«Мы ебали все на свете
Кроме шила и гвоздя
Шило колется у жопы
А гвоздя ебать нельзя!»
проверенная кровью и болью русская народная мудрость.
90е.
В жизни каждого мужчины есть два незабываемых события. Это память о самой первой и самой страшной бабе в его жизни. Возможно, у кого то эти два факта слиты воедино-но тогда, вероятнее всего, речь идет о первой и последней бабе в амурном списке.
И если о первой вспоминаешь с нежностью, то о самой страшной хочется забыть-да не выходит. Мне-особенно, ибо крокодила сего я добыл в коллективе охотников. И участвовали в сем сафари самые близкие друзья. Бегемот и Кабан. Тут уж как в анекдоте про добрую память- «Сам забудешь-друзья напомнят!»
…
Реклама убеждала нас, что главный вопрос любой мужской компании- «Кто идет за Клинским?» Реклама врала. Главный, наболевший и неизменно решаемый вопрос у нас был-«Где взять баб?»
Не то что мы были страшны безмерно-или сопливы и кривоноги-не в том дело. В ротации, хм, кадров. Точнее, в скорости оной. Текучка на производстве была исключительная. Основной девиз встреч был- «Ни один уважающий себя дятел два раза в одно дупло не дуплится!». То есть появление на даче-а там и проводились все радения хлыстов-с прежним составом группы оральной поддержки считалось потерей темпа.
Зря собрались. Скукотища.
«Девушка-я вас где то уже видел!» -звучало в наших устах с горечью и осуждением.
Потому заботы о бесперебойности поставок свежей пиздятины были постоянной головной болью. Решали проблему как могли.
Кабан таскал табуны проституток, которых мы политкорректно звали «женщинами с пониженной социальной ответственностью» -я же находил залежи доброволок в совершенно неожиданных местах.
Например, как то ошибся в одной цифре номера любимой. И попал на грудной голос развесистой мадам. На ловца и зверь бежит-Света была оной из компании скучающих мажористых жен. В члены этого кружка мы были приняты незамедлительно.
За лихость, удаль молодецкую и место встреч мы получили у дам погоняло «лесные братья». Так и звучало в их беседах-мол, сначала в фитнесс поеду, потом в салон-а потом к «лесным братьям» -гормональный фон подрегулировать. Хотя, наверное, в салон лучше после. А то все равно прическу растреплют.
Дамы были как на подбор-красивые, ухоженные, веселые и заебанные бытом респектабельного существования вусмерть. С хроническим недоебом уставшими на работе капиталистами. Как тут не помочь стране? Как не снять часть забот с наших банкиров и промышленников? Не помочь капитанам производства? Нашим, отечественным быстрых разумом (и вялым членами) Гобсекам и Скрутчам Мак-Дакам? Не подставить дружеское хм, плечо, утомленному негоцианту-двигателю прогресса?
Никак невозможно сие. Даже непатриотично, можно сказать.
Мы для них (дам, а не капиталистов) аж исключение сделали ради процветания родной экономики: дружили организмами лет 5 и до сих пор иногда позванивают. Но мне нельзя. Я добровольно вышел из леса и сдался властям.
Но я не об этом.
Единственным халявщиком у нас был Бегемот. В деле добычи самок он предпочитал теплую и уютную должность бенефициара. Типа-он застенчивый двухметровый полуторацентнеровый бородатый гиббон с загривком в три наката-и потому не может никак с девушками познакомиться. В театральной классификации любовников (1й,2й,3й…) Бегин занимал почетное амплуа «Павиан на выданье»
Ссутся, суки, при попытке навести контакты. В прямом смысле.
Трясутся и под себя прудят.
Как то раз терпение наше лопнуло.
– Знаешь, Димочка, ты уже так привык к халяве, что воспринимаешь ее как подношение. Или долю малую, что тебе заносят-по понятиям. Оборзел в корягу. Где бабы?
– Ну не мое это…
– Не твое? Тогда иди в педерасты. Или женись. Или и то и другое. Но на блядки больше не возьмем.
– Хотя… (Бегемот поморщился) – есть тут один телефон… энтузиастка одна дала…
– Где?
– В метро.
– Чего это тебя туда занесло?
– Пьяный был-а ни один таксист, сука, не останавливался. Поехал на метро. Там-то она меня и сняла…
Мы с Кабаном переглянулись.
– Мы правильно тебя поняли-таксисты от тебя шарахнулись, а эта подземная давалка, не убоявшись богомерзкого рыла твоего-сняла?
– Выходит так.
– Звучит тревожная музыка. У меня дурные предчувствия.
– У меня тоже. Но выбора нет-тащи телефон.
Бегин выволок какую то книжонку. Номер был продран острым предметом сквозь полсотни страниц.
– М-да. Остервенелая какая. Изголодавшаяся. С зоны откинулась что ли?
– Или свежеразведенка. Она внешне как?
– Не помню.
– Что-совсем?
– Совсем.
– Зловеще. Ладно, чего десны мять-звони. Нет, как говорится, некрасивых баб-есть мало водки.
Сговорились за полминуты.
Выходим на улицу. На душе как то тоскливо. Я, садясь в машину, неожиданно для себя предлагаю каждому припомнить свою самую кошмарную зазнобу.
– Можешь не тужиться воспоминаниями – осаживает меня Кабан. Сегодня это место в твоей жизни может занять другая- кликушествует он, заводя машину.
Подъезжаем. Из окна орет выставленный наружу динамик. «Ласковый май» кажется.
М-да.
– Может, ну его нахер, Андрюш? -жалобно скулю я с заднего сиденья.
– А те что- с Вивальдями блядей подавай?
– Ага. Виваблядей, то есть- поддакивает Бегин.
Тут дверь распахивается и в салон лезут три горгульи. Мы столбенеем. Пиздец. Гоблин-шоу. Парад уродов. НЕЕЕЕЕТ!!!!!
Кабан зачем-то срывается с буксом, надеясь, наверное, что этих мымр в окна выдует.
Наивный!
В салоне повисает недобрая тишина. Прерываемая звуками полового влечения издаваемыми этими гарпиями. Не слыша их мы с Кабаном ненавидящими взорами сверлим Бегемота.
– А в какой ресторан мы поедем, мальчики?
– В «Голубую устрицу» – бурчит Бегин.
Обессиленно ржем. Да уж… Приди с этими крокодилами в кабак и все. Кирдык. Можно спокойно по гейклубам шляться. Репутация уже не пострадает.
Короткая ругань на тему-куда везти? Никто не хочет к себе. У всех соседи, знакомые, бабки у подъезда-засмеют же!
Вспоминаем про нейтральную треху Кабана. ОК. Нас там никто не знает-едем. По дороге затариваемся. Стол соответствует одалискам: все сурово, просто, по-фронтовому. Полезная и вкусная водка (ящик), бычки в томате, черный хлеб, тушенка, сало, одесская колбаса и маринованные огурцы. Все.
Привозим этих рептилий в хату.
Заходим и мрачно остаканиваемся. Не помогает. Хмуро закуриваем на балконе.
Бабы пугаются и запираются на кухне.
– Иди-развесели их-металлическим голосом велит Кабан. Спорить с ним не тянет абсолютно.
Захожу. Молча вынимаю пачку презервативов. Бабы ошарашены.
– Распечатайте, выньте и налейте в это воды.
– Э?
– Делай как я!
Через минуту у всех в руках болтается по пузырю с парой литров в каждом.
– Завяжите горловину ниткой.
– Есть!
– За мной, в колонну по одному шагом-марш!
Вывожу команду мутноглазых Акулин на балкон. Внизу, на детской площадке, безмятежно попивает портвешок и гугниво матерится цель-дворовая алкашня. У них там чисто парадиз- газетки постелены, рыбка разложена,» три топора» розлиты по стаканам, верные подруги и уважаемые люди вокруг. Смотреть на чужое счастье из глубины помойной ямы бытия невыносимо. Ну ничего. Ща сравнимся удачей.
– На раз-два-три-огонь!
Хм. Страшные-но меткие. Уже достоинство. Наверняка есть еще, если поискать. Может у них глисты-а на них карп хорошо клюет?
Бомбы пошли как с «штуки» Ганса-Ульриха Руделя-точно в цель. Один близкий недолет, один перелет в полметра и два гандона вошли точно в бошки калдырей.
Цель поражена.
Мы, давясь от хохота, присели за парапет. Снизу ввысь понеслись такие густые клубы мата-хоть записывай. На вопли в окна третьего этажа вылезли два любопытных школьника-на свою беду.
Их-то и постигла всеобщая ненависть и презрение трудящихся. Сначала алкогольная общественность донесла до подростков все постыдные особенности их родословной до 12 колена включительно. Затем в дело пошел булыжник-оружие пролетариата.
Зазвенели разбитые стекла.
Мы с бабами выли вповалку на балконе.
В дело вступили родители мальчуганов: на улицу выбежали взволнованные отцы и их соседи. Послышались первые, робкие пиздюлины.
Мы обессиленно хрипели друг на друге.
К бухарикам прибыло подкрепление. Внизу бесновались мятежные народы, рубя друг дружку в песи и круша в хузары, наверху заходились в истерике поджигатели войны.
Бои приняли позиционный характер. Один из жильцов оживил обстановку, спустив на алкашню алабая с говорящим именем Арнольд. Это прибавило экспрессии действу. Поначалу Арнольд пытался отличать правых от виноватых, но получив штакетиной по морде отбросил всякую сортировку.
«Novit enim Dominus qui sunt eius» – «Рвите всех! Господь узнает своих!» -решил кобель, подобно своему Ситосскому тезке и бросился в сечу.
Вскоре подоспела милиция. Первого же мента Арнольд цапнул за ногу и загнал на бобик.
Мы стонали от счастья.
Грохнул выстрел. Толпа бросилась врассыпную. Наконец-то! А не то мы б лопнули. Или задохнулись. Вползали в комнату на карачках. Уже родными. Еще бы! Совместные конвульсии очень сближают, как известно.
Дальше все пошло как по-писаному. Какие ж они страшные? Еще стакан! Ооооо! Да девки ж просто отпад! Нормально Григорий? Отлично-Константин!
Порок винопития перерос в грех чреслобесия. Всю ночь мы с азартом занимались черти-чем с этими красотками. Как отрубился-не помню.
Открыл глаза и тут же зажмурился от воспоминаний и головной боли. Темно. Зажег свет. У меня с ней что то было?! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!
– Еще как может!
– Бегин, скотина-это все из за тебя!
– Ага! То-то тебя от них не оттащить было! Я на твой энтузиазм глядя немецких символистов вспомнил. Там строки есть-точно про сегодня:
– «А вот в углу сношаются уроды, и у него в нее оторвалось…»
– А про тебя там ничего не написано?
– А я на себя не смотрел.
– Умное решение.
– Кстати-ты не знаешь, который час?
– Понятия не имею. Где часы-хуй поймешь. Темно на улице. О, погодь, ща узнаю.
Кряхтя вылезаю на балкон. Внизу хромающий мужик выгуливает перебинтованного Арнольда.
– К-хм. Простите пожалуйста, вы не подскажете который сейчас час?
– Полседьмого.
– Спасибо!
Захожу в комнату.
– Полседьмого.
– Утра или вечера?
– Блядь.
Возвращаюсь на балкон.
– Простите великодушно, но не подскажете-утра или вечера сейчас полседьмого?
Мужик с любопытством смотрит на меня. Зачем-то сверяется с часами. Потом раздельно, четко, с паузами, произносит:
– ВЕЧЕРА. ВОСКРЕСЕНЬЕ. ШЕСТНАДЦАТОЕ. НОЯБРЬ. ПЛАНЕТА-ЗЕМЛЯ. СОЛНЕЧНАЯ СИСТЕМА. ГОД НАПОМНИТЬ?
– ААААААААА!!!!
Плачем от хохота с Бегиным.
«И немедленно выпил.»
Вспоминаю и сам не верю. Это я? Примерный ныне семьянин? Так куролесил? Таким курволовом был?
Не может быть!
Может.