя лидеры государств одобряли такой метод ради столь необходимой, по их мнению, стабильности, которая наступила бы после подобных мер, его участники болезненно переживали случившееся[291]. Этот план, осуществленный в спешке, без должной материально-технической подготовки и учета непростых различий между религией и этнической принадлежностью, привел к тому, что почти два миллиона православных христиан, многие из которых не говорили по-гречески, уехали из страны, а им на замену пришло около полумиллиона мусульман, которые представляли собой смесь турок, греков, албанцев и носителей македонского языка. В результате столь массовых смертей и вынужденного переселения демография и распределение народов в ранней республиканской Турции имели мало общего с составом населения, существовавшим ранее. В стране впервые подавляющее большинство стали занимать мусульмане (98 %), но представители других религий, как правило, сосредотачивались в городах, поэтому доля городского населения снизилась с 25 до 18 %, что имело долгосрочные экономические последствия.

Лозаннский мирный договор не только определил условия турецко-греческого обмена населением, но расширил определенные меры защиты для обеспечения гражданских прав немусульманских общин, которые тогда находились в бывшей империи, хотя их число существенно сократилось. В конвенции признавались права общин в соответствии с их культурой и вероисповеданием, что обязывало правительство республики оказывать финансовую и институциональную поддержку религиозным и образовательным учреждениям и принимать меры, дававшие им через соответствующие фонды возможность продолжать предоставлять социальные услуги. Кроме того, документ расширил личную защиту немусульман, поскольку они совершали обряды и говорили на родных языках в общественных местах. Также переговоры выявили опасения и сомнения различных вовлеченных сторон. Турецкие представители на конференции неохотно согласились выполнять эти основные правила и не принимать закон, который не подчинялся бы положениям договора – условие, которое поддержал и Совет Лиги Наций[292]. Решительный отказ нового правительства признавать мусульман, не говорящих на турецком языке (таких как курды, черкесы и боснийцы), меньшинствами показал, как глубоко проникли османские социальные категории в их сознание. По иронии судьбы нежелание интегрировать немусульман в политику национального государства, которое строило руководство, довольно удачно сочеталось с европейскими планами использовать отдельный набор прав и защит для меньшинств в качестве рычага давления на будущих переговорах с Турцией. Сближение этих совершенно разных целей привело к урегулированию, где были воспроизведены некоторые из строгих социальных рамок османской социальной структуры, что противоречило заявленному стремлению турецких лидеров к унификации государственного устройства и лишало их возможности осуществлять меры для его достижения, которые долгое время использовались могущественными европейскими коллегами для стабилизации положения внутри страны. Лозаннский мирный договор способствовал дальнейшему образованию монорелигиозного государства и выделил немусульман в отдельную категорию граждан с равными гражданскими и политическими правами, но с особой защитой. Конвенция с самого начала еще раз подтвердила, что ислам служил основой принадлежности к турецкой нации, и исключила других верующих как категорию, не способную к изменениям. Таким образом, в результате подписания соглашения представители других религий стали уязвимыми к колебаниям в международных отношениях Турции, а также к превратностям национальной политики, так как из-за их статуса «турок по закону» окружающие считали их подозрительными.

Права и меры защиты, закрепленные в Лозаннском договоре, существенно повлияли на перспективы Турции в достижении суверенитета и национальной интеграции. В качестве примера можно привести положение, разрешающее меньшинствам говорить на родном языке не только в личной беседе и на людях, но и в деловых сделках, из-за чего их бухгалтерские книги могли быть непонятными для налоговых инспекторов. Как следствие, турецкое правительство предприняло шаги по отмене прав меньшинств и мер их защиты и нарушило конвенцию. Поскольку республиканские лидеры ограничивали свободу передвижения граждан-немусульман, их участие в общественной жизни и присутствие в ней, угрожали законному праву на владение предприятиями и собственностью и стремились стереть следы их существования – в прошлом и настоящем – из национальной географии, то эти вмешательства носили исключительно пространственный характер. В этой главе рассматривается процесс разрушения немусульманского ландшафта Турции на трех уровнях. В первом пункте, посвященном «миноритизации», основное внимание уделяется размеру индивидуальности, а также рассматривается создание новой субъектности по официальным или полуофициальным каналам в рамках политики, осуществляемой сверху вниз, и оппортунистические нарушения со стороны граждан, которые тактически, в рамках «либерального» правового климата, провели перестройку новой социальной иерархии Турции. Переходя к преобразованию местной географии, вторая часть рассказывает о том, как местные когнитивные карты постепенно перестраивались в результате волны отъездов немусульман, на основе анализа изменений в городской морфологии и состоянии местных достопримечательностей. Последний пункт посвящен процессу «отвоевания Турции» путем стирания топонимов и возвращения собственности и богатств, принадлежавших гражданам других религий.

Миноритизация: изменение восприятия себя в общественной сфере

17 августа 1927 года Осман Ратип убил на улице 22-летнюю еврейку Эльзу Ньего[293]. Пожилой женатый мужчина преследовал жертву в течение нескольких месяцев, несмотря на многочисленные отказы, и, узнав, что она помолвлена, зарезал ее. Преступление произошло на почве страсти – за ним не стояло никаких религиозных мотивов. Но Осман происходил из знатной стамбульской семьи, а родственники Эльзы были скромными евреями. Их обычно сдержанная местная община беспокоилась, что убийца мог отделаться легким наказанием благодаря связям, и собралась на похоронах, где потребовала справедливого судебного разбирательства[294]. Первоначально газеты также сочувствовали Эльзе и ее родным, но поддержка со стороны еврейской общины вызвала неожиданную негативную реакцию в прессе, которая сразу же обвинила этих скорбящих в нарушении порядка[295] и дорожного движения, столкновениях с полицейскими и, самое главное, в том, что похороны превратились в антитурецкий митинг[295]. Власти подозревали собравшихся в том же и на мероприятии взяли под стражу девять видных членов стамбульской общины по различным сфабрикованным обвинениям. Кроме того, прошли обыски в местном отделении еврейской благотворительной организации Бней-Брит, которая помогла семье Ньего оплатить расходы на похороны, но в ходе осмотра не нашлось никаких компрометирующих улик[296]. Это событие вызвало новые антисемитские протесты в Измире, где участники требовали высылки из Турции евреев, которые не проходили военную службу, и закрытия соответствующих школ, газет и религиозных учреждений. Разъяренные толпы прошли к еврейской больнице Измира, а затем к раввинату, ломая вывески, написанные на иврите в обоих учреждениях. Возмущения спровоцировали журналисты, которые приправили репортажи о событиях клеветой и оскорблениями в адрес турецкого еврейства в целом. Толпы призвали турок-мусульман бойкотировать еврейские магазины и разорвать любые деловые отношения с представителями этой нации[297]. По городу прокатилась волна насилия, и в считанные дни происшествие на местном уровне и без политического подтекста переросло в конфликт с международными последствиями[298].

Похоронная процессия Эльзы Ньего движется по улице Банкалар (Банковская) в районе Пера, 27 августа 1927 года. Еврейская община Стамбула вышла на улицы в надежде, что их поддержка приведет к справедливому судебному разбирательству и соответствующему наказанию для убийцы. Но шествие переросло в беспорядки, и вмешалась полиция. Изображение из журнала De l’orient[299]

Хотя события, связанные с похоронами Ньего, имели тревожный антисемитский подтекст, этот случай привел к более широкому обсуждению глубоких изменений в статусе немусульман в Турции. Новообразованному национальному государству, в которое входил строго ограниченный круг лиц, не хватало гибкости османских социальных групп. Несмотря на присущее им структурное неравенство, они на протяжении всей истории позволяли сосуществовать различным этническим, религиозным и языковым общинам как параллельным и равноценным образованиям. Лозаннский мирный договор хотел сохранить их культурные и религиозные свободы и защитить от дискриминации в возникшем национальном государстве, поэтому предусматривал признание немусульманского населения Турции меньшинствами. Однако такая социальная и правовая группа была новой и незнакомой и еще не получила четкого определения. После того, как представители других религий стали считаться гражданами, принадлежащими к меньшинствам, отношения как между государством и населением, так и между людьми изменились. Несмотря на подписание Лозаннского мирного договора, республиканское правительство восприняло эти меры защиты как компромисс в ущерб национальному суверенитету и предприняло различные маневры, чтобы приостановить или подорвать их, а также неоднократно оказывало давление на религиозные общины, помимо исламских, чтобы они отказались от новых прав[300]. Немусульмане по-прежнему рассматривались как местные представители иностранных интересов, а их преданность государству вызывала подозрения. Тот факт, что они получали защиту, гарантирующую их гражданские права, еще больше укрепил подозрения как среди чиновников, так и среди широкой общественности. Переход власти и связанные с ним колебания по-разному повлияли на немусульманские группы населения, вызвав перераспределение сил и среди них.

Заметное проявление различий было неотъемлемой частью процесса миноритизации, который постепенно привел к тому, что сократилось число граждан, участвовавших в общественной, экономической и культурной жизни Турции[301]. Конвенция воплощалась из правовой мысли в жизнь через многочисленные встречи, противостояния и обсуждения, которые проходили на улицах, в школах, на рабочих местах, в мечетях и военных лагерях. Последующие примеры докажут, что навязываемая сверху по официальным или полуофициальным путям миноритизация принимала форму ограничений на передвижение граждан других религий по стране, включая незаконные задержания и интернирование, ограничения на свободу слова и на присутствие и деятельность в общественных местах. В других случаях действия соотечественников мало чем отличались от травли, когда относительно незначительные проступки отдельных лиц в совокупности подрывали чувство групповой принадлежности немусульман.

По сути, миноритизация представляла собой беспорядочный, неравномерный, нелинейный и требующий подробных переговоров процесс дифференциации, в ходе которого различные участники соперничали в стремлении добиться компромиссов друг от друга или вовремя воспользоваться образовавшимися лазейками. Более того, как показывает внезапный переход прессы в деле Ньего от сочувствия жертве к неоправданному осуждению евреев, границы между нацией и другими народами оставались размытыми. В целом, хотя политика правительства в значительной степени влияла на этот процесс, его проявление в разных населенных пунктах сильно менялось в зависимости от отношения отдельных государственных служащих и системы отношений между мусульманским населением и прочими религиозными группами.

Турецкие власти использовали скандал на похоронах Ньего как предлог для введения ограничения на поездки для евреев и специального разрешения, которое уже требовалось от христиан[302]. Такие пропуски, независимо от того, сколько усилий прилагал человек, было трудно получить. Разрешения предполагали сбор множества бумаг, занимали много времени и давались редко[303]. Даже короткие поездки между соседними населенными пунктами приходилось совершать под присмотром полиции или жандармов[304]. Частые проверки на автомобильных и железных дорогах сводили на нет попытки обойти ограничения[305]. Препятствия для свободного передвижения, с которыми приходилось сталкиваться каждый день, пугали представителей других религий и приводили к массовой эмиграции[306]. По иронии судьбы, в отличие от трудностей с получением разрешений на передвижение по территории Турции, паспорта выдавались по первому требованию. Ограничения на поездки сильно повлияли на жизнь меньшинств. Эти трудности надолго разлучали большие семьи и ослабляли социальные связи, которые зависели от частых и регулярных встреч. Люди, не исповедовавшие ислам, не могли передвигаться по стране без специальных документов, поэтому фактически рассматривались как иностранцы, и их эмиграция поощрялась[307]. Ограничения позволяли путешествовать в очень узких границах и служили внеправовыми инструментами задержания, нарушая основные гражданские права. Учитывая, что значительную долю немусульманской рабочей силы Турции составляли торговцы и посредники, чьи средства к существованию напрямую зависели от поездок, эти препятствия не только создавали неудобства, но и мешали участвовать в национальной экономике. Первоначально это положение играло на руку еврейским продавцам, которые быстро заполнили нишу, образовавшуюся из-за того, что численность греков и армян резко сократилась во время Первой мировой войны и после нее; также с начала 1920-х годов они не могли свободно передвигаться по стране[308]. В отличие от турецких коллег-мусульман, еврейские предприниматели легко развивали торговлю, так как обладали богатым опытом ведения дел и в случае экспорта могли говорить с иностранными коллегами на другом языке. Такие дельцы рассеялись по сельской местности Турции, а также по национальным и международным рынкам. Следовательно, в первые годы существования республики их бизнес значительно расширился[309]. Внезапные ограничения, введенные после случая с Ньего, остановили этот рост. Те, кто, как Лия и Эстер Адато из Кыркларели, в тот период путешествовали, оказались в затруднительном положении[310]. Супруги не могли вернуться домой и испытывали нехватку средств из-за того, что их дело в Кыркларели погибало без присутствия владельцев. Им пришлось искать убежища у родственников в Стамбуле. Поспешно введенные ограничения были продиктованы скорее идеологией, чем настоящей заботой о сохранении общественного порядка. Никто не ожидал негативных побочных эффектов для экономики Турции, что довольно скоро показало недальновидность принятых решений. Поставщики в сельской местности начали жаловаться, потому что не могли отправлять товары на рынок, что три месяца спустя заставило правительство отменить специальные разрешения на поездки для евреев[311].

Хотя случай с Ньего и последовавший за ним запрет на передвижения стали широко освещаемым кризисным положением, никто не говорил о бесчисленных нарушениях и несправедливостях, которые повлияли на жизнь представителей других религий. Официальные взгляды отразились на повседневной жизни, создав более широкий фон для новых асимметрий в социальных и экономических отношениях между мусульманскими и немусульманскими гражданами Турции. Политика, явно направленная на дискриминацию, такая как ограничения на поездки, в сочетании с нежеланием местных властей защищать верующих, не исповедовавших ислам, когда они подвергались нападениям, породила враждебную среду, в которой хулиганы получили право идти на поводу самых низменных инстинктов. Религиозные обряды, совершение которых неизбежно подтверждало принадлежность человека к еврейской или христианской общинам, привлекали много нежелательного внимания. Будучи маленьким мальчиком, выросшим в Токате, небольшом городке на севере центральной Турции, Агоп Арсланян с болью вспоминал, как он опасался хулиганов, выкрикивавших угрозы, когда они с матерью проходили по району. Незнакомцы дразнили его каждый раз, когда он посещал местные достопримечательности[312]. Подобные истории происходили и в других частях страны. Британский консул в Мерсине рассказал, что православных христиан на юге и юго-востоке Турции гоняли «с места на место»[313]. Посещение церкви было сродни преодолению полосы препятствий, и священники жаловались, что не могли звонить в колокола, созывая верующих на службу или отмечая важные события. Местные власти позволяли себе вольности, иногда прерывая богослужения и спрашивая, есть ли уважительная причина для беспокойства или нет. Когда они покидали территорию церкви, духовенство подвергалось словесным и физическим преследованиям, которые иногда ставили под угрозу их жизнь[314]. Армянский католический священник из Диярбакыра был убит, и ходили слухи, что православного священника из Мардина постигла та же участь[315]. В свою очередь многие христиане стремились не привлекать внимания и проводили церковные службы, крещения и венчания в частных домах[316]. Однако похороны сопровождались множеством трудностей, потому что до кладбища умершего требовалось проводить в процессии по общественным дорогам. Если прощание с Эльзой Ньего служило примером того, что могло произойти в центре Стамбула на глазах у полицейских и иностранных гостей, то в отдаленной сельской местности, где присутствие властей было относительно незначительным, неуправляемые жители нередко следовали за скорбящими, гремя жестянками, плюясь и выкрикивая оскорбления, а часто и бросая камни[317].

Затем немусульман заставил молчать закон 1926 года, согласно которому «оскорбление или ослабление Великого национального собрания, правительства, армии, флота или турецкого народа» или «законов Турецкой Республики» карались тюремным заключением[318]. Формулировка нормативно-правового акта была расплывчатой и допускала различные толкования, и несоразмерно большое число людей, которых судили по нему, не исповедовали ислам. Предлог «оскорбления турецкости» использовался для разгона собраний, оправдания задержаний, отказа в отправлении правосудия, даже оправдания насилия и в конечном счете для запугивания других верующих, чтобы они оставались вне общественной сферы. Как показали аресты видных стамбульских евреев на похоронах Ньего и последующие длительные судебные процессы над ними, почти все, что кто-либо сказал или сделал, могло по усмотрению прокурора рассматриваться как нарушение закона. Более того, те, кто нападал на немусульман или притеснял их, также начали использовать это положение в качестве прикрытия, утверждая, что жертвы оскорбляли турецкий народ, высказывались против него или занимались антиправительственной пропагандой, что приводило к насилию. К 1933 году необоснованные обвинения, опирающиеся на этот правовой акт, зашли настолько далеко, что, по словам обозревателя газеты Akşam[319] Валы Нуреттина, закон стал поводом для жалоб «любого жестокого бандита, который хотел, чтобы его личные враги, соперники, должники, кредиторы, учителя или студенты – словом, любой, кого он боялся или ненавидел, или с кем не свел счеты, сидел в тюрьме»[320].

Находиться в общественных местах немусульманам стало еще опаснее из-за кампании «Гражданин, говори по-турецки!», которую в январе 1928 года начали студенты юридического факультета Стамбульского университета[321]. Ранее подобные бессистемные усилия по пресечению использования других языков, кроме турецкого, на людях часто предпринимались чрезмерно усердными чиновниками, но кампания «Гражданин, говори по-турецки!» стала наиболее известной и согласованной из всех действий в этом направлении[322]. Хотя руководство никогда официально не одобряло происходящее, ее сторонники рассчитывали на негласную поддержку со стороны правительственных учреждений и личное участие видных членов республиканской администрации. Чтобы дело приобрело огласку, активисты разместили баннеры и плакаты, призывающие использовать турецкий язык в социальных и экономических сферах в качестве национальной обязанности, в публичных местах, таких как общественный транспорт, театры, кино, улицы и площади[323]. Кампания набрала обороты в Анкаре, а также в торговых городах на западе, таких как Стамбул, Измир, Бурса и Эдирне, где значительная доля граждан не исповедовала ислам и в основном говорила на других языках. Во многих населенных пунктах учащиеся высших учебных заведений при поддержке Национального союза турецких студентов добровольно проводили кампании. В Измире молодые люди из педагогического колледжа решили проверить, нет ли в местных магазинах вывесок и рекламы на иностранных языках[324]. Кроме того, журналисты часто одобрительно высказывались о кампании, что, учитывая строгий контроль над СМИ, не могло произойти без официального разрешения. В передовых статьях говорилось, что немусульмане считались «турками по паспорту», если они не изучали турецкий язык, и предлагались различные способы оказания на них давления[325]. Граждане, не исповедовавшие ислам, которые на людях разговаривали между собой на других языках или попадались кому-то на глаза с иностранными изданиями, подвергались публичному преследованию, и окружающие напоминали провинившимся о необходимости уважать язык своей страны[326]. Общественность продолжала посягать на частную жизнь, поэтому некоторые активисты даже требовали, чтобы телефонные операторы отключали линию, если слышали, что кто-то говорил по-сефардски или по-гречески[327].

В попытке разрядить возрастающую напряженность лидеры еврейской общины попытались пойти на примирение. Они встретились с премьер-министром в Анкаре и выступили с пресс-релизом, в котором заверили его в верности турецкому государству и обратились к властям и общественности с просьбой дать евреям немного времени, чтобы их народ приспособился к переменам в республике. Некоторые пробовали убедить братьев по вере выучить турецкий и как можно быстрее ассимилироваться в национальном обществе во избежание дальнейших неприятностей. В частности, Моиз Коэн, который сменил имя на Текин Альп и искренне присоединился к националистическому движению, опубликовал текст под названием «Политика отуречивания», в котором указал «Десять заповедей» для турецких евреев, советуя им взять имя по местной традиции, говорить и молиться на турецком языке и отправлять детей в турецкие школы[328].

Чрезмерная учтивость лидеров общин, не исповедующих ислам, вызывала опасения, поскольку страх перед угрозами и возможным насилием проник во все уголки общественной и частной жизни, поэтому многие предпочли замкнуться и не привлекать к себе внимания во избежание преследования[329]. Родители предупреждали сыновей и дочерей, чтобы они говорили по-турецки на улице, а дети останавливали бабушек и дедушек, которые по неосторожности переходили на родной язык на людях[330]. Беки Бехар, еврейка, выросшая в 1930-х годах в Анкаре, вспоминала, что многие немусульмане сменили имена, чтобы окружающие быстрее приняли их за своих:

«Мать начала учить сестру, которой в то время исполнилось три или четыре года, говорить по-турецки и сменила ее имя с Эстер на Эмель. А я <…> стала Бедией. Мы не могли не выучить язык страны, в которой жили и которую называли домом, хотя, возможно, следовало бы проявить снисходительность к пожилым людям, дать им больше времени на адаптацию. <…> Но на эти годы пришлась кампания “Гражданин, говори по-турецки!” Уничижительные стереотипы, появлявшиеся в карикатурах и газетных статьях, растущее влияние немецкого фашизма – они не просто беспокоили нас, а внушали ужас»[331].

Начало Второй мировой войны и приход к власти сторонников радикальных взглядов в правительстве республики ознаменовали кардинальные изменения в отношении руководства к немусульманам. Если раньше их всеми правдами и неправдами принуждали к тому, чтобы они не выделялись и ассимилировались, то новая политика заставила эту категорию граждан выставлять свои отличия на всеобщее обозрение, чтобы все видели навязываемую огромную и непреодолимую пропасть между турецкой нацией и другими народами. Кязым Карабекир, председатель Объединенного комитета начальников штабов, настаивал, что меньшинства, которых он считал «ходячими проблемами», проживающие в стратегически важных областях по обе стороны пролива, могли поставить под угрозу военные операции, поэтому их требовалось переселить вглубь страны, в Анатолию[332]. Вслед за тем, в апреле 1941 года, когда масштабы войны в Европе расширились, правительство забрало в армию всех мужчин, не исповедующих ислам, в возрасте от 20 до 40 лет[333]. Широко известное как «Призыв 20 классов» (Yirmi Kur’a Askerlik), это решение описывалось как «превентивная мера», направленная на пресечение в зародыше любой деятельности «пятой колонны», в которой подозревались немусульмане[334].

Массовый набор на военную службу в 1941 году был лишением свободы без суда и следствия, которое косвенно криминализировало религиозные различия. Руководство Республиканской народной партии (РНП) прославилось введением долгой воинской повинности для тех, кто выступал против режима, поэтому уже существовал установленный прецедент, когда общественность воспринимала такой указ как обвинительный приговор. Такое положение дел вполне соответствовало широко распространенным стереотипам о немусульманах как о чересчур привилегированных, неверных и непорядочных гражданах, которые руководствовались исключительно личной выгодой, а не интересами или нуждами нации и заслуживали такое наказание. Представители меньшинств, как правило, считались богатыми. И в самом деле, многие из призывников – особенно те, кого забрали из крупных торговых городов, – относились к образованным специалистам и предпринимателям, которые хорошо зарабатывали. Тот факт, что тысячи людей жили впроголодь и их скромные условия проживания были далеки от господствующих взглядов, никак не смягчил стереотип и не измененил бытующее мнение.

С самого начала сборы призывников представляли собой мрачное зрелище, которое показывало обществу, что они принадлежали к отдельной и более низкой категории граждан. Независимо от того, завершили ли они уже обязательную службу и с какими трудностями столкнутся солдаты и их родные после внезапного требования, мужчины, не исповедовавшие ислам, обязывались явиться в ближайшее военное подразделение в течение двух суток, а за уклонение полагалось строгое наказание[335]. В небольших городах о призыве объявляли глашатаи или громкоговоритель, расположенный так, чтобы все могли его услышать[336]. Как вспоминал Агоп Арсланян, чьего отца, двух дядей и старшего брата забрали через два дня после объявления, зимним морозным утром, большая и явно взволнованная толпа собралась перед зданием городской администрации Токата, чтобы проводить близких[337]. В крупных населенных пунктах, таких как Стамбул или Измир, полицейские или военные подходили к мужчинам, «подозреваемым в том, что они немусульмане», на улице или на работе, наведывались домой и задерживали их, если проверка документов выявляла, что они не исповедуют ислам. В Стамбуле несколько человек сидели за ограждением из проволочной сетки на Султанахмет, самой большой площади города[338]. Хотя власти приняли такое временное решение, потому что, как и призывники, оказались не готовы к вышедшему приказу, оно привело к появлению тюрьмы под открытым небом. Оганнес Гараварян, которому в то время было около пяти лет, вспомнил, что очень испугался, когда искал отца на площади Султанахмет вскоре после того, как его взяли под стражу полицейские, которые пришли в дом: «На третий день, когда мы пришли навестить отца, за оградой никого не осталось. Те, кто пришел искать отцов, мужей и сыновей, с замиранием сердца оглядывались по сторонам и спрашивали друг друга: “Куда их забрали? Что с ними будет?” Никто не понимал, что ожидало всех дальше. Я остался без отца. Я пережил худшие дни своего детства»[339].

Тревога, которую испытывали эти мужчины и их родные после депортаций во время Первой мировой войны, была понятна. Немногим более двух десятилетий назад члены комитета «Единения и прогресса» вторглись в Анатолию, разделили семьи, казнили отцов и сыновей, а остальных – женщин, детей и стариков – отправили в путь, который для многих стал маршем смерти, и тем самым уничтожили армянское население Малой Азии. Следовательно, многие люди опасались того, что могло произойти дальше, не знали, вернутся ли когда-нибудь эти мужчины и будут ли депортированы оставшиеся жители[340]. Пока армяне находили пугающие сходства между программой призыва на военную службу и трагическими событиями 1915 года, евреев крайне беспокоили открытые симпатии к нацистской Германии и ее антисемитской политике со стороны определенных влиятельных членов руководства партии. Некоторые утверждали, что задержания представителей меньшинств проводились по просьбе немецкого правительства, и слухи о готовящемся массовом истреблении распространялись подобно лесному пожару[341].

Мужчины быстро поняли, что, хотя власти публично описывали происходящее как военную службу, их призыв в армию на самом деле был лишением свободы. Сборы вообще никак не относились к боевым задачам. Солдаты не получили никакого оружия или подготовки. В отличие от регулярной армии, которая находилась в ведении Министерства национальной обороны, немусульманские полки находились под началом Министерства общественных работ. Призывники занимались различными строительными проектами, такими как прокладывание автомобильных и железных дорог, создание портов и благоустройство городов по всей стране – задачами, для выполнения которых им едва ли хватало подготовки[342]. Поскольку они жили и работали в суровых и зачастую антисанитарных условиях, то находились под постоянным наблюдением военной охраны, которая пользовалась своим званием, издеваясь над ними и мучая их из-за шаткости положения[343]. Принуждение к тяжелому труду и черной работе рассматривалось как расплата за то, что эти люди якобы распоряжались ресурсами и имели доступ к культурному и экономическому капиталу, которого не было у тюремщиков.

Солдаты, проходящие службу в рамках «Призыва 20 классов» (20 Kura Askerlik). Любезно предоставлено Саитом Четиноглу

Общественность называла призывников «солдаты-иноверцы»[344]. Они легко угадывались в толпе, поскольку их форма заметно отличалась от той, которую носили солдаты регулярной армии. Небрежно сшитые из синей или коричневой ткани, не связанные ни с каким родом войск, beş düğmeli (с пятью пуговицами), как их стали называть в народе, также не имели деталей стандартного обмундирования[345]. Хотя призывники выполняли тяжелую работу в суровых условиях, им не выдавали соответствующую обувь. Саркис Черкезян, армянин из Кайсери, вспоминал, что, когда им наконец выдали сапоги, пополз тревожный слух о том, будто их сняли с ног немецких солдат, погибших на Восточном фронте[346]. Таким образом, форма ассоциировалась у призывников со стереотипно осуждаемой оккупацией в Турции, а ботинки – с награбленным у покойных. Скрывалось ли в этих байках хоть зерно истины, не имело значения, поскольку широко распространенных убеждений как среди солдат, так и среди простого народа хватало, чтобы тех, кто носил эти вещи, считали неполноценными, другими.

В процессе создания государства возникло общепринятое мнение, согласно которому воинская обязанность признавалась жизненно важным инструментом для построения горизонтального товарищества. Однако массовый призыв мужчин-немусульман приводил к сегрегации, причем очень публичной[347]. Как правило, служба в армии призвана привить призывникам, набранным из всевозможных слоев общества и проживающим в разных регионах, чувство общей цели посредством стандартизированных и повторяющихся действий, таких как тяжелая работа, физические упражнения и ежедневный уход за собой, к которым относится правильное питание, условия проживания и соблюдение гигиены[348]. На время службы форма устраняла различия между солдатами – богатые и привилегированные находились на одном уровне с бедными и обездоленными. Но массовый призыв в армию в 1941 году стал воплощением абсолютной убежденности в том, что немусульмане никогда не смогут сформировать горизонтальные связи, объединяющие нацию. Каждая составляющая этого процесса – громкие задержания, содержание людей за забором на крупнейшей площади Стамбула, набор людей группами из маленьких городков и легко узнаваемая одежда – указывала всем на непримиримые разногласия между турецкой нацией и гражданами-немусульманами, которые имели те же конституционные права на бумаге, но на деле их лишались.

Процесс миноритизации, описанный выше, безвозвратно изменил представление оставшихся представителей других религий об общественной сфере и о своем положении в ней. Официальная политика, а также постоянная травля, которая часто оставалась безнаказанной в условиях благоприятной для мусульман правовой среды, ограничивали их способность свободно перемещаться в общественных местах и, что более важно, подрывали веру в право на основные гарантии безопасности, предоставляемые государством. Случаи (такие, как обязательная воинская повинность), которые превратили предполагаемую непохожесть меньшинств на других в скандальное зрелище и по иронии судьбы происходили одновременно с требованиями подавить личность (как евреев, греков, армян, ассирийцев и т. д.), изменили поведение турецких немусульман на публике и их восприятие местной и региональной территорий, на которых они проживали.

Пересечение и уничтожение: поэтапный процесс

Отъезд последователей других религий, кроме ислама, из Турции и страх участвовать в общественной жизни у тех, кто остался, сказались в долгосрочной перспективе на том, как люди понимали и воспринимали повседневную действительность. Веками немусульманские кварталы, предприятия, гражданские и религиозные учреждения считались неотъемлемой частью пестрой мозаики культурного ландшафта Османской империи, и их разрушение нельзя рассматривать в отрыве от нее. Изменения были глубокими, особенно в черте города, где раньше проживало большое количество представителей различных вероисповеданий, участвовавших в торговле в качестве купцов, предпринимателей и квалифицированных специалистов. Насилие против гражданского населения, сопровождавшее Первую мировую войну и Войну за независимость, разрушило значительную часть инфраструктуры многих анатолийских населенных пунктов. В результате депортации армян во время Первой мировой войны и последующего отъезда православного населения опустели целые кварталы. Без твердой опоры социальные и религиозные ориентиры, на которых когда-то держались эти общины, также потеряли свою значимость. Постепенно немусульманские ландшафты получили новое применение и обрели иной смысл. Процесс происходил поэтапно, шел с разной скоростью и в значительной степени зависел от условий в каждом конкретном регионе. В Анкаре, которая в новом статусе переживала беспрецедентный рост, как форма, так и структура города изменились до неузнаваемости. Между тем шрамы военного времени в некогда процветающих торговых центрах, таких как Измир, сохранялись годами как напоминание о недавних травмирующих событиях. В зависимости от потребностей общества, в нескольких городах заброшенные дома, предприятия или места богослужения постепенно присваивались и приспосабливались для других целей – в домах поселялись новые семьи, в других зданиях располагались склады или офисные помещения, в местах богослужения открывались мечети. Где-то брошенные строения буквально разбирали на кирпичи, потому что люди хотели получить материалы для строительства новых зданий, и только цепкий взгляд мог раскрыть тайну их происхождения. В конечном счете разрушение немусульманских ландшафтов сильно повлияло на когнитивные карты в головах горожан, заставив переосмыслить отношения между частным и целым, связи, которые их соединяли, а также положение и статус местных достопримечательностей. Даже там, где отдельные строения оставались нетронутыми, окружающие со временем переставали замечать эти здания, лишенные посетителей и не использующиеся по назначению. Как показала репрезентативная выборка, рассмотренная в этом пункте, этот процесс постепенного разрушения сыграл ключевую роль в создании и поддержании националистического представления о демографической однородности в стране.

Похоже, что прошлое еще ни одного города Турции не стиралось и не переписывалось так быстро и беспощадно, как в случае с Анкарой после получения ею статуса столицы. Необычайный строительный бум и приток населения хорошо задокументированы, а массовые изменения, вызванные потерей почти всего греческого и армянского населения, были полностью упущены из виду. Уже к концу 1920-х годов отчетливо прослеживалась линейная застройка города по оси «Север-Юг» от Улуса до Чанкая. Ежедневные поездки новой городской элиты на работу и более официальные передвижения Мустафы Кемаля и его окружения укрепили эту модель, которая отразилась на картах, так или иначе запечатленных в книгах, учебниках, путеводителях по городу и других пропагандистских материалах. Однако, в отличие от этой отличительной линейной формы, описания и карты Анкары вплоть до начала XX века представляли ее как город с концентрическими зонами вокруг густонаселенного участка с крепостью в центре, окруженной сельскохозяйственным зеленым поясом виноградников, разбросанных по отдаленным холмам на расстоянии около 4–6 километров от центра. Равнины, простиравшиеся на запад, откуда в итоге проложили железную дорогу, оставались единственным исключением из этой схемы.

Семья Тевони в доме с виноградником, примерно 1910 год. Обычный дом в этом районе представлял собой двухэтажное каменное или кирпичное здание с относительно скромными удобствами. У многих были собственные артезианские колодцы, и к началу 1900-х годов стало модным строить мраморные бассейны и разбивать сады для отдыха на свежем воздухе. Любезно предоставлено Project Save

Этот пояс виноградников, окружающий город, создавался специально для более состоятельных семей, так как экономические императивы и обрядовые и сельскохозяйственные процессы объединяли людей и интегрировали в географию Анкары[349]. Греки и армяне, которые преуспевали как специалисты, отвечающие современным стандартам, или богатели благодаря партнерству с европейскими компаниями, ведущими дела в империи, предпочитали селиться в Хисарёню, районе модных таунхаусов у западного подножия крепости, недалеко от нового делового квартала, расширяющегося к железнодорожному вокзалу. Многие из таких жителей также владели виноградниками или имели доступ к ним летом, где могли спасаться от невыносимой городской жары и тесноты, сбежав на прохладные холмы. Армяне, которые, по общему мнению, были богачами, предпочитали Чанкая и Каваклыдере к юго-востоку от столицы и микрорайон Этлик в Кечиорене на севере, а греки сосредоточились на юге, в виноградниках, усеивающих долину Дикмен. Однако плантации больше напоминали места, где день и ночь должна была идти работа, чем уютные дома для отдыха. В дополнение к виноградникам, где росло более чем 20 сортов винограда, которыми славилась столица, типичный участок включал в себя огороды и разнообразные фруктовые и ореховые деревья. Люди наслаждались дарами природы в разгар сезона и каждый год устраивали гуляния по случаю сбору урожая, в которых участвовали как мусульмане, так и последователи других религий, и, что немаловажно, летние месяцы они проводили, готовя запасы к суровым зимам в Анкаре[350]. Горожане переезжали на виноградники в начале лета, как только заканчивались занятия в школах и владельцы разъезжались по своим участкам вместе с родными и слугами. Главы семей чаще ездили в город по делам, в то время как остальные – бабушки и дедушки, жены и дети – оставались там до конца сентября, возвращаясь после сбора урожая ранних осенних фруктов.

Границы концентрических зон Анкары быстро размылись после того, как в 1915 году указы о депортации насильственно разорвали связи, долгое время соединявшие центр с сельскохозяйственной периферией. Никто так и не установил точную хронологию событий, но еще до ухода армянской общины содержимое принадлежавших ей домов, предприятий и религиозных сооружений оказалось на складах рядом с железнодорожным вокзалом под наблюдением специально назначенных должностных лиц и жандармов. Весь процесс длился несколько месяцев[351]. Затем незадолго до его окончания в районе Хисарёню и его окрестностях вспыхнул огонь. Сильные пожары в османских городах случались нередко, поскольку большинство жилых зданий были построены из дерева; но скорость, с которой пламя распространилось и поглотило самые роскошные кварталы Анкары, поражала – в течение нескольких часов он продвинулся во многих направлениях[352]. Молодой османский чиновник (впоследствии писатель) Рефик Халид Карай, ставший свидетелем пожара, рассказал, что масштаб этого бедствия невозможно было описать словами, все продолжалось два дня и две ночи и, наконец, прекратилось, когда гореть стало уже нечему. Почти треть центра Анкары, в том числе «самый красивый район, крупнейший торговый квартал, его богатство и заслуги, превратились в пепел»[353]. Пожар и депортации разрушили социальную, экономическую и физическую структуру города и имели долгосрочные последствия для будущего внешнего вида и дискуссий о нем.

Как только в 1923 году Анкара стала столицей, в отношении институциональной и жилой застройки республиканские лидеры выстроили новые пространственные иерархии и схемы передвижения по территории. Как уже говорилось в предыдущих главах, решение Мустафы Кемаля поселиться в заброшенном винограднике в Чанкая, который ранее принадлежал армянской семье, означал смену приоритетов в сторону юга. Изначально заброшенные участки в других районах, где росла эта сельскохозяйственная культура, казались не менее привлекательными местами для жилья. Но по мере того, как президент укреплял свою власть, Чанкая затмил все остальные варианты и стал мощным магнитом для будущего развития. Многие представители новой республиканской элиты предпочли поселиться в оставленных армянами и греками домах, которые Национальное агентство недвижимости продавало на очень выгодных условиях. Точно так же большая часть бесплатной земли, которую посольства получили от турецкого правительства в обмен на переезд из Стамбула, предоставлялась на месте заброшенных виноградников, что еще больше укрепило статус Чанкая-Каваклыдере как главного района для начальства и дипломатического корпуса[354]. Наконец, строительство множества зданий для размещения административного аппарата республики вдоль этой оси привело к появлению новых достопримечательностей, затмивших старые. Правительственный квартал, образовательные учреждения и штаб-квартира банка стали точками, которые позволяли ориентироваться в быстро меняющемся городском пейзаже.

Реконструкция макроформы Анкары. Это изображение показывает, как выглядела столица в путеводителях и туристических картах. Между Улусом и Чанкая проходит ось, протянувшаяся с севера на юг, а сам город имеет линейную макроформу. Из коллекции автора

Это изображение основано на официальной карте Анкары, которая показывает более широкие окрестности и районы развития в республике. Белая прямоугольная рамка на этой карте соответствует области, охваченной иллюстрацией слева. Темное ядро старого города и точки, обозначающие виноградники на холмах вокруг города, показывают концентрическую застройку, которая к середине 1950-х годов с трудом угадывалась в очертаниях столицы. Перерисовано с карты 1959 года; обратите внимание на необычную ориентацию относительно севера

Эти события изменили формальные и функциональные взаимоотношения между бывшим центром города и его сельскохозяйственной периферией и перевернули социально-пространственную иерархию, которую поддерживали, а также связанные с ней модели землепользования и экономики. Новые поселения в Чанкая кардинально отличались от виноградников, которые они заменили. Во-первых, это были загородные дома, которые, несмотря на проблемы с доступом во время метелей, предназначались для круглогодичного проживания. Кроме того, особняки, построенные в современном стиле, выполняли символическую функцию демонстрации западного образа жизни, который руководство республики стремилось привить турецкому обществу. В отличие от изгнанных бывших владельцев виноградников, никто из новых жителей сельским хозяйством не занимался. Использовалась отличная и прибыльная схема по разделению крупных участков на меньшие для продажи под будущие здания, что привело к постепенному изменению размеров и структуры земельных участков и росту числа домов представителей высшего класса в пригороде. Жители Чанкая обладали связами, позволяющими ускорить появление коммунальных услуг, таких как водоснабжение, электричество и телефонные линии, что укрепило превосходство этого района с виноградниками над другими. Между тем в сгоревшем районе Хисарёню, который в течение нескольких лет находился в плачевном состоянии, ситуация отличалась. Хотя было построено несколько новых государственных и коммерческих структур, частично заполнивших пробелы в этой области, крепость и ее окрестности больше не получали внимания и инвестиций правительства. Имущество, оставленное немусульманами в центре Анкары, долгое время выставлялось на аукционе. В последующие десятилетия уцелевшие от пожара таунхаусы превратились в трущобы, как и большинство старых районов города. Там поселились новые представители неквалифицированной рабочей силы.

Многие анатолийские города, которые, как и Анкара, пострадали от ужасных пожаров во время локальных межэтнических столкновений, сопровождавших две войны, пережили неравномерный и хаотичный процесс восстановления, изменивший официальное, функциональное и символическое значение сгоревших районов. В попытке ускорить перепланировку в этих районах в 1925 году правительство внесло поправки в строительный кодекс, разрешив перекраивать границы городских районов, включающих более 150 сгоревших зданий[355]. Если учитывать, что жившие в областях ранее погибли или покинули страну без возможности вернуться, не говоря уже о том, чтобы получить собственность обратно, эта поправка предоставила местным и центральным органам власти исключительные возможности для перераспределения земель, как если бы город строился с нуля. Тем не менее постоянная политическая и экономическая нестабильность в Турции, недостаток опыта, человеческих и материальных ресурсов в сочетании с коррупцией, которая способствовала присваиванию территорий в корыстных целях, по-разному повлияли на темпы и масштабы изменений в каждом крупном населенном пункте. Процесс восстановления городов и их экономики сопровождался еще большими трудностями, поскольку покинувшее страну население составляло значительную часть квалифицированной и специализированной рабочей силы в большинстве мест. Наконец, вслед за внешними границами Турции изменились и внутренние. Процветающие и населенные города, такие как Газиантеп или Эдирне, ранее расположенные на пересечении оживленных торговых путей, ведущих из империи в другие страны и наоборот, превратились в пограничные пункты, в основном военного назначения, снижение экономической значимости которых остановило их развитие, набиравшее обороты до начала боевых действий.

Карта улиц Измира до пожара (сверху) и планируемая застройка (снизу). Любезно предоставлено Каной Бисель

Наглядный тому пример – Измир, лишившийся оживленного центра, большинства людей, которые его создавали и питали, и, следовательно, ключевого положения в географии Восточного Средиземноморья. Этот город, который часто насмешливо называли Gavur («неверный»), отличался от прочих населенных пунктов Анатолии тем, что там проживало многочисленное немусульманское население[356]. Благодаря выгодному расположению он привлек к себе толпы европейцев-искателей, которые поселились там и вместе с предприимчивыми местными жителями, в основном выходцами из османских общин, не исповедовавших ислам, превратили его в активный деловой центр, хорошо интегрированный в глобальные торговые сети. Кроме того, второй город империи выиграл от правительственных реформ и муниципальных инициатив, которые модернизировали институты и инфраструктуру, еще больше укрепив его статус как крупного порта. Все изменилось после Войны за независимость. Националисты вернули город, а вскоре вспыхнул чудовищный пожар (происхождение которого вызывает много споров), в результате которого сгорело почти три четверти жилых и рабочих кварталов немусульманского населения[357]. Помимо тысяч домов, оказалась разрушена значительная часть инфраструктуры, благодаря которой Измир оставался конкурентоспособным в своем регионе, включая торговые сооружения, складские помещения, финансовые учреждения, а также социальные и рекреационные объекты. Физическое разрушение сопровождалось глубокими демографическими изменениями: из-за смертей во время войны, депортации и обмена народами в 1924 году население сократилось вдвое и подавляющее большинство немусульман уехало или погибло, в результате чего 88 % жителей исповедовали ислам[358]. Без последователей других религий Измир утратил не только исторически многогранный образ, но и значительную часть столь необходимых знаний в области международных финансов и торговли, предпринимательства и опыта городского развития, которыми обладали бывшие горожане.

Процесс реконструкции полностью изменил форму, функции и символическое значение сгоревшей территории, а также ее назначение, восприятие и связь с Измиром в целом. Из-за финансовых ограничений и отсутствия политической воли в течение почти 15 лет в центре города зияла дыра[359]. Район напоминал по форме треугольник с набережной на западе, сохранившимися жилыми районами и железнодорожным путем с Тургутлу и Касаба на юге, а также линией с Айдын на востоке. Этот участок превратился в отдельный объект, запечатленный на популярных изображениях города. Из-за долгого пренебрежения со стороны властей зона пожара превратилась в угрозу для здоровья и безопасности людей, поэтому они с легкостью поверили в негативные комментарии о бывшем населении, распространяющимися как по официальным, так и по неофициальным каналам. В конце концов, когда новый мэр Измира Бехчет Уз решил восстановить эту область, он использовал положения обновленного строительного кодекса для изменения структуры всего участка. Центральным элементом этого масштабного проекта стал городской Культурпарк площадью 435 000 м2, включавший в себя места для отдыха на открытом воздухе и территорию для проведения ежегодной Международной ярмарки в Измире, которая связала некогда большое и разнообразное население воедино. Мероприятие стремилось поднять коммерческий авторитет города, который еще больше снизился из-за Великой депрессии. Примечательно, что в качестве места проведения ежегодной международной торговой ярмарки, поддерживаемой правительством, Культурпарк олицетворял принятие Турцией государственной модели плановой экономики, физически заменившей местные форпосты имперского капитализма. Когда-то они располагались в зоне боевых действий и вызывали крайнее отвращение у республиканского руководства. Наконец, это вмешательство изменило символическую географию Измира. Культурпарк открылся в 1936 году, через четыре года после того, как западный край зоны пожаров превратился в площадь Республики с конной статуей Мустафы Кемаля в центре и воротами, названными в честь ключевых событий, приведших к отвоеванию города. Эта зона отдыха была частью продуманного плана поставить на первое место новые националистические достопримечательности.

А. Восстановление Измира после пожара. Культурпарк. Любезно предоставлено Salt Research и Измирской международной ярмаркой

Б. Вход в Культурпарк, вид с площади Республики и памятника Ататюрку. Любезно предоставлено городским архивом и музеем Ахмет Пириштина

Исторически сложилось так, что религиозные и институциональные здания, относящиеся к различным районам, составляли большинство памятников османского города. Их количество и известность варьировались в зависимости от региона, но церкви и синагоги были такими же привычными элементами османского городского пейзажа, как и мечети. Как достопримечательности, они служили точками соприкосновения для соответствующих общин и местными ориентирами для всех, независимо от вероисповедания. Они не только формировали образ города, но и структурировали представления о времени и пространстве в мечетях, церквях и синагогах. Они отображали циклы и течение времени в пространстве с помощью притоков и отходов горожан, которые объяснялись молитвами и суетой вокруг религиозных праздников. Вместе эти здания воплощали многонациональное устройство османского городского общества. Церкви и синагоги, по сути, были частью гораздо более широкой сети социально-пространственных связей, которые поддерживали общины как внутри города, так и за его пределами. Во многом, как и мусульмане, представители других религий также управляли религиозными фондами, которые, помимо удовлетворения прямых потребностей, оказывали множество услуг по поддержке детских домов, школ и больниц, содержали святыни и кладбища и финансировали их за счет доходов, получаемых от сдачи в аренду недвижимости, полей и ферм. Кроме того, церкви были частью иерархической системы институтов, разбросанных по всей империи, в которой определенные города были главными центрами управления и образования. Эти учреждения формировали и поддерживали региональные связи за пределами ближайшего населенного пункта.

Поскольку в разных городах важные для немусульман здания остались практически никому ненужными, правительственные чиновники и местное население включили их в повседневную жизнь таким образом, что изменилось их назначение и зачастую положение и значимость. Например, в Айвалыке, процветающем городе на берегу Эгейского моря, специализирующемся на производстве и экспорте оливкового масла, в 1924 году власти обменяли почти все население, говорящее по-гречески и исповедовавшее православие, на меньшее число мусульман с близлежащих островов[360]. Переселенцы переоборудовали несколько церквей в мечети, хотя в городе ранее была только одна. Они использовали некоторые православные сооружения в качестве складов или мастерских, а другие пришли в запустение и постепенно превратились в руины[361]. Похожая участь ждала и такие институциональные структуры, как больницы, монастыри и школы. Никто не обязывал людей расширять границы города. К тому же в Айвалыке осталось множество жилых помещений. Несмотря на трудности, связанные с переездом, переселенцы постепенно осваивались в существующем городском ландшафте, переделывая его под себя. В других местах, таких как районы Кападокия и Карамана в Центральной Анатолии, людей уехало больше, чем прибыло в результате обмена, поэтому некогда оживленные общинные анклавы прекратили существовать. В основном споры вызывала ситуация, когда приезжие присваивали имущество, на которое бывшие жильцы по-прежнему имели претензии. Так случилось в Токате, где иммигранты-мусульмане с Балкан превратили местные армянские кладбища в фруктовые сады и использовали надгробия и разоренные близлежащие церкви для строительства домов, что обострило отношения между двумя общинами[362].

Заброшенная греческая православная церковь святого Феодора в Деринкую, провинция Невшехир, в начале XIX века с приходом (на фото сверху) и сегодня. Любезно предоставлено Османом Айтекином

Несмотря на значительное сокращение численности, в первые десятилетия существования республики в стране все еще оставались небольшие группы армян, переживших депортацию, в центральных и восточных городах (например, в Кайсери, Элязыге, Антепе, Ване или Сивасе), а также небольшие конфессии сирийцев и несториан на юго-востоке (в Диярбакыре, Урфе, Мардине). Их жизнь была полна трудностей и многочисленных препятствий на пути воспроизводства и передачи культуры и поддержания объединений. Постоянные притеснения мешали посещать церковь, дефицит населения затруднял содержание прихода и предоставление соответствующих религиозных и благотворительных услуг, а доходы фонда, покрывавшие текущие траты, продолжали падать. Во многих общинах даже не осталось священника, и жители полагались на странствующее духовенство, которое порой отправлялось из Стамбула для совершения основных обрядов (крещения и венчания); также не хватало учеников для управления школами и ресурсов, чтобы удержать учителей. Этот порочный круг вынудил многих провинциальных немусульман эмигрировать или переехать в Стамбул, который, находясь под номинальным международным контролем, превращался в главный город, предоставлявший необходимые услуги в полном объеме.

Отъезд усугубил положение оставшихся, что, в свою очередь, ставило их перед выбором: уехать или остаться и столкнуться с дальнейшими трудностями и стать более уязвимыми для внешнего давления – в первую очередь направленного на изъятие активов. Так, например, главные армянские религиозные сооружения в Диярбакыре (церковь Святого Георгия), Кайсери (церковь Святого Григория Просветителя) и Сивасе (церковь Пресвятой Богородицы)[363], а также более мелкие приходские храмы были захвачены и превращены в государственные склады, военные базы или конюшни. Богослужения для прихожан церкви Святого Георгия, численность которых сократилась, проводились в детском саду, расположенном по соседству[364]. В 1952 году местные власти снесли церковь Пресвятой Богородицы в Сивасе, заявив, что стены потрескались. Это решение освободило место для прибыльной новой застройки в центре города, что вызвало у многих местных армян подозрения относительно того, действительно ли храм пришел в негодность[365]. В Антепе роскошный городской собор (также названный в честь Пресвятой Богородицы), построенный в 1892 году, превратился в тюрьму, а затем в военный склад, прежде чем в 1980-х окончательно стал мечетью Куртулус (мечетью Освобождения).

Преобразования, ставшие почти неизбежными, включали в себя демонтаж элементов, которые указывали на значение и происхождение этих достопримечательностей. Поэтому власти сняли кресты с дверей и куполов, очистили стены от церковной росписи, а колокола сняли со звонниц – и к зданию часто относились так, как будто это было простое утилитарное сооружение с четырьмя стенами и крышей. Благодаря самобытным формам церкви, монастыри и соборы оставались узнаваемыми, но выглядели неуместными, оторванными от прежних пространственных отношений, которые ставили их во главе своих сообществ. Такие действия по перепрофилированию предпринимались не просто по необходимости – поскольку в городах с большим количеством «заброшенных помещений» оставались и менее важные сооружения. Скорее всего, статус преднамеренно понижали, а здания использовали не в духовных, а мирских и порой кощунственных целях. Тем самым власти вытесняли эти достопримечательности как физически, так и символически, как бы вычеркивая немусульманские общины, которые построили и поддерживали церкви, из местной географии и истории. В то же время тысячи заброшенных строений, которые не нашли применения, канули в лету: пострадавшие от стихии, не дождавшиеся ремонта или разграбленные на части, они полностью исчезли, но никто не мог вспомнить, как именно и когда[366]. В конечном счете захват, перепрофилирование или снос немусульманских священных мест – церквей, кладбищ, школ, детских домов и прочего имущества фондов – был равносилен одновременному уничтожению множества этнорелигиозных культурных ландшафтов, которые сосуществовали в пределах одного региона.

Газиантеп, церковь Пресвятой Богородицы (на фото выше), в настоящее время используется как мечеть Куртулус. Прежде храм служил военным складом, а позже – тюрьмой

Завоевание символических и физических пространств

Топонимы – хранилища местной истории. Они заключают в себе множество легенд, наполненных отсылками к событиям, персонажам, обществам, лингвистическим загадкам и священным учениям о природе. Республика унаследовала ландшафт, места которого называют топонимы на разных языках, что часто отсылает к многонациональному наследию Османской империи. Такие названия, как Текфурдагы (составное слово, означавшее «гора правителя», где основа «текфур» была тюркизированным армянским термином, обозначавшим византийского правителя или феодала), свидетельствовали о более чем тысячелетней истории одной и той же местности[367]. Подобные ссылки подрывали стремление республиканской элиты создать в Турции моноэтническую нацию с общим прошлым и будущим[368]. Еще в декабре 1920 года, до того, как стали известны итоги Войны за независимость, депутаты первого Великого национального собрания выразили недовольство некоторыми «ненациональными» географическими названиями, хотя «власти господствовали над этой землей более 600 лет». В частности, политики утверждали, что «враги» использовали отказ от национализации этих названий для оспаривания «прав» турков на них[369].

Как следствие, республиканские чиновники решили сменить «иностранные» топонимы, как только пришли к власти. Вмешательство ощущалось на всех уровнях – от отдельных улиц до кварталов, деревень и провинций. Несколько исторически немусульманских районов получили новые националистические названия. Так, еврейский квартал Анкары (Яхуди Махаллеси) стал Истиклялем (улицей Независимости). Татавла, район Стамбула, населенный преимущественно греками, был переименован в Куртулуш (что означало «освобождение»), как и новый проспект, который пересекал его и появился вскоре после ужасного пожара, уничтожившего большую часть улицы в 1929 году. Расположенный к северу от Татавлы католический район Пангалты с недавно проложенными перпендикулярными улицами получил такие названия, как «Бозкурт» («Серый волк») или «Эргенекон», восходящие к пантуранистской мифологии, которая прославляла более широкое видение тюркского единства на территории Центральной Азии и пользовалась популярностью среди ультраправых представителей республиканской элиты[370]. Такой выбор названия указывал на общие предположения о лояльности местных жителей, особенно во время недавних войн, желание поставить немусульман на место и решимость недвусмысленно вписать новый доминирующий нарратив в ландшафт. Другие изменения немного повлияли на звучание топонима, но лишили его исторической или культурной ценности, лежащей в основе названия. Так, фракийская пограничная провинция Кырккилисе (основанная на греческой фразе Saranta Eklesia, что означало «сорок церквей») была переименована в Кыркларели («Землю сорока»)[371]. Точно так же, когда в 1927 году соседнему городу Текфурдагы был присвоен статус провинции, он был переименован в Текирдаг, что переводится как «полосатая гора»[372]. По мере роста давления появлялось все больше названий, которые не имели ни сходства со звучанием предшественников, ни какой-либо привязки к местности. Были даже массовые требования о смене названия, которые – как в случае с решением муниципалитета Кирмасти (Кремастре) переименовать город в Мустафакемальпаша – часто инициировались чиновниками или предприимчивыми видными деятелями, желавшими заработать расположение власть имущих[373].

Топонимическими преобразованиями занимались не только республиканские лидеры. Начиная с середины XIX века османские бюрократы стали называть многочисленные новые поселения кочевых племен, вынужденных переехать из-за модернизации государства, и прибывающих мусульманских беженцев, спасающихся от конфликтов на Балканах и юге России, именами султана, членов его семьи или лидеров этих общин[374]. Когда партия «Единения и прогресса» пришла к власти, ее лидеры взялись за топонимы с невиданным рвением. В 1915 году правительство приказало заменить существующие географические названия на армянском, греческом, болгарском или других древних анатолийских языках на турецкие. Иногда, стремясь к самовозвеличению, руководители образовывали топонимы от собственных имен[375]. Республиканские чиновники сконцентрировали усилия по тюркизации географической номенклатуры. Хотя большинство изменений, внесенных в первые десятилетия существования республики, касались армянских и греческих топонимов, перемены затронули и арабские, и курдские названия, и все остальное, что звучало недостаточно по-турецки. В 1928 году Министерство внутренних дел опубликовало справочник населенных пунктов, который показал, что, по крайней мере на уровне районного центра (каза), многие греческие названия на западе и северо-востоке, а также армянские, арабские или курдские названия на востоке уже поменялись[376]. Кроме того, выступления республиканцев продемонстрировали неоднозначное отношение новых лидеров к предшественникам-младотуркам и их османскому наследию, и топонимы, которые слишком явно ссылались на них, также исчезли[377]. Назначенные из центра чиновники и картографы, которые плохо знали местную историю, слабо интересовались ею или же взяли на себя задачу исказить ее, выбрали довольно общие топонимы, такие как Ширинкёй («Красивая деревня»), Ешилькёй («Зеленая деревня»), Чамлыджа («Сосновая роща»), которые использовали и в других местах, обезличивая их, как делали застройщики, называя улицы в новом районе. В общей сложности менее чем за 60 лет то, что начиналось как ряд локальных и единичных мер, превратилось в систематический проект, в рамках которого 12 000 из почти 40 000 деревень и почти 2000 обозначений горных, лесных и прочих топонимов сменили названия. Республиканские чиновники тщательно вычесали карту Турции, со временем перейдя на более густой гребень, который очистил бы ее номенклатуру от слов, имеющих иноязычное звучание. В крупных и мелких городах смена названий недвусмысленно указывала оставшимся немусульманским жителям на то, что их значимость в новом социальном порядке уменьшилась. В сельской местности, где иммигранты-мусульмане с Балкан заменили уехавших последователей других религий, турецкие топонимы стали средством метафорической расчистки пространства; будто что-то новое могло возникнуть на пустом месте.

Усилия правительства по защите национального ландшафта от притязаний тех, кого она исключила из определения «турецкости», также имели недвусмысленное материальное проявление. Оно заключалось в выселении немусульман с земель, на которых они проживали поколениями, а также в быстром захвате их активов. Подавление участия граждан, не исповедовавших ислам, в общественной жизни, препятствия для экономической деятельности и упадок религиозных культурных институтов привели к непрерывному притоку мигрантов, лишив Анатолию и Фракию их немусульманского населения. В то же время неожиданные вспышки насилия вызвали внезапный массовый отъезд населения. Похоже, что самым печально известным из них стал погром 1934 года во Фракии (Фракийский погром), когда в конце июня антисемитские нападения в Чанаккале, начавшиеся с письменных угроз, переросли в избиения еврейских граждан и бойкот их предприятий. За несколько дней насилие переросло в беспорядки, распространяясь подобно лесному пожару во фракийских городах Кыркларели и Эдирне, где проживало множество представителей этого народа[378]. Предыдущие единичные случаи агрессии запугивали евреев в этом регионе, но ничто не могло подготовить их к масштабам последовавшего насилия[379]. Ободренные пассивностью местных правоохранительных органов, бунтующие толпы совершали жестокие нападения и акты вандализма и грабили дома и предприятия. Хотя многие граждане предлагали убежище соседям, подвергшимся насилию, участие друзей и деловых партнеров в мародерстве сильно травмировало психику жертв[380]. Когда отчаявшиеся семьи направились к железнодорожному вокзалу, чтобы бежать в Стамбул, жители Эдирне и Кыркларели выстроились вдоль главной улицы поглазеть на их отъезд[381]. Несмотря на стремительное ухудшение положения, только спустя почти неделю правительство вмешалось и направило жандармов для восстановления порядка. К тому времени почти четверть из 13 000 евреев Фракии прибыли в бывшую столицу (они обосновались в густонаселенных еврейских районах Балат и Хаскёй)[382]. По оценкам британского посла сэра Перси Лорейна, их насчитывалось 7000–8000[383]. Вернулись очень немногие, если таковые вообще были. Они продали все что могли, но большинству пришлось покинуть дома, места работы и объекты общественного наследия, в результате чего Фракия осталась без еврейского населения. В 1942 году с принятием закона о налоге на имущество правительство официально одобрило то, что представляло собой набор бессистемных требований, который вынудил немусульман срочно продавать имущество и бизнес со значительными убытками и покидать родные города. Введенный в разгар Второй мировой войны в качестве единовременного сбора со специалистов, торговцев, производителей, владельцев крупных сельскохозяйственных угодий, этот налог стал практикой публичного гонения представителей других религий. Публичные и частные заявления правительственных чиновников, а также редакционные статьи и карикатуры способствовали распространению мнения о том, что в тяжелом положении Турции виноваты военные спекулянты и вымогатели, которых почти всегда называли немусульманами. Таким образом власти отвлекали внимание от ряда неудачных экономических решений и расходов на оборону, вызванных бушующей сразу за пределами национальных границ войной[384]. Следовательно, для широкой общественности налог преподносился как расплата за годы безнравственного поведения и неправедно нажитых доходов. Имена должников и требуемые суммы выставлялись в местных налоговых органах на всеобщее обозрение. Что еще более важно, эти списки, составленные в зависимости от исповедуемой религии, обращения в другую веру и национальности, развеяли сомнения в том, что, хотя на бумаге налог применялся ко всем гражданам в равной степени, на практике он был направлен против немусульман[385]. В качестве возврата к османской системе миллетов, которую республика якобы отвергла, оценщики провели четкую границу между теми, кто исповедовал ислам, и кто нет, взимая с последних непомерно большие суммы. Вмененный налог нельзя было оспорить, и по истечении двух недель, когда требовалось произвести выплаты в полном объеме, комиссии, отвечающие за соблюдение закона, накладывали арест на активы неплательщиков. В тех случаях, когда конфискованных средств оказывалось недостаточно, полицейские задерживали должников и отправляли их на каторгу в специальные трудовые лагеря в Ашкале и Сиврихисаре. Как и долги, аукционы по продаже арестованного имущества и личных вещей немусульман получали широкую огласку, их приводили в газетах в качестве наглядных примеров. Некоторые торги проходили в возвращенных домах и привлекали огромные толпы, жаждущие купить что-то по выгодной цене и проявляющие любопытство к частной жизни других людей, которая теперь стала достоянием общественности. Кроме того, как и в более раннем случае с «Призывом 20 классов», задержание и последующая передача имущества налоговых должников выставлялись на всеобщее обозрение, и в СМИ широко освещались подробности их печальной судьбы. Зимой 1943 года толпы, несмотря на сильный мороз, собрались на железнодорожных станциях по пути следования, чтобы понаблюдать за медленным перемещением «тех, кто наживался за чужой счет, но отказывался вносить свою долю» в грузовых поездах в Ашкале[386]. Работа в основном городских специалистов – торговцев и предпринимателей, а также врачей, стоматологов и юристов, чьи профессии по иронии судьбы были наиболее далеки от корыстных интересов, – на карьерах и дорожном строительстве в ужасных условиях не позволяла целесообразно использовать их навыки (в которых, по сути, так нуждалась страна). Но тяжелый труд считался унизительным, и в этом-то и был смысл.

Немусульманские народы, а после депортации армян и греков еще и евреи, играли роль неблагодарных спекулянтов, которые обогащались за счет трудолюбивого турецкого населения. Лишний вес, одежда, шляпа-котелок, а также большой нос были стереотипными чертами, по которым можно было определить, что изображенный человек – еврей. Разные варианты образа спекулянта другой религии часто появлялись как в юмористических журналах, так и в газетах. Любезно предоставлено Айханом Актаром

Налог на роскошь служил наиболее эффективным инструментом для передачи недвижимых активов от последователей других религий к начинающим мусульманским капиталистам при посредничестве государства, хотя при этом и использовались незаконные средства[387]. Суммы, требуемые для уплаты налога, намного превышали ликвидные активы многих должников, которые, таким образом, были вынуждены избавляться от принадлежавшей им собственности в течение очень короткого периода времени, чтобы у них появились наличные деньги. За первое полугодие 1943 года в шести центральных административных районах Стамбула жители продали около 900 объектов недвижимости для уплаты налога. Эти сделки составили лишь 16 % от общего числа в тот год, но, поскольку речь шла о самом дорогом имуществе в городе, на их долю приходилась почти половина денежной стоимости всей недвижимости[388]. Важно, что внезапное появление на рынке большого количества объектов недвижимости, в том числе домов, квартир и многоквартирных жилых зданий, а также коммерческих структур, таких как офисные помещения, магазины, торговые дома, склады и заводы, привело к снижению цен на 40 %[389]. Для покупателей, у которых было достаточно денежных средств, несмотря на острую нехватку наличных, сложилась выигрышная ситуация. В основном недвижимость приобретали государственные предприятия, которые забирали 30 % (по стоимости) выставленной на продажу собственности, в то время как на отдельных граждан из числа турок-мусульман приходилось более двух третей. Очень скромные 2,3 % покупок принадлежали немусульманам, которые потратили то, что осталось у них после продажи более ценного имущества[390]. В конечном счете менее чем за год в Стамбуле некоторые наиболее привлекательные объекты жилого и коммерческого фонда перешли из рук в руки, обеспечив стартовый капитал и активы для формирующегося предпринимательского класса Турции.

Правительственные чиновники, и – за редким исключением – журналисты, и другие представители интеллигенции продвигали введение налога на роскошь как необходимую меру для полного освобождения Турции. Премьер-министр Сараджоглу, явно ссылаясь на более ранние преобразования при Мустафе Кемале, утверждал, что законодательство о налоге на имущество приравнивалось к «экономической реформе», которая, наконец, предоставляла «возможность завоевать экономическую независимость, <…> избавиться от иностранцев, которые господствовали на рынке, и передать местные структуры турецким предпринимателям» (курсив автора)[391]. Точно так же пресса того периода определила налог как «патриотический долг» (vatan borcu) и сравнила его с жертвами, принесенными солдатами на поле боя, тем самым пробудив националистические чувства, которые появились во время Войны за независимость и усилились уже из-за Второй мировой войны.[392] По словам Сараджоглу, немусульмане владели таким количеством «многоквартирных и офисных зданий, торговых помещений и различных других источников дохода», что требование было вполне обоснованным[392]. Газеты отмечали, что на улицах Бейоглу, которые выглядели как «частички чужой страны <…>, украшенные иностранными флагами и часто отмечающие важные даты и религиозные праздники, которые пришли из других культур», когда-то «самые престижные турецкие заведения» не могли похвастаться даже витриной[393].

Обзор налога на роскошь на первой полосе в стамбульской ежедневной газете Tan[394]. В верхнем левом углу находится статья, в которой сообщается, что налог заплатили более 300 человек; на трех изображениях под заголовком показана общественная коллекция личных вещей из домов, изъятых в счет уплаты долгов. Чуть ниже еще одна новость, где сообщается об аукционе предметов домашнего обихода и коммерческого инвентаря, принадлежащих должникам, сопровождается изображением арестованных, которых переводят в изолятор временного содержания перед отправкой в трудовые лагеря в Ашкале, провинция Эрзурум

Однако из-за обилия аукционов самые выдающиеся достопримечательности делового центра Стамбула обрели турецких владельцев. Всего через несколько недель после введения налога ежедневная газета Cumhuriyet[395] объявила о преобразовании здания «Голос мастера» (Master’s Voice) в филиал Шумерского банка отечественного производства (Sümerbank Domestic Products) в Бейоглу, заявив, что «еще одно прекрасное здание было национализировано». Для описания этой смены собственника использовались слова «отвоевание» и «национализация» (и другие подобные выражения), что вряд ли ускользнуло от чьего-либо внимания[396]. Основанный в 1935 году, Sümerbank был типичным текстильным предприятием, где государство принимало активное участие в промышленном производстве, чтобы республика победила зависимость от импорта и избавилась от преобладания немусульманских торговцев в этом хозяйственном секторе. Но, помимо чисто экономических соображений, само название Sümerbank (Шумерский банк) отсылало к рассказам о турецком прошлом, согласно которым этот народ жил в Анатолии на заре цивилизации и поддерживал связи с древними племенами региона, что опровергало имеющуюся информацию, хотя все вокруг доказывало обратное. Таким образом, крупнейший магазин Sümerbank в Бейоглу не только заменил экономическую модель, которая обычно (и негативно) ассоциировалась с немусульманами, но и, как и в случае с другими топонимическими проектами, стремился тюркизировать разнообразные достопримечательности Стамбула.

Налог на роскошь временно обуздал инфляционные тенденции, поглотив избыток денег в обращении, но ценой глубоких долгосрочных последствий для экономики и социальной структуры республики. Хотя в то время последователи других религий составляли всего 1,5 % населения, они платили 53 % налога на роскошь, причем на Стамбул, находившийся в центре событий, приходилось 70 % от общей суммы, собираемой по всей стране[397]. Активное участие немусульман в международной торговле и производстве и получение хорошо оплачиваемых профессий делали их более вероятными плательщиками налога на роскошь. Но разница между суммами, требуемыми у них и мусульман с сопоставимым достатком, занимающихся аналогичными видами деятельности, показывала предвзятость оценок, проведенных соответствующими комиссиями[398]. Многие немусульмане, которые обязывались платить сбор, работали в сфере услуг, и их скромные доходы вряд ли облагались налогом на богатство, если бы не их религия. Эта мера положила конец многим успешным предприятиям и иногда непреднамеренно становилась причиной комических ситуаций (например, предприятие семьи закрывалось, хотя производило столь необходимое военное оборудование, и никто не мог его быстро заменить)[399]. Взыскания крупных сумм привели к банкротству многих семей; например, Маргариос Оганян, богатый коммерсант, владевший несколькими офисными и жилыми домами в Стамбуле, был вынужден снимать квартиру в подвале одного из бывших владений, поскольку предприниматель и его родные пытались построить жизнь на обломках старой[400]. Налог, введенный всего через два месяца после увольнения со службы, особенно тяжело отразился на тех, кто возвращался после «Призыва 20 классов», потому что эти граждане не могли работать в течение 16 месяцев и, следовательно, находились, в непростом финансовом положении. Когда спустя много лет сменявшие друг друга правительства признали ошибку и отказались от этой политики, для пострадавших налог на роскошь превратился в событие, ставшее табу[401]. После введения этого платежа немусульмане стали с опаской относиться к созданию новых предприятий – появился пробел, который в итоге заполнили турецкие предприниматели, такие как Вехби Коч или Хаджи Омер Сабанджи, чьи корпорации выросли и стали крупнейшими в Турции. Когда эти дельцы занимались торговлей или промышленностью, то почти всегда выбирали на роль партнера мусульманина-турка, который, как они надеялись, независимо от навыков или опыта, обеспечил бы им защиту, если предприятие попало бы под политику, аналогичную налогу на роскошь[402]. Наиболее примечательно, что в течение двух лет после основания нового государства Израиль в него эмигрировали 33 000 турецких евреев[403]. Хотя налог на роскошь затронул относительно небольшое число людей, он серьезно нарушал базовое чувство справедливости, и, по словам Фаика Экте, который наблюдал за введением этого платежа в Стамбуле, он навсегда «подорвал доверительные отношения между государством и народом, необходимые для процветания <…> экономической жизни»[404].

Вывод

Разрушение немусульманских и нетрадиционных исламских ландшафтов удивительно схожи между собой. И то и другое представляло собой пространственную стратегию создания моноэтнического общества, в котором коллективные привязанности объединялись вокруг идеи государственности, превалируя над верностью другим конкурирующим структурам.

Но были и существенные расхождения. Во-первых, в отличие от последователей неортодоксального ислама, которое взяло под покровительство центральное государство, давление на немусульман никогда не видело целью их возможную ассимиляциию. Наоборот, власти добивались того, чтобы другие верующие покинули страну или подавили самобытность (подразумевалось, что они никогда не смогут измениться). Во-вторых, хотя в первые годы существования республики нетрадиционный ислам подвергался серьезным ограничениям, важность этого течения в истории Турции не отрицалась. Напротив, будь то прямое воздействие или действия отдельных лиц, негласно одобренные правительством, изменение до неузнаваемости или разрушение немусульманских сооружений – в сочетании с сознательным исключением из большинства исторических описаний, о чем свидетельствовало их отсутствие на картах, в местных историях и учебниках, – было частью усилий по исключению немусульман из наследия Турции.

Преобразования в физическом облике имели долгосрочные последствия, поскольку подрывали устоявшиеся представления о землевладении и собственности, изменяли когнитивные карты и нарушали устоявшиеся жизненные циклы. От бесчеловечной депортации армян до гонения немусульман на улицах небольших городов, каждый случай, крупный или незначительный, способствовал перестройке социальной, экономической и пространственной структуры Турции, создавая широкие возможности для обогащения турецкого населения и передачи активов немусульман. Эти события потрясли жизни тех, кто, став жертвами такой дискриминационной политики, потерял дома, средства к существованию и общественные институты, и в то же время способствовали росту благосостояния тех, кто, с молчаливого одобрения властей предержащих, извлекал выгоду из чужих бед. Связанная обязательствами с режимом и заинтересованная в его сохранении, эта зарождающаяся «национальная буржуазия», состоявшая из местных знаменитостей и начинающих предпринимателей, в свою очередь, стала незаменимым политическим активом для государства, чья платежеспособность и чей суверенитет продолжали сталкиваться с трудностями. Но в более широком смысле, даже для тех, кому было нечего терять или приобретать в материальном плане, эти изменения перекроили карты районов и городов и породили новую экономическую и социальную иерархию. Примечательно, что такие преобразования происходили менее заметными и более хитрыми способами, что затрудняло понимание их влияния, поскольку по большей части физическая среда продолжала создавать видимость постоянства, которая маскировала сбои на практике, передачу прав собственности и сопутствующие перемены в расстановке сил. И когда в застроенных районах, некогда занятых немусульманами, происходила настоящая пространственная трансформация – в виде сноса или постройки новых зданий, – она была постепенной и несистемной, что позволяло легко вписываться в другие изменения на этой земле.

Вместе практика изоляции и дискриминационная политика, описанные в этой главе, определили границы того, что представляло собой принадлежность к современной турецкой нации. Но этот процесс – о чем свидетельствовали ограничения на поездки, которые почти парализовали национальную торговлю, или хаос, царивший во время «Призыва 20 классов», когда людей перед отправкой на военную службу держали взаперти на площади Султанахмет, – был беспорядочным, часто недальновидным и сопровождался проблемами с материально-техническим обеспечением, за которыми часто следовали непродуманные меры пресечения путем поспешного отступления. Более того, республиканские лидеры в целом разделяли желание унифицировать государственное устройство, но не все из них подходили к этому вопросу с одинаковым рвением. Как и в других областях формирования политики, сосуществование как умеренных либералов, так и бойцов комитета «Единения и прогресса» среди высшего руководства Республиканской народной партии еще больше способствовало такому напряженному и неустойчивому положению дел. Победа одной конкурирующей группировки на разных уровнях военного и политического командования влияла как на способы решения проблем во внезапных ситуациях, которые вышли из-под контроля (таких, как насилие после похорон Ньего и погромы во Фракии в 1934 году), так и на изменение государственной стратегии (например, отмену воинской повинности «20 классов» и налога на роскошь почти через год после их введения). Наконец, международный политический расклад также влиял на внутреннюю деятельность в отношении немусульман. Турецкие евреи были особенно встревожены дружескими связями между ультранационалистическими членами правящих кругов партии и нацистским режимом в Германии. Меньшинства бывшей Османской империи были не одиноки в своих страхах. Соседние молодые национальные государства, такие как Болгария, Греция и Румыния, которые, как и новая республика, все еще не оправились от распада Османской империи и изменения политической географии региона и расселения народов в нем, столкнулись с аналогичными проблемами национальной интеграции и прибегли к похожим стратегиям, включая миноритизацию, присвоение и перепрофилирование существующей окружающей среды и переименование топонимов. Важно, что, будучи родственными государствами по отношению к населенным пунктам на территориях друг друга, они постоянно и взаимно корректировали меры в отношении меньшинств. Так, например, судьба стамбульских греков и их турецких собратьев-мусульман в Западной Фракии была тесно связана с состоянием турецко-греческих отношений. Однако для местного населения непредсказуемость жизни, столь тесно связанной с превратностями внутренней и международной политики, стала стимулом для отъезда с земли предков, что привело к дальнейшей гомогенизации национальных государств региона. Возникшему в результате режиму по своей сути не хватало плюрализма и демократии. Установившийся государственный строй предлагал централизованно определенную, господствующую культурную идентичность как единственное законное национальное самоопределение и исключал из общественной сферы все другие притязания на самобытность, такие как язык, культура и вера[405]. В заключительной части этой книги, «Воображаемое сообщество», рассматривается пространственное конструирование этой новой идентичности, насаждаемой сверху, уделяется внимание материальной культуре, институтам и практикам государства, которые способствовали ее воспроизводству.

Часть 3. Воображаемое сообщество

5. Национализация пространства

В знаменитых мемуарах о Войне за независимость Турции (1919–1922) Халиде Эдип Адывар много писала о том, как трудно было заручиться поддержкой для ведения боевых действий даже в Анкаре, где обосновались националисты. В разговоре в преддверии конфликта местные женщины сказали: «Послушайте, разумеется, мы тоже хотим блага нашей стране, но почему[Анкара] должна бороться и жертвовать собой ради безнадежного дела из-за того, что Стамбул находится в руках британцев? <…> Разве недостаточно того, что половина[Анкары] погибла в[Чанаккале]? И ради чего? Во имя всего святого, пусть каждый город борется сам за себя!»[406]

Не только Халиде Эдип беспокоила глубокая апатия, охватившая страну после оккупации в результате Первой мировой войны, особенно в сельских районах Анатолии[407]. Повсеместное отсутствие у граждан интереса к тому, что происходило за пределами дома, ужасало националистов: как люди могли не чувствовать себя обязанными скорее помочь соотечественникам в соседних городах, оказавшихся под оккупацией?

После десятилетий вооруженных конфликтов усталость от них стала серьезным препятствием для мобилизации, но не менее важным фактором служило нежелание населения сражаться за земли и граждан, которых оно не всегда считало своими. Эта замкнутость сохранялась и после войны, ставя под угрозу жизнеспособность нового государства. Долговечность Турецкой Республики как политической единицы зависела от национальной интеграции. Следовательно, требовалось расширить горизонты общественного воображения людей, включить в него территории, совпадающие с национальными границами, и установить прочные эмоциональные связи между жителями. Словом, от судьбы Стамбула зависело будущее жителей Анкары и остальных районов во время чрезвычайных ситуаций и вообще.

Процесс интеграции осложнялся значительными региональными различиями в составе населения, географических условиях и экономическом благополучии по всей стране. В целом в восточной части Турции рельеф был бугристее, а климат – суровее, чем в западной; мелкие поселения становились еще более изолированными в течение долгих и холодных зимних месяцев. Племенные объединения имели сильное влияние, и значительная часть земли и других активов находилась во владении относительно узкого круга влиятельных семей. Запад, особенно северо-запад, обладал более благоприятными географическими условиями и лучшей транспортной сетью, а также извлекал выгоду из близости к историческому центру власти. Экономика этой части страны лучше интегрировалась как в региональную, так и в международную торговлю; здесь проживало больше людей, и они были богаче восточного населения. В ходе подготовки к Войне за независимость националистам удалось создать временные альянсы между группами из разных регионов. Однако эти меры, принятые в чрезвычайных обстоятельствах, носили ситуативный характер и не могли объединить граждан, чей уровень жизни, самоопределения и набор интересов настолько отличались. Более того, как говорилось в четвертой главе, Турция потеряла значительную часть немусульманского населения в результате ужасов военного времени и последующего обмена народами, а оставшееся преимущественно исповедовавшее ислам большинство не отличалось однородностью.

Существующий раскол между различными религиозными группами усугублялся политикой правительства. Несмотря на заявления о том, что государство отделено от веры, процесс секуляризации на практике привел к поглощению институциональной инфраструктуры традиционного суннитского ислама, что поставило его последователей в привилегированное положение по сравнению с приверженцами местных, неортодоксальных форм этой религии, составлявших около четверти населения. Наконец, на востоке Турции назрел более масштабный конфликт: многочисленный курдский народ по большей части встал на сторону националистов во время Войны за независимость. Тем не менее курды представляли собой отдельную этническую группу, хотя и не объединенную воедино. Поскольку им предлагалось отказаться от культурного и языкового наследия и подчиниться центральному правительству, отбросив племенные социальные структуры, национальная интеграция была равносильна ассимиляции, что неизбежно привело к многолетним ожесточенным столкновениям, продолжающимся и по сей день.

Национальная интеграция, возможно, не всегда воспринималась как пространственная проблема, в отличие от некоторых наиболее последовательных мер, реализованных в Турции. Республиканские лидеры понимали, что в долгосрочной перспективе они не смогут поддерживать законность нового порядка, навязывая государственную власть исключительно насильственными методами. Наоборот, требовалось разрабатывать и осуществлять политику, которая прививала бы населению чувство единства и преемственности как народу с одной историей и судьбой, живущему на общей земле. Ключевым элементом этой государственной стратегии преобразований служило создание единой инфраструктуры, управление которой осуществлялось бы централизованно из Анкары[408]. Следовательно, несмотря на острую нехватку ресурсов, руководство Турции решило приступить к реализации большого количества проектов социальных работ, направленных на модернизацию страны и доведение ее «до уровня современной цивилизации»[409]. Амбициозное начинание включало в себя открытие новых школ, общественных центров и больниц, реконструкцию центральных районов нескольких городов и строительство новых магистралей, железных дорог и мостов в ранее недоступных уголках страны. В основном это были утилитарные сооружения, но отдельные элементы этого проекта были скромными по масштабам и внешнему виду. Однако вместе они представляли собой узнаваемый, единый внешний облик материальной культуры нового турецкого государства.

Современные государства, бесспорно, территориальны[410]. Они подтверждают свою власть не только посредством монополии на средства насилия, но и благодаря своей способности преобразовывать физический ландшафт[411]. Эти две стратегии неразрывно связаны и взаимно усиливают друг друга. Крупномасштабные инфраструктурные проекты – это конкретные проявления силы. Они требуют мобилизации огромных людских и материальных ресурсов, которые зависят от способности государства в случае необходимости прибегнуть к насилию. Как и в случае с Турцией, наличие же развитой инфраструктуры необходимо правительству для эффективного использования вооруженных сил и полицейских. Завоевание авторитета не всегда сопровождается открытой агрессией. Государственная власть наиболее эффективна, когда она действует без какой-либо видимой конфронтации, отслеживая и направляя деятельность людей, выступая посредником в сделках между гражданами и контролируя использование и распределение коллективных ресурсов[412]. Здания, созданные современной страной, представляют собой физические конструкции, внутри и вокруг которой происходят эти операции. Ограждения, коридоры, помещения, условия и окрестности, которые создает архитектурная среда, задают ритмы и распорядок повседневной жизни и, следовательно, способствуют распространению официально признанных представлений о самоопределении, порядке, иерархии и власти.

Строения и письменные свидетельства, оставленные турецкими лидерами, показывают, насколько важное место в их национальных интеграционных стратегиях занимал контроль над пространством посредством возведения общественных сооружений. В этой главе с помощью богатого архива документов рассматриваются усердные попытки руководства определить форму, функции и значение стандартной, обширной и централизованной сети инфраструктурных проектов, которая по замыслу руководства в конечном итоге должна была охватить всю страну и объединить ее территорию. Эти крупномасштабные проекты были важны не только потому, что обеспечивали население современными материальными благами, но и потому, что играли ключевую роль в функционировании республики и проявлении власти. Автомобильные и железные дороги, вокзалы, административные и военные здания, а также реконструированные городские центры, рассмотренные далее, стали незаменимыми физическими составляющими растущего государственного аппарата. Они способствовали функционированию республики, позволяя применять одинаковые законы, взимать налоги в денежной форме или в виде рабочей силы, требовать прохождения обязательной военной службы и усиливать контроль над новообразованной и хрупкой геополитической единицей. Помимо выполнения утилитарных задач, эта обширная инфраструктурная сеть имела символическое значение и была запечатлена в народном сознании. Пространства, где активизировались отношения между государством и гражданами, напоминали людям об их участии в национальном сообществе, которое простиралось далеко за пределы непосредственного восприятия. Реализация этих проектов должна была пробудить в людях чувство сопричастности к коллективному труду на благо нации и гордости за его плоды. Особенно примечательно, что турецкие лидеры намеренно использовали компоненты этой инфраструктуры для укрепления народного единства, включив их в тщательно спланированные торжественные мероприятия, в ходе которых символически воссоздавались травмирующие события недавнего прошлого и коллективно провозглашались общие цели нации. Иными словами, в этой главе рассматривается материальная культура молодой Турецкой Республики, а именно утилитарные и символические функции государственных объектов и услуг.

Плетение железнодорожной паутины по всей стране

Карикатура, опубликованная вскоре после открытия пути с Амасьей в ноябре 1927 года, с гордостью описывала политику правительства Республиканской народной партии (РНП), касающуюся поездов, но без преувеличений не обошлось[413]. На картине изображался пожилой премьер-министр Исмет (Инёню), сидящий в рабочем кресле и изучающий железнодорожную карту Турции. Подпись гласила: «50 лет спустя. Исмет-паша: “Для строительства новых железнодорожных линий больше нет места, нам придется проложить новые пути под землей”». Похоже, Инёню был самым ярым сторонником «плетения железной паутины» по всей стране. За время долгого пребывания на посту премьер-министра он оказывал всестороннюю поддержку расширению этой сети[414]. К концу 1930-х годов руководство Турецкой государственной железной дороги хвасталось тем, что в отличие от 4100 километров путей, проложенных во времена Османской империи с 1856 по 1912 год, за первые 15 лет существования республики было построено 3100 километров, то есть темпы роста увеличились в три раза[415]. Примечательно, что Анкара, в начале Войны за независимость являвшаяся конечной станцией второстепенной железнодорожной ветки на линии Багдад – Басра, стала национальным транспортным узлом на пересечении множества линий, которые достигали или должны были достичь границ Турции на суше и на море. Все поезда, осуществлявшие движение по стране, должны были проходить через новую столицу, что подчеркивало ее центральное положение в стране. Эта новая схема шла вразрез с расположением железных дорог, построенных во времена Османской империи, и свидетельствовала о серьезных изменениях в транспортной политике республики.

Карикатура, посвященная расширению турецких железных дорог «50 лет спустя. Исмет-паша: “Для строительства новых железнодорожных линий больше нет места, нам придется проложить новые пути под землей”»

Правительство Османской империи не составляло подробных долгосрочных планов по железнодорожным перевозкам и не разрабатывало маршруты. Вместо этого различные иностранные концерны, часто при поддержке своих правительств, обращались к турецким чиновникам с предложениями о строительстве новых линий на путях, которые, по их мнению, должны были приносить прибыль[416]. В обмен на прокладывание дорог им предоставлялись права на их эксплуатацию в течение определенного периода. Эта аренда также включала в себя такие льготы, как коммерческие привилегии на сельскохозяйственную продукцию в зоне обслуживания и исключительные права на разработку месторождений, расположенных в непосредственной близости от путей[417]. Османское государство, со своей стороны, извлекало выгоду из доступности – пусть и частичной – железных дорог, потому что они способствовали более эффективной работе органов полиции и сбору налогов[418]. Поскольку правительство империи изначально согласилось предоставить залог, покрыть возможные убытки и получать долю прибыли только в том случае, если она превысит определенный уровень, такого рода деятельность считалась выгодной и относительно безопасной для иностранных инвесторов[419]. Строительство даже самой простой линии давало предпринимателям возможность использовать природные и сельскохозяйственные ресурсы обширного региона. С такими преимуществами получение эксклюзивного права на строительство новых дорог было выгодным. Хотя передача путей в пользование оставляла мало пространства для маневра, османские чиновники проявляли хитрость, чтобы извлечь максимальную прибыль, натравливая различных инвесторов (и стоящие за ними правительства) друг на друга и не позволяя ни одной компании доминировать в отрасли.

Османские железные дороги, построенные с учетом различных политических и экономических целей заинтересованных сторон, обслуживали узкий круг специализированных географических регионов[420]. Большинство путей сосредоточилось на Балканах и в западной Анатолии, где почва отличалась плодородием, климат и рельеф не доставляли неудобств, а развитие коммерческого сельского хозяйства имело перспективы лучше, чем в других уголках империи[421]. Короткие и сегментированные маршруты функционировали как отдельные юридические лица, контролирующие фрагменты прерывистого лабиринта[422]. Кроме того, выбор путей для строительства зависел от местных ресурсов, но после реализации неравенство между регионами только увеличилось. В результате, в отличие от других стран, где железные дороги открыли ранее закрытые хозяйства для национальной и международной торговли, объединили рынки труда и товаров, тем самым укрепив социальную сплоченность, в Османской империи чувство общности не возникло[423].

Расширение железнодорожной сети в Турции. Также показаны территории, находящиеся под контролем генеральных инспекторов. Карта составлена Дженни Вебб

Линии, унаследованные от османского государства*

Линии, построенные при республике

Линии, переданные иностранным владельцам

Линии, обслуживаемые иностранными компаниями

Первый Региональный Инспекторат

Второй Региональный Инспекторат

Третий Региональный Инспекторат

Четвертый Региональный Инспекторат

* Линия Багдад – Басра, построенная османско-германским консорциумом

Лидеры республики хотели изменить свое положение. Они намеревались объединить все линии под исключительным управлением одной государственной компании, поскольку считали, что создание эффективной системы железнодорожного транспорта необходимо для прогресса и национальной интеграции. Для достижения этих целей, помимо строительства новых линий в отдаленных и бедных регионах, которые вряд ли заинтересовали бы частных инвесторов, им приходилось выкупать контракты, доставшиеся от Османской империи, или ждать, пока не истечет срок их действия[424]. Республиканские лидеры возмущались, что некоторые железные дороги продолжали работать на иностранцев. Правительство считало это горьким следствием зависимости империи от европейских интересов. Приобретение железных дорог было, по сути, актом восстановления суверенитета. Речь шла не только о покорении неизведанных территорий с помощью новых линий, но и о возвращении земель, находившихся в собственности других стран. В этот период интенсивной реорганизации руководство Турции сформулировало железнодорожную политику в трех основных направлениях: экономика, национальная интеграция и безопасность.

Подчеркивая экономические аспекты поставленной задачи, Хидайет Сертель, генеральный директор Турецкой государственной железной дороги (ТГЖД), заявил, что «прибыль, полученная от железных дорог в дореспубликанский период, доставалась одной стороне – исключительно иностранным инвесторам, главной целью которых была их беспрепятственная эксплуатация». В то время как маршруты концентрировались в определенных прибыльных регионах, другие области, зачастую бедные и не представлявшие коммерческого интереса для инвесторов, оставались без внимания и становились еще менее привлекательными для предпринимателей[425]. Турецкая государственная железная дорога преследовала другие экономические цели. Компания была не просто прибыльным предприятием, а инвестицией, направленной на стимулирование экономического роста по всей стране. Организация взимала плату ниже себестоимости за доставку сельскохозяйственной продукции, металлов, промышленных и других стратегически важных товаров, поскольку долгосрочная выгода от интеграции национального рынка и поддержки местной промышленности перевешивала сиюминутную прибыль[426]. Сертель повторял, что, в отличие от коммерческих перевозчиков, миссия ТГЖД не заключалась в возврате первоначальных инвестиций и что ее операционные траты следовало рассматривать как неотъемлемую часть накладных расходов на функционирование государства в целом[427]. Объединение центров производства и потребления стало основополагающим фактором экономической самодостаточности Турции. Генеральный директор добавил, что железные дороги нужны для доставки не только «угля из Зонгулдака на сталелитейные заводы в Карабюке», но и «хлеба гражданам на[Черноморском] побережье, которые совсем недавно были вынуждены потреблять импортную пшеницу»[428].

Железные дороги сыграли не менее важную роль в содействии национальной интеграции. Протянувшиеся по всей стране, они изменили облик Турции. Несмотря на то что они оставались зависимы от географических и климатических условий, поезда справлялись с препятствиями беспрецедентным образом. Такие магистрали значительно сократили время в пути и открыли новые транзитные коридоры, что, в свою очередь, изменило доступность между турецкими городами и сократило время передвижения между ними. В Восточной Анатолии, где зимы суровые, а горы труднопроходимые, удаленные населенные пункты, которые раньше были частью маршрута, впервые стали доступны почти круглый год[429]. В период с 1933 по 1938 год общее количество пассажиров увеличилось в четыре раза, а общая протяженность дороги – почти в три[430]. Рост числа пассажиров и длины маршрутов свидетельствовал о том, что железная дорога постепенно становилась привычным средством передвижения, позволяя большему количеству людей добираться до отдаленных уголков страны. Небольшие анклавы, которые в прошлом были относительно изолированными, постепенно превращались в промежуточные пункты в долгих поездках, и республиканские лидеры надеялись, что это положительно скажется на национальной интеграции.

Открытие железнодорожной магистрали стало праздником для проживающих вдоль всего маршрута. Новые рельсы, украшенные цветами и листьями, пролегали через нарядные столбы, а ликующие толпы выстраивались вдоль путей. Это фото первого рейса из Мерсина на Средиземноморском побережье в Самсун на Черноморском побережье Турции. На плакате перед локомотивом, окруженным цветами и флагами, написано: «Привет Черному морю от Средиземноморья»

Железные дороги способствовали движению не только людей и товаров, но и идей. Турецкие лидеры считали их важнейшим инструментом социальных и культурных изменений. «Без железных дорог, – утверждал президент Кемаль Ататюрк, – было бы очень трудно распространять представления о цивилизации, не говоря уже о самом развитии. Железные дороги прокладывают путь к прогрессу и процветанию»[431]. Похожим образом в статье под названием «Железные дороги и единство Турции» (Railroads and Turkish Unity) Исмаил Хаккы Балтаджиоглу, профессор педагогики и автор многих произведений, утверждал следующее:

«Железные дороги – это нечто большее, чем[экономические инвестиции]. <…> Чтобы стать семьей, нацией, людям нужны объединяющие их связи. К ним относятся общий язык, коллективные обязанности, духовные узы и, что не менее важно, единые цели и убеждения. Такой союз возможен только при наличии определенных переживаний внутри группы. Нацию формирует не географическая близость, а живость этих связей и чувств. Однако на пути к их появлению и поддержанию стоят горы, моря, пустыни – словом, расстояние и материальные препятствия. Что нам делать? Нам нужно устранить эти естественные преграды? Как? Избавиться от гор, морей и пустынь! <…> Единственный способ добиться поставленной цели – улучшить железнодорожное и морское сообщение. В случае успеха жители страны, имеющие общее происхождение, станут ближе друг к другу и им будет проще взаимодействовать. Это положительно скажется на коллективных проектах, ускорит промышленный рост, будет способствовать развитию сельского хозяйства и увеличению товарооборота. В результате этого возрождения появится поколение, которое мы называем “новыми людьми”. Ничто не может так сильно изменить сознание, как железные дороги»[432].

Наконец, что самое важное, республиканские лидеры подчеркнули роль железных дорог в укреплении национальной безопасности. Руководители страны утверждали, что такое важное решение, как выбор маршрутов, нельзя оставлять на усмотрение иностранных компаний и стоящих за ними политических сил, как это было раньше. Владение и управление собственной разветвленной сетью линий сыграло важную роль в сохранении политической целостности Турции. Премьер-министр Исмет Инёню был твердо убежден, что для защиты и укрепления власти во всех уголках страны центральное правительство должно иметь возможность добраться до этих территорий. Политический деятель сказал: «Безопасность и процветание Измира зависят от того, сможем ли мы в течение двух суток переправить людей из Эрзурума и Сиваса на помощь городу»[433]. Однако в тот период такую же – если не бо́льшую – важность имела возможность быстро перебросить войска из Измира в Элязыг и Тунджели (Дерсим), где курдские восстания угрожали правительственному режиму в Анкаре. В Турции процесс национальной консолидации еще не был завершен, и оставались как внешние, так и внутренние угрозы. Хотя газеты, подвергавшиеся жесткой цензуре, не сообщали подробностей, в период с 1924 по 1938 год различные курдские племена, отказывавшиеся признавать власть центрального руководства, подняли 17 крупных бунтов на востоке и юго-востоке республики[434]. Почти каждую весну, после таяния снега, армия совершала вылазки на труднопроходимые участки и подавляла мятежные племена в ходе партизанских сражений. Из внутренней переписки между гражданскими и военными чиновниками становилось ясно, насколько важным они считали обеспечение доступа вооруженным силам на ранее неприступные территории восточной Турции. Для этого власти строили дороги и мосты, облегчавшие передвижение транспортных средств и другой тяжелой техники, размещали военные аванпосты для защиты от нападений и создавали ретрансляционные станции для ускорения связи[435]. В сочетании с регулярными перебросками отрядов, усиленным контролем, новыми коммуникационными технологиями и разведывательными полетами благодаря железным дорогам на востоке и юго-востоке страны родилась невиданная ранее милитаризованная географическая среда. При взгляде на ситуацию через призму этого затяжного конфликта, особенно в зонах боевых действий, захват земель служил не просто метафорическим жестом, а вполне реальным проявлением государственной власти.

Республиканский город

В ноябре 1937 года в рамках большого путешествия по Восточной Анатолии Мустафа Кемаль посетил юго-восточный город Диярбакыр, где также присутствовал на церемонии, на которой был заложен первый камень новых железнодорожных путей, впоследствии соединивших Турцию с соседними Ираном и Ираком. Когда наконец ранним вечером знаменитый белый поезд прибыл на вокзал, толпа местных жителей, которые уже несколько часов с нетерпением ждали его, разразилась радостными возгласами. В рамках подготовки к приезду президента весь город пестрил флагами и плакатами, а на главных улицах, где должен был проехать Ататюрк, появились временные арки с приветственными лозунгами. Важные здания, такие как Дом правительства и резиденция губернатора, украсили праздничной иллюминацией, работавшей от портативных генераторов, поскольку в Диярбакыре еще не было постоянного электричества.

(Слева) Генеральный план Диярбакыра по расширению города на запад за пределами цитадели, (справа) исторический район внутри крепостной стены. Маленькое изображение справа показывает величину расширения существующего города в соответствующем масштабе. (1) Площадь перед вокзалом; (2) ворота Урфа, на другом конце Станционного бульвара; (3) ворота Харпут; (4) мемориальная площадь с парком и новыми административными зданиями на окружающих ее блоках

Железнодорожный вокзал стал отправной точкой для визита Мустафы Кемаля. В перерывах между поездками он садился в личный автомобиль, припаркованный на вокзале, и встречался с местными чиновниками. Он выступал перед толпой с террасы на втором этаже станции, и на какое-то время здание превращалось в огромный подиум. С него открывался прекрасный вид на строящийся новый Диярбакыр. Здание, строительство которого завершилось в 1935 году, находилось примерно в километре (600 метрах) к западу от городской стены. Бульвар, недавно открытая широкая дорога между железнодорожным вокзалом и воротами Урфы, должен был стать основой для будущего развития Диярбакыра. Большая часть нового строительства, финансируемого в основном правительством, располагалась к северу от проспекта, за пределами городской стены, в секторе между Да-Капы (горными воротами) на севере и воротами Урфа на западе. Сразу за железнодорожным вокзалом, к северу от Вокзального бульвара, было отведено большое поле для спортивных и торжественных мероприятий. Институциональный центр города, в том числе Дом правительства, здание суда, главное командование армии и жандармерии, а также кабинеты Первой региональной генеральной инспекции располагались вокруг большого парка, всего в трех кварталах к северу от бульвара. Проспект Капы, который в конечном счете превратился в дорогу к Элязыгу, обозначал северную границу новой застройки, где располагались крупные военные объекты.

Во время короткого, но значимого визита в Диярбакыр Мустафа Кемаль посетил концерт классической музыки в Халкевлери (общественном центре, находящемся в ведении Республиканской народной партии), побывал в Доме офицеров и Доме правительства. Он встретился с местными и региональными чиновниками, поинтересовался ходом реализации различных проектов и ознакомился с долгосрочными планами по развитию старой части Диярбакыра, расположенной внутри городских стен, и новых районов, строящихся сразу за ними. Он похвалил власти за второе и распорядился внести некоторые изменения в первое, в том числе расширить сохранившиеся по сей день главные поперечную и продольную улицы Диярбакыре и открыть две параллельные кольцевые дороги по обеим сторонам городских стен[436]. Он настаивал на том, что необходимо сохранить исторические сооружения, имеющие культурное или художественное значение, чтобы не дать таким районам потерять самобытность. Однако, за исключением двух особняков на окраине старого города, в которых он останавливался, когда ненадолго приезжал туда, будучи молодым османским генералом, Мустафа Кемаль посещал Диярбакыр только во время строительства новых зданий[437]. К большому разочарованию местных предпринимателей, членов городской фондовой и зерновой бирж, а также торговой палаты, которые внесли свой вклад в украшение улиц внутреннего рыночного района, Ататюрк остановился только у ворот Урфы, потому что хотел рассмотреть детали каменной резьбы и столярных изделий. Судя по тому, как быстро и целенаправленно лидер государства передвигался по городу, у него, вероятно, сложилось предвзятое мнение о планировке республиканского Диярбакыра и его достопримечательностях, не основанное на реальном положении.

Безусловно, во втором десятилетии существования республики описанные выше модели развития Диярбакыра соответствовали шаблону градостроительного проекта, который становился все более распространенным по всей стране. Использование повторяющихся элементов городского планирования для придания крупным населенным пунктам единообразного облика было столь же важным для пространственной стратегии Республиканской народной партии в области национальной интеграции, как и ее политика «плетения железной паутины». Предоставляя путешественникам возможность любоваться схожим пейзажем, когда они останавливались в каждом из городов, а также создавая виды, которые казались знакомыми каждому и позволяли свободно ориентироваться, архитекторы республиканского периода стремились передать всеобъемлющее чувство единства, воплощенное в физическом расположении зданий и общественных пространств. В этом процессе Анкара была образцом для подражания. Когда Фалих Рыфкы Атай добился успеха в Анкаре, в редакционной статье в честь десятой годовщины республики он восторженно написал: «Мы могли бы переделать всю остальную Анатолию <…> это было бы все равно что лепить из теста, используя одну и ту же форму»[438]. Другими словами, помимо того, что Анкара стала административным центром, республиканское руководство рассматривало ее как испытательный полигон для разработки прототипов элементов современной урбанистической среды и социопространственных практик нового образа жизни, которые затем внедрились бы в ландшафты других населенных пунктов.

Расположение административных зданий, их внутренняя планировка, а также утилитарные и церемониальные функции в городах по всей стране должны были соответствовать примеру новой столицы Турции. Анкара стала флагманом всех республиканских начинаний и поглощала непропорционально большу́ю часть скудных ресурсов страны, а ее население росло несопоставимо быстрее, чем в других местах[439]. Несмотря на эти особенности, методы и идеи, впервые появившиеся в новой столице, постепенно распространились и в других городах Турции. Дефицит средств и рабочей силы – особенно квалифицированной – все еще остро ощущался в провинциях, поэтому проекты приходилось тщательно отбирать для достижения максимального эффекта. Следовательно, приоритет отдавался наиболее представительным (и чаще остальных запечатленным на фотографиях) городским пространствам, таким как въезды в город, центральные районы и главные улицы между ними. Во многих случаях проекты приходилось сокращать или растягивать на длительный срок. Тем не менее к концу 1940-х годов турецкие города – особенно в том, что касалось расположения главных улиц и административных центров, – стали приобретать удивительно схожие черты, которые бросаются в глаза и по сей день.

Согласно одному из распространенных приемов, используемых в Диярбакыре и других уголках страны, железнодорожный вокзал задавал городской среде форму. С этой целью власти модернизировали и расширили существующие станции, а также строили и другие по мере расширения сообщения с недавно появившимися пунктами назначения. Новые вокзалы вдоль маршрутов Турецкой государственной железной дороги имели общие черты, поскольку создавались в соответствии со схожими техническими требованиями и отличались единой планировкой, цветовой гаммой и отделкой. Существовало два стандартных прототипа. Более крупные из них, появившиеся в больших провинциальных городах, таких как Диярбакыр, Сивас, Маниса или Малатья, обладали характерными чертами стиля, известного как «анатолийский кубизм». Для них были свойственны выраженные горизонтальные объемы, подчеркнутые толстыми гладкими полосами с глубокими окнами на втором этаже, а также плоские крыши и выступающие карнизы[440]. Их планировка и структура отличались строгой симметрией и состояли из трех частей: вестибюль в центре, служебные помещения и кабинеты по бокам. Эта простая и практичная схема использовалась повсеместно, даже если менялся размер или архитектурное решение здания. В итоге небольшие железнодорожные станции в маленьких городах, расположенных вдоль маршрута, были гораздо скромнее, чем в крупных провинциальных центрах, но все равно имели схожую трехчастную структуру.

Одинаковые железнодорожные станции в трех разных городах: Сивасе (сверху), Малатье (снизу) и Манисе (на соседней странице) в день открытия. Хотя вокзал Диярбакыра не упоминается в этой книге, его построили с учетом тех же требований. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Кроме того, поскольку из практических соображений железная дорога почти всегда проходила параллельно существующим населенным пунктам, участок между ними и станцией считался территорией, удобной для застройки, чем и воспользовались республиканские проектировщики. В попытке подчеркнуть значимость въезда в город и произвести положительное впечатление на путешественников, власти спроектировали новые площади перед вокзалами и построили мощеные, обсаженные деревьями проспекты. Также правительство модернизировало существующие дороги и по возможности убрало с них неприглядные объекты и здания. В населенных пунктах, которые не входили в железнодорожную сеть, аналогичные улучшения были проведены на главных путях, ведущих в город. В зависимости от наличия свободной земли и других условий на месте один из перекрестков этих обновленных магистралей был расширен и превращен в площадь. Эти новые площади почти всегда назывались в честь республики (Cumhuriyet Meydanı), и рядом всегда располагались монументы в честь Ататюрка и Войны за независимость. Часто памятник главе страны окружал зеленый сквер, а там, где хватало места, скульптуру устанавливали в парке. Несмотря на различия в размерах и степени проработки, эти участки были оформлены в едином стиле: геометрические партеры, окаймленные кустарником. Со временем повсеместное использование в Турции определенных растений, таких как шалфей, анютины глазки, гладиолусы и розы, еще больше усилило эффект единообразия, как будто стандартный набор элементов республиканского урбанизма дополнился официально принятой флорой. Площадь Республики с ее памятником и ландшафтным дизайном стала центром новой городской застройки. Вокруг нее и вдоль новых проспектов, ведущих к ней, появились строения, в которых размещался государственный административный аппарат: здания местных властей, суды, военные командные центры и полицейские участки. Учреждения, напрямую обслуживающие население, в том числе новые школы, медицинские центры и детские площадки, также располагались в этом районе. В последующие годы примеру правящей Республиканской народной партии последовали ее местные отделения и в конечном счете партийные общественные центры Халкевлери, которые подчеркивали присутствие отцов-основателей и служили вечным напоминанием о тесной связи между государством и единственным правящим формированием.

Например, на юго-востоке провинции Мугла памятник, площадь и парк стали не только концептуальным ядром нового плана, но и его первыми реализованными компонентами[441]. В течение следующего десятилетия появились новое здание правительства, Халкевлери и центр досуговой деятельности, также находящийся в его ведении[442]. Новый административный центр Муглы переместился с предгорий на равнину и стал ближе к дороге Айдын-Мармарис, которую также заасфальтировали, расширили и благоустроили. Для осуществления проекта нового центра города старое кладбище Муглы, принадлежавшее вакфу, пришлось перенести за пределы застраиваемой территории[443]. Этот шаг сместил центр с устоявшегося исторического района города, состоящего из нескольких мечетей, текие и торговых домов, принадлежащих различным благотворительным фондам. Кроме того, появились новые места для непринужденного общения, которые пришли на смену старым. Как и многие другие города западной Анатолии, Мугла потеряла греческих жителей в результате турецко-греческого обмена населением в 1923 году. Местные греки владели и управляли тавернами в провинции. Несмотря на формальные исламские запреты на употребление алкоголя, эти заведения пользовались популярностью как у мусульман, так и у христиан[444]. Более того, закрытие текие и завий в 1924 году положило конец социальной жизни, которая процветала вокруг кабаков, и в республиканской Мугле осталось мало мест для общения вне стен дома[445]. Управляя центрами досуговой деятельности и продвигая другие социальные инициативы через Халкевлери, Республиканская народная партия удовлетворяла потребность, которую ее действия и породили. Не в последнюю очередь членов РНП беспокоил политический климат на западе и юге Турции. За время недолгого существования Свободная республиканская партия (СРП), соперничавшая с Республиканской народной партией, показала наилучшие результаты в таких городах, как Анталья, Измир, Маниса и Мугла. После того как в 1930 году Ататюрк загнал руководство СРП в угол, заставив распустить партию, и подавил оппозицию, гражданская жизнь в этом регионе оставалась под пристальным наблюдением правящего режима. В свете таких событий, помимо щедрых социальных услуг всеобщего благосостояния от государства, парки, детские площадки, кафе и кинотеатры, принадлежащие РНП и открытые в основном в 1930-х годах, можно рассматривать как попытки однопартийной системы контролировать досуг граждан и заставлять проводить его в однотипных городских пространствах.

Площадь Республики, парк и памятник Ататюрку в Бурсе. Небольшое современное здание напротив памятника – это главный офис банка Зираат («сельскохозяйственного»). Зираат банк был и остается крупнейшим государственным банком Турции, а также выполняет функции связующего звена провинций с центральным банком. Библиотека Палаты архитекторов Турции

Сверху: центр города Мугла расположен вокруг круглой площади Республики, на которой установлен памятник Ататюрку. Стоит обратить внимание на контраст между плотной застройкой старых районов города, расположенных у подножия холмов, и новым центром на равнине, который отличается правильной геометрической планировкой

Снизу: торжественная церемония с участием общественности, собравшейся на площади Республики в Мугле. Маршруты парадов были сосредоточены на новых государственных проспектах и обходили стороной старые, более известные достопримечательности. Карта перерисована Дженни Вебб

Как показали примеры Муглы, Диярбакыра и Анкары, республиканские центры развивались за пределами исторического ядра городов. Без него государственные планировщики получили возможность избежать ограничений, связанных с плотной застройкой самых старых кварталов и запутанными правами на собственность. Кроме того, возводя новые здания группами в довольно короткие сроки, архитекторы надеялись создать более эффектный образ современных турецких городов. Примечательно, что республиканские центры, выполнявшие исключительно светские функции, резко отличались от исторических районов, в которых располагались социальные и религиозные институты Османской империи. Сохранять ключевую роль старых построек как физического напоминания об образе жизни и разнообразной мозаике общественных отношений было недопустимо для руководства Турции, которое стремилось привить гражданам светские, модернистские и националистические ценности. Попытки властей сместить центр внимания и транспортные потоки и отодвинуть их от исторических кварталов городов следует рассматривать как часть стратегии по целенаправленному изменению в сторону коллективной приверженности государству. В этом отношении Стамбул, бывшая столица Османской империи, представлял собой самую серьезную угрозу. Как отметил Алев Джинар, республиканские проектировщики изо всех сил старались найти площадку, где полностью (или, по крайней мере, частично) скрывалось из виду бесчисленное множество древних достопримечательностей города, чтобы она стала новым светским центром. В конце концов они выбрали площадь Таксим в преимущественно немусульманском районе Бейоглу, где о присутствии Османской империи напоминал только водопровод – утилитарное сооружение, не связанное с религией или общиной[446].

Сформулированные выше принципы республиканского урбанизма представляли собой шаблон, который применялся повсеместно и, несмотря ни на что, постепенно придал турецким городам узнаваемый единообразный облик. В этом плане, как бы отцы-основатели ни стремились отличаться от предшественников, они напоминали османских реформаторов XIX века, проводивших муниципальные реформы и проекты по улучшению инфраструктуры, в рамках которых на многих участках появлялись новые общественные пространства, бытовые помещения, а также государственные и институциональные здания[447]. Однако преобразования в Османской империи дополнялись рядом государственных и частных инициатив по созданию сферы обслуживания населения (газо- и водоснабжения, освещения, строительства доков и причалов и т. д.), а республиканские проекты – даже если они выполнялись по субподряду – находились под исключительным контролем руководства.

Чайный сад в Ыспарте, в центре юго-западной Турции, рядом с муниципальным зданием и Домом офицеров. Открытые площадки для отдыха, предоставляемые центральными государственными учреждениями и расположенные на их территории, отличаются формальным характером. Такая структура встречается во многих городах. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Хотя благодаря повторяющимся официальным строениям материальная культура республиканского урбанизма стала узнаваемой по всей стране, существовали и весьма серьезные различия в том, как эти новые городские пространства, учреждения, которые в них располагались, и порожденные ими практики способствовали процессу национальной интеграции. География страны демонстрировала значительные региональные различия, и неважно, объяснялось такое положение давним разрывом в социальной и культурной сферах, особенностями рельефа, наличием дорог или последствиями войн. Меры, принимаемые правительством, также отличались разнообразием.

Крупные населенные пункты западной Анатолии, разрушенные во время Войны за независимость, одними из первых начали восстанавливаться и перенимать республиканские принципы городского планирования. Например, Маниса, расположенная примерно посередине маршрута Измир – Айдын, сильно пострадала от боевых действий, большинство ее зданий разрушились или сгорели. Первым делом власти восстановили Дом правительства. Он стоял на пересечении одного проспекта, шедшего с востока на запад и соединявщего Манису с Измиром, и другого, простиравшегося с севера на юг и ведшего к новому железнодорожному вокзалу, построенному на месте сгоревшего[448]. Он стал точной копией предыдущего и открылся в 1933 году. В 1935-м городские власти Манисы приобрели участок земли перед зданием правительства, превратили его в парк и назвали в честь премьер-министра Исмета Инёню. В этой зоне отдыха был мощеный двор, выходивший к балкону Дома правительства. Площадь была достаточно большой, чтобы там могла поместиться толпа, собиравшаяся во время торжественных церемоний или публичных выступлений[449]. На южной окраине парка располагалась городская ратуша. В 1938 году там появились Халкевлери, отделение Республиканской народной партии и библиотека. В том же году в официальном памятном альманахе «Маниса празднует 15-ю годовщину Республики» с восторгом отмечалось, что «националистское правительство, <…> которое принесло свет и жизнь во все уголки Турции», обратило внимание на «пострадавший, обедневший, скромный и находящийся в упадке город и спасло его»[450]. Согласно изданию, после пережитой трагедии местные жители обращались к Анкаре не только за поддержкой и финансированием, но и за идеями по развитию малой родины[451]: «Под защитой и творческим руководством республиканской администрации[Маниса] достигла беспрецедентной ранее степени совершенства. <…> Вчерашние обугленные руины сменились стадионом, досуговым центром, детскими площадками, Халкевлери, школами, институтами, филиалами Республиканской народной партии, кинотеатрами, библиотеками, многоквартирными домами, заводами и больницами <…> – роскошными зданиями, которые могли сравниться с древними дворцами Стамбула. <…> Благодаря самоотверженным и преданным труду жителям Манисы некогда пустынный и бесплодный город превратился в самую важную и красивую[железнодорожную] станцию на пути от Измира до Анкары[452].

Площадь Таксим, Стамбул. Кольцевое движение транспорта и монумент Ататюрка. Любезно предоставлено Salt Research, архивом фотографий в Стамбуле

В Восточной Анатолии расширение государственной инфраструктуры происходило иначе. Если на западе главной задачей было восстановление зданий, в этой части страны их нужно было строить, зачастую с нуля. Исторически сложилось так, что из-за удаленности от правительства в Стамбуле и суровых географических условий руководство в этом регионе, который также считался самым бедным в стране, имело мало влияния. Бюрократические реформы XIX века, призванные укрепить центральную власть в Османской империи, оказали слабое воздействие на ситуацию в провинциях. Правительство Республиканской народной партии преследовало гораздо более амбициозные цели. В отличие от предшественников, стоявших во главе еще Османской империи, которые допускали определенную степень местной автономии, лидеры РНП стремились к полному контролю государства над всеми областями общественной жизни и культурными традициями. Политика партии, направленная на проникновение в древние племенные структуры и их разрушение, насаждение секуляризма и тюркизацию местного курдского населения, встретила ожесточенное сопротивление в Восточной и Юго-Восточной Анатолии.

Государственный служащий и военные инспектируют строящийся мост в 1938 году в Пертеке (недалеко от Дерсима на реке Мурат, притоке Евфрата). Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Напряженность переросла в полномасштабное вооруженное противостояние во время восстания шейха Саида, которое на несколько недель погрузило в хаос ряд провинций на востоке и юго-востоке страны. Как уже говорилось в предыдущих главах, после мятежа центральное правительство стало гораздо более авторитарным, ограничило свободу слова, заставило замолчать оппозицию и подавило неортодоксальный ислам. Также власти ввели новый военно-бюрократический режим генеральных инспекций в регионе, первая из которых разместилась в Диярбакыре. Ибрагим Тали Онгёрен, занимавший должность генерального инспектора, считал, что укрепление власти государства в регионе зависело в первую очередь от расширения его физической инфраструктуры. В письме премьер-министру Инёню от 24 апреля 1930 года политический деятель писал:

«Если учитывать стратегическое место Диярбакыра[sic] и его нынешнее социально-политическое положение, появление гостиницы с современными удобствами принесет гораздо больше пользы, чем обычный строительный проект. Гостиница сыграет важную роль в донесении до людей целей инфраструктурной и социальной модернизации, которую мы проводим. <…> Мы понимаем, что поиск местных поставщиков необходимых строительных материалов и оборудования для здания сопряжен с трудностями и что попытки их преодолеть могут привести к задержкам. Однако с учетом численности населения, местоположения и их нынешней значимости отсутствие поставщиков не служит оправданием, и мы не можем позволить себе довольствоваться посредственной мебелью»[453].

Гостиница, как и другие правительственные и административные здания, была призвана удовлетворять символические и утилитарные потребности. Всем сразу было понятно, что все эти строения олицетворяли государственную власть и служили пространствами, где она осуществлялась. Способность принимать и взимать налоги, применять закон, разрешать конфликты между гражданами и между народом и государством зависела от присутствия в этих зданиях соответствующих бюрократов и технократов. Государственным служащим требовались не только помещения для выполнения различных официальных задач, но и жилье. Гостиницы служили временным пристанищем для путешествующих чиновников, налоговых инспекторов и проверяющих из различных государственных ведомств. Во многих случаях отели становились постоянным местом жительства для политических деятелей, которые из-за отсутствия подходящих вариантов не могли перевезти родных в города в более отдаленных частях страны. Онгёрен и его преемники утверждали, что нехватка квалифицированных кадров в регионе серьезно подрывала функционирование государства, и отмечали трудности в ряде областей, включая образование, сбор налогов и реализацию строительных проектов. Создание отелей и семейного жилья для привлечения персонала занимало важное место в списке предлагаемых решений для улучшения положения[454]. Более того, они утверждали, что современные дома для государственных служащих выполняли бы и назидательную функцию, то есть служили бы примером современного образа жизни для местного населения[455]. Именно на этом фоне неустанных попыток создать превосходство и единообразие становится очевидным как сходство Диярбакыра с турецкими городами в других регионах, так и его коренное отличие. В этой связи неудивительно, что во время визита в 1937 году Мустафа Кемаль почти все свое внимание уделял новым разработкам, которые способствовали развитию этого центра провинции.

Поскольку в последующие годы беспорядки не прекращались, а масштабы Восточного вопроса Турции становились все более очевидными, Первый региональный генеральный инспекторат был разделен на три более мелких подразделения, которые могли лучше справиться с поставленными задачами. Обладая чрезвычайными полномочиями, местные представительства могли мобилизовать как военные, так и бюрократические ресурсы. Тот факт, что значительная часть переписки с центральным правительством касалась обеспечения физической инфраструктуры и велась напрямую между этими чиновниками и канцелярией премьер-министра, в обход сотрудников из Министерства общественных работ, свидетельствовал о том, что эти проекты требовались для внутреннего равновесия и создавались специально для обеспечения государственного контроля посредством манипулирования архитектурной средой. По словам Нашит Хакки Улуг, который в 1939 году написал полуофициальную хронику о расширении государства на восток после Дерсимской резни, «чтобы провинция покорилась, требовалось построить[железную] дорогу»[456]. Улуг утверждал, что Османская империя не могла усмирить восточную Турцию во многом потому, что не создала в регионе постоянную сеть транспортных и коммуникационных путей[457]. Однако на этот раз, в отличие от предыдущих попыток установить мир, которые «канули в небытие», власти твердо решили обосноваться в провинции. На неспокойном востоке страны, где даже на момент написания этой книги продолжает действовать режим чрезвычайного положения, развитие городских центров, строительство автомобильных и железных дорог и мостов, соединяющих их, а также возведение военных форпостов для наблюдения и защиты были взаимозависимыми частями более масштабной стратегии по установлению государственной власти во всем регионе раз и навсегда.

Правовая и институциональная основа для обеспечения единообразия

В докладе, который Ибрагим Тали Онгёрен отправил непосредственно Исмету Инёню 18 мая 1931 года, говорилось: «Последние три года я <…> пытался составить план развития городов в своей юрисдикции, но мне не удалось добиться успеха ни в одной из девяти провинций»[458]. Онгёрен отметил, что нехватка квалифицированных специалистов, которые могли бы разрабатывать градостроительные проекты, стала общенациональной проблемой, и предложил создать центральное государственное учреждение для оказания таких услуг. Если же в краткосрочной перспективе создание этого органа оказалось бы слишком сложной задачей, политический деятель настаивал на том, чтобы появилось какое-нибудь ведомство по разработке архитектурных планов для городов, расположенных в девяти провинциях Юго-Восточной Анатолии[459].

Непонятно, насколько ускорили процесс централизации неоднократные обращения Онгёрена. Однако известно, что его доклады направлялись из канцелярии премьер-министра в Министерство общественных работ, которое уже размышляло над этой задумкой, поскольку она позволяла оптимизировать проектировочную деятельность, сократить расходы и максимально эффективно использовать ограниченное число имеющихся в распоряжении специалистов[460]. Департамент начал привлекать штатных архитекторов к разработке типовых проектов, которые воплощались по всей стране, пусть и в небольших масштабах. Как показано в «Альбоме провинций», опубликованном Министерством внутренних дел в 1929 году, в нескольких городах полным ходом шло строительство одинаковых учебных заведений, которые в народе стали называть «школами Гази»[461].

Власти чувствовали острую необходимость приступить к работе над реализацией проектов, поэтому в период с 1930 по 1939 год руководство Турции приняло ряд законов и учредило несколько новых государственных органов, которые фактически централизовали создание городского пространства и регулирование его использования и обслуживания. Закон «О муниципалитетах» (1930 год), закон «О здравоохранении» (1930 год) и строительный кодекс были комплексными нормативно-правовыми актами, которые в совокупности представляли собой универсальный свод постановлений для всех крупных населенных пунктов[462]. Эти положения устанавливали общую организационную структуру для муниципалитетов, определяли условия их взаимодействия с правительством страны и наделяли определенными правами и обязанностями. В результате целый ряд общественных проблем, в том числе строительство и обслуживание местной инфраструктуры, предоставление коммунальных и различных социальных услуг, контроль за торговлей, составление карт и принятие решений о землепользовании и зонировании, получили решение на законодательном уровне. Кроме того, муниципалитеты обязывались следить за исполнением ряда мер, связанных со здравоохранением, в том числе за соблюдением профилактики и лечением эпидемических заболеваний, борьбой с насекомыми-вредителями и бродячими животными, продажей и приготовлением продуктов питания, контролем, предотвращением и устранением загрязнений, а также проведением похорон и созданием кладбищ в соответствии с санитарными нормами[463]. В то же время были созданы новые государственные учреждения, в том числе Банк провинций, Комиссия по генеральному плану развития муниципалитетов (1935) и Городская инженерная комиссия, в ведомстве которых был контроль за надлежащим проектированием и функционированием турецких городов[464]. Эти главные плановые органы в Анкаре выполняли функции технических экспертных центров, предоставляя команды специалистов по градостроительству по всей стране, тем самым максимально эффективно используя ограниченный и ценный ресурс. Вместе с тем власти распределили несколько проектов между относительно небольшим количеством людей, ввели в действие единый национальный строительный кодекс и сделали новую столицу образцом для подражания, что постепенно придало турецким городам в первые годы существования республики узнаваемый одинаковый внешний вид. Эти новые законы и государственные учреждения коренным образом изменили подход к созданию урбанистической среды в стране[465]. В период с 1923 по 1934 год появилось всего 14 генеральных строительных планов крупных населенных пунктов, но с 1934-го по 1945-й – 238[466].

Коллаж из рекламной кампании первого Регионального Инспектората, на котором показаны некоторые современные институциональные здания и инфраструктурные проекты, завершившиеся в регионе

Модернизация турецких городов широко освещалась в правительственных изданиях. Вероятно, самым ярким примером послужила серия альбомов, выпущенных в провинциях по случаю 15-летия нового государства. Несмотря на некоторые различия во внешнем виде, книги издавались по единому шаблону, который определял, что указывалось на обложке («[Название провинции] к 15-летию Республики») и о чем говорилось внутри. В книгах, полных иллюстраций (пусть и низкого качества) описывались «улучшения», достигнутые при правлении Республиканской народной партии в различных областях, в том числе в строительстве и городском планировании, образовании, здравоохранении, сельском хозяйстве, промышленности, общественной деятельности и т. д. Судя по всему, эти публикации предназначались не для широкой публики, а для республиканской бюрократии, поскольку высокопоставленные чиновники из провинций обменивались ими, что, по-видимому, было обязательным[467]. Для региональных политический деятелей книги стали способом похвастаться плодами своего труда. Правительство, в свою очередь, использовало эту серию, чтобы напомнить чиновникам об их участии в более масштабном проекте, о котором свидетельствовало единообразие иллюстраций. Возможность быстрого продвижения по службе была стимулом для предприимчивых и амбициозных служащих, которые стремились внести вклад в этот государственный проект. Так, например, если сотрудники на местах добивались увеличения бюджетного финансирования, разумно распоряжались ресурсами, мобилизовали подчиненных и заставляли их работать больше, тем самым добиваясь лучших результатов, то быстро продвигались по карьерной лестнице и в итоге получали должности в крупных городах, более ответственные посты, а иногда даже становились членами парламента[468].

Начальные школы в республике, общий дизайн оформления с небольшими региональными отличиями в разных населенных пунктах. Учебные заведения состояли из модулей, что позволяло вносить изменения в зависимости от количества студентов и аудиторий. Эти узнаваемые здания появились во многих уголках страны. Начальная школа Чорума в Центральной Турции, общеобразовательная начальная школа Эргани, провинция Диярбакыр, в Юго-Восточной Турции, начальная школа Умурлу, провинция Айдын, в Западной Турции и начальная школа Аликёй, провинция Мугла, в Юго-Западной Турции. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Однако реальность охладила пыл чиновников. Хотя на бумаге цифры вселяли оптимизм, гневные перепалки между государственными служащими в Анкаре и провинциях, а также статьи в отраслевых изданиях, таких как Arkitekt и Belediyeler Mecmuası[469], говорили о том, что модернизация турецких городов состояла из не связанных между собой действий, полных проблем и оплошностей. Во-первых, строительство новых инфраструктурных объектов и усовершенствования крупных населенных пунктов по всей стране обходились очень дорого и правительство постоянно испытывало нехватку средств. Во-вторых, физическая сложность установки эффективной коммуникации между центром и периферией, отсутствие утвержденных процедур делегирования полномочий, трудности с координацией реализации такого количества проектов силами столь малого числа людей часто приводили к дорогостоящим ошибкам и задержкам[470]. В одном из таких случаев Халид Зия, ведущий инженерный инспектор Главного управления земельного кадастра, возмущенный проблемами, с которыми столкнулись несколько муниципалитетов, раскритиковал работу чрезмерно усердных государственных служащих и предупредил:

«Мэрам следует воздерживаться от участия в более крупных проектах, чем те, с которыми они могут справиться[471]. Иными словами, им не следует браться за задачи, для которых у них нет ни средств, ни квалифицированных кадров. <…> Мы видели, как некоторые муниципалитеты начали составлять подробные карты городов, не задумываясь о том, сколько времени и средств потребуется на эту работу, хотя на самом деле им требовалась точная топографическая съемка с указанием дорог и городских кварталов. <…> Карты[разных масштабов] следует создавать постепенно, расставляя приоритеты в соответствии с потребностями. Как можно составить генеральный план города, не подготовив сначала его схему? Именно поэтому Министерство внутренних дел распорядилось как можно скорее завершить составление общих обзорных карт. Ни одному муниципалитету не разрешалось приступать к реализации каких-либо проектов без проведения детального анализа существующих условий»[472].

Обложки книг провинций Мугла и Болу, выпущенных к 15-летию со дня основания республики. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Все эти препятствия постоянно откладывали создание планов и их последующую реализацию, к большому разочарованию всех участников. Например, в докладе о положении в восьми провинциях, находящихся под его юрисдикцией, Тахсин Узер, генеральный инспектор Восточной Анатолии, разразился гневной речью, адресованной непосредственно премьер-министру Инёню:

«Вопрос о правительственных зданиях имеет первостепенную важность. [Однако сегодня наши представительства] во многих провинциях находятся в [строениях], еще более ветхих, чем дома местных жителей. В большинстве административных центров нет правительственных зданий, а в других они находятся в ужасном состоянии. Когда крестьяне и представители остальных сословий хотят оценить авторитет нашей власти, в первую очередь они обращают внимание на государственные учреждения. И все же дома простых людей выглядят намного лучше, чем правительственные здания. Необходимо решить эту проблему как можно скорее и организованнее»[473].

Письмо Узера, написанное в июле 1937 года, резко контрастировало с торжественным заявлением Фалиха Рыфкы Атая от 1933-го о том, что республиканское правительство радикально изменило облик турецких городов и образ жизни населения[474]. Тон и содержание многочисленных писем и отчетов, подобных тому, что написал Узер, также доказывали, что достижения, о которых сообщалось в провинциях в рамках празднования 15-летия, не соответствовали действительности. Целесообразность применения типовых проектов, разработанных в Анкаре, на остальной территории страны, как если бы «из теста вырезали одну и ту же форму», вызывала большие сомнения[475]. Как хорошо понимали, но редко признавали турецкие лидеры, архитектурный и социальный ландшафт страны был слишком разным, чтобы власти могли быстро и безболезненно подогнать его под стандарты.

Освоение национального пространства

Стремление к национальной интеграции включало в себя стратегии, которые выходили за рамки изменения физической среды. Захват государственной территории также означал контроль над символическим значением этого ландшафта. Турецкие лидеры твердо решили создать стандартные конструкции, а также определить, как общество бы использовало и воспринимало их. Материальная культура республики, очевидно, должна была облегчать бытовые задачи. Но также она должна была служить наглядным доказательством неумолимого движения Турции к созданию современного единого государства-нации. Отдельные компоненты этого формирующегося символического ландшафта напоминали о более масштабных правительственных идеях об объединении и прогрессе. Вместе они создали воображаемую сеть, которая существовала в сознании людей и находила отражение в материальном мире, когда они перемещались по автомобильным и железным дорогам и городским пространствам.

Для распространения этого посыла турецкие лидеры использовали различные средства, в том числе печать и радио, систему школьного образования и множество общественных мероприятий. Среди них встречались празднования, приуроченные к годовщинам важных событий националистического движения, которые предоставляли прекрасную возможность обратиться к широким слоям населения и напомнить людям о достижениях и правительственных целях. В таких случаях автомобильные и железные дороги, улицы и в конечном счете сами граждане становились участниками общегосударственного зрелища, и предполагалось, что повторяющиеся движения в слаженном ритме и общее молчание создадут у жителей страны ощущение единства. В отличие от физических инфраструктурных сетей, эти события создавали эфемерные связи в пространстве, переплетая конкретное и абстрактное, эмпирическое и воображаемое посредством совместной деятельности. Кроме того, празднования дополняли стратегии государственного строительства, заполняя пробелы там, где не хватало физических структур, и представляя утопические цели единства, процветания и современности как уже достигнутые. Таким образом, эти интерактивные представления появились в жизнях людей совсем недавно, но уже стали неотъемлемой частью интеграционных стратегий Республиканской народной партии, поскольку сплачивали общество и наполняли созданную среду устойчивыми смыслами, касающимися не только повседневного использования.

По общему признанию, самые масштабные празднования прошли в честь десятой годовщины основания республики. После неспокойного десятилетия, в течение которого легитимность их правления и обоснованность проводимых ими реформ постоянно подвергались сомнению, лидеры Турции были настроены в полной мере воспользоваться этим знаменательным событием, чтобы заявить об успехах и публично подтвердить готовность продолжать реализацию программы, несмотря ни на что. В связи с этим националисты создали официальный комитет по подготовке, чтобы он обеспечил «одинаково оживленное, бурное, яркое, содержательное и вдумчивое празднование как в крупнейших городах, так и в самых маленьких деревнях»[476]. Комитет стремился создать узнаваемый единый стиль для торжества по всей стране. Такой подход походил на стандартизацию, которой придерживались государственные структуры и учреждения. Комитет опубликовал подробные инструкции, где прописывались расписание, формат и содержание мероприятий; украшения улиц и зданий; внешний вид флагов и плакатов, которые несли скаутские отряды, военные и школьники; а также одежда и аксессуары для шествующих в параде[477]. В середине июля 1933 года, более чем за три месяца до начала торжеств, представители комитета объявили, что рассчитывали привлечь полтора миллиона участников. Местные власти с трудом могли осуществить такую задумку, ведь она предполагала, что задействованным бы оказался каждый десятый житель города. Для достижения этой задачи комитет заручился поддержкой высокопоставленных лиц, таких как губернаторы провинций и региональные командиры, а также рядовых государственных служащих (учителей, медсестер и акушерок, военных, почтовых работников, техников и чиновников), многие из которых были идеалистами, искренне верили в цели, обозначенные руководством партии, и поэтому помогали на добровольных началах.

Со своей стороны Республиканская народная партия задействовала общенациональную сеть для подготовки и распространения информации. Правительство также предоставило бесплатные флаги и плакаты для бедных и отдаленных провинций[478]. Эти плакаты и знамена не просто придавали населенным пунктам празднечный вид – они имели очевидные назидательные цели. Эти визуальные образы наглядно демонстрировали неграмотной аудитории достижения государства при республиканском правлении. Большинство плакатов и знамен считались примитивными по меркам графического дизайна. Однако трудно было не заметить посыл о прогрессе, воплощенный в параллельном сравнении республики и империи или в графиках, наглядно показывающих непрерывный рост. Кроме того, тайные идеологи партии (Halk Hatipleri) получили тезисы и инструкции о том, как следовало использовать возможность для «спонтанных» выступлений, восхваляющих достоинства нового правительства[479].

Как правило, шествия в честь десятой годовщины образования республики начинались у въездов в города и, при наличии такой возможности, на вокзалах. Процессия шла по недавно открытым проспектам, где в маршрут включались новые институциональные и административные здания, и заканчивалась на площади Республики. В тех городах, где она еще не появилась, десятая годовщина могла бы стать поводом для ее создания – пусть даже временного варианта. Даже в небольших деревнях крестьянам было приказано расчистить самую большую площадь, установить в центре каменную глыбу и по возможности увенчать бюстом Ататюрка. На этом камне должна была быть выгравирована дата десятой годовщины, а пространство требовалось назвать в честь республики. Таким образом, в 20:30 29 октября, ровно в то время, когда десятью годами ранее в Анкаре была провозглашена республика, крестьяне и горожане, молодые и старые – словом, вся нация – могли собраться на площади Республики для празднования начала новой эры. Если кульминацией всех торжеств в Анкаре было личное почтение Ататюрку, то в провинциях, небольших городах и деревнях его роль выполнял памятник президента. Студенты, скауты и солдаты возложили венки к памятнику в присутствии высших гражданских и военных чинов, которые завершили церемонию высокопарными речами об историческом значении этого дня.

Мало того, что вся программа трехдневного празднования была полностью составлена за несколько месяцев, правительство еще и постаралось оповестить каждого гражданина. Газеты и радио сообщали о расписании шествий, чтобы каждый знал, что в каждом уголке страны его соотечественники были заняты тем же, чем и он. Поскольку радиоприемников было мало, на недавно построенных площадях Республики установили громкоговорители, чтобы всякий, кто находился в центре города в пределах слышимости, мог слушать трансляцию и участвовать в мероприятии. Кроме того, жителям страны предлагалось отправиться в путешествие, посетить другие города и пообщаться между собой, чтобы каждый проникся духом этого грандиозного события. Государственная железнодорожная компания снизила тарифы, чтобы граждане могли с легкостью передвигаться по республике, и пригласила людей исследовать «железную сеть». Один из таких плакатов гласил:

«Соотечественники!

Воспользуйтесь низкими тарифами в честь десятой годовщины республики.

Посетите все уголки нашей страны.

Навестите друзей и родственников в других городах.

Приезжайте посмотреть на правительство в Анкаре.

Потому что любить нашу республику – значит любить нашу страну»[480].

В 1930-х годах в Турции мало у кого нашлись бы средства для путешествий на дальние расстояния только ради торжественных мероприятий. Однако в мемуарах и газетах того времени остались свидетельства того, что, пользуясь скидками и длинными выходными, некоторые граждане действительно планировали поездки с родными и друзьями в крупные города ради празднования десятой годовщины[481]. Самым значимым событием считался ежегодный съезд скаутских отрядов со всей страны в Анкару для участия в этих торжествах. Хотя Джунейт Аркаюрек часто критиковал режим, он с тоской вспоминал, как оживал город во время таких мероприятий:

«В Анкару съезжались скауты со всех провинций. Каждый год по этому случаю занятия прерывались и все здания старших школ в городе освобождались, а парты выносились из классов. Во дворах устанавливались уличные кухни, где еду готовили в больших котлах. Целую неделю тысячи скаутов со всей страны, разбив лагеря у школ, ели, пили и спали бок о бок. <…> Ликующие толпы наблюдали за ежедневными репетициями войск, марширующих по улицам столицы в сторону ипподрома под аккомпанемент оркестров, рожков и труб. Также <…> на школьных дворах всегда кто-то репетировал свое выступление, <…> потому что[представители] каждой провинции хотели произвести впечатление на Инёню и Ататюрка отлаженной организацией во время самого парада»[482].

Очевидно, что празднование десятой годовщины требовало больше усилий и средств, чем в предыдущие годы, чтобы можно было провести столь масштабную программу с сопутствующими мероприятиями, такими как издания альбомов, кинопоказы и выставки. С таким пафосом потом отмечались только важные юбилеи, такие как 15-я или 25-я годовщина, но сама программа стала образцом, который воспроизводился, пусть и в более скромном формате, на всех годовщинах. С годами временные объекты на маршрутах парадов – памятники, здания и мосты – сменились постоянными. Их открытие часто приурочивали к памятным событиям, укрепляя тем самым представление о том, что такие церемонии являются частью истории прогресса, а материальные предметы культуры – настоящими и символическими вехами[483].

Правительство Республиканской народной партии проводило торжества одновременно по всей стране и стандартизировало материальную культуру этих мероприятий, тем самым прививая населению чувство единства. Схожие планировки новых районов городов, разработанные проектировщиками, должны были подкреплять это восприятие на практике. Когда улицы, памятники и другие места, участвовавшие в этих мероприятиях, стали частью маршрутов шествий и исторических реконструкций, они приобрели новое значение. Последовательность церемоний создавала новые связи и пространственные отношения между различными элементами городского ландшафта, основанными на движении и восприятии во времени, а не на очевидных физических местоположениях. Другими словами, достопримечательности можно было представить как линейно расположенные во времени, даже если на карте они так обозначены не были. Эта специфичная способность представлять себе сеть пространственных связей между физически удаленными друг от друга объектами, не видимыми и не стоящими рядом, была важным качеством, которое республиканское правительство стремилось развивать в гражданах.

Празднование 15-й годовщины Турецкой Республики в нескольких городах по всей стране (с фотографиями из Сиваса, Балыкесира, Зонгулдака, Эскишехира, Кахраманмараша и Орду). Из статьи в ежедневной официозной газете Ulus[484] от 1938 года

В начале существования Республики городской пейзаж выполнял образовательную функцию: он был хранилищем исторических сюжетов, которые разворачивались по мере движения по городу. Чтобы никто не упустил главное во время шествий, власти назвали улицы и здания, составлявшие этот новый ландшафт, в честь героев-националистов, ключевых событий Войны за независимость или основополагающих идей установившегося режима в Турции, таких как нация, освобождение, независимость и свобода[485]. Названия конкретных мест были важны, но не меньшую роль играли значения и ассоциации, которые вызывало их физическое расположение. На открытии проспекта Инёню в Измире министр внутренних дел Шюкрю Кая воспользовался возможностью для упоминания этих смыслов:

«Для города, в котором родился Исмет-паша, большая честь чтить память одного из величайших сынов турецкой революции и главных героев реформ Гази. Назвать дорогу, ведущую к памятнику президента, в честь Инёню – это значимо и мудро. Я искренне поздравляю авторов этой идеи. Начало пути, который ведет нас к целям, поставленным Гази, уже позади. Наше путешествие было трудным и полным жертв. Сегодня я хотел бы отдать дань уважения тем, кто пролил кровь и отдал жизни, сражаясь за наше светлое будущее»[486].

Когда националисты раздавали подобные имена и упрощали факты прошлого, они переосмысливали историю, чтобы новый режим обрел исключительную легитимность. Республиканские чиновники тщательно стирали османское наследие из официальной версии истории, которую распространяли, или представляли его в невыгодном свете. Точно так же отличительные достопримечательности городов, пространства и артефакты, связанные с имперским прошлым, не упоминались в торжественных мероприятиях, хотя эти памятники были более известны и, вероятно, имели для людей большее значение. Официальная история избирательно подходила к описанию героев и злодеев, взлетов и падений. Хотя восстания внутри страны во время Войны за независимость и после нее представляли такую же угрозу, как и наступление греческих армий, поддерживаемых союзниками, руководство не говорило о бунтах вслух, а их подавление не получило такого же широкого освещения. Государство замалчивало ропот недовольной толпы как на праздниках, так и в учебниках[487]. В руках националистов оказалось право описывать события прошлого, которое использовалось в социальных и политических целях, даже если оно не соответствовало действительности[488]. Националистическое движение, Война за независимость и, наконец, создание республики преподносились как предначертанная Турции судьба, которая воплотилась благодаря совместным усилиям всего народа, объединившегося под одним флагом против общего врага. Упоминания о неоднородном составе населения, его разном жизненном опыте и разном уровне лояльности государству были намеренно исключены из этого рассказа, как и их влияние на ход истории.

В то время как официальная история преподносила становление единой нации как непрерывный процесс, еще много лет после Войны за независимость внутренняя сплоченность жителей страны оставалась спорным вопросом[489]. Запрещенные нарративы сосуществовали с разрешенным и часто пересекались. Если распространение альтернативной точки зрения представляло угрозу официальной позиции, то чиновники без колебаний прибегали к имеющимся в их распоряжении мощным средствам государственного принуждения, чтобы в тех же местах не появились другие версии событий. Например, осенью 1937 года, когда стало известно, что Мустафа Кемаль собирался посетить Элязыг в рамках путешествия по восточной Турции, в которое также входил Диярбакыр, «6000 горцев в [традиционных] белых штанах» спустились в город в надежде встретиться с ним и попросить сохранить жизнь Сайиду Резе[490]. Всего несколькими неделями ранее курдский лидер был пойман и предстал перед судом как главный организатор восстания в Дерсиме в 1937 году. Такая незапланированная встреча в лучшем случае поставила бы в неловкое положение чиновников, отвечающих за поддержание порядка в регионе, а в худшем – несла опасность. В попытке предотвратить нежелательные последствия с молчаливого согласия генерального инспектора региона (Абдуллы Догана) и под руководством начальника Главного управления безопасности (Шюкрю Сёкменсюэра) государственные служащие ускорили процесс и казнили Сайида Риза и его сообщников на рассвете 17 ноября 1937 года, за несколько часов до прибытия Мустафы Кемаля. Это событие шло вразрез даже с теми законами, которые наделяли чиновников чрезвычайными полномочиями, но, как утверждал Сёкменсюэр, сделай они это, когда приехал президент, «было бы уже слишком поздно».

Оглядываясь назад, можно сказать, что эта несостоявшаяся конфронтация позволяет по-новому взглянуть на поездку Ататюрка в Восточную Турцию в 1937 году. Она не только показала, что визит носил постановочный характер, но и раскрыла, насколько глубокими были противоречия в структуре нового государства и насколько они были поверхностными. Если рассматривать прибытие президента в контексте сложных обстоятельств, в которых оно происходило, это событие можно интерпретировать как необходимую демонстрацию государственной власти в отношении населения, которое продолжало с ней бороться. Посещение Анкары имело большое значение и для местных чиновников, которым приходилось решать повседневные проблемы, поскольку приезд главы государства служил публичной демонстрацией поддержки со стороны центрального правительства. Точно так же выбор маршрута Мустафы Кемаля и преимущественно военный состав его свиты служили метафорой, призванной напомнить обществу о боевой мощи страны. Особенно примечательно было присутствие Сабихи Гёкчен, приемной дочери Ататюрка, которая также стала первой женщиной-пилотом в Турции. Девушка только что вернулась из широко освещавшейся в прессе командировки в район Элязыга и Дерсима, где авиация обеспечила правительственным войскам явное преимущество. В этой карательной экспедиции Гёкчен олицетворяла превосходство государства в огневой мощи. Более того, ни от кого не ускользнул тот факт, что ее статус молодой военнослужащей ставил под сомнение мужественность противников государства.

Не менее важным соображением для тех, кто решил предотвратить встречу Мустафы Кемаля с горцами, была необходимость сохранить и распространить официальную версию событий. Президент путешествовал с несколькими журналистами и съемочной группой, которые должны были запечатлеть его поездку на восток для всей страны. В первые годы существования республики пресса подвергалась жесткой цензуре. Те, кто предлагал альтернативные точки зрения или критиковал существующий порядок, поплатились за свои действия. В результате мало кто за пределами восточной и юго-восточной Турции знал о масштабах военных действий. Остальное население едва ли догадывалось, что в Дерсим были переброшены 50000 солдат, что это была самая дорогостоящая операция государства и что тысячи мирных жителей погибли, а еще тысячи – вынужденно покинули дома. Сохранение власти строилось на способности представлять события в выгодном свете, замалчивая неудобную правду о прошлом и настоящем. Без учета этого контекста понимание смысла и функций организованных государством мероприятий – праздничных или карательных – будет неполным.

Вывод

Летом 1921 года, в разгар битвы при Сакарье, когда греческие войска подошли так близко к Центральной Анатолии, что грохот орудий слышали даже в окрестностях Анкары, Мустафа Кемаль заявил: «Нет линии обороны, есть пространство для обороны. И это вся страна»[491]. Сейчас смысл этого утверждения ускользает от людей, и не потому, что многие высказывания Мустафы Кемаля без разбора цитируются и распространяются в самых разных идеологических целях, из-за чего сливаются с общим фоном, превращаясь в серый шум, а потому, что общество больше не может представить, почему важна разница между «линией обороны» и «пространством для обороны». В начале 1920-х годов, когда Ататюрк призвал к оружию, понятие «поле боя» в народном воображении было локальным: оно непосредственно относилось к территории близ места сражения и рассеивалось по мере удаления от него. Как видно из отрывка из мемуаров Халиде Эдип в начале этой главы, отдельные общины были связаны с полем боя через мужчин, которых отправляли на фронт, а не через территорию, которая находилась между ними и линией огня. Призывая к созданию «пространства для обороны», охватывающего «всю страну», Мустафа Кемаль предлагал включить каждый клочок этой земли в общественное сознание как часть коллективной ответственности. Следовательно, слова националиста следует интерпретировать не только как заявление, призванное поднять боевой дух в период, когда война казалась проигранной, но и как призыв к принципиально иному взгляду на суть общества и его членов. Идея национальной общности в представлении Мустафы Кемаля включала в себя как народ, так и четко обозначенную территорию, на которой он проживал.

Исследование в этой главе тесной взаимосвязи между государством, пространством и идеологией показало, что лидеры Турции рассматривали строительство республики как пространственную задачу и реализовывали стратегии, направленные на изменение внешнего вида и придание ландшафту символического значения. Национальная интеграция требовала максимальной мобилизации человеческих и материальных ресурсов молодой державы. Как видно из переписки высокопоставленных чиновников, первостепенное значение имело утверждение существования и могущества республики путем создания железных дорог, которые предоставляли доступ к ранее изолированным обществам и связывали их с нацией, а также с помощью изменения планировки городов за счет новых зданий, проспектов и памятников. Националисты рассчитывали, что пространственная интеграция позволила бы государству эффективно проникать в самые отдаленные уголки страны, чтобы именно власти добывали ресурсы, предоставляли услуги и, что немаловажно, контролировали деятельность и лояльность граждан. Разработанные ими фальшивые спектакли – от торжественных церемоний до государственных визитов, – призванные донести до широкой публики как рассказы об основании государства, так и его принципы, были связаны с окружающим пространством.

Как показали бесконечные попытки подавить внутреннее инакомыслие – от цензуры до военного вмешательства, – еще долгие годы после войны вопрос национальной интеграции стоял очень остро. С учетом неоднородности населения Турции, значительных географических различий и неравных экономических возможностей нововведенные меры повсеместно встречали сопротивление. Не все охотно соглашались с критическими суждениями в адрес откровенно идеологических – и зачастую корыстных – действий Республиканской народной партии. Тем не менее со временем благодаря усилиям руководства РНП, направленным на расширение полномочий государства и создание необходимой для этого инфраструктуры, в бывшей империи сформировалась узнаваемая материальная культура современной страны. Важно, что администрация партии установила стандарты управления и сформировала растущий штат чиновников, которые были заинтересованы в функционировании режима как с личной, так и с идеологической точки зрения. В конечном счете поддержание и расширение материального аппарата республики стало обязанностью каждого, кто приходил к власти, вне зависимости от политических убеждений. Хотя в последующие годы местные органы власти получили некоторую степень автономии, центральные структуры продолжали массово строить типовые школы, офисные помещения и жилье для государственных служащих и особенно для военных. Таким образом, в турецком ландшафте сохранилось определенное единообразие.

6. Производство турецких граждан

Современная нация – это пространственное понятие, подобно тому, как национальное государство является территориальным. Пространственный аспект национальной принадлежности выходит за рамки «готовности умереть за конкретный участок земли» или притязаний на самоуправление на этой земле, хотя и включает в себя такие чувства. На самом деле развитие таких глубоких эмоциональных связей зависит от обладания довольно глубокими знаниями о народе и его культуре. Понятие «современная нация» предусматривает сочетание пространственных мысленных образов и практик, которые усваиваются как в процессе явного и опосредованного жизненного опыта, приобретаемого по мере погружения в среду, так и в формальных условиях, например в школе. В частности, умение быстро нарисовать карту Франции в форме шестиугольника или понимание логики, с помощью которой сетка Джефферсона упорядочивает весь обширный американский ландшафт, – это навыки, которые приобретаются в результате такого рода социализации. В более широком смысле идеи и практики, составляющие пространственный аспект национальной идентичности, включают в себя знакомство с географией конкретной страны, логикой ее построения и внутренней иерархией. Также сюда относятся способности ориентироваться на этой территории, распознавать стандартные и общепринятые средства использования и организации пространства в различных масштабах – от родного края до страны в целом – и умения находить нужный путь на каждом уровне. Эти идеи и практики представляют собой взаимозависимую и взаимодополняющую систему навыков и знаний. Их повсеместное распространение и простота в использовании скрывают за собой сложную историю их появления и когнитивные процессы, которые необходимо задействовать для эффективного применения. Негласные и часто воспринимаемые как нечто само собой разумеющееся, они становятся узнаваемыми как культурные составляющие только тогда, когда человек оказывается в незнакомом месте и вынужден приспосабливаться к столь же сложным моделям использования и организации физического мира.

В этой главе рассматриваются попытки лидеров-кемалистов «создать» турецкую нацию, единую в социальном и территориальном плане и имеющую современное мировоззрение. Центральное место в их деятельности занимало использование пространственных стратегий, призванных привить массам чувство привязанности к конкретной земле, общее представление об окружающем порядке, а также привычки для души и тела, необходимые для поддержания этих идей и передачи их будущим поколениям. Кроме того, образцовый гражданин, описанный в республиканской риторике, был горожанином, в то время как большинство населения Турции проживало в сельской местности. Государство имело ограниченное влияние на деревни, а его негласные союзы с их элитой, чья поддержка была жизненно важна для внутренней стабильности, не позволяли проводить социальные реформы, которые могли бы бросить вызов давно сложившейся власти[492]. Республиканцы стремились включить единое представление о пространстве в определение понятия «община», что шло вразрез с османской системой миллетов, которые сосуществовали в пределах пересекающихся территорий, и исключительное владение землей не обязательно было одной из их определяющих характеристик. В попытке сплотить общество вокруг идеи территориально ограниченного и однородного национального сообщества турецкие лидеры поставили все каналы распространения культуры под строгий государственный контроль. Эта стратегия была неразрывно связана с ликвидацией существующих институтов и подрывом практик, с помощью которых каждое религиозное сообщество исторически сохраняло и передавало культурное наследие. Об этом рассказывается во второй части «Стирание с лица земли».

Республиканцы стремились к повсеместным переменам, поэтому проникали в те области общественной жизни, которые никогда не находились в юрисдикции государства или, если уж на то пошло, не входили в сферу его интересов. Подробное описание всех мест и обрядов, которые они пытались взять под контроль, выходит за рамки данной главы. Вместо этого внимание мы сосредоточим на трех наиболее показательных республиканских институтах, а именно: начальных школах, женских лицеях и общественных центрах Халкевлери, подконтрольных Республиканской народной партии. Все они предоставляли обучение, призванное превратить людей в граждан. В частности, рассматривается, как пространственные практики, которые породили эти учреждения, помогали кемалистам формировать единую, патриотичную и прогрессивную национальную культуру. Несмотря на различия в целевой аудитории и используемых методах, эти организации демонстрировали поразительное сходство в посыле и деятельности. Некоторые из их предложений были практичными. Например, они обучали визуальной и пространственной грамотности, необходимой для ориентирования в географии Турции, а также давали представление о республиканской инфраструктуре. Другие были призваны формировать у людей представления о территориальной и временной организации – обучать студентов на собственном примере и с помощью многочисленных упражнений, чтобы выпускники могли оценить рационализацию задач, графиков и пространственных структур, вдохновленную Западом. Кроме того, во многих уголках страны эти заведения способствовали распространению в турецком обществе европейской моды и моделей социализации. Наконец, проблемы идеологии никогда не уходили на второй план, поскольку ожидалось, что учащиеся усваивали бы ценности и смыслы, связанные с пространством, его использованием и составляющими. Другими словами, эти институты способствовали распространению официально одобренных представлений о личности, обществе, цивилизации, истории и власти среди населения посредством организованной коллективной деятельности.

В этой главе рассматривается роль образовательных учреждений в формировании общего представления о национальном пространстве и содействии социальному и культурному воспроизводству народа для обеспечения долголетия государства-неофита. Современные институты, особенно те, которые способствуют передаче культурного наследия, уже давно вызывают интерес у ученых благодаря роли в устранении исторических разногласий между регионами и их жителями и в ускорении процесса создания интегрированных и рациональных обществ[493]. Тем не менее даже в самых глубоких исследованиях пространство и пространственные практики в лучшем случае рассматриваются как фон для юридических, политических или экономических действий. Способы, с помощью которых институты группируют, объединяют или разобщают участников и виды деятельности в рамках физической конфигурации, тем самым привязывая людей к месту, а нацию – к земле, часто ускользают от внимания. Пространственный анализ институтов необходим не только потому, что они занимают видное место в ландшафте и требуют значительных ресурсов для строительства и обслуживания, но и потому, что играют важную роль в формировании у общества понимания окружающего социального и физического мира и отношения к нему.

Ментальная карта Турции

Благодаря лидерам республики еще до окончания Войны за независимость национализация образования стала краеугольным камнем политики единства и однородности. Обучение в Османской империи исторически находилось в ведении миллетов[494]. Несмотря на то, что в ходе реформ XIX века появились светские высшие учебные заведения, общины сохранили контроль над образованием детей и подростков. Нерелигиозные начальные и средние школы появились только во времена правления Абдул-Хамида II в конце XIX века. Как и в случае с другими реформами в Османской империи, эти новые учреждения не упразднили существующие, а дополнили их, расширив и без того богатый список учебных заведений. Таким образом, в империи сосуществовало множество типов школ и образовательных систем, которые дублировали друг друга, а могли и полностью отличаться. Закон об унификации образования «О производстве турецких граждан», принятый в ходе первой волны республиканских реформ в 1924 году, ознаменовал собой радикальный отход от сложившейся ситуации, поставив содержание и предоставление всех видов формального обучения в Турции под исключительный контроль Министерства образования. После принятия нормативно-правового акта были закрыты все школы, связанные с исламскими религиозными учреждениями. Теперь стало вестись тщательное наблюдение за учебными заведениями, управляемыми меньшинствами, иностранными миссионерскими организациями и другими частными структурами – даже в ущерб положениям Лозаннского мирного договора[495]. В 1926 году власти внесли в конституцию поправку, согласно которой для всех детей в стране начальное образование стало обязательным.

В кратчайшие сроки руководство Турции создало ведомства, отвечающие за постановку комплексных учебных целей и обеспечение единообразного внедрения стандартной системы получения знаний[496]. Среди них Комитет по обучению и педагогике оказывал и сохранил до настоящего времени сильное влияние на формирование педагогических подходов и образовательной политики. Он остается единственным органом, который разрабатывает программы для школ и университетов, контролирует содержание, оформление и выпуск учебников, предлагает методы преподавания и организует курсы повышения квалификации для учителей. В этом разделе рассматриваются пространственные и материальные аспекты педагогических методов, рекомендованных комитетом для начальной и средней школы. Это крайне важный период, в течение которого у детей формируются устойчивые представления о себе в контексте группы сверстников, умение работать самостоятельно и в команде, а также фундаментальные навыки, которые ценятся в обществе[497]. Приведенные ниже примеры упражнений показывают, насколько значимую роль власти отводили пристальному наблюдению за тем, как учащиеся приобщались к материальной культуре республики, чтобы дети становились гражданами.

В статье «Использование изображений в преподавании географии», опубликованной в профессиональном издании İlköğretim Haftası[498], Хакки Изет, профессор педагогического института Гази, подчеркнул важность иллюстраций для передачи идей и информации. Он посоветовал добавлять в учебники рисунки, графики и фотографии, а также призывал к дальнейшему «применению волшебной силы этих средств выражения»[499]. Он утверждал, что в процессе обучения необходимо не только обращаться к прикладным методам и текстам книг, но и развивать у студентов способность воспринимать изображения. Изет уделял особое внимание развитию картографических навыков у школьников. В статье приводилось несколько наглядных примеров и советов о том, как научить учеников начального звена быстро рисовать карту Турции от руки, как определить местоположение республики в регионе и как оценить относительные размеры страны и соседей. Профессор описал различные геометрические приемы, упрощающие задачу, и рассказал о возможных проблемах, которые могли возникнуть на уроке. Изет давал рекомендации по изображению карты на доске, что было непростой задачей из-за больши́х размеров доски и особенностей рисования светлым мелом на темном фоне. Главной целью было не столько воспроизведение всех подробностей, как в атласе, сколько формирование четкого мысленного образа страны посредством многократного повторения. Таким образом, он советовал делать быстрые наброски Турции, которая угадывалась бы «по наиболее характерным чертам»[500].

Упражнения Изета для обучения рисованию и объяснение, как научить учеников начальной школы изображать карту Турции от руки. Любезно предоставлено Вехби Коч и Исследовательским центром Анкары (VEKAM)

Последствия этого упражнения прослеживаются в развитии современных технологий картографии и расширении государственного аппарата – двух взаимозависимых процессов. Карты были особенно полезны для государств того периода (в основном западноевропейских), стремившихся укрепить преданность граждан общему пространству, на котором они проживали, с помощью его наглядных образов. Поэтому, как отмечают некоторые историки картографии, особенно во второй половине XIX века, страны проявляли особый интерес к созданию и распространению карт для укрепления территориальных притязаний[501].

Примечательно, что в тот же период в программах массового государственного образования – сначала в Европе, а затем и в Османской империи – все чаще стали появляться упражнения, направленные на обучение детей читать карты, ориентироваться в них, а также определять свое местоположение. Такого рода грамотность стала одним из ключевых навыков, которые современные державы стремились привить гражданам[502]. Кроме того, благодаря усовершенствованной технологии печати карты получили широкое распространение, а значит, постепенно перестали быть привилегией элиты и стали частью повседневной жизни обычных людей.

Кроме того, османские реформаторы XIX века активно занимались созданием и распространением легко узнаваемого изображения империи. Этот интерес особенно ярко проявился в решении ввести новый тип карт для использования в учебных заведениях. До последнего десятилетия XIX века в османских школах континенты изображались по отдельности в соответствии с европейской традицией[503]. Эти карты по определению не могли полностью отображать земли страны, раскинувшейся на три материка, что препятствовало визуализации державы как единого целого. Для решения этой проблемы чиновники создали карту, на которой находилось их государство и впервые на одном листе показывались все имперские владения в Европе, Азии и Африке[504]. Это новое изображение напоминало то, что более поздние исследователи назвали «картой-логотипом». Ее можно описать как легко узнаваемую двумерную абстракцию государства как обособленной и внутренне целостной геополитической единицы. Такой важный сдвиг в османской картографии, произошедший во время правления султана Абдул-Хамида II, совпал с увеличением бюджетных инвестиций в развитие начального образования по западному образцу. С учетом количества школ в тот период новое изображение появилось далеко не во всех, но его влияние как концепции имело долгосрочные последствия, поскольку именно в этот период большинство основателей республики впервые познакомились с государством и его территорией.

Республиканская учебная программа по географии унаследовала эту зарождающуюся идею карты-логотипа и развила ее. Предложенная Хакки Изетом методика способствовала более глубокому осмыслению формы государства, поскольку требовала воспроизведения ее по памяти. Методика получила широкое распространение и была описана как в İlköğretim Haftası, влиятельном отраслевом издании для учителей и директоров начальных школ, так и в учебниках для педагогических институтов, что позволило ей стать значимым навыком для работников этой ступени обучения. Хакки Изет, керамист по образованию, преподавал в педагогическом институте Гази изготовление форм для этого ремесла. Специализация имела некоторые общие черты с составлением карты, поскольку в обоих случаях требовалось превращение абстрактных представлений в осязаемые предметы[505]. Метод Изета заключался в использовании простых геометрических фигур, таких как прямоугольники и треугольники, в качестве строительных элементов для создания более сложных географических изображений. Рисование карты Турции напоминало лепку объектов или создание точных эскизов при подготовке к изготовлению керамической формы. Однако, в отличие от предметов, изображение страны как обособленного целого – с четко обозначенными границами, отделяющими ее от всего остального, – существовало только в воображении. Профессор сравнивал создание карты с рисованием с натуры, но если последнее представляло собой передачу реальных объектов, доступных человеческому восприятию, то первое – абстракцию, которую никто никогда не видел и не держал в руках. Тот факт, что для разработки этого упражнения власти обратились к Изету, многое говорило о целях республиканского правительства в сфере образования. Студенты должны были представлять себе Турцию определенным образом. Традиционная техника рисования карт и объектов подразумевала взаимозаменяемость физической реальности и ее изображения, а главное – то, что страну следовало воспринимать как отдельный объект.

Важность закрепления этой формы как стандартного и неизменного образа Турции посредством многократных повторений становится очевидной, особенно если рассматривать ее в контексте политического климата того времени и идеологических взглядов руководства. Один из основополагающих принципов нового государства гласил следующее: «Страна в пределах национальных границ – единое неделимое целое». Это утверждение, изначально включенное в текст Национального обета в 1919-м, с годами стало частью различных последующих редакций Конституции Турции. Карты Изета наглядно отображали именно эту мысль. Хотя изображение страны целиком создавало обнадеживающий образ закрепленной территории, на самом деле ситуация была далека от стабильной. Во-первых, границы республики оставались неопределенными в течение многих лет после подписания Лозаннского мирного договора. Споры между Турцией и Великобританией о точном местоположении юго-восточной границы с современным Ираком не утихали до 1926 года. Кроме того, до подписания в 1936-м Конвенции Монтрё о статусе проливов власть республики над ними была ограничена их демилитаризацией и контролем со стороны Международной комиссии по проливам. Наконец, после напряженных переговоров с участием Турции, Франции, Сирии и Лиги Наций, в 1939 году была аннексирована южная провинция Хатай. К слову, в том же году в педагогических изданиях впервые появилось упражнение Изета[506]. Во-вторых, даже после признания международных границ Турции внутреннее единство оставалось недостижимой целью. Как уже говорилось ранее, страна страдала от последствий войн, и вынужденная миграция и обмен населением существенно изменили демографический состав. Большие отличия в географических условиях, а также неравномерное экономическое развитие и разная степень государственного вмешательства еще больше затрудняли достижение стабильности. Отказ преимущественно курдского населения восточной и юго-восточной Турции подчиняться политике централизации, проводимой республикой, держал армию в этом регионе в состоянии постоянной боевой готовности. На фоне внешних и внутренних противоречий карта-логотип Турции стала дискурсивным инструментом, который преуменьшал расхождения между идеологическими устремлениями и действительностью, изображая страну не такой, какая она есть, а такой, какой ее хотели бы видеть националисты[507]. Примечательно, что монополия на образование, помимо прочего, дала государству преимущество в визуальном оформлении идеи о неделимости государства. Поколения, которые выросли в республике и с самого раннего возраста усвоили этот образ Турции как нечто само собой разумеющееся, тяжелее восприняли бы альтернативные версии или изменения границ территории, которую граждане привыкли считать своей.

Упражнения с картами не только закрепляли в памяти детей очертания страны, но и знакомили их с содержанием этой формы. Предполагалось, что учащиеся получали достаточно знаний, чтобы найти на карте реки, горные хребты, месторождения полезных ископаемых и промышленных центров, а также определить, какие культуры выращивались в разных регионах. Школьникам часто предлагали использовать это изображение и на других уроках. Комитет по обучению и педагогике требовал, чтобы все предметы были пронизаны патриотическим духом, и призывал учителей «использовать любую возможность для развития и укрепления национального самосознания детей». Так, задания по чтению включали в себя множество сочинений и стихотворений о географии Турции, ее природных ресурсах, истории и традициях. В заданиях по математике встречались задачи о времени в пути и расстояниях между разными провинциями, составители учебных материалов старались косвенно задействовать национальную карту[508]. Цель, совершенно очевидно, состояла не только в улучшении навыков чтения и счета у детей, но и, что более важно, в закреплении путем многократного повторения представления о более обширной национальной географии[509].

Учебник географии 1926 года. Стоит обратить внимание на нерешенный вопрос о юго-восточной границе с Ираком. В то время провинция Хатай еще не входила в состав Турции и находилась под протекцией Франции. Провинция стала частью республики в 1939 году. Любезно предоставлено Вехби Коч и Исследовательским центром Анкары (VEKAM)

Комитет рекомендовал дополнить упражнения по картографии, которые обычно выполнялись в помещении, практическими заданиями и экскурсиями. Такой подход должен был помочь учащимся развить гибкость мышления, чтобы они с легкостью переключались между физической реальностью и ее отображениями, а также понимали взаимосвязь между окружающим их ландшафтом и картографической абстракцией. Комитет отметил, что знания, полученные на практике, «лучше усваивались школьниками», и добавил: «Очень важно, чтобы дети учились через наблюдение и действия и видели явления в их естественной среде, что развивает проницательность. <…> Конкретные примеры облегчают понимание содержания учебной программы, особенно сложных понятий»[510]. Таким образом, этот орган курировал разработку упражнений, в которых сочеталось обучение через тексты и через собственный опыт. Например, проводились короткие экскурсии, в ходе которых в качестве наглядного пособия использовались соседние школы. По утверждению Кемаля Кая, автора книги «Преподавание географии в начальной школе» (İlkokulda Coğrafya Öğretimi), ставшей стандартным пособием для учителей младших классов, непосредственная близость к зданию учебного заведения была неотъемлемой частью нового процесса обучения, и все предметы – от математики до естественных наук, истории, искусства и даже турецкого языка – в программе этой ступени образования только выигрывали от такого рода выездных уроков[511].

В профессиональных изданиях того времени предлагалось использовать республиканские проекты общественных работ в качестве учебных материалов, а также приводились образцы упражнений для преподавателей по всей стране. Довольно яркий пример хорошего практического занятия, который появился на задней обложке выпуска журнала İlköğretim Haftası от 16 ноября 1939 года, – это фотография третьеклассников начальной школы Байраклы в Измире, за которыми присматривает учитель во время экскурсии на уроке математики. На снимке группа детей стоит на коленях с измерительными линейками в руках и определяет ширину и длину железнодорожных путей. Подпись гласила, что эта экскурсия отлично продемонстрировала, как школьники могут изучать единицы измерения с помощью практических заданий. Этот пример примечателен тем, что если бы целью было просто научить детей определять длину повседневных предметов, то учителя отвели бы их в более безопасные места, чем железнодорожные пути. Однако важно, что Комитет по обучению и педагогике уделял особое внимание формированию чувства принадлежности к более крупной географической единице, выходящей за рамки того, что видно невооруженным глазом или легко доступно, поэтому здесь можно увидеть и другие мотивы. Строительство железных дорог, по общему мнению, было одним из крупнейших и наиболее значимых инфраструктурных проектов республики и считалось необходимым условием для национальной интеграции. Когда школьников привозили посмотреть на пути и показывали, как они исчезали за горизонтом, дети могли воочию убедиться, что эта стальная нить действительно тянулась вдаль и соединяла их с соотечественниками в отдаленных уголках страны, образуя, по сути, огромную железную паутину. Физически прикасаясь к рельсам, ученики также ощущали часть абстрактных карт, которые помещались в учебниках, и таким образом связывали реальные объекты с изображенными.

Ученики начальной школы в Измире учатся измерять длину с помощью линейки. Это упражнение было использовано в качестве примера лучшего задания в еженедельном отраслевом журнале для учителей начальной школы, издаваемом Министерством образования. Любезно предоставлено Вехби Коч и Исследовательским центром Анкары (VEKAM)

В других упражнениях ландшафт республики рассматривался непосредственно как основной объект изучения. Здесь пересекались пути градостроительства и образования. Книга «Преподавание географии в начальной школе» напоминала учителям, что, только увидев и испытав все на практике, дети начинают понимать взаимосвязь между людьми и предметами вокруг и учатся ценить порядок[512]. Националистская система образования ставила перед собой следующие задачи: обучить школьников практическим навыкам распознавания и ориентирования в продуманных и повторяющихся пространственных структурах новых городов республики, объяснить процессы, в результате которых возникли эти участки и порожденные ими институты, а также привить официальные символические нарративы, воплощенные в этом ландшафте. В дополнение к этим навыкам, необходимым детям, растущим в меняющемся мире, для того чтобы они стали полноценными взрослыми, государственная учебная программа включала в себя оценочные суждения, намеренно побуждая школьников мыслить об окружающих в категориях добра и зла. В книге Каи приводился пример упражнения для третьеклассников, в котором рассматривались оба понятия. Это упражнение, разработанное школьным преподавателем из Балыкесира, начиналось с прогулки по городу, во время которой дети вместе с учителем делали заметки и зарисовки маршрутов[513]. В конце прогулки третьеклассники поднимались на вершину холма, откуда открывался великолепный вид на Балыкесир, и сравнивали увиденное с картами и схемами и проверяли расположение важных объектов. Занятие завершалось списком примерных вопросов для обсуждения и тем для кратких сочинений, которые предлагались учащимся для размышления. Примечательно, что, за исключением двух мечетей и трех правительственных учреждений, унаследованных от империи, единственными сооружениями, достойными упоминания в этом контексте, были главная улица, новый парк, общественные площади и правительственные здания, построенные под руководством республики. Между тем общественные пространства, составлявшие османский город, – ханы, базары, мечети, церкви, синагоги, обители дервишей и другие территории, где органично сочетались гражданское, религиозное и торговое начала, – отсутствовали[514]. Элементы жизни старого города, отражающие многонациональный и многоконфессиональный состав османского общества, также не входили в это упражнение. Более того, список вопросов, предложенных для письменной части задания, не оставлял сомнений в его идеологической направленности:

– «Посмотрите на схемы жилых районов с холма. Какие выглядят более упорядоченно? Где здания расположены слишком близко?

– Можете ли вы определить, какие улицы важнее?

– Где находятся самые новые и внушительные здания нашего города? Почему они расположены рядом? Когда они были построены?»[515]

Эти вопросы предполагали вполне конкретные ответы. Школьники противопоставляли республиканские районы города, отличавшиеся системной планировкой с широкими и прямыми улицами, большими – пусть и немного пустыми – площадями и парками, плотно застроенным османским, где петляли извилистые улочки, повторяющие местный рельеф. Такой ответ, основанный на формальном наблюдении, связывал первый вариант со здравым смыслом, порядком и прогрессом, а второй – с иррациональностью, неорганизованностью и отсталостью. Эти задания в очередной раз повторяли официальную повестку, в которой «успехи» Турецкой Республики противопоставлялись «неудачам» Османской империи, что подчеркивало превосходство первой. Эта идея сохранялась в умах людей, потому что внедрялась через практические задания. Такие упражнения придали процессу когнитивного картографирования города детьми идеологический смысл, еще больше усилив физическое разделение между новым центром и историческими районами, появившееся в результате деятельности республиканских градостроителей.

Работа с картами и изучение окружающей среды страны продвигали повестку правительства Республиканской народной партии, устанавливая структурные стандарты того, что представляла собой нерушимая территориальная целостность Турции, и ограничивая способность молодого поколения замечать этническое и религиозное разнообразие османского городского ландшафта. Эти упражнения, включавшие в себя практику и абстракции, связанные с пространством, не имели себе равных с точки зрения когнитивных способностей, которые они развивали. Территории и достопримечательности то служили мнемоническими приемами, то становились объектами изучения в бесчисленных упражнениях, предполагавших исследование созданной человеком среды, но физические объекты всегда помогали связать воображаемое с реальным, предоставляли осязаемые примеры метафорических идеологических полярностей и позволяли поближе познакомиться с отдаленными предметами.

Матери нации

Отцы-основатели Турции однозначно связывали прогресс страны с эмансипацией женщин[516]. Благодаря новым правам и обязанностям они получили более широкие возможности в общественной жизни, что стало ключом к модернизации страны. Лидеры республики поддерживали расширение возможностей получения образования женщинами, чтобы они могли соответствовать требованиям, предъявляемым к ним в связи с новыми социальными ролями. Мустафа Кемаль страстно доказывал, что для построения современной цивилизации необходимо просвещать людей обоих полов, потому что общество не может развиваться, если половина его членов остается позади. Как отмечает Нилюфер Гёле, в отличие от других националистических движений того периода, которые ставили во главу угла «идеального мужчину», кемалисты превозносили «идеальную женщину» как архетипичную гражданку, олицетворяющую преобразования в стране. В попытке подчеркнуть важность этого вопроса Мустафа Кемаль решил, что на обложке нового букваря он должен быть изображен лично обучающим приемную дочь Улкю. Эта картина стала одним из самых запоминающихся образов того времени. В свою очередь старшие приемные дочери, обе с высшим образованием, часто сопровождали Ататюрка на публике в качестве примера для подражания для турецких женщин. Афет Инан, получившая докторскую степень в Женеве, в соавторстве с Мустафой Кемалем написала несколько учебников по истории и краеведению, став официально признанным специалистом в этой области. Еще более поразительно, что Сабиха Гёкчен прошла подготовку, стала пилотом истребителя и служила в Восточной Турции, о чем много писали в газетах. Кроме того, ранние республиканские издания пестрели фотографиями успешных, образованных гражданок, которые работали пилотами, судьями, врачами, учеными, мэрами и членами парламента. Особое внимание уделялось изображению женщин на рабочих местах и в окружении коллег-мужчин.

Обложка букваря, на которой Ататюрк учит приемную дочь Улкю читать

Хотя Мустафа Кемаль призывал девушек ходить в школу, получать высшее образование, работать и вносить вклад в материальное процветание страны, президент твердо верил, что главным долгом, стремлением и добродетелью для всех женщин служило материнство. Турецкие лидеры не запрещали женщинам работать вне дома, но полагали, что основной вклад прекрасной половины человечества в жизнь общества – это воспитание детей и ведение домашнего хозяйства[517]. Таким образом, идеальная женщина-кемалистка оказывалась в двойственном положении: ей рекомендовалось получать образование и строить карьеру, но при этом от нее требовалось быть идеальной домохозяйкой и хорошей матерью. На самом деле последнее имело настолько большое значение, что, согласно новому Гражданскому кодексу, неудовлетворительная работа супруги по воспитанию детей или выполнению бытовых дел служила основанием для развода[518]. Мустафа Кемаль утверждал, что женщины в роли матерей были первыми учителями детей и, следовательно, оказывали неоспоримое влияние на формирование будущих поколений. Поэтому президент заявил, что если девушки хотели стать «матерями нации» и поддержать стремление[519] Турции к модернизации, то обязывались получить хорошее образование, которое, в свою очередь, помогло бы им вырастить из сыновей и дочерей полезных членов общества[519]. Другими словами, как отмечает Зехра Арат в своей резкой критике, образование для женщин стало не самоцелью и не средством для реализации как отдельных личностей, а, скорее, бескорыстным вкладом, который требовалось сделать, чтобы следующее поколение мужчин получило лучших родителей[520].

Статья из Yeni Mecmua[521], в которой рассказывается о женщинах-пилотах, работающих бок о бок с коллегами-мужчинами в организации гражданской авиации «Турецкая птица» (Türkkuşu). Любезно предоставлено Вехби Коч и Исследовательским центром Анкары (VEKAM)

Лицеи для девочек были одними из самых показательных учреждений, которые привлекли внимание к глубокому противоречию между кемалистской повесткой с политикой в отношении девушек и их ролью в общественной жизни страны. Эти организации, созданные из желания обучить просвещенных «матерей нации», представляли собой профессиональные училища, в которые принимали девушек в возрасте от 13 до 17 лет и давали им современное образование в формальной обстановке под руководством преподавательского состава преимущественно того же пола, чтобы по возвращении домой они стали «идеальными домохозяйками»[522]. Изначально созданные в 1860-х годах для обучения девочек-сирот изготовлению военной формы, в последние десятилетия существования империи эти институты расширили спектр предлагаемых программ, включив в него более широкий круг ремесел, таких как ткачество, дизайн одежды и вышивка, а также базовые курсы по чтению, религии, истории, математике и медицине. Республика унаследовала три таких лицея, и все они находились в Стамбуле. В период с 1923 по 1938 год в Адане, Анкаре, Бурсе, Элязыге, Измире, Манисе и Трабзоне открылось семь новых учебных заведений, в результате чего их общее количество достигло десяти[523]. Кроме того, появилось 16 двухгодичных вечерних курсов для более широкого круга женщин в возрасте от 18 до 45 лет, которые не могли посещать обычные занятия, но хотели зарабатывать на жизнь шитьем или уходом за детьми[524]. Десять таких школ работали на базе существующих дневных программ, еще шесть открылись в Афьоне, Диярбакыре, Эдирне, Элязыге, Эрзуруме и Конье.

Женский профессионально-технический лицей Исмета-паши в Анкаре стал ведущим образовательным учреждением. Основанное в 1928 году во временном помещении, предоставленном Обществом защиты детей, учебное заведение в 1930-м переехало в современное здание, построенное по проекту австрийско-швейцарского архитектора Эрнста Эгли на бульваре Ататюрка. Четырехэтажное здание, которое сохранилось до настоящего времени, остается одним из самых примечательных сооружений того периода. Оно включало в себя несколько аудиторий, 35 мастерских для самых разных занятий – от кулинарии до рукоделия – и зрительный зал на 300 мест для представлений и кинопоказов. Кроме того, для школьниц, проживающих в интернате при лицее, построили лазарет на 15 коек, большую столовую, а также комнаты для купания и стирки[525]. Будучи флагманом кемалистского образования в области «домашнего хозяйства», учреждение часто упоминалось в официальных и светских изданиях, а визиты высокопоставленных государственных деятелей, в том числе Мустафы Кемаля и премьер-министра Инёню, широко освещались в печати. Таким образом, удивительная архитектура, выгодное расположение в престижном районе Анкары и высокопоставленные гости усиливали впечатление, что миссия женской старшей школы была не менее важной, чем у соседей – наиболее представительных финансовых, образовательных и культурных учреждений, связанных с проектом кемалистов по модернизации страны.

Здание средней школы для девочек в Анкаре, построенное швейцарским архитектором Эрнстом Эгли. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Кроме того, республиканское правительство пересмотрело учебные программы в профессионально-технических лицеях для девочек. По данным Министерства образования, в отличие от прежнего подхода, в этих учреждениях домоводство стало комплексным предметом[526]. Они предлагали всестороннюю учебную программу, в которой академические дисциплины сочетались с практическими, а выпускницы считались получившими среднее образование. В результате изменений из школьных предметов пропали религиоведение и культурология, а количество часов по турецкому языку, истории и краеведению увеличилось. Базовые знания по таким предметам, как диетология, медицина, составление бюджета и детское развитие, дополнялись практическими занятиями по кулинарии, воспитанию детей и ведению быта. В последующие годы обучения школьницы могли специализироваться в различных областях, таких как молочное животноводство, сельское хозяйство, кройка и шитье, шляпное дело, домоводство, моделирование одежды и декоративная живопись – большинство из этих предметов явно были призваны привить девушкам европейский стиль и научить производить и потреблять западные товары. Представляя эту новую комплексную учебную программу, министерство отметило, что лицеи обеспечивали «необходимое специализированное и методическое обучение», чтобы девочки могли стать «умными и грамотными женщинами», которые, помимо того, что полностью справлялись с домашними делами, могли самостоятельно принимать решения по вопросам государственной важности, при необходимости зарабатывать на жизнь и чувствовать себя сильными, уверенными и спокойными, как храня семейный очаг, так и работая[527].

Однако на деле средние школы были единственным типом профессионально-технических учебных заведений, которые не обеспечивали трудоустройство[528]. Скорее, они предлагали специальности, которые укрепляли традиционные женские роли; они не способствовали интеллектуальному или творческому развитию учениц и не давали навыков, необходимых для поиска работы[529]. По словам директора Стамбульской старшей школы для девочек Чапы Сельчук из данного журналу интервью, подавляющее большинство выпускниц вскоре после окончания учебы выходили замуж. Отсутствие денег и опыта мешало молодым девушкам открывать собственное дело, а те немногие, кому это удавалось, часто терпели неудачу. В результате многие принимали первое же предложение, которое им поступило, – зачастую руки и сердца. Небольшое количество выпускниц искали вакансии на рынке труда, но чаще всего находили лишь плохо оплачиваемую и тяжелую работу, например становились швеями[530].

Старшие школы для девочек подвергались критике и по другим причинам, в том числе из-за относительно низкой экономической отдачи от вложенных средств и нереалистичного подхода к поставленной задаче. Во-первых, женщинам не требовался диплом об окончании учебного заведения, чтобы стать домохозяйками или матерями. Более того, хотя их работа по дому была значительным вкладом в семейные финансы, он не учитывался в официальной экономике страны как измеримая рыночная стоимость. Из-за таких соображений первоначальные инвестиции было сложно оправдать с финансовой точки зрения[531]. Во-вторых, лишь немногие турецкие семьи, особенно в первые годы существования республики, могли позволить себе удобства или оборудование, которые ученицы использовали во время обучения, и поэтому они не применяли на практике навыки, полученные в школе. В Европе и США, откуда импортировалось большинство бытовых приборов, в домах уже было надежное водоснабжение, электричество и даже простейшая техника, которая освобождала время женщин и позволяла им работать. В старших школах же, как отмечает Сибель Боздоган, рационализация домашнего труда поощрялась сама по себе, а также потому, что она воплощала идею современности и прогресса[532]. Другими словами, в учебных заведениях студенток знакомили с продуманными и научными практиками, не вдаваясь в суть, убеждая девушек в превосходстве этих решений, но не давая им возможности довести такой подход до логического завершения. Эти факторы в сочетании с ограниченными ресурсами Турции позволяют предположить, что расширение школ и государственная поддержка, которую они получали, объяснялись целым рядом причин[533].

С точки зрения республиканцев, привлекательность женских учебных заведений как инструментов культурной трансформации заключалась не в экономической выгоде или быстрых результатах, а в компромиссе, благодаря которому сопротивление реформам можно было смягчить с относительно меньшими потерями. Существование этого пространства для переговоров устраивало отцов-основателей, которые в своих выступлениях представляли реформы как радикальные, но на деле действовали осторожно, чтобы сохранялся хрупкий баланс сил, обеспечивавший им поддержку. Таким образом, в потенциально спорных вопросах они предпочли сделать изменения привлекательными, а не обязательными, и постепенными, а не резкими. Так, например, обстояло дело с хиджабом: хотя республиканский закон запрещал мужчинам носить особую одежду и аксессуары, указывающие на их религиозную принадлежность, вопреки распространенному мнению, власти не требовали того же от противоположного пола. Наоборот, республиканская политика пыталась апеллировать к женскому чувству вкуса и обыгрывала классовые ассоциации (по мере продвижения по социальной лестнице), связанные с западным образом жизни.

Точно так же школы не угрожали существовавшему гендерному разделению или традиционному укладу семьи, но внедряли в домашнее хозяйство рациональные и научные методы работы, обещая улучшить качество выполнения женщинами привычных обязанностей. Новые учебные заведения предлагали профессионально-техническое образование, которое сильно ограничивало возможности значительного числа девушек в плане самореализации, но с учетом того, что в Турции исторически низкий процент девочек посещал школу, для многих это было единственным доступным обучением после начальных классов. Примечательно, что подавляющее большинство родителей, которые все же отправляли дочерей получать знания, выбирали такого рода учебные заведения, причем львиная доля приходилась на женские лицеи[534]. Тот факт, что существенный процент семей отдавал дочерей туда, говорил о том, что отцы и матери, которые в противном случае могли бы возражать против обучения в обычных школах, с меньшей вероятностью отказались бы от специальных учреждений для девочек, где они могли бы совершенствовать навыки ведения домашнего хозяйства.

Примечательно, что обучение девочек в школах увеличило продолжительность их формального образования на шесть лет в тот решающий период жизни, когда подростки приобретали привычки, которые оставались с ними на всю жизнь. Благодаря этому государство получило бесценную возможность контролировать передачу знаний о национальной культуре, определяя, что, как и где изучали дети и у кого они учились. В результате вместо индивидуального опыта, который приобретался в быту в компании матерей или других старших родственников, теперь девушки получали навыки ведения семейного хозяйства и воспитания детей в группе, под руководством преподавателя и в формальной обстановке учебного класса. Такое переосмысление процесса обучения вполне соответствовало типичным педагогическим целям государства того периода и механизмам, которые оно использовало для их достижения.

Программа в старшей школе заметно отличалось от общепринятых в Турции традиций ведения домашнего хозяйства и воспитания детей. Разница подчеркивалась использованием тюркизированного варианта английского слова «home» («дом») вместо турецкого слова «ev» в названии предмета. Утверждалось, что учащиеся будут изучать hom teknigi (технику ведения хозяйства), что подразумевало наличие знаний, для которых в турецком языке еще не было подходящего эквивалента[535]. Исследование условий, в которых девушки получали знания, и содержания учебных программ показало, что большая часть обучения заключалась в том, чтобы школьницы переосмысливали отношения между пространством, временем и собственным телом в процессе работы. Это разительно отличалось от того, что девочки видели в домах родителей. От выпускниц же ожидалось, что они воссоздали бы этот новый порядок в своей семье. Старшие школы в духе рационализма современной отечественной науки привнесли определенную долю рефлексии в процесс ведения домашнего хозяйства. Девушки научились работать по письменным инструкциям, использовать рецепты и делать точные измерения. В ходе обучения внедрялись новые инструменты и методы, которые раньше считались неподходящими для выполнения домашних задач. В частности, использовались наглядные пособия (такие как плакаты, графики и диаграммы) для передачи идей, таблиц измерений и различных шкал для расчетов, а также, особенно на занятиях по дизайну одежды и шляп, создавались эскизы и макеты перед работой над окончательным вариантом изделия. Школьниц учили, что такие приемы гарантируют успех, как и в научном эксперименте, и позволяли разумно расходовать ресурсы, что в послевоенные годы экономии само по себе считалось добродетелью. В особенно хвалебной статье на целую полосу официозная ежедневная газета Ulus подробно описала революционный научный подход, который эти учебные заведения привнесли в домашнее хозяйство, подчеркнув, что образовательная среда напоминала лабораторию:

«В стеклянном шкафу находятся весы Робеналя[536] [sic], воронки, различные весы и мерные стаканы, контейнеры с цинковым покрытием. <…> Но это же химическая лаборатория. Мы что, не туда попали? Нет, мы не ошиблись. Здесь и правда готовят еду. Люди отмеряют количество гравия и песка, которые смешивают при строительстве дома. Почему бы не отмерять вес ингредиентов, которые, как считается, обеспечивают нас энергией и которые попадают в наши чувствительные желудки? Разве нельзя смириться с тем, что нужно измерять вес продуктов? <…> Зачем добавлять больше или меньше необходимого и портить вкус блюда?»[537]

Ученицы на уроке кулинарии. В отличие от освоения домашних обязанностей в кругу семьи, средняя школа предложила рациональное распределение задач в пространстве, где каждая разделялась на более мелкие. Инструкции к ним приводились на стенах кабинета. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Кроме того, школьницы научились лучше распределять свое время. Им предложили составить расписание для организации работ по дому и использовать новые методы, вдохновленные промышленным производством, для более эффективного выполнения повседневных задач[538]. К ним относились мытье посуды, стирка или шитье – все разбивались на отдельные подпункты. Примечательно, что их последовательность была наглядно продемонстрирована на занятии: ученицы распределились по сменяющимся группам, которые работали над определенной частью задания, как будто они стояли у конвейера.

Важно отметить, что старшие школы также выполняли идеологические функции. Во-первых, исходя из собственного опыта, девушки стали верить в превосходство методов, с которыми познакомились в классе, и критиковать недостатки родных семей. Так, например, в школьном сочинении под названием «Тейлоризм в наших домах», на которое ссылается Яэль Наваро, проводится резкое противопоставление аккуратных и удобно организованных кухонь, на которых она училась готовить, старым османским помещениям, где людей окружали «хаос и грязь»[539]. Основание для этого сопоставления напоминает повсеместно используемое разделение всего на черное и белое в официальной повестке республики. Однако это сочинение, написанное ученицей Измирской старшей школы для девочек, служит ярким напоминанием о том, что это полярное мышление проникало в сознание нового поколения, а также свидетельством эффективности методов обучения, связанных с личным опытом и пространством. Получив образование современных домохозяек, девушки были (и считали себя) ответственными за создание и поддержание образцового и системного порядка в новом турецком доме. Следовательно, они вряд ли могли беспристрастно оценивать существующие различия.

Во-вторых, старшие школы ввели совершенно новое понятие бережливости как добродетели, напрямую связав его с протекционизмом – национальной экономической политикой Турции после Великой депрессии. В стране, где традиционно бдительные родственники мужа следили за тем, насколько тонко будущая невестка счищала кожуру с картофеля, люди уже тогда ценили умеренность. Но эти учебные заведения подтолкнули девушек к тому, чтобы они вышли за рамки семейных финансов и задумались о вкладе в поддержку национальной экономики. Их учили не только сокращать расходы, но и стремиться к использованию отечественных продуктов. В статье газеты Ulus говорилось: «В типичной школьнице больше всего поражало следующее: если ей приходилось брать ингредиент, который не выращивался и не производился в нашей стране, она испытывала боль, как будто ее руки горели, даже от одного прикосновения к нему»[540].

Школьниц, будущих хозяек-патриоток, учили считать себя «защитницами революции» и «выражать любовь к стране даже в выборе ингредиентов»[541]. Поощряя потребление отечественной сельскохозяйственной продукции, курсы домоводства в этих учебных заведениях привлекали внимание семей к проблемам национальной экономики. Кроме того, судя по тому, как девушки хвалили рецепт торта с «измирским изюмом и ржаной мукой из Центральной Анатолии», в лицеях повысился интерес к географии, где изучались регионы страны и их сельскохозяйственные культуры. Это было похоже на практические занятия по этому предмету, которые проводились в начальных школах.

Наконец, профессионально-технические лицеи стали площадкой для обсуждения особенностей материальной культуры современной Турции. Благодаря дисциплинам, которые включали в себя кулинарию и различные виды рукоделия, такие как вышивка, кружевоплетение, пошив одежды и изготовление шляп, эти учебные заведения привлекли внимание государства к сфере культурного производства (и формирования вкуса), на которую оно ранее практически не оказывало влияния. Девочек обучали как alaturka («турецким»), так и alafranga («западным») навыкам, а также поощряли эксперименты с «дополнением» первых с помощью техник, заимствованных из вторых[542]. Ученицы готовили суфле, торты, соусы и выпечку, которые были новыми и непривычными для местных жителей, а также традиционные турецкие блюда «с использованием современных технологий», благодаря чему те становились «более легкими и полезными»[543]. Корреспондент газеты Ulus похвалил обучающихся старшей школы для девочек имени Исмета-паши за реформирование национальной кухни, заверив при этом более скептически настроенных читателей, что не следовало «ни о чем беспокоиться, ведь привычные блюда не заменялись странными ингредиентами, у которых даже нет названия. Нет, в школах произошло следующее: восточные рецепты подверглись вестернизации» (курсив автора)[544]. Точно так же девушки учились создавать и шить все, от нижнего белья до пальто, а школа принимала коммерческие заказы на постельные принадлежности, кухонный текстиль и свадебные и вечерние платья. Многие из этих изделий были совершенно новыми для гардероба турецких женщин или их сундуков с приданным. В этом случае «вестернизация востока» часто подразумевала использование формальных элементов, заимствованных из традиционных ремесел, для создания современных предметов быта или одежды. Например, к их числу относилось вечернее платье, сшитое в старшей школе для Мевхибе Инёню, жены премьер-министра[545]. Фасон наряда отражал современную европейскую моду, а вышитые узоры на бархатном жакете напоминали о биндалли – традиционном свадебном платье Эрзурума в Восточной Анатолии. Двойственный подход школ к турецким и западным традициям можно рассматривать как признак давнего конфликта между страстным стремлением перенять современные, но (настораживающе) чуждые культурные практики и глубоким нежеланием отказываться от привычного уклада жизни. Тем не менее одновременное включение разных навыков в учебную программу, несомненно, расширило кругозор студенток и позволило им самим решать, «насколько современными им быть», предоставив девушкам новую – пусть и недооцененную – возможность сочетать устоявшиеся местные модели повседневной жизни с привнесенными в собственные дома. Работа, связанная с ведением домашнего хозяйства, получала значительно меньше признания и академического внимания даже со стороны историков-феминисток, хотя размышления женщин о способах примирить наследие предков с западными веяниями были вполне сопоставимы с рассуждениями в других областях культуры, таких как музыка и архитектура, и гораздо чаще пригождались в повседневной жизни.

Платье Мевхибе Инёню было придумано и сшито ученицами средней школы. Любезно предоставлено Вехби Коч и Исследовательским центром Анкары (VEKAM)

В контексте процессов государственного строительства неформальным и частным женским объединениям только начинают уделять внимание, хотя они сыграли решающую роль в передаче и распространении республиканской культуры. В старших школах для девочек учились дочери государственных служащих и местной элиты тех городов, где они располагались. Диплом расширял возможности молодых женщин в плане брака, поскольку девушки часто выходили замуж за местных чиновников, военных или инженеров. Для таких мужчин женитьба на выпускнице старшей школы (enstitü mezunu) была разумным шагом, который публично подтверждал его прогрессивные взгляды среди знакомых и особенно в глазах начальства. Такие союзы часто встречались, поскольку способствовали распространению новых культурных практик неформальными способами. Жены-домохозяйки этих мужчин из среднего класса, получивших высшее образование, создали свои круги общения, в которых иерархия была такой же, как и у мужей, но границы сильнее размывались и подразумевали связи с соседями[546]. Женщины собирались вместе в дни приемов (kabul günleri) – полуофициальных встреч, которые проводились регулярно и у каждой по очереди. В ходе беседы жены обменивались новостями и мнениями о манерах, моде, воспитании детей, семейных отношениях и, в зависимости от контекста, даже о политике[547]. Такие неформальные каналы требовались для распространения официально одобренных культурных предпочтений, практик и идей.

Роль старших школ в навязывании идеологии и обучении молодых женщин, которые создавали благоприятные для реформ домохозяйства, легко упускалась из виду, особенно в таких городах, как Анкара, оплота республиканской власти, или Стамбул, где семьи уже переняли многие современные черты. Однако ключевая роль этих учебных заведений в проекте по формированию нации становилась очевидной в Элязыге, где инициатива по созданию лицея исходила не от Министерства образования, а от регионального генерального инспектора Абдуллы Алпдогана, который вступил в должность вскоре после жестокого подавления восстаний курдских племен в Дерсиме в 1937 году. В отличие от других подобных учреждений, первоочередной задачей городской старшей школы для девочек было не обучение современным навыкам ведения домашнего хозяйства, а подготовка «матерей, говорящих с детьми на турецком языке». Помимо родственниц госслужащих и местной элиты, в лицей набирали значительное число курдянок, которых селили в интернате. Они представляли собой разношерстную группу: от дочерей лояльных правительству вождей племен, которые укрепляли связи с руководством Республиканской народной партии, отправляя отпрысков в старшие школы, до сирот, чьи родители погибли в столкновениях с вооруженными силами[548]. Генеральная инспекция пристально следила за деятельностью учебного заведения и успеваемостью девушек, не оставляя сомнений в том, какова была его истинная функция. Как сказал один член парламента, взяв за руку школьницу, которую только что опросили приезжие чиновники: «Эта рука не коснется оружия, не потянется к мечу, теперь она принадлежит другу, <…> отныне она будет держать ручку и иглу»[549].

Здание старшей школы для девочек в Элязыге

Обучение курдских девочек стало частью стратегии по достижению внутреннего спокойствия путем культурной ассимиляции. Лицей для девочек в Элязыге, по словам одного государственного чиновника, походил на сверхсовременную американскую фабрику из известного турецкого анекдота, где ко входу привозили коров, а у выхода забирали сосиски[550]. Старшая школа в городе служила «заводом», который «выпускал цивилизованных людей». «Упрямых и непослушных» девочек, не владеющих языком, из «самых бедных и непросвещенных слоев общества, какие только можно себе представить», превращали в воспитанных молодых женщин, которые «разговаривали по-турецки» и «любезно подавали кофе». Пугающе точная аналогия с заводом была недалека от истины: курдские девушки прошли через разрушение и воссоздание личности. Этот процесс тщательно документировался руководством школ в альбомах с фотографиями «до и после». Особенно в первые годы существования лицея девочек приводили туда с «помощью» жандармов. Этих детей насильно разлучали с родным домом. По прибытии курдянок ждала еще одна травма: одежду забирали и сжигали, волосы сбривали во избежание вшей и несколько дней новых учениц держали на карантине в отдельных помещениях, прежде чем отводили к остальным. Даже если эти меры принимались во имя здоровья и гигиены, они отпечатывались в сознании людей на всю жизнь. Десятилетия спустя они все еще вспоминали, что чувствовали, будто их клеймили как чужаков через выданную государством форму и бритые головы[551]. Почти никто из приезжих девочек не говорил по-турецки, поэтому их учебная программа, включавшая несколько часов занятий языком в неделю, отличалась от расписания других одноклассниц[552]. Прибывшим детям не разрешалось говорить между собой по-курдски, и, даже когда они оставались наедине, этот страх не исчезал[553]. Язык и этническая принадлежность в сочетании с явными признаками крайней нищеты, из которой они вышли, остро указывали на неравенство, которое в старшей школе ощущалось по обе стороны баррикад[554].

Газетная вырезка, основанная на подборке фотографий «до и после», сделанных одним из преподавателей старшей школы для девочек в Элязыге. В учебном заведении часто делали фото для сравнения в качестве доказательства профессиональной подготовки девочек. Статья в газете озаглавлена «История создания личности». Ученицу приводят босиком, у нее длинные волосы и довольно поношенная одежда. На центральной фотографии изображена та же девочка, Элиф Белге, которая теперь носит турецкое имя, в форме; ее волосы убраны назад. На фотографии справа видно, что она получила образование медсестры и говорит на «чистейшем турецком»

В отличие от турецких сверстниц, чье образование создавалось и преподносилось как тщательно продуманное совершенствование традиций с помощью западных научных методов, курдским девушкам пришлось полностью отказаться от культурной самобытности, чтобы они стали современными и цивилизованными, тем самым почти открыто подтверждая стереотипы властей о неполноценности наследия этого народа. Когда высокопоставленные чиновники объявили курдских школьниц неблагонадежными, эти насмешки дали всем нижестоящим должностным лицам, которые считали себя этническими турками, повод выражать к таким девушкам презрение. Позиция превосходства, занимаемая государственными служащими, также влияла на отношения между учениками, которые в общих помещениях школы разделялись по этническому признаку, что закрепляло в пространстве сложившуюся иерархию. В таких помещениях, как столовая, предполагалось, что дочери государственных служащих стали бы примером для подражания, демонстрируя изящные манеры, а курдские девушки бы им подражали – без малейшего представления о том, что последние могли привнести в этот процесс. Принудительное отправление на обучение привело к неожиданному последствию: многие курдские семьи, с подозрением относившиеся к намерениям руководства, перестали пускать дочерей в школу. Вместо этого родители прятали их, а в некоторых случаях массово выдавали замуж в еще более раннем возрасте, чем это было принято в регионе, просто чтобы девочки лишились возможности получить образование[555].

Обучение в старшей школе предполагало полное погружение в официально принятую культуру. Путь из отдаленных горных деревень, откуда приезжали курдские девушки, часто был долгим, а порой и опасным. Ученицы прибывали в лицеи в начале учебного года и возвращались домой в конце, в первый месяц лета. Из-за проживания в интернате все пребывание там, а не только часы уроков, состояло из занятий, которые формировали современных, городских, лояльных гражданок Турции. Несмотря на трудности и унижение, с которыми курдским девочкам приходилось сталкиваться, такие условия жизни расширяли их кругозор. На занятиях по профессиональной подготовке, как и их сверстницы во всех уголках страны, школьницы изучили географию республики и познакомились с ингредиентами местных блюд, культурами и ремесленными традициями. Однако разница между этой изолированной областью Восточной Анатолии и другими провинциями Турции в годы, предшествовавшие интеграции национального рынка, заключалась в том, что многие дети никогда раньше не видели ни лимонов, ни оливкового масла, не говоря уже о том, что никто не знал, откуда они брались и как использовать их в приготовлении блюд. Некоторые ученицы расширяли свои представления о необъятной стране за пределами города, когда получали возможность поехать в другие места, в том числе в Анкару, и своими глазами увидеть необъятные просторы за границами замкнутого мира.

Обучение в школе представляло собой новые ежедневные, еженедельные и ежегодные циклы, которые определялись не привычными ритмами смены времен года и религиозными обрядами, а требованиями государственного календаря. Лицей для девочек в Элязыге, расположенный в новом районе на западе города, был частью образцового ландшафта, включавшего в себя самые известные культурно-просветительские учреждения, в том числе Халкевлери и стадион. Эта довольно компактная – и примитивная – композиция способствовала распространению образования для девушек за пределами учебного заведения – в общественных организациях. Благодаря регулярному и обязательному участию в мероприятиях, проводившихся в этих важнейших анклавах официально принятой культуры, дочери курдских племенных семей, как и их турецкие сверстницы, освоили современные гражданские роли, которые им предстояло играть, будучи матерями для следующего поколения.

Старшая школа выполняла роль посредника в самых сложных конфликтах между государством и его курдскими гражданами. Несмотря на разногласия и асимметрию в распределении средств и влияния, лицей Элязыга, как и его аналоги в других частях страны, служил местом, где велись переговоры, в результате которых единое правительственное распоряжение превращалось в спектр разнообразных практик. Для курдских учениц этот опыт поначалу был связан с насильственной культурной ассимиляцией, которая сочетала глубокую психологическую травму с туманными перспективами материального вознаграждения и социальной мобильности в обмен на соответствие требованиям господствующей культуры. Однако, получив образование, девушки обретали новую силу как посланницы, принадлежащие к обеим культурам. Выпускницы делились новыми навыками с односельчанами, когда приезжали на лето или после выпуска, и, будучи живыми примерами изменения личности, участвовали в наборе новых учениц[556]. Некоторые даже использовали пребывание в Элязыге как «трамплин» для получения дальнейшего образования и становились сельскими учителями или медсестрами. Как и все посредники между культурами, эти девушки оказывались в затруднительном положении: им приходилось приспосабливаться к условиям жизни в соответствии с ожиданиями родных сообществ[557]. Если выпускницы выходили замуж за кого-то из своей деревни, то, когда они пытались применить полученные знания на практике, становились изгоями, противостоя устоявшимся представлениям о воспитании детей, гигиене и питании, которых придерживались другие, более влиятельные женщины в их окружении[558]. Но многие выходили замуж за турецких мужчин, говорили дома на их языке и играли роли современных жен из среднего класса, которым подражали. Как ни странно, многие родители, которых поначалу пришлось убеждать в том, что их дочерям требуется дать образование, не хотели, чтобы будущие мужья занимали более низкое положение в обществе[559].

Старшая школа для девочек в Элязыге заслуживает внимания не потому, что служит важным прототипом, который повлиял на подобные учебные заведения, а потому, что показывает, в какой степени женское образование связано с некоторыми основными противоречиями в рамках государственной идеологии. Лидеры республики разрывались между тем, чтобы инвестировать в культурные и экономические институты для модернизации региона, и опасениями, что такие меры повысят этническое самосознание курдов и усилят сепаратистские движения. Если строительство новых школ, общественных центров и городских удобств было характерно для первого подхода, то милитаризация ландшафта и внедрение новых методов контроля и коммуникации – для второго. В конечном счете, как и во всех других случаях культурного расхождения или политической оппозиции в Турции, победили те, кто рассматривал «Восточный вопрос» (Şark Meselesi) прежде всего через призму безопасности. В более широком смысле напряженность между гражданскими и военными, воплощенная в двойственном ландшафте страны, стала одним из долгосрочных последствий раннего республиканского корпоративизма. Укоренившаяся двойственность между включением инакомыслия в политический процесс и его силовым подавлением продолжает оставаться определяющей характеристикой государственного управления в современной Турции.

Проникновение в общественную сферу

Общеобразовательные и профессионально-технические учебные заведения были ориентированы на подрастающее поколение, но правительство Республиканской народной партии не меньше заботилось о том, чтобы и взрослые встали на его сторону – или среди них хотя бы появилось достаточное количество единомышленников. В редакционной статье, опубликованной на первой полосе газеты Hakimiyet-i Milliye[560] 8 октября 1929 года, Зеки Месут Алсан утверждал, что построение общества, разделяющего те же принципы и цели, что и государство, стало еще более насущной необходимостью, чем распространение грамотности. «Для формирования мировоззрения людей, их нравственных убеждений и культуры, а также определения национальных и военных обязанностей, – предложил он, – следует не только регулировать школьное обучение, но и осуществлять контроль над досугом[людей]». Фашистское правительство Италии также обращалось к «такому творческому» подходу[561]. Пылкий рассказ Зеки Месута об успехах последователей этой идеологии в объединении описываемой нации появился в тот момент, когда неоднократные попытки партии заставить Ассоциацию Турецких Очагов (АТО) выступать в аналогичной роли потерпели неудачу. Организация не только не желала отказываться от автономии или выполнять функции, выходящие за рамки ее полномочий, но и пошла еще дальше, став площадкой для выражения несогласия[562]. В начале 1931 года Мустафа Кемаль, стремясь укрепить власть Республиканской народной партии, вынудил Ассоциацию Турецких Очагов распуститься и заменил ее проектом Халкевлери, который возник в январе 1932-го.

Номинально автономная система многофункциональных социальных центров, созданная по образцу современных государственных общественных организаций в Италии, Германии, Венгрии и Чехословакии, на деле Халкевлери функционировала как подразделение Республиканской народной партии, занимающееся работой с населением. Не обремененные финансовыми и политическими проблемами, с которыми столкнулась Ассоциация Турецких Очагов, представители Халкевлери довольно быстро расширили национальную сеть: за год количество региональных отделений увеличилось с 14 до 55, а к 1945 году их насчитывалось 478[563]. Республиканская народная партия пыталась открыть такого рода учреждения прежде всего в регионах, где возникали трудности с национальной интеграцией. К ним относились Фракия и некоторые провинции на севере Турции, которые служили перевалочными пунктами для балканских иммигрантов, а также земли к востоку от Евфрата, где часто вспыхивали жестокие восстания[564]. Кроме того, в 1940 году Республиканская народная партия создала сеть отделений Халкодалари (в единственном числе – Халкодаси), которая позволила правительству оказывать влияние на более мелкие и отдаленные населенные пункты, хотя и предоставляла ограниченный набор функций. К 1945 году по всей стране насчитывалось 4322 таких отделения[565].

Учреждение Народных домов стало попыткой государства проникнуть в сферы общественной жизни, которые ранее оставались вне его контроля, для достижения национальной интеграции. Хотя все зависело от наличия местных специалистов и ресурсов, Халкевлери проводили широкий спектр образовательных и благотворительных мероприятий. Они предлагали обучение декоративно-прикладному искусству и таким практическим навыкам, как чтение, арифметика, машинопись и бухгалтерский учет, чтобы жители получили больше возможностей для трудоустройства, в основном в городских офисах. Также Халкевлери организовывали лекции, выступления и торжественные церемонии. Кроме того, эти учреждения старались оказывать нуждающимся материальную и нематериальную помощь и предоставлять стипендии малоимущим студентам. Они предлагали бесплатные приемы у врачей и советы по самым разным вопросам – от сельского хозяйства до бюрократических процедур. Республиканская народная партия рассматривала эту деятельность как долгосрочную инвестицию в стабилизацию общества, сильно пострадавшего от многолетней войны и массовой миграции. Не менее важным было и то, что партийные лидеры рассчитывали на легитимизацию своего правления благодаря такому доброжелательному патернализму – в отличие от предшественников из Османской империи и государства Сельджукидов, которые основывали вакфы и использовали их для стимулирования градостроительства[566].

Проект руководства предполагал, что Халкевлери стали бы центрами городской жизни, физическими ориентирами и площадками для активной деятельности. Поскольку первоочередной задачей было открыть как можно больше отделений в разных уголках страны, Халкевлери поначалу размещались во временных помещениях, часто унаследованных от расформированной Ассоциации Турецких Очагов, и постепенно переезжали в специально построенные здания по мере их появления. Однако при возведении новых сооружений власти уделяли особое внимание выбору участка, настаивая на расположении в заметном месте и близости к республиканскому центру города, рядом с другими правительственными и институциональными зданиями. По словам руководства организации, Халкевлери должны были «выходить за рамки утилитарности» и «своим примером способствовать развитию современной архитектурной культуры в Турции», а также стать символами «миссии государства по распространению цивилизации»[567]. Это особенно наглядно показывает Халкеви в Диярбакыре. Благодаря компактной кубической форме и выступающим окнам на углах, которые придавали зданию легкость и демонстрировали необычную, по мнению местных жителей, конструкцию, оно резко контрастировало с массивными каменными сооружениями, которыми славился этот регион. В 1937 году Мустафа Кемаль отправился в Диярбакыр и посетил концерт классической музыки в Халкеви вскоре после завершения строительства. Он заявил, что современность формы и функциональность шли рука об руку и свидетельствовали о прогрессе: «Я впервые за 20 лет приехал в Диярбакыр. [Я нахожусь] в одном из самых красивых и современных зданий в мире и слушаю превосходную современную музыку <…> с одним из самых цивилизованных народов мира. Вы, несомненно, понимаете, как я рад и горд, что посетил этот Халкеви, и с удовольствием сообщаю об этом публично»[568].

Официальные мероприятия, такие как торжественные церемонии или визиты Мустафы Кемаля, были единственными событиями, оживлявшими центр города в республиканскую эпоху, поскольку в зданиях вокруг них, как правило, предлагались бюрократические услуги, которые почти не взаимодействовали с толпой на улице. Торговые и религиозные учреждения, привлекавшие нескончаемый поток людей, продолжали работать в исторических районах. Урбанизм республики находился в процессе становления. На воплощение строительных проектов, страдавших от хронической нехватки денег, материалов и рабочей силы, уходили годы, и в результате, за исключением особых случаев, новые городские пространства выглядели довольно пустынно. В попытке оживить эти участки, правительство приказало Халкевлери и муниципальным властям организовывать мероприятия в недавно созданных общественных зонах на открытом воздухе, чтобы в течение дня туда зашло как можно больше людей.

Халкеви Диярбакыра в ходе строительства (сверху) и по его окончании (снизу) вместе с другими институциональными структурами нового государства, в том числе Домами учителей и офицеров, особняком губернатора и старшей школой для девочек, которые располагались в том же районе. Некоторые из них виднеются на заднем плане. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Одним из таких примеров стал призыв Республиканской народной партии к проведению массовых собраний на городских площадях по всей стране в связи с подписанием 20 июля 1936 года Конвенции Монтрё, которая восстановила суверенитет Турции над проливами. Церемония подписания, которая, как ожидалось, состоялась около полуночи по местному времени, транслировалась по радио Анкары для всеобщего ознакомления. Чтобы необходимое количество людей собралось и оставалось на площади допоздна, местным отделениям Халкевлери было поручено устроить представление для развлечения публики. В Мерзифоне, небольшом городке в центральной части северной Турции, муниципальные власти направили жандармов в небольшие деревни и близлежащие города, чтобы те вывели людей на улицы. В тот вечер Халкеви организовал импровизированную программу, чтобы граждане узнали о географическом положении и значении проливов, а также о важности договора. Затем последовали чтение патриотических стихов, выступления музыкальной группы учреждения и местных певцов. С «помощью» жандармерии людей «развлекали» на площади Республики до трех часов ночи[569]. Это событие не только превратило общественное пространство в место для наставлений, но и изменило отношение к прослушиванию радио, которое обычно человек включал в помещении, когда оставался один, и сделало его коллективным ритуалом.

Попытки стать частью массовых мероприятий или повлиять на них, а также установить за ними слежку явно указывали на стремление однопартийного режима укрепить контроль над общественной сферой. Кроме того, запретив гражданам Турции заниматься традиционными социопространственными практиками, характерными для османских городов, Республиканская народная партия и местные представители намеревались монополизировать такие виды коллективной деятельности, как командные виды спорта, досуг и отдых. Например, в крупных населенных пунктах западной Анатолии принудительный обмен местного православного греческого населения также привел к закрытию таверн, которыми они владели и в которых мусульмане любили вести неспешные беседы[570]. Более того, закрытие текие и завий в 1924 году положило конец общественной жизни, которая процветала вокруг них, и в городах осталось мало мест для общения вне частных домов[571]. Управляя такими заведениями, как досуговые центры, муниципальные кафе и кинотеатры, а также продвигая другие просветительские инициативы, Республиканская народная партия удовлетворяла потребности, которые изначально возникли из-за ее политики. Опасения по поводу народных движений, которые поставили бы под угрозу действующую власть, привели к тому, что правительство решило перехватить инициативу в социальном обмене[572]. Партия препятствовала созданию даже тех организаций, которые не преследовали политические цели, например спортивных клубов, и не входили в компетенцию местного Халкеви, и поощряла переход существующих учреждений под его покровительство[573]. В свете таких событий парки, детские площадки, кафе, кинотеатры и спортивные площадки, открытые в основном в 1930-х годах, можно рассматривать как попытки однопартийного режима контролировать и определять досуг граждан в образцово-показательных общественных местах, а не как социальные государственные услуги всеобщего благосостояния.

Эти новые места для повседневного общения также ставили перед собой не столь очевидную задачу – на собственном примере показать жителям провинции поведение «современных горожан». В основном туда приходили государственные служащие и их родственники. Это были заведения смешанного типа, где мужчины и женщины, одетые в европейском стиле (alafranga), развлекались, пили и ели, как было принято на Западе. Вот почему, в зависимости от региона и опыта его предыдущего взаимодействия с иностранной культурой, местные жители могли воспринимать такие пространства как нечто чуждое. Как отметил Мухлис Конер, представитель отделения в Конье, Халкевлери могли превратиться в место сбора почти исключительно республиканского среднего класса, в частности государственных служащих[574].

Навязчивые и глубоко идеологизированные попытки правительства контролировать городское социальное взаимодействие столкнулись с народным сопротивлением, а в последующие годы подверглись научной критике[575]. Жители провинций, как правило, неохотно перенимали культурные формы и пространственные практики, которые считали чуждыми. Однако вместо открытых протестов, учитывая принуждение со стороны государства, люди выбирали пассивные формы сопротивления, отказываясь участвовать в организованных мероприятиях, если предоставлялась такая возможность[576]. По словам Сефа Шимшека, в черноморском городе Гиресун родители, отказавшиеся записать детей на бесплатные музыкальные занятия в Халкеви, подверглись публичному осуждению со стороны местного журнала Aksu[577] за то, что наняли того же преподавателя для частных занятий. Исследователь подытожил, что, поскольку и предмет, и учитель были одними и теми же, отец и мать не возражали против обучения, но опасались дополнительной пропаганды, которая пронизывала каждое мероприятие, организованное этим учреждением[578].

Пример здания Халкеви небольшого размера, предложенный архитектурным бюро Республиканской народной партии. Стоит обратить внимание на то, что в плане предусмотрен лекторий большего размера по сравнению с помещениями для других задач, предлагаемых учреждением, что подчеркивает его назидательную функцию. Любезно предоставлено библиотекой Палаты архитекторов Турции

Назидательные цели преследовались и в якобы развлекательных мероприятиях, которые несли в себе сильный моральный посыл или предназначались для ознакомления с чужеземной культурой. Хотя в официальной литературе Республиканской народной партии утверждалось, что Халкеви служили местом обмена опытом и идеями в обоих направлениях, центральным элементом стандартного архитектурного проекта здания Халкеви был зал на 200 человек для проведения лекций и идеологических спектаклей, что говорило об обратном. Публика осознавала свою роль пассивных получателей в этой пространственной иерархии[579]. Уже даже партийные чиновники понимали, что этот проект не нашел отклик в сердцах людей, о чем свидетельствовал мрачный отчет, пришедший из Мардина:

«До того, как наш комитет приступил к работе, <…> развлечения в городе сводились к посещению кофеен, прослушиваю посредственной и вульгарной музыки и просмотру глупых пьес. <…> Наш театральный комитет приложил немало усилий, чтобы положение дел изменилось. В городе не было места, где люди могли бы собираться, или сцены для представлений. Здание и зрительный зал Халкеви – это подарок жителям Мардина. <…> Однако, предоставив им возможность, которую они ждали много лет, мы рассчитывали, что горожане с радостью придут смотреть нашу пьесу. <…> Эти надежды не оправдались, и, несмотря на все усилия, не нашлось ни одного местного жителя, который посетил бы представление. Присутствовало не более 60 человек, и все – приезжие государственные служащие»[580].

Халкевлери не справлялись с поставленной перед ними задачей, однако, это не умаляло значимости проекта как инструмента государственного строительства. Такие учреждения предоставляли площадки для воплощения правительства в качестве конкретной организации, оказывали столь необходимую логистическую поддержку для расширения его деятельности и помогали формировать человеческий капитал, необходимый для обеспечения его долголетия. Изучение деятельности Халкевлери проливает свет на процесс переговоров, повлиявших на зарождение новой государственной культуры Турции.

Расположение в черте города и внутренняя планировка Халкевлери создавали площадку для осуществления государственной власти, где каждый мог принять в нем участие и понаблюдать за процессом. Здания, выходящие на площадь Республики, в том числе Халкеви, часто проектировались с балконом на втором этаже или террасой на крыше, которые использовались как трибуна для выступлений перед публикой на массовых мероприятиях. Во время таких церемоний абстрактная иерархия государственных должностей, о которой мало кто знал за пределами бюрократического аппарата, проявлялась в тщательно продуманных ритуалах выражения почтения и демонстрации власти со стороны присутствующих чиновников[581]. Несмотря на то, что и Республиканская народная партия, и Халкевлери публично заявляли, что в «бесклассовом и горизонтально интегрированном обществе» ни у кого нет особых привилегий, в руководстве организации, распространенной по всей стране, уже были прописаны протоколы рассадки, которые в точности повторяли иерархию на местах. Официальные мероприятия наглядно показывали не только разницу между почетными гостями наверху и простыми людьми внизу, но и всю систему власти между ними, которая требовалась для поддержания порядка. Все государственные служащие, которые участвовали в празднованиях, неоднократно публично признавали правительство в формальной и неформальной обстановке, что способствовало формированию институциональной культуры подобострастия, основанной на результатах работы и сохранившейся в стране до настоящего времени.

Празднование Дня Республики перед зданием Халкеви Бандырмы, выходящим окнами на площадь Мютареке. Правительственные чиновники и военные офицеры стоят в строгом порядке, что позволяет увидеть иерархию на местах. Название площади связано с окончанием Войны за независимость: mütareke означает «перемирие». Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Народные дома были основным каналом, через который члены Республиканской народной партии пытались заручиться поддержкой рядовых чиновников и представителей местной знати для установления нового порядка. Даже при беглом взгляде на организационные схемы местных отделений становилось понятно, что подавляющее большинство руководителей составляли учителя, в то время как присутствие или вклад рабочих, фермеров или предпринимателей были практически незаметны[582]. Государственные служащие оказались особенно уязвимы перед такого рода давлением, вынуждавшим их проводить «свободное время», как приказывалось, поскольку повышение в должности и географическая ротация зависели от начальства. От всех членов иерархической системы требовалось активно участвовать и создавать что-то, и каждая ступень этой лестницы следила за действиями следующей. Написание докладов с дотошной тщательностью и контроль со стороны коллег и начальства служили основными инструментами для обеспечения необходимой степени вовлеченности. Каждое отделение обязывалось вести журналы учета для проверки Халкеви и руководством РНП в Анкаре, которые, в свою очередь, публиковали отчеты, где хвалили местную организацию за продуктивность или во всеуслышание стыдили ее членов за бездействие с помощью партийных печатных изданий[583]. Нередки были ложные доклады и выдуманные цифры, поскольку одобрялось как можно большее количество мероприятий и участников[584]. Из-за требования увеличить число вовлеченных границы между личной жизнью и работой чиновников размылись, ведь они, даже занимаясь якобы добровольной деятельностью, должны были соблюдать существующую на службе иерархию, поскольку организационная структура Халкеви была очень похожа на порядок подчинения низших должностей высшим в государственных учреждениях.

Халкевлери обеспечивали социально приемлемую, одобренную правительством институциональную среду, в которой предполагалась деятельность представителей обоих полов. Но для функционирования учреждения власти также требовали, чтобы государственные служащие уделяли ему свободное время. На фотографии изображены чиновники из Токата, участвовавшие в комитете по организации концертов в местном Халкеви. Любезно предоставлено библиотекой Турецкой исторической организации

Хотя отношения между правительством и его работниками характеризовались асимметричным распределением полномочий, они, несомненно, приносили выгоду обеим сторонам. Отделения Халкевлери стали безопасными убежищами для чиновников, отправлявшихся в отдаленные уголки страны. Например, Сыдыка Авар рассказывала, что во время поездок с целью набора учениц в женский лицей в Элязыге провела несколько ночей с девочками в Халкеви в Бингёле[585]. Кроме того, Халкевлери обеспечивали бесценную социальную поддержку, особенно в отдаленных и консервативных регионах, государственным служащим, которые чувствовали себя одинокими[586]. В то время как мужчина и женщина не могли появиться вместе даже в таком общественном месте, как кафе, считалось приемлемым работать в группах под присмотром государства над проектами учреждения: постановкой спектакля, организацией концерта или даже длительным путешествием в близлежащие деревни. Как следствие, частыми стали браки между служащими, которые познакомились, когда приезжали работать в провинциальные города.

Хотя чиновники были основной базой Халкевлери, организация стремилась привлекать и удерживать новых членов, поощряя их участие. Для тех, кто искренне интересовался литературой или искусством, Халкевлери предоставляли первую, а иногда и единственную возможность развить свой талант. Начинающий писатель из Диярбакыра Ихсан Бейсаноглу испытывал благодарность за возможность публиковаться в местном журнале Халкеви за щедрое по тем временам вознаграждение[587]. Точно так же эти учреждения послужили стартовой площадкой для карьеры некоторых известных на всю страну турецких прозаиков, поэтов и музыкантов[588]. Аналогичным образом для тех, кто имел политические амбиции, Халкевлери позволяли продвигаться по партийной лестнице – даже если это происходило за счет коллег. Трудолюбивые сотрудники, которым удавалось привлечь новых участников и организовать мероприятия, получали повышение, занимали более высокие должности в бюрократическом аппарате и даже становились членами парламента.

Необходимость привлекать людей в конечном счете заставила партийных лидеров более гибко подходить к своей миссии и переосмыслить место проведения, содержание и формат мероприятий[589]. Использование громкоговорителей для трансляции лекций Халкеви, превращавшее городские общественные пространства в среду для назидательных проповедей, было частью попытки расширить сферу охвата партии. Также обычно крупные мероприятия выпадали на дни местных ярмарок, когда крестьяне приезжали в город торговать. Кроме того, чиновники начали отходить от строго западных видов деятельности, поскольку, как заметил один недовольный зритель после концерта фортепианной и скрипичной музыки в Халкеви Мерзифона, люди «не хотели слушать эту странную западную (alafranga) музыку, которая так чужда[их] уху»[590]. Однако после провального концерта классической музыки в учреждении было создано отделение турецкой музыки, которое приобрело популярность[591]. Хотя Халкевлери не удалось популяризировать заимствованные элементы культуры, формат, который они использовали для финансируемых государством научных исследований и выступлений в области музыки, танца и театрального искусства, оказался подходящим.

Взаимодействие между партией и государством изменило существующие пространства и их функции и создало новые гибридные формы, которые не соответствовали первоначальному видению РНП и не были строго шаблонными. Власти признавали, что пришли к таким результатам случайно, следовательно, орган, который занимался Халкевлери, не отличался единством, а общественность не настолько категорично отрицала их деятельность. Халкевлери представляли собой не личные игровые площадки для республиканской элиты, а места для встреч, где партийные чиновники, рядовые госслужащие и граждане знакомились и корректировали ожидания в отношении себя и друг друга, несмотря на неравное положение в обществе и разный доступ к ресурсам и власти.

Вывод

Официальная историография и теории развития представляют раннюю республиканскую идеологию, сформулированную Мустафой Кемалем и реализованную однопартийным режимом, как светскую, просвещенную, рациональную и прагматичную. Она допускала лишь временное применение насильственных мер, чтобы Турция быстрее создала современное общество. Однако, как показали недавние исследования, авторитаризм был неотъемлемой частью кемалистской системы взглядов с самого начала. Ее последователи рассматривали общественную сферу и ее институты не как площадки для настоящих политических переговоров и обмена идеями, а как места, которыми требовалось владеть[592]. Руководство неустанно пыталось монополизировать публичное пространство и искоренить альтернативные идеологии, потенциальную оппозицию и конкурирующие источники лояльности[593]. Такой подход привел к подавлению деятельности, связанной с верой, чистке от политических соперников и уничтожению этнических и религиозных меньшинств.

Однако новый порядок нельзя создать только с помощью запретов. Скорее, все зависит от того, удастся ли установить контроль над общественным сознанием и сделать искусственное естественным, почти неизбежным. Доступ к государственным ресурсам дал кемалистам преимущество в этом процессе, но отсутствие развитой инфраструктуры, консолидированного рынка и достаточного количества квалифицированных кадров в раздираемой войной стране значительно ограничили возможности по проведению преобразований. Тем не менее власти постоянно корректировали задачи в соответствии с ограничениями, налагаемыми реалиями Турции, лидеры Республиканской народной партии стремились создать стратегические механизмы, которые способствовали бы дальнейшему воспроизводству и расширению ядра электората, состоящего из представителей таких аппаратов государства, как военный, судебный и бюрократический и частных предпринимателей, успех которых зависел от начальства. Эта группа оставалась верна правительству и взяла на себя ответственность за соблюдение основополагающих принципов кемалистского режима. Школы, профессионально-технические учебные заведения для девочек и Халкевлери, рассмотренные в этой главе как институты культурного производства и передачи знаний, способные контролировать и направлять коллективные и индивидуальные действия и мировоззрение будущих поколений, служили незаменимыми инструментами в процессе установления главенства идеологии. Эти учреждения выступали в качестве посредников в самых напряженных столкновениях между гражданами и националистским государством и знакомили широкие слои населения с его основополагающими практиками. Самое главное, такие организации воплощали идеи кемализма в жизнь, духовно и физически вовлекая в тщательно структурированную и контролируемую деятельность, которая разворачивалась в реальном времени и пространстве.

Эпилог

Немного грустно завершать работу над книгой о становлении современного турецкого национального государства, поскольку сами предпосылки образования этой республики, ее фундаментальные символы и узы, которые связывают устройство воедино, служат предметом ожесточенных споров. Последнюю волну беспорядков вызвала жестокость полицейских в конце мая 2013 года в отношении небольшой группы защитников окружающей среды, которые разбили лагерь в парке Таксим-Гези, недалеко от стамбульской площади Таксим. Они хотели остановить строительство еще одного торгового центра в городе – предположительно, точной копии казарм османской армии, которые когда-то находились на том же месте. За одну ночь площадь Гези превратилась в неожиданный катализатор, побудивший ранее не связанные между собой группы населения публично выразить накопившееся недовольство курсом страны и объединиться – пусть временно и без четкой структуры – друг с другом, выйдя на улицы по всей Турции[594]. Многие разделяли всеобщее беспокойство по поводу все более авторитарной политики тогдашнего премьер-министра (ныне президента) Эрдогана и были разочарованы тем, что обещание демократизировать государство и избавить его от многолетней военной опеки перешло в жестокую «охоту на ведьм», подобную той, что наблюдалась после предыдущих переворотов[595]. Других волновало усиливающееся вмешательство властей в частную жизнь с использованием различных приемов – от «подталкивания» до законодательных ограничений – в таких сферах, как планирование семьи, употребление алкоголя, использование интернета и даже выбор одежды[596]. Кроме того, людей беспокоили воинственные и в корне ошибочные попытки Турции позиционировать себя в качестве регионального лидера с едва скрываемыми неоосманскими амбициями, особенно в Египте и Сирии[597]. Словом, все начиналось как спор о правах на город, но переросло в беспрецедентное и яркое коллективное исследование взаимоотношений между государством и его гражданами, а также способов, каналов и мест их взаимодействия.

Эрдоган, который более десяти лет правил, не сталкиваясь с серьезными трудностями, благодаря значительному большинству своей партии в парламенте и явной некомпетентности оппозиции, не желал вести переговоры или выслушивать жалобы и резко реагировал на происходящее. Поскольку протесты охватили почти все провинции, премьер-министр одобрил дальнейшее превышение полномочий полицейскими, хотя демонстранты намеренно избегали столкновения. К моменту, когда насилие прекратилось, восемь человек погибли и более 7500 получили ранения[598]. Также Эрдоган заставил замолчать и без того в значительной степени подконтрольные ему СМИ, а в последующие месяцы ограничил деятельность различных профессиональных объединений и гражданских организаций, которые могли служить платформами для распространения критики[599]. В попытке заручиться более широкой общественной поддержкой, особенно среди сторонников, политический деятель заявил, что эти события спровоцировали враждебно настроенные иностранные правительства и организации, которые не могли смириться с процветающей экономикой Турции и ее растущим международным авторитетом. Кроме того, премьер-министр умело играл на религиозных (то есть суннитских) чувствах электората, лично распространяя рассказы о кощунственных действиях протестующих, которые в итоге оказались ложными. Это еще больше усугубило существовавшие разногласия среди верующих[600].

Партия справедливости и развития (ПСР) Эрдогана черпала силы в поддержке населения, которое долгое время оставалось на втором плане в турецкой политике и культурной жизни элиты. С самого начала члены влиятельной военно-судебно-бюрократической триады (то есть те, кто в первую очередь обладал властью, как показано в этой книге) управляли страной в соответствии с тем, что они считали строгими кемалистскими принципами, ставя во главу угла интересы государства в политических, экономических и культурных вопросах[601]. Вместе с особым классом предпринимателей и промышленников они стояли на страже режима, поскольку были в долгу у правительства, которое проводило политику дискриминации, ограничивавшую доминирование немусульман в частном секторе, и принимало протекционистские меры, защищавшие местных бизнесменов от иностранной конкуренции. Продвигались по карьерной лестнице сторонники тех же принципов, хотя продвижение и было крайне непоследовательным. Но те, кто придерживался более консервативного образа жизни, кого возмущали ограничения республики на свободу вероисповедания, кто был отчужден от общества из-за растущего влияния заимствованных элементов культуры и ценностей или из-за нарушений общественного порядка, вызванных модернизацией, по большей части лишились права принимать решения. Более того, даже если эти граждане добивались финансового успеха, им не хватало вклада в сферу культуры, чтобы стать частью элиты страны. Партия справедливости и развития пришла к власти только после того, как несколько ее предыдущих версий оказались вне закона за угрозу светским принципам государства[602]. Для достижения этой цели партия разработала тщательно продуманную стратегию, привлекла на свою сторону коалицию либеральной интеллигенции и бизнес-элиту, которые также чувствовали давление из-за бесконечного контроля и неизменности идеологии, и заручилась финансовой поддержкой растущего класса консервативных предпринимателей («Анатолийских тигров»), которые успешно воспользовались расширяющимися возможностями глобальной экономики. Кроме того, ПСР извлекла выгоду из изменившейся международной обстановки, которая больше не допускала военного или судебного вмешательства в дела законно избранных правительств. Несмотря на некоторые неудачи и разногласия, попытка оказалась успешной, и партия увеличила отрыв на выборах 2007 и 2011 годов[603]. Но затем возникла атмосфера непобедимости, когда уверенный в себе Эрдоган решил установить единоличную власть. В ответ на это вспыхнуло народное недовольство, и союз интеллигенции, предпринимателей и религиозных лидеров распался. Кульминацией стала беспрецедентная акция протеста в парке Таксим-Гези, который с тех пор стал символом нового, более инклюзивного и либерального движения в турецкой политике[604].

Действия и повестка правительства и собравшихся не только перекликались с уже знакомыми темами, описывающими создание турецкого национального государства, но и, что особенно важно с точки зрения этой книги, вращались вокруг вопросов значения и использования общественного пространства, что позволило провести прямые параллели между руководствами ранней республики и ПСР. Прежде всего, парк Таксим-Гези и площадь Таксим долгое время считались самыми современными участками Стамбула. Второе место было выбрано в качестве площади Республики, потому что там почти не осталось следов государственной османской застройки. После возведения одного из первых в стране памятников Ататюрку на территории площади проводились памятные церемонии, публичные выставки и коллективные реконструкции исторических событий, связанных с основанием Турции. Неподалеку, во дворе, где стояли заброшенные казармы османской армии XIX века, организовывали спортивные мероприятия: построили временный футбольный стадион, на котором страна провела первый национальный матч против Румынии, а также арену для соревнований по борьбе. В 1942 году здания снесли, чтобы освободить пространство для первого в Стамбуле современного парка, который стал популярным местом для прогулок по городу[605]. Перепланировка площади и реконструкция казарм были равносильны уничтожению Таксима республиканского наследия, и в этом смысле этот шаг перекликался с постоянными попытками ПСР снести модернистские достопримечательности по всей стране, тесно связанные с ранней республикой, и снизить значимость – если не полностью уничтожить – памятных дат и праздников, ставших традициями республики за последние восемь десятилетий[606].

Власти сочли район Таксим, наиболее европеизированную часть Стамбула, идеальным местом для демонстрации современных социопространственных практик, продвигаемых руководством республики, что подтверждало его стремление войти в число цивилизованных наций. Дело не только в том, что площадь или сам парк использовались в государственных или развлекательных целях, но именно бесчисленное множество городских общественных мест вокруг сделало район достойным такой чести. Долгое время театры, лучшие рестораны, отели, магазины и клубы располагались именно в этом районе. В первые десятилетия существования Турецкой Республики Таксим оставался главным деловым районом Стамбула, где сосредоточились головные офисы национальных и международных компаний. Несмотря на взлеты и падения, а также на изменение положения в макроформе бывшей столицы по мере того, как она прочно закреплялась в географии глобализации XXI века и появлялись другие крупные специализированные торговые кварталы, Таксим оставался оживленным ядром города, культурным центром и окном в мир.

Тем не менее в преддверии событий в Гези деятельность, которую когда-то с гордостью называли свидетельством современного образа жизни, через призму социальной пропаганды ПСР казалась чуждой, упадочнической и аморальной. Ограничения работы уличных кафе, запреты на употребление алкоголя в общественных местах, который к тому же облагался высокими налогами, все более громкая критика смешанной гендерной социализации, уничижительные замечания по поводу подходящей одежды для женщин – все эти, казалось бы, незначительные вмешательства в общественную жизнь подтолкнули большое количество молодых людей организовывать в парке протесты. Собравшиеся видели в этом наглядное проявление более жестокой и агрессивной политики, которая ограничивала поведение в публичной сфере и навязывала определенную ортодоксальную религиозность в вопросах социальной и личной жизни. Эти действия представляли собой намеренное нарушение норм, регулировавших жизнь общества в стране. В то время как лидеры ранней республики поощряли общение в западном стиле и относили религию к частной сфере, Партия справедливости и развития вознаграждала за публичное проявление благочестия и веры, в то же время маргинализируя социопространственные практики, которые явно напоминали о стремлении молодого государства к современной урбанизации. Кроме того, такие вмешательства показали, что руководство ПСР, как и предшественники, которых оно безжалостно очерняло, не планировало создать по-настоящему публичное пространство, в котором люди могли бы выбирать, выражать себя или протестовать, требуя соблюдать их права. Несмотря на глубокие идеологические разногласия, в конечном счете оба правительства предпочитали тщательно контролируемую общественную сферу, в которой не допускалось инакомыслие или отклонение от предписанных способов объединения.

Также Таксим олицетворял сложные отношения республики с религией и ее противоречивую историю секуляризма. Площадь входила в район Галата и вместе с ним представляла собой готовый образец европеизированного городского пейзажа, поскольку на протяжении веков считалась историческим деловым и жилым анклавом для иностранных купцов и их османских коллег, которых республиканское руководство презрительно называло компрадорской буржуазией, подрывавшей экономику империи. Следовательно, присвоение району особого республиканского статуса осуществило плохо завуалированное желание символически отвоевать этот последний бастион иностранных интересов в Стамбуле[607]. Однако, несмотря на дискриминацию немусульман, захват площади новыми лидерами был сделан намеренно светским с точки зрения выбранных символов и мероприятий. Последующие правительства продолжили это дело, построив в восточной части участка Культурный центр Ататюрка (1946–1969) – сверхсовременное пространство для сценических искусств и, пожалуй, одно из самых наглядных воплощений международного модернизма в Турции[608]. Это обостренное чувство секуляризма, использовавшееся для того, чтобы район избавился от немусульманской истории, а культурное наследие частично сохранилось, прочно укоренилось в республиканском образе Таксима и никуда не исчезало на протяжении десятилетий. Однако в конце 1980-х годов начали распространяться слухи о строительстве на площади большой мечети. Это были первые признаки кардинальных перемен, указывающие на рост влияния исламистской политики, которая в течение следующих нескольких десятилетий проложила путь к победе Партии справедливости и развития на выборах[609].

Десятилетия не только политической, но и культурной маргинализации остались позади. Лидеры партии стремились перестроить площадь Таксим по своему усмотрению, демонстрируя необычную интерпретацию османского наследия, как если бы оно было исключительно тюрко-исламской собственностью, игнорируя многообразие, которое способствовало могуществу и долголетию империи, и представляя проекты так, как будто почти девять десятилетий республиканского правления, ориентированного на Запад, никак не повлияли на культурную жизнь страны. Реконструкция псевдоосманских казарм, которая якобы должна была вернуть району его былую славу, была одной из попыток ПСР построить в Стамбуле и по всей стране достопримечательности более достоверные, чем оригинальные постройки[610]. Предполагалось, что строительство сверхсовременной мечети с элементами османского стиля на противоположном конце площади стало бы прямым противопоставлением модернизму Культурного центра Ататюрка и его предназначению. Примечательно, что в этом расположении изначально закладывалось два значения с оттенком иронии и оба выражались через архитектуру: во-первых, принимая и развивая это воображаемое османское наследие, Эрдоган противопоставлял себя республиканскому руководству, которое так категорично стремилось отвергнуть имперское прошлое. Несмотря на впечатляющие проявления религиозности, переписывание истории премьер-министром повторяло стремление предшественников вычеркнуть из памяти страны всех немусульман. Тот факт, что казармы, а затем и парк Таксим-Гези располагались на месте бывшего армянского кладбища, а мраморные ступени парка были сделаны из надгробий с близлежащих захоронений этого народа, снесенных в ходе республиканской реконструкции города, не ускользнул от внимания протестующих, которые объединились с некоторыми ключевыми общинами, не исповедовавшими ислам[611]. Во-вторых, к 2013 году в крупных населенных пунктах действия ПСР, в основном преподносившиеся как сохранение исторического наследия, уже не могли скрыть неолиберальный кумовской капитализм, лежавший в основе различных сделок по передаче государственной земли политическим сторонникам, что прямо противоречило традициям Османской империи, которые, как утверждала партия, она свято чтила и соблюдала. По сути, протесты 2013 года были вызваны растущим неприятием этой повестки со стороны все большего числа людей.

Споры о модернизации и способах регулирования ее масштабов, о месте гражданского общества по отношению к государству, о границах публичного и частного, а также о признании этнорелигиозного разнообразия, так ярко проявившиеся на площади Таксим, были основными темами истории республики, годы становления которой рассматриваются в этой книге. Хотя власть сменилась и военно-судебно-бюрократическая триада, которая долгое время поддерживала ее, была практически уничтожена, стратегии по подавлению критического инакомыслия остались прежними. Как и подход, при котором модернизация приравнивается исключительно к материальным улучшениям, часто представленным в виде выдающихся проектов в области инфраструктуры – строительства автомобильных и железных дорог, проектов по благоустройству городов, – без учета множества сопутствующих преобразований, происходящих в людях и обществе и требующих особого внимания. Между тем в последние десятилетия не утихают споры о том, что должно относиться к публичной сфере, а что – к частной. Хотя дискуссии возникают и по другому поводу, вопрос выражения веры вызывает наибольшие разногласия. Преимущественно, но не исключительно, он касается женского тела, а именно ношения хиджаба в публичных местах[612]. Точно так же обращение к скрытым страхам нации по поводу злонамеренного иностранного вмешательства во внутренние дела и маргинализации из-за принадлежности к исламу – со стороны Запада или его местных представителей – остается проверенным способом заручиться народной поддержкой всякий раз, когда возникают вопросы о направлении развития страны и намечается сложная общественная дискуссия. Наконец, что не менее важно, историография по-прежнему служит стратегической ареной для вмешательства тех, кто держит бразды правления в своих руках. Этот проект всегда предполагает изменение застроенной среды в соответствии с желаемой повесткой, снос зданий, перестройку функциональных и символических связей между пространствами и их назначением, а значит, стирание определенных нежелательных смыслов из ландшафта и привнесение новых. События в Гези – это еще один пласт истории, состоящий из этих тем, но его невозможно полностью расшифровать, если не углубиться в прошлое.

С методологической точки зрения создание системы отношений, в рамках которой участники позиционировали себя, а места и практики приобретали смысл, было не менее важно, чем выявление устойчивых тенденций, связанных с формированием современной Турции и последней вехи этой истории – событий в Таксим-Гези. Создание национального государства – это пространственный процесс, который разворачивается одновременно в разных, но взаимосвязанных плоскостях. В связи с этим изначально главной целью данной книги было показать взаимосвязь между созидательными и разрушительными процессами, которые изменили ландшафт Турции. Следовательно, целенаправленное разрушение этнорелигиозных анклавов – как мусульманских, так и немусульманских – и использование их земель и ресурсов для воплощения амбициозных проектов по модернизации сыграли решающую роль в структурировании повествования. Но сомнения, которые повлияли на государственную культуру и принятие решений, трудно распознать, если не обращать внимания на пересечения намеренно просчитанных и относительно непредсказуемых параллельных процессов, развивающихся независимо от контроля государства. Достаточно сказать, что самоуверенные заявления о безоговорочном суверенитете над Анатолией – за счет других культур, которые также населяли ее издавна, – прозвучали на выставке 1937 года, посвященной прошлому страны, на фоне одного из самых кровожадных курдских восстаний в истории республики, жестоко подавленного властями как раз к приезду Ататюрка в регион всего через несколько недель после закрытия мероприятия[613]. Не менее важной целью этой книги было выявление множества пространственных плоскостей, в которых может происходить то или иное событие, а также определение взаимосвязей между этими плоскостями. Как уже говорилось выше, в специфическом контексте турецкой дипломатии такая на первый взгляд формальность, как эффектное прибытие советских высокопоставленных лиц с флотилией по Босфору для празднования десятой годовщины Турецкой Республики (1933), также стала началом гораздо более масштабных картографических исследований баланса геополитических сил в Восточном Средиземноморье. Это событие одновременно послужило сигналом для Италии и Великобритании, имевшим виды на этот регион. Создание образа нации с помощью материальных средств и мыслительных практик было таким же многогранным процессом, который происходил на нескольких уровнях. Так, например, в начальной школе ученики представляли Турцию благодаря картам и экскурсиям, во время которых могли увидеть фрагменты крупных инфраструктурных проектов, распространенных по всей стране и укрепляющих ее с точки зрения функционирования. Такие упражнения были не менее важны для развития гибкости мышления, позволяющей легко перемещаться между пространством страны и его мысленными изображениями.

В целом с помощью развития широко распространенного представления о том, что создание национального государства – это пространственная задача, в этой книге подробно рассматривается структура разграниченной территории страны, что позволяет понять, как государство и его граждане используют эти земли и наполняют их смыслом. В работе утверждается, что ни направления, ни точки активности, структурирующие национальное пространство, ни практики, которые его оживляют, не могут рассматриваться по отдельности. Подобно текстам или изображениям, они зависят друг от друга и обретают смысл только в совокупности. Помимо особенностей, описанных в этой монографии, можно сказать, что использование реляционной парадигмы, которая ставит во главу угла межпространственность, служит незаменимым инструментом для изучения процессов формирования национальных государств в целом. Такой подход позволяет выявить близость между пространствами и практиками в разных плоскостях, обнаружить взаимозависимость между событиями, происходящими одновременно, и проследить смысловые связи между накапливающимися хронологическими слоями. Наконец, именно на стыке этих разнообразных и порой кажущихся несовместимыми пространств национальное государство находит свое полное выражение.

Благодарности

Я писала эту книгу в течение нескольких лет благодаря неоценимой поддержке со стороны наставников, коллег, архивариусов и библиотекарей, а также друзей и родственников, которые так или иначе помогали мне. Я хотела бы выразить огромную благодарность всем без исключения. Без вас ничего бы не получилось.

В Беркли выдающийся наставник Делл Аптон навсегда изменил мои представления об обществе, космосе и культуре, а Незар Аль-Сайяд, вечно полный энергии, побуждал меня делать больше и лучше. Кен Джовитт с факультета политологии пригласил меня на свою «подводную лодку» – я, студентка-архитектор, выглядела на его семинарах белой вороной. Сибель Боздоган, которая поддерживала меня со второго курса колледжа, помогала писать и редактировать эту книгу в качестве консультанта в Кембридже и Анкаре. Мне также посчастливилось иметь сплоченную группу коллег-аспирантов, ныне ученых, разбросанных по всему миру, чьим интеллектом и дружбой я дорожу в равной мере. Я благодарна членам моей первой писательской группы – Свати Чаттопадхья, Уильяму Литтманну и особенно Дайэнн Харрис, которая позже побудила меня обратиться к серии книг «О политике, культуре и архитектурной среде», а также Джессике Сьюэлл, Ариджит Сен, Мари-Элис Леро, Грегу Кастильо, Ребекке Гинзбург и Марте Гутман, которые на протяжении многих лет делились знаниями и мыслями и заряжали меня энтузиазмом. Сибель Занди-Сайек, подруга со студенческой скамьи, заслуживает особой признательности за бесконечные часы, проведенные со мной в разговорах по Skype и по электронной почте, за кропотливую работу над многочисленными черновиками. В последующие годы, в каждом новом учебном заведении я пользовалась поддержкой новых наставников и коллег, в частности Дерека Грегори и Шерри Маккей из Университета Британской Колумбии; Джеффа Дэйя, Патрисии Моргадо и Марка Хинчмана из Университета Небраски в Линкольне; и, наконец, Эндрю Баллантайну из Ньюкаслского университета. Мне очень повезло, ведь в процессе в моей жизни появились Элизабет Бирн, Айхан Актар, Энн Маклахлан, покойный Саркис Серопян, Рифат Бали, Зейнеп Багана Онен и Рут Томасян, без чьей мудрости в трудные моменты я бы не справилась.

Университеты, финансирующие организации, архивы и библиотеки на трех континентах предоставили мне необходимую институциональную поддержку и информацию для проведения исследований и написания статей. Средства на этот проект, по мере его расширения, поступали от различных грантов Калифорнийского университета в Беркли, фонда Киллама Траста и стипендии Сесила и Иды Грин в Университете Британской Колумбии, стипендии Мод Хаммонд Флинг в Университете Небраски, фонда Гетти, Британской академии, Университета Нью-Касла и Института турецких исследований. Библиотеки Беркли и Гарварда, Турецкая историческая организация (Türk Tarih Kurumu), Фонд истории (Tarih Vakfı), Министерство общественных работ, Великое национальное собрание и Национальная библиотека Турции, Британская библиотека, архивы Турецкой Республики (Başbakanlık Cumhuriyet Arşivi), Вехби Коч и Исследовательский центр Анкары (VEKAM), Project SAVE, Главное управление фондов (Vakıflar Genel Müdürlüğü), Управление по делам религий (Diyanet Işleri Başkanlığı), архивы и коллекции Солт Рисерч (SALT) в Стамбуле, архитектурный музей Берлинского технического университета и Национальный архив в Кью предоставили мне бесценные материалы. Я от всей души благодарю их внимательных и великодушных сотрудников. В издательстве University of Pittsburgh Press Питер Крахт и Эбби Коллиер терпеливо помогли мне пройти через все трудности.

Эта книга посвящается моим родителям, которые бескорыстно вложили средства в образование своих детей: отец, Айдын Кезер, не дожил до того момента, когда я осуществила его мечту стать историком, но мне до сих пор кажется, что мы спорим о моей книге. Гюлер Кезер, мать и первый пример для подражания, привила мне любовь к учебе, и благодаря ей я каждый день узнаю что-то новое. Я также благодарна брату Синану, первому и самому верному собеседнику, за то, что он всегда поддерживал меня. И последнее, но немаловажное: я посвящаю книгу Стефану Хайльмайру, который пережил мои взлеты и падения, все испытания и невзгоды и всегда помогал и словом и делом: я не знаю, как отблагодарить тебя за твою безграничную любовь.

Библиография

Abbas A. Building, Dwelling, Drifting: Migrancy and the Limits of Architecture. Building Hong Kong: From Migrancy to Disappearance // Postcolonial Studies 1, 1998. No. 2. P. 185–199.

Adana Cumhuriyetten Evvel ve Sonra. Ankara: Ulus Basımevi, n.d.

Adıvar H.E. The Turkish Ordeal. New York: Century, 1928.

––. Halide Edip. Türkün Ateşle İmtihanı: Istiklâl Savaşı Hâtıraları. Istanbul: Can Yayınları, 1962.

Afyon V. Afyon: Cumhuriyetin 15 Yılı İçinde. Istanbul: Tan Matbaası, 1938.

Adalet A. Ölmeye Yatmak. Ankara: Yapı ve Kredi Yayınları, 1994.

Aghatabay C.Z. Mübadelenin Mazlum Misafirleri: Mübadele ve Kamuoyu (1923–1930). Istanbul: Bengi Yayınları, 2007.

Feroz A. The Making of Modern Turkey. London: Routledge, 1993.

–– The Young Turks: The Committee of Union and Progress in Turkish Politics 1908–1914. London: Hurst, 2009.

Akar R. Aşkale Yolcuları: Varlık Vergisi ve Çalışma Kampları. Istanbul: Belge Yayınları, 1999.

Akçam T. Ermeni Meselesi Hallolmuştur: Osmanlı Belgelerine Göre Savaş Yıllarında Ermenilere Yönelik Politikalar. Istanbul: İletişim Yayınları, 2008.

–– A Shameful Act: The Armenian Genocide and the Question of Turkish Responsibility. New York: Henry Holt, 2006.

–– Türk Ulusal Kimliği ve Ermeni Sorunu. Istanbul: İletişim Yayınları, 1992.

–– The Young Turks’ Crime against Humanity: The Armenian Genocide and Ethnic Cleansing in the Ottoman Empire. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2012.

Akçura N. Muğla’da Geleceğe Yönelik Çabalar, Tarihi Çevre Koruması. In Tarih Içinde Muğla, edited by İlhan Tekeli. Ankara: Orta Doğu Teknik Üniversitesi Yayınları, 1993. P. 240–339.

Akekmekçi, Pervan, Sılan. Dersim Harekâtı ve Cumhuriyet Bürokrasisi (1936–1950). V. 4. Istanbul: Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 2011.

Akgönül S. Türkiye Rumları: Ulus-Devlet Çağından Küreselleşme Çağına. Istanbul: İletişim Yayınları, 2007.

AKM’nin Restorasyonuna Sabancı’dan 30 Milyon Lira // Dünya Gazetesi, February 15, 2012. http://www. dunya. com/akmnin-restorasyonuna-sabancidan-30-milyonlira-146025h. htm.

Akşit E.E. Kızların Sessizliği: Kız Enstitülerinin Uzun Tarihi. Istanbul: İletişim Yayınları, 2005.

Aksoy Y., Neşe Ö. 70 Yıllık Sevda: İzmir Fuarı. Izmir: İzmir Büyükşehir Belediyesi, 2001.

Aktar A. Türk Milliyetçiliği, Gayrimüslimler ve Ekonomik Dönüşüm. Istanbul: İletişim Yayınları, 2006.

–– Varlık Vergisi ve “Türkleştirme” Politikaları. Istanbul: İletişim Yayınları, 2000.

Aktüre S. “19. Yüzyılda Muğla.” In Tekeli, Tarih İçinde Muğla. P. 34–113.

–– 19. Yüzyıl Sonunda Anadolu Kenti Mekansal Yapı Çözümlemesi. Ankara: Orta Doğu Teknik Üniversitesi Yayınları, 1978.

Alonso A.M. The Politics of Space, Time and Substance: State Formation, Nationalism and Ethnicity // Annual Review of Anthropology. 1994. 23. P. 379–405.

Alpkaya F. Türkiye Cumhuriyeti’nin Kuruluşu (1923–1924). Istanbul: İletişim Yayınları, 1998.

Altınay A.G. The Myth of the Military Nation. New York: Palgrave Macmillan, 2004.

Amnesty International[614]. Gezi Park Protests: Brutal Denial of the Right to Peaceful Assembly in Turkey. London, 2013. http://www. amnesty. org. tr/ai/system/files/GeziParkiEN. pdf.

Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and the Spread of Nationalism. New York: Verso, 1983.

Anderson M.S. The Rise of Modern Diplomacy, 1450–1919. 1st ed. London: Longman, 1993.

Anderson P. Lineages of the Absolutist State. London: Verso, 1979.

Andrews P., A., Benninghaus R. Ethnic Groups in the Republic of Turkey. Wiesbaden: Ludwig Reichert Verlag, 1989.

Ankara Belediye Zabıtası Talimatnamesi. Ankara: T.C. Ankara Belediyesi, 1952.

Ankara Belediyesi Talimatnameleri. Ankara: T.C. Ankara Belediyesi, 1942.

Ankara-Istanbul. La Turquie Kamaliste, 1943. No. 47. P. 37–49.

Ankara Kalesi Koruma Gelistirme İmar Planı Projesi Yarışma Şartnamesi. Ankara: Altındağ Belediyesi, 1988.

An Outpost of Modern Architecture. London Studioю 1934. Vol. 7. No. 107. P. 139–142.

Anzerlioğlu Y. Karamanlı Ortodoks Türkler. Ankara: Phoenix Yayıncılık, 2003.

Arat Y. The Project of Modernity and Women in Turkey // Bozdoğan and Kasaba, Rethinking Modernity and National Identity. P. 95–112.

Arat Z.F. Turkish Women and the Reconstruction of Tradition. In Reconstructing Gender in the Middle East: Tradition, Identity, and Power / Eds. F.M. Göçek, S. Balaghi. New York: Columbia University Press, 1994. P. 57–78.

Araz N. Anadolu Evliyaları. Istanbul: Atlas Kitabevi, 1975.

Arbeiten von Prof. Ernst Egli, Ankara. Das Werk 25, 1938. No. 9. P. 275–278.

Arcayürek C. Cüneyt Arcayürek Açıklıyor: Demokrasinin İlk Yılları. Ankara: Bilgi Yayınevi, 1983.

Arendt H. The Origins of Totalitarianism. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1973.

Ari E. The People’s Houses and the Theatre in Turkey. Middle Eastern Studies 40, 2004. No. 4. P. 32–58.

Arı K. Büyük Mübadele: Türkiye’ye Zorunlu Göç. Türkiye Araştırmaları. Istanbul: Tarih Vakfi Yurt Yayınları, 1995.

Arıcanlı T. Property, Land and Labor in Nineteenth Century Anatolia. In Keyder and Tabak, Landholding and Commercial Agriculture. P. 123–133.

Arslanyan A. Adım Agop, Memleketim Tokat. Istanbul: Aras Yayıncılık, 2005.

Aslan S. Citizen, Speak Turkish: A Nation in the Making. Nationalism and Ethnic Politics. 2007. Vol. 13. No. 2. P. 245–272.

Aslan S. Everyday Forms of State Power and the Kurds in the Early Turkish Republic. International Journal of Middle East Studies 43, January 2011. No. 1. P. 75–93.

–– Incoherent State: The Controversy over Kurdish Naming in Turkey. In State-Society Relations in the Southeast / Ed. N.F. Watts // European Journal of Turkish Studies. December 29, 2009. No. 10. http://ejts. revues. org/index4142. html.

Aslanoğlu İ. Erken Cumhuriyet Dönemi Mimarlığı. Ankara: Orta Doğu Teknik Üniversitesi Yayınları, 1980.

Atasoy N. Dervish Dress and Ritual: The Mevlevi Tradition. In Lifchez, The Dervish Lodge. P. 253–258.

Atatuğ K. Ankara. Ankara: İstiklal Matbaası, 1956.

–– Çocuklara Ankara. Ankara: Yeni Cezaevi Matbaası, 1949.

Atatürk K. Atatürk’ün Söylev ve Demeçleri. Ankara: Türk İnkılâp Tarihi Enstitüsü (Turkey), 1946.

–– Nutuk—Söylev: Cumhuriyet Halk Partisi’nin 15–20 Ekim 1927 Tarihleri Arasında Toplanan İkinci Büyük Kongresinde Söylenmiştir. Yayınlar // Türk Tarih Kurumu. 23 Dizi, sa. 2–2a. Ankara: Türk Tarih Kurumu Basımevi, 1981.

Atay F.R. Çankaya: Atatürk Devri Hatıraları. Ankara: Dünya Yayınları, 1958.

–– Zeytindağı. Ankara: Hakimiyet-i Milliye Matbaası, 1932.

Atilhan C.R. Meşhur Yahudi Casusu Suzi Liberman’in Hatıra Defteri. Istanbul: Türkiye Matbaası, 1935.

Avagyan A., Minassian G.F. Ermeniler ve Ittihat ve Terakki: İşbirliğinden Çatışmaya. Istanbul: Aras Yayıncılık, 2005.

Avar S. Dağ Çiçeklerim. Ankara: Öğretmen Yayınları, 1986.

Avcıoğlu D. Türkiye’nin Düzeni. Ankara: Bilgi Yayınevi, 1968.

Aybars E. İstiklal Mahkemeleri 1921–1927. Izmir: Dokuz Eylül Üniversitesi, Atatürk İlkeleri ve İnkilap Tarihi Enstitüsü, 1988.

Aydemir S.S. Tek Adam: Mustafa Kemal’in Hayatı. Istanbul: Remzi Kitabevi, 1963.

Aydın S. Bir Tilkinin Ettiği: İsimler Milli Birliği Nasıl Bozar? // Toplumsal Tarih, November 2005. P. 90–97.

Aydın S. Türk Tarih Tezi ve Halkevleri. Kebikeç, 1996. Vol. 2. No. 3. P. 107–130.

Aydın, Emiroğlu, Türkoğlu, Özsoy. Küçük Asya’nın Bin Yüzü: Ankara. Ankara: Dost Kitabevi, 2005.

Aytaç F. Belediye Kanununun Oluşumu, Uygulanması ve Değişiklikler // Türk Belediyeciliğinde 60: Yıl Uluslararası Sempozyumu / Ed.İ. Tekeli.

Ankara: Metropol İmar A.S. Ankara Büyükşehir Belediyesi, 1990.

Aytürk, Çelik, Şahinarslan. Diyanet İşleri Başkanlığı Teşkilat Tarihçesi. Ankara: Diyanet İşleri Başkanlığı APK Dairesi Başkanlığı, 1987.

Baghdjian K.K. La confiscation par le gouvernement turc des biens arméniens dits abandonnés. Montreal: K.K. Baghdjian, 1987.

Bağış A.I. Osmanlı Ticaretinde Gayri Müslimler: Kapitülasyonlar, Beratli Tüccarlar, Avrupa ve Hayriye Tüccarları (1730–1839) // Ekonomik ve Sosyal Araştırmalar. Ankara: Turhan Kitabevi, 1983.

Bahar B.L. Efsaneden Tarihe Ankara Yahudileri. Istanbul: Pan Yayıncılık, 2003.

Balcıoğlu M. Belgelerle Milli Mücadele Sırasında Anadolu’da Ayaklanmalar ve Merkez Ordusu. Ankara: YÖK Basımevi, 1991.

Balin R. Diyarbakır: Tarihçe, Eski Eserler, Coğrafya, İlçeler, Kültür, Yetiştirdiği Adamlar. Diyarbakır: Kısmet Kitabevi, 1963.

Bali R. Bir Türkleştirme Serüveni (1923–1946). Istanbul: İletişim Yayınları, 1999.

–– Cumhuriyet Yıllarında Türkiye Yahudileri: Aliya: Bir Toplu Göçün Öyküsü, 1946–1949. Istanbul: İletişim, 2003.

–– Devlet’in Yahudileri ve “Öteki” Yahudi. Istanbul: İletişim Yayınları, 2004.

–– Musa’nın Evlatları Cumhuriyet’in Yurttaşları. Istanbul: İletişim Yayınları, 2001.

–– 1952 Yılı Hizmet Gazetesinin Varlık Vergisi Ile Ilgili Yayını. Toplumsal Tarih, 2008. No. 173. P. 25–33.

–– 20 Sınıf Ihtiyat Olayı. Cumhuriyet Dergi (Pazar Eki), December 19, 1999.

–– II. Dünya Savaşında Gayrimüslimlerin Askerlik Serüveni: Yirmi Kur’a Nafıa Askerleri. Istanbul: Kitabevi Yayınları, 2008.

Balibar E., Wallerstein I.M. Race, Nation, Class: Ambiguous Identities. New York: Verso, 1991.

Baltacıoğlu İ.H. Demiryolu ve Türk Bütünlüğü // Yeni Adam, March 5, 1934.

Bambach C.R. Heidegger’s Roots: Nietzsche, National Socialism, and the Greeks. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005.

Bardakçı İ. Taşhan’dan Kadifekale’ye // Milliyet Yayın Ltd. Şti. Yayınları. İstanbul: Milliyet Yayınları, 1975.

Barkan Ö.L. Kolonizatör Türk Dervişleri. Istanbul: Hamle Yayın Dağıtım, 1939.

–– Türk Toprak Hukuku Tarihinde Tanzimat ve 1274 (1858) Tarihli Arazi Kanunnamesi. Istanbul: Maarif Matbaası, 1940.

Barkey K. Empire of Difference: The Ottomans in Comparative Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

–– Thinking about the Consequences of Empire // Barkey and von Hagen, After Empire. P. 99–114.

Barkey K., Hagen M von. After Empire: Multiethnic Societies and NationBuilding: The Soviet Union and the Russian, Ottoman, and Habsburg Empires. Boulder, CO: Westview Press, 1997.

Barlas D. Etatism and Diplomacy in Turkey: Economic and Foreign Policy Strategies in an Uncertain World, 1829–1939. Leiden: Koninklijke Brill, 1998.

–– Friends or Foes. International Journal of Middle East Studies, 2004. Vol. 36. No. 2. P. 231–252.

Barlas U. Gaziantep Tıp Fakültesi Tarihi ve Azınlık Okulları. Gaziantep: Gaziantep Kültür Derneği Yayınları, 1971.

Barnes J.R. Evkaf-ı Humayun: Vakıf Administration under the Ottoman Ministry for Imperial Religious Foundations, 1839 to 1875. PhD diss., University of California, Los Angeles, 1989.

–– An Introduction to Religious Foundations in the Ottoman Empire. Leiden: E.J. Brill, 1986.

–– A Short Note on the Dissolution of the Dervish Orders in Turkey. Muslim World 64, 1974. No. 1. P. 33–39.

Barret M. Concours pour le Palais du Parliament de Turquie. L’Architecture d’Aujourd’hui, May 1939. P. 6–10.

Barutçu F.A. Siyasi Anılar (1939–1954). Istanbul: Milliyet Yayınları, 1977.

Başar H. Bir Ders Vasıtası: Zaman Şeridi-Tarih Şeridi. İlkögretim Haftası. Vol. 1. No. 37. P. 294–298.

Başgöz İ. The Meaning and Dimension of Change of Personal Names in Turkey // Turcica, 1983. 15. P. 201–218.

Basmacıyan K.H. Şark’ta Toplumsal ve Dinsel Hayat. Istanbul: Aras Yayıncılık, 2005.

Baydar G. Tenuous Boundaries: Women, Domesticity and Nationhood in 1930s Turkey // Journal of Architecture, 2002. Vol. 7. No. 3. P. 229–244.

Baykal K., Savcı S. Diyarbakır Şehri. Diyarbakır: CHP Diyarbakır Halkevi Neşriyatı, 1942.

Baykan A., Tali H. Politics and Culture in the Making of Public Space: Taksim Square, 1 May 1977, Istanbul, Planning Perspectives, 2010. Vol. 25. No. 1. P. 49–68.

Bayman M.A. Tandoğan: Şahsiyeti-Ölümü-Hatıraları. Istanbul: Tan Matbaası, 1948.

Bayraktar H. The Anti-Jewish Progrom in Eastern Thrace in 1934: New Evidence for the Responsibility of the Turkish Government. Patterns of Prejudice, 2006. Vol. 40. No. 2. P. 95–111.

Bayramoğlu F. Hacı Bayram-ı Veli: Yaşamı, Soyu, Vakfı. Ankara: Türk Tarih Kurumu Yayınları, 1983.

Behar B.E. İktidar ve Tarih: Türkiye’de ‘Resmi Tarih’ Tezinin Oluşumu (1929–1937). Istanbul: AFA Yayınları, 1992.

Belge C. State Building and the Limits of Legibility: Kinship Networks and Kurdish Resistance in Turkey. International Journal of Middle East Studies, 2011. Vol. 43. No. 1. P. 95–114.

Belge M., Oran A. Ataturk Devrimleri İdeolojisinin Türk Muzik Kültürüne Doğrudan ve Dolaylı Etkileri. Boğaziçi Universitesi Türk Müziği Kulübu Yayınları. Istanbul: Boğaziçi Üniversitesi, 1980.

Bellah R.N. Religious Aspects of Modernization in Turkey and Japan. American Journal of Sociology, 1956. Vol. 64. No. 1. P. 1–5.

Bendix R. Kings or People: Power and the Mandate to Rule. Berkeley: University of California Press, 1978.

Benedict B. The Anthropology of World’s Fairs: San Francisco’s Panama Pacific International Exposition of 1915. London: Scolar Press, 1983.

Benedict P. The Kabul Günü: Structured Visiting in an Anatolian Provincial Town. Anthropological Quarterly, 1974. Vol. 47. No. 1. P. 28–47.

Benevolo L. The Origins of Modern Town Planning. Cambridge, MA: MIT Press, 1971.

Bennet T. The Birth of the Museum: History, Theory, Politics. London: Routledge, 1995.

Bénoist-Méchin J. Mustafa Kemal: Bir İmparatorluğun Ölümü / Trans. Z. Çelikkol. Ankara: Bilgi Yayınevi, 1995.

Berezin M. Making the Fascist Self: The Political Culture of Interwar Italy. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1997.

Berman M. All That Is Solid Melts into Air: The Experience of Modernity. New York: Penguin Books, 1988.

Bernal M. Black Athena: The Afroasiatic Roots of Classical Civilization. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1987.

Beysanoğlu Ş. Anılarımda Diyarbakır Halkevi. Kebikeç, 1996. Vol. 2. No. 3. P. 161–167.

–– Diyarbakır Coğrafyası. Istanbul: Şehir Matbaası, 1961.

Bilal M. The Lost Lullaby and Other Stories about Being Armenian in Turkey // New Perspectives on Turkey, Spring 2006. P. 67–92.

Bilge S. Güç Komşuluk: Türkiye-Sovyetler Birligi İlişkileri 1920–1964. Ankara: Türkiye İş Bankası Kültür Yayınları, 1992.

Bilsel C. Antiquity on Display: Regimes of the Authentic in Berlin’s Pergamon Museum. Oxford: Oxford University Press, 2012.

–– Ideology and Urbanism during the Early Republican Period: Two Master Plans for Izmir and Scenarios for Modernization. METU Journal of the Faculty of Architecture 16, 1997. No. 1–2. P. 13–30.

Bischoff N. Ankara: Türkiye’deki Yeni Oluşun Bir İzahı. Ankara: Ulus Basımevi, 1936.

Black J. Maps and History: Constructing Images of the Past. Chicago: University of Chicago Press, 2000.

–– Maps and Politics. Chicago: University of Chicago Press, 2004.

Boli, Ramirez, Meyer. Explaining the Origins and Expansion of Mass Education. Comparative Education Review, 1985. Vol. 29. No. 2. P. 145–170.

Bonell V.E. Iconography of Power: Soviet Political Posters under Lenin and Stalin. Berkeley: University of California Press, 1997.

Börtücene D. Once upon a Time Ankara. Ankara: Belko Limited Sirketi, 1993.

Boswell D., Evans J. Representing the Nation: A Reader: Histories, Heritage and Museums. 1st ed. London: Routledge, 1999.

Boyacıoğlu L. Tek Parti Döneminde İnkilap Temsilleri-I // Tarih ve Toplum, June 1992. No. 102. P. 30–36.

–– Tek Parti Döneminde İnkilap Temsilleri-II // Tarih ve Toplum, July 1992. No. 103. P. 30–35.

–– Tek Parti Döneminde İnkilap Temsilleri-III // Tarih ve Toplum, August 1992. No. 104. P. 26–33.

–– Tek Parti Döneminde İnkilap Temsilleri-IV // Tarih ve Toplum, September 1992. No. 105. P. 13–22.

Bozdağ İ. Atatürk’ün Fikir Sofrası. Istanbul: Tekin Yayınevi, 1998.

Bozdoğan S. Introduction. In Bozdoğan and Kasaba, Rethinking the Project of Modernity and National Identity. P. 3–14.

–– Modernism and Nation-Building: Turkish Architectural Culture in the Early Republic. Seattle: University of Washington Press, 2001.

–– Sıhhatli, Konforlu, Kullanışlı Evler: 1930’lar Mimarlığında Modernlik Söylemi. In Osmanlı’dan Cumhuriyete / Ed. H.C. Tuncer. Istanbul: Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 1998. P. 344–352.

Bozdoğan S., Kasaba R. Rethinking Modernity and National Identity in Turkey. Seattle: University of Washington Press, 1997.

Braude B., Lewis B. Christians and Jews in the Ottoman Empire: The Functioning of a Plural Society. New York: Holmes and Meier, 1982.

Brenner N., Jessop B., Jones M, Macleod G. State/Space: A Reader. Oxford: Blackwell, 2003.

Breuilly J. Nationalism and the State. Chicago: University of Chicago Press, 1985.

Brockett G.D. Collective Action and the Turkish Revolution: Towards a Framework for the Social History of the Atatürk Era, 1923–38 // Middle Eastern Studies, 1998. Vol. 34. No. 4. P. 44–66.

Brubaker R. Citizenship and Nationhood in France and Germany. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992.

Bulaç A. Din ve Modernizm. Istanbul: Beyan Yayınları, 1992.

Büge S. Cumhuriyet Devrinde Nafia İşleri // Cumhuriyetin 16: Yıldönümünde Hitabeler ve Konferanslar. Ankara: Ulus Basımevi, 1939. P. 46–53.

Cağaptay S. Citizenship Policies in Interwar Turkey. Nations and Nationalism 9, 2003. No. 4. P. 601–619.

–– Islam, Secularism and Nationalism in Modern Turkey. London: Routledge, 2007.

Can B.B. Demiryolundan Petrole Chester Projesi (1908–1923). Istanbul: Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 2000.

Cantek F.Ş. Sanki Viran Ankara. Istanbul: İletişim Yayınları, 2006.

–– Yaban’lar ve Yerliler: Başkent Olma Sürecinde Ankara. Istanbul: Iletişim Yayınları, 2003.

Carter P. The Road to Botany Bay: An Exploration of Landscape History. Chicago: University of Chicago Press, 1989.

Çavdar T. Halkevleri. In Cumhuriyet Dönemi Türkiye Ansiklopedisi. Istanbul: İletişim Yayınları, 1981. P. 878–884.

Caymaz B. Türkiye’de Vatandaşlık: Resmi İdeoloji ve Yansımaları. Istanbul: Bilgi Üniversitesi Yayınları, 2007.

Cebesoy A.F. Milli Mücadele Hatıraları. Istanbul: Vatican Neşriyatı, 1953.

Çeçen A. Atatürk’ün Kültür Kurumu: Halkevleri. 2nd rev. ed. Istanbul: Cumhuriyet Kitapları, 2000.

Çelik G.N. Türkiye’de Tek Partili Dönemde Siyasal Bütünlesme ve Siyasal Davranışın Oluşumu Sürecinde Halkevlerinin Işlevi. PhD diss., Istanbul University, 1986.

Çelik R. Vakıflar Genel Müdürlüğündeki Kayıtlara Göre II: Meşrutiyet Döneminden Cumhuriyetin İlanina Kadar Tesis Edilen Eğitim ve Kültür Müesseseleri. T.C. Başbakanlık Cumhuriyet Devlet Arşivi, 1986.

Çelik Z. Empire, Architecture, and the City: French—Ottoman Encounters, 1830–1914. Seattle: University of Washington Press, 2008.

–– The Remaking of Istanbul: Portrait of an Ottoman City 1838–1908. Seattle: University of Washington Press, 1986.

Cengizkan A. Ankara’nin İlk Planı/1924–1925 Lörcher Planı. Ankara: Arkadaş Yayınevi, 2004.

Çerkezyan S. Dünya Hepimize Yeter. Istanbul: Belge Yayınları, 2003.

Çetin F. Anneannem. Istanbul: Metis Yayınları, 2004.

Çetin Z. Tales of Past, Present and Future. Journal of Muslim Minority Affairs. 2004. Vol. 24. No. 2. P. 347–365.

Çetinoğlu S. Ekonomik ve Kültürel Jenosit: Varlık Vergisi 1942–1944. 1st ed. Istanbul: Belge Yayınları, 2008.

Chakrabarty D. The Difference—Deferral of a Colonial Modernity: Public Debates on Domesticity in British Bengal. In Stoler and Cooper, Tensions of Empire. P. 373–405.

Chatterjee P. Nationalist Thought and the Colonial World: A Derivative Discourse. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1993.

–– The Nation and Its Fragments: Colonial and Postcolonial Histories. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993.

C. H.F. Büyük Kongre (10–18 Mayis 1931) Zabıtları. Istanbul: Devlet Matbaası, 1931.

Childress F. Republican Lessons: Education and the Making of Modern Turkey. PhD diss., University of Utah, 2001.

Choay F. Modern City Planning in the 19th Century. New York: George Brazillier, 1969.

Cin H. Osmanlı Toprak Düzeni ve Bu Düzenin Bozulması. Konya: Selçuk Üniversitesi Yayınları, 1992.

Çınar A. Modernity, Islam, and Secularism in Turkey: Bodies, Places, and Time. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2005.

Clark E.C. The Turkish Varlık Vergisi Reconsidered // Middle Eastern Studies, 1972. Vol. 8. No. 2. P. 205–216.

Clark Ti.J. The Painting of Modern Life. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1989.

Conekin B. The Autobiography of a Nation: The 1951 Festival of Britain. Manchester: Manchester University Press, 2003.

Copeaux E. Tarih Ders Kitaplarinda (1931–1993): Türk Tarih Tezinden Türk İslam Sentezine. Istanbul: Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 1998.

Corrigan P., R., Sayer D. The Great Arch: English State Formation or Cultural Revolution. Oxford: Blackwell, 1985.

Çorumda Cumhuriyetin On Beş Yılı. Istanbul: Resimli Ay Matbaası, 1938.

Cosgrove D.E. Social Formation and Symbolic Landscape. Madison: University of Wisconsin Press, 1998.

Crane H. Ottoman Sultan’s Mosques: Icons of Imperial Legitimacy. In The Ottoman City and Its Parts: Urban Structure and Social Order / Ed. Bierman, El-Hajj, Preziosi. New Rochelle: A.D. Caratzas, 1991. P. 173–243.

Cronon W. Nature’s Metropolis: Chicago and the Great West. New York: Norton, 1991.

Cuda A. Professor Jansens Arbeiten Für Die Türkei. Deutsche Bauzeitung, 1936. Vol. 70:1. No. 4. P. 65–67.

–– Stadtaufbau in Der Türkei. Die Welt Des Islams 21, January 1, 1939. P. 1–84.

Cümhuriyetin 15 inci Yılı Anması Kastamonu Yıllığı. Istanbul: Tan Matbaası, 1938.

Cumhuriyetin 15. Yılında Aydın. Aydın: C. H.P. Basımevi, 1938.

Cumhuriyetin 15 inci Yılında Bolu. Bolu: Vilâyet Matbaası, 1938.

Cumhuriyetin 15. Yılında Denizli. Denizli: Cumhuriyet Matbaası, 1938.

Cumhuriyetin 15 inci Yılında Diyarbakır. Diyarbakır: Diyarbakır Matbaası, 1938.

Cumhuriyetin 25. Yılında Konya. Istanbul: Cumhuriyet Basımevi, 1938.

Cumhuriyetin 15 inci Yılında Malatya. Istanbul: Kenan Basımevi, 1938.

Cumhuriyetin 15. Yılında Manisa, 1938. Istanbul: Kemal Matbaası, 1938.

Cumhuriyetin 15. Yılında Yozgat. Yozgat: Vilâyet Matbaası, 1938.

Cumhuriyetin 16. Yıldönümünde Hitabeler ve Konferanslar. Ankara: Ulus Basımevi, 1939.

Cumhuriyetin 25. Yılında Eskisehir’e Bakış. Eskisehir: Bakış Müessesi ve Matbaası, 1948.

Curtis W. Modern Architecture since 1900. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1987.

Danış D., Kayaalp E. Elmadağ: A Neighborhood in Flux. Istanbul: IFEA, 2004.

Darkot B., Alagöz C.A. Cumuriyet Çocuklarına Yeni Coğrafya Dersleri, Sınıf 4. Istanbul: Türk Kitapçılığı Limitet Sosyetesi, 1936.

Davison G. Cities and Ceremonies: Nationalism and Civic Ritual in Three New Lands. New Zealand Journal of History, 1990. Vol. 24. No. 2. P. 97–117.

de Certeau M. The Practices of Everyday Life. Berkeley: University of California Press, 1984.

Demirhan N. Türkiye Cumhuriyeti’nin Onuncu Yıl Kutlamaları. Atatürk Araştırma Merkezi Dergisi, August 20, 2007. http://www. atam. gov. tr/index. php? – Page=Print&DergiIcerikNo=682&Yer=DergiIcerik.

Derin H. Çankaya Özel Kalemini Anımsarken (1933–1951). Istanbul: Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 1995.

Deringil S. The Well-Protected Domains: Ideology and the Legitimation of Power in the Ottoman Empire, 1876–1909. New York: Palgrave Macmillan, 1998.

Dobrenko E., Naiman E. The Landscape of Stalinism: The Art and Ideology of Soviet Space. Seattle: University of Washington Press, 2003.

Dovey K. Framing Places: Mediating Power in Built Form. London: Routledge, 1999.

Dragonas T., Birtek F. Citizenship and the Nation-State in Greece and Turkey. London: Routledge, 2005.

Duben A., Behar C. Istanbul Households: Marriage, Family and Fertility 1880–1940. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Dumont P. Devrim Selanik’ten Başlar. In Veinstein, Selânik 1850–1918. P. 239–260.

–– Mustafa Kemal invente la Turquie moderne: 1919–1924. Brussels: Editions Complexe, 1983.

Duncan J.S., Duncan N.G. Landscapes of Privilege. London: Routledge, 2004.

Dündar C. Özel Arşivinden Belgeler ve Anılarla Vehbi Koç. Istanbul: Doğan Kitap, 2006.

Duyguluer F. Imar Mevzuatinin Cumhuriyet Dönemi Mimarlığına ve Şehir Planlamasına Etkileri. Ankara: TBMM Kültür, Sanat ve Yayın Kurulu Yayınları, 1989.

Eccles J.S. The Development of Children Ages 6 to 14 // Future of Children 9, 1999. No. 1. P. 30–44.

El-Haj N.A. Facts on the Ground: Archaeological Practice and Territorial Self-Fashioning in Israeli Society. Chicago: University of Chicago Press, 2008.

Ellison G. An English Woman in Angora. London: Hutchinson, 1923.

–– Turkey To-Day. London: Hutchinson, 1928.

Emiroğlu K., Yüksel A. Ankara Vilayeti Salname-i Resmisi 1325 (1907). Ankara: Ankara Enstitüsü Vakfı Yayınları, 1995.

Emrence C. Politics of Discontent in the Midst of the Great Depression: The Free Republican Party of Turkey (1930) // New Perspectives on Turkey 23, 2000. P. 31–52.

Erdem C. Ticaret Yıllığı Mecmuası. Istanbul: Milli Ülkü Neşriyat Yurdu, 1946.

Erdim B. Lost in Translation: The Encounter between Bruno Taut and the Turkish Republic from 1936–1938. MA Thesis, University of Virginia, 2004.

Ergin O. Türkiye’de Şehirciliğin Tarihi İnkişafı. Istanbul: Cumhuriyet Gazete ve Matbaası, 1936.

–– Türk Şehirlerinde İmaret Sistemi. Istanbul: Cumhuriyet Matbaası, 1939.

Erkin F.C. Türk-Sovyet Ilişkileri ve Boğazlar Meselesi. Ankara: Başnur Matbaası, 1968.

Erman D.O. Cumhuriyet Sonrası Türk Seramik Sanatının Çağdaşlaşma Süreci. Accessed December 19, 2014. http://sanatvetasarim. gazi. edu. tr/web/makaleler/6_deniz. pdf.

Esendal M. Ayaslı ile Kiracıları. 2nd ed. Ankara: Dost Yayınevi, 1957.

Esengin K. Milli Mücadelede İç Ayaklanmalar. Istanbul: Ağrı Yayınları, 1975.

Etlin R. Modernism in Italian Architecture 1890–1940. Cambridge, MA: MIT Press, 1991.

Evin A. Communitarian Structures and Social Change // Modern Turkey: Continuity and Social Change / Ed.A. Evin. Opladen: Leske und Bundrich, 1984. P. 11–24

Evliyagil N. Çankaya. Ankara: Ajans-Türk Matbaası, 1986.

Evren B. Yirmili Yılların Bozkır Kasabası Ankara. Istanbul: Doğan Kitapçılık, 1998.

Evyapan G.A. Kentleşme Olgusunun Hızlanması Nedeniyle Yapılar Yakın Çevresi Düzeyinde Açık Alan ve Mekanların Değişimi. Ankara: Orta Doğu Teknik Üniversitesi Mimarlık Fakültesi, 1980.

Fabian J. Time and the Other: How Anthropology Makes Its Object. New York: Columbia University Press, 1983.

Falasca-Zamponi S. Fascist Spectacle: The Aesthetics of Power in Mussolini’s Italy. Berkeley: University of California Press, 1997.

Faroqhi S. New Approaches to State and Peasant in Ottoman History: An Introduction. Journal of Peasant Studies 18, April—July 1991. P. 3–17.

Faubion J. Modern Greek Lessons: A Primer in Historical Constructivism. Princeton Studies in Culture/Power/History. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993.

Findley C.V. Turkey, Islam, Nationalism, and Modernity: A History, 1789–2007. New Haven, CT: Yale University Press, 2010.

Fırkası C.H. CHF Halk Hatipleri Teşkilatı Talimatı. Istanbul: Devlet Matbaası, 1931.

Fortna B.C. Change in the School Maps of the Late Ottoman Empire. Imago Mundi 57, 2005. P. 23–34.

Foucault M. Discipline and Punish: The Birth of the Prison. New York: Penguin, 1988.

–– Governmentality // The Anthropology of the State: A Reader / Eds. A. Sharma, A. Gupta. London: Blackwell, 2006. P. 131–143.

–– Of Other Spaces. Diacritics 16, 1986. No. 1. P. 22–27.

–– Space, Knowledge, and Power // In The Foucault Reader / Ed.P. Rabinow. Hammondsworth: Penguin Books, 1991.

Frijda N.H. Commemorating. In Pennebaker, Paez, and Rimé, Collective Memory of Political Events. P. 103–127.

Galanti A. Ankara Tarihi. Istanbul: Tan Matbaası, 1950.

–– Vatandaş Türkçe Konuş (Yahut Türkçe’nin Tamimi Meselesi). Istanbul: Hasan Tabiat Matbaası, 1928.

Garavaryan O. 6–7 Eylül 1955: Ohannes Garavaryan Anlatıyor. Interview by Kemal Yalçın, April 3, 2004. http://www. kemalyalcin. com/index. php/menu-ogesi-soylesiler/170–6–7-eyluel-1955-ohannes-garavaryan-anlatyor.

Garner A. A Shifting Shore: Locals, Outsiders, and the Transformation of a French Fishing Town, 1823–2000. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005.

Garnett L.M.J. Mysticism and Magic in Turkey: An Account of the Religious Doctrines, Monastic Organisation, and Ecstatic Powers of the Dervish Orders. London: Pitman, 1912.

Gaziantep ’97: Kültür, Tarih, Arkeoloji. Gaziantep: Gaziantep İl Turizm Müdürlüğü, 1997.

Gellner E. Nations and Nationalism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1983.

Gershoni, Singer, Erdem. Middle East Historiographies: Narrating the Twentieth Century. Seattle: University of Washington Press, 2006.

Ghirardo D. Building New Communities: New Deal America and Fascist Italy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1989.

Giddens A. The Consequences of Modernity. Stanford, CA: Stanford University Press, 1990.

–– The Nation-State and Violence. Berkeley: University of California Press, 1987.

Giresun Ticaret ve Sanayi Odası Cumhuriyetin 10. Yılında (1923–1933). Giresun: Işık Matbaası, 1933.

Göçek F.M. Ethnic Segmentation, Western Education, and Political Outcomes: Nineteenth-Century Ottoman Society. Poetics Today 14, 1993. No. 3. P. 507–538.

–– Rise of the Bourgeoisie, Demise of Empire: Ottoman Westernization and Social Change. New York: Oxford University Press, 1996.

Goffman D. Ottoman Millets in the Early Seventeenth Century. New Perspectives on Turkey, 1994. No. 11. P. 135–158.

Goffman E. The Presentation of Self in Everyday Life. Gloucester, MA: Peter Smith, 1999.

Gökaçtı M.A. Nüfus Mübadelesi: Kayıp bir Kuşağın Hikâyesi. Istanbul: İletişim, 2003.

Gökay B. British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print // Series B: Turkey, Iran, and the Middle East 1918–1939. V. 29: Turkey, August 1922–July 1923. Frederick, MD: University Publications of America, 1997.

–– British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print // Series B: Turkey, Iran, and the Middle East 1918–1939. V. 30: Turkey, August 1923–February 1927. Frederick, MD: University Publications of America, 1997.

–– British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print // Series B: Turkey, Iran, and the Middle East 1918–1939. V. 31: Turkey, March 1927–December 1929. Frederick, MD: University Publications of America, 1997.

–– British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print // Series B: Turkey, Iran, and the Middle East 1918–1939. V. 32: Turkey, January 1930–December 1932. Frederick, MD: University Publications of America, 1997.

–– British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print // Series B: Turkey, Iran, and the Middle East 1918–1939. V. 33: Turkey, December 1932–November 1935. Frederick, MD: University Publications of America, 1997.

Göle N. The Forbidden Modern: Civilization and Veiling. Critical Perspectives on Women and Gender. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1996.

Goloğlu M. Atatürk ve Anadolu Kulübü. Ankara: Ajans-Türk Matbaası, 1981.

–– Devrimler ve Tepkileri (1924–1930). Türkiye Cumhuriyeti Tarihi. Ankara: Turhan Kitabevi, 1972.

–– Tek Partili Cumhuriyet (1931–1938). Türkiye Cumhuriyeti Tarihi. Ankara: Turhan Kitabevi, 1974.

Gölpınarlı A. Mevlânâ’dan sonra Mevlevîlik. Istanbul: İnkılâp Kitabevi, 1953.

–– Yurt Bilgisi. Istanbul: Türk Neşriyat Yurdu, 1927.

Gordon L.J. American Relations with Turkey 1830–1930: An Economic Interpretation. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1932.

Gournay I., Loeffler J.C. Washington and Ottawa: A Tale of Two Embassies. Journal of the Society of Architectural Historians 61, 2002. No. 4. P. 480–507.

Granda C. Atatürk’ün Uşagı Idim. Istanbul: Hürriyet Yayınları, 1973.

Grazia V. de. How Fascism Ruled Women. Berkeley: University of California Press, 1992.

Greenfeld L. Nationalism: Five Roads to Modernity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992.

Grew J.C. The Turbulent Era: A Diplomatic Record of Forty Years 1904–1945. V. 2. Boston: Houghton Mifflin, 1952.

Gross D. Critical Synthesis on Urban Knowledge: Remembering and Forgetting in the Modern City. Social Epistemology 4, 1990. No. 1. P. 3–22.

Güçhan N. Ş. Tracing the Memoir of Dr Şerafeddin Magmumi for the Urban Memory of Ayvalık. METU Journal of the Faculty of Architecture 25, 2008. No. 1. P. 53–80.

Gül M. The Emergence of Modern Istanbul: Transformation and Modernisation of a City. London: Tauris, 2009.

Gül, Dee, Cünük. Istanbul’s Taksim Square and Gezi Park: The Place of Protest and the Ideology of Place. Journal of Architecture and Urbanism 38, 2014. No. 1. P. 63–72.

Gülekli N.C. Ankara Rehberi: The Guide of Ankara. Ankara Spor Kulübü Yayınları. Istanbul: Pulhan Matbaası, 1949.

Gülersoy Ç. Taksim: The Story of a Square. İstanbul: Kitaplığı, 1991.

Güneş G. Serbest Cumhuriyet Fırkası Döneminde Türk Ocakları ve Siyaset. Toplumsal Tarih, May 1999. P. 11–18.

Güneş İ. Birinci Meclisin Düşünce Yapısı. Ankara: İş Bankası Kültür Yayınları, 1985.

Gürallar Y.N. Halkevleri: İdeoloji ve Mimarlık. Istanbul: İletişim, 1999.

Güvelioğlu İ.G. Rize Meşayihi. Tasavvuf: İlmî ve Akademik Araştırma Dergisi, 2006. No. 17. P. 191–216.

Güven D. Cumhuriyet Dönemi Azınlık Politikaları Bağlamında 6–7 Eylül Olaylari. Istanbul: Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 2005.

Güven Z. Anzavur İsyanı: İstiklal Savaşı Hatıralarından Acı Bir Safha. Ankara: Türkiye İş Bankası Yayınları, 1965.

Haas E. Nationalism: An Instrumental Social Construction // Millennium: Journal of International Studies 22, winter 1993. P. 505–545.

Habermas J. Legitimation Problems in the Modern State. In Communication and the Evolution of Society, edited by Jürgen Habermas. Boston: Beacon Press, 1979. P. 178–205.

Haker E. Bir Zamanlar Kırklareli’de Yahudiler Yaşardı. Istanbul: İletişim Yayınları, 2002.

Hakko V. Hayatım // Vakko. 2nd ed. Istanbul: s.n., 1997.

Halbwachs M. The Collective Memory. New York: Harper Colophon Books, 1980.

Halkevleri ve Halkodaları. Istanbul: Alaeddin Kıral Matbaası, 1942.

Hall P. Cities of Tomorrow. Oxford: Basil Blackwell Ltd., 1988.

Hallı R. Türkiye Cumhuriyetinde Ayaklanmalar (1924–1938). Ankara: Genel Kurmay Harp Tarihi Başkanlığı Yayınları, 1972.

Hanioğlu M.Ş. A Brief History of the Late Ottoman Empire. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008.

–– The Second Constitutional Period (1908–18) // Kasaba, The Cambridge History of Turkey. V. 4. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 62–111.

–– The Young Turks in Opposition. Oxford: Oxford University Press, 1995.

Harley J.B. The Map and the Development of the History of Cartography // The History of Cartography, Volume 1 / Eds. D. Woodward, J.B. Harley. P. 1–42. Accessed 22 June 2012. http://www. press. uchicago. edu/ucp/ books/book/chicago/H/bo3620863. html.

Hartalı A.R. Ankara: Ankara Şoför Okulu Yayınları, 1949.

Harvey D. The Condition of Postmodernity: An Enquiry into the Origins of Cultural Change. Cambridge, MA: Blackwell, 1989.

–– Justice, Nature and the Geography of Difference. Cambridge, MA: Blackwell, 1996.

–– The Urban Experience. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1989.

Hayden D. The Power of Place: Urban Landscapes as Public History. Cambridge, MA: MIT Press, 1995.

Hayes C.J.H. Nationalism: A Religion. New York: Macmillan, 1960.

Heper M. The State Tradition in Turkey. Atlantic Highlands, NJ: Eothen Press, 1985.

Herf J. Divided Memory: The Nazi Past in the Two Germanys. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997.

–– Reactionary Modernism: Technology, Culture, and Politics in Weimar and the Third Reich. Cambridge: Cambridge University Press, 1984.

Hetherington K. The Badlands of Modernity: Heterotopia and Social Ordering. London: Routledge, 1997.

Hirsch H. Genocide and the Politics of Memory: Studying Death to Preserve Life. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1995.

Hirschon R. Crossing the Aegean: An Appraisal of the 1923 Compulsory Population Exchange between Greece and Turkey. Oxford: Berghahn Books, 2003.

–– Heirs of the Greek Catastrophe: The Social Life of Asia Minor Refugees in Piraeus. Oxford: Clarendon Press, 1989.

Hobsbawm E.J. Nations and Nationalism since 1780: Programme, Myth, Reality. 2nd / Ed. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

Hobsbawm E., Ranger T. The Invention of Tradition. Past and Present Publications. Cambridge: Cambridge University Press, 1984.

Holston J. The Modernist City: An Anthropological Critique of Brasilia. Chicago: University of Chicago Press, 1989.

Hooper-Greenhill E. Museums and the Shaping of Knowledge / Ed.A. Wheatcroft // The Heritage Care and Preservation Management. London: Routledge, 1992.

Horn D.G. Social Bodies: Science, Reproduction, and Italian Modernity. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994.

Hunt L. Politics, Culture and Class in the French Revolution. Berkeley: University of California Press, 1984.

Huntington S.P. Political Order in Changing Societies. New Haven, CT: Yale University Press, 1968.

I. Türk Tarih Kongresi. In Türk Tarih Kongresi. Ankara: T.C. Maarif Vekaleti, 1932.

İçduygu A., Soner B.A. Turkish Minority Rights Regime: Between Difference and Equality // Middle Eastern Studies 42, 2006. No. 3. P. 447–468.

İçduygu A., Kaygusuz Ö. The Politics of Citizenship by Drawing Borders: Foreign Policy and the Construction of National Citizenship Identity in Turkey // Middle Eastern Studies 40, 2004. No. 6. P. 26–50.

İçduygu, Toktaş, Soner. The Politics of Population in a NationBuilding Process: Emigration of Non-Muslims from Turkey. Ethnic and Racial Studies 31, 2007. No. 2. P. 358–389.

İğdemir U. Biga Ayaklanmasi ve Anzavur Olaylari: Günlük Anılar. Ankara: Türk Tarih Kurumu Basımevi, 1989.

–– Halkevleri ve Halkodaları. Aylık Ansiklopedi, March 1945.

Iheduru O.M. Contending Issues in African Development: Advances, Challenges, and the Future. Westport, CT: Greenwood, 2001.

İlk M.P.A. Ankara: Maarif Vekaleti İlk Tedrisat Dairesi, 1933.

İmece M.S. Atatürk’ün Sapka Devriminde Kastamonu ve İnebolu Seyahatleri. Ankara: Türkiye İş Bankası Kültür Yayınları, 1975.

İnan M.R. Atatürk’ün Halkçılık Ülküsü: Halkevi Gerçeği ve Tragedyası. In Kaplan, Atatürk ve Halkevleri. P. 95–115.

İnan S. Varlık Vergisi Ile İlgili Değerlendirmelere Türk Ekonomisi Açısından Kısa Bir Bakış. Türk Yurdu 22, 2001. No. 182. P. 30–38.

İpşiroğlu M.Ş. Ahtamar Kilisesi: Işıkla Canlanan Duvarlar. Istanbul: Yapı ve Kredi Yayınları, 2003.

Irving R.G. Indian Summer: Lutyens, Baker, and Imperial Delhi. New Haven, CT: Yale University Press, 1981.

İsmail O.M.B. Teceddüd Mekteb Atlası: Coğrafyaya Mütealik Hülasa ve Hatıra. Istanbul: İkbal Kütüphanesi, 1925.

İzet H. Coğrafya Tedrisatında Resimden İstifade. İlköğretim Haftası, 1939. P. 262–268.

Jacoby H. The Bureaucratization of the World. Berkeley: University of California Press, 1973.

Jansen H. Ankara İli İmar Planı. Istanbul: Alaaddin Kıral Matbaası, 1937.

Jaussely M., Jansen H. Ankara Sehrinin Profesör M. Jaussely, Jansen ve Brix Tarafindan Yapilan Plan ve Projelerine Ait Izahnameler. Ankara: T.C. Ankara Sehremaneti, 1929.

Jongerden J. The Settlement Issue in Turkey and the Kurds: An Analysis of Spatical Policies, Modernity and War. Leiden: Brill, 2007.

Joseph M. Nomadic Identities: The Performance of Citizenship. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1999.

Kabasakal M. Türkiye’de Siyasal Parti Örgütlenmesi (1908–1960). Istanbul: Tekin Yayınevi, 1991.

Kalustian S. Statement of His Holiness the Patriarch of the Armenians of Turkey. Armenian Review 31, 1978. No. 1. P. 88–90.

Kami A. Yurt Bilgisi Ilk Mektep 5. Sınıf. Istanbul: Hilmi Kütüphanesi, 1930.

Kandiyoti D. Cariyeler, Bacılar, Yurttaslar: Kimlikler ve Toplumsal Dönüsümler. Istanbul: Metis Kadın Yayınları, 1996.

–– Gendering the Middle East: Emerging Perspectives. Syracuse, NY: Syracuse University Press, 1996.

–– Gendering the Modern: On Missing Dimensions in the Study of Turkish Modernity // Bozdoğan and Kasaba. Rethinking Modernity and National Identity. P. 113–132.

Kandiyoti D., Saktanber A. Fragments of Culture: The Everyday of Modern in Turkey. London: Tauris, 2005.

Kansu A. Kemalist ‘Yeni Düzen’ Projesine Giris (1920–1923) // Koçak, Birinci Meclis. P. 135–161.

–– 1908 Devrimi. Istanbul: İletişim Yayınları, 1995.

–– The Revolution of 1908 in Turkey. Leiden: Brill, 1997.

Kansu M.M. Erzurum’dan Ölümüne Kadar Atatürk’le Beraber. Ankara: Türk Tarih Kurumu Yayınları, 1968.

Kaplan K. Atatürk ve Halkevleri: Atatürkçü Düsünce Üzerine Denemeler. Ankara: Türk Tarih Kurumu Basımevi, 1974.

Kaplan K. Halkevleri // Kaplan, Atatürk ve Halkevleri. P. 131–141.

Karabekir K., Özerengin F. Ankara’da Savaş Rüzgarları: II. Cihan Harbi: CHP Grup Tartışmaları. V. 18. Yakın Tarih Serisi 18. Cağaloğlu. Istanbul: Emre Yayınları, 1994.

Karaca Z. (ed). 6–7 Eylül Olayları: Fotoğraflar Belgeler, Fahri Çoker Arşivi. Istanbul: Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 2005.

Karagueuzian H.S. Genocide and Life Insurance: The Armenian Case. La Verne: University of La Verne Press, 2006.

Karajian S.J. An Inquiry into the Statistics of the Genocide of the Turkish Genocide of the Armenians 1915–1918 // Armenian Review. No. 25. 1972. P. 3–44.

Karakus E. 40 Yıllık Bir Gazeteci Gözü ile İşte Ankara. Istanbul: Hür Yayın ve Ticaret, 1977.

Karaosmanoğlu Y.K. Ankara. Istanbul: İletişim Yayınları, 1991.

–– Panorama. Istanbul: Remzi Kitabevi, 1953.

–– Yaban. Istanbul: Remzi Kitabevi, 1932.

Karay R.H. Deli. Istanbul: Semih Lütfi Kitabevi, 1939.

Karpat K.H. The Impact of the People’s Houses on the Development of Communication in Turkey: 1931–1951. Die Welt des Islams 15, 1974. No. 1–4. P. 69–84.

Karpat K. An Inquiry into the Social Foundations of Nationalism in the Ottoman State: From Social Estates to Classes, from Millets to Nations. Princeton, NJ: Center for International Studies: Woodrow Wilson School of Public and International Affairs, Princeton University, 1973.

–– Osmanlı Nüfusu 1830–1914. Demografik ve Sosyal Özellikleri. Istanbul: Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 2003.

Karpuz H. Rize. Tanıtma Eserleri Dizisi. Ankara: Kültür Bakanlığı Yayınları, 1992.

Kasaba R. The Cambridge History of Turkey: Volume 4 // Turkey in the Modern World. 1st ed. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

–– Izmir 1922: A Port City Unravels // In Modernity and Culture: From the Mediterranean to the Indian Ocean / Ed. Fawaz, Bayly, Ilbert. New York: Columbia University Press, 2002. P. 204–230.

–– Kemalist Certainties and Modern Ambiguities. In Bozdoğan and Kasaba, Rethinking Modernity and National Identity. P. 15–36.

–– A Moveable Empire: Ottoman Nomads, Migrants, and Refugees. Seattle: University of Washington Press, 2009.

–– The Ottoman Empire and the World Economy: The Nineteenth Century. Albany: State University of New York Press, 1988.

Kasaba, Keyder, Tabak. Eastern Mediterranean Port Cities and Their Bourgeoisies: Merchants, Political Projects, and Nation-States // Fernand Braudel Center Review 10, 1986. P. 121–135.

Kasparian A.O. The History of the Armenians of Angora and Stanos. From Prechristian and Galatian Periods up to 1918. Beirut: Doniguian Press, 1968.

Kaya K. İlkokulda Coğrafya Öğretimi. T.C. Maarif Vekilliği İlkokul Öğretmeni Kılavuzları. Istanbul: Maarif Matbaası, 1942.

–– Yurt Tetkiki ve Cografya: İlk ve Ortaokul Öğretmenleri için Tedris Usülü Kitabi. Istanbul: Muallim Ahmet Halim Kitaphanesi, 1933.

Kayalı H. Arabs and Young Turks: Ottomanism, Arabism, and Islamism in the Ottoman Empire, 1908–1918. Berkeley: University of California Press, 1997.

Kayaoğlu I.G., Duman M. Trabzon 88–89 Kültür Sanat Yıllığı. Istanbul: Trabzonlular Kültür ve Yardımlaşma Derneği, 1989.

Kayra C. Savaş Türkiye Varlık Vergisi. 1st ed. Istanbul: Tarihçi Kitabevi, 2011.

Kebabcıyan R. Konuş Halil Bey Konuş. Istanbul: Aras Yayıncılık, 2000.

Keleş R. Eski Ankara’da Bir Sehir Tipolojisi. Ankara: Ankara Üniversitesi Siyasal Bilgiler Fakültesi Yayınları, 1971.

Kemal M. Türkiye’nin Kalbi Ankara. Istanbul: Çağdas Yayınları, 1983.

Kemali A. Erzincan: Tarihi, Coğrafi, İçtimai, Etnoğrafi, İdari, İhsai Tetkikat Tecrübesi. Istanbul: Resimli Ay Matbaası, 1932.

Kerimoğlu H.T. 1913–1914 Rumlara Karşı Boykot Ve Hüseyin Kazım Bey’in Bir Risalesi. Çağdaş Türkiye Tarihi Araştırmaları Dergisi, 2006. No. 13. P. 91–107.

Keyder Ç. A History and Geography of Turkish Nationalism // Dragonas and Birtek, Citizenship and the Nation-State in Greece and Turkey. P. 3–17.

–– Memaliki Osmaniye’den Avrupa Birligi’ne. Istanbul: İletişim Yayınları, 2003.

–– Nüfus Mübadelesinin Türkiye Açısından Sonuçları // In Memalik-i Osmaniye’den Avrupa Birliği’ne Türkiye / Ed.Ç. Keyder. Istanbul: İletişim Yayınları, 2003. P. 97–119.

–– The Ottoman Empire // In Barkey and von Hagen, After Empire. P. 30–44.

–– Port Cities in the Ottoman Empire: Some Theoretical and Historical Perspectives // Fernand Braudel Center Review 16, 1993. No. 4. Special Issue: Port Cities of the Eastern Mediterranean. P. 519–558.

–– State and Class in Turkey: A Study in Capitalist Development. London: Verso, 1987.

–– Whither the Project of Modernity? Turkey in the 1990s // Bozdoğan and Kasaba, Rethinking Modernity and National Identity. P. 37–51.

Keyder Ç., Tabak F. Landholding and Commercial Agriculture in the Middle East. Albany: State University of New York Press, 1991.

Kezer Z. Contesting Urban Space in Early Republican Ankara // Journal of Architectural Education 52, September, 1998. P. 11–19.

–– An Imaginable Community: The Material Culture of Nation-Building in Early Republican Turkey. Environment and Planning D: Society and Space 27, 2009. No. 3. P. 508–30. DOI:10.1068/d10907.

–– The Making of a National Capital: Ideology and Socio-Spatial Practices in Early Republican Ankara. PhD diss., University of California at Berkeley, 1999.

–– Molding the Republican Generation: The Landscapes of Learning in Early Republican Turkey. In Designing Modern Childhoods / Ed. Marta Gutman and Ning de Coninck-Smith. Piscataway, NJ: Rutgers University Press, 2008. P. 128–151.

Kieser H. Iskalanmış Barış: Doğu Vilayetlerinde Misyonerlik, Etnik Kimlik ve Devlet 1839–1938 / Trans. A. Dirim. Istanbul: İletişim, 2005.

Kısakürek N.F. Son Devrin Din Mazlumlari. Istanbul: Toker Yayınları, 1969.

Kırlı B.K. Forgetting the Smyrna Fire. History Workshop Journal 60, 2005. No. 1. P. 25–44.

–– From Ottoman Empire to Turkish Nation-State: Reconfiguring Spaces and Geobodies. PhD diss., State University of New York—Binghamton, 2002.

–– The Play of Memory, Counter Memory: Building Izmir on Smyrna’s Ashes // New Perspectives on Turkey 26, spring 2002. P. 1–28.

Kız Enstitüleri ve Sağnat Okulları. Ankara: Devlet Matbaası, 1938.

Koç V. Hayat Hikayem. Istanbul: Apa Ofset Basımevi, 1973.

Kocabaşoğlu U. Bir Devir, Bir Şehir, Bir Adam: 1929–1946 Ankara’sı ve Nevzat Tandoğan // Tekeli, Türk Belediyeciliğinde 60 Yıl. P. 193–213.

–– Birinci Türkiye Büyük Millet Meclisinden ‘Sol’ Portreler! In Birinci Meclis / Ed.C. Koçak. Istanbul: Sabancı Üniversitesi, 1998. P. 165–187.

Koçak C. Ayın Karanlık Yüzü: Tek-Parti Döneminde Gayri Müslim Azınlıklar Hakkında Açılan Türklüğü Tahkir Davaları. Tarih ve Toplum Yeni Yaklaşımlar, 2005. No. 1. P. 147–208.

–– Belgelerle Heyet-i Mahsusalar. Istanbul: İletişim Yayınları, 2005.

–– Geçmişiniz İtinayla Temizlenir. İstanbul: İletişim Yayınları, 2009.

–– Türkiye’de Milli Şef Dönemi (1938–1945). 2 vols. Istanbul: İletişim Yayınları, 1996.

–– Umumi Müfettişlikler (1927–1952). Istanbul: İletişim Yayınları, 2003.

Kocaoğlu B. Atatürk Dönemi Laiklik Uygulamalarına Yönelik Bazı Toplumsal Tepkiler. // Turkish Studies, 2007. Vol. 2. No. 4. P. 1297–1307.

Köçer M. Bolşevik İhtilali Sonrasında Afganistan Üzerinde İngiliz-Rus Mücadelesi. İlahiyat Fakültesi Dergisi, August 19, 2007. http://www. firat. edu. tr/ilahiyat/DergiYazilari/09–1_2004/05MehmetKocer. pdf.

Kohl P.L., Fawcett C.P. Nationalism, Politics, and the Practice of Archaeology. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

Köklü N. Dünkü Manisa. Ankara: Ayyıldız Matbaası A.Ş., 1970.

Konyalı I.H. Ankara Camileri. Ankara: Vakıflar Genel Müdürlüğü Yayınları, 1978.

Kop K.K. Atatürk Diyarbakır’da ve ‘O’nun Hatıraları. Istanbul: Cumhuriyet Matbaası, 1938.

Körükçü M. Köyden Haber. İstanbul: Varlık Yayınları, 1950.

Kotkin S. Coercion and Identity: Workers’ Lives in Stalin’s Showcase City. In Making Workers Soviet: Power, Class and Identity, edited by Ronald Grigor Suny and Lewis Siegelbaum. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1995.

Kreiser K. Dervish Living // Lifchez, The Dervish Lodge. P. 49–56.

Kuban D. Çağlar Boyunca Türkiye Sanatının Anahatları. Istanbul: Yapı ve Kredi Yayınları, 2002.

Kunter H.B. Türk Vakıfları ve Vakfiyeleri. Vakıflar Dergisi, 1934.

Kürkçüoğlu Ö. Türk İngiliz Iliskileri (1919–1926). Ankara: Ankara Üniversitesi Siyasal Bilgiler Fakültesi Yayınları, 1978.

–– Turco-British Relations since the 1920s. In Four Centuries of Turco-British Relations: Studies in Diplomatic, Economic and Cultural Affairs / Ed. A.İ. Bağış and William Hale. North Humberside: Eothen Press, 1984. P. 80–102.

Kushikian B. One Month in Turkey. Armenian Review 6, 1953. No. 2. P. 115–125.

Kutay C. Mesken Meselesi Nasıl Halledilir? Ankara: Büyük Davalar Serisi, 1939.

Ladd B. Ghosts of Berlin: Confronting German History in the Urban Landscape. Chicago: University of Chicago Press, 1997.

Lambert J.H. Ankara Kamaliste. La Construction Moderne 51, August 1936. P. 907–916.

Landau J. Atatürk and the Modernization of Turkey. Boulder, CO: Westview Press, 1984.

Lane B.M. Architecture and Politics in Germany, 1918–1945. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1966.

Lapidot A. Islamic Activism in Turkey since the 1980 Military Takeover. Terrorism and Political Violence 8, 1996. No. 2. P. 62–74.

Laprade A. Embassade de France a Ankara. L’Architecture d’Aujourd’hui, 1931.

Laqueur H.P. Dervish Gravestones // In Lifchez, The Dervish Lodge. P. 284–295.

Lasansky D.M. The Renaissance Perfected: Architecture, Spectacle, and Tourism in Fascist Italy. University Park: Pennsylvania State University Press, 2004.

Latour B. Reassembling the Social: An Introduction to Actor-Network-Theory. New ed. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Lausanne P.T. Accessed December 16, 2014. http://www. mfa. gov. tr/lausanne-peace-treaty. en. mfa.

Lausanne Peace Treaty VI // Convention Concerning the Exchange of Greek and Turkish Populations Signed at Lausanne, January 30, 1923. Accessed December 16, 2014. http://www. mfa. gov. tr/lausanne-peace-treaty-vi_-convention-concerning-theexchange-of-greek-and-turkish-populations-signed-at-lausanne_. en. mfa.

Lee R. New Turkey Progresses at High Speed under the Guidance of Mustapha Kemal the Nation Is Reorganizing Its Life along Modern Lines. New York Times Magazine, May 30, 1926.

Lefebvre H. The Production of Space. Oxford: Blackwell, 1991.

–– Space and the State. In Brenner, Jessop, Jones, and Macleod, State/Space. P. 84–100.

Lekka, A. Legislative Provisions of the Ottoman/Turkish Governments Regarding Minorities and Their Properties. Mediterranean Quarterly 18, 2007. No. 1. P. 135–154.

Lerner D. The Passing of the Traditional Society. New York: Free Press, 1958.

Levi A. Türkiye Cumhuriyeti’nde Yahudiler. Istanbul: İletişim Yayınları, 1996.

Lewis B. The Emergence of Modern Turkey. Oxford: Oxford University Press, 1962.

Lifchez R. The Dervish Lodge. Berkeley: University of California Press, 1992.

L’Institut de Jeunes Filles d’Ismet Inönü. La Turquie Kamaliste, April 1935. No. 6.

A List of Those Responsible for the Massacres and Deportations of the Armenians (Part I) // Armenian Review 35, autumn 1982. P. 290–312.

A List of Those Responsible for the Massacres and Deportations of the Armenians (Part II) // Armenian Review 35, winter 1982. P. 438–449.

Loeffler J.C. The Architecture of Diplomacy: Heyday of the United States Embassy Building Program, 1954–1960 // Journal of the Society of Architectural Historians 49, 1990. No. 3. P. 251–278.

Loizos P. Ottoman Half-Lives: Long Term Perspectives on Particular ForcedMigrations. Journal of Refugee Studies 12, 1999. No. 3. P. 237–263.

Lörcher C.C. Das Neue Regierungsviertel Der Stadt Angora. Städtebau, 1925.

Lowenthal D. The Past Is a Foreign Country. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Maarif Sergisi Rehberi. Ankara: Maarif Vekaleti, 1933.

Mahçupyan E. İçimizdeki Öteki. Istanbul: İletişim Yayınları, 2005.

Mamboury E. La Guide Touristique de Ankara. Ankara: Ministère Turc de l’Intérieur 1934.

Mann M. The Autonomous Power of the State: Its Origins, Mechanisms and Results // Eds. N. Brenner, B. Jessop, M. Jones, G. Macleod // State/Space. P. 53–64.

Marashi A. Nationalizing Iran: Culture, Power, and the State, 1870–1940. Seattle: University of Washington Press, 2008.

Marchand S.L. Down from Olympus: Archaeology and Philhellenism in Germany, 1750–1970. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2003.

Mardin S. The Ottoman Empire. In Barkey and von Hagen, After Empire. P. 115–128.

–– Religion and Social Change in Modern Turkey. Albany: State University of New York Press, 1989.

Margosyan M. Biletimiz İstanbul’a Kesildi. Istanbul: Aras Yayıncılık, 1998.

–– Gâvur Mahallesi. Istanbul: Aras Yayıncılık, 1994.

–– Söyle Margos Nerelisen. Istanbul: Aras Yayıncılık, 1995.

–– Tespih Taneleri. Istanbul: Aras Yayıncılık, 2006.

Marzari F. Western-Soviet Rivalry in Turkey, 1939-I // Middle Eastern Studies 7, 1971. No. 1. P. 63–79.

–– Western Soviet Rivalry in Turkey, 1939-II // Middle Eastern Studies 7, 1971. No. 2. P. 201–220.

Matossian M.K., Villa S.H. Anlatılar ve Fotoğraflarla 1914 Öncesi Ermeni Köy Hayatı. Istanbul: Aras Yayıncılık, 2006.

Mazower M. Salonica, City of Ghosts: Christians, Muslims and Jews, 1430–1950. 1st American ed. New York: Knopf, 2005.

McCarthy J. Foundations of the Turkish Republic: Social and Economic Change. Middle Eastern Studies 19, 1983. No. 2. P. 139–151.

–– Muslims and Minorities: The Population of Ottoman Anatolia at the End of the Empire. New York: New York University Press, 1983.

McCartney R.H. Ankara, the Capital of Modern Turkey // Builder 152, June 4, 1937. P. 1171–1174.

McClintock A. Imperial Leather: Race Gender and Sexuality in the Colonial Context. New York: Routledge, 1995.

McCormick A.O. The High Adventure of Angora: Going It Alone on the Original Turkish Plan of Being Western without Western Advice // New York Times Magazine, May 25, 1924.

–– The Self-Determined Turk: From His Mud Village of Angora He Has Declared His Independence of East and West // New York Times Magazine, May 4, 1925.

McNeely C.L. Constructing the Nation-State: International Organization and Prescriptive Action. Westport, CT: Greenwood Press, 1995.

Migdal J. State in Society: Studying How States and Societies Transform and Constitute One Another. Cambridge: Cambridge University Press, 2001.

–– Strong Societies and Weak States: State-Society Relations and State Capabilities in the Third World. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1988.

Millas H. Göç: Rumlar’ın Anadolu’dan Mecburi Ayrılışı. Istanbul: İletişim Yayınları, 2001.

Miller D. Materiality. Durham, NC: Duke University Press, 2005.

Minassian A.T. Ermeni Kültürü ve Modernleşme: Şehir, Oyun, Mizah, Aile Dil. Istanbul: Aras Yayınları, 2006.

Mitchell T. Colonizing Egypt. Berkeley: University of California Press, 1991.

–– Questions of Modernity. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2000.

Mitchell W.J.T. Landscape and Power. Chicago: University of Chicago Press, 1994.

Mıntzuri H. İstanbul Anıları (1897–1940). Istanbul: Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 1993.

Moltke H.G. von. Briefe uber Zustande und Begebenheiten in Der Turkei aus den jahren 1835 bis 1839. Berlin: E.S. Mittler, 1893.

Monmonier M.S. How to Lie with Maps. Chicago: University of Chicago Press, 1996.

Moore B. Social Origins of Dictatorship and Democracy: Lord and Peasant in the Making of the Modern World. Boston: Beacon Press, 1966.

Morton P.A. Hybrid Modernities: Architecture and Representation at the 1931 Colonial Exposition, Paris. Illustrated ed. Cambridge, MA: MIT Press, 2000.

Mosse G. The Nationalization of the Masses. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1991.

Müderrisoğlu A. Kurtuluş Savaşında Ankara. Ankara: Ankara Büyükşehir Belediyesi Yayınları, 1993.

Muğulkoç Z.G. Halkevlerinin Gelişme Dönemi: Sosyal Bir İnceleme / Kaplan K. Atatürk ve Halkevleri. P. 142–158.

Mukerji C. The Political Mobilization of Nature in Seventeenth-Century French Formal Gardens. Theory and Society 23, no. 5, 1994. P. 651–677.

–– Territorial Ambitions and the Gardens of Versailles. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

Mustafa A, Alkan N. An Extensive Bibliography of Studies in English, German and French on Turkish Foreign Policy (1923–1997). SAM Papers. Ankara: Center for Strategic Research, 1997.

Nadolny R. Mein Beitrag: Erinnerungen eines Botschafters des Deutschen Reiches. Cologne: DME-Verlag, 1985.

Nafia S. Ankara: Devlet Basımevi, 1942.

Nalbantoğlu G.B. An Architectural and Historical Survey on the Development of the ‘Apartment Building’ in Ankara (1923–1950). MA thesis, Middle East Technical University, 1981.

Navaro Y. Using the Mind at Home: The Rationalization of Housewifery in Early Republican Turkey (1928–1940). Thesis, Brandeis University, 1991.

–– Faces of the State: Secularism and Public Life in Turkey. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2002.

Nedim A. Ankara Istiklal Mahkemesi Zabıtlari 1926. Edited by Belgelerle Kurtuluş Savaşı. Istanbul: İşaret Yayınları, 1993.

Nereid C.T. Kemalism on the Catwalk: The Turkish Hat Law of 1925. Journal of Social History 44, 2011. No. 3. P. 707–728.

Neyzi L. İstanbul’da Hatırlamak ve Unutmak. Istanbul: Tarih Vakfı Yayınları, 1999.

Nicolai B. Moderne und Exil: Deutschsprachige Architekten in der Türkei, 1925–1955. Berlin: Verlag fur Bauwesen, 1998.

Norton J. Faith and Fashion in Turkey. In Languages of Dress in the Middle East / Ed. N.L. Surrey: Curzon Press (in Association with the Center for Near and Middle Eastern Studies SOAS), 1997. P. 149–177.

Odabaşıoğlu C. Trabzon 1869–1933 Yılları Yaşantısı. Ankara: İlk-San Matbaası, 1985.

Oğuz D., Erdogan R. Ankara Kentinde Ender Bulunan Ağaç Türleri Üzerine Bir Araştırma. Ankara: Ankara Üniversitesi Araştırma Fon Müdürlüğü, 2002.

Ökte F. Varlık Vergisi Faciasi. Istanbul: Nebioğlu Yayınevi, 1951.

Öktem K. Angry Nation: Turkey since 1989. London: Zed Books, 2011.

–– Creating the Turk’s Homeland: Modernization, Nationalism and Geography in Southeast Turkey in the Late 19th and 20th Centuries. 2006. http://www. ksg. harvard. edu/kokkalis/GSW5/oktem. pdf.

–– Incorporating the Time and Space of the Ethnic ‘Other’: Nationalism and Space in Southeast Turkey in the Nineteenth and Twentieth Centuries. Nations and Nationalism 10, 2004. No. 4. P. 559–578.

–– “The Nation’s Imprint: Demographic Engineering and the Change of Toponyms in Republican Turkey.” // European Journal of Turkish Studies, Thematic Issue 7 (Demographic Engineering, part 1), February 23, 2009. http://www. ejts. org/document2243. html.

Okuma 4. Sınıf. Istanbul: Türkiye Cumuriyeti[sic] Kültür Bakanlığı, 1936.

Okuma Kitabi 2: Ikinci Sınıf. Istanbul: Türkiye Cumuriyeti[sic] Kültür Bakanlığı, 1937.

Okuma Kitabı Dördüncü Sınıf. Istanbul: Türkiye Cumhuriyeti Kültür Bakanlığı, 1935.

Okutan M.Ç. Tek Parti Döneminde Azınlık Politikaları. 1st ed. Istanbul: Bilgi Üniversitesi Yayınları, 2004.

Olgun T. Matbuat Alemindeki Hayatim ve Istiklal Mahkemeleri. Istanbul: Nehir Yayınları, 1990.

Olson R. The Kurdish Rebellions of Sheikh Said (1925), Mt. Ararat (1930), and Dersim (1937–1938): Their Impact on the Development of the Turkish Air Force and on Kurdish and Turkish Nationalism. Welt des Islams 40, 2000. No. 1. P. 67–94.

Önder M. Atatürk’ün Yurt Gezileri. Ankara: Türkiye, 1998.

Oran B. Atatürk Milliyetçiliği: Resmi İdeoloji Dışı Bir İnceleme. Ankara: Dost Kitabevi, 1988.

–– Azgelişmiş Ülke Milliyetçiliği: Kara Afrika Modeli. Ankara: Ankara Üniversitesi Siyasal Bilgiler Fakültesi Yayınları, 1977.

–– Türkiye’de Azınlıklar: Kavramlar, Teori, Lozan, İç Mevzuat, İçtihat, Uygulama. Istanbul: İletişim Yayınları, 2004.

Orhonlu C. Osmanlı İmparatorluğu’nda Aşiretlerin İskanı. Istanbul: Eren Yayıncılık ve Kitapçılık, 1987.

Orhun H., Kasaroğlu C. Meşhur Valiler. Ankara: İçisleri Bakanlığı Merkez Valileri Bürosu Yayınları, 1969.

Orkon C.R. Manisa Coğrafyası. Istanbul: Resimli Ay Matbaası, 1937.

Örs İ.R. Genie in the Bottle: Gezi Park, Taksim Square, and the Realignment of Democracy and Space in Turkey. Philosophy and Social Criticism 40, May 2014. No. 4–5. P. 489–498.

Osborne B.S. Constructing Landscapes of Power: The George Etienne Cartier Monument, Montreal. Journal of Historical Geography 24, 1998. P. 431–458.

Özacun O. Halkevlerinin Dramı. Kebikeç, 1996. Vol. 2. No. 3. P. 87–95.

Özbay F. Gendered Space: A New Look at Turkish Modernisation. Gender and History 11, 1999. No. 3. P. 555–568.

Özbudun E. Social Change and Political Participation in Turkey. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1976.

Özcan S. XX Yüzyıl Başlarında, Canik (Samsun) Sancağında İsimleri Değistirilmek İstenen Kaza, Köy, Mahaleler ve Yeni İsimleri // Geçmişten Geleceğe Samsun / Ed.C. Yılmaz. Samsun: Samsun Büyükşehir Belediyesi. P. 671–685.

Kültür ve Eğitim Hizmetleri Daire Başkanlığı, 2006.

Özemre A.Y. Hasretini Çektiğim Üsküdar. 1st ed. Istanbul: Kubbealtı Neşriyâtı, 2007.

Ozouf M. Festivals and the French Revolution. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988.

Öztürk N. Menşei ve Tarihi Açısından Vakıflar. Ankara: Vakıflar Genel Müdürlüğü Yayınları, 1983.

–– Türk Yenileşme Çerçevesinde Vakıf Müessesi. Ankara: Diyanet Vakfı Yayınları, 1995.

–– Vakıfların İdaresi ve Teskilat Yapısı Üzerine Düşünceler. Ankara: Vakıflar Genel Müdürlüğü Yayınları, 1983.

Öztürk S. The Struggle over Turkish Village Coffeehouses (1923–1945). Middle Eastern Studies. Vol. 44. No. 3. May 2008. P. 435–454.

Öztürk Y.N. Tasavvufun Ruhu ve Tarikatler. Istanbul: Sidre Yayıncılık, 1988.

Öztürkmen A. Politics of National Dance in Turkey. Yearbook for Traditional Music. 33, 2001. P. 139–143.

–– Remembering through Material Culture: Local Knowledge of Past Communities in a Turkish Black Sea Town. Middle Eastern Studies 39, 2003. No. 2. P. 179–193.

–– Türkiye’de Folklor ve Milliyetçilik. Istanbul: İletişim Yayınları, 1998.

Özyürek E. Nostalgia for the Modern: State Secularism and Everyday Politics in Turkey. Durham, NC: Duke University Press, 2006.

Parla T. Türkiyede Siyasal Kültürün Resmi Kaynakları. Istanbul: Iletişim Yayınları, 1992.

Parla T., Davison A. Corporatarist Ideology in Kemalist Turkey: Progress or Order. Syracuse, NY: Syracuse University Press, 2004.

Partisi C.H. On Beşinci Yıl Kitabı. Ankara: Cumhuriyet Matbaası, 1938.

Partisi C.H., Eskişehir. Cumhuriyetin 15 inci Yılında Eskişehir. Istanbul: Kültür Matbaası, 1938.

Pearce S. Museums, Objects and Collections. Washington, DC: Smithsonian Institution Press, 1992.

Pennebaker J.W., Paez D., Rimé B. Collective Memory of Political Events: Social Psychological Perspectives. Mahwah, NJ: Lawrence Erlbaum, 1997.

Phrankoudakē A., Keyder Ç. Ways to Modernity in Greece and Turkey Encounters with Europe, 1850–1950. London: Tauris, 2007.

Pinon P., Erdur K. Albert Gabriel (1883–1972): Mimar, Arkeolog, Ressam, Gezgin. Istanbul: Yapı ve Kredi Yayınları, 2006.

Poggi G. The Development of the Modern State: A Sociological Introduction. Stanford, CA: Stanford University Press, 1978.

Poulantzas N. The Nation / Eds. N. Brenner, B. Jessop, M. Jones, G. Macleod // State/Space. P. 65–83.

Pratt M.L. Imperial Eyes: Travel Writing and Transculturation. New York: Routledge, 1992.

Program Accepted by the Fourth Grand Congress of the Party. Ankara: Republican People’s Party, 1935.

Pur H.P. Varlık Vergisi ve Azınlıklar. Istanbul: Eren Yayıncılık, 2007.

Rabinow P. French Modern: Norms and Forms of the Social Environment. Cambridge, MA: MIT Press, 1989.

Rae H. State Identities and the Homogenisation of Peoples. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

–– Theories of State Formation. In International Relations Theory for the Twenty-First Century / Ed. M, Griffiths. Abingdon, Oxon: Routledge, 2007. P. 123–134.

Remnants of the Turkish Genocide // Armenian Review. 50. 1949. P. 49–53.

Rizk Y.L. The Ambassador’s Tarboush. Al Ahram Weekly Online, 7 August 2003. http://weekly. ahram. org. eg/2003/650/chrncls. htm.

Ronaldshay, Earl of. The Life of Lord Curzon, Being the Authorized Biography of George Nathaniel Marquess Curzon of Keddleston, K.G. London: Ernest Benn, 1928.

Rustow D.A. Political Modernization in Japan and Turkey. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1964.

Saatçi M. Nation-States and Ethnic Boundaries: Modern Turkish Identity and Turkish-Kurdish Conflict // Nations and Nationalism. Vol. 8. No. s4, 2002. P. 549–564.

Sabahattin S. Anadolu İhtilali. Istanbul: Cem Yayınevi, 1976.

Sahil S. Cumhuriyet Sonrasi Türk Toplumsal Yapi Degisimlerinin Ankara Atatürk Bulvarı Mekansal Yapısında Örneklenmesi. PhD diss., Gazi Üniversitesi, 1986.

Said E. Orientalism. New York: Vintage Books, 1978.

Sakallı B. Milli Mücadelenin Sosyal Tarihi. Istanbul: İz Yayıncılık, 1997.

–– Tekke, Zaviye ve Türbelerin Türk Toplumundaki Rolleri, Kapatılmaları ve Tepkiler. Türkiye Günlüğü, July—August 1994. P. 202–221.

Salman M. Balıkesir Tarihi, Coğrafyası. Balıkesir: Türk Dili Matbaası, 1955.

Salmoni B. The ‘Teachers’ Army’ and Its Miniature Republican Society: Educators’ Traits and School Dynamics in Turkish Pedagogical Prescriptions, 1923–1950. Comparative Studies of South Asia, Africa, and the Middle East 21, 2001. No. 1, 2. P. 61–72.

–– Women in the Nationalist-Educational Prism: Turkish and Egyptian Pedagogues and Their Endered Agenda, 1920–1952. History of Education Quarterly 18, October 2006. P. 483–516.

Saltık H. Trabzon. Tanıtma Eserleri Dizisi. Istanbul: T.C. Turizm Bakanlığı Yayımlar Dairesi Baskanlığı, 1996.

Sarafyan A. United States Official Documents on the Armenian Genocide. Archival Collections on the Armenian Genocide, Volume 1: Lower Euphrates. Watertown, MA: Armenian Review, 1994.

–– United States Official Documents on the Armenian Genocide. Archival Collections on the Armenian Genocide. V. 2: The Peripheries. Watertown, MA: Armenian Review, 1994.

–– United States Official Documents on the Armenian Genocide. Archival Collections on the Armenian Genocide. V. 3: The Central Lands. Watertown, MA: Armenian Review, 1994.

Sarıkaya Y. Medreseler ve Modernleşme. Istanbul: İz Yayıncılık, 1997.

Sarınay Y. Türk Milliyetciliğinin Tarihi Gelişimi ve Türk Ocakları. Istanbul: Ötüken Neşriyat, 1994.

Schivelbusch W. The Railway Journey: The Industrialization of Time and Space in the 19th Century. Berkeley: University of California Press, 1987.

Scott J.C. Seeing like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed. New Haven, CT: Yale University Press, 1998.

Şehremaneti Ankara. Ankara Sehrinin Jausseley, Jansen, ve Brix Plan ve Projelerine Ait İzahnameler. Ankara: Hakimiyet-i Milliye Matbaası, 1929.

Sekizli U. Çorum’da Bir Mûsikîşinas Hâfız Recep Camcı. İstanbul Üniversitesi İlahiyat Fakültesi Dergisi, 2012. No. 22. P. 267–284.

Şenyapılı Ö. Ankara ’70. Mimarlik, March 1970. P. 26–44.

Şenyapılı T. Ankara Kentinde Gecekondu Gelişimi. Ankara: Kent-Koop Yayınları, 1985.

Şerif A. Anadolu’da Tanin / Ed.Ç. Börekçi. Istanbul: Broy Yayınevi, 1977.

Sertel C.H. Türk Demiryolculuğu. In Cumhuriyetin 16. Yildönümünde Hitabeler ve Konferanslar. Ankara: Ulus Kitabevi, 1939.

Sertel Z. Harb Zengini Kimdir ve Onu Nasıl Bulacağız? Tan, May 30, 1942.

Seyhan Cumhuriyetin 15 Yılı İçinde. Istanbul: Tan Matbaası, 1938.

Sharma A, Gupta A. The Anthropology of the State: A Reader. Malden, MA: Blackwell, 2009.

Shaw S. History of the Ottoman Empire and Modern Turkey. Cambridge: Cambridge University Press, 1976.

Sherrill C.H. Gazi Mustafa Kemal Nezdinde Bir Yıl Elçilik. Istanbul: Muallim Ahmet Halit Kitaphanesi, 1935.

–– A Year’s Embassy to Mustafa Kemal. New York: Scribner’s, 1934.

Shotwell J., Deák F. Turkey at the Straits: A Short History. New York: Macmillan, 1940.

Şimşek S. Bir Ideolojik Seferberlik Deneyimi: Halkevleri, 1932–1951. Istanbul: Boğaziçi Üniversitesi Yayınevi, 2002.

Şimşir B. Ankara <…> Ankara: Bir Başkentin Doğuşu. Ankara: Bilgi Yayınevi, 1988.

–– Fes Olayı, Türkiye-Mısır İlişkilerinden Bir Sayfa (1932–1933) // Belleten 48, 1984. No. 189–190. P. 1–54.

Skocpol T. States and Social Revolutions: A Comparative Analysis of France, Russia, and China. Cambridge: Cambridge University Press, 1979.

Smith A. National Identity. Reno: University of Nevada Press, 1991.

Smith T.W. Civic Nationalism and Ethnocultural Justice in Turkey. Human Rights Quarterly 27, 2005. no. 2. P. 436–470.

Soja E. Postmodern Geographies: The Reassertion of Space in Critical Social Theory. London: Verso, 1989.

Somel S.A. Osmanlı Ermenilerinde Kültür Modernleşmesi, Cemaat Okulları ve Abdülhamid Rejimi. Tarih ve Toplum: Yeni Yaklaşımlar, 2007. No. 5. P. 71–92.

Statement on Conditions (1974) by the Chancellory of the Armenian Patriarchy in Turkey. Armenian Review 30, 1977. No. 3. P. 302–305.

Stokes M. The Arabesk Debate: Music and Musicians in Modern Turkey. Oxford: Clarendon Press, 1992.

Stoler A.L., Cooper F. Between Metropole and Colony: Rethinking a Research Agenda. In Stoler and Cooper, Tensions of Empire. P. 1–56.

Stoler A.L., Cooper F. (eds). Tensions of Empire: Colonial Cultures in a Bourgeois World. Berkeley: University of California Press, 1997.

Suny, Göç ek, Naimark. A Question of Genocide: Armenians and Turks at the End of the Ottoman Empire. New York: Oxford University Press, 2013.

Tabak F. Agrarian Fluctuations and the Modes of Labor Control in the Western Arc of the Fertile Crescent Cc. 1700–1850 // C. Keyder, F. Tabak // Landholding and Commercial Agriculture in the Middle East. P. 135–154.

Tan, Şahin, Sever, Bora. Cumhuriyet’ye Çocuktular. Istanbul: Boğaziçi Üniversitesi Yayınevi, 2007.

Tankut G. Bir Başkentin İmari Ankara (1929–1939). Ankara: Orta Doğu Teknik Üniversitesi Yayınları, 1990.

–– Cumhuriyet Döneminin İlk Toplu İmar Deneyimi: Ankara. Amme İdaresi Dergisi 14, December 1981. P. 113–119.

–– Jansen Planı Uygulama Sorunları / Ed. Ü.N. Uğurel // Tarih Içinde Ankara. Ankara: Orta Doğu Teknik Üniversitesi Yayınları, 1981.

Tanman B. Settings for the Veneration of the Saints // Lifchez, The Dervish Lodge. P. 130–171.

Tanör B. Türkiye’de Kongre Iktidarlari. Istanbul: Yapi Kredi Kültür Sanat Yayıncılık Ticaret ve Sanayi A.Ş., 1998.

Tanrıöver H.S. Türk Ocağı’nin Tarihçesi ve İftiralara Karşı Cevaplarımız. Türk Yurdu 5, 1930. No. 36. P. 2–23.

–– Türk Ocakları Merkez Binasının Açılmasında Hamdullah Suphi Beyin Söylediği Nutuk. Türk Yurdu 29, May 1930. No. 223. P. 4–24.

Tanrıverdi F. Erzurum Şehri Gelişmesinde Peyzaj Mimarisi Bakımından Gözönüne Alınması Lazım Gelen Temel Problemler. Erzurum: Atatürk Üniversitesi Yayınları, 1973.

Tanyu H. Ankara ve Çevresinde Adak Yerleri. Ankara: Ankara Üniversitesi İlahiyat Fakültesi Yayınları, 1967.

Türk T.T.C. Tarih IV. Istanbul: Maarif Vekaleti (Devlet Matbaası), 1934.

Taylor P.J. The State as Container: Territoriality in the Modern World System / Brenner, Jessop, Jones, Macleod // State/Space. P. 101–114.

Taylor R. The Word in Stone: The Role of Architecture in the National Socialist Ideology. Berkeley: University of California Press, 1974.

T.C. Kültür Bakanlığı. Cimnastik Şenlikleri Talimatnamesi. Istanbul: Devlet Basımevi, 1938.

T.C. Kültür Bakanlığı. Okullarda Kullanılacak Milli Bayrak ve Okul Filaması Hakkında Talimatname. Istanbul: Devlet Basımevi, 1938.

Tekeli İ. Cumhuriyetin Altmış Yıllık Belediyecilik Deneyiminin Değerlendirilmesi Üzerine. In Tekeli, Türk Belediyeciliğinde 60. P. 328–346.

–– 1923–1950 Döneminde Muğla’da Olan Gelişmeler // Tekeli, Tarih İçinde Muğla. P. 114–187.

–– Tarih İçinde Muğla. Ankara: Orta Doğu Teknik Üniversitesi Yayınları, 1993.

–– Türkiye’de Kentleşme Yazıları. Ekonomik ve Sosyal Arastirmalar. Ankara: Turhan Yayınevi, 1982.

–– Türkiye’de Kent Planlamasinin Tarihsel Kökleri. In Türkiye’de İmar Planlaması Konferansı / Ed.T. Gök. Ankara: Orta Teknik Üniversitesi Şehir ve Planlama Bölümü, 1980. P. 8–112

Tekeli İ. (ed). Türk Belediyeciliğinde 60 Yıl Uluslararası Sempozyumu. Ankara: Metropol İmar A.S. Ankara Büyükşehir Belediyesi, 1990.

Tekeli İ., İlkin S. Bahçeli Evlerin Öyküsü: Bir Batı Kurumunun Yeniden Yorumlanması. Ankara: Kent Koop Yayınları, 1984.

–– Cumhuriyetin Harcı. Istanbul: Bilgi Üniversitesi Yayınları, 2003.

Tekeli İ., Ortaylı İ. Türkiye’de Belediyeciliğin Evrimi. Ankara: Ayyıldız Matbaası, 1978.

Tekiner Ü.A. Atatürk Heykelleri: Kültür, Estetik, Siyaset. Istanbul: İletişim Yayınları, 2010.

Tezcan M. Türk Ailesi Antropolojisi. 1st ed. Kızılay, Ankara: İmge Kitabevi, 2000.

Timur T. Osmanlı Çalışmaları: İlkel Feodalizmden Yarı Sömürge Ekonomisine. Ankara: V Yayınları, 1989.

–– Türk Devrimi ve Sonrasi. Ankara: İmge Yayınevi, 1994.

Tiregöl J.S. The Role of Primary Education in Nation-State Building: The Case of the Early Turkish Republic (1923–1938). PhD diss., Princeton University, 1998.

Toprak Z. Bir Yurttaş Yaratmak: Muasır Bir Medeniyet Için Seferberlik Bilgileri. Istanbul: Yapı Kredi Kültür ve Sanat Yayıncılık, 1998.

Trask R.R. The United States Response to Turkish Nationalism and Reform. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1971.

Trimberger E.K. Revolution from Above: Military Bureaucrats and Development in Japan, Turkey, Egypt, and Peru. New Brunswick, NJ: Transaction Books, 1978.

–– A Theory of Elite Revolutions. Studies in Comparative International Development 7, September 1972, No. 3. P. 191–207.

Tucker R.C. The Emergence of Stalin’s Foreign Policy // Slavic Review, 1977. Vol. 36. No. 4. P. 563–589.

Tunaya T.Z. Türkiye’de Siyasal Partiler, Cilt III: İttihat ve Terakki: Bir Çağın, Bir Kuşağın, Bir Partinin Tarihi. Istanbul: Hürriyet Vakfı Yayınları, 1989.

Tunçay M. Türkiye’de Tek Parti Yönetiminin Kurulması (1923–1931), Istanbul: Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 1999. 3rd rev. ed.

Tunçel H. Türkiye’de İsmi Değiştirilen Köyler // Fırat Üniversitesi Sosyal Bilimler Dergisi/Fırat University Journal of Social Science, 2000. Vol. 10. No. 2. P. 23–34.

Turan Ö. Kırklareli (Kırk Kilise). Encyclopedia of Jews in the Islamic World. Brill Online, 2014. http://referenceworks. brillonline. com/entries/encyclopedia-ofjews-in-the-islamic-world/k-rklareli-k-rk-kilise-SIM_0013010/.

Türkiye Cumhuriyeti Maarif Vekaleti İlk Mektepler Talimatnamesi. Istanbul: Devlet Matbaası, 1929.

Türkiye Cumhuriyeti Maarif Vekaleti İsmet Paşa Kız Enstitüsü. Ankara: Hakimiyet-I Milliye Matbaası, n.d.

Türkiye Cumuriyeti[sic] Kültür Bakanlığı / Ed.İ. Programı. Istanbul: Devlet Basımevi, 1936.

Türkoğlu Ö. Halkevlerinin Kuruluş Amaçları, Örgütsel Yapısı ve Bazı Uygulamaları. Kebikeç 2, 1996. No. 3. P. 97–106.

Türköz M. Surname Narratives and the State—Society Boundary: Memories of Turkey’s Family Name Law of 1934. Middle Eastern Studies, 2007. Vol. 43. No. 6. P. 893–908.

Tversky B. Cognitive Maps, Cognitive Collages, and Spatial Mental Models. In Spatial Information Theory: A Theoretical Basis for GIS / Ed. A.U. Frank, I. Campari // Lecture Notes in Computer Science 716. Berlin: Springer, 1993. P. 14–24. http://link. springer. com/chapter/10.1007/3–540–57207–4_2.

–– Remembering Spaces. In Handbook of Memory / Ed.E. Tulving, F. I.M. Craik. New York: Oxford University Press, 2000. P. 363–378

Ülker E. Assimilation, Security and Geographical Nationalization in Interwar Turkey: The Settlement Law of 1934. In European Journal of Turkish Studies, Demographic Engineering Part 1, edited by Nikos Sigalas and Alexandre Toumarkine, December 11, 2008. No. 7. http://ejts. revues. org/index2123. html.

Uludağ Z. Cumhuriyet Döneminde Rekreasyon ve Gençlik Parkı Örneği // 75 Yılda Değişen Kent ve Mimarlık / Ed.Y. Sey. Istanbul: Tarih Vakfı Yayınları, 1998. P. 65–74.

Uluğ N.H. Tunceli Medeniyete Açılıyor. Istanbul: Cumhuriyet Matbaası, 1939.

Umar B. Türkiye’deki Tarihsel Adlar. Istanbul: İnkilap Kitabevi, 1993.

Üngör U.Ü. Geographies of Nationalism and Violence: Towards a New Understanding of Young Turk Social Engineering // European Journal of Turkish Studies, Demographic Engineering, March 10, 2008, Thematic Issue no. 7. Part 1. http://www. ejts. org/document2583. html.

–– The Making of Modern Turkey: Nation and State in Eastern Anatolia, 1913–1950. Oxford: Oxford University Press, 2011.

–– Organizing Oblivion in the Aftermath of Mass Violence. Armenian Weekly, March 12, 2008. http://www. hairenik. com/armenianweekly/gin_041608_06. htm.

–– A Reign of Terror: CUP Rule in Diyarbekir Province 1913–1923. MA thesis, University of Amsterdam, 2005.

–– Seeing like a Nation-State: Young Turk Social Engineering in Eastern Turkey. Journal of Genocide Research 10, 2008. No. 1. P. 15–39.

Upton D. Another City. In Everyday Life in the Early Republic, edited by Catherine E. Hutchins. Winterthur: Winterthur Museum, 1994. P. 61–117

–– The Self in Space: The City as Material Culture. In The Art and the Mystery of Material Culture, edited by Anne Elizabeth Yentsch and Marie Beaudry. Boca Raton, FL: CRC Press, 1992. P. 51–63.

Üremiş A. Türkiye Selçuklularında Bazı Sünni Tasavvuf Hareketleri. Selçuk Üniversitesi Türkiyat Araştırmaları Dergisi. No. 28. Accessed 9 December 2013. http://www. turkiyat. selcuk. edu. tr/pdfdergi/s28/uremis. pdf.

Üstel F. İmparatorluktan Ulus-Devlete Türk Milliyetçiliği: Türk Ocakları (1912–1931). Istanbul: İletişim Yayınları, 1997.

Uz B., Sakar L.E. Atatürk’ün İzmir’i: Bir Kentin Yeniden Doğuşu. Istanbul: Türkiye İş Bankası, 2007.

Vale L. Architecture, Power and National Identity. New Haven, CT: Yale University Press, 1992.

van Bruinessen M. Agha, Shaikh, and State: The Social and Political Structures of Kurdistan. London: Zed Books, 1992.

van Bruinessen, Martin. ‘Aslını İnkar Eden Haramzadedir’: The Debate on the Ethnic Identity of the Kurdish Alevis. Syncretistic Religious Communities in the Near East. Leiden: Brill, 1997. P. 1–23.

Vasilian H. Two Months in the Interior of Turkey. Armenian Review 5, 1952. No. 1. P. 113–119.

Veinstein G. (ed). Selânik 1850–1918: “Yahudilerin Kenti” ve Balkanlar’ın Uyanışı. 2 vols. Istanbul: İletişim, 1999.

Velidedeoğlu H.V. İlk Meclis ve Milli Mücadele’de Anadolu. Istanbul: Çağdaş Yayınları, 1990.

Vick B. The Origins of the German Volk: Cultural Purity and National Identity in Nineteenth-Century Germany. German Studies Review, 2003. Vol. 26. No. 2. P. 241–256. DOI:10.2307/1433324.

Vilayetler Albümü. Ankara: Dahiliye Vekaleti, 1929.

Walkowitz D.J., Knauer L.M. Memory and the Impact of Political Transformation in Public Space. Durham, NC: Duke University Press, 2004.

Walzer M. The Revolution of the Saints: A Study in the Origins of Radical Politics. New York: Atheneum Press, 1970.

Weber E. My France: Politics, Culture, Myth. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1991.

–– Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France 1870–1914. Stanford, CA: Stanford University Press, 1977.

Weber M., Eisenstadt S.N. On Charisma and Institution Building. Chicago: University of Chicago Press, 1968.

White J.B. Muslim Nationalism and the New Turks. With a new afterword. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2014.

–– State Feminism, Modernization and the Turkish Republican Woman. NWSA Journal 15, 2003. No. 3. P. 145–159.

Will B.T., Will W.V. der. The Nazification of Art: Art, Design, Music, Architecture, and Film in the Third Reich. Winchester, ON: Winchester Press, 1990.

Wright G. The Politics of French Colonial Urbanism. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

Yalçın K. You Rejoice My Heart. Translated by Paul Bessemer. Watertown, MA: Garod Books, 2007, 1952.

Yavuz E, Uğurel Ü.N. Tarih Içinde Ankara. Ankara: Orta Doğu Teknik Üniversitesi Yayınları, 1981.

Yavuz F. Ankara’ nın İmarı ve Sehirciliğimiz. Ankara: Ankara Üniversitesi Siyasal Bilgiler Fakültesi Yayınları, 1952.

Yavuz Y. Mimar Kemalettin ve Birinci Ulusal Mimarlık Dönemi. Ankara: Orta Doğu Teknik Üniversitesi Yayınları, 1981.

Yeğen M. Devlet Söyleminde Kürt Sorunu. 1st ed. Cağaloğlu, Istanbul: İletişim Yayınları, 1999.

Yeğenoğlu M. Colonial Fantasies: Towards a Feminist Critique of Orientalism. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Yerasimos S. Az Gelismislik Sürecinde Türkiye. 3 vols. Bilim Araştırma Dizisi. Istanbul: Gözlem Yayınları, 1974–1976.

–– Milliyetler ve Sınırlar: Balkanlar, Kafkasya ve Ortadogu. Istanbul: Iletişim Yayınları, 1994.

–– The Monoparty Period. In Turkey in Transition: New Perspectives, edited by Ahmet Ertuğrul Tonak and Irvin C. Schick. New York: Oxford University Press, 1987. P. 66–100.

–– Tanzimatin Kent Reformları Üzerine. In Modernlesme Sürecinde Osmanli Kentleri. Istanbul: Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 1996.

–– Türk Sovyet Ilişkileri. Istanbul: Gözlem Yayınları, 1979.

Yeşil S. Unfolding Republican Patriarchy: The Case of Young Kurdish Women at the Girls’ Vocational Boarding School in Elazığ. MA thesis, Middle East Technical University, 2003.

Yiğit N. Atatürk’le 30 Yıl: İbrahim Süreyya Yiğit’in Öyküsü. 2nd ed. Istanbul: Remzi Kitabevi, 2004.

Yıldız A. Ne Mutlu Türküm Diyebilene: Türk Ulusal Kimliginin Etno-Seküler Sınırları. Istanbul: Iletişim Yayınları, 2001.

Yılmaz Ş. Challenging Stereotypes: Turkish-American Relations in the InterWar Era. // Middle Eastern Studies, 2006. Vol. 42. No. 2. P. 223–237.

Young J.E. The Texture of Memory: Holocaust Memorials and Meaning. New Haven, CT: Yale University Press, 1993.

Yüksel A. Ankara Şehri Salnamesi 1325/1907. Ankara: Ankara Araştırmaları Vakfı, 1995.

–– Merzifon Halkevi ve Taşan Dergisi. Kebikeç, 1996. Vol. 2. No. 3. P. 169–188.

Yüksel M. The Encounter of Kurdish Women with Nationalism in Turkey. Middle Eastern Studies 42, 2006. No. 5. P. 777–802.

Yumul A. ‘A Prostitute Lodging in the Bosom of Turkishness’: Istanbul’s Pera and Its Representation // Journal of Intercultural Studies, 2009. Vol. 30. No. 1. P. 57–72.

Yutkevich S. Türkiye’nin Kalbi Ankara (Ankara—Serdtse Turtsii) // Film, Başbakanlık Basın Yayın Genel Müdürlüğü Film Merkezi, 1933.

Zacharia K (ed). Hellenisms: Culture, Identity, and Ethnicity from Antiquity to Modernity. Aldershot, Hampshire: Ashgate, 2008.

Zandi-Sayek S. Ottoman Izmir: The Rise of a Cosmopolitan Port, 1840–1880. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2012.

Zilfi M.C. The Politics of Piety: The Ottoman Ulema in the Post-Classical Age (1600–1800). Minneapolis: Bibliotheca Islamica, 1988.

Ziya H. Belediyeler Nasil Bir Haritaya Muhtaçtir? Belediyeler Dergisi, 1934.

Zum 70. Geburstag von Hermann Jansen. Deutsche Bauzeitung 73, 1939. No. 21. P. 165–172.

Zürcher E.J. Savaş, Devrim ve Uluslaşma: Türkiye Tarihinde Geçiş Dönemi (1908–1938). Istanbul: Bilgi Üniversitesi Yayınları, 2005.

–– Turkey: A Modern History. Rev. ed. London: Tauris, 2004.

–– The Young Turk Legacy and Nation Building: From the Ottoman Empire to Atatürk’s Turkey. London: Tauris, 2010.

Газеты и журналы

Akşam

Arkitekt (также Mimar)

Ayın Tarihi

Belediyeler Dergisi

Cumhuriyet

Hakimiyet-i Milliye (позднее Ulus)

İlköğretim Haftası

La Turquie Kamaliste (также La Turquie Kemaliste)

London Times

New York Times

Resmi Gazete

Tan

Tevhid-i Efkâr

Time

Ülkü

Yedigün

Yeni Adam

Yeni Mecmua

Примечания

Официальная газета (тур.) – Здесь и далее, если не указано иное, прим. ред.

Специальный выпуск в честь второго Турецкого исторического конгресса и выставки, посвященной прошлому страны, которые проходили 20–26 сентября 1937 г.: Turkey: Matbuat Umum Müdürlüğü // L’Exposition d’Histoire. La Turquie Kemaliste, 1937. No. 21–22. P. 13–22.

По-турецки: “Tarih yazmak, tarih yapmak kadar mühimdir. Yazan yapana sadık kalmazsa değişmeyen hakikat, insanlığı şaşırtacak bir mahiyet alır.”

О творческой мобилизации понятий «история», «наследие» и «археология» в процессе государственного строительства см., в частности: Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and the Spread of Nationalism. New York: Verso, 1983; Hobsbawm. E. J. Nations and Nationalism since 1780: Programme, Myth, Reality, 2nd ed. Cambridge: Cambridge University Press, 2012; Hobsbawm E., Ranger T. The Invention of Tradition, Past and Present Publications. Cambridge: Cambridge University Press, 1984. См. также сравнительные исследования и научные работы по теме: Weber E. My France: Politics, Culture, Myth. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1991; Brubaker R. Citizenship and Nationhood in France and Germany. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992; El-Haj N. A. Facts on the Ground: Archaeological Practice and Territorial Self-Fashioning in Israeli Society. Chicago: University of Chicago Press, 2008; Marashi A. Nationalizing Iran: Culture, Power, and the State, 1870–1940. Seattle: University of Washington Press, 2008; Lasansky M. D. The Renaissance Perfected: Architecture, Spectacle, and Tourism in Fascist Italy. University Park: Pennsylvania State University Press, 2004. Для общего представления об использовании картографии в политике, в том числе для подтверждения заявлений националистов, см.: Harley J. B. The Map and the Development of the History of Cartography / Eds. D. Woodward; J. B. Harley. The History of Cartography, V. 1. Дата обращения: June 22, 2012, http://www.press.uchicago.edu/ucp/books/book/chicago/H/bo3620863.html; Black J. Maps and Politics. Chicago: University of Chicago Press, 2004; Monmonier M. S. How to Lie with Maps. Chicago: University of Chicago Press, 1996.

Об идеологически насыщенном содержании учебных программ, о котором свидетельствуют выставка и Турецкие исторические конгрессы, см.: Copeaux E. Tarih Ders Kitaplarında (1931–1993): Türk Tarih Tezinden Türk İslam Sentezine. Istanbul: Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 1998; Behar B. E. İktidar ve Tarih: Türkiye’de ‘Resmi Tarih’ Tezinin Oluşumu (1929–1937). Istanbul: AFA Yayınları, 1992; Childress F. Republican Lessons: Education and the Making of Modern Turkey. PhD diss., University of Utah, 2001.

Существует обширная литература, посвященная интеграции империи в глобальные сети капитализма XIX века и тому, как они повлияли на социальные структуры и жизнь народа в целом. Общие сведения об этом процессе можно найти в кн.: Behar B. E. Ibid.; Copeaux E. Ibid.; Childress F. Ibid. Исследования, посвященные трансформации османских городов, см.: Aktüre S. 19. Yüzyıl Sonunda Anadolu Kenti Mekansal Yapı Çözümlemesi. Ankara: Orta Dogu Teknik Üniversitesi Yayınları, 1978; Kasaba, Keyder, Tabak. Eastern Mediterranean Port Cities and Their Bourgeoisies: Merchants, Political Projects, and Nation-States // Fernand Braudel Center Review 10. No. 1986 (n.d.). P. 121–35; Çelik Z. Empire, Architecture, and the City: French-Ottoman Encounters, 1830–1914. Seattle: University of Washington Press, 2008.

Краткое описание миллетов, этнорелигиозных общин империи и их структурных преобразований: Göçek F. M. Ethnic Segmentation, Western Education, and Political Outcomes: Nineteenth-Century Ottoman Society. Poetics Today 14, 1993, No. 3. P. 507–38. Очень важный обзор адаптивной плюралистической системы Османской империи и постепенного возникновения жестких границ между составляющими ее общинами представлен в кн.: Barkey K. Empire of Difference: The Ottomans in Comparative Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

Сравнительное исследование этих изменений в пределах империи см.: Phrankoudakē A., Keyder Ç. Ways to Modernity in Greece and Turkey: Encounters with Europe, 1850–1950. London: I. B. Tauris, 2007. О том, как эти преобразования повлияли на общественную сферу города, см.: Veinstein G. (ed). Selânik 1850–1918: “Yahudilerin Kenti” ve Balkanlar’ın Uyanışı. İstanbul: İletişim, 1999; Zandi-Sayek S. Ottoman Izmir: The Rise of a Cosmopolitan Port, 1840–1880. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2012. О том, как современное европейское образование повлияло на эти изменения, см.: Somel S. A. Osmanlı Ermenilerinde Kültür Modernleşmesi, Cemaat Okulları ve Abdülhamid Rejimi. Tarih ve Toplum: Yeni Yaklaşımlar, 2007. No. 5. P. 71–92.

Keyder Ç. State and Class in Turkey: A Study in Capitalist Development. London: Verso, 1987; Barkey K. Thinking about the Consequences of Empire. After Empire: Multiethnic Societies and Nation-Building / Ed. M. von Hagen. Boulder, CO: Westview Press, 1997. P. 94–114.

См.: Findley C. V. Turkey, Islam, Nationalism, and Modernity: A History, 1789–2007. New Haven, CT: Yale University Press, 2010. Esp. Ch. 4; Hanioğlu M. Ş. The Second Constitutional Period (1908–1918). The Cambridge History of Turkey: V. 4, Turkey in the Modern World, 1st ed. / Ed. R. Kasaba. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 62–111.

Findley C. V. Ibid. P. 204.

Kasaba R. A Moveable Empire: Ottoman Nomads, Migrants, and Refugees. Seattle: University of Washington Press, 2009. P. 123–126.

Hanioğlu M. Ş. Ibid. P. 68–70.

О политике и деятельности комитета «Единение и прогресс» см.: Ahmad F. The Young Turks: The Committee of Union and Progress in Turkish Politics 1908–1914. London: C. Hurst, 2009; Hanioğlu M. Ş. A Brief History of the Late Ottoman Empire. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2008; Idem. Op. cit.; Zürcher E. J. The Young Turk Legacy and Nation Building: From the Ottoman Empire to Atatürk’s Turkey. London: I. B. Tauris, 2010.

Основные фронты против британцев были открыты в Восточной Анатолии (Кафкасия), Галлиполи, на Аравийском полуострове, в Синае и Палестине, а также в Ираке (включая Синай и Палестину, Ирак и Хиджаз на Аравийском полуострове британцев). Также происходили относительно незначительные сражения в Иране, Македонии и Галиции.

Aktar A. Varlık Vergisi ve “Türkleştirme” Politikaları. Istanbul: İletişim Yayınları, 2000; Akçam T. Ermeni Meselesi Hallolmuştur: Osmanlı Belgelerine Göre Savaş Yıllarında Ermenilere Yönelik Politikalar. Istanbul: İletişim Yayınları, 2008.

Литература, посвященная депортациям и массовым убийствам, которым подверглись анатолийские армяне, обширна. О недавних исследованиях, основанных как на османских, так и на зарубежных источниках, см.: Akçam T. Ibid; Suny, Göç ek, Naimark. A Question of Genocide: Armenians and Turks at the End of the Ottoman Empire. New York: Oxford University Press, 2013. Kieser H. Iskalanmış Barış: Doğu Vilayetlerinde Misyonerlik, Etnik Kimlik ve Devlet 1839–1938 / Trans. Atilla Dirim. Istanbul: İletişim, 2005; Akçam T. The Young Turks’ Crime against Humanity: The Armenian Genocide and Ethnic Cleansing in the Ottoman Empire. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2012.

Zürcher. E. J. Op. cit. P. 139. Хотя данные об общем числе погибших разнятся от 800 000 до 2,5 миллиона человек, большинство оценок последних лет сходятся на 1,5 миллиона. Для сравнения различных подсчетов см.: Akçam T. Ibid. P. 253–264.

Подробные исследования демографических изменений в Турции в период перехода от империи к республике см.: Karpat K. Osmanlı Nüfusu 1830–1914. Demografik ve Sosyal Özellikleri, Istanbul: Tarih Vakfi Yurt Yayınları, 2003; McCarthy J. Muslims and Minorities: The Population of Ottoman Anatolia at the End of the Empire. New York: New York University Press, 1983.

Систематическое исследование союзов и преемственности между комитетом «Единение и прогресс» и националистами см.: Zürcher E. J. Op. cit.

Концептуализация процессов капиталистической экспансии, предложенная экономистом Йозефом Шумпетером, нашла отклик у ученых, изучающих процессы модернизации и формирования национальных государств. Важные для моей интерпретации турецкого опыта ключевые работы, в которых большое внимание уделяется пространственному фактору: Berman M. All That Is Solid Melts into Air: The Experience of Modernity. London: Verso, 1983; Harvey D. The Condition of Postmodernity: An Enquiry into the Origins of Cultural Change. Oxford: Blackwell, 1989. Переплетение созидательных и разрушительных сил в процессе формирования современного национального государства рассматривается в кн.: Weber E. Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France 1870–1914. Stanford, CA: Stanford University Press, 1977. О наложении (а иногда и вытеснении) конкурирующих практик см.: Garner A. A Shifting Shore: Locals, Outsiders, and the Transformation of a French Fishing Town, 1823–2000. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005.

Информацию о процессах принудительной гомогенизации, лежащей в основе формирования национальных государств, можно найти, в частности, здесь: Gellner E. Nations and Nationalism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1983; Rae H. State Identities and the Homogenisation of Peoples. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. Больше особенностей опыта Турции, связанного с подавлением или уничтожением этнической и религиозной идентичности, см.: Bruinessen M. van. Agha, Shaikh, and State: The Social and Political Structures of Kurdistan. London: Zed Books, 1992; Kasaba R. Izmir 1922: A Port City Unravels. Modernity and Culture: From the Mediterranean to the Indian Ocean / Ed. Fawaz, Bayly, Ilbert. New York: Columbia University Press, 2002. P. 204–230; Göle N. The Forbidden Modern: Civilization and Veiling, Critical Perspectives on Women and Gender. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1996; Kasaba R. Op. cit.; Yeğen M, Devlet Söyleminde Kürt Sorunu, 1. baskı. Istanbul: İletişim Yayınları, 1999; Akçam T. Türk Ulusal Kimliği ve Ermeni Sorunu. Istanbul: İletişim Yayınları, 1992; Idem. Op. cit..; Mardin S. Religion and Social Change in Modern Turkey. Albany: State University of New York Press, 1989; Barkey K., Hagen M. V. After Empire: Multiethnic Societies and Nation-Building: The Soviet Union and the Russian, Ottoman, and Habsburg Empires. Boulder, CO: Westview Press, 1997.

Подробнее в основополагающем исследовании Теды Скочпол о балансе между внутренним умиротворением и международным признанием при формировании современного государства, а также в недавней работе Хизер Рэй, в которой она обобщает внутренние и внешние факторы формирования государства. Skocpo T. States and Social Revolutions: A Comparative Analysis of France, Russia, and China. Cambridge: Cambridge University Press, 1979; Rae H. Theories of State Formation. International Relations Theory for the Twenty-First Century / Ed. M. Griffiths. London: Routledge, 2007. P. 123–134.

Критическая оценка инструментов и методов социальной инженерии, которые современные государства используют для воспитания лояльных граждан с общим набором знаний и навыков, см.: Foucault M. Discipline and Punish: The Birth of the Prison. New York: Penguin, 1988; Idem. “Governmentality,” in The Anthropology of the State: A Reader. London: Blackwell, 2006. P. 131–143; Balibar E., Wallerstein I. M. Race, Nation, Class: Ambiguous Identities. New York: Verso, 1991; Scott J. C. Seeing like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed. New Haven, CT: Yale University Press, 1998.

Существует обширная литература, посвященная использованию музеев в образовательных целях, часто с целью привить детям доминирующую идеологию. Подробнее о музеях, например, см.: Bennet T. The Birth of the Museum: History, Theory, Politics. London: Routledge, 1995; Hooper-Greenhill E. Museums and the Shaping of Knowledge / Ed. A. Wheatcroft. The Heritage Care and Preservation Management. London: Routledge, 1992; Pearce S. Museums, Objects and Collections. Washington, DC: Smithsonian Institution Press, 1992. Пропаганда, оправдывавшая промышленный капитализм и колониальную экспансию, также способствовала проведению всемирных выставок (Benedict B. The Anthropology of World’s Fairs: San Francisco’s Panama Pacific International Exposition of 1915. London: Scolar Press, 1983; Morton P. A. Hybrid Modernities: Architecture and Representation at the 1931 Colonial Exposition, Paris, illustrated ed. Cambridge, MA: MIT Press, 2000). Создание или возрождение нации никогда не было второстепенной задачей для организаторов музеев и выставок (Conekin B. The Autobiography of a Nation: The 1951 Festival of Britain. Manchester: Manchester University Press, 2003; Boswell D., Evans J. Representing the Nation: A Reader: Histories, Heritage and Museums, 1st ed. London: Routledge, 1999).

Острую критику противоречий и несоответствий, связанных с использованием этого двойственного тропа, впервые описанного во влиятельной работе Эдварда Саида (Said E. Orientalism. New York: Vintage Books, 1978) незападными представителями интеллигенции и политическими лидерами для продвижения своих программ по модернизации, см.: Chatterjee P. Nationalist Thought and the Colonial World: A Derivative Discourse. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1993); Yeğenoğlu M. Colonial Fantasies: Towards a Feminist Critique of Orientalism. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Выборочное использование идеализированного классического наследия в европейской истории культуры – в том числе в искусстве, архитектуре, философии и историографии – стало довольно распространенным явлением в XIX веке. Книга «Изобретение традиций» (The Invention of Tradition) с выдающимся предисловием Эрика Хобсбаума оказала особое влияние на развитие критической дискуссии о таких искусственно созданных историях и наследии, которые часто служат едва завуалированным политическим целям (Hobsbawm E., Ranger T. The Invention of Tradition). Несмотря на вызванный исследованием «Черная Афина» (Black Athena) резонанс, оно сыграло важную роль в переосмыслении выборочного заимствования элементов классической культуры, воссозданных в отрыве от более широкого исторического контекста. Bernal M. Black Athena: The Afroasiatic Roots of Classical Civilization. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1987. См. недавние работы, посвященные включению классической культуры в повестку государства: Lasansky D. Op. cit.; Zacharia K. Hellenisms: Culture, Identity, and Ethnicity from Antiquity to Modernity. Hampshire: Ashgate Publishing, 2008; Bilsel C. Antiquity on Display: Regimes of the Authentic in Berlin’s Pergamon Museum. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Камалистическая Турция (фр.).

Отрывок из речи Ататюрка на церемонии открытия третьего созыва парламента (Zabıt Ceridesi, Devre: III, Içtima I, cilt: I. November 1, 1927. P. 3–4).

Behar B. I. Op. cit. P. 103–108; Copeaux E. Op. cit. P. 45–53.

Ankara-Istanbul. La Turquie Kamaliste. No. 47 (n.d.). P. 38.

Lefebvre H. The Production of Space. Oxford: Blackwell, 1991. P. 53–54.

Keleş R. Eski Ankara’da Bir Sehir Tipolojisi. Ankara: Ankara Üniversitesi Siyasal Bilgiler Fakültesi Yayınları, 1971. P. 5.

До 1930-го года Анкара официально называлась Ангорой. – Прим. пер.

Доклад Джеффри Нокса, временного поверенного в делах в Анкаре, Министерству иностранных дел от 20 мая 1927 года. Doc. 13, Inclosure in Doc. 12, Sir Clerk G. Letter to Sir Austen Chamberlain. June 9, 1927 (FO E/2711/257/44).

TBMM Ceridesi 2. Devre, 1. Sene Cilt 2[Session Transcripts of the Turkish Grand National Assembly, 2nd assembly, 1st session, vol. 2]. P. 666–670 (abbreviated as TBMM. P. 666–670 below).

TBMM Zabıt Ceridesi 2. Devre, 1. Sene Cilt 2. P. 666–670.

Национальный суверенитет (тур.).

Devlet Merkezi. Hakimiyet-i Milliye, October 16, 1923.

TBMM Zabıt Ceridesi 2. Devre, 1. Sene Cilt 2. P. 666–670.

О том, что существует прямая связь между созданием нового государства и его столицей, часто прямо заявляли те, кто находился в авангарде националистического движения. Помимо прочего, см.: Atay F. R. Çankaya: Atatürk Devri Hatıraları. Ankara: Dünya Yayınları, 1958; Atatuğ K. Çocuklara Ankara. Ankara: Yeni Cezaevi Matbaası, 1949; Goloğlu M. Atatürk ve Anadolu Kulübü. Ankara: Ajans-Türk Matbaacılık Sanayii, 1981; Karaosmanoğlu Y. K. Ankara. Istanbul: İletişim Yayınları, 1991. В докладе об окончательном варианте городского плана Герман Янсен, которому, как далее говорилось в этой главе, было поручено подготовить план, также высказывался о взаимосвязи между строительством города и государства. См.: Jansen H. Ankara İli İmar Planı. Istanbul: Alaaddin Kıral Matbaası, 1937. P. 7. Точно так же французский дипломат и журналист Жак Бенуа-Мешен писал, что Анкара стала самым ярким примером возрождения Турции как современного государства. См.: Bénoist-Méchin J. Mustafa Kemal: Bir İmparatorluğun Ölümü / Trans. Z. Çelikkol. Ankara: Bilgi Yayinevi, 1995. P. 295.

Zabıt Ceridesi, February 25, 1341/1925 Devre 2 İçtima 2 Cilt 14–15 i 64, c 3. P. 329.

Цит. по: Lewis B. The Emergence of Modern Turkey. Oxford: Oxford University Press, 1962. P. 266 (from Atatürk K, Atatürk’ün Söylev ve Demeçleri).

Семь дней (тур.).

Asya’da bir Avrupa sehr. Yedigün 8. No. 191, November 4. Цит. по: Bozdoğan S. Modernism and Nation-Building: Turkish Architectural Culture in the Early Republic. Seattle: University of Washington Press, 2001. P. 68.

Yeğenoğlu M. Colonial Fantasies: Towards a Feminist Critique of Orientalism. Cambridge: Cambridge University Press, 1998. P. 123.

Fabian J. Time and the Other: How Anthropology Makes Its Object. New York: Columbia University Press, 1983. P. 17, 25, 31.

Ibid. P. 147.

Chatterjee P. Nationalist Thought and the Colonial World: A Derivative Discourse. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1993. P. 38–42. Чаттерджи утверждает, что незападная националистическая мысль, поскольку она «принимает и использует ту же традиционалистскую концепцию, основанную на различии между Востоком и Западом, ту же типологию, созданную трансцендентным изучающим субъектом, и, следовательно, те же объективирующие процедуры познания, которые были разработаны в западной науке после эпохи Просвещения» (38), является соучастницей империализма и, следовательно, увековечивает наследие как ориентализма, так и европоцентризма.

Вероятно, речь идет о вакфе – в мусульманском праве это имущество, передаваемое на религиозные или благотворительные цели. Подробнее о трансформации института вакфов см. гл. 3.

Хотя Мустафа Кемаль и его сторонники призывали к полному разрыву с империей, другие выступали за преемственность. Даже некоторые из ближайших союзников Ататюрка в военное время заявляли, что они убежденные роялисты, «связанные узами совести и чувств с султанатом и халифатом». Среди роялистов были такие выдающиеся герои Войны за независимость, как Рефет (Беле) Паша, который привел националистические силы к победе на поле боя, и Рауф (Орбай) Бей, отправившийся в Анатолию в составе ближайшего окружения Мустафы Кемаля и бывший видным членом первого кабинета министров (см.: Lewis B. Op. cit. P. 257). Однако группа депутатов Великого национального собрания, которая на протяжении всей войны выступала против руководства Мустафы Кемаля, явно не собиралась поддерживать его притязания на власть. Эта конкретная группа была категорически против правления Мустафы Кемаля и неоднократно пыталась его свергнуть. В переходный период (между войной и роспуском Великого национального собрания) она даже пыталась принять закон, согласно которому лица, родившиеся за пределами национальных границ, установленных Лозаннским мирным договором, не могли стать президентом или членом парламента. Это была довольно серьезная угроза, но она была устранена символическим жестом со стороны влиятельных жителей Анкары, которые присвоили Мустафе Кемалю звание почетного гражданина, чтобы он точно смог приехать на конгресс. Подробнее в кн.: Şimsir B. Ankara <…> Ankara: Bir Başkentin Doğuşu. Ankara: Bilgi Yayınevi, 1988.

Другие авторы, придерживающиеся официальной повестки, также отдают предпочтение версиям, в которых говорится о поддержке, оказанной жителями Анкары, или о прагматичном стремлении сохранить статус-кво города как официальной штаб-квартиры националистов. Помимо прочего, см.: Atay F. R. Op. cit.; Tankut G. Cumhuriyet Döneminin İlk Toplu İmar Deneyimi: Ankara. Amme İdaresi Dergisi 14, December 1981. P. 113–119; Şimşir B. Ankara <…> Ankara. Однако такие оправдания не могут служить веским аргументом в пользу сделанного выбора, если учитывать, что было поставлено на карту, и то, как республиканское правительство в итоге обошлось с жителями Анкары, о чем говорится в данной главе.

“Ankara Ankara güzel Ankara / Seni görmek ister her bahtı kara / Senden yardim umar her düşen dara / Yetersin onlara güzel Ankara / Burcuna göz diken dik baslar insin / Türk gücü orada her zoru yensin / Yoktan varedilmiş ilk şehir sensing / Varolsun toprağın taşın Ankara.”

Народ (тур.).

Aktüre S. 19. Yüzyıl Sonunda Anadolu Kenti Mekansal Yapı Çözümlemesi. Ankara: Orta Doğu Teknik Üniversitesi Yayınları, 1978. P. 124–125.

Ibid. P. 127–129.

Şimşir B. Op. cit. <…> Ankara. P. 26–44.

Karaosmanoğlu Y. K. Ankara. P. 27.

Ibid.

TBMM Zabıt Ceridesi 2. Devre, 1. Sene Cilt 2[Session Transcripts of the Turkish Grand National Assembly, 2nd Assembly, 1st session. Vol. 2]. P. 666–670 (здесь 668).

Nureddin V. Цит. по: Şenyapılı Ö. Ankara ’70. Mimarlık 3, 1970. P. 30.

О том, как крупные пожары изменили облик городов и послужили поводом для введения новых строительных норм в крупных городских районах Стамбула, читайте в кн.: Çelik Z. The Remaking of Istanbul: Portrait of an Ottoman City 1838–1908. Seattle: University of Washington Press, 1986. Ch. 3; Gül M. The Emergence of Modern Istanbul: Transformation and Modernisation of a City. London: Tauris, 2009. Ch. 1, 2. О подобных реконструкциях после пожаров в Измире в XIX веке см.: Zandi-Sayek S. Ottoman Izmir: The Rise of a Cosmopolitan Port, 1840–1880. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2012. Ch. 3.

Очень подробный анализ плана Лёхера можно найти в кн.: Cengizkan A. Ankara’nın İlk Planı /1924–1925 Lörcher Planı. Ankara: Arkadaş Yayınevi, 2004.

Ibid. P. 21.

Ibid. P. 47–48.

Подробное сравнительное исследование конкурса с ограниченным участием, в котором соревновалось три человека, см.: Tankut G. Bir Başkentin İmarı: Ankara (1929–1939). Ankara: Orta Doğu Teknik Üniversitesi Yayınları, 1990.

Kezer Z. Contesting Urban Space in Early Republican Ankara. Journal of Architectural Education 52, September 1998. No. 1. P. 13.

Jansen H. Op. cit. P. 6–7.

Sherrill C. Gazi Mustafa Kemal Nezdinde Bir Yıl Elçilik. Istanbul: Muallim Ahmet Halit Kitaphanesi, 1935. P. 7.

Lörcher C. Ch. Das Neue Regierungsviertel Der Stadt Angora. Städtebau 20, 1925. P. 144–145.

Kezer Z. The Making of a National Capital: Ideology and Socio-Spatial Practices in Early Republican Ankara. PhD diss., University of California, Berkeley, 1999. P. 59–69.

Abbas A. Building, Dwelling, Drifting: Migrancy and the Limits of Architecture. Building Hong Kong: From Migrancy to Disappearance. Postcolonial Studies 1, no. 2, 1998. P. 191–194.

Cengizkan A. Op. cit. P. 77–78.

Lörcher C. Ch. Op. cit.

Подробнее об изменениях в названии и форме см.: Cengizkan. A. Op. cit.

Dipl.-Ing. Bangart W. Stadtgestaltung in Der Türkei. Deutsche Bauzeitung 70:1, 1936, No. 4. P. 68–80.

Когда Хольцмайстер начал работать в Турции, он был видным деятелем правого австрофашистского движения. После того как нацисты свергли австрофашистов, он перенес свою деятельность в республику и стал еще активнее участвовать в формировании как облика новой столицы, так и архитектурной культуры современной страны.

Если читать итоговый отчет Янсена о строительстве Анкары между строк, можно заметить, что он часто выражал скрытое недовольство этими нарушениями, особенно в отношении различных зданий военных ведомств и изменений в планах правительственного квартала. См.: Jansen H. Op. cit.

Nicolai B. Moderne und Exil: Deutschsprachige Architekten in der Türkei, 1925–1955. Berlin: Verlag fur Bauwesen, 1998. P. 56–57.

Известные критические замечания встречаются в мемуарах Фалиха Атая (Çankaya: Atatürk Devri Hatıraları) и иностранных наблюдателей, таких как Поль Дюмон (Mustafa Kemal invente la Turquie moderne: 1919–1924. Brussels: Editions Complexe, 1983), а также в художественных описаниях ранней республиканской Анкары и ее амбициозной новой элиты в романах Якупа Кадри Караосманоглу (Ankara; Panorama. Istanbul: Remzi Kitabevi, 1953).

Например, строительство Министерства образования было завершено в 1970-х годах, а новый комплекс зданий Великого национального собрания был достроен только в 1962-м, хотя конкурс на лучший проект был проведен еще в 1942-м.

«Догнать западную цивилизацию» по-турецки звучит как “Muasır medeniyet seviyesine ulaşmak” и является популярным выражением. Такие варианты, как “muasırlaşmak” («стать современным»), также часто встречаются в современных газетах, журналах и заявлениях различных официальных лиц.

По словам полковника Решата Халлы, в период с 1923 по 1931 год в Турции произошло 17 восстаний, 15 из которых были организованы курдскими националистами на юго-востоке Малой Азии. В 1927 году некоторые племена дошли до того, что провозгласили независимость и объявили восточную провинцию Агры своей столицей. Подробное обсуждение этих инцидентов в кн.: Hallı R. Türkiye Cumhuriyetinde Ayaklanmalar (1924–1938). Ankara: Genel Kurmay Harp Tarihi Başkanlığı Yayınları, 1972.

Подробное описание постепенной консолидации однопартийного режима и отстранения от власти соперников Ататюрка с течением времени в кн.: Tunçay M. Türkiye’de Tek Parti Yönetiminin Kurulması (1923–1931), 3rd rev. ed. Istanbul: Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 1999.

Именно так (лат.). – Прим. пер.

Gökay B. British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print // Series B: Turkey, Iran, and the Middle East 1918–1939. Volume 31: Turkey, March 1927–December 1929. University Publications of America, 1997. P. 11–12.

Некоторые из наиболее пафосных возрождений этих представлений произошли при военном режиме, который стал главенствовать в стране в результате переворота 1980 года. Кенан Эврен, лидер переворота, хотел укрепить свой образ главы страны, подражая Ататюрку. Для этого он старался создавать ситуации, в которых его можно было бы запечатлеть в тех же позах, что и на самых известных фотографиях президента, часто даже в почти такой же одежде.

Существует множество мемуаров о жизни Ататюрка, написанных не только членами его ближайшего окружения, но и государственными служащими, военными, журналистами, дипломатами и политиками, которые были частью этих – почти ежедневных – событий. Например, см.: Çankaya A. Atatürk Devri Hatıraları; Derin H. Çankaya Özel Kalemini Anımsarken (1933–1951). Istanbul: Tarih Vakfı Yurt Yayınları, 1995; Bozdağ İ. Atatürk’ün Fikir Sofrası. Istanbul: Tekin Yayınevi, 1998.

Evliyagil N. Çankaya. Ankara: Ajans-Türk Matbaacılık Sanayii, 1986. P. 28.

Hetherington K. The Badlands of Modernity: Heterotopia and Social Ordering (London: Routledge, 1997. VIII).

Grew J. C. The Turbulent Era: A Diplomatic Record of Forty Years 1904–1945, Boston: Houghton Mifflin, 1952. V. 2. P. 86.

В мемуарах Халдуна Дерина, который служил в канцелярии начальника штаба при Ататюрке и Инёню, содержится множество эпизодов таких обсуждений: Derin H. Op. cit. P. 50, 88, 103, 108–110.

Grew J. C. Op. cit. P. 784–785.

Hoare. Letter from to Sir Austen Chamberlain // FO E 1575/17/44. Gökay. British Documents, March 30, 1927. V. 31.

Sir Clerk G. Letter to Sir Austen Chamberlain // Gökay. British Documents, February 1928. V. 31, 148.

Derin H. Op. cit. P. 60–61.

Tekeli İ., İlkin S. Bahçeli Evlerin Öyküsü: Bir Batı Kurumunun Yeniden Yorumlanması. Ankara: Kent Koop Yayınları, 1984.

На железнодорожном вокзале Анкары и в здании штаб-квартиры Ассоциации Турецких Очагов были комнаты, предназначенные для личного пользования Ататюрка. Бурак Эрдим отмечает, что на факультете лингвистики, истории и географии также была комната с табличкой «Кабинет президента» (“Cumhur Reisi Dairesi”). К зданию шла отдельная подъездная дорога, а дверь вела прямо с улицы в его комнату, где было окно, выходящее на главный вход, и еще одно, смотрящее в главный зал. См.: Erdim B. Lost in Translation: The Encounter between Bruno Taut and the Turkish Republic from 1936–1938. PhD diss., University of Virginia, 2004. P. 29–30.

Karakuş E. 40 Yıllık Bir Gazeteci Gözü Ile Işte Ankara. Istanbul: Hür Yayın ve Ticaret, 1977. P. 17; Kemal M. Türkiye’nin Kalbi Ankara. Istanbul: Çağdas Yayınları, 1983. P. 165–171.

100

Deringil S. The Well-Protected Domains: Ideology and the Legitimation of Power in the Ottoman Empire, 1876–1909. New York: Palgrave Macmillan, 1998. P. 16–17.

101

Ibid. P. 17.

102

Migdal J. State in Society: Studying How States and Societies Transform and Constitute One Another. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. P. 112.

103

Донесение Остина Чемберлена лорду Крю (FO 371/10194p; E9848/210/44) цит. по: Kürkçüoğlu Ö. “Turco-British Relations since the 1920’s” // Four Centuries of Turco-British Relations: Studies in Diplomatic, Economic and Cultural Affairs / Ed. A. İ. Bağış, W. Hale. North Humberside: Eothen Press, 1984. P. 80–102.

104

Контроль над стратегически важными водными путями входил в долгосрочный план Великобритании. В Средиземном море, помимо Гибралтарского пролива, британцы со временем завладели островами Мальта и Кипр, которые имели решающее значение для контроля над судоходством в восточной части акватории. Еще в 1919 году лорд Керзон, который позже возглавит британскую делегацию в Лозанне, публично заявил, что это наиболее благоприятная стратегия для долгосрочного мира на Ближнем Востоке. По словам биографа этого государственного деятеля, графа Рональдшея, уже в начале 1919 года политик предложил «изгнать турок из Европы и создать в Малой Азии значительно сокращенное, но компактное и однородное турецкое государство» в качестве «основы для любого окончательного решения этого извечного вопроса. Такая политика привела к утрате обширных территорий даже в азиатских владениях бывшей Османской империи». Earl of Ronaldshay. The Life of Lord Curzon, Being the Authorized Biography of George Nathaniel Marquess Curzon of Keddleston, K.G. London: Ernest Benn, 1928. P. 262.

105

Бывший вице-король Индии лорд Керзон считался влиятельной фигурой в британской политике, особенно когда речь шла о международных вопросах. Несмотря на то, что он был активной в политике и влиятельной личностью, в конце Первой мировой войны ему не принадлежало решающее слово в Министерстве иностранных дел Великобритании. Тем не менее его взгляды важны, поскольку они легли в основу аргументов, когда он возглавлял британскую делегацию на Лозаннской мирной конференции, и сыграли ключевую роль в составлении итогового соглашения, в результате которого были определены границы современной Турции.

106

Джеймс Шотуэлл и Фрэнсис Дик предоставляют полезные сведения о ситуации в Лозанне и о последующих изменениях, внесенных в Монтрё в 1936 году, а также ссылаются на более подробные юридические толкования. Краткий обзор международных споров по поводу проливов Босфор и Дарданеллы в кн.: Shotwell J., Deák F. Turkey at the Straits: A Short History. New York: MacMillan, 1940. P. 115–177.

107

Бывшие османские провинции Мосул и Киркук, расположенные на севере современного Ирака, были оккупированы британскими войсками через несколько дней после прекращения огня в конце Первой мировой войны. Новые турецкие лидеры, считавшие английскую оккупацию незаконной, хотели, чтобы этот регион стал частью моноэтнического государства, за создание которого они боролись, и поэтому включили его в Национальный пакт.

108

Турецкое правительство утверждало, что британская оккупация была незаконной и что в регионе Мосула и Киркука проживало преимущественно тюркоязычное население, а значит, провинции требовалось вернуть республике. Британская делегация утверждала, что на территории проживали в основном арабы и курды, следовательно, английское господство законно и националисты не имели права претендовать на эти земли. Однако, хотя представители Соединенного Королевства и отстаивали права населения Мосула и Киркука, в первую очередь их интересовали богатые нефтяные месторождения региона. Кроме того, британское правительство хотело, чтобы границы были установлены в пользу их войск, дислоцированных в области, и укрепляло военный плацдарм Великобритании на Ближнем Востоке.

109

Kürkçüoğlu Ö. Op. cit. P. 80–85. Более подробное исследование турецко-британских отношений в первые годы существования республики см.: Idem. Türk Ingiliz İlişkileri (1919–1926). Ankara: Ankara Üniversitesi Siyasal Bilgiler Fakültesi Yayınları, 1978. Part 3. Ch. 1–3.

110

Были и другие стратегии. Как будет упомянуто позже, британские дипломаты часто ссылались на потребность Турции в кредитном финансировании для послевоенного восстановления как на потенциальный инструмент политического влияния. Кроме того, турецкие власти с подозрением относились к участию Великобритании в подстрекательстве курдских племен в юго-восточных регионах страны, где влияние центрального правительства было слабым.

111

Şimşir B. Ankara <…> Ankara: Bir Başkentin Doğuşu. Ankara: Bilgi Yayınevi, 1988. P. 219–233, 249–350. Подробные примеры переписки британских политических деятелей по этому вопросу см.: Gökay B. British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print // Series B: Turkey, Iran, and the Middle East 1918–1939. V. 30: Turkey, August 1923–February 1927. Frederick, MD: University Publications of America, 1997.

112

Аднан Адывар, врач по образованию, был талантливым писателем. Он женился на знаменитой писательнице Халиде Эдип (Адывар), которую я часто цитирую во вступлении к пятой главе. Супруги принимали активное участие в националистической борьбе и вместе с Мустафой Кемалем разрабатывали различные стратегические решения в Анкаре.

113

Жалуясь на сложившееся положение в Лондоне, британский посол Рональд Линдсей написал: «Как бы плохо все ни было, ситуация может стать хуже, если и когда, как, судя по всему, и произойдет, Аднана-бея заменит чиновник еще более низкого ранга. Между руководством Турции и правительствами великих держав Европы и Америки нет реального взаимодействия, а также эффективных средств, с помощью которых последние могли бы донести свои взгляды до первых или применить какие-либо методы давления или убеждения. Тем важнее будет исправить сложившуюся ситуацию, когда вступит в силу Лозаннский договор и потребуется обеспечить соблюдение его положений. Также невозможно предпринять какие-либо серьезные попытки отучить Турцию от ее агрессивной ксенофобии, пока контакт не будет налажен». Lindsay R. Letter to Mr. MacDonald, FO E2586/210/44, March 19, 1924. / Ed. B. Gökay // British Documents. V. 30. P. 155.

114

Idem. R. Letter to Mr. MacDonald. FO E 2344/32/44. March 11, 1924. / Ed. Gökay // British Documents. V. 30. P. 150.

115

В депешах, отправляемых в Министерство иностранных дел, регулярно упоминалась сложность ведения дел в стамбульском представительстве. Это было одним из самых ярких проявлений недовольства дипломатов.

116

Idem. R. Letter to Chamberlain, February 6, 1925. Цит. по: Şimşir B. Op. cit. P. 336–337 (Переводено на английский автором).

117

Линдсей был предшественником сэра Джорджа и занимал этот пост с начала 1925 года до конца 1926-го. В 1927-м его сменил сэр Джордж Клерк, который был с Турцией в более дружественных отношениях. Приведенный выше отрывок цит. по: Lindsay R. Letter to Chamberlain, FO E3015/3015/44, May 18, 1925 // Ed. B. Gökay // British Documents. V. 30. P. 310–311.

118

Şimşir B. Op. cit. P. 289.

119

Ibid. P. 291–293.

120

Меморандум министра иностранных дел премьер-министру от 8 февраля 1925 года. Цит. по: Ibid. P. 292.

121

Nadolny R. Mein Beitrag: Erinnerungen eines Botschafters des Deutschen Reiches. Cologne: DME-Verlag, 1985. P. 178.

122

Şimşir B. Op. cit. P. 292.

123

“Constantinople or Angora?” // Times, December 22, 1924.

124

Şimşir. B. Op. cit. P. 340; Parker A. Representation at Angora. Times, December 18, 1925.

125

Grew J. C. The Turbulent Era: A Diplomatic Record of Forty Years 1904–1945. V. 2. P. 845–846.

126

Фронт, сформировавшийся в результате интенсивной британской кампании, не был стабильным. Изучение переписки сотрудников Министерства иностранных дел Великобритании позволяет предположить, что разногласия между Францией, Италией и Великобританией с самого начала были довольно серьезными. Например, см.: Hoare. Annual Report, 1925 to Sir Austen Chamberlain. FO E/4798/4798/44, August 12, 1926 / Ed. B. Gökay // British Documents. Vol. 30, 372. См. также: Sir Clerk G. Annual Report 1928 to Sir Austen Chamberlain, FO E 906/906/44. February 6, 1929 / Ed. B. Gökay // British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print, Series B: Turkey, Iran, and the Middle East 1918–1939. Volume 31: Turkey. Frederick, MD: University Publications of America, March 1927–December 1929. P. 250.

127

Сердце (фр.). – Прим. пер.

128

Sir Clerk G. Letter to Lord Cushendun. FO E 4854/708/44, October 4, 1928 / Ed. B. Gökay // British Documents. Vol. 31. P. 211.

129

Barlas D. Etatism and Diplomacy in Turkey: Economic and Foreign Policy Strategies in an Uncertain World, 1829–1939 / Ed. S. Faroqhi, H. Inalcik // The Ottoman Empire and Its Heritage: Politics, Society and Economy. Leiden: Koninklijke Brill, 1998. P. 149.

130

Şimşir B. Op. cit. P. 340–43.

131

Constantinople or Angora? // Times, December 22, 1924. P. 11.

132

Sir Clerk G. Annual Report 1929 to Mr. A. Henderson. FO E 729/729/44, February 3, 1921 / Ed. B. Gökay // British Documents. Vol. 31. P. 367.

133

Известен также как «договор о дружбе и братстве». – Прим. пер.

134

Московский договор был подписан 16 марта 1921 года после непродолжительного противостояния между советской армией и турецкими войсками. Благодаря этому соглашению русское правительство стало первым, кто признал притязания новой республики на суверенитет в регионе, на который распространялся Национальный пакт, и акты о капитуляции между двумя странами были отменены. Другой договор, подписанный 13 октября 1921 года, определял советско-турецкую границу. Республиканские войска покинули Батуми, а СССР вернул бывшей Османской империи Карс и Ардахан. Кроме того, на протяжении всей национально-освободительной войны Советский Союз оказывал Турции финансовую и материальную помощь. Barlas D. Op. cit. P. 120. См.: Bilge S. Güç Komsuluk: Türkiye-Sovyetler Birliği İlişkileri 1920–1964. Ankara: Türkiye İş Bankası Kültür Yayınları, 1992; Yerasimos S. Türk Sovyet İlişkileri. Istanbul: Gözlem Yayınları, 1979.

135

Неприбрежные страны, то есть государства, не имеющие выхода к Черному морю. На самом деле принятие турецкими представителями пункта о демилитаризации проливов и открытии акватории для свободного судоходства временно испортило отношения между Турцией и Советским Союзом, которые оставались довольно стабильными на протяжении всей Войны за независимость. Shotwell J. Turkey at the Straits. P. 112.

136

Nadolny R. Op. cit. P. 170. Все переводы с немецкого выполнены Стефаном Хайльмайром.

137

Ibid. P. 175–176.

138

Ibid. P. 170.

139

Ibid. P. 170.

140

Ibid. P. 175, 178.

141

Sir Clerk G. Annual Report 1927 to Austen Chamberlain. FO E/1149/1149/44, February 27, 1928 / Ed. B. Gökay // British Documents. Vol. 31. P. 94.

142

Oğuz D., Erdogan R. Ankara Kentinde Ender Bulunan Ağaç Türleri Üzerine Bir Araştırma. Ankara: Ankara Üniversitesi Araştırma Fon Müdürlüğü, 2002.

143

Nadolny R. Op. cit. P. 178.

144

Ibid.

145

Ibid.

146

Ibid. P. 179, 178.

147

Ibid. P. 178, 192, 265.

148

Ibid. P. 171.

149

Самым выдающимся из них был ежегодный зимний бал, где выступали известные немецкие артисты, который всегда вызывал «в посольстве большой ажиотаж». Надольный писал: «В разные годы зимой у меня бывали господин Кемпф, барон Мюнхгаузен, оперный певец Шлюснус, граф Кайзерлинг, госпожа Олафф, господин Куленкампф и господин Брукманн с театральной труппой». Ibid. P. 182.

150

Ibid. P. 170.

151

Ibid. P. 194.

152

Enclosure in Doc. 267. General Notes on a Visit to Angora, September 16–17, 1925, / Ed. B. Gökay // British Documents. Vol. 30. P. 338.

153

Tankut G. Bir Başkentin İmarı Ankara (1929–1939). Ankara: Orta Doğu Teknik Üniversitesi Yayınları, 1990. P. 75–78. Танкут не только задокументировал тесные рабочие отношения между Германом Янсеном и Робертом Эрлей, австрийским архитектором-проектировщиком, который уже сотрудничал с правительством в Анкаре и предоставлял немецкому градостроителю важную конфиденциальную информацию о процессе принятия решений в новой столице, но и подчеркнул, что в рамках различных проектов турецкие власти в целом предпочитали работать с немецкими и другими немецкоязычными специалистами из Центральной Европы. Из переписки Янсена и Эрлея Танкут также делает вывод, что Эрлей считал себя немцем.

154

Сообщая о визите Али Хайдара в Германию, в газете Times писали: «Хотя он посетил и несколько других городов, таких как Бухарест и Будапешт, Али Хайдар Тирегёль-бей, судя по всему, был в основном впечатлен различными городами Германии. Совершенно очевидно, что новая Ангора будет построена в основном в неотевтонском стиле как с точки зрения городского планирования, так и с точки зрения архитектуры». A Turkish Capital. Times, December 22, 1924. P. 9.

155

Nadolny R. Op. cit. P. 175–178, 185–188.

156

Barlas D. Op. cit. P. 152–153.

157

“Vali” в переводе с турецкого означает «губернатор провинции». Однако в первые годы существования республики губернаторы крупных провинций, таких как Анкара, Стамбул или Измир, также занимали пост мэра. Таким образом, ближайшим аналогом этой должности в Анкаре можно считать «префекта».

158

Наблюдения журналиста лондонского отдела Times «Столица Турции» (“A Turkish Capital”) нашли отражение в переписке сотрудников Министерства иностранных дел, работавших в Турции. В отчете за 1925 год о двухдневном визите в Анкару британский посол сэр Рональд Линдсей отметил, что многие строительные проекты в турецкой столице осуществлялись под руководством немцев и что рабочие на этих объектах «говорили только по-немецки». См. enclosure in Doc. 267. General Notes on a Visit to Angora. P. 338.

159

Gordon L. J. American Relations with Turkey 1830–1930: An Economic Interpretation. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1932. P. 69.

160

Ibid. P. 68–69.

161

Sir Clerk G. Letter from Sir Austen Chamberlain. FO E2832/1672/44, June 22, 1927 / Ed. B. Gökay // British Documents. V. 31, P. 21.

162

“Constantinople Embassy” // Times, December 23, 1925.

163

Ibid.

164

Parker A. Op. cit.

165

Demirhan N. Türkiye Cumhuriyeti’nin Onuncu Yıl Kutlamaları. Atatürk Araştirma Merkezi Dergisi, August 20, 2007, http://www.atam.gov.tr/dergi/sayi-37/turkiye-cumhuriyetinin-onuncu-yil-kutlamalari; Jew for Nazis. Time, June 18, 1934, http://www.time.com/time/printout/0,8816,747494,00.html.

166

“Turkey: Oh, What Happiness”. Time, November 6, 1933, http://www.time.com/time/printout/0,8816,746241,00.html.

167

“Soviet Cinderellas” // Time, December 4, 1933, http://content.time.com/time/magazine/article/0,9171,746417,00.html.

168

“Jew for Nazis”.

169

Demirhan N. Op. cit.

170

Tucker R. C. The Emergence of Stalin’s Foreign Policy // Slavic Review 36, 1977. No. 4. P. 563–589.

171

“Jew for Nazis”; “Allies v. Soviets” // Time, April 8, 1940.

172

Köçer M. Bolşevik İhtilali Sonrasında Afganistan Üzerinde İngiliz-Rus Mücadelesi. İlahiyat Fakültesi Dergisi, August 19, 2007, http://www.firat.edu.tr/ilahiyat/DergiYazilari/09-1_2004/05MehmetKocer.pdf.

173

“Jew for Nazis”; Sir Lindsay R. Letter to Sir Austen Chamberlain. FO E 2768/2768/44, April 20, 1926 / Ed. B. Gökay // British Documents. Vol. 30. P. 398.

174

Грейс Эллисон писала о британском посольстве следующее: «Жителям Англии интересно узнать, как выглядит посольство Великобритании в Ангоре. “Англия, как всегда, – сказал Богетти из Османского банка, – выбрала для себя лучшее место в Ангоре”. Не могу сказать, было ли это простым везением или сделано намеренно, но вид из британского посольства на широкую долину Чанкая и Ангору по-настоящему прекрасен». Ellison G. Turkey To-Day. London: Hutchinson, 1928. P. 78.

175

Sir Clerk G. Letter to Lord Cushendun. FO E 4854/708/44, October 4, 1928 / Ed. B. Gökay // British Documents. Vol. 31. P. 211.

176

Например, советскому посольству было выделено 3000–4000 м2, поскольку стало ясно, что имеющегося участка для его нужд недостаточно (См.: Arşivi B. C. Bakanlar Kurulu Kararnamesi. May 6, 1926. No. 3547). В августе 1929 года итальянское посольство потребовало вернуть участок земли, принадлежавшей исключительно ему, площадью 3000 м2, который изначально был выделен для доступа к служебной дороге во время строительства. Запрос был удовлетворен 16 сентября 1929 года (См.: Başbakanlık Cumhuriyet Arşivi B. C. Bakanlar Kurulu Kararnamesi, September 16, 1929. No. 8362). Британское посольство, утверждая, что его участок находится на очень крутом склоне, дважды запрашивало дополнительную землю (См.: Arşivi B. C. Bakanlar Kurulu Kararnamesi, October 10, 1925, no. 2675. Arşivi B. C. Bakanlar Kurulu Kararnamesi, May 25, 1926. No. 2675).

177

Ellison G. Turkey To-Day. P. 61. См. Hoare. Dispatch to Sir Austen Chamberlain, March 30, 1927 / Ed. B. Gökay // British Documents, vol. 31, 4–5. Грейс Эллисон описала жизнь на вершине социальной пирамиды Анкары, за которой ей довелось наблюдать, следующим образом: «Общество в Ангоре вращается вокруг министров, правительственных чиновников, депутатов и дипломатического корпуса. После двух-трех вечеринок вы уже будете со всеми знакомы, потому что везде приглашают одних и тех же. <…> В месте, где, в отличие от Константинополя, развлечения являются единственным способом отвлечься, общество было бы поистине тусклым, если бы единственными его представителями были дипломаты, как это принято в остальных мусульманских странах» (Ellison G. Op. cit. P. 62).

178

Ibid. P. 76.

179

Grew J. C. The Turbulent Era. P. 752. Например, в 1927 году Министерство иностранных дел располагалось в старом особняке, который, по словам посла США Джона Грю, был «ветхим, темным, грязным и тесным» (P. 752), а кабинет министра представлял собой «закоулок, который едва ли можно было назвать комнатой» (P. 719).

180

Вечеринки с танцами (фр.). – Прим. пер.

181

“Thé dansant”, встречающийся как в турецких, так и в британских документах, – это французское выражение, означающее чаепитие с музыкой и танцами.

182

Sir Clerk G. Letter to Sir John Simon. FOE6033/34/44, November 2, 1932 / B. Gökay // British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print, Series B: Turkey, Iran, and the Middle East 1918–1939, Turkey, Frederick, MD: University Publications of America, January 1930–December 1932, Volume 32. P. 313.

183

Sir Clerk G. Message to Sir Austen Chamberlain. FO E 984/ 560/44, Angora, February 21, 1928 / B. Gökay // British Documents. Vol. 31. P. 148.

184

Сеймены – это вооруженные объединения, состоящие из местных гражданских лиц, которых можно мобилизовать для участия в военных действиях. Эта практика тесно связана с Центральной Анатолией и, в частности, с Анкарой.

185

Kansu M. M. Erzurum’dan Ölümüne Kadar Atatürk’le Beraber, XVI. Seri-Sa. 6a. Ankara: Türk Tarih Kurumu Yayınları, 1968. P. 492–497; Müderrisoğlu A. Kurtuluş Savaşında Ankara. Ankara: Ankara Büyükşehir Belediyesi Yayınları, 1993. P. 66–74; Şimşir B. Ankara <…> Ankara. P. 160–164.

186

Bayramoğlu F. Hacı Bayram-ı Veli: Yaşamı, Soyu, Vakfı. Ankara: Türk Tarih Kurumu Yayınları, 1983. P. 93; Kansu M. M. Op. cit. P. 482–484; Müderrisoğlu. Kurtuluş Savaşında Ankara. P. 71.

187

Хафи́з – хранитель Корана, запоминающий его наизусть. Во множественном числе звучит как «хафаза» (араб. ), «хуффаз» (араб. ). – Прим. пер.

188

Муэдзин – это человек, который призывает к молитве. Хафиз – это человек, который выучил Коран наизусть и может читать его во время религиозных церемоний.

189

Müderrisoğlu. Kurtuluş Savaşında Ankara. P. 83–84.

190

Также см.: Kansu M. M. Op. cit. P. 492; Şimşir B. Op. cit. P. 165.

191

Фетва – это постановление, вынесенное религиозными деятелями в поддержку определенного действия.

192

Суфии принадлежали к религиозным орденам, которые были преимущественно исламскими по сути, но также несли в себе наследие центральноазиатских шаманских практик. Последователи селились как в городах, так и в деревнях и смешивались с местным населением. Под их руководством появились новые версии ислама на местных языках, в результате чего древние тюркские племенные обычаи и верования крестьян слились с суфизмом. Подробнее см.: Barkan Ö. L. Kolonizatör Türk Dervişleri. Istanbul: Hamle Yayın Dağıtım, 1939. P. 492; Lifchez R. The Dervish Lodge. Berkeley: University of California Press, 1992.

193

Подробный рассказ об этих событиях можно найти здесь: Barkan Ö. L. Op. cit.; Barnes J. R. An Introduction to Religious Foundations in the Ottoman Empire. Leiden: Brill, 1986; Öztürk N. Menşei ve Tarihi Açısından Vakıflar. Ankara: Vakıflar Genel Müdürlüğü Yayınları, 1983; Öztürk Y. N. Tasavvufun Ruhu ve Tarikatler. Istanbul: Sidre Yayıncılık, 1988.

194

Ibid. P. 78.

195

Ibid. P. 80–82.

196

Lifchez R. The Dervish Lodge. P. 3–5.

197

Kansu A. Op. cit. P. 492–494.

198

Bayramoğlu F. Op. cit. P. 96.

199

Şimşir B. Op. cit. P. 172–184.

200

Bayramoğlu F. Op. cit. P. 98.

201

Müderrisoğlu A. Op. cit. P. 87.

202

Bayramoğlu F. Op. cit. P. 96; Velidedeoğlu H. V. İlk Meclis ve Milli Mücadele’de Anadolu. Istanbul: Çağdaş Yayınları, 1990. P. 15. Среди новых представителей, приглашенных на первое Великое национальное собрание, тюрбаны надели Мехмед Тайиб Эфенди и Челеби Джемалеттин Эфенди.

203

Müderrisoğlu A. Op. cit. P. 87–88.

204

Halifetin İlgasına ve Hanedan-ı Osmani’nin Türkiye Cumhuriyeti Memalik-I Haricine Çıkarılmasına Dair Kanun Maddesi // Resmi Gazete, March 6, 1924. No. 63. Article no. 431.

205

«Медресе» в переводе с арабского означает «школа», но в Османской империи так называли духовные семинарии.

206

Краткий обзор этих организаций можно найти в работе Crane H. “Ottoman Sultan’s Mosques: Icons of Imperial Legitimacy” // The Ottoman City and Its Parts: Urban Structure and Social Order / Ed. Irene Bierman, R. Abou El-Haj, and Donald Preziosi. New Rochelle, NY: A.D. Caratzas, 1991. P. 173–243.

207

Вакф (множественное число – эвкаф и вакифлар) – это арабское слово, которое означает «захватить что-либо и удержать». В исламском праве этот термин используется для обозначения общей категории учреждений, которые можно перевести на русский как «благотворительные фонды» или «пожертвования». Создание вакфа предполагает передачу приносящего доход имущества (зданий или земельных участков) в дар для бессрочного финансирования какой-либо религиозной или благотворительной деятельности. Согласно закону, активы вакфа запрещено передавать в собственность, что может негативно сказаться на их сохранности, поскольку, в соответствии с шариатом, они неприкосновенны и неотчуждаемы. Будучи выведенными из сферы коммерческих сделок, они фактически попадают в правовой тупик. Barnes J.R. Evkaf-I Humayun: Vakıf Administration under the Ottoman Ministry for Imperial Religious Foundations, 1839 to 1875. PhD diss., University of California, Los Angeles, 1989. P. 9. В арабском языке для обозначения множественного числа используется слово эвкаф. В турецком языке для обозначения множественного числа также используется слово “vakıflar”, представляющее собой грамматический гибрид. Хотя оба слова грамматически верны для турецкого языка и до сих пор широко используются, я буду писать «эвкаф», когда речь идет об общей институциональной структуре, объединяющей все вакфы, а слово «вакфы» буду использовать, когда речь идет о нескольких вакфах.

208

Öztürk N. Türk Yenileşme Çerçevesinde Vakıf Müessesi. Ankara: Diyanet Vakfı Yayınları, 1995. P. 76.

209

Orhonlu C. Osmanlı İmparatorluğu’nda Aşiretlerin İskanı. Istanbul: Eren Yayıncılık ve Kitapçılık, 1987. P. 16.

210

Öztürk N. Op. cit. P. 31; Kunter H.B. Tür Vakıfları ve Vakfiyeleri. Vakıflar Dergisi, 1934. P. 105.

211

Отчет, представленный национальным архивом Турции: Çelik R. Vakıflar Genel Müdürlüğündeki Kayıtlara Göre II. Meşrutiyet Döneminden Cumhuriyetin İlanına Kadar Tesis Edilen Eğitim ve Kültür Müesseseleri. Ankara: T. C., Başbakanlık Cumhuriyet Devlet Arşivi, 1986. P. 1–3.

212

Роберт Барнс отмечает, что упоминания о злоупотреблениях в системе встречаются еще в отчетах османского чиновника и советника Кочи-бея, датируемых XVII веком. Barnes R. Evkaf-ı Humayun.

213

MA Ubicini in Letters on Turkey. London: John Murray, 1850. P. 260. Цит. по: Barnes R. Op. cit. P. 37.

214

Öztürk N. Op. cit. P. 68–86.

215

Barkey K. Empire of Difference: The Ottomans in Comparative Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 164–181; Findley C.V. Turkey, Islam, Nationalism, and Modernity: A History, 1789–2007. New Haven, CT: Yale University Press, 2010. P. 15–22, 122–123.

216

T.C. Medeni Kanun. The Civil Code of the Turkish Republic // Resmi Gazete, April 4, 1926. Article no. 743.

217

Öztürk N. Op. cit. P. 92.

218

Çelik Z. Vakıflar Genel Müdürlüğündeki Kayıtlara Göre II.

219

Ankara Şehri İmar Müdüriyeti Teşkilat ve Vazaifine Dair Kanun // Resmi Gazete, no 902, May 30, 1928. Article no. 1351.

220

Это становится очевидным, если последовательно рассмотреть решения, принятые советом министров, и связанные с ними суммы. Сопроводительное письмо к каждому запросу также свидетельствует о том, что для строительства нового города часто привлекались вакфы по всей стране.

221

Öztürk N. Op. cit. P. 75.

222

Umumi Muvazeneye Giren Vekalet ve Daireler ile Vakıflar Umum Müdürlüğü Arasındaki Bütün Alacak ve Vereceklerin Karşılıklı Olarak İbrasına Dair 2879 Sayılı Kanun // Resmi Gazete, January 4, 1936. No. 3197. Article no. 2879.

223

Öztürk N. Op. cit. P. 421.

224

Подробную историю этого перехода можно найти в кн.: Ergin О. Türkiye’de Sehirciliğin Tarihi İnkişafi. Istanbul: Cumhuriyet Gazete ve Matbaası, 1936.

225

Öztürk N. Op. cit. P. 427.

226

Belediye Mezarlıklar Hakkında Nizamname // Resmi Gazete, August 9, 1931. No. 1868,

227

Öztürk. N. Op. cit. P. 428–430.

228

Öztürk. N. Op. cit. P. 421.

229

Guraba Hastanesi’nde Üniversite için ayrılacak olan iki binanın devamlı masraflarının vakıflarca karşılanmasına imkan olmadığı. BCA: 30. 10.0.0/ 139.997. 4. /13341. May 12, 1934.

230

Закон о предоставлении участков безземельным фермерам – показательный пример такой практики. Çiftçiyi Topraklandırma Kanunu // Resmi Gazete, June 15, 1945. No. 6032. Article no. 4753.

231

TBMM Zabıt Ceridesi, Devre VI, Cilt 17, İçtima 45, April 28, 1941. P. 132.

232

Дискуссия о выделении средств в 1941 году Управлению благотворительных фондов – показательный (хотя и не единственный) пример того, что генеральный директор управления Фарук Кипер и другие представители, выступавшие за уничтожение национального достояния, обвиняли друг друга в различных нарушениях в отношении имущества и активов вакфов. Примеры в этом пункте взяты из следующих обсуждений: TBMM Zabıt Ceridesi, Devre VI, Cilt 11, İçtima 60, May 30, 1940. P. 482–491.

233

TBMM Zabıt Ceridesi, Devre VI, Cilt 11, İçtima 60, May 30, 1940. P. 490.

234

Vakıflar Mezarlıkları Devretmemektedir // Cumhuriyet, March 26, 1931.

235

Ankara imar planındaki yeni yollar dışında, kapanması gereken yolların, arsa hükmüne girmesinden dolayı İmar Müdürlüğüne terk edilip edilmeyeceği. BCA: 30. 10/ 189.296. 2. /22S22. January 14, 1934.

236

Evkaf Ile İstanbul Belediyesi Arasındaki Su Meselesi // Akşam, March 19, 1932.

237

Öztürk N. Türk Yenileşme Çerçevesinde Vakıf Müessesi. P. 427.

238

Sakalli B. Tekke, Zaviye ve Türbelerin Türk Toplumundaki Rolleri, Kapatılmaları ve Tepkiler. Türkiye Günlügü. July—August 1994. P. 205–207; Aybars E. İstiklal Mahkemeleri 1921–1927. Izmir: Dokuz Eylül Üniversitesi, Atatürk İlkeleri ve İnkilap Tarihi Enstitüsü, 1988. P. 328.

239

Tekke ve Zaviyelerin Seddine ve Türbedarlıklar ile Bir Takım Ünvanların men’i İlgasına Dair Kanun. Resmi Gazete, December 13, 1925. No. 243. Article no. 677.

240

Tanman B. Settings for the Veneration of the Saints. Lifchez, The Dervish Lodge. P. 133.

241

Ibdi. P. 136.

242

Ibid. P. 133.

243

Öztürk N. Op. cit. P. 78. Палаты ахи строго контролировали торговлю и следили как за качеством продукции, так и за честностью коммерческих сделок. Братство также было активным членом общины, занималось благотворительностью, раздавало еду беднякам, предоставляло кров путешественникам и бездомным, создавало сберегательные кассы и оказывало финансовую помощь тем, кто был в долгах, а также вносило вклад в развитие городских служб. Ахи не только хорошо организовали работу в городах, но и распространили влияние на сельскую местность через дочерние организации, такие как палаты яранов.

244

Tanman B. Op. cit. P. 134.

245

Tekke ve Zaviyelerin Seddine ve Türbedarlıklar ile Bir Takım Ünvanların men’i İlgasına Dair Kanun; Vakıflar Mecmuası. P. 9–13. Также см.: Öztürk N. Op. cit.; Tanyu H. Ankara ve Çevresinde Adak Yerleri. Ankara: Ankara Üniversitesi İlahiyat Fakültesi Yayınları, 1967.

246

Garnett L. M. J. Mysticism and Magic in Turkey: An Account of the Religious Doctrines, Monastic Organisation, and Ecstatic Powers of the Dervish Orders. London: Pitman, 1912. P. 8.

247

Barnes J. R. “A Short Note on the Dissolution of the Dervish Orders in Turkey” // Muslim World 64, 1974. No. 1. P. 33. Ссылаясь на книгу Сэмюэля Андерсона «Дервишские ордена Константинополя» (“Dervish Orders of Constantinople”) (1922), Барнс указывает, что их было 258, но после двух катастрофических пожаров, уничтоживших 61 текке, в Стамбуле осталось 319.

248

Kreiser K. Dervish Living. Lifchez, The Dervish Lodge. P. 49. По подсчетам Крейзера, в период с 1820 по 1920 год в провинциях Анатолия и Румелия насчитывалось от 2000 до 3000 текие (обителей дервишей). Автор подчеркивает разницу между домами в городах и селах. Городские мечети, особенно в Стамбуле, сильно зависели от пожертвований (вакфов), а также от даров и пожертвований высокопоставленных чиновников. Для сельских текие, напротив, все это составляло лишь незначительную часть доходов. Ссылаясь на Фаруки, Крейзер сообщает, что сельские обители, возникшие в результате первоначального процесса колонизации, были самодостаточными единицами, которые «принимали непосредственное участие в экономике в качестве землевладельцев, ростовщиков и городских арендодателей». Щедрость империи в отношении пожертвований, даров и других подношений также может служить объяснением высокой концентрации текие в бывшей столице.

249

Yüksel A. Ankara Şehri Salnamesi 1325/1907. Ankara: Ankara Araştırmaları Vakfı, 1995. P. 87.

250

Поступает несколько сообщений о подпольной деятельности после закрытия текие, когда верующие собирались в доме шейха для совершения ритуальных танцев, чтения и песнопений. Например, в Ризе, на побережье Черного моря, Дервиш Баба, глава тариката Кадири, и Фейзиоглу Хаджи Джемаль Эфенди, глава тариката Халватии, неоднократно вступали в конфликт с властями, поскольку продолжали проводить со своими последователями занятия по пению (zikir meclisi) и чтению в текие и у себя дома. Также известно, что в Чоруме, городе в центральной части Анатолии, проводились подпольные занятия, в том числе по музыке. Sekizli U. Çorum’da Bir Mûsikîşinas Hâfız Recep Camcı. İstanbul Üniversitesi İlahiyat Fakültesi Dergisi, 2012. No. 22. P. 267–284.

251

Mecmuası V. Ankara: Vakıflar Umum Müdürlügü, 1942. P. 10. Другие примеры подпольной деятельности и арестов см.: Kocaoğlu B. Atatürk Dönemi Laiklik Uygulamalarına Yönelik Bazi Toplumsal Tepkiler // Turkish Studies 2, fall 2007. No. 4. P. 1297–1307.

252

Турецкое слово, обозначающее суфийский орден тарикат, также переводится как «путь», что в буквальном смысле указывает на поиск Бога и духовного просветления. Хотя перевод на английский язык несколько неуклюж, важно помнить об обоих значениях этого слова, поскольку игра слов здесь намеренная.

253

İmece M. S. Atatürk’ün Sapka Devriminde Kastamonu ve İnebolu Seyahatleri. Ankara: Türkiye İş Bankası Kültür Yayınları, 1975. P. 82.

254

Tekke ve Zaviyelerin Seddine ve Türbedarlıklar ile Bir Takım Ünvanların men’i İlgasına Dair Kanun; Vakıflar Mecmuası. P. 12

255

Vakıflar Mecmuası. P. 9.

256

Tanyu H. Op. cit. P. 82–84.

257

Ibid. P. 76–77, 81; Araz N. Anadolu Evliyaları. Istanbul: Atlas Kitabevi, 1975. P. 79.

258

Tanyu H. Op. cit. P. 68; Araz N. Op. cit. P. 147–148.

259

Özemre A. Y. Hasretini Çektiğim Üsküdar, 1. baskı. İstanbul: Kubbealtı Neşriyâtı, 2007. P. 21, 26.

260

Özemre A. Y. Op. cit. P. 15–26.

261

Barnes J. R. Op. cit. P. 35–39.

262

Lapidot A. Islamic Activism in Turkey since the 1980 Military Takeover // Terrorism and Political Violence 8, 1996. No. 2. P. 67. DOI:10.1080/ 09546559608427346.

263

Ankara Haftasi. December 6, 1934.

264

Bazı Kisvelerin Giyilemeyeceğine Dair Kanun. (Закон, запрещающий носить определенную одежду) // Resmi Gazete, December 3, 1934. No. 2879. Article no. 2596.

265

İmece M. S. Op. cit. P. 84.

266

İmece. M. S. Op. cit. P. 63.

267

İmece. M. S. Op. cit. P. 84.

268

TBMM Zabıt Ceridesi Dönem II, Cilt 19, İçtima 14, 25.11.1341/1925. P. 221–224.

269

Nedim A. Ankara İstiklal Mahkemesi Zabıtları 1926 / Ed. Belgelerle Kurtulus Savaşı. Istanbul: İşaret Yayınları, 1993. P. 78.

270

Ibid. P. 82.

271

TBMM Zabıt Ceridesi Dönem II, Cilt 19, İçtima 14, 25.11.1341/ 1925. P. 221–222.

272

TBMM Zabıt Ceridesi Dönem II, Cilt 19, İçtima 14, 25.11.1341/1925. P. 224.

273

Öztürk N. Tasavvufun Ruhu ve Tarikatler. P. 109–110.

274

Atasoy N. Dervish Dress and Ritual: The Mevlevi Tradition. Lifchez, The Dervish Lodge. P. 253–255.

275

Öztürk N. Op. cit. P. 140–141.

276

Ibid. P. 44–47.

277

Ibid. P. 84.

278

TBMM Zabıt Ceridesi Dönem II, Cilt 19, İçtima 9, 16.11.1341/1925. P. 1–3.

279

Ахмед Недим, редактор расшифровок, утверждает, что протесты проходили один за другим, и приводит следующие даты и места: 14 ноября 1925 года – в Сивасе, 22 ноября 1925 года – в Кайсери, 24 ноября 1925 года – в Эрзуруме, 25 ноября 1925 года – в Ризе, 26 ноября 1925 года – в Кахраманмараше и 4 декабря 1925 года – в Гиресуне. Nedim A. Ankara İstiklal Mahkemesi Zabıtları. P. 349.

280

Brockett G. D. “Collective Action and the Turkish Revolution: Towards a Framework for the Social History of the Atatürk Era, 1923–38” // Middle Eastern Studies 34, 1998, No. 4. P.49.

281

Aybars E. Op. cit. P. 309–311.

282

Consul Knight. Letter to Sir G. Clerk, enclosure in FO[E 3234/257/44], May 12, 1927 / Ed. B. Gökay // British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print, Series B: Turkey, Iran, and the Middle East 1918–1939. V. 31: Turkey, March 1927–December 1929. Frederick, MD: University Publications of America, 1997. P. 40–42. Brockett G. D. Op. cit. P. 53.

283

По словам Камиллы Нерейд, в одной только Анкаре были казнены 57 человек. Nereid C. T. Kemalism on the Catwalk: The Turkish Hat Law of 1925 // Journal of Social History 44, 2011. No. 3. P. 707. DOI:10.1353/jsh.2011.0003. В Эрзуруме судили около сотни человек, но информация о том, сколько из них было казнено, противоречива. См.: Brockett. Collective Action and the Turkish Revolution. P. 49. Nedim A. Ankara İstiklal Mahkemesi Zabıtları. P. 349–351.

284

Nedim A. Op. cit. P. 328; Kısakürek N. F. Son Devrin Din Mazlumları. Istanbul: Toker Yayınları, 1969. P. 69.

285

Olgun T. Matbuat Alemindeki Hayatım ve İstiklal Mahkemeleri. Istanbul: Nehir Yayınları, 1990. P. 330.

286

Olgun T. Op. cit. P. 323–24, 352, 358. См. также Consul Knight. Letter to Sir G. Clerk.

287

Lewis B. The Emergence of Modern Turkey. Oxford: Oxford University Press, 1962. P. 414.

288

Keyder Ç. State and Class in Turkey: A Study in Capitalist Development. London: Verso, 1987. P. 67; Kirişçi K. Migration and Turkey: The Dynamics of State, Society and Politics / Ed. R. Kasaba // The Cambridge History of Turkey. V. 4. Turkey in the Modern World, 1st ed. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 175–177.

289

Растет число публикаций, посвященных опыту немусульманских общин империи в этот сложный переходный период. В частности, см.: Keyder Ç. Op. cit.; Zürcher E. J., Savaş, Devrim ve Uluslaşma: Türkiye Tarihinde Geçiş Dönemi (1908–1938). Istanbul: İstanbul Bilgi Üniversitesi Yayınları, 2005; Üngör U. Ü. The Making of Modern Turkey. Oxford: Oxford University Press, 2011; Akçam T. Ermeni Meselesi Hallolmuştur: Osmanlı Belgelerine Göre Savaş Yıllarında Ermenilere Yönelik Politikalar. Istanbul: İletişim Yayınları, 2008; Kirişci K. Op. cit.; Aktar A. Varlık Vergisi ve ‘Türkleştirme’ Politikaları; Aktar A. Türk Milliyetçiliği, Gayrimüslimler ve Ekonomik Dönüşüm. Istanbul: İletişim Yayınları, 2006.

290

Aktar A. Varlık Vergisi ve “Türkleştirme” Politikaları. Istanbul: İletişim Yayınları, 2000. P. 26–32.

291

О процессе обмена и возникших трудностях см.: Kemal Ari. Büyük Mübadele: Türkiye’ye Zorunlu Göç. Istanbul: Tarih Vakfi Yurt Yayınları, 1995; Hirschon R. Crossing the Aegean: An Appraisal of the 1923 Compulsory Population Exchange between Greece and Turkey. Oxford: Berghahn Books, 2003; Hirschon R. Heirs of the Greek Catastrophe: The Social Life of Asia Minor Refugees in Piraeus. Oxford: Clarendon Press, 1989; M. Gökaçtı A. Nüfus mübadelesi. Istanbul: İletişim Yayınları, 2003.

292

Treaty of Lausanne, section III, Protection of Minorities. Article 37.

293

Turkish Jewry Agitated over Murder Case // Canadian Jewish Review, 1927; Funérailles d’Elza Niego // Le Journal d’Orient, August 19, 1927; Levi A. Türkiye Cumhuriyeti’nde Yahudiler. Istanbul: İletişim Yayınları, 1996. P. 75–84.

294

Осман Ратиб, сын бывшего губернатора и бывший охранник султана Абдул-Хамида II, в самом деле был признан невиновным по причине невменяемости и отправлен в психиатрическую лечебницу, где десять лет спустя его убил другой пациент.

295

Levi A. Op. cit. P. 75–77.

296

Turkish Jewry Agitated over Murder Case.

297

Ibid; Levi A. Op. cit. P. 81.

298

Turkish Jewry Agitated over Murder Case.

299

Восток (фр.).

300

Подробное обсуждение правовых основ и противоречий, связанных со статусом «меньшинств» в Турции, см.: Oran B. Türkiye’de Azınlıklar: Kavramlar, Teori, Lozan, İç Mevzuat, İçtihat, Uygulama. Istanbul: İletişim Yayınları, 2004.

301

В рамках растущего объема литературы по этому вопросу см.: Bali R. Bir Türkleştirme Serüveni (1923–1946). Istanbul: İletişim Yayınları, 1999; Akgönül S. Türkiye Rumları: Ulus-Devlet Çağından Küreselleşme Çağına. Istanbul: İletişim Yayınları, 2007; Levi A. Op. cit.; Aktar A. Op. cit.; Aktar A. Türk Milliyetçiliği, Gayrimüslimler; Okutan M. Ç. Tek Parti Döneminde Azınlık Politikaları. Istanbul: İstanbul Bilgi Üniversitesi Yayınları; Siyaset Bilimi, 2004.

302

“Turkish Jewry Agitated over Murder Case”; Sir Clerk G. Annual Report 1927, to Sir Austen Chamberlain, February 1928 (FO E1149/1149/44).

303

Turkish Treatment of Minorities. FO E6101/225/44.

304

Tour in Southern Anatolia. FO E223/223/44.

305

Haker E. Bir Zamanlar Kırklareli’de Yahudiler Yaşardı. Istanbul: İletişim Yayınları, 2002. P. 185–186.

306

Alleged Infringements of Minority Rights by the Turkish Civil Code. FO E1682/143/44.

307

По словам британского консула в Мерсине, местный чиновник признался ему, что сирийских христиан хотят «выселить» добровольно и что, если они обратятся в правительственное учреждение с просьбой или жалобой, им скажут: «Если вам что-то не нравится, убирайтесь». Catton BJ. Acting British Consul in Mersina. Report, October 28, 1929, FO E 6101/255/44.

308

Akgönül S. Op. cit. P. 81–84; Aktar A. Op. cit. P. 114–118.

309

Levi A. Op. cit. P. 17.

310

Haker E. Op. cit. P. 185–186.

311

“Turkish Jewry Agitated over Murder Case”. Судя по всему, последствия этого запрета на поездки оказались более серьезными. По словам Эрола Хакера, в основе историй которого лежали рассказы его многочисленных родственников, запрет на поездки действовал десять месяцев. По мнению Авнера Леви, который опирался на данные газет того времени, срок ограничился тремя.

312

Арсланян, несмотря на преклонный возраст, до сих пор помнит строки из дразнилки: Ge-GeGevur[sic] / Boynunu satırla vur / Kazana koy, hindi gibi kavur / Ge-ge-gevur[sic]![без-без-безбожник, безбожник! / Перережьте ему шею тесаком / Положите его в кастрюлю и зажарьте, как индейку / без-без-безбожник, безбожник!]. Во время посещения уличной святыни в Хач-Даге (Гора Креста) вместе с матерью Арсланян столкнулся с мужчиной, который сначала обругал ее, а затем помочился прямо перед ними на святыню, куда они пришли поклониться. Также писатель рассказал, что раньше на этом месте стояла церковь, которую снесли, и те, кто это сделал, очень гордились своим поступком. Arslanyan A. Adım Agop, Memleketim Tokat. Istanbul: Aras Yayıncılık, 2005. P. 73–75.

313

Report by BJ Catton, October 28, 1929.

314

Report by BJ Catton, October 28, 1929. Vasilian H. Two Months in the Interior of Turkey. Armenian Review 5, 1952, No. 1. P. 115.

315

Clerk G. Letter to Secretary of State for Foreign Affairs, Arthur Henderson, FO E 6101/255/44; Catton BJ. Op. cit. В своей депеше Кэттон отметил, что убийство второго священника, о котором рассказал в ужасающих подробностях, могло быть альтернативной версией смерти служителя в Диярбакыре, хотя автор добавил, что получил подтверждение этого второго инцидента от американской миссии в Адане и католической миссии в Мерсине.

316

Arslanyan A. Op. cit. P. 75–76; Vasilian H. Op. cit.; Margosyan M. Gâvur Mahallesi. Istanbul: Aras Yayıncılık, 1994. P. 56.

317

Vasilian H. Op. cit.

318

Подробное описание применения этого закона на практике см.: Koçak C. Ayın Karanlık Yüzü: Tek-Parti Döneminde Gayri Müslim Azınlıklar Hakkında Açılan Türklüğü Tahkir Davaları // Tarih ve Toplum Yeni Yaklaşımlar, 2005. No. 1. P. 147–208. Кочак отметил, что в 1926–1927 годах из 105 судебных исков, поданных на основании этого закона, 62 были поданы против немусульман. Диспропорция особенно заметна, если учесть, что в 1927 году последователи других религий составляли всего 2,5 % населения. Также автор указал, что среди мусульманского населения подавляющее большинство обвиняемых либо не относились к этническим туркам, либо, как было известно, исповедовали ислам. Из более чем 600 дел, помеченных в базе данных национального архива термином «оскорбление турецкого народа» в период с 1925 по 1935 год, подавляющее большинство (примерно в десять раз больше) касается граждан немусульманского вероисповедания.

319

Вечерняя (газета) (тур.).

320

Nureddin V. Vay! <…> Türklüğü Tahkir Etti Ha? // Akşam, April 20, 1933.

321

Galanti A. Vatandaş Türkçe Konuş (Yahut Türkçe’nin Tamimi Meselesi). Istanbul: Hasan Tabiat Matbaası, 1928. P. 1.

322

Turkish Jewry Agitated over Murder Case; Levi A. Op. cit. P. 58–59, 85–94; Haker E. Op. cit. P. 191–192.

323

Aslan S. Citizen, Speak Turkish’: A Nation in the Making // Nationalism and Ethnic Politics 13, 2007, No. 2. P. 245–272. Аслан подробно описывает и анализирует ход кампании.

324

Ibid. P. 254.

325

Ibid. P. 256.

326

В попытке разрядить растущую напряженность Юнус Нади, издатель ежедневной газеты «Республика» (Cumhuriyet), написал редакционную статью под названием «Граждане, не воюйте!» (Citizen Do Not Fight!), в которой осудил применение насилия в ходе этой важной кампании. Нади и Фалих Рыфкы (Атай), написавшие похожие статьи в газете «Национальный суверенитет» (Hakimiyet-i Milliye), считали, что убедить людей, не говорящих по-турецки, начать использовать этот язык можно ненасильственными методами, и рекомендовали правительству долгосрочные стратегии для достижения этой цели. Ни Юнус Нади, ни Фалих Рыфкы не были особенно известны симпатией к бесправным меньшинствам, но они считались влиятельными журналистами, входившими в ближайшее окружение Мустафы Кемаля. Учитывая умеренную позицию президента и его обеспокоенность нестабильностью ситуации, можно предположить, что их попросили помочь обуздать насилие. Nadi Y. Vatandaş Kavga Etme // Cumhuriyet, April 5, 1928. Цит. по: Aslan S. Op. cit. P. 255.

327

Ibid. P. 245.

328

Похожим образом Аврам Галанти написал книгу под названием «Гражданин, говори по-турецки!» (Vatandaş Türkçe Konuş), в которой он представил исторический и географический контекст распространения еврейского языка в Турции, а также рассчитанное на долгий срок предложение, в котором особое внимание уделялось образовательным программам для тюркизации турецкого еврейства. В другом произведении, «Турки и евреи» (Türkler ve Yahudiler), Галанти сосредоточился на истории турецко-еврейских отношений, изображая турок толерантными, а евреев – лояльной общиной и опуская менее приятные эпизоды их взаимодействия. Оба автора были известны своей поддержкой турецкого национализма и тесными связями с окружением Кемаля. Их призывы встретили скептически, а еврейская община не всегда прислушивалась к чужим рекомендациям. Как отмечает Авнер Леви, их целевой аудиторией были не столько евреи, сколько авторитетные турки, чье отношение к евреям могло повлиять на проведение таких кампаний, как «Гражданин, говори по-турецки!», а также на официальную поддержку, которую они могли получить. Galanti A. Op. cit.; Levi A. Op. cit. P. 88–89.

329

Bahar B. L. Efsaneden Tarihe Ankara Yahudileri. Istanbul: Pan Yayıncılık, 2003. P. 164.

330

Ibid. P. 164–65.

331

Ibid. P. 164.

332

Akar R. Aşkale Yolcuları: Varlık Vergisi ve Çalışma Kampları. Istanbul: Belge Yayınları, 1999. P. 173–175.

333

Программа, известная как «Случай с запасом», долгое время оставалась незамеченной в анналах официальной истории. Она оставила глубокий след в памяти немусульманских общин Турции, но лишь недавно привлекла к себе внимание критиков. Турецкое название программы звучало как Yirmi Kur’a Ihtiyatlar или Yirmi Sinif Askerlik. В рассказах тех, кто говорит на сефардском языке, она упоминалась как Las Vente Klasas, на греческом – как Ikosi Ilikeis, а на армянском – как Kisan Tasagark.

334

Ibid. P. 173–174.

335

Как вспоминал Витали Хакко, в молодости открывший небольшую шляпную мастерскую в Бейоглу: «Однажды в мой магазин пришли полицейские. Они искали меня. Убедившись, что я действительно Виталий Хакко, они сказали, чтобы я шел с ними, потому что меня призывают в армию. Я был в шоке и, хотя пытался объяснить им, что, должно быть, произошло недоразумение и что меня только что отправили в увольнение, переубедить их не смог. Они сказали мне, что ошибки нет, и отправили меня в казармы Селимие, где я должен был отслужить в третий раз». Hakko V. Hayatım, Vakko, 2. Baskı. Istanbul: Sedele Matbaacılık, 1997. P. 88–90.

336

Arslanyan A. Op. cit. P. 39.

337

Ibid. Токат находится на востоке Турции, где зимы долгие. Таким образом, несмотря на то, что приказ о выступлении поступил в апреле, вполне вероятно, что погода оставалась еще довольно холодной.

338

Garavaryan O. 6–7 Eylül 1955: Ohannes Garavaryan Anlatıyor. Интервью с Кемалем Ялчином, 3 апреля 2004 года: http://www.kemalyalcin.com/index.php/menuogesi-soylesiler/170-6-7-eyluel-1955-ohannes-garavaryan-anlatyor.

339

“Gurbette Kırk Yıl: Ohannes ve Karmen Garavaryan’dan 6–7 Eylül” // Agos, September 8, 2007.

340

Arslanyan A. Op. cit. P. 40–42; Yalçın K. You Rejoice My Heart / Trans. P. Bessemer. Watertown, MA: Garod Books, 2007. P. 76–80.

341

В Измире и Стамбуле масштабные строительные проекты вызвали волну слухов о том, что здания в конечном счете могли быть использованы в качестве мусоросжигательных заводов. Так, после смерти от тифа молодого еврея-призывника, когда командование отдало приказ о стерилизации военного лагеря Моллакёй в Бурсе, солдаты-евреи запаниковали, испугавшись, что их могли отравить газом. Akar R. Op. cit. P. 175–178.

342

Мужчин из разных уголков страны сначала отправляли в лагеря для военнопленных в Афьонкарахисаре, Сивасе и Йозгате, где они ожидали своего назначения. Çerkezyan S. Dünya Hepimize Yeter. Istanbul: Belge Yayınları, 2003. P. 113.

343

Еврейским солдатам, которые копали каналы на западе Турции, их надзиратели говорили, что они рыли себе могилы. Саркис Черкезян вспоминал, что они боялись курдского смотрителя. Армяне боялись представителей этого народа, потому что в прошлом те участвовали в массовых убийствах. Çerkezyan S. Op. cit. P. 111.

344

Ibid. P. 113.

345

Ходили слухи, что это была униформа дворников, которую изначально отправили в Турцию из Греции в рамках экстренной помощи после землетрясения в Эрзинджане в 1939 году. Ibid. P. 114; Akgönül S. Op. cit. P. 101.

346

Çerkezyan. S. Op. cit. P. 114.

347

Подробное обсуждение роли военных в современной турецкой культуре см.: Altınay A. G. The Myth of the Military Nation. New York: Palgrave Macmillan, 2004. Однако в своей работе Алтынай не рассматривает «Случай с запасом».

348

Weber E. Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France 1870–1914. Stanford, CA: Stanford University Press, 1977. P. 294–302.

349

Kasparian A. O. The History of the Armenians of Angora and Stanos (From Prechristian and Galatian Periods up to 1918). Beirut: Doniguian Press, 1968. P. 22–25.

350

Kasparian A. O. Op. cit. P. 24.

351

Karay R. H. Deli. Istanbul: Semih Lütfi Kitabevi, 1939. P. 55. Осуждая беззаконие, царившее во время мародерства, Элис Одиан Каспарян вспоминала: «Многие офицеры забирали все, что хотели». Она пожаловалась, что помимо товаров, хранившихся в магазинах, принадлежавших депортированным, конфисковали обычные предметы домашнего обихода, семейные реликвим и драгоценности – словом, как писала она, «из города, как и из загородных домов, вывезли все, что можно было вывезти». Kasparian A. O. Op. cit. P. 36.

352

Karay R. H. Op. cit. P. 48.

353

Матери оплакивают потерянных детей, у опечаленных беременных женщин начинаются роды, молодые девушки с горящими волосами бегут и кричат, а на узких улочках на носилках без присмотра лежат пострадавшие. Karay R. H. Op. cit. P. 49.

354

В некоторых случаях (например, в случае участка для британского посольства) выбранные земли принадлежали представителям республиканской элиты, у которых их экспроприировали по рыночной цене и передавали подавшему запрос представительству. Однако предыдущим владельцем, скорее всего, была греческая или армянская семья, покинувшая страну.

355

Ebniye Kanununun 20, 21, 22, 23, 24, 25 inci Maddelerine Muadil Kanun // Resmi Gazete, no. 96, April 29, 1925. Article no. 642.

356

По данным переписи населения Османской империи 1880 года, в городе проживало 208 000 человек, из которых 60 % составляли немусульмане различных вероисповеданий. По данным Касабы, оценки численности населения города накануне Первой мировой войны разнились, но, несмотря на приток мусульманских мигрантов и беженцев по мере сокращения территории империи, немусульмане продолжали составлять более половины жителей. Kasaba R. Izmir 1922: A Port City Unravels. Modernity and Culture: From the Mediterranean to the Indian Ocean / Ed. Fawaz, Bayly, Ilbert. New York: Columbia University Press, 2002. P. 204–230.

357

Kırlı B. K. From Ottoman Empire to Turkish Nation-State: Reconfiguring Spaces and Geobodies. PhD diss., State University of New York-Binghamton, 2002. P. 225. Коллуоглу также привел убедительные доводы в пользу того, что причиной этого катастрофического пожара стали поджоги.

358

Kasaba R. Op. cit. P. 207.

359

Kırlı B. K. Op. cit.; Uz B., Sakar L. E. Atatürk’ün İzmir’i: Bir Kentin Yeniden Doğuşu. Istanbul: Türkiye İş Bankası Kültür Yayınları, 2007. Основными причинами этой задержки стали огромные убытки, которые понес Измир после того, как его статус крупного международного порта в регионе был понижен, а также снижение спроса на реконструкцию и общая нехватка политической воли и дальновидности у городской администрации. Ситуация усугублялась нехваткой ресурсов по всей стране. Бирай Кырлы подробно описывает этот процесс в пятой главе своей диссертации: Ibid.

360

В основном с Крита. Hirschon, Crossing the Aegean. XII. P. 218–219. Akar R. Op. cit.; Aktar A. Op. cit.

361

Подробный список религиозных и общественных учреждений, принадлежавших греческой православной общине Айвалыка, см.: Güçhan N. Ş. Tracing the Memoir of Dr Şerafeddin Magmumi for the Urban Memory of Ayvalık. METU Journal of the Faculty of Architecture 25, 2008. No. 1. P. 67–68.

362

Arslanyan A. Op. cit. P. 34.

363

Kushikian B. One Month in Turkey // Armenian Review 6, 1953. No. 2. P. 117, 119.

364

Vasilian H. Op. cit. P. 114.

365

Kushikian B. Op. cit. P. 120.

366

Öztürkmen A. Remembering through Material Culture: Local Knowledge of Past Communities in a Turkish Black Sea Town // Middle Eastern Studies 39, 2003. No. 2. P. 184–185.

367

Слово «Текфур» происходит от армянского термина «Такавор», что означает «носитель короны», который, в свою очередь, имеет персидские корни и происходит от слова «Так-авер». Umar B. Türkiye’deki Tarihsel Adlar. Istanbul: İnkilap Kitabevi, 1993. P. 775.

368

В последнее время изучение республиканской «топонимической инженерии» стало довольно популярным направлением. Для дальнейшего и более подробного обсуждения см.: Öktem K. The Nation’s Imprint: Demographic Engineering and the Change of Toponyms in Republican Turkey // European Journal of Turkish Studies, February 23, 2009, Thematic Issue no. 7, Demographic Engineering, Part 1. http://www.ejts.org/document2243.html; Aydın S. Bir Tilkinin Ettiği: İsimler Milli Birliği Nasıl Bozar? Toplumsal Tarih, November, 2005. P. 90–97; Özcan S. XX Yüzyıl Başlarında, Canik (Samsun) Sancağında İsimleri Değistirilmek İstenen Kaza, Köy, Mahaleler ve Yeni İsimleri. Geçmişten Geleceğe Samsun / Ed. C. Yılmaz. P. 671–685. Samsun: Samsun Büyükşehir Belediyesi Kültür ve Eğitim Hizmetleri Daire Başkanlığı, 2006, и другие работы.

369

Aydın S. Op. cit. P. 95.

370

Danış D., Kayaalp E. Elmadağ: A Neighborhood in Flux. Istanbul: IFEA, 2004. P. 4.

371

Kırk Kilise isminin ‘Kırklareli’ ne tahviline Tahvili Hakkında Kanun // Resmi Gazete, no. 82, January 14, 1925. Article no. 537. В различных источниках (местных путеводителях, альманахах и т. д.) это название объясняется как отсылка к предполагаемым 40 туркам, погибшим во время завоевания города османами в XIV веке.

372

Умар отмечает, что в других топонимах, содержащих слово «Текфур», оно впоследствии было заменено на «Текир». Это позволяет предположить, что выбор был обусловлен не цветом местной горы, а сходством звучания. Umar B. Op. cit. P. 775.

373

Решение о внесении изменений было принято местным муниципалитетом 24 декабря 1922 года; в тот же день греческий квартал в городе был переименован в честь капитана Сарыбея, который сражался на стороне националистов (http://www.mustafakemalpasa.gov.tr/tarihce1.html). Аналогичное решение было принято в 1925 году городским советом Артвина, который заменил все грузинские топонимы на турецкие. См.: Tunçel H. Türkiye’de İsmi Değiştirilen Köyler. Fırat Üniversitesi Sosyal Bilimler Dergisi // Fırat University Journal of Social Science 10, 2000, No. 2. P. 27.

374

Такие названия, как Резадие, Хамидие и Мамурет-уль-Азиз, отсылали к османским султанам и принцам, в то время как Мехмед-бей, Арифие и Месудие – к общественным лидерам. Подробнее этот вопрос рассматривается в: Aydın S. Op. cit.; Özcan S. Op. cit.

375

Aydın S. Op. cit. P. 674–675; Özcan S. Op. cit. P. 656.

376

Öktem K. The Nation’s Imprint. § 26. Октем также отмечает, что после кровавого подавления серии курдских восстаний в середине 1930-х годов в ходе административной реструктуризации Восточной и Юго-Восточной Анатолии, а также масштабных изменений и повсеместной милитаризации региона в названия были внесены дополнительные изменения.

377

Изменения топонимов в период существования республики происходили волнами, особенно усиливаясь в периоды потрясений. Критический анализ этих последовательных волн и их последствий см.: Öktem K. Ibid.

378

Подробные свидетельства очевидцев о погроме, особенно в Кыркларели, см.: Haker E. Op. cit.

379

Ibid.

380

Ibid. P. 255–268.

381

Ibid. P. 254.

382

Bayraktar H. The Anti-Jewish Progrom in Eastern Thrace in 1934: New Evidence for the Responsibility of the Turkish Government // Patterns of Prejudice 40, 2006. No. 2. P. 95–96.

383

Sir Lorraine P. Letter to Sir John Simon. FO4633/4633/44, July 7, 1934 / Ed. B. Gökay // British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print, Series B: Turkey, Iran, and the Middle East 1918–1939: Turkey, December 1932–November 1935, Frederick, MD: University Publications of America). Volume 33. P. 131–132.

384

Подробное описание экономической ситуации в Турции во время Первой мировой войны, которая привела к введению налога, см.: Akar R. Op. cit.; Aktar A. Op. cit. Контраргумент в пользу государства, призванный оправдать введение этого внеправового налогообложения, можно найти в кн.: Kayra С. Savaş Türkiye Varlık Vergisi, 1st ed. Istanbul: Tarihçi Kitabevi, 2011.

385

Ökte F. Varlık Vergisi Faciasi. Istanbul: Nebioğlu Yayınevi, 1951. Окте, высокопоставленный чиновник казначейства в Стамбуле, спустя годы написал мемуары, в которых с сожалением рассказал о произвольном и дискриминирующем процессе определения сумм и взимания налогов.

386

Tasvir-i Efkar, January 28, 1943; Bahar B. L. Op. cit. P. 168–169. Пресса, заинтригованная происходящим, продолжала освещать отправку первых двух групп. Например, см. выпуски: Cumhuriyet, Tasvir-i Efkar, and Tan of January 20–28, 1942; February 10–14, 1943. Стамбульская ежедневная газета «Вестник идей» (Tasvir-i Efkar) отправила молодого журналиста Феридуна Кандемира, который путешествовал вместе с должниками, в командировку, чтобы он в течение короткого времени освещал тяготы их повседневной жизни. Однако, когда стало ясно, что подробности могут вызвать сочувствие у читателей и тем самым навредить правительству, корреспондента отозвали обратно в Стамбул.

387

Судя по всему, и чиновники, и политики, участвовавшие в разработке и принятии закона, прекрасно осознавали его незаконность. См.: Ökte F. Op. cit. P. 64; Barutçu F. A. Siyasi Anılar (1939–54). Istanbul: Milliyet Yayınları, 1977. P. 260–265; Inan S. Varlık Vergisi Ile İlgili Değerlendirmelere Türk Ekonomisi Açısından Kısa Bir Bakiş // Türk Yurdu 22, 2001. No. 182. P. 33.

388

Clark E. The Turkish Varlık Vergisi Reconsidered. Middle Eastern Studies 10, July 2009: 2008, http://dx.doi.org/10.1080/00263207208700205; Aktar A. Op. cit.; Akar R. Op. cit. В своем глубоком исследовании Актар изучил шесть центральных районов (Казы): Кадыкёй, Бейоглу, Шишли, Фатих, Эминёню и Принцевы острова. Последний из них не относится к центральным районам, но был популярным местом проживания немусульман, особенно для тех, кто приезжал туда на выходные. Большая часть проданной недвижимости (по стоимости) принадлежала гражданам-евреям (39 %), за ними следовали армяне (29 %), греки (12 %), компании, принадлежащие меньшинствам (10 %), иностранные граждане (5 %), другие немусульмане (например, болгары, русские – 0,3 %), а также предприятия, принадлежащие мусульманам и немусульманам вместе (2 %). За тот же период только 0,8 % сделок по продаже недвижимости для уплаты налога были совершены мусульманами, а 0,1 % – компаниями, полностью принадлежащими мусульманам. Aktar. A. Op. cit. P. 201–203.

389

Айхан Актар, проведший наиболее тщательное исследование изменений в сфере владения недвижимостью, вызванных налогом на роскошь в Стамбуле, подсчитал, что средняя цена недвижимости, проданной с аукциона Министерством казначейства, составила 3053 турецких лиры, в то время как до введения налога та же недвижимость оценивалась в среднем в 5101 турецкую лиру. Те, кто продал недвижимость для оплаты налога, вместо того чтобы отдать ее под арест и выставить на аукцион, оказались в чуть более выгодном положении, но многим все равно пришлось объявить себя банкротами. Clark E. C. Op. cit. P. 208–209. В целом цены были значительно снижены, что сделало рынок привлекательным для тех, у кого были деньги. Подробное обсуждение изменений в сфере недвижимости Стамбула, вызванных введением налога на роскошь, см.: Ibid. P. 196–206.

390

Ibid. P. 205.

391

Barutçu F. A. Op. cit. P. 263. Это заявление Сараджоглу было сделано за закрытыми дверями на встрече с участием руководства Республиканской народной партии, министров и высокопоставленных чиновников. Хотя в публичных выступлениях премьер-министра того времени не так явно прослеживалась мотивация введения налога, в них четко обозначалась реваншистская программа в отношении немусульманских граждан Турции. Во время инцидента с призывом в армию «20 классов» председатель Объединенного комитета начальников штабов Казым Карабекир не скрывал своих ультранационалистических взглядов. Присутствуя на обсуждениях, которые привели к введению налога, Карабекир, несмотря на то что это была в первую очередь экономическая мера, утверждал, что необходимо ограничить влияние меньшинств во всех сферах коммерческой деятельности (цит. по: Bali R. Op. cit. P. 423).

392

Заключительное заявление Сараджоглу на шестом съезде его партии особо примечательно, так как в нем опровергаются утверждения о том, что мишенью являются немусульмане, но косвенно признается именно это. Ulus, June 16, 1943. Цит. по: Koçak C. Türkiye’de Milli Şef Dönemi[1938–1945], 2 vols. Istanbul: İletişim Yayınları, 1996. V. 2. P. 511.

393

Феридун Кандемир (Tasvir-i Efkar, March 8, 1943) цит. по: Aktar A. Op. cit. P. 206.

394

Рассвет (тур.).

395

Республика (тур.).

396

Два соседних офисных здания были приобретены Ишбанком (İş Bankası) – банком, основанным в 1924 году Мустафой Кемалем и финансируемым за счет средств, пожертвованных индийскими мусульманами для поддержки националистов во время Войны за независимость – Управлением благотворительных фондов. Другое коммерческое здание, примыкающее к «Голосу его господина», «Генералу Хану», было куплено частным лицом и названо «Бозкурт» («Серый волк») – имя, тесно связанное с ультранационалистической туранской мифологией.

397

Akar R. Op. cit. P. 160–161; Aktar A. Op. cit. P. 140.

398

В последующие годы Фаик Окте, главный казначей Стамбула (дефтердар), принимавший активное участие в этом процессе, написал мемуары, в которых с некоторой долей сожаления подробно описал произвольный характер налога и то, что он был направлен на немусульман. Ökte F. Op. cit. P. 71–87, 173–186. На уровне каждого отдельного человека, согласно таблицам, составленным британским консульством в Стамбуле, в то время как с торговца шерстью-мусульманина из Турции, чей капитал оценивался в 60 000 турецких лир, взимался налог в размере 2000 турецких лир, с гражданина Турции православного греческого происхождения, чей капитал оценивался в 25 000 турецких лир, взимался налог в размере 75 000 турецких лир. С гражданина Великобритании еврейского происхождения, проживающего в стране, с предполагаемым капиталом в 20 900 турецких лир был взыскан налог в размере 90 000 турецких лир. Akar R. Op. cit. P. 100–105. Также см.: Aktar A. Op. cit. P. 181–200.

399

Dinçel G. Yarmayanlar: Üç Kuşak Sanayici Bir Ermeni Ailesi. Toplumsal Tarih 12, 1999. No. 69. P. 22–33.

400

Bali R. 1952 Yılı Hizmet Gazetesinin Varlık Vergisi İle İlgili Yayını. Toplumsal Tarih, 2008. No. 173. P. 28.

401

Мои анонимные интервью с представителями еврейской и армянской общин перекликаются с более широко известными интервью, которые Акар и Бали взяли у более влиятельных членов этих общин. См.: Akar R. Op. cit. P. 234–243; Akgönül S. Op. cit. P. 157; Bali R. Devlet’in Yahudileri ve “Öteki” Yahudi. Istanbul: İletişim Yayınları, 2004. P. 206–207.

402

Vasilian H. Op. cit.; Clark E. C. Op. cit.

403

Aktar A. Op. cit. P. 241–242. Подробные истории об иммиграции турецких евреев в Израиль см.: Haker E. Op. cit.

404

Ökte F. Op. cit. P. 209–210.

405

406

Битва при Чанаккале (1915–1916), более известная как Дарданелльская операция. См.: Adıvar H. E. Türkün Ateşle Imtihanı; İstiklâl Savaşı Hâtıraları. Istanbul: Can Yayınları, 1962. Также опубликовано на английском языке под названием «Испытание Турции» (The Turkish Ordeal. New York: Century, 1928).

407

Роман Караосманоглу «Чужак» (Yaban) рассказывает о шоке и ужасе, которые испытали националисты, не обнаружив у населения Анатолии национального самосознания. В своей знаменитой речи, которую он произносил в течение трех дней и которая отражала его взгляд на основополагающие принципы турецкого государства, Мустафа Кемаль делает аналогичные наблюдения. Karaosmanoğlu Y. K. Yaban. Istanbul: Remzi Kitabevi, 1932.

408

Существуют монографии, посвященные отдельным зданиям и градостроительным проектам, но критических исследований, рассматривающих эти проекты как часть более масштабного плана, мало. Большинство исследований в этой области можно найти в работах Ильхана Текели и его постоянного соавтора Селима Илькина. Недавно был опубликован обширный трехтомный сборник, включающий их совместные исследования: Tekeli İ., İlkin S. Cumhuriyetin Harcı, 3 vols. Istanbul: Bilgi Üniversitesi Yayınları, 2003.

409

Выражение “Muasır medeniyet seviyesine ulasmak” («достичь уровня современной цивилизации») в то время было распространенным девизом.

410

Mukerji C. The Political Mobilization of Nature in Seventeenth-Century French Formal Gardens // Theory and Society 23, 1994. No. 5. P. 652. Мукерджи отмечает, что после работ Юджина Вебера социологи сосредоточились на государственной власти, которая в первую очередь определяется как доступ к средствам политического насилия. Автор с поразительной проницательностью прослеживает тесную связь между расширением современного государства и преобразованием физического ландшафта. Анализ включает в себя изучение строительства дорог, каналов, мостов и дренажных систем, а также разработку оружия и оборонительной системы. До Мукерджи Энтони Гидденс в своей основополагающей книге «Национальное государство и насилие» (The Nation-State and Violence. Berkeley: University of California Press, 1987) делает аналогичные наблюдения о физическом аппарате современного государства, называя пространственные компоненты государственного административного аппарата «носителями власти». Однако анализ Гидденса остается довольно абстрактным, поскольку он не рассматривает, каким образом реальные объекты в конкретных условиях способствуют реализации государственной власти.

411

Giddens A. Op. cit. P. 84–88. Mukerji C. Op. cit. P. 652. См.: Poulantzas N. The Nation // State/Space: A Reader / Ed. Brenner, Jessop, Jones, Macleod. Oxford: Blackwell, 2003. P. 65–83; Mann M. The Autonomous Power of the State: Its Origins, Mechanism and Results / Brenner, Jessop, Jones, Macleod // State/Space. P. 53–64; Lefebvre H. Space and the State. Brenner, Jessop, Jones, Macleod // State/Space. P. 84–100; Taylor P. J. The State as Container: Territoriality in the Modern World System. Brenner, Jessop, Jones, Macleod // State/Space. P. 101–114.

412

Giddens A. Op. cit. P. 61–120.

413

TCDD (ТГЖД) – это акроним для Turkiye Cumhuriyeti Devlet Demiryollari (Турецкая государственная железная дорога). Организация была основана в 1927 году.

414

Первая строфа «Марша в честь десятой годовщины» (Tenth Anniversary March) (слова Бехчета Кемаля Чаглара и Фарука Нафиза Чамлыбеля; музыка Джемаля Решита Рея).

415

Салахаддин Бильге, высокопоставленный чиновник Министерства общественных работ, заявил, что за 56 лет, с 1856 по 1912 год, было построено около 4100 километров железных дорог, а за первые 15 лет существования Турецкой Республики к существующим линиям добавилось еще 3100 (не все 4100 километров остались в пределах республики). Темпы строительства железных дорог выросли с 73,21 километра в год до 206,67. Bilge S. Cumhuriyet Devrinde Nafia İşleri // Cumhuriyetin 16: Yıldönümünde Hitabeler ve Konferanslar. Ankara: Ulus Basımevi, 1939. P. 49.

416

Эти консорциумы часто состояли из различных комбинаций импортно-экспортных компаний, венчурных инвесторов, инжиниринговых фирм и т. д. Например, первая в империи железнодорожная линия между портовым городом Измир и сельскохозяйственным городом Айдын, расположенным на плодородных равнинах реки Меандр, была профинансирована группой британских венчурных инвесторов. В обмен на денежные вложения в строительство англичане могли эксплуатировать и получать прибыль от этого пути в течение 70 лет. В последующие несколько десятилетий правительство Османской империи предоставило иностранным компаниям дополнительные концессии на строительство и эксплуатацию железных дорог на аналогичных условиях. В период с 1856 по 1912 год между османскими чиновниками и различными европейскими консорциумами было заключено еще 35 контрактов на строительство и эксплуатацию 6877 километров стальной магистрали. Османское государство, в свою очередь, построило 1564-километровую Хиджазскую железную дорогу между Стамбулом и Хиджазом на Аравийском полуострове на средства частных лиц. К работе были привлечены солдаты-срочники. 4100 километров оставались в пределах границ Турецкой Республики. По данным Ерасимоса, распределение инвестиций по странам в период, непосредственно предшествовавший Первой мировой войне, было следующим: Франция – 39,92 %; Бельгия, Швейцария и Австрия – 1,85 %; Германия – 12,7 %; Великобритания – 7,71 %; Османская империя – 7,21 %. Yerasimos S. Az Gelişmişlik Sürecinde Türkiye, 3 vols // Bilim Arastirma Dizisi. Istanbul: Gözlem Yayınları, 1974–1976. V. 3. P. 965. Дополнительную информацию о расширении сети железных дорог в Турции см.: Yerasimos S. Op. cit. V. 2. P. 916–926, 966–971.

417

Cumhuriyet Halk Partisi. On Beşinci Yıl Kitabı. Ankara: Cumhuriyet Matbaası, 1938. P. 242.

418

Yerasimos S. Op. cit. V. 3. P. 942.

419

Получение этих льгот было сопряжено с конкуренцией. Османские чиновники поддерживали борьбу, настраивая различные консорциумы и правительства друг против друга. Вовлекая их в это соперничество, они получали над ними власть.

420

Kasaba R. Migrant Labor in Western Anatolia 1750–1850. Landholding and Commercial Agriculture in the Middle East / Ed. Ç. Keyder, F. Tabak. Albany: State University of New York Press, 1991. P. 113–121.

421

Kasaba. Migrant Labor in Western Anatolia 1750–1850. P. 113–121.

422

Из-за длительности и высокой степени конкуренции процессов торгов, планирования и строительства работа каждой линии, а иногда даже отдельных сегментов в рамках одной линии регулировалась различными двусторонними соглашениями, которые подписывались в течение длительного периода времени. Например, на строительство 130-километровой линии между Измиром и Айдыном ушло 11 лет. Yerasimos S. Op. cit. V. 3. P. 937.

423

Примеры объединяющего эффекта были подробно рассмотрены в кн.: Weber E. Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France 1870–1914. Stanford, CA: Stanford University Press, 1977; Schivelbusch W. The Railway Journey: The Industrialization of Time and Space in the 19th Century. Berkeley: University of California Press, 1986; Cronon W. Nature’s Metropolis: Chicago and the Great West. New York: Norton, 1991.

424

У республиканского правительства эти контракты были бельмом на глазу. Власти считали их нежелательным напоминанием о том, что европейские интересы по-прежнему присутствовали на суверенной турецкой территории, – горькое наследие подчинения империи западу.

425

Sertel C. H. Türk Demiryolculuğu. Cumhuriyetin 16: Yildönümünde Hitabeler ve Konferanslar. Ankara: Ulus Kitabevi, 1939. P. 99.

426

Ibid. P. 101; Partisi C. H. Op. cit. P. 250–252.

427

Sertel C. H. Op. cit. P. 101. Сертель был не единственным, кто отстаивал важность объединения и расширения железных дорог в рамках единой национальной компании для экономического развития и интеграции рынков. Например, в официальном письме, адресованном премьер-министру Инёню, генеральный инспектор Фракии Абидин Озмен горько жаловался на компанию «Восточный экспресс» (Orient Express), которая до сих пор использовала в регионе подвижной состав. Чиновник утверждал, что «эта иностранная компания, которая стремится исключительно к максимизации собственной прибыли, взимала высокую плату за доставку и разгрузку, что делало ее услуги недоступными для наших фермеров, чей урожай в результате гнил на полях. Разочарованные таким положением дел, фермеры выращивали урожай только для собственного потребления или вовсе бросали сельское хозяйство. <…> Создать условия для экономического развития Фракии можно, <…> если взять эту линию под контроль нашей национальной железнодорожной компании». Цит. по: Koçak C. Umumi Müfettişlikler (1927–1952). Istanbul: İletişim Yayınları, 2003. P. 140.

428

“Erzurum Demiryolu” // Ülkü, 1939. P. 165.

429

Ibid. P. 164.

430

Partisi R. Op. cit. P. 251.

431

Цитата с внутренней стороны обложки выставки общественных работ. Sergisi N. Ankara: Devlet Basımevi, 1942.

432

Baltacıoğlu İ. H. Demiryolu ve Türk Bütünlüğü. Yeni Adam, 1934. P. 8.

433

“Erzurum Demiryolu” // Ülkü, 1939. P. 165.

434

Oran B. Atatürk Milliyetçiliği ilResmi İdeoloji Dışı Bir Inceleme. Ankara: Dost Kitabevi, 1988.

435

Koçak C. Op. cit. P. 91, 236–238.

436

Кардо-декуманус: Кардо (с севера на юг) и Декуманус (с востока на запад) – главные улицы, которые пересекались под прямым углом в римских городах, к ним относился Диярбакыр.

437

Во время Первой мировой войны Мустафа Кемаль дважды находился в Диярбакыре: с 26 марта по 3 июня 1916 года и с 11 марта по 9 июля 1917 года. См.: Önder M. Atatürk’ün Yurt Gezileri. Ankara: Türkiye, 1998. P. 135.

438

Atay F. R. “Ankara” // Hakimiyet-i Milliye, October 29, 1933.

439

См.: Şenyapılı T. Ankara Kentinde Gecekondu Gelişimi. Ankara: KentKoop Yayınları, 1985. Население города увеличилось примерно с 20 000 человек в 1923 году до 75 000 в 1927-м и до 123 000 в 1935-м. Keleş R. Eski Ankara’da Bir Şehir Tipolojisi. Ankara: Ankara Üniversitesi Siyasal Bilgiler Fakültesi Yayınları, 1971. P. 5.

440

Этот стиль, по словам Сибель Боздоган, был вдохновлен работами архитекторов из Центральной Европы, которым поручили спроектировать первые общественные здания для нового государства. Плоские крыши пользовались спросом из-за того, что они ассоциировались с современностью, но у турецких строителей не было технологий и опыта, необходимых для возведения плоских крыш, которые бы не протекали. Таким образом, первые современные здания в республиканском стиле имели покатые крыши, скрытые парапетными стенами. Bozdoğan S. Modernism and Nation-Building: Turkish Architectural Culture in the Early Republic. Seattle: University of Washington Press, 2001. P. 185.

441

Tekeli İ. 1923–1950 Döneminde Muğla’da Olan Gelişmeler. Tarih İçinde Muğla / Ed. Tekeli. Ankara: Orta Doğu Teknik Üniversitesi Yayınları, 1993. P. 169.

442

Здание же суда, штаб-квартира жандармерии и муниципалитет оставались на окраине исторического центра города в зданиях, построенных во время предыдущей волны бюрократической экспансии при османских реформаторах.

443

Ibid. P. 173.

444

Ibid. P. 165.

445

Ibid. P. 165.

446

Çınar A. Modernity, Islam, and Secularism in Turkey: Bodies, Places, and Time. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2005. P. 110–112. Хотя на Таксиме, конечно, не осталось отпечатка османского государства или его религиозных институтов, он был важным анклавом для немусульманских жителей города, их торговых предприятий и общественных организаций.

447

Исследование преобразований в османских городах в XIX веке см.: Çelik Z. Empire, Architecture, and the City: French-Ottoman Encounters, 1830–1914. Seattle: University of Washington Press, 2008.

448

Orkon C. R. Manisa Coğrafyası. Istanbul: Resimli Ay Matbaası, 1937. P. 70. Маниса находилась на старейшем железнодорожном маршруте Турции между Айдыном и Измиром. Во время войны железнодорожная станция сгорела вместе с остальной частью города. Строительство вокзала в Манисе было завершено на три года раньше, чем в новой столице. Тем не менее не будет преувеличением сказать, что в плане этого центра провинции использовались те же принципы для создания пространственной связи между ядром города и железнодорожной станцией. Хотя строительство нового крупного вокзала в Анкаре завершилось только в 1936 году, пространственные закономерности уже были выявлены, и правительство столицы работало над их укреплением.

449

Cumhuriyetin 15. Yılında Manisa. Istanbul: Kemal Matbaası, 1938. P. 78. Муниципалитет приобрел эту собственность в 1935 году, а в 1938-м был объявлен конкурс на лучший проект памятника Ататюрку, который должен был быть установлен на этом участке.

450

Cumhuriyetin 15. Yılında Manisa. P. 73.

451

Orkon C. R. Op. cit. P. 70.

452

Cumhuriyetin 15. Yılında Manisa. P. 73.

453

Ойген и Иненю, интервью. Цит. по: Koçak C. Op. cit. P. 122.

454

Например, Абидин Озмен писал: «За исключением семи-восьми из 48 наших районов, для государственных служащих нет жилья, которое позволило бы им жить с родными и продуктивно работать». Слова Озмена цит. по: Koçak C. Op. cit. P. 124. Кочак приводит дополнительные примеры переписки там же: P. 116–125.

455

В другом докладе, в котором вновь говорилось о насущной потребности в жилье, Озмен потребовал выделить средства на строительство 200 квартир в 28 районах провинций Диярбакыр, Урфа, Мардин, Сиирт, Битлис, Муш, Ван и Хаккяри. Эти дома, состоящие из трех спален, гостиной и ванной комнаты, были бы скромными, «но, поскольку они стали бы образцом для подражания среди местного населения, выполняли бы дополнительную функцию, всячески способствуя национальному прогрессу и развитию». Слова Озмена цит. по: Koçak C. Op. cit. P. 124.

456

Uluğ N.H. Tunceli Medeniyete Açılıyor. Istanbul: Cumhuriyet Matbaası. P. 153.

457

Ibid. P. 161.

458

Онгёрен и Иненю, интервью. Цит. по: Koçak C. Op. cit. P. 115.

459

Ibid. P. 115–116.

460

Можно ознакомиться с критическими замечаниями, опубликованными в Arkitekt, единственном профессиональном журнале первых лет существования Турецкой Республики. Bozdoğan S. Op. cit. P. 89–91. По сути, как отмечалось в майско-июньском выпуске «Архитектуры» (Mimarlik) за 2004 год, главного профессионального журнала, издаваемого Палатой архитекторов Турции, несмотря на совершенно иные условия в стране, изменения в стиле, вкусе и возможностях архитекторов и строителей, практика создания школьных зданий по нескольким государственным образцам сохраняется и по сей день.

461

Vilayetler Albümü. Ankara: Dahiliye Vekaleti, 1929. Исследование дискуссий в архитектурном сообществе по поводу финансируемых государством проектов с централизованным проектированием, особенно школ, см.: Bozdoğan S. Op. cit. Modernism and Nation-Building. P. 181–182.

462

Municipalities Law (Belediyeler Kanunu) // Resmi Gazete, April 3, 1930. Article no. 1580. Более позднее дополнение см.: Resmi Gazete, June 7, 1935. Article no. 2763.

463

General Public Health Act (Umumi Hıfzısıhha Kanunu) // Resmi Gazete, May 16, 1930. Article no. 1539. Municipality Road and Buildings Code (Belediye Yapı ve Yollar Kanunu) // Resmi Gazete, June 21, 1933. Article no. 2290.

464

Комиссия, созданная по образцу Бюро генерального планирования Анкары, состояла из представителей министерств общественных работ, финансов и казначейства, здравоохранения и социального обеспечения, главного юрисконсульта Министерства внутренних дел, а также генеральных директоров местных органов власти, Муниципального банка и Бюро генерального планирования Анкары. Municipalities Master Plan Commission Charter // Resmi Gazete, March 17, 1935. Article no. 2799. Также см.: Tekeli İ. Türkiye’de Kent Planlamasının Tarihsel Kökleri. Türkiye’de İmar Planlaması Konferansı / Ed. Tamer Gök. Ankara: Orta DoğuTeknik Üniversitesi Şehir ve Planlama Bölümü, 1980. P. 59. В 1939 году, после внесения поправок в Устав Министерства общественных работ, за Городской инженерной комиссией было официально закреплено право разрабатывать планы и контролировать их реализацию (64). Также см.: Partisi C.H. Op. cit. P. 78–79.

465

После Первой мировой войны в Турции произошли два важных события, которые существенно повлияли на практику городского планирования. Первым из них стал переход страны к многопартийной системе, которая упразднила строго иерархический централизованный контроль, осуществляемый Республиканской народной партией во всех сферах общественной жизни. Второй причиной стал внезапный и довольно масштабный приток сельских жителей в города в поисках работы.

466

Полный список всех городских планов, разработанных в период с 1933 по 1945 год, см.: Tekeli I. “Cumhuriyetin Altmış Yıllık Belediyecilik Deneyiminin Değerlendirilmesi Üzerine” // Türk Belediyeciliğinde 60. Yıl Uluslararası Sempozyumu / Ed.I. Tekeli. Ankara: Metropol İmar A.S. Ankara Büyükşehir Belediyesi, 1990. P. 113–121.

467

Не раз, просматривая в библиотеке Турецкой исторической организации в Анкаре книги из серии «15-летие провинций», я встречала сопроводительные письма, адресованные чиновникам из одной провинции их коллегами из другой, из чего можно было сделать вывод, что этим ресурсом пользовались все.

468

Хорошим примером может служить Лютфи Кырдар, которого повысили с должности губернатора Манисы до должности губернатора Стамбула, а затем он стал депутатом от бывшей столицы. Похожие примеры возвышения местных чиновников в Диярбакыре см.: Beysanoğlu Ş. Anılarımda Diyarbakır Halkevi // Kebikeç 2, 1996. No. 3. P. 161–167. Эта схема повторялась в нескольких городах по всей стране.

469

Журнал «Муниципалитеты» (тур.).

470

Ziya H. Belediyeler Nasıl Bir Haritaya Muhtaçtır? // Belediyeler Dergisi 1, 1934. No. 10. P. 29–30.

471

В первые годы во многих городах должности мэра и губернатора занимал один и тот же человек. Таким образом, через Министерство внутренних дел местное самоуправление находилось под жестким контролем центра.

472

Ziya H. Op. cit.

473

Узер и Инёню, интервью. Цит. по: Koçak. Umumi Müfettişlikler. P. 201.

474

Atay F.R. Op. cit.

475

Ibid.

476

“Büyük Bayram Nasıl Kutlulanacak” // Hakimiyet-i Milliye, July 7, 1933.

477

Например, см.: Bakanlığı T.C.K. Cimnastik Senlikleri Talimatnamesi. Istanbul: Devlet Basımevi, 1938; Bakanlığı T.C.K. Okullarda Kullanılacak Milli Bayrak ve Okul Filaması Hakkında Talimatname. Istanbul: Devlet Basımevi, 1938.

478

“Büyük Bayram Nasıl Kutlulanacak”. BCA 490.01/1150.36.1.

479

«Тайные идеологии партии» (Halk Hatipleri) – это программа, направленная на привлечение местных видных деятелей к распространению официальной точки зрения по всем вопросам, затрагивающим общественность. Более подробное описание программы см.: Şimşek S. Bir Ideolojik Seferberlik Deneyimi: Halkevleri, 1932–1951. Istanbul: Boğaziçi Üniversitesi Yayınevi, 2002.

480

Из объявления в газете «Республика» (Cumhuriyet) от 15 октября 1933 года.

481

Ağaoğlu A. Ölmeye Yatmak. Ankara: Yapı ve Kredi Yayınları, 1994. P. 88–90; Cumhuriyet Bayramı: En Büyük Bayramı, Ankara Şehri Halkı ve Bütün Memleket 29–10–1936 Perşembe Günü Görülmemiş Bir Heyecan ve Alaka İle Kutladı. Karınca Kooperatif Postası (November 1936); Cumhuriyetimizin 10. Yılı Coşkuyle Kutlulandı. Ankara Haftası, no. 55, 1933.

482

Arcayürek C. Cüneyt Arcayürek Açıklıyor: Demokrasinin İlk Yılları. Ankara: Bilgi Yayınevi, 1983. P. 146.

483

Официальные праздники, такие как День Республики или День вооруженных сил, также стали ориентирами в календаре правительства, поскольку на эти даты приходились массовые назначения чиновников и повышение военных в звании.

484

Государство (тур.).

485

Проспекты были названы в честь таких героев-националистов, как Мустафа Кемаль Ататюрк, Исмет Инёню и Февзи Чакмак; дети ходили в школы, названные в честь сражений Войны за независимость, а в названиях новых городских пространств часто использовались такие понятия, как «нация», «освобождение», «независимость» и «свобода».

486

Ismet Pasa Bulvarı İzmirlilerin Coşkun Sevinclerile Açıldı. Ankara Haftası, April 13, 1933. P. 5.

487

В процессе исследовательской работы я изучила несколько учебников по истории для учащихся начальной и старшей школы. Ни в одном из них не упоминаются противоречия внутри страны, которые привели к Войне за независимость.

488

Помимо учебников истории, которые использовались в школах, распространению этих идей способствовали такие мероприятия, как еженедельные конференции для учителей начальных классов (İlköğretim Haftası) или университетская неделя в Элязыге (Üçüncü Üniversite Haftası, 23–30 Eylül 1942, Elazığ. No. 196. Istanbul: İstanbul Üniversitesi Yayınları, 1943).

489

Мартин ван Бруйнессен приводит слова турецкого социолога Исмаила Бешикчи о повсеместном культурном и этническом расколе в Турции: «Говорили, что курды – турки по происхождению, что их язык произошел от турецкого, что курдский – это турецкий диалект. Но в Элязыге, в разных районах, я столкнулся с другими социальными и культурными реалиями: другим языком, другой культурой. <…>[Я увидел, что] настоящее положение дел на местах и утверждения университетов и прессы противоречили друг другу. Это посеяло во мне зерно сомнений, которое впоследствии дало всходы». M. M. van Bruinessen. Genocide in Kurdistan? The Suppression of the Dersim Rebellion in Turkey (1937–38). Conceptual and Historical Dimensions of Genocide / Ed. G.J. Andreopoulos. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1994. P. 141–170.

490

İhsan Sabri Çağlayangil, Anılarım, 2. Baskı. Istanbul: Yılmaz Yayınları, 1990. P. 44–55.

491

“Hatt-ı müdafaa yoktur sath-ı müdafaa vardir. O satıh bütün vatandır.”

492

Исследование взаимоотношений между группами населения, с которыми республиканское руководство создавало альянсы для укрепления государства-неофита, в частности, см.: Avcıoğlu D. Türkiye’nin Düzeni. Ankara: Bilgi Yayınevi, 1968; Keyder Ç. State and Class in Turkey: A Study in Capitalist Development. London: Verso, 1987.

493

Об институциональных преобразованиях и изменении отношений между правительством и гражданами в процессе формирования современного национального государства см.: Gellner E. Nations and Nationalism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1983; Weber E. Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France 1870–1914. Stanford, CA: Stanford University Press, 1977; Jacoby H. The Bureaucratization of the World. Berkeley: University of California Press, 1973; Scott J.C. Seeing like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed. New Haven, CT: Yale University Press, 1998.

494

Childress F. Republican Lessons: Education and the Making of Modern Turkey. PhD diss., University of Utah, 2001. P. 16–20.

495

Öztürk N. Türk Yenileşme Çerçevesinde Vakıf Müessesi. P. 66–75; Kezer Z. Contesting Urban Space in Early Republican Ankara // Journal of Architectural Education 52, 1998. No. 1, September. P. 14–15.

496

Childress F. Op. cit. P. 38. Инспекторы по вопросам образования посещали школы, проверяли журналы успеваемости, наблюдали за проведением занятий и тестировали учеников. Учебные заведения они посещали без предупреждения, чтобы школы всегда были к этому готовы, хотя в некоторой степени об этом можно было догадаться. И по сей день такие проверки остаются одним из самых пугающих событий как для учителей, так и для учеников.

497

Eccles J.S. The Development of Children Ages 6 to 14 // Future of Children 9, 1999. No. 1. P. 30–44.

498

Еженедельник «Начальное образование» (тур.).

499

İzet H. Coğrafya Tedrisatında Resimden İstifade. İlköğretim Haftası, 1939. P. 252.

500

Ibid. P. 254.

501

Black J. Maps and Politics. Chicago: University of Chicago Press, 1997; Weber E. My France: Politics, Culture, Myth. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1991. P. 57–71.

502

Fortna B.C. Change in the School Maps of the Late Ottoman Empire. Imago Mundi 57, 2005. P. 23–34.

503

Ibid. P. 25–26.

504

Ibid. P. 26.

505

Интересно, что Хакки Изет не был географом или картографом. Сначала он получил образование архитектора и художника-графика, затем изучал изобразительное искусство в Германии и стал одним из первых турецких керамистов. Erman D.O. Cumhuriyet Sonrası Türk Seramik Sanatının Çağdaşlaşma Süreci. Дата обращения: 19 декабря 2014, http://sanatvetasarim. gazi. edu. tr/web/makaleler/6_deniz. pdf.

506

После Первой мировой войны Хатай стал частью французской подмандатной территории в Сирии в рамках раздела бывших османских земель. Присоединение к Турции после долгих лет переговоров и спорного плебисцита впоследствии было оспорено другой стороной, которая вплоть до 1990-х годов включала эту провинцию в свои карты.

507

Историки картографии привели множество доказательств того, что карты больше говорят об их создателях, чем о том, что на них изображено. В частности, см.: Black S. Op. cit.; Harley J.B. The Map and the Development of the History of Cartography. The History of Cartography. V. 1 / Ed.D. Woodward, J.B. Harley. Дата обращения: 22 июня 2012 года, http://www. press. uchicago. edu/ucp/books/book/ chicago/H/bo3620863. html; Monmonier M.S. How to Lie with Maps. Chicago: University of Chicago Press, 1996.

508

Например, настоятельно рекомендовалось использовать задания, связанные с республиканскими инфраструктурными проектами, национальными продуктами или географией страны.

509

Türkiye Cumuriyeti[sic] Kültür Bakanlığı / Ed., İlkokul Programı. Istanbul: Devlet Basımevi, 1936. P. 20–21.

510

Одна и та же мысль повторяется в очень похожих формулировках на протяжении всей книги, в главах, посвященных различным предметам, таким как история, краеведение, география и т. д.

511

Кая был профессором педагогики в педагогическом институте Гази. Kaya K. İlkokulda Coğrafya Öğretimi T.C. Maarif Vekilliği İlkokul Öğretmeni Kılavuzları. Istanbul: Maarif Matbaası, 1942. P. 51.

512

Ibid. P. 51.

513

Ibid. P. 57–60.

514

Ibid. P. 57.

515

Ibid. P. 58.

516

Острую феминистскую критику кемалистского идеала современной турецкой женщины см.: Arat Y. The Project of Modernity and Women in Turkey. Rethinking the Project of Modernity and National Identity in Turkey / Ed.R. Kasaba and Sibel Bozdoğan. Seattle: University of Washington Press, 1997. P. 95–112; Arat. Z.F. Turkish Women and the Reconstruction of Tradition // Reconstructing Gender in the Middle East: Tradition, Identity, and Power / Ed. F.M. Göçek, S. Balaghi. New York: Columbia University Press, 1994. P. 57–89; Göle N. The Forbidden Modern: Civilization and Veiling, Critical Perspectives on Women and Gender. Ann Arbor: University of Michgan Press, 1996; Kandiyoti D. Cariyeler, Bacılar, Yurttaslar: Kimlikler ve Toplumsal Dönüsümler. Istanbul: Metis Kadın Yayınları, 1996; White J.B. State Feminism, Modernization and the Turkish Republican Woman // NWSA Journal 15, 2003. No. 3. P. 145–159.

517

Arat Y. Op. cit.; Kandiyoti D. Op. cit. P. 65–83.

518

Arat. Y. Op. cit. P. 64.

519

Арат цитирует несколько речей и статей Мустафы Кемаля, в основном цит. по: Atatürk K. Atatürk’ün Söylev ve Demeçleri. Ankara: Türk İnkılâp Tarihi Enstitüsü, 1946. А также его рукописи из книг, которые он написал в соавторстве с Афет Инан. Arat Y. Op. cit. P. 60–62.

520

Ibid. P. 60.

521

Новый сборник (тур.).

522

Yüzde Yüz Ev Kadını Yetiştiren Bir Müessese: İsmet İnönü Enstitüsü // Ulus, August 8, 1938.

523

Kız Enstitüleri ve Sağnat Okulları. Ankara: Devlet Matbaası, 1938. P. 35.

524

Обучение в вечерних институтах длилось два года. Kız Enstitüleri ve Sağnat Okulları. P. 41.

525

L’Institut de Jeunes Filles d’Ismet Inönü // La Turquie Kamaliste, April 1935. No. 6. P. 6–9.

526

Об учебной программе и принципах этих школ читайте здесь: Kız Enstitüleri ve Sagnat Okulları; Türkiye Cumhuriyeti Maarif Vekaleti Ismet Paşa Kız Enstitüs. Ankara: Hakimiyet-i Milliye Matbaası, n.d.

527

Kız Enstitüleri ve Sağnat Okulları. P. 32.

528

В правительственных публикациях старшие школы для девочек классифицировались как профессиональные учебные заведения наряду с коммерческими колледжами, строительными колледжами и ремесленными школами для мальчиков, в которых преподавались различные специальности, в том числе металлообработка, столярное дело, электротехника и т. д.

529

В Турции исторически низкий уровень посещаемости школ девочками. Из тех семей, которые все же отправили своих дочерей в школу, многие выбрали профессионально-технические учебные заведения. Арат отмечает, что «ограниченное количество профессионально ориентированных учебных заведений, где могли обучаться девочки, приводило к тому, что они могли устроиться на в основном низкооплачиваемую работу, не позволявшую женщинам участвовать в процессах принятия важных решений. Следовательно, специализация и набор детей в профессиональные училища привели к формированию образовательной системы, которая закрепляла традиционные гендерные роли». Даже в академических гимназиях до объединения мужских и женских школ ученики-мальчики получали более обширные знания в ходе экскурсий или лабораторных работ, в то время как девочкам поручали работу по дому. Некоторые различия сохранялись даже после интеграции в 1930-х годах, особенно в сфере ремесел и физического воспитания. Arat Y. Op. cit. P. 67–70.

530

Sadullah N. Yeni Mecmua, 1939. No. 5. P. 33.

531

Kız Enstitüleri ve Sağnat Okulları. P. 32.

532

Bozdoğan S. Modernism and Nation-Building: Turkish Architectural Culture in the Early Republic. Seattle: University of Washington Press, 2001. P. 200.

533

К 1938 году на долю школ приходилось 10 из 49 профессиональных училищ (в число которых входили технические училища для мальчиков и смешанные школы коммерческого бухгалтерского учета). Также существовало 16 вечерних школ, часть из которых располагалась в тех же зданиях, что и дневные школы. В основном там обучались молодые работающие или замужние женщины. В этих школах насчитывалось в общей сложности 14749 студентов (Kız Enstitüleri ve Sağnat Okulları. P. 10, 22). По словам Элиф Акшит, к 1937–1938 учебному году в дневных школах обучалось 2000 девочек, а в вечерних – 8000. Akşit E.E. Kızların Sessizliği: Kız Enstitülerinin Uzun Tarihi. Istanbul: İletişim Yayınları, 2005. P. 153.

534

В 1942–1943 годах, когда впервые начали собирать данные для статистики, только 26 % девочек учились в академических гимназиях, а 74 % – в профессиональных училищах. Львиную долю – 47,7 % от общего числа учащихся – составили старшие школы для девочек, в то время как на профессиональные училища в сфере здравоохранения (медсестринское дело, акушерство, уход за детьми), в которых также обучались исключительно представительницы женского пола, приходилось 4,22 % студентов старших классов. Arat Y. Op. cit. P. 69.

535

Türkiye Cumhuriyeti Maarif Vekaleti Ismet Paşa Kız Enstitüsü. P. 3. Хотя заимствование терминов из западных языков в турецком не является чем-то необычным, слово “hom” не получило широкого распространения.

536

Речь идет о весах Роберваля. – Прим. пер.

537

Yüzde Yüz Ev Kadını Yetiştiren Bir Müessese.

538

Bozdoğan S. Op. cit. P. 200.

539

Ibid. P. 203.

540

Yüzde Yüz Ev Kadını Yetiştiren Bir Müessese.

541

Ibid.

542

Türkiye Cumhuriyeti Maarif Vekaleti Ismet Paşa Kız Enstitüsü. P. 5; Maarif Sergisi Rehberi. Ankara: Maarif Vekaleti, 1933. P. 72. Дублирование было распространено в самых разных сферах: от приготовления пищи до производства нижнего белья и пошива постельных принадлежностей. Предполагалось, что студенты овладеют навыками, необходимыми для удовлетворения широкого спектра потребностей и вкусов, как традиционных, так и новых. В других случаях, как, например, с уборкой дома, материальные обстоятельства диктовали необходимость осваивать как «современные», так и «традиционные» методы: девочки учились убираться и с помощью веника, и с помощью пылесоса.

543

Türkiye Cumhuriyeti Maarif Vekaleti Ismet Paşa Kız Enstitüsü. P. 5.

544

Yüzde Yüz Ev Kadını Yetiştiren Bir Müessese.

545

Мевхибе Инёню, жена Исмета Инёню, часто выполняла роль первой леди де-факто. Мустафа Кемаль был холост, а она была женой второго по значимости должностного лица республики.

546

Benedict P. The Kabul Günü: Structured Visiting in an Anatolian Provincial Town. Anthropological Quarterly 47, January 1974. No. 1. P. 28–47. DOI:10.2307/3317025; Kandiyoti D. Cariyeler, Bacılar, Yurttaslar; Mahmut Tezcan, Türk Ailesi Antropolojisi, 1st ed. Kızılay, Ankara: İmge Kitabevi, 2000.

547

Özbay F. Gendered Space: A New Look at Turkish Modernisation, Gender and History 11, no. 3, 1999. P. 561; Tezcan M. Türk Ailesi Antropolojisi.

548

Yeşil S. Unfolding Republican Patriarchy: The Case of Young Kurdish Women at the Girls’ Vocational Boarding School in Elazig. MA thesis, Middle East Technical University, 2003. P. 86–87. «Позже, когда там была Сыдыка Авар, они на грузовиках вывозили бездомных девочек-сирот из сельской местности и пещер Тунджели. Малышки были похожи на африканских детей, которых показывают по телевизору: кожа да кости, с раздутыми животами. Девочки питались травой; они были голодны. Сначала этих детей вылечили. Затем работники принимали тех, кто был подходящего возраста. Это было во времена госпожи Сыдыки. Все девочки неподходящего возраста стали служанками. Всем приходилось работать, а что еще им оставалось делать?»

549

Avar S. Dağ Çiçeklerim. Ankara: Öğretmen Yayınları, 1986. P. 124.

550

Этот анекдот появляется как в воспоминаниях Сыдыки Авар, так и Мухтара Кёрюкчу. Ibid. P. 232–233; Körükçü M. Op. cit. P. 55.

551

Из устных исторических интервью Севим. Yeşil S. Op. cit. P. 110–113.

552

Ibid.

553

Ibid. P. 104, 113.

554

Ibid. P. 117. Респонденты Севим подробно рассказали о том, как в общих помещениях лицея распределялись дети из разных социальных групп. Никто из опрошенных не жаловался на плохое обращение со стороны других (турецких) студентов, но все признавали, что отношения всегда были натянутыми. Одна ученица сказала, что подвергалась словесным нападкам. Это было похоже на предыдущие попытки США, а также современных Канады и Австралии «цивилизовать» детей коренных народов, разлучая их с родными и привычной средой.

555

Avar S. Op. cit. P. 147.

556

Ibid. P. 273–74.

557

Ibid. P. 337–40.

558

Ibid. P. 357.

559

Yeşil S. Op. cit. P. 157.

560

Государственный суверенитет (тур.).

561

Mesut (Alsan) Z. Inkilap ve Terbiye. Hakimiyet-i Milliye, 1929.

562

Güneş G. Serbest Cumhuriyet Fırkası Döneminde Türk Ocakları ve Siyaset. Toplumsal Tarih, May 1999. P. 11–18.

563

Ниже приведена таблица, демонстрирующая растущее число Халкевлери:

См.: Kaplan K. Halkevleri. Atatürk ve Halkevleri: Atatürkçü Düsünce Üzerine Denemeler / Ed.K. Kaplan. Ankara: Türk Tarih Kurumu Basımevi, 1974. P. 135–137.

564

Согласно переписке генерального инспектора Фракийского региона, эти иммигранты не представляли угрозы, а, скорее, нуждались в обучении языку и знакомстве с областью, в которой поселились. По словам генерального инспектора Фракии, приезжие в этой провинции не прибегали к насилию, в отличие от курдских племен на востоке Турции. Однако иммигранты нуждались в культурных услугах, таких как обучение языку, получение знаний о новой родине, а также информации о правилах и обязанностях, связанных с получением гражданства, которые наиболее эффективно могли бы предоставлять Халкевлери. В первую группу районов, в которых появились эти организации, входила провинция Чанаккале, где доля населения, не говорящего по-турецки, была одной из самых высоких. Точно так же Самсун на побережье Черного моря, Эскишехир в Центральной Анатолии и Измир на побережье Эгейского моря были одними из первых областей, где появились Халкевлери (Koçak C. Op. cit. P. 153–154). На востоке одним из первых 14 учреждений, открытых в феврале 1932 года, стал Халкеви в Диярбакыре. Летом того же года к ним добавился Ван, а в 1934 году – Урфа, Сиирт, Муш, Битлис и Сильван. Капиталовложения в строительство этих объектов были значительными: Мардин, Битлис и Ван получили по 50000 турецких лир на строительство объектов Халкевлери в своих провинциях; 140000 турецких лир было потрачено на строительство нового здания в Диярбакыре, которое было завершено в начале 1937-го (Koçak C. Op. cit. P. 97–99). Проводя сравнение, Кочак отмечает, что на создание водопровода для всего города было выделено 200000 турецких лир (116), в 1934 году ежегодные расходы муниципалитета Диярбакыра составляли 281800 турецких лир, а муниципалитета Мардина – 49900 (Uray Bütçeleri ve Bayındırlık. Belediyeler Dergisi, n. d).

565

Подробную оценку различных направлений деятельности организации см.: Şimşek S. Bir İdeolojik Seferberlik Deneyimi: Halkevleri, 1932–1951. Istanbul: Boğaziçi Üniversitesi Yayınevi, 2002.

566

Филантропический патернализм в форме социальных выплат исторически был неотъемлемой частью государственных программ мусульманской Турции. И сельджукские, и османские султаны создали вакфы – благотворительные фонды – в нескольких городах, чтобы стимулировать их развитие и укрепить легитимность своей власти. Программы республиканцев отличались от предшественников агрессивным секуляризмом и попытками поставить всю подобную деятельность под контроль государства.

567

Halkevleri ve Halkodaları. Istanbul: Alaeddin Kıral Matbaası, 1942. P. 19–20.

568

До этого момента Диярбакыр был известен как Диярбекир. Судя по всему, Мустафа Кемаль намеренно неправильно произнес это название. Kemal Kop K.K. Atatürk Diyarbakır’da ve ‘O’nun Hatıraları. Istanbul: Cumhuriyet Matbaası, 1938. P. 35. По словам Бейсаноглу, с этого дня название города изменилось. Закон об официальном переименовании был принят 10 декабря 1937 года. Diyarbekir Beldesi Adının Diyarbakır Olarak Değiştirilmesi Hakkında Kararname // Resmi Gazete, December 18, No. 3786, 1937, 2/ 7789. Во время поездки в город в 1937 году Мустафа Кемаль изменил названия нескольких восточных топонимов, которые указывали на курдское или арабское наследие региона. Это было очень похоже на смену названий с целью устранения следов греческой, армянской и другой нетурецкой истории.

569

Подробный отчет о событии см.: Kop K.K. Op. cit. P. 35.

570

Tekeli İ. Tarih İçinde Muğla. Ankara: Orta Doğu Teknik Üniversitesi Yayınları, 1993. P. 165.

571

Ibid.

572

Güneş G. Op. cit.

573

Согласно воспоминаниям Ахмет Юксель, в Мерзифоне (Центральная Турция) занятия спортом в клубах, не принадлежащих Халкевлери, были запрещены. Yüksel A. Merzifon Halkevi ve Taşan Dergisi. Kebikeç 2, 1996. No. 3. P. 173. Халкевлери не допускали к спортивным соревнованиям команды, не принадлежащие к этой организации. Halkevleri ve Halkodaları. P. 7. Подобные запреты появлялись в различных местных изданиях Халкевлери в провинциях. Но, как и в случае с другими политическими мерами, репрессии, судя по всему, не были повсеместными. В Стамбуле, где уже существовало несколько спортивных клубов, в их дела государство практически не вмешивалось.

574

Конер цитируется в кн.: Şimşek S. Op. cit. P. 112.

575

Более критический подход представлен, например, в кн.: Ari E. The People’s Houses and the Theatre in Turkey. Middle Eastern Studies 40, 2004. No. 4. P. 32–58; Şimşek S. Op. cit. Другие придерживаются точки зрения партийной линии: Çeçen A. Atatürk’ün Kültür Kurumu: Halkevleri, 2nd rev. ed. Istanbul: Cumhuriyet Kitapları, 2000; Iğdemir U. Halkevleri ve Halkodaları // Aylık Ansiklopedi, March 1945; Kaplan K. Atatürk ve Halkevleri: Atatürkçü Düsünce Üzerine Denemeler. Ankara: Türk Tarih Kurumu Basımevi, 1974; Muğulkoç Z.G. Halkevlerinin Gelişme Dönemi: Sosyal Bir İnceleme. Kaplan, Atatürk ve Halkevleri.

576

Çetin Z. Tales of Past, Present and Future. Journal of Muslim Minority Affairs 24, 2004. No. 2. P. 347–365.

577

Аксу (тур.).

578

Şimşek S. Op. cit. P. 111.

579

Iğdemir U. Op. cit. P. 121.

580

CHF Mardin Broşürü. Mardin: Ulus Sesi Basımevi, 1935.

581

CHP Halkevi Öğreneği. Ankara: Recep Ulusluoğlu Matbaası, 1938.

582

Различные отделения Халкевлери выпускали журналы ежемесячно, раз в два или три месяца. Анализ выпусков из разных регионов, в том числе из Алтана (Элязыг), Башпынара (Газиантеп), Анафарты (Чанаккале), Чукурова (Адана), Улудага (Бурса), а также некоторых случайно выбранных выпусков, показывает, что местные чиновники и учителя часто были организаторами мероприятий и авторами публикаций Халкевлери.

583

Simsek S. Op. cit. P. 102–103. Анализ редакционных статей из журнала «Идеал» (Ülkü) – издания анкарского отделения Халкевлери – показывает, что центральное руководство организации стремится контролировать деятельность по всей стране. Внимательное прочтение опубликованных докладов о работе различных подразделений позволяет предположить, что на них оказывалось давление сверху, о чем свидетельствуют попытки привлечь местных административных чиновников (губернаторов, префектов и т. д.) к личной ответственности за недостаточное участие со стороны местных жителей, а также попытки дисциплинировать государственных служащих, среди которых была низкая посещаемость. Точно так же есть свидетельства сопротивления на нижнем уровне в форме тактики растягивания времени, о которой можно судить по неоднократным и разочарованным сообщениям управляющих центра о запросах на предоставление одной и той же информации о местных мероприятиях и событиях.

584

Başgöz I. The Meaning and Dimension of Change of Personal Names in Turkey. Turcica 15, 1983. P. 201–218; Şimşek S. Op. cit.; Ari E. Op. cit.

585

Avar S. Op. cit. P. 139–140.

586

Ibid. P. 115, 247, 257.

587

Beysanoğlu Ş. Anılarımda Diyarbakır Halkevi // Kebikeç 2, 1996. No. 3. P. 161.

588

Ibid. P. 162–164; Ari. Op. cit. P. 41–43.

589

Yeşilkaya N.G. Halkevleri: İdeoloji ve Mimarlık. Istanbul: İletişim, 1999. P. 94–98; Ari. The People’s Houses and the Theatre. P. 48.

590

Yeşilkaya G. Op. cit. P. 172–173.

591

Ibid. P. 173. По словам Бейсаноглу, та же тенденция наблюдалась в Диярбакыре, где появились музыкальные направления на европейский (alafranga) и на турецкий (alaturka) лад. Первое сошло на нет, но второе процветало, подарив старт карьере нескольких исполнителей, которые впоследствии стали известны во всей стране. Beysanoğlu Ş. Op. cit. P. 164. Писатель особо отмечает творчество Джелала Гюзельсеза. Бейсаноглу написал, что раз в неделю, по воскресеньям после обеда, Гюзельсес, возглавлявший отдел традиционной музыки в диярбакырском Халкеви, проводил открытые концерты в его саду. Они продолжались до заката, пользовались большой популярностью, и там всегда было полно восторженных слушателей. Гюзельсез продолжил карьеру в Стамбуле и на момент своей смерти в 1959 году записал 66 альбомов, которые хорошо продавались как в Турции, так и в соседних странах.

592

Parla T., Davison A. Corporatarist Ideology in Kemalist Turkey: Progress or Order. Syracuse, NY: Syracuse University Press, 2004. P. 51.

593

Parla T., Davison A. Op. cit. P. 36.

594

Несколько новостных и неправительственных организаций ведут обширный веб-архив, посвященный событиям в Таксим-Гези. Он включает в себя хронологию событий, новостные статьи, аудиовизуальные материалы и т. п. Например, см. архив газеты «Радикальная» (Radikal) (http://www. radikal. com. tr/taksim_gezi_parki_olaylari), специальные страницы CNN, посвященные Турции (http://www. cnnturk. com/guncel. konular/gezi. parki/1090/). Подробные двуязычные архивы, собранные независимыми исследователями и активистами, также доступны на сайте: http://everywheretaksim. net/tr and http://www. geziparkikitabi. com/. Краткое изложение на английском языке также можно найти по ссылке: http://www. bbc. com/news/world-europe-22780773.

595

В Турции в 1960, 1971 и 1980 годах происходили военные перевороты. Меморандум, изданный Объединенным комитетом начальников штабов в 1998 году, вынудил коалиционное правительство во главе с исламистской Партией благоденствия (Refah Partisi) уйти в отставку. С тех пор этот инцидент называют «постмодернистским переворотом».

596

Еще в 2009 году премьер-министр Эрдоган призвал семьи заводить как минимум троих детей. Erdoğan: İş Işten Geçmeden En Az 3 Çocuk. October 10, 2009, http://www. ntvmsnbc. com/id/25008774/. С тех пор правительство ввело систему поощрений: En Az 3 Çocuk’ a Teşvik Yolda. TRT Haber, May 9, 2013, http://www. trthaber. com/haber/ekonomi/en-az-3-cocuk-a-tesvik-yolda-85415. html; Üç Çocuk Formülü Hazır: Nakit+Prim Teşviki. September 10, 2014, http://siyaset. milliyet. com. tr/uc-cocuk-formulu-hazir-nakit-prim/siyaset/detay/1761411/default. htm. Другим камнем преткновения стали ограничения на продажу и употребление алкоголя в общественных местах. Запреты начались с местных постановлений, которые усложнили получение лицензий на продажу спиртного еще в середине 1990-х годов, когда к власти впервые пришли мэры от исламистской партии. Довольно строгое законодательство с целым рядом ограничений было принято в мае 2013 года, примерно в то же время, когда начались протесты в Таксиме. Karanfil N. Yeni Alkol Düzenlemesi Neler Getiriyor? Türkiye Haberleri-Radikal // Radikal, June 10, 2013, http://www. radikal. com. tr/turkiye/yeni_alkol_duzenlemesi_neler_getiriyor-1137075; Alkol Yasağı Sorularına Yanıt! Ekonomi Haberleri-Radikal. Дата обращения: 12 мая 2014 года: http://www. radikal. com. tr/ekonomi/alkol_yasagi_sorularina_yanit-1143955; İçki Satış Yasağı Uygulamaya Başlandı. September 10, 2013, http://www. radikal. com. tr/turkiye/icki_satis_yasagi_uygulamaya_baslandi-1150085. Была и более приятная новость: новая униформа и инструкции по макияжу для бортпроводниц флагманской авиакомпании «Турецкие авиалинии» (THY) (которая, несмотря на то, что является коммерческой компанией, в силу прошлого Турции не полностью независима от правительства) были широко высмеяны за несколько недель до событий в Таксиме. Компании также подверглись критике за возврат к имперскому стилю и чрезмерное вмешательство в личный выбор сотрудниц, а также за то, что этот шаг подразумевал особенно строгий подход к самопрезентации женщин в публичной сфере в контексте более широких дискуссий того времени. THY’de Yeni Kıyafet Polemiği. Ntvmsnbc, February 9, 2013, http://www. ntvmsnbc. com/id/25420810/; “Kabin Ekibi mi Fasıl Ekibi mi?” Hürriyet, February 10, 2013, http://www. hurriyet. com. tr/gundem/22559401. asp.

597

Атмосфера стала особенно напряженной после того, как всего две недели назад в южной провинции Хатай в результате мощного взрыва погибло более 50 человек. Многие считали, что это произошло из-за вмешательства в усиливающуюся гражданскую войну в соседней Сирии. Hamsici M. Deadly Blasts Hit Turkey Border Town of Reyhanlı // BBC News. Дата обращения: 13 мая 2014 года: http://www. bbc. co. uk/news/world-middle-east-22494128; Daloğlu T. Reyhanli Worst Terror Attack Turkey Has Witnessed, Al-Monitor: The Pulse of the Middle East // Al-Monitor. Дата обращения: 13 мая 2014 года: http://www. al-monitor. com/pulseen/originals/2013/05/reyhanli-bombing-turkey-syria-policy. html.

598

В период с 28 мая по 16 июня, когда протесты охватили всю страну, инциденты произошли в 79 из 81 провинции. Около 7300 гражданских лиц и 800 полицейских получили ранения, 8 человек погибли. Сообщения о событиях и жертвах см.: Şardan T. 2.5 Milyon Insan 79 Ilde Sokağa İndi,” // Milliyet, June 23, 2013, http://www. milliyet. com. tr/2–5-milyon-insan-79-ilde-sokaga/gundem/detay/1726600/default. htm; Berkin Elvan: Gezi’de Yitirilen Sekizinci Can. Radikal, March 11, 2014, http://www. radikal. com. tr/turkiye/berkin_elvan_gezide_yitirilen_sekizinci_can-1180607 Amnesty International. Gezi Park Protests: Brutal Denial of the Right to Peaceful Assembly in Turkey. London, 2013, http://www. amnesty. org. tr/ai/system/ files/GeziParkiEN. pdf.

599

Это решение, вызвавшее широкую критику, заключалось в том, что ведущие СМИ Турции, и без того ограниченные правительством, изначально решили не освещать события в Таксиме. В последующие недели власти и особенно сам Эрдоган оказывали давление на руководителей прессы, чтобы те ограничивали репортажи с критикой. Обзор мер давления на СМИ см.: Amnesty International. Gezi Park Protests. P. 49–50. В результате 59 корреспондентов были уволены, а ежемесячный популярный исторический журнал «НТВ-История» (ntv-Tarih), который должен был выпустить специальный номер, посвященный этим событиям, был закрыт возглавлявшей его компанией. Akgül E. Gezi Direnişinde 59 Gazeteci İşten Çıkarıldı, İstifaya Zorlandı // Bianet, Bağımsız İletişim Ağı. Дата обращения: 13 мая 2014 года: http://www. bianet. org/bianet/medya/148636-gezi-direnisinde-59-gazeteci-isten-cikarildi-istifaya-zorlandi. В последующие месяцы президент Турецкой бизнес-ассоциации, которая изначально поддерживала Партию справедливости и развития, раскритиковал премьер-министра за нанесение серьезного ущерба национальному бренду и спровоцировал публичную перепалку между ними. TÜSİAD’ta Ağır Sözler: Türkiye Markası 4 Noktada Ağır Hasarlı! t24. com. tr. Дата обращения: 13 мая 2014 года: http://t24. com. tr/haber/tusiadta-agirsozler-turkiye-markasi-4-noktada-agir-hasarli/249127.

600

В публичном выступлении Эрдоган заявил, что на молодую мать в хиджабе напали около 80 обнаженных по пояс бандитов и также помочились на нее якобы в отместку за ее религиозные и политические взгляды, которые она открыто выражала своим выбором одежды. Позже это заявление было опровергнуто. Hâlâ ‘Kabataş’ta Başörtülü Bacımı Sürüklediler’ Diyorsun, Boyundan Utan. t24. com. tr. Дата обращения: 13 мая 2014 года: http://t24. com. tr/haber/hala-basortulu-bacimi-surukledilerdiyorsun-boyundan-utan/251366; Turkish PM Erdoğan Defiant over Attack Claims on Veiled Women during Gezi Protests. Дата обращения: 13 мая 2014 года: http://www. hurriyetdailynews. com/turkish-pm-erdogan-defiant-over-attack-claims-on-veiled-womenduring-gezi-protests. aspx? PageID=238&NID=62554&NewsCatID=338/.

601

Для получения более подробной информации см.: Öktem K. Angry Nation: Turkey since 1989. London: Zed Books, 2011.

602

Исламистские партии в Турции неоднократно подвергались судебному преследованию, но, как и в случае с прокурдскими партиями, они всегда перегруппировывались и возвращались в политику. Предшественники Партии справедливости и развития – Партия добродетели (Fazilet) и Партия благоденствия (Refah) – были распущены за нарушение конституции в 1998 и 2001 годах соответственно. Партия национального спасения прекратила существование после военного переворота 1980-го, в результате которого были распущены все политические партии. Партия справедливости и развития была самой успешной и долгоживущей из них, но в 2008 году она тоже столкнулась с серьезной угрозой закрытия.

603

В первые годы правления Партии справедливости и развития были начаты переговоры о вступлении в Европейский союз, и Турция вошла в 20 стран с крупнейшими экономиками мира. Что касается дипломатии, партия пообещала не нагнетать в отношениях с соседями, поскольку страна начала позиционировать себя как влиятельного представителя своего региона. После выборов 2007 года попытка устранить военных, которые планировали свергнуть избранное демократическим путем правительство, переросла в широко раскритикованную «охоту на ведьм», ставшую поводом для необоснованных обвинений и последующих задержаний тех, кого правительство считало угрозой. Преждевременные и рискованные шаги в ходе «арабской весны» также ухудшили отношения с соседними странами.

604

В июне 2015 года, когда я вносила последние правки в эту рукопись, всеобщие выборы положили конец бессменному 12-летнему правлению ПСР. Выборы позволили включить в состав Великого национального собрания ранее исключенные округа (в основном курдские и различные группы левого толка), сформировавшие коалицию, чтобы преодолеть десятипроцентный избирательный порог, из-за которого они десятилетиями не попадали в парламент. События в Таксиме стали отправной точкой для формирования этого нового типа альянса. Пока неясно, будет ли этот сдвиг иметь долгосрочные и значительные последствия и какими они могут быть.

605

Baykan A., Hatuka T. Politics and Culture in the Making of Public Space: Taksim Square, 1 May 1977, Istanbul // Planning Perspectives 25, 2010. No. 1. P. 49–68; Gül, Dee, Cünük. Istanbul’s Taksim Square and Gezi Park: The Place of Protest and the Ideology of Place // Journal of Architecture and Urbanism 38, 2014. No. 1. P. 63–72; Örs İ.R. Genie in the Bottle: Gezi Park, Taksim Square, and the Realignment of Democracy and Space in Turkey // Philosophy and Social Criticism 40, May 1, 2014. No. 4–5, P. 489–98. DOI:10.1177/0191453714525390.

606

Примеры запретов на проведение торжеств в национальные праздники см.: 30 Ağustos Törenlerinde Çelenk Koyma Savaşı. Taraf. com. tr, August 31, 2012, http://www. taraf. com. tr/haber-30-agustos-torenlerinde-celenk-koyma-savasi-101359/; 29 Ekim’e Başkent’te Yasak, İstanbul’da Bayrak Gerginliği,” Hürriyet, October 24, 2012, http://www. hurriyet. com. tr/gundem/21755621. asp; Erdoğan ‘29 Ekim Yasağı’na Destek Verdi: Valilik Üzerine Düşeni Yaptı. t24. com. tr, October 25, 2012, http://t24. com. tr/haber/erdogan-bdp-konusunda-bakis-acimiz-meclis-baskanindanfarklidir/215981.

607

Yumul A. A Prostitute Lodging in the Bosom of Turkishness’: Istanbul’s Pera and Its Representation // Journal of Intercultural Studies 30, 2009. No. 1, P. 57–72. DOI:10.1080/07256860802579444.

608

У этого места странная и запутанная история. Планы по созданию центра исполнительских искусств на этом участке появились еще в первые годы существования республики. Строительство проекта, начатое в 1946 году, было приостановлено из-за довольно строгого дизайна, который, возможно, был навеян центральноевропейским межвоенным модернизмом архитекторов Рюкнеддина Гюная и Феридуна Кипа. Позже, в 1956 году, проект был передан Хаяти Табанлыоглу и завершен в 1969-м. В 1970 году из-за короткого замыкания здание почти полностью сгорело. Его отреставрировали и вновь открыли в 1978-м, а в 1980-х и 1990-х оно стало главным центром исполнительских искусств Стамбула. Здание было закрыто на реставрацию и ремонт в 2008 году при значительной поддержке фонда семьи Сабанджи. Оно не было открыто и во время протестов в Таксиме. AKM’nin Restorasyonuna Sabancı’dan 30 Milyon Lira. Dünya Gazetesi, February 15, 2012, http://www. dunya. com/akmnin-restorasyonuna-sabancidan-30-milyon-lira-146025h. htm. Протестующие, проникшие в здание, чтобы вывесить плакаты, также обнаружили, что внутренние помещения были полностью разграблены и, к большому разочарованию общественности, никаких восстановительных работ не велось.

609

Слухи о возможности строительства мечети в Таксиме ходили всегда. Antmen A. Bir Biblo Sehpası Olarak Taksim Meydanı <…> // Radikal, October 10, 2010, http://www. radikal. com. tr/radikal. aspx?atype=haberyazdir&articleid=1012759. Один из всплесков произошел во время международного конкурса городского дизайна, который проходил в 1987 году, хотя, что примечательно, ни победивший проект (разработанный отцом и сыном Ведатом и Хаканом Далокаями), ни мечеть так и не были воплощены в жизнь.

610

Строительство и архитектурный стиль занимали центральное место в планах ПСР и в ее попытках оставить что-то после себя. Эрдоган неоднократно призывал использовать османскую или сельджукскую архитектуру при строительстве официальных зданий и поощрял использование схожего стилистического языка среди застройщиков, особенно среди тех, кто идеологически близок к его партии. Небольшую подборку связанных с этим новостей см.: Sulukule’ye ‘Osmanlı Mimarisi. Hürriyet, January 8, 2008; Yeni Sulukule Böyle Olacak // news, Ntvmsnbc, September 23, 2011, http://www. ntvmsnbc. com/id/25282019/; Osmanlı ve Türk Mimari Özellikleri Birarada. July 20, 2012, http://www. akparti. org. tr/site/haberler/osmanli-ve-turk-mimari-ozellikleri-bir-arada/28886#1; Kamuda Neo-Osmanlı Modası. Radikal, August 13, 2013, http://www. radikal. com. tr/hayat/kamuda_neo_osmanli_modasi-1145889.

611

Немусульмане входили в коалицию, которая голосовала за ПСР. Поскольку РНП не допускала их к участию в политике государства, последователи других религий, кроме ислама, в Турции часто голосовали за правоцентристские партии, которые в противовес жесткому секуляризму правящей были – по крайней мере, во время выборов – более дружелюбны к немусульманскому электорату, хотя их политика после прихода к власти отличалась не сильно.

612

В этом отношении работа Нилюфер Гёле была новаторской. Другие исследователи также критически оценивали политизацию женского тела, особенно в контексте ношения хиджаба. Göle N. The Forbidden Modern: Civilization and Veiling. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1997; Navaro-Yashin Y. Faces of the State: Secularism and Public Life in Turkey. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2002; Cinar A. Modernity, Islam, and Secularism in Turkey: Bodies, Places, and Time, 1st ed. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2005; White J.B. Muslim Nationalism and the New Turks, with a new afterword. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2014.

613

Восстание в Дерсиме началось весной 1937 года. К октябрю многие лидеры упомянутых курдских племен были задержаны. В ноябре 1937 года Ататюрк отправился в поездку по Восточной Анатолии, словно символически подтверждая господство государства в регионе. Тем не менее беспорядки не прекратились, насилие продолжалось и в 1938 году, а число погибших среди местного населения было очень велико.

614

Организация признана нежелательной на территории РФ.