Из дневника Ани Михайловой 28 мая. Прошёл месяц с тех пор, как мы вырвались из города. Месяц… Всего тридцать дней — а кажется, что целая жизнь прошла. Жизнь до и жизнь после. Город уничтожен. Его разбомбили через неделю после того, как мы расположились на заброшенной турбазе. Я помню тот день: небо почернело от самолётов, вдали грохотало так, что дрожала земля. Мы стояли на опушке леса — все, кто ещё был жив, — и смотрели, как наш дом превращается в руины. Никто не плакал. Мы просто стояли, окаменев, пока дым не закрыл горизонт. Безысходность. Вот что я чувствую с тех пор. Постоянную, гнетущую безысходность, которая въедается в кости, как холод. Что с родителями? Не знаю… Дозвониться удалось лишь раз. Связь была плохая, сплошные помехи. Я едва различала мамин голос сквозь треск и шипение: — Аня… доченька… в Москве тот же ужас… Отец ранен… на него набросился сосед в подъезде… Мы прячемся… После этого разговора я не смогла больше связаться с ними. Вызов ещё иногда проходит — но ответа нет. Ни слова. Ни звука. И слёз у меня больше нет. Теперь только страх. Постоянный, липкий, всепроникающий страх. Он просыпается со мной по утрам, сидит рядом, когда мы едим скудный паёк, следит за мной в зеркале заднего вида. Он везде. Турбазу нам пришлось покинуть. Заражённые появились и в лесу. Сначала это были одиночные случаи — мы замечали их на опушке, окровавленных, шатающихся, в рваной одежде. Потом они пришли толпой, через неделю после того, как разбомбили город. В нашей группе погибли девять человек. Девять… Я помню их имена. Помню, как они смеялись, когда мы нашли в одном из домиков банку старого варенья. Помню, как вместе чинили крышу, чтобы дождь не заливал наше временное убежище. Теперь их нет. Нас осталось десять. Десять из девятнадцати. Мы в пути третий день, едем медленно, стараемся держаться подальше от дороги. Но едем параллельно ей, Дмитрий говорит, что велика вероятность наткнуться на военных. Едем на двух машинах — на скорой и трейлере. Остальные бросили: Дмитрий сказал, что нет смысла гнать столько машин, основная часть разместились в трейлере. А мы втроём продолжаем ехать на скорой. Каждый день — одно и то же: дорога, лес, тревога. Мы ищем место, где можно остановиться хотя бы на пару дней. Но везде — следы разрухи, брошенные машины, тела или зараженные. Как будто весь мир вымер, а мы — последние, кто ещё дышит. Никогда не вела дневник. Теперь это единственная отдушина. Бумага и ручка — мои последние собеседники. Пытаюсь упорядочить свои мысли, но они разбегаются, как испуганные мыши. Иногда я закрываю глаза и представляю, что всё это — сон. Что я проснусь в родительской квартире, на кухне будет пахнуть мамиными булочками, отец будет читать газету... Но просыпаюсь — и снова лес, снова дорога, снова страх. Вчера закат был особенно красивым. Алый, как кровь. Я смотрела на него и думала: а есть ли где‑то ещё люди, которые тоже смотрят на это небо? И если есть — чувствуют ли они то же, что и я? Или мы действительно последние?

Дмитрий, который вывез нас из города, — главный в нашей небольшой группе. Кажется, он один знает, что делать. Все слушают его. В его движениях, в голосе, в том, как он распределяет обязанности и проверяет запасы, чувствуется твёрдая уверенность — будто он не впервые оказался в критической ситуации. Интересно, кем он был в той жизни, до… Может, военным? Или спасателем? Никогда не спрашивала — да и не время сейчас для таких вопросов. Карина, его дочь, — хрупкая девушка с большими глазами, в которых то и дело мелькает недетский страх. Дмитрий оберегает её, видно, что очень любит. Он всегда держит её рядом, проверяет, хорошо ли она одета, хватает ли у неё воды. В этих мелочах — вся его отцовская любовь, которую он не прячет, но и не афиширует. Однажды Дмитрий подошёл ко мне, когда мы были на турбазе. Смотрел серьёзно, будто взвешивал каждое слово: — Аня, скажи… Возможно ли это? Чтобы мёртвые ходили, нападали, ели людей? Моих знаний фельдшера явно не хватает для рассуждений на эту тему. Я могла бы говорить о травмах, об инфекциях, о первой помощи — но не о том, что происходит сейчас. — Я… не знаю, — ответила наконец, чувствуя, как дрожит голос. — В учебниках такого не было. Он кивнул, будто ожидал этого ответа. И ушёл проверять машины, оставив меня одну с моими мыслями. А я всё думаю: если даже Дмитрий, наш лидер, ищет ответы у меня — значит, никто из нас на самом деле не знает, как выжить в этом новом мире.

Дмитрий дежурил перед самым утром. Поёживаясь от пронизывающей прохлады, он стоял на крыше трейлера, вцепившись в поручень, и всматривался в серое предрассветное марево. Конец мая, а погода словно сошла с ума: небо затянуто свинцовыми тучами, ветер рвал одежду, а редкие капли дождя уже превращались в мелкий, нудный ливень. «Сегодня четвёртый день, как мы покинули турбазу», — мысленно отметил он, стиснув зубы. Память о том дне до сих пор обжигала. Они держались на турбазе почти месяц — надеялись, что хаос где‑то там, вдали, что это не коснётся их и вообще что скоро всё закончится. А потом... Самолёты, много... город бомбили долго... Неделю была абсолютная тишина. Затем... Заражённые пришли внезапно — не одиночки, как раньше, а целая толпа, бесформенная, шатающаяся, с протянутыми вперёд руками и хриплыми стонами. Срываться пришлось в панике. Машины заводились с трудом, кто‑то кричал, кто‑то метался между домиками, пытаясь собрать хоть что‑то из вещей. В этой суматохе они потеряли девять человек. Девять… Они не успели. Кто‑то споткнулся, кто‑то замешкался, кто‑то просто сдался — упал на землю и перестал сопротивляться. Теперь их осталось трое в машине скорой, семь в трейлере. Десять человек — из девятнадцати. Ветер усилился, швырнул в лицо пригоршню холодных капель. Дмитрий вытер мокрое лицо, вдохнул сырой воздух. Мысли крутились вокруг одного: «Надо искать оружие. Надо учить их защищаться». Он оглядел окрестности. Лес стоял мрачной стеной, деревья качались. Внизу, недалеко от трейлера, что‑то зашуршало. Дмитрий замер, вглядываясь в темноту. Силуэт. Ещё один. Они двигались бесшумно, словно тени, но он знал — это не люди. Заражённые. Осторожно приподнявшись, он разглядел их чётче. Четверо. Они не стояли группой, не смотрели в одну точку — каждый двигался сам по себе, будто слепой котёнок, натыкаясь на кусты и деревья. Никаких признаков осмысленного поведения: ни жестов, ни переглядываний, ни координации. Только инстинктивные движения — туда, где пахнет кровью, туда, где слышен шорох, туда, где мелькнул свет. Один из них, низкорослый, в рваной куртке, вдруг резко повернул голову — явно уловил звук. Сделал шаг в сторону трейлера, но тут же отвлёкся на упавшую ветку. Другой, высокий и худой, застыл, принюхиваясь, потом медленно двинулся к кустам. Третий и четвёртый бродили кругами, то приближаясь к трейлеру, то удаляясь, словно следовали невидимым нитям запахов и звуков. Дмитрий замер, стараясь не дышать. Любая неосторожность — и они обернутся на шум. Они реагируют — на звук, на свет, на запах крови. Их движения хаотичны, их внимание рассеянно, их цель примитивна: найти и напасть. Несколько долгих секунд он наблюдал за ними, пригнувшись за бортом трейлера. Заражённые не приближались, но и не уходили. Они продолжали бродить, как марионетки без кукловода, то и дело меняя направление по прихоти ветра или случайного шороха. Потом один из них — тот, что принюхивался к кустам — вдруг обернулся и пошёл в сторону леса, будто уловил новый запах или звук. Остальные, словно по сигналу, последовали за ним. Их фигуры растворялись в предрассветной дымке, пока совсем не исчезли из виду. Дмитрий облегчённо выдохнул — так глубоко, что заныли лёгкие. Только сейчас он осознал, как сильно напряжены мышцы, как впиваются ногти в ладони, сжатые в кулаки. Он медленно разжал пальцы, провёл рукой по лицу, смахивая капли дождя — или пота. Осторожно, стараясь не шуметь, он спустился вниз, открыл дверцу трейлера. Внутри спали уставшие, измученные люди. Карина свернулась калачиком на откидной полке, накрывшись пледом. Аня лежала напротив на такой же полке, положив руку под голову, её лицо в полумраке казалось ещё бледнее. Никита и Сергей храпели в углу, в спальниках, сбившись в кучу, как щенки. Остальные спали наверху, под самой крышей трейлера. Дмитрий тихо закрыл дверь, снова поднялся на крышу. Дождь усиливался, капли барабанили по металлу, создавая монотонный ритм, будто отсчитывая секунды их жизни. «Оружие. Обучение. Укрытие», — повторял он про себя, как заклинание. — «Иначе все мы — просто мишени». Где‑то вдали, за лесом, громыхнуло. То ли гром, то ли взрыв. Он не знал. Но знал другое: этот день будет ещё тяжелее. Рассвет.

Дмитрий снова внимательно оглядел окрестности. Взгляд скользил по неровной линии леса, по буграм и впадинам местности. Тишина. На первый взгляд — мирная, почти идиллическая картина. Но он знал: тишина здесь обманчива. Она могла разорваться в любой момент — хриплым стоном, треском веток, топотом ног.

Внизу чуть приоткрылась дверь трейлера — с тихим, едва слышным скрипом, который в утренней тишине прозвучал неожиданно громко. Показалась рыжая голова Ника. Он замер на секунду, настороженно вслушиваясь, потом осторожно высунулся наполовину. Его глаза, ещё сонные, быстро обегали пространство: влево — вправо. В движении уже чувствовалась выученная осторожность. Дмитрий негромко сказал, стараясь не вспугнуть хрупкое спокойствие утра: — Всё тихо, можешь выходить. Никита вздрогнул, резко поднял голову вверх. — Доброе утро! — произнёс он чуть громче, чем нужно, и тут же осёкся, спохватившись. Дмитрий молча кивнул. В этом кивке не было ни тепла, ни раздражения — только признание факта: новый день начался, и нужно двигаться дальше. Ник вышел, потягиваясь. Его движения были резкими, будто он пытался разогнать застывшую в мышцах усталость. Он пробежался туда‑сюда вокруг трейлера — несколько коротких кругов. Затем резко остановился, принюхался к влажному воздуху и, не говоря ни слова, зашёл обратно. Через некоторое время стали выходить остальные. Сначала — Карина, зябко кутаясь в свитер. Её взгляд скользнул по отцу, задержался на секунду, будто искала в его лице подтверждение, что всё в порядке. Потом — Аня, с тёмными кругами под глазами, но с прямой спиной, будто она держала невидимый стержень внутри. За ними — Сергей, Елена, Ольга… Александр Петрович, Владимир с сыном Русланом... Каждый появлялся молча, каждый первым делом оглядывался по сторонам, каждый неосознанно касался ножа или топора на поясе. Кто‑то начал разжигать костёр — осторожно, прикрывая пламя курткой, чтобы не привлекать лишнего внимания. Кто‑то проверял запасы, перекладывал вещи, подтягивал ремни. Движения были механическими, отработанными до автоматизма. Никто не шутил, не смеялся, не обменивался пустыми фразами. Только редкие короткие реплики: — Воды осталось мало. — Еды тоже немного. — Дверь надо смазать и закрепить получше. Утренний свет становился ярче, но не теплее. Он лишь обнажал детали, которые днём казались менее зловещими: следы на грязи, сломанные ветки, рваные клочья ткани, зацепившиеся за кусты.

Дмитрий стоял на крыше трейлера, наблюдая за этой молчаливой суетой. В груди давило одно и то же чувство — тягостное, вязкое ожидание. Ждут не рассвета, не тепла, не надежды. Ждут следующего удара. Следующего крика. Следующей потери. Он знал: пока они живы, пока двигаются, пока проверяют оружие и укрепляют двери — они ещё борются. Но сколько это продлится? И что останется от них самих, когда закончится этот бесконечный день? Где‑то вдали, за лесом, снова громыхнуло. Никто не обернулся. Все уже привыкли. — Дима, иди завтракать, — негромко сказала Аня, подняв голову. Её голос прозвучал тихо, но отчётливо в утренней тишине, будто пытался пробить броню всеобщей настороженности. Дмитрий подошёл к краю крыши. Навстречу уже поднимался Владимир — его движения были размеренными, но в глазах читалась та же усталость, что и у остальных. — Иди поешь, — сказал он Дмитрию. — Я постою. Дмитрий кивнул, молча спустился по лестнице. Внизу пахло сыростью, металлом и едва уловимым ароматом разогретой консервы — единственным намёком на домашний уют в этом странном «доме» на колёсах. Завтракали в трейлере — там было удобнее. Стены из рифлёного металла создавали иллюзию защищённости, хотя каждый знал: при серьёзной угрозе они выдержат недолго. Внутри царил полумрак, разбавленный тусклым светом лампы. Стол прямоугольной формы находился у правой стены трейлера, по бокам стояли и были закреплены два небольших кресла. Остальные использовали складные стулья. Ник и Сергей крутили ручки радио — в очередной раз, уже который за утро. Их пальцы нервно перебирали настройки, то прибавляя, то убавляя громкость, будто пытались выжать из трескучих помех хоть что‑то новое. Но из динамика снова и снова вырывались одни и те же фразы, монотонные, как приговор: — Не выходите из дома! Не впадайте в панику! Остерегайтесь заражённых! Не давайте себя укусить или поцарапать! — Видимо, запись где‑то крутится… — пробормотал Сергей. Его глаза блестели в полумраке — то ли от усталости, то ли от отчаянной надежды. — Интересно, на какое расстояние ловит наше радио… Никита ничего не ответил. Он сидел в углу, прижав к груди огромного чёрного кота. Животное казалось почти нереальным в этой обстановке: массивное, с мощными лапами и пронзительными жёлтыми глазами, которые светились в полумраке, словно два маленьких фонаря. Никита медленно, почти машинально, гладил его густую шерсть, и в этих движениях было что‑то ритуальное, успокаивающее. — Мейн‑кун, — коротко отвечал он на расспросы остальных о породе животного ещё на турбазе. Кот стал своеобразным утешением, особенно для женской части группы. Карина, Аня, Елена и Ольга время от времени подходили к нему, осторожно проводили рукой по мягкой шерсти, шептали что‑то ласковое. В эти мгновения их лица менялись — исчезала напряжённая складка между бровей, взгляд становился мягче, а на губах мелькала тень улыбки. Никита не возражал, но заметно напрягался, когда кто‑то брал кота на руки. Он не говорил этого вслух, но все понимали: для него это животное — больше чем просто питомец. Это связь с прежней жизнью, с тем временем, когда можно было просто любить, заботиться, не оглядываясь на каждый шорох. — Как его зовут? — однажды спросила Карина, робко протягивая руку. — Марсель... Марсюша, — ответил Никита. За окном медленно разгорался день. Лучи солнца пробивались сквозь щели, рисуя на полу трейлера неровные полосы света. Где‑то вдали, за лесом, снова раздался глухой раскат. Но здесь, внутри, на несколько минут, пока кот мурлыкал, а люди делили скудный завтрак, воцарилась хрупкая тишина. Не покой — нет, но хотя бы передышка. Миг, когда страх отступает, уступая место чему‑то человеческому. После завтрака Дмитрий собрал мужчин в лагере — Никиту, Сергея, Александра Петровича и Владимира. Они расположились полукругом возле потухшего костра; зола ещё дымилась, рассыпая редкие искры на ветру. Над головой нависали тяжёлые серые тучи, обещая новый дождь, а в воздухе висел запах сырой земли и металла — неизменный спутник их кочевой жизни. Дмитрий стоял, слегка опираясь на ствол поваленного дерева. Его лицо было сосредоточенным, взгляд — твёрдым, но в складках у глаз читалась усталость, которую не скрыть даже за маской решимости. Он обвёл собравшихся взглядом, словно проверяя, все ли готовы слушать, и начал: — Сегодня надо сделать вылазку. Запасы еды на исходе, и нужно искать оружие. — Его голос звучал ровно, без паники, но с той интонацией, которая не допускала возражений. — Оружие необходимо. Защищаться с ножом в руках можно, если заражённый один. Против толпы ни нож, ни топор не помогают. Должны были убедиться в этом на турбазе. Никита, сидевший на корточках, машинально погладил кота, свернувшегося у его ног. Он поднял глаза, в них мелькнуло сомнение: — И где искать? — спросил он, слегка нахмурившись. Сергей, привалившийся к трейлеру, кивнул, соглашаясь: — Рискуем… Не знаю. Может, лучше переждать? — Переждать где и что? — резко, но без злости спросил Дмитрий. — Вы очнитесь уже, прежней жизни не будет, скорее всего... Надеяться, конечно, можно. Но лучше быть готовым ко всему. И ещё, женщинам говорить пока не стал, вам скажу... Сейчас опасность исходит не только от заражённых, но и от людей... Тех, кому вся эта ситуация развязала руки. Поэтому мы должны быть готовы ко всему.

- Ты о ком сейчас? - спросил Сергей.

- О разных уродах, маньяках и тому подобных. Теперь можно себя ни в чём не ограничивать...Никакой власти, судя по всему, больше нет. Все ошарашенно переглядывались. Владимир молча смотрел на карту, которую Дмитрий достал из нагрудного кармана: — Надо определить, где мы находимся и что есть рядом, — продолжил Дмитрий, разворачивая потрёпанный лист. Линии дорог, отметки населённых пунктов, лесные массивы — всё это теперь имело значение не для путешествий, а для выживания. — Мы продвинулись от Московской области на север, но проехали немного — может, километров восемьдесят‑девяносто, не больше. Александр Петрович, до сих пор изучавший горизонт, наконец вмешался: — Вот, впереди, если судить по карте, какой-то населённый пункт. Если мы примерно здесь... — Александр Петрович задумчиво водил пальцем по карте. — То тут напрямую через лес недалеко, километров пять-семь, — подхватил Сергей. — Так, тогда пойдём через лес пешком, — сказал Дмитрий, водя пальцем по карте. — Надо проверить. Там могут быть склады, магазин, участок полиции, где можно раздобыть хоть какое-то оружие. Оружие, консервы, медикаменты… Всё, что нам нужно. — А если там уже были другие? — осторожно спросил Никита. — Или заражённые? — Будем осторожны, естественно, — ответил Дмитрий. Владимир вздохнул: — Ладно. Но давайте без геройства. Нам не нужны лишние жертвы. — Согласен, — кивнул Дмитрий. — План такой: выдвигаемся через час. Я иду с Сергеем — проверим посёлок, поищем, что осталось. Никита и Александр Петрович — вы остаётесь здесь, держите оборону. Владимир, ты с нами. Все молча кивнули. Никто не улыбался, не шутил, не пытался разрядить обстановку. Это не была обычная вылазка — это был вопрос жизни и смерти. — Ещё одно, — добавил Дмитрий, понизив голос. — Если мы не вернёмся к утру, то... Забирайте женщин, всё, что сможете, и уходите на север. Там лес гуще, можно будет спрятаться. В глазах Никиты мелькнул страх, но он сдержался, лишь крепче сжал ладонь в кулак. Сергей стиснул зубы, но кивнул. Александр Петрович молча положил руку на плечо Дмитрия — жест, который говорил больше слов. — Через час, — повторил Дмитрий. — И да… постарайтесь не думать о худшем. Пока мы живы — мы можем бороться. Он свернул карту, убрал её в карман и посмотрел на небо. Тучи сгущались, обещая дождь. Но это было неважно. Главное — успеть до темноты. Мужчины вышли ровно через час. Небо к тому времени снова затянуло свинцовыми тучами, и воздух стал тяжёлым, предвещающим дождь. В лагере царила напряжённая тишина — лишь редкие шорохи, приглушённые голоса да стук собственного сердца нарушали её. Перед уходом Дмитрий отыскал Карину. Она стояла у трейлера, вцепившись пальцами в край дверцы, и смотрела вдаль, будто пыталась разглядеть то, что скрыто за линией леса. Её плечи были напряжены, а в глазах — тот самый недетский страх, который он так старался не замечать. Дмитрий подошёл тихо, положил руку на её плечо. Карина вздрогнула, обернулась — и в этом движении было столько надежды и тревоги одновременно, что у него сжалось сердце. — Кариша, — мягко сказал он, беря её за руку. Её ладонь была холодной, почти ледяной. — Если вдруг к утру я не вернусь, то ты должна будешь уехать с остальными. Карина вскинула испуганный взгляд. В её глазах вспыхнуло что‑то резкое, отчаянное. — Папа, нет! Я без тебя никуда не уеду! Нет, нет… — она замотала головой, и слёзы, сдерживаемые до этого, наконец блеснули на ресницах, скатились по щекам. — Не оставляй меня! Дмитрий ласково погладил её по щеке, потом обнял, крепко прижимая к себе. Он чувствовал, как её тело дрожит, как она вцепляется в его куртку, будто боится, что он исчезнет прямо сейчас. — Я обязательно вернусь! — прошептал он, стараясь вложить в голос всю уверенность, которой на самом деле не чувствовал. — Но… я могу задержаться. И на всякий случай ты уедешь со всеми. Я догоню вас! Обещаю. — Нет, тогда я пойду с тобой! — вдруг сказала она, поднимая на него глаза, полные решимости и отчаяния. — Я… не хочу остаться одна. Если вдруг что‑то случится… лучше уж вместе с тобой. Остаться где‑нибудь там… Она замолчала, опустив голову ему на плечо. Её волосы пахли дымом костра и сыростью леса — запах, который теперь навсегда будет связан для него с домом. Дмитрий нежно гладил её по волосам, вдыхая этот родной аромат, словно пытаясь запомнить его навсегда. — Ты должна бороться, — повторил он, и голос его дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Никогда не смей сдаваться! Чтобы ни случилось, слышишь меня?! Вспомни, чему я тебя учил. Ты сильная. Ты справишься. В этих словах была не только отцовская любовь, но и горькая правда: он не мог гарантировать, что вернётся. Он мог лишь дать ей силу, чтобы выжить, если судьба распорядится иначе. Карина всхлипнула, крепче сжимая отца в объятиях. Её пальцы впивались в его спину, будто пытались удержать его здесь и сейчас. — Хорошо, пап, — еле слышно пробормотала она. — Я буду бороться. Но ты… ты обязательно вернись. Он отстранился, посмотрел в её заплаканные глаза и улыбнулся — не наигранно, а так, как улыбаются, когда внутри горит огонь, который не погасить. — Я вернусь. Обещаю. Они стояли ещё несколько мгновений, глядя друг на друга, словно пытались запомнить каждую черту, каждый оттенок взгляда. Потом Дмитрий медленно разжал объятия, сделал шаг назад. — Ладно, мне пора, завтра увидимся, — сказал он твёрдо, но в голосе всё ещё звучала нежность. Карина кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она развернулась и пошла к трейлеру, её плечи подрагивали, но она не оборачивалась. Дмитрий проводил её взглядом, пока она не скрылась внутри. Затем глубоко вдохнул, выдохнул и повернулся к лесу.

Мужчины ждали его неподалёку — молчаливые, сосредоточенные. Владимир и Сергей. Все готовы. Но в их глазах тоже читалась тревога — не только за себя, но и за тех, кого оставляют здесь. — Пошли, — коротко бросил Дмитрий, и его голос прозвучал ровно, без дрожи. Они двинулись в глубь леса. Деревья смыкались за их спинами, словно отрезая путь назад. Капли дождя начали падать на листья, создавая приглушённый, почти ритуальный ритм. Шагая по лесу и прислушиваясь к каждому шороху, Дмитрий думал только о дочери. О том, как она сейчас сидит в трейлере, прижав колени к груди, и ждёт. О том, что не может не вернуться. О том, что должен вернуться — ради неё, эта мысль придавала ему сил и уверенности. Пошёл уже четвёртый час после того, как они вышли из лагеря. Ноги гудели от монотонной ходьбы по неровной лесной почве, спины налились тяжестью, а глаза невольно цеплялись за каждую тень — то ли это просто поваленное дерево, то ли что‑то… другое. Мужчины остановились на небольшой поляне, окружённой старыми елями. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом прелой хвои и влажной земли. Дмитрий опустился на корточки, прислонился к стволу, достал из рюкзака бутылку воды. Пластиковая ёмкость чуть дрожала в его пальцах — не от усталости, а от напряжения, которое копилось с каждым шагом. — Если ещё через час пути не найдём никакого населённого пункта, то разворачиваемся и идём обратно, — произнёс он, делая короткий глоток. Вода была тёплой, но хоть как‑то смывала сухость во рту. — Хорошо, — ответил Сергей, опускаясь рядом. Он провёл рукой по лицу, смахивая капли пота, смешанные с мелкими брызгами дождя. Владимир просто устало кивнул. Он не сел — остался стоять, привалившись к дереву, всматриваясь в сумрак между стволами. Его взгляд был тяжёлым. Передохнув минут десять — ровно столько, сколько нужно, чтобы не потерять ритм, но и не дать мышцам окончательно остыть, — они двинулись дальше. Лес вокруг молчал. Ни шороха, ни движения. Лишь изредка раздавался птичий щебет — резкий, будто нарочито громкий в этой гнетущей тишине. Минут двадцать спустя они вышли на грунтовую дорогу. Она тянулась вперёд, извиваясь между деревьями, словно шрам на теле леса. Дмитрий напрягся. Дорога — это путь, но и ловушка. Кто‑то мог пройти здесь до них. Кто‑то… или что‑то. — Теперь смотрите в оба, — тихо сказал он своим спутникам, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, почти шёпотом, но каждый уловил в нём стальной оттенок. Те молча кивнули. Сергей перехватил топор поудобнее, Владимир подтянул ремень рюкзака, проверяя, не звякнет ли что‑то лишнее. Движения их стали ещё более осторожными, почти кошачьими. Ещё через полчаса впереди показались первые строения. Сначала — одинокие частные дома с покосившимися заборами, затем — ряды двух‑ и трёхэтажных зданий, выглядевших странно пустыми. Дальше, на горизонте, виднелись многоэтажные высотки, пластиковые окна отражали дневной свет. Обычный небольшой городок. В другое время здесь бы слышался гул машин, голоса людей, детский смех, лай собак. Сейчас — тишина. Гнетущая, вязкая, как смола. Дмитрий остановился, спрятавшись за высоким раскидистым деревом. Кора была шершавой, холодной, и он на секунду прижался к ней ладонью, будто искал опору. Достал бинокль, медленно поднял его к глазам. В прицеле — пустые улицы. Разбитые витрины магазина на углу. Перевёрнутый велосипед у забора. Следы грязи на асфальте — свежие или нет? Невозможно понять. Ни движения, ни тени, ни звука. Через пять минут он убрал бинокль в рюкзак. Металл застёжки щёлкнул слишком громко в этой тишине. — Значит так, — обратился он к Владимиру и Сергею. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась та особая напряжённость, с которой говорят перед боем. — Идём тихо. Я иду первым, потом Владимир, замыкает Сергей. Сергей, твоя задача — поглядывать назад, чтобы никакой сюрприз не вылез. Владимир, ваша задача — смотреть по сторонам. Я обозреваю, что впереди. Двигаемся от дома к дому. Если никого нет — быстро заходим, ищем припасы и выходим. Всё ясно? Мужчины синхронно кивнули. В их глазах не было страха — только сосредоточенность, та холодная ясность, которая приходит, когда знаешь: один неверный шаг может стать последним. — Отлично, тогда идём! Они двинулись вперёд, прижимаясь к заборам, скользя между домами, как тени. Каждый шорох заставлял их замирать, каждый скрип дерева — сжимать пальцы крепче на рукояти топора и ножа. Город молчал. В первом доме, в который они вошли, царил хаос. Всё было перевёрнуто, вещи раскиданы так, словно кто‑то в ярости или отчаянии швырял их куда попало. Шкафы на кухне распахнуты настежь, дверцы болтаются на одной петле. На полу мешанина из крупы, муки и осколков посуды; рваные пакеты валялись рядом, будто их разорвали в спешке. В воздухе стоял затхлый запах заброшенности, смешанный с приторной ноткой прокисшего молока. Дмитрий медленно провёл взглядом по разгромленной комнате, задержался на опрокинутом детском стульчике у стола. Что здесь произошло? Люди в панике собирали самое необходимое, хватая всё подряд? Или кто‑то уже обыскал дом в поисках припасов? Он махнул рукой — жест короткий, почти резкий: "идём дальше". Они обошли ещё три дома. Та же картина: распахнутые шкафы, разбросанная одежда, разбитая посуда, опрокинутая мебель. В одном из домов на стене остался детский рисунок — радуга и домик — нелепо яркий на фоне всеобщего разрушения. Сергей на секунду замер перед ним, но тут же отвернулся, сглотнув. Лица мужчин становились всё мрачнее: каждый понимал — если здесь уже побывали люди, то припасы вряд ли остались нетронутыми. Дмитрий, сжав губы, решил сменить маршрут. Вдалеке виднелась пятиэтажка — её серые бетонные стены резко контрастировали с зеленью дворов. Он кивнул товарищам: — На ту улицу. Попробуем там. Они двинулись через лужайки и огороды. Трава росла буйно, заглушая тропы, — видно, что за ней давно никто не ухаживал. В воздухе висел запах сырости и тления — будто сама земля медленно разлагалась под тяжестью покинутого мира. Вокруг стояла тишина. Ни голосов, ни шагов, ни даже птичьего щебета. Ни живых. Ни заражённых. Только шелест листьев да отдалённый скрип старой калитки, раскачивающейся на ветру. Наконец, миновав очередной дом, они вышли к пятиэтажке. На первом этаже красовались яркие вывески: магазин "Продукты от Николаевича", "Аптека Флория", "Парикмахерская Лолита". Буквы сверкали яркими красками. Витрины магазинов выглядели целыми, двери — закрытыми. Казалось, будто жизнь здесь просто замерла, а не оборвалась. Дмитрий остановился у угла здания, прижался спиной к шершавому бетону. Его взгляд скользил по окнам, по козырькам подъездов, по мусорным бакам, наполовину скрытым кустами. Ни движения. Ни тени. Он махнул рукой, призывая следовать за ним, и осторожно перебежал дорогу. Остальные двинулись следом, держась в тени, пригибаясь. Оказавшись у двери магазина, Дмитрий замер, прислушиваясь. Тишина. Только его собственное дыхание, слишком громкое в этой пустоте. — И как мы войдём? — шёпотом спросил Сергей, подходя ближе. Его голос прозвучал сухо, почти трескуче на фоне безмолвия. — Если сейчас начнём ломать дверь, нас услышат на другой стороне этого городка. Дмитрий молчал. Его глаза внимательно изучали дверь-жалюзи: металл потёрт, местами покрыт ржавыми разводами, но петли выглядят крепкими. Замок — обычный навесной, не самый надёжный, но и не хлипкий. Он осторожно потрогал его пальцами, проверяя, нет ли следов взлома. Нет. Значит, внутри либо пусто, либо никто ещё не добрался до этого места. Ветер прошелестел по улице, подняв облако пыли. Где‑то вдали, за домами, раздался глухой стук — то ли ветка упала, то ли что‑то другое. Все трое невольно замерли, повернув головы в ту сторону. Тишина. Дмитрий снова посмотрел на дверь. В голове прокручивались варианты: взлом, поиск запасного входа, отступление. Но отступать нельзя. Припасы нужны. Оружие. Лекарства. Он медленно достал из рюкзака небольшой ломик, взвесил его в руке. Металл холодно блеснул в тусклом свете. Дмитрий аккуратно просунул ломик в дужку замка и слегка надавил. Металл скрипнул, потом раздался короткий звонкий щелчок — и замок повис на дужке, бессильно болтаясь. Все затаили дыхание, вслушиваясь в окружающую тишину. Ни шороха, ни движения — только их собственные сердца, бьющиеся чуть чаще, чем нужно. — Теперь надо поднять эти жалюзи, — тихо сказал Дмитрий, вытаскивая замок и кладя его возле двери. Он взялся за край металлической решётки, медленно потянул вверх. Жалюзи поддались неожиданно легко — ни единого скрипа, будто их недавно смазывали. Металл плавно скользил по направляющим. Но за этими жалюзи оказались ещё двери — массивные, из толстого стекла с металлической рамой. На них красовался внушительный внутренний замок, явно не поддающийся простому ломику. Дмитрий замер, разглядывая препятствие. Его пальцы сжались вокруг ломика, на лице проступила тень раздражения. Он шумно выдохнул сквозь зубы, затем прошипел, едва слышно, но с отчётливой злостью: — Чёрт возьми… Сергей, стоявший чуть позади, тоже тихо чертыхнулся. Владимир молча сжал кулаки, его взгляд скользнул по окнам второго этажа — нет ли там чего подозрительного. Дмитрий провёл рукой по стеклу, ощупывая раму. Крепкая. Не разбить без шума. Он снова посмотрел на замок — сложный механизм, требующий ключа или серьёзного инструмента. Ломик здесь не помощник. — Есть идеи? — негромко спросил Владимир, не отрывая взгляда от окон. Дмитрий молча огляделся. Взгляд зацепился за небольшой мусорный контейнер у стены. Потом — за кирпичи, валявшиеся неподалёку у разрушенного забора. В голове начал складываться план. — Можно попробовать выбить стекло, — прошептал он. — Но тихо не получится. Или поискать другой вход. Сергей покачал головой: — Думаю, лучше не шуметь... На секунду все замолчали, взвешивая варианты. Каждый понимал: любой шум может привлечь внимание. А в этой мёртвой тишине даже самый тихий звук разносится далеко. Дмитрий ещё раз посмотрел на замок, потом на товарищей. В его глазах мелькнуло что‑то твёрдое, непреклонное. — Будем искать другой путь. Здесь не единственный вход. — Надо обойти здание, — добавил Дмитрий и двинулся вдоль стены, прижимаясь к шершавому бетону. Владимир и Сергей последовали за ним, то и дело оборачиваясь, осматривая каждый угол, каждую тень. Их шаги приглушались разросшейся у фундамента травой и опавшими листьями, скопившимися в трещинах асфальта. Ветер шелестел в кустах, но за этим естественным шумом таилась тревожная тишина — ни птичьего щебета, ни отдалённых голосов, ни даже скрипа старых досок. Только их дыхание да стук сердец. Пятиэтажку обошли быстро — минут за пять. Улица по другую сторону оказалась более заброшенной: валяющиеся в пыли чемоданы, узел с каким-то бельём, велосипед, забытые у подъездов, и мусор, разнесённый ветром по тротуару. Всё было тихо. Слишком тихо. С обратной стороны здания действительно обнаружился другой вход — небольшое крыльцо из железных ступеней, покрытых бурыми пятнами ржавчины. Над ним нависал такой же ржавый козырёк. Железная массивная дверь была слегка приоткрыта — всего на ладонь, но этого хватало, чтобы разглядеть тёмный проём внутри. — Писец, — тихо прошептал Сергей, невольно крепче сжимая рукоять топора в руке. — Кто‑то успел до нас… Дмитрий молчал. Его взгляд скользил по щели между дверью и рамой, по следам грязи на ступенях, по едва заметным царапинам на металле. Кто здесь был? Когда? Остались ли припасы? Или это ловушка? Он глубоко вдохнул, выдохнул, собирая мысли. Уходить? Оставить попытку? Или всё же зайти, проверить, рискнуть? Приняв решение, он обернулся к мужчинам. Его голос звучал ровно, но в нём сквозила напряжённая сосредоточенность: — Значит, план такой. Я пойду внутрь один. Остаётесь здесь и следите в оба глаза за улицами. Если услышите шум изнутри — крики, любой подозрительный звук — или если я не выйду через десять минут, то вы разворачиваетесь и уходите. Всё ясно? — Ну ни хрена себе план, — произнёс Сергей, резко подняв брови. Владимир нахмурился, шагнул ближе: — Нет, Дима, мы не уйдём. Если не выйдешь, мы зайдём следом за тобой. Это не обсуждается. Дмитрий скрипнул зубами, сжал челюсти. Он посмотрел на них — на Сергея, чей взгляд пылал беспокойством, на Владимира, чьё лицо было твёрдым, как камень. В их глазах читалась не просто решимость. Он понимал: спорить бесполезно. Эти люди не бросят его. И если он пойдёт внутрь, они пойдут следом — несмотря на риск, несмотря на правила, которые он пытался установить. Медленно, почти неохотно, Дмитрий махнул рукой — молчаливое признание того, что план меняется. Затем развернулся, сжал посильнее ломик в руке и шагнул к двери магазина. Скрип металла резанул слух, когда он толкнул дверь чуть шире. Дмитрий на секунду замер на пороге, вдохнул затхлый воздух, пропитанный пылью и запахом старого дерева, и переступил порог. Внутри было темно — густая, почти осязаемая тьма поглотила пространство. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный пылью и каким-то затхлым запахом. Дмитрий замер на пороге, давая глазам привыкнуть. Потом перехватив поудобнее ломик в правой руке — холодный металл успокаивал, — левой рукой он полез в карман куртки. Пальцы нащупали ребристый корпус маленького фонаря, вытащили его. Щёлкнул выключатель — тонкий, пронзительный луч вырвал из мрака клочок пространства. Это было, скорее всего, подсобное помещение — место, куда разгружали товар. Луч фонаря выхватил невысокие металлические стеллажи вдоль стен. На некоторых ещё стояли коробки — потрёпанные, с какими-то надписями, будто забытые в спешке. Пол усыпан мелкой крошкой, обломками чего‑то хрупкого, возможно, стекла. В углу валялся перевёрнутый пластиковый ящик, рядом — рваный мешок, из которого высыпалось что-то.

Дмитрий прислушался, затаив дыхание. Тишина. Ни шороха, ни движения, ни звука. Только его собственное сердце — размеренное, но настойчивое — отбивало ритм в ушах. Он сделал несколько шагов вперёд, стараясь ставить ноги аккуратно, проверяя каждый сантиметр пола. Луч света скользил по стенам, по стеллажам, по полу, выхватывая всё новые детали. И вдруг упёрся в яркую, оранжевого цвета, дверь. Она выглядела почти неестественно яркой в этом сумраке, будто её недавно покрасили. Дмитрий зажал фонарик зубами — свет теперь падал немного косо, но освещал достаточно. Левой рукой осторожно взялся за ручку двери. Металл под пальцами был холодным, слегка липким от пыли. Он потянул дверь на себя — тихо, медленно, боясь любого резкого звука. Первое, что он увидел, — свет. Не тусклый отблеск, не случайный блик, а ровный, почти неестественный свет, льющийся откуда‑то изнутри. Дмитрий прищурился, привыкая, и шагнул через порог. Перед ним открылся торговый зал магазина. Свет шёл сверху — несколько ламп под потолком ещё работали, мерцая с едва уловимой дрожью. И второе, что бросилось в глаза, — деньги. Рассыпанные по полу, словно кто‑то в панике хватал их, ронял, не успевая собрать. Купюры разных номиналов, некоторые порваны, другие смяты в комок. Они лежали у прилавка, под стеллажами, даже прилипли к полу в нескольких местах, будто их топтали, не замечая. Дмитрий медленно опустил ломик, но не убрал руку с его рукояти. Луч фонаря скользнул дальше — по прилавку с разбитым стеклом, по опрокинутым корзинам для покупок, по разбросанным упаковкам. Никого. Ни живых, ни заражённых. Только тишина, нарушаемая лишь тихим гулом работающих ламп. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять нарастающее напряжение. Луч фонаря дрогнул, когда он направил его вглубь зала, в сторону аптечного отдела. Там, среди разбитых витрин, виднелись какие‑то силуэты. Он замер. Дмитрий стоял, напряжённо всматриваясь в странные силуэты в глубине зала. Его дыхание стало поверхностным, мышцы напряглись, готовые к рывку. Луч фонаря дрожал в руке, выхватывая из полумрака очертания — то ли человека, то ли предмета. Но там ни движения, ни звука. Только тусклое мерцание аварийных ламп и едва уловимый гул электричества. Он сделал шаг, второй, третий — медленно, осторожно, ставя ноги так, чтобы не задеть ни единого осколка на полу. Каждый шаг отдавался в ушах громким стуком сердца. Расстояние сокращалось, и постепенно неясные очертания обретали форму. Подойдя ближе, он наконец разглядел — рекламные щиты в форме человеческих фигур, установленные у аптечного отдела. Пластиковые манекены с застывшими улыбками, в выцветших рубашках и брюках, словно застывшие гости из прошлой жизни. Один слегка накренился, другой потерял руку, но в целом они сохраняли свой неестественный человеческий облик. Дмитрий облегчённо выдохнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает мышцы. Он провёл ладонью по лицу, смахивая невидимую влагу, и на секунду прикрыл глаза. Потом постоял ещё минуту, прислушиваясь. Тишина. Ни шороха, ни скрипа, ни дыхания. Только гул ламп, ставший почти незаметным фоном. Решив проверить реакцию пространства на звук, он осторожно постучал ломиком по разбитой витрине. Звук показался оглушительным в этой мёртвой тишине — резкий металлический звон разнёсся по залу, отразился от стен и затих, оставив после себя лишь эхо. Сердце забилось чаще, но он стоял, не двигаясь, оглядывая торговый зал. Всё было тихо. Ни единого признака жизни. Наконец он развернулся и уже нормальным шагом пошёл обратно к выходу. Движения стали увереннее, но бдительность не ослабла — взгляд продолжал скользить по углам, по теням, по каждому подозрительному пятну. Дойдя до двери, ведущей на улицу, он выглянул. Яркий дневной свет на мгновение ослепил, и он прищурился, привыкая. Сергей заметил его первым — на лице промелькнула радостная ухмылка, плечи чуть расслабились. Он потянул Владимира за рукав, и оба поднялись по ржавым ступеням крыльца. — Внутри никого, — тихо, но отчётливо произнёс Дмитрий, когда они подошли ближе. — Владимир, останьтесь здесь, возле двери, продолжайте наблюдать за улицей. Мы с Сергеем обшарим магазин и, если удастся, аптеку. Возьмём всё, что осталось и что сможем унести на себе. Владимир молча кивнул, его взгляд уже скользил по окрестностям — по крышам домов, по кустам, по дальним переулкам. Он прислонился к стене, достал бинокль, начал методично осматривать территорию. Сергей шагнул к двери, на его лице читалась смесь облегчения и азарта. Он переглянулся с Дмитрием, кивнул — готов. — Пошли, — коротко бросил Дмитрий, снова включая фонарь. Луч света вновь пронзил полумрак магазина, открывая путь вглубь заброшенного пространства, где среди руин прежней жизни могли скрываться их шансы на выживание. Мужчины возвращались тем же путём, что и пришли к магазину. Шаг их был твёрдым, уверенным — спина прямая, взгляд вперёд, в движениях чувствовалась сдержанная радость. За плечами — три больших рюкзака, туго набитых провизией. Ткань натянута до предела, лямки врезаются в плечи, но это была приятная тяжесть — не груз отчаяния, а знак надежды. В торговом зале магазина они нашли куда больше, чем рассчитывали. Те, кто взломал магазин до них, унесли не всё — видимо, действовали в спешке или просто не успели обыскать каждый уголок. На полках ещё оставались припасы: аккуратные пачки чая, чуть пыльные, но целые; пачки макарон, сложенные друг на друга; сахар, один из пакетов слегка порван — сквозь прореху виднелись белые кристаллы; несколько пакетов с крупой — гречка, рис, пшено; консервы разных видов — мясные, рыбные, овощные; сухари в плотных упаковках; печенье, рассыпавшееся по полке, но всё ещё пригодное к употреблению. Они работали быстро, но аккуратно: Дмитрий указывал, Сергей складывал, Владимир следил за входом. Даже плотно набив рюкзаки, на полках ещё кое-что осталось. Потом двинулись в сторону аптеки. Но вход в неё оказался закрыт прочными пластиковыми дверями с металлическими вставками. Они осмотрели замок, попробовали поддеть ломиком — бесполезно. Дверь выглядела так, будто её специально укрепили перед катастрофой. Никто из них не знал, как взломать её без шума и лишнего времени. Поэтому, постояв возле дверей с явным сожалением, мужчины решили идти назад. — Вернёмся позже, — сказал Дмитрий, оглядывая здание. — Возьмём инструменты, продумаем как вскрыть. В глазах Сергея мелькнуло разочарование, но он кивнул — разум говорил громче жадности. Они почти вышли из городка, завернули на ту самую первую улицу, по которой пришли сюда днём. Дмитрий, как всегда, шёл первым — настороженный, но уже немного расслабившийся после удачной вылазки. Рюкзак приятно оттягивал плечи. И вдруг он остановился. Странный звук — будто множество сухих листьев шуршит по асфальту. Но это был не ветер. Это было… шарканье. Множество ног, медленно, монотонно скользящих по покрытию. Он замер, прислушался. Звук нарастал. Из-за небольшой церквушки почти у самой окраины городка, которую они проходили когда шли сюда, показалась толпа. Толпа заражённых. Они шли, покачиваясь, шаркая ногами по асфальту, будто единый организм, подчинённый одному слепому инстинкту. Их фигуры — в рваной одежде, с искажёнными лицами, с остекленевшими глазами, у некоторых наполовину обглоданные руки или ноги, вырваны внутренности— вырисовывались на фоне серого неба, словно кошмарный сон, ставший реальностью. Дмитрий отшатнулся назад, надеясь, что заражённые не успели его заметить. Но наткнулся на идущего следом Владимира. Тот не удержал равновесия — ноги скользнули по асфальту, он упал, откатился к забору из профлиста и гулко ударился об него ногами. Звук — резкий, металлический — разнёсся по улице, как сигнал тревоги. Заражённые, будто по команде, один за другим начали поворачивать головы в их сторону. Сначала медленно, потом всё быстрее, их взгляды — пустые, но жадные — устремились на людей. Кто‑то из них издал хриплый звук, похожий на стон, кто‑то ускорил шаг. — Бежим! — с ужасом рявкнул Дмитрий, рывком поднимая упавшего Владимира.