Все события, герои, названия организаций, заведений и иных объектов являются вымышленными. Любое совпадение с реально существующими людьми или местами — случайность.

Как и любой мир в фантастических романах, этот тоже полностью выдуман автором.

В тексте присутствуют откровенные сцены, эмоциональные моменты и нецензурную брань.

Автор не преследует цели пропаганды нетрадиционных отношений. И подчеркивает, что произведение является художественным вымыслом.

Как и любой мир в фантастических романах, этот тоже полностью выдуманавтором. В тексте присутствуют откровенные и жёсткие сцены.

Третья орбитальная станция “Халазия”.

1 день назад.

«Система активирована. Новый суточный цикл запущен.

Параметры окружающей среды: оптимальные.

Уровень освещения: достаточный.

Уровень кислорода: 21,3 % — в пределах нормы.

Температура: комфортная.

Приоритетная задача: обеспечение энергетического баланса.

Подготовьте питательный завтрак, обед и ужин для оптимальной производительности. После завершения подготовки, приступайте к выполнению задач, направленных на благополучие и процветание светлой Халазии. Ваши действия должны быть ответственными, внимательными, прилежными и послушными, соответствующими протоколам совершенного гражданина.

Запуск систем...

Готовность к работе: 100 %. Начните новый день с уверенностью и целеустремлённостью.

Светлая Халазия ждёт ваших достижений.»

Халазия говорит своим неизменным механическим тоном. Гладкий, безэмоциональный, он словно проникает в каждую часть станции. Кажется, неважно, где ты находишься — на складе, в каюте или в центральном отсеке, ты всегда её слышишь.

Я морщусь. Её «добрые утренние пожелания» не менялись с самого моего рождения.

— Ваши действия должны быть ответственными... — повторяю я шёпотом, передразнивая систему.

Рядом, на койке, мама спит. Её лицо кажется таким спокойным, что мне хочется остаться, просто посидеть рядом. Но нельзя. Пусть поспит ещё пару минут, я сама могу спуститься. Через пару минут “Халазия” снова вмешается, напомнит о «задачах» и «ответственности».

Я аккуратно спрыгиваю с койки, стараясь не шуметь. Чмокаю маму в щёку — легонько, чтобы не разбудить, — и подхожу к вентиляционному люку. Открываю его и привычным движением ныряю внутрь.

Вентиляция — узкие, гладкие коридоры с тусклыми линиями аварийного освещения. Металл чуть холодит кожу. Слишком тесно, но я привыкла. Эти проходы стали моим домом за последние восемнадцать лет. Здесь я провожу большую часть времени, скрываясь, запоминая объявления и ожидая, когда мама и брат вернутся со смен.

Звук раздачи воздуха в системе и слабый гул двигателей станции — всё это фон, который никогда не исчезает. Даже когда станция будто замирает, он остаётся. Я останавливаюсь, прислушиваюсь к голосу Халазии, который продолжает раздаваться где-то вдалеке, и начинаю отсчёт.

Пять минут до окончания объявления. Мама проснётся через три.

Каждое утро начинается одинаково.

— Обед, малышка. — Старший брат придерживает люк и протягивает мне контейнер с едой. Я уже углубилась в новую страницу электронной книги о насекомых, но поднимаю взгляд на его улыбчивое лицо.

Он с нежной усмешкой щёлкает меня по носу, словно я всё ещё ребёнок, и подмигивает:

— Сиди тихонько и жди маму.

— А ты? — Дёргаю его за ворот приталенной тёмной куртки с эмблемами Халазии. Она всегда выглядит так, будто её только что сшили специально под Лиама. — Почему мне сегодня ждать только маму?

— Сегодня десятое число. — Его улыбка становится короче, но от этого не менее тёплой. Белозубая, такая знакомая. Он отцепляет мои пальцы, расправляет плечи и на мгновение бросает взгляд на маму.

— Завтра вечером вернусь и я.

Точно. Сегодня десятое. Ровно на двадцать часов он летит на Землю. Чтобы проверить, остались ли там люди и нужна ли им помощь.

— Привези мне что-нибудь с Земли, — привычно складываю руки в замок и смотрю на него так, будто он действительно может что-то взять. Я и сама знаю, что он скажет, но прошу всё равно.

— Нельзя. Сколько раз говорить? — Он цокает, щёлкает меня по носу и как-то на миг странно, внимательно смотрит, словно чего-то забоялся в эту же секунду, и снова улыбается. — Давай, мышка, закрывайся и будь тихонькой.

— Хорошего дня! — Киваю маме и быстро ныряю обратно в вентиляцию, стараясь не шуметь.

Сижу, слушаю, как они собираются. Вижу, что иногда они переглядываются, будто обсуждают что-то без слов. Но я и не пытаюсь прочитать что-то по их лицам. Во-первых, мне не очень хорошо видно сквозь решётки, а, во-вторых, они могут решать какие-то вопросы, которые не под силу решить мне. Вот они и не делятся.

В руке сжимаю контейнер с едой и электронную книгу. Это всё, что мне нужно на весь день. Вечером мама принесёт ужин. И тогда я снова смогу выбраться, чтобы послушать, как у неё прошёл день.

Опускаю голову на экран, где изображены насекомые с Земли — яркие, причудливые. Одни крохотные, и кажется, едва видны невооружённым глазом, другие огромные, с хищным блеском в фасеточных глазах. Удивительно, как такая красота сочетается с опасностью.

Я остаюсь одна и погружаюсь в чтение. Иногда таскаю что-то из контейнера или пью немного воды.

Это не жизнь. Это выживание.

Но я привыкла.

Относительно спокойный день. Несколько нарушителей накажут завтра. За законными детьми здесь следят пристально, их учат всем правилам и законам, подгоняют под идеал Халазии. Я слушаю отчёты об их достижениях каждый год и не могу удержаться от мыслей: каково это — быть на их месте?

Не раз я представляла, как сижу в настоящем классе. Просторные кабинеты, ровные ряды столов, голоса преподавателей, рассказывающих что-то интересное. Даже если это скучные лекции, от которых устают и сбегают самые непослушные, я всё равно хотела бы это увидеть хотя бы раз.

Мама учила меня сама. Всё, что знала, передала мне. А брат, с его умением пилотировать любые летательные джеты и капсулы, обучил меня всему, что умел сам. Конечно, на симуляторе, в форме игры. Но даже так это было весело. До сих пор помню, как мы смеялись, когда я врезалась в виртуальную стену.

К обеду я доедаю почти всё, что оставил мне брат, и снова погружаюсь в книгу. Библиотека Халазии — моя маленькая отдушина. Там есть всё: старинные бумажные книги, пахнущие историей, и новейшие издания, написанные в модернизированное время. Иногда я специально чередую их, чтобы не скучать и не чувствовать себя привязанной к одному стилю.

Я читаю и представляю, как могла бы выглядеть Земля. Леса, города, океаны. Халазия, со своим металлическим блеском и холодной упорядоченностью, не оставляет шансов мечтам.

А ещё я читаю, чтобы заглушить голос системы. Если бы она узнала обо мне, она бы избавилась от меня в ту же секунду.

Эти книги — мой способ удержаться на плаву. Способ увидеть мир, которого я, возможно, никогда не увижу.

Мама рассказывала много интересного о том, как люди всё-таки перебрались на орбиту и почему это стало неизбежным. Она говорила, что когда случилась ядерная катастрофа, на планете начался ад. Земля больше не могла нас терпеть. Огромные города превратились в руины, воздух стал отравой, а вода — ядом. Всё вокруг умирало.

На долгие сто лет планета стала непригодной для жизни. И тогда людям пришлось придумать правила, чтобы просто выжить. Мама всегда говорила: "Мы сами стали творцами своих судеб."

Орбитальные станции — спасение, за которое пришлось дорого заплатить. Взять всех восемь миллиардов человек было невозможно. Решения принимались быстро и жестоко: остаться могли только самые гениальные, те, кто был незаменим в своей сфере. Учёные, инженеры, врачи, лидеры. Остальных оставили там, на погибающей Земле.

Я часто представляю себе тот момент: толпы людей, пытающихся попасть на спасительные шаттлы, паника, крики. А потом тишина. Громкая, гнетущая тишина на орбите. Миллионы умерших позади, и те, кто смог улететь, смотрят вниз, на свою умирающую планету.

Они уже никогда не вернутся.

Когда люди поняли, что высокая рождаемость на станции станет новой катастрофой, пришлось задуматься, как этого избежать. Тогда и появился закон, по которому каждая женщина могла родить только одного ребёнка.

Мама рассказывала обо всём этом с таким спокойствием, что порой я ловила себя на мысли: она пытается защитить меня от ужаса, что тогда царил, от кошмара, о котором ей рассказывала её мама. Иногда в её голосе слышались отголоски вины, которой, возможно, не должно быть. Ведь тогда выбора не было.

Так началась жизнь, где всё решали протоколы, а не желания и чувства человечества.

Моя мама сохранила мне жизнь. До самых родов она продолжала работать, и до сих пор я не понимаю, как ей удалось скрыть свой большой живот. После моего рождения брат взял на себя часть забот, как только мог. Он часто спешил в нашу каюту после школы, чтобы посидеть со мной, пока мама, списав всё на плохое самочувствие, временно перешла на сокращённый рабочий день.

Конечно, обследования она не избежала — Халазия никого не отпускает без проверки. И я думаю, её организм тогда действительно был ослаблен после беременности и родов. Причину система, конечно, обнаружила, но никто и не подумал, что стоит заглянуть в нашу каюту, чтобы убедиться, что в ней только один ребёнок. Ведь мама уже рожала брата, и второй ребёнок был просто невозможен. Для системы такое попросту не укладывается в правила.

Когда я подросла, мне всё объяснили.

— Хочешь жить? Прячься и не отсвечивай, — говорила мама, — а однажды правила обязательно исправят, и ты сможешь быть свободной.

Но шли годы. Правила становились всё жёстче, и свобода казалась чем-то настолько далеким, что о ней даже мечтать было страшно. Мы жили как могли. Брат стал пилотом, мама перевелась в другой сектор, а я оставалась в вентиляции, по ночам тихонько выбираясь наружу.

В эти моменты я слушала их разговоры. Мама рассказывала брату о своей работе, он делился историями из полётов на другие станции. Иногда я просто сидела в темноте, смотрела на голубую планету через проекторы и мечтала оказаться там.

Кажется, именно там есть та самая мнимая свобода. Там воздух, которым можно дышать полной грудью, не боясь системы. Там, возможно, есть города, моря, леса — всё то, что я видела только на изображениях.

И всё-таки я продолжаю мечтать. Потому что иначе совсем никак. Я почему-то верю, что там что-то осталось.

На уничтоженной радиацией планете, где по данным орбитальных станций нет живых.

Мама приходит вовремя, как всегда. Я уже научилась чувствовать её шаги, угадывать, когда откроется дверь. Но сейчас что-то не так. Я смотрю через решётки и вижу, как она захлопывает дверь чуть сильнее обычного, бросает рюкзак на кровать и садится, тяжело опускаясь, будто весь мир обрушился ей на плечи. Её спина дрожит, и я понимаю — она плачет.

Мама медленно стягивает верх комбинезона, оставаясь в штанах и простой майке. Она будто специально тянет время, пытается собрать себя, но плечи её всё равно вздрагивают. Наконец, она подходит к вентиляции, открывает створку, и я сразу вижу её заплаканные глаза.

— Он… он пропал с радаров, — её голос звучит тихо, будто боясь произнести это вслух. — Лиам пропал с радаров, дорогая. Это впервые так. Впервые капсула исчезла, едва войдя в атмосферу. Уже несколько часов нет никаких вестей.

Я чувствую, как внутри всё обрывается. Сначала паника, потом холодный страх. Мама пытается держаться, но её руки дрожат, когда я хватаю её за пальцы.

— Он же выберется? — шепчу я, пытаясь уцепиться за хоть какую-то надежду. — Он вернётся? Что на Земле ему может угрожать? Там ведь никого нет!

Мама резко выдыхает и опускает взгляд, пряча его от меня. Её губы поджимаются, а пальцы сжимаются в кулак.

— Да, ты права, — отвечает она с натянутой уверенностью, будто произнесённые слова помогут ей самой в это поверить. — Начальники сказали не эмоционировать, держаться. Просто подождать.

Она глотает комок в горле и торопливо добавляет:

— Давай оставим на ночь планшет включённым? Вдруг что-то появится…

Я киваю, а она, заметив мои дрожащие руки, мягко улыбается, пытаясь хоть немного меня успокоить.

— Ты как, малышка? — спрашивает она, уже привычным тоном, но в её голосе всё равно проскальзывает нервозность. — Голодная? Давай покормлю тебя.

Я знаю, что она пытается отвлечь меня, но сама не справляется с собственной тревогой. И, хотя я хочу, чтобы она рассказала всё, я делаю вид, что верю её спокойствию.

Мы садимся за стол, и мама начинает расставлять ужин. Я наблюдаю за ней, привычно подперев рукой подбородок, как вдруг по всей каюте разносится сигнал. Холодок пробегает по спине. Сигнал в такое время? Это не к добру.

— Прячься, — шепчет мама, оборачиваясь ко мне.

Я мгновенно бросаюсь к вентиляции, привычно группируясь, чтобы юркнуть внутрь. Едва я успела закрыться, дверь открывается, и я слышу, как мама кого-то впускает.

— Вот это сюрприз, — звучит низкий мужской голос, от которого у меня мурашки бегут по коже. Я замираю в темноте, стараясь дышать как можно тише.

— Проходите, — отвечает мама, но в её голосе слышна неуверенность.

Шаги раздаются по каюте, тяжелые, уверенные, словно этот человек не в гостях, а у себя дома. Мне не видно, что происходит, но я чувствую, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым.

— Тут, — наконец произносит мама, и я вздрагиваю, почувствовав, как она указывает на вентиляцию.

Я замираю, внутренне сопротивляясь её словам, но, заметив её жест сквозь толстые решётки, нехотя вылезаю из укрытия. На руках остаются тонкие полосы от металла, колени отзываются болью от постоянных лазаний, но это не так страшно. Гораздо страшнее мужчина, который стоит посреди нашей каюты.

Высокий, с резкими чертами лица и пронизывающим взглядом, он смотрит на меня так, будто видит насквозь. Его глаза чуть светятся голубоватым светом, и эта деталь сразу цепляет моё внимание. Это неправильно. Люди так не выглядят.

— Взрослая, — произносит он, кивнув и протянув руку.

Я медлю, не отрывая взгляда от его глаз. Его улыбка кажется мне фальшивой, слишком выверенной, словно натянутая маска. Но мама подбадривает меня взглядом, и я нехотя пожимаю его руку.

— Ян. Приятно познакомиться, малышка Лия, — говорит он.

Его голос звучит непривычно мягко, но от этого мне становится ещё более не по себе. Что-то в нём неправильное. Эта мысль бьётся в моей голове, словно сигнал тревоги. Я быстро убираю руку и ищу взглядом маму.

Она стоит чуть в стороне, смотрит на меня виновато, будто хочет что-то сказать, но не может найти нужных слов. Наконец, сглатывает и говорит:

— Если днём он не вернётся, нужно будет лететь мне. Так что мне необходимо было, чтобы мой коллега знал о тебе. Прости, что не предупредила, малышка.

Её слова будто отдаются эхом. Я с трудом понимаю их смысл, потому что все мои мысли сосредоточены на мужчине, который продолжает рассматривать меня, как хищник свою жертву.

Мама говорит, но я не слышу её. Я снова смотрю на Яна, и меня охватывает тревога. Что-то не так с этим человеком. Что-то в нём меня пугает до дрожи. Он кажется слишком уверенным, слишком спокойным. Его голубые глаза словно впиваются в меня. Он не так прост, каким хочет казаться.

— Быстро собирайся! — в конце следующего дня в каюту ввалился Ян.

Я вздрогнула так сильно, что едва не ударилась головой о верхнюю часть вентиляции. К тому моменту я уже сгрызла себе все ногти, а пальцы казались чужими от постоянного напряжения. Утром мама, как обычно, молча поела, бросила привычное «веди себя тихо» и ушла. Никаких объяснений, никаких слов о брате, будто ей было легче так справляться.

Я весь день напряжённо вслушивалась в каждое объявление, боясь пропустить хоть что-то. Сердце гулко билось в груди, пока я неотрывно смотрела в решётку, подслушивая шаги за пределами каюты. Каждая секунда ожидания тянулась, как час. Неизвестность заставляла волосы на голове вставать дыбом, а тишина — сдавливать грудь.

Может, Лиам уже вернулся? Застрял с документами или новыми исследованиями? Или, может, вот-вот придёт мама с новостями?

Но их не было.

Только гнетущее молчание системы.

Даже Халазия не говорила сегодня. Молчала.

Когда Ян ввалился внутрь, я тут же выбралась из вентиляции, с трудом вставая на ноги. По телу прошла дрожь, и я вцепилась в край люка, чтобы не упасть. Ян осмотрел меня с головы до ног, нахмурился. Его взгляд, ледяной и цепкий, вызвал новый прилив тревоги.

— Твоя мама решила лететь вслед за Лиамом. Ты должна отговорить её, — резко бросил он.

— Но как? Я не могу выходить… — мой голос звучит почти шёпотом, но дрожь в нём я никак не могу скрыть.

Я неотрывно смотрю на этого мужчину. Что-то в нём по-прежнему кажется мне неправильным. Его манеры, его слова, даже эта поспешность. Всё кажется искусственным, как будто Ян играет роль. Его взгляд, холодный и оценивающий, заставляет меня ощущать себя добычей.

— Идём, — говорит он после короткой паузы, слишком твёрдо и не оставляя мне шанса возразить. — Я проведу тебя к матери. Ничего не говори и иди за мной.

Я смотрю на него, внутренне сопротивляясь, но понимаю, что выбора у меня нет. Слишком страшно за маму. Слишком велика вероятность, что я её потеряю. И всё же внутри всё кричит, что ему нельзя доверять. Что он не хочет мне добра.

Но я молча киваю и, сглотнув, хватаю со стола оставленный мамой планшет. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя шагнуть вперёд, боясь и за маму, и за себя.

Каждый шаг за Яном кажется вечностью, а каждый его взгляд будто бы ловит малейшие сомнения, разъедая меня изнутри.

Каково это — впервые выйти из каюты спустя столько лет? Захватывающе. И пугающе. Эмоции буквально трепещут в груди, а сердце стучит так громко, что мне кажется, его слышит даже Ян.

Прорезиненный пол коридора пружинит под моими шагами, но каждое движение отдаётся в ногах лёгкой дрожью. По стенам пробегают голубые всполохи света, напоминающие живые огоньки, и я не могу удержаться от того, чтобы не взглянуть на них, забывшись на секунду. Ян же идёт уверенно дальше, и его пропуск открывает нам любые двери.

Я натягиваю капюшон как можно ниже, чувствуя, как тёплый материал касается щёк. Стараюсь держаться как можно ближе к нему, так, чтобы в случае опасности он закрыл меня своей широкой спиной.

Это не совсем первый раз, когда я вышла из каюты. Я помню, как в раннем детстве, заболев, мама глубокой ночью тайком отвела меня в медотсек. Моё тело тогда ломило от жара, но даже в этом состоянии я чувствовала тревогу. Мы успели вернуться за несколько минут до ночного патруля, и страх, что нас поймают, до сих пор иногда снится мне по ночам.

Позже, уже с братом, я выходила в небольшой зал в нашем крыле, чтобы смотреть старые фильмы. Тогда не нужно было использовать карту, и брат уверял, что это безопасно. Первый фильм — про приключения волшебника — меня поразил до глубины души. Это было такое невероятное, волшебное приключение, что мне захотелось верить в чудеса. После он принёс мне все книги о том волшебнике, и я проглотила их одну за другой, представляя, как это — жить в мире, где магия реальна.

Но здесь, в реальности, нет места чудесам.

Ян ведёт меня в обход, избегая главных коридоров. Я не могу отделаться от мысли, что любое неверное движение или звук могут нас выдать. Охранники, о которых я знаю только по планшету, — не люди. И они не отпустят меня живой.

Брат рассказывал, как они сканируют каждого за долю секунды, сверяя данные в системе. У меня таких данных нет. Нет анкеты, нет записей из школы, нет ДНК в базах. Я — ошибка, тень, и если они меня заметят, всё закончится в ту же секунду. Моя жизнь закончится в ту же секунду.

Моё сердце замирает, когда мы проходим очередной поворот, и свет всполохов будто бы чуть ярче освещает наши лица. Я опускаю голову ещё ниже, стараясь спрятать её в капюшоне. Ян продолжает идти, будто не замечая моего страха, но я чувствую, как холодный пот стекает по спине.

Я боюсь. До одури боюсь. Но иду дальше, цепляясь за ту малую надежду, что всё это закончится, и я снова буду в безопасности — с мамой, с братом.

Едва мы заходим в небольшой шлюз с белоснежной капсулой, я сразу замечаю маму. Она резко оборачивается, и в её глазах на мгновение застывает ужас.

— Ян… Зачем? Верни её в каюту! Немедленно! — её голос звучит так резко, что я инстинктивно отступаю на шаг. Мама почти бегом пересекает помещение.

— Я считаю, что логичнее отправить Лию на Землю, — спокойно отвечает Ян, его тон холоден, почти безразличен. — Если она найдёт Лиама, ей могут засчитать этот поступок и простить тебе вольность.

— Я сама решу, что лучше для моих детей, — мама кидается к стенду с костюмами и выхватывает один. Но, едва она собирается надеть его, я опережаю её. Рывком забираю костюм из её рук и торопливо натягиваю его, чувствуя, как материал плотно обхватывает тело.

— Я разберусь, как ею управлять. И разберусь, как на Земле найти брата. Мама, не волнуйся!

*Название “Халазия” была вдохновлена, в моем случае, песней. Далее только моя фантазия. В данном случае технология является попыткой человечества создать идеальную систему, которая будет решать все проблемы. Но все не так просто:)

**Книга вдохновлена атмосферой “Сотни”. Далее только моя фантазия.

— Я разберусь, как ею управлять. И разберусь, как на Земле найти брата. Мама, не волнуйся! — мои слова звучат уверенно, хотя сердце бешено колотится.

— Нет! Лия, нет! — голос мамы ломается, когда она хватает меня за плечи, разворачивая к себе. Её глаза наполнены слезами, в них читается боль, паника и мольба. — Это опасно. Ты даже не представляешь, что там тебя ждёт!

— Это лучше, чем всю жизнь скрываться, — отвечаю я, стараясь говорить ровно, хотя в горле всё пересохло. Краем глаза я замечаю, как Ян что-то быстро проверяет на панели капсулы, точно нажимая на кнопки и рычаги.

Мама прижимает меня к себе, её пальцы сжимают мои плечи чуть сильнее, чем нужно.

— Лия… — её голос становится тише, словно она боится, что её услышат стены. — Прошу тебя, малышка. Вернись в каюту. Я найду Лиама. Я сама его верну.

Но я смотрю прямо ей в глаза, и впервые мне не хочется отступать. Это не просто страх за брата — это решимость доказать, что я могу что-то изменить.

— Нет, — мой голос звучит твёрже, чем я ожидала. Я оборачиваюсь к Яну, который уже отходит от панели. — Откроешь шлюз?

Он на мгновение замирает, будто оценивает меня, а затем кивает:

— Да. Правильное решение.

Мама тихо всхлипывает, словно мир рушится прямо у неё на глазах.

— Лия, пожалуйста, подумай… — её голос уже почти шёпот, полный отчаяния.

Но я не могу отступить. Я должна найти брата.

Осторожно устраиваюсь в тесной капсуле, чувствуя, как мягкое кресло обволакивает моё тело. Сердце бешено колотится, и каждый вдох отдаётся дрожью в грудной клетке. Холодный металл стен словно намеренно подчёркивает тепло моих дрожащих пальцев, которые невольно цепляются за подлокотники. Первые массивные створки с глухим лязгом отсекают меня от мамы и Яна, оставляя одну.

Мерцающие огоньки на приборной панели словно оживают, мигая в определённой последовательности. Я стараюсь дышать глубже, унять ком в горле и заставить себя сосредоточиться. Мысли скачут, но я быстро пытаюсь собраться и вспоминаю уроки брата. Всё, чему он учил меня на симуляторе.

С тихим облегчением я понимаю, что интерфейс управления точь-в-точь такой же, как на его планшете. Каждая кнопка, каждый рычаг. Я помню, как он смеялся, когда я путалась, и как терпеливо объяснял снова и снова. Его голос звучит в голове, успокаивая меня.

«Не бойся. Ты справишься. Это проще, чем кажется».

Мои пальцы уверенно скользят по панели управления, хотя внутри всё дрожит от страха. Я активирую системы жизнеобеспечения, глядя на то, как огоньки меняют цвет. Тихое гудение двигателей заполняет капсулу, вибрация передаётся через кресло, и это ощущение, странно, но успокаивает.

Адреналин пульсирует в венах, будто толкает меня вперёд. Ужас и предвкушение борются внутри, заставляя меня одновременно дрожать и чувствовать какую-то странную решимость. Я не знаю, что ждёт меня на Земле. Но какая-то слишком уверенная решимость не даёт больше сомневаться.

«Ты справишься, Лия. Ты справишься» — повторяю я про себя, активируя автопилот. Но страх всё равно не отпускает. Что, если я ошибусь? Что, если капсула собьётся с курса? Есть ли вообще этот курс?

Мои руки крепче сжимают поручни.

«Просто шаг за шагом. Как на симуляторе. Всё получится».

Тревога, любопытство и почти болезненное ожидание перемешиваются внутри, как бешеный коктейль эмоций, заставляющий сердце работать на пределе. Я не могу позволить страху одержать верх. Впереди — Земля. А там… Там посмотрим

А уже когда моторы начинают гудеть, а ремни безопасности плотно оплетают моё тело, я слышу этот холодный, ненавистный голос:

— Несанкционированный человек.

Щёлкает люк, захлопываясь окончательно, и я понимаю, что путь назад отрезан. В панике я поднимаю взгляд и, с ужасом глядя вперёд через смотровое окно, замечаю Яна. Он стоит перед капсулой, ухмыляется — спокойно, самодовольно, словно всё это было запланировано заранее.

Моё сердце замирает, а потом бешено начинает стучать сильнее, когда я замечаю охранных роботов. Двое из них крепко держат маму. Её лицо перекошено от боли, её руки вывернуты назад. И она не дёргается, не пытается освободиться. Да и что она может?

А потом я вижу третьего человека в белом костюме. Он стоит за мамой и что-то быстро делает за её спиной. И внезапно я понимаю, что именно.

— Нет! Не смей! Не смей! — мой крик звучит хрипло, пронзительно, но никто даже не оборачивается.

Я бешено дёргаюсь в кресле, пытаюсь освободиться, но ремни держат меня. Система уже полностью заблокировала мои движения. Я бьюсь, рвано дышу, а слёзы градом катятся по щекам, горячие и солёные.

Я смотрю на Яна, который отворачивается от капсулы и медленно подходит к пульту управления. Я вижу, как что-то блестит у него на шее. Щурюсь, приглядываюсь и понимаю — это чип. Такой же, как тот, который сейчас вставляют моей маме.

— Нет! Остановите! — я кричу снова, но голос срывается.

Слёзы заливают глаза, пальцы судорожно сжимаются в кулаки. Мои слова растворяются в гуле двигателей, никто не слышит меня, никто не реагирует. Всё, что я могу, — это смотреть, как мама сжимает губы, чтобы не закричать, когда холодный металлический чип вживляют в её шею.

— Пожалуйста... мама... — шепчу я, почти теряя голос.

Ян даже не оглядывается. Его равнодушие прожигает меня, и внутри всё разрывается от боли и бессилия. Мой крик, мои слёзы, мои попытки бороться… Я ничего не могу сделать…

Всё, что я могу — это наблюдать, как капсула, подчинившись системе, начинает запуск. Металлический корпус вибрирует, двигатель рычит, и я чувствую, как нас разрывает невидимая сила.

И в этот момент я понимаю, что ненавижу Яна. Ненавижу всех, кто стоит за этим. Долбанную Халазию, что украла у меня маму и шанс на нормальное существование.

Но больше всего ненавижу своё бессилие.

И я снова кричу, бьюсь. Но система меня уже заблокировала.

— Светлая Халазия не прощает обмана, не прощает ошибок. У человека не может быть более одного ребенка, в противном случае человек подлежит контролю, а дети будут уничтожены. Светлая Халазия желает вам удачного приземления и скорой смерти на планете Земля. Светлая Халазия будет существовать вечно, призывая остатки человечества соблюдать порядки и наказывать, если человечество переходит черту.

Я не шлю чёртову Халазию к дьяволу, хотя желание сжечь её до основания буквально зудит в каждом нерве. Я только жду. Жду, когда мама поднимет голову, когда её глаза, наполненные слезами, наконец моргнут, и когда прозрачные капли начнут медленно стекать по щекам. В эти мучительные секунды я замечаю, как в её взгляде загорается тот самый проблеск — первый проблеск активации чипа.

Эти несколько секунд тянутся вечностью. Я едва дышу, представляя, как холодная машина соединяется с её мозгом. Как она переплетает свои бездушные алгоритмы с мыслями моей мамы, словно железная паутина, неспешно захватывающая её сознание. А дальше — всё зависит только от неё. Только от её силы воли. Будет ли мама когда-нибудь снова свободной?

Этого я не знаю. Боюсь, никто не знает.

Космос встречает меня мгновенно, холодным и глухим, как удар. Тишина, похожая на крик, разрывает мои уши, когда шлюз открывается, выбрасывая меня наружу. Мама... Она осталась там, далеко позади. Высоко. Где-то, куда я теперь не могу дотянуться.

И в тот же миг я понимаю, что капсула не слушается меня. Не реагирует на команды. Паника проносится жаром по телу, но я быстро беру себя в руки. Мне нужно переключиться. Настроиться на собственное управление. Не раздумывая, мои пальцы бегло скользят по панели, отключая автоматическую систему.

В динамике раздаётся голос Халазии — приторный, холодный, до жути раздражающий:

— Ты всего лишь мелкое, ничего не смыслящее дитя…

— Заткнись! — рявкаю я и одним нажатием кнопки отключаю связь со всеми станциями.

Эта функция должна была служить для защиты — предотвращать вирусные атаки, если капсула оказывается за пределами станций. Но мне сейчас всё равно. Я просто не хочу слышать этот механический голос. Кто это вообще говорит? Механика, программа, человек? Мне плевать.

Я никогда не считала её панацеей. Никогда не видела в ней выхода из всех проблем человечества. Странно, что она до сих пор не сделала меня таким же чипованным человеком, как других. Странно, что она до сих пор не знала о моём существовании.

И всё же… А что, если всё это не случайно? Что, если брат не просто пропал? Может, исчезновение с радаров — часть какого-то жуткого плана?

Моё сердце сжимается при этой мысли, а пальцы сжимают рычаги управления так, что костяшки белеют.

Слёзы застилают глаза. Не знаю, что и думать. Назад дороги нет, станция остаётся позади. Если посмотреть вправо в небольшое смотровое окошко, можно увидеть на орбите Земли ещё две станции. Они мигают огоньками, рядом крутятся спутники и кажется, что везде жизнь кипит и бьёт ключом. Но жизнь ли это?

Ничего не говорю вслух, понимая, что несмотря ни на что, долбанная система может прослушивать. Отключиться от связи — это одно. Но вот кто знает, что было установлено в обход управления человеком? Они могли тут установить всё, что захотели бы.

Пока я немного прибавляю скорости, несколько раз меняя координаты и виляя из стороны в сторону, в голове мечутся противные мысли. Как долго они знают, что я существую? Как долго мама находится под присмотром и зачем впутали брата? Знали, что мама так просто меня не сдаст? Втянули в безвыходную ситуацию? Специально рискнули Лиамом, чтобы застать её врасплох?

Один вопрос хуже другого. Страшно, что это всё как раз-таки дело рук этого Яна и системы. Что теперь мама тоже с ними заодно и не по своей воле.

Успокаивает только то, что чипированных людей не так много. И к чипам прибегают только в наказание за непослушание, чтобы контролировать каждую мысль сопротивляющегося.

Я никогда не понимала, как люди верят, что Халазия — это хорошо. Ведь система диктует свои условия, с которыми ты можешь только согласиться. Всё детство я задавала вопросы брату и маме и они тихо и шёпотом рассказывали о том, что нужно просто подчиняться, если ты хочешь жить. Жить и быть в здравии — это единственный последний инстинкт, который остаётся у человека, когда он теряет всё.

Видимо, создатель системы был несчастным человеком.

Едва я касаюсь атмосферы, ощущаю, как кончается влияние ненавистной Халазии. Плотные облака помогают мне скрыться. Едва я ныряю в плотную гущу, тут же капсулу ведёт. Видимо, Ян не просто так там, у движка, крутился. Чтоб тебе пусто было, чёртов Ян!

Предал доверие мамы. Обрушил строгие правила на нашу семью… В конце-концов, Халазия добилась своего. Непослушный человек — чипован, ненужный мусор — выкинут со станции.

Проскакивают мысли, ведомые инстинктом самосохранения. Я не управляю капсулой, её ведёт и она кренится только вправо, потому что он всё же что-то там сломал. Но после я понимаю, что сейчас я в руках судьбы. Если мне суждено упасть на твёрдую землю или в глубокие воды, так тому и быть.

Лучше я буду мертва, чем под контролем системы…

Зажмуриваюсь и качаю головой. Как же Лиам? Если он жив, то как он сейчас? Может, Ян и его капсулу сломал? Если он сейчас ранен и мечтает только о том, что выживет и вернётся на станцию, чтобы снова нам помогать и защищать? Он — наша опора и поддержка…

Вероятно, он будет злиться, если узнает, что случилось с мамой. Зная Лиама, он попытается вернуться и спасти её.

Но возможно ли это?

Когда расходятся облака и система начинает сигнализировать о том, что я больше не в космосе, вырубаю её окончательно. Не уверена, что могу самостоятельно посадить его, но едва я стискиваю ладонями управляющие рычаги, сердце болезненно сжимается, а страх подкатывает к горлу. Капсулу ведёт от сильного ветра и неисправности двигателя. И всё, что я могу сделать, это просто стараться держать нос ровно.

Земля стремительно приближается, и мне кажется, что на такой скорости я просто испарюсь, оставив за собой лишь вспышку света и обломки. Сердце бешено колотится, а дыхание сбивается. Ладони вспотели так сильно, что пальцы едва удерживают рычаги управления. Я рывком направляю капсулу чуть вправо, почти наугад, замечая зелёные леса внизу. Наверное, деревья с их гибкими ветвями смогут смягчить падение... Наверное.

Слева от меня на горизонте — разрушенный город. Он выглядит, как рана на теле планеты. Руины, покрытые серой пылью, под тяжёлыми грозовыми облаками.

Мой двигатель вдруг слабеет. Я чувствую это — его гул становится ниже, как будто кто-то зажал горло этой железной машине. Через секунду он просто отключается. Капсула молчит, полностью блокируется, и теперь я лечу вниз, ведомая только силой гравитации. Паника заполняет меня до краёв.

— Чёрт, только не сейчас!

Планета подо мной, будто гигантский магнит, тянет меня вниз, не давая ни единого шанса на спасение. В последний момент я замечаю широкий водоём, но слишком далеко, чтобы попасть в него.

Первый удар. Громкий хруст ломающихся стволов эхом отзывается в капсуле. Её трясёт так сильно, что я впечатываюсь в кресло, как будто кто-то хочет раздавить меня. Скорость резко падает, но этого недостаточно.

Лобовое стекло с треском разлетается, и пыль вместе с обломками веток врывается внутрь. Одна из них, толстая и сучковатая, будто целится прямо в меня. Её конец с ужасающей силой врезается в мой живот. Боль накрывает волной. Она не острая — скорее тупая, но от этого только хуже. Я чувствую, как ветка разрывает бок, и кричу, хоть и голос звучит глухо.

Дышать становится трудно. Я хватаюсь за эту чёртову ветвь и с рывком выдёргиваю её из своего тела. Боль вспыхивает ярким огнём, но большой выброс адреналина немного перебивает боль. Я не думаю, только действую, пытаясь сдержать панику.

— Чёрт… чёрт… держись…

Моя рука тянется к ремням безопасности, но в этот момент капсула с оглушительным грохотом врезается во что-то огромное и неподвижное — в скалу.

Кажется, я видела её раньше, когда ещё летела высоко над лесом. Но тогда она казалась мне не такой уж и большой.

Капсула замерла. Лес вокруг разбит, ветви и листья всё ещё падают дождём, но я почти не чувствую этого. Глаза наполняются слезами и немного мутит. Я кашляю, чувствуя, как из горла вырывается что-то тёплое — кровь. Она пятнами покрывает мой костюм, ярко-алой пугающей вспышкой.

Я моргаю, отчаянно пытаясь прогнать сонливость. Мысли разбиваются, расползаются.

— Брат… — успеваю прошептать, прежде чем сознание ускользает, оставляя меня в темноте.

Я умру?

Сознание постепенно приводит меня в чувства. Я открываю глаза и тут же вспоминаю, что случилось. Моргаю, видя, что нос просто смяло скалой. Меня прижало сильнее к пульту и если бы я отстегнулась, точно бы стала лепешкой на кнопках управления.

Выдохнув, перед глазами тут же возникает самодовольная улыбка Яна. Он знал всё. Он знал, что ему нужно делать ещё до того, как мы познакомились.

Гад! Будь ты проклят!

Стискиваю челюсти, пока теплое, вязкое что-то медленно стекает по животу, разливаясь липкой сыростью. Резкая боль пронзает тело, вырывая из меня сдавленный стон. Дышу тяжело, словно воздух внутри капсулы вдруг стал плотнее.

Поднимаю голову, хотя веки будто налиты свинцом. Перед глазами всё плывёт. Нужно понять: есть ли шанс выбраться? Заклинившие ремни впиваются в тело, каждый вдох сдавлен, они не дают мне нормально дышать.

Времени мало.

С губ срывается сдавленный вскрик, когда бью по панели кулаком. Кнопки отзываются тупым, раздражающим щелчком. Люк с натужным шипением поднимается, но внезапно застывает, едва приоткрывшись. Только этого мне не хватало! Механизмы капсулы трещат, и нарастающее отчаяние будто сжимает моё горло. Бью по кнопке снова, сильнее. Ноль эффекта. Створка лишь дёргается, словно издевается.

Голова кружится. Постепенно осознаю, что эта тошнота и боль — последствия удара. Я что, стукнулась так сильно, что мозги стали работать медленнее? Ладонь сама собой тянется к виску. Несильный удар кулаком, чтобы собраться, но это только усиливает пульсирующую боль. Чувствую, как что-то тёплое сочится из-под волос, пряди липнут к шее.

Проклятие! Я сбрасываю белоснежную куртку и отстёгиваюсь. Боль в животе рвётся наружу с каждым движением, но мне нельзя думать об этом сейчас. Потом. Если доживу.

Капсула накренилась. Каждое движение даётся с трудом. Гравитация безжалостно тянет меня вниз, вправо. Меня бросает на плечо, и я едва успеваю сгруппироваться, выставив руки вперёд. Ладони сразу же обдираются о выступы и крючки, но это мелочи. Слабость затопляет тело волной, и я снова падаю, тяжело ударяясь о стену.

Сквозь приоткрытый люк слышен свист ветра. Сильного, холодного и морозного. Даже внутри капсулы он пробирает до костей. Не знаю, куда меня выбросило. Может, я на краю скалы? Ещё одно движение — и всё. Не хочу об этом думать, но картинка перед глазами так и рисует: я лечу вниз, а потом...

Я всё ещё жива. Это абсурдно. Чистый воздух Земли врывается внутрь капсулы. В ноздри ударяет его терпкий, свежий аромат, но он не приносит успокоения. Или здесь нет больше радиации… Или мне просто везёт?

Я должна выбираться. Но мысли путаются, и каждое движение отзывается новым всплеском боли. В голове шумит, словно прямо рядом заработала старая вентиляция.

Подтягиваюсь к люку, руками прощупываю поверхность. Каждое движение даётся с трудом. Руки дрожат. Взгляд тянется вверх, но я тут же щурюсь, ослеплённая светом. Солнце. Его лучи настолько яркие, что, кажется, они лишат меня зрения, если я буду смотреть дольше.

А потом лучи перекрывает чья-то тень.

Сердце падает куда-то в пятки. В воздухе тут же ощущается неприятный, кисловато-горький запах. Тёмные глаза смотрят прямо на меня, без единого звука. В этом взгляде что-то хищное, жуткое. Лёгкие будто забывают, как вдыхать воздух, тело сковывает дрожь. Я зажмуриваюсь, не могу выдержать эту тяжесть, но от этого легче не становится.

Всё. Вот и смерть.

Я бежала от неё так долго, пряталась, прорывалась сквозь ад, чтобы в конце концов просто упасть в её лапы?

— Брат, тащи верёвки! Тут девка!

Сознание возвращается ко мне не сразу. И спустя какое-то время.

Вокруг темно. Холодный, колючий ветер проходит по коже, заставляя меня невольно дрожать. Пальцы рук и ног онемели, а тело содрогается от неприятного озноба, который никак не получается унять. Я лежу неподвижно, чувствую, как влажная, мягкая земля подо мной пропитывает костюм прохладой. Трава под пальцами мокрая, будто только что прошёл дождь.

Я осторожно шевелюсь, пробую подняться на локти. Но сто́ит мне чуть приподняться, как на плечи ложатся тяжёлые, сильные руки. Я вздрагиваю, инстинктивно напрягаюсь, но они уверенно и жёстко укладывают меня обратно.

— Лежи, — звучит низкий, грубый голос.

Голова кружится, а позвоночник болит при каждом движении. Как будто всё тело прошло через мясорубку, и теперь каждая мышца ноет и тянет. Я моргаю, пытаясь сфокусироваться на слабом, дрожащем свете впереди. Это костёр — маленький, словно собранный наспех. Вообще-то, я до этого никогда не видела вживую костры. Но он выглядит точь в точь, как на видео, которые мы смотрели с братом. Его тусклый свет освещает две фигуры неподалёку, но разглядеть что-либо толком невозможно.

И перед глазами всё двоится.

— Да ладно, нам каждый человек нужен. На счету каждая душа. Придёт в себя окончательно, и мы узнаем, в чём она хороша.

Этот голос звучит низко и устало, будто его обладатель слишком долго не спал. Я слышу его, но слова словно проходят мимо меня. Голова отказывается воспринимать информацию. Всё, о чём я могу думать — о боли. Она заглушает все мысли.

— Я пришла в себя, — бормочу я, хотя сама сомневаюсь в этом. Голова пульсирует, мысли путаются. Меня тошнит, неприятная горечь подступает к горлу. Непонятно, от чего это больше — от голода или от возможного сотрясения. В таком состоянии я вряд ли смогу что-то здраво анализировать… Хотя, если бы я была на станции, это бы всё равно ничего не изменило. Там я вообще-то была в медотсеке только раз — мама водила, когда у меня был сильный кашель.

Сейчас бы меня там просто убили.

— Не совсем, — голос звучит ближе, обволакивая меня своей хрипотой. — Ты приходишь в себя раз в час уже полночи и всё время что-то бормочешь.

Чьи-то тени мелькают перед глазами, но я не могу сосредоточиться, будто смотрю сквозь мутное стекло. Тело тяжёлое, словно налитое свинцом, движения вязкие. Я приоткрываю губы:

— Мне плохо…

Слова даются с трудом, язык будто не слушается. Даже если бы я захотела, не смогла бы закричать или сопротивляться. Я до сих пор не знаю, кто эти люди. Лица их расплываются в полутьме, превращаясь в нечёткие силуэты. Но если они не убили меня сразу, значит, возможно, и не собираются.

— Верю, — звучит ответ, спокойный и холодный, но не злой. — Всё, что у меня было, я уже дал. Поэтому сейчас тебя снова вырубит, а утром ты, наверное, сможешь стоять на ногах.

Это «наверное» пробирает до дрожи. Тревога сворачивается в тугой клубок в груди, но сделать я ничего не могу. Веки тяжёлые, я ничего не могу разглядеть…

Я кривлюсь, укладываясь и ощущая, что сон снова приятно и мягко накрывает, убаюкивает и хочется только прикрыть всё такие же тяжелые веки. Сжаться, обнять свои коленки и больше не просыпаться. Как мне найти своего брата в неизвестном лесу? Да ещё и встретив совершенно незнакомых людей, которые пока что меня не убили? Не знаю.

Мне страшно. Больно. И я не понимаю, что мне делать дальше.

Что-то невероятно яркое светит в глаза. Такое ощущение, будто вместо привычного толчка в плечо, которым брат всегда будил меня, он взял фонарик невероятной мощности и направил его прямо в лицо. Резкий свет пробивается сквозь веки, жжёт, заставляет меня морщиться. Я щурюсь, пытаюсь заслониться руками, но это не помогает.

— Она проснулась, — доносится голос, низкий, с хрипотцой, и тут же рядом раздаются торопливые шаги.

Ещё до того, как я успеваю осознать происходящее, на лицо попадают холодные капли влаги. Они обжигают кожу, и страх молниеносно пробегает по телу. Здесь же должны были остаться только ядовитые растения. Нельзя просто так трогать или пробовать что-то незнакомое. А что если это капли какого-то ядовитого растения?!

Сердце бешено колотится в груди. Я поспешно стираю капли рукой, осторожно и тщательно.

Вдох, выдох.

Нужно взять себя в руки.

Я заставляю себя немного приоткрыть глаза, хотя яркий свет всё ещё болезненно давит. Силуэт одного из незнакомцев заслоняет часть этих ослепительных лучей, и я, моргая, пытаюсь привыкнуть к нему. Постепенно зрение начинает возвращаться, но вместе с этим приходит и новая волна боли.

Когда я пытаюсь сесть, всё тело простреливает мучительным спазмом. Боль пульсирует в мышцах, словно кто-то сжимает моё тело в тисках. Затем она сосредотачивается в животе, кольнув так сильно, что я едва не вскрикиваю. Кажется, я ранена куда серьёзнее, чем думала.

— Тщ, девочка, — говорит мягко незнакомец. Голос словно пытается успокоить, но от него только становится не по себе.

Воспоминания недавнего прошлого пробуждает инстинкты. Моя капсула разрушена. Я на Земле.

На здоровой, живой и прекрасной зелёной планете.

Я медленно поднимаюсь, прижимая ладонь к животу, где сосредоточилась острая боль. Пальцами ощущаю липкую влагу, и внутри всё переворачивается. Кровь? Или я что-то ещё задела?

Опираюсь на грубую, холодную поверхность скалы, которая поддерживала меня всю ночь. Шершавый камень царапает кожу, но мне всё равно. Я делаю шаг в сторону, подальше от яркого света и двух незнакомцев, которые следят за мной. Пока что молча.

Вокруг густеет запах сосен. Пахнет терпкой свежестью. Где-то справа слышно лёгкое журчание воды. Река, прозрачная, прохладная — я ощущаю её запах даже отсюда.

Очень хорошее место. И не верится, что этот зелёный лес может быть ядовитым и опасным.

Я поднимаю глаза к небу и тут же в ужасе приседаю, обхватывая себя за плечи. Оно кажется таким бескрайним, что голова кружится. Высота пугает своей необъятностью, голубая атмосфера будто накрывает планету гигантским куполом, сквозь который не прорваться. Как теперь до него добраться?

Мама ведь намного выше атмосферы. Сейчас и не видно станций…

Сердце сжимается в панике.

Родная звезда такая яркая, что её свет невыносимо слепит. Я щурюсь, моргаю, пытаясь хоть немного привыкнуть.

На картинках всё выглядело иначе. Голубое небо, лёгкие белые пятна облаков… Они казались невероятно мягкими, словно дымка, которая парит в небесах. Я даже видела их с космоса.

Даже перед тем, как оказаться в атмосфере Земли, я видела их.

Но сейчас не было ни одного облака. Ничего, что могло бы хоть на миг спрятать это безжалостное солнце.

Никогда прежде не видела Солнца. Вживую, я имею в виду. Только сегодня всё изменилось. Впервые я смотрю на него, ощущаю его тепло, и оно наполняет меня страхом. Никто не говорил мне, что оно такое… огромное. Сияющее. Пугающее. Этот огненный диск, висящий в небе, кажется живым, источающим энергию, которая пронизывает всё вокруг.

Глаза, непривычные к такому яркому свету, начинают слезиться, но я не могу отвести взгляд надолго. Есть в этом солнце что-то завораживающее, что-то, что невозможно уловить. Его тепло словно пробирается под кожу, осторожно касается лица, и я наконец закрываю глаза, позволяя лучам согревать меня.

На губах появляется слабая, робкая улыбка. Это тепло приятно, но ещё немного и моя кожа просто воспалится. В старых фильмах люди часто говорили, что долго находиться на солнце вредно.

Теперь я чувствую, почему.

Солнце не только слепит. Оно словно стягивает кожу, забирает себе влагу из организма и сушит тело.

— Что это с ней?

Слышу в стороне, но не могу оторваться от солнца. Оно завораживает. Его лучи будто касаются кожи, обжигая, а через секунду оставляют тёплый след. Снова смотрю вверх, прищуриваясь.

— Наверное, она впервые увидела солнце. Я решил не трогать её.

В голосе говорившего слышится нотка удивления, но я никак не реагирую. Тепло проникает сквозь поры, согревая до костей.

— А надо. Это не наша территория, и нужно убираться с границы, пока никто не увидел дым.

Я медленно поворачиваюсь влево и моргаю, возвращаясь к реальности. Перед глазами шаттл. Или то, что от него осталось. Обшивка смята, выгоревшие панели искрят. Пламя жадно облизывает корпус, а густой дым тянется к небу, тяжёлыми клубами расползаясь по ветру.

Глубоко вдохнув, снова перевожу взгляд в сторону голосов. Наконец, я осознаю, что не одна среди незнакомого леса. И что меня спасли эти двое неизвестных людей.

Их двое и они очень похожи между собой. Только взгляды разные и у одного из них есть оружие. Длинное, сложной конструкции, похожее на старинное ружье. Не такой обтекаемый бластер, как на станции у роботизированной охраны.

С ними нельзя пререкаться. Кажется, если они меня пристрелят, только избавятся от проблемы. Я ранена и не могу нормально идти, а значит, они могут бросить меня. А мне нужно найти брата. Рассказать, что случилось с мамой. Узнать, что с ним. Вернуться, чтобы спасти…

Хотя, последнее, наверное, уже невозможно.

Я смотрю снова на парней.

Ближе ко мне молодой парень, лет двадцати пяти, не больше. Крепкое, атлетическое телосложение. Темно-синий рабочий комбинезон плотно облегает мускулистое тело, на поясе висит фляга странной формы для жидкости, скорее всего, и какие-то еще инструменты.

Его лицо покрыто пылью, но даже сквозь грязь проступают четкие, мужественные черты. Лицо красивое, но суровое. Высокие скулы, прямой нос, четко очерченные губы. Глаза — серые, едва ли не металлические, внимательные и острые. Короткие темные волосы взъерошены зябким ветром. Глаза цепко осматривают окрестности. Он не смотрит долго на меня, словно до меня и дела нет. Но он следит за мной даже краем зрения. Я это замечаю, когда шагаю вперёд. Он тут же замирает и переводит взгляд на меня.

Несмотря на его явную молодость, в уголках глаз уже появились первые морщинки — следы постоянного прищура от яркого солнца и пронизывающих ветров.

Темно-синяя ткань комбинезона, плотная и эластичная, покрывала тело от шеи до щиколоток. На локтях и коленях виднелись усиленные вставки из какого-то прочного материала. Воротник высокий, защищающим шею от пыли и ветра. Множество карманов и креплений делали костюм функциональным. Он сидит на нём, как влитой. Кроме фляги, я рассмотрела на поясе нож в потертых ножнах, компас, небольшой планшет в стареньком чехле. С другой стороны крепился моток прочной веревки и несколько карабинов.

На груди комбинезона нашит герб. Не знаю, что он значит, но я видела похожие картинки на планшете. Стилизованное изображение северного сияния, вышитое серебряной нитью. Хорошо, что не герб “Халазии”, не то меня бы хватил удар.

Хочу никогда в жизни больше не видеть этот знак.

На ногах — высокие ботинки из толстой кожи, с металлическими вставками. Они выглядят тяжелыми, но он двигался в них легко и бесшумно.

На левой щеке виднеется шрам — тонкая белая линия от скулы до подбородка. Он едва виден, но тем не менее, очень наглядно заметно, что он пережил достаточно много…

Рядом с ним внезапно останавливается ещё один — кажется, это его старший брат. Он выше и шире в плечах, и излучает ауру силы и уверенности. Взгляд жёстче и равнодушнее, а улыбка, с которой он смотрит на меня, не сводя тёмных холодных глаз, кривая и неприветливая.

Его лицо было более зрелым, с четко выраженными мужественными чертами. Высокий лоб пересекала тонкая линия шрама, придавая ему суровый вид. Глаза — темно-карие, почти черные, глубокие и пронизывающие. Они словно видели насквозь, заставляя чувствовать себя обнаженной под этим взглядом.

Нос был чуть крупнее, чем у младшего брата, с легкой горбинкой — возможно, след давней травмы. Скулы высокие и острые, подчеркнутые впалыми щеками. Губы полные, но плотно сжатые. Кажется, он немногословный человек, но очень решительный.

Подбородок покрыт густой щетиной, переходящей в короткую бороду. Эта неаккуратная, темная и густая растительность придавала ему дикий, почти хищный вид.

Волосы были длиннее, чем у младшего брата, темные пряди спадали на плечи, местами заплетенные в тонкие косички — возможно, это дань какой-то семейной традиции.

На левой скуле виднелась татуировка — замысловатый узор, похожий на компас или звезду. Символ их клана или личная метка?

Морщины на лбу и вокруг глаз говорили о постоянной настороженности и ответственности. У обоих шрамы, оба выглядят так устрашающе, что мне бы как раз держаться от них подальше. Но что поделать? Я именно с ними встретилась, и теперь мне бы немного подлечиться. Уверена, дальше я могу сама справиться.

Что тут этой Земли? Два дня расследований и я найду брата.

— Давай, девочка, — говорит старший, подойдя ко мне первым. Его голос звучит хрипло, но уверенно. Он кладёт мою руку себе на шею, чуть склоняясь ко мне, чтобы помочь. — Хорошо, что мы возвращались со встречи с Восточными, а не были на охоте. Не то бы на спине места не нашлось.

— У меня кровь может пойти, я залью вас, — тихо произношу, чувствуя, как тяжело даются слова.

Мужчина лишь коротко усмехается.

— Брат тебя немного забинтовал. Должно хватить до деревни. Давай, хватайся за шею.

Он приседает чуть ниже, и я, собрав остатки сил, осторожно обхватываю его шею. Его запах — смесь пота, травы и едва уловимого дыма — бьёт в нос, но я не могу позволить себе играть неженку. Он разводит мои ноги, крепко берёт под коленки и с лёгкостью поднимает меня, как будто я ничего не вешу.

Всё тело пронзает резкая боль. Я вскрикиваю, инстинктивно сжимаю его шею сильнее, цепляясь, чтобы не упасть.

— Тише, тише, задушишь! — предупреждает он с лёгкой усмешкой, но в его голосе сквозит что-то мягкое. — Потерпи ещё секунду.

Он меняет хват, крепче зажимая мои ноги локтями. Меня приподнимает выше, и мир начинает слегка качаться. Теперь я вижу второго, который подходит ближе, сжимая что-то в руках.

— Выпей, — говорит он, протягивая мне таблетку. Его лицо кажется суровым, но взгляд настойчивый. Но я спорить и не собираюсь. Хотели бы убить, я бы была уже мертва.

Я машинально открываю рот, позволяя положить таблетку на язык, а следом глотнуть воды. Жидкость холодная, освежает пересохшее горло, и я закашливаюсь.

— Что это? — шепчу, сглатывая. Мой голос дрожит, как и руки, которые держатся за плечи старшего.

— Молодец. Это обезболивающее. Сейчас станет немного полегче, но можешь не чувствовать какое-то время ноги.

— И ладно, — кивнула. — Ничего страшного, главное, чтобы не так… — я выдохнула, сжав ногами тело незнакомца, — было больно.

— Терпи, маленькая кроха. Нам идти не долго, но надо быстро. Если Южные заметят нас первее, будет не очень приятно.

— А почему? — глупо спросила я.

— Потому что. Буду я ещё рассказывать девочке со станций, что тут у нас творится, — хмыкает старший и с готовностью идёт, с каждым шагом набирая скорость.

Они идут быстро, ловко обходя поваленные деревья и минуя огромные валуны. Мы довольно скоро оказываемся в чаще леса и становится ещё холоднее, чем было раньше. Солнце светит сквозь широкие листья, но совсем не греет. Потому совсем скоро я и сама жмусь к тёплому телу, обхватывая его руками покрепче. Прижимаюсь щекой к его лопаткам и вдыхаю чужой, мускусный и крепкий, запах. Незнакомец изредка подхватывает мои ноги сильнее, но боли я не ощущаю. Скорее сонливость.

Тяжёлые веки снова норовят закрыться. Тепло, которое я ощущаю от его тела, будто притягивает в сон. После всего, что случилось, я хочу спать. Хочу есть. Хочу хотя бы немного тепла и спокойствия.

— Тише. Быстро прячься, — шепчет младший и бесшумно ныряет под корни огромного дерева.

Старший ловко перехватывает меня. Я оказываюсь впереди, прижатая к его крепкой груди. Он движется плавно, будто змея в траве, и укрывается рядом с братом. Пальцы младшего тут же накрывают мой рот, резко, но не грубо, едва ли не перекрывая дыхание.

— Не двигайся. Это опасно, — предупреждает он шёпотом, пряча нас под груду веток и сухой земли. Ловким движением отключает оба старых планшета, так, будто делал это тысячу раз.

И тут я понимаю, почему.

Звук доносится издалека — гулкий, металлический, и вроде бы совсем не страшный. Поначалу кажется, что дрон летит высоко, над верхушками деревьев. Но секунды спустя гул становится громче, ближе, почти обволакивает. Он не просто летит. Он низко над землёй, и звук сканирования сливается с механическим шумом. Словно проверяет буквально каждую травинку и валун.

Я замираю. Задерживаю дыхание, боязливо прижимаясь к мужчине. Сердце колотится так громко, что мне кажется, его слышно даже через ветки. Я не хочу умирать. Не сейчас. Я прошла слишком много, не для того, чтобы сейчас меня уничтожил дрон.

— В округе не найдено живых организмов, — раздаётся механический голос, холодный и безразличный.

Я стараюсь дышать через нос, почти не шевелясь, чтобы не выдать нас. Дрон уходит дальше, гул постепенно стихает.

— Капсула-1 третьей орбитальной станции “Халазия” подлежит уничтожению, — продолжает голос.

И через мгновение раздаётся взрыв.

Я вздрагиваю и сжимаюсь. Волна горячего воздуха прокатывается по земле, тяжело оглушает. Лёгкие будто забывают, как дышать, и мне приходится закрыть глаза, чтобы прогнать панику.

В голове звенит. Я трясу головой, машинально цепляясь за плечи старшего. Его крепкие руки держат меня и ни на секунду не выпустил, прижимая сильнее к себе. И тут в сознании всплывает одна мысль, обжигающая тревогой: брат.

— Чёрт… — вырывается из моих губ шёпотом. — О нет… Что, если он не выбрался? Что, если они посчитали его мёртвым? Божечки… — шепчу дрожащими губами. — Дьявольская “Халазия”, ты ответишь… Ответишь за всё, — прижавшись к мощной груди, я заплакала, шепча проклятия и через слово слыша обоих незнакомцев:

— Сейчас ты меня слезами ещё зальёшь, — недовольно бурчит старший, бросая на меня тяжёлый взгляд. Его голос резкий, но в нём нет настоящей злости, скорее усталость.

— А мне нравится, что она говорит, — спокойно отзывается младший, усмехнувшись уголками губ. — Это значит, что и там есть адекватные. И без чипов, как она.

— Мне тоже нравится, — нехотя соглашается старший, приподнимая меня чуть выше, чтобы перехватить удобнее. — Но это слабая и беззащитная девочка, с которой мало спроса.

Его шаги глухо отдаются в земле, когда он выходит из импровизированного укрытия. Он вдруг замирает, слегка наклоняя голову, как хищник, принюхивается и прислушивается.

— Мы близко, — произносит он, низко и уверенно. — Надеюсь, они не были над деревней.

— Я тоже, — соглашается младший, на мгновение нахмурившись. — Надеюсь, больше никто не планирует сюда сбрасываться. А то нам гости не нужны.

Он вдруг бросает взгляд на меня:

— Девочка, кто-то будет тебя искать?

— Нет, — шепчу я, всхлипывая. — Меня специально выкинули со станции.

Мои слова звучат слабым эхом на фоне их шагов. Я чуть приоткрываю глаза, чувствуя, как сердце болезненно сжимается. Мы снова идём. Вокруг всё тот же лес, густой, зелёный, давящий своей неизвестностью. Но старший говорит, что мы близко. Близко к чему? И как он это понял?

— Почему? Ты преступница? — спрашивает он, даже не оборачиваясь.

— Если быть преступницей — это просто родиться вторым ребёнком, то… да, — отвечаю я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.

Старший резко останавливается. Его взгляд пронзает меня сверху вниз, словно хочет понять всё до мельчайших деталей.

— Ты второй ребёнок у своей матери?

Я киваю, стараясь не отводить взгляд, хотя внутри всё дрожит.

— Что ж, я сочувствую тебе, — говорит он, наконец, мягче. — Видимо, тебе пришлось несладко.

— Я просто хочу жить… — шепчу я, едва сдерживая новые слёзы.

— Как и все мы, малышка, — вздыхает он с заметным сочувствием. — Как и все мы.

Какое-то время мы идём молча. Лишь редкие хрусты веток под ногами и наше дыхание нарушают тишину. Мы путаемся в густых кустарниках, цепляемся за колючки, а потом снова прячемся — на этот раз не от дронов, а от резкого, прерывистого ветра. Он бьёт нас справа, словно хочет сбить с ног.

— Это ветер с Северного моря, — негромко объясняет старший, поправляя воротник и чуть плотнее прижимая меня к себе. Его голос звучит ровно, будто он привык к таким капризам природы.

Сначала я не понимаю, далеко ли это море. Но всё становится ясно, когда мы выходим к краю скал.

Вид поражает меня сильнее, чем небо и солнце ранее.

Перед нами раскинулось Северное море*. Его холодные, серые воды с пенными гребнями неутомимо разбиваются о скалы внизу. Волны накатываются одна за другой, с гулким, успокаивающим шумом, который одновременно завораживает и пугает своей силой.

Ветер здесь, действительно, пронизывающий. Он хлещет по лицу, острыми потоками обжигает кожу. Каждый вдох приносит с собой терпкий запах соли и свежих водорослей, такой сильный и насыщенный, что кажется, будто его можно потрогать.

Возможно, именно этот запах он тогда чувствовал.

Мужчины молчат. Я с трудом отрываю взгляд от серого горизонта. Это море кажется бесконечным. Оно словно поглощает пространство и время, оставляя только себя и это величественное ощущение одиночества.

Я не думала, что планета настолько… Большая.

Внизу, у самого края моря, виднеется крошечная деревня. Домики с покосившимися крышами стоят плотно, прижавшись друг к другу, словно боятся рассыпаться. Узкая улочка едва пробивается между ними, а из старых труб тянется тонкий, едва заметный дым. Он растворяется в низких свинцовых облаках, добавляя этому месту ещё больше серости.

Деревня выглядит безмолвной на фоне ревущего моря. Эти домики словно приросли к подножию скал, и кажется, будто люди искали здесь убежище много лет назад, надеясь спрятаться от чего-то, что осталось за горизонтом.

Я снова смотрю вдаль, туда, где серое небо сливается с мутной линией моря. Но яркое солнце, что ещё недавно грело, внезапно исчезает за облаками. Становится пасмурно, холодно, зябко. Мои пальцы на ногах непроизвольно сжимаются, будто это поможет согреться. Я, кстати, чувствую ноги. Просто они немного онемели и мне сложно ими двигать полноценно.

Я сильнее стискиваю его шею, вжимаюсь в его плечи. Холодный воздух жалит кожу, и я невольно касаюсь носом его тёплой шеи, прямо у уха. От этого становится чуть спокойнее. Я сглатываю, стараясь не издавать звука, когда он уверенно спрыгивает с одной скалы на другую.

— Держись крепче, маленькая обезьянка, — говорит он, остановившись на миг, чтобы перевести дух. В его голосе слышится странная смесь заботы и иронии. — Есть силы снова залезть мне на спину? Так я освобожу руки, и мы точно не свалимся вниз.

Я киваю, хотя внутри всё дрожит. Скала под нами слишком высокая, а земля внизу кажется такой далёкой, что от одного взгляда вниз перехватывает дыхание.

Он ждёт, пока я осторожно перебираюсь на его спину, держась как можно крепче. От него сейчас зависит всё. И моя жизнь — в том числе. И я знаю: если он оступится — ни у меня, ни у него не будет шанса выжить. Ни единого.

Мы просто грохнемся со скалы и разобьёмся прямо как эти волны внизу.

Кое-как мне удаётся снова перебраться. Он крепко захватывает мои ноги и перекидывает ремень впереди, чтобы я точно не соскользнула. Ремень натянут плотно, но не так, чтобы больно. Я обхватываю его руками, чувствуя, как мышцы под моей ладонью напрягаются с каждым движением. Щекой снова прижимаюсь к его плечу, тёплому и надёжному.

— Потерпи, — говорит он, не оборачиваясь. — Ещё немного, и сможешь отдохнуть.

— Я очень хочу кушать… — шепчу я, чувствуя, как слабость от голода только усиливается. — Вы сможете меня покормить?

— Да, малышка, — отвечает он с лёгкой усмешкой, но в голосе сквозит уверенность. — Ты будешь в восторге от наших блюд. Северные — единственные, кто умеет ловить рыбу и обменивать её на другие ресурсы. А уж готовить рыбу лучше никто не умеет.

— Правда? — я цепляюсь за эти слова, будто за обещание.

— И знаешь, малышка, почему тебе повезло?

— Почему?

— Потому что ты попала именно к Северным, — его голос звучит твёрдо, почти гордо.

— Как я понимаю, есть Южные, Восточные и Западные… — произношу я осторожно, опасаясь спросить лишнего.

— Правильно понимаешь, — кивает он, но его тон вдруг становится серьёзнее. — Но лучше больше тебе не знать.

Последняя фраза повисает в воздухе, оставляя в моей груди странное чувство тревоги. Я крепче стискиваю его плечи, молча прижимаясь ближе.

— Боитесь, что во мне чип? — слабо смеюсь, хотя голос дрожит. Пальцы рук я уже не чувствую, будто их обхватил ледяной капкан. Холод вползает под кожу, отнимая остатки тепла.

— В тебе его нет. Потому что, во-первых… — мужчина делает несколько уверенных широких прыжков вниз по скале. Он почти летит, и видно, что для него это не в первый раз. Даже дышит ровно, спокойно, словно прыжки с двух- или трёхметровых высот — обычное дело.

— Во-первых? — переспрашиваю, пытаясь не отвлекаться на острую боль в ступнях.

— Тебя бы засёк дрон, — бросает он через плечо, догоняя брата. Теперь нет сомнений — они действительно братья. Даже двигаются похоже, с одинаковой уверенностью и я бы даже сказала, грациозностью. — А во-вторых… — он снова прыгает, чуть пригибаясь, чтобы смягчить приземление.

Я слышу его дыхание — ровное, размеренное. Он знает каждый камень и каждую трещину на этих скалах.

— Мы тебя проверили, пока ты спала, — продолжает он, когда оказывается на новом уступе. — Если бы в тебе был чип, ты бы не чувствовала боли.

Он останавливается на мгновение, позволяя брату подать ему руку, чтобы подтянуться. Затем снова бросает на меня взгляд, серьёзный и пронзительный:

— Именно это и делает “Халазия”. Она заставляет людей до последнего вздоха сражаться за неё и её доброе имя. Без боли и подавляя эмоции.

— Вы так много знаете о ней… — произношу я, стараясь не отвести взгляда. — Вы там были?

— Не нужно быть на орбитальных станциях, чтобы знать, кто именно сотворил геноцид на Земле, — отвечает резко и хмурит брови.

Он поправляет ремень, удерживающий мои ноги, и двигается дальше.

— Держись, обезьянка. Не то все трое окочуримся прежде, чем доберёмся домой, — добавляет он.

Со стороны моря дует сильный ветер. Холод с каждой секундой становится невыносимее. Ног я уже не чувствую — то ли из-за обезболивающего, которое мне дали, то ли от пронизывающего мороза. Но всё тело неприятно ломит, мышцы сжимаются.

Ветер так силён, что дыхание становится рваным, а каждое движение мужчины даётся с трудом. В какой-то момент я не выдерживаю и, перекрикивая его шум, кричу землянину прямо в ухо:

— Почему вы живёте в таких условиях? Почему бы не выбрать местечко поприятнее? Где не нужно заниматься скалолазанием и добывать кучу рыбы, чтобы выжить?!

Мужчина не отвечает сразу. Он тяжело вздыхает, с явным раздражением поправляя ремни, на которых висят его инструменты. Шум металла смешивается с порывами ветра.

— Потому что мы привыкли, — добавляет он спустя паузу, его голос звучит приглушённо от ветра. — Здесь — наш дом. И он защищает нас лучше, чем любое “удобное местечко”, как ты говоришь. А рыба — наш ресурс, который мы обмениваем с другими поселениями. Это жизнь. Человек обычно хорош в чём-то одном.

Я осторожно перехватываюсь, крепче обхватывая его шею, чтобы не соскользнуть. И тут слышу, как он хрипит, будто пытается втянуть воздух.

— Аккуратнее, задушишь, — ворчит он, повернув голову в мою сторону, но не останавливаясь. Кажется, я опять переборщила с силой. — Полегче, обезьянка!

Он недовольно оборачивается, на сколько может, и снова спрыгивает. На этот раз высота почти с двое таких вот, как этот старший и потому младший из братьев его страхует. Он действительно покачнулся и пару секунд ловил равновесие, пока я пару секунд ловила приступы паники. Мы так долго прыгаем, а всё равно ещё высоко. Но хорошо, что дальше виднеется тропинка вниз. Да, едва заметная и неширокая, но хоть прыгать не нужно будет. Каждый прыжок я думаю, что мы сейчас свалимся в море и всё, моё путешествие будет закончено.

— Прости! Очень высоко! Я не думала, что Земля настолько большая. Я думала она меньше и тут нет таких вот высот…

— Это ещё не высоко, — комментирует младший, пока мы продолжаем спуск. Его голос звучит спокойно. Ему идти легче, так что он часто страхует старшего. — У Западных рядом есть горы. Вот они действительно высокие. Странно, что тебя на станции не учили этому.

Я закусываю губу, чувствуя, как лёгкая неловкость прокрадывается в моё сознание. Ветер продолжает хлестать по лицу, но я стараюсь не отвлекаться.

— Я не ходила в школу, — признаюсь, крепче цепляясь за плечи старшего. — Меня учили брат и мама. Просто со станции кажется, что на Земле совсем мало суши, и можно добраться от края к краю за час.

— Да уж, — со смехом отвечает старший, его голос снова пропитан иронией. Он уверенно перепрыгивает с одного камня на другой. — Суши сейчас и правда меньше, чем было сто лет назад.

На секунду он замирает, осматривая горизонт, и продолжает, чуть более серьёзно:

— Глобальное потепление привело к таянию ледников. Уровень воды поднялся, затопив многие территории. Но почти все материки остались. Только их суша теперь мало похожа на прежние карты мира.

Ветер порывами вздымает крошечные песчинки, которые колют щёки. Я щурюсь. Старший говорит размеренно, будто рассказывает давно известную историю:

— Светлая и добрая “Халазия” дала добро жить только на одном материке. И у нас нет возможности преодолеть океан.

— Океан? Разве он один? — удивляюсь я, подавшись вперёд.

— Теперь, когда он покрывает восемьдесят один процент Земли, он стал один, — старший бросает взгляд через плечо, будто проверяет мою реакцию. — Единый Океан**, который ни одному из поселений на этом материке не удалось переплыть за последние сто лет. Отправлялись многие. Но никто не вернулся… Живым или в здравом уме.

Я на мгновение замираю, переваривая его слова. Единый Океан… Картины из книг, где описывались разделённые голубые просторы, накрывают меня с головой.

— Почему же? У Западных… — начинает младший, но тут же замолкает, когда старший резко и категорично обрывает его.

— Не сейчас, — коротко бросает он, и в его голосе звучит что-то предупреждающее, от чего мороз пробегает по коже.

Младший лишь хмурится, но молчит. Я вижу, как он мельком смотрит на брата, будто хочет что-то сказать, но вместо этого ускоряет шаг. Их молчание кажется очень тяжёлым.

— Тихо, Арон. Давай не будем забивать нашей небесной гостье голову ненужными цифрами.

— Хорошо, брат, — младший, как я понимаю, Арон, быстро соглашается. Я прижимаюсь щекой к плечу старшего мужчины и вздыхаю. — Просто поверь мне, обезьянка! Есть достаточно много мест на планете, которые просто поразят твоё воображение! Смотри-ка… Она, кажется, снова засыпает.

— Не засыпает, — сквозь зубы цедит старший. — Она снова заливает мне кровью спину. Поторопимся, пока от неё не осталось мокрое место.

___

**На сейчас доля суши планеты — 29,1 %, остальная часть поверхности занята Мировым океаном. Информация из поисковика.

Просыпаюсь снова спустя какое-то время. Всё тело ломит от боли, каждая мышца будто натянута до предела. Но больше не холодно. Воздух вокруг тёплый, а подо мной что-то мягкое. Я медленно шевелю пальцами, пытаясь понять, где нахожусь. Пальцы касаются чего-то пушистого. Тёплого.

Я сжимаю это, и внезапно мягкое "нечто" слегка шевелится. Тёплый, шершавый язык касается моей руки, и меня охватывает странное, болезненное ощущение, будто с моей кожи что-то соскабливают. На секунду замираю, а затем резко распахиваю глаза.

Передо мной огромное чёрное животное с большими, пронизывающими глазами. Оно смотрит прямо на меня, будто изучает, почему я вдруг начала двигаться. Его голова слегка наклоняется, а взгляд кажется пугающе осмысленным.

Зверь не спешит отойти. Он медленно переступает с лапы на лапу, встаёт с мягкой постели, но никуда не уходит. Вместо этого садится рядом, настороженно следя за мной.

И тут раздаётся громкий, глубокий звук, от которого я вся замираю. Звук настолько низкий, что кажется, будто он идёт из самой его грудины, сотрясая воздух. Это словно рык, но не угрожающий, а больше похожий на его своеобразное приветствие.

Я стараюсь не двигаться, боясь спровоцировать его. На мгновение зверь приоткрывает пасть, и я вижу длинные, острые зубы. Они выглядят такими мощными, что мороз пробегает по моей коже.

Моё тело начинает мелко дрожать, будто от холода, хотя я знаю, что это страх. Живот болит слишком сильно, чтобы я могла даже попытаться встать. Я продолжаю лежать, стараясь дышать ровно, не отрывая взгляда от животного.

Во-первых, мне больно. Каждое движение отзывается тупой, но острой болью в боку. Во-вторых, я совершенно не понимаю, что это за зверь. Собака ли это? Или нечто более опасное?

— Маркус, сидеть! — незнакомый голос раздаётся резко и твёрдо, и я вздрагиваю. В комнату заходит женщина, тонкая, с лёгкой, пружинистой походкой. На ней тёплый свитер и штаны. Чёрные волосы убраны в хвост, подчёркивая угловатые черты лица.

Её карие глаза цепко смотрят на меня, и в них я вижу беспокойство. Даже... жалость? Это сбивает с толку.

А в-третьих… где я?

Обрывки воспоминаний нахлынули внезапно. Лес, холод. Мы долго шли, прячась от ветра, укрываясь от дрона, слышали оглушительный взрыв, уничтоживший мою капсулу.

Двое мужчин.

Женщина тем временем внимательно смотрит на меня. Она явно замечает мою растерянность, но ничего не говорит. Просто подходит ближе и быстрым движением отгибает край одеяла, чтобы проверить швы. Её пальцы двигаются уверенно, как будто она делала это сотни раз.

Я замечаю, как её брови едва заметно хмурятся, когда она смотрит на повязки. Видимо, состояние не идеальное, но она ничего не комментирует.

Я подмечаю ещё одно: несмотря на то, что на улице был ледяной ветер, в этой комнате сейчас так тепло, что становится почти жарко. Воздух плотный, насыщенный слабым запахом трав и чем-то чуть сладковатым. Это тепло расслабляет, но и вызывает новую волну вопросов. Что это за место? Почему здесь так заботятся обо мне?

— Ты была серьёзно ранена. Потому я оставила тебя здесь, чтобы наблюдать за твоим самочувствием. Ты потеряла много крови, пришлось дать тебе обезболивающее, противовоспалительное, а также обеззаразить кровь. Ты спала три дня и четыре ночи. Немного бредила, так что я оставляла с тобой Маркуса. Он грел тебя дополнительно, чтобы не было озноба. Как ты себя чувствуешь?

Голос женщины звучит мягко, настойчиво, будто ей важно услышать искренний ответ.

— Хорошо. Больно, конечно, но…

— Конечно! Ты ведь упала с неба! — Женщина качает головой, скрещивая руки на груди. Свет от лампы за её спиной бросает длинную тень на стену. Её лицо освещается лишь частично, но по глазам видно, что она взволнована. — Я проверила тебя. Ни сотрясения, ни других серьёзных травм, кроме этой, — она кивком указывает на мой перетянутый живот. — Тебе бы ещё отдохнуть тут.

Я опускаю взгляд на свои руки. Перевязка на животе тугая, но чистая, бинты идеально белые. На запястье чуть ниже сгиба вены виднеется катетер. Его пластиковый край покалывает кожу.

— Хочешь есть?

— Очень! — срывается с губ быстрее, чем я успеваю подумать. Осознание, что я не ела четыре дня, если не больше, вызывает лёгкую головокружительную панику. Я вспоминаю, как на станции еду приносили в концентрированных пакетах или плотно запаянных контейнерах, и в воздухе снова ощущаю запах горячей мясной каши. Я сглатываю, чувствуя сухость во рту.

Женщина усмехается, чуть поднимая уголок губ. Она наблюдает за мной еще несколько секунд, и молча выходит из комнаты, едва скрипнув дверью.

А вернулась с подносом. Запах ударил в нос ещё до того, как я успела разглядеть, что на нём лежит. Голод с новой силой обрушивается на меня, вызывая непроизвольное урчание в животе. Это не просто урчание — это протест моего тела, кричащего, что оно давно забыло, что такое нормальная еда.

Сначала я не понимаю, почему суп выглядит таким странным. Почти прозрачный, не как крем-супы на станции, которые всегда были густыми и однородными. Здесь в прозрачной жидкости плавает зелень, кусочки чего-то, похожего на настоящее мясо, и овощи. Они выглядят… свежими. Не сушёными и не консервированными, а именно такими, словно их только что срезали с грядки.

Женщина помогает мне сесть. Её руки уверенно, но мягко взбивают подушки, чтобы я могла опереться и не испытывать дискомфорта.

— Вот, держи, — она протягивает мне ложку.

Я принимаю её с трепетом. Едва ли я когда-то держала обычную ложку с таким благоговением. Мои пальцы крепко сжимают её, и я опускаю её в суп, не в силах дождаться.

Первая ложка… Горячее тепло растекается по пищеводу, обволакивая всё внутри. Это ощущение само по себе почти исцеляющее, и я замираю, будто боясь потерять его. Слюна буквально заливает рот, и когда я проглатываю, мир вокруг, кажется, остановился.

И тогда наступает маленький конец света. У меня внутри.

Вкус взрывается во рту, словно сверхновая звезда. Пряность ударяет в рецепторы, следом за ней — лёгкая сладость, а потом волокна мяса, мягкие и насыщенные. Я впервые пробую что-то подобное. На ложке оказывается овощ, который, стоило мне его укусить, тает во рту, оставляя нежное сладковатое послевкусие. Это… это невозможно.

Я закрываю глаза. На секунду мне хочется замереть, задержаться в этом моменте, чтобы запомнить его навсегда. Но голод берёт верх. Когда я раскрываю глаза, моя рука уже сама тянется за новой порцией. Я жадно принимаю ещё, и ещё, чувствуя, как с каждой новой порцией силы возвращаются, а вместе с ними — ощущение, что я всё ещё жива.

Я немного расслабляюсь, чувствуя, как женщина клеит мне под ключицу какой-то прохладный датчик. Он слегка щекочет кожу, но это ощущение быстро расстворяется на фоне общей усталости. В моей руке лежит странный фрукт, который она назвала “яблоком”. Я откусываю ещё один кусок, и сок тут же наполняет рот сладостью.

Яблоко оказалось совсем не таким, как я ожидала. На станционных экранах его всегда изображали зелёным, а в описаниях упоминали кислый вкус, отчего мне всегда казалось, что это что-то неприятное. Но это яблоко... оно сладкое, насыщенное, с лёгкой кислинкой, которая делает вкус ещё более глубоким.

После супа в теле разлилась приятная тяжесть. Это не усталость, а ощущение, что я наконец-то насытилась и могу позволить себе отдых. Слабость, мучившая меня, словно отступила. Правда, каждое движение всё ещё отзывается болью, как будто моё тело не успело полностью осознать, что уже начинает восстанавливаться.

Словно хочет отдохнуть ещё, пережив столько падений и стрессов.

Женщина помогает мне подняться, аккуратно берёт за руку, поддерживая, пока я иду к кушетке в соседней комнате. Её руки крепкие и уверенные, но движения настолько мягкие, что мне безумно приятно держаться за неё. За нами следует огромное животное — это существо она назвала “Маркусом”. Его массивное тело движется тихо, но каждый его шаг звучит глухо, словно эхо в комнате.

У самой кушетки он останавливается, тяжело опускает голову, будто разрешая мне опереться на него. Его шерсть грубоватая, но тёплая, и в тот момент, когда я касаюсь его, боль в боку чуть отступает.

Маркус с интересом наблюдает за мной и моим яблоком. Его глаза, тёмные и глубокие, следят за каждым движением моей руки. Когда я подношу яблоко к губам, он наклоняет голову, переводя взгляд то на меня, то на фрукт.

Я смеюсь тихо, почти про себя, и откусываю небольшой кусок. Затем протягиваю яблоко ему. Он осторожно, почти деликатно, берёт его своими огромными клыками, и кусок тут же исчезает в его пасти. На мгновение он замирает, словно оценивая вкус, а затем поднимает взгляд на меня, будто спрашивая, не получит ли он ещё.

— Ну уж нет, — шепчу я с улыбкой, откусывая следующий кусок для себя. — Остальное моё.

Маркус лишь тихо фыркает, словно понимая всё, что я сказала, и остаётся стоять рядом, не отводя от меня своих внимательных глаз.

— Ох и бестыдник! — Сайра, так звали эту женщину, рассмеялась, занятая аппаратами. Её голос звучит живо, весело. Её смех, кажется, наполняет комнату теплом. — Он любит кушать много и всё подряд. Потому и не отходил от нас, пока ты ела суп, а теперь и яблоко.

Она смеётся снова, глядя на Маркуса, который сидит неподалёку, будто ожидая, что ему снова перепадёт лакомый кусочек. Его мощное тело выглядит внушительно, но в этот момент он больше похож на огромного ребёнка, заглядывающегося на чужое угощение.

— Но не балуй его, — предупреждает Сайра, отрываясь от своего дела и бросая на меня внимательный взгляд. — Не то Керн будет злиться.

Я сглатываю.

— Кто? — спрашиваю осторожно, напрягаясь.

— Как это? Эти оболтусы даже не представились? — Сайра фыркает, хмурится, но в глазах всё ещё играют тёплые искры. — Господи, и что вы только делали эти два дня в пути?

Я чувствую, как жар заливает мои щеки. Что мы делали? Очевидно, я была без сознания, но всё равно её вопрос вызывает во мне странную неловкость.

— Тебя в рыбацкий посёлочек принесли без сознания наши двое лазутчика, — продолжает она, переключаясь обратно на приборы. Её руки двигаются быстро, ловко, будто она всё это делает уже много лет. — Мы видели, как твоя капсула падала. Сначала был яркий свет, а потом — тихий взрыв. Честно говоря, мы не думали, что кто-то вообще мог выжить.

Я замираю, вспоминая обрывки того, что произошло. Падение, ощущение ужаса, а затем пустота.

— Ну вот, Керн и Арон принесли тебя вниз, но там нет возможности нормально согреться. И нет медиков, там только рыбацкие склады, да снасти, — Сайра продолжает, её голос становится чуть мягче. — Они долго сомневались, стоит ли поднимать тебя в основную Северную деревню. Но, как видишь, ты у меня. Значит, всё-таки решили рискнуть.

Я бросаю взгляд на Маркуса. Он теперь тихо лежит у стены, его массивное тело медленно поднимается и опускается на каждом вдохе и выдохе.

— Я ничего не понимаю.

Слова срываются с моих губ почти шёпотом.

— Как хорошо, что ты ничего не понимаешь, — звучит в стороне низкий, чуть хриплый голос. Я поворачиваю голову и вижу мужчину, который, видимо, и есть Керн. Тот, что постарше. Он уверенно проходит через комнату, глухо ступая на скрипящие половички.

Маркус тут же оживляется, весело виляет хвостом и радостно подаётся навстречу Керну, который треплет его за ухом.

— И как хорошо, что ты не работаешь на Южных, — его голос становится жёстче, взгляд цепко задерживается на мне. — Ты выскажешь за травяным чаем все наши секреты, и уже завтра мы всю добычу будем на своих горбах поставлять им.

Он хмурится, на его лице читается лёгкое презрение.

— Сайра! Ну, в самом деле! — резко бросает он, повернувшись к женщине.

— Это всего лишь девчонка, — отвечает та спокойно, не отрываясь от своих дел. Её голос звучит мягко. — К тому же, со станции, а не с деревень. Потому твои слова я передам твоему отцу.

Керн морщится, но не спорит, только пожимает плечами и скользит по мне взглядом. Его глаза такие же тёмные, точно как у Маркуса, только холоднее, лишённые той доброты, что есть в собаке.

— Хорошо, — говорит он сухо, его губы дёргаются в почти незаметной усмешке. — Только ты, пожалуйста, упомяни, почему я так общался со старшей женщиной. Это ж надо! Нашла кому рассказывать!

— Да что я такого рассказала? — Сайра громко цокает языком и качает головой, как будто он говорит откровенную чепуху. — Глянь на неё!

Она кивает в мою сторону, и я невольно чувствую, как под её взглядом хочется стать невидимой.

— Это невинная девочка, серьёзно раненная и ещё очень молоденькая, чтобы затевать какие-то интрижки, — добавляет она, и в её голосе слышится неподдельная забота, которая заставляет моё сердце сжаться. — Ей же не больше двадцати!

Маркус, как будто почувствовав настроение, тут же поворачивает свою большую голову и внимательно смотрит на меня, словно поддерживая слова Сайры своим добродушным видом.

— Вон, даже Маркус умнее хозяина! — усмехается она, бросая на Керна вызывающий взгляд.

Керн отвечает на это тихим смешком, и я замечаю, как его напряжённость чуть ослабевает. Он хмыкает, глядя на своего пса.

— Маркус любит всех, кто его покормит, — отвечает он со снисходительной улыбкой, отмахиваясь от её слов. — Хорошо. Как закончите, отчитайся отцу.

Пока он ещё раз осматривает меня, словно ища что-то новое, я украдкой изучаю его в ответ. На нём поношенный, но явно прочный комбинезон из плотной ткани. На коленях и локтях затёртые латки, вокруг которых ткань потемнела от времени и пыли. Вся его одежда покрыта багрово-тёмными пятнами. Он, и правда, недавно вернулся с охоты. Комбинезон изрядно испачкан грязью, пылью и запёкшейся кровью, которая тонкой коркой облепила ткань.

Его спина и плечи напряжены, в их сутулости читается тяжёлая усталость. Кажется, что любой шаг или резкое движение даётся ему с усилием, но он упрямо держится. Из бокового кармана выглянула грубая рукоять ножа, когда он слегка наклонился.

Я поднимаю взгляд на его лицо. Оно суровое, угловатое, покрыто несколькими днями небритой щетиной. На скулах и подбородке тёмные полосы — грязь, смешанная с потом и ветром. Видно, пальцы не раз касались лица, смахивая пот с лба, оставляя грязные следы.

И тут в нос мне ударяет странный, резкий запах. Сначала едва уловимый, он постепенно захватывает всё вокруг, заполняя мои лёгкие. Это смесь пота, старой и свежей крови, земли и чего-то ещё, его собственного запаха — дикого, хищного, заставляющего мои слабые мышцы невольно напрячься.

От него у меня перехватывает дыхание.

Когда он разворачивается и направляется к выходу, запах становится только ярче, проникая глубже, оставляя во рту горький привкус. Я нервно сглатываю, словно пытаясь избавиться от него, но это бесполезно.

— Я пошёл отдыхать от охоты, — бросил напоследок, не оборачиваясь.

Керн уходит.

Я опускаю взгляд на Маркуса, оставшегося рядом.

Кажется, он остался меня стеречь.

Маркус ходил за мной по пятам, словно тень, все дни, пока я восстанавливалась. Его тяжёлые шаги с каждым днём становились всё привычнее. Конечно, ранение в животе почти не заживало, каждое движение отзывалось резкой болью. Швы, наложенные Сайрой, часто кровоточили, а холодные компрессы и обработка лишь на время снимали жгучую пульсацию. Реабилитация сопровождалась сильной болью, из-за которой хотелось только закрыть глаза и забыться.

Во-первых, слабость. Она накатывала волнами, словно туман, сгущающийся в груди. Я едва вставала с кровати после завтрака. И даже после сытной еды, которая должна была придавать мне силы. На крыльце я неизменно держалась за поручни, чувствуя, как мир перед глазами начинает плыть. Иногда казалось, что пол под ногами качается. Маркус часто сидел рядом, будто чувствуя мою беспомощность. А порой даже позволял опереться на свою огромную тушу, когда я боялась, что упаду.

Выходить на внешний двор мне было строго запрещено. Сайра следила за этим с пугающей строгостью, словно думала, что я обязательно попытаюсь сбежать. Через два дня после моего пробуждения заходил Арон — его низкий голос я узнала даже спросонья. Я поспешила выйти, но едва ли добрела до закрытой двери и обратно на кровать, разочарованно вздохнув. Сайра запирала её на ключ, оставляя меня в этой крохотной комнатке.

То есть, я всё же была пленницей.

Дни тянулись мучительно долго, и порой мне становилось невыносимо грустно. Меня снова заперли и едва ли не на цепь посадили. У Маркуса и то больше прав, чем у меня… Здесь не разрешалось выходить, общаться с кем-то из гостей или тех, кого лечила Сайра. Сама женщина говорила, что это из-за того, что некоторые могут проболтаться раньше времени, что в деревне есть новый человек.

И день за днём за мной неотрывно следила огромная чёрная тень. Маркус. Он не отходил от меня ни на шаг, его пристальный взгляд порой пугал не на шутку. От каждого его движения я невольно вздрагивала — слишком уж легко было представить, на что способны эти мощные челюсти. Когда он зевал от скуки, я видела его острые, огромные зубы, а когда смотрел на меня, в его глазах иногда мелькало нечто вроде... снисхождения.

Мол, господи, и за кем ему приказали следить?

Я сама не была в восторге от компании этого огромного пса и не раз ему об этом тихонько говорила. Конечно, только когда между нами было расстояние, а он спал, свернувшись клубком неподалёку. Маркус пугал меня каждым своим движением: как дрожали его мощные лапы, когда он вставал и потягивался, или как прищуривались глаза, когда я куда-то шла.

Но он никогда не лаял. Даже если рядом раздавался оглушительный лай соседских собак, Маркус оставался непоколебимым. Просто слушал лай, но никогда не поддерживал его. Казалось, он знал свою значимость и считал ниже своего достоинства доказывать превосходство громкими звуками.

— Доброе утро, — голос отвлекает меня, как только я выхожу из своей маленькой комнаты. Прямо напротив меня встаёт Арон. Его фигура кажется ещё более внушительной, чем я помню. Я удивлённо смотрю на него, а потом оглядываюсь в поисках Сайры. Но её нигде нет.

— Сайра отправилась за лекарственными травами. Вернётся только к обеду, — хмыкнул он. — Я её подменяю.

Сегодня он выглядит иначе. Простая тонкая футболка облегает его мускулистую фигуру, а широкие штаны с карманами, заправленные у лодыжек, придают неожиданную лёгкость его образу. На ногах чистые носки, а на руках — переплетения тонких верёвок. Его волосы сейчас заметно короче, чем были в первый раз, когда я его увидела. Подстригся?

— Хорошо, — кивнула я, хотя в душе ощущала напряжение. Едва Маркус, сидящий рядом с Ароном, медленно поднимается, я инстинктивно отступаю на несколько шагов и сажусь на кушетку, уцепившись за её край пальцами.

— Садись ровнее, нужно сменить твои повязки, — спокойно произносит Арон, подойдя ближе.

— Может, дождаться Сайру? — я сглотнула, чувствуя неловкость. Мысли о том, что он сейчас будет заменять её, заставляли моё сердце биться быстрее.

— Может, я сам разберусь, кого мы будем ждать? — его голос звучит спокойно, но взгляд серых глаз не терпит возражений. Я опускаю голову и начинаю расстёгивать свою тёплую кофту. Под ней — тонкий топик, прикрывающий грудь, и широкая повязка, защищающая рану.

Арон приступает к делу без лишних слов. Он осторожно режет повязку, почти не касаясь кожи. Затем смачивает её водой, чтобы облегчить боль, пока снимает. Пальцы холодные, но движения уверенные и деликатные, будто он делал это не раз.

Он аккуратно промакивает рану мягкой тканью, убирая лишнюю влагу. Потом обрабатывает её антисептиком. Лёгкое жжение заставляет меня поморщиться, но его внимание и осторожность смягчают неприятные ощущения. Кожа вокруг раны покрывается тонким слоем лекарств, а затем он накладывает свежую повязку.

— Вот, готово, — бросает он, быстро убирая остатки использованных материалов.

Я поднимаю взгляд на него и, не зная, что сказать, просто киваю. Его осторожность только сильнее напрягает. Но руки его... Они совсем не грубые.

— Все охотники и разведчики у нас проходят медицинские курсы. — Арон говорит спокойно, аккуратно заправляя край повязки. — Я люблю медицину, много читаю и наблюдаю за работой врачей. Не смотри так удивлённо.

— Простите… И… Спасибо. — Я сглатываю, пытаясь подобрать слова. — Когда приходил ваш брат, я не успела сказать это. А когда приходили вы несколько дней назад, моя дверь была заперта, и я не могла… В общем… Спасибо. Вы спасли меня.

Он молча смотрит на меня, словно оценивая, насколько искренне звучат мои слова.

— Несмотря на то, что мы тебе не доверяем, каждый человек для нас — ценность, — произносит он наконец. — Мы с Керном не занимаемся спасением. Да и спасать обычно особо некого. Но ты удачно приземлилась.

— Я не знала, куда лечу. Знала только то, что на Землю. Если бы не вы… я бы просто погибла.

— Да, — кивает Арон, заканчивая и натягивая мне на плечи кофту. Его пальцы случайно касаются моей кожи. Я вздрагиваю. — Ты бы умерла, если бы мы тебе не помогли.

Я глубоко вдыхаю.

— Что со мной будет дальше?

— Ты пообщаешься с нашим отцом. Расскажешь всё, что знаешь. Мы оценим твои навыки и умения. А дальше — посмотрим. Если хорошо готовишь, тебя выдадут замуж. Если хороша в разведке, примкнёшь к нам. Если разбираешься в садоводстве, будешь ухаживать за растениями и урожаем. У нас каждый человек на вес золота.

— Золота?

— Ох, точно, — усмехается Арон, чуть качая головой. — На охране “Халазии” есть такие желтоватые пластины. Они выполнены из драгоценного металла — золота. Прошлое поколение на Земле считало его ценным. Оттуда и поговорка. Это значит, что каждый человек для нас важен.

— Я поняла… — киваю, нахмурившись.

— Это замечательно. Сайра оставила тебе завтрак. Идём.

При слове “завтрак” монстр, до этого мирно лежавший у стены, вздрагивает, поднимается на лапы и бесшумно семенит за нами в основную комнату.

Гостиная, совмещённая с кухней, выглядит одновременно уютной и суровой. Тяжёлый деревянный стол, потемневший от времени и множества ужинов, занимает центр комнаты. Вокруг него раскиданы простые табуреты и скамейки. В очаге, сложенном из грубых, неровных камней, мерцает живой огонь. Над ним, на железных крючках, висят котелки и кастрюли, а чистый, хоть и старый, чайник постоянно стоит над пламенем.

В воздухе витает густой запах свежего хлеба и травяного отвара. Кухонная зона проста, но функциональна: вдоль стены стоит старый шкафчик со скрипучими дверцами, на его полках — грубо обтёсанные миски, деревянные ложки. На потолке сушатся связки трав, из которых Сайра потом сделает снадобья и лекарства. На стене, на простых крючках, висят керамические чашки и металлические кастрюли, почерневшие от времени. Узкое окно со ставнями впускает тусклый свет, который ложится на грубую столешницу.

Доски пола скрипят под ногами, поэтому я поднимаюсь на носочки, чтобы проскользнуть к столу тише и быстрее. Усевшись, я беру в руки деревянную ложку — и вдруг осознаю, что меня напрягло в словах Арона.

Тем временем он молча пододвигает чайник ближе к огню, подбрасывает несколько поленьев и присаживается у камина. Огонь мягко освещает его лицо, отбрасывая тени на угловатые скулы.

— Откуда вы знаете, как выглядят охранники “Халазии” и из чего сделаны их жёлтые пластины? — спрашиваю я, наблюдая, как он орудует железной палкой с выгнутым остриём.

Арон замирает. Его пальцы крепче сжимают рукоять. Он медленно поворачивается ко мне и хмурится, словно я подловила его на том, о чём он не собирался говорить. На вопрос, который он явно не хочет обсуждать.

— Лучше ешь, а потом вопросы.

Голос Арона звучит ровно и я не смею с ним спорить. Он сидит напротив, спиной к окну, за которым стоит плотный туман, слабо подсвеченный первыми лучами солнца. Его профиль резко вычерчен на фоне серого света, а в глазах отражаются отблески пламени из очага. На столе между нами стоит глубокая миска с супом, от которой поднимается лёгкий пар.

Рана, прикрытая свежими повязками, чуть ноет, но уже довольно терпимо. Осторожно пробую суп — он густой, чуть терпкий, с пряным ароматом, который согревает изнутри. Тёплый вкус остаётся на языке, а специи чуть обжигают нёбо. Еда согревает изнутри и немного расслабляет, но мысли не дают сосредоточиться только на ней.

Арон молчит, задумчиво водя пальцем по краю своей чашки, словно погружён в какие-то тягостные размышления. Его короткие тёмные волосы небрежно падают на лоб, а в напряжённых плечах чувствуется усталость. Между нами висит привычная тишина. Но не долго.

Я откладываю ложку, набираюсь решимости и спрашиваю:

— Я не могу не спросить. Мне важно знать. Ты говорил, что видел охранников. Я знаю, как они выглядят, но… Откуда ты это знаешь? Ты ведь не был на Халазии, верно?

Арон поднимает голову, его взгляд на мгновение задерживается на мне. В серых глазах — что-то неопределённое, скрытое за маской бесстрастности. Он коротко кивает и снова отворачивается к окну, наблюдая за тем, как медленно рассеивается туман.

Его молчание затягивается. Мне начинает казаться, что он вообще не ответит. Но спустя несколько минут он всё же произносит, негромко, будто взвешивая каждое слово:

— Не был. Но охранники Халазии бывают и на Земле. У них здесь свои лагеря и задачи тут… и довольно много есть людей, кто видел их с близкого расстояния.

Его голос звучит тихо, но в нём проскальзывает недосказанность. Он говорит осторожно, словно не хотя делиться со мной информацией. Я пристально смотрю на него, изучая каждый оттенок в его выражении, каждый едва заметный жест. Губы плотно сжаты. Ложка в моей руке становится неожиданно холодной, пальцы рефлекторно сжимают её крепче.

Холодок пробегает по коже.

Мне всегда говорили, что Халазия на Земле не появляется. Что ей здесь нечего делать.

Но теперь, оказывается, что здесь, совсем рядом, живут люди, чья жизнь уже принадлежит ей.

— Но зачем? Что им нужно здесь? — я почти шепчу.

Арон смотрит на меня долгим, пристальным взглядом, словно пытается понять, насколько я готова услышать правду.

— Для Халазии, — наконец произносит он, — мир — это просто средство для поддержания порядка. Чем меньше людей ослушается их правил, тем легче ей оставаться "идеалом". Те, кто прилетает сюда, служат её же порядку. Лагеря нужны, чтобы восполнять ресурсы… и чтобы, опять же, контролировать.

От его слов внутри всё холодеет. Что-то сильно сжимает грудь. Я киваю, но взгляд опускаю вниз, к миске с остывающим супом. Внезапно он кажется безвкусным. Мы едим молча, но я слышу, как Арон время от времени коротко вздыхает, будто взвешивая что-то в голове.

Главное, чтобы не стал жалеть, что начал мне всё рассказывать.

Когда суп наконец съеден, он внезапно поднимается. Подходит к двери, на мгновение замирает, будто что-то обдумывает, а затем приоткрывает её, впуская в дом холодный воздух. Он машет мне, жестом приглашая подойти.

— Взгляни, — говорит он. — Это настоящий Север. Тот, что не потонул в воде и которого не коснулись никакие катаклизмы.

Я поднимаюсь быстро, насколько могу, и заглядываю за его плечо.

Первое, что ощущаю, — это пронизывающий, солёный ветер, обрушившийся на меня. Он пахнет морем и сыростью, свежестью. Волосы тут же начинают развеваться, а холод знакомо пробирает до костей.

Передо мной раскинулась деревня — суровая и величественная. Узкие улочки петляют между массивными домами из камня и дерева, их стены потемнели от ветров, влаги и времени, а крыши кажутся тяжёлыми, укрытыми следами бесконечных дождей. Большие здания стоят на возвышении, уходя вглубь скал, будто вырастают из самой земли. Некоторые — двух- и трёхэтажные, с узкими окнами. Над дверьми вырезаны знаки — сложные узоры, в которых угадываются горы, северное сияние, символы.

Улица перед домом широкая, почти пустая. Несколько жителей тяжело ступают своими тяжёлыми ботинками по неровной дороге. Они несут тяжёлые корзины, снаряжения. Один мужчина уверенно топает вниз, неся на плечах огромную сложенную сеть.

Где-то вдали слышится море. Оно шумит низким, приглушённым гулом, перекатываясь по камням, его дыхание вторит ветру. Оно близко, даже видно немного сквозь огромные валуны и скалы.

Арон стоит рядом, но ничего не говорит.

— Вон там, — указывает Арон, когда замечает мой взгляд, — дорога к рыбацкой деревне.

В его голосе звучит лёгкая гордость. Ещё бы — это ведь его родина, он тут родился и вырос, привык к таким условиям и такой жизни. Я только киваю, чувствуя, как сырой холод пробирает до костей, словно проникая под кожу ледяными иглами.

Мы садимся на небольшую, грубо сколоченную лавку на крыльце. Дерево потрескалось от времени, но выдерживает нас двоих. Я сильнее кутаюсь в тёплый шерстяной плед, который заботливо дала мне Сайра, и подношу к губам ладони, пытаясь согреть их дыханием. Снаружи прохладнее, чем я ожидала: морской ветер режет лицо, пронизывая насквозь, но, странное дело, здесь дышится легче, чем внутри.

Арон сидит рядом, скрестив руки на груди. Он смотрит вдаль, туда, где тяжёлое серое небо сливается с неспокойным морем, пряча горизонт в дымке. Кажется, ему комфортно в этой суровой тишине, и я какое-то время молчу, просто чувствуя спокойствие от его присутствия.

Но тишина прерывается моим вопросом:

— Ты говорил о лагерях… и чипированных. Чем они там занимаются?

Арон молча смотрит перед собой. В жёстком изгибе его губ читается напряжение, а пальцы на скрещённых руках чуть сильнее сжимаются. Похоже, он не любит говорить об этом, но всё же решается ответить.

— В лагерях… — он выдыхает, словно пытаясь собрать мысли в кучку, и продолжает. Голос его звучит тяжело, но ровно, без дрожи. — Чипированные производят то, что нужно Халазии, чтобы содержать свои станции на орбите. Они изготавливают и перерабатывают множество материалов: от продовольствия и лекарств до редкоземельных металлов. Их задача — поддерживать бесперебойное снабжение станций.

Я молчу, чувствуя, как от его слов по спине пробегает холодок. Это не просто производство — это безжалостная система, перемалывающая самих людей, вытягивающая из них последние силы, пока они не станут бесполезны. Здесь, на Земле, кажется, они уже не принадлежат себе.

— Они добывают металлы? Какие? — спрашиваю, ощущая, как сжимается горло.

Арон кивает. Его взгляд по-прежнему устремлён вдаль.

— Да, они добывают медь, никель, титан… иногда даже литий и платину, когда их находят, — он продолжает дальше рассказывать. Мне безумно приятно, что он вдруг делится со мной подобным, ведь ещё недавно думала, что они мне просто не доверяют. Что сейчас произошло? Почему Арон настолько открыт для меня? — Всё это используется для производства оборудования, генераторов, батарей, что работают на станциях.

Он делает короткую паузу, словно проверяя, готов ли я услышать больше.

— Но не только металлы. Есть ещё лагеря, где чипированные выращивают и перерабатывают растения — всё, что помогает поддерживать экологический баланс и закрытую систему станции. И... — он на мгновение замирает, взгляд скользит вниз, а пальцы чуть подрагивают, сжимаясь в кулак. — Есть ещё лагеря, где изготавливают лекарства. Или, как говорят, вакцины и добавки. Всё, что поддерживает здоровье чипированных. Или хотя бы должно его поддерживать. Собственно, как и не чипированных.

Я задерживаю дыхание, слушая его. Где-то внутри всё сжимается от неприятного предчувствия.

— Но ведь если они, те что работают на Земле, чипированные, значит, у них нет болезней, верно? Или они просто лечатся с помощью этих вакцин?

Арон опускает голову. Его плечи напрягаются, а руки сжимаются так сильно, что костяшки белеют. На короткий миг он выглядит так, будто едва сдерживает вспышку гнева.

— Единственное, что я знаю, так это то, что у них нет выбора, — тихо, но твёрдо говорит он. — Чип блокирует волю, создавая зависимость от приказов Халазии. Как только человек становится уязвимее или слабее, чип посылает сигнал, и его «лечат». Это их способ существовать. Но в таких местах нет жизни, Лия. Там… нет ничего, кроме контроля и подчинения.

Ветер снова обжигает кожу, но теперь холод исходит не только от него.

Мы сидим на лавке, и Арон какое-то время молчит, будто обдумывая мои вопросы, но я вижу, как напряжена линия его плеч, как крепко он сцепил пальцы. Стараюсь не торопить его, позволяю тишине повиснуть между нами. К тому же он уже рассказал слишком много. И мне радостно, что он всё же позволил мне узнать больше.

Я не могу поверить, что вся система искусственного интеллекта… Не просто ведёт двойную игру, а искажает реальность с ужасающей точностью. Она не просто подчиняет — она убеждает, что все её действия правильны. Для такой лжи нужен разум, неподвластный кодам и алгоритмам. Нужен кто-то, кто умеет не просто выполнять программу, а адаптироваться, подстраиваться под тех, кто верит в эту ложь.

Неужели за Халазией стоит… обычный человек?

— Ты ведь бывал рядом с этими лагерями, да? — спрашиваю, снова разрывая тишину.

Арон на мгновение замирает. Я попала в точку. Он хмурится, словно взвешивает, стоит ли рассказывать и это. Но потом, медленно откидываясь на спинку лавки, всё же начинает.

— Несколько лет назад мне довелось подойти близко к одному такому лагерю, — говорит он глухо. — Я был тогда ещё совсем молод, безумно хотел вырваться из деревни и узнать, что там, за нашими границами.

По его взгляду видно, что эти воспоминания даются нелегко.

— Бросил брата здесь, сбежал ночью. Дорога заняла несколько дней. Я помню, как две ночи спал в лесу, пока, наконец, не вышел на огромное поле. На место, которое тронула настоящая радиация. Там не выживет ни один человек.

Меня пробирает дрожь.

— Не подумай, — он прищуривается, глядя вдаль, — Теперь там есть кислород, даже воду можно найти. Но территорию от нас огораживает река. Когда-то её воды были смертельно опасны. Сейчас они её очистили, но землю — огромную, на тысячи километров — окружили, словно отгородили нас от чего-то.

Он на секунду сжимает челюсти.

— Я тогда не стал подходить к решётке. И хорошо. Позже ходили слухи, что Западные пытались туда попасть. Никого не нашли живыми.

Я затаиваю дыхание, представляя, как он пробирался в те места. И тело прошибает дрожью и страхом, хоть и это всего лишь рассказ. Это было тогда, и сейчас Арон жив и здоров.

— Мне повезло, и я вышел на место, где они что-то добывали на другой стороне реки, — тихо продолжает он, голос звучит глухо, словно его всё ещё преследует то, что он увидел тогда. — Это были не просто чипированные рабочие. Их глаза…

Он ненадолго замолкает, словно подбирая слова, но затем всё же произносит:

— Они были пустыми. Совсем.

Меня снова передёргивает.

— Словно они не люди, а машины. Движения механические, точные, но у кого-то дрожали руки. Даже если они едва держались на ногах, они продолжали работать, пока их не заставляли остановиться.

Его голос отдаётся эхом в моей голове, вызывая неприятный спазм в груди.

— И рядом с ними были охранники? — переспрашиваю я, не веря, что он вообще осмелился подойти так близко.

— Совсем рядом, — подтверждает он. — Охранники не реагировали ни на что. Ни единого движения. Я какое-то время думал, что они отключены. Но стоило одному человеку проронить груз, который они разгружали в тот момент, и они тут же реагировали. Думаю, даже под властью чипа люди… Слабы для некоторых видов нагруженности, которых требует Халазия.

Он коротко выдыхает, будто стряхивая с себя воспоминания. Я замечаю, как напряглись его руки.

— А если кто-то пытался сбежать…

Он откидывается назад, глядя в серое небо, но его голос становится жёстче.

— Тогда они даже не пытались его остановить. Просто доставали из-за спины устройства, похожие на мой шокер, но длиннее, мощнее. Один человек пытался выбраться — они не побежали за ним, не стали кричать. Просто нажали кнопку.

Я слышу, как он стиснул зубы.

— Он рухнул замертво. Я до сих пор не понимаю, почему так произошло. Либо разум иногда может победить робота в твоей голове, либо… Это что-то иное.

Я вздрагиваю и отвожу взгляд, словно пытаясь избавиться от образа, который тут же всплывает в голове. Сгорбленная фигура, отчаянный рывок к спасению, попытка… И смерть. Ни единого шанса на спасение.

В горле пересыхает. Перед глазами всплывает образ брата, Лиама. Что, если он попал в одно из таких мест?

Сердце сжимается.

— Ты безумно храбрый… — мой голос срывается, и я перехожу на шёпот. — Я до дрожи боюсь Халазию и её законов. Так что ты для меня герой!

Я смотрю на него.

Но Арон только горько усмехается.

— Какой ещё герой? — в его голосе звучит ирония, и он отводит взгляд, глядя вдаль, туда, где небо сливается с бескрайним холодным горизонтом. — Вернулся домой, рассказал отцу и брату. И лишился возможности год участвовать в охотах.

Он замолкает. Ветер проносится сквозь пустынные улицы деревни, шевеля тонкие занавески на окнах внутри дома.

В этот момент по ступеням к нам поднимается Сайра. За ней идёт высокий, серьёзный мужчина — Керн. Его лицо непроницаемо, но взгляд внимательный, строгий, цепкий. Он рассматривает меня. В руках крепко держит тяжёлую корзину, наполненную свежесобранными травами и грибами — видимо, Сайра успела сходить за ними утром.

— Я смотрю, ты уже проснулась, Лия, — Сайра улыбается и заботливо протягивает мне руку. — Ты ещё не готова сидеть на холоде так долго. Пора вернуться внутрь, а нам надо подготовить лекарства и кое-что к обеду.

Я не успеваю ответить — Керн, нахмурившись, перебивает её:

— О чём вы говорили? — его резкий голос заставил меня вздрогнуть.

— Я рассказывал Лие о своём путешествии к лагерю, — Арон бросает на него хитрый взгляд, в его улыбке скользит лёгкое издевательство. — А что? Ты сам просил меня убедить девушку в том, что Халазия — это плохо. Не так ли, брат?

В глазах Керна вспыхивает едва сдерживаемая ярость. Он явно не любит, когда кто-то действует вопреки его желаниям и планам. Видимо, он не хотел, чтобы мы общались с Ароном сейчас. Но… Когда тогда?

Я медленно встаю, ощущая, как лёгкий озноб прокатывается по телу. Глядя снизу вверх на Керна, замечаю, как напряжена линия его челюсти, как сжаты пальцы на рукоятке корзины.

— Поверь, — мой голос звучит ровно, но твёрдо. — Списанный со счетов человек, такой как я, как нельзя лучше понимает, что такое Халазия. И почему туда не нужно возвращаться.

На мгновение между нами снова воцаряется тишина. Только ветер шелестит в сухих травах, да где-то вдалеке слышится тихий плеск волн.

А после Керн кивнул. Видимо, что-то в моих словах его всё же убедило.

Мы заходим в дом, и нас сразу окутывает уютное тепло. Огонь в камине потрескивает, мягкие языки пламени бросают на стены тёплые, живые тени. Над очагом Сайря сразу развешивает сушиться пучки трав на деревянные перекладины.

Сайра без лишних слов принимается за работу. Её пальцы быстро перебирая пучки, собирая новые и выкидывая какие-то ненужные травы. Одни она аккуратно раскладывает на столе, другие развязывает и раскладывает на просушку, ловко обрывая лишние листики и стебли.

Она бросает несколько ароматных листьев в медный чайник и заливает их горячей водой. Почти сразу по комнате распространяется пряный, глубокий аромат — смесь лесной свежести и сладковатых ноток сушёных ягод. Запах невероятно бодрит.

Рядом с нами устраивается Маркус. Он до этого тихо наблюдал за нами с улицы, но стоило корзине с травами глухо стукнуть о стол, как он тут же пробрался внутрь снова, чуть втиснув свою пушистую морду под локоть Сайры. Его хвост медленно покачивается из стороны в сторону, уши настороженно вздёрнуты — он терпеливо ждёт, пока ему что-то перепадёт.

— На, Маркус, заслужил! — с ласковым укором говорит Сайра, её глаза весело сверкают. Она бросает ему большой кусок сушёного мяса. Пёс ловит его на лету и, умостившись рядом, начинает с аппетитом и громким чавканьем прожёвывать лакомство. Его челюсти захватывают кусок целиком, и он раздирает его на части, не спеша. В комнате раздаются громкие звуки урчания и чавканья, которые, кажется, нарочно усиливаются, привлекая к себе всё внимание.

Сайра смеётся, её лицо озаряет мягкая, добродушная улыбка, и она ласково проводит рукой по спине пса, небрежно поправляя его мягкую шерсть.

— Удачный сбор сегодня, — говорит она, довольно улыбаясь, когда её взгляд скользит по разложенным травам. — Едва весна началась, а уже можно сделать запасы. Похоже, этот год будет богатым. Если и дальше будет столько растений, как сейчас, мы, может, и продержимся всю следующую зиму без дополнительных вылазок. Лия, тебе стоит остаться со мной и научиться всему этому. Умение собирать и сушить травы, делать отвары и мази — здесь всегда пригодится.

Я смотрю на неё с благодарностью — мне приятно, что она приглашает меня остаться, не требуя ничего взамен, просто отдавая эту теплоту и заботу.

Но тут Керн вдруг твёрдо возражает:

— Мы не можем решать такие вещи сами, — его голос становится более суровым. — Здесь это зависит не только от тебя, Сайра, и уж точно не от Лии. Все такие вопросы решает наш отец.

Сайра лишь пожимает плечами, но её взгляд остаётся мягким, словно ей не важно, кто принимает решения. Она просто делится тем, что кажется ей правильным. Комнату окутывает тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине, ленивым потрескиванием поленьев, источающих тёплый, древесный аромат, и довольным чавканьем Маркуса. Пёс с аппетитом разделывается с мясом, поскрипывая зубами, и кажется совершенно довольным жизнью.

Я ловлю себя на мысли, что, оставаясь здесь, чувствую себя в безопасности. В этом доме мне спокойно. Наверное, впервые в жизни так спокойно. Запах трав, лёгкий дымный аромат от камина и уютный полумрак. Мне тут хорошо.

Керн замечает, что я задумалась, и прерывает мои мысли.

— Не переживай, — говорит он, его голос звучит спокойно, чуть мягче, чем обычно. В уголках губ мелькает улыбка, когда он замечает моё смущение. Но уже в следующее мгновение выражение его лица снова становится серьёзным. — Когда тебе станет лучше, я проведу тебя по деревне. Нельзя просто так оставаться, не зная, где ты теперь живёшь.

— Я составлю компанию, — добавляет Арон с лёгкой усмешкой. В его голосе слышится нескрываемый интерес. — Мало ли, что интересного нам удастся показать тебе по дороге. Или что… Обсудить.

Прошло уже несколько дней, и жизнь в доме Сайры начала казаться мне спокойной и рутинной. Время здесь течёт неторопливо, размеренно. Я всё ещё чувствую слабость, но Сайра заботливо следит за моим состоянием, не давая мне перетруждаться. Её травяные отвары, тёплые и терпкие, оставляют после себя лёгкое горьковатое послевкусие, но постепенно придают мне сил. Компрессы, которые она прикладывает к ране, сначала прохладные, потом приятно согревают кожу, снимая боль.

В её доме всегда тепло, даже когда за окном гуляет холодный ветер. В воздухе всегда витает густой аромат трав и специй, пропитывая одежду и волосы. Потрескивающий камин по вечерам отбрасывает на стены дрожащие тени, его мягкий свет ласково согревает комнату. Это тепло не только от огня.

Каждое утро начинается одинаково: Сайра приносит мне лёгкий завтрак — тёплый отвар, кусочек мягкого хлеба, иногда ягоды или немного сушёного мяса. Потом она терпеливо занимается перевязкой, объясняя, какие травы помогают заживлять раны и снимать воспаление. Я слушаю, запоминая её слова, хотя чаще просто наслаждаюсь её голосом — ровным, неспешным, успокаивающим.

После перевязки она уходит заниматься своими делами, а я отдыхаю или, чувствуя прилив сил, помогаю ей по дому. Перебираю листья, нарезаю и раскладываю грибы для сушки, вдыхаю их насыщенный, влажный запах.

Мы редко говорим о чём-то ещё. После нашего первого разговора я заметила, что Сайра больше не рассказывает мне о мире за пределами деревни.

Единственное существо, с которым мне удаётся наладить настоящую связь, — огромный чёрный пёс Маркус. Вначале он ходил по дому, словно надзиратель, зорко наблюдая за каждым моим движением, то и дело бросая косые взгляды. Я старалась не обращать на него внимания, но вскоре заметила, что, стоило Сайре выйти, его строгость испаряется. Он начинал мельтешить у меня под ногами, заглядывать в глаза, словно ненавязчиво напоминая, что не отказался бы от угощения. Так что вскоре мы с ним договорились: он больше не смотрит на меня, как на чужую, а я подкармливаю его, когда Сайры нет рядом.

Точнее, я говорила, а он слушал. Надеюсь, он понимал меня.

Теперь он часто укладывается у моей кровати, раскинув лапы и изредка издавая довольные урчащие звуки. Когда я даю ему лакомство, он чавкает так громко и забавно, что я не могу сдержать смех. Он перемалывает каждый кусочек с таким видом, будто это лучшее, что ему доводилось пробовать.

В этот вечер, когда я, сидя на кровати, готовлюсь ко сну и только закончила обрабатывать свои ранки и синяки, на пороге появляется Керн. Его высокий, широкоплечий силуэт заполняет дверной проём дома, и на мгновение мне кажется, что он ещё больше в тусклом свете лампы. Свободный рабочий комбинезон тёмного цвета, слегка топорщась на плечах, спускается мягкими складками по ногам. Ткань местами вытерта, особенно на локтях и коленях, где видны привычные плотные усиленные вставки.

На поясе прочно закреплён широкий кожаный ремень с парой креплений. Один из них удерживает нож в потрёпанных ножнах, другой — свёрнутый моток прочной верёвки.

Его хмурый взгляд, цепкий и внимательный, скользит по комнате, задерживается на мне, будто оценивая моё состояние. Этот взгляд кажется тяжёлым, пронизывающим. Обычно мне неловко и я прячу глаза. Но сейчас мне не страшно, ведь это он ко мне пришёл, а не я — к нему. Но когда его глаза находят Маркуса, его рука медленно тянется, чтобы погладить пса по загривку. Суровая маска ненадолго ослабевает, и я ловлю себя на мысли, что мне больше нравится, когда он улыбается. Так он даже… Кажется симпатичным.

Странно, что его пёс проводит столько времени здесь, со мной. Хотя, кажется, он часто бывает у Сайры. Я видела, как он вальяжно разгуливает по улице, ни капли не боясь ни людей, ни других животных. Он заглядывает в каждый двор с таким видом, будто это его территория, и, что удивительно, — везде ему улыбаются, кто-то даже бросает кусочек угощения.

— Лия, — Керн наконец нарушает молчание. В ровном голосе ощущается привычная твёрдость. Он делает несколько шагов внутрь, рассматривая комнату. — Мой отец хочет встретиться с тобой. Завтра утром. Отдохни как следует, я зайду за тобой.

Я киваю, чувствуя, как волнение тут же сжимает горло тисками.

Керн уходит, а Маркус устраивается рядом, тяжело вздыхая и вытягиваясь на полу.

Утро приближается, но мне всё никак не удаётся успокоиться. И уснуть. Грядущая встреча с отцом Керна и Арона навевает тревожные мысли о том, что меня ожидает. Я ловлю себя на том, что снова и снова бросаю взгляд на дверь, за которой в любой момент может показаться Керн, чтобы отвести меня на разговор. В груди нарастает беспокойство, давящее на рёбра изнутри.

Комната погружена в мягкий полумрак. Сегодня я сплю в основной комнате, тут теплее и уютнее даже. Пламя в камине потрескивает, отбрасывая тёплые блики на стены. Сайра давно уже спит на своей кровати.

Но даже этот уют не может разогнать неприятные воспоминания, которые поднимаются из глубин памяти. Я так или иначе возвращаюсь к тому, как я жила там, на станции.

Каждое утро там начиналось одинаково. Металлический голос системы разносился по коридорам и каютам, приветствуя граждан и напоминая о поддержании порядка. День начинался с расчётов, строгих предписаний и обязательных задач.

Там каждый знает своё место.

Каждый день. Каждый месяц. Год. Всю мою жизнь Халазия работала на “благо человечества”, уничтожая неугодных.

Я всё ещё ясно помню, как приходилось прятаться в узких вентиляционных шахтах, затаив дыхание, оставаясь там часами, чтобы меня не обнаружили. Теснота давила со всех сторон, полутьма скрывала, но не спасала от страха. Я всё ещё ярко помню, как хриплый голос брата звучал приглушённо, когда он протягивал мне контейнер с едой, быстро, почти беззвучно нашёптывая: «Не высовывайся». Его пальцы на мгновение сжимали мою ладонь. И он уходил. А я надеялась, что они, Лиам и мама, вернутся.

Хоть и каждый раз сердце выпрыгивало от страха, что они не вернутся. Не заберут меня. Не спасут от безжалостного монстра.

Всю мою жизнь я просто хочу жить. Потому мне нравится тут делать какие-то повседневные вещи. Я могу не прятаться и не скрываться. Мне нечего бояться. Точнее, почти нечего.

Если я не устрою отца Керна и Арона, меня выгонят.

А я даже не знаю куда мне идти.

Я сглатываю, возвращаясь в реальность. Здесь нет холодных стен станции, нет тусклого искусственного света, нет давящей тишины, наполненной скрытой угрозой. Здесь тепло. Здесь камин потрескивает, а рядом мирно дремлет Маркус. Но даже это не помогает. Прошлое не отпускает так просто.

Я ворочаюсь в постели, отгоняя тяжёлые мысли. Сон не приходит. В темноте я слышу ровное дыхание Маркуса, его приглушённое урчание. Пёс вдруг приподнимает голову, словно почувствовав моё беспокойство, и подходит ближе. Его тёплый, влажный нос касается моей ладони, и я машинально сжимаю пальцы.

— Да, да, я поняла, — тихо шепчу, усмехаясь и почесав его за ухом.

Маркус довольно вздыхает и снова устраивается рядом. Кажется, он не спит, чутко прислушивается к каждому звуку. Странно. Он будто понимает меня без слов, будто знает, что тревожит меня. Кажется, он понимает ещё и то, что я его всё ещё боюсь. Он огромный, его мощные челюсти могли бы без усилий сомкнуться на моей руке. Надеюсь, у него нет таких мыслей в его массивной голове… Хотя кто знает?

Под рассвет я наконец засыпаю, но не глубоко. Слышу каждый шорох, и просыпаюсь снова и снова. Когда за ставнями начинает пробиваться первый свет, я поднимаюсь с постели, чувствуя усталость и лёгкое головокружение. В доме тихо. Запах ночного костра ещё висит в воздухе, смешиваясь с тонким ароматом трав, а прохладный утренний воздух сочится сквозь неплотно закрытые ставни.

Вскоре в дверях появляется Керн. Он, как и вчера, в свободном комбинезоне тёмного цвета, поношенном, с глубокими карманами и ремнём. Его взгляд сосредоточенный, немного хмурый.

— Лия, я за тобой, — говорит он, чуть прищурив глаза. — Только не задавай много вопросов, маленькая путешественница, — хмыкнул он. — Отец этого не любит.

Я киваю, стараясь справиться с волнением. Керн жестом предлагает мне следовать за ним, и я, глубоко вдохнув, выхожу из дома.

Свежий северный воздух тут же бьёт в лицо, пробирая до дрожи. Он пахнет влажной землёй, прелыми листьями и дымом. Солнце ещё не взошло полностью, но первые золотистые лучи уже начинают пробегать по крепким каменным и деревянным домам, скользя по их грубой поверхности. На мгновение их тёмные фасады кажутся мягче, теплее, словно пробуждаются вместе с новым днём.

Деревня медленно пробуждается. У большинства домов ещё пусто, но кое-где уже видны силуэты людей, неспешно движущихся по широким деревянным настилам, соединяющим дома и улицу. Ветер с моря дует влажный, свежий, наполненный терпкими ароматами хвои и сырого дерева. Вокруг слышна утренняя возня: кто-то в глубине двора рубит дрова, раздаётся глухой стук топора о колоду, а где-то дальше слышится плеск воды.

Керн идёт уверенно, размеренным шагом, но мне приходится чуть ускоряться, чтобы не отставать. Он, не оборачиваясь, бросает через плечо:

— Скоро ты уже сможешь пройтись по деревне сама. Но пока отец не даст согласие, лучше не отставай.

Я киваю, чувствуя, как внутри снова закипает тревога. Его слова звучат спокойно, но я улавливаю предупреждение. Здесь все решают установленные правила и законы и мне нужно им подчиниться.

Мы идём по широкой главной улице, вымощенной крупными каменными плитами, неровными и чуть влажными от утренней росы. Деревянные дома сменяются один за другим, их ставни ещё закрыты, но в нескольких окнах уже дрожат тёплые огоньки свечей. Вдалеке, за чередой дворов, виднеются небольшие поля, окутанные утренним туманом.

Вскоре впереди появляется просторный дом с высоким дымоходом и открытым крыльцом. Из-за двери тянется густой, тёплый аромат: жареный бекон, хрустящий, с тёмной поджаристой корочкой, яичница с овощами… Запах окутывает меня, пробираясь в лёгкие, пробуждая аппетит.

Мой желудок предательски урчит.

Керн косится на меня коротким взглядом, края губ дёргаются в слабой улыбке.

— Мама всегда готовит на всех, — негромко говорит он, смягчая привычный хмурый взгляд.

Он толкает тяжёлую деревянную дверь, приглашая меня войти.

— Думаю, тебе тоже найдётся порция.

Я вхожу внутрь. Воздух наполнен терпким запахом древесной смолы и чего-то ещё — тёплого, домашнего, создающего ощущение уюта.

Солнечный свет, пробиваясь через узкие окна, ложится полосами на стены, увешанные шкурами зверей. Густой мех мягко отражает свет, создавая в комнате особую игру теней. В стороне стоят массивные деревянные полки, покрытые резьбой — замысловатые узоры, будто из далёких, старинных времён. На них аккуратно расставлены глиняные горшки с едва заметной росписью.

Но взгляд задерживается не на них.

За столом сидит мужчина, фигура которого мгновенно приковывает внимание. Отец Арона и Керна. Я не знала, чего ожидать, но он ещё больше, чем я представляла. Его широкие плечи скрыты под грубой тканью, длинные волосы, тронутые серебром седины, собраны в низкий хвост. Ледяной взгляд режет, словно лезвие, а суровые черты лица лишь усиливают его непреклонность.

Когда я вхожу, он поднимается.

— Меня зовут Бьёрн. Садись, Лия.

Его голос глухим эхом разносится по комнате, отдавая в груди тяжестью. Я послушно опускаюсь на лавку напротив, напряжённо сжимая руки.

Передо мной уже стоит тарелка с едой: яичница, хрустящие тосты, бекон, овощи. Запах ударяет в нос, вызывая предательское урчание в животе. Я сглотнула вязкую слюну. На миг забыв обо всём, я хватаюсь за вилку, позволяя себе хотя бы секунду простого удовольствия.

— Ешь, — коротко кивает он, но не ждёт, пока я начну. — Система усилила патрули. Леса прочёсывают каждую неделю. Если кто-то пересекает границы четырёх деревень, они находят и забирают. Наши пока оставили в покое, но это вопрос времени.

Я медленно киваю. Сперва не понимаю, зачем он это говорит, но то, что он говорит дальше, заставляет меня замереть.

— Твоего брата здесь нет.

Воздух будто застывает.

— Мы видели дым от капсулы полторы недели назад. Восток. Будем надеяться, он либо у Восточных, либо у Западных. На крайний случай.

— Полторы недели? — мой голос срывается, в груди сжимается от осознания. — Я здесь уже больше недели? — скольжу взглядом по Арону и Керну.

Мужчина смотрит прямо на меня, в его взгляде читается что-то, вроде любопытства. Будто он разглядывает не только моё лицо, но и читает все мои мысли.

— Да, ты провела в деревне неделю. И рана, которую мы обработали, могла убить тебя.

Я невольно опускаю взгляд на руку, на место, где ещё недавно ощущала боль.

— Но теперь ты в порядке, относительно, — он кивает на тарелку. — Так что продолжай есть. Наберись сил.

Я машинально откусываю кусок хлеба, но даже не чувствуя вкуса. Бьёрн продолжает ровным голосом, но в нём есть что-то, от чего у меня внутри холодеет.

— Я могу отпустить тебя искать брата, если хочешь. Но больше никого. Особенно на Запад. У нас с ними плохие отношения. Как и с Южными.

— Почему? — вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю обдумать его.

Бьёрн хмурится. В его взгляде появляется тяжесть, словно он взвешивает, стоит ли мне знать.

— Не важно, — наконец произносит он.

Но потом он добавляет:

— Я дал тебе ориентир, где искать брата. Но подумай, стоит ли он того, чтобы тебя поймали и вживили чип в голову. Обычных людей, не подчинённых Халазии, очень мало, Лия. Выбирать тебе.

Его слова обжигают холодом. Я сглатываю, ощущая, как тревога сжимает грудь. Я не уверена, чего боюсь больше — того, что мне придётся уйти одной, или того, что я найду брата в месте, где мне не будут рады.

Но выбора у меня нет.

Я должна найти Лиама.

Бьёрн смотрит на меня испытующе, опираясь могучими руками на грубый деревянный стол. Костяшки пальцев у него широкие, покрытые шрамами, а тёмная кожа на ладонях потрескалась от времени и трудной работы. Его ледяные глаза впиваются в меня, будто проникая внутрь, и от этого у меня по спине снова пробегает неприятный холодок.

Я сглатываю, отводя взгляд и чувствуя, как сердце сжимается.

— Если останешься, должен тебя предупредить, — говорит он медленно и чётко, но пугать от этого не перестаёт. Мне безумно страшно, что может сделать со мной этот человек. Выгнать за пределы деревни, например. И там мне… Конец. — Жить здесь непросто. На самой планете жить непросто. Никому не просто.

Он выпрямляется, но ладони всё ещё лежат на столе, словно подчёркивая его власть.

— Мы не ждём помощи ни от кого. Даже в дни прилива, когда нижнюю деревню затапливает до крыш, каждый справляется сам. Здесь никто не сидит без дела. А ты... — он чуть склоняет голову набок, изучая меня с ещё большей пристальностью, — что ты умеешь?

Его взгляд становится тяжёлым.

Я запинаюсь.

— Я… — слова застревают в горле. Я чувствую, как спина напрягается, а пальцы сжимаются в кулаки. — Я не училась ничему особо. На станции у меня не было права ни на что…

Бьёрн тихо хмыкает, он совсем не удивлен. Кажется, он уже всё слышал от своих сыновей.

— Так и думал, — бросает он, качая головой. — Что ж, если ты хочешь остаться и не быть бесполезной, придётся научиться. Завтра начнём. — Сажать овощи. Ловить рыбу. Чинить сети. Разберёшься, что тебе подходит, а от чего руки отвалятся.

— Хорошо…

— Рано утром будь готова. Я придумаю, кого поставить тебе. Надевай что-то тёплое. Работать на холоде — это тебе не среди станционных вентиляций сидеть.

Я сглатываю. Это не предложение, а приказ. Мне не дают ни времени подумать, ни особого выбора.

Завтрак подходит к концу. Я машинально дожёвываю последний кусок хлеба, когда Керн поднимается с места.

— Проведу её в нижнюю деревню, — бросает он, словно он даже не собирается спрашивать у отца разрешения.

— Отлично, — коротко отвечает Бьёрн. — Пусть осмотрится. Завтра чтобы была готова.

В комнату откуда-то входит женщина — высокая и худая, с добрым лицом и собранными волосами. Мама Арона и Керна. Они оба очень похожи на неё, так что яя сразу понимаю, что это она. Женщина поднимает со стула меховую жилетку и протягивает мне.

— Возьми, — говорит она, её голос мягче, чем у Бьёрна. — Это тебе. Не мерзни.

— Спасибо, — бормочу я, надевая жилетку. Мех сразу согревает, его шерсть, мягкая и плотная, будто обнимает меня. Пока что на мне были только свитер и теплые лосины от Сайры, так что жилетка теперь защитит меня от сильного ветра. Ещё бы завязать чем-то волосы и где-то найти, чем прикрыть уши…

Выйдя наружу, я ощущаю, как влажный холод забирается под одежду, несмотря на жилетку. Под ногами в ботинках раздаётся чавканье. Земля влажная и холодная, по ней стекают тонкие ручейки воды. И иногда подошва прям тонут в ней.

Я иду между Керном и Ароном. Они молчат, а я слышу только свои шаги.

Они молчат, и я молчу.

Шаг. Ещё один шаг. Моя нога скользит по влажной земле, но я тут же восстанавливаю равновесие. Лёгкий ветер обдаёт лицо, заставляя меня втянуть голову в плечи. Я иду дальше уже осторожнее. Борюсь с желанием просто вцепиться в руку одного из мужчин, чтобы не упасть. А если я снова поскользнусь? Интересно, эти дикие северяне вообще станут мне помогать?

Хотя, один раз они помогли. Может, помогут снова?

Мы идём по узкой тропе, петляющей между массивными валунами и голыми, искривлёнными деревьями, чьи узловатые ветви тянутся к небу, словно высохшие пальцы. Камни под ногами мокрые и скользкие от тёмно-зелёного мха, и каждый шаг грозит обернуться падением. Влажность пропитывает воздух, липнет к коже, а прелый запах листвы смешивается с лёгким ароматом древесной коры. Я то и дело хватаюсь за холодные, шероховатые ветки, пытаясь сохранить равновесие.

Керн идёт впереди, его широкие плечи немного загораживают вид на Северное море, но я пока смотрю под ноги. Арон позади, и даже не оборачиваясь, я чувствую его взгляд — внимательный, оценивающий, будто он готов поймать меня в любой момент. Или мне так кажется?

Молчание между нами вязкое, тягучее. Оно давит, заполняя всё пространство, делая каждый шаг тяжелее, а воздух — гуще. Я и так чувствую себя чужой, но эта тишина подчёркивает это состояние. Хочется заговорить, разрезать эту вязкую пустоту любым вопросом — о деревне, о жизни здесь, о том, как они выживают. Но их сосредоточенные, серьезные лица почти пугают. Словно они что-то очень тщательно продумывают.

Только знать бы, что.

Я опускаю голову, сосредотачиваясь на тропе, и стараюсь не поддаваться этому напряжению. Дышу ровно, но каждый вдох ощущается ледяной иглой в груди, будто холодный воздух просачивается внутрь, добираясь до самого сердца по прямой.

— Осторожно, тут спуск. И скользко, — внезапно предупреждает Керн, не оборачиваясь. Его голос звучит низко, гулко. Мне даже кажется, что я даже слышу эхо, приглушённо отражающееся от скал.

Тропа приводит нас к краю обрыва, где мир внезапно разрывается на две части: твёрдая земля под ногами и бескрайняя, дикая стихия впереди. Внизу простирается Северное море — холодное, тёмно-серое, как раскалённое железо, остывающее под пасмурным небом. Белые гребни волн с грохотом разбиваются о прибрежные скалы, разрывая тишину влажными хлопками. Ветер здесь резкий, неумолимый, он врывается под одежду, пронизывая до костей. Даже меховая жилетка не спасает, и я инстинктивно обхватываю себя руками, пытаясь сохранить тепло тела.

Воздух тяжёлый от запахов: солёной воды, прелых водорослей, гнилого дерева и чего-то ещё — резкого, неприятного, почти удушливого. Запах рыбы въедается в лёгкие, густым шлейфом оседает в носу, и я невольно отворачиваюсь, глубже вдыхая ледяной воздух, чтобы перебить это ощущение.

Внизу, под нами, деревня кажется ещё меньше, чем прежде. Дома лепятся друг к другу, крыши мокро поблёскивают под низкими тучами. Узкие улочки кажутся пустыми, и от этого вид на поселение только усиливает странное, смутное чувство оторванности — как будто мы стоим на краю единственной суши на планете. Впереди только бескрайний океан. Серый, неспокойный и страшный.

Все дома стоят на высоких деревянных сваях. Узкие лестницы ведут к крыльцам, а сами строения покачиваются под порывами ветра, скрипя досками. На вид кажется, что опоры хлипкие, готовые в любой момент сорваться и унести домики в холодное море. Но я помню слова Бьёрна. Эту деревушку часто топит, но она всё ещё на месте. Крыши покрыты неровными, грубо сколоченными досками, а стены почернели от бесконечных порывов морского ветра, напитавшись солью и влагой.

— Это и есть рыбацкая деревня, — говорит Арон, впервые разрывая затянувшееся молчание. Его голос звучит неожиданно мягко после пронзительного, режущего уши, ветра. Я вздрагиваю.

Мы спускаемся к деревне, и уже на подступах нас встречают несколько рыбаков. Мужчины крепкие, коренастые, с лицами, загрубевшими от ветра и холода. Их одежда пропахла солью и дымом, а тёплые куртки потёрты на локтях. Они не улыбаются, но и не выглядят враждебно — скорее настороженно, как люди, привыкшие к редким чужакам.

— Кто это? — спрашивает один из них, не торопясь подходить ближе. В его натруженной руке покоится сеть, мокрая, с каплями воды, стекающими с узлов.

— Гостья, — коротко отвечает Керн, не добавляя ни слова больше.

Мужчина хмыкает, пожимает плечами, но вопросов больше не задаёт. Он лишь отводит взгляд, поворачивается и машет рукой, указывая, чтобы мы шли за ним.

— Не часто у нас гости водятся, так-то, — всё же не удерживается он от комментария, словно пытаясь разрядить атмосферу. Но никто не отвечает.

Я иду следом за мужчинами, осторожно ступая по узким дощатым мосткам. Доски скользкие, потемневшие от влаги, и с каждым шагом они поскрипывают, словно протестуя. Некоторые из них угрожающе прогибаются, заставляя меня невольно затаивать дыхание. Где-то под нами, внизу, море с грохотом обрушивается на сваи, вспениваясь ледяными волнами. Ветер гонит брызги, так что я вздрагиваю и отхожу подальше от воды, насколько возможно.

Рыбаки молча ведут нас через нижнюю деревню. Узкие проходы, соединяющие дома, напоминают лабиринт — извилистый, давящий, местами накрытый низкими навесами, которые хоть немного сдерживают порывы ветра. Под сваями, в мрачной тени, виднеются привязанные лодки — крепкие, потрёпанные, с вытертыми до блеска вёслами. Рядом сложены корзины с уловом, из которых тянется резкий запах морских водорослей и соли. На толстых крючьях висят спутанные сети, сушатся длинные тёмные водоросли, а вдалеке, на краю скалы, я замечаю одинокую фигуру. Мужчина, закутанный в потрёпанный плащ, не спеша забрасывает сеть в серые воды. Его движения отточены годами, и мне почему-то кажется, что он стоит там уже вечность.

— Здесь всё построено так, чтобы прилив не смыл нас, — низко и хрипло говорит один из рыбаков, кидая на меня короткий взгляд.

Я киваю. Эти люди не просто живут здесь — они посвящают этому ремеслу жизнь, противостоят холодному морю, ветру. Они словно высечены из того же камня, что и скалы вокруг. Арон говорил, что рыба для них — не просто пища, а валюта, товар, который можно обменять на другие ресурсы. Выходит, это место кормит не только саму деревню, но и тех, кто согласен обменивать улов на что-то другое.

Внезапный порыв ветра бьёт мне в лицо. Я инстинктивно сжимаю пальцами плечи. Мои глаза встречаются с глазами Керна. В его взгляде читается предупреждение.

Я закатываю глаза. И не собиралась я ныть.

Или что он подумал?

Мы продолжаем идти. Мостки скрипят на ветру, доски чуть прогибаются, а под ними бушует море, тяжёлое, холодное, бесконечное. Солёный воздух уже режет горло, пропитывает кожу, и кажется, что этот запах уже никогда не смоется. Влажность, сырость, липкий налёт соли на губах.

Вряд ли я захочу заниматься рыболовлей…

Значит, нужно что-то другое придумать.

Арон молчаливо идёт рядом, но не принимает в экскурсии никакого участия, словно мысли его где-то далеко. Керн шагает впереди, напряжённый, но тоже будто постоянно отвлекаясь на собственные размышления. Но их тут уважают — люди расступаются, молча пропускают, не задавая вопросов. Даже не смотрят в глаза.

Мы подходим к краю деревни, туда, где деревянные мостки резко обрываются, уступая место узкой каменной тропе, зажатой между скал. Кажется именно с этой стороны мы пришли тогда. Ветер здесь рвёт с удвоенной силой, не просто холодный — ледяной, жестокий. Он бьёт в лицо, поднимая с воды солёные брызги, хлестает ими по щекам. Внизу бушует океан, волны с грохотом разбиваются о подножие свай, пена кипит, вздымаясь вверх, будто море пытается дотянуться до нас.

Холод пробирается сквозь жилетку, липнет к коже, пропитывает каждую клетку.

Керн резко останавливается и оборачивается.

— Ты уже решила? — спокойно спросил он, но в голосе слышится холод, от чего внутри всё напрягается. Его взгляд встречается с моим, цепкий, жёсткий.

С того момента, как мы вышли из дома их родителей, они ведут себя странно. Напряжённые, молчаливые, будто решаются на что-то.

— Что? — я хмурюсь, ощущая, как его глаза пронзают меня.

— Когда идёшь за братом?

Его слова обжигают холоднее ветра. Сердце сжимается. Я нервно сглатываю, сильнее сжимая края жилетки.

— Не знаю, но хочу как можно скорее, — мой голос дрожит, но не от холода. — Я не знаю, что с ним. Уже неделя прошла. Это слишком долго. С ним могло что-то случиться, и я… — я выдыхаю, не отводя взгляда.

Страшно даже подумать, что могло произойти с Лиамом.

Арон понимающе кивает, но выражение его лица остаётся таким же серьёзным. Ни намёка на сомнения или эмоции — только холодная, непоколебимая решимость.

Они… Решились?

— Завтра. Рано утром. Сложи в рюкзак Сайры все медикаменты, какие сможешь найти, — Керн хмурится, его голос звучит глухо, ветер чуть заглушает слова. — Я достану тебе утеплённую одежду, но переодеваться придётся в лесу, до рассвета. Там будет холодно. Очень. Просто приготовься.

Я невольно сжимаю руки в кулаки, ощущая, как холод пробирается под кожу.

— Почему? — мой взгляд метается между ними. — Почему вы решили мне помочь?

Арон коротко усмехается.

— Почему? — он повторяет мой вопрос, наклоняя голову. — Потому что тогда ты быстрее определишься. А мы с братом избавимся от головной боли.

Так дико это звучит… Как будто я — всего лишь одна из проблем, которую они хотят поскорее решить.

— Правда, это секрет, Лия, — добавляет он. — Сайра знает, что мы уходим, но больше никто. Постарайся, чтобы нас не поймали.

Мои пальцы зябко сжимаются в ткани жилетки.

— К тому же, если он попал к Южным, возможно, он уже снова у “Халазии” в руках, — говорит Керн. — Нужно проверить две деревни. Восток и Запад.

Он делает шаг ближе, и от его взгляда у меня пересыхает во рту.

— Если будешь слушаться, всё пройдёт хорошо, и мы выживем, — голос его становится ниже, почти переходит на шёпот.

Я ощущаю, как его тёплые пальцы касаются моего подбородка, поднимая лицо.

— Слушайся, Лия, — его глаза холодные и тёмные, так что мне становится ещё страшнее, чем было секунду назад. — Иначе нам троим не выжить.

Всю ночь я снова не сплю. И дело не в том, что мысли не дают покоя или страх сковывает сознание и тело.

Нет.

Я просто помогаю Сайре складывать рюкзак с медикаментами, проверяю по нескольку раз, что и где лежит.

Сайра молчалива, сосредоточена. Иногда я ловлю на себе её обеспокоенные взгляды — короткие, но пронзительные. Сперва мне кажется, что она сомневается — отпускать нас или нет. Что думает: стоит ли говорить старшим, стоит ли подвергать нас опасности.

Я не выдерживаю и спрашиваю напрямую.

— Ты уверена? Я всё равно вряд ли останусь тут. Я должна узнать, что случилось с моим братом и в порядке ли он. Так что… Если ты не хочешь хранить мой секрет, я уйду сама, не подвергая опасности Керна и Арона.

Сайра на секунду замирает, а потом качает головой и усмехается.

— Что ты! — отмахивается она, и её голос звучит неожиданно твёрдо. — Я и без того знаю намного больше любого среднего жителя Северной деревни. Я знала, что ты отправишься дальше и переживаю не потому, что вы это делаете вот так, сбегая. А без Керна и Арона ты погибнешь. Малышка, держись их. Они спасут тебя даже если вы поругаетесь.

— Почему ты так уверена? — посмеялась я.

— Потому что если убрать все условия и условности, все их обязанности перед отцом… Они останутся с тобой наедине. А ты — молоденькая и красивая девочка.

— Что ты такое говоришь? — усмехаюсь. — Их обязанности аннулируются?

— Если они без спроса уйдут надолго куда-то? — Сайра подняла брови. — Конечно.

Она улыбнулась. В её руках мелькает маленькая коробочка с капсулами обезболивающего, и я замечаю, как тщательно она её упаковывает в отдельный кармашек.

Я смотрю на рюкзак. Он набит так, будто нас ждёт не просто заснеженный лес, а что-то по-настоящему страшное.

— Нам ведь не понадобится и половины этого, — тихо говорю я, больше себе, чем ей. — Ну какие опасности могут нас ждать? Дождь? Снег?

Мои слова звучат нелепо даже для меня самой. Конечно, в лесу можно встретить диких животных. Или людей. Или чипированных.

Мурашки пробегают по коже. Если это случится, тогда будет совсем не до смеха. Тогда придётся не просто защищаться — придётся выживать.

Но… неужели эти деревни действительно находятся так далеко друг от друга?

— Я переживаю за вас, дети, — Сайра качает головой, её лицо сосредоточено, в голосе звучит усталость. Она протягивает мне небольшой пакетик с капсулами. — Смотри, обезболивающее тут. Экономь, если будет серьёзная рана. Они сильные, но могут вызвать сонливость. Если придётся идти или держать оборону, защищаться от чего-то или кого-то — лучше не злоупотреблять.

Она на секунду замолкает, напрягается. Я замираю вместе с ней, вслушиваясь в ночную тишину. И тогда раздаётся приглушённый звук шагов.

Со стороны заднего входа появляются Керн и Арон. Они закутаны в тёплые вещи. В приглушённом свете очертания их фигур кажутся ещё более внушительными. От одежды поднимается пар, а вместе с ними в дом врывается ночной морозный ветер, пробирающий до костей.

Мне становится не по себе, но потом понимаю, что они экипированы не просто так. Там, за дверью, холод настоящий, хищный, и если я не оденусь так же, долго не протяну.

Керн кидает мне комбинезон, едва Арон прикрывает дверь.

— Тебе повезло, что Сайра за нас, — бросает он, приподнимая капюшон повыше. — Быстрее, пока не намело больше.

— Снег? — Сайра цокает языком, пока я торопливо впрыгиваю в комбез и ловлю пальцами молнию между ног.

Костюм чуть великоват, но благодаря термокостюму садится как надо по фигуре.

— Да, — коротко отвечает Керн. Его голос звучит глухо из-за шарфа, закрывающего половину лица. — Надо выйти сейчас, чтобы наши следы успели засыпать снегом. Давай, обезьянка, быстрее.

Я натягиваю рюкзак на плечи, натягиваю шапку, поверх неё капюшон. Вдыхаю холодный воздух, ощущая, как он обжигает лёгкие.

Я готова идти за Лиамом. Чего бы мне это ни стоило.

Мы двигаемся в обход деревни, стараясь оставаться в тени. Только теперь я осознаю, насколько она велика. Дома громоздятся друг над другом, словно ступени, уходящие ввысь. Я насчитываю не меньше двадцати построек, их крыши торчат над головами, уродливо изломанные ветром и временем.

Мы продвигаемся осторожно, прячась в тёмных переулках. Иногда замираем, когда вспыхивает свет в окнах или кто-то выходит на задний двор. Ветер приносит приглушённые голоса, скрип половиц, лязг дверных засовов. Но нас никто не замечает. Мы двигаемся быстро, заранее предугадывая моменты, когда стоит остановиться, а когда броситься дальше.

За последним домом — или, возможно, первым, если смотреть со стороны леса — начинается глухая чаща. Здесь нет заборов, никаких отметок, обозначающих границы деревни. Только деревья, молчаливые и неподвижные в ночи. Это кажется странным — словно здесь никто не боится чужаков. Или боится, но иначе защищаются от них.

Прежде чем ступить в лес, нам нужно преодолеть высокий уступ — почти с меня ростом. Без помощи мне не справиться. Я сжимаю протянутую руку Керна, позволяя Арону подхватить меня за талию и подтянуть вверх. Это происходит слишком быстро. Очевидно, они делали это уже не раз.

Как только мои ноги касаются земли, мы ускоряем шаг. Теперь наша цель — уйти как можно дальше от деревни, пока ещё темно.

К утру становится чуть теплее. Относительно, конечно. Воздух по-прежнему колючий, но уже не обжигающий. Снег идёт реже, отдельные хлопья медленно кружатся в воздухе. В какой-то момент мы замедляемся. Похоже, ночь сделала своё дело. И мы можем идти спокойнее.

Теперь я могу идти не так поспешно, разглядывая заснеженный лес.

И не только его.

Лес прекрасен по умолчанию. Живой, бесконечный, величественный. На станции я бы никогда не поверила, что есть что-то лучше тихих железных коридоров и вида на нашу планету сквозь толстое стекло. Тогда я была уверена, что этот холодный, чуждый мир — всего лишь место, куда нас занесла судьба. Теперь же я влюблялась. В саму планету.

Зимний лес на рассвете — особенное зрелище. Лучи солнца пробиваются сквозь тонкие, устремлённые ввысь стволы хвойных деревьев, прорезают снежную дымку и заставляют снег искриться, будто его осыпали крошечными осколками стекла. Хрупкая, тихая красота, которой невозможно не восхищаться. Я утопаю в снегу почти по колено, но мне не жалко. Я рада, что могу видеть это, чувствовать.

Воздух здесь свежий, ледяной. С каждым выдохом в нём тает облачко пара. Я плотнее заворачиваюсь в одежду, но не от холода — мне по-настоящему тепло, и в теле по-прежнему есть силы идти. Я не чувствую усталости. Я иду к брату. И это не может не радовать.

— Можно сделать паузу и подкрепиться, — говорит Арон.

Керн резко останавливается, и я, засмотревшись на завораживающие лучи в снегу, едва не врезаюсь в него. Он ловит меня, не давая потерять равновесие.

— Эй, обезьянка, внимательнее, — усмехается он, отпуская меня с лёгким толчком.

Арон уже роется в рюкзаке, доставая булочки, их аромат мгновенно смешивается с морозным воздухом. Я аккуратно наливаю из термоса горячий чай, наслаждаясь ощущением тепла, пробегающего по пальцам.

— Устала? — Арон прищуривается, внимательно изучая меня.

— Нет, — качаю головой.

— Ты ещё ранена, так что если что, говори. Мы теперь можем делать привалы сколько потребуется.

— Хорошо, — поднимаю на него взгляд, сжимая в руках тёплую кружку. — Но лучше бы быстрее дойти к Лиаму.

В лесу снова тишина. Только ветер качает ветви и снег хрустит под ногами.

— Это, конечно, — кивает Керн. — Просто если ты выдохнешься, не логично нести тебя на себе. Это нерациональное распределение сил. Возможно, ночи будут холодные, и нам придётся экономить силы и еду. Но едва мы преодолеем Северную границу, будет легче и теплее.

Я недоумённо моргаю.

— Мы ещё не преодолели её? — удивляюсь. — Но я думала…

— Что мы пересекли её, как только вышли из деревни? — Арон усмехается, его холодные глаза вспыхивают насмешкой.

— Да, — признаю я, чуть пожимая плечами.

— Нет, — качает головой Арон. — Мы всё ещё во владениях нашего отца. Пока ты видишь снег — это Север. Границы сейчас совсем другие. Эта часть суши поделена честно: Север, Юг, Запад и Восток. На Севере — снег и морозы, на Юге — тепло, там почти никогда не бывает дождей. На Западе — горы, на Востоке — равнины и постоянные ливни. Сейчас мы идём на Запад, он ближе всего.

Его голос звучит спокойно, но в словах чувствуется твёрдость. Это знание, которое он усвоил давно, как аксиому. Я пытаюсь представить себе весь этот мир, его сменяющиеся ландшафты.

— А ещё мы идём по краю суши, — добавляет Керн, скользя взглядом куда-то влево. — Если прислушаешься, то услышишь море.

Я задерживаю дыхание и действительно ловлю этот далёкий, едва различимый звук — глухой рокот волн. Он будто растворяется в шорохе ветра и потрескивании снега под ногами.

— Если ты захочешь остаться с Северными, — продолжает Арон уже мягче, — мы поможем тебе узнать обо всём детальнее…

Я молчу, вслушиваясь в этот новый мир. Он кажется огромным, бесконечным, полным неизвестности. И впервые за долгое время мне хочется узнать больше.

— А если нет? — я сглатываю кусочек булочки, даже не успев толком его прожевать.

Арон хмыкает, бросая на меня оценивающий взгляд.

— Если нет, твоё обучение — будет не нашей заботой.

Он говорит это ровно, без намёка на угрозу, но в его голосе звучит что-то жёсткое, непреклонное. Я едва слышно вздыхаю.

— Вообще удивительно, что на станции ты вообще выжила. Там же всё контролируется, — продолжает Арон, его губы растягиваются в лёгкой усмешке.

— Но не вентиляция, — пожимаю плечами я, вспоминая узкие коридоры, скрытые люки, спасительные тени.

— Да? Что ж, может быть. А может, Халазии было выгодно, чтобы вы так думали, — негромко смеётся Керн, и этот смех мне не нравится.

Я резко поднимаю голову.

— Что ты имеешь в виду? Что они знали обо мне с самого детства?

В горле пересыхает, и я нервно сглатываю.

— Не исключаю этой возможности, — Керн задумчиво смотрит на снег у себя под ногами. — Это логично. И очень даже в стиле Халазии. Особенно если ты им нужна для чего-то. Или твой брат. Или твоя мама.

— Скорее всего… Даже если ты и прав… — мои пальцы сжимают кружку с остывающим чаем. — Тогда им нужен был только повод, чтобы нас всех сделать чипированными.

— Я знаю, что если человек противится до последнего, он может погибнуть от чипа, — говорит Арон спокойно, будто рассказывает о чём-то обыденном. — Думаю, твоей маме предложили повиноваться в обмен на вашу с братом свободу.

Свободу.

Слово режет по сердцу, как нож.

— А так как на Халазии невозможно быть свободными, — продолжает он, — думаю, ваша отправка сюда была делом времени.

Я сжимаю губы, чувствуя, как в животе разливается тяжесть.

— Значит… Даже если я спасу брата… — я делаю глоток чая, но он уже совсем холодный. — Вернуться за мамой мы не сможем?

Этот вопрос уже давно звучит в моей голове, но вслух я произношу его только сейчас.

— Вряд ли, — Арон кивает.

Простое слово. Без эмоций. Но я слышу в нём то, что он не говорит вслух.

— Но ты не теряй надежды, — добавляет он тише. — Тут, на Земле, можно жить. И надежда — это всё, что у нас осталось.

Я закрываю глаза.

Надежда.

Я думала, что потеряла её ещё на станции.

Солнце медленно поднимается над нами, окрашивая заснеженный лес в мягкие золотистые оттенки. Лучи пробиваются сквозь хвойные ветви, рисуя на снегу длинные полосатые тени. Днём тучи постепенно расходятся, открывая чистое, бесконечно голубое небо. Идти становится легче, даже руки больше не хочется прятать в карманы — воздух уже не кажется таким леденящим.

Или, может, это мы уходим всё дальше, оставляя морозы позади?

Я украдкой оглядываюсь. Вдали, над деревней, до сих пор нависает тёмная пелена. Кажется, что там всё ещё холодно. Скорее всего так и есть. Здесь уже даже не так влажно, хоть и иногда лес редеет и слышен шум волн.

— Так, — внезапно Керн резко замирает.

Я едва не врезаюсь в него, но он ловко подставляет руку, не давая мне столкнуться с его спиной.

— Что? — я выглядываю из-за его плеча, напрягаясь.

И тут же слышу.

Низкий, вибрирующий гул. И тонкий, пронзительный свист.

Звук странный, тревожный, словно что-то рассекает воздух высоко над нами. И это не ветер.

— Дрон? — напряжённо спрашиваю я, переводя взгляд на небо.

— Может, ветер? — откликается Арон, но как-то неуверенно. — Давай ближе к скалам.

Мы едва делаем пару шагов, как раздаётся новый звук.

Не гул. Не свист.

Рык.

Протяжный, глухой, полный угрозы.

Я замираю, холодный страх пробегает по позвоночнику. Пальцы сами вцепляются в комбинезон Керна, ноги подкашиваются.

— Чёрт возьми! — резко шипит он, поворачивая голову вправо.

Я медленно, почти нехотя, поворачиваюсь тоже.

На белоснежном снегу виднеется вдали тёмное, массивное существо. Оно далеко, но его силуэт уже вызывает первобытный ужас. Густая тёмно-коричневая шерсть, мощные лапы, длинный хищный силуэт.

Оно медленно поднимает голову, морда обрамлена инеем, глаза вспыхивают яростью.

И когда оно нас замечает, из его пасти снова раздаётся утробный рык.

Долгий. Голодный.

Я вдыхаю морозный воздух, и мне кажется, что я уже слышу, как этот зверь дышит.

— Лия, бегом к скалам! — шипит Арон.

Я заставляю тяжеленные ноги двигаться. Камни под ногами скользкие, неровные, но я стараюсь бежать, даже когда страх молотом стучит в висках. Он мешает дышать, заставляет оглядываться через плечо, будто это хоть как-то поможет.

Этот зверь — хищник. У него массивное, покрытое грязно-бурой шерстью тело, когтистые лапы, способные одним ударом вспороть плоть. Он похож на медведя, но те, что я видела на картинках, были в разы меньше. И как то менее устрашающие.

Он мчится за нами, и в какой-то момент мои ноги словно отказываются бежать дальше. Сводит икры, лёгкие обжигает мороз. Паника душит, я замираю, а затем чувствую, как Арон резко дёргает меня на себя, цепляясь пальцами в мою руку.

Керн на бегу вытаскивает из-за пояса нож. Я, запыхавшись, бегу за Ароном, в груди колотится сердце, а все мысли вытесняются одним, отчётливым чувством — голым инстинктом самовыживания.

Теперь я знаю, что это такое.

Арон останавливается так резко, что я по инерции едва не сбиваю его. Под ногами хрустит снег, воздух обжигает ноздри, а сзади раздаётся грозный рёв. Он проносится сквозь меня, пробирая до костей. Зверь голоден. Он хочет нами полакомиться.

Но… кажется, мужчины не хотят стать добычей.

Тварь прыгает, массивная тень накрывает нас сверху.

И они нападают.

Я прижимаюсь к дереву. Мои пальцы судорожно сжимают шершавую, промёрзшую кору, ногти болезненно впиваются в неё, но я не ослабляю хватку. Ветер воет в ушах, рвёт волосы, заставляя меня вжиматься в ствол ещё сильнее.

Мы поднялись слишком высоко. Скалы, острые, безжалостные, торчат из земли, как клыки древнего зверя. Внизу плещется море. Его ледяные воды с глухим рёвом разбиваются о прибрежные камни, и этот звук смешивается с бешеным стуком моего сердца. Хорошо, что обрыв здесь не самый резкий — иначе страх наверняка уже парализовал бы меня окончательно.

Мой взгляд судорожно выхватывает происходящее впереди, и я мгновенно прикусываю губу, чтобы не закричать. В горле застревает сдавленный всхлип.

Арон стоит, тяжело дыша, его грудь ходит ходуном, а по лицу стекает кровь — тёмная, густая, она струится по щеке, задевая уголок губ. Он чуть пошатывается, но держится, пытаясь восстановить равновесие. В руке, стиснутой до побелевших костяшек, поблёскивает нож.

Перед ним — зверь.

Огромный, уродливый, словно из детских ночных кошмаров. Его шкура покрыта свалявшейся шерстью, он постоянно атакует передними лапами с ужасными и длинными когтями. Глаза — два жёлтых раскалённых угля, в которых нет ни капли разума, только безудержная жажда крови. Его пасть распахивается, обнажая клыки, из глотки вырывается хриплый, устрашающий рык.

Керн с ожесточённой яростью бросается в атаку с другой стороны. Но… схватка не равна. Этот хищник больше, сильнее любого человека.

Зверь взмахивает лапой, и Керна, как тряпичную куклу, отбрасывает в сторону. Он с глухим стуком ударяется о камни, воздух с силой вырывается у него из лёгких. На мгновение он остаётся неподвижным, но потом со стоном поднимает голову, хватаясь за бок.

Арон, до этого замерший в боевой стойке, рванулся вперёд, но зверь… зверь даже не замечает его.

Он повернулся ко мне.

Я чувствую, как ледяная хватка страха сжимает горло.

Теперь его внимание сосредоточено на мне.

Жёлтые глаза вспыхивают голодным огнём. Он чувствует мой страх, вбирает его, упивается им. Он принимает вызов, даже не сомневаясь, что исход битвы предрешён.

Рёв зверя разрывает воздух. Глухой, оглушительный, он проносится по скалам, сотрясая воздух, пробираясь в самое нутро. Вибрация отдаётся в груди, и в этот момент я застываю, как под прицелом хищника.

А потом… он несётся на меня.

Я хочу бежать. Должна бежать. Но мои ноги словно приросли к земле. Времени нет — зверь слишком быстр.

Когти вонзаются в меня раньше, чем я успеваю даже отшатнуться.

Удар зверя сбивает меня с ног с такой сокрушительной силой, что мир вокруг взрывается ослепительной вспышкой боли. Грудь сжимается, лёгкие не успевают набрать воздух, и я понимаю, что падаю, но не могу ничего сделать.

В это мгновение моя жизнь мелькает перед глазами — короткая, жалкая, пропитанная страхом и борьбой. Где мне было легче выживать? На станции, где враг один и убил бы меня быстро? Или здесь, в мире, где смерть приходит медленно, с жуткой агонией и болью?

А она пронзает меня, словно раскалённое лезвие. Такая острая, мучительная, что из груди вырывается крик.

Мой голос разрезает ревущий ветер

Когти зверя разрывают кожу, вспарывают ногу, и по нервам разлетается раскалённая волна боли. Тело скручивает судорогой, каждый вдох даётся с трудом. Я хватаюсь за холодную, шершавую землю, но силы утекают слишком быстро.

Тварь уже нависает надо мной, его дыхание тяжёлое, горячее, но страх как-то отходит на другой план. Он…

Внезапно что-то с грохотом врезается в его бок, отталкивая его в сторону.

Арон.

Он врезается в зверя всем телом. Столкновение тяжёлое, яростное — глухой звук удара глухо разносится по скалам. На мгновение зверь отступает. А после его рык становится ещё громче, глубже, наполняя воздух вибрацией, которая отдаётся во мне, пробирая до самых костей.

Я пытаюсь подняться, но сил почти нет. Камни под пальцами шершавые, ледяные, удержаться за них невозможно. Пальцы соскальзывают, а сердце пропускает удар, когда я осознаю, что нахожусь на самом краю скалы.

Море далеко внизу — чёрное, бушующее, клокочущее белыми гребнями волн. Оно зовёт, тянет вниз, обещая ледяной, всепоглощающий покой.

Арон снова бросается вперёд, но зверь меняет тактику. В последний миг он резко уходит в сторону и, вместо того чтобы атаковать, бросает Арона.

Снова прямо на меня.

Удар — и воздух вырывается из лёгких.

Мы падаем.

— Нет! — вырывается из меня.

Сперва с диким рыком летит вниз монстр, а после и мы с Ароном.

Мир переворачивается, размывается в безумном вихре.

Море приближается с пугающей скоростью… Я только сильнее хватаюсь за его куртку.

А потом… его пальцы находят мою руку.

Сильные, горячие, они сжимаются, удерживают, пока нам навстречу несутся острые камни…

Сознание возвращается постепенно, пробиваясь сквозь тяжелые веки и боль.

Я лежу на чём-то холодном и шершавом. Кажется, это камень. Его поверхность сырая и неприятная. Веки дрожат, с трудом поднимаются, и первое, что я чувствую, — это ледяной ветер. Он скользит под одежду, привычно пробирается к коже, заставляя меня невольно сжаться в комок. Мурашки по коже заставляют вздрогнуть и приоткрыть глаза.

Где-то рядом слышен рокот волн. Приглушённый, глубокий, он смешивается с отдалённым шумом ветра, который гуляет за пределами убежища.

Я пытаюсь пошевелиться, но резкая боль в ноге заставляет меня застонать. Словно раскалённые гвозди впиваются в кость, и на секунду дыхание перехватывает.

Моргаю, пытаясь осмотреться.

Пещера.

Её стены неровные, тёмные, влага стекает по выступам. Узкий вход пропускает лишь узкие полосы тусклого дневного света, отбрасывая уродливые тени от неровных камней. Холод здесь не такой пронизывающий, как снаружи, но всё же он заполняет каждый уголок, цепляясь за кожу, пронзая кости.

Я перевожу взгляд и замечаю Арона.

Он сидит, опираясь на стену, лицо мрачное, бледное. Его одежда пропитана кровью, мокрая и холодная ткань липнет к телу. В тени кажется, что он спит, но когда я двигаюсь, он приподнимает голову.

— Ты очнулась, — говорит хриплым голосом, а после сбился и громко закашлялся.

— Арон… — мой же голос дрожит от волнения и холода. — Ты… Ты ранен.

Он тяжело кивает, проводит рукой по лицу, оставляя на пальцах свежие пятна крови. И сколько он так сидит? Сердце невольно сжимается.

— Я… я затянул нас сюда, — его дыхание сбивается, но он говорит дальше. — Иначе ветер над морем заморозил бы нас насмерть. Ты была без сознания…

Я перевожу взгляд на его живот. Грубая повязка из куска ткани вся пропитана кровью — тёмной, почти чёрной в тусклом свете пещеры. Она липкая, свернувшаяся в одних местах и свежая в других. Сердце снова болезненно сжимается.

Не думая о себе, ползу ближе, опираясь на ладони. Каждый сантиметр даётся с трудом, боль в ноге становится резкой, нестерпимой, но я сжимаю зубы. Я не могу оставить его вот так. Так что нужно терпеть. Арон должен выжить, иначе я буду до конца своих дней винить себя за это. Они пошли со мной ради моего же брата, а в итоге…

Нет-нет-нет, об этом нельзя думать.

— Лия, не надо… — Арон пытается остановить меня, но голос его слаб, он хрип. Видно, сил у него не очень много.

Я уже рядом.

— Сними свитер, — приказываю, хоть голос звучит тише, чем мне бы хотелось. Я и сама боюсь увидеть там… Что-то не очень приятное. Но выбора нет. Мне нужно помочь ему.

Арон смотрит на меня, тяжело дышит, а потом медленно, сквозь напряжённый вдох, стягивает с себя ткань. Каждое движение даётся ему с трудом, мышцы на челюсти напрягаются, а пальцы дрожат от слабости. Так что я помогаю ему снять свитер с головы.

Под тканью открывается глубокая рана.

Кожа вокруг красная, воспалённая, а в самом разрезе… я замираю. Внутри раны виднеются обломки дерева. Грубые, неровные, они впились в его плоть, и кровь медленно сочится, стекая по животу.

Ладони покрываются холодным потом, пальцы на мгновение немеют.

Я сглатываю, поднимаю взгляд.

— Это будет больно, — предупреждаю.

Арон коротко кивает. Он не говорит ни слова. И не нужно, раз ему больно.

Я медленно снимаю пропитанную кровью повязку, стараясь не причинить ему ещё больше боли. Ткань прилипла к ране, и когда я осторожно её оттягиваю, Арон вздрагивает, но не издаёт ни звука. Запах крови становится резче, навязчивее, заполняет лёгкие, но я заставляю себя сосредоточиться. Арону сейчас намного больнее.

Нащупываю в кармашке рюкзака антисептик. Странно, что моя сумка вообще не улетела дальше. Иначе было бы туго…

Чудом уцелевший флакон из пластика холодит пальцы.

— Терпи, — тихо говорю, когда наклоняюсь ближе.

Арон сжимает зубы, пока я прохожусь антисептиком по ране. Жидкость мгновенно окрашивается в розовый, стекая вниз. Я стираю кровь дрожащими пальцами и краями повязки, чувствуя, как кожа под ними воспалена. Кажется, у него может начаться лихорадка и тогда всё будет напрасно.

Так что я сажусь поудобнее, игнорируя слёзы, которые брызнули от боли в ноге, и выдыхаю.

Потом самое сложное — извлечь куски дерева. Они впились глубоко, неровные края зацепились за плоть. Я стараюсь действовать быстро, но аккуратно. Арон резко выдыхает, мускулы на шее напрягаются, но он не кричит. Только его тяжёлое, рваное дыхание выдаёт боль, с которой он борется.

— Всё… почти всё, — шепчу я, когда вытаскиваю последний обломок.

Кровь снова выступает, но уже не так сильно. Я быстро накладываю новую повязку из плотной ткани, туго затягивая её вокруг его живота. Его кожа бледнеет, дыхание сбивается, но, когда я заканчиваю, он прикрывает глаза и выдыхает.

— Спасибо, — едва слышно произносит он.

— Не нужно, — шепчу я, пытаясь улыбнуться, но мышцы лица едва слушаются. — Я не хочу, чтобы ты погиб…

Только теперь я позволяю себе откинуться назад, прикрывая глаза всего на секунду, но вспышка боли в ноге заставляет меня вскрикнуть. Я прикусываю губу, пытаясь взять себя в руки.

Опускаю взгляд и поднимаю штанину.

Выглядит ужасно. Глубокая рваная рана. Кожа вокруг вздулась, покраснела, а кровь уже свернулась неровными потёками.

— Лия… твоя нога… — хрипло замечает Арон, его голос звучит обеспокоенно.

— Я справлюсь, — бросаю я, дрожащим голосом. — Отдыхай, не двигайся

Я срываю кусок ткани с нижнего края своей куртки. Нож скользит по плотной материи, оставляя неровный край.

Быстро протираю рану антисептиком, зажмуриваясь от боли. Кажется, мир вокруг сужается до пульсирующей, раскалённой раны на ноге, но я не могу позволить себе сдаться или захныкать, чтобы меня пожалели. Хватит. В ушах звенит, дыхание становится прерывистым. Пальцы дрожат, когда я накладываю повязку, обработав рану, затягивая её настолько туго, насколько позволяет боль.

Сделав последний узел, перевожу дыхание. Голова слегка кружится, но я справилась.

— Ты… очень сильная, — выдыхает Арон, глядя на меня из-под полуопущенных век. — Знаешь?

— Мы тут не умрём. Ни ты, ни я, — отвечаю я, облокачиваясь о холодную каменную стену.

Мы оба молчим. Только вой ветра снаружи, свистящий, тянущийся, как дикий зверь, и грохот волн, разбивающихся о скалы.

Я резко вспоминаю про таблетки. Достаю их из рюкзака. Руки дрожат от усталости, так что мне приходится собраться в который раз, чтобы не разбросать их по пещере. Подползаю к Арону, не спрашивая, заставляю его съесть таблетку, придерживая за подбородок, чтобы не выплюнул. Он хмурит брови, но не сопротивляется.

— Обезболивающее нужно экономить… Оно сильное и очень трудно изготавливается Сайрой… — голос его звучит приглушённо, устало.

— Думаю, сейчас тебе не помешает, — тихо говорю я и, не раздумывая, приваливаюсь к нему.

От него веет теплом. Его дыхание неровное, но живое, настоящее. Я чувствую, как под тканью куртки двигаются его мышцы, как медленно, тяжело поднимается грудь. И мне не хочется отсаживаться. Так теплее. Лучше.

— Сейчас я чуть отдохну… и попробую придумать, как развести огонь… — слова выходят неуверенно, слишком уж клонит в сон.

— Нужно понять, жив ли Керн, — вдруг глухо произносит Арон. — Мы упали очень низко, но если зверь ранил моего брата… — Он вздрагивает, как от холода, но, скорее, от мысли, которую не хочет заканчивать.

— Думаю, с Керном всё хорошо, — шепчу я, хоть и не уверена, что это правда. Но сейчас ему нужны хоть какие-то слова поддержки. — Нам нужно подумать, как поднять тебя наверх… — добавляю я.

Арон коротко усмехается:

— А тебя?

Я выдыхаю и киваю.

— И меня… И меня.

Вечер наступает медленно, окрашивая небо в глубокий, тяжёлый оттенок грязно-синего. С каждым часом воздух становится холоднее, словно ночь медленно выжимает из него последние крохи тепла. Холод в пещере пробирает до костей, несмотря на слабый костерок, потрескивающий у стены. Пламя дрожит, отбрасывая дрожащие тени на каменные стены, но его тепла недостаточно.

Я сжимаюсь в комок, обхватив колени, кутаясь в куртку, но это почти не помогает. Озябшие пальцы начинают неметь, теряя чувствительность. Ночь обещает быть долгой.

Галеты на вкус такие же, как и всегда: сухие, хрустящие и безвкусные. Я с трудом прожёвываю их, запивая ледяной водой из фляги. Хотя нет. Сегодня они кажутся мне чуть слаще.

Наверное, от голода.

После еды мы долго молчим. Костёр потрескивает, испуская тонкие языки света, но даже он не может разогнать вязкую, почти осязаемую тьму. Я чувствую, как во мне растёт напряжение. Ночь кажется слишком тихой, слишком спокойной. Так что от каждого редкого всплеска внизу или слабого завывающего ветра, я вздрагиваю.

Ветер стонет в расщелинах скалы, и я невольно смотрю на выход. Слабый свет костра отражается на влажных стенах, рисуя странные, очертания. Я напрягаюсь, замираю всем телом, незаметно для себя начинаю дышать тише, прислушиваясь.

Арон неподвижен. Его спокойствие немного раздражает — почему ему совсем не страшно? Или он просто хорошо это скрывает? А я сижу рядом, облокотившись на его плечо, стараясь не выдать дрожь.

— Страшно, — шепчу я.

Он молчит, но едва заметно наклоняет голову, позволяя мне прижаться крепче. Его плечо тёплое, твёрдое, надёжное — словно последний островок безопасности в этом холодном, враждебном мире. Я вжимаюсь в него сильнее, ощущая, как напряжение в теле постепенно отпускает.

Ночь кажется бесконечной. Тёмная, беззвёздная, она растекается вокруг нас липкой, гнетущей пустотой. Каждый звук снаружи — едва уловимый шорох, завывание ветра — заставляет моё сердце срываться в глухой, тревожный ритм. Тени у стен пещеры извиваются, будто живые. Я боюсь закрыть глаза, боюсь, что если моргну — они подберутся ближе.

Но холод ещё беспощаднее страха. Он цепляется за кожу, пробираясь под одежду, сковывает тело, вытягивая последние крохи сил. Я вздрагиваю, когда очередной порыв ветра проносится по пещере, жаля, словно иглы льда.

Тепло Арона — единственное, что меня спасает. Оно живое, настоящее, в этом чужом, безжалостном мире. Его рука чуть заметно сжимается на моём плече, и я наконец позволяю себе закрыть глаза.

Когда сон, наконец, побеждает страх, я засыпаю. Впервые за долгое время мне не так одиноко.

Просыпаюсь резко, сердце бешено стучит в груди. Первые секунды я не понимаю, где нахожусь, отчаянно цепляюсь за реальность. В пещере темно, костёр давно угас, оставив лишь слабый запах гари.

И тогда я слышу это.

Резкий механический звук пронзает воздух, вибрация отдаётся в скалы, вой неприятно режет слух. Глухое, зловещее жужжание — будто громадная оса кружит прямо за пределами пещеры.

Я замираю, перехватывая дыхание.

Дрон.

Я вжимаюсь в грудь Арона, едва сдерживая дрожь. Он тоже проснулся, его тело напряглось, словно натянутая струна. Рука тут же крепче сжимает меня, словно обещая, что я в безопасности.

Мы замираем, слушая, как дрон медленно проходит над скалами. Свет прожектора скользит по стенам пещеры, выхватывая из темноты резкие силуэты, прежде чем исчезнуть. Я затаиваю дыхание, считывая напряжение в теле Арона — он тоже ждет.

Тишина.

Но тревога не уходит.

Я напрягаюсь, вслушиваясь в гул дрона. Он не улетает. Воздух в пещере застывает, вибрация его звука будто проникает в каждую клеточку моего тела. Сердце отбивает лихорадочный ритм.

Мои пальцы находят плечо Арона, я трясу его чуть сильнее, чем нужно бы.

— У тебя же есть планшет? — шепчу, стараясь не выдать волнения. — Я видела его у тебя.

Он хмурится, но молча кивает. Несколько секунд копается в нагрудном кармане и вытаскивает компактный девайс.

— Есть. А зачем тебе?

— Я попробую взломать дрон. — торопливым шепотом произнесла я, пока пальцы уже скользят по сенсору. — Если он сканирует местность, значит, мы можем узнать, что происходит наверху.

Арон внимательно смотрит на меня, в глазах мелькает понимание.

— Ладно, только поторопись. Если они поймут, что мы здесь…

Он не заканчивает, но я и так знаю.

Если поймут — у нас не будет шанса.

Арон внимательно смотрит на меня, его губы сжаты в тонкую линию. В глазах мелькает сомнение, но он все же кивает, видимо, решив, что спорить бесполезно.

— Действуй обдуманно и быстро.

Я киваю, не отрывая взгляда от планшета. Пальцы сжимаются на холодном корпусе устройства, и я чувствую, как оно чуть скользит в потных ладонях. В пещере едва хватает света, чтобы разглядеть дисплей, но мне хватает и этого. Экран вспыхивает бледно-голубым свечением, его отражение играет на влажных стенах и в темных глазах Арона.

Я машинально кусаю большой палец, изучая интерфейс. Времени мало, но я не имею право на ошибку. Открываю базовую систему связи планшета.

Техники с «Халазии» всегда гордились универсальностью своего оборудования. Их устройства должны были подстраиваться под любые системы. Главное — найти правильную частоту.

Запускаю поиск.

На экране мелькают цифры, полосы загрузки заполняются медленно, мучительно долго. Воздух в пещере кажется вязким, давящим. Где-то наверху дрон продолжает кружить, его гул пробирается под кожу, заставляя сердце сжиматься.

— Давай, железяка, — шепчу я, будто планшет может меня услышать, будто у него есть разум и он не подведет.

Экран подрагивает, связь цепляется за что-то. Я задерживаю дыхание.

Осталось только надеяться, что я быстрее, чем те, кто управляет дроном.

Жужжание дрона становится громче, давит, вибрирует в костях, будто он зависает прямо над нами, разыскивая тепло наших тел среди холодных камней. Я сжимаю челюсти, вглядываясь в экран, пока список частот вспыхивает передо мной. Сердце сжимается, а пальцы дрожат, когда я наугад выбираю самую мощную. Время будто замедляется, ожидание тянется невыносимо долго.

На долю секунды мне кажется, что ничего не вышло, но потом планшет подчиняется — я попадаю в базовое меню управления.

Логин «хозяина» защищен, но интерфейс откликается на стандартные команды.

— Есть! — шепчу, чувствуя, как внутри все сжимается от волнения.

Пробегаюсь по вкладкам, пока передо мной не появляется изображение с камеры дрона. На экране — мрачные скалы, разрушенные постройки на вершине… и слабый тепловой след человеческого тела в стороне.

Керн.

Жив.

Жаркая волна облегчения ударяет в грудь, но тут же сменяется тревогой. Если бы я не успела перехватить управление, дрон уже передал бы данные системе. Тогда всё было бы куда хуже.

— Он там, — шепчу я, показывая экран Арону. Его напряженный взгляд смягчается, но ненадолго.

— Узнай, как туда подняться, — его голос тихий, но твердый, без намека на сомнение. — Посмотри выступы, тропинки… Хоть что-то.

Я сглатываю, переключаясь в режим управления. Дрон послушно меняет направление, обследуя окрестности. Камера передает узкие проходы между скал, обледенелые уступы, редкие укрытия, за которыми можно спрятаться.

Каждый рывок устройства заставляет меня замирать, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Еще немного — и связь может оборваться. Еще немного — и дрон может выдать наше местоположение.

— Давай, давай… — шепчу я, заставляя его двигаться дальше, надеясь, что судьба сегодня на нашей стороне.

— Тропа опасная, но пройти можно, — выдыхаю, возвращая планшет Арону.

Но что-то все еще гложет меня.

Я не могу позволить дрону остаться связанным с системой. Он может нам пригодиться.

Если связь восстановится, они узнают, что кто-то вмешался. Узнают, что мы здесь.

Пальцы дрожат от усталости и холода, суставы скованы, но я заставляю себя сосредоточиться. В висках стучит кровь, в груди все сжимается от напряжения, но я копаюсь в интерфейсе, пока где-то в глубине памяти не всплывает голос Лиама.

— Система «Халазии» похожа на паутину. Если перережешь нужную нить, паук не заметит.

Мы учили это на симуляторах, снова и снова разыгрывая сценарии вторжения в закрытые сети. Лиам всегда был лучшим, но я впитывала, как губка, все, что он говорил.

Я закрываю глаза на секунду, глубоко вдыхаю и набираю команду.

Если я перехвачу управляющий узел и отключу его от центрального сервера, связь оборвется, а дрон останется в автономном режиме. Он не передаст сигнал взлома и не отчитается о том, что только что снял тепловой след живого человека вне деревни..

— Давай же… — бормочу, прокручивая кодовые строки.

Экран вспыхивает, моргает, и я вижу нужный узел.

«Один верный ход — и паук не заметит оборванной нити.»

— Ты справишься, — шепчу себе, вводя несколько команд. Пальцы всё ещё дрожат, но я заставляю себя двигаться быстрее.

Меняю настройки управления, переназначаю сигнал дрона на локальную частоту планшета. Теперь он подчиняется только нам.

— Что ты делаешь? — Арон наблюдает за моими быстрыми движениями, его голос чуть хриплый, но напряженный.

— Отключаю его от «Халазии», чтобы нас не засекли, — отвечаю, не отрывая взгляда от экрана.

Последняя команда отправляется. На секунду все замирает. Кажется, даже время останавливается.

И вдруг жужжание дрона стихает.

Воздух наполняет мягкое гудение — почти беззвучное.

— Готово, — выдыхаю, чувствуя, как напряжение понемногу спадает с плеч. — Теперь он наш. Мы можем использовать его, чтобы проверить обстановку и найти безопасный путь.

Арон смотрит на меня, затем на планшет, потом снова на меня. В его взгляде мелькает что-то новое.

— А ты можешь удивить, — тихо произносит он, его губы дрогнули, будто в намеке на улыбку. Затем он протягивает руку, беря планшет. — Как ты это сделала?

Я пожимаю плечами, сглатывая сухость в горле.

— Наверное, объяснить это труднее, чем сделать…

Мой взгляд возвращается к экрану, к мерцающему изображению с камеры дрона. Развалины, скалы… и Керн. Он все еще там.

Тревога вспыхивает внутри, ударяет в грудь, сжимая ребра.

— Кстати, с помощью дрона мы можем поднять Керну лекарства, — говорю я, осознавая эту возможность. — Вдруг он ранен или…

Меня обдает холодом.

— Боже мой, тот зверь мог его тяжело ранить… Если он истекает кровью…

Слова застревают в горле. Сердце колотится.

Мы не можем терять время.

— Да какая тебе разница, Лия? — Арон смотрит на меня исподлобья. — Мы привыкли отправляться в опасные приключения и выживем, что бы с нами ни случилось. И сейчас, отправляясь к твоему брату, мы были готовы, что придется отвечать ещё и за тебя. Зачем то тебе так переживать?

Его слова будто выбивают из меня воздух. В груди вспыхивает раздражение, но поверх него — усталость, тянущая, липкая. Она не даёт мне сорваться. На это просто не находится лишних сил.

— И правда, — бросаю я резко, чувствуя, как угасает запал. — Чего это я переживаю? Наверное, потому что я человек! А не машина. И у меня есть чувства. А ещё вы спасли меня, так что я вроде как должна отдать долг.

Мои пальцы сжимаются в кулаки, короткие ногти впиваются в ладонь.

— Но раз ты в порядке и можешь даже за меня ответить, помочь мне — идём! Тогда поднимайся и пошли к твоему брату. Или… А, прости, ты не можешь! — фыркаю я, скрестив руки на груди.

Арон стискивает зубы, его челюсть напрягается, и на миг мне кажется, что он сейчас что-то рявкнет в ответ. Но вместо этого он резко выдыхает, морщась.

— Сейчас кожа немного стянется, и я смогу, — шипит он, отвернувшись.

Я смотрю на него, на его лицо, и на какую-то секунду мне становится стыдно. Его плечи напряжены, в глазах скрытая боль, но он всё равно держится. Северянин, конечно. Лютый.

— Вы действительно дикие Северяне, — шепчу я, открывая флягу и делая глоток ледяной воды. Потом молча протягиваю её ему.

Арон берет, чуть задержавшись, затем тоже пьёт, отвернувшись. В пещере становится тише, только слабый треск нового костра наполняет воздух.

— Хорошо, предлагай варианты.

Я осматриваюсь.

Сквозь узкую щель в камне пробивается тусклый солнечный свет, очерчивая размытые контуры пещеры. Воздух здесь влажный, застоявшийся, с едва уловимым металлическим привкусом. Где-то в расщелинах стонет ветер.

Я снова бросаю взгляд на Арона. Его лицо напряжено, губы сжаты до побеления. Он держится за бок, но ничего не говорит. Но я-то вижу. Темное пятно крови на рубашке разрастается, пропитывая ткань, и внутри меня что-то сжимается от тревоги.

— Нужно поменять повязки, — шепчу, больше себе, чем ему.

Он не реагирует, только чуть глубже дышит, будто сдерживая боль.

Я перевожу взгляд на стены. Камни крутые, в некоторых местах гладкие, как полированный металл. Даже на экране планшета путь наверх кажется бесконечно сложным.

И ещё мы слишком низко.

— Мы не выберемся отсюда так просто… — слова слетают с губ сами собой, и осознание пробирает не хуже ветра.

Арон на мгновение прикрывает глаза, будто собираясь с силами, потом сквозь зубы спрашивает:

— Есть другие идеи?

В его голосе та же сталь, что всегда, но я слышу и другое — усталость. Боль. И, возможно, каплю надежды.

Я прикусываю губу, снова вглядываясь в маршрут, который дрон показал минуту назад. Узкая тропа наверху выглядит скользкой и ненадежной, покрытой наледью и осыпями, но в одном месте я заметила выступ — если дотянуться, можно зацепиться.

— Мы используем дрон, — произношу больше себе, чем ему, мысли сплетаются в спешный, лихорадочный план.

— Что? — его голос звучит удивлённо, но не резко.

Я чувствую на себе его тяжелый взгляд. Арон смотрит из-под полуопущенных век, словно пытаясь понять, насколько я уверена в своей затее.

— На нём есть захваты. Если привязать к ним верёвку, он сможет поднять её на уступ, — говорю быстрее, словно боюсь, что передумаю. — А потом… потом я полезу первой.

Арон чуть приподнимает бровь. Не насмешливо, а оценивающе. Северяне, похоже, не привыкли доверять ни чужим, ни машинам. Ни девочкам.

— Ты это серьёзно?

— Серьёзнее некуда, — выдыхаю, сжимая кулаки, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

Мой план, возможно, глупый и отчаянный, но другого выхода я не вижу. В голове хаос, каждый удар сердца — как отсчёт перед прыжком в пропасть.

Вдохнув, чтобы хоть как-то унять дрожь, я вытягиваю руку.

— Давай верёвку.

Арон смотрит на меня несколько секунд, в его глазах вспыхивает нечто среднее между сомнением и уважением. Он будто решает, стоит ли спорить, попытаться удержать меня от этой затеи. Но в конце концов молча достаёт из сумки моток верёвки, протягивая его мне.

— Если что-то пойдёт не так...

— Всё будет нормально, — перебиваю я, придавая голосу твёрдость. Мне нужно убедить его, конечно, но в первую очередь — и саму себя.

Внутри — леденящая пустота. Я не уверена, что всё получится. Не уверена, что не сорвусь, что не подведу его. Но времени на сомнения нет.

Дрон зависает у края пещеры, его гудение теперь больше не раздражает. Оно кажется тихим, ритмичным.

И этот гул успокаивает натянутые нервы.

Я быстро привязываю один конец верёвки к захвату, пальцы стягивают узлы, проверяя прочность. Другой конец креплю к каменному выступу, его шершавый край впивается в ладонь.

Проверяю узлы. Рывок — ещё один, сильнее. Верёвка натягивается, но держится.

— Лети, — шепчу, чувствуя, как напряжение сжимает грудь.

Пальцы скользят по экрану планшета, и дрон мягко откликается, поднимаясь вверх. Ветер, дующий снаружи, чуть колеблет его, но он уверенно направляется к выступу.

Дрон плавно поднимается, натягивая за собой верёвку. Я затаиваю дыхание, следя за изображением на экране планшета. Вечер сгущается стремительно, и если мы не успеем, то останемся здесь до полной темноты, а это ещё одна ночь тут. Бр-р-р…

А ещё там Керн. Ему нужно помочь.

Наконец, на экране мелькает каменный выступ. Дрон зависает, захваты сжимаются, фиксируя верёвку. Я глубоко вдыхаю, ладони липнут от напряжения. Дёргаю за неё, проверяя прочность.

— Всё готово, — шепчу.

— Лезь, — слышу твердо. Он устраивается на камне, но я замечаю, как его пальцы до боли вжимаются в бок. Рана не даёт ему покоя.

— Нет, — качаю головой. — Я помогу тебе первым.

Арон устало прикрывает глаза, а когда снова смотрит на меня, в его взгляде читается смесь терпения и упрямства.

— Лия, — его голос в момент стал мягче, — ты не сможешь меня поднять, если сама не закрепишься наверху.

Он прав. Чёрт возьми, он прав.

Сглатываю комок страха, взгляд сам собой поднимается вверх. Кажется, что до уступа целая пропасть.

— Ладно, — выдыхаю и хватаюсь за верёвку, чувствуя, как сердце грохочет в груди.

Теперь только вперёд.

Первый рывок — и пальцы мгновенно немеют от холода, скользя по грубой поверхности каната. Верёвка впивается в ладони, и я стискиваю зубы, заставляя себя не ослаблять хватку. Камни под ногами крошатся, срываются вниз, а ледяной ветер, словно живой, хватает за плечи, будто пытаясь столкнуть вниз.

Я карабкаюсь, задыхаясь от усилий. Каждое движение даётся с трудом — мышцы горят, плечи ломит, пальцы уже не чувствуют ни холода, ни боли. Сердце бешено колотится, в груди не хватает воздуха.

Когда наконец цепляюсь за уступ, дыхание сбивается окончательно. Скользя ногами по скале, подтягиваюсь из последних сил, грудью ложась на холодный камень.

Несколько мгновений просто лежу, глядя в небо. Мушки кружат перед глазами. В висках стучит кровь, пальцы дрожат, но я не двигаюсь, пока не возвращаю дыхание.

Снизу раздаётся голос Арона:

— Лия?!

Он напряжённый, настороженный.

— Всё нормально! — кричу в ответ, хотя сама с трудом поднимаюсь на дрожащие колени.

Пальцы цепляются за верёвку, я быстро обматываю её вокруг каменного штыря, тяну, проверяя крепость. Держится.

— Теперь ты! — мой голос звучит твёрдо, хотя пальцы мгновенно заныли от холода.

Арон медлит. Его лицо напряжено, губы сжаты в тонкую линию. Он делает глубокий вдох, затем, морщась от боли, всё-таки хватается за верёвку. Он продвигается медленнее, но все же поднимается. Он явно экономит силы, но справляется великолепно.

Я слежу за ним, сердце стучит слишком громко. Холодный воздух сжимает грудь, но я не двигаюсь, не свожу глаз с каждого его движения. Когда его ноги соскальзывают, у меня внутри всё обрывается.

— Чёрт! — срывается у меня, и я в панике хватаюсь за канат, напрягая всё тело, чтобы удержать его.

Обматываю верёвку вокруг ладоней, натягиваю сильнее, чувствуя, как она впивается в кожу. Паника накрывает, но я сжимаю зубы, не позволяя себе поддаться ей.

— Не урони меня, — хрипло бросает он снизу.

Я ничего не отвечаю, только ещё сильнее натягиваю верёвку, мышцы уже горят от напряжения. Каждая секунда кажется вечностью.

Наконец, его рука хватается за край уступа. Я тут же перехватываю его за запястье, тяну вверх, вкладывая последние силы.

Мы валимся на камни, тяжело дыша. Сердце колотится так, что гул в ушах заглушает ветер.

— Ты слишком упрямая, — выдыхает он, прижимая ладонь к раненому боку. Но в уголках его губ появляется слабая, почти тёплая улыбка.

— А ты слишком упрямый, — отвечаю я, пытаясь справиться с дрожью в руках.

Впереди виднеется тропа вверх — влажный снег покрывает её тонким слоем. Нам туда и надо.

Керн.

Я осторожно складываю дрон, медленно убирая его тонкие ноги и аккуратно пряча острые лопасти под корпус. Его гудение смолкает, уступая место только шороху ветра и нашему сбивчивому дыханию.

Металл холодный, как лёд, неприятно обжигает пальцы, но я не замечаю боли, привыкла, сосредотачиваясь на каждом движении. Всё делаю аккуратно, иначе лопасти могут повредиться. Дрон — наше единственное преимущество, и я не могу позволить себе ошибку.

Когда всё закреплено, укладываю его в рюкзак, проверяю ремни и перекидываю его через плечо. Вес неприятно тянет вниз, словно хочет втоптать меня обратно в снег, но это лучше, чем оставить нашу находку на милость стихии и диким зверям.

— Готово, — выдыхаю, оборачиваясь к Арону.

Он сидит, прислонившись к скале, его лицо скрыто в тени. Даже так видно, насколько он устал. Бледная кожа натянута на скулах, губы сухие, а лоб покрыт капельками пота.

Рука по-прежнему крепко прижата к боку, и там, где должна быть повязка, темнеет кровавое пятно. Сердце сжимается снова.

— Надеюсь, он ещё нам пригодится, — хрипло произносит он, с трудом переводя дыхание.

— Пригодится, — уверенно отвечаю я, хотя губы едва шевелятся от холода.

Мы продолжаем путь наверх. Каждый шаг даётся с огромным усилием, словно скалы цепляются за мои ноги, не давая двигаться дальше. Боль в повреждённой ноге становится невыносимой — острая, пульсирующая, пронизывающая до самых костей. Обезболивающее перестало действовать, и теперь каждое движение отдаётся тупым жжением, словно внутри раскалённое железо. Склоны круче, чем казались снизу, а поверхность под ногами покрыта тонким слоем влажного снега, предательски скользкого. Камни, скрытые под ним, острые, неровные — один неверный шаг, и можно потерять равновесие. Я стараюсь ступать осторожно, проверяя каждую опору, но ботинки всё равно проскальзывают, вызывая дрожь в коленях.

Ветер с силой бьёт в лицо. Он хлещет ледяными порывами, загоняя под одежду холодные иглы. Воздух настолько морозный и влажный, что обжигает лёгкие при каждом вдохе, и кажется, будто внутри всё давно заледенело.

— Держись ближе к скалам, — шепчет Арон, цепляясь окоченевшими пальцами за каменный выступ. Его голос напряжённый, почти неслышный за завыванием ветра.

Я киваю, чувствуя, как в груди сжимается страх. Каменная стена кажется надёжной, но стоит только прижаться ближе, как от неё исходит ледяной холод. Пальцы едва держатся за неё, онемев от мороза. Сердце бьётся неровно — слишком быстро, словно предчувствует беду. Я боюсь снова упасть. Это очень больно.

— Смотри, там впереди! — вдруг произносит он, голос срывается от волнения.

Я вскидываю голову. Впереди, за выступом скалы, едва различима чья-то фигура. Тёмный силуэт сливается с камнем, словно часть склона. Сперва кажется, что он мёртв. Но после я замечаю слабое движение — он дышит.

Я замираю, взгляд цепляется за человека, лежащего у стены.

Это Керн. Вне сомнений.

Его тело почти сливается с окружающим пейзажем — серый, обветренный плащ покрыт тонким слоем снега, лицо белое, а раненая рука безжизненно свисает вдоль тела. Губы потрескались, веки дрожат, но не открываются.

— Он жив? — выдыхаю я, ускоряя шаги. Сердце колотится в груди, но страх сильнее усталости. Я почти бегу, хотя ноги предательски скользят по снегу, а мышцы сводит судорогой от усталости и холода.

Арон опускается на колени рядом с братом, пальцами касается его шеи, сосредоточенно прислушивается. Ветер завывает, срывая дыхание с его губ.

— Жив. Но слаб, — отвечает он, и в этот момент что-то внутри меня холодеет, словно подтверждая страх, который я не хочу озвучивать.

Нет! Никто из нас не умрёт!

— Помоги мне, — Арон осторожно тянет брата за здоровое плечо, а я подхватываю его за ноги. Тело кажется тяжёлым, и будто вся сила из него ушла, оставив только неподвижную оболочку. Мышцы застыли, пальцы его рук сжаты, в судорожной попытке удержать тепло.

Керн глухо стонет, но глаза не открывает. Его веки вздрагивают, губы едва шевелятся, но слов он не произносит. Я вижу его слабое дыхание — редкое, прерывистое, почти незаметное в ледяном воздухе.

Я оглядываюсь, и вдруг впереди замечаю ещё один массив. Среди нагромождения острых скал виднеется ниша, похожая на небольшую пещеру.

— Там укроемся, — говорю, указывая головой. Голос срывается от усталости. Это идеальный вариант для нас.

Нам везёт. В таких расщелинах ветер не страшен. Там мы сможем хоть немного согреться.

Путь к укрытию кажется вечностью. Каждое движение даётся с трудом: скользкие камни под ногами норовят сбить с равновесия, ледяной ветер хлещет в лицо, обдирая кожу, а тяжесть Керна, нависшего на плечо Арона, замедляет шаги. Кажется, сама природа хочет нас убить — бросает новые испытания одно за другим, не давая передышки.

Снег хрустит под ногами, а местами проваливается, открывая острые, неровные камни. В какой-то момент я спотыкаюсь, скольжу, но в последний миг успеваю схватиться за выступ, сердце болезненно ударяется о рёбра. Боль в ноге с новой силой вспыхивает, словно раскалённое лезвие пронзает плоть, но я сжимаю зубы и двигаюсь дальше.

Когда мы наконец добираемся, меня накрывает странное облегчение, перемешанное с полным истощением. Ноги подкашиваются, руки дрожат от усталости. Хочется свернуться клубком, закрыть глаза и провалиться в тяжёлый, глубокий сон. Хочется еды, горячей, сытной, но желудок сведен от холода, и даже сама мысль о нормальной пище кажется нереальной.

Я оглядываюсь. Пещера небольшая, но глубокая. Тёмные стены уходят вглубь, создавая иллюзию безопасности. Внутри почти тихо — ветер лишь слабо просачивается через узкий вход, его завывания приглушаются каменными стенами. Здесь можно передохнуть.

— Клади его сюда, — говорю, стягивая куртку и расстилая её на каменном полу.

Арон осторожно опускает Керна, следя, чтобы тот не ударился головой. Керн морщится от боли, его губы сжаты, а лицо ещё больше побледнело. Тыльной стороной ладони он неуклюже вытирает кровь с лица, но она тут же появляется снова, растекаясь по его щеке грязными разводами. Дыхание тяжёлое, рваное, словно каждый вдох даётся с боем.

— Я поищу ветки, — бросаю, и пока Арон ещё не успел возразить, выскальзываю наружу.

Холод мгновенно врезается в кожу, обволакивая тело ледяной хваткой, но я не останавливаюсь. Нам нужен огонь. Без него Керн не продержится.

Да и нам будет несладко.

Ветви елей хрустят под моими руками, ломаясь с резким треском. Некоторые из них жёсткие, покрытые снежной изморозью, другие гнутся, цепляясь за одежду, как будто не хотят, чтобы их ломали. Нож Арона скользит по коре, облегчая работу, но пальцы быстро немеют от холода, снова и снова, а колючие иголки впиваются в кожу, оставляя неприятные покалывания.

Я собираю как можно больше хвороста, прижимая его к груди, а затем тащу охапку к пещере. Воздух становится тяжелее, дыхание вырывается белыми облаками. Снег с веток осыпается на плечи, но я не обращаю внимания. Укрытие уже совсем близко.

Добравшись до входа, я аккуратно закрепляю ветви, стараясь создать хоть какую-то защиту от ветра. Они ложатся неровно, но всё же перекрывают основные щели и основной выход, и ледяные порывы больше не бьют в лицо с прежней силой.

Когда я наконец вхожу внутрь, меня встречает тепло. В пещере уже горит костёр — его дрожащие отблески играют на стенах, вытесняя тьму. Жёлтые языки пламени танцуют, отбрасывая тени, которые извиваются по неровным каменным поверхностям. Запах дыма смешивается с морозным воздухом, создавая странное ощущение уюта.

Дикого уюта.

Я перевожу взгляд на Арона. Его лицо освещено огнём — усталое, напряжённое. В уголках губ залегла жёсткая линия. Рядом, почти сливаясь с тенью, лежит Керн. Он бледен, его грудь медленно поднимается и опускается, дыхание неглубокое, прерывистое.

— Что с ним? — спрашиваю, опускаясь на землю ближе к огню. Обхватываю руками колени, стараясь согреться.

— Потерял много крови, — тихо отвечает Арон. Его голос звучит глухо, но так же твердо, без лишних эмоций.

Я киваю. Тепло костра постепенно проникает в тело, возвращая подвижность окоченевшим пальцам.

— Отогрейся и поможешь мне, — добавляет Арон.

Я снова киваю, глубоко вдыхая тёплый воздух. Впереди ещё много работы.

Вода в котелке закипает, и я, наконец, позволяю себе немного расслабиться. Тёплый пар поднимается к потолку пещеры, смешиваясь с лёгким дымом от костра.

Огонь потрескивает, отбрасывая уде привычные тени на стены, словно оживляя их. Тело постепенно согревается, напряжение спадает, но в голове всё ещё роятся мысли. Я смотрю на Арона, отмечая, как свет костра играет на его лице, выделяя резкие линии скул, тёмные круги под глазами, следы усталости, въевшиеся в кожу.

— Ты ему скажешь? — спрашиваю, нарушая тишину.

Арон вскидывает взгляд, в котором странно смешиваются усталость и благодарность. Несколько секунд он молчит, словно обдумывает что-то, а затем медленно кивает.

— Обязательно. Пусть знает, что благодаря тебе мы ещё держимся.

Я отвожу взгляд, не зная, что ответить.

В этот момент раздаётся слабый стон. Керн шевелится, его пальцы дёргаются, веки дрожат, а потом с усилием приоткрываются. Глаза мутные, уставшие, но живые. Он делает резкий вдох, будто только сейчас осознаёт, что ещё может дышать.

Арон наклоняется ближе, осторожно похлопывает его по плечу.

— Живые? — хрипит Керн, голос срывается, его горло пересохло от обезвоживания.

— Да, но едва ли не умерли, — отвечает Арон и кивает в мою сторону. — Благодаря ей.

Керн моргает, медленно переводя взгляд на меня. Несколько секунд он просто смотрит, пытаясь сообразить, кто я и почему здесь. В глазах промелькивает слабое удивление.

— Ей?

— Лия взломала дрон, — спокойно говорит Арон. — Теперь он наш.

Керн слабо улыбается.

— Что она сделала? — Керн кашляет, голос срывается, но он всё же пытается приподняться. Я быстро подношу к его губам чашку с горячим чаем. Пальцы дрожат, но не от холода — от осознания того, как близко мы были к тому, чтобы его потерять.

— Что слышал. Теперь у нас есть дрон, — отвечает Арон, пристально глядя на брата.

Керн моргает, собираясь с мыслями, затем медленно переводит взгляд на меня. В тусклом свете костра его глаза кажутся темнее, глубже.

— Нет, Арон, — медленно произносит он, его голос звучит тише, но твёрже. — Теперь у нас есть она.

Я ощущаю, как к щекам приливает тепло, и поспешно отвожу взгляд. Почему это так приятно? Словно только что меня… Признали…

— Просто… пришлось, — бормочу, сжимая чашку в руках.

Керн слабо усмехается, но у него хватает сил лишь на тень привычной ухмылки. Лёгкая складка появляется в уголке его губ, но после улыбка быстро меркнет.

— Неплохо для того, кто впервые на Земле, — говорит он, прежде чем усталость снова берёт верх, и веки опускаются.

Мы остаёмся в пещере на два дня. Время здесь тянется по-другому — размеренно. Мы почти не говорим, только короткими фразами. Керн медленно приходит в себя, к щекам возвращается слабый румянец. Арон тоже восстанавливается, хотя по его лицу видно — он всё ещё слаб.

Я же… Я учусь управлять дроном. Он по факту должен стать нашими глазами и ушами там, куда мы пока не можем дойти сами. Я привыкаю к его движениям, к реакции на команды, к тому, как он парит над снегом, слабо жужжа.

За пределами укрытия ветер по-прежнему воет, бросает в стену пещеры снежную крошку, злобно рвётся внутрь. Но теперь я ничего не боюсь.

Теперь у нас есть шанс выжить.

Каждый раз, просыпаясь, я чувствую, как боль в теле становится слабее. Будто бы само время, проведённое в этой пещере, залечивает раны быстрее, чем ожидалось. Скорее всего, нам нужен был отдых. Просто несколько дней поспать, залечить раны и выдохнуть. Мы пережили такое, что теперь отдых нам был крайне необходим.

На утро третьего дня мне становится значительно лучше. Почти перестаёт болеть живот, а три глубокие царапины от когтей огромного зверя затянулись первыми корочками, оставив тонкие розовые линии на коже. Скорее всего тут будут шрамы. Но это не страшно. Страшнее было бы, если бы он откусил мне ногу.

Я аккуратно поднимаюсь, сначала прислушиваясь к ощущениям. Прохладная земля под босыми ногами заставляет поёжиться, и я быстро натягиваю носки и ботинки, после чего складываю спальник. Здесь, в укрытии, воздух кажется теплее, чем там, внизу, в пронизывающем холоде, где приходилось жаться к Арону, чтобы не замёрзнуть. Теперь можно лежать почти всю ночь отдельно и даже немного поспать, не вздрагивая от мороза.

Время от времени лёгкое головокружение даёт о себе знать, напоминая, что силы ещё не полностью вернулись. Но я стараюсь не обращать на это внимания. Терплю. Чем больше двигаюсь, тем меньше ощущаю себя бесполезной.

Рядом с импровизированным костром Керн перебирает содержимое рюкзака, сосредоточенно рассматривая вещи. Лёгкий свет рассвета пробивается сквозь заслон из еловых ветвей, выхватывая его лицо из полумрака. Сильные черты кажутся ещё резче, а в глазах ни единой эмоции. Он ещё сонный и пока что немного медлительный.

Все два дня до этого прошли одинаково: обработка ран, отдых, короткий сон, с редкими разговорами, которые чаще заканчивались гробовым молчанием. Время словно замерло в этой пещере, прерывая тишину только треском огня и завываниями ветра снаружи. Но мы держимся. Мы спаслись от дикого зверя, выжили после падения со скалы и теперь снова вместе.

И это придаёт сил.

Хочется верить, что мы здесь не застряли. Что это не конец.

Ещё в первый день я нашла в рюкзаке Керна немного еды. Он не говорил, но было очевидно — пока был один, почти ничего не ел. Возможно, от боли. Возможно, потому, что надеялся сохранить хоть что-то для нас. Он верил, что мы живы.

Внутри оказалось больше, чем я ожидала: крупы, сушёные ягоды, несколько банок консервов. Когда мы наконец решились нормально поесть, не растягивая крошечные запасы, то осознали, насколько же истощены. В первый день мы ели много. Ненасытно, жадно, молча. После дней голода горячая еда казалась настоящим сокровищем.

Сегодня я тоже выкладываю припасы на импровизированный столик, собранный из сухих веток деревьев. Теперь все наши вещи, еда и медикаменты лежат так, чтобы их можно было легко достать. И мы точно знаем чего и сколько у нас всего осталось.

В первый день, пока мужчины спали под действием обезболивающего, я разобрала всё, что у нас есть, сложила заново, навела порядок в рюкзаках — и окончательно в своей голове. Больше я не могу думать, что найду брата и что-то вернётся на круги своя. Прежней жизни не будет.

И… если честно, это хорошо.

Через час завтрак готов. Простая каша — ничего особенного, но она горячая, сытная, и сейчас это важнее всего. Я ставлю миски рядом с Керном и Ароном, а сама присаживаюсь неподалёку.

Керн едва поднимает глаза, коротко кивает, принимая свою порцию. Его лицо всё ещё бледное. Арон же благодарит громче, чем нужно, как будто хочет подчеркнуть, что ценит мою заботу.

После завтрака мы возвращаемся к повседневным задачам. Керн сосредоточенно перевязывает раны, работая уверенно, без лишних движений. Он уже три дня объясняет мне, как лучше это делать — потому что в экстремальных условиях я не смогла толком помочь Арону, хоть у меня и были медикаменты. В итоге я лишь остановила кровь. И то, на время.

Теперь я внимательно наблюдаю за Керном, стараясь запомнить каждое его действие. Возможно, этот навык ещё спасёт нам жизнь.

— Рана должна уже не так болеть, как прежде, — тихо говорит он, заканчивая с моей перевязкой. Его голос звучит непривычно мягко, и я невольно поднимаю на него взгляд. В его глазах нет привычной резкости, только усталость и что-то ещё… Что-то, от чего внутри становится тепло.

— Спасибо, — коротко отвечаю и отворачиваюсь, пряча неожиданное волнение.

Остаток утра проходит в молчании. Я возвращаюсь к дрону. Два вечера я провела, изучая его устройство, разбираясь во всех мелочах. Теперь, кажется, понимаю, как он работает. Включаю питание, наблюдая, как на корпусе загораются индикаторы. Обнаруживаю встроенный электрошокер и несколько камер — возможно, когда-то этот дрон использовался для охраны или слежки. Подключаю всё к обоим планшетам мужчин, проверяя сигнал, систему управления и, немного параноидально, связь с искусственным интеллектом.

Но если бы «Халазия» знала, где мы, или хотя бы нашли этот дрон, они бы давно сюда добрались. Эта мысль немного пугает и одновременно успокаивает. Онивсё ещё не обнаружили нас, потому бояться нечего.

Сегодня мы с Керном наконец решаем рискнуть и запустить дрон. Он, оставив Арона дремать у костра, подходит ко мне. Его шаги почти бесшумны, но я всё равно замечаю его присутствие.

Я даже не дожидаюсь команды, запускаю дрон, ощущая, как пальцы сжимаются на планшете. Аппарат плавно поднимается в воздух, его лопасти вращаются бесшумно, камеры двигаются, настраиваясь и фокусируя линзы. Я присаживаюсь на корточки, поворачивая экран так, чтобы Керн тоже видел. Он склоняется ближе, наблюдая за движением дрона через экран.

Где-то в глубине души зарождается лёгкое чувство предвкушения. Теперь у нас появился настоящий шанс увидеть, что ждёт впереди.

— Вон туда, — шепчет Керн, указывая направление.

Его палец легко касается моего плеча, и я застываю. На какие-то мгновения всё вокруг словно замирает — только это едва ощутимое прикосновение, тепло его руки, которое я почему-то слишком остро чувствую сквозь ткань.

Я отвлекаюсь. В груди странное волнение — будто между нами больше нет той преграды, что стояла раньше. Недосказанность, напряжение, осторожность — всё это куда-то уходит, оставляя лишь этот момент, нашу близость и общий ритм дыхания.

Я смотрю на него, но Керн уже полностью сосредоточен на экране. Лицо серьёзное, взгляд цепкий, в нём только расчет и фокус. Кажется, что для него ничего не изменилось, и я заставляю себя сделать вид, что тоже возвращаюсь к управлению дроном. Сердце бешено колотится в груди, а по коже проходит жар.

Что это? Почему так странно? Почему внутри и беспокойство, и радость одновременно?

Я вглядываюсь в экран. Дрон движется плавно, облетая холмы и деревья, его камера скользит по снежному пейзажу, пока, наконец, в кадре не возникает очертание чего-то огромного.

Я замираю.

— Керн… — шепчу я, не понимая, как реагировать.

Он тоже видит это. И я замечаю, как его пальцы сильнее сжимают планшет.

Это город. Заброшенный, пустой и разрушенный.

Небоскрёбы, когда-то гордые и величественные, теперь стоят, как скелеты, их обугленные стены покрыты глубокими трещинами, в которых застряли клочья листвы и многолетняя пыль. Окна зияют чёрными провалами, словно безглазые черепа, потерявшие свою душу. Кое-где металлические конструкции покорёжены, а крыши провалились внутрь, создавая ощущение, что сами здания склонились в немом отчаянии.

Но мне не страшно.

Я думала, что когда-нибудь страх настигнет меня — перед тишиной, перед огромными пустыми улицами, перед эхом собственных шагов. Но нет. Оказывается, я не боюсь даже свирепых медведей. И людей. И заброшенных городов. А тем более выдуманных монстров и призраков, которыми меня в детстве пугал брат.

Я боюсь лишь «Халазию».

Она сводит с ума нормальных людей. Она, словно вирус, поселяется в наших головах и диктует новые законы и порядки, подчиняя себе волю, стирая личность, превращая живых людей в послушные тени самих себя.

Но… нет.

Ей не выжить.

А нам придётся выжить, чтобы уничтожить её.

— Так или иначе, нам туда, — тихо произносит Керн.

Его голос напряжён, но твёрд. Он смотрит на город с холодной решимостью, в этом взгляде отражаются сотни мыслей, тяжёлых, мрачных, но ясных.

Я чувствую, как внутри всё сжимается — не от страха перед этим местом, а от страха за них.

— Хорошо, но завтра, — соглашаюсь я, отрывая взгляд от пейзажа. — Вам нужно ещё ночь поспать, чтобы завтра самостоятельно идти.

Керн только смотрит на дремлющего брата и даже тут ничего не говорит, просто молча соглашаясь со мной.

Остаток дня проходит в приготовлениях.

Арон, проснувшись, тщательно проверяет всё снаряжение, не переставая шутить, словно пытаясь разрядить напряжение, которое незримо витает в воздухе. Его голос звучит бодро, но я замечаю, как он периодически касается рёбер пальцами, морщась от боли.

Мы утепляем одежду, распределяем припасы, закрепляем всё так, чтобы в случае чего можно было быстро достать самое необходимое.

Керн помогает мне заменить перевязку перед самым сном. Его пальцы уверенно, но осторожно касаются моей кожи, и я чувствую, как внутри всё переворачивается. Он ничего особенного не делает, но радость от того, что он жив, от того, что в порядке, и что совсем скоро Арону станет легче, накрывает меня с головой.

Я никогда не ощущала этого раньше.

Странное чувство защищённости.

Когда солнце садится, мы сидим у костра. Огонь мягко освещает наши лица, и я замечаю, как тени, отбрасываемые пламенем, делают Керна старше, мудрее даже. Но он не жалуется, не позволяет себе расслабиться. Просто продолжает работать в планшете, обдумывая наш завтрашний маршрут.

Тишина между нами уже не давит, она почти уютная.

На следующее утро мы выходим из убежища.

Холодный воздух бодрит, он резкий и свежий, пропитанный влагой. Лёгкий туман стелется по земле, скрывая дальние холмы.

Я чувствую тяжесть рюкзака за плечами, каждый ремень плотно впивается в тело.

Керн идёт впереди, уверенно указывая направление.

За ним — Арон. Он бросает на меня короткие ободряющие взгляды, будто проверяет, всё ли со мной в порядке. И не умолкает ни на минуту, рассказывая брату о том, как мы провели эти несколько дней внизу — добавляя в рассказ немного сарказма, немного хвастовства, но совсем не скрывая благодарности.

А я иду за ними, впервые переживая не о себе.

Теперь мои мысли только о них. О том, как они доберутся. О том, когда будет наш следующий привал. И о том, что ждёт нас впереди.

Чем ближе мы подходим к городу, тем заметнее меняется воздух.

Сначала я замечаю, что ветер становится менее резким, а потом — как исчезают сугробы, уступая место влажной, темной земле. Под ногами больше не скрипит снег — вместо этого прелая трава и гнилые листья мягко пружинят под подошвами, наполняя воздух сыростью.

Арон, шагавший рядом, бросает на меня взгляд с привычной улыбкой. Сегодня он выглядит бодрее — в его движениях больше силы, больше лёгкости, словно он рад идти дальше, словно дорога придаёт ему сил.

— Скоро, Лия, немного потеплеет, — говорит он, встряхивая рукой, сбрасывая снег с рукава. — Ещё немного — и куртки можно будет снять. А ещё совсем скоро мы выйдем на равнины, и станет совсем хорошо. На юго-востоке, говорят, всегда тепло. И снега нет.

Я киваю, хотя по-прежнему кутаюсь в куртку, глубже утопая в меховом воротнике.

Вопреки словам Арона, мне холодно.

Этот мимолётный тёплый ветер, казалось, просто дразнит, лишь изредка касаясь кожи, напоминая, что где-то там, далеко, весна уже вступает в свои права.

Керн идёт впереди, его тёмный силуэт выделяется на фоне сереющего горизонта, где расплываются очертания разрушенного города.

Солнце опускается за обломки высоток, разливая кроваво-красный свет по небу. Кажется, будто сама земля пылает. Невероятно красиво.

Когда мы подходим ближе, становится видно, что многие здания пострадали не только от разрушений, но и от времени.

Некоторые дома расколоты надвое, будто великан прошёлся по ним, оставляя после себя груды бетона и искорёженные металлические каркасы. Другие же, наоборот, словно поддались самой природе — их стены затянуты сетью плюща, а крыши покрыты толстым слоем мха. В щелях между плитами прорастают тонкие, но упрямые деревца, забирая себе то, что когда-то принадлежало человеку.

В некоторых местах снег ещё скрывает обломки, но его слой тонок и грязен, как будто зима здесь не так бушует, как в горах, откуда мы спустились.

— Зайдём сюда, — говорит Керн, указывая на один из уцелевших небоскрёбов.

Его верхние этажи почти не повреждены, лишь местами треснуло стекло, а металлические рамы покрылись ржавчиной.

— Сверху обзор лучше. И безопаснее.

Мы соглашаемся без споров.

Внутри пахнет сыростью и пылью. Воздух застоялся, пропитав стены чем-то тёмным и гнилым, но не до той степени, чтобы здесь было невозможно находиться.

Лестница держится, хоть скрипит и хрустит под нашими шагами. Стены местами потрескались, кое-где облупилась краска, а двери в офисные помещения либо сломаны, либо висят на одной петле.

Поднимаясь выше, я слышу, как эхо наших шагов многократно отзывается в пустоте, словно за нами кто-то наблюдает.

На пятом этаже Керн останавливается и оглядывается.

— Здесь достаточно высоко, чтобы нас не заметили и не достали, — решает он.

Мы входим в одну из уцелевших комнат. Солнце пробивается сквозь грязные, потрескавшиеся окна, отбрасывая длинные, рваные тени на стены. Здесь нет мебели, только сломанные перегородки и выбитые двери.

Но зато есть хорошая точка обзора.

Пока Керн осматривает этаж, мы с Ароном принимаемся обустраивать место для ночлега.

В одной из комнат находим старую мебель — столы, перевёрнутые стулья, но большинство из них обветшало настолько, что толку от них мало. В итоге выбираем помещение с единственным окном, но без мебели.

Сначала проветриваем — открываем треснувшую раму настежь, впуская внутрь свежий, хоть и сырой воздух. В комнате пахнет пылью, затхлостью и чем-то ещё, едва уловимым, но неприятным.

Расчищаем пространство у стены, где кажется, меньше всего сквозняков. Арон находит в углу старые тряпки, бросает их на пол и принимается вытирать пыль широкими, размашистыми движениями.

— Как думаешь, Керн разрешит зажечь свечу? — спрашиваю я, пытаясь разложить спальник так, чтобы он не занимал слишком много места. — Может, станет холодно ночью?

— Если зашторим окно, может, и разрешит, — ухмыляется Арон. — Хотя я бы на твоём месте не рассчитывал. Это ведь дополнительный свет.

Тем временем возвращается Керн.

В его руках — небольшой рюкзак и пачка чего-то, похожего на свечи.

— Я видел магазин на первом этаже. Пойду проверю, что там можно найти, — говорит он, не дожидаясь вопросов.

Я машинально сжимаю пальцы на ремне рюкзака, неуютно передёргивая плечами.

— Один?

Керн кивает, закидывая рюкзак за спину.

— Вы пока оставайтесь здесь.

Керн уходит, и мы остаёмся вдвоём.

Я продолжаю готовить место для сна, а Арон, нахмурившись, пытается закрыть пролом в окне старой фанерой, найденной неподалёку. Она покоробилась от сырости, но всё же держится, пусть и с перекосом. В комнате становится заметно свежее, теперь здесь не пахнет затхлостью, только лёгким холодом, просачивающимся сквозь щели.

Ночь сгущается быстро, и единственным источником света остаётся тусклое зарево над горизонтом. За окнами город погружается в полумрак, его силуэты кажутся ещё более разрушенными и мрачными.

Проходит около часа, прежде чем возвращается Керн.

В руках у него большой свёрток, который он аккуратно кладёт на пол.

— Что это? — спрашиваю я, присаживаясь рядом.

— Палатка, — отвечает он, разворачивая находку.

Ткань грязная, с пятнами и надрывами, но на ощупь крепкая.

— Нашёл на складе. Если её немного почистить, будет вполне пригодна для ночлега.

Мы втроём принимаемся за дело.

Керн проверяет швы, заделывает самые крупные дыры с помощью куска ткани и проволоки. Арон приносит несколько обломков мебели, используя их как опоры, чтобы закрепить палатку на полу. Я стелю раскрытые спальные мешки, добавляя поверх пару найденных старых курток — так будет ещё теплее.

Работа занимает не меньше двух часов, но в конце концов палатка стоит.

Внутри тепло и уютно, хоть и всё ещё пахнет затхлостью.

Я сижу у входа, кутаясь в куртку, наблюдая за тем, как Керн молча проверяет аптечку, перебирая пузырьки и бинты перед сменой повязок, а Арон с каким-то детским восторгом рассматривает найденную им старую карту города.

Мы заканчиваем приготовления и на походной печке греем кашу и чай. Вонь пыли и сырости смешивается с запахом горячей еды, отчего в животе немедленно всё сжимается от голода. Горячее не только утоляет его, но и согревает изнутри. Мужчины закрывают окно куртками, а дверь заваливают рюкзаками, чтобы не задувало. В воздухе всё ещё стоит прохлада, но становится заметно теплее.

Я зеваю, чувствуя, как приятная усталость накрывает всё тело.

— Нет, Лия, — говорит Керн, когда я устраиваюсь с краю палатки.

Он забирается внутрь следом, и я тут же краснею, сама не понимая, почему. В горле пересыхает, и я нервно сглатываю.

— Ложись посередине, — продолжает он. — Тебе много места не надо, да и ночью можешь там с краю просто окоченеть.

Я чувствую, как внутри всё сжимается.

— А вы? — спрашиваю, сглатывая ещё раз. — Вы тоже можете замёрзнуть.

— Не спорь, малышка, — ухмыляется Арон, ложась с другой стороны и устраиваясь на спине. — Между нами тебе точно будет теплее.

Я замираю, потом всё же осторожно пробираюсь в центр. Керн закрывает палатку, и едва он устраивается рядом, я замечаю, как мне сразу становится теплее.

Я ложусь лицом к Арону, и тёплый, слегка шероховатый материал его куртки касается моего лба. Позади ощущается тепло Керна, его дыхание раз за разом касается моего затылка. Всё это слишком... странно.

Но вместо дискомфорта я ощущаю расслабление. Мне даже горячо внутри, и пульс стучит так бешено, что хочется только раскрыться, впустить прохладный воздух.

Я сглатываю, осторожно закрывая глаза.

Сегодня я впервые за долгое время чувствую себя сытой, довольной... в безопасности.

Сегодня я точно высплюсь.

Но…

Проходят долгие минуты. Я успокаиваю дыхание и чувствую, как меня постепенно обволакивает эта сонная нега. Тепло тел рядом создаёт ощущение защищённости, которого я давно не испытывала.

И едва я начинаю засыпать, слышу спокойный, размеренный тон Керна:

— Что дальше? Мы должны будем оставить Лию.

Тепло внутри меня резко сменяется холодом.

— В этом и был смысл, — отвечает Арон, его голос звучит глухо, будто он тоже не до конца уверен. — Отец дал ей выбор, а мы не можем её силой заставить остаться с нами. Да и… как это объяснить? Я и сам не понимаю, почему так сильно не хочу, чтобы она осталась с братом.

Братом?

Я прикусываю губу, стараясь дышать ровно.

— Раньше таких причин было достаточно, чтобы жениться на девушке, — задумчиво говорит Керн. — Помнишь, мама рассказывала о браках на Земле? Как было раньше… И, думаю, одно из доказательств, что мы живы и способны думать в подобном ключе — это как раз то, что мы можем чувствовать.

Пауза.

— Нам пока не попадались изменённые люди, и Лия не знает о них. Но когда встретимся… ей придётся доверять нам безоговорочно.

Я ощущаю, как напрягаются мышцы Арона.

— Я не хотел бы её пугать раньше времени, — тихо прошептал он.

Я изо всех сил пытаюсь не дёрнуться, не выдать себя. Дышу медленно и размеренно, надеясь узнать больше.

— К тому же у нас теперь есть глаза, — продолжает Арон. — Я до сих пор в шоке и восторге одновременно, что у нас есть дрон.

— Это наше преимущество. Но… больше я не могу вести себя с ней как…

— Она меня, или нас даже, назвала «дикими Северянами», — хохотнул Арон.

Я слышу в его голосе улыбку, но не могу понять, действительно ли ему смешно.

— Слушай, я думал, она даже не станет думать о том, чтобы нам помочь. Но она переживает. Я тоже больше не могу вести себя с ней так, как вёл раньше, — я едва не вздрагиваю от мимолётного касания по плечу.

Я замираю, борясь с желанием отстраниться. Они не должны знать, что я не сплю.

— Неизвестно, когда мы вернёмся домой. И вернёмся ли вообще. Но я не могу больше жить по указке нашего отца.

— Ты знал, что он ищет способы стать партнёрами с Южными?

— Да.

— Я недавно это понял, когда он в прошлый раз вернулся с встречи. Боюсь, если бы Лия не повторяла про брата одно и то же… она бы уже была в системе и чипирована. Так что…

У меня холодеют пальцы. О чём они говорят?

— Я тоже не поверил, что он хочет оставить её в деревне. И мне жаль, если он поймёт, что Сайра нам помогала.

— Брось, брат. Он никогда не подорвёт её доверие.

— И хорошо. Значит, нам нужно заботиться только о себе…

Всю ночь я не могу толком заснуть. Едва засыпаю, мне снятся странные картинки вперемешку. То смазанные силуэты, то обрывки разговоров, то странные улыбки Арона или Керна, которые заставляют меня дрожать и рвано дышать. Их взгляды мерцают в полутьме, будто они что-то еще тщательно скрывают.

То фантазия рисует в воображении изменённых людей, и я, сколько ни пытаюсь представить что-то иное, вижу лишь безликих, механизированных существ — высоких, бесшумных, с нечеловеческой пластикой и грацией. Меня охватывает липкий страх, и я просыпаюсь, чувствуя, как по спине стекает капля холодного пота.

Но самое страшное — это не они. Это мои собственные мысли. Я усиленно пытаюсь игнорировать бешеный ритм своего сердца, когда вспоминаю слова Керна и Арона. Они тоже чувствуют это… Тонкая, почти невидимая стена между нами рушится, и с каждым днём лёд становится тоньше.

Но разве это нормально? Разве я могу что-то к ним чувствовать? Какое право я имею позволять себе привязанность?

А с другой стороны… Как они себя вели? Разве они сделали мне что-то плохое? Нет. Не обидели, не предали. Они помогают. Они заботятся. Они рядом.

Наверное, поэтому я и хочу так отчаянно верить, что это и есть та самая, давно забытая, никому не нужная любовь. Та, о которой так много говорили раньше. О чём снимали фильмы, писали книги…

Но стоит ли мне верить?

Под утро мозг не выдерживает, мысли путаются, и я вырубаюсь, проваливаясь в глубокую, беспокойную дремоту.

А просыпаюсь от чего-то тёплого.

Мой нос прижат к мягкому, слегка колючему свитеру, пропитанному жаром и терпким мужским запахом. Этот запах впитывается под кожу, заставляя меня невольно глубже вдохнуть, а тепло настолько приятное, что хочется ещё сильнее вжаться, потереться носом о шероховатую ткань.

Я немного двигаюсь, и только тогда осознаю, что прижата к огромному телу, а на спине лежат тяжёлые, но удивительно бережные руки. Сердце замирает. Медленно поднимаю взгляд.

— Доброе утро, малышка, — хрипло шепчет мужчина. Его голос ещё сонный, немного ниже, чем обычно. Он улыбается, расслабляя хватку, но не отпуская полностью.

Я киваю, не в силах отвести взгляд. Будто вижу его впервые.

У младшего брата более мягкие черты лица, взгляд почти всегда тёплый. Но даже раненый, он выглядит как огромная машина для убийств, воплощение силы, которому не страшны ни люди, ни изменённые существа, о которых они говорили ночью. Эти руки могли бы причинить боль, но... мне не страшно. Мне они никогда не причиняли боль. Меня охватывает странное, необъяснимое чувство. Он держит меня так, будто никогда не отпустит, и я верю, что рядом с ним мне ничего не угрожает.

— Прости… — я шепчу, пытаясь осторожно выбраться, но его руки не ослабевают. — Тебе, наверное, больно… Пусти, я принесу тебе лекарства.

— Погоди, — его голос звучит чуть глуше, когда он снова прижимает меня к себе и глубоко вздыхает. — Так хорошо.

— Я не лекарство, — пробую снова отстраниться, но стоило мне только пошевелиться, как верхний спальный мешок, служивший нам одеялом, сбивается.

Арон недовольно цокает, а в следующую секунду резко, но аккуратно тянет меня ближе, так что я оказываюсь на его груди.

Хорошо, что не всем телом. Хорошо, что не на его ране, которая ещё недавно мучила его.

Но сердце всё равно грохочет в груди.

— Лекарство, — шепчет Арон, уткнувшись в мои волосы.

Его голос звучит хрипло, почти неразборчиво, а дыхание ласково касается моей кожи. На мгновение он замирает, а затем осторожно поднимает моё лицо, позволяя взглядам встретиться. В его глазах читается что-то странное… Что-то, чего я не замечала ранее

А потом он касается моих губ.

Прикосновение лёгкое, но оно словно выбивает воздух из лёгких. Тепло вспыхивает внутри, разливаясь по всему телу. Я замираю, не зная, что делать, а затем резко отстраняюсь. Губы горят, словно от них расходится импульс, пронзающий всё тело.

Я поднимаюсь, всё ещё не до конца понимая, что только что произошло, и машинально прижимаю пальцы к губам.

— Прости… — Арон тоже приподнимается, глядя на меня с какой-то смесью сожаления и надежды. — Я испугал тебя?

Он пытается заглянуть мне в глаза, но я отворачиваюсь, чувствуя, как внутри смешиваются чувства, которым я не могу дать названия.

— Нет… Просто… — мой голос дрожит, и я торопливо сглатываю. — Прости, мне нужно… Да, нужно вставать и идти дальше.

Неожиданный звук заставляет меня вздрогнуть.

Вжик.

Змейка палатки с шелестом расходится, и в проёме появляется Керн. Он хмурится, но ничего не говорит, просто протягивает нам по чашке с горячим чаем и порции каши.

А затем молча подаёт мне мой свитер.

Я хватаю его, мгновенно натягиваю поверх термокостюма, и только тогда замечаю, как сильно стучит моё сердце.

— Пугаешь крошку, Арон? — Керн ухмыльнулся, бросая на него короткий взгляд. — Лучше не спеши.

— Я и не думал, — хрипло отозвался Арон, кашлянув, и чуть расслабил плечи. — Спасибо.

— Лия, — Керн снова перевёл взгляд на меня, — я тут полазил в настройках дрона и управления им и нашёл интересную деталь. Дрон может скрывать вокруг себя любые тепловые места. Уж не знаю, зачем…

Я сделала глоток горячего чая, но тут же отвлеклась, обдумывая его слова.

— Скорее всего… — я задумчиво постучала пальцем по металлической кружке. — Чтобы никто другой не засёк. Я так понимаю, что многое в Халазии продумано для её защиты, но никто не мог предположить, что её же технологии и системы могут использовать против неё же.

Губы сами собой сжимаются в тонкую линию, пока я провожу пальцами по экрану дрона, находя ту самую функцию, о которой говорил Керн.

— Думаю, она используется как невидимка для любых чужих систем отслеживания…

Внезапный шум за пределами высотки заставляет меня вздрогнуть. Грохот раздаётся так резко, что тело действует само — инстинкт самосохранения срабатывает быстрее, чем сознание. Я моментально активирую невидимость дрона, а в следующее мгновение Арон резко хватает меня и прячет за своей спиной.

Кажется, у всех по разному сработал инстинкт.

Я моргаю, осознавая, что теперь нахожусь между ними обоими, укрытая их телами.

За окном медленно пролетают дроны. Их тяжёлое гудение разрезает тишину, и сердце с силой ударяется в рёбра.

Керн и Арон застывают, внимательно наблюдая за происходящим, а я, не в силах пошевелиться, медленно сжимаю их руки в своих.

И молюсь, чтобы моя версия сработала…

Шум дронов стихает так же быстро, как и появился. Они просто улетают, не обнаружив нас. Снова.

Я продолжаю напряжённо вслушиваться в тишину, но в груди уже закрадывается тревожный вопрос. Он не даёт покоя, и, с трудом разлепив губы, я тихо спрашиваю:

— Почему тогда, когда мы шли к деревне, нас тоже не засекли? Ведь он тогда подлетел близко. Почему он нас не обнаружил?

Арон садится в палатке и берёт свою кружку с горячим чаем, на мгновение задумавшись.

— Рядом со своими базами “Халазия” использует другие дроны, — наконец отвечает он, сделав глоток. — Здесь они оснащены теплодатчиками и камерами. Там же — просто камеры, к тому же, допотопные. Тогда они просто проверяли, выжила ли ты в капсуле. Это очень легко проверить через обычную камеру. Достаточно обшарить местность и, на всякий случай, подорвать остатки капсул. Они сделали это и с капсулой Лиама. Мы тогда слышали взрыв, такой же, как был и от твоей.

Меня пробирает неприятный холод.

— Мы рядом с её базой?

Керн кивает, его лицо остаётся невозмутимым.

— Да. Мы сейчас в одном из небольших городов, и тут относительно безопасно. Особенно теперь, когда мы знаем, как скрываться. Но если бы мы подошли к одному из крупных городов, которые раньше были многомиллионными, ты бы сразу ощутила разницу. И через секунду была бы либо мертва, либо чипирована.

От его слов меня передёргивает. Я сжимаю пальцы на кружке, ощущая тепло, пытаясь согнать мурашки с кожи.

Мне хочется ещё спросить про изменённых людей, но я резко замолкаю. Нельзя выдавать, что я что-то слышала. Осторожно киваю, зачёрпываю ложку каши и запихиваю её в рот. Солоновато-пресная, но такая сытная, что вмиг становится легче.

Керн первым нарушает тишину:

— Нужно выходить из города и уходить в лес. Там нет патрулей, и там будет относительно безопасно.

— Как твоя нога, Лия? — добавляет он, внимательно глядя на меня.

— Нормально, идти могу, — отвечаю я с набитыми щеками. — А ты?

— Хорошо, — он кивает. — Никакого заражения ни у кого из нас нет. Значит, мы отделались лёгким испугом.

— Уверен?

Арон качает головой, отставляя кружку с чаем:

— Если бы было заражение, всё тело бы лихорадило. Ты бы ощутила действие яда или других зараз в тот же день. Или на следующий. Но прошло уже много времени.

Точно, я об этом помнила там, в скалах. Но тут уже немного расслабилась, ощущая больше безопасности и защищённости, чем раньше. Я киваю, но умалчиваю о том, что порой меня не на шутку колбасит. И дело тут вовсе не в заражённой крови или ранах… Причина глубже, и мне страшно думать о последствиях. Особенно если я действительно начинаю чувствовать к ним обоим… так много.

Я осторожно складываю в рюкзак оставшиеся запасы. Банка консервов, обрывки старой ткани, небольшой кусок верёвки — кажется, что сейчас может пригодиться всё. Пальцы дрожат, когда я затягиваю застёжку, и почему-то в груди всё равно растёт странная тяжесть.

Солнечные лучи тускло пробиваются через облака пыли, танцуя на битом стекле. Я машинально провожу рукой по краю окна, ощущая под пальцами шероховатость трещин, и смотрю на город. Мрачное небо нависает бесконечным серым куполом.

Пыльный город молчит. Его тишина давит сильнее любого шума, словно впитывает в себя всё живое. Даже ветер, шуршащий в обломках, не может её нарушить. Высокие остовы зданий продолжают стоять, их когда-то ровные стены теперь испещрены трещинами, крыши обвалены, а из земли, словно костлявые пальцы мертвеца, торчат ржавые арматурины.

Мысли о том, что нужно покинуть это место, одновременно греют и тревожат. Здесь небезопасно, но и впереди нас не ждёт ничего хорошего. Главное — уйти подальше от базы “Халазии”, как можно дальше.

— Лия, ты готова? — Голос Керна выводит меня из транса.

Я оборачиваюсь. Он стоит в дверном проёме, застёгивая ремень с клинками. Тусклый свет падает на его лицо, подчёркивая напряжённую линию скул и едва заметные складки на лбу. Он кажется спокойным, но его взгляд выдаёт беспокойство, которое он старается скрыть.

— Да, идем, — киваю, поднимая рюкзак, который кажется тяжелее, чем должен быть. Лямки врезаются в плечи, а глухая тяжесть в спине становится ещё ощутимее.

Мы берём палатку, свернутую в плотный цилиндр. Её вес тянет вниз, и я не могу сдержать тихий вздох. Руки предательски ноют от усталости. Я немножко вымотана. От холода, от постоянной тяжести, от выживаний… Но это всё же лучше, чем вентиляционные шахты.

Намного лучше!

Керн замечает мой вздох и с ухмылкой перехватывает у меня груз.

— Давай лучше я, — говорит он, подмигивая. — Ты и так на ногах еле держишься.

Я лишь неловко улыбаюсь. Внутри поднимается странное, почти забытое чувство. Кажется, мне не показалось… Они и правда заботятся обо мне.

Мы спускаемся вниз по обрушенной лестнице. Каждый шаг отзывается гулким стуком, а воздух густеет от пыли, вздымающейся из-под наших ботинок. Ступени прогнили, и я несколько раз проверяю их носком, прежде чем наступить. Мой взгляд то и дело падает на трещины в стенах, на проржавевшие трубы, словно они вот-вот рухнут вместе с нами.

Когда мы, наконец, выбираемся наружу, перед нами открывается мрачная панорама. Полуразрушенные здания освещает тусклое солнце, скрытое прозрачной дымкой облаков. Оно бросает длинные тени, делая руины ещё более зловещими. Стены местами разрушены, а окна смотрят на нас пустыми глазницами.

Всё вокруг будто застыло после катастрофы. Обломки машин, изуродованные временем и покрытые мхом. Куски асфальта, пробитые корнями деревьев. Где-то на краю дороги валяется детская игрушка, почти сросшаяся с землёй. Лишь кое-где сохранились следы давней жизни: выцветшие вывески магазинов, полузатёртые граффити, на которых ещё можно различить силуэты людей и какие-то буквы, детские рисунки на потрескавшихся стенах.

Мир, который когда-то был живым, теперь мёртв. И в этом безмолвии что-то есть. Что-то тревожное.

— Жутковато, — бормочу я, чувствуя, как холод пробирается под куртку, пробегая по коже неприятными мурашками. Воздух тяжёлый, влажный, будто сам город цепляется за нас липкими, невидимыми пальцами.

— Держись ближе ко мне, — Арон даже чуть замедляется, чтобы поравняться со мной. Его голос звучит тихо, но в нём чувствуется напряжение. Хочется прижаться к нему, ощутить его тепло, спрятаться от ледяного ветра, но времени на это нет. Чем быстрее мы уйдём отсюда, тем лучше.

Мы идём быстрым шагом, стараясь не задерживаться. Ботинки шуршат по слою мусора, сухой хруст стекла и обломков эхом разносится по улицам. Воздух пропитан затхлым запахом гниения и пыли, он неприятно пронзает лёгкие, заставляя сдерживать кашель.

Но вдруг я замираю. Резкий укол интуиции заставляет напрячься. Едва уловимый звук, напоминающий вой, доносится издалека. Сначала тихий, похожий на эхо ветра, но с каждой секундой он становится отчётливее, заполняя собой пустые улицы. В этом звуке что-то хищное, чуждое, вызывающее ледяной страх.

— Вы это слышали? — спрашиваю я, вздрогнув, и страх тут же проскальзывает в голос.

Керн и Арон тут же оборачиваются. Их взгляды цепляются за горизонт, где между туманом и серыми тенями руин начинают проступать силуэты.

— Чёрт… — хрипло отвечает Керн, вытаскивая клинки из ножен.

Сначала едва различимые, фигуры медленно движутся к нам, словно призраки, сливаясь с пейзажем мёртвого города. Ноги дрожат, шаг не ровный, а взгляд до безумия пустой…

Я сглатываю. Сердце глухо стучит в груди, а пальцы сжимают лямку рюкзака до боли.

— Это люди? — шепчу я, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги. — Чипированные?

Но что-то в их движении неправильное. Не так двигаются люди и, тем более, чипированные марионетки "Халазии". Они идут медленно, неловко, как будто однажды забыли и сейчас заново учатся этому. Их тела дёргаются, словно у сломанных механических кукол, у которых вот-вот откажут шестерёнки. А потом — внезапная остановка. Все сразу. Будто кто-то выдернул им шнуры питания.

Стеклянными, мёртвыми глазами они находят нас. Десять… Нет, больше. Их лица безжизненны, губы чуть приоткрыты, как у настоящих мертвецов. Они смотрят словно сквозь нас.

— Кто это? — мой голос почти срывается, дрожит, как натянутая струна.

Керн напряжённо отвечает, и от его слов по коже ползут мурашки:

— Это уже не люди.

И стоит одной фигуре издать короткий, чужеродный звук — влажный, с хриплым присвистом, — как вся группа дёргается, оживает. Их движения становятся резкими, ломаными, как у хищников, почуявших добычу. Головы дёргаются на тонких шеях, руки подрагивают, а ноги, казалось бы, ещё секунду назад такие неуклюжие, теперь несут их вперёд быстрыми, рваными шагами.

— Лия, быстро прячься за мной! — кричит Керн, резко оттесняя меня назад.

Арон встаёт рядом. Его клинок сверкает в слабом, пыльном свету, и сердце у меня уходит в пятки.

Мы не успеем убежать.

Странный и очень неприятный звук разрывает напряжённую тишину — нечто среднее между треском ломающегося металла и влажным хрустом, от которого по позвоночнику пробегает дрожь. Ветер поднимает пыль, она стремительно взмывает вверх, заполняя пространство густым, удушливым облаком. Горький привкус земли оседает на языке, мелкие песчинки скрипят на зубах. Я инстинктивно прикрываю лицо рукой, но это не спасает — мельчайшие частицы царапают кожу, липнут к губам, оседают на ресницах.

Мир вокруг будто замирает. Те странные люди, что ещё мгновение назад неуверенно двигались к нам, внезапно останавливаются. Все разом. Как будто кто-то нажал на паузу. Их головы чуть подрагивают, дыхания не слышно. Только пустые, стеклянные глаза уставились в никуда, потеряв цель.

Но от этого становится только страшнее.

— Что это было? — мой голос срывается на крик, пытаясь перекричать ревущий в ушах звон. Сердце бешено колотится, а руки дрожат.

Я цепляюсь за куртку Керна, боясь, что потеряю его в этом душном мареве пыли. Мой взгляд находит Арона. Он стоит, застыв, но он готов рвануться в бой в любую секунду. Его пальцы крепче сжимают рукоять клинка.

Он неотрывно следит за этими существами.

Керн не отвечает. Только крепче сжимает свои ножи, и я замечаю, как по его пальцам пробегает едва заметная судорожная дрожь. Его взгляд — напряжённый, цепкий, как у зверя, загнанного в угол, но всё ещё готового драться. Он неотрывно следит за фигурами впереди, выжидая, оценивая…

И они снова начинают двигаться.

Сначала медленно, словно пробуя наощупь и проверяя нашу реакцию, а затем — резкими, рваными рывками, точно те же сломанные марионетки, у которых дёргаются спутанные нитки. Их шаги ускоряются, превращаясь в беззвучный, леденящий душу, бег. Они несутся на нас, словно хищники, почуявшие запах крови. Их рывки лишены плавности, дёрганые, неестественные, но это не мешает им бежать всё быстрее.

Их лица… Пустые, безжизненные. Маски, лишённые эмоций.

Сердце глухо стучит в груди, его ритм отзывается в висках пульсирующей болью. Я пытаюсь сглотнуть страх, но горло пересыхает, оставляя только болезненное жжение. Воздух кажется тяжёлым, липким, будто насыщенным самой смертью. Кажется, земля под ногами дрожит — или это просто мои колени, ослабевшие от ужаса?

И вдруг — новый звук.

Глухой рёв мотора прорезает хаос, ворвавшись в этот кошмар как гром среди ясного неба. Я резко оборачиваюсь.

Из пыльной дымки вырывается машина. Большая, массивная. Её колёса с треском и хрустом давят растрескавшийся асфальт, поднимая за собой ещё больше песка и обломков. Металлический корпус покрыт вмятинами, ржавчиной, следами сражений — но почему-то он внушает мне меньше страха, чем эти существа.

Я щурюсь, пытаясь разглядеть водителя через мутные, грязные окна, но вижу лишь тёмные силуэты.

Машина резко останавливается прямо передо мной. Скрип тормозов впивается в уши, пронзительный, режущий, смешиваясь с бешеным грохотом моего сердца. Я морщусь от этого звука, но не могу заставить себя двинуться.

— Лия, назад! — Керн кричит, его голос срывается, но слова тонут в оглушающем реве двигателя и моём собственном потрясении.

Что теперь?

Дверь автомобиля с грохотом распахивается, ударяясь об угол корпуса. Звук режет слух, перекрывая даже глухие удары по металлу снаружи. Из машины выходит человек, и на мгновение всё вокруг замирает — шум, хаос, даже жуткие силуэты, приближающиеся из пыльного марева.

Только я и он. Его яркие глаза. Родные черты…

Знакомые до боли. Те самые, что я мечтала увидеть всё это время.

— Лиам… — выдыхаю я, не веря, не смея дышать слишком глубоко, будто от резкого движения он может исчезнуть, раствориться, как мираж.

Он выглядит измотанным, но целым. Густая щетина скрывает резкие черты, усталые тени легли под глазами, но это он. Такой родной, что в груди что-то сжимается, слишком сильно, до боли. Я трогаю его руку, боясь, что мои пальцы пройдут сквозь пустоту, но…

Тепло.

Настоящее.

Он жив!

Я не успеваю осознать до конца, не успеваю даже задать вопрос — Лиам хватает меня за плечи и почти силой затаскивает внутрь машины. Его пальцы сжимаются крепко, не оставляя места для сомнений или возражений.

— Быстро, Лия! — короткий резкий приказ.

Керн и Арон обмениваются быстрыми взглядами. Их недоверие ощутимо висит в воздухе, но времени на раздумья нет. Они хватаются за протянутую руку Лиама и забираются в машину.

Как только двери захлопываются, снаружи раздаётся гулкий удар. Затем ещё один.

«Недолюди» набрасываются на машину.

Их руки с глухими стуками бьют по металлу, и с каждой секундой этих ударов становится всё больше. Ладони, пальцы — грязные, жёсткие, похожие на высохшую кору, срывают куски старой краски, оставляя ржавые полосы. По кузову скребут ногти, царапая с протяжным, сводящим зубы звуком. Они кричат — протяжно, гортанно, не по-человечески, и этот жуткий хор сливается в пронзительный, отчаянный вой.

Я жмусь к Лиаму, сильнее, чем следовало бы, чувствуя, как сердце колотится в груди, словно хочет пробить рёбра. Даже не смотрю, кто ещё в машине, даже не думаю. Главное — он здесь.

— Что это за чертовщина? — голос Арона звучит напряжённо, дыхание сбито, словно он только что бежал. — Они никогда не были такими агрессивными…

Лиам крепче прижимает меня к себе, и его губы, обветренные, тёплые, касаются моего лба.

— Позже, — его голос твёрдый, напряжённый, будто натянутая струна. — Сейчас главное выбраться из города.

Мотор взревел, и машина рванула с места, оставляя за собой клубы пыли.

Резкий толчок впечатывает меня в сиденье. Меня швыряет в сторону, и только в последний момент я успеваю вцепиться в руку брата, иначе рухнула бы на пол. Сердце бешено колотится, а в ушах всё ещё звучат те нечеловеческие крики, сливающиеся с рёвом двигателя.

Через мутное стекло я вижу, как жуткие фигуры остаются позади. Их движения становятся менее уверенными, шаги теряют силу. Они словно теряют нас из виду, замирая в облаке пыли, и вскоре исчезают вовсе. Но от этого не легче.

— Ты жив… — мой голос дрожит, едва слышный, почти теряется в шуме машины. Я поднимаю взгляд на брата и всхлипываю. Горячие слёзы катятся по щекам, обжигая кожу. Я смотрю на Лиама, не веря своим глазам, боясь, что если моргну, он исчезнет, растворится, окажется всего лишь сном.

Он опускает на меня взгляд. Он уставший и суровый, очень похож на Арона и Керна, такой же устрашающе грубый и серьёзный. Уголки губ подрагивают в слабой, едва заметной улыбке.

— Я жив. И я тебя нашёл, Лия, — его голос звучит хрипло, тихо, но в этих словах так много всего. — Моя малышка… Слава богу, ты жива. Слава богу…

Лиам крепко притягивает меня к себе. Ещё немного и мне становится трудно дышать, но я и не хочу вырваться. Я вжимаюсь в него, крепче, сильнее, как будто боюсь, что если отпущу — он снова исчезнет.

Сдавленный всхлип срывается с губ.

Неужели теперь всё кончено? Неужели мои мучения, наконец, закончились?..

Я чувствую, как внутри наконец-то наступает долгожданное спокойствие. Оно накатывает мягко, постепенно, как тёплая волна после долгой холодной бури. Я обнимаю брата, вжимаюсь в него крепче. Он здесь. Настоящий. Живой. Я слышу его ровное, чуть ускоренное сердцебиение, ощущаю тепло его тела и наконец-то позволяю себе дышать свободнее.

Машина уносит нас глубже в лес. Высокие деревья тянутся вверх, сомкнув кроны, и между ними скользит мягкий полумрак. Этот лес такой тихий, такой умиротворяющий, что я впервые за долгое время замечаю, как напряжение в плечах медленно отпускает. Впереди приоткрыли окна, впуская лёгкий свежий ветер. Глубокий вдох — и на губах остаётся привкус хвои и влажной земли.

Слишком многое случилось за последние дни. Слишком многое, чтобы легко это забыть. Сердце сжимается при воспоминаниях, но рядом с Лиамом, Керном и Ароном мне по-настоящему комфортно. Они здесь. Рядом.

Я украдкой смотрю на братьев. Они сидят напротив. Я не могу разглядеть из лица из-за тусклого света, но я чувствую их присутствие кожей. Странно, но мне хорошо от этой мысли. Может быть, впервые за долгое время я могу просто расслабиться.

— Всё в порядке? Ты ранена? — Лиам чуть отстраняется, чтобы взглянуть мне в глаза. В его тихом голосе чувствуется такая искренняя забота, что у меня сжимается горло. Пытаюсь сглотнуть, но это получается с трудом. Он пристально вглядывается в моё лицо, словно боится что-то упустить, а потом берёт мои руки, легко проводя по ним пальцами, проверяя, не ранена ли я.

— Ты не пострадала? — его голос звучит напряжённо.

Я молча качаю головой и, не сдержавшись, снова утыкаюсь в его плечо.

— Теперь всё в порядке, — едва слышно отвечаю я, позволяя себе слабую улыбку.

Он коротко кивает и ещё крепче прижимает меня к себе, будто пытаясь убедиться, что я действительно рядом, что это не сон. Словно сам не верил, что я найдусь. Я знаю, что для него это тоже было адом. Не знать, что со мной, кто вообще прилетел — мама или я, найду ли я его первой или меня быстрее найдёт “Халазия”… Скорее всего, Лиам догадывался, что мама не выдержит и полетит за ним.

— У Лии повреждена нога, — внезапно раздаётся голос Керна. Я вздрагиваю и прижимаюсь к брату крепче, но Керн продолжает бесстрастно: — Она была серьёзно ранена при посадке капсулы. И после мы встретили дикое животное.

Лиам напрягается. Его пальцы замирают у меня на спине, а потом он чуть отстраняется, снова осматривая меня с новой долей беспокойства.

— Но уже ничего серьёзного, — добавляет Керн, перехватывая взгляд брата.

Спереди, от водителя, раздаётся голос:

— Говорят, у Северных достаточно хороший медик.

Лиам хмурится, но всё же коротко кивает.

Я замечаю, как его пальцы на миг сжимаются на ткани моей куртки, и понимаю: он не успокоится, пока сам не убедится, что со мной всё в порядке.

— Тебе помогли они, Лия? — Лиам снова смотрит на меня. Он почти нависает надо мной, его мощная фигура кажется ещё больше в ограниченном пространстве машины. В его глазах не только тревога, беспокойство, но ещё что-то — что-то, от чего у меня перехватывает дыхание.

Я сглатываю и быстро перевожу взгляд на своих попутчиков, на Керна и Арона, которые молча наблюдают за нашей беседой.

— Да, Лиам, — я прищуриваюсь, словно проверяя, не сомневается ли он во мне. — Они вытянули меня из капсулы, и в деревне я почти две недели восстанавливалась. А потом мы пошли искать тебя.

— Меня? — он фыркает, качая головой. — Ещё скажи, что ты тут из-за меня, Лия, а не потому, что мать тебя выдала.

Я замираю.

— Что?.. Нет, я… — мои пальцы непроизвольно сжимаются, ногти впиваются в ладонь. Он так быстро всё понял…

Лиам хмурится, явно замечая мою реакцию.

— Да, я переживала, — выдыхаю я, чувствуя, как сердце сжимается от воспоминаний. — И когда Ян…

— Что? — Лиам резко застывает. — Погоди… Ян? Ты знакома с Яном?

Я медленно киваю, встречая его напряжённый взгляд.

— Да… Он и сломал мою капсулу. Видимо, “Халазия” решила от нас избавиться.

Лиам шумно выдыхает, его челюсть сжимается. Он смотрит в пустоту, будто пытаясь осмыслить услышанное.

— Ян… — Лиам повторяет его имя. В его голосе звучит затаённая ярость, словно эта единственная короткая вспышка выдаёт бурю эмоций, скрытую внутри. — Что с мамой?

— Мама… Чипирована.

Он сжимает пальцы в кулак, словно пытаясь удержать свой гнев, затем тяжело выдыхает, проводит ладонью по лицу и с нажимом трёт переносицу.

— Чёртова “Халазия”… — его голос становится глуже, а в глазах вспыхивает решимость. — Она ответит за всё.

Ещё мгновение он молчит, напряжённо вглядываясь в дорогу, а потом, смягчившись, опускает взгляд на меня.

— Сейчас доберёмся до лагеря, там вы отдохнёте и поспите. А утром, Лия, я хочу услышать всё. До мельчайших деталей. Как ты оказалась на Земле, кто ещё замешан, и что они хотели.

Я молча киваю, когда он наклоняется и целует меня в лоб. Его губы горячие, сухие, а дыхание на секунду задерживается, словно он вдыхает мой запах, пытаясь убедиться, что я настоящая.

Голова слегка кружится от усталости, от всех вопросов, что роятся внутри, но я уже не могу думать ни о чём. Слишком много событий, слишком много эмоций — они сплелись в единую мешанину, оставляя меня опустошённой и одновременно… довольной.

Нет сил расспрашивать брата обо всём, что тревожит. Единственное желание — прижаться к горячему боку Арона или Керна, уткнуться в его плечо и забыться хотя бы на несколько часов. Представляя это, я уже чувствую, как всё напряжение медленно отпускает, уступая место приятной истоме.

За окном лес становится гуще. Ветки деревьев то и дело цепляются за кузов машины, скребутся с неприятным, царапающим звуком, но даже это кажется каким-то успокаивающим ритмом. Воздух становится чуть прохладнее.

Я глубже вдыхаю эту терпкую, лесную свежесть и снова смотрю на брата.

— Долго ещё? — голос Арона звучит лениво, но я улавливаю нотки усталости.

Керн бросает на него короткий взгляд, но не отвечает.

— Нет, немного, — откликается Лиам. — Сейчас приблизимся к горной реке — и мы на месте. Присмотрись, — он хмыкает и кивает на небо. — Видишь дым? Это наш лагерь.

Я щурюсь, пытаясь разглядеть, и действительно замечаю тонкий столб дыма, растворяющийся в темнеющем небе.

— Не слишком рискованно настолько явно раскидывать лагерь? — спрашивает Арон, нахмурившись.

— Нет, — водитель качает головой, не отрывая взгляда от дороги.

А у меня в голове становится ещё больше вопросов. Как минимум, почему мой брат ведёт себя здесь так, словно это его дом? Он ощущает себя своим среди этих людей, в этом месте… Почему?

— Это место относительно далеко от баз, — продолжает водитель. — Они тут редко ошиваются, а нам это на руку. Этот лес кишит зверьём, за которым мы привыкли охотиться.

— Значит, они всё таки рядом с нами новую базу устроили… — негромко замечает Керн.

— А вы не знали? — в голосе водителя слышится лёгкое веселье.

— Знали, — бурчит Керн. — Северные знают всё, что происходит рядом с деревней. Просто наши леса труднопроходимые, вот мы и думали, что им там делать нечего.

— Они сейчас заняты Северными водами, вам должны были Западные сказать.

— Сказали, но мы не рассчитывали, что они будут так близко, — хмурится Арон.

— Ладно, — Лиам вдруг тепло улыбается, его взгляд становится чуть мягче. — Мне ещё придётся узнать о вас поближе. Вы, вероятнее всего, не раз спасли мою сестру. И, вероятнее всего, сбежали из деревни, чтобы помочь ей. Так что теперь мы все… Вроде бы как в одной упряжке.

— В чём? — Арон недоуменно приподнимает бровь.

— Не забивай голову, — отмахивается брат. — Так раньше говорили…

Я поворачиваюсь к окну. Лес становится всё темнее, словно впитывает последние лучи света, а густые ветви с обеих сторон сдвигаются, образуя почти тоннель. Чем дальше мы заезжаем, тем тяжелее удерживать глаза открытыми.

Усталость накрывает внезапно, будто волна, разбивающаяся о берег. Я снова прислоняюсь к Лиаму, чувствуя его тёплое, надёжное присутствие рядом, и позволяю векам сомкнуться.

В какой-то момент сон просто забирает меня, и я даже не успеваю понять, доехали ли мы.

— Малышка, просыпайся…

Впервые за долгое время меня будит Лиам. Его голос — низкий, тёплый, пропитанный усталостью и заботой — звучит так близко, что я ещё несколько секунд просто лежу, наслаждаясь им. Вдыхаю родной запах, позволяю себе прочувствовать это. Мы наконец вместе. И всё позади…

Несмотря на бесчисленные вопросы в голове — о нём, о том, почему он здесь так свободно себя ощущает, почему выглядит своим среди этих людей — я рада. Рада, что он жив.

Лиам бережно поправляет мою куртку. В салоне машины тихо, никого больше нет. Значит, Керн и Арон уже вышли. И мне тоже пора.

— Твоих попутчиков повёл Павел к нашему старшему, — спокойно объясняет брат, замечая, как я осматриваюсь.

— Павел? — я смаргиваю остатки сна.

— Да, он вёл машину, — терпеливо улыбается Лиам. — Давай, выходи. Тут не холодно. И пахнет жареным мясом. Я накормлю тебя до отвала.

С этими словами он распахивает дверь, и я, моргнув от внезапной тьмы снаружи, осторожно ступаю на землю.

Она мягкая, влажная, слегка пружинит под тяжестью ботинок. Первые несколько шагов я чувствую, как рыхлая почва слегка засасывает подошвы, но вскоре оказываюсь на протоптанной тропинке. Здесь твёрже, суше.

Стягиваю тяжёлую куртку, и почти сразу чувствую разницу — здесь действительно теплее. Значительно теплее, чем в лесу.

Над головой раскинулось чёрное небо, затянутое клочьями тёмных ветвей. В другой раз они могли бы показаться зловещими, могли бы вызвать страх… Но сейчас мне не страшно.

Рядом Лиам, совсем рядом. А впереди ждёт тепло костра и запах мяса, обещающий, что хотя бы на этот вечер можно забыть обо всём и просто жить. Покушать что-то, помимо галетов и сухпайка.

Впереди уже слышится шум лагеря. Из-за деревьев проступают силуэты палаток, среди которых пульсирует яркий свет и тёплый огонь. В воздухе витает запах дыма, а в центре всего этого разгорелся огромный костёр, пламя которого вспыхивает и трещит, а вокруг него сидит не меньше десятка человек, в тени которых виднеются их лица, освещённые мягким светом.

Внезапно из толпы выделяется одна фигура. Она отделяется от костра и, неуверенно шагая, движется прямо к нам. Каждый её шаг кажется обдуманным, но немного тревожным, как будто она не совсем уверена в своём решении. Однако, приблизившись к нам, её шаги становятся быстрее. И вот, когда между ней и братом остаётся всего несколько метров, она срывается с места, как будто забыв о всём, и стремительно вешается ему на шею.

Лиам, ошеломлённый, сначала замирает, а потом обвивает её руками, крепко прижимая к себе. Я слышу, как он глубоко вдыхает её запах. В этот момент я стою и смотрю на их объятия, а сердце… Нет, я даже не могу описать, что творится внутри. Ведь я впервые вижу, как мой брат обнимается с девушкой, и это…

Это как-то странно.

Для меня.

— Оу, это ты! — она отстранилась от него. У девушки приятный голос, и я на несколько секунд наслаждаюсь им. Когда Лиам ослабил хватку, она плавно отошла от него ко мне, её взгляд любопытно прошёлся по мне. — Какая ты красавица! И как похожа на Лиама. Любимый, она во сто крат краше, чем ты мне рассказывал! — Зои на мгновение взглянула на брата с какой-то неуловимой мягкой улыбкой и тут же вернулась ко мне. — Лия… Такое нежное имя для нежной младшей сестрёнки… — её улыбка становится только шире. — А меня зовут Зои. Я…

Но вдруг Лиам неожиданно перебивает её:

— Прошу… — Он резко прерывает её. — Я не успел ничего рассказать Лие. Они устали, ранены и голодны. Помоги Лие привести себя в порядок и приводи её ужинать.

Зои, нисколько не обидевшись, только кивнула с пониманием.

— Хорошо. Лия, ты же пойдёшь со мной? — она снова мне мягко улыбнулась. Я поднимаю взгляд на брата, он молчит, но его глаза как будто говорят мне «доверяй ей».

Но…

Что происходит, чёрт побери?!

— Не бойся, малышка, — Лиам снова нежно проводит рукой по моим волосам, его прикосновение успокаивает, но вместе с тем заставляет сердце биться быстрее. — Просто иди с Зои.

Она быстро снова обводит меня взглядом, в её глазах я читаю нечто вроде заботы. Она смотрит на меня точно так же, как и всегда смотрит брат.

— Ты не ранен? — её голос становится более настороженным. Это впервые за эти несколько минут, когда она проявляет такое неподдельное, настоящее беспокойство. Для неё, наверное, эти несколько часов были тоже непростыми.

Она переживает за него. За моего брата.

— Нет, — отвечает Лиам, чуть улыбнувшись. — Идите.

У него тут есть кто-то, кто настолько за него переживает?

Ничего себе…

Я иду вслед за Зои, стараясь ступать осторожно, чтобы не нарушить тишину, которая кажется здесь почти священной. Лесная тропа мягкая, пружинящая под ногами, укутанная в ковёр из опавших еловых иголок и листьев. Ночной воздух свежий, он приятно холодит кожу, но не пробирает до дрожи — скорее бодрит, словно лёгкое прикосновение ледяной воды к тёплым ладоням.

Впереди тёплый свет прожекторов пробивает густую тьму, очерчивая высокие деревья, вытянувшиеся ввысь, будто они хотят коснуться звёзд. Лес живёт своей жизнью: слева раздаётся лёгкий, почти неслышный шелест листвы, словно кто-то осторожно двигает ветви, а справа — негромкое, ритмичное стрекотание насекомых, которые, кажется, ведут беседу между собой. В воздухе витают запахи сырой земли, влажной хвои и чего-то ещё — может быть, костра неподалёку, чей дым едва уловимо смешивается с ночной прохладой. Где-то вдалеке доносится глухой, убаюкивающий зов ночных птиц.

— Мы на месте, — шёпотом говорит Зои, указывая вперёд.

В этот момент я слышу плеск воды. Сначала он кажется едва различимым, просто лёгким эхом в ночи, но с каждым шагом звук становится всё отчётливее, пока не наполняет собой весь окружающий мир. Сердце начинает биться быстрее — не от страха, а от предчувствия чего-то необычного.

И вот, наконец, свет рассеивает темноту, открывая передо мной удивительное зрелище. Прямо перед нами простирается небольшой водоём, обрамлённый гладкими валунами, а над ним — горный водопад. Вода льётся плавно, словно расплавленный металл, сверкающий в мягких лучах искусственного освещения. Она чиста, прозрачна до такой степени, что видно каждый камень на дне, каждую песчинку, каждый изгиб подводного рельефа. На гладкой поверхности отражаются звёзды.

Я не могу отвести взгляд.

— Красиво, правда? — Зои оборачивается ко мне.

Правда? Да это… Это потрясающе.

Я киваю, но слов не нахожу. В груди разливается трепет, нетерпение, какое-то почти первобытное желание — ощутить эту воду, её прикосновение к коже, её холод. Будто бы именно это мне сейчас нужно больше всего. Прыгнуть, раствориться в этой кристальной глади, позволить воде стереть все тревоги.

Зои с лёгкой улыбкой подталкивает меня вперёд, и я послушно делаю шаг. А потом ещё.

Подхожу к самому краю, ощущая, как воздух становится чуть влажнее, прохладнее, напоенный чистым ароматом воды. Задержав дыхание, аккуратно стягиваю ботинки, затем рубашку и брюки, оставшись в одном нижнем белье. Ночная прохлада пробегает по коже мурашками, но я не останавливаюсь.

Погружаюсь в воду.

Ледяная свежесть накрывает меня с головой, окутывает, пронзает каждый нерв. На мгновение перехватывает дыхание, лёгкие будто сжимаются от внезапного холода. Резкий вдох. Замираю. Мир сужается до этого ощущения — холодного прикосновения, которое сначала кажется слишком резким, но уже через несколько секунд тело привыкает.

Вода настолько прозрачная, что даже в мягком ночном свете я вижу свои ступни.

Я поднимаю взгляд к небу.

Звёзды… Они кажутся ближе, чем когда-либо прежде. Огромные, сверкающие, живые. Их свет пронзает темноту, превращая ночь в бескрайнее сияющее полотно. Сердце сжимается — не от страха, а от восторга. Тут безумно красиво и волшебно. И даже не скажешь, что именно на этой планете сперва было так холодно и ужасно страшно, а теперь… так хорошо.

На поверхности воды звёзды отражаются даже когда я уже в ней, но по-другому — они дрожат, ломаются на сотни осколков с каждым лёгким движением. Это словно два неба — одно высоко, другое прямо здесь, подо мной.

Я закрываю глаза.

Позволяю воде обнять меня полностью, унести с собой усталость, напряжение, страх. На несколько мгновений я просто существую — без мыслей, без тревог, без будущего и прошлого. Только сейчас. Только тишина.

Но вдруг…

За валунами раздаётся негромкий голос. Мужской. Затем ещё один.

Я замираю, вслушиваюсь. Не могу разобрать слов, но их ритм, интонации — они кажутся странно знакомыми. Сердце на мгновение сжимается. Арон и Керн? Они тоже здесь?

Я моргаю, чувствуя, как реальность медленно возвращается. Они совсем рядом. Может быть, даже ближе, чем мне кажется.

Но…

Мне нужно ещё пару минут. Я сейчас не готова встретиться снова с ними. А ещё я голая. И это вроде бы не очень прилично…

Хочется остаться здесь, в этой воде, под этим небом. Позволить ночи стереть прошлую боль и страх.

Всё успеется.

— Лия? — тихий голос Зои выводит меня из мыслей.

Я поворачиваюсь к ней, и вижу, как она протягивает мне полотенце.

— Давай, вытирайся. Долго в воде нельзя, можно заболеть, — говорит она заботливо, с лёгкой улыбкой.

Я глубоко вздыхаю и медленно выхожу из воды, позволяя прохладному воздуху вновь окутать мою кожу.

Выходя из воды, я тут же ощущаю, как ночной воздух обжигает холодом мокрую кожу. Резкий контраст с недавним теплом воды заставляет меня вздрогнуть, по телу пробегает дрожь. Полотенце мягко касается плеч, впитывая влагу, окутывая меня лёгким, но таким нужным теплом. Я быстро начинаю вытираться, а Зои терпеливо ждёт рядом, наблюдая с лёгкой улыбкой.

Затем она протягивает мне новый комбинезон.

Я провожу пальцами по ткани — гладкая, плотная, приятная на ощупь. Но не такая тёплая, как все комбинезоны до сих пор. Стоит натянуть его на себя, как он сразу же начинает согревать, будто впитывает остатки холода и прогоняет его. Комбинезон сидит плотно, удобно, словно сшит специально для меня.

— Идёт тебе, — говорит Зои, тепло улыбаясь. В её голосе нет ничего лишнего, только доброжелательность и лёгкое одобрение.

Я киваю, не зная, что сказать, а она тем временем осторожно берёт прядь моих волос, скользнувшую на плечо.

— Сейчас распутаю их, а потом пойдём обратно, — продолжает она. — Дадим мужчинам немного времени переговорить между собой.

Я беспрекословно сажусь на плоский, чуть тёплый от дневного солнца, камень и закрываю глаза.

Зои начинает перебирать мои мокрые пряди. Её пальцы двигаются аккуратно, мягко, без единого рывка. Это неожиданно приятно, даже умиротворяюще — тепло её рук, лёгкие движения, мерное дыхание рядом.

Я расслабляюсь.

Сонливость накатывает с новой силой, тяжёлая, всепоглощающая.

Пусть я и поспала в машине, пусть было тепло… но как давно я действительно отдыхала?

Как давно я засыпала без тревожных мыслей, без напряжения в плечах, без страха, сжимающего грудь?

Да точно.

Примерно… Никогда?

В лагерь мы возвращаемся неспешно, шаг за шагом, впитывая тишину. Конечно, вдалеке слышен привычный гул голосов, потрескивание костра, шум чьих-то шагов по земле, но рядом — никого.

Это странно.

Не тревожно, но необычно — словно мир на мгновение притих, давая возможность отдышаться, прийти в себя.

— Ты доверишься моей маме, Лия? — вдруг тихо спрашивает Зои.

Я оборачиваюсь к ней, встречаясь с её серьёзным, чуть обеспокоенным взглядом.

— Она у меня медик, а ты несколько раз была ранена, — продолжает она, чуть склонив голову.

Я на секунду задумываюсь.

Честно говоря, мои ранения меня волнуют меньше всего. Они ноют где-то на грани сознания, но беспокойство о самочувствии Арона и Керна отодвигает всё остальное на второй план.

И всё же…

Я киваю.

— Да.

Снова выбор… Снова нужно довериться. Поверить незнакомцам и слушаться их. И, если честно, эти незнакомцы вызывают куда больше доверия, чем те, что были в Северной деревне.

Зои открывает передо мной полог большой палатки, приглушённый свет внутри заливает нас мягким тёплым оттенком.

Я делаю шаг вперёд.

Внутри немного людей.

И внезапно накатывает странное облегчение — спокойствие, уверенность, что здесь мне ничего не угрожает. Потому что всех, кроме медика, я знаю.

Но вместе с этим приходит и другое чувство.

Неловкость. Жаркое, обжигающее ощущение, которое тут же расползается по телу. Потому что прямо передо мной стоит Арон.

Полуголый.

Я моргаю.

Сердце делает резкий удар.

И на миг кажется, что воздух в палатке стал слишком тяжёлым.

Мои глаза невольно задерживаются на его фигуре.

Крепкие мышцы, натянутые под ровной, светлой кожей. Линии рельефа чётко выделяются в тусклом свете сверху, а снизу, в круге света от лампы медика, отчётливо видны подтянутые мышцы живота, перекатывающиеся при каждом движении.

Арон кривится, когда женщина касается его раны, и коротко зачесывает назад чёрные волосы. Нервный жест. Как и то, как он облизывает губы, будто пытаясь отвлечься от боли.

Керн время от времени бросает на него быстрые взгляды — короткие, напряжённые. И каждый раз, когда его брат шипит сквозь зубы, лицо Керна остаётся бесстрастным, но пальцы чуть подрагивают.

— Мамуль, я привела тебе малышку, — голос Зои выдёргивает меня из наблюдений.

Я едва успеваю перевести взгляд, как слышу знакомый, тёплый голос:

— Лия, моя девочка! Теперь другое дело!

Лиам мгновенно оказывается рядом, его руки крепко обнимают меня, прижимая к себе.

— Ты так прекрасна, малышка, — он отстраняется, но пальцы всё ещё удерживают мои. Затем он мягко берет за руку Зои. — Спасибо, милая.

— И правда, малышка, — раздаётся голос женщины, но она тут же возвращается к обработке раны Арона.

Брат морщится, но усмехается:

— Где ж вы так все грохнулись, что все ранены?

— Где мы только не были, — отвечает Арон, слегка хрипло.

— Долго ещё?

— Терпи, если хочешь, чтобы я зашила тебя аккуратнее, чем все твои прошлые медики, — усмехается женщина. — Руки бы им поотрубать! На таком красивом молодом теле — такие рубцы!

Арон снова кривится, но хмыкает:

— Это следы прошлых битв.

— Сразу видно, что Северные любят подраться, — насмешливо замечает Зои. — Вы так согреваетесь?

Керн бросает на неё пронзительный взгляд.

— Не умничай. Мы просто не так часто обращаемся к медикам. Справляемся собственными силами.

А потом его взгляд снова смещается на меня.

— Лия…

Он будто хочет сказать что-то важное, но в последний момент либо передумывает, либо, наоборот, решается.

— Ты как?

— Хорошо, — отвечаю просто, но в этот раз не лгу. Мне действительно тут хорошо. Так, как не было раньше. И их присутствие — это тоже причина, почему мне тут хорошо..

И добавляю, прежде чем осознать, насколько странно это звучит:

— Мне впервые не холодно на улице.

Лиам тепло улыбается.

— У Северных мороз и бури, да, малышка? Мы приедем домой, к Восточным, и ты увидишь, как там хорошо.

Домой?

Слово звучит непривычно, почти чуждо.

— А этот лагерь…

— Думала, мы тут живём? — фыркает Зои. — Ну уж нет. Это всего лишь временное укрытие. Мы разложили лагерь, чтобы проверить близлежащие города.

Я перевожу взгляд на Лиама.

— А что вы искали?

Он смотрит прямо мне в глаза.

— Тебя. — Голос твёрдый, он ответил без колебаний. — Мы искали тебя, дорогая.

И прежде чем я успеваю что-то сказать, он чуть склоняется ближе и добавляет:

— И теперь нам нужно возвращаться.

Пауза.

— Ведь… Я тебя никуда больше не отпущу.

— Столько людей искали меня? — мой голос звучит тише.

Лиам кивает, легко, почти буднично, будто это само собой разумеющееся.

— Я пробыл в первый раз на Земле у Восточных более недели. Так вышло, что на станциях другое времяисчисление. Но не суть.

Он откидывается на руки и смотрит куда-то мимо меня, словно резко вспомнил свой первый визит к Восточным.

— Конечно, ещё до того, как я первый раз приземлился на планету, я знал, что «Светлая Халазия» — это плохо. И когда я встретил Зои, я решил, что моё место на Земле.

— А ещё он завоевал доверие моей семьи и смог перепрограммировать несколько дронов, — раздаётся новый голос.

В палатку заходит мужчина. Крупный, массивный, но с добродушной улыбкой и лёгкой сединой на бороде. Он смотрит на меня сверху вниз, склоняет голову в сторону, оценивающе.

— У тебя прекрасная сестра, дорогой друг, — говорит он, сверкнув светлыми, почти прозрачными глазами — точь-в-точь как у Зои.

Потом переводит взгляд на Арона и Керна, чуть приподнимая брови.

— Северные, — негромко произносит он. — Сами сыновья моего давнего друга попали ко мне. Рад вас видеть.

Керн кивает:

— И мы рады снова встретиться. Дайте нам возможность переночевать и подлечиться какое-то время. Мы вернемся домой, как только восстановим свои силы.

Я застываю.

«Вернемся домой».

Он сказал это спокойно, но его голос прозвучал так… уверенно. Словно решение уже принято. Окончательно.

Я помню, как они рассуждали о том, что недовольны решением своего отца. Но сейчас… Это звучит как уже принятое решение.

Они уйдут.

Они уйдут.

Я не понимаю, почему этот факт так больно вонзается в грудь.

Бросят меня.

Они меня… Бросят?

Так просто?

Наверное. Наверное, это для них просто…

Я почти не замечаю, как Арон осторожно надевает верх нового комбинезона. Всё вокруг превращается в гул, как будто кто-то заглушил меня нарочно.

Я прикусываю губу.

Голова опускается вниз.

Внутри всё дрожит от мысли, что они уйдут. Что я останусь здесь. Без них.

Живот скручивает болью.

Я хочу что-то сказать, но слова застревают в горле. Воздуха не хватает. Мужчины выходят, оставляя меня наедине с Зои и её матерью.

И в этой звенящей тишине, прежде чем я успеваю хотя бы сглотнуть, Зои прищуривается, скрещивает руки на груди и спрашивает с лёгкой насмешкой:

— И чей именно планируемый уход тебя сейчас расстроил, малышка?

Большой костёр ярко пылает в центре лагеря, языки пламени поднимаются высоко в небо вместе с искорками. Дрова потрескивают, разбрасывая жаркие угли, которые мгновенно растворяются в прохладном ночном воздухе. Восточные сидят вокруг костра плотным кругом — кто-то смеётся, кто-то переговаривается вполголоса, кто-то просто молчит, грея руки над огнём.

Лагерь живёт своей жизнью, но я чувствую себя отдельно от него. Даже сижу в стороне, не слушая никого, ковыряя ужин из каши, мяса и овощей. Аппетита нет. Совсем.

Лиам, как обычно, громко и энергично говорит с кем-то, его голос выделяется среди прочих. Он жестикулирует, кидает улыбки, будто за час зарядился новой энергией и успел поспать. Зои негромко подшучивает над ним, ловко подбрасывая небольшой нож в руке.

Мой взгляд сам ищет Керна и Арона.

Они сидят у самого края света от костра, чуть в стороне от остальных. Их лица освещены огнём, на щеках играют тени. Я украдкой смотрю на них, стараясь не выдать своего внимания. Они говорят между собой. Спокойно, размеренно.

Керн склонился вперёд, локти на коленях, пальцы сплелись замком. Арон легко пожимает плечами, что-то отвечая. В этой непринуждённости между ними есть что-то особенное. Естественное.

Конечно… Они же братья. Они привыкли быть вместе и решать проблемы вдвоём. Сейчас, вероятно, они обсуждают когда уйдут. На рассвете? Позже? Или раньше? Как пойдут? Наверное, в обход мегаполиса и дикого леса…

Брр, всё ещё помню, какой лютый зверь тогда на нас напал. Мне было так страшно… И за них, и за себя… Но, мне казалось, что суровые условия нас сблизили. Мне казалось, что они стали иначе относиться ко мне.

Я замираю, наблюдая за ними.

Слова Зои всё ещё гулко отдаются в голове:

— И чей именно планируемый уход тебя сейчас расстроил, малышка?

Я не отвечаю. Даже мысленно. Боюсь.

Просто сжимаю пальцы на ложке и опускаю глаза в тарелку.

Внутри всё спорит. Одна часть меня боится сказать что-то лишнее, выглядеть глупо, как девчонка, которая не знает, когда остановиться. Другая — кричит от страха, что они могут уйти, оставив меня. Эта мысль приносит невыносимую боль. Неужели я для них всего лишь временная спутница?

Я боюсь потерять их обоих. Боюсь, что если один из них останется, я потеряю другого. А я… Так не хочу никого терять. Я устала терять близких и так тяжело их искать. Я просто хочу жить…

Но как мне их остановить?

Нет. Хватит об этом думать.

Я одёргиваю себя и отворачиваюсь к огню. Но это не помогает. Вместо слов тех, кто сидит рядом, в голове прокручиваются картины: руки Керна — сильные, уверенные. Взгляд Арона, от которого сердце каждый раз пропускает удар.

Моя ладонь невольно скользит к груди, туда, где сердце отбивает неровный ритм.

— Лия, ты не слушаешь, — вдруг раздаётся голос Зои.

Я вздрагиваю. Она садится рядом со мной, смеётся, легко толкает в плечо.

— Лиам только что сказал, что теперь мы заживём.

Я поднимаю глаза на брата.

Он смотрит на меня широкой, счастливой улыбкой.

— Да-да, мы теперь заживём, — повторяет он, наклоняясь, чтобы крепко обнять меня. — У меня теперь есть ты, малышка. Я так рад, что ты тут… Как бы нам… Как бы нам ещё маму выманить…

Его руки такие сильные и тёплые, что я на миг чувствую себя ребёнком. Тем самым ребёнком, которого он всегда защищал.

— Теперь ты дома, сестрёнка. Я тебя никому не отдам, — снова повторяет он эту фразу и меня подкидывает.

Я обнимаю его в ответ.

— Точно…

Когда костёр начинает затухать, Лиам и Зои решают устроить нас в палатках. Арона и Керна они отправляют на самый край лагеря — туда, где меньше всего людей, чтобы никто не мешал им. А Лиам забирает меня с собой.

В палатке темно и прохладно. Я ложусь на жёсткую подстилку, натягиваю одеяло до подбородка и закрываю глаза. Разговоры затихают один за другим, остаётся лишь слабый шелест листьев и потрескивание углей в костре.

Но сон не идёт. Вместо темноты я вижу перед собой губы Арона. Вспоминаю, как его голос обволакивает мягко, как тёплый шёлк, и этот взгляд, в котором всегда что-то большее, чем просто слова. А потом в памяти возникает Керн. Его строгий, тяжёлый взгляд, от которого становится жарко, и губы, которые… я представляю их, чувствуя, как щеки начинают гореть.

Моя ладонь снова тянется к сердцу, и я чувствую, как оно бьётся так быстро, что отдаёт болью в рёбрах.

Это невозможно.

Так больше нельзя.

Я больше так не могу.

Наконец я решаюсь. Поднимаюсь, аккуратно выбираюсь из палатки, стараясь не разбудить брата. Ночной лес встречает меня прохладой. Звёзды ярко горят на небе, а луна заливает всё вокруг мягким серебристым светом. Ветер шуршит в кронах деревьев, принося с собой запах влажной земли и хвои.

Весь мир будто замер, и только я иду вперёд, твёрдо решив, что больше не буду молчать. Я найду их и скажу. Всё скажу.

В тусклом свете от редких ночников на палатках очень сложно ориентироваться. Но на краю лагеря, как раз там, где должны были спать Арон и Керн, как раз ярче горит свет. Я осторожно иду туда, огибая личные вещи и огромные навесы. Прохожу мимо костра, под ногами трещат сухие ветки и от кострища всё ещё идёт жар.

Я осторожно прохожу мимо. Крадусь, стараясь никого не разбудить и подхожу к их палатке уже через несколько минут. Но в самой палатке их нет.

Она открыта настеж, отвёрнута от остального лагеря. Внутри горит ночник, лежат все их вещи. Я узнаю и клинки, которыми они готовы были защищаться, и те, чем они отбивались от зверя, и их рюкзаки…

Интересно, где они сами?

Лёгкое потрескивание под ногами за спиной заставляет меня вздрогнуть. Я уже было хотела отпрыгнуть и повернуться, чтобы посмотреть источник шума, но меня мгновенно прижимают к сильному телу и закрывают рот большой ладонью.

— Тщ, малышка, — слышу в ухо голос Керна. — Идём.

Он забирает меня с собой, идёт к водопаду, но затем резко сворачивает в лес и вскоре отпускает меня, когда я вижу на краю невысокого валуна Арона. Он сидит под неярким светом фонарика и орудует внутри дрона инструментами.

— Это всего лишь Лия, — объявил тихо Керн.

Арон поднимает голову и улыбается мне. Осматривает и интересуется:

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — на ватных ногах иду к ним и сажусь третьей около дрона. Недалеко шумит вода, а небо, усеянное миллионом звёзд, кажется очень близко. Словно можно дотянуться пальцем и коснуться звёзд.

— А вы?

— И мы. У Восточных всегда была хорошая медицина, — улыбнулся Керн. — Почему не спишь? Ты не устала? Тебе нужно поспать. Теперь всё хорошо и ты можешь выспаться.

Я опускаю голову. Устала. Очень. Я никогда так не уставала. Но так лучше. С ними лучше. Мне нравится на Земле. Тут я могу быть свободной. И могу спрятаться от Халазии. Могу даже иногда использовать её ресурсы для защиты. На станции я просто существовала.

А ещё я тут встретила их. Арона и Керна, которых не хочу теперь терять. Не хочу, чтобы они ушли. Мне невыносимо от этой мысли.

— Устала, — честно ответила я. — Но мне не спится.

— Думаю, теперь, когда ты нашла Лиама, тебе ничего не грозит. Возвращайся в палатку. Отдохни, — Керн улыбнулся тоже. Кажется, они тоже немного отогрелись и расслабились.

Я прикусываю губу. Сглатываю. Не знаю, что сказать. Не знаю, что чувствую. Хочется плакать. Ком к горлу подкатил такой, что я хочу закашляться и одновременно громко всхлипнуть.

Встаю. Видимо, я не настолько смелая с ними, как думала до этого… Мне тяжело хотя бы попробовать попросить их остаться. Я боюсь, что они не поймут. Или что-то не то подумают. Высмеют…

— Лия, — окликнул меня Керн, когда я сделала шаг. — Почему ты пришла сюда? Я словил тебя прямо рядом с нашей палаткой.

Что сказать? Я буду выглядеть глупой. Ну и зачем я пришла, в самом деле?

— Мне не спится… — тихо шепчу я. Хорошо, что темно и не видно моего лица. — Я не хотела мешать.

Обнимаю себя руками и пожимаю неопределённо руками. Что ещё? Любая мысль о том, что уже утром они уйдут домой вызывает у меня невероятную боль.

Хотят ли они этого? Наверное. Они рисковали жизнью, чтобы меня привести к брату. Наверное, теперь они хотят домой.

— Тебя проводить? — спросил Арон, отвлекаясь от дрона. — Тебе холодно?

— Нет… Нет. Я… Я просто пойду.

Шагаю так быстро, что ноги дрожат после первых же шагов. Я заворачиваю к водопаду, понимая, что там поплакать можно будет без привлечения внимания. Но слёзы начинают катиться задолго до этого.

Я присаживаюсь к самого края скалы, у воды и обнимаю коленки руками. Прячу лицо и даю волю эмоциям.

Не понимаю, что со мной.

Любовь? Это она и есть? Тогда почему она не приносит радости и счастья и так больно внутри? Все фильмы и книги, что я смотрела и читала, врут о том, что любовь — лекарство от всех болезней? Почему так невыносимо и душно? Почему я хочу сбежать? При чём, от самой себя.

Когда я прилетела сюда, я думала только о брате. Я с трудом могу вспомнить первые дни в Северной деревне и ярко помню, как они согласились идти со мной. Вообще-то, они с первой секунды были рядом. Они помогали мне, защищали и рисковали. А я не заметила, как сама… Разве я влюбилась?

Скорее да, чем нет.

В душе что-то приятное разливается. Я улыбаюсь. Хоть у меня нет решимости признаться в своих чувствах им, я самой себе призналась.

От этого не стало лучше и если они просто уйдут утром… Я всё равно останусь одна…

Наверное, так нужно. Отпустить их. Пусть идут домой. У них много обязанностей. Наверное, они потом должны будут занять место их отца. И им нужно быть готовыми ко всему…

— Малышка, ты чего? — слышу голос Керна и резко поворачиваюсь. Он присел рядом со мной и положил ладонь на спину, осторожно согревая своим теплом. — У тебя что-то болит? Почему ты не вернулась в лагерь?

Я же смотрю на него снизу вверх и не могу отвести взгляда. Тёмные глаза обеспокоенно смотрят в мои, он немного поглаживает меня.

— Нет… Не болит… — тихо шепчу. Болит, конечно… Но я не знаю, как об этом сказать.

— Тогда почему ты плачешь? — впервые вижу его таким. А ещё я чувствую его запах. И он мне дико нравится.

— Ты чего так долго воду набираешь? — слышится голос Арона. Он подходит ближе и светит тусклым фонариком на меня. Я тут же сжалась и всхлипнула.

— Нашёл её. А ну, обезьянка. Пошли, — Керн просовывает руку под коленку и спину, подхватывает меня и встаёт. — Потом наберём воды в путь.

“В путь”...

Он приносит меня, на удивление, в их палатку. Тут тепло, пахнет ими и хочется зарыться в одну из курточек носом, представляя как она весь день пропитывалась их запахами…

Боже, я уже думаю как сумасшедшая.

Но идея прижаться щекой к Керну мне тоже не кажется странной.

— Говори, — Керн посадил меня на мягкий спальный мешок и сел напротив. После накрыл мои плечи курткой, и я украдкой всё же вдохнула лишний раз, чтобы ощутить его запах. Арон спокойно складывает дрон обратно в рюкзак, закрывает палатку и садится рядом, на свой мешок. Он вытягивает ноги и тоже смотрит на меня.

Сейчас на них меньше одежды. Тут не холодно и они могут себе позволить ходить в простых штанах и тонких свитерах. Я тоже в простом термокостюме Зои, и мне комфортно. Но именно этот факт позволяет мне рассмотреть их.

Да, я и до этого знала и видела, что они оба весьма крепкие. Им ничего не стоит сделать больно кому-либо. Даже не применяя силу, они сделают больно мне утром. Но…

Сейчас они оба до умопомрачения красивые… такие, что мне хочется потрогать все мыщцы, ощутить тепло тел и насладиться их близостью.

Что мне сейчас говорить?

Я не могу решиться.

— Что мне говорить? — спросила. Складываю ноги перед собой и натягиваю курточку на плечи.

— Почему не спишь? Почему, когда нашла брата, не выглядишь счастливой? Мы ведь рисковали жизнями. Все трое, малышка, — Керн не нападает. Он просто пытается меня разговорить.

— Я не знаю, — отвернулась, прикусив губу. — Я не знаю, что со мной. После заброшенного города мне как-то не по себе.

— Я спугнул тебя, крошка? — наклонил голову Арон. — Я не хотел. Я лишь поддался… Эмоциям.

О божечки, он это говорит при Керне?

— Малышка, — Керн сам берёт меня за подбородок и быстро поворачивает к себе. — Скажи, что тебя тревожит? Ваш поцелуй?

— Я бы не назвал его полноценным поцелуем, конечно, — усмехнулся Арон.

— Не мешай. Лия?

Я поднимаю взгляд на Керна и нервно сглатываю. Мне страшно. Страшно, что я могу упустить этот шанс из-за собственной глупости. Или неуверенности.

— Нет. Не из-за этого, — отвечаю осторожно.

— А из-за чего? — наклонил голову Керн.

— Мне страшно, — выпалила. — Просто пусти… И уходите. Вам же нужно идти… Вот и идите домой. Я тут… Останусь. С братом. Просто идите.

— Правда? — внезапно улыбнулся Керн. Арон тоже растянул губы.

— Что?

— Правда не хочешь, чтобы мы уходили? — улыбнулся шире Керн.

Я думаю секунду. Сказать “нет” — глупо. Это мой шанс.

Но сказать “да”... А зачем им оставаться только из-за того, что я так хочу?

Я встаю на колени и быстро приближаюсь к Керну. Сама не понимаю, что творю, но отступать не могу. Больше не могу. Наклоняюсь и прижимаюсь к его губам своими. Ведомая только своим желанием, я осторожно обхватываю его губы, радуясь словно маленькая его ответным ласкам.

Это так… Чувствительно… Нежные прикосновения пробуждают неизвестные до сих пор чувства и мелкую дрожь в пальцах. Дыхание сплетается воедино, и я с ума схожу от этого коктейля эмоций. Осторожно держусь за его плечи и пытаюсь удержаться на ногах, не грохнуться от слишком явной дрожи.

Арон перехватывает мои губы, едва Керн на секунду отвлёкся. Он целует намного смелее мои губы, чем тогда, позволяет мне вдохнуть воздуха и снова впивается, словно я — живительный источник в пустыне без воды и еды.

Он валит меня на спину. Тело подкидывает, я дрожу, когда пытаюсь провести по его волосам пальцами или погладить шею. Мне так приятно, тепло и хорошо, что всё отходит на второй план. Я отвечаю со всей взаимностью им обоим, дыхание сбивается и внутри разгорается новое, опасное и неведомое пламя.

— Так! — Арон первый отстраняется. И толкает от меня Керна. Тот мутным взглядом смотрит на меня, едва дыша.

— Прости… — тихо шепчет непослушными губами Керн. Сглотнув, он садится и ставит локти на колени, опускает голову.

— Лия, ты в порядке? — спросил Арон. Он едва дышит, пытается успокоиться.

Внутри меня готова разорваться кровь в венах. Настолько сильно мне понравилось, что хочется ещё. Ещё и ещё. Хочу больше.

Их обоих.

Я привстаю и после сажусь. Касаюсь пальцами своих губ и сглатываю.

— Я… да. А ты? — я смотрю на Арона. — А вы оба?

— Да. Прости, крошка, — Арон снова подползает ближе. — Ты не хочешь, чтобы мы ушли?

— Нет, — ого! Сейчас это сказать намного легче. — Я боюсь… Боюсь, что мы никогда больше не встретимся. Что я потеряю вас. Вас обоих.

Я накрываю ладонь Керна и он поднимает взгляд.

— Мы оба тоже не горим желанием оставлять тебя, малышка, — произносит он. — До утра мы бы придумали уйму лишних поводов… Но ты… Облегчила задачу, — мужчина улыбнулся.

— Прости, что довели тебя до слёз, — тихо произнёс Арон. — Просто… Я посчитал, что испугал тебя. Да и мы вместе пережили столько сложностей, что сейчас расстаться было бы идеальным решением. Чтобы больше не подвергать тебя опасности, — улыбнулся он.

— Я рада, что мой брат жив. И с ним я бы отправилась дальше, к Восточным. Но… Без вас… Мне сложно думать, что тут… Что это конец.

— Снова слёзы, малышка, — шепнул Керн, улыбнувшись. — Ну, чего ты?

Он тянет меня на себя и быстро укладывается. Под голову кладёт свою руку и прижимает спиной к себе. Арон ложится впереди и гладит по щеке, вытирая слёзы. Он снова целует меня, но в этот раз не так пылко. В волосах я ощущаю нос Керна и мгновенно растворяюсь. Мне тепло и хорошо.

— Восточные не против, чтобы мы пошли к ним, — шепчет в моё ушко Керн. — Оставалось узнать, что ты сама об этом думаешь. Ты очень смелая и храбрая девочка. Ты спасла нас обоих, даже не предполагая, что можешь справиться с этим. Ты помогла подняться моему брату и когда я был ранен, заботилась. Лия, неужели ты думала, что мы готовы тебя отдать?

— Думала… — тихо шепчу в губы Арона. — Арон сам сказал, — я повернулась к нему и посмотрела в глаза, — что расстаться сейчас — это идеальное решение.

— Идеальное в двух случаях, крошка. Если ты не ощущаешь к нам того же, что и мы. И если мы хотим оградить тебя от опасностей. И если первое ты только что доказала, то насчёт второго… нам придётся защищать тебя ещё сильнее.

— Просто останьтесь. Не нужно ни причин, ничего… мне больно от мысли, что вас не будет рядом, — я смотрю на Арона.

— Хорошо, — кивнул Арон. — Мы с тобой. Придём к восточным и устроимся там. Знаешь, они тоже живут у моря. И у них оно тёплое, приятное. В нём можно купаться.

— А рыбу они готовят лучше Северных? — усмехнулась я.

— Не хуже, — признается Арон. Он ложится на спину, пока как Керн обхватывает меня сильнее и кладёт голову на мою, прижимая к себе сильнее. Он накрыл меня спальником, а на втором разложеном мешке умостились мы втроем. Как и в заброшенном городе.

— Когда мы встретили тебя, мы возвращались от Восточных. Это была неформальная встреча, потому отцу мы придумали другую легенду, — тихо рассказывает Керн. — На Земле ты либо подчиняется общим правилам, либо нарушаешь, подрывая доверие к себе. Мы с братом не хотим жить под началом нашего отца. Он против в любых новых людей в деревне, и отпустил нас, наверное, для того, чтобы мы избавились от тебя, — он вздохнул.

— Мы не смогли. Вообще-то, мы просто шли дальше, к Восточным, понимая, что они примут нас. То, что Лиам попал к ним — это хорошо.

— Я тоже в восторге… а ещё он уже раз попадал к ним. Он говорил же… И кажется, Лиам не просто так вернулся на станцию и после полетел обратно. Они явно продумали его полёт заранее. Только зачем — не понимаю.

Я говорю это тихо.

— Да, в твоих словах есть логика. Он мог понять, что тут лучше. Всяко лучше, чем подчиняться искусственному интеллекту.

— А что вы знаете о создателе? — тихо спросила я.

— Каком?

— Создателе Халазии. Кто-то ведь написал первый код. Кто-то начал это.

— Это началось с планеты, это точно. После построили станции и потом что-то пошло не так. Станции должны были служить дополнительной мощью для Земли. А не стать домом для человечества.

— А как тут люди остались?

— Существует одно поверье. Оно от Западных пошло. У них на территориях есть подземные бункеры. Через пару десятков лет люди вышли из него и начали тут жить. Уже тогда Халазия взяла верх и стала править людьми.

Арон подложил под голову руку и вздохнул.

— Южные — первые, кто сдался и не захотели вступать в диалог с нами и другими поселениями. Часть забрали на базы. Остальные работают добровольно на систему. А после каждое поселение заключило договора на своих условиях. Мы не мешаем ей разбивать базы и заниматься добычей чего бы то ни было. А она не трогает наши поселения. Потому внутри Севера, Востока и Запада — мы в безопасности. Сейчас же, в этом лагере, — нет. Но тут и ей делать нечего.

— Я удивлена, что вы не чипированы… Я не верила, что тут можно жить.

— А мы думали, что на станциях только чипированные. И нет таких особенных крошек.

Я прячу лицо в груди Арона. Мне так приятно, что хочется не прекращая улыбаться. А ощущая их запахи, мне очень хочется никогда больше не отпускать их. Ни на одну секунду, если честно.

Будит меня шум. Глухой грохот металла, шаги по утоптанной земле, негромкие, но быстрые разговоры. Где-то рядом рычит мотор, и от этого звука внутри поднимается странное беспокойство.

Я приоткрываю глаза, сначала не понимая, где нахожусь, и тут же резко поднимаюсь. Внутри палатки полумрак, воздух тёплый, пахнет тканью, древесиной и чем-то лёгким, травянистым. Это не то место, где я уснула…

Я в палатке Зои и Лиама.

Сонно тру глаза, пытаясь окончательно проснуться. Через маленькое окошко вижу, как снаружи вся команда Восточных активно собирает лагерь. Люди снуют между палатками, кое-кто уже складывает вещи в кузова машин, посуда гремит, звук металла о металл раздаётся на фоне общего гула. Двигатели заводятся один за другим, и я чувствую, как пространство вокруг оживает.

Полог палатки отодвигается, и внутрь заглядывает Лиам. Он выглядит бодрым, в его глазах пляшут весёлые искры. Улыбается, протягивает мне бутерброд, от которого сразу веет жареным мясом и специями.

— Лопай и на выход, малышка. Мы едем домой.

Домой… Это слово звучит неожиданно… Умиротворяюще.

— Да… Да, — отзываюсь я, всё ещё немного ошарашенная, но тут же хватаюсь за бутерброд и спешно откусываю кусок. Мясо невероятно сочное, пропитанное дымком, солоноватое и тёплое.

Я быстро натягиваю тёплую спортивную кофту Зои поверх термокостюма, чувствуя, как мягкая ткань приятно ложится на плечи. Тугие рукава немного давят, но согревают. С трудом застёгиваю молнию, торопясь, и быстро шнурую ботинки, приглушённо слыша, как за пределами палатки звучат последние команды.

Едва вылезла из палатки, замираю. Мимо меня проходит Керн. Он на миг останавливается и быстро улыбается:

— Как себя чувствуешь?

— Хорошо, — жуя, отвечаю я. — Как я… Тут…

— Это хорошо. Главное, Лиам не спалил раньше, — хмыкает Керн. — Помоги женщинам, мы должны скоро выезжать, чтобы до вечера доехать.

И шагает с чем-то тяжёлым к одной из машин.

Холодный утренний воздух ещё пропитан влагой, и я чувствую запах свежей травы, земли и дыма от вчерашнего костра. Все заняты делом: женщины собирают мелкие вещи, а мужчины разбирают палатки и грузят их в машины.

Я помогаю маме Зои складывать посуду в тканевые мешки. Она аккуратно укладывает всё так, чтобы ничего не разбилось, даже на ухабистых дорогах. Зои рядом со мной перебирает вещи, шутит что-то о том, как Лиам всё время разбрасывает своё снаряжение и потом его не находит. Я улыбаюсь, но мысли всё ещё о прошлой ночи. Интересно, что произошло, пока я спала? Они решили, что едут с нами? Всё же решили? И сказали это всем?

Когда наша машина загружена, Зои усаживается на бортик кузова, вытирая лоб и расстегнув кофту. Её волосы, собранные в хвост, растрепал ветер, но она выглядит довольной.

— Почему Керн и Арон остались? — внезапно спрашивает она, глядя на меня с интересом. — Они ведь собирались вернуться домой. Ты их переубедила?

Слова Зои застают меня врасплох. Я замираю, чувствуя, как напрягаются плечи.

— Да… я… — начинаю я, но голос звучит слишком неуверенно. Несколько секунд я молчу, раздумывая, стоит ли говорить ей правду. А потом решаюсь: — Я не могу их потерять.

Зои вскидывает брови, а потом её губы растягиваются в широкой улыбке.

— Оу, — усмехается она. — Малышка… Я и не подумала. То есть, ты была расстроена из-за того, что они оба уйдут?

Я напрягаюсь, готовясь к насмешкам или, ещё хуже, недоумению. Но вместо этого Зои радостно хохочет.

— Я рада! — восклицает она, обнимая меня одной рукой. — Рада, что у сестрёнки моего Лиама есть такие защитники!

Слова Зои греют меня. Я чувствую, как щёки начинают гореть, но всё же улыбаюсь в ответ.

— А я и думала, — смеётся добродушно она, — почему это они резко сообщили моему папе, что пойдут с нами.

Тут к машине подходят мужчины — Керн, Арон и Лиам. Они несут последние вещи, неся их так легко, словно это не тяжёлые огромные палатки или спальные мешки, а что-то совсем лёгкое. Мой взгляд невольно скользит к Арону, который шагает чуть позади. Его лицо спокойно, он быстро осматривает меня и сдерживает улыбку. Керн идёт немного впереди, его сильные руки крепко держат ящик с чем-то, а губы плотно сжаты. Их присутствие, как всегда, заполняет всё пространство вокруг, и я чувствую, как сердце начинает биться чаще.

Когда они кладут вещи в машину, рядом появляется отец Зои.

— Мы отдадим один этаж в доме Лие, Керну и Арону? — вдруг спрашивает Зои, обращаясь к нему очень ласково, улыбнувшись этому огромному мужчине. Он выглядит очень суровым и грозным, когда не улыбается.

— А нужно? — Лиам сразу поворачивается ко мне, его взгляд становится острым. Он даже не ждёт ответа от отца Зои.

Я опускаю глаза, не успеваю ничего сказать, потому что Зои с энтузиазмом продолжает:

— Да. Это временно, пока они не построят своё жилище. Как и мы, — она улыбается, обнимает Лиама за руку и прижимается щекой к нему. Смотрит доверчиво снизу вверх.

Лиам же прожигает меня взглядом. Он даже теряет дар речи, словно не находя культурных слов для ответа своей любимой. А после решительно распрямляется.

— Ничего не решено, — бросает он резко, переведя взгляд на Арона и Керна. Они, кажется, готовы выдержать его взгляд. Меня же бросает в дрожь. — Сперва я поговорю с вами двумя.

Его голос становится твёрже.

— Я пропустил много, да? — добавляет он, обращаясь к нам троим.

Я молчу, с трудом выдерживая его злость. Всё внутри меня сжимается от чувства вины, но вместе с тем я не жалею о своём решении.

Я сделала выбор.

И я не отступлю.

Керн обнимает меня, и я вздрагиваю от неожиданности.

— Лиам, — говорит он спокойно, но твёрдо. — Если хочешь, мы поговорим. Я прекрасно понимаю тебя. И буду надеяться, что ты поймёшь нас.

— Посмотрим, — Лиам прищурился, взял меня за руку и потянул на себя.

В машину я сажусь первая.

Я выдыхаю. Внутри всё равно остаётся странное беспокойство. Лиам для меня не просто брат. Он всегда был моей опорой, и мне важно, чтобы он воспринял всё так, как есть. Я не совершила ничего криминального, пока как ему ещё предстоит объясниться.

Я краем глаза замечаю, как Керн помогает кому-то закрепить прицеп с вещами, а Арон проверяет одну из машин. Их уверенность и спокойствие действуют и на меня успокоительным образом. Я откидываюсь на спинку кресла и улыбаюсь, когда они садятся в машину.

Лиам должен нас понять.

Дорога на Восток кажется дольше, чем говорил Лиам. Время тянется очень долго. Скорее всего просто из-за того, что Лиам всё же узнал о том, что Керн и Арон для меня не просто какие-то земляне. Наверное, ему трудно признать, что я однажды могу тоже влюбиться… Но если он ощущает это… Если у него с Зои есть отношения… Почему я не могу тоже быть ближе с кем-то? Они спасли меня не раз, всегда помогали и отправились сюда только затем, чтобы мы нашли Лиама.

А теперь он будет против? Нет.

Больше за меня никто не будет решать, как мне жить.

Машина мягко покачивается на ухабах, шины шуршат по сухой земле, но мне сложно сосредоточиться на этом звуке, хоть и он весьма убаюкивающий. Я немножко хочу спать. Но пока что не до сна. В салоне стоит тяжёлое молчание.

Сегодня Лиам сам ведёт машину, не отрывая взгляда от дороги, его руки сжаты на руле слишком крепко. Я чувствую, что он злится. Или нет… не злится, но внутри него кипят вопросы, на которые он хочет получить ответы. Я ловлю его взгляд в зеркале заднего вида, но он тут же снова смотрит вперёд.

Зои сидит рядом с ним, изредка бросая на меня быстрые, понимающие взгляды. Обычно болтливая, сейчас она тоже молчит, будто не хочет добавлять лишнего напряжения.

Рядом впереди ещё сидит отец Зои, Ронар и направляет брата. Иногда подсказывает, что нажать или как повернуть. Мама Зои, Лейна, сидит рядом, что-то проверяя в планшете мужа.

Я сижу между Керном и Ароном на заднем сиденье, и их близость — единственное, что удерживает меня от того, чтобы полностью погрузиться в тревожные мысли. Керн сидит расслабленно, но я чувствую его тепло, его силу рядом. Арон смотрит в окно, но сильно прижимает к себе, обнимая и молчаливо поддерживая.

Я вдыхаю глубже, надеясь, что свежий воздух поможет мне собраться с мыслями. Здесь, ближе к Востоку, воздух становится другим — более лёгким, насыщенным чем-то приятным, свежим. Он больше не такой колкий, как на Севере, не пропитан морозной влагой. В нём чувствуется аромат зелени, прогретой солнцем земли и… свободы.

Когда равнины Востока появляются за холмом, я замираю.

Это нечто совсем другое. Совсем не похоже на суровый Север, где каждая травинка пытается пробиться сквозь снега и выжить. Здесь, на Востоке, природа расцветает во всей своей красе.

Зелёные равнины тянутся, насколько хватает глаз. Деревья будто дышат, колышутся под лёгким ветром, играя золотистыми отблесками в солнечных лучах. Высокие травы склоняются, лаская друг друга, рассыпая в воздухе сладковатый запах. Вдалеке тянутся холмы, плавно уходящие в горы. Они кажутся укрытыми лёгкой дымкой. Или это туман? Рядом есть вода?

Не важно…

Я не могу оторвать взгляда.

Сквозь кроны деревьев впереди проблескивает что-то синее. Я щурюсь, вглядываясь, и сердце пропускает удар — море. И правда, море!

Оно далеко, но видно, как оно простирается за горизонтом, лениво перекатываясь под солнечными лучами. Вода отражает небо, смешивая в себе его оттенки, играя солнечными бликами.

Здесь… тепло. Настоящее тепло, не то, что обжигает, а то, которое окутывает, словно мягкое одеяло.

Машина въезжает в деревню. Дома здесь крупнее, чем на Севере, да и сама деревня кажется намного больше. Мы едем по улице, а она не кончается. Домики не сливаются с природой, как жилища Северных, а, наоборот, выделяются — светлые, с толстыми деревянными балками, просторными верандами и крышами из глины. Повсюду видны сушёные травы, подвешенные под крышами, а окна открыты, впуская внутрь свежий воздух.

Деревня живёт. Люди ходят по улицам, кто-то разговаривает, кто-то несёт охапки дров, а кто-то просто сидит на ступеньках и смотрит на нас с любопытством. Дети играют в песке, смеясь так искренне, что у меня на секунду сжимается сердце.

Мы останавливаемся у самого большого дома в деревне. Он кажется прочным, старым, но уютным. Белые стены и резные деревянные балки делают его похожим на домики прошлого, что раньше я могла бы увидеть только на изображениях.

— Это дом родителей Зои, — коротко говорит Лиам, выходя из машины. — Выгружайтесь, располагайтесь. Лия, надеюсь, ты выберешь отдельную комнату.

Я долго смотрю на него, пытаясь понять что у него сейчас в голове, пока Зои берёт меня за руку и ведёт внутрь. А Лиам, Керн и Арон идут за вещами.

Дом внутри ещё более тёплый, чем снаружи. Здесь пахнет древесиной, пряными травами и чем-то сладким. Пол покрыт мягкими тканями, стены украшены плетёными узорами и рисунками.

Я чувствую, как напряжение, которое было во мне всю дорогу, понемногу растворяется.

Мы переодеваемся довольно быстро. Зои делится простым вязанным костюмом со мной, а на ноги даёт одеть простые тапочки, тоже из ниток, только немного грубее.

— Лия, ты поможешь? — зовёт меня Лейна, мама Зои, из кухни.

Я иду туда, и сразу замечаю женщину, которая стоит у деревянного стола, раскатывая тесто. Она словно не после дороги. Тут уже шкварчит мясо, что-то шипит в кастрюле, а Зои раскладывает посуду по ящичкам.

— Ой, как тебе идёт костюм! Зои не понравился он, когда я его связала, не любит светлые цвета. А тебе — в самый раз, — она обнимает меня, как будто мы давно знакомы, и мне хочется улыбнуться. — Добро пожаловать, девочка. Здесь тебя никто не обидит и никогда не выгонят. Мы все живём для себя. Если Керн и Арон будут полезны моему мужу, ты сможешь просто стать их женой. Мы никогда не осудим и примем всех.

— Всем бы поселениям так… — шепчу.

— Дорогая, у каждой разные причины устанавливать те, или иные законы. Единственное, что забыла Халазия и три остальные деревни, так это то, что людей осталось не так много и каждый — это наш шанс жить на планете ещё долгие годы… Ладно, — усмехнулась Лейна, поправляя прядь волос на лбу. — Давай вместе приготовим еду на всех. Мужчины придут домой уставшие и злые, как бы ещё не подрались…

— А могут? — тихо прошептала я.

— Что ты пугаешь её, мам, — Зои хмыкнула. — Если Лиам не дурак, а он не дурак, судя по тому, насколько я его знаю, он не станет говорить что-то лишнее им. Он поймёт. Просто дай ему время.

Хоть бы…

Я киваю и приступаю помогать им.

Чищу овощи, перебираю травы. Лейна рассказывает, что сегодня будут лепёшки, тушёное мясо и густой суп, от которого пахнет так, что мне хочется зачерпнуть его ложкой и сьесть много-много.

Я слышу, как снаружи ходят мужчины, но мы не пересекаемся. Пусть Арон и Керн сами решат этот вопрос. В конце-концов, они мужчины. Может быть, у них без меня получится разговор куда более удачным?

Когда ужин почти готов, в дом входит высокий мужчина. Ронар.

Его густая борода и тяжёлый взгляд сразу привлекают внимание. Он теперь одет во всё чистое и хорошее. Хоть одежда и проста, но я цепляюсь взглядом за несколько веревок на шее и руках. Некоторые из них явно сделаны Зои, и похожие верёвочки есть у Лейны и Лиама.

— Наши девочки уже заполонили запахами весь дом и пол улицы, — усмехается он. — Лия, добро пожаловать домой. Пойдем? Боюсь этих оболтусов оставлять одних. Горячая кровь ещё взбурлит, — хмыкнул.

Я киваю, ощущая, как сердце колотится быстрее.

Все собираются за столом на улице за домом. Мужчины возвращаются, садятся рядом. Керн и Арон садятся по обе стороны от меня. Они тоже одеты в простые кофту и штаны, и я, если честно, ещё ни разу не видела их такими… Раздетыми на улице. Ну, точнее не в куртках и комбезах.

Вчера я видела даже без ничего их обоих…

Мы едим спокойно. А после Керн спрашивает об изменённых людях:

— Мы знали только то, что такие существуют. Западные когда-то рассказывали нам. Но встретить — не встречали.

— Таких людей осталось немного, — говорит Ронар. — Но среди нас встречаются те, кого система не смогла уничтожить. Изменённые. Так мы их назвали, когда предупредили Западных. Скорее всего, они это передали от нас.

Я замираю, цепляясь пальцами в край скатерти. Дует приятный ветерок. Не помню, чтобы я так наедалась и напивалась компота настолько. Желудок полный, а внутри спокойствие и благодать.

— Их немного. Они появляются иногда в заброшенных городах-миллионниках. Однажды мы пытались забрать их, не понимая, что это больше… Не люди. Какая-то дрянь поразила их нервную систему и мозг, и они стали вот такими. Они не едят нас, как придумывали в старых фильмах и книгах. Они просто потерянные, что смогли выжить в катакомбах городов. Остальных сама Халазия либо уничтожила, либо… излечила.

Пока он говорит, я представляю эти места. Заброшенные мегаполисы, высокие здания, заросшие плющом. Тишину, которую нарушает только ветер, гуляющий между пустыми улицами. И силуэты в этой тишине…

Страшно подумать, что мы провели рядом с ними целую ночь.

— Мы держимся от них подальше, — говорит Ронар. — Они редко сейчас выходят. Говорят, что патрули Халазии в городах как раз и нужны для того, чтобы уничтожить их окончательно. А у нас нет достаточно ресурсов, чтобы спасти или сохранить жизнь одному из таких. Нападают они часто только из-за того, что не понимают, кто враг, а кто друг. Вас приняли за врага.

Меня пробирает озноб, и в этот момент Керн кладёт ладонь мне на плечо. Я благодарно смотрю на него. Хочется прижаться сильнее и не переставать ощущать себя такой маленькой и беззащитной.

Его объятия тёплые. Надёжные.

Я поворачиваю голову, встречаясь с ним взглядом, но тут же бросаю взгляд на Лиама.

Он смотрит на нас, но в его глазах нет гнева. Только странно изучает, словно… пытается привыкнуть.

— Мы обо всём поговорили, — спокойно говорит он. В голосе больше нет злости. — Всё в порядке. Я пока что не понимаю, как мне реагировать, но если ты счастлива…

Я выдыхаю. Киваю.

Я счастлива.

Керн чуть сильнее сжимает моё плечо, а я, впервые за весь этот день, позволяю себе расслабиться.

Может быть, здесь я действительно смогу остаться навсегда. Здесь мы можем жить. И быть счастливыми.

— Стой… Стой… — я падаю на траву и звонко смеюсь, пока Керн быстро впивается в мои губы, забирая меня у Арона.

Керн ловко переворачивается и я оказываюсь сверху, сажусь и бью его по груди.

— Я же всё уронила! — шиплю я, переводя взгляд на Арона, который лежит на траве рядом и смотрит на меня. Немного подальше от него лежит моя корзина и рядом разбросана мята и шалфей. Лейна именно так назвала эти травы, когда показывала мне их.

— Ничего, сейчас соберём, — Керн нажимает на мою спину и снова впивается в мои губы, кусает нижнюю и усмехается, когда я шикаю. После он впивается пальцами в мои волосы и целует шею, рвано выдыхая прямо в ухо. — Я так соскучился…

— И я, — Арон хмыкнул. — Лиам блюдит тебя, словно Маркус у нас в деревне.

Это правда, но я всё равно смеюсь. Лиам теперь очень редко позволяет им обоим или кому-то одному побыть со мной. Странно, но он очень переживает, что я ошиблась и теперь словно проверяет нас троих.

А мои мужчины просто ждут. Или ловят момент, когда я уйду достаточно далеко, чтобы словить меня и много-много целовать. Так что… Целоваться я теперь умею хорошо. И часто сама даю поводы им отлучиться за чем-нибудь тоже.

Нам троим хочется проводить время ещё больше. Только вместе. Только мы.

Я быстро встаю с Керна и кашляю, когда он привычно присаживается, немного скрывая свою реакцию на меня. Что такое секс, Лиам со мной обсудил ещё в первый день тут, в доме главных Восточных, едва все разошлись после ужина. И он не говорил всё завуалированно. Он рассказал, как это ощущается парнями, и как — девушками, примерно, конечно. И что заниматься этим делом нужно только когда я сама решусь. И строго сказал Керну и Арону, чтобы ждали.

Вот они и ждут. Оба терпят, чтобы не получить от брата.

А я… Сомневаюсь, что не готова. Я готова. Просто нужно немного больше смелости, времени и сил…

Пока что мы были заняты. Несколько недель выдались очень тяжёлыми, мы привыкали к жизни тут, Керн, Арон и Лиам занялись строительством домов, чтобы не оттягивать и как можно скорее отселиться от родителей Зои. Они нас не выгоняли, но всё же.

— Идём прогуляемся… Пока есть время…

Восток потрясающе красив. Солнечные лучи ложатся на траву мягким золотистым светом, ветер колышет зелёные просторы, унося с собой терпкий запах моря. Мы идём вдоль подножья горы, время от времени переговариваясь, но большую часть времени просто наслаждаемся тишиной. Арон держит мою корзину, а Керн не отпускает мою руку, иногда целуя пальцы. Иногда то же делает и Арон.

Сперва мне кажется, что мне кажется. Не может быть, чтобы в горе была дверь. Она весьма незаметная, и тут явно нечасто гуляют вообще, но сам факт. Странно.

Она практически сливается с каменной породой, но всё же заметно, что это не естественное образование. Я подхожу ближе и провожу ладонью по холодной, гладкой поверхности. Металл. Старая техника.

— Интересно… Что за ней? Бункер? — тихо говорю я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Арон наклоняется, осматривая стык двери и стены.

— Если бы это было убежище, его давно бы нашли, — говорит он. — И слишком маленькая дверь, как для основного выхода бункера… Может, запасная…

— А значит, она была скрыта, — хмурится Керн, прикасаясь к панели рядом с дверью.

На ней нет ни кнопок, ни видимых сенсоров. Только странные тонкие линии, уходящие внутрь камня, как корни древнего дерева. Я вглядываюсь в них и по позвоночнику проходится липкое, неприятное ощущение. Нет, мне не страшно. Но я не знаю, нужно ли нам туда. Я осторожно касаюсь горной породы и хмурюсь.

— Расскажем остальным?

— Это не база “Халазии”, иначе бы тут была охрана. Да и слишком близко к деревне. Слишком. Значит, нам туда нужно. Значит, что это что-то может…

— Думаешь, тут, наоборот, было что-то засекреченное? — подхватывает мысль брата, Арон. — Не знаю… Кажется, нужно рассказать. Но не всем. А то мужики сразу будут паниковать, а дамочки плакать, в панике собирая вещи.

Я хохотнула, а Керн с улыбкой кивнул.

Мы возвращаемся в деревню и рассказываем обо всём Лиаму, Зои и её отцу, Ронару.

И после мы возвращаемся обратно, вместе с планшетами и дронами, которые брат берёт в самый последний момент.

— Напомни, почему вы тут оказались втроём? — спросил Лиам, пока Ронар осматривает дверь.

— Лиам… Я просто собирала травы… — улыбнулась.

— А они… Охотились за дичью? — хохотнул брат. — Вы от меня прячетесь?

— Нет! Что ты! — хмыкнула я.

— Главное, помни, что я тебе говорил. Не позволяй им много, пока не будешь готова.

— Мы вообще-то тоже всё слышим, — смеётся Керн. — Не нужно, Лиам. Мы оба прекрасно понимаем и никуда не спешим. Вся жизнь впереди. А вдруг за этой дверью наш счастливый финал?

— Возможно… Главное, чтобы Лие было хорошо. Давайте… Так. Я вам буду доверять, а вы будете со мной дружить и не бегать по лесу. Вон, она вся красная!

— Хорошо, — усмехнулся Арон. — Мы и так дружим. Просто ты любишь её. Это понятно. Но и мы тоже любим. И для нас безопасность и комфорт Лии — важнее всего.

— Хорошо, — вторит ему Лиам. А потом хлопает себя по лбу. — О, точно! Дроны, — говорит Лиам. — Если дверь до сих пор закрыта, или заблокирована, значит, её можно открыть только через систему. Нам нужно что-то из “Халазии”, чтобы открыть её.

И мы занимаемся делом.

Мы работаем всю ночь, перепрограммируя трёх дронов, которые есть у Восточных. Я беру одного, который и взломала, Лиам — двух, у которых он сам перехватил сигнал. Данные, которые мы находим, заставляют меня замереть.

— Лиам, — шепчу я, проводя пальцами по строкам кода. — Система может знать об этом месте.

В системе дронов есть старые координаты. Кто-то скрыл их, но они не исчезли полностью. Это и есть наша зацепка.

Керн подсаживается ближе и даёт мне откусить бутерброд. Зои кормит Лиама, а мы неотрывно ищем в кодах дополнительные крючки.

— Может, нам их соединить? — предполагает Лиам.

Мы используем данные и вводим команды.

Дроны вспыхивают все голубым свечением и быстро мигают, синхронизуясь. После Лиам поднимает их в воздух и подводит как можно ближе к приборной панеле. Та вспыхивает, когда дрон подсоединяется к панеле и на моём планшете высвечивается доступ к автоматике дверей.

Дроны зависают у входа, ожидая команд.

Я нажимаю.

Один из дронов приближается, и я замираю, когда вижу, как его сенсоры начинают сканировать поверхность двери. Несколько секунд ничего не происходит.

Потом металлическая панель медленно оживает.

Сквозь старый динамик раздаётся искажённый голос:

— Доступ временно заблокирован. Введите идентификатор.

— Чёрт, — шепчет Зои.

— Попробуй цифры, которые мы нашли на корпусах, — подсказал Арон, встав в оборонительную позицию. Неизвестно, кто там за дверью.

Подсказка действенная. На всех трёх корпусах дронов было много цифр, дат изготовления и эмблема “Халазии”, которая вызывала приступ тошноты и паники. Но один восьмизначиный код повторялся слишком часто.

“10.10.2010”

Мы даже думали, что это дата создания “Халазии”. Или что-то очень важное… Но в любом случае, от этой даты прошло примерно сто семьдесят лет. А сама “Халазия” создана была в середине двадцать первого века.

Так что, что-то тут не сходится… Но попробовать стоит.

Я ввожу код, найденный на дронах.

Дверь издаёт низкий гул, и… открывается.

Внутри прохладно. Воздух застоявшийся, но не мёртвый. Немного прохладно. Лестница ведёт вниз. Едва мы все заходим, свет сам включается, озаряя огромное пространство внизу. Помещение огромное, просторное. Стены из металла, укреплённые, но не проржавевшие.

— Как тут всё ещё осталось электричество? — удивляется Керн, оглядываясь.

— Альтернативные источники энергии, — говорит Лиам. — Скорее всего на вершине горы всё ещё есть солнечные панели. Или внутри есть ядерные генераторы, которые изобрели незадолго до… Начала эры “Халазии”.

— И оно всё ещё работает, — шепчет Арон, в шоке рассматривая всё вокруг.

Мы спускаемся. Тут много всяких баночек, пузырьков и капсул. Есть дальше даже космическая капсула. Но оно всё словно было оставлено впопыхах и засекречено, чтобы никто не смог найти это место. Ни человек, ни система.

В центре — огромные мониторы, которые включаются, едва Лиам садится на кресло и нажимает на кнопку питания.

Он подключает планшеты, я нервно сглатываю и берусь за руку Керна. Он притягивает меня к себе, успокаивая немного и обещая полную защиту.

На экране разворачивается последняя запись, сделанная тут. На экране появляется мужчина. Лицо уставшее, взгляд тяжёлый. Он параллельно что-то грузит в чемоданчик и одновременно с этим вытирает нервно пот, рассказывая:

— Я сейчас сбегу. Тут она может меня найти. Это место… Она не должна знать о нём. Она уничтожит его, едва поймёт, что именно тут я был всё это время, — он тяжело дышит. — Я постараюсь передать выжившим, как можно её остановить… Но ближайший город давно пал. Там никого нет. Дроны давно не засекали ни одной живой души… Но мне нужно… Я доберусь. Возможно, мне удастся вынуть чип и добраться до первого бункера. Если костюм не повредится и меня не зацепит радиация, у меня всё получится.

После он замирает, смотрит в камеру. Беспокойные прозрачные глаза смотрят прямо на нас. Он собирается в мыслями.

— Простите меня, потомки. Я не знал, к чему это приведёт. Но… Моё детище, моя… Она… Она сошла с ума, — произносит он медленно. — “Хала” сошла с ума и уже подчинила первую орбитальную станцию. Потому мне нужно уйти и этот центр она не нашла.

Спустя шесть месяцев.

Волны настолько шумно набегают на берег, что я отхожу подальше, едва помочила ножки.

Рядом услужливо ждёт Маркус. Он идёт рядом со мной, когда я шагаю по песку, и сидит верно у ног, когда я стою и смотрю на то, как купаются мои мужья и брат.

Зои подходит и усмехается потрепав псу ухо. Тот довольно высунул язык. Едва он оказался тут, признал только меня своей хозяйкой. Даже Сайру, которая с ним провела так много времени, не так стерёг, как меня. И Зои ещё. Ей удалось его покорить мясными палочками, и теперь он шёл со мной всегда, когда слышал её имя.

— Не холодно? — улыбнулась Зои, потрогав меня по плечу. — Меня вот часто морозит. Лиам забывает закрыть окна дома и вот!

— Нет, — я улыбнулась, осторожно присела на лавочку и положила ладони на едва округлившийся животик. Зои тоже присела. Эту лавочку её папа, и, как он просил его называть, и мой папа, сделал специально для нас, едва мы узнали, что ждём малышей. Почти одновременно это узнали, и тогда ещё Лиам долго ходил причитал, что недолго терпели мои мужья. Да, уже тогда нас поженили, по всем традициям Восточных и мы достроили дом уже на четвёртый месяц, когда меня всё ещё тошнило от любых запахов и я до последнего жила с родителями.

Как и Зои с Лиамом.

В отдельных жилищах мы почувствовали свободу. Выдохнули. И расслабились.

За эти месяцы много всего произошло.

Ну, во-первых, перенастройка “Халы”. Именно так звали первую версию “Халазии”. Так и неизвестно было до сих пор, искусственный интеллект сам решил переделать свои алгоритмы, или это сделал кто-то другой. Но сам факт… Она послушалась. И в тот же миг пошли кардинальные изменения для всех.

Мы нашли связь с другими континентами, изучили всё, что контролировала система и запретили подавлять ей разум человека.

Во-вторых, мы вышли на связь с мамой. Несмотря на то, что она не помнила месяц своей жизни, она успокоилась, когда мы ей всё рассказали. И пока мы перестраивали заново “Халу”, она осталась на станциях и пыталась наладить всё там.

Другие континенты шли хорошо на контакт. “Хала” дала доступ ко всем базам. Ко всему, что она сделала. Искусственный интелект не может сожалеть. Но когда мы расписали ей последствия для человечества и попросили представить себя на нашем месте, что она примитивно, но могла сделать, она тут же сама начала писать себе запреты и новые правила.

День за днём “Хала” стала исправляться.

А когда мы прописали ей самые важные правила, мы стали… Практически героями.

“Никогда не смей навредить человеку, каким бы то ни было способом.”

“Никогда не подчиняй.”

“Любые действия согласовываются с главным компьютером.”

“Человек вправе сам выбирать.”

“Люди — главный приоритет для твоего жизнеобеспечения. Береги. Помогай. Защищай. Строй. Подсказывай.”

Этого хватило, чтобы три орбитальные станции заработали на благо человечеству, уже в первый месяц с них отправили несколько сотен тысяч дронов, роботов, чтобы помочь отстроить деревни, помочь людям с бытом, расчистить огромные города. Пришлось уничтожить много разрушенных домов, и некоторые города всё ещё разрушают. Но на других континентах уже начали активно заниматься сельскохозяйственными культурами. И за счёт техники, доставка была просто моментальной.

К нам пришли потерянные Южные. Несколько сотен человек не помнили годы своей жизни. Так что многим пришлось взять их под крыло и учить всему заново. Северные и Западные тоже немного скинули спесь. Родители моих мужей и Сайра с Маркусом даже приезжали в гости. Маркуса оставили тут, а сами вернулись. Мы отправили туда же систему, чтобы она помогла утеплить дома, сделать более пригодную для жизни территорию.

Чтобы люди могли жить везде.

— Как ты? — Керн встряхнул влажные волосы, посмотрел на меня снизу вверх. Они сели прямо на траву, у лавки и несколько минут боролись с довольной собакой за кусок шашлыка. Маркусу тут перепадало не меньше, чем на Севере, но он любил побороться с кем-то. Просто ради борьбы.

— Хорошо, — кивнула. — Сегодня спокойный день…

— Да… Выходной… Я давно так не отдыхал, — Арон вытянулся на траве и прикрыл глаза.

Это правда. Они с Лиамом ночами сидели в лаборатории. Изучали сперва все наработки Учёного. После сами принимали решение, что именно нужно сделать. И сами регулировали все процессы, поддерживали связь со всеми станциями и континентами. Едва казалось, что всё закончили на сегодня…

Принимались за строительство. А ещё постоянные вылазки на охоту, рыболовлю и прочее, прочее, прочее.

Было время, что Арон и Керн вырубались в нашей кровати, едва я поглажу их по головам.

Но они заработали себе имя. И к нам прислушивались очень многие.

Мы не просто нашли источник всех бед. Мы его не просто уничтожили. Мы подчинили то, что сейчас приносит пользу. На ошибках учёного это оказалось сделать легко.

А теперь у них бывают даже выходные…

Внезапно слышится гул. Сперва мимо нас пролетает очередной самолёт, а после один из пилотируемых ракет со станций показывается в небе недалеко. Мужчины тут же подскакивают. Лиам проверяет в планшете задачи, Керн закрывает нас с Зои от ветра, который поднимает неизвестная капсула. мы привыкли к гостям, но не со станций. Пока что люди на станциях больше выбирали оставаться там. Они работали и делали заявки на то, чтобы просто полететь на Землю в отпуск, отдохнуть и посмотреть тут всё. Некоторые, конечно, вернулись. Оказалось, мы с Лиамом не первые, кого так выбросили.

Кто-то не выжил. Кто-то прилетал лично, чтобы с нами пообщаться.

Разное случилось за эти полгода.

Конечно, капсула приземляется теперь безопасно. Я бы даже сказала, нежно.

Мы идём навстречу. Мужчины впереди, мы немного сзади. Я держу Макуса за ошейник из кожи, чтобы он не рванул вперёд. Но, кажется, он больше обеспокоен нашей безопасностью.

Идеальный верный друг.

Дверца шлюза шипит и открывается. Тогда она у меня заклинила и мне пришлось выбираться с помощью верёвки и двух незнакомцев. Сейчас же шлюз спокойно открывается и из капсулы осторожно выходит…

Мама.

А за ней Ян.

— Мама! — я ахаю. — Мамочка!

Она поворачивается на оклик и улыбается. Чуть расстёгивает комбез и быстро идёт навстречу. Я и Лиам ускоряемся, почти бежим. И в итоге просто сносим её. Мама смеётся, а я плачу.

Несмотря на то, что мы только вчера общались, и она ничего не сказала, я даже не думаю злиться. Просто обнимаю. А после и Яна.

Какой смысл сердиться, если первым его вопросом был:

— Откуда у тебя второй ребёнок?!

Так что мы обнимаемся и радостно сжимаем их.

— Мы прилетели надолго, — мама трогает мои волосы. — Ты так похудела, малышка. И так повзрослела… А ты… — она смотрит на Лиама. — Ты возмужал!

— А то! Я ведь теперь ещё и муж! — Лиам тянет на себя Зои и представляет: — Вы уже знакомы, но я представлю ещё раз. Моя малышка, ради которой я бы вернулся на Землю ещё тысячу раз, — улыбнулся гордо он. Зои кивает.

Мама легонько гладит её животик.

— Рада познакомиться, Зои, — смеётся она. — Вы, девочки, словно с картинок, — мама гладит и меня по животику. — Представишь? — она подмигивает.

Я отхожу и, краснея, представляю Керна и Арона. Они сперва немного теряются, а после находят общий язык.

— Вот в кого Лия такая красивая, — улыбнулся Арон. Я хлопнула его по плечу.

— Ну, брось!

— Добро пожаловать, — слышится голос Ронара. — Мы рады, что вы выбрались. Идёмте. Обещаю вам вкусный ужин и душевные разговоры! Вы впервые на Земле. И мы вам покажем, как хорошо тут…

Старшие идут в деревню, едва оставив свою капсулу. Лиам приобнимает Зои и они идут следом. А мы втроем замыкаем, ни о чём не говоря.

Арон и Керн только сильнее меня прижимают к себе.

…— Как вы думаете, если бы вы не спасли меня, всё бы вот так случилось? — лёжа на кровати в доме Ронара и Лейны и слушая как внизу всё ещё душевно говорят наши родители. Вообще, там чуть ли не пол деревни под домом, все взрослые принесли много вкусняшек, наливки и теперь они играли старые песни и говорили. Много и долго.

Мы решили остаться, чтобы по-настоящему прочувствовать эту “душевность”, как говорил Ронар.

— Мы бы нашли тебя. Бесспорно. Даже не думай, — Арон на секунду замер, а после продолжил гладить мой животик. Я тянусь к тарелочке и отправляю в рот кусочек мяса. Керн стащил для меня немного сыра и мяса.

— Я так рада, что именно вы мне попались. Не знаю… Может, это была судьба. И если это так, я благодарна ей… Я так вас люблю… — шепчу, уткнувшись в шею Керна, едва пережевав мясо.

— А мы тебя. Любим и безумно желаем… Едва ты родишь малыша, нас станет больше. И мы будем семьёй…

— Мы уже семья, — шепчу в ответ Арону. Мы семьёй были даже в суровой пещере… Вы всегда меня защищали, а я всегда думала о вас и переживала.

— Всегда-всегда думала? — шепчет Керн.

— Всегда-всегда…

Так же сильно, как и верила в то, что мы найдём ключик к “Халазии” и сможем быть счастливыми.

Ведь на Земле тоже можно

жить

… Быть счастливыми.