Жара этим летом стояла невыносимая, словно кто-то нарочно включил духовку на максимум и забыл выключить.

Я вылезла из такси, которое довезло меня от ближайшей железнодорожной станции, и сразу почувствовала, как тонкий шелк сарафана прилип к спине. Каблуки Loub…, которые еще вчера выглядели идеально на московском асфальте, сейчас утонули в черной, жирной грязи.

Добро пожаловать в деревню, Виолетта. Две недели аутентичного контента, и ты тут точно сваришься или сгинешь навсегда.

Таксист уже уехал, оставив меня посреди дороги, которая больше напоминала звериную тропу после дождя. Чемодан на колесиках жалобно заскрипел, когда я потащила его за собой. Солнце палило так, что даже воздух дрожал над крышами деревянных домов.

Я огляделась. Это были те самые «Зеленые Петушки». Деревня, где, по словам моего босса, «настоящая жизнь». Два десятка домов, пруд, за которым виднелся лес, и огромный участок на краю, где стоял крепкий бревенчатый дом с широкой верандой, так мне объяснил таксист. Именно туда мне и надо было попасть.

«Поселишься у бабы Антонины Поликарповны Середкиной, – сказал босс. – У нее единственный нормальный Wi-Fi на всю деревню. И рядом живет местный… как его… Григорий. Он поможет с контентом. Фотки, видео, атмосфера. Ты же у нас креативный гений, Виола».

Гений. Ха.

Гений, которого после провала кампании для крупного клиента отправили в ссылку. Я твердо уверена, что это вселенская несправедливость, но с боссом спорить бесполезно. Ну, подумаешь, вышло слишком откровенно для рекламы мангалов. Вообще не понимаю, чем им не угодил красивый накачанный мужчина с шампурами в руке? А слоган! Слоган был шикарен: «Только настоящий мужчина умеет насаживать и жарить!»

Но… Короче, долгая история. И вот я здесь. Тридцать лет, не замужем, в полушаге от увольнения, с чемоданом брендовых шмоток и заданием спасти локальный бренд «Эко-Петушки» от банкротства.

Господи! Эко-Петушки! Меня хватит удар.

Сделала шаг, каблук предательски ушел еще глубже в то, что называется дорогой. Сарафан задрался, открывая бедра, а я чуть не упала, схватившись за ближайший забор.

– Да твою же мать!

И в этот момент я его увидела.

ЕГО! Мужчину!

Он стоял у старой березы на краю участка. Высокий, очень высокий. Плечи такие широкие, что казались вырезанными из цельного дуба. На нем была расстегнутая клетчатая рубашка, из-под которой виднелась майка, обтягивающая рельефный торс. В одной руке он держал топор с блестящим лезвием. А другой небрежно опирался на ствол дерева, словно это была самая естественная поза в мире.

Идеальный типаж для рекламы топора, рубашки, ботинок, парфюма, бензопилы, навоза… да чего угодно!

Жара вдруг стала еще невыносимее. Я почувствовала, как пот стекает между грудей, а тонкая ткань сарафана предательски облепила тело, подчеркивая все, что обычно я прятала под пиджаками в офисе.

Мужчина повернул голову, темные глаза медленно, оценивающе скользнули по мне. Не нагло, но так, что у меня внутри все сжалось.

– Нужна помощь? – голос был низкий, чуть хрипловатый, словно он только что колол дрова под этим солнцем и умирает от жажды.

Я попыталась выдернуть каблук из грязи. Не вышло.

– Если только вы волшебник, который может превратить грязь в асфальт, – ответила, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и даже немного дерзко.

Мужчина усмехнулся, уголки губ едва заметно дрогнули, но глаза остались серьезными. Воткнул одним легким взмахом топор в дерево и пошел ко мне. Каждый шаг был тяжелым и уверенным. Грязь под его ботинками даже не чавкала, а просто принимала его как своего.

Подошел вплотную, от него пахло деревом, потом и чем-то мужским, я невольно задержала дыхание.

– Вы та самая из Москвы?

Какая интересная формулировка: «та самая».

– Она самая, угадали. А вы… тот самый… Григорий?

– Суровый.

Однако. Суровый, как оригинально. А может, это кличка? Или он тут типа местного авторитета? Ха-ха, авторитет в Петушках.

Сдержала невольный смешок, а Суровый тем временем присел на корточки прямо передо мной. Я видела, как под рубашкой перекатываются мышцы на спине. Его пальцы обхватили мою щиколотку так спокойно, без лишней нежности, но уверенно, что по коже пробежали мурашки.

– Держитесь за плечо.

Положила руку ему на плечо. Оно было горячее, твердое, под пальцами живая, напряженная плоть. Он резко, но аккуратно вытащил мою ногу из грязи. Туфля осталась в луже.

– О боже… – выдохнула.

Второй каблук он снял уже сам. Я стояла босиком в грязи, в своем дорогом сарафане, с колотящимся сердцем в груди, а передо мной практически стоял на одном колене мужчина с обложки журнала.

Так, Вольская, спокойно, держи себя в руках!

Григорий выпрямился, держа в руках мои несчастные Loub… Они были покрыты толстым слоем черной жижи.

– Добро пожаловать в Петушки, – сказал серьезно, но в глазах мелькнуло что-то очень похожее на веселье. И в этот момент из-за его ноги вынырнула белая утка.

– Да, и я очень рада.

– Грязь после вчерашнего дождя, – констатировал он ровным тоном, будто объяснял факт погоды.

– Спасибо, капитан Очевидность, – фыркнула я. – Я Виолетта Вольская. Мне нужно к Антонине Поликарповне Середкиной. Отведете?

Он посмотрел на меня сверху вниз. На секунду мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то теплое, но оно тут же исчезло за стеной ледяного спокойствия.

– Отведу, – коротко ответил.

Не спрашивая разрешения, Григорий одной рукой подхватил мой тяжелый чемодан, а второй вдруг легко поднял меня саму и перекинул через свое плечо, уверенно обхватив бедра.

– Эй! – возмутилась я, инстинктивно вцепившись ему в плечи. – Вы что себе позволяете?!

– Грязь по колено. Хотите идти самостоятельно – пожалуйста. Но тогда туфли точно придется выбросить.

Голос был холодным, почти безразличным. Как будто он каждый день носит на руках городских девиц в сарафанах.

Вот наглец!

Первые несколько секунд я возмущенно ерзала у него на руках.

– Поставьте меня немедленно! Я сама могу идти!

– Можете. Но будете выглядеть еще смешнее, – спокойно парировал он, даже не сбавляя шага.

Я прикусила язык. Его рука уверенно держала меня и была твердой как камень. Я чувствовала, как напрягаются мышцы под рубашкой при каждом шаге.

Когда меня последний раз носил мужчина на руках? Разве что на выпускном в школе, когда я немного перебрала шампанского, и Ромка Савотин нес меня до дома. Так, спокойно, Виолетта. Не вздумай показать, что тебе это нравится. Он явно привык к тому, что красивые девушки вешаются ему на шею. Не будь одной из них.

Я перестала дергаться и постаралась принять максимально равнодушный вид.

– Вы всегда так… гостеприимны с приезжими? – спросила с легкой колкостью.

– Только с теми, кто приезжает на каблуках в июле, – ответил он сухо. – Обычно они быстро понимают, где оказались.

– Я быстро учусь.

– Посмотрим.

Остальной путь он проделал молча. Ни одной лишней фразы. Только тяжелое ровное дыхание и стук его шагов. Я тоже молчала, хотя внутри все кипело. Его близость сводила с ума: жар кожи, запах, сила рук, которые несли меня так легко, будто я ничего не весила.

Наконец мы подошли к аккуратному дому с резными наличниками. На крыльце уже стояла пожилая женщина в цветастом халате. Увидев нас, она широко улыбнулась.

– Ох, Виолетточка! Молодец, что добралась! А я уж волновалась. Гришенька, спасибо, что встретил и принес. Ставь ее на крыльцо, милый.

Григорий молча поставил меня на деревянные доски крыльца. Его руки задержались на моей талии чуть дольше, чем нужно. Потом он отступил на шаг, снова становясь холодным и отстраненным.

– Если что понадобится – я рядом, – бросил он коротко и посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд был тяжелым, почти вызывающим.

– Спасибо… Суровый, – ответила с легкой усмешкой, специально выделив слово.

Он едва заметно прищурился.

– Григорий, – поправил холодно. – Для тебя – Григорий.

Развернулся и пошел обратно, я смотрела ему вслед, чувствуя, как сердце все еще колотится. Антонина Поликарповна хихикнула.

– Ну что, красавица, добро пожаловать в «Зеленые Петушки». Вижу, уже познакомилась с нашим Суровым.

Я только глубоко вздохнула.

Да. Познакомилась. Чувствую, жара этим летом будет Суровая!

Жара сегодня была особенной, такой тяжелой, густой, как патока. Я как раз закончил колоть дрова за сараем, когда услышал звук двигателя. Такси подкатило и остановилось на остановке у поворота, а из него вышла девушка.

Баба Тоня еще вчера вечером предупредила, мол, Гришенька, завтра приедет девочка из Москвы. Виолетта Вольская. Будет жить у меня две недели, кино снимать для наших «Эко-Петушков». Ты уж присмотри, помоги, чем сможешь. Красивая, говорят, столичная штучка.

Я тогда только хмыкнул. Красивые столичные штучки я уже видел. Одна такая когда-то обещала ждать из армии. Ждала. Ровно до того дня, как я вернулся. А потом вышла замуж за моего же бывшего сослуживца. С тех пор красивые женщины для меня как мираж в пустыне. Красиво, ярко, а подойдешь ближе, то одна горячая пыль и разбитые надежды.

И вот стоит она посреди дороги в своем тонком сарафане, который облепил тело так, что я невольно задержал дыхание. Длинные светлые волосы, ноги на каблуках по щиколотку в грязи. Чемодан. Грязь после вчерашнего дождя. И эти ноги… длинные, загорелые, идеальные.

Черт. Красивая. Слишком красивая.

Сердце стукнуло сильнее, чем нужно, сжал челюсти. Не вздумай, Суровый. Это просто гормоны. Два года без нормальной женщины, вот и мерещится всякое.

Она дернула ногой, каблук застрял намертво. Выругалась так, что я едва не улыбнулся. Почти.

– Нужна помощь? – спросил, подходя, ровно, без лишних эмоций. Голос вышел сухим, как всегда.

Она подняла на меня глаза: голубые, яркие, с вызовом.

– Если только вы волшебник, который может превратить эту жижу в асфальт, – ответила дерзко, но я услышал в голосе легкую дрожь.

Хороший голос. Низкий, грудной. Такой, от которого по коже мурашки.

Я воткнул топор в дерево, подошел ближе, присел перед ней на корточки. От нее пахло чем-то дорогим, цветами, ванилью, ягодами. Я был близко, слишком близко.

– Вы та самая из Москвы?

– Она самая, угадали. А вы… тот самый… Григорий?

– Суровый.

Обхватил ладонью ее щиколотку, кожа была горячей, гладкой. Я почувствовал, как напряглись мышцы у нее на ноге.

Спокойно, Григорий. Это просто нога. Ты за свою жизнь сотни таких видел.

– Держитесь за плечо.

Резко, но аккуратно вытащил сначала одну туфлю, потом вторую. Она осталась босиком в грязи. Сарафан задрался выше, чем следовало. Я позволил себе одну секунду, всего одну, посмотреть на эти ноги. Длинные. Совершенные. Потом заставил себя поднять взгляд.

– О боже… – выдохнула она.

– Добро пожаловать в Петушки, – сказал серьезно. И в этот момент из-за моей ноги вынырнула белая утка.

– Да, и я очень рада.

– Грязь после вчерашнего дождя, – сказал спокойно, будто меня это совсем не волновало.

– Спасибо, капитан Очевидность.

Язвительная. Это хорошо. Злые женщины хотя бы не притворяются.

– Я Виолетта Вольская, – представилась. – Мне нужно к Антонине Поликарповне Середкиной. Отведете?

Выпрямился, посмотрел на нее сверху вниз. В сарафане, босиком она выглядела как видение. Как будто кто-то специально прислал ее сюда, чтобы проверить, насколько я еще могу держать себя в руках.

Мираж. Просто мираж. Через две недели она уедет обратно в свою Москву и забудет, как меня зовут.

– Отведу, – ответил коротко.

Не спрашивая разрешения, одной рукой подхватил ее тяжелый чемодан, а второй легко поднял ее саму и закинул на плечо.

– Эй! – возмутилась девушка, мгновенно вцепившись мне в шею. – Вы что себе позволяете?!

– Грязь по колено, – ответил я холодно. – Хотите идти самостоятельно, то пожалуйста. Туфли тогда точно можно выбрасывать.

Она ерзала у меня на плече первые несколько секунд, возмущенно дыша. Не реагируй. Не реагируй, Суровый.

Потом притихла, я почувствовал, как напряжение в ее теле постепенно спадает. Теперь она просто лежала у меня на плече, такая стройная, теплая, пахнущая городскими духами. Я шел молча. Каждый шаг отдавался в груди тяжелым стуком сердца.

Она красивая. Очень. Такие всегда знают свою цену. Улыбнутся, посмотрят вот так голубыми глазами, и ты уже готов поверить, что на этот раз все будет по-другому. А потом…

Воспоминание всплыло само. Аня. Два года я ждал, пока служил. Писал письма, звонил по возможности. А вернулся, она уже в свадебном платье с моим бывшим однополчанином. «Прости, Гриша. Ты слишком суровый. С тобой тяжело». С тех пор я решил: красивым женщинам веры нет. Никогда.

Мы дошли до дома бабы Тони. Она уже стояла на крыльце, улыбаясь во весь рот.

– Ох, Виолетточка! Молодец, что добралась! А я уж волновалась. Гришенька, спасибо, что встретил и принес. Ставь ее на крыльцо, милый.

Я аккуратно поставил Виолетту на деревянные доски.Потом отступил на шаг, снова становясь холодным и отстраненным.

– Если что понадобится – я рядом, – бросил коротко и посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд выдержал. Не улыбнулся.

– Спасибо… Суровый, – ответила она с легкой усмешкой, специально выделив слово.

Я прищурился.

– Григорий, – поправил холодно. – Для тебя – Григорий.

Развернулся и пошел обратно. Шаги были тяжелыми, размеренными. Я чувствовал ее горячий и заинтересованный взгляд на своей спине.

Не оборачивайся.

Но внутри все кипело.

Красивая. Черт возьми, какая красивая. И опасная. Такая точно не останется в Петушках. Через две недели соберет свои каблуки и уедет. А я останусь здесь, как всегда. Один.

Дошел до своего участка, присел на крыльцо. Жара давила, рубашка прилипла к спине. Я провел ладонью по лицу, вытирая пот.

Баба Тоня сказала, что она на две недели приехала. Всего две недели. Главное – не дать себе поверить, что она другая. Все они одинаковые. Красивые. Коварные. И очень быстро исчезают.

Но перед глазами все еще стояло ее лицо: растрепанные светлые волосы, голубые глаза с вызовом, эти голые ноги в грязи и тонкий сарафан, который ничего не скрывал.

Я сжал кулаки. Держи дистанцию, Суровый. Держи.

Потому что, если я хоть на секунду позволю себе расслабиться, эта московская штучка разнесет мою спокойную жизнь в щепки. А я уже однажды позволил, больше не буду.

Никогда.

Встал, вернулся за топором, пошел в сарай. Работа всегда помогала. Дрова не предадут. Дерево не обманет. А женщина… женщина – это всегда риск.

Но где-то глубоко внутри, там, где я давно запретил себе чувствовать, уже тлела маленькая, опасная искра.

Раннее утро в Зеленых Петушках началось с настоящего террористического акта. Петухи орали так, будто их всех одновременно резали.

Громко, надсадно, с каким-то истеричным надрывом, словно каждый из них лично переживал конец света. Я резко открыла глаза и несколько секунд просто лежала, уставившись в потолок, пытаясь понять, где я и почему меня решили казнить звуком на рассвете?

Ночь была невыносимой.

Жара не спадала даже после полуночи. Воздух в комнате стоял тяжелый, густой, пропитанный запахом старого дерева и свежескошенной травы. Окна я распахнула настежь, но это почти не помогло.

Комары устроили на мне настоящий фестиваль: пищали, кружили, кусали. В итоге я сдалась: сбросила с себя все, что могла, и осталась в одной тонкой майке и трусиках. Одеяло отправилось на пол еще в два часа ночи. Я лежала, раскинув руки, и думала только об одном: как, черт возьми, люди здесь живут постоянно?

Добро пожаловать в настоящую деревенскую жизнь, Виолетта. Здесь даже сон – это испытание на прочность.

Перевернулась на спину, закрыла глаза, но сон уже не шел. Вместо него в голову полезли воспоминания, которые я так старательно гнала от себя последние месяцы.

Эдгар. Какого черта я вообще о нем вспомнила? Да, если вспоминаешь бывшего, то это точно не к добру.

Семь лет. Семь чертовых лет мы прожили вместе. Я думала, что это навсегда. Думала, что мы идем к одному и тому же: кольцо, свадьба, ребенок, общая ипотека, планы на будущее. Каждый Новый год он говорил одно и то же: «Вот в этом году точно, Виолочка. Потерпи еще чуть-чуть».

Я терпела, улыбалась, верила. А когда наконец решилась поставить вопрос ребром: или мы делаем следующий шаг, или расходимся, – он собрал вещи за один вечер. «Ты слишком требовательная, Виолетта. Я не готов к такому давлению».

Что, простите? Слишком требовательная?

И ушел.

Семь лет жизни, и в итоге я осталась с чемоданом воспоминаний и ощущением, что меня просто выкинули, как надоевшую игрушку. А это были лучшие годы моей такой короткой еще жизни.

Провела ладонью по лицу, прогоняя неприятный осадок от воспоминаний. Не время. Не здесь. Не сейчас.

В доме уже вкусно пахло свежими блинами. Желудок предательски заурчал, я встала, накинула на себя короткий шелковый халатик, который едва прикрывал бедра – да, мой стиль своеобразный и без стеснений, – и вышла на кухню.

– Доброе утро, солнышко мое! – радостно пропела баба Тоня, стоя у плиты в цветастом платье. – Садись скорее, сейчас налью чаю с травками и медом.

– Доброе утро, Антонина Поликарповна, – улыбнулась, подавляя зевок. – Можно мне кофе? Очень крепкий. Я сама сделаю, не беспокойтесь. У вас есть?

Бабушка удивленно подняла брови, но кивнула и показала, где у нее стоит турка и банка с хорошим кофе. Я быстро сварила почти литровую кружку обжигающего, черного, ароматного напитка и, взяв ее обеими руками, вышла на крыльцо.

Утро было удивительно приятным, если не считать ночь. Еще не жарко, легкий прохладный ветерок ласково трогал кожу, роса блестела на траве. Деревня медленно просыпалась: где-то вдалеке мычали коровы, блеяли козы, тарахтел трактор. Все это звучало почти идиллически.

Почти. Если бы не эти чертовы петухи-убийцы.

Облокотилась на перила, сделала большой глоток кофе и закрыла глаза от удовольствия. Горячий, крепкий, с легкой горчинкой, именно то, что нужно, чтобы прийти в себя после такой ночи.

И в этот момент я почувствовала тяжелый и горячий, как мой кофе, взгляд. Медленно обернулась. На крыльце дома наискосок стоял Григорий Суровый.

Без рубашки.

Совсем!

Влажные темные волосы – явно после утренних процедур – были зачесаны назад, по широкой груди и четко прорисованному прессу медленно стекали редкие прозрачные капельки воды, да, да, я их увидела. Спортивные штаны сидели очень низко на бедрах, открывая соблазнительную V-линию и рельефные косые мышцы живота.

Идеальный торс, мощные плечи, руки, на которых можно было качаться, как на турнике. Он выглядел так, будто только что сошел с Олимпа, и был опасно мужественный.

Ма-ма-да-ра-га-я!

А вот рядом с ним, не вписываясь в картину Олимпа, важно расхаживала белая утка. Она то и дело поднимала голову и смотрела в мою сторону так странно, будто оценивала – и явно находила массу недостатков. Мне даже показалось, что в ее черных глазках мелькнуло что-то похожее на ревность.

Ох-ре-неть!

Виолетта, возьми себя в руки. Немедленно. Полгода без мужчины – это еще не повод пялиться на первого попавшегося деревенского бога (пусть даже и так), как изголодавшаяся кошка на сметану.

Но черт возьми, он был хорош!

Серьезно, почему такой мужчина до сих пор в этой глуши? Он должен быть на обложках мужских журналов, в рекламе фитнес-приложений или, на худой конец, в календаре «Самые сексуальные мужчины России».

Почувствовала, как уши начинают предательски гореть. Короткий халатик вдруг показался мне слишком откровенным. Я сделала вид, что мне абсолютно все равно, и подняла свою кружку в легком приветствии.

Григорий ответил тем же, медленно поднял свою кружку, не отводя от меня тяжелого взгляда. Ни улыбки. Ни единого слова. Просто этот пронзающий, оценивающий взгляд, от которого по коже побежали мурашки.

В этот момент за моей спиной появилась баба Тоня с тарелкой горячих блинов в руках.

– Ой, Гришенька уже на ногах! А я тебя блинчиками хочу угостить! – восторженно воскликнула она. – Виолетточка, ты только посмотри, какой у нас мужчина! Свеженький, как огурчик. И рукастый, и хозяйственный, и не пьет совсем. Золотой жених, а не мужик! Тебе бы такого, солнышко! Ты вчера говорила, что одинокая.

Я чуть не поперхнулась кофе. Баба Тоня, вы серьезно? Прямо при нем и при мне?

Григорий на своем крыльце едва заметно напрягся. Утка рядом с ним громко и возмущенно гоготнула, словно полностью поддерживала слова бабушки.

– Антонина Поликарповна, – быстро сказала я, чувствуя, как горят не только уши, но и щеки, – спасибо огромное за блины, но мне уже нужно работать. Контент сам себя не снимет.

Я практически сбежала обратно в дом, плотно закрыв за собой дверь в отведенной мне комнате. Прислонилась спиной к косяку и шумно выдохнула. Сердце колотилось как сумасшедшее. Я сделала еще один большой глоток кофе, пытаясь успокоиться.

Виолетта, успокой своих глистов, тебе тридцать лет. Ты успешная (пусть и временно в опале) креативщица. Ты не должна краснеть, как школьница, только потому, что увидела мокрый торс деревенского мужика после бани.

Но этот торс… эти капли воды, медленно стекающие по рельефным мышцам… и эта утка, которая смотрела на меня так, будто я лично покушалась на ее личное пространство…

Подошла к окну и осторожно выглянула. Григорий все еще стоял на своем крыльце. Теперь он смотрел прямо в мое окно. Наши взгляды встретились даже через стекло. Он не отвел глаза первым. Я тоже.

Это будут очень, очень долгие две недели.

Глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки.

Работай, Виолетта. Тебе нужно работать. А не фантазировать, как выглядит Григорий Суровый без этих спортивных штанов.

Но где-то глубоко внутри уже тихо, но настойчиво тлела опасная, предательская мысль: интересно, а в бане он парится один?

Раннее утро. Петухи еще только собирались с мыслями, а я уже истязал себя физкультурой.

Отжимался от земли так, будто она была виновата во всем. Сто отжиманий. Двести. Триста. Мышцы горели, пот заливал глаза, но я не останавливался. Нужно было выгнать из головы вчерашнюю столичную блондинку.

Не помогало.

Всю ночь я проворочался. Лежал, смотрел в потолок и снова и снова вспоминал, как нес ее на руках. Как она ерзала у меня на плече, как ее грудь прижималась ко мне, как ванилью и духами пахли ее волосы. Как ее длинные ноги болтались у меня перед глазами. Как она возмущалась, а потом внезапно затихла, будто сама почувствовала то же самое.

Черт, Суровый, ты серьезно? Тебе не шестнадцать лет и даже не двадцать! Ты взрослый мужик!

Всегда спокойно относился к красивым женщинам. Даже очень красивым. Мог посмотреть, оценить и пойти дальше. Иммунитет. Железобетонный. После Ани я выстроил вокруг себя стену высотой с Кремль.

А тут… одна московская штучка в коротком сарафане с длинными ногами – и стена дала трещину уже на второй минуте знакомства. Я перевернулся на спину и начал качать пресс. Жестко. До рези.

Вспомнил ее голубые глаза. Полные, чуть приоткрытые губы. Длинные ресницы. То, как сарафан облепил ее бедра, когда она застряла каблуками в грязи. И как она смотрела на меня, когда подошел к ней ближе: смесь возмущения и… интереса.

Интереса. Ага. Конечно. Через две недели она уедет, а ты будешь тут опять дрова колоть и вспоминать, как чуть не повелся.

Резко встал, подошел к старой бочке с дождевой водой и вылил на себя почти полведра ледяной воды. Холод обжег кожу, но даже он не смог полностью остудить то, что творилось ниже пояса.

Хорошо, что хоть курить бросил. А то уже пошел бы за сигаретами.

Мелькнула мысль сходить вечером к Веронике. У нас с ней уже года два «договоренность». Без обязательств. Иногда просто секс, когда совсем припрет. Она женщина простая, веселая, без лишних иллюзий. Но сегодня почему-то даже думать об этом не хотелось. Не та. Не то.

После активных физических упражнений сварил себе крепчайший кофе, натянул спортивные штаны и вышел на крыльцо.

Маргарита уже важно расхаживала по двору. Увидев меня, подошла, крякая что-то свое, утиное, будто докладывала о ночных происшествиях.

– Доброе утро, вредина, – пробормотал, присев на корточки и почесав ей шею. – Ты хоть спала нормально?

Утка крякнула, словно пожаловалась. Я выпрямился с кружкой в руке и облокотился на перила. Да, у всех собаки, а у меня утка. Год назад нашел ее с покалеченным крылом, вылечил, вот она и осталась, летать не может.

И вот тогда появилась она.

Виолетта.

Она стояла на крыльце дома бабы Тони растрепанная, без макияжа, в коротком шелковом халатике, который едва прикрывал верхнюю часть бедер. Светлые волосы разметались по плечам. Лицо сонное, губы припухшие. Под тонкой тканью явно ничего не было. Абсолютно. Вот зуб даю, что ничего не было.

Сердце пропустило удар. Потом еще один.

Мать твою… Суровый, ты рехнулся?

Девушка была красива до неприличия. Даже сейчас, растрепанная и сонная, она выглядела так, будто ее только что вытащили из чьей-то очень хорошей эротической фантазии.

Из моей фантазии!

Почувствовал, как в паху снова стало тесно, встал удобнее, чтобы не светить стояком на всю деревню. Пришлось сделать глоток кофе, чтобы хоть немного отвлечься, подумать о работе, о чем угодно, только не о ней. Но не получалось.

Виолетта обернулась и заметила меня. На секунду наши взгляды встретились. Она подняла кружку в знак приветствия. Я ответил тем же. Молча. Потому что в этот момент я не доверял своему голосу.

А потом, как всегда, появилась баба Тоня.

– Ой, Гришенька уже на ногах! – радостно завопила она на всю деревню. – Виолетточка, ты только посмотри, какой у нас мужчина! Свеженький, как огурчик, после бани. И рукастый, и хозяйственный, и не пьет совсем. Золотой жених, а не мужик! Тебе бы такого, солнышко! Ты вчера говорила, что одинокая…

Я чуть не поперхнулся кофе.

Баба Тоня, вы меня когда-нибудь в могилу сведете.

Виолетта явно смутилась, щеки вспыхнули, она что-то быстро сказала бабушке и практически сбежала обратно в дом. Я остался стоять на крыльце.

Маргарита рядом громко и возмущенно прокрякала, словно тоже была шокирована поведением бабы Тони и моей новой знакомой.

Я провел ладонью по мокрым волосам и тяжело выдохнул.

Что ты творишь со мной, московская?

В голове крутились картинки, которые я себе запрещал. Как я снимаю с нее этот короткий халатик. Как она смотрит на меня теми самыми голубыми глазами, только уже не с вызовом, а с желанием. Как ее губы приоткрываются, когда я…

Все. Хватит. Суровый! Возьми себя в руки!

Допил кофе одним глотком и поставил кружку на перила с такой силой, что она жалобно звякнула. Она здесь всего первый день. А я уже не могу нормально думать. Это плохо. Очень плохо.

Я всегда гордился своим самообладанием. После Ани я дал себе слово: никаких красивых. Никаких городских. Никаких «а вдруг на этот раз все будет по-другому» . Потому что «по-другому» никогда не бывает. Они все приезжают, влюбляются в «деревенскую экзотику», а потом уезжают обратно в свои квартиры с теплым биде и доставкой пиццы в три часа ночи.

А я остаюсь. Как всегда. Я никуда не денусь! Это мой выбор, моя работа и мой бизнес. Посмотрел на окна дома бабы Тони.

Держи дистанцию, Суровый. Держи. Не будь тряпкой! Не будь одним из тех, кто падает к ногам таких красоток, а я уверен, у нее свой чемодан с разбитыми мужскими сердцами под кроватью или вообще парень есть, а то и бери выше – муж.

Но где-то глубоко внутри уже понимал, но боялся себе признаться, что эта блондинка в коротком халатике уже проломила мою стену. И теперь вопрос только в том, сколько времени мне понадобится, чтобы снова ее заделать?

Стояла перед старым зеркалом в комнате у бабы Тони и пыталась убедить себя, что выгляжу профессионально.

Короткие джинсовые шорты, белый кроп-топ, волосы собраны в высокий небрежный пучок, солнцезащитные очки в стиле «я важная блогерша», белые брендовые кеды.

На плече дорогой фотоаппарат, в руке штатив, в другой телефон. Полный комплект городской креативщицы, готовой покорять деревенский контент.

Браво, Виолетта, ты выглядишь как туристка, которая заблудилась по дороге на Мальдивы.

– Да, за местную я, конечно, не сойду, но что есть, то есть.

Я глубоко вздохнула и вышла на улицу, полная решимости покорить этот мир и Зеленые Петушки, дай бог им процветания и хороших удоев.

Жара уже в девять утра стояла такая, будто солнце решило лично меня наказать. Воздух дрожал, земля высохла и потрескалась. Вчерашней грязи как не бывало, теперь под ногами была твердая, раскаленная корка.

– Сегодня я буду снимать атмосферу, – громко сказала сама себе, шагая по тропинке. – Натуральность. Эко-вайб. Люди должны захотеть купить наш мёд, даже если у них сахарный диабет, а также наш чай к мёду и уехать жить в Петушки навсегда, ибо они жить больше не могут без этого чая и мёда.

Через двадцать минут я уже жалела обо всем.

Сначала меня атаковали пчелы.

Я мирно снимала ульи на пасеке, когда целая эскадрилья пчел решила, что моя голова это новый цветок. Я начала махать руками, как ветряная мельница, одновременно пытаясь удержать штатив и не выронить камеру.

– Я не цветок! Я человек! Человек! – шипела, пятясь назад.

Пчелы были неумолимы.

А потом появился бычок . Небольшой такой, рыжий, наглый. Он вышел из-за сарая, увидел меня и, видимо, решил, что я его личный враг. Он опустил голову и пошел в атаку.

– Эй! Эй, стоп! Алло, животное! Мы так не договаривались! – закричала я, бросаясь в сторону.

Бычок ускорился. А я побежала в шортах, с тяжелым штативом и камерой наперевес. Жара стояла такая, что в глазах уже начинало плыть, во рту пересохло.

Виолетта, ты идиотка. Ты креативный директор, а не участница «Последнего героя».

Ноги стали ватными, голова закружилась. Мир вокруг начал медленно поворачиваться, как в старом кино. Я сделала еще пару шагов, почувствовала, как земля уходит из-под ног, и…

– Виолетта! – сильные руки подхватили меня, кажется, в последнюю секунду перед моей неминуемой гибелью под копытами бычка. Я ощутила знакомый мужской запах.

Григорий?

Да, это был мой сосед. Он легко подхватил меня на руки, как вчера, только теперь я уже не возмущалась. Голова кружилась слишком сильно.

– Держись, – тихо сказал.

Я почувствовала, как он несет меня куда-то в тень. Потом опускает на землю, потом была холодная вода на лицо. Много воды. Кто-то поливал мне голову словно из ведра. Я фыркнула, закашлялась и открыла глаза.

Надо мной склонился Григорий. Напряженное лицо, пронзительно карие глаза, четкий контур губ, шикарные ресницы, густые брови. Он выглядел… чертовски красиво. И был очень близко.

Это точно реальность?

– Жива? – спросил низким голосом.

– Нет, – прохрипела. – Я умерла. И попала в ад. Здесь жарко и есть быки-убийцы.

Он едва заметно усмехнулся, один уголок губ дрогнул.

– Тепловой удар. Ты без головного убора и на солнце. Мозги не перегрелись?

– Мозги в порядке. Это ты у меня перед глазами двоишься, – буркнула, пытаясь сесть, но он мне не дал.

Григорий придержал меня за плечи. Его ладони были горячими и очень твердыми.

Виолетта, не смей думать о том, какие у него руки. Не смей.

– Спасибо, – буркнула, отводя взгляд. – Можешь меня уже отпустить. Я не собираюсь падать в обморок второй раз ради твоего героического образа.

– Уверена? – он все еще держал меня за плечи. – Потому что ты до сих пор зеленоватая. Тошнит?

– Это мой новый трендовый оттенок. Называется «деревенский шик».

Он хмыкнул, отпустил меня, а я наконец смогла сесть нормально. Мы сидели в тени старой яблони. Рядом валялись мой штатив и камера. Пчел и бычка не было видно.

– Что ты вообще здесь делала? – спросил Суровый.

– Работала, – огрызнулась. – Снимала контент. Пчелы решили, что я – новый улей. Бычок решил, что я – красная тряпка. А жара решила, что я – ее личная жертва.

Григорий покачал головой.

– В следующий раз бери меня с собой. Или хотя бы шляпу.

– Зачем? Чтобы ты снова нес меня на руках, как мешок с картошкой? – я прищурилась. – У тебя, кстати, это уже входит в привычку.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Долго. Так долго, что у меня внутри все сжалось.

– Привычка – это когда нравится, – тихо сказал он.

Ох, елки-палки. Виола, ты попала!

Я резко отвернулась, чувствуя, как снова краснеют щеки.

– Не обольщайся, Суровый. Я просто… перегрелась. Это ничего не значит.

– Конечно, – ответил он спокойно, но в голосе слышалась легкая насмешка. – Как скажешь, московская.

Попыталась встать, ноги все еще немного дрожали. Григорий тут же поддержал меня под локоть.

– Отпусти, я сама могу идти, – проворчала.

– Можешь. Но будешь выглядеть смешно.

– Я уже выгляжу смешно. Весь день. С пчелами, бычком и обмороком. Полный комплект деревенской идиотки.

Он неожиданно тихо засмеялся, низко, грудно. От этого звука у меня по спине пробежали мурашки.

Виолетта, прекрати. Немедленно. Это просто реакция организма на двухметрового красавца. Полгода без секса – и вот результат. И что характерно, он не подкатывает, не делает намеки и банальные комплименты.

– Пойдем, – сказал он. – Отведу тебя к бабе Тоне. И больше сегодня никаких съемок, хотя бы до вечера.

– А если я хочу продолжить? – уперлась.

– Тогда я тебя снова понесу. Уже без предупреждения.

Я посмотрела на него. Суровый смотрел серьезно. Но в глазах плясали чертики.

Черт. Этот мужчина опасен. Виола, это все не к добру.

– Ладно, – сдалась. – Но только потому, что мне лень спорить в такую жару.

Мы пошли обратно. Григорий шел рядом, готовый в любой момент подхватить меня на руки. Я делала вид, что мне это совершенно не нужно.

Но внутри все еще крутилась одна предательская мысль: а ведь если бы он меня сейчас снова взял на руки… я бы, наверное, не сильно возражала.

Виолетта, этот мужик опасней того бычка, ты ведь понимаешь?

Довел Виолетту до крыльца бабы Тони и дождался, пока она зайдет внутрь. Только после этого развернулся и пошел к себе. Шагал быстро, почти зло. Будто мог убежать от того, что творилось у меня в груди.

Не получилось.

В мастерской было душно, как в бане. Сразу стянул с себя футболку, бросил ее на верстак и взялся за рубанок. Дубовая доска для нового стола должна была меня отвлечь.

Должна была. Не отвлекла.

Каждый проход рубанком по дереву сопровождался мыслями о девушке. О том, как она выглядела сегодня утром в коротком халатике. О том, как смотрела на меня, когда я лил ей воду на лицо. О ее приоткрытых губах и растрепанных светлых волосах. О том, как она тихо простонала, когда я поймал ее.

Суровый, ты совсем охренел! Завязывай!

Работал жестче обычного, стружка летела во все стороны. Пот стекал по спине и груди. Но даже физическая нагрузка не могла вытеснить из головы образ Виолетты.

В этот момент я почувствовал взгляд.

– Спасибо, – раздался за спиной голос. Мягкий, чуть смущенный. – За то, что спас от теплового удара, и за воду. И вообще… за все. Можно зайти?

Я медленно повернулся.

Виолетта стояла в дверях мастерской. Те же короткие джинсовые шорты, белый топик, волосы, собранные в какой-то поэтический беспорядок, несколько прядей обрамляли лицо. В руках у нее была запотевшая бутылка холодного кваса из погреба бабы Тони.

– Заходи, – кивнул.

Девушка вошла и начала медленно ходить по мастерской, с искренним любопытством рассматривая готовые изделия, инструменты, заготовки. Пальцами провела по гладкой поверхности дубовой доски.

– У тебя тут действительно круто, – сказала с удивлением. – Я думала, будет просто сарай с инструментами, а это целая мастерская. Мне баба Тоня сказала, где тебя можно найти, и велела квас принести. Пахнет деревом, смолой… и тобой.

Последние слова она произнесла тише. Я сделал вид, что не заметил.

– «Суровый Лес», – ответил я. – Делаю мебель под заказ, беседки, лавки. Плюс копчености, мед, сиропы. Все свое, натуральное.

Виолетта повернулась ко мне с живым интересом:

– То есть ты не просто «мужик с топором»? У тебя реальный бизнес?

– А ты думала, я просто по деревне с топором хожу? – усмехнулся.

– Признаюсь, да, – она улыбнулась искренне, без привычной колкости. – Расскажешь подробнее?

Мы разговаривали почти двадцать минут. Она задавала умные вопросы, слушала внимательно, иногда спрашивала неожиданные уточнения. С ней было легко, когда она не включала режим «городская стерва». Я поймал себя на том, что рассказываю ей больше, чем обычно рассказываю кому-либо.

– А сколько времени уходит на один такой стол? – спросила она, проводя рукой по заготовке.

– От двух недель до месяца. Все зависит от дерева и пожеланий клиента. Этот вот для семьи из Подмосковья. Хотят большой семейный стол с живой кромкой.

– Красиво, – тихо сказала она. – У тебя руки… золотые.

В этот момент в дверях мастерской появилась еще одна девушка.

Рыжая копна волос, заплетенная в толстую косу, короткий сарафан, который едва прикрывал широкие бедра и пышную грудь третьего размера. Она выглядела так, будто специально пришла «на охоту».

– Гришенька, – протянула Вероника низким, томным голосом, входя в мастерскую, – а я к тебе…

Вероника заметила Виолетту и на секунду замерла. Потом ее губы растянулись в хищной улыбке.

– Ой, у тебя гостья, – сладко пропела она, подходя ко мне вплотную. Положила ладонь мне на голую грудь и провела пальцами вниз по животу. – А я зашла тебя на речку позвать, помнишь, как в прошлый раз мы купались. Ты же знаешь, как я соскучилась.

Виолетта застыла. Я почувствовал, как она мгновенно закрылась. Только что теплый, заинтересованный взгляд стал холодным и отстраненным.

– Вероника, – сказал я спокойно, но твердо, убирая ее руку, – ты не вовремя, я работаю.

– Да ладно тебе, – Вероника игриво прижалась ко мне боком, демонстративно показывая Виолетте, «чей это мужчина». – Приходи вечером тогда. У меня как раз банька истоплена. Посидим, попаримся… как в прошлый раз. Ты же знаешь, я всегда тебе рада, в любое время суток.

Она повернулась к Виолетте и окинула ее взглядом свысока от белых кед до пучка на голове.

– А ты, наверное, та самая креативщица из Москвы? – Вероника улыбнулась, но улыбка была неискренней. – Виолетта, да? Красивая. Городская. Баба Тоня уже растрезвонила на все Петушки о тебе. Гришенька, ты смотри, не заиграйся с ней, городские девушки такие ветреные, ты сам знаешь. У нас тут свои правила.

Виолетта стояла неподвижно. Лицо стало каменным. Я видел, как она сжала бутылку кваса так, что костяшки побелели.

– Я, пожалуй, пойду, – произнесла она ровным, холодным голосом. – Не буду вам мешать.

– Виолетта, подожди… – начал я.

– Спасибо еще раз, – перебила она, уже разворачиваясь к выходу. – За помощь сегодня и вчера.

Она вышла быстро, почти не глядя на меня. Дверь мастерской закрылась за ней с громким стуком. Вероника хмыкнула и снова прижалась ко мне.

– Кто эта ледяная принцесса? Сразу видно, что городская штучка. Думает, что раз красивая, то все должны вокруг нее прыгать?

– Вероника, хватит, – я отстранился. – Не надо.

– Ой, да ладно, – она рассмеялась. – Я же вижу, как ты на нее смотришь. Но ты же знаешь, с кем тебе хорошо. Приходи вечером, я тебя жду. Будет жарко.

Она чмокнула меня в щеку и ушла, виляя бедрами. Я остался один. Постоял несколько секунд, потом с силой ударил кулаком по верстаку.

Черт.

Я видел, как изменилось лицо Виолетты. Как она мгновенно стала чужой. Как будто между нами опустилась стена. И самое паршивое – мне это не понравилось. Очень не понравилось. Провел ладонью по лицу и тяжело выдохнул.

Ты же сам хотел дистанцию, Суровый. Вот и получил. Но почему-то от этой дистанции сейчас было чертовски хреново.

Вышла из мастерской Григория и закрыла за собой дверь с грохотом! Вот же сучка! Сердце колотилось так, что я готова была разнести половину Петушков!

Спокойно, Виолетта. Тебе должно быть все равно. Все равно до какой-то рыжей драной кошки, которая терлась около Сурового!

Но мне было не все равно.

Перед глазами снова и снова всплывала картина: рыжая грудастая Вероника, чтоб она провалилась, прижимается своими огромными титьками к голому торсу Григория, ее ладонь, медленно скользящая по его прессу, и эта ее самодовольная улыбочка, когда она сказала: «Приходи вечером, банька истоплена… как в прошлый раз».

Как в прошлый раз? И много у них таких «прошлых разов»? Регулярно?

Стиснула зубы и пошла быстрее. Куда – было неважно, лишь бы подальше от этой мастерской, от этого запаха дерева и пота и от этого проклятого «Гришеньки».

Тебе какое дело, Вольская? Он тебе никто. Два дня назад ты даже не знала о его существовании. А теперь ревнуешь, как последняя дура? Я ревную? Да быть того не может! Я не умею ревновать! Ревность – это слабость, а у меня нет слабостей!

Попыталась себя одернуть, правда попыталась. Но картинка не уходила. Эта рыжая с ее копной волос, широкими бедрами и грудью, господи, да там больше третьего размера, которая так уверенно терлась об него…

Она явно знала, что делает. И явно делала это не в первый раз, а Гришеньке-паразиту это нравилось. А если бы меня не было в мастерской? Да они бы там, на этом столе… трахались бы уже!

– Сука, – тихо прошипела себе под нос и сразу же одернула себя: – Виолетта, ты серьезно? Тебе тридцать лет, а ты ведешь себя как подросток.

Жара стояла невыносимая, даже ближе к вечеру воздух был густым и тяжелым. Я шла по тропинке мимо дома бабы Тони, не глядя по сторонам. Хотелось куда-нибудь деться. Куда глаза глядят. Лишь бы не думать обо всем, о чем так некстати думалось.

Дошла до края деревни и свернула к лесу. Высокие сосны манили прохладой, зашла под кроны и сразу почувствовала облегчение, здесь было заметно свежее.

Хорошо. Здесь я точно не встречу ни Григория, ни его рыжую «баньку».

Я брела между деревьями, пытаясь выкинуть из головы все, что произошло. Но мысли возвращались снова и снова.

Все мужики одинаковые. Все. Эдгар семь лет кормил меня обещаниями, а потом собрал вещи, когда я попросила хоть каких-то реальных шагов. А этот… этот деревенский Аполлон наверняка перетрахал здесь всех, кого можно, и все, что движется. Конечно, почему бы и нет? Такой внешностью грех не пользоваться.

Я сорвала большой лопух и начала собирать в него землянику. Ягоды были мелкие, сладкие, теплые от солнца. Достала телефон и начала снимать контент: сначала фото, потом видео.

– Смотрите, какая красота, – говорила я в камеру, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – Дикая лесная земляника. Никакой химии, только солнце и природа. Идеальный продукт для нашего бренда «Эко-Петушки».

Я снимала, улыбалась в камеру, а внутри все кипело.

Зачем я вообще здесь? Зачем я согласилась на эту дурацкую командировку? Сидела бы сейчас в Москве, пила кофе под нормальным кондиционером и не думала бы о каком-то Григории Суровом, у которого в друзьях ходит рыжая нимфа с банькой и речкой.

Я углублялась в лес все дальше. Под кронами высоких сосен было действительно прохладнее. Солнечные лучи пробивались сквозь ветви редкими золотыми столбами. Красиво. Почти сказочно. Села на старый пень, положила рядом лопух с ягодами и продолжила снимать.

– Представляете, ребята, – говорила я в камеру, – вот так выглядит настоящая лесная романтика. Тишина, природа, земляника…

Голос звучал фальшиво даже для меня, пришлось выключить камеру и тяжело вздохнуть.

Романтика, блин. Романтика – это когда тебя несут на руках через грязь, а потом ты видишь, как к этому же мужику приходит другая женщина и спокойно говорит: «Приходи, я тебя попарю» или «Пойдем искупаемся голышом в речке».

Зачерпнула горсть ягод и закинула в рот, было сладко до приторности.

Все они одинаковые. Все. Стоит только чуть-чуть поверить – и получаешь нож в спину. Или в сердце. Или куда там еще.

Снова вспомнила Эдгара. Как он улыбался и говорил: «Виолочка, ты же знаешь, я тебя люблю». Как каждый Новый год обещал кольцо. Как я верила. Как терпела. А потом – один вечер, и все. «Ты слишком требовательная».

– Козел, – тихо сказала вслух и сама себе усмехнулась. – Да я уже разговариваю с лесом. Отлично. Следующий этап – обниматься с деревьями.

Встала, отряхнула шорты и огляделась. И только сейчас поняла: все деревья вокруг выглядят одинаково. Повернулась. Потом еще раз. Лес был абсолютно одинаковым со всех сторон. Ни тропинки, ни знакомого ориентира, который я не определила. Только высокие сосны и густой подлесок.

Легкая паника начала подниматься откуда-то из живота.

Спокойно, Вольская. Ты не в тайге. Это небольшой лесок возле деревни. Ты просто немного углубилась. Сейчас развернешься и пойдешь обратно.

Развернулась и пошла в ту сторону, откуда, как мне казалось, я пришла. Но через десять минут поняла, что иду в совершенно другом направлении. Или не в другом?

Черт. Черт. Черт.

Сердце заколотилось чаще. Я остановилась, сделала глубокий вдох и попыталась успокоиться.

– Ладно. Главное – без паники. Я умная женщина. Я выберусь. Это же не лес из «Властелина колец».

Достала телефон из кармана шорт. Связи почти не было – одна палочка. GPS тоже «думал».

Отлично. Просто идеально.

Села на ближайший пенек, обхватила колени руками и тихо засмеялась. Смех получился нервный и немного истеричный.

Я, креативный директор, приехала в деревню снимать «аутентичный контент» и заблудилась в лесу, как последняя идиотка. Потому что вместо того, чтобы работать, решила поревновать мужика, которого знаю второй день.

Сорвала под ногами еще одну ягоду и закинула в рот.

И самое смешное: я до сих пор думаю не о том, как выбраться, а о том, как рыжая Вероника прижималась к Григорию.

Закрыла глаза и тяжело вздохнула.

– Григорий Суровый, – прошептала в пустоту, – ты мне уже серьезно действуешь на нервы. С этим надо что-то делать.

Где-то вдалеке куковала кукушка. Лес шумел верхушками сосен. А я сидела на пеньке, и в голове не было ни одной мысли о том, как выбраться отсюда. Надо определить, где север, а где юг, но что мне это даст? Я все равно не знаю, в какой стороне деревня!

Ну все, кабздец тебе, Вольская. К вечеру меня сожрут комары, а если нет, то к ночи – волки.

Что вообще происходит?

Я стоял посреди мастерской и смотрел на закрытую дверь, за которой только что исчезла Виолетта. Тишина после ее ухода показалась оглушительной. В ушах все еще звучал стук двери и ее холодное «не буду вам мешать».

Вероника осталась стоять рядом, явно довольная произведенным эффектом. Она провела ладонью по моей груди, будто хотела стереть следы чужого присутствия.

– Кто эта ледяная принцесса? Сразу видно, что городская штучка. Думает, что раз красивая, то все должны вокруг нее прыгать?

– Вероника, хватит, – я отстранился. – Не надо.

– Ой, да ладно, – она рассмеялась. – Я же вижу, как ты на нее смотришь. Но ты же знаешь, с кем тебе хорошо. Приходи вечером, я тебя жду. Будет жарко.

– Иди домой, – сказал ровным, но твердым тоном. – Не сегодня.

Она обиженно фыркнула, но спорить не стала. Только бросила напоследок:

– Как знаешь. Но если передумаешь – дверь всегда открыта. И не забудь, что городские девки быстро уезжают, а я остаюсь.

Дверь за ней закрылась. Я остался один.

Постоял несколько секунд, потом схватил рубанок и с остервенением вгрызся в дубовую доску. Работал жестко, почти зло. Стружка летела во все стороны, покрывая пол толстым слоем. Мышцы горели, пот заливал глаза, но мысли все равно крутились только вокруг одной блондинки.

Как она посмотрела. Как будто я ее предал. Хотя какого черта? Мы даже не целовались. Между нами ничего нет. И быть не должно.

Провел рубанком особенно сильно и чуть не сорвал руку.

Вот поэтому и не должно. Потому что одна рыжая Вероника – и уже драма. А если серьезно? Она же уедет через две недели. Вернется в свою Москву, в свои офисы, в свои каблуки и кондиционеры. А ты останешься здесь с досками, топором и воспоминаниями.

Работал еще минут двадцать, может, тридцать. Время потеряло смысл. Руки двигались автоматически, а в голове крутились картинки: Виолетта в коротких шортах, растрепанная после обморока, ее голубые глаза, когда она смотрела на меня в тени яблони, и то, как мгновенно закрылось ее лицо, когда Вероника начала тереться об меня.

Зачем я вообще позволил Веронике так разговаривать? Надо было сразу сказать, что занят, чтобы ушла.

Бросил рубанок, вытер лицо тыльной стороной ладони и тяжело выдохнул. Тишина в мастерской стала невыносимой. Надел футболку, которая сразу прилипла к мокрой спине, и пошел к дому бабы Тони.

Постучал.

– Антонина Поликарповна, Виолетта у себя?

Бабушка вышла на крыльцо, вытирая руки полотенцем. По ее лицу я сразу понял – что-то не так.

– Нет, Гришенька. Ушла куда-то после обеда и до сих пор не появлялась. Я думала, она с тобой в мастерской была, квас ведь тебе понесла.

– Была. Уже давно ушла.

– Ну, значит, гуляет. Молодая, красивая, воздухом дышит. Не переживай, – баба Тоня пожала плечами.

Кивнул и пошел обратно, но внутри уже начинало тревожно покалывать. Что-то было не так. Вернулся в мастерскую, сел на табуретку и посмотрел на Маргариту, которая важно расхаживала по помещению, выискивая крошки.

– Ну что, Рит, скажи мне как умная утка, – пробормотал. – Почему меня так колбасит от этой московской? А? Ты же все понимаешь.

Маргарита остановилась, посмотрела на меня одним глазом и громко, возмущенно гоготнула, будто сказала: «Сам дурак, хозяин».

– Вот и я о том же, – вздохнул. – Сам дурак. Приехала на две недели, а я уже как пацан какой-то. То ли дело раньше – спокойно жил, работал, ни о ком не думал. А теперь…

Утка подошла ближе и требовательно крякнула, требуя внимания. Я почесал ей шею.

– Да, ты у меня единственная верная. Не предаешь, не уезжаешь в Москву. Только и знаешь, что жрать и крякать.

Марго довольно гоготнула. Встал, подошел к окну и уже в который раз посмотрел на дом бабы Тони. Окна были задернуты занавесками, Виолетты не было видно.

Время шло, солнце медленно клонилось к закату, краски стали гуще, жара немного спала, но внутри меня жара только усиливалась. Когда начало темнеть, к моему дому быстрым шагом подошла баба Тоня. По ее лицу я сразу понял: случилось что-то серьезное.

– Гришенька! – начала она взволнованно, даже не поздоровавшись. – Виолетточка не пришла. Совсем. Я уже и к речке сходила, и к клубу, и к магазину. Нигде нет. Телефон вне зоны доступа. Я уже и звоню, и звоню – ничего! Вещи ее все на месте, а самой так и нет. А я борща наварила, баньку истопила.

Я уже не слушал. Развернулся, зашел в дом, схватил свой всегда собранный рюкзак, в котором было все самое необходимое на случай ЧП: мощный фонарик, запасные батарейки, спички, вода, нож, легкий плащ, аптечка, энергетические батончики.

– Я пойду искать, – бросил бабе Тоне. – Если вернется – сразу звоните мне.

– Гриша, может, она просто в лес пошла и заблудилась? – бабушка явно нервничала.

– Вот поэтому и пойду, – ответил и шагнул в темноту.

Сначала побежал к реке. Там еще сидели трое деревенских пацанов с удочками у костра.

– Пацаны, блондинку в белом топе и шортах не видели? Высокая, светлые волосы, красивая.

– Не-а, дядь Гриш. Никого не было. Только мы и рыба.

Кивнул и побежал дальше, на пасеку. Пусто. Потом к ферме. Там тоже никто ее не видел. Когда вернулся к краю деревни и посмотрел в сторону леса, внутри все сжалось по-настоящему.

Если она ушла туда?

Лес у нас небольшой, но густой и коварный. Особенно если не знаешь местность. Можно легко заблудиться, особенно если в сторону болота ушла или просто углубилась, забыв о времени.

Я включил фонарик и шагнул под кроны сосен.

– Виолетта! – крикнул в темноту.

Тишина. Только ветер шумел в верхушках деревьев. Я шел быстро, светя фонариком по сторонам. Сердце колотилось уже не от жары, а от тревоги.

Куда тебя понесло, московская? Зачем ты вообще в лес полезла одна?

В голове крутились самые разные сценарии. Один хуже другого. Я представлял, как она лежит где-нибудь с подвернутой ногой, или испугалась темноты, или просто села и не может найти дорогу обратно.

Если с ней что-то случится? Я даже думать об этом не хотел.

– Виолетта! – снова крикнул громче.

Ответа не было. Я продолжал идти, освещая каждый куст, каждую тропинку. Внутри росло тяжелое, неприятное чувство вины.

Надо было ее остановить. Надо было поговорить нормально. А вместо этого я дал Веронике устроить этот цирк!

– Виолетта! – крикнул в очередной раз.

И вдруг где-то впереди услышал слабый шорох и рванул туда.

А вы умеете выживать в диком лесу? Я – нет. И, судя по всему, никогда не научусь.

Более того, я, кажется, официально претендую на звание самой нелепой жертвы леса в истории Подмосковья.

Телефон умер окончательно минут сорок назад. На последних процентах зарядки он еще мужественно пытался показать мне карту, ничего не грузил, а потом предательски погас, оставив меня в абсолютной, густой, как деревенская сметана, темноте. Экран стал черным зеркалом, в котором отражалось только мое собственное перепуганное лицо.

– Отлично, Вольская, – прошептала вслух. – Просто идеально. Приехала в деревню «на две недели отдохнуть и сделать контент», а теперь станешь главной героиней местной криминальной хроники. Заголовок: «Москвичка пропала в лесу, приревновав к рыжей банной нимфе». Подзаголовок: «Ее нашли обглоданную, с лопухом земляники в руках и нулевым зарядом батареи».

Я стояла посреди леса, облепленная комарами размером с маленькие вертолеты. Они пищали так нагло и уверенно, будто уже распределили мои кровеносные сосуды между собой на вечеринку.

Руки и ноги были исцарапаны в кровь, я имела глупость полезть через заросли дикой малины, решив, что так будет «короче». Теперь на бедрах и голенях красовалась целая коллекция свежих злых царапин, будто я решила устроить себе сеанс экстремальной эпиляции без обезболивающего.

Крапива добавила свою лепту – руки и щиколотки жгло так, что хотелось выть на луну и просить политического убежища у ближайшего ежа. А потом я почувствовала, что ноги стали мокрыми.

– Какого хрена? Нет. Нет-нет-нет, только не это… – прошептала, пятясь назад.

Холодная жижа противно чавкала при каждом шаге, просачиваясь в мои белые брендовые кеды. Я развернулась и пошла обратно, стараясь наступать только на те места, где земля казалась относительно твердой. Сердце уже колотилось где-то в горле, готовое выскочить и убежать первым.

Стемнело окончательно. Между деревьями висела густая, вязкая темнота, которую едва-едва разгонял тонкий серп луны. Каждый шорох заставлял меня вздрагивать, как героиню дешевого ужастика.

– Это просто ветер, – повторяла я вслух, как мантру. – Просто ветер, Виолетта. Ты в Подмосковье, а не в сибирской тайге. Здесь нет медведей. Ну… почти нет. И волков тоже. Наверное. Максимум зайцы и лисы. Хотя… интересно, а лисы нападают на людей? Или они только кур воруют?

Когда совсем рядом громко хрустнула ветка, я чуть не закричала.

– Кто здесь?! – выкрикнула дрожащим голосом.

Ответа, естественно, не было. Только очередная птичья трель, от которой по спине пробежали мурашки размером с мою ладонь. Я шла, спотыкаясь о корни, ругаясь сквозь зубы и одновременно пытаясь сохранить остатки самообладания.

За что мне это все? Я же просто хотела развеяться! Просто уйти подальше от мастерской, от Григория и его рыжей банной нимфы с косой и третьим размером груди, которая так уверенно терлась об него.

А теперь, возможно, умру здесь. И найдут меня через неделю – обглоданную, с лопухом земляники в руках и телефоном с нулевым зарядом. Заголовок в местной газете: «Московская креативщица стала жертвой собственной ревности и отсутствия мозгов». Ха-ха-ха, я бы посмеялась. Если бы была жива.

Я остановилась, тяжело дыша, и прислонилась спиной к ближайшему дереву. Кора была шершавой и холодной.

– Все. Хватит. Я умная женщина. Я выберусь. Это же не лес из «Властелина колец». Это обычный лесок возле деревни. Нужно просто успокоиться и подумать. Сесть, расслабиться, насколько это возможно, дождаться утра.

Но думать не получалось. Мысли скакали, как бешеные белки. Я села на старый поваленный ствол дерева, вздохнула, и тут меня накрыло.

Сначала плакала тихо, потом уже не сдерживаясь. Слезы потекли по щекам, смешиваясь с потом, грязью и комариными укусами. Все, что копилось последние месяцы и годы, вырвалось наружу.

Семь лет с Эдгаром. Провал кампании и почти увольнение. Эта дурацкая поездка в деревню. И вишенкой на этом торте был Григорий… который за пару дней умудрился проломить все мои защитные стены, а потом спокойно стоял и позволял рыжей Веронике тереться об него.

– Я так устала… – всхлипнула я в пустоту. – Я так устала быть сильной. Устала ждать. Устала делать вид, что мне все равно…

Плакала долго. Пока не закончились силы. Потом просто прислонилась спиной к стволу дерева, обняла колени и закрыла глаза.

Баба Тоня заметит, что меня нет. Она ответственная женщина. Она точно поднимет тревогу. Меня будут искать. Обязательно будут! Григорий будет искать.Вызовут МЧС, вертолет и собаку, чтобы пойти по следу.

Не заметила, как задремала, обхватив себя руками и уже наплевав на то, что я в лесу и меня могут сожрать звери. Раннее пробуждение, усталость и стресс взяли свое. У меня словно сели внутренние батарейки, и организм отключился. Сон был тяжелым, тревожным, но в какой-то момент сквозь него пробился голос.

Мужской. Низкий. Очень знакомый.

– Виолетта!

Я улыбнулась во сне. Голос звучал так тепло и надежно, что на душе сразу стало спокойнее. Суровый, это точно был его голос.

– Виолетта! Ты где?!

Григорий…

– Я здесь… – прошептала еле слышно, уже почти проваливаясь обратно в сон.

А где-то совсем близко снова раздался его голос – уже громче, настойчивее, с явным волнением:

– Виолетта!!!

На этот раз голос не растворился в дремоте. Он ударил по ушам, как ведро холодной воды, и я вздрогнула, резко открывая глаза.

Лес. Темнота. Холод. Все это было настоящим.

Я попыталась встать и обнаружила, что затекли обе ноги. Потребовалось секунды три, чтобы понять, где верх, а где низ. Шея болела так, будто я провела ночь в позе вопросительного знака. Впрочем, так оно, собственно, и было.

– Григорий! – крикнула, голос получился каким-то хриплым, нелепым, совсем не таким уверенным, каким мне хотелось бы его слышать. – Я здесь! Я тут!

Пауза. Долгая, почти невыносимая. А потом треск веток, тяжелые быстрые шаги, и между деревьями мелькнул свет фонаря. Яркий, почти слепящий после кромешной темноты. Я зажмурилась и подняла руку, загораживая лицо.

Он появился внезапно, вынырнул из темноты так стремительно, словно лес вытолкнул его прямо ко мне. Григорий остановился в двух шагах. Фонарь в его руке слегка дрожал.

– Ты в порядке? – голос был тихим и каким-то странным. Слишком тихим для человека, который только что орал на весь лес.

– Абсолютно, – отозвалась я с максимально возможным достоинством, вставая, делая шаг вперед и едва не падая, потому что левая нога все еще не ожила до конца. – Просто... прилегла ненадолго.

Он поймал меня раньше, чем я успела упасть. Крепко. Обеими руками. Не отпустил.

Я уперлась лбом в его плечо и неожиданно обнаружила, что не хочу никуда двигаться. Что вот прямо здесь, в этом дурацком лесу, с его руками вокруг меня – это, пожалуй, лучшее место, в котором я оказывалась за последние несколько месяцев. Может, за последние несколько лет.

– Два часа, – сказал он над моей головой. Сухо. Почти сердито.

– Что – два часа?

– Два часа я тебя ищу.

– Извини, – сказала тихо. – Я не хотела... Я просто пошла подышать, а потом телефон сел, и я не туда свернула, и малина, и болото какое-то, и...

– Тихо, – перебил он.

Замолчала, почувствовала, как его рука чуть крепче сжала мое плечо. Один короткий жест. Но этого почему-то оказалось достаточно, чтобы внутри что-то тихонько сломалось, а потом начало медленно складываться обратно, уже иначе, уже по-другому.

– Идем, – сказал Григорий через минуту. – Баба Тоня ждет, борща сварила и баню затопила.

Я не сразу убрала голову с его плеча. Секунду подумала и все-таки убрала. Выпрямилась, сделала вид, что все в порядке и что это не я только что дышала в его плечо с видом потерявшегося котенка.

– Далеко до дома? – спросила максимально деловым тоном.

– Минут двадцать. Если не падать. Но ты петляла.

В темноте мне показалось, или в уголке его рта мелькнула тень улыбки.

Мы шли по лесу, он чуть впереди, держа фонарь так, чтобы свет падал и на мою дорогу тоже. Я смотрела на его спину, на то, как уверенно он переступает через корни и ветки, как будто делал это тысячу раз.

Я думала о том, что завтра утром скажу себе, что это был просто стресс. Что в лесу ночью любой бы расклеился. Что ничего не значат ни его плечо, ни его руки, ни то, как он произносил мое имя в темноте, снова и снова, пока не нашел.

Скажу себе всё это завтра.

А сегодня просто шла за ним следом и старалась не падать.

Проснулась от сладкой, тянущей боли во всем теле.

Каждый мускул напоминал о ночи. Ноги были словно ватными, бедра приятно ныли, а между ними еще пульсировала томная, теплая тяжесть. Я лежала совершенно обнаженная под тонкой простыней на широкой деревянной кровати, которая пахла хвоей, деревом, мужчиной. Пахла Григорием.

Медленно открыла глаза. Солнечный свет едва пробивался сквозь плотные шторы, окрашивая комнату в теплый золотисто-медовый цвет. Это была не комната у бабы Тони. Это была его спальня.

Провела ладонью по простыне рядом с собой. Пусто. Он уже встал. И тут все нахлынуло сразу, ярко и горячо.

Как он нес меня на руках, и как только мы переступили порог его дома, Григорий опустил меня на пол, прижал к стене и поцеловал так, будто ждал этого всю жизнь.

Как его руки срывали с меня грязную одежду, а губы жадно целовали каждый сантиметр исцарапанной кожи. Как я стонала, когда он опустился передо мной на колени и ласкал меня языком так умело и жадно, что я кончила уже через пару минут, вцепившись пальцами в его волосы.

Как потом он разделся сам, поднял меня, прижал к стене и вошел одним мощным толчком, заставив закричать от острого, невероятного удовольствия. Как мы двигались жестко, отчаянно, почти яростно.

Как я царапала его спину, кусала за плечо и шептала в губы непристойные, грязные слова, которые никогда раньше себе не позволяла. Как Григорий рычал мое имя, когда кончал, вжимаясь в меня всем телом. И как потом мы добрались наконец до кровати, упали на нее, задыхающиеся, счастливые, и я заснула у него на груди, чувствуя, как его сердце бьется прямо под моей щекой.

Боже мой… Что я наделала?

Прикусила губу и улыбнулась. Улыбка получилась довольная, почти хищная.

А ведь я ни о чем не жалею.

Сладко потянулась, чувствуя, как простыня скользит по обнаженной коже. Тело отзывалось на каждое движение приятной болью и воспоминаниями. На внутренней стороне бедра темнел небольшой засос. Я провела по нему пальцами и тихонько застонала от удовольствия.

Виолетта, ты тридцатилетняя женщина, а вчера вела себя как изголодавшаяся нимфа. И тебе это чертовски понравилось.

Встала, подошла к стулу, где лежала черная футболка Григория. Надела ее, она была огромной, доходила мне почти до середины бедер и пахла им так сильно, что у меня закружилась голова.

Тихо вышла из спальни.

Дом Григория был простым, но очень уютным и мужским. Деревянные стены, массивная мебель, которую он явно делал сам. На полках книги, инструменты, несколько фотографий в рамках. Я подошла ближе и взяла одну из них.

Молодой Григорий лет двадцати, в военной форме, с короткой стрижкой и уже тогда с серьезным, суровым взглядом. Рядом с ним две женщины: одна постарше (мама, судя по глазам), вторая совсем пожилая, но с той же твердой линией подбородка. Они улыбались, а он обнимал обеих за плечи.

– Это мама и бабушка, – раздался за спиной низкий, чуть хриплый после сна голос, я вздрогнула и обернулась.

Григорий стоял в дверях кухни в одних спортивных штанах. Волосы взъерошены, на груди и прессе еще виднелись следы моих ногтей. Он смотрел на меня так, будто хотел запомнить каждую деталь.

– Доброе утро, – сказала, внезапно почувствовав себя неловко под его тяжелым взглядом.

– Доброе, – ответил он мягко. – Кофе хочешь?

– Очень.

Он кивнул на кухню, я прошла мимо него, и он слегка коснулся моей талии, коротко, почти невесомо, но от этого прикосновения по коже снова побежали мурашки. На кухне пахло свежесваренным кофе и чем-то домашним. Григорий поставил передо мной большую кружку, налил себе и сел напротив.

Несколько секунд мы просто молчали, глядя друг на друга.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил наконец.

– Все тело ноет, – честно ответила и улыбнулась. – Но… очень приятно ноет.

Его взгляд потемнел. В нем вспыхнуло то самое желание, от которого у меня вчера подкашивались ноги.

– Я вчера… сильно? – спросил тихо, я покачала головой.

– Нет. Все было… идеально, – сделала глоток кофе и посмотрела ему в глаза. – Гриша, я сама этого хотела, очень хотела.

Он кивнул, но в его взгляде было что-то новое, теплое, почти растерянное.

– Я тоже, – сказал. – Я… я не ожидал, что все так получится.

Мы снова замолчали. Было странно и одновременно очень правильно сидеть вот так, в его футболке, в его кухне, после ночи, которую я запомню до конца жизни.

– А что теперь? – спросила тихо.

Он поставил кружку и посмотрел на меня серьезно.

– Теперь – то, что ты захочешь. Я не буду давить. Не буду торопить. Но я… – он замолчал, подбирая слова. – Я не хочу, чтобы ты уезжала через две недели.

Сердце пропустило удар. В этот момент в дверь громко постучали. Потом, не дожидаясь ответа, дверь открылась. На пороге появилась Вероника.

В руках у нее была корзинка, накрытая белым полотенцем. Она улыбалась до тех пор, пока не увидела меня в футболке Григория, сидящую за его кухонным столом с кружкой кофе. Улыбка медленно, очень медленно сползла с ее лица.

Повисла тяжелая, звенящая тишина. Вероника перевела взгляд с меня на Григория, потом снова на меня. Ее глаза сузились, ноздри раздулись.

– Ого, – протянула она ядовито. – Значит, вот как теперь у нас.

– Вероника… – Григорий медленно встал.

– Нет-нет, я все поняла, – она подняла руку, будто останавливая его. Голос был сладким, но в нем сквозила чистая, неприкрытая ревность. – Корзинка со свежими пирожками. Думала, ты голодный после ночных поисков, мне баба Тоня сказала еще вчера. Но, видимо, ты уже… сыт и неплохо поел.

Она окинула меня взглядом сверху вниз, задержавшись на моей голой ноге, торчащей из-под футболки.

– Красивая футболочка, Виолетта. Тебе очень идет. Особенно после того, как ты вчера так красиво «заблудилась» в лесу. Прямо сказка. Принцесса и лесоруб.

Почувствовала, как внутри меня поднимается теплая, торжествующая волна. Я не стала прятать улыбку. Наоборот, медленно, очень медленно улыбнулась, глядя ей прямо в глаза.

– Спасибо, Вероника. Футболка действительно удобная. И очень… теплая. А ночь была волшебной.

Вероника стиснула ручку корзинки так, что костяшки побелели.

– Ну что ж… Приятного аппетита, – процедила она сквозь зубы. – Гришенька, если вдруг наскучит городская экзотика – ты знаешь, где меня найти.

Она развернулась и вышла, громко хлопнув дверью. В доме повисла тишина. Я сделала еще один глоток кофе и посмотрела на Григория. Он стоял, напряженно глядя на дверь.

– Извини, – сказал он тихо.

– Не извиняйся. Мне… понравилось, – я поставила кружку и улыбнулась, но уже по-настоящему, широко и победно. Григорий повернулся ко мне. В его глазах вспыхнуло что-то темное, жаркое.

– Тебе понравилось?

– Очень, – ответила, не отводя взгляда.

Я встала, он сделал шаг ко мне, потом еще один, остановился совсем близко. Его рука легла мне на талию, пальцы сжались на ткани его собственной футболки.

– Ты в моей футболке, в моей кухне, после ночи со мной… – проговорил он хрипло. – И ты еще улыбаешься так, будто выиграла войну.

– А я и выиграла, – шепнула, поднимаясь на цыпочки и касаясь губами его подбородка. – По крайней мере, эту битву.

Григорий издал низкий, горловой звук и притянул меня к себе, целуя жадно, горячо, почти яростно. И я ответила ему с тем же огнем.

Не хотел отпускать Виолетту.

Мы провалялись в постели до самого обеда. Солнце уже высоко стояло, а я все еще не мог оторваться от ее тела. Виолетта лежала на моей груди, теплая, сонная, с растрепанными светлыми волосами, и тихо посмеивалась, когда я проводил ладонью по ее спине и ниже.

– Гриша… – прошептала она хрипло, когда моя рука снова скользнула между ее бедер. – Нам надо работать…

– Работать можно и потом, – ответил я, целуя ее в шею.

Девушка застонала, выгнулась подо мной, но потом уперлась ладонями мне в грудь.

– Нет. Хватит. Я серьезно. Мне нужно снимать контент, а тебе – работать. Иначе заказчик мне голову оторвет, а если не он оторвет, то мой босс.

Тяжело выдохнул и нехотя отпустил ее. Она встала с кровати совершенно голая, и я снова почувствовал, как во мне все закипает. Ее тело было покрыто следами: легкими засосами, отпечатками пальцев. Она выглядела чертовски соблазнительно.

– Прекрати так смотреть, Суровый. Я сейчас не выдержу и останусь, – Виолетта поймала мой взгляд и улыбнулась.

– Вот и оставайся, – пробормотал я.

– Увидимся, – Виола только рассмеялась, надела мою футболку, взяла свои вещи и вышла из комнаты.

Через час она зашла ко мне в мастерскую и была полностью собрана. Легкий короткий белый сарафан, который едва прикрывал бедра, панамка, солнцезащитный крем, бутылка воды, фотоаппарат и штатив. Выглядела она так, будто сошла с обложки журнала про летний отдых.

Я как раз стоял у верстака без футболки, когда она вошла. Подошла молча, обняла меня сзади, прижалась щекой к спине.

– Я пошла, – тихо сказала она. – Буду через пару часов.

Развернулся, взял ее за талию и притянул к себе. Поцеловал жадно, глубоко. Сарафан задрался, и я почувствовал под пальцами голую кожу. Виола застонала мне в губы, прижимаясь сильнее.

– Суровый… – выдохнула она. – Если ты сейчас меня не отпустишь, я никуда не пойду…

Сжал ее ягодицы, приподнял и посадил на край верстака. Она обхватила меня ногами, и на секунду я действительно был готов взять ее прямо здесь, среди стружки и инструментов.

Но девушка отстранилась, тяжело дыша, и уперлась ладонями мне в грудь.

– Нет… – прошептала она с улыбкой. – Я должна работать. И ты тоже. Вечером… вечером я вся твоя.

Она поцеловала меня быстро, но горячо и соскочила с верстака.

– Не скучай слишком сильно, – бросила она уже от двери и исчезла.

Я остался стоять посреди мастерской с бешеным сердцебиением и очень заметной эрекцией.

– Черт… – выдохнул, проводя рукой по лицу.

Работа шла тяжело, я пытался сосредоточиться на столе, но мысли постоянно возвращались к ней. К тому, как она стонала ночью и утром. Как выгибалась подо мной, как смотрела мне в глаза, когда кончала. Как шептала мое имя, когда я входил в нее снова и снова.

Я ударил молотком по пальцу так сильно, что выругался вслух.

– Сукин сын… – прошипел, тряся рукой.

Все потому, что я думал не о работе, а о том, как ее тело обхватывало меня, как она царапала мне спину и как сладко кричала, когда я доводил ее до оргазма. Отложил инструменты через пару часов. Руки дрожали, а в голове было только одно: почему Виола не отвечает?

Я написал ей. Потом позвонил. Тишина. Еще раз. Еще раз. Телефон был вне зоны или выключен. Начала подниматься тревога. После вчерашнего случая в лесу я уже не мог спокойно относиться к тому, что она не отвечает.

Вышел из мастерской и быстрым шагом направился к реке, она говорила утром, что хочет поснимать там. На берегу дальней заводи, где вода была спокойной и глубокой, я увидел ее вещи.

Белый сарафан лежал на траве. Рядом кеды, сумка, фотоаппарат, штатив, сумка, в ней телефон и бутылка с водой. Самой Виолетты не было.

Сердце ухнуло вниз.

– Виолетта! – крикнул.

Тишина. Я огляделся. Вода была спокойной, но течение здесь сильное. Если она решила искупаться…

– Виолетта!!!

Никакого ответа. Страх ударил так сильно, что в ушах зазвенело. Я представил, как она зашла в воду, как течение подхватило ее, как она не успела выплыть… Я скинул футболку, кроссовки и кинулся в реку.

Вода была холодной, но я почти не чувствовал этого. Плыл к середине заводи, нырял, кричал ее имя, снова нырял.

– Виолетта!!!

Легкие горели, сердце колотилось как сумасшедшее. Я нырял снова и снова, ощупывая дно руками. Ее нигде не было. Вынырнул, тяжело дыша, и в этот момент услышал где-то с берега знакомый голос:

– Григорий! Ты что делаешь?!

Я резко обернулся. На берегу стояла Виолетта. В купальнике, с мокрыми волосами. Она смотрела на меня круглыми глазами.

– Ты… ты жива… – выдохнул.

– Конечно, жива! Я просто искупалась и пошла за земляникой чуть дальше по берегу. А ты что здесь устроил?!

Вылез из воды, весь мокрый, и в два шага оказался рядом с ней. Схватил ее за плечи, прижал к себе так сильно, что она пискнула.

– Я думал, ты утонула… – хрипло сказал ей в волосы. – Вещи на берегу… сарафан… телефон… я подумал…

Она замерла, а потом обняла меня в ответ.

– Я здесь, – тихо сказала она. – Я здесь, Гриша. Я никуда не делась.

Отстранился, взял ее лицо в ладони и поцеловал. Вышло жадно, отчаянно, с остатками того дикого страха, который я только что пережил. Она ответила мне так же горячо. Когда мы оторвались друг от друга, я прижался лбом к ее лбу.

– Никогда больше так не делай, – сказал я хрипло. – Никогда.

– Не буду, – шепнула она и улыбнулась. – Обещаю.

Я подхватил ее на руки прямо в мокром купальнике и понес к деревне.

– Григорий, я могу идти сама!

– Нет, – ответил я твердо. – Сегодня ты будешь только на моих руках.

– Вещи, надо забрать наши вещи, – она засмеялась и крепче обняла меня за шею. – Ты точно сумасшедший, Суровый!

– Еще какой, скоро узнаешь, буду в бане тебя сегодня пытать.

Вечер в бане у Григория был совсем не таким, каким я его себе представляла. Я думала, будет просто жарко, душно и немного неловко. А получилось… по-другому.

Григорий сначала долго и тщательно меня парил. Березовый веник в его руках двигался уверенно, сильно, но при этом удивительно нежно. Горячий пар обволакивал тело, кожа горела так приятно, что я тихо постанывала каждый раз, когда он проводил веником по спине, бедрам, ягодицам.

Запах трав, березы и его собственного тела смешивался в голове в какое-то пьянящее, почти наркотическое сочетание.

Я лежала на верхней полке совершенно голая и чувствовала, как пот стекает по позвоночнику, по бедрам, между грудей. Мне было жарко. Невыносимо жарко. Но это была та самая жара, от которой не хочется убегать.

– Хорошо? – спросил Гриша низким голосом, проводя веником по внутренней стороне моего бедра.

– Слишком хорошо… – выдохнула.

Он тихо усмехнулся и продолжил. Я закрыла глаза и просто отдавалась ощущениям. Никогда в жизни меня так не парили. Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько… настолько желанной и одновременно беспомощной в хорошем смысле.

Когда он закончил, я перевернулась на спину и посмотрела на него сквозь полуопущенные ресницы, сдерживая улыбку.

Григорий стоял рядом, тоже голый, блестящий от пота. Мышцы перекатывались под загорелой кожей, кубики пресса были четко прорисованы, мощные плечи и руки… Он был невероятен. Просто настоящий бог, сошедший с Олимпа, ему бы действительно в кино сниматься, а он столы строгает в деревенском сарае.

Неудивительно, что Вероника вцепилась в него зубами. Я бы тоже ревновала. Нет. Стоп. Я не ревную. Ревность – это слабость. Это значит считать себя хуже других. А я не такая. Я не буду ревновать.

Или буду?

Но то, что происходило сейчас… это было совсем другое. Не просто секс между мужчиной и женщиной. Не просто «хороший парень на одну ночь». Это было нечто глубокое. Такое, чего у меня никогда не было за все семь лет с Эдгаром.

Григорий сел на полок рядом, вылил себе на лицо ковш холодной воды, а я не выдержала.

– Иди сюда, – тихо позвала, протягивая руку.

Он подвинулся, я потянула его за руку, усаживая на горячую деревянную полку, а потом сама забралась сверху, оседлав его бедра.

Он был уже сильно возбужден, все то время, что он парил меня, был возбужден. А теперь я чувствовала его, то, как его член упирается в меня. Но он всегда был таким рядом со мной. Постоянно.

Я медленно провела пальцами по его лицу, изучая каждую черточку. Брови. Ресницы. Скулы. Губы. Он хотел что-то сказать, но я приложила палец к его губам.

– Молчи, – прошептала. – Просто молчи. Хочу чувствовать тебя. Тебя всего.

Наклонилась и поцеловала его. Медленно. Нежно. Не давая углубить поцелуй, хотя он явно этого хотел. Я контролировала все. Темп. Глубину.

Раздвинула бедра шире и начала медленно тереться своей уже мокрой, раскрытой киской о его твердый член. Медленно, протяжно, стимулируя клитор каждым движением. Григорий тихо застонал, сжал мои бедра руками, но не торопил. Просто держал, позволяя мне делать все, что я хочу.

Я двигалась несколько долгих минут, наслаждаясь каждым ощущением. Жар бани, жар его тела, жар между нами. Все сливалось в одно сплошное, сладкое, пульсирующее удовольствие.

Ускорялась постепенно. Все быстрее. Все настойчивее. Прижималась к нему сильнее, чувствуя, как головка его члена скользит по моему клитору снова и снова.

– Виолетта… – хрипло выдохнул он.

Я не ответила, просто продолжала двигаться, пока оргазм не накрыл меня мощной, долгой волной. Я задрожала всем телом, прижалась к нему крепко-крепко, впиваясь ногтями в его плечи, и кончила, тихо всхлипывая ему в шею.

Когда немного отдышалась, начала медленно оседать на него. Григорий резко выдохнул, когда я приняла его в себя до конца.

– Черт… – вырвалось у него.

Чувствовала, как он заполняет меня. Как головка упирается в самую дальнюю стенку. Было немного больно, но эта боль смешивалась с таким острым удовольствием, что я тихо застонала. Он хотел податься мне навстречу, но я прижала ладони к его груди.

– Не двигайся, – прошептала я ему в губы. – Сегодня я командую.

Начала двигаться очень медленно. Поднималась и опускалась, чувствуя каждый сантиметр его внутри себя. Григорий стиснул зубы, руки на моих бедрах дрожали от напряжения.

– Виола… я не могу… – хрипло выдохнул он.

– Можешь, – улыбнулась и продолжила двигаться еще медленнее.

Я мучила его специально – и в то же время себя. Наслаждалась тем, как он пытается сдерживаться, наслаждалась той властью, которой сейчас обладала над ним. Чувствуя, как его член внутри меня становится еще тверже. Как он тяжело дышит и смотрит на меня так, будто я центр его личной вселенной.

Наконец я сама не выдержала. Ускорилась. Стала двигаться сильнее, глубже. Григорий застонал, подался мне навстречу и через несколько мощных толчков кончил, сильно сжимая мои бедра, хрипя, запрокидывая голову.

Никогда не думала, что мужчины могут так красиво кончать.

Я почувствовала, как он пульсирует внутри меня, как становится еще больше, и меня мгновенно накрыло вторым оргазмом. Задрожала, прижалась к нему всем телом и кончила следом, крича от переизбытка ощущений.

Мы долго сидели так – я сверху, он глубоко внутри меня, – обнимая друг друга. Просто целовались. Медленно. Нежно. Без спешки.

И в этот момент я поняла одну простую и очень страшную вещь. Это настоящее.

И я, кажется, влюбилась. По-настоящему.

Прошло три дня.

Три дня, которые пролетели как один долгий, жаркий, сладкий сон. Я почти не работал. Мастерская стояла полупустая, заказы лежали нетронутыми, а я… я существовал только для того, чтобы быть рядом с ней.

Виолетта.

Она заполнила собой все пространство моей жизни. Каждое утро я просыпался от ее дыхания на своей груди. Каждый день мы находили новые места, где могли остаться наедине.

На старом сеновале за фермой, в заброшенной избушке на краю леса, в моей бане, в моей кровати, на верстаке в мастерской… Мы занимались любовью везде, где только можно было спрятаться от чужих глаз. Жадно, отчаянно, иногда почти грубо, словно боялись, что это может закончиться в любую секунду.

Я никогда раньше не был таким. Никогда не терял голову так сильно. Я всегда гордился своим самообладанием, а теперь оно исчезло полностью. Стоило ей только посмотреть на меня своими голубыми глазами или провести пальцами по моей груди и я забывал обо всем на свете.

Сегодня Виола сказала, что будет снимать контент на пасеке. Я решил, что «просто зайду проверить», хотя прекрасно понимал, что мне просто хочется ее увидеть. Опять.

Я шел по тропинке, когда услышал голоса.

– …Вы невероятно талантливы, Виолетта! – доносился до меня вальяжный, маслянистый баритон. – У вас такой свежий взгляд, такая креативность. Москва явно не ценит вас по достоинству.

Замедлил шаг и выглянул из-за кустов.

На краю пасеки стоял Сытый – владелец «Эко-Петушков». Валерий Петрович Сытый. Толстый, самоуверенный, в дорогой рубашке, которая на его пузе натягивалась, как барабан. Рядом с ним стояла Виолетта в легком сарафане, с фотоаппаратом в руках, волосы собраны в высокий хвост. Она вежливо улыбалась, но я видел, как она чуть отстраняется, когда он делает шаг ближе.

– Спасибо, Валерий Павлович, – ответила спокойно. – Я стараюсь делать свою работу хорошо.

– Да не просто хорошо! – он широко улыбнулся и положил руку ей на плечо, якобы дружески. – Вы настоящая находка. Я уже подумал, что после завершения проекта мы могли бы встретиться в более… комфортной обстановке. В райцентре есть отличный ресторан. Я бы с удовольствием показал вам настоящую жизнь, а не эту деревенскую глушь.

Его пальцы слегка сжали ее плечо, а у меня внутри все мгновенно закипело.

Я стоял за кустами и смотрел, как этот мерзкий, женатый, самовлюбленный тип гладит мою женщину по плечу и приглашает на ужин. И самое страшное, я понимал, что он имеет в виду под «ужином».

Ревность ударила так сильно, что на секунду потемнело в глазах. Спокойно, Суровый. Не показывай виду. Вышел из-за кустов, стараясь держать лицо нейтральным.

– Добрый день, Валерий Павлович, – сказал ровным голосом.– Вы решили почтить своим вниманием свои владения.

Виолетта резко обернулась. На ее лице мелькнуло облегчение, которое она тут же спрятала.

– Григорий! – она улыбнулась. – Ты как раз вовремя. Я уже почти закончила.

Сытый посмотрел на меня с легким раздражением, но быстро натянул на лицо широкую улыбку.

– А, Суровый! Наш главный лесоруб и мастер на все руки. Как дела, Гриша?

– Лучше всех, – ответил коротко.

Он снова повернулся к Виолетте, будто меня и не было.

– Так что насчет ужина, Виолетта? Я могу прислать за вами машину. Будет очень приятно пообщаться в неформальной обстановке. Обсудим перспективы дальнейшего сотрудничества…

Виолетта мягко, но уверенно сняла его руку со своего плеча.

– Спасибо за предложение, Валерий Павлович. Но у меня очень плотный график. Давайте лучше сосредоточимся на работе.

Он улыбнулся еще шире, но в глазах мелькнуло раздражение.

– Конечно, конечно. Но мое предложение остается в силе. Вы подумайте. Такая красивая и талантливая женщина заслуживает лучшего, чем… – он бросил быстрый взгляд в мою сторону, – чем деревенская романтика.

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Виолетта почувствовала напряжение и быстро шагнула ко мне.

– Григорий, ты не мог бы помочь мне с штативом? Он где-то там застрял.

Кивнул и пошел за ней, чувствуя спиной тяжелый, оценивающий взгляд Сытого. Когда мы отошли достаточно далеко, она тихо спросила:

– Ты в порядке?

– В порядке, – ответил сквозь зубы.

Но я не был в порядке. Я ревновал. Сильно. Глупо. Жестоко.

Я понимал, что Виолетта не давала ему никакого повода. Но сам факт, что этот жирный, женатый козел позволял себе прикасаться к ней, называть ее «красивой и талантливой» и приглашать на ужин, вызывал во мне почти животную ярость.

Она не твоя , – напомнил я себе. – Она здесь всего на две недели. А потом уедет. И ты снова останешься один.

Но сердце не слушало разум. Я смотрел на Виолу, на то, как она улыбается, как поправляет волосы, как сосредоточенно настраивает камеру, и понимал одну простую, страшную вещь: Я влюбился.

Влюбился так, как никогда раньше не влюблялся. Глубоко. Безнадежно. До дрожи в руках. Эта любовь была как вспышка. Как комета. Как яркий, ослепительный фейерверк в моей тихой, размеренной жизни. Она забрала мою душу и сердце с собой – и я сам, добровольно, отдал ей все.

Я знал, что этого не стоило делать. Я знал, что она уедет. Я знал, что потом будет больно. Но я ничего не мог с собой поделать.

– Гриша? – Виола повернулась ко мне и мягко улыбнулась. – Ты точно в порядке?

– Нет. Не в порядке,– посмотрел на нее и ответил то, что думал на самом деле. Она удивленно приподняла брови.

Сделал шаг ближе, взял ее лицо в ладони и медленно, глубоко, с той тихой, отчаянной нежностью, которую не мог больше прятать поцеловал.

– Но с тобой, – прошептал я ей в губы, – я готов быть не в порядке хоть всю оставшуюся жизнь.

Прошло еще пять дней.

Пять дней, которые пролетели как один сплошной жаркий, сладкий, головокружительный туман. Я уже неделю в Зеленых Петушках, а ощущение такое, будто я здесь всегда жила. Будто Москва, офис, Эдгар, провал кампании и вся моя прежняя жизнь – все это был просто долгий неприятный сон, от которого я наконец-то проснулась.

Я полностью растворилась в Григории.

Мы почти не расставались. Он бросил все свои заказы, я забросила съемки контента (ну, почти). Мы занимались любовью везде, и я уже перестала считать, сколько раз за эти дни у меня были оргазмы – такие, что в глазах темнело.

И мне это нравилось. Нравилось до дрожи.

Сегодня утром я снова поймала себя на том, что улыбаюсь как идиотка, глядя, как Григорий варит кофе на кухне. Он был в одних спортивных штанах, босиком, с растрепанными волосами. Я сидела за столом в его футболке и думала: «Вот это и есть счастье. Простое. Настоящее. Без обещаний на Новый год и без “ты слишком требовательная”».

Он ревновал меня к Валерию Павловичу. И это меня… умиляло.

Вчера, когда Сытый снова приехал «проконтролировать процесс» и начал гладить меня по плечу, говоря свои масляные комплименты, я краем глаза увидела Григория. Он стоял в стороне, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Его взгляд был темным, тяжелым, почти опасным. И вместо того, чтобы разозлиться, я почувствовала теплую, сладкую волну внутри.

Он ревнует. Меня. Этот огромный, сильный, суровый мужчина ревнует меня.

Никогда в жизни меня так никто не ревновал. Даже Эдгар. Тот просто пожимал плечами и говорил: «Ну, ты же взрослая девочка». А Григорий… он смотрел так, будто готов был разорвать любого, кто посмеет ко мне приблизиться. Это было одновременно и страшно, и невероятно приятно.

Вышла на крыльцо с кружкой кофе, Гриша уже ушел в мастерскую, и наткнулась взглядом на Маргариту. Белая утка важно расхаживала по двору, явно направляясь к мастерской, где работал Григорий.

– О нет, – пробормотала я. – Опять ты.

Маргарита остановилась, посмотрела на меня одним глазом и громко, возмущенно гоготнула.

– Да-да, я знаю, что ты его «любимая». Но теперь он мой, поняла? – я присела на корточки и ткнула в нее пальцем. – Мой. Гриша – мой мужчина. Так что можешь перестать смотреть на меня как на врага народа.

Утка наклонила голову и выдала длинную, возмущенную тираду на своем утином языке.

– Ах ты ревнивая пернатая! – я рассмеялась. – Я здесь уже неделю, а ты все еще ведешь себя так, будто я пришла отобрать у тебя последнего самца в деревне. Успокойся. У него теперь есть я. И я, между прочим, гораздо приятнее на ощупь.

Маргарита сделала шаг вперед и попыталась клюнуть меня в ногу.

– Эй! – я отдернула ногу. – Ты серьезно? Я с тобой по-хорошему, а ты клюешься? Ну все, теперь точно будешь спать на улице.

Встала и направилась к мастерской, чувствуя, как утка семенит следом, продолжая недовольно крякать. В мастерской Григорий стоял у верстака. А рядом с ним, прижавшись к его боку, стояла Вероника.

Как она успела сюда попасть? Рыжие кудри распущены, сарафан короткий, грудь едва помещалась в декольте. Она что-то мурлыкала ему на ухо, проводя пальцем по его руке. Во мне мгновенно вспыхнуло что-то горячее и злое.

Ах ты рыжая стерва…

Не стала прятаться. Не стала ждать и наблюдать. Я просто вышла вперед.

– Вероника, – сказала громко и четко, – собери свои косы, надень что-нибудь менее вызывающее и перестань вертеть своими телесами перед моим мужиком.

Они одновременно повернулись ко мне, Гриша округлил глаза, а Вероника прищурилась.

– Ой, смотрите, кто заговорил. Городская принцесса решила поиграть в хозяйку?

– Я не играю, – ответила спокойно, подходя ближе. – Я просто констатирую факт. Григорий – мой. И если ты еще раз тронешь его рукой или начнешь мурлыкать про баньку, я тебе эту косу на шею намотаю. Поняла?

Вероника открыла рот, чтобы ответить, но я не дала ей слова сказать.

– И да, я знаю, что ты здесь «своя». Но теперь здесь и я. И я не собираюсь делить своего мужчину ни с кем. Даже с тобой, рыжая, какие бы большие титьки у тебя ни были.

Григорий стоял с открытым ртом, явно в шоке. Вероника покраснела, а потом побледнела.

– Ты… ты кто такая вообще, чтобы мне указывать?!

– Та, которая сейчас с ним спит. И которую он недавно в лесу два часа искал, потому что боялся, что я утонула. А ты в это время, наверное, баньку топила и ждала, что он придет. Так вот – он пришел ко мне.

Вероника сделала шаг вперед, явно собираясь перейти от слов к делу. Григорий мгновенно оказался между нами.

– Все, хватит, дамы, – сказал он твердо.

А потом, не дав мне опомниться, подхватил, закинул меня на плечо, как мешок с картошкой.

– Григорий! – возмутилась, болтая ногами. – Отпусти меня немедленно! Я еще не все сказала ей!

– Не отпущу, – ответил, а я услышала в его голосе смех. – Ты все сказала, а Вероника поняла, и теперь я тебя уношу.

Вероника осталась стоять посреди мастерской с открытым ртом. Григорий вынес меня на улицу под громкое гоготанье Маргариты и понес к своему дому. Я колотила его кулаками по спине.

– Поставь меня! Я не закончила!

– Закончила, – ответил он, смеясь. – Более чем.

Он внес меня в дом, закрыл дверь ногой и поставил на пол. Я открыла рот, чтобы продолжить возмущаться, но он не дал мне сказать ни слова. Прижал меня к стене и поцеловал. Все мои слова мгновенно испарились. Я ответила ему с той же силой, впиваясь пальцами в его волосы.

– Ты… ты сумасшедший, – выдохнула между поцелуями.

– А ты только что заявила на всю деревню, что я твой мужик, – проговорил он мне в губы. – Так что теперь терпи.

Улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается теплое, сладкое, невероятное чувство.

– Терплю, – прошептала. – И буду терпеть. Сколько нужно.

Он подхватил меня на руки и понес в спальню. И я поняла, что никуда не хочу уходить. Ни через неделю. Ни через месяц. Никуда.

Одна из ночей была особенной.

Теплой, тихой, почти волшебной. Даже ветерок не шевелил листья, будто вся деревня затаила дыхание. Полная луна висела высоко над лесом, она была огромная, яркая, серебряная.

Я стоял на крыльце и смотрел, как Виолетта выходит из дома. На ней была моя белая футболка, которая едва прикрывала бедра, и ничего больше. Волосы распущены, босые ноги тихо ступали по деревянным доскам.

– Что ты задумал? Куда мы идем? – спросила тихо.

– Покажу тебе кое-что, – ответил, протягивая руку. – Только ты и я. И ночь.

Она вложила свою ладонь в мою без вопросов. Мы шли молча по тропинке к реке. Трава под ногами была теплой, воздух пах сеном, рекой и немного дымком от чьей-то бани. Луна освещала путь так ярко, что фонарь не понадобился.

Когда мы вышли на берег дальней заводи, Виолетта замерла.

Вода была зеркальной. По ней от луны тянулась широкая серебряная дорожка. Яркая, дрожащая, будто кто-то разлил по поверхности жидкое серебро. А в самой заводи, прямо у кромки воды, распустились кувшинки.

Они цвели всего несколько ночей в году, и именно сегодня их было особенно много. Белые, крупные, с золотистыми сердцевинами, они плавали на темной воде, словно маленькие фонарики.

– Боже мой… – выдохнула Виолетта. Голос у нее стал совсем другим, мягким, почти детским. – Гриша… это невероятно красиво.

А я смотрел не на кувшинки. Я смотрел на нее.

Она уже не была той дерзкой, колючей московской штучкой, которая приехала на каблуках и с чемоданом. Передо мной стояла просто девушка. Ранимая. Нежная. Страстная. Милая. Такая, от которой у меня перехватывало дыхание.

За эти дни она научилась всему. Сама растапливала баню, я показал ей, как правильно складывать дрова, как поддавать пар. Варила борщ, но сначала смеялась, что «это же просто суп», а потом гордо ставила кастрюлю на стол и требовала, чтобы я попробовал.

Жарила картошку на сале так, что даже баба Тоня хвалила. А вчера я застал ее на крыльце с Маргаритой. Они «разговаривали». Виолетта сидела на корточках и серьезно объясняла утке:

– Слушай меня сюда, Рита, теперь Гриша мой. Поняла? Мой. Так что перестань на меня так смотреть и щипаться.

Маргарита тогда громко гоготнула, а Виолетта рассмеялась и почесала ей шею. Я стоял в стороне и улыбался как дурак.

– Ты изменилась, – сказал тихо, обнимая ее сзади и прижимая к себе.

– В хорошую сторону? – Виола повернула голову и посмотрела на меня через плечо.

– В самую лучшую.

Поцеловал ее в висок, потом в шею. Она выгнулась, прижимаясь ко мне спиной.

– Пойдем купаться, – прошептал на ухо.

– Голышом? – в ее голосе уже звучала та самая искра.

– Голышом.

Мы разделись прямо на берегу. Футболка полетела в траву, мои штаны следом. Луна освещала ее тело, гладкую кожу, длинные ноги, изгиб талии. Я взял ее за руку, и мы вошли в воду.

Вода была теплой, как парное молоко. Мы плыли к середине заводи, где кувшинки окружили нас белым кольцом. Виолетта смеялась, брызгалась, а потом вдруг прижалась ко мне всем телом.

– Гриша… – прошептала.

Обнял ее, приподнял за бедра, она обхватила меня ногами. Вода тихо плескалась вокруг нас, луна светила прямо в лицо. Начал целовать, сначала нежно, только лицо, глаза, щеки, потом губы, проникая в рот языком.

Она терлась об меня раскрытой киской, я был уже возбужден, а когда медленно и глубоко насадил ее на себя, почувствовал, как она задрожала в моих руках.

– Боже… – выдохнула она мне в губы.

Мы двигались медленно, в ритме воды. Капли блестели на ее мокрых волосах, стекали по плечам, по груди. Лунный свет делал ее кожу серебряной. Я целовал шею, ключицы, губы. Каждый толчок был глубоким, нежным, но страстным. Девушка стонала тихо, прижимаясь ко мне сильнее, впиваясь пальцами в плечи.

– Ты такая… – я не находил слов. – Невероятная, отчего я схожу с ума. От тебя схожу с ума.

Я двигался в ней, чувствуя, как ее мышцы сжимаются вокруг меня. Вода плескалась в такт нашим движениям. Стоны Виолетты становились громче, прерывистее. Я чувствовал, как она приближается к оргазму, и это было самое острое ощущение, не мое удовольствие, а ее.

– Гриша… я… – она задрожала всем телом.

Я ускорился чуть сильнее, глубже. Виола кончила первой с долгим стоном, впиваясь ногтями мне в спину. Я не выдержал сам, начал кончать через несколько секунд, прижимая ее к себе так крепко, будто боялся, что она растворится в воде.

Мы долго не разнимали объятий. Просто держали друг друга, пока вода тихо качала нас. Капли блестели на ее ресницах. Я убрал мокрую прядь с ее лица.

– Малышка… – голос у меня был хриплый, но твердый. – Я люблю тебя.

Она замерла. Глаза широко раскрылись. Я видел в них удивление, нежность, что-то очень глубокое… но она не ответила словами.

Вместо этого обхватила мое лицо ладонями и поцеловала. Долго. Глубоко. Нежно. В этом поцелуе было все: и благодарность, и страх, и то самое чувство, которое она пока не решалась назвать вслух.

Я понял. И улыбнулся в ее губы.

– Не обязательно сейчас, – прошептал. – Просто знай. Я люблю тебя.

Виола снова поцеловала меня, уже крепче, отчаяннее. Мы еще долго плавали среди кувшинок, обнимались, целовались под полной луной.

А я думал только об одном: пусть она не сказала это вслух. Главное, что она здесь. Со мной. В моей реке. В моей жизни.

И я очень хочу, чтобы она в ней осталась навсегда.

Рубанок скрежетал по дубовой доске так, будто хотел вырвать из нее всю боль, которую я не мог выговорить.

Стружка летела во все стороны белыми лентами, осыпая мне руки, плечи, волосы. Пот заливал глаза, стекал по позвоночнику, по груди, по животу. Жара в мастерской стояла такая, что воздух дрожал, но я не останавливался. Ни на секунду.

Потому что стоило мне остановиться – и сразу всплывало лицо Виолетты на перроне. Как она обернулась в дверях вагона. Как посмотрела на меня. Как потом поезд унес ее.

Вонзил рубанок еще глубже, дерево стонало под железом.

Прошла неделя. Семь дней и семь ночей с того момента, как я посадил ее на поезд. Я не считал. Я просто знал, потому что каждый день без нее был одним длинным, тяжелым ударом.

Она писала. Иногда. Коротко. «Доехала нормально», «Все хорошо», «Много работы». Ни одного звонка. Ни одного голосового. Только холодные буквы в телефоне. Я отвечал тоже коротко. «Рад»,«Удачи»,«Держись». И каждый раз после ее сообщения я шел в мастерскую и работал до тех пор, пока руки не начинали дрожать.

Я был прав.

С самого первого дня, когда она застряла каблуками в грязи, я знал, чем это закончится. Городские девушки – они как мираж. Красиво, ярко, маняще. А подойдешь ближе – одна горячая пыль и разбитые надежды. Я позволил себе поверить, раскрылся, подпустил близко. Сказал «я люблю тебя» под полной луной среди кувшинок. И получил то, что заслужил.

Для Виолы я был двухнедельным деревенским романом с местным простачком. Красивый, горячий, но короткий. А она для меня – как летняя гроза: грохнула, сверкнула и ушла.

Стиснул зубы и провел рубанком еще раз, стружка полетела мне в лицо.

«Кто я для нее? – крутилось в голове. – Мужик с топором, который вовремя подставил плечо и пару раз хорошо трахнул?»

Я понимал все, я же не дурак. У нее своя жизнь. Москва. Карьера. Я для нее был… передышкой. Отдыхом от большого города. А теперь она вернулась в свою реальность, а я остался здесь. С досками, с топором, с Маргаритой, которая уже неделю смотрит на меня так, будто тоже все понимает.

Я жалел.

Жалел, что доверился. Что позволил себе почувствовать. Что в ту ночь на реке не просто молчал, а сказал ей правду. Что нес ее на руках, когда она заблудилась. Что учил ее растапливать баню и жарить картошку на сале. Что смотрел, как она спорит с моей уткой, и улыбался как дурак.

Но с другой стороны… если бы я этого не сделал – жалел бы еще сильнее. Потому что тогда я бы всю жизнь знал, что упустил. Что побоялся. Что струсил.

Рубанок сорвался, я выругался сквозь зубы и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. В этот момент в дверях мастерской появилась тень. Вероника. Она вошла тихо, почти робко, хотя обычно влетала как ураган. В руках у нее была литровая запотевшая банка кваса.

– Гришенька… – голос мягкий, почти виноватый. – Я тебе попить принесла. Жара же такая.

Молча подошел, взял банку, открыл и выпил почти залпом. Холодный квас обжег горло, я поставил пустую банку на верстак.

– Спасибо.

Она подошла ближе. Слишком близко. Запах ее сладких и тяжелых духов ударил в нос.

– Я же говорила тебе, – тихо сказала она, поднимая руку и проводя пальцами по моей мокрой груди. – Говорила, что городская уедет. А я останусь. Всегда останусь. И утешу. И согрею. Как раньше, Гришенька.

Ее ладонь скользнула ниже, к животу. Я перехватил ее запястье. Жестко, но без злости.

– Вероника. Уйди.

Она замерла. Глаза мгновенно заблестели.

– Гриша… ну что ты… Я же вижу, как тебе плохо. Я же не слепая. Я могу…

– Уйди, – повторил уже тише, но тверже. – Пожалуйста.

Она моргнула, по щеке скатилась одна слезинка, быстро смахнула ее.

– Поняла, – прошептала. – Значит, так.

Развернулась и вышла. Дверь закрылась тихо, почти бесшумно, я остался один. И в этот момент воспоминания навалились с новой силой.

Три дня назад я не выдержал. Сам не знаю зачем – открыл ее страницу в соцсетях. Подписался и увидел.

Фотографии. Таиланд. Роскошный отель. Белый песок. Она в легком платье на фоне океана. Улыбается. Снимает контент. Подписи: «Новый проект», «Мечта сбывается», «Спасибо за доверие».

Ни одного слова обо мне. Ни одного намека. Ни одного «скучаю». Она просто исчезла. Свалила. Как последняя трусиха.

Я тогда чуть не разбил телефон об стену. Обошлось сломанной табуреткой. А потом напился. В первый и последний раз за последние годы. Утром проснулся с такой головой, будто меня рубанком по ней приложили. Но больше не пил, просто работал – до темноты, до дрожи в руках. Я понимал, что она не обязана была мне ничего говорить. Мы не давали друг другу обещаний. Но боль от этого не становилась меньше.

Предала. Обманула. Сбежала.

Снова схватил рубанок и вонзил его в дерево с такой силой, что доска треснула.

А может, и не предала. Может, просто выбрала свою жизнь. Свою карьеру. Свое будущее. А я… я был просто красивым эпизодом. Деревенским приключением на две недели. Ха-ха, даже смешно.

Я любил ее. По-настоящему. Глубоко. До костей. И эта любовь теперь жгла меня изнутри, как раскаленный кузнечный горн. Я верил в любовь. Несмотря ни на что. Несмотря на Аню. Несмотря на все разочарования. Верил, что однажды найдется та самая. И нашел.

А она уехала.

Оперся руками о верстак, тяжело дыша, пот капал с подбородка на доски.

Больно, Суровый. Очень больно.

Но я не жалел. Ни об одном дне. Ни об одном поцелуе. Ни об одном «я люблю тебя», которое сказал ей под луной. Потому что если бы не сказал – всю жизнь потом спрашивал бы себя: «А что было бы, если?..»

Выпрямился, вытер лицо рукавом и снова взялся за рубанок. Работа всегда спасала. Дерево не предает. Дерево не уезжает в Таиланд. Дерево остается.

А я… я останусь здесь. Как всегда. И буду ждать. Не ее. Просто… ждать. Потому что где-то глубоко внутри, несмотря на всю боль, я все еще верил.

Верил, что любовь – это не только боль.

Улыбалась в камеру, стоя по пояс в бирюзовой воде лагуны, а внутри меня все кричало так громко, что я боялась: сейчас услышат даже операторы.

– Look at this paradise! – весело говорила я, поднимая руки, будто обнимая весь Таиланд. – Здесь даже воздух пахнет счастьем!

Камера щелкала. Ассистенты улыбались. Солнце било в глаза. Я была идеальной: загорелая, в белом купальнике, с ослепительной улыбкой и блестящим контентом. Партнерство. Новый уровень. Мечта, к которой я шла семь лет.

А внутри была пустота. Черная, тяжелая, как мокрый песок после отлива.

Какая же ты дура, Вольская. Какая же ты эгоистичная, трусливая, слепая дура.

Улыбалась шире, чтобы скрыть дрожь в голосе, а в голове крутилось одно и то же: я предала самого важного человека в своей жизни. Того, кто любил меня не за успехи, не за красивые фото и не за «креативный гений». Он любил меня настоящую: растрепанную, колючую, спорящую с уткой, плачущую в лесу от страха и усталости.

Григорий.

Я не позвонила ему ни разу. Ни разу за всю неделю.

Каждый вечер садилась на край огромной кровати в своем люксовом номере, брала телефон, находила его номер. Пальцы дрожали, сердце колотилось так, что казалось, сейчас разорвется. И каждый раз я закрывала приложение и бросала телефон на подушку.

Что я ему скажу?

«Прости, я выбрала Таиланд»? «Прости, я испугалась, это была просто страсть»? «Прости, что сбежала, как последняя трусиха, даже не объяснив»?

Я проклинала себя. Шептала в пустоту номера: «Какая же ты сволочь, Виолетта. Он нес тебя на руках через грязь. Искал два часа в лесу. Говорил «я люблю тебя» под луной среди кувшинок. А ты? Ты просто села в поезд и исчезла. Как Эдгар когда-то. Только еще хуже. Потому что Эдгар никогда не любил тебя так, как любил Григорий».

Слезы текли по щекам, я быстро их вытирала, чтобы не размазать макияж перед следующим съемочным днем.

Днем я была идеальной креативщицей. Снимала красивый, солнечный, жизнерадостный контент. Улыбалась. Шутила. Делала сторис, где я «живу мечтой». А ночью возвращалась в номер, закрывала дверь и просто падала на пол. Плакала. Тихо, чтобы никто не услышал. Иногда до тошноты.

Я даже не пыталась объяснить ему. Не позвонила. Не написала ничего, кроме тех дурацких коротких сообщений.

Я убеждала себя: «Он поймет. У него своя жизнь. Деревня. Работа. Я для него была просто ярким эпизодом». А сама знала правду: я трусиха. Я испугалась. Испугалась, что это настоящее. Что если я останусь, то придется отказаться от всего, к чему шла столько лет. А оказывается, то, к чему я шла, ни стоит ничего без него.

Сегодня вечером я окончательно сломалась.

Эдгар написал в третий раз за день. Уже с видео: «Виолочка, я так горжусь тобой! Давай встретимся, когда вернешься? Я был идиотом». Я нажала на вызов и, когда он ответил радостным голосом, просто вылила все, что копилось годами.

– Пошел ты на хрен, Эдгар. Ты мне нужен был не когда я добилась успеха. Ты мне был нужен, когда я плакала по ночам, потому что ты семь лет кормил меня обещаниями. А теперь ты мне не нужен вообще. Никогда. И никогда больше не пиши. И не звони!

Отключилась, швырнула телефон на кровать, села на пол номера, обхватив колени руками. И в этот момент поняла окончательно.

Эдгару я нужна была успешной. А Григорию – просто собой. Грязной, растрепанной, в его футболке. Ему была нужна я – настоящая. Со всеми моими страхами, колкостями и дурацкими слезами.

Заплакала. Опять. Громко, навзрыд, как ребенок. А потом вышла на балкон. Внизу, у бассейна, я увидела их.

Молодую пару. Высокий загорелый мужчина с нежной улыбкой. Молодая женщина – на раннем сроке, уже заметный аккуратный животик, светится вся. Он обнимал ее сзади, положив ладони на живот, и что-то шептал ей на ухо. Она смеялась, запрокидывала голову и прижималась к нему спиной.

Они были такие… идеальные. Такие живые. Такие настоящие. Я стояла и смотрела на них, а по щекам текли слезы.

Я хочу так!

Хочу, чтобы меня так же обнимали. Чтобы меня любили не за успехи, а просто так. Чтобы рядом был человек, который будет носить меня на руках, когда я устану, и учить меня растапливать баню, и смеяться, когда я ворчу или сожгла картошку.

Я хочу Григория.

Хочу вернуться в Зеленые Петушки. К нему, к его рукам. К его «я люблю тебя», сказанному под луной. К его молчаливому прощанию на перроне, от которого у меня до сих пор разрывается сердце.

Не хочу Таиланд. Не хочу партнерство. Не хочу этот чертов «новый уровень».

Хочу домой. Домой – к нему.

Ворвалась в номер, схватила чемодан и начала швырять в него вещи. Платья, купальники, косметика, все летело как попало. Руки дрожали, сердце колотилось, в крови кипел адреналин.

Какая же я идиотка! Какая же я предательница! Он ждал. Он молчал. Он не требовал. А я… я просто сбежала.

Написала шефу короткое сообщение: «Мне нужно срочно уехать. Личные обстоятельства. Я верну все, что успела снять. Прости. Но я не могу иначе». Нажала «отправить», не стала дожидаться ответа.

Вызвала такси. До аэропорта – полтора часа. Самолет на Москву через четыре часа. Я успею. Должна успеть. В такси я прижалась лбом к прохладному стеклу и впервые за всю неделю улыбнулась по-настоящему.

– Гриша… – прошептала в пустоту. – Я еду. Я лечу к тебе. Держись там, Суровый. Я уже лечу.

Машина мчалась по шоссе, а я впервые за долгое время чувствовала, что делаю правильный выбор. Самый правильный в своей жизни.

Дождь начался так, будто небо наконец-то решило, что с меня хватит.

С самого раннего утра Зеленые Петушки накрыло стеной воды. До этого стояла недельная сушь, земля потрескалась, пыль висела в воздухе, а теперь все превратилось в сплошное месиво. Ливень лупил по крыше так, что казалось, дом вот-вот развалится.

Стоял у окна и смотрел, как двор превращается в озеро. Маргарита сидела на подоконнике и тоже смотрела подозрительно, одним глазом, будто говорила: «Ну что, хозяин, допрыгался?»

Не выходил из дома уже третий день подряд. Даже в мастерскую не пошел. Просто ходил из угла в угол, как зверь в клетке. Половицы скрипели под ногами, а в голове крутилось одно и то же: Виолетта. Ее глаза на перроне. Ее молчание в переписке. Ее чемодан, который я сам поставил в вагон.

Я пытался себя занять. Переставлял книги на полке. Чинил старый стул, который и так был цел. Дважды пытался сварить себе нормальный борщ, но получалась какая-то бурда. Маргарита ходила за мной хвостом и громко крякала, когда я в очередной раз садился на табуретку и снова вставал.

– Молчи, – буркнул ей. – Сам знаю, что дурак.

Она только гоготнула в ответ. Телефон зазвонил, когда я уже в третий раз проходил мимо окна. Сосед, дядя Коля, голос хриплый от дождя:

– Гриш, выручай, а? Легковушку мою затянуло по самые стекла на повороте у реки. Один не вытащу. Внедорожник твой нужен. Приедешь?

Посмотрел на ливень за окном. Потом на Маргариту, она наклонила голову, будто говорила: «Иди уже, не сиди тут как сыч».

– Еду, – ответил коротко.

Надел резиновые сапоги, старый плащ, который все равно промокнет через пять минут, и вышел. Внедорожник завелся с первого раза, как будто тоже устал от моего сидения дома. Дворники работали на пределе, но все равно почти ничего не было видно. Дорога превратилась в реку. Грязь чавкала под колесами, машина рычала, но ползла вперед.

Я ехал медленно, вглядываясь в пелену дождя. И вдруг увидел силуэт.

Тонкий. Одинокий. С чемоданом в руке. Человек стоял прямо посреди размытой колеи, вода уже доходила ему до щиколоток. Я подумал: «Кто-то совсем с ума сошел». Притормозил, открыл дверь и крикнул в ливень:

– Эй! Жить надоело?!

Человек повернулся. А у меня остановилось сердце.

Виолетта?

Промокшая насквозь. Прозрачный дождевик облепил тело и короткие шорты, кеды были полностью в грязи. Волосы прилипли к лицу, по щекам текли капли – то ли дождь, то ли слезы. Чемодан стоял рядом в луже. Она смотрела на меня так, будто боялась, что я сейчас развернусь и уеду.

Выключил двигатель, вышел под ливень, дождь мгновенно промочил меня до нитки.

– Виола… – голос сорвался.

Она сделала шаг ко мне, потом еще один, чемодан остался позади. Мы стояли посреди дороги, а вода лилась на нас стеной.

– Гриша… – ее голос дрожал. – Я… я вернулась.

Я не двигался, просто смотрел на нее. Сердце колотилось так, что заглушало даже ливень. Она подошла совсем близко, подняла лицо. Глаза были красные, но смотрели прямо на меня, без маски, без колкостей, без защиты.

– Я совершила ошибку. Самую большую в своей жизни. Я сбежала. Я испугалась. Я думала, что карьера, Таиланд, партнерство – это то, чего я хочу. А на самом деле… на самом деле я хотела тебя. Все это время.

Она сделала еще шаг. Теперь между нами оставалось меньше полуметра.

– Я люблю тебя, Суровый. Всем сердцем. Так, как никогда никого не любила. Я поняла это там, в Таиланде, когда стояла на балконе и смотрела на чужих людей, которые были счастливы просто потому, что были вместе. Я плакала каждый день. Я проклинала себя за то, что не позвонила. За то, что не объяснила. За то, что уехала, как трусиха. Прости меня. Пожалуйста… прости… если сможешь.

Дождь лил по ее лицу, смывая слезы, она дрожала. Я стоял и молчал, дыхание перехватывало. Внутри все рвалось – и боль, и радость, и страх, что это опять сон.

– Ты вернулась… на время? – спросил хрипло. – Или чтобы сказать это и снова улететь?

Она резко мотнула головой.

– Нет. Я бросила проект. Написала шефу, что не могу. Я здесь. Насовсем. Если ты… если ты еще хочешь меня видеть.

Сделал шаг вперед, теперь мы стояли совсем близко. Дождь бил по нам, но я уже ничего не чувствовал.

– Виолетта… я не перееду в город. Я не стану другим, я останусь здесь. С топором, с мастерской, с уткой и с грязью после дождя, со всеми жителями Зеленых Петушков. Ты это понимаешь?

Она кивнула, глаза блестели.

– Понимаю. Я не хочу, чтобы ты менялся. Я хочу тебя такого, какой ты есть. Сурового. Жаркого. Моего. Я готова жить здесь. С тобой, в Петушках, я уже все решила.

Не выдержал. Схватил ее лицо в ладони и поцеловал. Жадно, отчаянно, под проливным дождем. Она ответила сразу, обхватила меня за шею, прижалась всем телом. Дождь стекал по нашим лицам, смешивался со слезами, но мы не разнимали объятий.

Я целовал ее так, будто боялся, что она опять исчезнет. Виола целовала меня так, будто хотела отдать мне все, что не успела сказать раньше. Когда мы наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Ливень не ослабевал.

– Я люблю тебя, – сказал прямо в губы. – И если ты снова попробуешь уехать…

– Не попробую, – прошептала она, улыбаясь сквозь слезы. – Я дома, Гриша. Я наконец-то дома.

Подхватил ее на руки, чемодан остался стоять в луже. Понес к внедорожнику, дождь продолжал лить, но теперь он уже не казался мне врагом.

Он просто смывал все старое. А мы начинали новое.

Я стояла у той самой старой березы, где два месяца назад утонули мои каблуки в черной жирной грязи.

Только теперь на мне были удобные кеды, легкое летнее платье и никакого чемодана. Чемодан давно распакован. Навсегда. Лето в Зеленых Петушках еще не собиралось заканчиваться, оно просто стало другим. Мягче. Глубже. Роднее.

Закрыла глаза и на секунду вернулась в тот день. Жара, пыль, такси, которое уехало, оставив меня посреди дороги. Сарафан, прилипший к телу. И он – высокий, с топором в руке, который воткнул в ствол березы одним движением и пошел ко мне, будто так и должно было быть.

Григорий Суровый. Мой Суровый и горячий мужчина. Теперь я улыбалась этому воспоминанию. Тогда я материлась на весь мир и думала, что это худший день в моей жизни. А оказалось, он был самый лучший.

Гриша подошел сзади, обнял меня за талию, прижался подбородком к моему плечу. Его руки были теплыми, сильными, родными.

– О чем думаешь? – спросил тихо, целуя в висок.

– О том, как я здесь впервые появилась. Вся потная, на каблуках, злая на весь свет, что меня загнали непонятно куда. А ты просто взял и понес меня на плече, как мешок с картошкой, и отнес к бабе Тоне.

Гриша засмеялся низким голосом, отчего по телу побежали мурашки.

– И Марго тогда на тебя косилась.

– Маргарита до сих пор косится, – рассмеялась. – Но уже с уважением.

Мы стояли и молчали, лето вокруг было тихим и золотым. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая крыши Петушков в теплый медовый цвет. Где-то на лугу мычали коровы, тарахтел трактор соседа дяди Коли, а в воздухе пахло полевыми цветами, гудели пчелы. Я уже не представляла себе другой жизни.

За эти месяцы я научилась всему и очень этим гордилась. Закатывать огурцы и помидоры, варить варенье и компот, а еще доить корову, для этого Гриша водил меня в коровник на ферму. И главное – любить. По-настоящему, без оглядки, без «а вдруг уеду».

Григорий повернул меня к себе, медленно и нежно, с той самой тихой страстью, которая никогда не угасала между нами.

– Пойдем домой? – спросил он. – Научу тебя печь блины.

– Блины я умею.

– Да прям. Не умеешь.

– Умею, прекрати, ты чего?

Мы шли в обнимку, Гриша продолжал меня дразнить, а я его, это было так мило.

– Гриш, посмотри.

Я кивнула в сторону дома бабы Тони. Там у крыльца стоял высокий парень в камуфляжной форме без знаков различия. Короткая стрижка, широкие плечи, уверенная осанка. Он только что вышел из такси с большим армейским рюкзаком за спиной. Баба Тоня уже бежала к нему, размахивая руками и крича на всю улицу:

– Боренька! Внучек мой дорогой! Наконец-то приехал!

Точно, это Борис. Внук Антонины Поликарповны. Тот самый военный, о котором она рассказывала нам каждый вечер последние две недели. «Вот приедет Боренька – вы увидите, какой мужчина!»

Борис обнял бабушку, легко поднял ее на руки, как пушинку, и закружил. Она смеялась, как девчонка.

– Познакомьтесь, – сказала баба Тоня, когда он поставил ее на землю. – Это Гришенька и его Виолетточка. А это мой Боренька, отслужил, теперь отдыхать будет.

Мы подошли ближе, Борис протянул руку Григорию, потом мне. Рукопожатие было крепким, но теплым.

– Борис. Очень приятно.

Мы постояли еще пару минут, поговорили о дороге, о погоде, о том, что Борис пробудет в деревне до конца лета. А потом случилось то, чего никто из нас не ожидал.

Появился бычок, тот самый рыжий наглец, который когда-то чуть не забодал меня на пасеке, и решил, что новый гость в деревне – его личный враг. Это случилось так быстро и неожиданно, что никто из нас понять ничего не смог.

Борис начал закрывать ворота, а бычок вылетел из-за угла с явным намерением показать, кто тут хозяин.

– Эй! – крикнула я, но было поздно.

Бычок опустил голову и пошел в атаку. Борис успел только развернуться. В следующую секунду из-за забора выскочила Вероника. Рыжая коса, простое летнее платье, решительное лицо. Она кинулась между бычком и Борисом без секунды колебания.

– Борька, стоять! – заорала она и схватила бычка за рога. Резко дернула в сторону и дала ему такого уверенного пинка под зад, что бычок обиженно замычал и отступил.

Борис стоял, моргая. Вероника, вся красная от злости и адреналина, уперла руки в боки.

– Ты чего, дурак рогатый?! Это гость бабы Тони! Нельзя его бодать!

Борис посмотрел на нее сверху вниз. Долго. Очень долго. А потом медленно улыбнулся – так, что у меня внутри все потеплело.

– Борька?

– Да, а что?

– Странное имя для быка.

– Самое обычное, – Вероника фыркнула, но я видела, как у нее загорелись щеки. – А вы, товарищ военный, в следующий раз смотрите по сторонам внимательно.

Она развернулась и ушла, но уже не так быстро, как обычно. Борис проводил ее взглядом. Я схватила Григория за руку и потащила его домой, едва сдерживая смех.

– Ты видел?! – шептала, когда мы зашли в дом. – Она его спасла! Вероника! Кинулась на бычка, как на амбразуру!

Григорий усмехнулся, притянул меня к себе и поцеловал в макушку.

– Вижу. И что?

Остановилась посреди кухни, подняла на него глаза и заявила с самым серьезным видом:

– Ставлю сто рублей, что между ними будет роман. Я серьезно, Гриша. Я видела, как он на нее посмотрел. А она… она никогда так не бросалась раньше на защиту кого-то, кроме тебя.

Григорий приподнял бровь.

– А если не будет?

– Если не будет, и она снова начнет к тебе подкатывать, – я прищурилась и провела пальцем по его груди, – я ей косы вырву. Обе. Лично.

– Договорились, – Гриша громко, искренне рассмеялся.

Мы стояли на кухне, где когда-то я впервые села за его стол в его футболке. Лето за окном догорало золотым закатом. А я думала о том, что все так и должно быть. Теперь я дома. По-настоящему дома.

Гриша обнял меня крепче, приподнял за талию и посадил на край стола. Его руки скользнули под платье, горячие, уверенные, родные.

– Я люблю тебя, – прошептал мне в губы. – Каждый день. Каждую минуту.

– И я тебя, – ответила, обхватывая его за шею. – Навсегда.

– Ты станешь моей женой, Виолетта?

– О, это предложение?

– Да, только пока без кольца, но оно будет.

– Стану, конечно, стану, Суровый. А теперь целуй меня.

Он поцеловал меня. Глубоко, жадно, с той самой страстью, которая никогда не угасала между нами. Я ответила ему с такой же силой, впиваясь пальцами в его волосы.

Поцелуй становился все жарче, все отчаяннее. Его руки скользили по моей спине, по бедрам, он прижимал меня к себе так крепко.

Мы забыли про все на свете. Было только лето. Были только мы. И это было самое прекрасное лето в моей жизни, самое жаркое.

Это была ЖАРА по-СУРОВОМУ!